КЛАССИКИ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ
ФИЛОЛОГИИ
fl
ЯЗЫКИ СЛАВЯНСКОЙ КУЛЬТУРЫ
КЛАССИКИ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ
ФИЛОЛОГИИ
Ю. С. МАСЛОВ
ИЗБРАННЫЕ
ТРУДЫ
АСПЕКТОЛОГИЯ
ОБЩЕЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ
языки
№
л
СЛАВЯНСКОЙ КУЛЬТУРЫ
МОСКВА 2004
ББК 81.2Рус
М31
Издание осуществлено при поддержке
Российского гуманитарного научного фонда
(РГНФ)
проект № 02-04-16013
Маслов Ю. С.
М 31	Избранные труды: Аспектология. Общее языкознание /
Сост. и ред. А. В. Бондарко, Т. А. Майсак, В. А. Плунгян;
Вступит, ст. А. В. Бондарко, Н. А. Козинцевой, Т. А. Май-
сака, В. А. Плунгяна. — М.: Языки славянской культуры,
2004. — 840 с. — (Классики отечественной филологии).
(Вклейка после с. 416)
ISBN 5-94457-187-Х
Собрание избранных трудов выдающегося отечественного лингвиста
Юрия Сергеевича Маслова (1914—1990) представляет его основные рабо-
ты по русской и сравнительной аспектологии, истории аспектологических
исследований, проблемам морфологии и общим вопросам теории языка.
В собрание включена монография «Очерки по аспектологии» (1984), со-
ставленная самим автором из работ разных лет, а также статьи 1940—
1980-х годов, вошедшие в золотой фонд отечественной лингвистики.
81.2Рус
Outside Russia, apart from the Publishing House itself (fax: 095 246-20-20 c/o Ml53,
E-mail: koshelev.ad@mtu-net.ru), the Danish bookseller G*E*C GAD (fax: 45 86 20
9102, E-mail: slavic@gad.dk) has exclusive rights for sales on this book.
Право на продажу этой книги за пределами России, кроме издательства «Языки сла-
вянской культуры», имеет только датская книготорговая фирма G*E*C GAD.
© Бондарко А. В., Майсак Т. А., Плунгян В. А. Составление, 2004
©А. В. Бондарко, Козинцева Н. А., Майсак Т. А., Плунгян В. А.
Вступительная статья, 2004
© Языки славянской культуры, 2004
СОДЕРЖАНИЕ
Об этой книге и ее авторе...............................9
Очерки по аспектологии
Предисловие............................................21
I.	Об основных понятиях аспектологии...................23
А.	Общее семантическое определение вида и аспектуальности.
Вид, время, и таксис...................................23
Б. "Отграничение вида от прочих элементов аспектуальности.
Вид, аспектуальные классы и подклассы...............27
В.	Содержание некоторых видовых оппозиций..............34
Г. Семантическое содержание перфекта и его эволюция.....53
II.	Категория совершенного/несовершенного вида
в славянских языках....................................71
1	• Вид и лексическое значение глагола в современном
русском литературном языке.............................71
2.	Функциональная полнота и морфологическая регулярность
видовой парадигмы......................................90
3.	Система частных видовых значений и типы
противопоставлений совершенного и несовершенного вида..96
А.	Антонимия видов и центральные видовые значения...98
Б. Случаи синонимии видов и периферийные
видовые значения .................................105
В.	Нейтрализация видового противопоставления......109
4.	Видовая основа как носитель значения
совершенного/несовершенного вида .....................110
6
Содержание
5.	Специфика видо-временной системы болгарского глагола.118
6.	Возникновение категории
совершенного/несовершенного вида.......................131
III. Имперфект и аорист в славянских языках............141
1.	Перфективный имперфект в древнерусском
литературном языке.....................................141
А.	Кратно-перфективное значение....................150
Б. Модальные значения..............................165
В.	Мнимые случаи...................................167
Г. Выводы..........................................171
2.	Аорист и имперфект в современном болгарском языке....176
А.	Совершенный аорист и несовершенный имперфект....177
Б. Несовершенный аорист............................186
В.	Совершенный имперфект...........................204
Г. Выводы..........................................213
3.	Структура повествовательного текста и типология
претеритальных систем славянского глагола..............216
А. Видо-временная структура
художественного повествования......................216
Б. Три типа славянских претеритальных систем
и их функционирование в повествовании..............225
IV. Некоторые проблемы неславянской
и сопоставительной аспектологии.....................249
1.	Категория предельности/непредельности
глагольного действия в готском языке...................249
2.	К вопросу о происхождении посессивного перфекта.....266
3.	К утрате простых форм претерита в германских,
романских и славянских языках..........................293
Статьи по аспектологии
К основаниям сопоставительной аспектологии..............305
Система основных понятий и терминов
славянской аспектологии.............................365
Универсальные семантические компоненты
в содержании грамматической категории
совершенного/несовершенного вида....................396
Заметки о видовой дефективности (преимущественно
в русском и болгарском языках)......................411
Содержание
7
Перфектность............................................426
Роль так называемой перфективации и имперфективации
в процессе возникновения славянского глагольного вида.445
Из истории второго причастия	германских языков..........477
Глагол..................................................493
Глагол..............................................493
Спряжение...........................................497
Вид глагольный......................................500
Имперфект...........................................503
Перфект.............................................505
Претерит............................................507
Время...................................................508
Время глагольное....................................508
Прошедшее время.....................................511
Настоящее время.....................................513
Будущее время.......................................515
Статьи по истории аспектологических исследований
Аспектология............................................521
У истоков славянской аспектологии.......................525
Вопросы глагольного вида в современном
зарубежном языкознании..............................547
Русский глагольный вид в зарубежном
языкознании последних лет...........................571
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании
последних лет. II...................................590
Статьи по общему языкознанию
Какие языковые единицы целесообразно считать	знаками?...619
Знаковая теория языка...................................632
Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка......650
О некоторых расхождениях в понимании термина «морфема»....666
К семантической типологии морфем..........................681
Синтетосемия и синтетоморфия..............................693
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры
славянских глагольных форм..........................706
Проблемы морфологической структуры слова
в славянских языках.................................729
Морфологическая конверсия в славянских языках...........735
8
Содержание
О типологии чередований................................757
Омонимы в словарях и омонимия в языке
(к постановке вопроса)..............................765
Заметки по теории графики..............................771
Основные направления структурализма....................779
Биографические материалы
Ю. С. Маслов. Автобиографическая справка...............803
Л. А. Вербицкая. Слово о Маслове.......................807
Л. Р. Зиндер. Ю. С. Маслов — общий языковед
(несколько слов об ученике).........................810
Список научных работ Ю. С. Маслова.....................815
Библиография материалов о Ю. С. Маслове................835
Указатель первых публикаций............................837
ОБ ЭТОЙ КНИГЕ И ЕЕ АВТОРЕ
В этой книге собраны все основные работы по аспектологии и
общему языкознанию одного из наиболее крупных российских лин-
гвистов второй половины XX столетия — Юрия Сергеевича
Маслова (5 мая 1914 — 31 августа 1990). Юрий Сергеевич извес-
тен не только как блестящий и проницательный языковед-теоретик,
основатель аспектологической школы, пользующейся мировой из-
вестностью, славист, внесший значительный вклад в развитие болга-
ристики и славистики в целом, германист — но и как замечательный
педагог, воспитавший несколько поколений филологов. Особенно
значителен вклад Ю. С. Маслова в русскую и общую аспектологию
и в изучение грамматического строя болгарского языка — это облас-
ти, в которых результаты его исследований и теоретических обоб-
щений сегодня признаны классическими. Не менее глубоки, ориги-
нальны и интересны работы Ю. С. Маслова по общей морфологии и
по германским языкам.
Несколько слов о жизни ученого и о тех принципах, которые лег-
ли в основу настоящего издания.
В рукописной «Автобиографической справке»1 Ю. С. Маслов так
определял сферу своей научной деятельности: «Мои научные рабо-
ты посвящены вопросам славянского, общего и германского языко-
знания, прежде всего — проблемам грамматики, в первую оче-
редь — аспектологии, т. е. учению о глагольном виде и сопредель-
ных с ним явлениях». Начав изучать филологию в Киеве, Ю. С. Мас-
лов в 1934 г. перешел в Ленинградский университет. Вот еще один
1 См. наст. изд. С. 803—806.
10
Об этой книге и ее авторе
отрывок из «Автобиографической справки»: «В университете, а за-
тем в аспирантуре университета (1937—1949) работал под руковод-
ством В. М. Жирмунского. Одновременно занимался также общим и
славянским языкознанием, в частности старославянским языком,
под руководством акад. Л. В. Щербы и общим языкознанием под ру-
ководством акад. И. И. Мещанинова. Из других ленинградских лин-
гвистов большое влияние оказал на мое развитие проф. С. Д. Кац-
нельсон».
С первых дней Великой Отечественной войны и до ее окончания
Ю. С. Маслов находился в действующей армии. Был награжден ор-
деном Красной Звезды и несколькими медалями. Перед войной, в
1940 г. Ю. С. Маслов защитил кандидатскую диссертацию «Возник-
новение сложного прошедшего в немецком языке». Уже в этой рабо-
те он заявил о себе как талантливый и проницательный лингвист,
идущий собственным путем. В октябре 1944 г. Ю. С. Маслов, буду-
чи майором советской армии, впервые побывал в Болгарии. С этого
времени началось увлечение Ю. С. Маслова историей и культурой
Болгарии, а также болгарским языком. В 1957 г. Ю. С. Маслов за-
щищает докторскую диссертацию на тему «Глагольный вид в совре-
менном болгарском литературном языке (значение и употребле-
ние)». Болгарская глагольная система заслуженно считается одной
из самых сложных в славянских языках, и не случайно исследование
болгарского вида, представленное в этой диссертации (опублико-
ванной с небольшими сокращениями в 1959 г.), потребовало более
глубокой разработки учения о виде и смежных категориях в славян-
ских языках и общей теории глагольного вида. С этой задачей
Ю. С. Маслов справился блестяще. В его трудах конца 1940-х — на-
чала 1960-х гг., до сих пор цитируемых и активно используемых в
аспектологической литературе, получили фундаментальную разра-
ботку такие вопросы, как общий характер категории вида в славян-
ских языках, вид и лексическое значение глагола, влияние способов
действия на глагольный вид, специфика категории вида в русском и
болгарском языках, употребление граммем вида в различных вре-
менных планах. Непосредственным продолжением данной работы
явилась монография «Морфология глагольного вида в современном
болгарском литературном языке» (1963), в которой детально описы-
ваются морфологические средства выражения видовых значений,
вводится понятие видовой основы, устанавливается соотношение ви-
довых основ разных типов. В этом ряду особое место занимает не-
большая статья «Вид и лексическое значение глагола в современном
русском литературном языке», опубликованная впервые в 1948 г. и
Об этой книге и ее авторе
11
существенно опередившая свое время; в этой работе Ю. С. Маслов
за 9 лет до выхода в свет известной статьи 3. Вендлера2 выступает
как один из первооткрывателей проблематики акциональной клас-
сификации (или «семантических типов») предикатов, породившей
ныне поистине безбрежную литературу.
В начале 1960-х гг. происходит закономерный поворот научных
интересов Ю. С. Маслова к истории изучения глагольного вида, с
одной стороны, и к типологическому рассмотрению категории вида
(в том числе и за пределами славянских языков) — с другой. По-
следнему способствовала интенсивная деятельность Петербургской
типологической школы, именно в эти годы начинавшаяся под ру-
ководством А. А. Холодовича. Из публикаций этого периода наи-
большую известность получили работы «Вопросы глагольного ви-
да в современном зарубежном языкознании» (1962), «Система ос-
новных понятий и терминов славянской аспектологии» (1965),
«Универсальные семантические компоненты в содержании грам-
матической категории совершенного/несовершенного вида» (1973),
«К основаниям сопоставительной аспектологии» (1978), «Результа-
тив, перфект и глагольный вид» (1983); некоторые из них были
впоследствии опубликованы и в переводе на английский язык.
Практически все значительные аспектологические статьи Ю. С. Мас-
лова вошли в состав его монографии «Очерки по аспектологии»
(1984).
Аспектологические исследования Ю. С. Маслова не ограничива-
ются анализом центральных и «вечных» проблем теории вида — та-
ких, как сущность категории вида и содержание видовых оппозиций,
отношение категории вида к категориям времени и таксиса, к лекси-
ческим классам глаголов, типологический анализ аспектуальных
систем и упорядочение аспектологической терминологии. Ю. С. Мас-
лов обратился и к тем вопросам, которые в его время еще практиче-
ски не привлекали внимания большинства лингвистов; в числе этих
вопросов — так называемые «текстовые» (или дискурсивные) функ-
ции категории вида, а также проблемы диахронической аспектоло-
гии: происхождение славянского глагольного вида, развитие посес-
сивного перфекта в индоевропейских языках, утрата простых форм
претерита в германских, романских и славянских языках в связи с
развитием форм результатива и перфекта. Во всех перечисленных
2 Vendler Z. Verbs and times // The philosophical review, 1957, v. 66,
P- 143—160. (Перепечатано в кн.: VendlerZ. Linguistics in philosophy. Ithaca:
Cornell U. Press, 1967, p. 97—121.)
12
Об этой книге и ее авторе
случаях вклад Ю. С. Маслова в решение обсуждаемых проблем ос-
тается фундаментальным.
Помимо аспектологии, важное место в сфере научных интересов
Ю. С. Маслова занимало и общее языкознание, что было, конечно,
связано с многолетней педагогической деятельностью ученого в
Санкт-Петербургском (тогда — Ленинградском) университете. Осо-
бенно значителен его вклад в разработку таких проблем, как знако-
вая природа языка, теория языковых уровней и языковых единиц,
семантическая типология морфем, морфологическая структура сло-
ва, омонимия и синонимия, типы звуковых чередований, теоретиче-
ские вопросы графики. Теоретическая концепция Ю. С. Маслова
нашла отражение в учебнике «Введение в языкознание» (1-е изд. —
1975 г., 2-е изд., переработанное и дополненное— 1987, 3-е изд. —
1997). Серьезный, взвешенный, глубоко продуманный учебник по-
лучил широкое признание у филологов нескольких поколений и по-
прежнему остается одним из лучших образцов этого жанра на рус-
ском языке. Важно отметить также, что целый ряд работ Ю. С. Мас-
лова, а также специальные лекционные курсы, читавшиеся им на
филологическом факультете, были посвящены истории лингвисти-
ческих учений. Им была написана (совместно с Л. Р. Зиндером) кни-
га о Л. В. Щербе (1982), а незадолго до смерти Ю. С. Маслов успел
подготовить к печати (в сотрудничестве с М. В. Гординой и Е. Д. Пан-
филовым) русское издание грамматики Пор-Рояля (вышедшее в
1991 г.3).
Как уже было сказано выше, одной из основных (и, быть, может,
одной из самых любимых) областей научного творчества Ю. С. Мас-
лова была болгаристика. Еще в 1956 г. был издан его «Очерк болгар-
ской грамматики», результатом фундаментальной переработки кото-
рого явилась «Грамматика болгарского языка» (1981) — о ней по
праву было сказано «в настоящее время безусловно лучшая» (так
писал в предисловии к этой книге известный болгарский лингвист
проф. С. Иванчев). В трудах Ю. С. Маслова специфические особен-
ности болгарского языка всегда рассматривались на фоне других
славянских языков и в более широком типологическом плане. Тако-
ва и одна из последних его работ, «К характеристике болгарского
языка с точки зрения морфологической типологии» (1986). За вы-
дающиеся заслуги перед болгарской культурой Ю. С. Маслов был
награжден орденом Кирилла и Мефодия.
3 Практически одновременно в Москве (в 1990 г.) вышло издание той же
грамматики, подготовленное Н. Ю. Бокадоровой (под общей редакцией и с
предисловием Ю. С. Степанова).
Об этой книге и ее авторе
13
Долгое время Ю. С. Маслов работал на кафедре славянской фи-
лологии и кафедре общего языкознания ЛГУ. С 1960 г. по 1984 г. он
заведовал кафедрой общего языкознания. Много времени и сил он
уделял научно-организационной и общественной деятельности; был
председателем секции общего языкознания научно-методического
совета по высшему филологическому образованию при Министерст-
ве высшего и среднего специального образования СССР. В 1950—
1960 гг. Ю. С. Маслов работал по совместительству в Институте сла-
вяноведения АН СССР.
Юрий Сергеевич был не только крупным языковедом, известным
всему лингвистическому миру, но и замечательным человеком, тон-
ким и тактичным, требовательным к себе и к другим. Был обаятель-
ным, отзывчивым и добрым. Всегда был открыт для понимания и
сочувствия по отношению к окружавшим его людям. Ученики и по-
следователи Юрия Сергеевича (к ним относятся и участвовавшие в
подготовке текста этого предисловия А. В. Бондарко и Н. А. Козин-
цева), его друзья и коллеги, все, кто знал его, читал его труды, слу-
шал его лекции, общался с ним, никогда не забудут прекрасного
ученого и человека.
В настоящем издании, выходящем к 90-летию со дня рождения
Ю. С. Маслова, собрана значительная часть его научного насле-
дия — основные работы ученого по аспектологии и общему языко-
знанию, и прежде всего те, которые были опубликованы давно или в
малодоступных изданиях.
Издание открывается во многих отношениях замечательной моно-
графией Очерки по аспектологии (1984), составленной самим автором
на основе избранных статей разных лет, посвященных проблемам
глагольного вида. Эта работа, вышедшая в свое время сравнительно
небольшим тиражом (1651 экз.), давно стала библиографической
редкостью; вместе с тем, за прошедшие 20 лет она далеко не потеря-
ла своей актуальности, оставаясь и сейчас одной из ключевых работ
по аспектологии. Монография воспроизводится полностью (за ис-
ключением указателей, которые вошли в качестве составной части в
Указатели к данному изданию в целом).
Текст Очерков дополняют другие важные статьи ученого по ас-
пектологии. Обобщающая работа К основаниям сопоставительной
аспектологии (1978) содержит обсуждение взаимосвязи вида и
Других грамматических категорий глагола, обзор аспектуальных
значений и форм их выражения, характеристику направлений и ме-
тодов сопоставительно-аспектологических исследований. Статья
14
Об этой книге и ее авторе
Система основных понятий и терминов славянской аспектологии
(1965) затрагивает как терминологические, так и содержательные
вопросы исследования глагольного вида. В работе Универсальные
семантические компоненты в содержании грамматической кате-
гории совершенного/несовершенного вида (1973) представлена
классификация «качественных» и «количественных» аспектуаль-
ных значений, иллюстрируемая примерами из русского языка. За-
метки о видовой дефективности (1964) посвящены обсуждению
классификации и причин возникновения дефектных аспектуальных
парадигм в славянских языках (главным образом, русском и бол-
гарском). В статье Перфектностъ (1987), вошедшей в первый том
серии коллективных монографий «Теория функциональной грам-
матики», рассматриваются средства выражения перфектных и плюс-
квамперфектных значений в русском языке. Заключают данный
раздел статьи по аспектуальной проблематике в историческом ос-
вещении. Роль так называемой перфективации и имперфектива-
ции в процессе возникновения славянского глагольного вида
(1958/1961) — одна из наиболее важных работ Ю. С. Маслова, в ко-
торой предлагается оригинальная концепция происхождения про-
тивопоставления совершенного и несовершенного вида в славян-
ских языках. Более ранняя статья Из истории второго причастия
германских языков (1948) посвящена типам употребления причас-
тия в современных и древних германских языках в зависимости от
аспектуального класса глагола.
Настоящее издание включает также все статьи Ю. С. Маслова,
написанные для «Лингвистического энциклопедического словаря» и
впервые опубликованные в 1990 г. Это глубокие — несмотря на их
сжатую форму и требования справочного издания — и оригиналь-
ные очерки, посвященные глаголу как части речи, грамматическим
категориям вида и времени, спряжению и основным видо-времен-
ным формам глагола (имперфект, перфект, претерит и др.).
В отдельную группу объединены работы Ю. С. Маслова по ис-
тории аспектологических исследований. Статья Ас-
пектология из «Лингвистического энциклопедического словаря»
представляет собой краткий очерк научного изучения глагольного
вида с древнейших времен до 80-х годов XX века. В работе У исто-
ков славянской аспектологии (опубликованной посмертно в 1993 г.)
рассматриваются труды чешских грамматистов XVI—XVII вв., фак-
тически заложивших основы учения о славянском глагольном виде.
Статьи Вопросы глагольного вида в современном зарубежном языко-
знании (1962) и Русский глагольный вид в зарубежном языкознании
Об этой книге и ее авторе
15
последних лет (в двух частях, 1975 и 1977 гг.) образуют своеобраз-
ный тематический цикл, в котором дается обзор «важнейших поло-
жительных достижений и основных спорных проблем» зарубежной
аспектологии XX века (до середины 1970-х гг.). Эти работы содер-
жат также обширную библиографию, представляющую самостоя-
тельНяй интерес.
Следующий большой раздел составляют статьи по общему
языкознанию и семиотике. В статьях Какие языковые еди-
ницы целесообразно считать знаками? (1967) и Знаковая теория
языка (1967) обсуждается как проблема определения знака, так и
вопрос о функциональной классификации знаков (знаки-информа-
торы, знаки-дистинкторы и др.). Серия последующих работ посвя-
щена содержательным и терминологическим вопросам, связанным
с описанием морфологического уровня языка (важность проблема-
тики всегда подчеркивалась Ю. С. Масловым). Таковы прежде все-
го три статьи: статья Об основных и промежуточных ярусах в
структуре языка (1968), где в частности, для обозначения единиц
промежуточных ярусов вводится особый термин «тмема»; статья О
некоторых расхождениях в понимании термина «морфема»
(1961), содержащая обзор подходов к определению морфемы у
разных авторов, и статья К семантической типологии морфем
(1978), посвященная классификации морфем с точки зрения выра-
жаемых ими функций — «собственно семантических» или «слу-
жебно-семантических». К этим работам примыкает и статья Син-
тетосемия и синтетоморфия (впервые опубликованная только в
1997 г.), в которой обсуждаются вводимые автором понятия «син-
тетосемия», то есть одновременное выражение одним означающим
более чем одного значения, и «синтетоморфия», то есть множест-
венность способов выражения одного значения.
Опыт применения разработанного в теоретических статьях
Ю. С. Маслова понятийного аппарата представлен в его публикаци-
ях Некоторые спорные вопросы морфологической структуры сла-
вянских глагольных форм (1968) и Проблемы морфологической
структуры слова в славянских языках (1975), посвященных кон-
кретному анализу языкового материала. Славянские словообразова-
тельные процессы подробно обсуждаются в работе Морфологиче-
ская конверсия в славянских языках (1983). В теоретической статье
О типологии чередований (1979), в полной мере сохраняющей свою
значимость и сегодня, предлагается глубоко продуманная классифи-
кация звуковых чередований по фонологическим, морфологическим
и семантическим параметрам.
16
Об этой книге и ее авторе
Данный раздел завершают работы разных лет, посвященные об-
щим вопросам теории языка: это Омонимы в словарях и омонимия в
языке (1963), Заметки по теории графики (1973) и Основные на-
правления структурализма (1967). В последней из указанных статей
дается характеристика известных направлений лингвистики первой
половины XX века: речь идет о функциональной лингвистике Праж-
ской школы, американском дескриптивизме и глоссематике.
Таким образом, публикуемые работы охватывают значительную
часть научного наследия Ю. С. Маслова как в хронологическом, так
и в тематическом отношении. Фактически, за пределами данного из-
дания остались лишь работы ученого по болгаристике (в том числе
его выдающаяся докторская диссертация «Глагольный вид в совре-
менном болгарском языке» и грамматика болгарского языка), а так-
же учебник «Введение в языкознание», выходивший уже несколь-
кими изданиями.
При публикации текстов Ю. С. Маслова составители придержи-
вались следующих принципов. В работах в целом сохраняются осо-
бенности орфографии и пунктуации оригинала (в том числе вариан-
ты написания имен собственных, характерные для работ разных
лет — например, Курылович и Курилович, Йелмслев и Ельмслев
и т. п.). Были исправлены лишь явные опечатки и существенные рас-
хождения с современной нормой (такие исправления, как правило,
специально оговариваются в примечаниях) и незначительно унифи-
цирована система библиографических ссылок: порядок представления
этих ссылок в большей степени приближен к современным требова-
ниям. Кроме того, в тексте статей Ю. С. Маслова из «Лингвистиче-
ского энциклопедического словаря» была раскрыта большая часть
сокращений, характерных для стиля энциклопедических изданий.
Помимо научных работ Ю. С. Маслова, в заключительной части
книги читатель найдет Автобиографическую справку, написанную
самим Ю. С. Масловым в 1980 г. В книгу включены и статьи о
Ю. С. Маслове и его трудах, написанные Л. А. Вербицкой и
Л. Р. Зиндером.
Издание завершает самый полный в настоящее время список
научных трудов Ю. С. Маслова, в том числе опубликованных
посмертно (после 1990 г.), а также список биографических материа-
лов о нем (юбилейные заметки, некрологи, воспоминания, статьи в
энциклопедиях).
На вклейке помещены фотографии Ю. С. Маслова в разные пе-
риоды его жизни; фотографии были любезно предоставлены Гали-
ной Алексеевной Лилич (Санкт-Петербургский университет) и Еле-
Об этой книге и ее авторе
17
ной Сергеевной Масловой (Стэнфордский университет, США). За
помощь в подготовке настоящего издания и консультации редакци-
онная коллегия выражает искреннюю благодарность Е. С. Масловой
и Г. А. Лилич, а также В. П. Захарову, П. В. Петрухину и Д. В. Си-
чинаве.
А. В. Бондарко,
|#. А. Козинцева]
Т. А. Майсак,
В. А. Плунгян
ОЧЕРКИ
ПО АСПЕКТОЛОГИИ
ПРЕДИСЛОВИЕ
«Очерки по аспектологии» объединяют в одно целое исследова-
ния проблем глагольного вида и аспектуальности славянских (в пер-
вую очередь русского), германских и некоторых других языков,
осуществленные автором на протяжении ряда лет. Аспектологиче-
ская концепция, развиваемая в этой книге, складывалась постепенно.
Первые из воспроизводимых здесь работ увидели свет еще в конце
сороковых годов. В дальнейшем исследование охватывало все более
широкий круг языковых фактов, концепция углублялась и видоиз-
менялась, что нашло отражение в последующих публикациях и, на-
конец, в тех частях этой книги, которые написаны в последние годы
и печатаются впервые.
Ряд публиковавшихся ранее статей предлагается читателю в су-
щественно переработанном и дополненном виде. Соответствующие
очерки должны, собственно говоря, рассматриваться как новые ра-
боты. Другие статьи не нуждались в каких-либо принципиальных
изменениях. Их включение в книгу вызвано, отчасти, тем, что они
уже стали библиографической редкостью или же были напечатаны
за границей не на русском языке, и, главное, тем, что каждая из них
является органической, неотъемлемой частью целостной концепции
автора, так что без них изложение оказалось бы фрагментарным. Эти
статьи подверглись лишь сравнительно незначительной правке, а
некоторые наиболее важные сохранены в их первоначальном виде
(не считая отдельных небольших купюр в тексте, замены полных
обозначений «совершенный вид» и «несовершенный вид» сокраще-
ниями СВ и НСВ и переоформления библиографических ссылок в
соответствии с действующим сейчас государственным стандартом).
В каждом случае характер отношения данного очерка к первой пуб-
22
Очерки по аспектологии
ликации оговаривается в примечаниях, содержащих (там, где это
было необходимо) и дополнительную, более новую литературу. Очер-
ки, не снабженные подобными примечаниями, являются новыми.
Указанный характер книги не позволил провести полную унифи-
кацию подачи материала во всех тринадцати очерках. Так, в публи-
куемых без существенных изменений работах конца сороковых —
начала пятидесятых годов сознательно сохранены традиционные для
русской грамматики выражения «глагол совершенного вида», «гла-
гол несовершенного вида», «видовая пара» и т. п., хотя в более
поздних работах соотносительные формы СВ и НСВ при отсутствии
различия в лексическом значении трактуются как формы одного гла-
гола. Естественно также, что несколько по-разному оформлены
ссылки на источники цитируемых литературных примеров. В иссле-
дованиях, подробно анализирующих конкретный языковой матери-
ал, описывающих функционирование тех или иных форм и единиц
языка в тексте, было важно указать при каждом примере его точный
«адрес» вплоть до страницы, для летописей — вплоть до года и
столбца по определенному изданию и т. п. В тех же очерках, в кото-
рых изложение носит более обобщенный характер и текстовые при-
меры служат не столько для доказательства, сколько лишь для на-
глядной иллюстрации развиваемых мыслей, достаточно было ука-
зать при литературном примере только автора и иногда название
произведения.
Автор настоящих «Очерков» выражает свою искреннюю благо-
дарность официальным рецензентам — доктору филологических на-
ук профессору И. П. Ивановой и доктору филологических наук про-
фессору А. В. Бондарко, а также всем коллегам, принявшим то или
иное участие в обсуждении книги на разных этапах разработки ее
отдельных разделов и способствовавших своими советами и крити-
кой ее улучшению.
I. ОБ ОСНОВНЫХ ПОНЯТИЯХ
АСПЕКТОЛОГИИ
Аспектологии может быть определена как отрасль науки о грам-
матическом строе и грамматической семантике языка, изучающая
категорию глагольного вида (в международной терминологии «ас-
пекта») и, шире, всю «сферу аспектуальности», — обширную об-
ласть языка, включающую помимо вида различные другие явления,
сходные или смежные с видом в содержательном, функционально-
семантическом отношении.
А. Общее семантическое определение
вида и аспектуальности.
Вид, время и таксис
Семантическое определение категории глагольного вида и ее
отграничение от других глагольных категорий может быть сфор-
мулировано следующим образом: глагольный вид указывает «как
протекает во времени или как распределяется по времени»
(А. М. Пешковский)1 обозначенное глаголом «действие» («явле-
ние», «событие», «ситуация», «состояние», «положение дел»
и т. д.). Таким образом, вид связан с понятием времени, но в отли-
чие от категории глагольного времени он имеет дело не с дейкти-
ческой темпоральной локализацией обозначаемого «действия», а с
его внутренней темпоральной структурой как она понимается го-
1 Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. 7-е изд.
М., 1956. С. 105.
24
Очерки по аспектологии
ворящим2. Вид отражает «оценку» говорящим временной структуры
самого действия. Не будучи, следовательно, дейктической категори-
ей, вид принадлежит, однако, к категориям субъективно-объектив-
ным, «преимущественно интерпретационным»3, устанавливающим
тот угол зрения, под которым рассматривается в формах языка объ-
ективная внеязыковая действительность.
Семантическое определение вида, восходящее к А. М. Пешков-
скому, является, собственно, общим определением аспектуального
значения и, таким образом, относится не только к виду, но и вообще
к аспектуальности (кстати, и сам Пешковский относил свое опреде-
ление, в частности, и к таким явлениям в русском глаголе, которые
теперь рассматриваются не как вид, а как способ действия). Тем не
менее для грамматической категории вида как понятия общего язы-
кознания не следует искать более узких семантических формулиро-
вок, например, связывать это понятие с идеей так или иначе толкуе-
мого предела действия или с противопоставлением «линеарность» :
«точечность», «курсивность» : «комплексивность» и т. п. Конкрет-
ный перечень аспектуальных значений, воплощаемых в категории
вида в разных языках мира, еще не выявлен лингвистическим иссле-
дованием. Ясно только, что совершенный и несовершенный вид (СВ и
НСВ) русского и других славянских языков — хотя и довольно ти-
пичный, но все же лишь частный случай глагольного вида, пред-
ставленного иногда более или менее сходными, а иногда и довольно
несходными грамматическими оппозициями во многих других язы-
ках. Категория вида в разных языках характеризуется многообразием
не только внешних форм своего выражения, но (что особенно важно)
и значительным многообразием внутреннего содержания. Как спра-
ведливо писал Б. А. Серебренников, «сложность проблемы опреде-
ления грамматического вида заключается прежде всего в том, что в
отличие от категории времени эта категория имеет несколько осно-
ваний, далеко не одинаковых по своей природе и сущности (...) ка-
тегория глагольного вида опирается на известную сумму характери-
стик действия, из которых каждая требует специального изучения»4.
2 Ср. определение вида у Б. Комри: «Виды — это разные способы рас-
смотрения (или: видения, viewing) внутреннего темпорального строения си-
туации (the internal temporal constituency of a situation)» (ComrieB. Aspect.
An introduction to the study of verbal aspect and related problems. Cambridge
Univ. Press, 1976. P. 3).
3 Бондарко А. В. Теория морфологических категорий. Л., 1976. С. 47 сл.
4 Серебренников Б. А. Категории времени и вида в финно-угорских язы-
ках пермской и волжской групп. М., I960. С. 21. Ср. также замечание
I. Об основных понятиях аспектологии
25
Иными словами — те или иные значения протекания и распределе-
ния действия во времени выражаются видовыми категориями мно-
гих языков, но в разных языках эти значения конкретизируются в
разных направлениях (к чему мы вернемся ниже).
Не следует также настаивать на обязательной бинарности видо-
вой категории. В истории изучения русского и славянского глаголь-
ного вида выделение двух, и только двух видов — СВ и НСВ — сыг-
рало большую положительную роль, так как способствовало пре-
одолению нечеткости старых концепций, не отграничивавших грам-
матическую категорию вида от прочих элементов аспектуальности.
Но распространять принцип бинарности на все видовые категории
всех языков нет оснований. Многообразие вида проявляется не
только в том, что в разных языках зачастую представлены разные
виды, но также и в том, что даже в одном языке разные видовые оп-
позиции нередко перекрещиваются и совмещаются друг с другом,
создавая сложные, многочленные системы.
Подчеркнем еще, что в научном описании категории вида эту ка-
тегорию следует отграничить не только от глагольного времени, но
также и от выделенной сравнительно недавно функционально-се-
мантической категории таксиса. В рамках высказывания речь чаще
всего идет не об одном отдельном действии (состоянии и т. д.), а о
нескольких или многих, как-то между собой связанных (хронологи-
ческими, причинно-следственными и другими соотношениями, от-
ношениями контраста и т. п.). Эти связи отражаются в специфиче-
ских связях между предикатами — связях, составляющих категорию
таксиса. Термин «таксис» был впервые предложен Р. О. Якобсоном,
согласно определению которого «таксис характеризует сообщаемый
факт по отношению к другому сообщаемому факту и безотноситель-
но к моменту сообщения»5. При этом в первую очередь имеются в
виду хронологические соотношения (одновременность — предшест-
вие — следование), но также и логические связи между действиями.
В речи аспектуальные, темпоральные и таксисные значения тесно
переплетаются друг с другом, выступая как компоненты комплекс-
А. Мирамбеля: «Категория вида далеко не единообразна, как с точки зрения
значимости оппозиций, так и с точки зрения соотношения между оппозици-
онными рядами» (Mirambel A. Aspect verbal et sy st erne. Essais d’une typologie //
Revue des dtudes slaves. 1960. T. 37. P. 88).
5 Якобсон P. О. Шифтеры, глагольные категории и русский глагол //
Принципы типологического анализа языков различного строя. М., 1972.
С. 101.
26
Очерки по аспектологии
ного семантического целого. Так, в латинском высказывании, при-
писываемом Юлию Цезарю, «Veni, vidi, vici», как и в русском пе-
реводе этого высказывания Я пришел, увидел и победил, аспектуаль-
ными являются семы завершенности, «достигнутое™ предела» каж-
дого из трех названных действий, темпоральными — семы отнесен-
ности всех трех действий к прошлому с точки зрения того момента,
когда Цезарь формулировал это свое донесение об успешном воен-
ном походе, а таксисной оказывается сема упорядоченности этих
действий относительно друг друга, именно их «цепной» хронологи-
ческой последовательности (с соответствующими логическими им-
пликациями) в том порядке, который соответствует порядку их на-
зывания в данном тексте. Аспектуальные семы выражены здесь с
помощью категории вида — формами совершенного вида в русском
и формами перфекта в широком смысле (т. е. перфекта как противо-
положности инфекта) в латыни; темпоральные семы — категорией
времени, именно формами прошедшего времени в русском и фор-
мами перфекта в узком смысле (перфекта в отличие от плюсквам-
перфекта и от futurum exactum) в латыни; наконец, таксисная сема —
простым порядком следования глаголов определенной видовой се-
мантики (при другой видовой семантике глагольных форм порядок
их следования не передаст хронологической последовательности
действий).
Развитую грамматическую категорию таксиса Р. О. Якобсон ус-
матривает в нивхском (гиляцком) языке и (со ссылкой на Б. Уорфа) в
языке хопи. В русском «зависимый таксис» выражается дееприча-
стием, указывающим на событие, которое так или иначе сопутствует
другому, главному событию (т. е. «независимому таксису»)6. Во
многих языках таксис объединен в рамках одной категории либо со
временем, либо с видом. Сочетание таксиса и времени дает значение
сложной (двух-, а иногда и многоступенчатой) временной ориента-
ции, выражаемой в некоторых языках специальными формами, вхо-
дящими в систему так называемых относительных времен. Вместе с
тем таксисные значения одновременности, предшествования и сле-
дования во времени регулярно возникают в результате взаимодейст-
вия видовых форм, так что в некоторых языках выражение таксис-
ных отношений может рассматриваться как одна из важнейших
функций глагольного вида. Тем самым категория вида во многих
случаях функционально сближается с категорией относительных
времен.
6 Там же. С. 106—108.
I. Об основных понятиях аспектологии
27
Б. Отграничение вида от прочих
элементов аспектуальности.
Вид, аспектуальные классы и подклассы
Аспектуальность в зрелом может быть определена, используя
формулировку А. В. Бондарко, как «функционально-семантическая
категория», содержанием которой «является характер протекания
действия, а выражением — морфологические, словообразовательные
и лексические средства при участии некоторых синтаксических эле-
ментов предложения»7. Аспектуальность объединяет по признаку
сходства содержания разноуровневые и разноплановые средства
языка. Разграничив в предшествующем изложении семантические
сферы аспектуальности, времени (темпоральности) и таксиса, мы
должны провести теперь новое разграничение: нужно отделить вид
как грамматическую категорию от всех прочих элементов аспекту-
альности, носящих не чисто грамматический или не вполне грамма-
тический характер. Если отграничение вида от времени и от таксиса
проводилось с помощью семантического критерия, т. е. в плане со-
держания, то новое отграничение вида апеллирует (по крайней ме-
ре — в первую очередь) к плану выражения. Речь идет прежде всего
о различении «открытой» и «скрытой» грамматики, или о различе-
нии чисто грамматических явлений и явлений «смешанных», лекси-
ко-грамматических, а также о различении грамматических (морфо-
логических — в широком смысле слова) форм и синтаксических со-
четаний.
Открыто (или чисто) грамматическим противопоставлением мы
назовем такое, которое в той или иной степени эмансипировалось от
лексических различий и — по крайней мере в значительной части
случаев — выступает при сохранении лексического тождества, т. е.
способно проявиться в рамках одного лексического значения, как
противопоставление словоформ одной лексемы. Примерами могут
служить категории падежа, числа, определенности/неопределен-
ности имени или именной группы, категории времени, наклонения,
залога глагола, степеней сравнения прилагательных и наречий и т. п.
Скрытограмматическое противопоставление, напротив, носит всегда
смешанный, двойственный, лексико-грамматический характер. Грам-
матическое различие здесь всегда совмещено с лексическим, более
того — оно «скрыто», «запрятано» в лексическом значении, как бы
подчинено ему. Скрытая грамматика — это, по определению С. Д. Кац-
7 Бондарко А. В., Буланин Л. Л. Русский глагол. Л., 1967. С. 50.
28
Очерки по аспектологии
нельсона, «грамматические сигналы, имплицитно содержащиеся в
(...) семантике слов»8, «категориальные компоненты лексических
значений»9, позволяющие группировать слова «в разряды или клас-
сы, отличающиеся единством грамматического функционирования»10.
Деление имен существительных на считаемые и несчитаемые, лич-
ные и неличные, прилагательных — на качественные и относитель-
ные, глаголов — на валентностные классы и т. д. — таковы наиболее
общепризнанные из делений, опирающихся на факты скрытой грам-
матики.
О виде уместно говорить только применительно к таким языкам,
в которых те или иные аспектуальные значения (т. е. значения, отно-
сящиеся, согласно данному выше определению, к протеканию и рас-
пределению глагольного действия во времени) получают открыто
(или чисто) грамматическое выражение, т. е. в значительной части
глагольной лексики выступают как противопоставление словоформ
одного глагола. Такое внутрилексемное грамматическое противо-
поставление является морфологическим в широком смысле незави-
симо от того, воплощается оно в синтетических или в аналитических
словоформах. В плане выражения оно глубоко отлично как от явле-
ний, относящихся к области скрытой грамматики, так и от равного
рода синтаксических сочетаний, еще не превратившихся в аналити-
ческие формы.
Те аспектуальные значения, которые получают скрытограммати-
ческое выражение, т. е. выступают в качестве категориальных ком-
понентов лексического значения глаголов, составляют систему ас-
пектуальных классов и подклассов глагольной лексики.
Аспектуальные классы представлены такими группами, как гла-
голы действия и глаголы не-действия или предельные, непредельные
и двойственные по признаку предельности/непредельности глаголы.
В некоторых языках разграничение глаголов действия, или дина-
мических, и глаголов не-действия (состояния и отношения), или ста-
тических, выступает очень отчетливо. Так, оно составляет характер-
ную черту иберийско-кавказских языков, по крайней мере — картвель-
ской и абхазо-адыгской групп. К статическим принадлежат здесь
глаголы существования, положения тела, эмоциональных состояний
8 Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972. С. 78.
9 Там же. С. 83.
10 Там же. С. 87. — Несколько иначе разграничены «открытые» и «скры-
тые» грамматические категории в концепции Б. Уорфа. См.: Уорф Б. Л.
Грамматические категории // Принципы типологического анализа языков
различного строя. С. 45—51.
I. Об основных понятиях аспектологии
29
и чувственных восприятий, глаголы со значениями типа ‘спать’,
‘бодрствовать’, ‘молчать’. Исследователи отмечают архаичность
структуры статических глаголов, бедность их парадигмы по сравне-
нию с парадигмой динамических глаголов, их близость к именам".
Классы глаголов действия и не-действия выделяются также исследо-
вателями китайского и дунганского языков11 12. В китайском второй
класс представлен глаголами существования, глаголами мысли, чув-
ства и ощущения с такими значениями, как ‘знать’, ‘помнить’,
‘ощущать боль’, ‘бояться’, некоторыми модальными, связочными со
значениями ‘называться’, ‘считаться’, ‘быть похожим на’ и т. п. Гла-
голы же со значениями типа ‘стоять’, ‘сидеть на корточках’, ‘жить,
обитать’, ‘спать’ составляют особую группу. Все три разновидности
глаголов различаются в китайском языке спряжением, или составом
парадигмы (т. е. способностью присоединять различные служебные
элементы или удваиваться для образования так называемого кратко-
временного вида), а также сочетаемостью с некоторыми наречиями
и т. д. В других языках между глаголами действия и состояния, даже
при далеко идущем сходстве форм спряжения, наблюдаются глубо-
кие синтаксические различия13.
Аспектуальные классы, выделяемые по признаку предельности/
непредельности, подробно описаны под теми или иными названиями
в ряде работ на материале многих (больше всего на материале ро-
манских и германских) языков. Предельность есть входящее в се-
мантику глагола указание на внутренний, самой природой данного
действия предусмотренный предел. Обычно действие в своем проте-
кании направлено к этому пределу и в случае его достижения долж-
но исчерпать себя и прекратиться (ср.: Он перепиливает бревно).
11 См.: ЧикобаваА. С. Грузинский язык // Языки народов СССР. Т. 4.
Иберийско-кавказские языки. М., 1967. С. 40, 51; Рогова Г. В., Кераше-
ва 3. И. Грамматика адыгейского языка. Краснодар; Майкоп, 1966. С. 101 сл.;
Чкадуа Л. 77. Системы времен и основных модальных образований в абхаз-
ско-абазинских диалектах. Тбилиси, 1970. С. 11—12, 19 сл.
12 Драгунов А. А. 1) Исследования по грамматике современного китай-
ского языка. I. Части речи. М.; Л., 1952. С. 113—118; 2) Исследования в об-
ласти дунганской грамматики. I. Категория вида и времени в дунганском
языке (диалект Ганьсу) // Труды Ин-та востоковедения, 1940. Т. 27. С. 51—
56; Яхонтов С. Е. Категория глагола в китайском языке. Л., 1957. С. 78—83.
13 См.: Godel R. Verbes d’dtat et verbes d’evdnement // Cahiers Ferdinand de
Saussure. 1950. N 9. P. 33—50; Miller J. E. Stative verbs in Russian // Founda-
tions of Language. 1970. Vol. 6. P. 488—504; RuzickaJ. Cinnostnd a stavove slo-
Vesa // Jazykovedny Casopis Slovenskej akaddmie vied. 1954. T. 8. N 1. S. 5—17.
30
Очерки по аспектологии
Иногда, однако, уже само возникновение действия знаменует одно-
временное достижение предела (например, у «моментальных» гла-
голов вроде вспыхнуть). Непредельность — это отсутствие внутрен-
него предела, который бы ограничивал течение действия хотя бы в
перспективе. В ряде случаев предельные и непредельные значения
совмещаются в одном глаголе: глагол, непредельный в абсолютном
употреблении, становится предельным в сочетании с дополнениями
определенного типа или с обстоятельствами цели (границы) движения.
От предельности/непредельности зависит значение, а в ряде слу-
чаев и возможность образования некоторых грамматических форм.
В славянских языках предельные глаголы и глагольные значения,
как правило, выступают в совершенном и несовершенном виде (вой-
ти/входить, лечь/ложиться, заснуть/засыпать, перепилить/пере-
пиливать, решить/решать задачу, строить/построить дом), а не-
предельные— только в НСВ (лежать, спать, ходить, гулять, са-
пожничать, любить кого-н. или что-н., дразнить и т. п.)14.
Аспектуальные классы частично накладываются друг на друга
(часть непредельных глаголов принадлежит к глаголам состояния) и
дробятся на более мелкие подразделения — аспектуальные подклас-
сы или так называемые способы действия. Этот последний тер-
мин — калька немецкого Aktionsart, в течение нескольких десятиле-
тий использовавшегося без дифференциации для обозначения как
вида, так и других явлений в сфере аспектуальности, а позже проти-
вопоставленного термину «вид» (Aspekt) — впервые в 1908 г. у
С. Агрелля. Термином «способ действия» Агрелль обозначил (при-
менительно к материалу польского языка) «те... семантические
функции приставочных глаголов (а также некоторых бесприставоч-
ных глаголов и суффиксальных образований), которые уточняют,
как совершается действие, обозначают способ его осуществления»15.
В 20—30-е годы XX в. дальнейшая разработка понятия «способ дей-
ствия» сыграла существенную роль для четкого осознания строго
грамматического характера категории вида (ср. особенно работы
14 Подробнее о предельности/непредельности, об истории этих понятий
и их трактовке в современном языкознании, о соответствующей терминоло-
гии (иногда очень разной у разных авторов) см.: Маслов Ю. С. К основани-
ям сопоставительной аспектологии // Проблемы современного теоретиче-
ского и синхронно-описательного языкознания. Вып. 1. Вопросы сопоста-
вительной аспектологии. Л., 1978. С. 12—17. (См. также наст, изд., с. 314—
320. — Прим, ред.)
15 Агрелль С. [О способах действия польского глагола] // Вопросы гла-
гольного вида. М., 1962. С. 36.
I. Об основных понятиях аспектологии
31
Э. Кошмидера)16. В настоящее время способы действия могут быть
определены как «некоторые общие (часто, но не обязательно выра-
женные словообразоватетьными средствами) особенности лексиче-
ского значения тех или иных глаголов, относящиеся к протеканию
действия этих глаголов во времени и проявляющиеся в общих осо-
бенностях их функционирования в языке, а именно по линии слово-
образовательной активности, вида и синтаксического употребле-
ния»17. Метонимически термин «способы действия» обозначает
кроме указанных «особенностей значения глаголов» также и те гла-
гольные разряды, которые формируются на основе сходств и разли-
чий в этих «особенностях значения», т. е. именно аспектуальные
подклассы.
Способы действия могут выделяться в лингвистическом описа-
нии с большей или меньшей степенью детализации, причем их вы-
членение происходит на основании не какого-то единого принципа
деления, а ряда довольно разнообразных черт сходства и различия
между глаголами в их лексических значениях, в известных особен-
ностях их употребления, их словообразовательной активности,
взаимодействия с видом и т. д. В результате получаемые рубрики и
группировки частично перекрывают друг друга, являясь в этом от-
ношении вполне аналогичными таким семантическим разрядам су-
ществительных, как личные и неличные, собственные и нарицатель-
ные, вещественные, абстрактные, названия парных предметов и т. д.
Приведем в качестве примера некоторые важнейшие способы
действия, отмечаемые в русском глаголе18.
Среди предельных глаголов можно выделить комплетивный спо-
соб действия (дописать/дописывать, догореть/догорать), фини-
тивный, или цессативный (отобедать), сативный, или сатуративный
(наесться/наедаться), суммарный, или кумулятивный (налетать —
16 Koschmieder Е. 1) Zeitbezug und Sprache. Leipzig; Berlin, 1929; 2) Nauka
о aspektach czasownika polskiego w zarysie. Wilno, 1934 (русский перевод с
некоторыми сокращениями в кн.: Вопросы глагольного вида. С. 105—167).
С другими работами по теории способов действия в зарубежном языкозна-
нии 20—50-х гт. знакомит тот же сборник. С. 7— 13 и 39—76.
Маслов Ю. С. Глагольный вид в современном болгарском литератур-
ном языке (значение и употребление) // Вопросы грамматики болгарского
литературного языка. М., 1959. С. 191.
Об используемых в даваемом здесь обзоре терминах и вообще о тер-
минологии способов действия см.: Маслов Ю. С. Система основных поня-
тии и терминов славянской аспектологии // Вопросы общего языкознания.
’ 1965. С. 75—78. (См. также наст, изд., с. 390—394. —Прим, ред.)
32
Очерки по аспектологии
столько-то километров, наносить — дров), дистрибутивный (пооткры-
вать, перепробовать), общерезультативный (прочитать/прочиты-
вать, вызубрить/вызубривать, дать/давать) и др. К аспектуально-
му классу предельных глаголов примыкают также начинательный,
или ингрессивный, способ действия с его различными оттенками
(побежать, закричать), и одноактный, или семельфактивный (коль-
нуть, махнуть).
Среди непредельных глаголов состояния выделяются статальный
способ действия (глаголы состояния в узком смысле с возможными
дальнейшими подразделениями —лежать, стоять, грустить и т. д.)
и реляционный (глаголы статического отношения — зависеть, при-
надлежать, соответствовать)'9. Среди непредельных глаголов
действия — эволютивный (учительствовать, работать, играть, ужи-
нать, шить), инхоативный, или мутативный (глаголы постепенного
качественного изменения — сохнуть, гибнуть, желтеть ‘становить-
ся желтым’), многоактный, или мультипликативный (колоть, ма-
хать, мерцать, трясти), многократный, или итеративный (бывать,
едать, хаживать), прерывисто-смягчительный (покашливать), со-
проводительный, или комитативный (подпевать, приговаривать),
неопределенно-моторный (так называемые ненаправленные глаголы
перемещения — ходить, носить, бегать) и некоторые другие.
Глаголы с двойственным, то непредельным, то предельным, зна-
чением представлены определенно-моторным способом действия
(указывающим на однонаправленное перемещение — идти, нести,
бежать, ср. с обстоятельством цели движения: идти на почту/
пойти на почту). Иногда предельное значение (и соответственно
возможность выступать в СВ) получают также эволютивные и ин-
хоативные глаголы (ср. строить/построить дом, листья желтели/
пожелтели, или засохнуть/засыхать, погибнуть/погибать и др.).
Особое место занимают так называемые детерминативные спосо-
бы действия (глаголы «охвата длительности») — делимитативный
(полежать, поговорить) и пердуративный (проболеть, проле-
жать — целую неделю, три дня и т. п.). В семантике всех этих гла-
голов есть указание на предел, но он является не внутренним, а
только внешним: течение действия или существование состояния
ограничено здесь как бы «извне», отмеренной «порцией» времени, а
внутренний предел либо отсутствует (ср. приведенные глаголы), ли-
бо заведомо не достигается (попахать в противоположность вспа-
хать и т. п.). 19
19 См.: Бондарко А. В., Буланин Л. Л. Русский глагол. С. 27.
I. Об основных понятиях аспектологии
33
Аспектуальны^классы и подклассы не обязательно маркируются
морфемными показателями, хотя подобная маркировка встречается
довольно часто. Соответственно в формальном отношении мы раз-
личаем, например, «последовательно характеризованные», «частич-
но характеризованные» и «нехарактеризованные» способы дейст-
вия20, морфемно характеризованную и нехарактеризованную пре-
дельность и т. д. Но даже в случае последовательно проведенной
маркировки какого-либо способа действия или аспектуального клас-
са с помощью специальной морфемы соответствующее аспектуаль-
ное значение сохраняет статус категориального компонента лекси-
ческой семантики глагола.
В заключение — несколько слов о синтаксических сочетаниях с
аспектуальным значением. К ним, во-первых, принадлежат сочета-
ния глагола с обстоятельствами, указывающими на характер проте-
кания и распределения во времени глагольного действия (наречиями
продолжительности, кратности, мгновенности и т. д.); например: пи-
сал долго, писал до утра, писал часто, ежедневно, писал/написал
дважды. Во-вторых, сюда относятся некоторые сочетания финит-
ных и нефинитных форм (или двух и более финитных форм) в соста-
ве одного предиката, если нет симптомов превращения одного из
глаголов во вспомогательный (утраты лексического значения, пред-
ставленного за пределами данного сочетания, и формального обо-
собления). Примерами могут служить сочетания с глаголами «фазо-
вости» (начал, продолжал, кончил, бросил писать, остался сидеть),
с глаголами, обозначающими ‘иметь обыкновение’ и т. п. Наконец,
аспектуальное значение косвенно и «попутно» выражается в некото-
рых случаях с помощью актантов (ед. или мн. числа подлежащего
или дополнений, их определенности/неопределенности и т. д.).
Глагольный вид как грамматическая категория существует хотя и
во многих, но все же не во всех языках. Но аспектуальные значения,
так или иначе выраженные, представлены повсюду. В ряде языков,
таким образом, есть аспектуальность без вида («аспектуальность без
аспекта») или, как ее иногда называют, «акциональность»21. Но и в
20 См.: МасловЮ. С. Система основных понятий... С. 71—72. (См. так-
же наст, изд., с. 386—387. — Прим, ред.)
21 Термин «акциональность» (нем. AktionalitSlt) был предложен В. Фле-
мигом, писавшим о немецком языке (см.: Flamig W. Zur Funktion des Verbs,
HI. Aktionsart und Aktionalitflt 11 Deutsch als Fremdsprache. 1965. Bd. 2. Heft 2.
S. 4—12). Поскольку в немецком языке нет категории вида, термин Aktion-
alitat был образован по модели Modus — Modal i tat, Tempus — Temporal itat
(аналогично русской модели аспект — аспектуальность, залог — залоговость
34
Очерки по аспектологии
тех языках, где есть вид (и даже в тех, где, как увидим ниже, есть не-
сколько перекрещивающихся видовых оппозиций), конечно, не все
аспектуальные значения выражаются только при помощи вида; в
выражении этих значений всегда в той или иной мере принимают
участие и различные другие помимо вида элементы аспектуальности.
В. Содержание некоторых видовых оппозиций
Любое семантическое противопоставление, получающее статус
грамматической оппозиции, неизбежно в той или иной степени фор-
мализуется, т. е. отрывается от своих реальных основ, отходит от
более непосредственного и, если угодно, более «наивного» отраже-
ния действительности в сторону более обобщенного и опосредство-
ванного, более специфического и сложного ее отражения. Развитие
полисемии и мультифункциональности грамматических форм ведет
ко все большему «разбуханию» их семантического потенциала, ко
все большему разрыву между значением, наблюдаемым в контексте
(смыслом), и значением, постулируемым для той же формы в систе-
ме языка (значимостью). Разрыв между смыслом и значимостью
очень усложняет работу по семантическому анализу грамматических
категорий. Описания семантики грамматических категорий конкрет-
ного языка оказываются во многом несовпадающими у разных лин-
гвистов. Это в полной мере относится и к описаниям семантики ви-
да. Для очень многих языков семантика категории вида вообще еще
не описана удовлетворительным образом.
Одна из наиболее изученных видовых оппозиций — оппози-
ция совершенный : несовершенный вид (в междуна-
родной терминологии — перфектив : имперфектив) в русском и дру-
гих славянских языках. Ее реальной основой, или семантической ба-
зой, является противопоставление достигнутость : недостигнутость
внутреннего предела глагольного действия. Но на уровне категори-
ального значения, с учетом всех основных типов употребления в ре-
и т. д.) от термина Aktionsart ‘способ действия’. Можно считать, что «ак-
циональность» — это аспектуальность без вида, аспектуальность в тех язы-
ках, которые не имеют категории вида. Все же и в уточненном таким обра-
зом значении этот термин не представляется удачным, так как близкое сло-
во «акциональный» уже закреплено в аспектологической литературе за
другим значением: ср. акциональный перфект (или пассив), т. е. «перфект
(пассив) действия» — в противоположность статальному, т. е. «перфекту
(пассиву) состояния» (см. раздел Г данного очерка).
I. Об основных понятиях аспектологии
35
чи, аспектуальная «оценка», выражаемая СВ и НСВ, должна быть
сформулирована иначе: СВ, будучи «сильным» членом оппозиции
(семантически маркированным и интенсивным, а тем самым и менее
многозначным) изображает действие в его неделимой целостности, а
НСВ как «слабый» (немаркированный и экстенсивный) член оппо-
зиции оставляет признак целостности/нецелостности невыражен-
ным22. По своему сильному члену противопоставление СВ : НСВ
может быть названо оппозицией перфективности.
Важным аргументом в пользу понимания категориального значе-
ния СВ как значения неделимой целостности действия и одновре-
менно характерным отражением этого значения в особенностях син-
таксической сочетаемости является не знающая исключений несо-
вместимость форм СВ любых глаголов со словами, указывающими
на отдельные фазы в протекании действия (его начало, продолжение
или окончание). С помощью форм СВ любое событие, безразлич-
но — мгновенное или длительное, представляется так, что мысль не
останавливается на его отдельных фазах, или этапах, не выделяет их.
Неделимая целостность действия имплицирует и его «непроцесс-
ность», характерными отражениями которой в сфере синтаксического
употребления является неспособность форм СВ служить ответом на
вопрос «что это ты делаешь?» («что он делал в тот момент?» и т. п.),
их неспособность сочетаться со словами вроде рус. всё, указываю-
щими в конструкциях типа он все полнел на продолжающееся тече-
ние процесса. Со значением неделимой целостности действия связа-
ны и некоторые добавочные семантические характеристики СВ, в
совокупности рассматриваемые как его «семантический потенциал»23.
22 Уже Л. П. Размусен в своем определении значения СВ и НСВ отмечал
и то, что здесь названо «реальной основой» этой оппозиции, и то, что мы
квалифицируем как ее «категориальное значение», причем он сочетал эти
два момента как моменты (исторической или логической) последовательно-
сти. Он писал: «Глагол совершенного вида, мне кажется, означает первона-
чально действие как достигающее своей цели (своего предела), а затем вооб-
ще действие, рассматриваемое как одно целое (начало, середина и конец —
совокупно). Глагол несовершенного вида означает первоначально действие
как приготовление к достижению цели, а затем вообще действие, рассмат-
риваемое только со стороны вещественных (знаменательных) своих призна-
ков, без обозначения целости действия» (Размусен Л. П. О глагольных време-
нах и об отношении их к видам в русском, немецком и французском языках,
§ I //Журнал Министерства народного просвещения. 1891. Т. 275. С. 379).
См.: Бондарко А. В. Вид и время русского глагола. М., 1971. С. 11—21.
Другие попытки описать семантику СВ и НСВ как иерархически упорядо-
36
Очерки по аспектологии
Внимательное изучение категории СВ/НСВ в славянских языках
обнаруживает большую неоднородность ее смыслового наполнения.
В различных типах употребления категориальное значение СВ и
НСВ получает ту или иную конкретизацию: общая аспектуальная
«оценка» в зависимости от окружающего контекста и ситуации, а в
большой мере и от аспектуального класса и способа действия данно-
го глагола (см. ниже раздел II, 1 и II, 3), преобразуется в одно из ча-
стных видовых значений. Из ряда этих значений мы здесь краткЛа-
зовем только те, на которые нам придется ссылаться в проводимых в
данном очерке сопоставлениях видовых категорий различных язы-
ков. Это (1) конкретно-процессное, (2) неограниченно-кратное (с те-
ми или иными оттенками) и (3) общефактическое значение НСВ.
Так, Он читал газету может значить (1) ‘читал в тот момент’, на-
пример, когда я вошел, (2) ‘читал регулярно или не раз’, ‘имел
обыкновение читать’ и т. п. и (3) при более сильном ударении на
глаголе — ‘он уже читал (это), такой факт имел место’ (безразлич-
но — один раз или несколько раз).
Так как в славянской оппозиции СВ : НСВ заметную (хотя и не
ведущую!) роль играет сложение глагола с приставками, нередко и в
некоторых неславянских языках усматривают «перфективацию» с
помощью глагольных префиксов («превербов») и соответственно го-
ворят применительно к материалу этих языков о «совершенном и
несовершенном виде». Представляется, однако, что присоединение
преверба само по себе вряд ли способно создать видовое противо-
поставление славянского типа. Преверб обычно только вносит (или
подчеркивает) значение предельности. Даже если в данном языке
среди превербов выделяется какой-то один с максимально «поблед-
невшим» значением, он является не средством «чистой перфектива-
ченный набор элементарных признаков представлены в следующих рабо-
тах: Haltof В. Ein semantisches Modell zur Aspektdeterminierung im modemen
Russischen // Probleme der strukturellen Grammatik und Semantik / Hrsg. von
R. RuiiCka. Leipzig, 1968. S. 139—150; Thelin N. B. Towards a theory of aspect,
tense and actionality in Slavic. Uppsala, 1978; MehligH. R. 1) Uberlegungen zur
Funktion und Determinierung der Aspekte im Russischen П Referate des VI.
Konstanzer slavistischen Arbeits-treffens. Munchen, 1979. S. 151—169; 2) Lin-
guistische und didaktische Uberlegungen zum Verbalaspekt im Russischen //
Zielsprache Russisch, 1980. Heft 1. S. 1—16; Leinonen M. Russian aspect, «tem-
poral’naja lokalizacija» and definiteness/indefiniteness. Helsinki, 1982. — Иную
трактовку значения СВ и НСВ дает Г. Талтон, вообще считающий НСВ се-
мантически маркированным членом видовой оппозиции (см.: Gallon Н. The
main functions of the Slavic verbal aspect. Skopje, 1976).
I. Об основных понятиях аспектологии
37
ции», а наиболее общим маркером предельности глагола. Так по
крайней мере обстояло дело в готском (см. ниже раздел IV, 1) и в
других древних германских языках, а также, по-видимому, в латыни
и в древнегреческом. Предпосылкой возможного возникновения в
префиксальных предельных глаголах значения совершенного вида
является возникновение противопоставленных им образований с той
же приставкой и с тем же значением предельности, но изображаю-
щих данное действие как протекающий и незавершенный процесс.
Там, где нет таких образований, нет и условий для формирования
совершенного вида: без имперфективации приставочных глаголов
нет и перфективации простых глаголов посредством присоединения
приставки.
Суффиксальная имперфективация до некоторой степени разви-
лась в литовском языке: суффикс -ine- противопоставлен отсутствию
суффикса в префиксальных глагольных парах вроде perrasyti ‘пере-
писать’ и ‘переписывать’ —perrasineti ‘переписывать’ (в конкретно-
процессном или многократном значении), parduoti ‘продать’ и ‘про-
давать’—pardavineti ‘продавать’ и т.п.24 Хотя суффиксальная им-
перфективация не получила здесь такого систематического и широ-
кого распространения, как в славянских языках, все же она создает
определенный фон, на котором предельные глаголы с наиболее
«бледными» приставками (особенно ра-), противопоставляясь глаголу
без приставки, начинают восприниматься как выражающие по пре-
имуществу совершенное видовое значение. Так, при rasyti ‘писать’,
daryti ‘делать’ приставочные parasyti, padaryti получают значение
соответственно ‘написать’ и ‘сделать’. Возникает модель, распро-
страняющаяся и на глагольную лексику иноязычного происхожде-
ния: telefonuoti ‘телефонировать’ — patelefonuoti ‘протелефони-
ровать’. Однако глаголы с «полнозначными» приставками сохраня-
ют свое недифференцированное по виду предельное значение, сво-
бодно употребляются с фазовыми глаголами pradeti ‘начать/начи-
24 См.: Мустейкис К. Сопоставительная морфология русского и литов-
ского языков. Вильнюс, 1972. С. 134 сл. —Л. Дамбрюнас рассматривает как
средство имперфективации («деперфективации») также образование слож-
ных глагольных форм (или конструкций), состоящих из вспомогательного
глагола buti ‘быть’ и причастия настоящего времени действительного залога
с префиксом be- (см.: Дамбрюнас Л. Глагольные виды в литовском языке //
Вопросы глагольного вида. С. 378 и 380). Есть основания считать, что эти
сложные формы обладают более узким значением (чем формы с имперфек-
тивирующим суффиксом) и функционально скорее соответствуют англий-
скому прогрессиву, о чем речь будет ниже.
38
Очерки по аспектологии
нать’, baigti ‘кончить/кончать’ и т. д.25 и вообще в равной степени
соответствуют как перфективу, так и имперфективу славянских
языков26.
Своеобразные механизмы имперфективации (или «процессуали-
зации») предельных приставочных глаголов сформировались и с те-
ми или иными ограничениями используются и в некоторых других
языках. Так, в осетинском между превербом, придающим глаголу
значение того или иного предельного способа действия, и корнем^*
этого глагола в ряде случаев вставляется аффикс -цаей-, выражаю-
щий незавершенность процесса (но не многократность)27. В венгер-
ском языке средством имперфективации служит инверсия компо-
нентов сложного глагола: препозиция префикса дает простое значение
предельности (atirni ‘переписать’ и ‘переписывать’), а постпозиция,
если она не связана с рематизацией одного из актантов или с дейст-
вием некоторых формальных правил, может подчеркивать незавер-
шенность процесса (Peter irja at a levelet ‘Петер переписывает пись-
мо’)28. На фоне отношений, складывающихся в результате импер-
фективации, становятся возможными и случаи перфекгивации с
помощью «бледных», или «пустых» приставок вроде венг. meg-, el-
(например, irni ‘писать’ и ‘написать’ — megimi ‘написать’, jonni
‘приходить, прийти’ — eljonni ‘прийти’). В предельных приставоч-
ных глаголах языка пушту имперфективация осуществляется сдви-
25 См.: Brauner S. Die Position Verbindung von ‘beginnen’ (bzw. ‘aufhbren’)
mit prafigierten Verben im Litauischen // Zeitschrift fiir Slawistik. 1961. Bd. VI.
Heft 2. S. 254—259.
26 Значение перфектива особенно типично для форм основного прошед-
шего времени (так называемого прошедшего однократного), значение им-
перфектива — для форм презенса. См.: ДамбрюнасЛ. Глагольные виды...
С. 366 сл., 372 сл., 380; Buchiene Т. Butojo kartinio laiko vartojimas lietuviq lite-
raturineje kalboje // Труды АН Лит. ССР. Сер. A. 1957. № 2. С. 219—228.
27 См.: Цалиева А. А. 1) Некоторые вопросы глагольного вида в осетин-
ском в свете идей аспектологии // Осетинская филология. Вып. 2. Орджони-
кидзе, 1981. С. 50—59; 2) Аспектуальность в осетинском языке, ее генети-
ческие и ареальные связи: Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. Л., 1983. —
В формах прошедшего времени глагол со вставкой -цаей- может также вы-
ражать значение, соответствующее русскому «недействительному наклоне-
нию»: фаецзейхордта ‘съел было’, ‘чуть было не съел’.
28 О связи между видовым значением и инверсией преверба в венгер-
ском языке см.: Dezso L. Einige typologische Besonderheiten der ungarischen
Wortfolge // Acta Linguistica Academiae Scientiarum Hungaricae. 1968. T. 18.
Fasc. 1—2. P. 138 sq.
I. Об основных понятиях аспектологии
39
гом ударения с приставки на корень глагола29. Все эти явления мож-
но рассматривать как определенный этап становления видовой оппо-
зиции или, во всяком случае, как переходную ступень от лексико-
грамматической категории предельности к собственно-грамматиче-
ской категории совершенного/несовершенного вида.
В формальном отношении далека от славянской оппозиции СВ :
НСВ, но по содержанию в известной мере сходна с ней видовая
оппозиция имперфект : аорист (И: А). Она представле-
на (не всегда с этими названиями глагольных форм) во многих язы-
ках— романских, некоторых славянских, албанском, армянском,
турецком и других тюркских и т. д., но только в прошедшем време-
ни, в древнегреческом языке — также и в косвенных наклонениях,
инфинитиве и причастии, а в новогреческом — еще в будущем вре-
мени. Семантика имперфекта сходна с семантикой славянского им-
перфектива, но уже ее, семантика аориста соответственно шире се-
мантики славянского перфектива. В оппозиции И : А в качестве
сильного, семантически маркированного члена нередко выступает
имперфект, либо же оба члена являются «равноправными» и оппо-
зиция оказывается эквиполентной. Категориальное значение импер-
фекта— неограниченность протекания или повторения действия
или состояния, неограниченная продолжительность, непрерывная
либо прерывистая: действие или состояние рассматривается in me-
dias res, в середине своего течения или многократного возобновле-
ния30. В противоположность этому аористическое прошедшее (фр.
passe simple, или defini, а в разговорном языке и passe compose, ит.
passato remoto, исп. preterito simple, турецкая форма типа yazdum,
башкирск. я&ым и т. д.) просто констатирует действие, событие как
факт прошлого. В общем приблизительно так же, но только не огра-
ничиваясь рамками прошедшего времени изъявительного наклоне-
29 См.: Сайдал-Шах П. Морфология и функционирование видовых форм
глагола в современном пашто: Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. Л., 1971.
30 Это значение иногда называют «интратерминальностью»: действие
рассматривается intra terminos, где-то между начальным и конечным преде-
лом (см.: Johanson L. Aspekt im Tiirkischen. Vorstudien zu einer Beschreibung
des tiirkeitiirkischen Aspektsystems. Uppsala, 1971. S. 101). Я тоже использо-
вал обозначение «интратерминальность», но сейчас оно не представляется
мне удачным: «между пределами» может значить не просто «в середине», а
«от и до», «от сих до сих», тогда как в семантике имперфекта пределы во-
обще как бы исчезают из поля зрения и скорее подчеркивается беспредель-
н°сть, неограниченность (графический образ — линия, справа и слева пере-
ходящая в многоточие: ...-...).
40
Очерки по аспектологии
ния противостоят друг другу формы презентно-имперфектного вида
(образованные от так называемой презентной основы) и формы аори-
стического вида (производные от основы аориста) в древнегрече-
ском и новогреческом.
В некоторых славянских языках, древних и современных, оппо-
зиция И : А своеобразно перекрещивается с оппозицией перфектив-
ности, так, что все четыре теоретически возможные комбинации
граммем оказываются реализованными: в древнерусском, старочеш-
ском, старохорватском, современном болгарском и македонском
языках есть перфективный и имперфективный имперфект, а также
перфективный и имперфективный аорист. Семантика этих образова-
ний подробно рассматривается ниже на материале современного
болгарского (см. раздел III, 2), а семантика перфективного импер-
фекта и на материале древнерусского языка (см. раздел III, 1). В со-
временном сербохорватском языке комбинация двух видовых оппо-
зиций осуществляется с важным ограничением: здесь рядом с аори-
стом СВ есть (лишь редко употребляемый) аорист НСВ, имперфект
же образуется только в несовершенном виде. Наконец, в одном не-
большом уголке славянского языкового ареала — в верхне- и ниж-
нелужицком языках — произошло полное поглощение оппозиции
И : А оппозицией перфективности, так что аорист образуется только
от основ СВ, а имперфект только от основ НСВ.
Учет всех указанных фактов свидетельствует о некоторой близо-
сти значений СВ и аориста и соответственно НСВ и имперфекта, но
в то же время и об отсутствии их тождества. Можно сказать, что из
трех важнейших, указанных выше частных значений НСВ имперфект,
как правило, покрывает только два — конкретно-процессное и неогра-
ниченно-кратное. Область общефактического значения нормально
обслуживается аористом, так же как и некоторые более специальные
оттенки, например, ограниченная длительность действия, уточняе-
мая с помощью обстоятельств типа ‘целый день’, ‘два часа’ и т. п.31
Правда, во французском языке на протяжении последних 100—
150 лет возникает и широко распространяется так называемый impar-
fait pittoresque букв, ‘живописный имперфект’ — специфическое по-
вествовательное употребление имперфекта вместо аориста (в мень-
31 Подробнее об этом типе употребления аориста см. ниже, с. 154 и сл., а
также: Маслов Ю. С. К основаниям сопоставительной аспектологии. С. 35—
36 (см. наст, изд., с. 340—341.—Прим, ред.у, Дубровина В. Ф. Об одном
типе употребления древнегреческого аориста // Вопросы языкознания. 1959.
№ 4. С. 86—90.
I. Об основных понятиях аспектологии
41
шей мере оно представлено сейчас и в других романских языках). Но
это — стилистически обусловленное употребление, как бы показ от-
дельного эпизода в повествовании, иногда и последовательного ряда
эпизодов «крупным планом» (впрочем, стилистический прием, став-
ший уже своего рода шаблоном, особенно в языке газеты)32. Такое
использование имперфекта стоит вне диапазона его «классических»
значений (и, надо сказать, вне сферы, нормально обслуживаемой
НСВ)33 и, может быть, говорит о каких-то подспудно назревающих
радикальных сдвигах в видо-временной системе французского языка.
Более подробно остановимся на видовой оппозиции, стоящей по
своему содержанию несколько дальше от оппозиции перфективно-
сти, чем только что рассмотренная. Речь идет об оппозиции
прогрессив:непрогрессив, представленной, например, в
английском, испанском, португальском и ряде других языков. Анг-
лийский прогрессив341 am writing ‘Я пишу в данный момент’, обра-
зующий свои формы во всех временах (I was writing, I shall be writing
и т. д.), обладает более узким видовым значением, чем имперфект
32 Сравнение imparfait pittoresque (или «imparfait nouvelle maniere») с
применением крупного плана в искусстве кино приводит М. Вандрушка.
См.: Wandruszka М. L’aspect verbal, probleme de traduction // Travaux de lin-
guistique et de litterature de 1’Universitd de Strasbourg. 1968. Vol. 6. N 1.
P. 127—128.
33 Как правило, imparfait pittoresque передается в русском переводе про-
шедшим СВ: Le 16 mars, Hitler entrait £ Prague. En Angleterre, le gouveme-
ment instaurait la conscription, en France, Daladier obtenait les pleins pouvoirs
(Simon de Beauvoir. La force de 1’age; цит. no: Wandruszka M. L’aspect verbal,
probleme de traduction. P. 127) ‘16 марта Гитлер вступил (не: вступал) в Пра-
гу. В Англии правительство ввело (не: вводило) воинскую повинность; во
Франции Даладье получил (не: получал) неограниченные полномочия’.
(Использовать НСВ можно только в случае перехода в настоящее историче-
ское: вступает ... вводит ... получает...)
34 Термин Progressive не является новым. Он встречается уже в XIX в.,
но особенно широкое применение получает с середины XX в. Приведем
Другие, как представляется, несколько менее удачные обозначения, исполь-
зуемые в англистике: 1) Continuous (встречается у зарубежных авторов, а
особенно широко используется в школьном и вузовском преподавании анг-
лийского языка в СССР, в учебниках и т. д.; иногда переводится как «дли-
тельный вид», «длительный разряд» и т. п.); 2) Expanded Form, или Ex-
panded Tenses (поддерживается авторитетом О. Есперсена и Г. Поутсма);
3) Periphrastic Form, т. е. ‘описательная форма’; 4) Definite — ‘определен-
ная ; 5) Temporary, букв, ‘временная’, т. е. указывающая на нечто преходя-
щее, непостоянное.
42
Очерки по аспектологии
французского и других названных выше языков. Хотя на протяже-
нии последнего столетия произошло некоторое расширение семан-
тического спектра английского прогрессива, но все же его категори-
альное значение должно быть определено как процессность, соед!*-
ненная со специфической конкретностью, «сиюминутностью»
действия, с его приуроченностью к определенному моменту или от-
резку времени, четко выделяемому среди ряда других моментов или
отрезков, с тем, что Л. Юхансон, исследовавший соответствующую
форму турецкого языка (yaziyorum ‘Я пишу в данный момент’), на-
звал «Pragnanz»35. Сочетание указанных семантических компонен-
тов и отражено в одном из русских терминов для прогрессива —
«конкретно-процессный вид», перекликающемся с названием одного
из частных видовых значений славянского имперфектива. Прогрес-
сив обычно обозначает «ап action being in progress»36, «частное дей-
ствие, протекающее в течение определенной единицы времени»37,
наблюдаемое «в динамическом процессе его развития», «в его по-
ступательном движении»38, хотя на это основное значение наслои-
лись и некоторые добавочные. Специфическая «динамичность» про-
грессива запрещает или затрудняет его образование от глаголов,
обозначающих статическое, более или менее стабильное состояние
или отношение, которое обычно не мыслится как ограниченное уз-
кими рамками какого-либо конкретного периода — resemble ‘быть
похожим’, consist ‘состоять из...’, contain ‘содержать в себе...’,pos-
sess ‘обладать’, belong ‘принадлежать’, также know ‘знать’, live
‘жить’ (в смысле ‘быть живым’) и т. п. Однако и от этих глаголов
прогрессив в некоторых случаях может быть образован, например,
если имеется в виду нарастание признака, как в The baby is resem-
bling his father more and more ‘Ребенок все больше похож (= стано-
вится все более похожим) на своего отца’39.
35 См.: Johanson L. Aspekt im Tiirkischen. S. 118—193.
36 Определение, данное в 1871 г. А. Эрдманном. Приведено в работе:
Nehls D. Synchron diachrone Untersuchungen zur Expanded Form im Eng-
lischen. Mtinchen, 1974. S. 91.
37 Иванова И. П. Вид и время в современном английском языке. Л., 1961.
С. 78.
38 Марчанд X. Об одном вопросе из области вида (сравнение английской
прогрессивной формы с итальянской и испанской) // Вопросы глагольного
вида. С. 358 и 359. Ср. также: Ljung М. Reflections on the English Progressive.
GOteborg, 1980. P. 21—28.
39 Joos M. The English verb. Form and meanings. Madison, 1964. P. 116. —
Вообще о глаголах, с затруднением употребляемых в прогрессиве, см. так-
I. Об основных понятиях аспектологии
43
формы, которым противопоставлен прогрессив, т. е. формы не-
прогрессива обладают очень широким, нейтральным аспектуальным
значением и, скорее всего, должны трактоваться как «общий вид».
Противопоставленные прогрессиву формы настоящего времени —
англ. I write, а также и турецк. yazarim — обычно выступают в зна-
чении абстрактного, повторительного или «вневременнбго» настоя-
щего (‘пишу вообще, обычно, неоднократно’, также ‘умею писать’
и т. д.), но иногда используются и в «актуальном настоящем», т. е.
при указании на действие или состояние, наличное в момент речи:
англ. Afy head aches ‘У меня болит голова’ (не вообще, а сейчас). В
испанском языке в актуальном настоящем синонимическое употреб-
ление прогрессива (estoy escribiendo ‘я пишу в данный момент’) и
простой, непрогрессивной формы презенса (escribo) представлено
еще шире. Ср. простое настоящее: No te entiendo — dijo Daniel —
<Por que Horas ahora? ‘He понимаю тебя, — сказал Даниэль. — По-
чему же ты теперь плачешь?’40. В связи с такого рода фактами вы-
двигался тезис о факультативности использования прогрессива в ис-
панском языке, впрочем, оспариваемый в других работах41.
В английском, турецком, в последнее время и в испанском про-
грессив признан в грамматиках «законным» членом глагольной па-
радигмы. Но противопоставление прогрессив : непрогрессив функ-
ционирует и в ряде других языков, в частности исландском (eg er ad
rita ‘я пишу в данный момент’: eg rita ‘я пишу’), датском (с теми же
значениями jeg er ved at skrive : jeg skriver), шведском (Jag halier pa
att skriva или jag halier pa och skriver : jag skriver), итальянском (sto
scrivendo : scrivo), французском (je suis en train d’ecrire : j’ecris), ли-
же: Leech G. N. Meaning and the English verb. London, 1971. P. 20—27; Фефе-
лов В. П. Несколько замечаний о глаголах в современном английском языке,
не употребляемых в Continuous И Вопросы грамматического строя герман-
ских языков. Вып. 89. Омск, 1974. С. 213—218; LjungM. Reflections...
Р. 31—68.
40 ЛевинтоваЭ. И., Вольф Е. М. Испанский язык. М., 1964. С. 69. Ср.
также: Фирсова Н. М. Стилистика испанского глагола. М., 1976. С. 18—21.
41 Положение о факультативности прогрессива в испанском (а также
итальянском и французском) выдвигается в следующих работах: Мар-
чанд X. Об одном вопросе... С. 361—362; ComrieВ. Aspect. Р. 33; противо-
положная точка зрения в отношении испанского — в работах: Силец-
кии В. И. Соотношение флективной и аналитической аспектуальности в ис-
панском языке: Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. Л., 1971. С. 18;
асильева-Шведе О. К., Степанов Г. В. Теоретическая грамматика испан-
ск°го языка. Морфология и синтаксис частей речи. М., 1972. С. 201 и др.
44
Очерки по аспектологии
товском (esu berasqs : rasau), албанском (ро shkruaj : shkruaj). Ана-
литические формы прогрессива или синтаксические конструкции,
стоящие на пороге превращения в аналитическую форму, использу-
ются в перечисленных языках как средство особого, нарочитой!
подчеркивания прогрессивного значения. Ср. в шведском случаи
прямого контрастирования «абстрактного» и «конкретного» дейст-
вия в настоящем времени42: Кота ar utan ho och dor av svalt och just
nu halier en pa och dor i kalvningen ‘Коровы — без сена и мрут от го-
лода, и как раз сейчас одна подыхает, телясь’, или случаи подчерк-
нутой одновременности действия, обозначенного предельным глаго-
лом, другому действию: Det sag ut som от han holl pa att somna,
medan han talade ‘Казалось, что он засыпал, пока говорил’.
Там, где образования с прогрессивным значением еще не полно-
стью перешли в разряд аналитических глагольных форм, встречают-
ся параллельные, конкурирующие способы выражения. Так, в швед-
ском наряду с рассмотренными образованиями с halla ра встречают-
ся синонимичные конструкции с глаголами sitta ‘сидеть’ и sta ‘сто-
ять’, например, han sitter och skriver, букв, ‘он сидит и пишет’43. Со-
всем далеки от грамматикализации соответствующие по значению
обороты немецкого языка: er ist beim (или am) Schreiben, er ist dabei
zu schreiben, er ist in Schreiben begriffen ‘он занят писанием’, также с
другим предлогом: er ist auf der Suche ‘он занят поиском’ или с за-
меной прямого дополнения предложным: er schreibt an einem Brief
‘он пишет (как раз сейчас) письмо’ и т. п.
Б. Комри, со ссылками на соответствующие грамматики, приво-
дит прогрессивные формы также из кельтских языков: ирл. ta se ag
dunadh an dorais ‘он (в данный момент) закрывает дверь’, противо-
поставленное непрогрессиву dunann se an doras ‘он (вообще) закры-
вает дверь’, и из ряда неиндоевропейских: груз. Soso ^era-si aris
‘Сосо в данный момент пишет’, кит. tazai nian shUne ‘he is studying’,
кпеле (один из языков Африки) kaapai ‘he is coming’ и др.44
Бросается в глаза большое многообразие внешней структуры и
раскрывающейся в ней «внутренней формы» аналитических образо-
42 Маслова-Лашанская С. С. Шведский язык. Ч. 1. Л., 1953. С. 256—257.
43 Такой приводимый К. Шнейдером пример, как ...han hort joraldrarna i
lugn ton sitta och tala '...он слышал, как родители спокойным тоном говори-
ли’ (букв, ‘спокойным тоном сидели и говорили’), показывает, что глагол
sitta в составе данного оборота может полностью утрачивать свое лексиче-
ское значение. См.: Schneider К. Aktionalitet, aktionsart och aspekt i svenskan
och danskan jamftrda med tyskan och nederlSndskan. Turku, 1977. S. 76—77.
44 Comrie B. Aspect. P. 100—102.
I. Об основных понятиях аспектологии
45
ваний с прогрессивным значением в разных языках. Но для нас сей-
час важнее другие различия — в семантическом спектре, в диапазо-
не частных значений прогрессива и соответственно в степени и ха-
рактере накладываемых на него лексических ограничений.
В частности отметим, что для английского прогрессива довольно
типичным (и органически вытекающим из охарактеризованного вы-
ше категориального значения рассматриваемой формы) является от-
тенок «провизорности» ситуации или состояния (отсюда — одно из
упомянутых выше названий прогрессива — «temporary aspect»). Так,
при невозможности предложения *The house is standing in the garden
(нужно сказать stands ‘Дом стоит в саду’), вполне правильно: Almost
all the houses are still standing, but there is not a window left ‘Почти все
дома еще стоят, но (в окнах) не осталось ни одного стекла’ (после
артобстрела)45. При подчеркивании «провизорности» форма про-
грессива может обозначать также многократное действие, повто-
ряющееся на протяжении ограниченного, определенного для собе-
седников отрезка времени, например: We are going to the opera a lot
these days ‘В эти дни мы часто ходим в оперу’ (не вообще часто, а
именно в эти дни); At that time I was working the night shift ‘В то вре-
мя я работал в ночную смену’46 и т. д.
Выражение с помощью прогрессива многократных действий воз-
можно в английском языке и в ряде других случаев. В частности
там, где речь идет о повторении действий, каждый раз (при каждом
повторении) приуроченных к конкретному моменту времени, на-
пример: / was writing every morning at the time when he usually came
‘Каждое утро в то время, когда он обычно приходил, я как раз писал’
(пример О. Есперсена)47; также при наречиях типа always ‘всегда’,
constantly ‘постоянно’, где употребление прогрессива может быть
связано с эмфазой и даже с особой эмоциональностью, которая ги-
перболически превращает повторяющуюся ситуацию в якобы бес-
прерывно наличную, представленную и в данный конкретный мо-
мент времени. Ср. You are always abusing and offending people ‘Вы
вечно третируете и оскорбляете людей’48.
Как показывают сравнения разных по времени их создания анг-
лийских текстов (например, разновременных переводов библии)49,
45 Иванова И. П. Вид и время в современном английском языке. С. 80.
46 Comrie В. Aspect. Р. 37.
См.: Bodelsen С. A. The expanded tenses in Modem English // Der eng-
*sche ! Hrsg. von A. Schopf. Darmstadt, 1974. P. 146.
Иванова И. П. Вид и время в современном английском языке. С. 88.
См.: Wandruszka М. L’aspect verbal, probleme de traduction. P. 119—120.
46
Очерки по аспектологии
прогрессив в английском языке в течение последних столетий и да-
же одного последнего столетия неуклонно продолжал и, по-
видимому, продолжает расширять сферу своего употребления. Фор-
мы прогрессива «не только распространяются постепенно на вс1ц
область конкретно-процессного, но в большой степени проникают и
в область повторительного значения»50; появились и другие допол-
нительные значения и типы употребления, в рассмотрение которых
мы здесь не вдаемся.
Сходным является семантический спектр и диахроническое раз-
витие испанского (или, шире, иберороманского?) прогрессива. В ис-
панском и португальском прогрессив способен в определенных ус-
ловиях обозначать повторительность действия и выражать ряд дру-
гих значений, не укладывающихся в рамки прогрессивности. В этих
языках отсутствуют или, по крайней мере, являются менее строгими,
чем в английском, и лексические ограничения, налагаемые на обра-
зование прогрессива. В общем можно сказать, что в английском и
(может быть, даже в большей степени) в испанском и португальском
значение интересующей нас формы существенно расширилось в на-
правлении видового значения имперфекта51. Как следует из слов
Б. Комри, процесс утраты семантической специфики прогрессива
зашел еще дальше в некоторых кельтских языках — валлийском и,
особенно, гаэльском. В этих языках (в отличие от ирландского)
форма настоящего времени прогрессива стала теперь основной (в
гаэльском даже практически единственной) формой настоящего
времени52.
Напротив, в некоторых других языках прогрессив обладает более
узким семантическим спектром, а соответственно и его образование
50 Киткова Н. Г Использование прогрессива и основного разряда анг-
лийского глагола для передачи значений русского несовершенного вида (на
материале переводов романа Достоевского «Идиот») И Вопросы сопостави-
тельной аспектологии. Л., 1978. С. 167.
51 В. И. Силецкий даже считает, что в испанском «инвариантным значе-
нием» формы estoy escribiendo является не «актуальность» (т. е. прогрес-
сивность), а «имперфективность» (см.: Силецкий В. И. Соотношение...
С. 17). Учитывая рассматриваемые ниже факты пересечения оппозиции
прогрессивности и оппозиции И : А, это все же вряд ли правильно, если по-
нимать под «имперфективностью» видовое значение, представленное в им-
перфекте (и это тем более неправильно, если слово «имперфективность»,
как это обычно принято, употреблено в смысле ‘значение несовершенного
вида’).
52 Comrie В. Aspect. Р. 39.
I. Об основных понятиях аспектологии
47
в большей степени стеснено лексическими ограничениями. Так об-
стоит дело, например, в итальянском и французском53.
Различия между образованиями прогрессива в разных языках
проявляются также и в степени охвата этими образованиями гла-
гольной парадигмы. На одном полюсе стоят такие языки, как анг-
лийский или испанский, в которых противопоставление прогрес-
сив : непрогрессив рассекает надвое всю парадигму глагола (кроме,
пожалуй, некоторых периферийных форм). На другом — такие, как
турецкий, проводящие это противопоставление только внутри на-
стоящего времени.
В ряде языков оппозиция прогрессив : непрогрессив комбини-
руется с оппозицией И : А. Так как категориальное значение про-
грессивной формы уже видового значения имперфекта, прошедшее
время прогрессива может выступать как специальная разновид-
ность имперфекта. Так обстоит дело, например, в итальянском и
французском языках, где наряду с презенсом также и имперфект
представлен двумя параллельными сериями — простыми и про-
грессивными формами: ит. scrivo : sto scrivendo :: scrivevo : stavo
scrivendo, fyp.j’ecris : Je suis en train d’ecrire :: j’ecrivais : j’etais en
train d’ecrire. Однако для противопоставленных имперфекту форм
прошедшего времени, т. е. для passato remoto, passe simple и т. д.,
образование прогрессива является невозможным. Не так в испан-
ском и португальском, где заполненными оказываются все клетки,
возникающие на пересечении двух оппозитивных рядов. Ср. ис-
панские претеритальные формы: escribia (простой, непрогрессив-
ный имперфект): estaba escribiendo (имперфект прогрессива) :: es-
cribi (аорист непрогрессива, так называемый preterito simple) : es-
tuve escribiendo (аорист прогрессива). Последняя форма, правда,
встречается в текстах нечасто и очень специфична по своему зна-
чению и употреблению (она отчасти сходна с аористом НСВ в бол-
гарском языке). Типично ее использование с обстоятельствами ог-
раниченной длительности: Estuvo lloviendo toda la noche ‘Дождь
шел всю ночь’, Estuvieron trabajando todo el dia ‘Они работали весь
День’. Аналогично и в португальском: Ele esteve lendo ет casa о dio
inteiro ‘Он целый день читал у себя дома’. Аорист прогрессива ис-
пользуется иногда и при многократности: исп. La gente estuvo еп-
trando у saliendo ‘Народ входил и выходил’. Все же наиболее час-
53 МарчандX. Об одном вопросе... С. 361; СхогтХ.Г. К вопросу о
включении аналитических конструкций в глагольную систему современно-
го французского языка // Вопросы языкознания. 1979. № 3. С. 125.
48
Очерки по аспектологии
тотными формами испанского прогрессива остаются презенс и им-
перфект54.
В некоторых языках существует видовая оппозиция крат-
ности (итеративности) и/или обычности. Аспектуаль-
ные значения «множественности действия» так или иначе выражав
ются, по-видимому, во всех языках, составляя важную часть функ-
ционально-семантической сферы количественной аспектуальности.
При этом в большинстве случаев мы имеем дело либо с многократ-
ными способами действия вроде упомянутых выше мультиплика-
тивного, итеративного, прерывисто-смягчительного и других подоб-
ных способов действия русского языка, либо с выражением различ-
ных оттенков многократности и обычности при помощи частных
видовых значений и при помощи контекста. Однако встречаются и
такие случаи, когда есть основания говорить об итеративе как об
особом многократном виде, характеризуемом широким и даже
почти тотальным охватом глагольной лексики, о многократных
формах глагола, регулярно противопоставленных другим, немно-
гократным формам.
В традиционных описаниях видовые формы со значением крат-
ности и обычности могут фигурировать в качестве «времен» или же
рассматриваются как стандартные синтаксические сочетания. Пер-
вая возможность представлена, например, синтетическим «прошед-
шим многократным» (butasis dazninis laikas) литовского языка (rasy-
davau ‘я писал не раз, имел обыкновение писать’ и т. п.), вторая —
двумя английскими аналитическими формами used to + инфинитив и
would + инфинитив. В обоих языках рассматриваемая оппозиция вы-
ступает только в прошедшем времени как противоположение марки-
рованной формы «общему» прошедшему, нейтральному по отноше-
нию к признаку кратности или обычности (в литовском — так назы-
ваемому прошедшему однократному, в английском — претериту
разряда Indefinite).
Рассмотрим вкратце грамматический статус и семантику англий-
ских форм. Форму used to + инфинитив Б. Комри безоговорочно
считает видом и обозначает этот вид термином «Habitual»55. Являет-
ся существенным не только то, что эта аналитическая форма может
быть образована от любого глагола, но и то, что элемент used в ее
составе полностью превратился в служебный компонент, утратив
54 Васильева-Шведе О. К., Степанов Г. В. Теоретическая грамматика ис-
панского языка. С. 215.
55 Comrie В. Aspect. Р. 26 sq.
I. Об основных понятиях аспектологии
49
лексическое значение, присущее глаголу use в свободном употреб-
лении, и оторвавшись от этого глагола даже по своей звуковой фор-
ме. Семантика формы Habitual выходит за рамки многократности. У
некоторых непредельных глаголов эта форма может обозначать дли-
тельное состояние, не прерываемое интервалами, непрерывное. Ср.:
I used to know your brother at Oxford, ages ago ‘В Оксфорде, много
лет тому назад, я знал (или: знавал) вашего брата (был знаком с
ним)’; I used to be a good lawyer once ‘Когда-то я был хорошим адво-
катом’56; The Temple of Diana used to stand at Ephesus ‘Храм Артеми-
ды находился возле Эфеса’57. Во всех подобных примерах Habitual в
полном соответствии с семантикой данного глагола описывает не-
кую непрерывную ситуацию, представляемую как характерная для
длительного периода времени в прошлом (чаще всего — в отдален-
ном прошлом). Случаи с собственно многократным значением
встречаются в текстах намного чаще.
Форму would + инфинитив Б. Комри вообще не упоминает в сво-
ем обзоре. Она менее частотна, чем Habitual, и особенно редко
встречается в разговорном языке. Она всегда выражает многократ-
ность в прошлом, причем либо вносит оттенок нерегулярной повто-
ряемости (действие от случая к случаю)58, либо «представляет один
случай в качестве образца серии повторявшихся действий»59. Это
последнее значение сопоставимо с так называемым наглядно-
примерным значением славянского СВ и НСВ (см. ниже раздел II, 3,
п. Б, 3) и обусловливает особую стилистическую окрашенность фор-
мы с would, противопоставляя ее стилистически нейтральной форме
Habitual. Впрочем, встречается параллельное употребление обеих
форм в одном контексте: When we all crawled out of bed in the morn-
ings he would already be standing at the window, shaving, and used to
call us, «The war’s over, children» ‘Когда мы по утрам вылезали из
постели, он уже, бывало, стоял у окна и брился и кричал нам: «Вой-
56 См.: Венгеров Г. И. Выражение повторности действия в прошлом по-
средством сочетаний would с инфинитивом и used с инфинитивом в совре-
менном английском языке // Учен. зап. I Моск. гос. пед. ин-та ин. яз., 1963.
Т. 28. Ч. 1 (Вопросы романо-германской филологии). С. 47. — Отметим, что
русская форма знавал, использованная в переводе, тоже не обозначает в
Данном контексте многократности, несмотря на итеративный суффикс.
57 Comrie В. Aspect. Р. 27—28.
58 Этот оттенок отмечает, например, Хорнби. Ср.: Хорнби А. С. Конст-
рукции и обороты современного английского языка. 2-е изд. М., 1960.
С. 154.
59 Венгеров Г. И. Выражение повторности действия... С. 49.
50
Очерки по аспектологии
на кончена, ребята!»’60. Обе формы комбинируются с прогрессивом
(т. е. могут включать вместо простого инфинитива прогрессивный).
Отдельно нужно остановиться на образованиях со значением
многократности и обычности в чешском языке, внешне вполне тож-
дественных русским или польским глаголам многократного способа
действия, но отмеченных чертами большой регулярности и «пара-
дигматичности». Это чешек, psavat ‘писывать’, chvdlivat ‘хваливать’,
delavat ‘многократно делать’, также и образованные от производных
имперфективов zapisovavat ‘многократно записывать’, vydeldvdvat
‘многократно выделывать’ и т. д., а иногда и с эмфатическим повто-
рением суффикса — psavdvat и т. п. Ф. Конечный, указывая на очень
широкую в чешском языке возможность образования подобных
форм, и притом не только для прошедшего времени и инфинитива
(как это наблюдается в русском), но и для настоящего времени
(psdvdm и т. д.), квалифицирует их противопоставление обычным
имперфективам (psdt, chvalit, delat, zapisovat, vydeldvaf) как видовое,
именно «второе» видовое противопоставление, подчиненное «глав-
ному» — СВ : НСВ и функционирующее только в рамках несовер-
шенного вида61. Соответственно формы всех трех видов, обладаю-
щие одним лексическим значением, например, pisu, napisu и psdvdm
Ф. Конечный считает словоформами одной глагольной лексемы62.
А. Г. Широкова оспаривает эту точку зрения, указывая, в частности,
что у многих имперфективов многократные образования практиче-
ски отсутствуют. По ее мнению, «многократные глаголы в совре-
менном чешском языке не являются... особым многократным ви-
дом»63, а относятся, как и в других славянских языках, к области
способов действия. Возможно, что по-своему правы здесь обе сто-
роны и что в чешском (а также, вероятно, в словацком языке) мы
имеем дело с переходным, промежуточным случаем.
Что касается семантики чешских многократных образований, то
их основное значение определяется А. Г. Широковой как «неопреде-
ленно-кратная повторяемость»64. Они выступают с этим значением в
минимальном контексте, а также легко сочетаются с обстоятельст-
60 Wandruszka М. L’aspect verbal, probleme de traduction. P. 125.
61 Kopecny Fr. Slovesny vid v deStind. Praha, 1962. S. 5—6, 8, 15.
62 Копечный Ф. [Из книги «Основы чешского синтаксиса»] // Вопросы
глагольного вида. С. 208.
63 Широкова А. Г. Многократные глаголы в чешском языке: Автореф.
дисс. ... докт. филол. наук. М., 1966. С. 7.
64 Широкова А. Г. Основное значение многократных глаголов в чешском
языке // Вопросы языкознания. 1965. № 2. С. 84.
I. Об основных понятиях аспектологии
51
вами типа casto ‘часто’, zridka ‘изредка’, nekdy ‘иногда’, оЬусщпё
‘обычно’, n£kolikrdt ‘несколько раз’, но не допускают указания точ-
ного количества повторений (обстоятельств вроде trikrat ‘трижды’,
desetkrat ‘десять раз’)65. Интересно, однако, что образования рас-
сматриваемого типа, производные от глаголов состояния (так же, как
форма Habitual от соответствующих английских глаголов), обозна-
чают не многократность, а непрерывную длительность состояния в
прошлом. Ср. Mival jsem spoluzaka, Suster se jmenoval ‘У меня был
соученик, его звали Шустер’; Jediny otec me milovdval ‘Меня любил
только отец’; Za davnych, davnych casu stdvalnadOrlicirekou (...) nad-
hemy kostel ‘В давние, давние времена над Орлицей-рекой... стоял
великолепный костел’; Byvala tak drobounka, ted' najednou kver na rame-
nou ‘Она была такой маленькой, а теперь вдруг винтовка на плече’66.
В презенсе многократные формы выражают значение неактуаль-
ного настоящего, подчеркивают отсутствие протекания действия в
самый момент речи. Это, по Ф. Конечному, маркированная неакту-
альность и атемпоральность — черта, диаметрально противополож-
ная значению английского или испанского прогрессива, в котором
маркирована именно актуальность, конкретное протекание действия
в данный момент67. Чеш. psavam, таким образом, значит ‘я пишу во-
обще, но только не в данный момент’, эта форма не может служить
ответом на вопрос «Что это ты делаешь?» (Со to tady delas?).
Различные образования со значением кратности или обычности
действия представлены и во многих неиндоевропейских языках.
Большой материал по многократности и другим типам «глагольной
множественности» из нескольких десятков языков разных семей и
разных структурных типов можно найти в монографии В. Дресс-
лера68. Дресслер — сторонник более узкого понимания вида, так что
многократность и обычность принципиально исключаются у него из
числа категориальных видовых значений. Поэтому собранные факты
он интерпретирует как относящиеся к сфере способов действия, ха-
рактеризованных и нехарактеризованных (в его терминологии соот-
ветственно Aktionsart и Verbalcharakter). Наше понимание вида, как
оно сформулировано выше, в принципе позволяет в некоторых слу-
чаях говорить об оппозиции кратности как о видовой грамматиче-
65 Там же. С. 81.
66 Там же. С. 80—81.
67 Кореспу Fr. Slovesny vid v deStinS. S. 15—16.
68 Dressier W. Studien zur verbalen Pluralist. Iterativum, Distributivum, Du-
rativum, Intensivum in der allgemeinen Grammatik, im Lateinischen und Hethi-
tischen. Wien, 1968.
52
Очерки по аспектологии
ской оппозиции или хотя бы как о явлении, пограничном между спо-
собом действия и видом. Конечно для каждого языка выяснение ста-
туса оппозиции кратности требует специального иссследования.
Итак, мы кратко рассмотрели видовые оппозиции четырех ти-
пов — оппозицию перфективности, И : А, прогрессивности и крат-
ности (или обычности). Мы видели, что эти оппозиции могут так
или иначе комбинироваться друг с другом в глагольной системе од-
ного языка, и это естественно, так как их аспектуальное содержание
не является одинаковым. В общих чертах смысловые отношения
здесь таковы: маркированные члены оппозиции прогрессивности и
кратности обладают наиболее узким содержанием, покрывая соот-
ветственно сферы конкретно-процессного и неограниченно-кратного
значения славянского НСВ; имперфект и презентно-имперфектный
вид в греческом шире по аспектуальному содержанию и в общем от-
вечают сумме двух указанных значений; наиболее же широким со-
держанием обладает НСВ, имеющий в своем семантическом спектре
еще третье значение — общефактическое (не говоря о некоторых
добавочных и о функционировании в позиции нейтрализации). Со-
ответственно прогрессив и итератив маркированы, а зачастую даже
необязательны в употреблении (факультативны или стилистически
окрашены); имперфект либо маркирован, но строго обязателен, либо
даже выступает как член эквиполентной оппозиции на равных пра-
вах со своим партнером — аористом; несовершенный же вид не яв-
ляется даже маркированным в плане содержания — семантически
маркирован его противочлен, СВ, обладающий более узким семан-
тическим спектром.
Однако рассмотренные типы не только выстраиваются в указан-
ной логической последовательности. Кроме того, они образуют и
определенную историческую перспективу. В истории
многих языков прослеживается трансформация одних типов в дру-
гие, чаще всего — однонаправленная, а именно движение от образо-
ваний с более узким и нередко экспрессивно окрашенным аспекту-
альным содержанием (от итератива и/или прогрессива) к видовым
категориям с более широкой семантикой (в дальнейшем иногда даже
вообще утрачивающим видовую специфику). На таких путях возник
и развился славянский НСВ (см. ниже раздел И, 6). Предполагается,
что старые итеративные образования легли в основу славянских
форм имперфекта69. В свою очередь, старый индоевропейский им-
69 Kurylowicz J. Problemes de linguistique indo-еигорёеппе. Wroclaw, 1977.
P. 85.
I. Об основных понятиях аспектологии
53
перфект, выступающий с отчетливой видовой семантикой в древне-
греческом, в ряде ветвей получил невидовое значение нарратива —
прошедшего повествовательного (так уже в хеттском и индоиран-
ском) либо слился морфологически с аористом (так, например, в
праславянском). Есть основания думать, что и латинороманский им-
перфект (представлявший в латыни инновацию) обнаруживает сей-
час во французском и в меньшей мере в других романских языках
тенденцию к превращению в невидовой нарратив (см. выше о так
называемом imparfait pittoresque). Вместе с тем во многих индоевро-
пейских языках появилась буйная поросль прогрессивных конструк-
ций, перерастающих в аналитические формы прогрессива и начи-
нающих теснить имперфект. Эти формы в некоторых языках, как мы
видели, уже выходят за рамки собственно-прогрессивного значения,
охватывая все более и более широкую сферу.
Как указывал Е. Курилович, подобные процессы имели место не
только в истории индоевропейских языков, но и в других языковых
семьях, в частности в семитской70.
Постепенное расширение семантики одного члена видовой оппо-
зиции, связанное с происходящим циклически «возобновлением ви-
да» при помощи экспрессивных аспектуальных новообразований,
вызывает сужение семантического спектра противоположного чле-
на: немаркированный «общий» вид эволюционирует в сторону пре-
вращения в аористический и даже в совершенный вид. Но этот про-
цесс может усложняться благодаря взаимодействию с эволюцией
перфектных образований.
Г. Семантическое содержание перфекта
и его эволюция
Особо рассмотрим представленную во многих языках оппозицию
перфект: неперфект (перфектная : неперфектная группа форм). Ее
содержание может быть аспектуальным или таксисным, либо может
совмещать видовую семантику с семантикой таксиса: оно является
неодинаковым в разных языках и может существенно меняться на
протяжении истории одного языка. Однако можно выделить опреде-
ленный минимум признаков, обязательных для перфекта с точки
зрения общей аспектологии.
70 Курилович Е. О методах внутренней реконструкции // Новое в лин-
гвистике. Вып. IV. М., 1965. С. 419.
54
Очерки по аспектологии
Перфектом можно назвать только такие глагольные формы (а
расширительно — и предикативные сочетания), в значении которых
совмещены два временных плана, предшествующий и последую-
щий, причем между двумя ситуациями, относящимися к этим двум
планам, существует та или иная связь. Обычно одна из ситуаций
оказывается в семантическом содержании формы основной, а дру-
гая — побочной, иногда лишь бледно намеченной.
Если упор сделан на последующий временной план, речь идет о
некотором состоянии (или статическом отношении), обусловленном
предшествующим изменением, действием в собственном смысле;
если же — на более ранний из двух временных планов, то в центре
внимания обычно оказывается действие, оставляющее после себя те
или иные следы, результаты, создающие какую-то специфическую
ситуацию, короче — в том или ином отношении актуальное для по-
следующего временного плана и рассматриваемое с точки зрения
этого плана. В первом случае мы говорим о перфекте состояния, или
статальном (в иной терминологии — о «результативе»), во втором
случае — о перфекте действия, или акциональном. Примером перво-
го могут служить «предикативные деепричастия» русских говоров в
таких предложениях, как Он ушедши, Они привыкши, Сын женивши
(т. е. женат, является женившимся); примером второго — англий-
ский перфект в предложении I have bought the book ‘Я купил (эту)
книгу’ (и она у меня есть или же почему-то важно, что я ее в свое
время покупал). Разграничение статального и акционального пер-
фекта является семантическим, формы же внешнего выражения этих
значений могут совпадать. Так, в русском языке формы типа {письмо}
написано, квалифицируемые А. А. Шахматовым как перфект71, чаще
выступают со статальным значением, но в соответствующем контек-
сте, например при указании на момент времени в прошлом, получа-
ют значение акционального перфекта пассива; ср.: Письмо написано
{карандашом, мелким почерком и т. п.) и Письмо написано вчера.
Историческое развитие, как правило, идет от статального к ак-
циональному перфекту, причем статальный перфект, в свою оче-
редь, может возникать из образований, обозначающих «чистое» со-
стояние (не соотнесенное с предшествующим, «породившим» его
действием), а акциональный перфект в дальнейшем часто в той или
иной мере утрачивает перфектную специфику и может превращаться
в неперфектное прошедшее время. Таким образом вырисовывается
линия развития: обозначение состояния —» статальный перфект —>
71 Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. 2-е изд. Л., 1941. С. 489.
1. 06 основных понятиях аспектологии
55
акциональный перфект —> неперфектный претерит. Линия эта может
рассматриваться как своего рода фреквенталия, на что, в сущности,
уже было указано Е. Куриловичем, выделившим, впрочем, несколь-
ко иные этапы в развитии образований интересующего нас типа72.
Таксисное значение перфекта развивается на базе видового как
значение хронологического предшествия действия — первоначально
состоянию, а затем вообще какому-либо моменту, лежащему вне от-
резка времени, занятого данным действием. Видовое значение пре-
обладает в остальном перфекте, в котором состояние мыслится бо-
лее или менее конкретно. Таксисное значение развивается на ступе-
ни акционального перфекта, когда на передний план выдвигается
действие, а состояние, следующее за этим действием, начинает по-
ниматься во все более широком и неопределенном смысле, скорее
как общая актуальность последствий действия для более позднего
временного плана. Превращение статального перфекта в акциональ-
ный сопровождается преодолением первоначальной аспектуально
обусловленной дефектности перфекта и снятием лексических огра-
ничений на его образование. Но там, где эти ограничения отпадают,
естественно возникает акциональный (по своему месту в системе)
перфект и от глаголов не-действия. Такой перфект обозначает пред-
шествующее не-действие, актуальное по своим последствиям для
более позднего положения дел. Ср. англ. I have slept well ‘Я спал хо-
рошо’ (и это почему-либо важно сейчас, например, — я чувствую
себя бодрым).
Своеобразное развитие перфектного значения представлено в так
называемом инклюзивном перфекте, например, в английском или в
шведском языке. Ср. англ. I have lived here for three years ‘Я живу
здесь уже три года’ (т. е. жил и продолжаю жить)73. Можно сказать,
что в подобных случаях оба временных плана, предшествующий и
72 У Е. Куриловича первый этап обозначен как «глагол состояния» (тем
самым исключаются образования с семантикой состояния, еще не ставшие
глаголами), второй — как «перфект» (без подразделения на статальный и
акциональный), третий — как «неопределенное прошедшее» (значение, ко-
торое, как кажется, могло бы считаться разновидностью акционального
перфекта на определенной — поздней — ступени его развития), четвер-
тый — как «повествовательное время». См.: Курилович Е. О методах внут-
ренней реконструкции. С. 433 (ср. там же. С. 420—422).
73 Инклюзивный перфект существует также в финском: Han on nukkunut
Jo kaksi tuntia ‘Он спит уже 2 часа’. См.: TommolaН. On the semantics of
situations’ and ‘events’ // Vaasan korkeakoulun julkaisuja, 1981, Tutkimuksia
80, Philologie. N 7. P. 100.
56
Очерки по аспектологии
последующий, слиты воедино и «заполнены» длительностью одного
и того же состояния, остающегося тождественным на всем своем
протяжении.
Наконец, на этапе превращения перфекта в «неперфектный пре-
терит» полностью утрачивается не только видовая, но даже и так-
сисная специфика, как это мы наблюдаем в отношении passe
compose во французской разговорной речи (отчасти сейчас уже и в
языке художественной литературы).
Пока сохраняется противопоставление перфект : неперфект (пер-
фектная : неперфектная группа форм), единицы, оппозитивные пер-
фекту и его группе, выступают в этом противопоставлении как ней-
тральный «общий» вид и соответственно как «нулевой» таксис —
нейтральная база оппозиционного отношения.
Развитая группа перфекта («перфектный разряд») включает раз-
личные временные формы: кроме презентного перфекта (или собст-
венно перфекта) — возникшие на его базе плюсквамперфект (про-
шедшее перфектного разряда), fiiturum exactum (будущее этого раз-
ряда), а также свой инфинитив, свои косвенные наклонения и т. д. С
развитием таксисного значения вся группа перфекта осмысляется
как «относительные времена предшествия». В дальнейшем в произ-
водных формах перфектного разряда, например в плюсквамперфек-
те, специфическая таксисная семантика перфекта обычно продолжа-
ет довольно четко сохраняться и в тот период, когда в собственно
перфекте она уже утрачена.
В ряде языков оппозиция перфект : неперфект так или иначе пе-
рекрещивается, совмещается или даже сливается с различными дру-
гими видовыми оппозициями. На материале индоевропейских язы-
ков прослеживается несколько последовательных «раундов» разви-
тия перфектных образований и наблюдаются разные типы
взаимодействия этих образований с другими видовыми и отчасти с
залоговыми категориями.
«Первый раунд» охватывает эволюцию синтетических форм.
Древний индоевропейский синтетический пер-
фект, характеризовавшийся особыми личными окончаниями и ря-
дом других (постепенно сложившихся) формальных признаков, вос-
ходит, как предполагал уже К. Бругман, к отдельному классу слов,
стоявшему первоначально вне системы глагола74. Согласно гипоте-
зе, убедительно обоснованной И. А. Перельмутером, это была осо-
74 См.: Brugmann К. GrundriB der vergleichenden Grammatik der indoger-
manischen Sprachen. 2 Bearb. Bd. 2. Teil 3. StraBburg, 1913. S. 84.
I. Об основных понятиях аспектологии
57
бая часть речи, обозначавшая инертное, инактивное состояние субъ-
екта, физическое или психическое, «своего рода “категория состоя-
ния”, которую объединяла с глаголом лишь общая синтаксическая
роль — роль сказуемого»75. Затем слова этой части речи, первона-
чально, вероятно, неизменяемой и, в частности, не изменявшейся по
временам, постепенно сближались с глаголом и втягивались в его
систему, но не в систему формообразования в качестве вида, а на
правах особого аспектуального класса «глаголов не-действия» со
своим отдельным спряжением (ср. упомянутое выше противостоя-
ние статических и динамических глаголов в кавказских языках).
Глаголы не-действия могут рассматриваться как «протоперфект»,
образование, противостоявшее индоевропейскому «аористо-презен-
ту», т. е. глаголам действия, составлявшим большинство глаголов.
Дальнейшая судьба «протоперфекта» была разной в разных вет-
вях индоевропейской семьи, а иногда оказывалась двойственной да-
же и в одном языке.
В балто-славянской группе «протоперфект» превращается в пре-
зенс глаголов состояния, сохраняющихся в качестве отдельных лек-
сем и вместе с тем преобразующих и достраивающих парадигму
своего спряжения по образу и подобию большинства глаголов. Эта
линия развития представлена славянскими глаголами IV b класса по
классификации А. Лескина, напр. ст.-сл. бъдитъ — въд'Ьти, тьр-
ПИТЪ — TbpntTH, виситъ — вмести, горитъ — горсти, БОЛИТЪ —
колоти и соответствующим типом в литовском (Midi ‘бодрствует,
бдит’, giili ‘лежит’, gari ‘горит’ и т. п.) и латышском. В ряде случаев
сходные результаты эволюции отмечены и в других ветвях: ср. гла-
голы состояния с основой на -ё- в латыни (sedeo ‘сижу’, habeo
‘имею’ и др.) и в германских языках (др.-в.-нем. haben ‘иметь’, leben
‘жить’, swigen ‘молчать’). Особый вариант развития отражают гер-
манские praeteritopraesentia (гот. wait ‘знаю’, skal ‘я должен’ и т. д.),
сохраняющие в презенсе старый перфектный тип спряжения.
Другой ход эволюции — превращение «протоперфекта» в под-
линный перфект и его включение в состав словоизменительной па-
радигмы глаголов действия. Образования, обозначавшие «чистое»
состояние, превращались в статальный перфект — обозначение
«Достигнутого» состояния, обусловленного предшествующим изме-
нением. Как глагольная форма этот перфект получал определенное
временное значение, именно значение настоящего времени, и рядом
75 Перельмутер И. А. Общеиндоевропейский и греческий глагол. Видо-
временные и залоговые категории. Л., 1977. С. 37. Ср. там же. С. 29—30.
58
Очерки по аспектологии
с ним на его базе стали формироваться другие времена перфектной
группы, прежде всего его прошедшее — плюсквамперфект. Но вме-
сте со своими производными формами перфект являлся уже не от-
дельной лексемой, а частью лексемы, группой словоформ в состав
парадигмы соответствующего глагола действия.
Наиболее четко прослеживается этот путь развития в древнегре-
ческом языке. В эпоху Гомера процесс становления статального
перфекта еще не завершился. Материалы, проанализированные
И. А. Перельмутером, показывают, что гомеровский перфект — это
в значительной мере словообразовательный глагольный разряд, а не
член формообразовательной парадигмы глагола. В ряде случаев он
еще выступает со значением «чистого» состояния, а не «состояния,
достигнутого в результате действия»76. В начальной стадии развития
представлено у Гомера и прошедшее время перфектного разряда —
плюсквамперфект77. Вместе с тем, однако, здесь встречаем и такие
примеры, которые отчетливо показывают тенденцию дальнейшего
развития перфекта — его превращения в акциональный перфект, и
даже уже отдельные примеры семантического сближения перфекта с
аористом78. В послегомеровский период перфект и вся перфектная
группа форм постепенно полностью включаются в глагольную пара-
дигму, которая, таким образом, приобретает свою классическую
тернарную, трехаспектную структуру:
презентно- имперфектный	аористический	перфектный вид
Xueiv	Xuoat	XeXuxevou
‘развязывать’ (в не- огр.-кратном и конкр.- процессном значении)	‘развязать’ (и ‘раз- вязывать’, напр. в общефактическом значении)	‘быть развязавшим’ (статаль- ный перфект) и ‘развязать/раз- вязывать раньше какого-то мо- мента’ (акциональный перфект)
Если на раннем этапе развития перфект (или, скорее, «протопер-
фект») противопоставлялся презенто-аористу как выражение со-
стояния — выражению действия, то на этом этапе все три вида вы-
ступают, так сказать, как равноправные величины, а в дальнейшем
даже намечается новая группировка: аорист и акциональный пер-
фект сближаются по значению и некоторым образом вместе проти-
вополагаются презентно-имперфектному виду. Семантической ос-
76 Там же. С. 41-42.
77 Там же. С. 68 и сл.
78 Там же. С. 47^19 и 54—56.
I. Об основных понятиях аспектологии
59
новой для такого объединения аориста и перфекта послужило то, что
действие, оставляющее после себя некое состояние, хотя и не всегда,
но довольно часто является действием завершенным, достигшим
предела. Тем самым между аористом и (типичным) акциональным
перфектом существует высокая степень близости, что подтвержда-
ется и статистически на материале соответствий в переводах79. В
поздний, послеклассический, период семантическое сближение пер-
фекта с аористом ведет к постепенному вытеснению из языка про-
стого (синтетического) перфекта и других форм его группы. В ново-
греческом возникает новый, аналитический, перфект.
Развитие «протоперфекта» в перфект, становящийся частью фор-
мообразовательной парадигмы глагола, имело место также в индо-
иранской ветви и в некоторых других языках индоевропейской се-
мьи. Но перфектная специфика везде довольно рано утрачивалась, и
старый перфект сближался семантически с другими претеритальны-
ми формами (аористом, но также и с имперфектом — например, там,
где видовое различие между аористом и имперфектом оказалось уже
стертым и имперфект получил функции невидового нарратива)80. В
результате этого процесса перфект раньше или позже выходил из
употребления, либо же сохранялся, но уже в измененном качестве, а
в ряде языков (латинском, кельтских, может быть, и в германских) в
той или иной контаминации с неперфектными формами.
В латыни, как известно, унаследованный индоевропейский пер-
фект еще в период, предшествующий первым письменным памятни-
кам, морфологически объединился с аористом в составе нового пер-
фекта, сохранившего, впрочем, на протяжении веков, вплоть до кон-
79 Ср. сделанные еще в XIX в. подсчеты С. Шафранова. Из 370 форм
перфекта в греческом тексте «Анабазиса» Ксенофонта 320 были переданы в
русском переводе формами СВ, т. е. формами, с помощью которых обычно
передается греческий аорист {Шафранов С. Исследование о видовых фор-
мах в русском и греческом глаголе на основании составленного с этой це-
лью перевода на русский язык сочинения Ксенофонта: Анабазис // Журнал
Министерства народного просвещения. 1875. Т. 179, отдел классич. фило-
логии. С. 129).
80 Так, Т. Я. Елизаренкова отмечает, что ведийский перфект, с одной
стороны, «выражает видовое значение состояния», «часто выражает состоя-
ние, достигнутое в результате завершившегося действия», с другой — кон-
статирует действие и в этой функции оказывается «близок к значению аорис-
та», и, «наконец, широко употребляется как время повествования о про-
пилом наряду с имперфектом» {Елизаренкова Т. Я. Грамматика ведийского
«ыка. М., 1982. С. 287).
60
Очерки по аспектологии
ца классической эпохи, функциональную двойственность. Латин-
ский перфект выступает и в роли перфекта, статального или акцио-
нального (по терминологии латинской грамматики perfectum ргае-
sens и perfectum logicum), и в роли аориста (perfectum historicum)
повествовательного времени, но не нейтрального в видовом отношс*
нии, а противопоставленного по линии вида имперфекту81. Семан-
тическая двойственность перфекта была четко осознана Присциа-
ном82. Соответственно можно различать, например, scripsii = уеурасра
и scripsi2 = еурафа. Оппозиция imperfectum : perfectum historicum (scri-
bebam : scripsi2) сохраняет отчетливо видовой характер (И : А) на
протяжении всей истории латинского языка и даже, можно сказать,
переживает латынь, переходя без существенного изменения своего
содержания во все романские языки. Что же касается scripsii, то оно
в дальнейшем постепенно сходит на нет, заменяясь аналитическим
перфектом.
Известная двойственность присуща и производным от перфекта
другим личным формам (плюсквамперфекту и т. д.), а также инфи-
нитиву перфекта. Но все эти формы по значению и употреблению не
вполне параллельны перфекту: противопоставление группы перфек-
та, взятой как целое, остальным формам (группе инфекта) может
рассматриваться как видовое лишь для более раннего периода. Поз-
же оно становится по преимуществу таксисным. Как это формули-
рует И. М. Тройский, «в истории латинского языка классической
эпохи происходит отмирание видовых грамматических значений и
замена их новой категорией значений относительного времени»83. И
далее: «На место инфекта и перфекта как видовых категорий закон-
ченного или незаконченного в себе действия становится противопо-
ложение действия законченного или незаконченного в отношении
81 Латинский имперфект, являясь новообразованием, еще сравнительно
редко употребляется в текстах ранней латыни, но он уже и в этот период
противопоставлен перфекту, хотя и не всегда достаточно последовательно.
См.: Ходорковская Б. Б. К проблеме вида в латинском глаголе (Семантика
имперфекта и перфекта в ранней латыни) И Вопросы языкознания. 1981.
№4. С. 93—104.
82 См.: Тройский И. М. Заметки о видо-временной системе латинского
глагола // Вопросы грамматики. Сборник статей к 75-летию акад. И. И. Ме-
щанинова. М.; Л., 1960. С. 437.
83 Там же. С. 438. — Эту же точку зрения выдвигает и обосновывает
М. Кравар. Одну главу в своей книге о проблемах глагольного вида в латы-
ни он так и называет «Od glagolskoga vida do relativnoga vremena» (cm.: Kra-
var M. Pitanja glagolskoga vida u latinskom jeziku. Skoplje, 1980. S. 116—125).
I. Об основных понятиях аспектологии
61
другого действия, т. е. действия предшествующего или не предшест-
вующего другому»84.
Заканчивая рассмотрение эволюции индоевропейского синтети-
ческого перфекта, отметим еще, что в ряде случаев он в той или
иной мере формально «обновлялся» за счет новых морфологических
типов (таких, как тип с суффиксом -к- в греческом или тип на -иТ- в
латыни, развившийся уже, вероятно, в период контаминации старого
перфекта с аористом). Но более полное обновление осуществлялось
там, где возникавшие «замены перфекта» снова начинали весь цикл
развития от значения состояния. А эти «замены» составляют уже
«второй раунд» перфектных образований, внешне характеризуемых
новой, аналитической техникой.
Аналитические формы перфекта развиваются из пре-
дикативных сочетаний отглагольного прилагательного или причас-
тия. Такое прилагательное или причастие обозначало качество или
состояние, связанное с глагольным действием, часто — с предшест-
вующим действием, достигшим своего предела. В составе предика-
тивного сочетания используются разные глаголы, но перфект разви-
вается из сочетаний двух типов — с глаголом бытия и с глаголом
обладания.
В славянских языках формы аналитического перфекта и плюск-
вамперфекта с активным /-причастием и глаголом бытия в качестве
вспомогательного широко представлены с самого начала письмен-
ной традиции. Еще в предписьменную эпоху эти формы развили ак-
ционально-перфектное значение. Впрочем, если причастие образо-
вано от предельной глагольной основы, превращавшейся в основу
СВ, сохраняется, конечно, и возможность статального употребления.
В небольшом количестве примеров встречается в древнейших тек-
стах также futurum exactum. Важно подчеркнуть, что в старославян-
ских памятниках причастие на -лъ и все образованные с ним анали-
тические формы представлены уже и у глаголов непредельного зна-
чения и даже у глаголов состояния. Например, в Мариинском
евангелии: не довро ли ctMA С'клъ еск на сел± твоемь (Матф., 13,
27; Ассем.: ...сйалъ...); жъна идеже ггЬсн склъ (Матф., 25, 24; Ас-
сем., Зогр., Остр. ... с±алъ); Бждетт» во тогда скрьвь велггё. ^каже
н1стъ была отъ начала вт» сего мнрл до сел± (Матф., 24, 21);
патъ во мжжь нлгклд еси (Иоанн, 4, 18); также плюсквамперфект:
ДЪВА АнКлА (...) СкДАШТА (...) |ДЕЖЕ fit ЛЕЖАЛО ТЬЛО НОВО
(Иоанн, 20, 12). Рано, фактически уже в эпоху, предшествующую
84 Тройский И. М. Заметки... С. 443.
62
Очерки по аспектологии
письменным памятникам, начинается и процесс стирания перфект-
ной специфики. Уже в древнейших текстах есть примеры, в которых
она отчетливо не ощущается, и перфект оказывается синонимичным
аористу.
Дальнейшие судьбы перфекта были неодинаковыми в разных
частях славянского языкового ареала. В самой южной части этого
ареала вся система перфекта сохранилась и выступает как
противопоставленная системе неперфектных форм глагола, причем
оппозиции перфект : неперфект и СВ : НСВ взаимно перекрещива-
ются (тогда как оппозиция И : А действует только в рамках непер-
фектной группы). При СВ глагольной основы в современном бол-
гарском языке возможно употребление форм перфектной группы и в
статальном и в акциональном значении, при НСВ — только в акцио-
нальном значении в разных его разновидностях85. В известных пре-
делах перфект и аорист здесь практически взаимозаменимы, однако
перфект никогда не выступает в качестве средства связного повест-
вования, т. е. всегда сохраняет некоторый минимум таксисной се-
мантики и не превращается в нарратив. На базе системы перфекта в
болгарском языке развилось — по-видимому, не без внешнего (ту-
рецкого) воздействия, стимулировавшего такое развитие, — так на-
зываемое пересказывательное (заочное) наклонение, а затем и осо-
бое предположительное наклонение. Плюсквамперфект тоже развил
некоторые модальные функции, но в большинстве случаев выступа-
ет с четкой (таксисной, а иногда и видовой) семантикой. Futurum ех-
actum сравнительно редок, но семантически очерчен достаточно
четко. В общем аналогично положение в болгарских говорах и в ма-
кедонском литературном языке.
Иную картину видим на остальной части славянского ареала.
Везде (кроме обособленного лужицкого) перфект утрачивает свою
специфику, превращается в универсальный претерит (дифференциру-
емый, как все глагольные формы, по совершенности/несовершенно-
сти) и раньше или позже вытесняет обе формы старого синтетическо-
го прошедшего (аорист и имперфект)86. Плюсквамперфект (несколько
иной формальной структуры, чем в старославянском) местами со-
85 Примеры того и другого см.: Маслов Ю. С. Глагольный вид в совре-
менном болгарском литературном языке. С. 275 и сл.
86 Процесс вытеснения форм простого прошедшего протекает неравно-
мерно: так, в польском он почти полностью завершился еще в эпоху первых
письменных памятников, а в сербохорватском далеко не завершился еще и
сейчас.
I. Об основных понятиях аспектологии
63
храняется как факультативное образование с пережиточной таксис-
ной функцией или со вновь развившейся функцией эмфатического
прошедшего, либо превращается в «недействительное наклонение»
(рус. пошел было, да вернулся). Futurum exactum и вовсе исчезает87.
Анализируя семантический спектр севернославянского претерита
СВ, в нем выделяют перфектное и аористическое значение, что в ка-
кой-то мере сопоставимо с размежеванием одноименных значений в
латинском перфекте. Однако лишь в сравнительно редких случаях, в
узких рамках определенных лексических значений и определенных
условий контекста, претерит СВ может получать статально-
перфектную интерпретацию. Ср.: Руда залегла здесь неглубоко; или:
Крыша (...) ржавая, труба наполовину обвалилась, ступеньки у
крыльца сгнили... (Чехов)88. В то же время нестатальное перфектное
значение представлено не только в совершенном, но и и несовер-
шенном прошедшем. Не случайно, например, английский перфект
довольно часто передается в русских переводах формами прошед-
шего НСВ89.
Рядом с /-перфектом в памятниках древних славянских языков
широко используются различные предикативные сочетания с пас-
сивными ^-//-причастиями, составившие базу развития славянского
страдательного залога в его причастной разновидности. Наиболее
старый, общеславянский, слой этих сочетаний составляют конструк-
87 Одна из двух параллельных форм будущего несовершенного в поль-
ском языке, форма типа nidsl, формально напоминает древний славян-
ский futurum exactum, но вряд ли должна рассматриваться как его продол-
жение, утратившее перфектную специфику. Эта форма скорее представляет
собой позднейшее новообразование: в ней используется только /-причастие
от несовершенных основ, тогда как futurum exactum чаще образовывался от
основ, становившихся совершенными; кроме того, старый futurum exactum в
старопольском не засвидетельствован.
88 См.: Виноградов В. В. Русский язык (Грамматическое учение о слове).
2-е изд. М., 1972. С. 446. — Впрочем, и в болгарском языке, где формы с л-
причастием выступают как подлинный перфект, противопоставленный не-
перфекту, статальное значение в перфекте действительного залога встреча-
ется в общем почти так же ограниченно, как и в русском прошедшем вре-
мени.
89 'г
1 ак, некоторые подсчеты, сделанные на материале переводов, показа-
ли, что формы Present Perfect были в 56 случаях переведены русским про-
шедшим СВ и в 16 случаях — прошедшим НСВ (обычно в общефактиче-
ском значении). См.: Матвеева Е. А. Употребление видов глагола в русских
переводах романа Г. Уэллса «Человек-невидимка» // Вопросы сопостави-
тельной аспектологии. С. 140—142.
64
Очерки по аспектологии
ции с разными формами глагола ‘быть’. Они выступают сперва, по-
видимому, в статальной, а затем в ряде случаев уже и в акциональ-
ной функции. Однако определение «акциональный» применительно
к пассиву имеет более широкое значение: оно относится не только к
акциональному перфекту страдательного залога, но и ко всем вооб-
ще формам этого залога, обозначающим действие, т. е. и к таким,
как (дом) строится, строился и т. д. (кем-то) или как равнозначное
нем. (das Haus) wird (wurde) gebaut (в отличие от статального пасси-
ва типа istgebaut ‘построен’, ‘является построенным’).
В современных славянских языках конструкция с настоящим
временем (или нулем) вспомогательного глагола и страдательным
причастием СВ типа рус. письмо написано или равнозначного поль-
ского list jest napisany наиболее обычна в статально-перфектом (ста-
тально-пассивном) значении, но в той или иной мере (разной в раз-
ных языках) может получать и значение акционального перфекта
пассива. В болгарском языке в отличие от русского соответствую-
щая форма встречается, в частности, и там, где состояние — непо-
средственный результат действия — оказывается устраненным более
поздним действием, например: Той видя колота и разбра, че е счупе-
на и после поправена (Иовков) ‘Он увидел телегу и понял, что она
(букв.) сломана и после починена’ (в русском переводе обязательно
нужно добавить была: ‘была сломана’). При прошедшем и будущем
времени вспомогательного глагола сдвиг в сторону акционального и
даже вообще неперфектного значения наблюдается особенно часто.
Так рус. письмо было написано может в определенных контекстах
иметь значение статального плюсквамперфекта ‘было написанным’,
‘существовало в готовом виде’, но наиболее типичным, выступаю-
щим и в минимальном контексте, несомненно является здесь акцио-
нально-пассивное значение, соответствующее прошедшему СВ ак-
тива (письмо написали)90. Формы будущего времени регулярно по-
лучают значение неперфектного будущего СВ: письмо будет
написано = письмо напишут.
Сочетания ^-//-причастия от основ НСВ с глаголом ‘быть’ перво-
начально не отличались от таких же сочетаний причастия СВ, т. е.
тоже имели статальное значение, как это отчасти наблюдается
90 Еще Л. П. Размусен писал: «Много ли найдется русских, которые бы
не удивились, если бы, сказав кому-нибудь вчера эта картина была прода-
на, они получили ответ: она вчера была продана. Так... но в который день
ее продали?» (Размусен Л. П. О глагольных временах... §11// Журнал Ми-
нистерства Народного просвещения. 1891. Т. 277. С. 31).
I. Об основных понятиях аспектологии
65
вплоть до современного языка в примерах вроде Ваша карта бита.
Но позже сочетания с причастием НСВ развивают значение акцио-
нального пассива, в частности и неперфектного, и получают в ряде
славянских языков довольно широкую употребительность. Так, болг.
четен е может значить и ‘читался (кем-то)’ — в смысле перфекта
акционального пассива (Протоколът е четен вече ‘Протокол уже
читался’) и ‘читается’ (презенс акционального пассива: Тази книга е
много четена ‘Эта книга много читается’)91. Впрочем, первое значе-
ние встречается чаще, тогда как второе обычно передается возврат-
ной формой пассива. В чешском и польском развитие пошло дальше.
В чешской форме je chvalen значение настоящего времени акцио-
нального пассива распространяется со второй половины XVI в., а в
XIX в. оно становится нормой. В современном чешском языке jsem
chvalen значит ‘меня хвалят’ (собственно ‘я хвалим’), je bit—‘его
бьют’, ‘он подвергается битью’92. Также в польском: dom jest budow-
апу ‘дом строится’, w^giel jest wydobywany ‘уголь добывается’ и т. д.
В русском литературном языке причастия типа польск. wydobywany,
т. е. образованные от так называемых вторичных основ НСВ, не по-
лучили развития (хотя в говорах они есть, а отдельные примеры та-
ких причастий встречаются и в литературных текстах XVIII в.).
В романских языках в составе предикативных сочетаний, разви-
вающихся в аналитический перфект, а также и в неперфектный пас-
сив, используется причастие с индоевропейским суффиксом
Древнейшие сочетания этого причастия с глаголом ‘быть’ дают еще
в классической латыни аналитический перфект пассива типа factus
est первоначально со статальным (‘он сделан’), а затем и с акцио-
нальным (‘он был сделан, делался’) значением. В дальнейшем этот
тип развивает неперфектное, акционально-презентное значение (‘он
делается’), которое в современных романских языках у предельных
глаголов сосуществует со старым статальным, а у непредельных яв-
ляется единственным. Ср. фр. Н est aime, ит. egli ё amato ‘он любим’,
‘его любят’. В народной латыни рядом с аналитическим пассивным
перфектом появляется аналитический же активный (транзитивный)
«посессивного» типа, т. е. образованный с глаголом ‘иметь’: habeo
aliquid factum, букв, ‘имею нечто сделанным’ (вероятно, как замена
более старого aliquid mihi factum est ‘нечто у меня сделано’). Актив-
91 См.: Андрейчин Л. Залогът в българската глаголна система // Българ-
с«и език. 1956. Т. 6. Кн. 2. С. 118.
См.: Havrdnek В. Genera verbi v slovanskych jazycich. II. Praha, 1937.
S. 126.
66
Очерки по аспектологии
ный интранзитивный перфект развивается несколько позже. В со-
временных романских языках он представлен в «бытийной» (с гла-
голом ‘быть’) и в «посессивной» разновидностях (с глаголами
‘иметь’ или ‘держать’). Ср. фр. il est venu, исп. ha venido, порт, tern
(или ha) vindo ‘он пришел’ (или, в некоторых контекстах, ‘прихо-
дил’). Активный перфект, транзитивный и интранзитивный, также
проделывает нормальный путь развития от статальности к акцио-
нальности и далее в сторону стирания перфектной специфики (сту-
пень, достигнутая в разговорном французском языке).
В германских языках в аналитическом перфекте, равно как и в
аналитическом пассиве, используются два морфологических типа
причастия (с и.-е. суффиксом -t- у «слабых» глаголов и с назальным
суффиксом — у «сильных»), причем причастия эти образуются как
от транзитивных глаголов (с пассивным значением), так и от интран-
зитивных, но первоначально только от предельных интранзитивных
глаголов (с активным значением). Распределение вспомогательных
глаголов в перфекте здесь в основном аналогично тому, которое на-
блюдается в романском: в активном перфекте — ‘иметь’ и отчасти
‘быть’, в пассивном перфекте — первоначально ‘быть’. Неперфект-
ный пассив действия образуется либо как в романских языках, с гла-
голом ‘быть’ (например, в английском), либо с глаголом ‘становить-
ся’ (например, в немецком). Подробнее об исторической эволюции
немецкого и, шире, «европейского» аналитического перфекта, обра-
зованного с глаголом ‘иметь’, см. ниже, раздел IV, 2.
Вместе с перфектом в романских и германских языках развива-
ются другие аналитические формы перфектного разряда — плюс-
квамперфект (кроме румынского языка, сохранившего синтетиче-
ский плюсквамперфект), инфинитив перфекта и т. д. Разряд в целом
характеризуется в современных языках таксисной семантикой пред-
шествия (не только чисто хронологического, но включающего ука-
зания на релевантность последствий), хотя в центральном звене под-
системы — перфекте — эта таксисная семантика в наибольшей сте-
пени варьируется по языкам: в английском она существенно
отчетливее, чем, например, в немецком или французском, и связана
со специфическими ограничениями сочетаемости: типична несо-
вместимость английского Present Perfect с любой точной локализа-
цией прошедшего события во времени, а также с обстоятельствами
законченного периода {yesterday ‘вчера’, last week ‘на прошлой не-
деле’ и т. п.); характерно и упомянутое выше инклюзивное употреб-
ление перфекта непредельных глаголов при обозначении ситуации,
начавшейся в прошлом и продолжающейся в настоящем. В немец-
I. Об основных понятиях аспектологии
67
Ком языке перфект как неповествовательное («актуальное») про-
шедшее противопоставлен невидовому претериту, используемому
преимущественно в повествовании. Во французском аналитический
перфект (passe compose) кроме своей основной функции «актуально-
го прошедшего» выступает и в качестве повествовательного времени
разговорной речи (отчасти и близких к ней жанрово-стилистических
разновидностей литературного языка). Замещая и вытесняя passe
simple, т. е. синтетическую форму аористного прошедшего, pass6
compose в роли нового «аналитического аориста» противопоставля-
ется имперфекту.
Оппозиция перфектный : неперфектный разряд комбинируется в
ряде германских и романских языков с оппозицией прогрессивности.
Ср. англ. Perfect Progressive — I have been writing, I had been writing,
исп. he estado escribiendo, habia estado escribiendo и т. д. В семантике
этих форм конкретно-процессное значение прогрессива сочетается с
таксисным значением перфекта. В романских языках оппозиция
перфектности перекрещивается также (в сфере предпрошедшего) с
оппозицией И: А (ср., напр.: фр. plus-que-parfait—j’avais ecrit и
passe antdrieur —j ’eus ecrit). Формы, образованные с аористом вспо-
могательного глагола, выражают некоторые специальные оттенки
(непосредственное предшествие, быстротечную завершенность
и др.), но являются малоупотребительными93.
Поскольку перфектные формы, возникновение которых относит-
ся ко «второму раунду», в ряде случаев утратили или утрачивают
семантику перфекта, на смену им развиваются новые анали-
тические образования, составляющие еще один, наиболее
поздний и, с общеиндоевропейской точки зрения, «третий раунд»
формирования перфектных форм.
«Третий раунд» наиболее отчетливо и разнообразно представлен
на славянской почве, особенно — в народных говорах современных
славянских языков. Здесь можно выделить «посессивный» тип и
«бытийный» тип, каждый — в двух структурных разновидностях,
частично аналогичных соответствующим типам «западноевропей-
ского» перфекта. Для всех четырех вариантов отмечается перекре-
щивание с оппозицией СВ : НСВ.
93 гр
1ак, «в современной норме испанского языка Pretdrito anterior факти-
чески вышел из употребления» (Васильева-Шведе О. К., Степанов Г. В.
Теоретическая грамматика испанского языка. С. 158; см. также: Фирсо-
Стилистика испанского глагола. С. 133 сл.). Книжный характер
Французского passd ant£rieur отмечается многими авторами.
68
Очерки по аспектологии
В посессивном типе используются страдательное причастие с
суффиксом -п-1-t- и образованное по его аналогии «псевдо-
причастие» от непереходных глаголов; в одной разновидности — в
сочетании с глаголом ‘быть’ и посессивным дополнением ф +
род. п.), в другой — с глаголом ‘иметь’. Первая разновидность мо-
жет рассматриваться как усложнение страдательного перфекта (ра-
бота написана -> у меня работа написана) и сопоставима с архаи-
ческой латинской конструкцией aliquid mihi (или apud те) factum est.
Она представлена в русском ареале. Вторую разновидность, струк-
турно сопоставимую с романским типом habeo aliquid factum, нахо-
дим в западных и южных славянских языках и диалектах. Ср. чешек,
разг. Мат ulohu napsanou, букв. ‘Имею задание написанным’; Мат
zatopeno, букв. ‘Имею затоплено’ (о печке), болг. Имам черно на вя-
ло записано (А. Гуляшки) ‘У меня черным по белому записано’, ма-
кед. Jac си му имам дадено збор ‘У меня дано ему слово’ (т. е. ‘обе-
щано ему’) и т. д.
И в той и в другой разновидности посессивный тип носит более
или менее просторечный или во всяком случае разговорный харак-
тер, в диалектах же (и в самом молодом из литературных славянских
языков — македонском) он используется особенно широко и сво-
бодно. В рамках употребления, допустимого литературной нормой
русского или чешского языка, преобладает статальное значение и
отмечены причастия только или почти только от транзитивов СВ. В
болгарском в единичных образованиях от основ НСВ, тем более ин-
транзитивных, выступает акциональное значение, например: Писма
имаме пращани, но не ни се отговаря ‘Письма мы посылали, но нам
не отвечают’; Нормативна граматика, върху която имаме наймного
работено, още не е написана ‘Нормативная грамматика, над которой
мы больше всего работали (точнее: над которой у нас больше всего
работано), еще не написана’94. В македонском же вполне употреби-
тельны формы с акциональным значением вроде имаат бегано ‘они
бежали’ или ‘бегали’, как и в русских говорах примеры вроде у них в
сарае обедано ‘они обедали в сарае’, у Гальки вышивано Талька
вышивала’95 и т. п. (см. также ниже, раздел IV, 2, с. 276—285).
Из двух разновидностей бытийного типа одна, используемая в
русских говорах, представлена «предикативными деепричастиями»
94 См.: Георгиев Вл. Възникване на нови сложни глагол ни форми със
спомагателен глагол «имам» // Изв. на Инет, за български език. 1957. Кн. 5.
С. 42.
95 См.: Кузьмина И. Б., Немченко Е. В. Синтаксис причастных форм в
русских говорах. М., 1971. С. 93 и 108.
I. Об основных понятиях аспектологии
69
на -ши, -вши. Она выступает как статальный перфект (он привыкши),
плюсквамперфект (был привыкши) и т. д. или же получает акцио-
нальное значение, в частности — при НСВ глагольной основы. Ср.:
Раньше сохой пахавши', В блокаду, ох, как жалевши мы вас; Раз вы
это не делавши, так трудно; Они никогда не работамши; Я еще не
мывши была, только встала96.
Другая разновидность бытийного типа встречается в некоторых
западнославянских и южнославянских народных говорах и в литера-
турном македонском языке. Она использует (в составе личной кон-
струкции) страдательные по форме псевдопричастия с суффиксом
-п-1-t- от интранзитивов СВ и (несколько реже) НСВ и структурно
сопоставима с романским типом je suis venu. Приведем примеры:
чешек, диал. Vsecko bylo vymrete ‘Все было вымершим’; польск. ди-
ал. On byljechany ‘Он (раньше) ехал’97; болг. диал. Сега сме дойдени
‘Сейчас мы пришли’ (букв, ‘прийдены’)98; макед. Ми се чини— не е
умрен ‘Мне кажется — он не умер’; Сега преку мостето треба да
се минати ‘Сейчас они, должно быть, уже миновали мост’; Целиот
град како да беше скриен во себеси ‘Весь город как будто ушел
(букв, ‘был скрывшимся’) в себя’; Toj е (многу) шетан ‘Он (много)
путешествовал’ (точнее ‘ходил туда-сюда’)99. При СВ глагольной
основы значение подобных форм чаще является статальным, а при
НСВ — акциональным.
Отметим, что в русских, в ряде других славянских говоров и в
македонском языке встречаются параллельные образования от одних
и тех же глаголов по посессивному и бытийному типам. Ср. У него
уж три года как женёнось и Сын уже три года женивши; макед.
Имам до)дено ‘Я пришел’ (букв. ‘У меня прийдено’) и Jac сум dojdeH
‘Я пришел’ (букв. ‘Я прийден’). Представляется, что в русских гово-
рах посессивный тип продвинулся в общем дальше по пути перехода
к чисто акциональному значению, чем бытийный. Ср. аналогичное
соотношение в английском языке между акциональным перфектом
he has gone и статальным he is gone.
«Третий раунд» представлен, хотя и иначе, чем в славянских язы-
ках, также на романской почве и прежде всего так называемыми
96 Там же. С. 175—177.
См.: HavranekB. Genera verbi v slovanskych jazycich. II. S. 77, 80.
Cm.: Vasilev Chr. Der romanische Perfekttyp im Slavischen П Slavistische
Studien zum VI. intemationalen Slavistenkongress in Prag 1968. MUnchen, 1968.
99 Конески Бл. Граматика на македонскиот литературен )азик. Дел И.
Скоще, 1954. С. 175—176.
70
Очерки по аспектологии
сверхсложными формами французского глагола (formes surcom-
posdes). Они образуются на базе перфекта «второго раунда», причем
используется не только финитная форма вспомогательного глагола,
но и его причастие. Наиболее употребителен сверхсложный перфект
(равзё зигсотровё), например (des que) j 'at eu fait ‘(как только) я сде-
лал’, (aussitot que) j’ai ete venu ‘(как только) я пришел’, и сверхслож-
ный плюсквамперфект, реже встречаются другие сверхсложные
формы. Э. Бенвенист квалифицирует роль раззё вигсотровё следую-
щим образом: «По функции j’ai ей fait представляет собой новый
перфект к j’aifait, ставшему аористом»100. Сходную мысль высказы-
вает В. Г. Гак: «...недостаточно явно выраженный оттенок перфект-
ности у сложных времен способствовал развитию сверхсложных
времен, которые всегда выражают завершенность действия»101.
Г. Хильти подчеркивает лингвогеографическое и «лингвостратифи-
кационное» совпадение между отмиранием раззё simple и появлени-
ем сверхсложных форм102: оба явления характерны для разговорного
языка и в общих чертах совпадают по территории своего распро-
странения.
Итак мы рассмотрели ряд основных понятий общей аспектоло-
гии, как они формулируются на современном этапе ее развития, и
попытались конкретнее осветить некоторые из них на материале не-
скольких языков, лучше изученных в этом отношении. Несомненно,
привлечение данных по другим, типологически и генетически раз-
личным, языкам внесло бы существенные коррективы в намеченную
здесь картину. Но это — дело будущих больших исследований, осу-
ществить которые можно только коллективными и согласованными
усилиями.
100 Бенвенист Э. Отношения времени во французском глаголе И Бенве-
нист Э. Общая лингвистика. М., 1974. С. 284.
101 Гак В. Г. Теоретическая грамматика французского языка. Морфоло-
гия. М., 1979. С. 200.
102 См.: Hilly G. Tempus, Aspekt, Modus П Vox Romanica. 1965. T. 24. N 2.
P. 295.
II. КАТЕГОРИЯ
СОВЕРШЕННОГО/НЕСОВЕРШЕННОГО ВИДА
В СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКАХ
1. Вид и лексическое значение глагола
в современном русском литературном языке*
Среди многочисленных вопросов, связанных с выяснением се-
мантики совершенного (СВ) и несовершенного вида (НСВ) в совре-
менном русском литературном языке, одним из важнейших является
вопрос отражения лексического, «вещественного», «реального»,
«материального» значения глаголов в их видовой, грамматической
семантике. Этому вопросу — вопросу обусловленности оттенков
грамматического значения вида особенностями значений лексиче-
ских, «вещественных» — и посвящена настоящая статья.
Исследователями отмечен ряд функций СВ и НСВ, проявляю-
щихся в противоположениях соотносительных глаголов одного и
другого вида. Эти противоположения могут быть сведены к сле-
дующим основным.
1.	Противоположение действия в самом процессе его выполне-
ния, становления, развития (НСВ) готовому факту, скачку, целост-
ности действия (СВ): Когда я выходил из дому (процесс), я встретил
знакомого и Я вышел из дому (констатация факта, действие взято в
его целостности, представляющей скачок в новое состояние — от
бытия в доме к бытию вне дома).
2.	Противоположение тенденции к определенному факту, по-
пытки или намерения достичь определенного результата (НСВ)
* Опубликовано в: Изв. АН СССР, отд. лит. и яз. 1948. Т. 7. Вып. 4.
С. 303—316.
72
Очерки по аспектологии
действительному осуществлению этого факта, действительному
достижению результата, успеху действия (СВ): умирал, но не умер;
ловил, но не поймал; встречал, да не встретил (А. Н. Островский.
Бесприданница).
3.	Противоположение неопределенной длительности протекания
действия, т. е. длительности, не ограниченной какими-либо преде-
лами (НСВ), мгновенности действия или ограниченной известными
(большими или меньшими) пределами длительности его протекания
(СВ): Он чувствовал сильную боль (неизвестно, в течение какого
времени) — Он почувствовал боль (мгновенно); Существовали раз-
личные взгляды по этому вопросу (неизвестно, в течение какого вре-
мени) — Римская империя просуществовала пятьсот лет (ограни-
ченная пределом длительность; определение продолжительности
представляет здесь необходимый элемент в словосочетании).
4.	Противоположение обычного, неопределенное количество раз
повторяющегося действия (НСВ) единичному, однократному дейст-
вию или действию, повторенному ограниченное количество раз
(СВ): читал лекции — прочитал лекцию (десять лекций); Он все
время оборачивался — Он обернулся несколько раз.
5.	Противоположение действия «в общем смысле», действия «во-
обще», неопределенного в отношении конкретных условий его осу-
ществления (НСВ), конкретному случаю (СВ): Ты писал ему? (во-
обще, когда-нибудь) — Ты написал ему? (в данном, конкретном, из-
вестном собеседникам случае); Вы не встречали Петрова?
(«вообще», т. е. если думаем, что собеседник мог случайно встре-
титься с Петровым) и Вы не встретили Петрова? (в данном, кон-
кретном случае, т. е. если встреча почему-либо представляется осо-
бенно вероятной, скажем, если собеседник шел той же дорогой, что
и Петров, был в том же здании и т. д.); Хочу поговорить с вами (речь
идет о конкретной беседе) —Да что там говорить? (т. е. вообще, «в
принципе»). Пример из Л. Н. Толстого (Крейцерова соната, гл. XXV):
.. .чувствовал, что владеть я этим телом не могу, что оно не мое, и
что она может распоряжаться им, как хочет, а хочет распорядить-
ся им не так, как я хочу (т. е. может вообще распоряжаться им как
хочет, а в данном случае хочет распорядиться им не так, как я хочу).
Можно было бы привести еще несколько производных противо-
положений более частного характера, но не это составляет сейчас
нашу задачу. Для нас важно подчеркнуть другое: совершенно оче-
видно, что не каждое даже из пяти указанных про-
тивоположений охватывает все соотносительные
пары глаголов СВ и НСВ.
II. Категория вида в славянских языках
73
Так, наше второе противоположение (тенденция, попытка — ус-
пех, осуществление) не может проявиться в таких, например, парах,
как видеть/увидеть, благодарить/поблагодарить, являться!явиться.
По образцу сочетаний ловил, да не поймал; ловил и наконец поймал;
ловил, пока не поймал нельзя сказать — по крайней мере без введе-
ния в контекст дополнительных элементов — *видел, да не увидел;
♦ благодарил, да не поблагодарил; * являлся, да не явился (как невоз-
можны и * видел и наконец увидел; ^благодарил и наконец поблагода-
рил; ^благодарил, пока не поблагодарил и т. д.). Противополагаясь
друг другу по каким-то другим линиям (обычность — ограниченная
кратность, действие «вообще» — конкретный случай и т. д.), глаго-
лы видеть и увидеть, благодарить и поблагодарить, являться и
явиться не могут служить для разграничения попытки и успеха,
тенденции и осуществления действия.
Наше первое противоположение (действие в процессе его осуще-
ствления — готовый факт, скачок), казалось бы, настолько типично
и характерно, что именно его многие клали в основу определения
семантики видов103. Однако нетрудно убедиться, что и оно не охва-
тывает всех пар. Так, в частности, оно не может проявиться в таких,
например, парах, как приходить/прийти, приносить/принести, при-
водить/привести, находить/найти. Глаголы приходить, приводить,
приносить, находить и ряд других не способны выражать отдельное
действие в процессе его осуществления (= занятость выполнением
этого действия). Нельзя сказать: *я вызвал его по телефону, и он
уже приходит ко мне, или * смотри, вот он приводит сюда сына,
или *я встретил почтальона на лестнице, как раз когда он приносил
мне письмо, или *он как раз находит иголку104.
Если к этим фактам мы добавим еще наличие вариантов внутри
нашего третьего противоположения, где неограниченной длительно-
сти противостоит то моментальность {чувствовать — почувство-
вать), то длительность, ограниченная известной небольшой порцией
времени (жить — пожить), то, наконец, длительность, хотя и опре-
103 Ср. еще у чешского грамматика XVII в. Вацлава Иоанна Росы (Rosa)
в книге «Czechorecnost seu Grammatica Linguae Bohemicae» (Micro-Pragae,
1672) определение НСВ как выражающего действие «только в процессе его
становления» (in fieri tantum), а СВ — как выражающего «готовый факт»
(р- 141).
104 Во всех этих примерах глагол НСВ оказывается неспособным слу-
жить ответом на вопрос «что ты там делаешь?». (Разумеется, речь не идет о
ПеРеносных значениях данных глаголов; ср.: Он находит этот вопрос за-
суживающим внимания.)
74
Очерки по аспектологии
деленная, но вовсе не кратковременная {существовать — просу-
ществовать), мы получим картину значительной семанти-
ческой неоднородности каждого из видов, картину
значительных колебаний конкретного мыслительного (понятийного)
содержания105 грамматической категории вида в различных соотно-
сительных видовых парах.
Признание этого положения требует от языковеда, чтобы он, ис-
следуя семантику видов, не ограничивался поисками такой общей
формулы, которая позволила бы ему охватить в едином определении
все многообразие оттенков каждого из видов, но чтобы тщательным
анализом самих этих оттенков и причин распространения каждого из
них в рамках определенной части глагольной лексики, он вскрыл бы
подлинное содержание и взаимоотношение кон-
кретных понятийных категорий, сосуществующих
здесь под покровом единого формально-грам-
матического целого.
Надо сказать, что вопрос об оттенках каждого из двух видовых
значений имеет в русской науке довольно плодотворную традицию.
Однако разработка его шла в основном по линии выяснения оттен-
ков значения, вносимых в глаголы отдельными приставками и неко-
торыми суффиксами, т. е. по линии прикрепления семантических
явлений к фактам морфологии. Между тем, дело здесь не только в
различиях морфологических типов. В частности, противополож-
ность значений ‘попытка’ — ‘успех’ одинаково ярко проявляется в
таких различных по своей морфологической характеристике парах,
как ловить/поймать, делать/сделать, встречать/встретить, но не
может проявиться в морфологически однотипных с ними парах го-
ворить/сказать, видеть/увидеть, являться/явиться. Значит, воз-
можность противоположения двух парных глаголов по линии ‘по-
пытка’ — ‘успех’ или невозможность такого их противоположения
зависит не от того или иного морфологического способа выражения
вида в этих глаголах, а от каких-то других причин. По-видимому,
дело здесь в особенностях лексического значения одних и
других глаголов и в каких-то объективных свойствах самих обозна-
чаемых ими действий и процессов.
Таким образом, семантическая неоднородность вида не всегда и не
во всем параллельна его морфологической неоднородности; семан-
тические различия не дублируют морфологических, а в ряде случаев
105 Ср.: Мещанинов И. И. Понятийные категории в языке // Тр. Воен, ин-
та ин. яз. Красной Армии. 1945. № 1. С. 5—15.
II. Категория вида в славянских языках
75
перекрывают их. Значит, морфология не может служить достаточ-
ной опорой для семантического исследования, и должен быть най-
ден Другой, синтаксический критерий. По-видимому, таким
критерием должно явиться именно различие между глаго-
лами по их способности вступать в определен-
ные словосочетания, т. е. различие «валентности» изуча-
емых глаголов, применяя заимствованный из химии термин, предло-
женный у нас в советском языкознании проф. С. Д. Кацнельсоном106.
Если мы можем сказать: Подожди, он уже дописывает последнюю
страницу, но не можем сказать: ♦ Подожди, он уже приносит мне
письмо, или можем сказать: ловил, но не поймал, но не можем ска-
зать: * видел, но не увидел, то значит, «валентность» интересующих
нас глаголов оказывается здесь каждый раз другой. Как в периоди-
ческой таблице Менделеева элементы, обнаруживающие разную ва-
лентность, относятся к разным группам, так и здесь мы должны при-
знать объективное существование ряда семантико-синтаксических
глагольных групп, отличающихся друг от друга «валентными» свой-
ствами. Пользуясь методом эксперимента — в смысле, приданном
этому понятию акад. Л. В. Щербой107, — мы должны будем выявить
количество и состав таких семантико-синтаксических групп и на ос-
нове анализа общих черт лексической семантики
глаголов каждой группы выяснить причины именно таких,
а не иных «валентных» свойств входящих в нее глаголов.
Конечно, картина выделяемых семантико-синтаксических групп
будет заведомо неполной, если ограничиться анализом пар соотно-
сительных видовых дублетов, оставив в стороне весьма многочис-
ленные непарные глаголы русского языка, глаголы perfectiva
и imperfectiva tantum, не имеющие рядом с собой соотносительных
форм другого вида. Непарные глаголы не раз служили предметом
рассмотрения в науке, однако в трактовке этих глаголов до сих пор
почти безраздельно господствовал формализм.
Недостаточным вниманием к семантике и преувеличенным вни-
манием к флективно-морфологической стороне характеризовался
уже самый подход к практическому отграничению не-
парных глаголов от парных. Даже такой тонкий исследо-
ватель, как акад. А. А. Шахматов, включает в свой список непарных
106 Кацнельсон С. Д. О грамматической категории И Веста. Ленингр. ун-
Та- 1948. №2. С. 114—134.
Ср.: ЩербаЛ. В. О трояком аспекте языковых явлений и об экспери-
менте в языкознании // Изв. АН СССР, отд. общ. наук. 1231. № 1. С. 113—129.
76
Очерки по аспектологии
глаголов только те, при которых никаких образований другого вида
вообще нет (бацнуть, обожать и т. п.), или же, если такие образо-|
вания есть, то морфологически они являются неправильными, от-
клоняющимися от нормы (сесть — садиться, купить — покупать
и т. п.)108. Зато, например, любить не попадает у Шахматова в список
непарных глаголов, поскольку в языке существует его морфологиче-
ски-нормальный дублет полюбить (ср. чувствовать — почувство-
вать), причем «парность» любить и полюбить как будто бы под-
тверждается и невозможностью приставочно-суффиксального обра-
зования типа *полюбливать. Ясно, что при семантическом, а не фор-
мальном подходе, наоборот, глаголы сесть и садиться должны были
бы считаться, несмотря на некоторую морфологическую «нерегуляр-
ность», вполне нормальными парами, а столь различные по своему
лексическому значению глаголы, как любить и полюбить (= начать
любить), несомненно надлежало бы рассматривать не как граммати-
ческую пару, а как два непарных «недостаточных» глагола, — не-
парный глагол НСВ любить и непарный глагол СВ полюбить.
Но, отбросив морфологический критерий Шахматова и стремясь
поставить вопрос разграничения парных и непарных глаголов на се-
мантическую основу, превратить его в вопрос о разграничении пар-
ных и непарных глагольных значений, мы должны найти какой-
то другой объективный критерий для этого разграничения, если не
хотим, чтобы вопрос решался от случая к случаю в соответствии с
субъективными вкусами того или иного исследователя109. Чтобы
сформулировать этот объективный критерий, надо найти в языке по-
ложение, при котором противоположность видов «автоматически»
снималась бы в пользу одного из них, т. е. один из видов в обяза-
тельном порядке заменялся бы другим. Такое положение в совре-
менном русском языке есть. Это так называемое историческое
настоящее (praesens historicum). При переводе повествования из
плоскости прошедшего времени в плоскость исторического настоя-
щего все глаголы как СВ, так и НСВ, оказываются уравненными в
формах настоящего времени НСВ. Ясно, что лексическая семантика
108 Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка.
4-е изд. М., 1941. С. 187—188.
109 Не формулирует такого объективного критерия и акад.
В. В. Виноградов. Не потому ли рассмотренные нами сейчас глаголы лю-
бить и полюбить попадают и у него в число «соотносительных форм одно-
го и того же глагола» (ср.: Виноградов В. В. Русский язык. М., 1947. С. 535),
тогда как глагол понестись правильно трактуется им как непарный, не со-
ставляющий пары с простым нестись? (Там же. С. 531).
II. Категория вида в славянских языках
77
глагола принципиально не должна подвергаться при этом ни малей-
шему изменению. Значит, обратимость данного глагола СВ в
тот или иной глагол НСВ при переводе повествования в плоскость
исторического настоящего может служить надежным признаком
действительной парности этих двух глаголов, а необратимость —
признаком того, что данные два глагола не составляют видовой па-
ры. Так, предложение Он полюбил ее с первого взгляда при пересказе
в историческом настоящем, по-видимому, не превратится в *Он лю-
бит ее с первого взгляда, следовательно любить и полюбить — не
пара. Напротив, если Она очнулась в незнакомой комнате может
дать при переводе в историческое настоящее Она приходит в чувст-
во в незнакомой комнате (с некоторой, неизбежной в данном случае,
утратой эмоциональной окраски), то это значит, что морфологиче-
ская недостаточность глагола очнуться преодолевается путем при-
влечения этимологически «постороннего» глагола (точнее — целого
словосочетания), т. е. путем создания того, что в языкознании при-
нято называть «супплетивными» рядами.
Что касается причин непарности, то в науке предлагались
различные объяснения, имевшие в виду различные группы непарных
глаголов. Так, указывалось, что иногда невозможность образования
двойников противоположного вида бывает связана с нехваткой тех-
нических средств флективной морфологии, которые были бы в со-
стоянии оформить такие образования110. В других случаях непар-
ность объясняется церковнославянским происхождением данного
глагола (напр. глаголов обожать, полагать, обуревать и др.), его
«книжным» и архаичным характером (долженствовать, обуять,
воззриться) или, наоборот, его диалектным происхождением (про-
хлаждаться, охолонуть в речи одного из персонажей М. Шоло-
хова)111. Ссылались даже на фонетические причины112. Однако на
семантические причины непарности, как правило, или
вовсе не обращали внимания, или указывали на них лишь случайно,
применительно к отдельным группам глаголов, без постановки во-
проса в принципиальной плоскости. А между тем в подавляющем
110 И. А. Калинин ссылается, например, на техническую невозможность,
вследствие недопустимости повторения имперфективирующего суффикса,
создания двойников НСВ к глаголам с двумя приставками типа повыталки-
ватъ (ср.: Калинин И. А. Категория вида в русских глаголах И Тр. Горь-
к°вск. пед. ин-та им. М. Горького. 1940. Вып. 8. С. 206).
1 Ср.: Шахматов А. А. Очерк... С. 188; Калинин И. А. Категория ви-
да-- С. 208 и 210.
Напр.: Виноградов В. В. Русский язык. С. 538.
78
Очерки по аспектологии
большинстве случаев причины непарности — именно в семантике
самих непарных глаголов, в том, что лексическое значение данного i
глагола, отражая определенные объективные свойства соответст-
вующего действия, оказывается несовместимым с грамматическим
значением того или иного вида.
После этих общих замечаний переходим к рассмотрению семан-
тико-синтаксических групп глаголов современного русского литера-
турного языка. Прежде всего выделяются три больших разряда:
1) непарные глаголы НСВ, 2) непарные глаголы СВ и 3) пары соот-
носительных глаголов, и, далее, ряд более мелких рубрик внутри
каждого из этих трех разрядов.
Первый разряд: непарные глаголы несовершенного
вида.
Образец: плакать.
Общее свойство: невозможность образования чистых видовых
дублетов СВ (невозможность чистой перфективации); образуются
только, да и то не при всех глаголах этого разряда, глаголы СВ с на-
чинательным значением (заплакать) и со значением «охвата дли-
тельности»113 (поплакать, проплакать), не составляющие с ними со-
относительных видовых пар.
Состав разряда.
А) «Глаголы пребывания и бесперспективного протекания».
1.	Глаголы, обозначающие факт существования и наиболее общие
свойства и качества предмета, его количественные и качественные
определения в отношениях с другими предметами: быть, существо-
вать, бывать, наличествовать, присутствовать, отсутствовать,
обстоять, противостоять, состоять, содержать, соответство-
вать, значить, означать, иметь, принадлежать, обладать, преоб-
ладать, зависеть, жить, весить, стоить, выглядеть, пахнуть и др.
Сюда же относятся гореть, тонуть и пр., когда они выступают как
обозначение постоянных свойств предметов: Кислород не горит, но
поддерживает горение.
2.	Глаголы, обозначающие принадлежность лица к определенной
общественной группе, его род занятий, должность, ит. д.: плотни-
чать, сапожничать, рыбачить, торговать, вдовствовать, царст-
вовать, заведовать, управлять, командовать, председательство-
вать и др.; сюда же относятся такие, как пахать, шить, писать, если
113 Ср.: Булаховский Л. А. Курс русского литературного языка. 2-е изд.
Харьков, 1937. С. 152.
II. Категория вида в славянских языках
79
они употреблены как обозначение постоянного, профессионального
занятия, без объекта или с объектом в «общем», неконкретном
смысле: мой дед землю пахал = был простым крестьянином, он шьет
мужские вещи = он мужской портной, она пишет в разных журна-
лах = занимается журналистской деятельностью; ясно, что в этих
своих значениях глаголы пахать, шить, писать и т. д. несоотноси-
тельны с какими-либо глаголами СВ.
3.	Глаголы, обозначающие состояние, хотя бы и временное, но
такое, которое не предполагает даже в отдаленной перспективе ка-
ких-либо качественных изменений или неизбежного, из самой при-
роды данного процесса вытекающего перехода в какое-либо новое
состояние: стоять, сидеть, лежать, болеть, спать, бодрствовать,
молчать, бредить, побаливать и т. п.
4.	Глаголы, обозначающие чувства и эмоциональные состояния,
которые не могут мыслиться как кратковременные: любить, ненави-
деть, обожать, недолюбливать, презирать, уважать, ревновать,
тосковать, также полагать в смысле ‘думать’ и т. д.
5.	Глаголы, обозначающие занятие действием без указания, хотя
бы в перспективе, на момент окончания этого действия как на его
цель (действие было начато не с целью быть когда-либо окончен-
ным): плакать, дразнить, издеваться, заигрывать, ухаживать, за-
искивать, приятельствовать, отнекиваться, напевать, разгули-
вать, разговаривать, отплясывать, выплясывать, переругиваться
(при сов. переругаться в другом значении, хотя морфологически оба
глагола представляют собой нормальную пару!); сюда же относятся
глаголы, обозначающие действие, сопровождающее другое дейст-
вие, — приплясывать, приговаривать, подпевать и др.
6.	Глаголы «неопределенного движения» группы ходить —
ездить — носить.
7.	Глаголы «определенного движения» идти—ехать — нести,
если при них нет указания цели движения. В этих
случаях соответствующие образования СВ пойти, понести, по-
ехать, поплыть, побежать и т. д. являются начинательными глаго-
лами, по сути такими же, как полюбить, забарабанить, заходить,
забегать, ср. у Маяковского: ...лошадь рванулась, встала на ноги,
ржанула и пошла (Хорошее отношение к лошадям), а также в пере-
носных значениях: Пошел мелкий снег — и вдруг повалил хлопьями
(Пушкин. Капитанская дочка); часы пошли; понес околесицу и т. д. В
случае, если при глаголе стоит указание цели движения, образования
с по- теряют обычно свое начинательное значение, и мы получаем
чистые видовые пары: идти на собрание!пойти на собрание, ехать в
80
Очерки по аспектологии
Москву/поехать в Москву, нес письмо на почту/понес письмо на
почту и т. п.
Б) «Глаголы безуспешной попытки и безуспешного стремления»:
искать, ждать, арх. чаять. В семантике глагола отсутствует какое
бы то ни было указание на объективную необходимость успеха дей-
ствия (хотя бы в отдаленной перспективе).
Нетрудно убедиться, что причина непарности всех пере-
численных до сих пор глаголов лежит в каких-то общих свой-
ствах самих выражаемых ими действий. В чем состо-
ят эти общие свойства?
Во-первых, процессы, обозначаемые этими глаголами, не мо-
гут мыслиться как мгновенные или очень кратковре-
менные. В случае моментализации, сведения к какому-то краткому
мигу, любой из этих процессов должен был бы, так сказать, пере-
стать быть самим собою; лежание, стояние, сон, болезнь, хождение,
поиски, ожидание, которые продолжались бы, например, одну се-
кунду, практически уже не являлись бы лежанием, стоянием, сном,
болезнью и т. д.
Во-вторых, процессы, обозначаемые этими глаголами, объек-
тивно не заключают в себе необходимости сво-
его прекращения. Они не ведут ни к какому скачку в новое со-
стояние, остаются равными себе на всех отрезках своего протекания
и, таким образом, не дают никакой перспективы, кроме перспективы
бесконечной себетождественной длительности. Правда, по линии
субъективной целевой установки действия наблюдаются неко-
торые различия между «глаголами бесперспективного протекания» в
собственном смысле и «глаголами безуспешной попытки и безуспеш-
ного стремления», которые обозначают процессы, сознательно направ-
ляемые действующим лицом к достижению цели и длящиеся лишь
до тех пор, пока она не достигнута. Однако объективная необ-
ходимость успеха и, следовательно, прекращения действия не дана и
в глаголах искать, ждать и чаять, и, таким образом, они ничем по
существу не отличаются от всех прочих непарных глаголов НСВ.
Именно обе эти черты, — невозможность моментали-
зации и внутренняя беспредельность процессов, вы-
ражаемых рассматриваемыми сейчас глаголами, и ведут к тому, что
перфективация этих глаголов становится возможной только в случае
выделения начала процесса или при условии внешнего
ограничения его длительности известной «порцией вре-
мени», ограничения, никак не вытекающего из внутренней природы
самого данного процесса. В ряде случаев (при бывать, стоить, ее-
II. Категория вида в славянских языках
81
сить, содержать, существовать и др.) не могут быть образованы и
начинательные глаголы, хотя выражение начинательности с помо-
щью аналитических средств возможно во всех случаях (ср. начал
бывать, стал содержать и т. п.). При некоторых непарных глаголах
НСВ, вроде тех же весить, стоить, далее любить, ненавидеть
и т. д., невозможны и образования СВ со значением «охвата дли-
тельности». Нельзя *поненавидеть, ^полюбить некоторое время,
как и *пролюбить, *проненавидеть всю свою жизнь кого-нибудь и
пр. Во всех этих случаях мысль вообще не мирится не только с мо-
ментализацией процесса, но и вообще с ограничением длительности
протекания процесса какими бы то ни было рамками времени.
Второй разряд: непарные глаголы совершенного
вида.
Образец: очнуться.
Общее свойство: невозможность образования чистых видовых
дублетов НСВ (невозможность имперфективации). Для выражения
некоторых значений, характерных для НСВ (в частности — много-
кратного действия), используются средства нефлективной морфоло-
гии (бывало очнется) или привлекаются этимологически «посторон-
ние» образования (приходит в себя, в чувство).
Состав разряда.
А) Глаголы мгновенного, внезапного действия, часто неожидан-
ного для говорящего или для лиц, о которых идет речь (многие из
этих глаголов имеют известную эмоционально-стилистическую ок-
раску): хватить в смысле ‘ударить’, трахнуть, полоснуть, бацнуть,
ринуться, хлынуть, грянуть, рухнуть, отпрянуть, поскользнуться,
встрепенуться, опомниться, очутиться, шелохнуться, улизнуть,
кануть, сгинуты, почти все эмоциональные синонимы глагола ‘уме-
реть’ — окочуриться, дать дуба, сыграть в ящик, приказать долго
жить, протянуть ноги, как и скончаться, преставиться, арх. от-
дать богу душу, эмоциональный синоним глагола ‘сойти с ума’ —
рехнуться, также помешаться и др. Везде здесь перед нами мгновен-
ные, внезапные события, не могущие быть представленными как
Длящийся, растянутый во времени процесс, скачки, не под дающиеся
процессуал изации.
Б) Так называемые финитивные глаголы: отобедать, отшуметь,
отбомбиться, а также такие, как насмотреться, докричаться, иску-
сать, изрубить, обозначающие разные оттенки полноты, исчерпан-
ности процесса. Ясно, что с идеей исчерпанности, отработанности
процесса, содержащейся в этих глаголах, не вяжется идея разверты-
82
Очерки по аспектологии
вания, течения процесса во времени. Таким образом, и здесь процес-
суализация оказывается невозможной.
В) Глаголы со значением охвата длительности: постоять, про-
быть и т. д. Рядом с некоторыми из них существуют образования
НСВ, морфологически абсолютно правильные и тем не менее не со-
ставляющие с ними соотносительных видовых пар. Так, поживать
(как поживаете? или жить-поживать и т. д.) не есть просто форма
НСВ от глагола пожить, так же, как проживать (= обитать) не есть
форма НСВ от глагола прожить (какое-то количество времени). Это
лишний раз показывает всю несостоятельность формального, мор-
фологического подхода к проблеме выделения непарных глаголов.
Невозможность процессуализации глаголов типа пожить, прожить
и других связана с заключенной в них идеей ограниченности проте-
кания определенными временными рамками.
Г) Многие начинательные глаголы — например возненавидеть,
залаять, заиграть, заплакать, расплакаться, разговориться, побе-
жать, поплыть, полюбить — тоже не имеют параллельных форм
НСВ, тоже не поддаются процессуализации.
Таким образом, общая для всех непарных глаголов СВ невоз-
можность процессуализации каждый раз вытекает из
лексической семантики соответствующего глагола. Именно эта не-
возможность процессуализации и является причиной непар-
ности всех перечисленных глаголов.
Между тем грамматическая семантика НСВ не сводится, как мы
видели, к выражению процессуальности. Формы НСВ выражают
еще некоторые другие значения, не имеющие ничего общего с про-
цессуальностью, например, значение неопределенной кратности и
обычности действия, значение действия «в общем смысле», выпол-
няют — в настоящем времени — функции исторического настояще-
го. Ясно, что эти грамматические значения НСВ принципиаль-
но совместимы с лексическими значениями, выражаемыми
рассмотренными сейчас непарными глаголами СВ; так, ничто не
препятствует многократному повторению действий ‘ринуться’, ‘ото-
бедать’, ‘пробыть’ или ‘возненавидеть’ и т. д. Поскольку, однако,
соответствующие глаголы НСВ не образуются, все подобные не-
процессуальные значения выражаются здесь с помощью
каких-то других средств.
Так, значение неопределенной повторяемости обычно передается
здесь формами настоящего-будущего с добавлением слов бывало
(бывало встрепенется, посмотрит на меня и снова впадает в за-
бытье), бывает (бывает встрепенется и т. д.), то... то (Как из-
II. Категория вида в славянских языках
83
менчива нынче погода, — то вдруг хлынет дождь, то снова выгля-
нет солнце) или сочетанием форм прошедшего и настоящего-
будущего времени (Кругом не слышалось почти никакого шума.
Лишь изредка в близкой реке... плеснет рыба и прибрежный трост-
ник слабо зашумит, едва поколебленный набежавшей волной. Тур-
генев. Бежин луг). В случае исторического настоящего привлекают-
ся, как мы уже видели, этимологически «посторонние» образования
(очнулась превращается в приходит в себя или в чувство, улизнул —
в убегает или скрывается). В сценических ремарках непарные гла-
голы СВ употребляются в прошедшем времени на фоне настоящего;
ср. у Блока: Они расходятся. Третий вынырнул из-за камня. Сухими
чертами лица... он похож на птицу (Король на площади); В тот
же миг разъяренная толпа хлынула на ступени за Поэтом. Снизу
расшатываются колонны (там же) и т. д. Для начинательных глаго-
лов, кроме названных сейчас средств преодоления морфологической
«недостаточности» (бывало возненавидит кого, так уж со света
сжить готов и т. п.), широко используются в тех же заданиях соче-
тания соответствующих простых (неначинательных) глаголов с гла-
голами начинать, пускаться и т. п.; ср.: как завидит кого-нибудь
чужого, сразу начинает лаять, пускается бежать, увидев его, дети
начинают плакать (как «многократный вид» при «однократном»
заплакал или стал плакать).
Третий разряд: пары соотносительных глаголов несовершенного
и совершенного вида.
Как известно, пары соотносительных глаголов охватывают
большую часть глагольной лексики русского языка. По признаку
«валентности» они могут быть разделены на три основные группы.
Образцы.
1-я группа: ловить/поймать, умирать/умереть.
2-я группа: видеть/увидеть, говорить/сказать.
3-я группа: приходить/прийти, колоть/кольнуть.
Объективное отличие первой группы — возможность про-
тивоположения внутри входящих в нее пар по
линии ‘попытка’ — ‘успех’ или ‘тенденция’ — ‘осу-
ществление’, проявляющаяся в таких, в частности, контекстах,
как ловил, но не поймал, — ловил, пока не поймал, — ловил и, нако-
нец, поймал и т. п. В двух других группах возможность таких проти-
воположений и таких контекстов или вовсе отсутствует или бывает
обусловлена усложнением контекста, введением в него каких-то до-
полнительных элементов.
84
Очерки по аспектологии
Объективное отличие третьей группы — невозможность упо-
требления ее глаголов НСВ в значении однократного действия,
ходящегося в процессе своего осуществления, т. е. невозмож-
ность конкретно-процессуального употребления
этих глаголов и тем самым невозможность противоположения внут-
ри этих пар по линии ‘процесс’ — ‘скачок’. В двух других группах
возможность таких противоположений наличествует и является ти-
пичной.
Вторая группа определяется прежде всего отрицательно, — тем,
что отделяет ее от двух других групп.
Внутри каждой группы имеется ряд более дробных рубрик.
Состав и особенности первой группы.
а)	Пары типа умирать/умереть, убивать/убить, тонуть/пото-
нуть (и утонуть), топить/утопить и другие подобные, далее до-
жидаться/дождаться, встречать/встретить, ловить/поймать (и
словить) и некоторые другие. Второй член пары, т. е. глагол СВ,
везде здесь обозначает факт скачкообразного перехода субъекта или
объекта действия в новое качественное состояние, факт достижения
в длительности процесса решающей «критической точки», которая
одна и составляет собственно содержание данного глагольного по-
нятия. Употребленные в своих прямых значениях, эти глаголы не
допускают при себе ни определений полноты действия (вроде со-
всем, полностью, наполовину, в основном и т. д.), ни определений
ступенчатости в развитии процесса (вроде постепенно, мало-помалу,
исподволь и пр.)114. Первый член пары, т. е. глагол НСВ, может либо
означать тенденцию процесса, намерение или попытку произвести
действие, без указания на действительное достижение завершающей
точки — скачка {...раз 15 он тонул, погибал среди акул, но ни разу
даже глазом не моргнул (В. И. Лебедев-Кумач); ловил, но не пой-
мал), либо выражать и самый факт перехода в новое качественное
состояние, например, в историческом настоящем: В 1725г. Петр!
умирает-, в настоящем сценических ремарок: падает и умирает', в
случае неопределенной кратности действия: Люди рождались,
страдали и умирали-, в значении действия в «общем смысле», проти-
вопоставляемого конкретному случаю: Хочу умереть. — Помилуй-
те, зачем же умирать? и т. д. В примерах типа умирал, но не умер
114 В случае переносных значений эти ограничения ослабевают и сни-
маются вовсе; ср.: постепенно убил во мне всякую охоту. Так же при повто-
рении действия в примерах вроде Постепенно, один за другим, умерли все
его братья.
II. Категория вида в славянских языках
85
оба глагола не тождественны по своим лексическим значениям, оба
выражают разные факты объективной действительности: факт, вы-
раженный первым, (А) не совпадает объективно с фактом, выражен-
ным вторым, (В). Здесь А не равно В (А * В). Во второй группе при-
меров (Хочу умереть. — Помилуйте, зачем же умирать?) оба гла-
гола выражают один и тот же факт объективной действительности.
Здесь А = В, и различным оказывается только подход к факту, те
связи и опосредствования, в которых этот факт берется. Наличие тех
же двух семантических возможностей в глаголе ловить (А В в ло-
вил, но не поймал и А = В в Собака ловила на лету кусочки мяса, ко-
торые я ей бросал) принципиально отделяет пару ловить/поймать
от непарного глагола НСВ искать, который ни при каких обстоя-
тельствах не может иметь значения ‘найти’, почему и был назван
выше глаголом «безуспешной попытки».
б)	Пары типа догонять/догнать, доставать/достать, добивать-
ся/добиться, отнимать/отнять, собираться/собраться, стано-
виться/стать, во многих случаях также делать/сделать, строить/
построить и др. Отличие их от предшествующей подгруппы состо-
ит в том, что содержание второго члена пары не сводится или не все-
гда сводится здесь к обозначению самого момента завершения скач-
ка, но может включать в какой-то мере и предшествующее, подгото-
вительное течение процесса, что видно из возможности при этих
глаголах определений постепенности, ступенчатости процесса (по-
степенно догнал, мало-помалу добился и т. д.). Здесь возможно так-
же неполное, частичное достижение результата (Уже наполовину
собрался в дорогу, когда стало известно, что поездка не состоит-
ся). В остальном употребление вполне аналогично тому, что мы ви-
дели в предшествующей подгруппе. Ср.: Уж он доставал-доставал
из-за пазухи, наконец насилу достал скомканное письмо на имя Ильи
Иваныча Обломова (Гончаров. Обломов), где А * В, и доставай-ка,
что у тебя в печи, где доставай = ‘достань’, т. е. А = В.
в)	Несколько дальше отстоят пары, вроде писать/написать, па-
хать/вспахать, красить/покрасить (или выкрасить), а во многих
случаях, по-видимому, и строить/построить, делать/сделать, так-
же расписывать/расписать (например, о стенной живописи) и пр.
Процессы, обозначаемые этими глаголами, связаны с постепенным
Достижением результата: каждая частица действия непосредственно
отлагает в объекте соответствующую частицу результата. Поэтому
здесь возможны и даже типичны определения постепенности или
степени полноты, эффективности, в том числе и наиболее сложные
(на две пятых выкрасил забор и т. д.), зато значительно реже ветре-
86
Очерки по аспектологии
чаются случаи противопоставления НСВ и СВ по линии ‘попыт»
ка’ — ‘успех’. Для возможности подобного противопоставления
здесь необходимо, чтобы в виду имелся целостный результат. Ср., с
одной стороны, долго писал диссертацию, но так и не написал ее, с
другой — вряд ли возможное в нормальном употреблении *писал, но
ни строчки не написал.
г)	Еще дальше, уже, собственно, на границе следующей, второй,
группы нашей классификации (видеть/увидеть), стоят такие пары,
как дряхлеть/одряхлеть, слабеть/ослабеть, бледнеть/побледнеть,
богатеть/разбогатеть и т. п., в которых уже и вовсе нет возможно-
сти выделить «критическую точку», знаменующую переход к ново-
му состоянию, границу, отделяющую новое состояние от старого.
Здесь противопоставление по линии ‘тенденция’ — ‘осуществление’
возможно лишь при добавлении определителей полноты действия
вроде совсем, вконец, настолько, что и т. п.: богател, пока не разбо-
гател настолько, что... или заметно хмелел, но еще не охмелел пол-
ностью и пр. «Чистые» же сочетания *хмелел, но не охмелел,
★слабел, но не ослабел и другие подобные звучат во всяком случае
весьма необычно.
Состав и особенности второй группы.
а)	Глаголы «непосредственного, непрерывного эффекта», т. е.
обозначающие такие действия, которые, даже будучи взяты в сколь
угодно краткий момент своего протекания, не могут мыслиться как
оставшиеся «неэффективными», безуспешными. Таковы глаголы
чувственного восприятия видеть/увидеть, слышать/услышать,
ощущать/ощутить, чувствовать/почувствовать', глаголы говоре-
ния говорить/сказать, просить/попросить, требовать/потребо-
вать, советовать/посоветовать, обещать/пообещать, хвалить/по-
хвалить, благодарить/поблагодарить, клясться/поклясться, лгать/
солгать', глаголы других групп, если они в определенных фразеоло-
гических сочетаниях выступают в значении глаголов говорения (так,
делал, но не сделал работу сказать можно, * делал, но не сделал заме-
чание— нельзя), глаголы звукоиспускания рычать / зарычать, ре-
веть / зареветь и т. д.; глагол грешить / согрешить и др. Все эти
глаголы обозначают процессы, которые могут мыслиться и как
сколь угодно длительные, и как очень кратковременные, практиче-
ски мгновенные. Оба эти значения — длительности и мгновенно-
сти — и разграничиваются здесь противопоставлением форм НСВ и
СВ. При этом, однако, «вещественное» содержание сообщаемого
факта остается в обоих случаях одним и тем же: материально А все-
гда равняется В. Потому-то и нельзя их противопоставить друг дру-
II. Категория вида в славянских языках
87
гу так, как мы это делали с глаголами предшествующей группы, где
А может быть равно В или не равно ему. Бывает, конечно, что дей-
ствие, о котором идет речь, все же оказывается безуспешным в более
широком смысле (т. е. с точки, зрения не своего непосредственного
результата, а более широкой целевой установки). В этом случае для
выражения факта неуспеха бывает необходим уже значительно бо-
лее сложный контекст. Здесь оказывается недостаточным не только
одно голое противопоставление совершенной и несовершенной
формы, но даже и добавление определений полноты действия (по
типу пьянел, но не опьянел полностью). Приходится, например, вве-
сти в контекст второе дополнение, не совпадающее с дополнением
первого глагола (все видел, а главного не увидел), иногда — более
сложные качественные определения самого действия (много говорил,
а по существу ничего не сказал) и т. п.
В эту же группу входят глаголы переживаний и психических со-
стояний, которые могут мыслиться и как длительные и как кратко-
временные: волноваться/взволноваться, стыдиться/устыдиться,
сомневаться/усомниться, трусить/струсить, пугаться/испугаться,
радоваться/обрадоваться, печалиться/опечалиться, грустить/
взгрустнуть, также нравиться/понравиться, казаться/показаться
и др. В отличие от глаголов психических состояний из разряда не-
парных глаголов НСВ (любить, ненавидеть и т. п.) в рассматривае-
мых сейчас глаголах психическое движение не перестает быть са-
мим собою, даже если оно кратковременно, мгновенно. Любая мо-
ментализация не меняет здесь качества процесса. При всех условиях
А остается равным В.
б)	Особого внимания заслуживает небольшая группа глаголов
сознательного волевого действия, направленного на получение чув-
ственного восприятия: смотреть/посмотреть, глядеть/взглянуть
(поглядеть, глянуть), слушать/послушать, нюхать/понюхать и пр.
Как и в предыдущей группе, действие, выражаемое этими глагола-
ми, может быть и бесконечно долгим, но может сводиться и к одно-
му мгновенному акту, без различия в качестве самого действия (сно-
ва А всегда равно В). Специфической чертой этих глаголов является
возможность их смыслового противоположения по линии ‘попыт-
ка’ — ‘успех’ только что рассмотренным глаголам чувственного
восприятия; ср.: смотрел, но не увидел, слушал, но не услышал. По
своему мыслительному содержанию эти смысловые противополо-
жения вполне аналогичны видовому противопоставлению типа ло-
вил, но не поймал. Однако важно подчеркнуть, что в интересующем
нас сейчас типе противоположение, собственно, не связано с видом.
88
Очерки по аспектологии
Во втором члене формулы одинаково возможны и СВ, и НСВ,
лишний раз подчеркивает тождественность их материального значе-
ния: слушал, но не услышал по существу = слушал, но не слышал’,
смотрел, но не увидел = смотрел, но не видел. Отсюда вывод: проти-
воположение ‘попытка’ — ‘успех’, одно из важных противоположе-
ний в системе функций видовых пар, может выражаться в русском
языке и независимо от вида, посредством других соотносительных
глагольных пар, не видовых, а чисто лексических.
Состав и особенности третьей группы.
а)	Пары находить/найти, приходить/прийти, приносить/принес-
ти, привозить/привезти, приводить/привести, приезжать/при-
ехать, приплывать/приплыть и т. д. Как в подгруппе а) первой
группы, глагол СВ обозначает факт скачкообразного, «точечного»
перехода к новому качеству, причем указанием на «критическую
точку» собственно и исчерпывается семантика соответствующей
формы. Поэтому, поскольку речь не идет о переносных значениях
(вроде прийти к выводу и т. п.) или о многократном действии, не-
возможными оказываются сочетания с постепенно, полностью
и т. п. Глагол НСВ, как указано выше, не может иметь конкретно-
процессного значения. Для передачи этого значения говорящие вы-
нуждены прибегать к помощи простых глаголов идти, вести и др. с
добавлением «ориентационных» слов, указывающих на приближе-
ние (сюда, ко мне и т. п.): Смотри, вон он идет сюда’, Я встретил
почтальона, который как раз нес мне письмо и пр. Вместе с тем во
всех остальных функциях, кроме конкретно-процессной, глаголы
приходить, находить и т. д. свободно употребляются. Ср.: Изредка к
нему приходил маленький, горбатый уродец (Горький. Мои универ-
ситеты) — неопределенная кратность, обычность; Приходил Ива-
нов? — действие «вообще»; приходит к жене — у жены изба то-
пится (Афанасьев. Сказка «Мена») — историческое настоящее и т. п.
В ту же группу входят такие пары, как вызубривать/вызубрить,
выучивать/выучить, изнашивать/износить, по-видимому, также за-
певать/запеть, заговаривать/заговорить и др. Первый член этих
пар тоже не может иметь конкретно-процессного значения (ср. не-
возможное * смотри, вот он сидит за столом и вызубривает урок),
во всяком случае в том же лексическом значении.
б)	Близко к только что перечисленным глаголам стоят такие па-
ры, как качать(ся)/качнутъ(ся), махать/махнуть, вздрагивать/
вздрогнуть, стукатъ(ся)/стукнутъ(ся), ударять(ся)/ударить(ся),
топать/топнуть, колоть/кольнуть и громадное количество других
аналогичных. Здесь глагол СВ обозначает действие, выполняемое
II. Категория вида в славянских языках
89
одним движением, в один, не разложимый на составные части при-
ем. Глагол НСВ не может обозначать один отдельный акт данного
движения (один толчок и т. д.) в процессе его осуществления, т. е. не
может выступать в конкретно-процессной функции: машет, кача-
ется), толкает(ся) либо обозначают ряд однородных актов, либо
выступают в обобщающей функции (зачем толкаться?), в роли ис-
торического настоящего, настоящего сценических ремарок — напри-
мер, у Блока в «Песне судьбы»: Фаина (топает ногой) — ив других
подобных случаях.
Во всех глагольных парах третьей группы глагол НСВ является,
так сказать, «неполноценным», лишенным, казалось бы, наиболее
специфической функции НСВ — способности выражать данное дей-
ствие в его протекании, как развертывающийся процесс. Это в зна-
чительной мере сближает рассматриваемые пары с непарными гла-
голами СВ, для которых, как мы видели, характерна именно невоз-
можность процессуализации. И в одном и другом случае действие не
может быть представлено как процесс, что не препятствует, однако,
ни там, ни здесь выражению — теми или иными средствами —дру-
гих (т. е. непроцессных) значений, закрепленных в русском языке за
НСВ. С этой точки зрения грань между третьей группой парных гла-
голов и вторым разрядом непарных оказывается скорее морфологи-
ческой, чем семантической.
Подытоживая все сказанное о семантико-синтаксических видо-
вых группах глаголов в современном литературном русском языке,
мы получаем следующую схематическую картину.
На двух полюсах глагольной лексики расположены два разряда
непарных глаголов НСВ и СВ, т. е., с одной стороны, глаголы, кото-
рые обозначают процессы, лишенные внутреннего предела и не под-
дающиеся моментализации, и, с другой — глаголы, которые обозна-
чают внезапные скачки и другие действия, не поддающиеся процес-
суализации. К последним, непарным глаголам СВ, вплотную
примыкает, как мы только что видели, группа пар типа приходить/
прийти, в которых глагол НСВ, хотя и образуется, но неспособен
иметь процессуальное значение. Таким образом, посередине между
полюсами остаются только две группы глагольных пар, различие
между которыми заключается в том, что в одном типе (видеть/уви-
деть) оба глагола всегда совпадают по своему материальному зна-
чению (А всегда равно В), а в другом (ловить/поймать) оба члена
90
Очерки по аспектологии
пары могут и совпадать (А = В), и не совпадать (А * В). Пары вро||1
слабеть/ослабеть представляют, как мы видели, посредствующее
звено, переходный тип между этими двумя группами.
Такова схема, которая, как и предшествующее изложение, разу-
меется, не может претендовать на сколько-нибудь исчерпывающую
полноту. Несомненно, дальнейший анализ мог бы выделить внутри
установленных здесь групп и подгрупп ряд более мелких подразде-
лений, а также немалое количество промежуточных, переходных
случаев, немалое количество глаголов, колеблющихся между пере-
численными рубриками (некоторые такие случаи приводились вы-
ше). Наша цель заключалась, однако, не в том, чтобы исчерпать на-
личную полноту оттенков, а в том, чтобы, выделив наиболее важные
группы глаголов, показать на практике возможность и важность та-
кого изучения семантики видов, которое выводит конкретные осо-
бенности видовых значений и видовых свойств рассматриваемых
глаголов из особенностей их лексической семантики, т. е., собствен-
но говоря, из некоторых объективных свойств самих
обозначаемых этими глаголами действий.
2. Функциональная полнота
и морфологическая регулярность
видовой парадигмы *
Более полувека назад, описывая в своей знаменитой книге о рус-
ском глаголе категорию вида, С. О. Карцевский постулировал нали-
чие некоторой связи между характером видовой соотносительности
и типом формальной структуры «видовых пар». Как известно, он
усматривал чисто видовую соотносительность только в «парах» типа
выиграть/выигрывать, т. е. в тех, в которых перфектив объединен с
производным от него вторичным имперфективом. Такого рода «па-
ры» он называл «грамматическими» (couples grammaticaux) и считал
их «единственными видовыми парами, реально существующими в
языке»* 115. Другие традиционно выделявшиеся типы «пар», суппле-
тивные (взять/брать) и те, в которых перфектив является производ-
* Опубликовано на английском языке в кн.: The Slavic verb. An anthology
presented to Hans Christian Sorensen 16th December 1981. Copenhagen, 1981.
P. 103—106. — В русском варианте сделаны некоторые добавления.
115 Карцевский С. [Из книги «Система русского глагола»] // Вопросы
глагольного вида. М., 1962. С. 229.
II. Категория вида в славянских языках
91
ным от имперфектива {играть —> сыграть, толкать —► толкнуть),
оказываются у Карцевского неграмматическими, т. е. как бы и вовсе
не «парами». Исходные имперфективы вроде играть, по его словам,
«не вступают ни в какие видовые пары»116, т. е. являются, как бы мы
теперь сказали, глаголами imperfectiva tantum.
Концепция Карцевского имела большое значение для развития
русской и славянской аспектологии и оказала влияние на многих
позднейших исследователей. Однако в адрес этой концепции были
высказаны и некоторые критические замечания. Так, X. К. Серенсен
отметил, что способ образования членов «видовой пары» в принци-
пе, «сам по себе, есть лишь вопрос внешнего выражения, из которо-
го не обязательно вытекают какие-либо следствия с точки зрения
включения формы в систему языковых функций»117. Он подчеркнул,
что Карцевский в своей схеме «односторонне учел только языковое
выражение, не обратив в то же время внимания на его функцию в
плане содержания»118.
Представляется, что замечания эти справедливы. Карцевский
действительно несколько переоценил роль морфологической формы.
На деле чисто грамматическая видовая соотносительность между
перфективом и имперфективом встречается в русском и в других
славянских языках не только там, где имперфектив является произ-
водным от перфектива, но довольно часто и в «видовых парах»
различных других типов. Во всех случаях перфектив и соотноси-
тельный с ним имперфектив правомерно считать не двумя отдель-
ными, хотя и «парными» глаголами, а двумя группами глагольных
форм, вместе составляющими единую лексему — глагол с полной
(= двойной) видовой парадигмой. Объективным критерием тождест-
ва лексического значения перфектива и имперфектива и основанием
для их функционального объединения в составе одной лексемы слу-
жит возможность замены перфектива данным имперфективом. Такая
замена возможна или даже обязательна в определенных типах кон-
текста, в частности — в историческом настоящем, в сценическом на-
стоящем, при итеративизации и т. д.119
Так, в русском языке отрезок повествовательного текста Он надел
пальто, простился и выбежал на улицу, описывающий с помощью
116 Там же.
117 Sorensen Н. Chr. Strukturen i russisk, 1. Kobenhavn, 1973. P. 140.
118 Ibid. P. 140—141.
119 См.: Маслов Ю. С. Вид и лексическое значение глагола в современ-
ном русском литературном языке И Изв. АН СССР, отд. лит. и яз. 1948. Т. 7.
№ 4. С. 307 (= в наст. изд. раздел II, 1).
92
Очерки по аспектологии
перфективных претеритов «цепь» последовательных разовых собы-
тий, при транспозиции в историческое настоящее автоматически
даст Он надевает пальто, прощается и выбегает на улицу, где те же
события обозначены формами имперфективного презенса. Такая же
замена является нормой и при превращении повествовательного тек-
ста в сценическую ремарку драматического произведения. Итерати-
визация — при условии сохранения претерита — также ведет в рус-
ском языке к замене перфектива имперфективом: Каждый раз наде-
вал пальто, прощался и выбегал на улицу120.
В приведенных сейчас примерах глаголы с полной видовой пара-
дигмой содержат перфектив и производный от него имперфектив.
Но точно такие же правила замены действуют и в других случаях.
Ср.: Не застав брата дома, он написал ему записку, сунул ее под
дверь, поймал такси и поехал на вокзал и в историческом настоя-
щем: Не застав брата дома, он пишет ему записку, сует ее под
дверь, ловит такси и едет на вокзал. В последнем примере первич-
ные имперфективы писать, ехать, совать закономерно выступают
вместо своих производных перфективов, образованных с приставка-
ми (написать, поехать) или с назальным суффиксом (сунуть), а
первичный имперфектив ловить — вместо своего супплетивного
партнера, перфектива поймать. Аналогично и при итеративизации:
Каждый раз... писал... совал... ловил... ехал.. ,121.
Очевидно, морфологическая регулярность видовой парадигмы
(являющаяся наиболее яркой характеристикой «грамматических
пар» Карцевского) и функционально-семантическая полнота этой
парадигмы (устанавливаемая с помощью указанных сейчас замен) —
разные, несовпадающие понятия. Они лишь в наиболее массовых и
простых случаях, можно сказать, «статистически», до некоторой
120 Конкретные правила подобных замен несколько различны в разных
типах контекстов и в разных славянских языках. В частности, есть замены
обязательные и только факультативные. Но это не меняет дела в принципе:
существенно только то, что замена остается здесь во всех случаях чисто
грамматической, не связанной с каким-либо изменением лексического зна-
чения.
121 Конечно, у таких имперфективов, как ловить, совать, есть и иные
значения, не представленные в соответствующих перфективах, например,
конативное или значение тенденции к осуществлению действия в таких
контекстах, как ловил, но не поймал. Но подобные значения вполне нор-
мальны и у многих вторичных имперфективов, входящих в «грамматиче-
ские пары» Карцевского. Ср.: встречал, но не встретил’, убеждал, но не
убедил’, умирал, но не умер и т. п.
II. Категория вида в славянских языках
93
степени связаны друг с другом. Но, конечно, не может быть речи о
полном изоморфизме этих двух понятий.
Морфологическая регулярность видовых парадигм создается от-
носительным единообразием морфологических примет их производ-
ных членов и соответственно предсказуемостью структуры этих
производных членов с помощью относительно простых общих пра-
вил. Такое единообразие морфологических примет наблюдается при
суффиксальной имперфективации, в меньшей мере — при импер-
фективации посредством замены варианта корня (вынести —> выно-
сить). Там же, где перфектив образуется от имперфектива, регуляр-
ности и единообразия морфологических примет нет и в помине: в
качестве средства перфективации используются у разных глаголов
разные приставки (причем так называемые пустые, или «чисто видо-
вые» приставки, ничем формально не отличаются от «полнознач-
ных»), а у некоторых глаголов — назальный суффикс. Во всех этих
случаях, как и при использовании супплетивных образований, пол-
ная в функциональном отношении видовая парадигма оказывается в
морфологическом отношении нерегулярной.
Вместе с тем морфологическая регулярность образования про-
изводного имперфектива еще не гарантирует его вхождения в пол-
ную видовую парадигму. Встречаются примеры лексикализации
вторичного имперфектива, его превращения в отдельный глагол с
неполной видовой (одновидовой) парадигмой, в imperfectivum tan-
tum. Ср. полагать, взимать, утопать, семантически и стилистиче-
ски обособившиеся от своих производящих положить, взять, уто-
нуть. Соответствующие перфективы функционально объединяют-
ся в этих случаях с другими имперфективами, образуя с ними
нерегулярные парадигмы положить/класть, взятъ/братъ, утонуть/
тонуть. Иногда производный имперфектив лексикализуется толь-
ко в отдельных своих значениях и таким образом распадается на
два омонима. Ср. глагол с полной и регулярной видовой парадиг-
мой явиться/являться и imperfectivum tantum являться ‘быть’. На-
конец, есть случаи, когда глагол, по своему морфологическому со-
ставу кажущийся вторичным имперфективом, например полежи-
вать, приговаривать, напевать, расхаживать, в действительности
образован не от перфектива типа полежать, а так сказать «через
его голову» прямо от первичного имперфектива (лежать и т. д.).
Здесь суффикс имперфективации используется не в качестве фор-
мообразовательного средства, а в составе сложного, прерывистого
словообразовательного форматива, несущего значение определен-
ного способа действия, используется только для того, чтобы уже в
94
Очерки по аспектологии
момент образования глагола «погасить» перфективность, вноси-
мую приставкой122.
Особого внимания заслуживают возникающие в ряде случаев
«тройки», состоящие из исходного имперфектива, приставочного
перфектива и вторичного имперфектива, например, читать — про-
читать— прочитывать. С точки зрения морфологической регу-
лярности прочитать объединяется с прочитывать, а с функцио-
нальной точки зрения, в зависимости от тонких нюансов значения,
дело может обстоять по-разному. Так, фраза В 1910/11 учебном году
де Соссюр в третий раз прочитал свой курс в Женевском универси-
тете даст в историческом настоящем читает. Однако при наличии
подчеркнутого указания на доведение действия до конца естествен-
ной заменой перфектива прочитать окажется вторичный имперфек-
тив. Глагольные формы фразы Несмотря на болезнь, NN прочитал
весь курс до конца и только тогда лег в больницу соответственно
превратятся в прочитывает и ложится123.
Неполнота видовой парадигмы, ее дефектность возникает там,
где нет семантической потребности в образовании противоположно-
го вида. Чаще всего это бывает у глаголов непредельной семантики,
таких, как висеть, содержать, стоить, учительствовать и т. п.,
являющихся во всех славянских языках глаголами imperfectiva tan-
tum. Эти глаголы не могут употребляться в каких-либо перфектив-
ных формах, так как соответствующие «действия» принципиально
несовместимы с перфективностью и не могут мыслиться sub specie
perfectivitatis. Что же касается глаголов perfectiva tantum, то они ха-
рактеризуются, во-первых, большой семантической пестротой сво-
его состава, его неодинаковостью в разных славянских языках, а во-
вторых, тем, что их морфологическая дефектность постоянно устра-
няется тем или иным способом.
Так, при глаголах русского языка, обычно выступающих как per-
fectiva tantum, порой возникают окказиональные вторичные импер-
122 Нередко и здесь возникают омонимы. Ср. приговаривать ‘говорить,
произносить что-либо, сопровождая этим какое-либо действие’ и пригова-
ривать (НСВ к приговорить ‘вынести приговор’); напевать ‘петь тихо,
вполголоса’ и напевать пластинку и т. п. (НСВ к напеть). Но подчеркнем,
что встречаются производные имперфективы этого типа, рядом с которыми
вообще нет соответствующего перфектива, например, пришептывать при
отсутствии *пришептать.
123 Интересный анализ семантических отношений в «видовых тройках»
русского языка дает Ж. Веренк. См.: VeyrencJ. Etudes sur le verbe russe.
Paris, 1980. P. 159—179.
II. Категория вида в славянских языках	95
фективы, например при захрапеть — имперфектив захрапывать у
Маяковского (не фиксируется 17-томным академическим словарем).
В болгарском языке эта тенденция получила почти универсальное
распространение124.
В других случаях у глагольной основы, по своему образованию
перфективной, появляется способность к имперфективному упот-
реблению, т. е. развивается видовая двойственность, ведущая к омо-
нимии перфективных и имперфективных форм. Этот способ преодо-
ления морфологической дефектности используется главным образом
там, где присоединение суффикса имперфективации невозможно по
фономорфологическим причинам. Ср. русские биаспективы воздей-
ствовать, обжаловать, опробовать, обследовать, исследовать,
расследовать, перерасходовать и др.
Наконец, существует третья возможность — восполнение видо-
вой парадигмы своего рода супплетивными средствами, т. е. исполь-
зование в функции ее имперфективного члена тех или иных синони-
мов или целых словосочетаний. Так, Он ринулся помогать даст в ис-
торическом настоящем бросается помогать, Собаки ринулись на
нас с лаем —> набрасываются (или: кидаются) на нас с лаем, Он
рехнулся —> Он сходит с ума, Он очнулся —> Он приходит в себя
(или: в чувство), Ребенок заплакал —► Ребенок начинает плакать
и т. д. Естественно, что при этом во многих случаях наблюдается ут-
рата тех или иных нюансов значения, стилистических, эмоциональ-
ных и экспрессивных коннотаций, так что говорить о единой лексе-
ме уже не приходится. Здесь транспозиция в историческое настоя-
щее уже перестает быть критерием тождества лексического
значения. Тем не менее и эти синонимические замены показательны
как проявление активной тенденции к функциональной полноте ви-
довой парадигмы у глаголов предельной семантики.
Отмеченное несовпадение морфологической регулярности и
Функционально-семантической полноты парадигмы не есть исклю-
чительная особенность категории глагольного вида. Аналогичные
несовпадения могут быть отмечены и в других областях грамматики,
например в категории числа имени существительного. Так, в рус-
ском языке представлена морфологически регулярная парадигма ре-
бенок — ребята (и более или менее регулярная дитя — дети). Но в
124 В современном болгарском языке практически при каждом перфек-
ТИве (кроме случаев фономорфологического запрета на использование суф-
фикса имперфективации) возможно образование вторичного имперфектива
(см. в наст, издании раздел II, 5).
96
Очерки по аспектологии
современном языке для значения ‘infans’ принята другая, нерегуляр-
ная, супплетивная парадигма ребенок— дети (ср.: У вас есть де-
ти?— Да, один ребенок), тогда как формы ребята и отчасти дитя
функционально обособляются со своими специальными оттенками
значения и стилистическими коннотациями.
3. Система частных видовых значений
и типы противопоставлений
совершенного и несовершенного вида *
Исследуя семантическое содержание славянского глагольного
вида, не следует ограничиваться поисками или конструированием
«общего значения», или «семантического инварианта». Полезнее об-
ратить внимание на частные видовые значения СВ и НСВ, прояв-
ляющиеся в различных типах речевого контекста. Лингвист, прохо-
дящий мимо частных значений и их оппозиций, лишает себя воз-
можности проникнуть в область «подразумеваемого» («das
Gemeinte» Э. Кошмидера)125, т. е. добраться до того, что, собственно,
«имеет в виду» своим высказыванием говорящий. Принцип асим-
метрического дуализма языкового знака (или, несколько иначе, —
гетероморфии форм и функций в языке) требует от грамматиста,
чтобы он стремился описать в полном объеме семантический спектр
соответствующих граммем и осветить в их сложных взаимоотноше-
ниях все частные значения оппозитивных членов.
С точки зрения задач сопоставительной аспектологии оперирова-
ние одними общими значениями оказывается особенно недостаточ-
ным: в сравниваемых категориях двух языков общие значения либо
идентичны (и тогда тонкие смысловые различия попросту ускольза-
ют от внимания), либо же — принципиально различны и, так ска-
зать, несоизмеримы. Напротив, частные значения образуют тонко
расчлененную сеть оппозиций и побуждают исследователя искать и
находить специфические соответствия для каждой отдельной функ-
ции грамматической формы.
♦ Первый вариант этой статьи был прочитан в 1972 г. в виде доклада в
Зальцбургском и Венском университетах и опубликован под названием
«Zur Semantik der Perfektivitdtsopposition» в ежегоднике «Wiener slavistisches
Jahrbuch» (1974. Bd. 20. S. 107—122).
125 Cm.: Koschmieder E. Beitrage zur allgemeinen Syntax. Heidelberg, 1965.
S. 101—106, 159—160, 212 ff.
II. Категория вида в славянских языках
97
Описание частных видовых значений было начато применитель-
но к фактам русского языка А. Мазоном *26, а в 50-е и последующие
годы продолжено на материале болгарского и русского языков126 127 128. В
последнее время соответствующие факты получают у разных авто-
ров различное истолкование|28. В настоящем очерке мы предприни-
маем попытку, с учетом некоторых высказанных в науке точек зре-
ния, кратко обрисовать те оппозиции, в которые вступают в русском
языке частные значения СВ и НСВ.
Частные видовые значения образуют целостную систему взаи-
мосвязанных элементов. Внутри некоторых значений имеются еще
дальнейшие подразделения и определенные варианты. По их роли
в семантическом спектре вида все частные видовые значения
можно сгруппировать в две группы — «центральную» и «перифе-
рийную».
Взаимоотношения между частными значениями противополож-
ных видов оказываются в разных случаях неодинаковыми. Иногда
СВ и НСВ четко противопоставлены друг другу, они «подразумева-
ют» что-то абсолютно различное, даже диаметрально противопо-
126 См.: Mazon A. Emplois des aspects du verbe russe. Paris, 1914 (отрывки
из этой книги в русском переводе см. в кн.: Вопросы глагольного вида. М.,
1962. С. 93—104).
127 См.: Маслов Ю. С. Глагольный вид в современном болгарском лите-
ратурном языке (значение и употребление) И Вопросы грамматики болгар-
ского литературного языка. М., 1959. С. 231—275 и 307—312; Бондар-
коА. В., Буланин Л. Л. Русский глагол. Л., 1967. С. 52—61; Бондарко А. В.
Вид и время русского глагола. М., 1971. С. 21—42; Рассудова О. П. Упот-
ребление видов глагола в современном русском языке. 2-е изд. М., 1982 (1-е
изд., 1968); Русская грамматика. Т. 1 / Под ред. Н. Ю. Шведовой. М., 1980
(где вместо термина «частное видовое значение» используется термин «тип
употребления», см. с. 604 сл.); Станков В. 1) Конкуренция на глаголните
видове в българския книжовен език. София, 1976; 2) Глаголният вид в
българския книжовен език. София, 1980. С. 37—104.
128 См.: Гуревич В. В. О значениях глагольного вида в русском языке //
Рус. язык в школе. 1971. № 5. С. 73—79; Ломов А. М. Очерки по русской
аспектологии. Воронеж, 1977; Гловинская М. Я. Семантические типы видо-
вых противопоставлений русского глагола. М., 1982; Forsyth J. A grammar
of aspect. Usage and meaning in the Russian verb. Cambridge, 1970. Из более
ранних работ, важных при рассмотрении частных видовых значений, отме-
тим: ГоловинБ. Н. О видовых и внутривидовых грамматических значениях
современных русских глаголов И Учен. зап. Вологодск. пед. ин-та. 1950.
Т- 7. С. 249—287; Зейдель О. О функциях глагольных видов // Вопросы гла-
гольного вида. С. 168—174.
98
Очерки по аспектологии
ложное. В этих случаях мы говорим о видовой антонимии, а сама
видовая оппозиция, будучи в общем привативной, ведет себя как эк-
виполентная. В то же время есть случаи так называемой конкурен-
ции видов129: оба вида описывают, в сущности, тождественную си-
туацию и различаются только тонкими оттенками, так что скорее
следует говорить о видовой синонимии. Разграничение этих двух
типов отношений между СВ и НСВ было проведено О. П. Рассудо-
вой, различающей «сильное» и «слабое» противопоставление част-
ных видовых значений130. Отметим, что есть и промежуточная, пе-
реходная, зона, применительно к которой можно говорить о непол-
ной, относительной, антонимии, а вместе с тем и об особого рода
видовой конкуренции.
Кроме того, имеются еще случаи, в которых видовая оппозиция
отчетливо выступает как привативная: противопоставление видов
нейтрализуется, и немаркированный член, именно НСВ, берет на се-
бя некоторые функции противоположного вида.
А. Антонимия видов
и центральные видовые значения
Важнейшими семантическими оппозициями в рамках категории
вида являются следующие.
I. Противопоставление действия как замкнутого целого, как фак-
та, как события (СВ) действию в его течении, развертывании, дей-
ствию как развивающемуся процессу, иногда также действию как
попытке (НСВ). Ср.: Он открыл окно — Когда я вошел, он откры-
вал окно', Я вчера встречал его на вокзале, но не встретил: мы раз-
минулись.
И. Противопоставление действия как индивидуального, разового
события, как однократного действия (СВ) действию многократному
или обычному, неограниченному повторению, также способности к
действию ит. п. (НСВ). Ср.: Он открыл окно — Когда (или как
только) он возвращался с прогулки, он открывал окно', Это был пре-
129 См.: Mathes ius V. О konkurenci vidu v Ceskem vyjadfovAni slovesnem //
Slovo a slovesnost. 1938. T. 4. S. 15—19; Bares К. О konkurenci vidft v Ceskdm
a ruskem jazyce П Casopis pro slovanskd jazyky. 1956. N 4. S. 566—579;
Krizkova H. Ke konkurenci vidu v ruStinfi a v CeStinS // Ceskoslovenskd rusistika.
1961. N 1. S. 32—39; Станков В. 1) Конкуренция на глаголните видове... 2)
Глаголният вид...
130 См.: Рассудова О. П. Употребление видов глагола... С. 11—12.
II. Категория вида в славянских языках
99
красный слесарь: он легко открыл этот сложный замок — он от-
крывал самые сложные замки (т. е. ‘мог, умел открывать’).
III. Противопоставление действия в определенной конкретной
ситуации (СВ) действию вообще, в принципе, без учета конкретных
условий его осуществления (НСВ). Ср.: Ты послал ему книгу? — если
посылка книги планировалась или определенно ожидалась, и Ты по-
сылал ему книгу? — если посылка книги была лишь возможной, не
предстояла с необходимостью (спрашивающего интересует, имел ли
вообще место такой факт, или нет).
Во всех трех рассмотренных оппозициях СВ участвует своим
(единственным) центральным значением. Это значение я называю
конкретно-фактическим, или конкретно-констатирующим:
разовое и в этом смысле конкретное действие констатируется как
факт в его «естественной» целостности. Изолированное высказыва-
ние Он открыл окно обычно понимается так, что окно и сейчас еще
(в момент речи) является открытым. Это — перфектная разновид-
ность конкретно-фактического значения. В других случаях выступа-
ет аористическая разновидность, например, в таком контексте: Он
вошел в комнату, открыл окно и снова вышел. Конкретно-
фактическое значение широко представлено во всех формах СВ и
притом — в самых различных контекстах. Оно и количественно ре-
шительно преобладает над периферийными (т. е. над всеми другими)
частными значениями совершенного вида.
Иную картину обнаруживает НСВ. Как «экстенсивный» член
противопоставления НСВ обладает более широким семантическим
спектром и соответственно — тремя более или менее равноценными
центральными значениями, причем в каждом значении есть еще раз-
личные дополнительные варианты.
В I семантической оппозиции значение НСВ мы квалифицируем
как процессное значение. В приведенном примере — Когда
я вошел, он открывал окно перед нами главный вариант этого значе-
ния — изображение разового и конкретного действия, протекающе-
го в определенный момент времени (= когда я вошел), или кон-
кретно-процессное значение. В плане настоящего време-
ни это значение «настоящего hie et nunc», напр.: Вот он открывает
окно.
В приведенном выше примере встречал (но не встретил) или в
Он тонул, но его спасли выступает тендентивно-конативный (или
просто: конативный) вариант процессного значения. Еще один вари-
ант — изображение беспрерывно длящейся, постоянно наличной си-
туации— так называемое постоянно-непрерывное значение: С вер-
100
Очерки по аспектологии
шины открывался (или: открывается) прекрасный вид', Окна выхо-
дили (или: выходят) на улицу131.
Рассмотренные сейчас побочные разновидности являются в
большой мере обусловленными контекстом и ограниченными лекси-
чески. Однако и главная разновидность возможна лишь в опреде-
ленных типах контекста и в определенных ситуациях. Кроме того,
она не встречается у глаголов с отчетливым итеративным значением,
вроде почитывать, бывать, а также и у некоторых других. Немец-
кое предложение Sieh mal, da kommt er schon нельзя передать по-
русски фразой * Смотри, вот он уже приходит. Нужно сказать:
Смотри, вот он уже идет сюда132.
Процессное значение обычно рассматривают как важнейшее,
наиболее типичное значение НСВ, часто даже как его «подлинное»
значение. Уже три века тому назад чешский ученый Вацлав Иоанн
Роса положил это значение, вернее — I семантическую оппози-
цию — в основу своего определения вида: НСВ (в его терминологии
«imperfectum»), например, чешек, oslazoval ‘делал сладким’, pokladal
‘клал’, «обозначает действие в его становлении» (in fieri), а СВ («рег-
fectum»), например, osladil ‘сделал сладким’, polozil ‘положил’ —
как готовый факт (in facto)133. И действительно, процессное значение
должно быть поставлено во главе всех остальных как наиболее спе-
цифическое: только в этом значении несовершенный
вид абсолютно незаменим совершенным. Если в при-
веденном выше примере Когда я вошел, он открывал окно заменить
открывал на открыл, получится, что он открыл окно после (может
быть, сразу после) моего прихода, или же, если добавить уже (когда
я вошел, он уже открыл окно), — что это было сделано еще до мое-
го прихода (чему в немецком соответствует плюсквамперфект). И в
том и в другом случае действия прихода и открывания окна оказы-
ваются неодновременными. Если же нужно выразить одновремен-
ность, т. е. представить действие открывания в его становлении и
протекании, «in fieri», соответствующий глагол должен быть упо-
треблен в НСВ. Тем самым I семантическая оппозиция должна рас-
131 Впрочем, А. В. Бондарко в своей новой работе рассматривает это
значение (которое он называет «реляционной функцией») как совершенно
отдельное от процессного значения («процессной функции»). См.: Бондар-
ко А. В. Принципы функциональной грамматики и вопросы аспектологии.
Л., 1983. С. 120.
132 См. выше с. 73 и 88, а также: Рассудова О. П. Употребление видов
глагола... С. 22—23; Гловинская М. Я. Семантические типы... С. 41.
133 Rosa W. J. Ciechorecnost seu Grammatica Linguae Bohemicae. P. 141.
II. Категория вида в славянских языках
101
сматриваться как абсолютная и последовательная ан-
тонимия видов134.
Во II семантической оппозиции значение НСВ можно квалифи-
цировать как неограниченно-кратное значение. В приве-
денном выше примере он открывал самые сложные замки пред-
ставлена потенциально-качественная (или потенциально-квалифици-
рующая) разновидность этого же значения.
На неогран^енную повторяемость действия часто прямо указы-
вают обстоятельства, дающие темпоральную характеристику: Он
часто (или: редко, иногда, по утрам и т. п.) открывал свое окно.
Также при обстоятельствах, обозначающих внезапное наступление
действия, форма прошедшего несовершенного всегда получает зна-
чение повторительности. Фраза Он вдруг открывал свое окно обяза-
тельно предполагает многократность или обычность. В других слу-
чаях неограниченно-кратное значение форм НСВ явствует из широ-
кого контекста (в описаниях обычаев и т. д.). Для форм настоящего
времени решающую роль играет ситуация высказывания. Предло-
жение Он обедает в ресторане, как и соответствующее немецкое
предложение, может в зависимости от ситуации либо относиться к
данному моменту (= в данную минуту обедает), либо иметь более
общее значение (= обычно обедает в ресторане). Так же и Она гово-
рит по-итальянски может подразумевать либо ‘в данную минуту’,
либо ‘умеет говорить’, ‘владеет этим языком’.
Во всяком случае сам по себе ближайший контекст глагольной
формы не всегда способен дифференцировать процессное и неогра-
ниченно-кратное (или потенциально-качественное) значение. Пред-
ложение Когда я входил, он открывал окно может значить и ‘в тот
момент, когда я входил, он как раз открывал окно’ (одновременность
двух однократных действий), и также ‘всякий раз, когда я входил, он
открывал окно’ (неограниченная повторяемость). Если же в этом
предложении вместо входил мы поставим приходил, мы обязательно
получим второе значение (‘всякий раз’ и т. д.), так как приходить,
как сказано выше, не может употребляться процессно.
Неограниченно-кратное значение широко представлено во всех
формах НСВ и у всех глаголов. Но оно значительно менее специ-
фично для НСВ, чем процессное значение, так как в определенных
Условиях и СВ может выражать неограниченную повторяемость
— _________________
•34 гл	,
и редких случаях, когда противопоставление конкретно-фактическо-
Го и конкретно-процессного значения может все же рассматриваться как
конкуренция, см.: Рассудова О. П. Употребление видов глагола... С. 30.
102
Очерки по аспектологии
(или способность выполнить действие), о чем будет речь ниже. Та-
ким образом II семантическая оппозиция должна рассматриваться
как непоследовательная антонимия видов.
В III семантической оппозиции значение НСВ может быть ква-
лифицировано как общефактическое (или общеконстати-
рующее). Факт, обозначенный глагольным предикатом, констатиру-
ется (или отрицается) в общей форме, «сам по себе», без учета того,
имел ли он место один раз или повторялся, без учета его индивиду-
ального «местоположения на линии времени» и других обстоя-
тельств его конкретного осуществления. Предложение Я говорил ему
об этом оставляет нас в неизвестности относительно того, происхо-
дил ли разговор один раз, или несколько раз, когда именно он про-
исходил (‘тогда’, т. е. в какой-то уже известный нам момент, или
‘когда-то’, в неопределенное время) и при каких обстоятельствах. С
помощью тех или иных обстоятельственных слов действие может
быть конкретизировано как однократное или многократное, причем,
однако, характер общефактического значения существенно не изме-
няется: Я как-то раз уже говорил ему об этом-, Однажды я уже от-
крывал это окно и при этом поранил себе руку-, Ты вчера открывал
окно? —Да, открывал, даже несколько раз. На немецкий язык та-
кие предложения, как правило, переводятся формами перфекта: Einst
hab ’ ich ihm schon davon gesagt, Ich habe dieses Fenster schon einmal
geoffhet (und dabei meine Hand verletzt)', Hast du gestern das Fenster
geoffnef! — Ja. Und nicht nur einmal. Также формами Present Perfect
будут они переданы и в английском переводе. Была даже выдвинута
точка зрения, трактующая НСВ в общефактическом значении как
«акциональный перфект» — скрытую грамматическую категорию
русского глагола («covert grammatical category», по Б. Л. Уорфу)135.
Сущность общефактического значения заключается не столько в
подчеркнутом, «маркированном» обобщении, сколько в том, что
Дж. Форсайт называет «простой денотацией»136. Ср. еще примеры в
135 См.: Hulanicki L. The Actional Perfect in Russian // Slavic and East Euro-
pean Journal. 1973. Vol. 17. N 2. P. 174—183.
136 Cm.: Forsyth J. A grammar of aspect. P. 82 sq., 123 sq., 206 sq. etc. —
Формула А. Мазона «action g£neralisee» {Mazon A. Emplois des aspects du
verbe russe. P. 27, 77, 101 etc.) и предложенный мною раньше термин
«обобщенно-фактическое значение» подходят лишь к части относящихся
сюда случаев. Показательно, что А. В. Бондарко различает теперь «обоб-
щенно-фактическую» и «нейтральную» функции, подчеркивая вместе с тем,
что между этими функциями «отсутствует резкая грань» (Бондарко А. В.
Принципы функциональной грамматики... С. 174). Представляется, что в
II. Категория вида в славянских языках
103
непретеритальных формах: Вы выходите (или: будете выходить) на
Садовой?', Пора вставать и т. п. Принципиально все такие случаи
очень важны; они отчетливо показывают, что в семантическом спек-
тре НСВ представлены и «нейтральные» значимости. Это, однако, не
говорит о том, что НСВ в целом есть «нулевая» категория. Такая
точка зрения высказывалась Дж. Форсайтом, А. М. Ломовым и др.137,
но более правильной кажется позиция О. П. Рассудовой, которая пи-
сала: «Значение ЫСВ — это потенциально вся недоступная СВ смы-
словая аспектуальная сфера, это сфера слишком широкая, чтобы
здесь можно было найти единый смысловой стержень. Из этой сфе-
ры, предсказанные ею, возникают частные значения НСВ»138.
В русском языке есть еще одна особая разновидность общефак-
тического значения, противопоставленная в первую очередь пер-
фектному варианту конкретно-фактического значения СВ. Речь идет
о выражении действия с аннулированным, устраненным результа-
том, например: К вам приходил знакомый. Так можно сказать, если
знакомый уже ушел. Если же он все еще находится здесь, дожидаясь
адресата высказывания, обязательным является СВ: К вам пришел
знакомый. Таким образом, в русском языке НСВ приходил иногда
имеет значение суммы двух антонимических форм СВ: пришел +
ушел. Так же и открывал во многих случаях значит открыл + за-
крыл и т. д. Дж. Форсайт называет действия с устраненным резуль-
татом удачным термином «two way action»139. Л. Гуляницкий гово-
любом случае здесь наиболее уместна формула «неквалифицированное дей-
ствие — состояние», в свое время выдвинутая А. А. Шахматовым, правда, в
несколько более широком смысле, как общее определение семантики НСВ
(см.: Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. 2-е изд. Л., 1941. С. 472).
Подробное описание общефактического значения см. в работах: Гловин-
скаяМ.Я. Семантические типы... С. 116—146; Бондарко А. В. Принципы
функциональной грамматики... С. 160—189.
137 См.: Forsyth J. A grammar of aspect. Р. 14, 82, 349—350; Ломов А. М.
Очерки по русской аспектологии. С. 42—44 и др. — В своих истоках эта
точка зрения восходит к А. А. Шахматову {Шахматов А. А. Синтаксис рус-
ского языка. С. 472) и А. М. Пешковскому {Пешковский А. М. Русский син-
таксис в научном освещении. 7-е изд. М., 1956. С. 29).
138 Рассудова О. П. Употребление видов глагола... С. 145. Ср. также:
Рарентсен А. А. К описанию семантики категорий ‘вид’ и ‘время’. На мате-
риале современного русского литературного языка // Tijdschrift voor
Slavische Taal- en Letterkunde. 1973. N 2. P. 10—11.
139 Cm.: Forsyth J. A grammar of aspect. P. 5, 78—81 etc. — Графическое изо-
бражение с помощью двух стрелок, направленных навстречу друг другу,
104
Очерки по аспектологии
рит об «обратимом действии» и подчеркивает, что аннулирован-
ность результата может возникать и без участия «антонимического»
действия, напр. Я открывал здесь окно, но оно вскоре само захлоп-
нулось 140.
Нужно отметить, что открывать, как и большинство форм НСВ,
можно употребить и при сохраняющемся результате, скажем — по
отношению к окну, которое остается открытым в момент речи, напр.
Кто открывал окно? Ты открывал окно? (с главным ударением на
ты); Ты открывал окно (главное ударение на открывал), или оно
само отворилось? и т. д. Во всех этих случаях результат действия
налицо, так что вполне уместен был бы и СВ открыл. Но в центре
внимания говорящего здесь не результат, а само действие как тако-
вое, и это предопределяет выбор несовершенного вида.
У некоторых глаголов, обозначающих непреднамеренное дейст-
вие, на общефактическое значение наложены известные ограниче-
ния. Так, видя лужу на полу или разбитую чашку, мы не можем
спросить о (непроизвольном) виновнике с помощью НСВ; *Кто
проливал воду? *Кто разбивал чашку?141. Здесь возможен только СВ
(если не подразумевается сознательное намерение): Кто пролил во-
ду? Кто разбил чашку? Также: Ты пролил воду? Ты разбил чаш-
ку? — при главном ударении на ты142.
Мы приходим к заключению, что III семантическую оппозицию
следует рассматривать как неполную, относительную ан-
тонимию видов. Выбор вида здесь в значительно большей ме-
ре, чем в I и II оппозициях, определяется субъективной точкой зре-
ния говорящего. Фактически здесь уже можно говорить о конкурен-
ции видов, так как общефактическое значение НСВ отличается от
конкретно-фактического значения СВ лишь тонким, хотя и ясно
ощутимым оттенком, порой с трудом переводимым на какой-либо
(Ibid. Р. 13), было использовано Рассудовой еще в первом издании ее книги
(Рассудова О. 77. Употребление видов глагола в современном русском язы-
ке. М., 1968. С. 27). При выражении рассматриваемого значения некоторые
славянские языки идут иными путями, чем русский. Например, в чешском
обычно используется совершенный вид. Ср.: Bares К. О konkurenci vidu...
S. 576—577.
140 См.: ГуляницкийЛ. Глаголы «обратимого» действия // Russian Lan-
guage Journal. 1976. Vol. 30. N 106. P. 9—15.
141 См.: Рассудова O. 77. Употребление видов глагола... 2-е изд. С. 57.
142 При главном ударении на глаголе вполне возможно (не имплицируя
намерения) употребить и НСВ: Ты проливал воду? Ты разбивал чашку?
Смысл этих выражений: ‘Был такой факт или его не было?’.
II. Категория вида в славянских языках
105
неславянский язык. В определенных контекстах даже и в русском
языке этим оттенком вполне можно пренебречь. И все же это еще не
та настоящая синонимия видов, о которой пойдет речь в следующем
параграфе.
Б. Случаи синонимии видов
и периферийные видовые значения
С подлинной синонимией и конкуренцией видов мы встречаемся
нередко при выражении длительных и повторяющихся действий, а
именно — когда имеет место то или иное ограничение длительности
или повторения, либо же многократное или потенциальное действие
оказывается представленным «пластически» как бы на наглядном
примере одного конкретного случая. Речь идет о следующих типах
употребления.
1.	Ограниченно-длительное действие всегда может быть выраже-
но с помощью НСВ, но в определенных случаях также и с помощью
СВ. Обстоятельственные слова, указывающие на точно ограничен-
ную продолжительность (два часа, целую неделю), а также и на не-
точно ограниченную, неопределенную длительность (долго, недолго,
некоторое время, немного в смысле ‘не долго’ и т. д.) без помех со-
четаются с имперфективными формами: Он 5 минут открывал кон-
сервную банку; Он будет долго говорить; Он собирается целую ночь
не спать и т. д. В этих случаях можно говорить об особом под-
черкнуто-длительном значении или оттенке. Близкое, огра-
ниченно-длительное значение, или значение охвата длитель-
ности143 представлено, однако, и в совершенном виде, хотя всего
лишь в двух специальных способах действия — делимитативном
(поговорить, поспать) и пердуративном (проговорить (целый час,
весь вечер и т. п.), простоять). Действия, для обозначения которых
имеются в языке делимитативные или пердуративные глаголы, мо-
гут, следовательно, — если речь идет об ограниченной деятельно-
сти, — быть выражены двояким образом — ив несовершенном и в
совершенном виде (Он говорил/проговорил полчаса; Он стоял/про-
стоял там целый час). Смысловое различие между одним и другим
способом выражения очень небольшое: в случае НСВ упор делается
на длительность как таковую, в случае же СВ — на ограничение
(«охват») этой длительности. Данное различие вряд ли может быть
143 См.: Булаховский Л. А. Курс русского литературного языка. Т. 1. 5-е
изд. Киев, 1952. С. 180.
106
Очерки по аспектологии
воссоздано в переводе на немецкий или на какой-либо другой «без-
видовой» язык.
Следует также подчеркнуть, что при пердуративных глаголах
употребление обстоятельств продолжительности строго обязатель-
но. Предложение *Он простоял там — без подобных обстоя-
тельств — можно встретить лишь как прерванное, вообще — не до-
веденное до конца. При делимитативном глаголе обстоятельство
продолжительности может быть опущено: Ты поспал после обеда?
Не буди его, пусть поспит! и т. д. Особенно часто это бывает, если
следующее сказуемое указывает на изменение ситуации: Он постоял
и ушел. В этих случаях ограничение продолжительности (‘немного’,
‘некоторое время’) имплицитно содержится в глаголе (или в при-
ставке ио-); в немецком переводе оно должно быть выражено экс-
плицитно, лексическими средствами (обстоятельствами eine Weile,
ein wenig и т. п.).
2.	Ограниченно-многократное действие тоже может быть выра-
жено двояким образом — в СВ и в НСВ, — причем эта двойствен-
ность встречается не в каких-то особых условиях, а в любых случаях
ограниченной кратности. В предложениях вроде Он два раза (пять
раз и т. д., также: несколько раз) обернулся/оборачивался формы од-
ного и другого вида, так сказать, абсолютно равноправны. Количе-
ство повторений указывается точно или приблизительно (несколько
раз и т. п.) с помощью обстоятельственных слов. Обе формы — СВ
и НСВ — обозначают в принципе одно и то же. Только при исполь-
зовании СВ все повторения как бы суммируются в некое целое, что
мы называем суммарным или «подытоживающим» значени-
ем144. При использовании же НСВ перед нами ограниченно-
кратное значение: ограниченное повторение изображается «само
по себе», без подчеркнутого суммирования. Конечно, это небольшое
различие оттенков смысла вряд ли переводимо на язык, не имеющий
оппозиции перфективности, например на немецкий.
Однако есть случаи, в которых НСВ в ограниченно-кратном зна-
чении «звучит естественнее» в русском языке, чем СВ в значении
суммарном, а именно те, в которых предпосылкой каждого нового
повторения действия является устранение результата, полученного в
предыдущий раз, т. е. «двустороннее действие». Так, Я два раза от-
крывал окно лучше, чем ...двараза открыл... так как окно ведь надо
144 У А. Мазона несколько более узкая формулировка, подходящая лишь
к части случаев: «сведёние к единству через понятие результата» (Mazon А.
Emplois des aspects du verbe russe. P. 46).
II. Категория вида в славянских языках
107
было снова закрыть (или оно должно было само закрыться), прежде
чем его можно было вторично открывать. Глаголы, которые по сво-
ему способу действия всегда имеют суммарно-дистрибутивное зна-
чение, например пооткрывать, переловить (Он пооткрывает окна;
Кошка переловила всех мышей), являются в русском языке глагола-
ми pefectiva tantum145.
3.	Неограниченно-повторяющееся или потенциальное действие
может быть выражено не только с помощью НСВ, как это мы видели
во II семантической оппозиции, но, при определенных условиях,
также с помощью СВ.
Так, приведенное выше предложение Как только он возвращался
с прогулки, он открывал окно можно перестроить следующим обра-
зом: Он как вернЛгся, бывало, с прогулки, (сразу) откроет (или же:
открывает) окно. Сходным образом и в плане настоящего: У него
такая привычка — как вернется с прогулки, сразу открывает (или:
откроет) окно. В подобных случаях мы будем говорить о на-
глядно-примерном значении, о «партикуляризации»146
многократного события. Обыкновенное и типичное наглядно изо-
бражается здесь, так сказать, на конкретном примере, неограничен-
ный ряд повторений «пластически» представлен одним отдельным
случаем. Наглядно-примерное значение выступает, собственно, в
обоих видах (ср. варианты: сразу откроет/открывает окно), но для
СВ оно более типично, чем для НСВ147 148. Оно представляет собой фа-
культативную, всегда более или менее стилистически окрашенную
параллель к неограниченно-кратному значению НСВ.
Также и в нашем примере Это был прекрасный слесарь, он от-
крывал самые сложные замки второе предложение могло бы быть
следующим образом «партикуляризовано»: ...он, бывало, откроет
(вам) самый сложный замок14*. И в плане настоящего: Это прекрас-
ный слесарь. Он (вам) откроет самый сложный замок. В этих слу-
чаях перед нами так называемое потенциальное или, лучше, на-
145 Не во всех славянских языках это так, например, в болгарском соот-
ветствующие глаголы образуют как перфективные, так и имперфективные
формы.
146 Mazon A. Emplois des aspects du verbe russe. P. 49.
147 На существование этого значения (или оттенка) также и в НСВ ука-
зал А. В. Бондарко (см.: Бондарко А. В., Буланин Л. Л. Русский глагол.
С. 56—57).
148 Единственное число вместо множественного вызвано здесь партику-
ляризацией — так же, как дательный падеж (вам и т. п.), правда, факульта-
тивный, вызван связанной с нею экспрессивной коннотацией.
108
Очерки по аспектологии
глядно-потенциальное значение совершенного вида, кото-
рое можно считать разновидностью наглядно-примерного значения:
способность, постоянная готовность субъекта совершить действие
изображается «пластически» как бы на примере отдельного случая
осуществления этого действия. Таким образом мы имеем здесь дело
со стилистически окрашенной факультативной параллелью к потен-
циально-качественному варианту неограниченно-кратного значения.
Условия, при которых возможна «партикуляризация» многократ-
ного или потенциального действия, являются довольно различными
в разных славянских языках. В западнославянских языках она рас-
пространена значительно шире, чем в восточнославянских. В рус-
ском она довольно широко представлена в презенсе, в инфинитиве,
но лишь очень скупо — в прошедшем времени. Поэтому при «пар-
тикуляризации» и прошедшие действия по большей части обозна-
чаются здесь формами презенса, часто — с добавлением бывало149.
Но в одном отношении положение во всех славянских языках оказы-
вается сходным: везде партикуляризация не изменяет денотативного
содержания высказывания, везде она служит лишь средством стили-
стической нюансировки. Мы снова встречаемся здесь с таким разли-
чием, которое только с трудом можно передать при переводе на
«безвидовые» языки.
Рассмотренные в этом параграфе периферийные значения СВ —
значение охвата длительности, суммарное и наглядно-примерное (с
потенциальным вариантом) — являются в большой мере контексту-
ально и ситуативно связанными либо лексически ограниченными150.
Они конкурируют со столь же периферийными и контекстуально
связанными частными значениями НСВ — подчеркнуто-длительным,
ограниченно-кратным и наглядно-примерным, но также в известной
мере и с одним из центральных значений НСВ — неограниченно-
кратным (или его потенциально-качественным вариантом). В любом
случае, однако, синонимическая конкуренция видов представляет
собой явление периферийное, скорее своего рода роскошь, чем не-
обходимость в выразительной системе языка.
149 Впрочем «маркер прошлого» бывало отнюдь не является обязатель-
ным. Предложение может вполне обойтись и без него, если из более широ-
кого контекста и так ясно, что описываемая ситуация принадлежит плоско-
сти прошлого.
150 Именно в этих случаях более чем в каких-либо других следует согла-
ситься с А. М. Ломовым и считать контекст «полноправным партнером ви-
довых форм, вместе с ними определяющим коммуникативно значимые при-
знаки действия» {Ломов А. М. Очерки по русской аспектологии. С. 44).
II. Категория вида в славянских языках
109
В. Нейтрализация
видового противопоставления
Особый случай — употребление НСВ при снятии, нейтрализации
видового противопоставления. Ярким примером подобной нейтра-
лизации является в большинстве славянских языков историческое
настоящее однократного действия; другие примеры — «настоящее
вместо будущего» (Завтра еду в Москву), «настоящее сценическое»,
некоторые типы употребления императива, некоторые сочетания с
отрицанием.
В настоящем историческом однократного действия, т. е. когда
речь идет о «событии с местоположением на линии времени», в рус-
ском языке видовое противопоставление обязательно подвергается
централизации. В^этом случае возможны только формы НСВ151.
Прошедшее совершенное в приведенном выше примере аористиче-
ской разновидности конкретно-фактического значения Он вошел в
комнату, открыл окно и снова вышел автоматически заменяется в
историческом настоящем имперфективным презенсом: Он входит в
комнату, открывает окно и снова выходит. Контраст НСВ : СВ в
контекстах вроде Вчера я шел по улице и встретил знакомого исче-
зает в Иду я вчера по улице и встречаю знакомого", лежащее в основе
грамматического контраста смысловое противостояние «длитель-
ность : наступление нового» улавливается во втором варианте толь-
ко на основе учета лексического значения глаголов иду и встречаю",
оно может быть также подчеркнуто добавлением слова вдруг (вдруг
встречаю) и т. п.152
Какое же частное видовое значение выражает форма встречаю в
этом примере? Эрвин Кошмидер говорит в подобных случаях о «не-
151 Исключение составляют только (впрочем, нечастые) обороты с
(вдруг) как и перфективным презенсом, служащие для эмфатического вы-
ражения внезапного, неожиданного наступления действия: (вдруг) как за-
кричит и бросился бежать. В историческом настоящем многократного
Действия, напротив, вполне употребителен и совершенный вид (в наглядно-
примерном значении).
152 В ряде славянских языков, например в чешском, словацком и сербо-
хорватском, нейтрализация видового противопоставления в историческом
настоящем однократного действия не является обязательной; она всего
лишь факультативна. В словенском и в некоторых говорах других славян-
ских языков такая нейтрализация как будто вообще отсутствует. Ср.: Бон-
^аРко А. В. Настоящее историческое в славянских языках с точки зрения
глагольного вида И Славянское языкознание. М., 1959. С. 48—58.
110
Очерки по аспектологии
собственной несовершенности»153. Точнее можно было бы сказать,
что здесь выступает своеобразная комбинация противоположных
значений обоих видов. В историческом настоящем несовершенный
вид, как правильно отметил А. В. Бондарко, берет на себя выраже-
ние ряда типических функций и значений совершенного вида, не те-
ряя в то же время своей собственной специфики154. В историческом
настоящем встречаю знакомого (или входит, открывает окно
и т. д.) «протекание» и «целостность» совмещены в одной форме:
конкретно-фактическое значение образно выражено здесь с помо-
щью значения процессного, хотя в других случаях эти значения ан-
тонимичны друг другу. В иду я вчера по улице перед нами — «фик-
ция настоящего», но процессность является «подлинной», не фик-
тивной. В и (вдруг) встречаю знакомого к «фикции настоящего»
присоединяется «фикция процессности».
В заключение я попытался представить взаимоотношения част-
ных видовых значений — их разного рода антонимию и их конку-
ренцию — в форме наглядной графической схемы (см. с. 111).
4.	Видовая основа как носитель значения
совершенного!несовершенного вида *
В грамматиках славянских языков морфологическими показате-
лями видового значения, «морфемами вида», обычно считают гла-
гольные приставки и некоторые суффиксы (назальный суффикс и
суффиксы имперфективации). Однако такое понимание дела не
представляется правильным: оно охватывает лишь часть случаев и
вовсе не отражает самую суть морфологического выражения вида.
Во-первых, приставки и назальный суффикс являются во всех
славянских языках типичными словообразовательными
морфемами, типичным средством глагольного словообразования —
153 См.: Koschmieder Е. Nauka о aspektach czasownika polskiego w zarysie.
Wilno, 1934. S. 97—102; в русском переводе (с сокращениями): Кошми-
дер Э. Очерк науки о видах польского глагола И Вопросы глагольного вида.
С. 159—161.
154 См.: Бондарко А. В. Вид и время... С. 226 сл.
* Извлечение из книги: Маслов Ю. С. Морфология глагольного вида в
современном болгарском литературном языке. М.; Л., 1963. С. 9—15.
II. Категория вида в славянских языках
111
Антонимия и конкуренция частных видовых значений
СВ	НСВ
В. Позиции	Б. Периферийные	А. Центральные значения
нейтрализации	значения	и их варианты
Конкретно-
фактическое
значение с его
аористической,
перфектной и
другими разно-
видностями
Процессное значение (главный вари-
ант: конкретно-процессное значение)
Г: тендентивно-конативный вариант
I": постоянно-непрерывный вариант
Неограниченно-кратное значение
1Г: потенциально-квалифицирующий
вариант
И": —см. п. 3
к
(
1. Значение охвата
длительности
2. Суммарное
значение
Общефактическое значение
П1 ИГ: вариант с устраненным
I результатом
<-+-----5> 1. Подчеркнуто-длительное
3. Наглядно-пример-<
ное значение и его
наглядно-потенци-
альный вариант
а

значение
—5> 2. Ограниченно-кратное значение
>• 3. Наглядно-примерный вариант
неограниченно-кратного
значения (см. п. II)
НСВ вместо СВ: «несобственная
несовершенность» (конкретно-фак-
тическое значение, представленное
как «фиктивное протекание»)

-> —г
а последовательная антонимия видов; б — непоследовательная антони-
мия видов; в — относительная антонимия (конкуренция) видов; г — сино-
нимическая конкуренция (синонимия) видов
112
Очерки по аспектологии
внутриглагольного, отыменного (например, в разоружить), отмеж-
дометного (например, в ахнуть) и т. д. Лишь «по совместительству»
они несут в себе и видовое значение совершенности так же, как, на-
пример, суффикс собирательных существительных -ств- (учитель-
ство) «по совместительству» несет в себе грамматическое «значе-
ние» среднего рода. Но «по совместительству» то или иное видовое
значение могут нести и другие суффиксы. Например, инхоативный
суффикс рус. -е- из праслав. -Ъ- (слабеть, слабею) сам по себе связан
с несовершенным, а составные болгарские суффиксы -ас-а-, -ос-а-,
-ис-а- и т. п. (брадясам ‘обрасти бородой’, вардсам ‘побелить изве-
стью’, здравйсам се ‘поздороваться’) — с совершенным видовым
значением. Однако в этих случаях грамматики не говорят о видовых
морфемах, так как здесь глагольная основа образуется не от глаголь-
ной, а от именной основы. Если отбросить морфемы, имеющие ви-
довое значение лишь в порядке такого рода совместительства, то
собственно видовыми морфемами окажутся лишь суффиксы
имперфективации, всегда выступающие с единственной функцией:
превращать совершенный вид глагольной основы, к которой они
присоединяются, в несовершенный155.
Во-вторых, видовое значение глагольной формы далеко не всегда
может быть установлено по наличию или отсутствию в ней пристав-
ки и тех или иных суффиксов и никогда не может быть установлено
только по наличию или отсутствию приставки или только по нали-
чию или отсутствию суффикса имперфективации. Должны учиты-
ваться сразу оба эти момента. Например, наличие суффикса импер-
фективации лишь при отсутствии приставки, как в давать, несо-
мненно говорит о несовершенном виде (но ср. сов. надавать
обещаний). В ряде случаев недостаточно и этого (в частности, при
наличии и приставки, и суффикса имперфективации вид может быть
и несовершенным, как в выдавать, и совершенным, как в надавать
обещаний), а иногда даже создается впечатление, будто носителем
определенного видового значения оказывается самый корень (так
как при отсутствии и приставки, и суффикса вид может быть и несо-
вершенным, как в просить, и совершенным, как в простить, и
двойственным, как в женить).
155 Мы отвлекаемся сейчас от отдельных случаев возникновения в суф-
фиксах имперфективации вторичных словообразовательных функций, как и
от омонимии суффиксов имперфективации с другими словообразователь-
ными, а в болгарском языке также еще и со словоизменительными суффик-
сами так называемого простого условного наклонения.
II. Категория вида в славянских языках
113
Поэтому, рассматривая морфологическую систему выражения
вида, следует исходить не из отдельных «морфем вида» как таковых,
а из определенной комбинации видовых и невидовых
морфем (включая и корневую морфему) в составе
глагольной основы. Именно глагольная, или, точнее, видовая,
основа и является в славянских языках материальным носителем ви-
дового значения совершенности/несовершенности. Выражение «гла-
гольная основа» неточно в данном случае (хотя вообще вполне при-
менимо, например, в противопоставлении именным основам). Не-
точно это выражение в данном случае потому, что глагольной
основой можно назвать и действительно называют любую основу,
которая может быть вычленена в составе глагольной формы. Напри-
мер, в составе русской формы лежала «глагольной основой» будет и
леж- (ср. лежу), и .^жа- (ср. лежать), и даже лежал-общая ос-
нова (с чередований л!л'-) всех четырех форм прошедшего времени
(лежал, -а, -о, -и), тоже, конечно, глагольная (в том смысле, что не
именная). Нам нужно точнее выделить именно тот отрезок глагольной
формы, который выступает как носитель видового значения, и мы бу-
дем называть этот отрезок, как сказано, видовой основой
(ВО). Определение ВО можно сформулировать следующим образом.
ВО — это часть глагольного слова, остающаяся
по отсечении всех словоизменительных морфем,
кроме суффиксов имперфективации, т. е. по от-
сечении а) личных (и родовых) окончаний, б) аф-
фиксов отдельных времен (наклонений, залогов) и
неличных форм и в) суффиксов так называемых
первой и второй основы156.
156 Первую и вторую основу в русской грамматике обычно называют со-
ответственно «основой настоящего времени» и «основой инфинитива» (или
«основой прошедшего времени»), в болгарской грамматике — «основой
настоящего времени» и «основой аориста». По двум причинам цифровые
обозначения в данном случае предпочтительнее: во-первых, они носят
откровенно условный характер и не претендуют на раскрытие семантики
обозначаемого явления (а ведь никакой «семантики инфинитива» или «се-
мантики аориста» и т. п. во второй основе действительно нет); во-вторых,
они равно пригодны для всех славянских языков (тогда как упоминание о
конкретных формах — инфинитиве, аористе и т. д. — неизбежно создает
терминологический разнобой при обозначении, собственно, одного и того
же явления). Отметим, что выражение «видовая основа» употребляет К. Ива-
нова (См.: Иванова К. Върху имената на -тел, -телен с оглед на видовата им
основа и видового им значение // Български език. 1959. Т. 9. С. 220—235), но
114
Очерки по аспектологии
Таким образом, в русских глагольных формах лежу, лежать
и т. д. выделяется ВО леж- (без -а-, представленного лишь в фор-
мах, образованных от второй основы — лежать, лежал, лежав-
ший); в болгарских глагольных формах плета ‘плету’, плётох ‘я
плел’ (или ‘я плела’) и т. д. ВО плет- (без -о/е-, представленного
лишь в формах аориста плётох, плёте, плётохме и т. д. и страда-
тельного причастия плётен); в русских глагольных формах рас-
сматриваю, рассматривать и т. д. — ВО рассматрива- (с суффик-
сом имперфективации -ива-, но без -/-, представленного лишь в
формах, образованных от первой основы — рассматриваю, рас-
сматривай, рассматривая) и т. д.
Как явствует из определения, все словообразовательные аффик-
сы, имеющиеся в составе глагола, входят в состав соответствующей
ВО. Это относится к приставкам, к суффиксам отыменных и других
производных глаголов, и в частности к суффиксам способов дейст-
вия. Так, в русских глагольных формах телеграфирую, телеграфи-
ровать и т. д. выделяется ВО телеграфйру-!телеграфйров- (без
суффиксов первой основы -j- и второй основы -а-, но со словообра-
зовательным суффиксом -иру-/-иров~), и русских глагольных формах
стукну, стукнешь, стукнуть — ВО стукн(')-, т. е. стукн-1стукн'-
(без суффикса второй основы -у-, но с суффиксом семельфактивного
способа действия -н-1-н ’-) и т. д.
Все ВО подразделяются на одновидовые (исключительно
перфективные и исключительно имперфективные) и двувидо-
вые.
Подавляющее большинство ВО, имеющихся в любом славянском
языке, относится к одновидовым. Одновидовая ВО является носите-
лем какого-нибудь одного — и всегда одного и того же — видового
значения, совершенного либо несовершенного: все глагольные фор-
мы, образованные от одновидовой, исключительно перфективной
или исключительно имперфективной ВО, будут соответственно со-
вершенного либо несовершенного вида. Наряду с этим, однако, и как
бы на фоне одновидовых основ во всех славянских языках сущест-
вуют и двувидовые ВО, напр. рус. казн'’-, жен’-, ран'-, телеграфи-
ру-/телеграфиров- и т. п. От двувидовой ВО образуются кроме форм
одного вида также некоторые или все возможные формы противопо-
ложного вида. Двувидовые ВО можно условно подразделить на пре-
имущественно перфективные, преимущественно имперфективные и
она не дает определения этому понятию, а практически называет «видовой
основой» и первую и вторую основу (в рамках одного вида).
II. Категория вида в славянских языках
115
такие, в которых совершенное и несовершенное видовое значение
представлено приблизительно в равной мере. Конечно, на деле име-
ется целая гамма тонких переходов от чистой перфективное™ к
подлинной двувидовости и от нее к чистой имперфективное™. Ино-
гда совершенное или несовершенное видовое значение проявляется
преимущественно в какой-то части форм, образуемых от двувидовой
ВО. Наконец, нередко с различием видовых значений двувидовой
ВО в той или иной степени связывается различие лексических зна-
чений. Известный болгарский пример — ВО ид-, в которой с совер-
шенным видом сочетается лексическое значение удаления (‘пойти,
уйти’), а с несовершенным — лексическое значение приближения
(‘приходить^. В подобных случаях правильнее будет говорить о
распадении двувидовой основы на две омонимичные одновидовые
основы (что, разумеется, следует отличать от «исконной омонимии»,
т. е. более или менее случайного звукового тождества двух ВО раз-
ного лексического и разного видового значения).
Для полноты картины необходимо отметить, что есть случаи, ко-
гда не все формы данного глагола в рамках одного вида образуются
от одной ВО. Это — случаи внутривидовой супплетивное™ (суп-
плетивное™ в пределах одного вида). Известный русский пример —
глагольные формы иду, идешь, идти, шел, шла, шедший и т. д., кото-
рые образуются от двух одновидовых исключительно имперфектив-
ных ВО: ид{')~ и ш{ед!ё)~. Наконец, в ряде случаев существуют па-
раллельные серии форм одного вида, образованные от параллельных
(конкурирующих) ВО тождественного лексического и видового зна-
чения, напр. рус. несов. приготовляю, приготовлять (ВО приго-
товляв и приготавливаю, приготавливать (ВО приготавлива-) или
болг. несов. измёствам (ВО измества-) и измёстям (ВО изместя-)
‘сдвигать с места’, ‘замещать’.
Глагольная лексема в славянских языках, т. е. глагол как сово-
купность всех его форм, может состоять либо из форм, образован-
ных только от одной ВО, — если это глагол perfectivum или imper-
fectivum tantum или если ВО является двувидовой, — либо же из
форм, образованных от двух разных ВО противоположного видово-
го, но тождественного лексического значения (рус. реш- и реша- или
болг. реш- и решава- и т. п.). Иные возможности имеют место лишь
в случаях внутривидовой супплетивное™ или же при наличии па-
раллельных (конкурирующих) образований одного вида. Рассматри-
вая отношение ВО к глаголу (глагольной лексеме), мы не можем не
заметить, что понятие «видовой основы» во многом аналогично по-
нятию «временной основы» (Tempusstamm) в грамматике ряда древ-
116
Очерки по аспектологии
них индоевропейских языков157. Как известно, в парадигме отдель-
ного древнегреческого глагола обычно соединены формы, образо-
ванные от трех разных «Tempusstamme»,—от основы презента, ао-
риста и перфекта; но наряду с этим есть дефектные глаголы, имею-
щие неполную парадигму, и в то же время встречаются
параллельные избыточные образования той или иной из основных
форм. Так и в славянском глаголе полная видовая парадигма (решу,
решаю и т. д., подпишу, подписываю и т. д.) создается обычно лишь
образованиями от двух ВО противоположных видов (или, значи-
тельно реже, от двувидовой ВО); глаголы, образующие все свои
формы от одной одновидовой ВО, являются дефективными, глаго-
лами perfectiva и imperfectiva tantum; наконец, есть случаи парал-
лельных, избыточных, конкурирующих образований (приготовлять
и приготавливать при совершенном приготовить).
По каким же признакам исследователь узнает видовое значение и
видовую принадлежность данной ВО (ее принадлежность к группе
исключительно перфективных, исключительно имперфективных или
двувидовых)? И от каких факторов зависит ее видовая принадлеж-
ность?
Ответ на первый вопрос в общем мог бы быть сформулирован
так: видовую принадлежность данной ВО исследователь
узнает по ее функционированию в языке. Конкретные критерии ви-
дового значения отдельных словоформ или стоящих за ними ВО
славянского глагола не раз в той или иной связи обсуждались в ас-
пектологической литературе. Сводку и критический обзор различ-
ных мнений дает А. Достал158, которого, правда, интересуют в пер-
вую очередь видовые критерии, применимые к материалу древнего,
мертвого языка, к тому же представленного не оригинальными, а пе-
реводными текстами. В отношении живых языков критерии видовой
принадлежности ВО получают существенно иную формулировку в
связи с возможностью лингвистического эксперимента, опирающе-
гося на языковое чувство живых носителей данного языка и во мно-
гом дополняющего или даже заменяющего пассивное наблюдение.
Можно сказать, что критерии видовой принадлежности ВО в живом
славянском языке сводятся к трем основным типам.
157 Собственно говоря, «временные основы», например древнегреческо-
го глагола, также следовало бы называть видовыми, но только не в смысле
совершенности/несовершенности.
158 См.: Dostal A. Studie о vidovdm systdmu v staroslov6n§tin6. Praha, 1954.
S.44.
II. Категория вида в славянских языках
117
I.	Парадигматические критерии опираются на разли-
чия между совершенным и несовершенным видом в составе пара-
дигмы (в инвентаре форм, образуемых в рамках одного и другого
вида). Так, для русского, болгарского и других славянских языков
одним из парадигматических критериев несовершенного видового
значения данной ВО является, например, возможность образования
от этой ВО формы причастия настоящего времени действительного
залога. Другим часто использовавшимся в русской грамматике пара-
дигматическим критерием несовершенного вида (не подходящим,
однако, к южнославянским языкам) является наличие у данной ВО
формы сложного будущего (буду + инфинитив).
II.	Синтаксические критерии опираются на различия
между видами в употреблении одноименных форм (в функциях этих
фс|^ и их способности вступать в определенные типы сочетаний).
Такими синтаксическими критериями являются, например, сочета-
ния инфинитива (а в болгарском языке — конъюнктива) с «показа-
телями фазовости» (глаголами, обозначающими ‘начать’, ‘кончить’
и т. п.), возможные только при несовершенном виде инфинитива
(конъюнктива), или способность форм презенса служить ответом на
вопрос «что это ты делаешь?», также обязательно указывающая на
несовершенный вид данного презенса.
III.	Основообразовательные критерии опираются на
возможность образования от данной ВО производных ВО. Если па-
радигматические и синтаксические критерии можно считать прямы-
ми, так как они имеют дело с функционированием самой ВО, значе-
ние которой подлежит выяснению, то основообразовательные кри-
терии оказываются косвенными: они устанавливают видовое
значение ВО, исходя, так сказать, не из нее самой, а из другой ВО,
наличной в языке. Примером основообразовательного критерия мо-
жет служить критерий А. Мейе, примененный им по отношению к
старославянскому материалу: основой совершенного вида признает-
ся такая, от которой образуется производная основа с «итеративным
суффиксом», т. е. суффиксом имперфективации159.
Суммируя, мы можем отметить, что видовая принадлежность
данной ВО узнается по тому, какие глагольные формы могут (или не
могут) быть от нее образованы, как именно употребляются образуе-
мые от нее формы и какие производные ВО возможны от этой ВО.
Что касается второго вопроса (от каких факторов зависит видовая
принадлежность данной ВО?), то, как мы уже имели случай убе-
159 См.: MeilletA. Etudes sur l^tymologie et le vocabulaire du vieux slave, I.
Paris, 1902. P. 8, 504.
118
Очерки по аспектологии
диться выше, ответ на него не всегда может свестись к указанию на
наличие или отсутствие в морфологическом составе ВО того или
иного компонента. Можно сказать, что видовая принадлежность ВО
зависит от ее состава и строения, от места, занимаемого ею в ряду
других ВО, образованных от того же корня, и, наконец, от традиции,
закрепившей за определенными ВО определенное видовое значение.
Законы этой зависимости довольно сложны. Отчасти они являются
общими для всех славянских языков, отчасти же обнаруживают в
отдельных славянских языках свои характерные особенности. Ис-
следование и описание этих законов осложняются в любом славян-
ском языке большим числом аномалий, отчасти опять-таки общесла-
вянских, отчасти же наблюдаемых только в данном языке, но и в том
и в другом случае требующих формулировки каких-то частных пра-
вил для отдельных, узких типов ВО или даже, и нередко, индивиду-^
альных оговорок относительно одной отдельно взятой основы. Мно-
гое здесь не поддается обобщению и должно быть перечислено и
индивидуально описано. Труд грамматиста неизбежно переплетается
в этой области с трудом лексикографа.
5. Специфика видо-временной системы
болгарского глагола
Яркая типологическая специфика грамматического строя болгар-
ского языка давно обратила на себя внимание языковедов. Общеиз-
вестны такие черты болгарского языкового типа, как последователь-
ный аналитизм в выражении синтаксических связей имени сущест-
вительного; наличие богатой и тонко дифференцированной системы
финитных форм глагола, включающей как синтетические, так и ана-
литические образования, в частности — образования, заменившие
общеславянский инфинитив; наличие постпозитивного определен-
ного артикля, подвижного в атрибутивной группе; местоименная ре-
приза; префиксальное оформление сравнительной и превосходной
степени, единообразно охватывающее помимо качественных прила-
гательных и наречий также другие разряды слов качественной се-
мантики. Наряду с перечисленными сейчас особенностями, в той
или иной степени имеющими аналогии в других языках балканско-
го ареала, болгарский языковой тип характеризуется и некоторыми
чертами, меньше освещавшимися в литературе, однако по своему
не менее интересными. В частности, речь идет о некоторых специ-
фических чертах болгарского языка в сфере аспектуальности, т. е. в
II. Категория вида в славянских языках
119
его видо-временнбй системе и в семантически близкой глагольно-
му виду лексико-грамматической категории способов действия.
Вопрос о специфике болгарского языка в этой области уже обсуж-
дался в литературе160, но кажется нелишним снова подвергнуть его
рассмотрению.
А. Хорошо известно, что в болгарском языковом регионе (вклю-
чая литературный язык и диалекты) полностью сохранились простые
формы претерита — аорист и имперфект — и сложные, несинтети-
зированные формы перфекта (и плюсквамперфекта). Но фундамен-
тальным и специфическим является не просто факт сохранения этих
форм, а то, что оппозиция аорист: имперфект (далее А : И), как и
оппозиция перфект (в широком смысле): неперфект, нисколько не
контаминируется здесь с оппозицией СВ : НСВ. Самостоятельность
двух видовых оппозиций по отношению друг к другу является пол-
ной, в результате чего их перекрещивание дает четыре заполненные
клетки, так что «простое прошедшее» выступает в четырех разно-
видностях: как 1) аорист СВ, 2) аорист НСВ, 3) имперфект НСВ и
4) имперфект СВ. Подобного положения, как известно, не наблюда-
ется в сербохорватском языковом регионе, где (не говоря о прогрес-
сирующем вытеснении простого претерита сложным) обе оппозиции
проявляют сильную тенденцию к смешению, так что аорист НСВ
встречается весьма редко, а имперфект СВ в литературном сербо-
хорватском языке и в большинстве диалектов вообще отсутствует.
Что же касается еще одного славянского региона, сохранившего
формы аориста и имперфекта, именно лужицкого, то в нем оппози-
ция этих форм уже фактически поглощена оппозицией СВ : НСВ,
так что аорист образуется только в совершенном, а имперфект толь-
ко в несовершенном виде. Конечно, и в болгарском регионе наблю-
дается некоторое сродство аориста с совершенным (перфективным),
а имперфекта — с несовершенным (имперфективным) видом, но
именно только сродство, проявляющееся статистически в соотноше-
ниях соответствующих частот употребления и нигде не приводящее
к семантическому смешению обеих оппозиций.
160 См.: Андрейчин Л. К морфологической характеристике видовой сис-
темы современного болгарского языка // Вопросы глагольного вида. С. 231—
237; Иванчев Св. Морфо-семантико-функционалната теория на глаголния
вид в славянските езици и спецификата на българския език // Иванчев Св.
Приноси в българското и славянского езикознание. София, 1978. С. 48—80;
Маслов Ю. С. О своеобразии морфологической системы глагольного вида в
современном болгарском языке // Краткие сообщения Ин-та славяноведе-
ния. 1955. Вып. 15. С. 28—47.
120
Очерки по аспектологии
Семантическая и структурная самостоятельность оппозиции
СВ : НСВ в болгарском языковом регионе еще больше подчеркива-
ется одинаковостью образования форм будущего времени для обоих
видов (в противовес восточнославянским и западнославянским язы-
кам). На значимость этого факта в свое время обратил внимание
Б. Гавранек161.
Далее нужно добавить, что в болгарском регионе наиболее отчет-
ливо выступает также независимость категории совершенного/несо-
вершенного вида от так называемых способов действия (Aktions-
arten), по крайней мере поскольку мы ограничимся областью пре-
дельных глаголов. Если, например, в русском или в польском языке
многие предельные способы действия выступают только, а некото-
рые — почти только в СВ и тем самым оказываются как бы его раз-
новидностями или даже его «составляющими», то в болгарском язы-
ке все предельные способы действия систематически выступают в
обоих видах, чем наглядно обнаруживают свое безразличие к проти-
вопоставлению СВ : НСВ. Так, русским начинательным забараба-
нить, заплясать (СВ) в болгарском соответствуют не только заба-
рабаня, заиграя (СВ), но и забарабаним, заигравам (НСВ), русскому
финитивному отшуметь (СВ) — не только отшумя (СВ), но и от-
шумявам (НСВ), сатуративному надивиться (СВ) — не только нади-
вя се (СВ), но и надивявам се (НСВ), суммарно-дистрибутивным пе-
ребить (всю посуду) и поразбивать (СВ) — не только изпочупя
(СВ), но и изпочупвам (НСВ). В обоих видах выступает и одноакт-
ный способ действия: бодна (СВ) ‘кольнуть’ — бодвам (НСВ), при-
чем бодвам отличается от русского «мультипликативного» колоть
именно тем, что указывает на один укол или на несколько отдельных
(дискретных) уколов. Если русские формы колоть и кольнуть, ма-
хать и махнуть и т. д. противопоставлены друг другу одновременно
и по виду, и по способу действия, то в болгарском каждая из этих
оппозиций выступает обособленно, отдельно от другой. Оппозиция
СВ : НСВ представлена в бодна — бодвам, махна — махвам и т. п.
(где оба члена сохраняют один и тот же способ действия — одно-
актный), а оппозиция способа действия (одноактность : мультипли-
кативность или «диффузность») — в бодна (и бодвам) — бода, мах-
на (и махвам) — махам, где в первом члене вид может быть в зави-
симости от отсутствия или наличия суффикса -ва- и совершенным и
несовершенным. Мы видим, таким образом, что грамматическое ви-
161 См.: Гавранек Б. Вид и время глагола в старославянском языке // Во-
просы глагольного вида. С. 175—183.
II. Категория вида в славянских языках
121
довое противопоставление СВ : НСВ выступает в болгарском языке
во всех подобных случаях в наиболее чистой форме, свободное от
каких бы то ни было привходящих или остаточных элементов иного
порядка. Видовое значение уже полностью обособлено здесь от тех
полулексических значений способов действия, из своеобразной пе-
реработки котсЗ^ых оно исторически возникло.
Параллельно в двух видах выступает в болгарском языке и тот
способ действия, в котором предел носит характер внешнего, только
временного ограничения протекания — дел имитативный: поседя
(СВ) ‘посидеть’ — поседявам (НСВ), поработя (СВ) ‘поработать’ —
поработвам (НСВ). Лишь чисто непредельные способы действия
являются в болгарском регионе, как и во всех славянских языках,
«одновидовыми», представленными в одном несовершенном виде
(ср. стоя ‘стоять’, спя ‘спать’, струвам ‘стоить’, съществувам ‘су-
ществовать’ и т. д.). Но это уже обусловлено своего рода семантиче-
ской универсалией — несовместимостью непредельного значения
глагола с тем грамматическим значением, которое выступает в сла-
вянском СВ162.
Итак, семантически и структурно грамматическая категория со-
вершенного/несовершенного вида очень четко отграничена в бол-
гарском языковом регионе от грамматической оппозиции А : И, от
грамматической категории времени и — в сфере предельных глаголов
(собственно предельных и делимитативных) — от так называемых
способов действия. Эта четкость отграничения оппозиции СВ : НСВ,
связанная с соблюдением ряда тонких смысловых различий, несо-
мненно составляет важную специфическую черту болгарского язы-
кового типа в рассматриваемой области грамматического строя.
Б. Ряд специфических признаков может быть отмечен в устрой-
стве и функционировании морфологического механизма категории
совершенного/несовершенного вида. Как во всех славянских языках,
носителем видового значения совершенности или несовершенности
является не префикс или суффикс сам по себе, а видовая основа, взя-
тая как целое, с учетом ее семантики, морфологического состава и
системных связей (в частности, с учетом ее отношения к произво-
дящей и/или производной с суффиксом имперфективации). Но если
Для русского, польского или чешского языка исследователи выделя-
ли несколько, казалось бы, более или менее «равноправных» (хотя и
162 Подробнее о способах действия болгарского глагола см. в кн.: Ивано-
ва К. Начини на глаголното действие в съвременния български език. София,
1974.
122
Очерки по аспектологии
не равно частотных) типов «видовых пар» (префиксальный, суффик-
сальный с назальным суффиксом, суффиксальный с суффиксами
имперфективации, тип с меной вариантов корня в глаголах движе-
ния, супплетивный и разные нерегулярные типы), то в болгарском
почти безраздельно господствующим типом оказалась суффиксаль-
ная имперфективация. От любой основы СВ — если отвлечься от
некоторых вполне определенных морфологически обусловленных
исключений (о чем будет сказано ниже) — свободно образуется ос-
нова НСВ с суффиксом имперфективации163. Выше были приведены
примеры суффиксальных имперфективов, представляющие различ-
ные способы действия. К ним можно прибавить примеры глаголов с
так называемыми пустыми приставками вроде напиша ‘написать’ —
написвам, направя ‘сделать’ — направям, пожелая ‘пожелать’ — по-
желавам и т. п. С точки зрения русского или чешского языков каза-
лось бы, что здесь при полном или почти полном тождестве лекси-
ческих значений префиксального перфектива (напиша и т. д.) и ис-
ходного, беспрефиксного, имперфектива (пиша и т. п.) во вторич-
ном, суффиксальном, имперфективе нет нужды. Однако формы
вроде написвам, пожелавам и т. д. широко представлены в болгар-
ском языке в историческом настоящем, в настоящем многократного
действия, вполне употребителен также их имперфект и глагольное
существительное на -не. Как подчеркнул Л. Андрейчин164, и в глаго-
лах пространственного перемещения в болгарском языке вместо им-
перфективации с помощью мены вариантов корня (рус. привести —
приводить) используется суффиксальная имперфективация, напр.
доведа — до веждам, изляза — излизам, заляза — залязвам, донеса —
донасям (диал. и донисам). Случаи супплетивного образования им-
перфектива сведены к минимуму (ср. рус. взять — брать и болг.
взема — вземам и т. д.), причем даже при использовании
разнокорневых основ производный имперфектив снабжается суф-
163 См.: Маслов Ю. С. О своеобразии... С. 30—31. — В современном
болгарском языке нет случаев, когда образование производного имперфек-
тива исключалось бы по семантическим причинам или в связи со стилисти-
ческой маркированностью данного глагола. См.: Иванова К. Развой на
употребата на вторичните несвършени глаголи в новобългарския книжовен
език // Изв. на Инет, за български език. 1967. Кн. 15. С. 57, где, в частности,
приведен пример, иллюстрирующий употребление (в историческом на-
стоящем) производного имперфектива от почина в значении ‘скончаться’,
хотя этот глагол в данном значении обычно рассматривался как perfectivum
tan turn.
164 См.: АндрейчинЛ. К морфологической характеристике... С. 236.
II. Категория вида в славянских языках
123
фиксом имперфективации (дойда ‘прийти’ — дохождам, ср. рус.
приходить).
Почти безграничная в болгарском языковом регионе способность
перфективных видовых основ подвергаться суффиксальной импер-
фективации ведет в содержательном плане к отмеченной выше чет-
кой отграниченной видовой оппозиции от оппозитивных отноше-
ний различных способов действия, а в формальном плане — к мак-
симальной регулярности и единообразию используемых видовых
парадигм. У громадного большинства глаголов предельной семанти-
ки реализуется один общий принцип: формально маркированными с
помощью положительного знака — имперфективационного суффик-
са— оказываются формы НСВ, а противопоставленные им формы
СВ характеризуются отрицательно — отсутствием данного суффик-
са. При этом важен не просто факт наличия суффикса в морфемном
составе видовой основы, а факт его наличия в качестве непосредст-
венно составляющего (или — части такого составляющего) данной
основы. Необходимость последнего уточнения связана с существо-
ванием в болгарском, как и в других славянских языках, таких основ,
которые содержат (не в качестве непосредственно составляющего!)
суффикс имперфективации и вместе с тем являются перфективными
(или двувидовыми). Примерами могут служить перфективы нападам
(нападаха ябълки) или рус. нападать с тем же значением, образо-
ванные присоединением приставки к основе, уже раньше получившей
суффикс имперфективации, т. е. по схеме на + (пад + а)-. В подоб-
ных случаях присоединение приставки, внося определенный семан-
тический оттенок (в данном примере — суммарно-дистрибутивный
способ действия), одновременно «гасит» имперфективирующую функ-
цию суффикса, присоединенного на предыдущем этапе деривации165.
Несколько подробнее нужно остановиться на отрицательном (ну-
левом) обозначении СВ в перфективах, соотносительных с вторич-
ными имперфективами. Идея такого обозначения выдвигалась уже
А. А. Потебней, а также С. О. Карцевским применительно к русским
бесприставочным перфективам типа кончить. Более столетия тому
назад Потебня писал: «Когда говорю я кончил, то совершенность
165 Иная картина в имперфективах вроде приказвам ‘говорить’, разгово-
рам ‘разговаривать’, образованных путем одновременного присоединения
приставки и суффикса имперфективации (кожа ‘сказать’ —» приказвам, го-
воря —» разговорам без промежуточной ступени *прикажа, ^разговора),
т-е- с помощью сложного, «прерывистого» словообразовательного форма-
Тива, который включает суффикс имперфективации, как бы сразу «гася-
Щии» перфективность, вносимую приставкой.
124
Очерки по аспектологии
этого глагола сказывается мне не непосредственно звуковым его со-
ставом, а тем, что в моем языке есть другая подобная форма кончал,
имеющая значение несовершенное»166. Еще определеннее выразился
С. О. Карцевский: «Бесприставочные перфективные глаголы суще-
ствуют не изолированно, сами по себе, но всегда в сопровождении
соответствующих имперфективных: решить/решать, благословить/
благословлять и т. д. (...) Перфективностьрешить определяется тем,
что оно противопоставлено решать. Отсюда можно утверждать, что
решить перфективно потому, что решать имперфективно»167. Ины-
ми словами, в рус. кончать или решить вид выражен положительно,
суффиксом имперфективации -а-, тогда как в кончить или решить —
отрицательно, нулевой морфемой, значащим отсутствием суффикса
имперфективации на фоне наличия этого суффикса в противопо-
ставленной имперфективной форме. Соответственно и в болг. им-
перфективах решавам ‘решать’, купувам ‘покупать’, турям ‘класть,
ставить’, плащам ‘платить’, давам ‘давать’ и т. д. вид выражен по-
ложительно, суффиксами имперфективации -ава, -ува-, -а- (и -а- с
чередованием в предшествующем согласном), -ва-, а в соответст-
вующих перфективах реша, купя, туря, платя, дам — отрицательно,
значащим отсутствием суффикса имперфективации.
Но тот же принцип действует и в отношении других типов основ.
В болгарском языке это прежде всего префиксальные перфективы,
рядом с которыми почти всегда стоят производные суффиксальные
имперфективы, далее перфективы с заимствованными суффиксами,
окачивающимися на -са-, а также и перфективы с назальным суф-
фиксом. Традиционная грамматика в таких перфективах, как подпи-
ша, въоръжа и т. д. (или в соответствующих русских — подписать,
вооружить), считает носителем значения СВ «перфективирующую
приставку». Однако такая точка зрения не выдерживает критики:
ведь приставка есть и в соответствующем производном имперфекти-
ве (подписвам, въоръжавам, подписывать, вооружать). Подлинное
различие между противопоставленными основами НСВ и СВ состо-
ит и здесь в наличии/отсутствии суффикса имперфективации. Здесь,
как и в бесприставочных глаголах, НСВ обозначен этим суффиксом,
а СВ — исключительно отсутствием суффикса. Приставка же выра-
жает способ действия, предельность, те или иные пространственные
значения, но к виду как таковому прямого отношения не имеет.
166 Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. 1—2. М., 1958.
С. 45.
167 Karcevski S. Systeme du verbe russe. Prague, 1927. P. 111.
II. Категория вида в славянских языках
125
Аналогично и в основах на -са- (тревясам ‘зарасти травой’, брадя-
сам ‘обрасти бородой’, боядисам ‘покрасить’ и т. д.). Исторически
перспективность связана в них с переосмыслением на славянской
почве (сперва, очевидно, в районах славяно-греческого двуязычия)
семантики греческого аориста, показателем которого служил сигма-
тический суффикс, представленный в прототипах этих основ. Но в
синхронии современного языка основы эти перфективны потому,
что не имеют суффикса имперфективации -ва-, следующего за -с- в
их производных имперфективах (тревясвам, брадясвам, боядисвам
и т. д.). В упомянутых выше образованиях типа бодна — бодвам (а
также легна ‘лечь’ —лягам и т. д.) назальный суффикс отбрасывает-
ся при присоединении суффикса имперфективации, так что оба чле-
на оппозиции оказываются как будто формально характеризованны-
ми с помощью взаимоисключающих положительных морфем. Одна-
ко можно сказать, что и эти случаи подходят под общую
формулировку: принцип противопоставленности основы с суффик-
сом имперфективации и основы без такого суффикса действует и
здесь. Показательно, что основы с (другим) назальным суффиксом,
рядом с которыми не стоят образованные от тех же корней основы с
суффиксами имперфективации, являются имперфективными (вехна
‘вянуть’, якна ‘становиться сильным, крепким’, шушна ‘шептать’
и т. п.)168.
Нельзя сказать, что принцип положительного суффиксального
выражения НСВ и отрицательного, нулевого выражения СВ состав-
ляет исключительную принадлежность болгарского языкового ре-
гиона. Выше мы видели, что принцип этот впервые (применительно
к частному случаю беспрефиксных основ) был сформулирован как
раз не для болгарского, а для русского языка. Однако именно в бол-
гарском регионе этот принцип получил максимальное и наиболее
последовательное развитие. Специфика болгарского языка в этом
пункте выглядит (в отличие от некоторых других, упомянутых выше
пунктов) не как «отклонение в сторону» от славянского языкового
типа, а как наиболее полное воплощение тенденций развития, зало-
168 Регулярность суффиксальной имперфективации как морфологиче-
ского приема подчеркивается еще и тем, что все производные суффиксаль-
ные имперфективы спрягаются одинаково по «новому» (в традиционной
нумерации — III) спряжению, а также относятся к одной акцентной группе.
Их производящие перфективы, напротив, относятся к разным спряжениям и
к разным акцентным группам. Впрочем, одинаковость типа спряжения всех
нмперфективов, образованных с суффиксами имперфективации, имеет ме-
Ст° и в других славянских языках.
126
Очерки по аспектологии
женных в славянской грамматической системе и проявляющихся в
той или иной степени во всех славянских языках и диалектах. Мак-
симальная регулярность морфологического механизма корреляции
СВ : НСВ в болгарском регионе по сравнению с остальными славян-
скими регионами делает максимально оправданной именно для бол-
гарского региона и ту современную трактовку вида, по которой
он — вопреки давней традиции — оказывается словоизменительной
(формообразовательной) категорией, противопоставляющей формы
перфектива и имперфектива в пределах одной глагольной лексемы,
одного глагола с полной видовой парадигмой.
В. Рассмотрим теперь вкратце ту часть болгарской глагольной
системы, в которой не действует основной, охарактеризованный
выше принцип положительного выражения НСВ и отрицательного
выражения СВ. Эта часть охватывает, во-первых, непредельные гла-
голы, всегда выступающие как имперфективы (imperfectiva tantum),
и, во-вторых, те предельные глаголы, которые из-за фономорфоло-
гических препятствий не образуют суффиксальных имперфективов.
Займемся сперва вторыми. В современном болгарском литера-
турном языке присоединение суффикса имперфективации морфоло-
гически невозможно в двух случаях: а) если основа СВ уже содер-
жит тот или иной суффикс (любой семантики), оканчивающийся на -
ва- и б) если она содержит присоединенный ранее (на одном из пре-
дыдущих этапов деривации) имперфективирующий суффикс вы-
звавший чередование в предшествующем согласном или стоящий
после мягкого согласного. Так, не образуются производные импер-
фективы от перфективов а)развълнувам се ‘разволноваться’, помил-
вам ‘погладить’, ‘приласкать’, отпътувам ‘отправиться в путь’, за-
опаковам ‘начать упаковывать’, поприказвам ‘поговорить’, зараз-
махвам ‘начать размахивать’; б) заоглеждам ‘начать осматривать’,
заобличам ‘начать одевать’, заразправям ‘начать рассказывать’
и т. д. Однако и в этих случаях при необходимости употребить фор-
му НСВ язык находит прекрасный выход из положения: такая форма
образуется без суффикса имперфективации непосредственно от дан-
ной основы, иными словами, формально обусловленная дефектность
видовой парадигмы компенсируется развитием видовой двойствен-
ности. Основа, по своему образованию перфективная, окказиональ-
но, а затем иногда и устойчиво, становится двувидовой, перфектив
превращается в биаспектив. Ср. в значении НСВ: Рада... като виж-
да зидарите спрели работата си още по-силно се развълнува
(П. Ю. Тодоров) ‘Рада... увидев, что строители прекратили свою ра-
боту, начинает еще больше волноваться’ (букв.: еще сильнее развод-
II. Категория вида в славянских языках
127
новывается); ...намира птиче гнездо с четири птиченца, помилва ги,
иска да ги вземе (К. Петканов) ‘...находит птичье гнездо с четырьмя
птенцами, гладит их, хочет их взять’; ...удоволствие, което човек
изпитва преди отпътуването си за някоя далечна страна
(Св. Минков) ‘...удовольствие, которое испытываешь перед тем, как
отправиться в какую-нибудь далекую страну’; Тя се съвзима, събира
всички сили и (...) пак заразмахва мотиката (Т. Влайков) ‘Она пре-
одолевает слабость, собирает все свои силы и ... вновь начинает
размахивать мотыгой’. Всюду здесь возникает «неравнообъемная»
омонимия перфективных и имперфективных форм (большинство
форм попарно омонимичны друг другу и могут быть разграничены
только с помощью контекста, а некоторые формы НСВ — причастие
настоящего времени, деепричастие и глагольное существительное на
-не— не имеют перфективных омонимов). В русском языке многие
основы на -ва- также не образуют вторичных имперфективов по
морфонологическим причинам, но они обычно остаются только со-
вершенными (ср. разволноваться, обрадовать, помиловать, израс-
ходовать, смонтировать и т. д.). Лишь в отдельных основах (иссле-
довать, расследовать, использовать и немногих других) развилась
видовая двойственность. Для болгарского же языка видовая двойст-
венность в подобных случаях чрезвычайно типична.
Что касается глаголов непредельной семантики, то они, выступая
и в болгарском, и во всех славянских языках только в НСВ, так ска-
зать «не нуждаются» в специальном знаке своей имперфективности.
Это — немаркированные, «естественные», «исходные» имперфекти-
вы. Их можно, в свою очередь, разделить на две группы: а) абсолют-
ные imperfectiva tantum (упомянутые выше лежа, стоя и т. д.) и б) от-
носительные imperfectiva tantum (например, глаголы эволютивного
способа действия шия ‘шить’, ора ‘пахать’, правя ‘делать’, белея
‘белеть’, ‘становиться белым’). В глаголах этой последней группы
под влиянием контекста и ситуации появляется иногда значение на-
правленности к пределу, в силу чего они вступают в семантическую
видовую корреляцию с некоторыми нз своих приставочных произ-
водных. В последнем случае, однако, возникают не «видовые пары»,
подобные рус. шить — пошить (пальто), делать — сделать и т. д., а
своеобразные «тройки» с двумя имперфективами: шия— пошия —
п°шивам, ора — изора — изоравам, правя — направя — направям,
белея —побелея — побелявам, так как суффиксальная имперфекти-
ВаЦия продолжает безотказно действовать и здесь. Семантические
отношения между исходным и вторичным имперфективом в этих
«тройках» в общем аналогичны отношениям в (более редких) «трой-
128
Очерки по аспектологии
ках» других славянских языков (напр. в рус. читать — прочи-
тать — прочитывать)169, но структурно-грамматически последние
два члена каждой «тройки» несомненно объединяются в качестве
форм одной глагольной лексемы в составе полной видовой парадиг-
мы морфологически регулярного рассмотренного выше типа.
Немаркированные, нехарактеризованные имперфективы внешне
как будто ничем не отграничены от беспрефиксных перфективов и
биаспективов. Ср. имперфектив хапя ‘кусать’, ‘жалить’, биаспектив
сипя ‘сыпать’, ‘лить’ и ‘насыпать’, ‘налить’ и перфектив стъпя ‘сту-
пить’, ‘стать на что-л.’. Но системные связи у этих внешне сходных
образований разные: рядом с хапя нет и не может быть вторичного
имперфектива (хапвам отличается по способу действия и непосред-
ственно соотнесено не с хапя, а с одноактным хапна ‘куснуть, уку-
сить’, ‘закусить’), а рядом с сипя и стъпя вторичные имперфективы
обязательно существуют (сипвам и стъпям или стъпвам).
Вслед за появлением у эволютивного глагола значения направ-
ленности к пределу может возникнуть и потребность подчеркнуть в
том или другом случае реальное достижение этого предела, т. е. по-
требность в форме СВ. Потребность эта может быть удовлетворена
прямо добавлением префикса ослабленной лексической семантики,
т. е. созданием «видовой пары» типа рус. писать — написать, либо,
напротив, косвенным (но зато более регулярным) способом — при-
соединением суффикса имперфективации и тем самым превращени-
ем исходной формы в перфективную (или, поначалу, двувидовую).
Для болгарского языка более типичен второй путь, в остальных сла-
вянских широко используется первый. Очевидно, в направлении от
имперфективности к двувидовости эволюционировали в болгарском
языке не только упомянутое сейчас сипя, но также строя ‘строить’
(а теперь и ‘построить’), каля ‘калить’ (и ‘закалить’), меня ‘изме-
нять’ (и ‘изменить’), плюя ‘плевать’ (и ‘плюнуть’), в некоторых зна-
169 То, что в большинстве подобных «троек» вторичные имперфективы
вроде болг. пошивом, изоравам (это относится и к рус. прочитывать) не
могут выступать в конкретно-процессном значении, дало основание
Св. Иванчеву разделить несовершенный вид на две семантические единицы,
обозначенные в его системе символами НСВ2 и НСВ! (см.: Иванчев Св.
1)Проблеми на аспектуалностга в славянските езици. София, 1971. С. 24
сл.; 2) Морфо-семантико-функционалната теория на глаголния вид...). Од-
нако в некоторых «тройках» и вторичный имперфектив способен указывать
на протекающий процесс; ср. в имперфекте: Небето на изток все повече и
повече побеляваше (П. Йовков) ‘Небо на востоке все более и более белело’
(букв, ‘побелевало’).
II. Категория вида в славянских языках
129
чениях пиша (ср. значения ‘переписать имущество на другое лицо’,
‘занести в список’, ‘поставить оценку’), отчасти пия ‘пить’ (и, ино-
гда, ‘выпить’) и некоторые другие. Вообще двувидовых основ без
приставок и суффиксов в болгарском языке значительно больше,
чем в северных славянских языках. В ряде случаев развитие пошло
дальше, и биаспектив, теряя свои имперфективные употребления,
постепенно превращался в чистый перфектив; ср.: видя ‘увидеть’,
чуя ‘услышать’, кожа ‘сказать’, даря ‘подарить’, платя ‘заплатить’,
‘оплатить’ и др., в разной степени утратившие в литературном бол-
гарском языке и в говорах свои былые употребления в значении НСВ.
Аналогичны отношения и в суффиксальных глаголах недавнего
происхождения; ср. непредельный и потому всегда только импер-
фективный глагол доминирам и предельный глагол анулирам,
имеющий двувидовую основу и в современном языке уже образую-
щий однозначно имперфективные формы с суффиксом имперфекти-
вации (анулирвам).
Г. Еще одна немаловажная особенность болгарского языка в сфе-
ре аспектуальности — отсутствие глагольных основ со специально
многократным значением, как и отсутствие противопоставления гла-
голов «однонаправленного» и «ненаправленного» перемещения в
пространстве (моторно-некратных и моторно-кратных).
Современный болгарский язык не знает образований, которые по
морфологическому строению и по оттенку значения были бы подоб-
ны рус. говаривать, едать и т. п. Только бивам обычно выражает
многократность, подобно рус. бывать, однако даже и этот глагол в
определенных случаях, именно в сочетании с причастием страда-
тельного залога СВ, может употребляться в историческим настоя-
щем для указания на однократное, «разовое» действие: В началото
на учебната 1893/94 г. той отново бива назначен за преподавател
(Ст. Стойкое) ‘В начале 1893/94 учебного года он (А. Теодоров-
Балан.— Ю.М.) снова назначается преподавателем’. Формальной
параллелью к многократным образованиям других славянских язы-
ков является в болгарском языке так называемое простое условное
наклонение (или «эвентуалис»), очень интересная и специфическая
модальная форма глагола, рассмотрение которой, однако, вывело бы
нас далеко за рамки нашей темы *70. *
170 См.: Матеев Др. Новата форма за условно наклонение в български
език // Изв. на Инет, за български език. 1954. Кн. 3. С. 149—165; Иван-
ов Св. Видово-надстроечни категории в системата на славянския глагол //
лавистични студии по случай V Международен славистичен конгрес в
с°фия. София, 1963. С. 22 сл.
130
Очерки по аспектологии
Что касается старинного в славянских языках противопоставле-
ния двух разрядов в глаголах перемещения, то оно в болгарском
языке утрачено, и оба значения — однонаправленность и ненаправ-
ленность — выражаются одним и тем же глаголом (нося = рус. не-
сти и носить, водя = рус. вести и водить, бягам = рус. бежать и
бегать, летя = рус. лететь и летать, пълзя = рус. ползти и ползать
и т. д.). Только глагол ходя в какой-то мере сохраняет значение не-
направленного, разнонаправленного или повторяющегося движения,
отчасти противополагаясь в этом отношении глаголу вървя ‘идти’
(но не глаголу ида, изменившему свое значение и расколовшемуся
на два омонима — перфектив ‘уйти, пойти’ и имперфектив ‘прихо-
дить, идти сюда’). Так как глаголы перемещения в пространстве
представляют собой, хотя и небольшую по количеству единиц, но
очень употребительную группу глаголов, указанная их особенность
сразу бросается в глаза. В префиксальных перфективных дериватах
нетрудно проследить старые разновидности корня (ср.: занеса ‘зане-
сти’ и занося ‘начать нести’ или ‘начать носить’, оба — СВ). Однако
различия этих разновидностей используются в болгарском языке для
оформления видовой корреляции не прямо, а, как сказано выше, в
сочетании с суффиксальной имперфективацией, наслаивающейся на
моторно-кратную основу и видоизменяющую ее облик соответст-
вующими чередованиями171.
В области способов действия рассмотрение специфических отли-
чий болгарского языкового региона от остального славянского ареа-
ла можно было бы продолжить, отметив, например, более широкое
использование в болгарском начинательных способов действия172,
но на фоне сказанного выше это были бы уже детали. В общем же
мы видели, что болгарский регион характеризуется наиболее пол-
ным и последовательным развитием общеславянской категории вида
и что это проявляется как в четкой отграниченное™ оппозиции
171 Подробнее о глаголах пространственного перемещения и их специ-
фических особенностях в болгарском регионе см.: Венедиктов Г. К. 1) Мор-
фологические типы видовых корреляций глаголов движения в болгарском
языке // Кр. сообщ. Ин-та славяноведения. 1961. Вып. 30. С. 84—99; 2) Гла-
голы движения в болгарском языке: Автореф. дисс. ...канд. филол. наук. М.,
1963.
172 Об этой особенности см. в следующих работах: Деянова М. Из еръб-
ско-хърватско-българска съпоставителна аспекгология // Български език.
1976. Т. 26. Кн. 6. С. 459—467; Соколов О. М. К характеристике способов
глагольного действия (на материале русского и болгарского языков) И Во-
просы сопоставительной аспектологии. Л., 1978. С. 56 и сл.
II. Категория вида в славянских языках
131
СВ : НСВ от других грамматических оппозиций в глаголе и от оппо-
зиции способов действия, так и в максимальной степени регулярно-
сти морфологического механизма видовой корреляции.
6. Возникновение категории
совершенного/несовершенного вида *
Проблема генезиса славянского глагольного вида охватывает по
меньшей мере два относительно самостоятельных круга вопросов.
В первый круг входят вопросы, касающиеся индоевропейской сис-
темы презентных, аористических и перфектных основ и ее соотно-
шения с системой славянского глагола. Второй круг составляют
вопросы, относящиеся к первоначальным функциям и к дальней-
шей эволюции функций глагольной префиксации и суффиксации,
т. е. тех формальных приемов, которые оказываются продуктив-
ными в морфологическом механизме СВ и НСВ в качестве средств
так называемой перфективации и имперфективации. Представляет-
ся, что современное состояние исторических исследований в боль-
шей мере благоприятствует разработке второго круга вопросов.
Именно по этому пути пошли Н. ван Вейк, К. И. Ренгнёлль, В. В. Бо-
родич173. Однако вывод, к которому приходят названные и некото-
рые другие ученые174, — тезис о возникновении славянских видов
* Первоначально опубликовано на немецком языке под названием «Zur
Enststehungsgeschichte des slavischen Verbalaspektes» в «Zeitschrift fur Sla-
wistik» (ГДР). 1959. Bd. 4. S. 560—568. — В русском варианте сделаны не-
которые сокращения и несколько мелких поправок, а также добавлены
примеч. 182 и 184 и ссылки на русские переводы упоминаемых работ зару-
бежных авторов.
173 Ср.: van WijkN. 1) Sur 1’origine des aspects du verbe slave // Revue des
Etudes slaves. 1929. T. 9. P. 237—252 (рус. пер.: Ван-Вейк H. О происхожде-
нии видов славянского глагола // Вопросы глагольного вида. С. 238—257);
2) Zur Vorgeschichte der slavischen Aspekte // Indogermanische Forschungen.
1935. Bd. 53. S. 196—206; Regnell C. G. Uber den Ursprung des slavischen
Verbalaspektes. Lund, 1944; Бородич В. В. 1) К вопросу о формировании со-
вершенного и несовершенного вида в славянских языках И Вопр. языкозна-
ния. 1953. № 6. С. 68—86; 2) К вопросу о видовых отношениях старосла-
вянского глагола И Учен. зап. Ин-та славяноведения АН СССР. 1954. Т. 9.
с- 50—138.
174 Ср.: N£mecl. Genese slovanskeho systdmu vidovёho. Praha, 1958 (резю-
ме этого исследования в русском переводе см.: Немец И. Генезис славян-
кой видовой системы И Вопросы глагольного вида. С. 265— 275).
132
Очерки по аспектологии
на базе категории «детерминативности» (у В. В. Бородич — «опре-
деленности») — не может быть принят без существенных модифи-
каций.
Уже с самого начала противопоставление «детерминативность/
индетерминативность» (Д/ИД) являлось несколько расплывчатым,
так как оно охватывало не только оппозицию славянских «опреде-
ленных» и «неопределенных» глаголов движения (nesti : nositi,
leteti : letati и т. д.) вместе с аналогичными оппозициями в несла-
вянских языках (греч. фёрсо : форс» и т. д.), но, кроме того, еще и
противопоставление глаголов с приставками соответствующим
глаголам без приставок. В. В. Бородич пошла еще дальше, распро-
странив понятия «определенность» и «неопределенность» на оппо-
зицию действие : состояние (sesti: sedeti) и даже на оппозицию
славянских форм простого прошедшего времени — аориста и им-
перфекта.
К. И. Ренгнелль, а затем И. Немец, пытаясь уточнить понятия Д и
ИД, говорят о различии маркированных и немаркированных образо-
ваний. Соответственно они выделяют не две, а три группы глаголов:
1) маркирование детерминативных, 2) маркирование индетермина-
тивных и 3) немаркированных по признаку Д/ИД и тем самым спо-
собных употребляться и в том и в другом значении. Согласно
И. Немцу, первая группа представлена основами с назальным суф-
фиксом (svbt-ne-tb) и основами с приставкой (vbz-mosti, u-mh>cati
и т. п.), вторая — суффиксальными основами вроде nos-i-ti, pad-a-ti,
sed-e-ti, а третья охватывает все основы без приставки и суффикса,
включая и такие, как nesti (тип, считавшийся, так сказать, образцом
«определенного» значения) и pasti, padq (тип, ставший в историче-
скую эпоху преимущественно или исключительно перфективным).
Из дальнейших разъяснений И. Немца вытекает, что не только гла-
голы третьей группы, но и вообще любой глагол, употребленный в
значении многократности или в потенциальном значении, становит-
ся индетерминативным. Это относится даже к формам СВ в таких
примерах, как чеш. Do nddoby (se) vejdou 3 litry ‘В сосуд войдет
3 литра’175. Как видим, только что уточненные понятия снова рас-
ширяются и теряют четкие контуры.
Неудивительно, что расплывчатость категории Д/ИД дала повод
к критическим замечаниям. Так, А.Вайан в противоположность
Н. ван Вейку подчеркнул, что отношение фёрш : форш (или лит.: klup-
ti: klupoti и т. д.) не имеет ничего общего с отношением «глагол с
175 Ibid. Р. 23.
II. Категория вида в славянских языках
133
приставкой : глагол без приставки», например, iva<pepco : фёры, uz-
klupti: klupti и т. д.176
Но особенно следует отметить то обстоятельство, что теория
происхождения славянского вида на базе категории детерминатив-
ности выводит все наличные морфологические типы «видовых
пар» только из одной корреляции. Тем самым не учитываются важ-
нейшие различия, существующие между разными морфологически-
ми типами и прежде всего — между двумя главными: 1) типом, ос-
нованным на имперфективации (рус. дать : давать, прочитать :
прочитывать), и 2) типом, связанным с так называемой перфекти-
вацией (рус. писать : написать, колоть : кольнуть). Существенней-
ший факт формальной неоднородности системы СВ/НСВ, говоря-
щий о гетерогенности составных частей этой системы, остает-
ся вне поля зрения исследователя. Функциональное единство
различных морфологических типов, сложившееся лишь в процессе
формирования грамматической категории вида, механически пере-
носится в более раннюю эпоху, когда оппозиции СВ : НСВ еще не
было. Это смещает историческую перспективу и лишает нас воз-
можности проследить становление «нового качества», т. е. увидеть
как единая грамматическая категория постепенно складывалась из
взаимодействия нескольких — по меньшей мере двух разных лекси-
ко-грамматических категорий, очевидно, в свою очередь, сложив-
шихся на предыдущем этапе из еще большего количества более ча-
стных «способов действия». Указанный недостаток рассматривае-
мой теории происхождения славянского вида также уже был
предметом справедливой критики177.
Если, исследуя генезис категории СВ/НСВ, всерьез учитывать ре-
альное многообразие ее морфологического механизма, то придется
отказаться от приведения всех типов «видовых пар» к одному обще-
му знаменателю. Представляется, что суффиксальная имперфекти-
вация, с одной стороны, и так называемая перфективация (посредст-
вом приставок или назального суффикса) — с другой, восходят к
Двум разным, изначально не связанным корреля-
циям, ошибочно объединенным в понятии Д/ИД. Задача состоит в
176 Vaillant A. L’aspect verbal du slave commun; sa morphologisation // Re-
vue des etudes slaves. 1939. T. 19. P. 294 e. a.
Ср. ответ А. Достала на вопрос № 14 (Каково было видовое значение
Нагольных основ в праславянском языке?) в кн.: Сборник ответов на во-
пРосы по языкознанию (к IV международному съезду славистов). М., 1958.
С. 98—99 (см руС Пер. в кн • Вопросы глагольного вида. С. 276— 279).
134
Очерки по аспектологии
том, чтобы четко разграничить эти две корреляции, в частности и
терминологически. За одной из них, корреляцией nesti: nositi и т. д.,
целесообразно закрепить принятый по отношению к славянским гла-
голам движения термин «определенность/неопределенность» (О/НО)
или, если угодно, его международный дублет Д/ИД. Другую же кор-
реляцию (приставочный глагол : глагол без приставки) целесообраз-
но называть, опираясь на словоупотребление ряда советских герма-
нистов 178, корреляцией предельности/непредельности
(П/НП), а в международной терминологии — терминативности /атер-
минативности. Обе корреляции играли важную (но существенно
различную) роль в становлении оппозиции СВ : НСВ.
В корреляции О/НО противопоставлено «конкретное» и «отвле-
ченное» действие — приблизительно в том смысле, который прида-
вал этим терминам А. А. Потебня179: конкретным является опре-
деленное, относительно простое, единичное, разовое действие,
отвлеченным — действие сложное, многократно повторяющееся,
обобщенное, обычное или только возможное, одним словом — не-
определенное, порой даже одна лишь способность субъекта к
выполнению действия. Корреляция О/НО представлена кроме глаго-
лов движения славянских (и некоторых неславянских) языков таки-
ми парами, как рус. слышать : слыхать, видеть : видать, и — с бо-
лее специальным оттенком значения — такими, как быть : бывать,
ел : едал, сидел : сиживал и т. д. Возможно, именно выступающее во
вторых членах этих последних пар значение итеративности, много-
кратности, а также и значение особой интенсивности действия180,
играло в комплексе НО несколько большую роль, чем принято ду-
мать. В ходе дальнейшего исследования внутри группы неопреде-
ленных глаголов можно будет выделить ряд более дробных способов
действия. Но важно, что во всех случаях распределение положи-
тельного и отрицательного члена противопоставления является оди-
178 Ср.: Воронцова Г. Н. О лексическом характере глагола в английском
языке // Ин. яз. в школе. 1948. № I. С. 19—31; Москальская О. И. Граммати-
ка немецкого языка. М., 1956. С. 230 и сл.; Иванова И. П. К вопросу о типах
грамматического значения // Вестник Ленингр. ун-та. 1956. № 2. С. 105—116.
179 Ср.: Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. 4. М.; Л.,
1941. С. 47, 77 и сл.
180 Ср.: Machek V. Sur 1’origine des aspects verbaux en slave 11IV междуна-
родный съезд славистов. Славянская филология. Сборник статей, III. М.,
1958. С. 38—50; Кошелев А. К. К вопросу о создании типов первоначальной
парности по виду в древнерусском языке // Вестник Моск, ун-та. 1958. № 2.
С. 3—39.
II. Категория вида в славянских языках
135
маковым: положительным (формально маркированным и семантиче-
ски интенсивным) членом везде оказывается неопределенный (или
итеративный) глагол.
Содержание корреляции П/НП — совершенно другое. Здесь princi-
pium divisionis состоит в наличии/отсутствии предела, границы дейст-
вия, и направленности/ненаправленности действия к этой границе. Во
многих неславянских индоевропейских языках данная корреляция вы-
ступает как противостояние (1) глагола с приставкой и без приставки
или (2) глагола с назальным аффиксом и без такого аффикса. Ср.
(1)нем. gefrieren ‘замерзать, переходить из жидкого в состояние
твердого тела’: frieren ‘мерзнуть, испытывать чувство холода’, auf-
wachsen ‘вырастать’, или verwachsen ‘срастаться’: wachsen ‘расти’181;
(2) др.-исл. sofha ‘засыпать’: sofa ‘спать’. И здесь вполне возможно
выделение внутри предельных глаголов более дробных способов
действия (результативного, инхоативного и т. д.), но все они объеди-
няются в том отношении, что в качестве положительного (маркиро-
ванного и интенсивного) члена везде выступает предельный глагол.
Кроме того, есть еще некоторое количество «нехарактеризованных»
(корневых) предельных глаголов, которые уже по своему лексическо-
му значению тяготеют к предельности и обычно не имеют непредель-
ных противочленов (нем. geben ‘давать’, коттеп ‘приходить’, werfen
‘бросать’, sterben ‘умирать’, лат. do ‘даю’, venio ‘прихожу’ и т. д.).
В современных славянских языках древнее различие П/НП про-
является следующим образом: предельные глаголы имеют только
перфективные формы (как рус. закричать) или же, чаще, формы для
обоих видов (вырасти/вырастать, датъ/давать и т. д.), отвеча-
ющие каждый раз единой, не дифференцируемой по виду форме не-
славянских языков (нем. соответственно aufivachsen, geberi). Непре-
дельные глаголы могут быть только имперфективными и образуют
группу так называемых imperfectiva tantum (напр. расти, спать,
стоять и т. д.)182.
В период, предшествующий возникновению СВ и НСВ, в прасла-
вянском языке, очевидно, функционировали обе рассматриваемые
181	s-	W
^ти примеры, конечно, не означают, будто в немецком языке каждый
глагол с приставкой пределен, а каждый без приставки — непределен.
2 Основы многих НП-глаголов соединяются с приставками, но в ре-
зультате всегда возникают не перфективные формы этих глаголов, а новые,
обычно предельные глаголы или (с приставками по- и про- в значении «ох-
вата длительности») — особые глаголы (поспать, простоять), не являю-
щиеся предельными в точном смысле слова, хотя и функционирующие в
совершенном виде.
136
Очерки по аспектологии
корреляции. Они сосуществовали и взаимно перекрещивались. Со-
ответственно в ту эпоху от некоторых глагольных корней образовы-
валось по четыре типа глаголов: 1) непредельный определенный (на-
пример, nesti); 2) непредельный неопределенный (nositi); 3) ряд пре-
дельных определенных, образованных с разными приставками (и-,
vb-, pri-nesti); 4) ряд предельных неопределенных (и-, уъ~, pri-nositi).
Различие между двумя последними типами глаголов, разумеется,
было еще не видовым, не таким, как в современном русском языке
между внести и вносить: древнейшее праслав. vbnesti соответство-
вало по значению формам обоих противоположных видов, как это
мы наблюдаем в отношении нем. hereintragen, т. е. оно могло обо-
значать целенаправленное разовое действие внесения, рассматри-
ваемое как в его течении, так и в момент достижения результата, то-
гда как vbnositi обозначало такое же целенаправленное действие, но
как неопределенное, повторяющееся и т. д.
Конечно, все четыре типа образований были представлены лишь
у небольшой части глагольных корней. Во многих случаях те или
иные члены отношения отсутствовали, чаще всего — неопределен-
ные глаголы. Свидетельство тому — позднее появление многих бес-
приставочных итеративов, а у ряда корней даже их полное отсутст-
вие. По всей вероятности, в рассматриваемую эпоху еще не сущест-
вовало глагола *birati, как и приставочных *sbbirati, *pribirati и т. д.
Вероятно, встречались случаи, когда отсутствовало образование с
непредельным значением, поскольку данному глагольному корню
было наиболее свойственно значение предельности (ср. например,
padq, damb, как и их неопределенные соответствия padajq, dajQ, тоже
еще не имевшие позднейшего значения НСВ). Кроме того, даже при
наличии всех четырех типов глаголов, немаркированные и экстен-
сивные члены корреляции могли в соответствующем контексте вы-
ступать вместо маркированных и интенсивных. Так, nesti с указани-
ем цели (domovi, уъ domb и т. п.) получало предельное, а с указанием
многократности (c^sto и т. п.) неопределенное значение.
Как известно, ван-Вейк и его сторонники выводят славянский СВ
в основном из «детерминатива», а славянский НСВ — из «индетер-
минатива». В ряде случаев, однако, эта схема не соответствует ре-
альным фактам183. Проводимое здесь разграничение двух отдельных
183 В частности, остается неясным, почему большинство глаголов, яв-
ляющихся наиболее типичными носителями значения «определенности» —
nesti, letSti и т. д. — становятся в дальнейшем исключительно или преиму-
щественнно имперфективными (ср.: Vaillant A. L’aspect verbal... Р. 249;
II. Категория вида в славянских языках
137
корреляций — П/НП и О/НО — позволяет предложить другое реше-
ние: так называемая перфективация восходит к
положительному члену одной корреляции, имен-
но к предельности, а имперфективация—к поло-
жительному члену другой корреляции, именно к
неопределенности.
Базой возникновения СВ и НСВ были предельные глаголы, и в
первую очередь глаголы результативного способа действия с при-
ставками (тип vbnesti, sbbwati и т. п.). Именно при использовании
таких глаголов впервые возникает потребность в морфологическом,
формальном разграничении двух главных заключенных в них значе-
ний— протекающего целенаправленного действия и момента дос-
тижения результата этого действия. Для осуществления такого фор-
мального разграничения привлекают имеющееся в языке готовое
средство — модель, собственным назначением которой было выра-
жать неопределенность и повторяемость действия, характеризуемого
как предельное.
Во вторых членах пар типа vbnesti: vbnositi, uleteti: uletati, также
pasti: padati, dvignQti: dvidzati и т. д. рядом с их старыми неопреде-
ленными и итеративными значениями развивается новое значение —
значение протекающего разового (единичного) действия. Форма
vbnositi значит в эту эпоху уже не только ‘неопределенное количест-
во раз внести’ и т. п., но также и ‘начать, но еще не закончить дейст-
вие разового внесения, находиться в самом процессе этого действия,
где-то в его середине, быть занятым внесением’. Там, где рядом с
предельным глаголом не было готового неопределенного, прибегают
к образованию по аналогии. Опорой ее служат основы, расширенные
суффиксом -а-, т. е. uletati, padati и т. д. Так, рядом с sbbwati образу-
ДосталА. Каково было видовое значение... С. 98; KollnH. 1) Vidove prob-
lemy v staroslovfinStinfc П Universitas Carolina. Philologica. 1957. Vol. 3. N 1.
P- 83; 2) Die Entstehung des slavischen Verbalaspektes // Scando-Slavica. 1958.
T. 4. S. 308). Среди глаголов этой группы только iti, bdiati и vidSti выступа-
Ют в некоторых современных славянских языках с двойственным видовым
значением (болг. видя даже преимущественно перфективно). Хотя в древно-
сти колебания видового значения или видовая недифференцированность
встречались в глаголах этой группы чаще (см.: Ruzicka R. Der Verbalaspekt
der altrussischen Nestorchronik. Berlin, 1957. S. 15—23, 42—47, а также:
ГУ^сичка P. Глагольный вид в «Повести временных лет» // Вопросы гла-
тольного вида. С. 308—319), не подлежит сомнению, что вся эта группа, в
Щсм, больше тяготеет к НСВ, чем к СВ, а это, конечно, противоречит по-
СтР°ениям ван Вейка и его последователей.
138
Очерки по аспектологии
ется sbbirati, рядом с priloziti — prilagati и т. д., независимо от того,
существовали или (что более вероятно) не существовали бесприста-
вочные *birati, *lagati и т. д. Старое значение основ на -а- превраща-
ется во «внутреннюю форму», в способ представления нового значе-
ния. Такое образование, как sbbirajetb, которое должно было бы зна-
чить ‘он обычно (часто и т. п.) собирает’ или ‘он несколько раз
собрал и несколько раз соберет’, уже с момента своего возникнове-
ния получает «переносное» значение ‘он начал собирать, но еще не
закончил, он как раз собирает’.
Подобно таким оборотам, как нем. er ist beim Sammeln, er ist im
Sammeln begriffen (или франц, il est en train de rammasser, швед, han
halier pa att samla, han halier pa och samlar и т. п.) ‘он занят собира-
нием’, форма sbbirajetb служила для особого, можно сказать, эмфа-
тического подчеркивания значения протекания, значения занятости
субъекта соответствующим действием. Но славянская форма сохра-
няла при этом и свое «прямое» значение итеративности, потенци-
альности, вообще «неактуальности», неконкретности действия —
значение, чуждое упомянутым оборотам германских и романских
языков. Будучи эмфатическим, экспрессивным образованием, форма
sbbirajetb была на том этапе факультативной: во всех случаях
можно было обойтись старым sbberetb, которое могло еще обозна-
чать и протекающее действие (*se sbberetb ‘вот он собирает’), и дей-
ствие итеративное (*c%sto sbberetb ‘часто собирает’). Появление
форм типа sbbirajetb, sbbirati было рождением НСВ. Но его проти-
вочлен, СВ, еще не сформировался в то время. НСВ противостоял
как эмфатическая и факультативная форма «нейтральному ви-
ду», приблизительно так же, как в современном английском форма
прогрессива (впрочем, в некоторых положениях уже ставшая обяза-
тельной) противостоит «общему виду», так называемому разряду
«Indefinite».
В дальнейшем НСВ все больше расширяет свое употребление,
его эмфатичность сглаживается и постепенно он полностью завое-
вывает всю семантическую зону «действия в процессе протекания».
Соответственно «нейтральный вид» шаг за шагом вытесняется из
этой зоны, употребление форм vbnesti, uleteti, sbbwati суживается,
наконец, до случаев действительного достижения результата дейст-
вия, и тем самым «нейтральный» вид превращается в совершенный.
С этого момента vbnesp, sbberQ и т. д. уже не могут служить ответом
на вопрос «что это ты делаешь?», а соответствующие инфинитивы
не могут сочетаться с обозначениями фаз действия (nac^ti, копъсШ
и т. п.). С этого момента мы уже имеем дело с противостоянием им-
II. Категория вида в славянских языках
139
перфектив : перфектив, т. е. с современной категорией вида,
однако еще не с полностью готовой системой вида, поскольку
видовая оппозиция охватывает на этом этапе только часть глаголь-
ной лексики.
Следующий шаг состоял в том, что категорией вида были охва-
чены и непредельные глаголы. Как и следовало ожидать, они вошли
в состав НСВ. Те из них, которые во всех контекстах были исключи-
тельно непредельными, образовали группу глаголов imperfectiva
tantum; те же, которые в подходящем контексте могли получать пре-
дельное значение (например, delati), начинали для более четкого вы-
ражения этого значения соединяться с приставками (ср. sbdelati).
Так возникал новый морфологический тип «видовых пар», обычно
не совсем «чистых» (тип delati: sbdelati), в которых имперфектив-
ный член содержит основу внешне нехарактеризованную в аспекту-
альном отношении, а перфективный — ту же основу в сочетании с
приставкой «ослабленного» значения, так называемой пустой (ргё-
verbe vide). Как в процессе возникновения вида, так и в последую-
щем его развитии этот тип «пар» играет второстепенную роль, хотя
область его позже несколько расширяется за счет случаев отбрасы-
вания приставки (депревербации).
С постепенным распространением категории вида на весь налич-
ный состав глаголов семантическое содержание этой категории ма-
ло-помалу изменяется. Значение НСВ становится все более широ-
ким. В конце концов НСВ из положительного члена оппозиции пре-
вращается в ее отрицательный член, в своего рода нейтральный фон
видового противопоставления. И, напротив, СВ, функционировав-
ший первоначально как фон, как «нейтральный вид», становится по-
ложительным, семантически наиболее весомым членом оппозиции.
К концу общеславянского периода эта стадия развития в основном
достигнута, хотя многочисленные пережитки старых отношений
преодолеваются лишь позже в самостоятельной эволюции отдель-
ных славянских языков.
Остается подвести итоги. Процедура, обычно называемая «пер-
фективацией», т. е. присоединение к глагольной основе приставки
или назального суффикса, создает лишь предпосылки позд-
нейшей эволюции в направлении к категории вида. Эта процедура
ВеДет к возникновению группы предельных глаголов, общей у сла-
в«нских языков со многими неславянскими. Только из позднейшего
Расщепления глагольной предельности возникает специфическое яв-
Ление славянских языков — категория СВ/НСВ. Само расщепление
заключалось в том, что для эмфатического подчеркивания значения
140
Очерки по аспектологии
протекающего процесса стали отчасти прибегать к готовым, имев-
шимся в языке основам предельно-неопределенной семантики, от-
части же создавать основу подобной структуры по аналогии. Именно
создание таких основ и называют суффиксальной имперфективаци-
ей. Таким образом, из суффиксальной имперфектива-
ции возник несовершенный, а затем — по кон-
трасту с ним, как его противочлен, и совершен-
ный вид.
Лишь позже, по мере распространения категории вида на всю
глагольную лексику, рядом с суффиксальной имперфективацией по-
являются и другие приемы маркировки видовых основ — прибав-
ление относительно «пустой» приставки, имперфективация с помо-
щью опущения приставки (депревербация), в отдельных случаях —
супплетивизм. Однако именно суффиксальная имперфективация
была и остается по сей день главным стержнем всего морфологиче-
ского механизма глагольного вида во всех без исключения славян-
ских языках184.
184 Одновременно с этой статьей в другом журнале была опубликована
статья: Schelesniker Н. Entstehung und Entwicklung des slavischen Aspektsys-
tems // Die Welt der Slaven. 1959. Jahrgang 4. Heft 4. S. 390—409. Г. Шелез-
никер тоже считает, что славянская система вида «возникла не из префик-
сации, а из суффиксации» (с. 404), на основе потребности «представлять в
процессе развития такие действия, которые (...) ограничены во времени»
(с. 405), т. е. процессуализировать предельные действия. Однако он не го-
ворит о существовании в «довидовой» период двух раздельных корреля-
ций — П/НП п О/НО и образование оппозиции СВ : НСВ рассматривает как
своего рода «достройку» оппозиции аорист : имперфект.
III. ИМПЕРФЕКТ И АОРИСТ
В СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКАХ
1. Перфективный имперфект
в древнерусском литературном языке*
Как известно, те древние и новые славянские языки, которые со-
хранили формы общеславянского имперфекта, образуют его пре-
имущественно (а некоторые из них — исключительно или почти ис-
ключительно) от глаголов несовершенного вида. Именно имперфект
от глагольной основы несовершенного видового значения является,
таким образом, «нормальным» типом имперфекта. Значение этого
«нормального» имперфекта описано и изучено довольно хорошо: эта
форма обозначает глагольное действие как длившееся и незакончен-
ное в прошлом, незаконченное в какой-то момент прошедшего вре-
мени, иногда — длившуюся и «незамкнутую» в какой-то момент
прошедшего времени цепь, вереницу повторявшихся действий. В
силу такого своего значения эта форма часто употребляется для опи-
сания сопровождающих обстоятельств, одновременных главному
действию (выраженному в повествовании аористом), а также для
описания обычаев, привычек действующих лиц и вообще постоян-
ных ситуаций, относящихся к плану прошедшего и составляющих
«фон» для поступательного движения рассказа. В некоторых случа-
ях на базе основного значения незаконченности действия в прошлом
развивается модально-видовое значение «конативности», т. е. нереа-
лизованной попытки, стремления осуществить действие (так назы-
* Извлечено из исследования: Маслов Ю. С. Имперфект глаголов со-
вершенного вида в славянских языках И Вопросы славянского языкознания.
Ып- 1. М., 1954. С. 68—138. — В текст внесены отдельные небольшие из-
биения.
142
Очерки по аспектологии
ваемый imperfectum de conatu), например, ст.-слав. Да±хж смоу пн-
ти оцътъно вино. Онъ же не примет» (Мар. ев., Марк 15, 23)
‘.. .давали пить...т. е. пытались дать.
Наряду с этим встречаются примеры совсем другого, чисто мо-
дального, значения форм имперфекта — значения своего рода ус-
ловного наклонения. Оно по существу не связано с прошедшим вре-
менем. Ср. у Иоанна Экзарха: дще во (имеется в виду «нево вт»1ш-
нек») вн и самца не илгкло, НИ ЛОуНТ»! НН ЗВ13ДЧ», ТО И САМО то
ро(до)мъ свьтйдше се (Шестоднев, л. 8, цит. по изд. 1879 г.) ‘...то и
само по себе светилось бы’ — возможность мыслится как вневре-
менная, наличная в любое время. Сходное употребление (но только
не в главном, как в приведенном сейчас примере, а в придаточном
условном предложении) широко распространено в современном
болгарском языке, например: ...ако добитъците знаеха да гово-
рят, те щяха да бъдат като нас (И. Иовков. Ако можеха да гово-
рят) ‘...если бы животные умели говорить, они были бы как мы’.
Вневременное или, во всяком случае, не относящееся к прошед-
шему времени модальное употребление имперфекта в своего рода
гипотетическом значении находим и в древнерусском, в зачине
«Слова о полку Игореве»: Не лЬпо ли ны бяшетъ, 6pamie, начяти
старыми словесы трудныхъ noebcmiu о пълку ИгоревЬ ‘Не приличе-
ствовало бы нам... ’.
Какова генетическая связь между видо-временным значением
имперфекта и его модальными значениями — значением условного
наклонения и гипотетическим значением? Какое из этих значений
старше? В свое время И. В. Ягич в послесловии к своему изданию
Мариинского евангелия выдвинул гипотезу о происхождении сла-
вянского имперфекта из 5-оптатива и, в связи с этим, о первичности
модального значения в формах имперфекта185. Впоследствии гипоте-
за эта была оставлена самим автором186.
Судя по всему, более старым значением имперфекта приходится
считать его видо-временное значение длительного незавершенного
действия в прошлом, что находит себе опору и в сопоставлении
суффиксов имперфектов -ё- и -а- с суффиксами глаголов состоя-
ния— в типе ст.-слав. С’Ьд'Ьтн (ср. сксти), въд’Ьтн (ср. воудкти),
трыгЬти и т. д. и в имамь (ср. jbmQ) и с суффиксом -а- «моторно-
кратных» глаголов вроде ст.-слав. плаватн (ср. плоутн), рус. тас-
185 См.: Мариинское четвероевангелие. СПб., 1883. С. 458 и сл.
186 См.: Jagic V. Einige Streitfragen. 8. Nochmals das slavische Imperfektum 11
Archiv fiir slavische Philologie. 1906. Bd. 28. S. 28—29.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
143
кать (ср. тащить) и т. д. и вторичных образований несовершенного
вида (падатн рядом с пасти). Переход от значения прошедшего
времени к модальному значению мог бы быть сопоставлен с анало-
гичным переходом значения, отмечаемым в аористе B’bijfb, бьн; та-
кое сопоставление было сделано А. А. Потебней, указывавшим на
определенную связь «между прошедшими временами изъявительно-
го наклонения и условностью, и даже вообще идеальными наклоне-
ниями»187. Конечно, в вопросе этом пока много неясного и все же
положение о первичности видо-временного значения имперфекта
вряд ли подлежит сомнению.
Тем более интересными, однако, являются те более редкие слу-
чаи, в которых формы имперфекта оказываются образованными от
глагольных основ совершенного вида или, по крайней мере, от гла-
гольных основ, выступающих в дальнейшем в качестве основ со-
вершенного вида, скажем, такие формы, как др.-рус. прильняше(ть)
от прильну или ст.-слав. начьн'Ьахомъ от начьнж. О чем говорят по-
добные случаи? Как их понимать? Могут ли они служить свидетель-
ством того, что соответствующие основы еще не получили в период,
когда употреблялись эти формы, значения совершенного вида? Или,
может быть, наоборот, в них надо видеть позднейшее явление — от-
ражение утраты имперфектом его специфического значения, упадок
старых норм — и потому при решении вопросов происхождения
глагольного вида примеры эти должны остаться в стороне как недо-
казательные? Или, наконец, в каких-то пределах подобное употреб-
ление имперфекта глаголов совершенного вида может считаться
нормальным, и если так, то каковы эти пределы?
Ниже делается попытка ответить на поставленные сейчас вопросы.
Отметим, что в свое время уже Г. К. Ульянов пытался определен-
ным образом осмыслить имперфект совершенных глаголов, хотя он
по-разному толковал его в I и во II частях своего капитального труда
«Значения глагольных основ в литовско-славянском языке». Судя по
I части, Ульянов видел в существовании этих форм доказательство не-
совершенного в прошлом видового значения соответствующих основ
(конкретно он имел в виду основы на -не-)188, но впоследствии изме-
нил свою точку зрения и во II части рассматривал подобное употреб-
ление как «нормальное» в определенных синтаксических условиях189.
187 Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. 1—2. [3-е изд.]
МИ958.С.268.
8 Ульянов Г. Значения глагольных основ в литовско-славянском языке.
ч- 1. Варшава, 1891. С. 167.
189 Там же. Ч. II. Варшава, 1895. С. 226 и 227.
144
Очерки по аспектологии
В черновых рукописях А. А. Потебни, написанных еще в 80-х го-
дах XIX в., т. е. до выхода в свет работы Ульянова, но опубликован-
ных впервые лишь в 1941 г. в качестве IV тома «Из записок по рус-
ской грамматике», находим двойственную трактовку интересующих
нас случаев. Приведя большой материал из древнерусской летописи
и некоторых других памятников, Потебня пишет:
«Таким образом, от глаголов начаты, изъити, усънути, прильну-
ти, въкынутися и других подобных преходящее имеет значение со-
временного прошедшего от глаголов начинать, выходить, засы-
пать, прилипать и пр. С точки зрения современного языка (...) ка-
жется непонятным, как в древнем языке прошедшее время от
прильнути, именно прильняшеть, может значить прилипал!
Но современная точка зрения здесь неуместна. Длительность та-
кого прошедшего зависит от его характера. Если глагол в других
формах имеет значение совершенного, в силу влияния предлога, то в
прошедшем длительном предлог или сохраняет только свое про-
странственное значение, или обозначает оконченность отдельных
действий, составляющих ряд, обозначаемый этим прошедшим (нд-
чьняхуть, прильняшеть)» *90.
Как показывают другие высказывания Потебни, он в основном
склоняется к тому, чтобы рассматривать все подобные примеры как
случаи «длительного значения», эквивалентного значению прошед-
шего несовершенного современного русского языка. Став на эту
точку зрения, мы должны исключить имперфект из числа форм, по-
казательных для оценки видового значения конкретных основ, обра-
зующих эту форму: в имперфекте все основы оказываются, так ска-
зать, «уравненными в своих правах», все они оказываются несовер-
шенными (или безвидовыми), — «длительность такого прошедшего
зависит от его характера», а строение каждой данной глагольной ос-
новы не играет здесь никакой роли190 191. Близкие идеи составили базу
для концепции, предложенной проф. Т. П. Ломтевым, согласно ко-
торой видовая дифференциация лишь постепенно охватывает формы
разных времен и, в частности, аорист и имперфект составляют уча-
сток, наиболее поздно охватываемый этой дифференциацией, что
190 Потебня А. А. Из записок... Т. 4. Вып. 2. [2-е изд.] М., 1977. С. 181—
182.
191 Говоря, что «предлог», т. е. глагольная приставка, сохраняет в фор-
мах имперфекта «только свое пространственное значение», Потебня оказы-
вается вынужденным давать отдельные объяснения случаям вроде будя-
шеть, где, однако, тоже, по его словам, «оттенок совершенности легко сти-
рается характером прошедшего длительного» (Там же. С. 182).
III. Имперфект и аорист в славянских языках
145
связано с наличием в самих этих формах определенных присущих
им видовых значений192.
Вместе с тем, как видим, Потебня допускает и другую возмож-
ность: рассматриваемые формы могут выражать «оконченность от-
дельных действий, составляющих ряд», т. е. выражать многократное
действие, отдельные части которого (отдельные акты, составляющие
ряд) характеризуются завершенностью, хотя весь ряд в целом по-
добной завершенности не имеет. Об этом же говорит формулировка,
которую дает П. С. Кузнецов: «неограниченная в прошлом повто-
ряемость действий каждый раз законченных»193.
Именно по линии указания на многократность (кратность, итера-
тивность) действия, выражаемую интересующими нас формами (но
обычно без достаточного подчеркивания завершенности, закончен-
ности отдельных действий, составляющих ряд), пошли и некоторые
другие ученые, писавшие об имперфекте глаголов совершенного ви-
да в древних славянских языках, в частности — чешские языковеды
Я. Гебауэр194 и В. Вондрак195.
Гебауэр становится на путь дифференцированного подхода к
разным типам случаев. Так, он (а вслед за ним и Вондрак), наряду с
преобладающим значением многократности, отмечает также воз-
можность модального значения рассматриваемых форм имперфекта.
В некоторых других случаях Гебауэр отмечает употребление форм
192 См.: Ломтев Т.П. 1)К характеристике видовой дифференциации
претериальных форм глагола в древнем русском языке // Учен. зап. Моск,
гос. ун-та. 1948. Вып. 137. С. 72; 2) Изменения в употреблении глагола от-
носительно категории вида и времени // Доклады и сообщения филологиче-
ского факультета МГУ. Вып. 3. М., 1947. С. 25. —Для старочешского языка
несовершенное видовое значение предполагал в формах имперфекта со-
вершенных глаголов И. Зубаты. См.: ZubatyJ. К frequentativnim odvozeni-
nam s pfiponou -vati od sloves 4. tfidy // Listy filologicke. 1915. T. 42. S. 237.
193 См.: Мейе А. Общеславянский язык. M., 1951. Примечания [П. С. Куз-
нецова]. С. 451. — В статье П. С. Кузнецова «К вопросу о генезисе видо-
временных отношений древнерусского языка» (Тр. Ин-та языкознания.
1953. Т. 2) дается такая формулировка: «Мы имеем дело с действием в про-
шлом, неограниченно повторявшимся, но каждый раз законченным или
мгновенным» (С. 250).
194 См.: Gebauer J. Bedeutung des altbohmischen Imperfects // Archiv ftir
slavische Philologie. 1903. Bd. 25. S. 341—354. — Значение многократности
Гебауэр отмечает (наряду со значением длительности действия) и для им-
перфекта несовершенных глаголов.
195 См.: Vondrak W. Vergleichende slavische Grammatik. Bd. 2. G6ttingen,
!908. S. 276.
146
Очерки по аспектологии
имперфекта совершенных глаголов вместо аориста в результате на-
чавшегося разрушения старой системы прошедших времен. Для
древнерусского на подобные случаи указывает А. И. Ефимов, напр.:
и литургии 3 съверши в церковах и оттоле поидяше (вместо пра-
вильного поиде) к Новугороду в I Новгородской летописи196.
На многократность как на основное значение интересующих нас
форм указывали также Кр. Сарау и Н. ван Вейк. Сарау называет им-
перфект совершенных глаголов «praeteritum consuetudinale perfec-
tivum», т. e. «прошедшее совершенное обычного действия» *97.
Ван Вейк продолжает традиции дифференцированного подхода к
разным типам случаев. В частности, он различает: а) случаи, в кото-
рых интересующая нас форма обозначает «повторяющиеся события,
состоящие из отдельных актов, воспринимаемых как перфективные»
(ср. формулировку Потебни «оконченность отдельных действий, со-
ставляющих ряд»), и б) случаи неправильного употребления, как
выражается ван Вейк, «просто вследствие притупления языкового
чувства»198.
Против положения о том, что главным и преобладающим значе-
нием интересующих нас форм является значение многократности,
«повторяемости» действия, выступил Ф. Травничек199. В подтвер-
ждение своей точки зрения он ссылается главным образом на пере-
воды соответствующих древнечешских форм на современный чеш-
ский язык прошедшим временем глаголов совершенного вида (заме-
196 См.: Ефимов А. И. К истории форм прошедшего времени русского
глагола // Учен. зап. Пермск. гос. пед. ин-та. 1937. Вып. 2. С. 104. — Орфо-
графию примера сохраняю такой, какой она дана у автора.
197 Sarauw Chr. Syntaktisches. Das perfektive Imperfekt im Altslavischen //
Zeitschrift fur vergleichende Sprachforschung. 1905. Bd. 38. S. 155 ff. — Назвав
имперфект совершенных глаголов «прошедшим совершенным обычного
действия», Сарау сразу же оговаривается, что, собственно, эта форма слу-
жит не столько для выражения обычного действия (которое выражается
«нормальным» имперфектом несовершенных глаголов), сколько для выра-
жения «действия от случая к случаю» (des gelegentlichen Vorgangs). Обе
формы, т. е. имперфект несовершенных и имперфект совершенных глаго-
лов, противостоят друг другу, по мысли Сарау, «приблизительно так же, как
в английском he used to do it и he would do it».
198 van Wijk N. Die sogenannten Verba iterativa und die Bezeichnung der
wiederholten Handlung im Altkirchenslavischen // Indogermanische Forschun-
gen. 1927. Bd. 45. S. 100—104.
199 Cm.: TravnicekFr. Studie о Ceskdm vidu slovesn6m. Praha, 1923. S. 303,
304.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
147
тим, однако, что это вовсе еще не говорит против наличия у этих
форм многократного значения). К Травничку присоединился Б. Гав-
ранек200.
Авторы, писавшие о соответствующей форме современного бол-
гарского языка, находили в ней значение многократности. Так тракту-
ет ее и Л. Андрейчин201, который еще добавляет, что различие меж-
ду имперфектом несовершенных глаголов в значении многократного
действия и имперфектом глаголов совершенного вида заключается в
«большей выразительности» последнего.
Вот, собственно, все наиболее существенное, что было высказа-
но по интересующему нас вопросу. Подводя итог, следует отметить
два положительных момента во всей изложенной дискуссии. Во-
первых, то, что в упомянутых статьях и работах оказался собран-
ным довольно большой материал из древних славянских языков, в
совокупности дающий довольно полную картину употребления ин-
тересующей нас формы. Во-вторых, положительным достижением
следует считать то, что в ряде работ был намечен принцип диффе-
ренцированного подхода к разным типам случаев. Очевидно, по
этому пути и должно пойти дальнейшее изучение имперфекта со-
вершенных глаголов. В ходе такого изучения окажется неизбеж-
ным разграничение трех весьма различных явлений: 1) случаев,
связанных с недостаточной дифференцированностью совершенно-
го и несовершенного видов, когда глагольная основа, восприни-
маемая нами, с точки зрения современного языка, как основа со-
вершенного вида, образует форму имперфекта потому, что эта ос-
нова в действительности не стала еще в древнем языке основой
совершенного вида; 2) случаев, связанных с упадком старых норм
употребления, с разрушением общеславянской системы прошед-
ших времен, когда основа совершенного вида образует форму им-
перфекта потому, что утрачено смысловое разграничение импер-
фекта и аориста, и 3) случаев, в которых вид глагольной основы
ощущается четко и, тем не менее, форма имперфекта образуется
Для передачи какого-то специального, именно ей присущего оттен-
200 См.: HavranekB. Aspect et temps du verbe en vieux slave // Melanges de
linguistique offerts a Ch. Bally. Geneve, 1939. P. 227 (рус. пер.: Гавранек Б.
Вид и время глагола в старославянском языке // Вопросы глагольного вида.
М., 1962. С. 179).
201 См.: Андрейчин Л. Основна българска граматика. София, 1942. С. 234
и Сл- (рус. пер.: Андрейчин Л. Грамматика болгарского языка. М., 1949.
170 и сл.).
148
Очерки по аспектологии
ка значения. Разумеется, в этих случаях важно будет определить,
какой именно оттенок передается интересующей нас формой в том
или ином типе ее синтаксического употребления.
Теперь, не останавливаясь на отдельных частностях, укажем на
один общий недостаток всех высказываний, делавшихся в связи с
имперфектом совершенных глаголов в древних славянских языках.
Этот общий недостаток заключается, по нашему мнению, в том, что
авторы всех этих высказываний замыкались в материал одних древ-
них славянских языков (нередко даже в материал какого-нибудь од-
ного древнего языка) и совсем или почти совсем не привлекали бо-
гатейший материал того живого славянского языка, который имеет
интересующую нас форму, т. е. болгарского. Между тем привлече-
ние этого материала было бы в данном случае чрезвычайно важно и
поучительно.
Дело в том, что современный болгарский язык, с одной стороны,
полностью сохранил общеславянскую систему прошедших времен с
ее аористом и имперфектом, а с другой — в не меньшей мере, чем
другие современные славянские языки, развил новую, вполне совре-
менную систему совершенного и несовершенного видов. Несомнен-
но, учет материалов современного болгарского языка мог бы разъяс-
нить очень многое в древнем употреблении времен и видов и убе-
речь исследователя от некоторых преждевременных выводов. В
частности, существование имперфекта глаголов совершенного вида
в живом болгарском языке наших дней наиболее наглядно опровер-
гает все умозрительные домыслы о «принципиальной невозможно-
сти» или «противоестественности» подобной формы. Последова-
тельное, шаг за шагом проведенное сравнение употребления пер-
фективного имперфекта в древних славянских языках с его
употреблением в современном болгарском позволило бы отделить в
древнем употреблении то, что «вяжется» с развитой современной
системой вида, не составляя с ней какого-либо contradictio in adjecto,
от того, что, действительно, «не вяжется» с этой системой и тем са-
мым одним фактом своего существования указывает на отличия
древней, еще не полностью развившейся системы вида от системы
современной.
Но материал болгарского языка не привлекался к рассмотрению
нигде, за исключением работ по болгарской грамматике; только от-
дельные болгарские примеры в качестве более или менее случайных
иллюстраций попадали изредка на страницы работ, так или иначе за-
трагивавших нашу тему применительно к древним славянским язы-
кам, причем в этих работах подобные примеры играли, естественно,
III. Имперфект и аорист в славянских языках	149
роль случайных параллелей, из которых не делалось каких-либо су-
щественных выводов.
То, что случаи имперфекта совершенных глаголов, встречающие-
ся в древних памятниках ряда славянских языков, в большинстве
своем уже собраны в указанных выше исследованиях Потебни, Яги-
ча202, Гебауэра, Травничка и других, существенно облегчило нашу
работу и позволило, не предпринимая сплошного обследования всех
памятников, частично ограничиться выборочным обследованием, а
иногда даже простой проверкой примеров по изданиям соответст-
вующих текстов. Так, из числа древнерусских памятников мы под-
вергли детальному обследованию лишь следующие: Повесть времен-
ных лет по Лаврентьевскому и по Ипатьевскому спискам с учетом
всех списков, привлекаемых в издании Лаврентьевской летописи
Е. Ф. Карским203 и в издании Ипатьевской летописи А. А. Шахма-
товым204, Житие Феодосия205, Слово о полку Игореве206. Выбороч-
ному обследованию были подвергнуты Ипатьевская летопись за
пределами Повести временных лет207, Киево-Печерский патерик208,
202 Помимо послесловия к своему изданию Мариинского евангелия Ягич
приводит некоторое количество древнерусских примеров и рецензии на
«Лекции» А. И. Соболевского (см.: Ягич И. В. Критические заметки по ис-
тории русского языка. СПб., 1889. С. 132 и сл.), впрочем, не указывая, что
приводимые им формы имперфекта образованы от основ совершенного вида.
203 Полное собрание Русских Летописей, издаваемое... археографиче-
ской комиссиею... Т. I. Лаврентьевская летопись. Вып. I. Повесть времен-
ных лет. 2-е изд. Л., 1926. — Сокращение при цитатах: ПВЛЛ (Повесть
временных лет по Лаврентьевскому списку). Цифры указывают год и стол-
бец этого издания.
204 Полное собрание Русских Летописей, изданное... археографическою
комиссиею... Т. II. Ипатьевская летопись. 2-е изд. СПб., 1908. — Сокращение
при цитатах: ПВЛИ. Цифры указывают год и столбец этого издания.
205 Житие... Феодосия, изд. О. М. Бодянским (по списку XII в., принад-
лежавшему Московскому Успенскому собору). М., 1858. — Сокращение
при цитатах: Ж. Ф.
206 Цифры при цитатах из Слова [СПИ] указывают страницу по изд.
1800 г.
207 По изданию, указанному выше в примеч. 66. — Сокращение при ци-
татах: ИЛ. Цифры указывают год и столбец.
208 По изданию Д. И. Абрамовича: Кисво-Печерський патерик. КиТв,
1930. — Сокращение при цитатах: КПП.
150
Очерки по аспектологии
I Новгородская летопись по Синодальному списку209, Псковская ле-
топись210, Житие и сказание о Борисе и Глебе211. Отдельные приме-
ры привлекались из словаря Срезневского.
Примеры, взятые из древних текстов, по возможности приводятся
в том написании, в каком они даны в использованных изданиях и с
сохранением тех же знаков препинания; однако было признано це-
лесообразным произвести некоторые упрощения. Так, в древнерус-
ских примерах буквы а и а повсюду заменены буквой я, буква и
сочетание оу — буквой у, w — буквой о и т. д., надписные буквы
внесены в строку и поставлены в скобки.
Не весь собранный материал приводится ниже в тексте данной
работы, хотя весь он учитывался в ходе исследования.
А. Кратно-перфективное значение
Отвлекаясь пока от некоторых более редких типов употребления,
которые будут рассмотрены ниже, можно сказать, что почти во всех
встретившихся древнерусских примерах форма имперфекта совер-
шенного глагола обозначает многократно повторявшееся в прошлом
действие, каждый отдельный акт которого достиг завершения, стал
«готовым фактом». Такое значение можно с полным правом назвать
«кратно-перфективным». Встречается оно как в придаточном, так и
в главном предложении.
Существенно подчеркнуть, что форма имперфекта глагола со-
вершенного вида всегда употребляется при этом не одна, а в паре с
другой формой имперфекта совершенного или несовершенного гла-
гола или в цепи таких форм. Именно специфическое соотношение во
времени, которое устанавливается между членами такой пары или
цепи, и определяет выбор в подобных случаях глаголов совершенно-
го вида. Конкретно в рамках рассматриваемого значения могут быть
выделены три типа синтаксического употребления имперфекта со-
вершенных глаголов: 1) кратно-парный, в котором соотноситель-
ность двух (иногда — одного и нескольких) многократных действий
выступает особенно ярко, будучи подчеркнутой и синтаксическими
средствами; 2) кратно-цепной, в котором соотносительность между
209 Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов.
М.; Л., 1950.
210 По изданию А. Насонова. Псковские летописи, вып. 1. М.; Л.,
1941; по изданиюМ. Погодина. Псковская летопись. М., 1837.
211 По изданию Д. И. Абрамовича. Жития... Бориса и Глеба. Пг., 1916.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
151
несколькими многократно повторяющимися действиями, состав-
ляющими цепь, ощущается слабее, не будучи специально подчерк-
нутой, но как бы подразумевается самой последовательностью этих
действий и 3) кратно-предельный, в котором соотносительность за-
ключается в том, что форма имперфекта совершенного глагола обо-
значает кратное действие, каждый отдельный акт которого составил
предел для протекания другого действия.
Все три типа обнаруживают некоторые общие черты. Имея в ви-
ду эти общие черты, мы иногда будем объединять их под общим на-
именованием «кратно-соотносительные типы». Но сначала рассмот-
рим каждый из этих типов в отдельности.
Кратно-парный тип
Этот тип обычно встречается в сложноподчиненном предложе-
нии, причем формы имперфекта совершенного глагола могут стоять
и в главном, и в придаточном предложении, и в обоих сразу. Начнем
с примеров, в которых глагол совершенного вида употреблен в обе-
их частях сложного предложения.
Парадигматическими примерами этого типа могут служить сле-
дующие два из Повести временных лет:
Такъ же 6b и другыи бра(тп). именемъ Еремия... Сему 6b даръ да-
рованъ о(т) ба. проповЬдаше предибудущая... аще... что речаше,
ли добро ли зло. сбудяшется старче слово (ПВЛЛ, 6582, 190)
‘...если ...что говорил, хорошее или плохое, — сбывалось слово
старца’.
Се же паки творяше люде(м) своимъ по вся неделя. устави на
дворЬ въ гридъницЪ пиръ творити... бываше мно(ж)ство о(т) мясъ.
о(т) скота и о(т) звЬрины. бяше по изобилью о(т) всего. Егда же
подъпьяхуться, начьняхутъ роптати на князь, глюще...
(ПВЛЛ, 6504, 126) ‘...а когда подвыпьют, начинали роптать на кня-
зя, говоря...’.
Каково же значение интересующих нас форм — речаше, сбудя-
шется, подъпьяхуться, начьняхутъ?
Прежде всего отметим, что мы, действительно, имеем здесь дело
с кратностью: предсказания Еремии постоянно сбывались; неодно-
кратно случалось так, что гости перепивались и начинали бранить
князя. Однако, если мы ограничимся общим указанием на кратность,
мы еще не раскроем всей сложности значения приведенных форм.
Существенным моментом в каждом рассматриваемом примере явля-
йся именно наличие в нем двух соотносительных друг с другом
152
Очерки по аспектологии
действий, связанных строгой последовательностью во времени: каж-
дый акт первого действия (например, опьянения) предшествует каж-
дому акту второго (началу брани) и становится «готовым фактом» к
моменту наступления каждого акта второго действия. Речь при этом
идет не о частном случае, не о единичном соотношении двух собы-
тий (скажем, кто-то подвыпил один раз и стал браниться), а о соот-
ношении, которое мыслится как повторявшееся систематически.
Иными словами, кратность здесь как бы «вынесена за скобку», оба
действия являются кратными, но не каждое действие само по себе, а
оба в строгой взаимной последовательности и связи друг с другом, в
«паре», в «цикле». Это может быть приблизительно выражено фор-
мулой (а + Ь) х п, где а — первое действие, b — второе действие, а
п — некоторое точно не указываемое количество «крат». Формула
выражает здесь кратность пары действий как таковой, повторяемость
всего «цикла», состоящего из двух взаимно связанных действий.
Аналогичны приведенным и следующие древнерусские примеры.
С союзом аще и относительным местоимением: И обиходя подлЬ
бра(т)ю взимая из лона лЬпокъ вержаиле на кого любо, аще прил-
няше кому цвётокъ в поющихъ о(т) братья мало постоявъ...
изидяше ис цркви, шедъ в кЬлью и усняше, и не възвра-
тяшется в црквь до о(т)нЬтья (ПВЛЛ, 6582, 190). Здесь во вто-
ром члене «цикла» не одно, а три последовательных действия: если
цветок прилипал, то соответствующий монах выходил из церкви, за-
сыпал у себя в келье и не возвращался до конца богослужения.
В лЬ(т) 6600. Предивно бы(с) ПолотьскЬ въ мечтЬ ны бываше в
нощи тутънъ станяше по улици яко члвци рищюще бЬси. аще кто
вылЪзяше ис хоромины, хотя видЬти. абье уязвенъ будя-
ше212 невидимо о(т) бЬсовъ язвою и с того умираху (ПВЛЛ, 6600,
214) ‘...если кто выходил из дома, желая увидеть, он тотчас бывал
невидимо ранен бесами... ’.
Аще къто о(т) стааго стадараслабЪлъ бЁ срцьмь, о(т) идяше
о(т) монастыря, тоже блаженыи его ради въ велицЬ печали и
скърби будяше (Ж. Ф., 19).
Ср. еще: ...аще родяшетъ дЬтищъ. которыйЪилюбъ бываше,
дашеть,се твое дЬтя (ИЛ, 6622, 278).
Аналогично, но с причастием вместо личной формы глагола в
придаточном предложении: аще коли хотящю ему опочинути, то
212 Будяше—имперфект от будешь — должен рассматриваться здесь,
судя по всему контексту, как имперфект глагола совершенного вида. Весь-
ма вероятно, но не обязательно такое же понимание формы будяше и в сле-
дующем примере (Ж. Ф., 19).
III. Имперфект и аорист в славянских языках
153
сЬдъ на столь, и тако мало посъпавъ, въстаняше пакы на нощь-
ное пЬние, и поклонение колЬномъ творя (Ж. Ф., 11).
С егда же: И на заутреню входя преже всЬ(х) стояше крепко и
неподвижимо. егда же приспЬяше зима, и мрази лютии.
станяше в прабошня(х) в черевъя(х) в протоптаны(х). яко
примерзняшета ноз& его г камени (ПВЛЛ, 6582, 195). В дан-
ном примере соотношение во времени между действиями носит
более сложный характер: повторяемость действий, выраженных
формами станяше и примерзняшета, обладает большей частотой,
чем повторяемость первого действия, выраженного формой при-
спЬяше.
Отметим, что в древнерусских памятниках нередко встречается
точно такая же конструкция, но с глаголами несовершенного вида в
одной половине или в обеих половинах формулы. Ср. в продолже-
нии приведенного выше примера из ПВЛЛ, 6582, 190 — парал-
лельное употребление имперфектов одного и другого типов: ...аще
ли вержаше на другого, и не прилняше к нему цвЬтокъ, стояше
крЬпо(к) в пЬньи, дондеже о(т)пояху утренюю, и тогда изидяше в
кЬлъю свою (там же), где несовершенные по характеру основы вер-
жаше и стояще параллельны совершенным прилняше и изидяше (о
форме отпояху речь будет ниже).
Ср. еще: начать... пещи проскуры и продаяти, и еже аще прибу-
дяше ему къ ifbxb, то дадяше нищимъ, цЬною же пакы купяше жи-
то, и своима рукама измълъ, пакы проскуры творяше (Ж. Ф., Зб);
егда хотяше поЬхати к блженууму, тъгда распустяше вся боляры
въ домы своя, нь тъкмо съ шестию, или съ пятию, отрокъ прихо-
жааше къ нему (там же, 12б); ИмЬяше же обычай... обиходити...
келиЬ... егда бо услышааше кого млтву творяща, ти тъгда ставь,
прославяше о немь ба, егда же ли пакы кого слышааше бесЬдующа,
дъва ли, или трие съшедъшеся въкупЬ, ...ударивъ ...въ двьри...
о(т)хожааше (там же, 11б).
Возможны, как сказано, формы имперфекта несовершенного гла-
гола и в обеих половинах конструкции: аще который брать въ ете-
ро прегрешенье впадаше. утЬшаху (ПВЛЛ, 6582, 188); Боянъ бо
вЬщий, аще кому хотяще [в Екатерининской копии хотя ше, т. е.
хотяше] ттЬснъ творити, то растЬкашется мыслио по древу (СПИ,
3); и егда о(т)хожаше о(т) него, тъгда блженыи, въшедъ въ пеще-
РУ, моляшеся бу... (Ж. Ф., 6б).
Возникает естественный вопрос: можно ли установить какую-
либо смысловую разницу между одним и другим типами глаголов в
таком употреблении?
154
Очерки по аспектологии
Во многих случаях такая разница, по-видимому, имеется. Ср.:
аще который брать умышляше ити [в Ипатьевской летописи: мыс-
ляше изыити} из монастыря и [Еремия] узряше и пришедъ к нему
обличаше мысль его иутЬшаше брата (ПВЛЛ, 6582, 190). Несовер-
шенные по характеру своей основы формы умышляше Лаврентьев-
ской и мысляше Ипатьевской летописи обозначают, по-видимому,
действие, обладающее известной длительностью: ‘если какой-ни-
будь брат помышлял об уходе из монастыря’ (вынашивал эти мысли
в течение некоторого времени). В противоположность этому форма
узряше, образованная от глагола совершенного вида, говорит о дей-
ствии моментальном, «перфективном», о моменте, в который Ере-
мия замечал подобные настроения, уже давно существовавшие у
данного монаха.
Чтобы передать это различие видового значения первого и второ-
го глагола, мы должны были бы в переводе на современный язык
воспользоваться конструкцией «бывало + форма настоящего време-
ни», ‘бывало, умышляет какой-нибудь монах бежать из монастыря, а
он заметит это и уличит его’. (Последние две формы — обличаше и
упЛшаше могут равным образом относиться и к обличити, утЬшити
и к обличати, утЬшати.)
Аналогично: бЬ бо и тЬлъмь крЬпъка и сильна, яко же и мужъ,
аще бо кто и не видЬвъ ея, ти слышааше ю бесЬдующу, то начьняше
мънЬти мужа ю суща (Ж. Ф., 2б); якоже слышааше тутънъ, умь-
лкъняше, творяся, еже мнЬти оному, яко сьпить (там же, 16б). И
здесь имперфект несовершенного глагола обозначает действие, ко-
торое мыслится как длительное (слышааше), а имперфект глагола
совершенного вида — действие, представляющее собою «скачок»,
переход к чему-то новому (начьняше мьнЬти, умълкьняше).
В ряде случаев имперфект совершенного глагола обозначает дей-
ствие, завершение которого предшествует внутри «цикла» другому
действию, выраженному имперфектом несовершенного глагола, и
составляет предпосылку и условие этого второго действия; имперфект
несовершенного глагола обозначает в этих примерах длительное со-
стояние, установившееся на основе завершения первого действия.
Например: тогда пущашет Л. соколовь на стадо лебедЪй, кото-
рый дотечаше, та преди пЬсь [вм. пЬснь] пояше (СПИ, 3). Форма
дотечаше обозначает момент настигания лебеди соколом, касанья
струны пальцами, форма пояше — длительную песнь лебеди, дли-
тельное звучание струны.
Аналогично: аще брать етеръ выидяше из монастыря, вся
бра(т)я имяху о томь печаль велику (ПВЛЛ, 6582, 188) ‘если, быва-
III. Имперфект и аорист в славянских языках
155
ло, уйдет какой-нибудь монах из монастыря (момент, «скачок»), то
все монахи имели великую печаль, очень печалились’ (длительное
состояние); аще кто умряше, творяху трызно надъ нимъ (ПВЛЛ,
вводная часть, 14) — ‘если кто, бывало, умрет (момент, «скачок»), то
творили тризну над ним’ (процесс, требующий известного времени);
аще ли будяше нужъное орудье то оконцемъ малы(м) бесЬдоваше. в
суботу ли в недЬлю (ПВЛЛ, 6582, 185); Воишелкъ же ...нача проли-
вати крови много, убивашеть бо на всякъ днь по три по четыри.
которого же дни не убьяшеть кого печаловашеть тогда, коли же
убьяшеть кого, тогда веселъ бяшеть (ИЛ, 6770, 858); егда же
въздрЬмаашеся, тъгда же съсЬдъ и текъ, идяаше въскраи коня
(Ж. Ф., 15).
Ср. еще: Не всегда вода та ицЁляше, нъ егда ю ангелъ възмутяше
(Кир. Тур., Сл. о расслабл., цит. по словарю Срезневского)213 ‘Не
всегда вода та исцеляла, но (лишь) когда ее возмутит ангел’.
Как выражающие длительное действие следует понимать в при-
веденных выше примерах формы стояху (ПВЛЛ, 190), хотяше
(Ж. Ф., 12б и СПИ, 3), моляшеся (Ж. Ф., 6б) и, вероятно, утЬшаху
(ПВЛЛ, 188). Однако в тех же предложениях такие, образованные от
несовершенных глаголов формы, как вержаше (ПВЛЛ, 190), впада-
ше (там же, 188), растЬкашется (СПИ, 3), отхожаше (Ж. Ф., 11б),
прихожаше (там же, 12б), очевидно, не могут быть объяснены так и
требуют какого-то другого истолкования.
По-видимому, наряду с рассмотренными сейчас примерами, в ко-
торых совершенные и несовершенные основы выступают в формах
имперфекта в двух различных видовых значениях, имеются и такие,
где по существу различия видовых значений нет, как нет его в со-
временных русских переводах этих примеров формами прошедшего
несовершенного: ‘если кто-нибудь умирал, творили тризну на по-
минках’ (в отличие от переводов формальным настоящим: ‘бывало,
если умрет, то творят тризну’). Как и в современном переводе по-
средством прошедшего времени, в этих случаях несовершенная
форма ставится вместо совершенной, а не наоборот: умираше вместо
Умряше, как умирал вместо умрет. Так, в приведенном выше приме-
ре из вводной части Повести временных лет (14) Радзивиловский
(конец XV в.) и Академический список (XV в.) действительно имеют
аЩе кто умираше вместо умряше Лаврентьевского списка (1377 г.) и
Умряшеть сгоревшего Троицкого списка (XIV—XV вв.). Учет вари-
213 Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка.
Т- 1-СПб., 1893. Стлб. 363.
156
Очерки по аспектологии
антов наглядно показывает, что в более поздних списках происходит
широкая замена форм, образованных от основ совершенного вида,
формами имперфекта от несовершенных основ. Почти для всех при-
веденных по Лаврентьевскому списку Повести временных лет при-
меров типа аще что речаше, сбудяшется можно указать на такие
замены в Радзивиловском, Академическом, Троицком, Хлебников-
ском (XVI в.) и Погодинском (начало XVII в.), в меньшей мере так-
же в Ипатьевском списке (начало XV в.)214. Иногда возникают кон-
таминированные формы.
Так, в первом нашем примере (6582, 190) форма речаше сохране-
на всеми списками, но вместо сбудяшется списки РАИХП имеют
збывашеться, сбывашеться, събывашеся. Во втором нашем примере
(6504, 126) списки ХП имеют начиняху (по-видимому, контаминация
старого начъняху и призванного его заменить начинаху). В следую-
щем примере (6582, 190) форма прилняше Лаврентьевского (и прил-
пяше — описка вместо прилняше? — Ипатьевского) списка заменена
в ХП контаминированной формой прилипляше (прилняше + прили-
паше)\ форма изидяше (Л) — формами исходяше (И) или исхожаше
(РАХП); усняше (Л) — даже с изменением смысла — формами спа-
ше (ИХП), спааше (А), спяше (Р). В данном случае описываемой си-
туации точнее соответствовала бы замена посредством какого-
нибудь *усыпаше = современному засыпал, которого, однако, не на-
ходим в списках. Последний имперфект того же примера — не
възвратяшется — заменен в РА посредством не възращашеся, т. е.
тоже обычной формой имперфекта несовершенного глагола. В про-
должении этого примера снова встречаем в параллельных списках
уже знакомое нам (не) прилипляше (в ХП) и идяше (в И) вместо изи-
дяше Лаврентьевского списка. В примере ПВЛЛ 6600, 214 списки
РА имеют вылазяше вместо вылЪзяше (ЛИ); И имеет бяше, а ХП —
бываше вместо будяше (Л) (о замене второго глагола в РА — ниже).
В примере 6582, 195 вместо станяше в других списках имеем стоя-
ше (РАИХП) — также с изменением смысла (‘стоял’ вместо ‘стано-
вился’). В примере 6582, 188 вместо выидяше Лаврентьевского спи-
ска мы имеем в Ипатьевском вънъ идяше, то есть снова форму несо-
вершенного вида (в ХП въ иныи идяше монастырь).
214 В дальнейшем при сопоставлении разночтений все упомянутые сей-
час списки Повести временных лет обозначаются соответствующими за-
главными буквями: А — Академический, И — Ипатьевский, Л — Лавренть-
евский, П — Погодинский, Р — Радзивиловский, Т — Троицкий, X — Хлеб-
никовский.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
157
Ср. еще следующие примеры подобных замен из Повести вре-
менных лет: ...и насилье творяху женамъ ДулЬпьскимъ, ащ(е)
паЪхати будяше [так в Л; ИРА: бяше] Обърину, не дадяше [так в ЛИ;
РА: не даваше", Т: не даяшё] въпрячи коня, ни вола, но веляше [спи-
ски РА имеют повеляше, но это не есть плод какой-либо сознатель-
ной замены одной формы другой, а простая описка вместо но веля-
ше] въпрячи -г- ли д- ли -е- ли женъ в телЬгу. и повести ОбърЬна,
тако му(ч)аху ДулЬбы (вводная часть, стлб. 12).
...и бы(с) сЪча силна, яко посвЬтяшемолонья [список Р имеет яко
блисташа (вместо блисташе) молыньа], блещ(а)шеться оружье
(ПВЛЛ, 6532, 148).
Аще кто коли принесяше дЬтищъ боленъ, кацЬмь любо недуго(м)
одержи(м), принесяху [ИХП: приношаху] в монастырь... (ПВЛЛ,
6582, 189); ...аще кого видяше в помышленьи, обличаше и втаинЬ и
наказаше [в РА: наказываше] блюстися о(т) дьявола (ПВЛЛ, 6582,
190); аще кого видяше ли шюмна, ли в кое(м) зазорЬ не осудяше
[РАИХП: не осужаше] но вся на любовь прекладаше (ПВЛЛ,
6605, 264).
Таким образом, отчетливо обнаруживается тенденция: формы
имперфекта от совершенных основ Лаврентьевского списка заме-
няются в других более поздних списках формами имперфекта от
несовершенных основ. Эта тенденция не является твердым прави-
лом: даже и в более поздних списках отдельные формы имперфекта
от совершенных основ остаются незамененными, а вместе с тем
уже и в Лаврентьевском списке есть, как мы видели, примеры, вро-
де аще ли вержаше (6582, 190) или аще... впадаше (там же, 188), в
которых глагол несовершенного вида стоит там, где мог бы стоять
более характерный в этих конструкциях для языка Лаврентьевского
списка совершенный глагол. Очевидно, процесс замены, просле-
женный нами сейчас путем сравнения списков, начинается еще до
того момента, когда был закончен Лаврентьевский список, т. е. еще
До 1377 г.
Надо вместе с тем отметить, что рассмотренная сейчас замена —
Не единственная. Уже приводившиеся выше переводы ряда древне-
русских примеров на современный язык посредством формы презен-
Са’ и в частности презенса совершенного вида («бывало, умрет кто-
Нибудь»), подсказывают вопрос, не было ли возможно уже в древ-
Нии период подобное употребление и соответственно подобная за-
Мена интересующих нас конструкций с имперфектом конструкциями
с Формами настоящего времени.
158
Очерки по аспектологии
Материал подсказывает, что такое употребление существовало и
такая замена была возможна. При этом обычно речь могла идти
именно о настоящем времени глаголов совершенного вида, но ино-
гда и о настоящем глаголов несовершенных. В дальнейшем замена
имперфекта в «кратно-парном типе» формами настоящего времени
становится все более распространенной. Можно думать, что именно
эта замена и соответствовала в наибольшей мере живому древнерус-
скому языку.
Приведем примеры «кратно-парного типа» с настоящим време-
нем (обоих видов) из древнерусских памятников.
Так, в Ипатьевском списке Повести временных лет: ...аще
брать, етерь. вънъ идяше из монастыря, и вся братья имяху о
томъ печаль велику, и посылають по нь приводяху брата къ мо-
настырю. и uieduie ecu покланяхуся игумену, и умолять игумена, и
приимаху в монастырь брата с радостью (ПВЛИ, 6582, 179). (Лав-
рентьевский список имеет вместо первой формы настоящего време-
ни форму посылаючи, вместо второй — имперфект моляху.) С точки
зрения нашего современного языкового чувства, приведенный отры-
вок производит впечатление полной неразберихи в употреблении
времен, полного хаоса, и возникает искушение прибегнуть к обыч-
ному в подобных случаях объяснению этого хаоса «порчей текста».
Но вряд ли это стоит делать. Здесь перед нами переходная ступень,
наглядно отразившая постепенное нарождение нового и постепенное
отмирание старого качества, здесь отложилась начавшаяся, но еще
не прошедшая последовательно замена старого способа выражения
более новым.
Ср. также в Слове о полку Игореве: Камо Туръ поскочяше, сво-
имъ златымъ шеломомъ посвечивая, тамо лежать поганыя го-
ловы Половецкыя (СПИ, 13).
В приведенном выше примере ПВЛЛ, 6600, 124 два списка —
Радзивиловский и Академический — наряду с рассмотренной выше
заменой имперфектом несовершенного глагола в первом члене фор-
мулы дают во втором замену настоящим совершенного вида. Вместо
кто вылЪзяше, уязвенъ будяше в этих списках читается: аще кто вы-
лазяше ис хоромины, хотя видЪти, абье уязвенъ будеть... и с того
умираху. Ср. также близкое место в I Новгородской летописи: Найде
рана на Полочяны, яко нЬкако бяше ходити уличямъ, яко мнЪти в [ои
мн]ожьство, а конемъ [коп]ыта видбти; да аще кто из ыстьбы вы-
лезете [в Академическом списке: вылазяаше] напрасно убьенъ бы-
ваше невидимо (6600, 18).
III. Имперфект и аорист в славянских языках
159
Также в приведенном выше примере из Повести временных лет,
6582, 185 вместо аще ли будяше Лаврентьевского списка А дает
аще будешь нужъное орудье, а в примере 6582, 190 вместо аще
прилняше Лаврентьевского списка Р и А имеют аще прилне к кому
лепокъ.
Вот еще один характерный пример, в котором представлены обе
замены старого способа выражения — посредством как настоящего
времени глагола совершенного вида, так и имперфекта несовершен-
ного глагола (начало этого примера уже было процитировано выше):
Аще кто умряше [РА: умираше] творяху трызно надъ нимъ. и по
семь т(в)оряху кладу велику и възложахуть [А: возложатъ, И:
възложать] и на кладу мртвца. сожьжаху [И: сьжигаху, РА: сожи-
гаху, Т: съжьжагаху]. и посемь собравше кости, вложаху [РА: вла-
гаху] в судину молу и поставяху на столпЬ на путе(х) еже творятъ
Вятичи и нынЬ (ПВЛЛ, вводная часть, 14).
В текстах более позднего происхождения уже систематически
проводится современный способ выражения — настоящее время
глаголов совершенного и в меньшей мере несовершенного видов.
Ср., например, в Псковской летописи: Бяше бо тогда знамение
смертное сице: аще кто отхранет кровью, то на другыи день или
на 3-и умирает (Архивский 1-й список конца XVI в., под 1352 г.,
с. 21, в изд. Насонова).. .а приставы их начаша от поруки имати по
10 рублев и по 7 рублев и по 5 рублев; и псковитин хто молвит вели-
кого князя грамотою, а написано, что имь от поруки имати, и они
того убиют (список Оболенского первой половины XVII в., под
1510 г., с. 96, в изд. Насонова; в продолжении Погодинского 1-го
списка второй половины XVI в. вместо убиют читается убили, см.
там же; в Архивском 2-м списке середины XVII в. как в списке Обо-
ленского, см. в изд. Погодина под 1509 г. на с. 180).
Князь же Великш посылаше къ нимъ Князей своихъ по ихъ про-
шенТю: коего восхотятъ, того и пошлетъ; а иногда посылаше
Наместники своя во Псковъ по своей воли, коего восхощетъ, не по
ихъ воли, а онижъ насиловаху и грабяху (Архивский 2-й список сере-
дины XVII в., в изд. Погодина под 1508 г., с. 174).
В приведенных сейчас примерах, как и в современном языке, об-
щий претеритальный контекст, в котором стоят перфективные фор-
Мы настоящего времени, недвусмысленно указывает, что речь идет
именно о прошлом.
Подытоживая сказанное, мы могли бы изобразить постепенное
Развитие средств выражения рассматриваемого значения в виде сле-
дующей схемы:
160
Очерки по аспектологии
кто вылЬзяше, (абье) уязвенъ будяше
Ф
А: кто вылазяше, (абье) уязвенъ
бываше (бяше)
Ф
Ар кто вылезал (или: вылазил),
(сразу) бывал ранен
Ф
Б: кто вылЬзеть, (абье) уязвенъ бу-
дете (в претеритальном контексте)
Ф
Б\.кто вылезет, (сразу) получит ра-
нение215 (в претеритальном кон-
тексте или в сочетании с бывало)
Отказ от специфического видового
оттенка совершенности
Сохранение специфического видово-
го оттенка и передача временного
значения с помощью контекста
Кроме двух «чистых» типов (А—Ai и Б—Б1), показанных в схе-
ме, используются, как мы видели, и смешанные конструкции.
Кратно-цепной тип
Этот тип по существу чрезвычайно близок к рассмотренному
сейчас кратно-парному типу, хотя и представлен значительно мень-
шим числом примеров. Разница между обоими типами заключается
лишь в том, что в кратно-цепном типе соотносительность между
действиями не подчеркнута, она как бы лишь подразумевается самой
последовательностью этих действий, причем и самих действий ока-
зывается не два, не пара, а — принципиально — неограниченное ко-
личество, ряд, «цепь». Как мы видели, и в предыдущем типе встре-
чались примеры с более чем двумя действиями, но, несмотря на это,
вся конструкция в целом сохраняла там четкую двучленную струк-
туру, здесь же мы имеем внутренне однородную, принципиально
неограниченную цепь. Кратно-цепной тип обычно реализуется в па-
ратактическом соединении независимых предложений или в слит-
ном предложении. Возможно здесь и сложноподчиненное предло-
жение, но иного типа, чем те, с которыми мы встречались выше.
Классическим примером кратно-цепного типа может служить
следующий: ...и посе(м) научи[ся — дополн. по РА] на тряпезницю
215 ...будет ранен в данном случае тоже возможно, но не так обычно;
это, очевидно, связано с тем, что форма буду вообще занимает несколько
обособленное положение в системе соотносительных форм совершенного и
несовершенного видов и, кроме того, в несколько большей степени ассо-
циируется со значением будущего времени, чем формы так называемого на-
стоящего-будущего других глаголов.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
161
ходити, и посажашеть и кромЬ бра(т)и. положаху пред
ни(м) хлЪбъ. и не възмяше его. но ли вложити в р(у)цЬ ему
(ПВЛЛ, 6582, 194) ‘...потом он научился ходить в трапезную, и са-
жали его (и, бывало, посадят его) отдельно от братии, клали (бывало,
положат) перед ним хлеб, и не брал (и, бывало, не возьмет) его, если
не положить ему в руки’. Внутри цепи каждое предшествующее
действие завершается прежде, чем поступает следующее. Вся цепь в
целом повторяется неопределенное число крат, что может быть
представлено в виде формулы (а + b + с...) х п.
Аналогично и в следующих примерах: ...оводу сущу многу и ко-
маромъ въ нощи. излЬзъ надъ пещеру и обнаживъ тЬло свое до поя-
са, сядяше, прядыи вълну... отъ множьства же овада и комара все
тЬло его покръвено будяше, и ядяху плъть его о немъ, пиюще кръвь
его, оць же нашь пребываше неподвижимъ (Ж. Ф., 96). В данном
случае мы имеем правильное чередование форм имперфекта совер-
шенного и несовершенного видов: с одной стороны, «наступление
нового» — сядяше (от сяду), покръвено будяше, с другой — длитель-
ные действия — ядяху, пребываше.
В других случаях, как и в некоторых рассмотренных выше при-
мерах, мы встречаемся с частичным использованием имперфекта не-
совершенных глаголов вместо совершенных: и по заутрени идяше в
поварьницю, и приготоваше [испр. по РАИ и в согласии с ХП вместо
приготоваша Лаврентьевского списка] огнь. воду, дрова, и придяху
прочий повари о(т) братьЪ (ПВЛЛ, 6582, 195); многажды бо бЬси
пакости дЬяху ему. и глху нашь ecu... он же глше вашь старЬишана
антихрестъ есть, а вы бЬси есте. знаменашо лице свое кр(с)тнымъ
образо(м). и тако ищезняху (там же, 196—197); и не брежаше в
црквь ходити. нужею привлечахуть и к цркви (там же, 194); и тЬмь
жито купяху, и се раздЬляхуть, да къждо въ нощи свою часть изме-
ляшетъ на състроение хлЬбомъ (Ж. Ф., 9б).
Разумеется, более поздние списки дают в рассматриваемом сей-
час кратно-цепном типе примеры замен имперфекта глаголов со-
вершенного вида «обычным» имперфектом, т. е. образованным от
несовершенных основ. Так, в первом нашем примере (ПВЛЛ, 194)
списки РИХП имеют не взимаше, список А — не возымааше; в при-
мере ПВЛЛ, 195 списки РАИХП имеют приходяху; в примере ПВЛЛ,
196-—197 списки ХП имеют исчезаху. Наряду с этим в принципе
возможна и другая замена, которую мы наблюдали выше, — замена
формами настоящего времени, преимущественно совершенного ви-
4а- О возможности такого употребления говорит в Повести времен-
НЬ1Х лет известное описание мытья в русской бане, вкладываемое в
162
Очерки по аспектологии
уста Андрею Первозванному: видЬхъ бани древены. и пережьгуть е
рамяно. совлокутъся и будут нази. и облЬются квасомъ уснияны(мь)
и возмуть на ся прутье младое, бьють ся сами [И: и начнуть хво-
статисъ]. и т(о)го ся добьютъ. едва слЪзуть [испр. по Т] ли живи, и
облЬются водою студеною, тако оживуть [испр. по ТРА]. и то
творятъ по вся дни (ПВЛЛ, вводная часть, 8). Впрочем, описанная
процедура не отнесена только к прошедшему времени.
Кратно-предельный тип
Представленный небольшим количеством примеров, кратно-
предельный тип, тем не менее, по-видимому, является очень харак-
терным типом употребления имперфекта совершенных глаголов. В
этом типе ярко выступает специфическое кратно-перфективное зна-
чение интересующей нас формы. Кратно-предельный тип — это
употребление имперфекта в придаточных предложениях временного
предела, вводимых посредством доньдЬже ‘пока не’.
Придаточные предложения с доньдеже обычно имеют глагол в
форме аориста, а именно — в тех случаях, когда речь идет об одно-
кратном, разовом действии: Въ едину бо нощь вжегъ пещь в ыс-
тобцЬ у пещеры, яко разгорЬся пещь, бЬ бо утла, и нача полати пла-
мень утлизнами, оному же нЬчимъ заложити, вступль ногама бо-
сыма. ста на пламени. доньдЬже изгорЬ пещь [и] излЬзе (ПВЛЛ,
6582, 196). Глагольная форма в придаточном предложении с доньдЬ-
же обозначает то событие, наступление которого и составляет пре-
дел, последнюю точку для процесса, выраженного глаголом главно-
го предложения, или, как в нашем примере, — для процесса, состоя-
ния, вытекающего из смысла глагола главного предложения (ста).
Вполне естественно, что обычно этот предел, эта точка во времени
выражается формами аориста (притом — «обычного» аориста, обра-
зованного от основ совершенного вида). Однако, если бы в нашем
примере действие произошло бы не один раз («в едину нощь»), а по-
вторялось бы несколько раз, если бы герой этого эпизода каждый раз
становился «босыма ногама» на горящую печь и стоял бы на пламе-
ни, пока печь не догорала, то помимо «внутреннего» отношения ме-
жду доньдЬже изгорЬ пещь и предшествующим состоянием появи-
лась бы необходимость явственно обозначить кратную повторяе-
мость всего «цикла». В этих-то случаях и выступает имперфект
совершенных глаголов.
Приведем примеры: И на заутреню входя преже всЬ(х), стояше
крепко и неподвижимо... в черевья(х) в протоптаны(х), яко примерз-
III. Имперфект и аорист в славянских языках	163
няшета нозЬ его г камени, и не движаше ногама [РА: не двигняшеся,
И: недвигняше] дондеже о(т)пояху заутреню (ПВЛЛ, 6582, 195);
...ащели вержаше на другого. и не прилняше к нему цвЬтокъ. стоя-
ше крЬпо(к) в пЪньи. дондеже о(т)пояху утренюю (Там же, 190).
Несколько примеров из Жития Феодосия: ...вся съ радостию
приходящая приимаше, нъ не ту абие постригаше его, нъ по-
велЬваше ему въ своей одежи ходити, дондеже извыкняше всь
устрой манастыръскый (л. 106); ...идяаше въскраи коня, дондеже
утрудяашеся, ти тако пакы на конь въсядяше (л. 15); ...и тако
же по вься дьни прЬбываше плача и моля ба его ради, донъдеже
брать тъ възвратяшеся въспятъ (л. 19); ...пребываше непод-
вижимъ, ни въстая о(т) мЬста того, дондеже годъ будяше
утрьнии, и тако преже всЬхъ обрЬташеся въ цркви (л. 9б); 0цъ же
нашь Феодосии бЬаше сице запретилъ вратарю, да по отъЪдении
обЬда не о(т)врьзаеть врать никому же... дондеже будяше годь
вечерьнии (л. 126); ...и ...пакы дЬлааху ручьное свое дЬло, другоици
же вь оградь копахутъ, зелиинааго ради растения, дондеже бу-
дяше годъ бжствьнууму славословию, и тако вьси въкупЬ съшедъ-
шеся въ црквь, пЬния часомъ творяахуть (л. 9б).
Все рассмотренные примеры кратно-предельного типа и другие
подобные могут быть обобщены в формуле (...а) х п, где многото-
чие обозначает действие главного предложения, длящееся до предела
а, до наступления события, выраженного интересующей нас формой,
причем вся ситуация повторяется неопределенное число крат (х п).
Таковы вкратце основные типы синтаксического употребления
имперфекта совершенных глаголов, встречающиеся в древнерусских
памятниках. Как видим, несмотря на различия в частностях, все три
рассмотренных типа имеют много общего, что и позволяет нам объ-
единить их вместе под общим именем «кратно-соотносительные ти-
пы». Общие черты их могут быть сведены к следующим: а) во всех
трех типах имперфект, образованный от основ совершенного вида,
имеет значение повторяющегося кратного действия; б) во всех трех
типах действие, выраженное формой имперфекта, оказывается более
тесно (в 1-м и 3-м типах) или менее тесно (во 2-м типе) связано с
Другим действием, причем это другое действие или эти другие дей-
ствия также оказываются кратными; повторяется весь цикл, вся
Цепь, вся ситуация; в) внутренние отношения между связанными
Действиями внутри цикла, внутри цепи, внутри этой ситуации оста-
164
Очерки по аспектологии
ются без изменения в процессе повторения всего цикла, всей цепи,
всей ситуации; внутренние отношения эти при употреблении глаго-
лов совершенного вида таковы, что для одного из действий, или да-
же ряда их, или для всех требуется совершенный вид.
Именно сочетание 1) кратности, обусловленной типичностью для
какого-то отрезка времени всей ситуации, и 2) совершенности, обу-
словленной внутренним отношением действий внутри каждого от-
дельного цикла, и диктует выбор интересующей нас формы, формы
имперфекта, образованной от основы совершенного видового значе-
ния. Этим и определяется как общее специфическое значение фор-
мы, так и ее конкретные оттенки, всплывающие в трех основных ти-
пах ее возможных контекстов — в кратно-соотносительном, кратно-
цепном и кратно-предельном.
То, что в древнерусском литературном языке имперфект совер-
шенных глаголов оказывается нестойким образованием, образовани-
ем, оттесняемым и замещаемым другими формами, еще не говорит
об отсутствии у него своего специфического значения, поскольку
анализ примеров показывает, что такое специфическое значение у
него было. Более того — сама замена, наличие двух разных замен
свидетельствует о специфическом двойственном значении замещае-
мой формы. Каждая из двух замен соответствует одной стороне им-
перфекта совершенных глаголов.
При замене совершенного имперфекта несовершенным, напри-
мер, при замене конструкции типа кто вылЬзяше, уязвенъ будяше
конструкцией типа кто вылазяше, уязвенъ бываше и затем совре-
менной кто вылезал (вылазил), бывал ранен грамматически отсту-
пают на задний план внутренние отношения между действиями, со-
ставляющими данный цикл. По-видимому, эти внутренние отноше-
ния либо достаточно ясны, так как выражаются лексическим
значением самих глаголов и сопровождающих их слов, входящих в
такую конструкцию, и потому не нуждаются в особом подчеркива-
нии грамматической формой (когда кто-либо умирая, творили
тризну, ясно, что тризна совершается после наступления смерти),
либо эти связи несущественны (когда вылезал, бывал ранен —в про-
цессе вылезания или сразу после того как вылез и когда уже был
снаружи — не играет роли). Однако в иных случаях, особенно если
наличествует потребность более наглядного и чувственно-яркого
изображения такого же соотношения событий, изображения их как
бы на конкретном единичном примере, — используется второй спо-
соб замены, посредством формы настоящего времени. При этом спо-
собе внутренние отношения действия в каждом из повторяющихся
III. Имперфект и аорист в славянских языках
165
«циклов» выступают вполне отчетливо, что и передается использо-
ванием то совершенных, то несовершенных глаголов. Зато в этом
случае повторность всей цепи и отнесенность ее в прошлое нужда-
ются в особом выражении. Они и выражаются — отнесенность в
прошлое словом бывало или окружающим претеритальным контек-
стом, итеративность — тем же словом бывало или самим фактом
употребления форм настоящего времени в значении прошедшего
времени в сочетании с обязательной парностью конструкции (в со-
временном языке, как и в древнем, наличие минимум двух соотнесен-
ных действий в подобной конструкции совершенно необходимо)216.
Иными словами, при замене старой конструкции современными
приходилось жертвовать либо совершенным видом, либо прошед-
шим временем. Жертва временем была бы, однако, невозможной,
если бы не помогал претеритальный контекст. Когда же такого кон-
текста не было, приходилось добавлять бывало, которого в древний
период в такой функции мы еще не встречаем.
Б. Модальные значения
Среди модальных значений имперфекта несовершенных
глаголов на первом месте стоит модально-видовое значение «кона-
тивности» (imperfectum de conatu). В формах имперфекта совер-
шенных глаголов в некоторых случаях в древних славянских язы-
ках развивается близкое значение, которое Г. К. Ульянов называл
«значением готовности»217.
Примером этого значения в древнерусском языке может служить
следующее место из Повести временных лет: И излЬзоша Болгаре на
скчю противу Стославу, и бы(с) сЪча велика, и одоляху [так в АП; в
Л ошибочно одалаху, в И: одолЬваху] Болъгаре. и ре(ч) Стославъ во-
216 Это отмечал еще более ста лет назад И. В. Киреевский в письме к
К. С. Аксакову, написанном по поводу брошюры последнего «О русских
глаголах». Киреевский писал: «Вы не можете сказать: бывало, я подойду к
его двери, и этим кончить. Вам непременно надобно прибавить дру-
гой глагол, с которым глагол подойду будет взаимно относиться: я по-
дойду, он отворит и тому подобное. Следовательно, такого рода будущие
• • • выражают только порядок, в котором одно действие относится к друго-
МУ». И выше: «Если бы это было не ряд действий, или, по крайней мере,
Не Два действия, взаимно относящиеся одно к другому, а только одно
Действие, то хотя бы оно и повторялось несколько раз, но вы не могли бы
выразить его формою будущего, когда оно совершалось в прошедшем»
(Поли. собр. соч. И. В. Киреевского. Т. 1. М., 1861. С. 106 первой пагинации).
7 См.: Ульянов Г. К. Значения глагольных основ... Ч. 2. С. 227.
166
Очерки по аспектологии
емъ своимъ. уже намъ еде пасти, потягнемъ мужьски братья и
дружино и къ вечеру одолЬ Стосл(а)въ (ПВЛЛ, 6479, 69). В трактов-
ке Ульянова одоляху— ‘готовы были одолеть’, в переводе Д. С. Ли-
хачева (Повесть временных лет. Ч. 1. Текст и перевод. М.; Л., 1950,
с. 247) — ‘стали одолевать’. Последующее и къ вечеру одолЬ Свято-
славъ ясно показывает, что интересующая нас форма представляет
собой нечто вроде imperfectum de conatu. В Ипатьевском списке мы и
имеем подлинный imperfectum de conatu одолЬваху.
Вместе с тем отмечаемое Ульяновым в форме одоляху «значение
готовности» находит себе некоторое соответствие и в довольно близ-
ких модальных значениях форм настоящего времени глаголов со-
вершенного вида в современном русском языке (например, в модаль-
ном значении возможности): он такой упорный — гору сдвинет, т. е.
‘может сдвинуть, в состоянии сдвинуть’; Нет, не старость этому
имя. Тушу вперед стремя, я с удовольствием справлюсь с двоими, а
разозлить— и с тремя (Маяковский), т. е. ‘готов справиться’ и т. д.
По-видимому, аналогичное значение возможности имеется и в
форме имперфекта вмЬстяше: .. .приносяшеть же ему великыи Анто-
нии. и подаваше ему оконцемъ. яко ся вмЬстяше рука, тако приимаше
пищю (ПВЛЛ, 6582, 192) ‘...приносил ему великий Антоний и подавал
через оконце [такое маленькое] что едва помещалась [или: едва помес-
тится, едва войдет = едва может войти] рука, так он принимал пищу’.
Может быть, близкий оттенок значения имеем в некоторых дру-
гих древнерусских примерах, в которых имперфект совершенных
глаголов употреблен вместе с отрицанием и выражает нежелание
субъекта произвести данное действие. Ср., например: и реч(е) велшм
гласом: «запрещаешь ти г(оспод)ь, вселукавый д1аволе!» БЪсъ же
не престаняше меля в жернова. Федоръ же пакы реч(е)...
(КПП, л. 187), ‘...не хотел перестать...’; ине допустяху Угръ
опять, и тако множецею убивая. сбита Ъ в мячь (ПВЛЛ, 6605, 271);
а Двдъ Игоревичь сЬдяше кромЬ ине припустяху его к собЬ. но
особь думаху о ДвдЬ (там же, 6608, 274), ‘...не хотели пустить...’;
Бяшять бо в ты дни игуменъ стаго АндрЬя. Григории... тот бо не
вдадяше Мьстиславу въетати ратью по ЯрославЪ. река... (ИЛ,
6636, 291; в Погодинском списке: не дадяше). В какой-то мере все
эти примеры могли бы быть сопоставлены с употреблением настоя-
щего времени глаголов совершенного вида в таких случаях, как сло-
вечка в простоте не скажут, все с ужимкой или — с другим оттен-
ком в значении — тишина, не шевельнется ни один лист.
Бросается в глаза, что все приведенные сейчас примеры резко от-
личаются от рассмотренных в своем месте примеров кратно-перфек-
III. Имперфект и аорист в славянских языках
167
тивного значения. Здесь нет ни момента кратности, ни момента со-
относительности двух взаимно связанных действий. Перфектив-
ность, специфическое видовое значение глагольной основы, высту-
пает здесь в более слабой степени, в иных примерах почти стирает-
ся, хотя, кажется, нигде не утрачивается полностью. Сравнительная
редкость этого типа в древнерусских памятниках мешает сформули-
ровать более определенные выводы.
В. Мнимые случаи
Кроме подлинных случаев имперфекта совершенных глаголов,
рассмотренных в параграфах А и Б, имеются также мнимые случаи,
которые могут быть разбиты на две группы: 1) случаи, в которых
глагол в действительности не является глаголом совершенного вида,
хотя и кажется таковым с точки зрения нашего современного языко-
вого чувства, и 2) случаи, в которых «имперфект» не является в дей-
ствительности имперфектом, а представляет собою «гибридное» об-
разование— аорист, уподобившийся имперфекту своими личными
окончаниями и строением основы.
Первая группа мнимых случаев генетически так или иначе связа-
на с колебаниями видового значения некоторых основ и прямо или
косвенно отражает относительно позднее происхождение совершен-
ного и несовершенного видов в славянских языках. Вторая группа
отражает процесс разрушения старой системы прошедших времен с
ее аористом и имперфектом и представлена там и постольку, где и
поскольку имеет место этот процесс.
Рассмотрим последовательно обе группы.
1. Подавляющее большинство глаголов, встречающихся в древ-
нейших письменных памятниках славянских языков, выступает уже
со вполне определившимся видовым значением либо совершенного,
либо несовершенного вида. Это их видовое значение, как граммати-
ческое значение, присущее данной глагольной основе, сохраняется и
в формах имперфекта, образованных от этой основы, в силу чего мы
вправе говорить, как это мы и делали до сих пор, об имперфекте гла-
голов совершенного (и соответственно — несовершенного) вида. Но
если даже в современных славянских языках имеются глагольные
основы, обнаруживающие двойственность видового значения, как в
Русских глаголах родить, казнить, женить, ранить и т. д., то еще
больше подобных случаев мы можем ожидать, обращаясь к древним
ПеРиодам их истории. Можно думать, что в древних славянских
ЯзЬ1ках несколько иным был самый характер подобных случаев. Это
168
Очерки по аспектологии
были не просто «видовые омонимы», какими являются соответст-
вующие глагольные основы современных славянских языков218. В
древних славянских языках это были постепенно отмиравшие, но в
то время еще не отмершие окончательно элементы старого качества,
старой системы видовых отношений, господствовавшей до появле-
ния совершенного и несовершенного видов. Выступая и в других
глагольных формах, двойственность видового значения ряда основ
могла обнаруживаться, в частности, и в формах имперфекта.
Весьма показательной иллюстрацией былой двойственности ви-
дового значения может служить основа да-11 дад- глагола дамъ.
В современных славянских языках эта основа обычно выступает
только с совершенным видовым значением. Правда, в сербохорват-
ском она встречается и в значении несовершенного вида, но только в
сочетании с отрицанием при выражении запрещения; отсюда — не
dadujaute у Вука Караджича в переводе евангелия (Марка, 11, 16 и
Луки, 4,41).
Можно, однако, думать, что в древности колебания видового зна-
чения были свойственны основе да-1| дад- не только в подобных
случаях. Так, ср. в древнерусском языке причастие настоящего вре-
мени этого глагола, например: и тако прЪбывааше не дадыи себЪ по-
коя бъдЬниемь и млтвами (Ж. Ф., 24б) = современному не давая', со-
четание инфинитива дати с глаголом «фазовости процесса», напри-
мер: или холопъ ударить свободна мужа а бЬжить в хоромъ, а
господинъ начнешь не дати его (Русская Правда в краткой редакции,
17) и ряд других примеров, из числа собранных Потебней219. Ясно,
что и в форме имперфекта эта основа могла встретиться не только в
своем новом значении — значении совершенного вида, как это мы
видели, в частности, в примерах ИЛ, 6622, 278 (см. с. 121), ПВЛЛ,
вводная часть, 12 (см. с. 125), но иногда и в старом значении пре-
дельного действия, еще не переосмысленном в подлинную совер-
шенность. Может быть, именно так и надо понимать некоторые
древнерусские примеры имперфекта этого глагола с отрицанием,
вроде ПеченЬзи... придоша и сташа около ВЬлагорода, и не дадяху
218 Ср. у А. А. Потебни: «...случаи ...омонимии глаголов совершенных и
несовершенных должны быть понимаемы так, как и всякая омонимия. Ро-
жу, каждый раз как употребляется, есть или глагол несовершенный с на-
стоящим временем, или совершенный с будущим. В современном
языке (разрядка наша. — Ю. М.) он ни тем, ни другим — безразличием того
и другого — быть не может» (Потебня А. А. Из записок... Т. IV. Вып. 2.
С. 116—117).
219 Там же. С. 52—54.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
169
вылЬсти из города (ПВЛЛ, 6505, 127, в РА не даяху), ...и быс(ть)
страхъ на всЬхъ. И оттолЬ не дадяху клятися с(вя)тою богороди-
цею никому же (КПП, л. 20).
Кроме того, имеются два древнерусских примера без отрицания,
с менее обычным для имперфекта этого глагола оформлением осно-
вы: Посла к Радимичемъ. рька камо дань даете, они же рЬша Коза-
ромъ. и ре(ч) им Олегъ не дайте [так в Л, в ИТ: не давайте] Коза-
ромъ, но мнЬ дайте [так в Л, в ИТР А: давайте] и въдаша [РА: даша]
Ольгови по щьлягу, якоже Козаромъ даху [так только в Л, в ИТРА:
даяху] (ПВЛЛ, 6393, 24) ‘...как (раньше, до того) давали хазарам’;
Ярославу сущу в НовЬгородЬ и урокомъ дающю 2000 гривенъ, о[т]
года до года. Кыеву, а тысящю НовЬгородЬ гривенъ раздаваху. и та-
ко даху ecu посадницЪ Новьгородьстии (ПВЛИ, 6522, 114 — в Л:
даяху, в А: даваху, в Р: давахуть}.
Очевидно, значение интересующей нас формы даху в обоих при-
мерах полностью и без остатка покрывается значением простой
кратности (без момента перфективности и специфической соотноси-
тельности с другим действием), т. е. полностью соответствует одно-
му из значений «обыкновенного» имперфекта несовершенных гла-
голов. Замена настоящим временем глагола совершенного вида была
бы здесь, конечно, невозможна. Форма даху настолько не имеет ни-
чего общего со значением совершенного вида, что напрашивается
мысль о случайной описке вместо правильного даяху или даваху
других списков, тем более, что и основа выступает здесь в непри-
вычном для имперфекта оформлении — без конечного -д-. И все же
нет достаточных оснований видеть здесь описку. Что касается осно-
вы, то подобное ее оформление, совпадающее с оформлением осно-
вы инфинитива — аориста, нельзя считать просто неправильным, —
в принципе оно было допустимо и для имперфекта, который, по-
видимому, сначала вообще образовывался именно от инфинитивной
основы (ср. параллелизм зъваашс || зов1аше в старославянском, при
наличии признаков, говорящих о большей древности формы зъвд-
ашс)220. Думается, что и в древнерусском даху надо видеть старую
архаическую форму имперфекта, сохранившую старое «довидовое»
значение простой предельности (и, соответственно, простой кратно-
сти) — предельности, еще не перешедшей в перфективность, в зна-
чение совершенного вида.
Так же, по-видимому, объясняется и имперфект от древнерусско-
го молвиппг. И о то(мъ) бы(с) м(еж)ю ими ненависть. Ярополку на
220 Ср. несомненный имперфект дашеть в Ипатьевской летописи 6622,278.
170
Очерки по аспектологии
Ольга, и молвяше всегда. Ярополку СвЬналдъ. поиди на брать свои
(ПВЛЛ, 6483, 74). Хотя в современном русском языке молвить —
глагол совершенного вида, в древнерусском он может выступать и с
несовершенным видовым значением или проявлять «нейтральность»
в отношении к виду в современном смысле слова, — ср. нача ей
молвити (ИЛ, 6770, 859—860); Двдъ же... нача молвити на Василка
(ПВЛЛ, 6605, 257) и т. п. В современном польском языке глагол
mowic несовершенного вида.
Среди приставочных глаголов, выступающих в современном
языке в качестве совершенных, также встречаются в древнем языке
примеры сохранения былого «довидового» значения простой пре-
дельности действия, в частности — ив формах имперфекта.
Так, глагол послушати выступает с несовершенным видовым
значением в формах причастия наст, вр.: пребывайте мирно послу-
шающе бра(т) брата (ПВЛЛ, 6562, 161), и в формах имперфекта:
Володимеръ же слушаше ихъ. 6b бо самъ любя жены, и блуженье
многое, послушаше сладко (ПВЛЛ, 6494, 85); а святыи ГлЬбъ послу-
шаше его, сЬдя и не отлучашеся отъ блаженаго Бориса, но с нимъ
день и нощь послушаше его (Чт. о Борисе и Глебе, 93—93б); имяше
его, яко единого о(т) прьвыихъ стыихь бцъ, и вельми послушааше
его, и творяаше вся повеянная ему отъ... оца... Федосия (Ж. Ф., 13).
2. Вторая группа мнимых случаев говорит об упадке старой нормы
употребления аориста и имперфекта. В этих случаях форма с оконча-
ниями имперфекта, будучи образована от основы совершенного ви-
да, функционирует в значении обыкновенного аориста или в значении
того «прошедшего совершенного», которое призвано его заменить.
Так, в древнерусской летописи, в Повести временных лет: Угри
же погнаша по них(ъ), яко бЬжаще минуша Боняка и Бонякъ по-
гнаше [явно вместо аориста погна] сЬка в тылъ, а Алтунопа
възвратяшетъся [явно вместо аориста вьзврати ся] вспять...
(ПВЛЛ, 6605, 271). Таких примеров еще мало в более древних тек-
стах, позже их становится больше. Естественно, что при начавшемся
смешении форм аориста и имперфекта сохраняется соответственно
живому языковому чувству писца именно вид глагольной формы.
Иными словами, форма аориста совершенного глагола может быть
свободно заменена формой с окончанием имперфекта, так как раз-
личие окончаний становится несущественным, но вид глагола дол-
жен быть сохранен, форма обязательно должна быть образована от
глагольной основы того же совершенного вида.
Это ведет — чисто внешне — как бы к «возрождению» импер-
фекта совершенных глаголов, но «возрождение» здесь мнимое —
III. Имперфект и аорист в славянских языках
171
формы эти наполнены совсем другим содержанием и генетически не
имеют ничего общего со старым употреблением.
Г. Выводы
Как мы видели, древнерусский литературный язык отличается, по
крайней мере в привлеченных памятниках повествовательного жанра,
высоким развитием кратно-перфективного употребления имперфек-
та совершенных глаголов. Сопоставление в этом вопросе материалов
древнерусского и старославянского языков лишний раз подтвержда-
ет необходимость пересмотреть традиционную точку зрения, со-
гласно которой в древнерусских памятниках эпического жанра им-
перфект употреблялся будто бы исключительно под влиянием цер-
ковнославянского языка, а живой разговорный язык древнерусской
поры будто бы вовсе не знал форм имперфекта, как не знает их офи-
циально-канцелярский язык древнерусских грамот.
Уже одна только формальная сторона древнерусского имперфек-
та, обнаруживающая ряд отличий от старославянского, ясно говорит
о том, что общеславянский имперфект сохранялся и существовал на
русской почве независимо от старославянского влияния. Именно в
связи с этим обстоятельством ряд ученых высказывает предположе-
ние, что древнерусские писатели употребляли формы имперфекта
«не потому только, что выучивались им из церковных книг, а пото-
му, что черпали из непересохшего еще родника живой речи»* 221.
Анализ синтаксического употребления имперфекта совершенных
глаголов решительно подтверждает эти предположения. Именно им-
перфект совершенных глаголов, получивший развитие в памятниках
древнерусского литературного языка, почти отсутствует в старосла-
вянских памятниках. Таким образом, старославянский не мог по-
служить в данном случае образцом для древнерусских писателей.
Очевидно, следует сделать вывод, что имперфект совершенных гла-
голов и имперфект вообще представляют собой самостоятельное яв-
ление в русском общенародном языке древнейшей поры, явление,
особенно развившееся в некоторых литературных жанрах этого об-
щенародного языка. И это становится понятным в свете положения о
малой проницаемости морфологической системы языка, о конкрет-
но-историческом, национальном своеобразии этой системы как важ-
нейшего элемента грамматического строя.
То, что имперфект совершенных глаголов в кратно-перфектив-
н°м значении не был в древнерусском языке явлением, занесенным
---—_______
221 Ягич И. В. Критические заметки... С. 132.
172
Очерки по аспектологии
извне, разумеется, еще не обеспечивало его устойчивости. Общая
тенденция к отмиранию имперфекта и аориста действовала в языке,
и интересующая нас форма подвергалась заменам — с одной стороны,
более распространенным имперфектом несовершенных глаголов, а за-
тем вытеснявшим его перфектом, а с другой — и это, как мы видим,
не случайно — настоящим временем глаголов совершенного вида.
Что касается употребления интересующей нас формы в модаль-
ных значениях, то оно не получило сколько-нибудь полного разви-
тия в древнерусском языке. Относящиеся сюда случаи по большей
части допускают и иные толкования. Мнимые случаи обоих рас-
смотренных выше типов имеются в древнерусских памятниках, при-
чем первый тип встречается чаще в памятниках более раннего пе-
риода, а второй — главным образом в более поздних текстах.
С высоким развитием кратно-перфективного употребления им-
перфекта совершенного вида мы встречаемся, кроме древнерусского
языка, также и в древнечешском222. Оба языка — древнерусский и
древнечешский — обнаруживают поразительное сходство в этом во-
просе, вплоть до деталей. Все же это сходство вряд ли можно объяс-
нить культурно-историческим взаимодействием. Не отрицая того,
что взаимная связь между древнечешской и древнерусской культу-
рой и литературными языками одного и другого народа, очевидно,
имела место, мы не думаем, однако, что связь эта могла проявляться
и в одинаковости употребления таких грамматических форм, как
имперфект совершенных глаголов. Гораздо вернее будет предполо-
жить, что в обоих языках отмеченное сходство явилось не плодом
каких-либо влияний и заимствований, а отражением общности от-
правных материалов и сходства во внутренних законах развития
этих языков. В этом убеждают нас и материалы других привлечен-
ных славянских языков — старохорватского223 и современного бол-
гарского224.
Общеизвестно, что именно в вопросах синтаксиса, употребления
грамматических форм, сравнительно-историческое исследование на-
талкивается на особенно серьезные трудности. В этих вопросах бы-
вает подчас невозможно отличить унаследованное от параллельно
развившегося. Но это не значит, что мы не должны пытаться провес-
ти такое разграничение в каждом отдельном случае. Как же обстоит
дело в отношении интересующих нас форм имперфекта?
222 См. в полном тексте исследования: Маслов Ю. С. Имперфект глаго-
лов совершенного вида... С. 92—99.
223 Там же. С. 101—103.
224 Там же. С. 104—111. Ср. и в наст, издании, раздел III, 2. В.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
173
По-видимому, те мнимые случаи, которые связаны с пережитка-
ми более старых отношений в области глагольного вида, составляют
наиболее древнее, наиболее архаическое явление из числа рассмот-
ренных на протяжении этой работы. Этот тип наличествует лишь в
остатках в древнерусском и древнечешском языках и в относительно
больших размерах представлен в старославянском, в том числе и в
языке Евангелия. Этот тип мы смело можем считать праславянским,
существовавшим еще в общеславянском языке-основе.
Конечно, формы имперфекта возникли раньше, чем началось раз-
витие совершенного и несовершенного видов, они возникли в эпоху
лексических «способов действия» и выделявшегося из них противо-
положения предельных и непредельных глаголов. Очевидно, формы
имперфекта первоначально свободно образуются как от непредель-
ных, так и от предельных основ. Поскольку длительность и предель-
ность могли сочетаться друг с другом и имперфекты могли свободно
возникать и употребляться и от предельных основ, следует допус-
тить, что позже, в эпоху, когда возникают и получают широкое рас-
пространение «вторичные несовершенные основы» и большая часть
предельных основ постепенно превращается в основы совершенного
вида, в языке оказывается уже существующей готовая форма им-
перфекта совершенных глаголов.
Каким же могло быть значение этой формы?
Пока имперфект образовывался от предельной основы, он мог
сохранять свое старое значение простой длительности; с тех пор, как
предельная основа превращается в основу совершенного вида, зна-
чение простой длительности исключается, вместо длительности в
собственном смысле, простой длительности (одного) действия, мы
получаем длительность ряда действий, каждое из
которых может быть и недлительным. Короче говоря,
вместо длительного (дуративного) значения мы получаем много-
кратное (итеративное). При употреблении формы имперфекта, обра-
зованной от основы совершенного вида, как раз и имеется в виду,
что отдельные акты данного ряда носят характер завершенных дей-
ствий, готовых фактов, что каждый такой акт не только в перспекти-
ве ограничен пределом, но и на деле его достигает. Иными словами,
MbI и получаем то самое кратно-перфективное значение, которое бы-
ло рассмотрено выше.
Когда же происходит этот переход от имперфекта предельного
глагола к имперфекту совершенного глагола?
На основании выдвинутых сейчас общих соображений можно
было бы думать, что переход происходит сразу же с возникновени-
174
Очерки по аспектологии
ем совершенного и несовершенного видов, так как готовая форма
для интересующей нас категории уже была в языке, иными слова-
ми, можно было бы думать, что имперфект совершенных глаголов
возникает в поздний общеславянский период, когда начинает скла-
дываться современная система вида. Но рассмотренный фактиче-
ский материал в одном пункте несколько противоречит такому
предположению и заставляет внести в него некоторую поправку.
Дело в том, что согласованные показания древнерусского, древне-
чешского, старохорватского и современного болгарского языков
противостоят отсутствию кратно-перфективного значения и вооб-
ще подлинных случаев имперфекта совершенных глаголов в ста-
рославянском переводе Евангелия и слабому развитию этой кате-
гории в других старославянских текстах. Учитывая такое положе-
ние вещей, мы, вероятно, должны будем допустить некоторую
задержку, некоторый разрыв во времени между возникновением
совершенного вида и возникновением имперфекта совершенных
глаголов.
Может быть, прав Т. П. Ломтев, который считает, что благодаря
особому видовому оттенку в значении имперфекта дифференциация
собственно-видовых значений проходит в этой форме несколько
позже, чем в некоторых других формах глагола, в частности в фор-
мах настоящего времени225. Можно думать, что эта дифференциация
происходит после обособления отдельных славянских языков, хотя в
основном она предшествует возникновению письменных памятни-
ков на этих языках. В условиях такой дифференциации бывшие пре-
дельные основы, став совершенными, могли почти перестать упот-
ребляться в формах имперфекта, как это случилось в старославян-
ском, либо, если они употреблялись, они получали в этих формах
новую функцию — функцию кратно-перфективную, как это было
сейчас изложено. Иными словами, мы скорее готовы склониться к
225 См.: Ломтев Т. П. 1) К характеристике... 2) Изменения... — Согла-
шаясь в этом вопросе с Т. П. Ломтевым, сделаем все же одну важную ого-
ворку. У Т. П. Ломтева получилось так, что в формах имперфекта видовая
дифференциация протекает в основном уже в период после возникновения
первых письменных памятников на древних славянских языках, в силу чего
не мог получить, с точки зрения его концепции, правильного освещения
имперфект глаголов совершенного вида, который огульно рассматривался
проф. Ломтевым как пережиток «довидового» состояния. Мы полагаем, что
в формах имперфекта видовая дифференциация произошла если и позже,
чем в формах настоящего времени, то в основном все же в дописьменный
период.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
175
мысли, что кратно-перфективное значение развива-
ется в каждом из славянских языков в основном
уже в период их обособленного существования.
Сходство между ними в этом вопросе, касающееся и многих частно-
стей, может служить ярким примером грамматического сходства,
обусловленного сходством внутренних законов развития близкород-
ственных языков.
По-видимому, еще позже, чем развитие кратно-перфективного
значения, происходит развитие модальных значений интере-
сующей нас формы. Старославянский и древнерусский языки обна-
руживают лишь зачатки такого развития, древнечешский идет не-
сколько дальше, в современном болгарском модальное значение
становится по своей роли в языке на один уровень с кратно-перфек-
тивным. Развитие модальных значений имперфекта совершенных
глаголов было вполне закономерным, так как оно органически выте-
кало из общей способности славянского имперфекта выражать мо-
дальные значения и, особенно, значение условного наклонения. Сте-
пень единообразия между отдельными славянскими языками в об-
ласти модальных значений интересующей нас формы является
меньшей, чем в области кратно-перфективного значения.
В порядке параллельного развития возникают в разных славян-
ских языках и замены рассмотренных нами типов (ср. древнечеш-
скую замену с помощью перфекта совершенных глаголов, отсутст-
вующую в древнерусском). При этом, однако, основные возможно-
сти таких «замен», в частности «замены» с помощью настоящего
времени глаголов совершенного вида, возникают также на базе
сходства внутренних законов развития славянских языков.
Старая сравнительная грамматика сосредоточивала все свое вни-
мание на реконструкции исходного праязыкового состояния и, соот-
ветственно, на изучении того общего, что унаследовано родст-
венными языками от их общего источника — праязыка. То, что не
было унаследовано, а развилось как общее, либо вовсе не
Учитывалось ею, либо также рассматривалось (только на том осно-
вании, что оно общее) как унаследованное от праязыка. Между тем
Родство языков обнаруживается не только в общности исходных
Унаследованных материалов, но и в сходстве некоторых позднее
Развившихся явлений, отражающих сходство внутренних законов
Развития этих родственных языков. В этой связи существенное зна-
Чение приобретает изучение явлений, хотя и не «праязыковых», не
Унаследованных от эпохи языка-основы, но общих родственным
языкам в порядке параллельного развития.
176
Очерки по аспектологии
2. Аорист и имперфект в современном болгарском языке*
Аорист и имперфект, противопоставленные друг другу в системе
видо-временных форм современного болгарского языка, вместе с
тем обладают и некоторыми общими признаками, противопостав-
ляющими их всем остальным формам болгарского глагола. Так, ао-
рист и имперфект являются единственными простыми (синтетиче-
скими, флективно-суффиксальными) формами прошедшего времени.
В четырех лично-числовых типоформах из шести окончания аориста
и имперфекта полностью совпадают, причем совпадение это в зна-
чительной мере есть плод длительного интенсивного взаимодейст-
вия между аористом и имперфектом, говорящего об их тесной связи
друг с другом в языковом сознании. По своему основному темпо-
ральному значению аорист и имперфект по сути тождественны, хотя
во многих работах имперфект трактуется особо — как специфиче-
ское выражение «одновременности в прошедшем». Наконец, у тако-
го важного глагола, как глагол ‘быть’ основной ряд форм, выра-
жающих прошедшее время — бях, беше (бе) и т. д., — стоит вообще
вне противопоставления имперфект : аорист.
Все это заставляет нас не только противопоставлять аорист и им-
перфект, но и объединять их в понятии «простой претерит». Под-
черкнем, что термин, предлагаемый здесь для обозначения этого по-
нятия, уместен в двояком отношении — как с формальной стороны
(ведь речь идет о синтетической форме), так и со стороны значения
(в отличие от «прошедшего, актуального для последующего момен-
та», т. е. от перфекта и плюсквамперфекта). В противопоставлении
простого претерита перфекту есть еще один вторичный оттенок, от-
носящийся к модальности: в формах аориста и имперфекта выступает
«свидетельское» отношение к обозначаемому действию (говорящий
обычно является его очевидцем или участником), тогда как перфект
характеризуется нейтральным и даже, в известных случаях, подчерк-
нуто «несвидетельским» отношением к действию (как известно,
именно на базе перфекта развилась в болгарском языке система форм
«пересказывательного» и «предположительного» наклонений).
Внутри простого претерита друг другу противопоставлены не
только аорист и имперфект, но также еще совершенный и несовер-
шенный вид. Иными словами мы имеем здесь два пересекающихся
* Новая переработка одного из разделов докторской диссертации автора
«Глагольный вид в современном болгарском языке», защищенной в 1957 г. в
Институте славяноведения АН СССР и частично опубликованной в кн.: Во-
просы грамматики болгарского литературного языка. М., 1959. С. 157—312.
III. Имперфект и аорист в славянских языках	177
противопоставления: 1) И : А + 2) СВ : НСВ. В результате получает-
ся четыре возможности:
	Несовершенный вид	Совершенный вид
Аорист	Несовершенный аорист: напр. ставах226, става	Совершенный аорист: напр. станах, стана
Имперфект	Несовершенный имперфект: напр. ставах, ставаше	Совершенный имперфект: напр. станех, станете
Особенно широко используются совершенный аорист и несовер-
шенный имперфект, наиболее четко противопоставленные друг дру-
гу. Несовершенный аорист занимает в смысловом отношении про-
межуточное место между этими двумя полюсами, противополагаясь
по линии «вида в узком смысле», т. е. оппозиции СВ : НСВ, — совер-
шенному аористу, а по линии «вида в широком смысле», т е. оппози-
ции И : А, — несовершенному имперфекту. Совершенный имперфект
представляет собою обособленное явление; его употребление воз-
можно лишь в специальных синтаксических условиях. В связи с этим
мы примем следующий порядок изложения: сперва рассмотрим со-
вершенный аорист и несовершенный имперфект в их противопостав-
лении друг другу, затем — несовершенный аорист в его противопо-
ставлении двум названным сейчас формам и, наконец, совершенный
имперфект. После этого, на основе обобщения рассмотренных отно-
шений, мы постараемся определить содержание каждого из двух ви-
довых противопоставлений внутри простого прошедшего времени.
А. Совершенный аорист и несовершенный имперфект
Совершенный аорист, т. е. аорист, образованный от основ
совершенного видового значения, чаще всего выражает единичное
226 У данного глагола, обозначающего ‘вставать’, ‘становиться’, и у мно-
гих других ударение форм аориста является колеблющимся, что создает
возможность омонимии аориста и имперфекта НСВ в четырех лично-число-
вых формах из шести. Наряду с этим есть глаголы, у которых ударение ао-
риста и имперфекта всегда совпадает [вървях ‘я шел’ — аорист и имперфект
НСВ, зачаках ‘я стал ждать’ — аорист СВ и ‘бывало, стану ждать’ — им-
ПеРфект СВ), и есть такие, у которых интересующие нас формы в любом
случае внешне разграничены независимо от ударения (пйсах ‘я писал’ —
а°р. НСВ и пйшех ‘я писал’ — имперф. НСВ; напйсах ‘я написал’ — аор.
СВ и напйшех ‘бывало напишу’ — имперф. СВ). Подробнее см.: Мас-
лов Ю. С. Грамматика болгарского языка. М., 1981. С. 222—224.
178
Очерки по аспектологии
(однократное) конкретное действие, рассматриваемое в его целост-
ности, как конкретный совершившийся факт. Иными словами наибо-
лее обычное значение совершенного аориста — конкретно-фак-
тическое значение. Оно характерно для форм аориста как при их
употреблении в изолированном высказывании или в контексте других
временных форм, так и при их «цепном» употреблении (в цепи форм
совершенного аориста), в связном повествовании. Приведем примеры.
В прямой речи в изолированном высказывании: Димитър извади
от ръкава си измачкана кутия с цигари и предложи на поручика. —
Кого пристигна от България? — запита той (П. В., 53) ‘Дмит-
рий вынул из рукава помятую пачку папирос и предложил поручи-
ку.— Когда ты прибыл из Болгарии? — спросил поручик’. В кон-
тексте других временных форм: — Откъде до де ти? Кой си?
Какъв си? — питаше го Мавроди (Й., 651) ‘Откуда ты взялся? Кто
ты? Какой ты? — спрашивал Мавродий’; Ще ида до портиера —
по моли ме да му занеса една книга (А. Г., Обещ., 41) ‘Пойду к
привратнику — он просил меня принести ему одну книгу’; — Викой
го, след като го у би! —изхлипа Севда (Г. К., VII, 351) ‘Зови его те-
перь, после того как ты убил его! — плача воскликнула Севда’.
В связном историческом повествовании «цепь» совершенных ао-
ристов: След малки препирни и възражения, съгласихме се най-после
с упорития Бенковски (...) Пълномощното се съчини от Волова,
което Бенковски допълни тук-там. Когато се свърши всичко това,
ние слязохме пак в Оборище и любопитните представители ни за-
обиколиха. Привременният секретар (...) преписа на чисто съста-
веното вече пълномощно. Бенковски обяви на представители... и т. д.
(3. С., 306) ‘После некоторых споров и возражений мы согласились
наконец с упрямым Бенковским... Доверенность написал Волов, а
Бенковский сделал кое-какие добавления. Когда все это было закон-
чено, мы снова спустились в Обориште и нас окружили любопытные
представители. Временный секретарь переписал набело составлен-
ную доверенность. Бенковский объявил представителям...’ и т. д.
Аналогично и в связном беллетристическом повествовании о со-
бытиях, относящихся к воображаемому временному отрезку, безот-
носительному к моменту речи: Момъкът се спря (...), вслугиа се и се
обърна. Чичо Горан му махна с ръка и Рустем се упъти към него
(...) Той дойде срешу чичо Горан, спря се на брега и се подпря на
тоягата като овчар. От сухото му, младо, мургаво циганско лице
избягаусмивката (Е. П., II, 91) ‘Парень остановился... прислушался
и обернулся. Дядюшка Горан махнул ему рукой и Рустем направился
к нему... Он приблизился к дядюшке Горану, остановился на берегу
III. Имперфект и аорист в славянских языках
179
и подперся на палку, как пастух. Улыбка исчезла с его сухого, моло-
дого, смуглого цыганского лица’. В этих примерах мы видим, как,
выступая в своем конкретно-фактическом значении, совершенный
аорист служит в связном повествовании средством последователь-
ного развертывания событий. Каждая форма совершенного аориста
фиксирует новый, следующий, этап в их поступательном движении
и, таким образом, как бы толкает, двигает повествование вперед.
Впрочем, при наличии в контексте соответствующих указаний
(напр., некоторых союзов и т. п.), форма совершенного аориста,
стоящая в ряду других таких же форм, способна обозначать и более
раннее, предшествующее действие. Это может быть действие, непо-
средственно предшествующее данному моменту на линии повество-
вания: После седна до печката, като о стаей вратата отключе-
на, и почна да плете (Д. Д., 194) ‘Затем она села у печки, оставив
дверь незапертой и начала вязать’; или действие, относящееся к бо-
лее отдаленному прошлому: Белка легна в стаичката, дето умря
баба й (Калч., 40) ‘Велка легла в той каморке, где умерла ее бабка’
(из более широкого контекста известно, что бабка умерла намного
раньше). В этих случаях последовательность форм аориста в тексте
не совпадает с последовательностью самих действий. Мы имеем
здесь так называемый регресс в повествовании (по терминологии
Э. Кошмидера)227, но регресс, не обозначенный морфологически
формами плюсквамперфекта. Ср. еще следующие примеры: Кра-
лйчът още повече приличаше на призрак с белите си долни дрехи,
които му даде дяконът (И. В., XII, 24) ‘Кралич еще больше похо-
дил на привидение в белом нижнем белье, которое ему дал дьякон’;
Тя живееше срещу зоологическата градина (...) Когато я доведе
в София, Чакъра и нам ери квартира в едно чиновническо семей-
ство (Д. Д., 116) ‘Она жила напротив зоосада... Когда Чакыр привез
ее в Софию, он нашел ей комнату в семье чиновника’.
Эти и подобные случаи ясно показывают, что значение «секвент-
ности» — следования во времени за другим действием — никак не
присуще формам совершенного аориста как таковым (хотя, постав-
ленные в один ряд, они обычно обозначают следование одного дей-
ствия за другим): существенно только значение конкретного факта,
совершившегося в какой-то момент времени.
Вторым значением форм совершенного аориста, после конкрет-
но-фактического, является суммарное. Выступая в этом значе-
——
227 См.: Кошмидер Э. Турецкий глагол и славянский глагольный вид //
^опросы глагольного вида. С. 387.
180
Очерки по аспектологии
нии, совершенный аорист обозначает не однократный конкретный
факт, а известное множество фактов, некоторую их совокупность,
рассматриваемую, однако, как замкнутое целое. Ср., напр., значение
формы извърши в следующем отрывке: Лила се върна в стаичката,
измъкна от сламениците десетина книги (...), уви ги в пакет и ги
зарови бързо в купчината въглища под сайванта на двора. Всичко
това тя извърши със свито сърце, но хладнокровно, без паника
(Д. Д., 194) ‘Лила вернулась в комнату, вытащила из тюфяков деся-
ток книг, завернула их в пакет и быстро зарыла в кучу угля под на-
весом во дворе. Все это она проделала с тяжелым сердцем, но хлад-
нокровно, без паники’.
Частным случаем суммарного значения является употребление
аориста СВ с обстоятельствами кратности действия типа два пъти,
на три пъти, также и с неуказываемым точно количеством
«крат» — няколко пъти и т. п.; На два-три пъти Захария изказа
съжалението си, че не се е сетил да вземе една дамаджана с вино
(Й., 655) ‘Два-три раза Захарий высказал сожаление, что не догадал-
ся взять бутыль с вином’; Освен това, два пъти го подкупих, като
му хвърлих тайно няколко житни зърна (Е. П., II, 55) ‘Кроме того, я
два раза подкупил его, подбросив ему тайно несколько пшеничных
зерен’. Во всех подобных примерах многократное действие оказыва-
ется сведенным к интегральной целостности, что и позволяет выра-
зить его формой совершенного вида.
Конкретно-фактическое значение совершенного аориста надо
рассматривать как относительно свободное; суммарное его значе-
ние — как контекстуально-обусловленное. Так, по крайней мере, об-
стоит дело у большинства глаголов. Что же касается глаголов сум-
марного способа действия, то они сохраняют свое суммарное значе-
ние в любом случае. Пример: Децата сразпръснаха и изпокриха
кое де свари (Е. П., II. 105) ‘Дети разбежались и попрятались, кто где
смог’. Естественно, что употребляться эти глаголы могут только в
специфических «суммарных» контекстах (ср. невозможность такого
сочетания как *аз се изпокрих ‘я попрятался’ и т. п.).
Переходим к несовершенному имперфекту, имперфек-
ту, образованному от основ НСВ. Он диаметрально противоположен
совершенному аористу и обозначает либо единичное (однократное)
конкретное действие в процессе его протекания, либо многократное
(обычное, потенциальное и т. д.) действие в его неограниченной по-
вторяемости (или неограниченной возможности повторения). Пер-
вое значение квалифицируем как конкретно-процессное, второе —
как неограниченно-кратное. Разграничиваются оба значения контек-
III. Имперфект и аорист в славянских языках
181
стом. В частности, они, как правило, достаточно ясно разграничены
в связном повествовании.
Ср., напр., конкретно-процессное значение: Веднъж, докато
траеше дъждът, чичо Митуш и Аго седяха на сундурмата
пред дама (Й., 638) ‘Однажды, пока продолжался дождь, дядя Ми-
туш и Аго сидели на завалинке перед хлевом’ (приуроченность к од-
ному моменту обозначена лексически словом веднъж)', Днес той
беше весел и като сядаше още, коза с победоносен вид... (И. В.,
XII, 102) ‘Сегодня он был весел, и еще когда садился, сказал с побе-
доносным видом...’ (однократность очевидна на основе отношения
одновременности с действием, выраженным формой совершенного
аориста в конкретно-фактическом значении); Денят мина, с вече-
ря ваше се (Е. П., III, 154) ‘День прошел, вечерело’ (однократность
подсказывается предшествующей формой совершенного аориста); И
сто, заспиваше вече, когато му се стори, че някой ходи на
пръсти по двора (И. X., 355) ‘И вот он уже засыпал, когда ему пока-
залось, что кто-то ходит на цыпочках по двору’ (соотношение форм,
подобное тому, которое мы видели сейчас в примере И. В., XII, 102,
плюс еще подчеркивание конкретно-процессного значения с помо-
щью ето ‘вот’).
Неограниченно-кратное значение в простейших случаях связано с
прямыми лексическими показателями неограниченной кратности
вроде понякога ‘иногда’, някой път ‘иной раз’, изрядко ‘изредка’,
често (пъти) ‘часто’, сегиз-тогиз ‘от времени до времени’, всяка
пролет ‘каждую весну’, на всяка крачка ‘на каждом шагу’ ит. п.:
Понякога тя може би го обичаше (Е. П., I, 176) ‘Иногда она воз-
можно любила его’. Сюда же относятся синтаксические конструк-
ции с парным союзом ту... ту ‘то... то’: Той ту килваше оръфания
си каскет на чело, (...) ту го тикаше назад (Е. П., И, 126) ‘Он то
надвигал свою изношенную кепку на лоб... то сталкивал ее назад’.
Иногда встречаем косвенные указания на повторяемость и обыч-
ность действия. К числу их относится, например, наречие винаги
‘всегда’ в тех случаях, когда ситуация не может мыслиться как про-
должавшаяся непрерывно: Винаги ходеше гологлав, с безредно раз-
пилени коси (И. X., 74) ‘Он всегда ходил без шапки, с беспорядочно
торчащими волосами’. В ряде случаев соотношение с другими фор-
мами и общий характер контекста недвусмысленно указывают на
неограниченную повторяемость действия, на его обычность и т. п.:
Той поставяше капани, примки, копаеше вълчи трапове, хвъргаше
стръв и живееше с мечтани приходи от продадени кожи на неуло-
вени вълци имечки (Е. П., И, 98) ‘Он расставлял капканы, силки, рыл
182
Очерки по аспектологии
волчьи ямы, разбрасывал приманки и жил воображаемыми доходами
от проданных шкур непойманных волков и медведей’; Дишах пла-
нинския въздух, пиех вода от потоците, хранех се с коравия хляб
(там же, 73) ‘Я дышал горным воздухом, пил воду из ручьев, питался
черствым хлебом’.
Помимо двух рассмотренных сейчас главных значений — кон-
кретно-процессного и неограниченно-кратного формы несовершен-
ного имперфекта выступают в повествовательном тексте и в некото-
рых других. Вот, в частности, примеры постоянно-непрерывного
значения, обусловленного лексической семантикой соответствую-
щих глаголов и связанных с ними слов: Още от земята тя се
разклоняваше на пет здрави и еднакво дебелы братя (Е. П., II,
102) ‘От самой земли она (верба.— Ю. М.) разделялась на пять креп-
ких стволов одинаковой толщины’; Пътят, който извеждаше
от селото се раздвояваше при самата гора (И. X., 378) ‘Доро-
га, которая вела из села, раздваивалась у самого леса’.
Наряду с рассмотренными выше примерами неограниченно-
кратного значения встречаются и такие, в которых несовершенный
имперфект используется при лексическом указании на ограни-
ченную повторяемость действия: Тая заран той на два пъти вече
получаваше известие от подполковника (И. X., 510) ‘В это утро
он уже дважды получал сообщение от подполковника’. Следует
подчеркнуть, что подобные предложения, содержащие форму несо-
вершенного имперфекта и обстоятельство типа на два пъти, в дей-
ствительности, нередко выражают своеобразное сочетание ограни-
ченной и неограниченной повторяемости действия: На три, на че-
тири пъти влизаше Севда, докато да го измъкне от стаята
(Г. К., VII, 302) ‘Севда три-четыре раза входила, прежде чем ей уда-
валось вытащить его из комнаты’. Общий контекст показывает, что
действие, обозначенное формой влизаше, повторялось каждое утро
по три-четыре раза (ср. Г. К., VII, 301: Сутрин той се излежа-
ваше унесен в някаква полудрямка... Севда постоянно влизаше
при него и го буташе внимателно и т. д. ‘Утром он вылеживался,
погруженный в какую-то полудрему... Севда постоянно входила к
нему и осторожно его расталкивала’). И в следующих примерах вы-
ражена ограниченная повторяемость в рамках более широкой не-
ограниченной повторяемости или обычности: Войка му улавяше
главата с дверъце и го целуваше в устата няколко пъти наред
(Е. П., I, 177) ‘Войка обхватывала его голову обеими руками и цело-
вала его в губы несколько раз подряд’; Настроението му рязко се
менеше по няколко пъти на ден (Е. М., 318) ‘Его настроение резко
III. Имперфект и аорист в славянских языках
183
менялось по нескольку раз в день’. Очевидно, во всех подобных
случаях употребление имперфекта связано именно с моментом не-
ограниченной повторяемости.
В связном повествовании несовершенный имперфект, независи-
мо от того, выступает ли он в конкретно-процессном, постоянно-
непрерывном или неограниченно-кратном значении, используется
для описания ситуаций, наличных в момент (или в период) времени,
о котором идет речь в повествовании, для изображения сопутст-
вующих обстоятельств, параллельных основной линии действия,
т. е. одновременных тем или иным действиям этой линии.
Так, ср. имперфект — в контексте с аористом — при описании
стуации: Стефан млъкна, тежка въздишка се отпусна от гърдите
му и бавно се разби в стените. Настана тишина. Само старият
напрашен будилникравномерно съскаше. Навънка бе [здесь про-
стое прошедшее бе имеет значение имперфекта, так же как форма
беше в начале следующего ниже примера] черна зимна нощ и в мра-
ка сякаш се спотайваше някой чужд, незнаен (X. С., 241)
‘Стефан умолк, тяжелый вздох вырвался из его груди и медленно
разбился о стены. Настала тишина. Только старый покрытый пылью
будильник равномерно тикал. За окнами была черная зимняя ночь и
казалось, что в темноте скрывается кто-то чужой, неведомый’. Здесь
с помощью имперфекта описана ситуация, наличествовавшая в мо-
мент, на котором приостановился поступательный ход повествуе-
мых событий. В других случаях описание ситуации может откры-
вать собою повествование, создавая фон для начала поступательного
движения событий; напр. ср. первые строки романа «Тютюн»
Д. Димова: Гроздоберът беше към края си. От малките вили и кир-
пичените постройки веред лозята се разнасяха ту задружни
песни (...), ту самотни и провлечени гласове {...), наситени с печал
(Д. Д., 3) ‘Сбор винограда подходил к концу. От маленьких вилл
и от кирпичных построек среди виноградников доносилось то друж-
ное пение... то одинокие и протяжные голоса... полные печали...’.
Имперфект обозначает отдельное действие, параллельное основ-
ной линии повествования: Поручик Манев се огледа и подвикна на
един войник, който минаваше по улицата с бака чай. — Хей,
момче!.. Войникът спря и остави баката на снега (П. В., 45) ‘Пору-
чик Манев огляделся вокруг и крикнул солдату, который проходил
по улице с баком чая. — Эй, братец!.. Солдат остановился и поста-
вил бак на снег’.
Как и форма совершенного аориста, форма несовершенного им-
перфекта, при наличии в контексте соответствующих указаний, мо-
184
Очерки по аспектологии
жет обозначать и более раннее действие, объективно предшествую-
щее действиям основной линии повествования. Ср., напр.: Ей там
(...) на мястото на новата постройка с то еше н яко га бащи-
ната му къгца! Сега от нея нямаиле и следа (К. В., 16) ‘Вон там... на
месте нового здания когда-то стоял дом его отца. Теперь от него не
осталось (букв.: не было) и следа’; Той гледаше тъжно отъпканата
ливада, която някога даваше най-хубавото сено в цялата
околност (Г. К., VII, 298) ‘Он печально смотрел на вытоптанный
луг, который когда-то давал лучшее сено во всей округе’.
Несовершенный имперфект широко используется и в изолиро-
ванных высказываниях о прошедших событиях. Это так называемое
абсолютное употребление имперфекта. Ср. следующие примеры из
прямой речи.
С конкретно-процессным значением, явствующим из ситуа-
ции: — А сега за къде отиваше? (И. В., XII, 387) ‘А куда ты сейчас
шел?’ (т. е. до того, как я тебя остановил); В един миг Рада беше при
него. — Бай Колчо! — Радке! Тебе търсех, — коза слепецът
(И. В., XII, 383) ‘В один миг Рада была возле него, — Бай, Колчо! —
Рада! А я искал тебя, — сказал слепой’. Со значением повторяюще-
гося, относительно постоянного, иногда — потенциального действия
прошлого, противопоставленного настоящему: Само преди една
седмица стоманата на нашите буталца се о гъ в аиле като тел.
А последният опит... какво показва? (А. Г., Обещ., 41) ‘Только не-
делю назад сталь наших поршней гнулась как проволока. А послед-
ний опыт... что показывает?’; Търсим Хасан Кьойли Исмаил — тук
някъде живее. — Тук, живееше, но вече не живее (Л. С., Избр.,
404) ‘Мы ищем X. К. Исмаила — он живет где-то здесь. — Он жил
здесь, но больше не живет’; Тоз камък мене притискаше, нека
притиска сега него! (И., 90) ‘Этот камень давил меня, пусть теперь
давит его’. Иногда в изолированном высказывании различие между
конкретно-процессной, неограниченно-крупной и другими возможны-
ми интерпретациями имперфекта НСВ оказывается несущественным.
В ряде случаев несовершенный имперфект, будучи употреблен в
прямой речи совместно с совершенным аористом, обозначает дейст-
вие, развертывавшееся в прошлом, а затем прерванное в своем про-
текании другим или просто сменившееся другим прошлым действи-
ем, выраженным формой аориста: Аз я м и слех самата невинност,
брате, а какво излезе? (И. В., XII, 395) ‘Я думал, брат, что она —
сама невинность, а что получилось?’; Как си представях жи-
вота! А какво излезе? Пустота! (А. Г., Обещ., 47) ‘Как я себе
представляла жизнь? А что получилось? Пустота!’; Им а иле един
III. Имперфект и аорист в славянских языках	185
безгрижен, весел живот!— Отшумя, Жорж! (там же, 50) ‘Была
беззаботная, веселая жизнь! — Она отшумела, Жорж’.
Особо отметим случаи, когда на базе конкретно-процессного зна-
чения, значения незавершенности действия, в имперфекте НСВ не-
которых глаголов развилось своеобразное значение так называемого
imperfectum de conatu — «имперфекта попытки», например, у глаго-
ла давам ‘давать’: Плати му човекът — потвърди Петър Чопа. —
(...) с очите си видях. И сто лева бакшиш му даваше. — Взех ли
ги? — кресна Казака. — Не, не ги взе, ама даваше ги човекът (Г. К.,
V, 24) ‘Он с ним расплатился, — подтвердил Петар Чоп. — .. .я видел
это своими глазами. И 100 левов чаевых ему давал. — А я их взял? —
крикнул Казак. — Нет, ты их не взял, но человек давал их’. Форма
имперфекта НСВ даваше значит здесь ‘пытался дать’, тогда как ао-
рист СВ даде указывал бы на успешное осуществление действия.
Разбор важнейших значений и типов употребления совершенного
аориста и несовершенного имперфекта целесообразно дополнить
примерами прямых контекстуальных противопоставлений этих
форм, образованных от одного и того же глагола, при двояком рас-
смотрении одного и того же события: Кандов не дочака свършека на
погребението и излезе на улицата пак. Странно! Той излазя-
ше малко поободрен (И. В., XII, 291) ‘Кандов не дождался конца
похорон и снова вышел на улицу. Странно! Он выходил несколько
приободренным’; Нашите отстъпиха. Наистина не от-
стъпваха безредно, а пълзяха назад или притичваха до първите
падинки, но все пак отстъпваха (П. В., 15) ‘Наши отступили.
Правда, они отступали не в беспорядке, а ползли назад или перебе-
гали до ближайших ложбинок, но все же отступали’. И в одном и в
другом примере событие сперва констатируется как целостный факт,
а затем рассматривается с учетом отдельных особенностей его про-
текания. Ср. также контекстуальное противопоставление аориста и
имперфекта близко синонимических глаголов, выражающее проти-
вопоставление конкретно-фактического и неограниченно-кратного,
обобщенного значения: Когато той (...) пое покрай плета, някой
с вир на зад него. Имаше в гората едно птиче, което изсвир-
ваше тъй и стряскаше човека (И., 90) ‘Когда он пошел вдоль
плетня, кто-то позади свистнул. В лесу была такая птичка, которая
внезапно издавала подобный свист и заставляла человека вздрогнуть’.
Таковы основные нормы употребления в современном болгар-
ском языке двух главных видовых вариантов простого прошедшего
времени — совершенного аориста и несовершенного имперфекта.
Периферийных и специальных случаев использования этих форм мы
186
Очерки по аспектологии
не будем разбирать здесь, а только упомянем их. Это, во-первых,
лексически очень ограниченное переносное употребление аориста
СВ для изображения будущих событий как якобы уже совершив-
шихся: Отидохме си, братко, изгоряхме си — шепнеха си
сега най-разпалените по-преди съзаклятници (И. В., XII, 307) ‘Мы
погибли, брат, мы пропали? — шептались теперь самые пылкие
прежде заговорщики’. Во-вторых, это различные модальные упот-
ребления имперфекта228, прежде всего — его употребление в прида-
точном предложении в значении гипотетического условия: Да
знаеше Марийка по-добре Колча, тя (...) би муразправила, каква
е работата (И. В., XII, 372) ‘Если бы Марийка лучше знала Колча...
она рассказала бы ему, как обстоит дело’. Такое употребление никак
не связано с планом прошлого; гипотетическое условие, обозначен-
ное имперфектом, может мыслиться как относящееся к любому вре-
мени: ср. название сборника рассказов Йорд. Йовкова Ако можеха
да говорят ‘Если б они (имеются в виду животные. — Ю. М.) могли
говорить’. Обособленность таких имперфектов с модальной функ-
цией позволяет рассматривать их в качестве своего рода омонимов
обычного имперфекта.
Б. Несовершенный аорист
Несовершенный аорист, т. е. аорист, образованный от основ
НСВ, употребляется реже, чем две рассмотренные до сих пор разно-
видности простого прошедшего времени. Так, на первых 50 страни-
цах романа Л. Стоянова «Зазоряване» в авторской речи совершенный
аорист встречается по моим подсчетам 644, несовершенный импер-
фект — 492 раза, а несовершенный аорист — всего 7 раз. В прямой
речи соотношение здесь, правда, иное: соответственно 30, 10 и 11. В
рассказе Елина Пелина «Косачи» аорист СВ употреблен 108 раз в
авторской +10 раз в прямой речи героев, имперфект НСВ — 42 раза
(в авторской речи), аорист НСВ вообще ни разу. Приблизительно та-
кую же картину — с колебаниями в ту или другую сторону — нахо-
дим и у других болгарских писателей. При этом значительную часть
примеров составляют несовершенные аористы, образованные от гла-
голов imperfectiva tantum. Таким образом, частотность рассматри-
ваемой формы от глаголов, имеющих и совершенный аорист, еще
ниже общей частотности аориста НСВ в болгарском тексте. Однако
228 См.: Станков В. Имперфектьт в съвременния български книжовен
език. София, 1966. С. 131 сл.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
187
неправильно было бы думать, будто несовершенный аорист образует-
ся и используется только там, где не может быть образован совершен-
ный, будто он представляет собою «суррогат» совершенного аориста
в тех случаях, когда последний не может быть образован. Есть слу-
чаи, когда, несмотря на наличие у данного глагола совершенного ао-
риста, говорящий или пишущий избирает несовершенный аорист, и
даже случаи, когда форма несовершенного аориста является единст-
венно правильной и не могла бы быть заменена ни формой совер-
шенного аориста, ни формой несовершенного имперфекта.
Отметим вместе с тем, что от некоторых глаголов imperfectiva
tantum аорист вообще не образуется. Правда, таких глаголов очень
немного. Это бивам ‘бывать’ и безл. бива ‘можно, стоит’, зная
‘знать’, знача ‘значить’, изглеждам ‘выглядеть, иметь вид’, прили-
чам ‘быть похожим’, трябвам ‘быть нужным’ и безл. трябва ‘нуж-
но’ и др.229
Основные типы употребления несовершенного аориста в совре-
менном болгарском языке представляют на первый взгляд довольно
пеструю картину. Эти типы могут быть перечислены следующим
образом: 1)тип с подчеркнутым значением длительности действия,
2) тип с подчеркнутым значением кратности действия, 3) тип с
«пучком» чередующихся или параллельных действий, вместе отно-
сящихся к одному отрезку времени, 4) тип со значением аннулиро-
ванности непосредственных результатов действия, 5) тип с обще-
фактическим значением и, наконец, 6) тип, в котором формы несо-
вершенного аориста от глаголов imperfectiva tantum выступают без
какого-либо подчеркивания одного из перечисленных оттенков, про-
сто за неимением форм совершенного аориста. Пользуясь этой клас-
сификацией, надо помнить, что рубрики ее отчасти перекрывают
ДРУГ друга и, главное, далеко не равноценны как в отношении час-
тотности, так и в отношении принципиальной важности отдельных
значений и самого характера их обусловленности. Перейдем к рас-
смотрению каждого из указанных типов употребления, имея в виду
задачу вскрыть стоящие за пестротой названных шести рубрик более
глубокие семантические черты несовершенного аориста, его своеоб-
229 См.: Деянова М. Имперфект и аорист в славянските езици. София,
1966. С. 57. — В диалектах, как отмечает Деянова, некоторые из этих глаго-
лов образуют аорист, например: Днеска зная ли си уроко? ‘Сегодня ты знал
(или знала) свой урок?’ (Самоковский говор). От не ща ‘не хочу’, сядам
сажусь’ и лягам ‘ложусь’ (вопреки моему прежнему утверждению) образу-
ется и в литературном языке (см. там же, примеч. 4).
188
Очерки по аспектологии
разные смысловые отличия от двух рассмотренных выше вариантов
простого прошедшего времени.
1. Значение подчеркнутой длительности действия
встречается как при использовании аориста НСВ в изолированном
высказывании о прошедшем событии, так и при его использовании в
связном повествовании, как при формах аориста, образованных от
глаголов imperfectiva tantum, так и при формах, образованных от
глаголов с полной видовой парадигмой. Значение это представлено
большим количеством примеров и, так сказать, очень типично для
несовершенного аориста230. Тем не менее оно должно рассматри-
ваться как контекстно-обусловленное. Типы контекстов, в которых
оно имеет место, в основном следующие.
Во-первых, предложения с обстоятельствами продолжительности:
Защо ни дър ж а цял час на пътя, керата? (И. В., XII, 172) ‘За-
чем ты держал нас целый час на улице, негодник?’; Муратлийски се
изтегна цял на камъка, сключи ръцете си под главата и в това покой-
но положение дъл г о разказва историята си (там же, 84) ‘Му-
ратлийский вытянулся на камне во всю свою длину, положил руки
под голову и в этом спокойном положении долго рассказывал свою
историю’; Доктор Харалампи (...) игра до късно на карти
(...), прибра се в два часа през нощта и спа до десет сут-
ринта. Тойее излежава дълго в кревата, стана бавно (Е. П.,
II, 185) ‘Доктор Харалампий играл допоздна в карты, пришел домой
в 2 ч. ночи и спал до 10 ч. утра. Он долго лежал (букв.: вылеживался)
в кровати, встал медленно’; И цели два де на след това Севда
разправя на майка си за тоя чуден град (Г. К., VII, 253) ‘И целых
два дня после этого Севда рассказывала своей матери об этом чудес-
ном городе’; Веднаж, като пом а га десетина дни нар ед,
Тюлев му подаде десет лева (Г. К., Обикн. х., 251) ‘Однажды, когда
он помогал дней десять подряд, Тюлев протянул ему 10 левов’; Го-
логлавов отново извади стария си часовник и дълго и внимателно
о те ар я капаците му (Калч., 96) ‘Гологлавов снова вынул свои
старые часы и долго и осторожно открывал крышки’.
230 Показательно, что уже Неофит Рилский, говоря о несовершенном
аористе (в его терминологии — о «непредельном первом»), приводит при-
меры как раз с обстоятельствами продолжительности: «Вчера весь день но-
сихъ вода, или джрва. Завчера вездень лежахъ, вчера вездень сушихъ жито
то» (см.: Болгарска граммапка сега перво сочинена отъ Неофута П. П. су-
щаго изъ священных обители Рылсюя. Крагуевац, 1835. С. 202). В другом
месте своей грамматики (с. 187) Неофит называет «первое непредельное», в
частности, «протяженным».
III. Имперфект и аорист в славянских языках
189
Во-вторых, предложения, в которых длительность действия, обо-
значенного формой аориста НСВ, подчеркивается повторением этой
формы, ее удвоением (так сказать, «полная редупликация»)231: Бай
Ганю извади кесията си, (...) нарина една илепа монети (...), ровй,
ровй из монетите, избра една и я подаде на берберина (А. К.,
Бай Г., 87—88) ‘Бай Ганю вынул кошелек... набрал горсть монет,
рылся, рылся в этих монетах, выбрал одну и протянул ее цирюльни-
ку’; Ми с лих, ми с лих, па си рекох... (М. Г., II, 204) ‘Я думал, ду-
мал и решил...’; Той гледа, гледа докато му се замъгли по-
гледът, изтри очите си с ръка и пак гледа (Е. П., I, 105) ‘Он смот-
рел, смотрел, пока взгляд его не затуманился, протер глаза рукой и
снова смотрел’; Като водите на придошлия Искър, той се на-
дига-надига, докато най-после проникна и в най-затънтените
падини (С. Д., Двор, 309) ‘Как вода разлившегося Искара она (новая
жизнь. —Ю. М.) поднималась, поднималась, пока, наконец, не про-
никла и в самые глухие уголки’.
В-третьих, предложения, в которых длительность действия явст-
вует из последующего отрезка текста — из постановки после формы
несовершенного аориста придаточного предложения временного
предела с союзом докато ‘до тех пор, пока’ или же из постановки
при следующей глагольной форме обстоятельств типа най-после ‘на-
конец’, в края на краищата ‘в конце концов’ и т. д.: Сетне доближи
керемидата до запалената свещ и я държа така, докато да
догори всичкия тамян (Г. К., VII, 248) ‘Затем она приблизила чере-
пицу к зажженой свече и держала ее в таком положении, пока не до-
горел весь ладан’; Задигна от скритите наполеони триста парче-
та, прогуля ги из Пловдив, губи се, най-после Хаджията уз-
на, че станал музикант в някой тракийски полк (Г. Б., 100) ‘Он взял
из спрятанных золотых монет триста штук, прогулял их в Пловдиве,
находился неизвестно где (букв, ‘терялся’), наконец Хаджия узнал,
что он стал музыкантом в каком-то фракийском полку’ (ср. союз до-
като и в примерах, приведенных в предыдущем абзаце).
Конечно, действие, длительность которого подчеркнута, может
быть выражено в рамках простого прошедшего времени не только
231 «Усилительное» удвоение глагольной формы встречается, конечно,
не только в случаях несовершенного аориста, но здесь оно особенно типич-
но. Напомню, что аналогичное явление в русском языке (Он кричит, кри-
Чит, а толку все нет) А. А. Шахматов склонен был рассматривать как осо-
бый «усилительный подвид» несовершенного вида (см.: Шахматов А. А.
Синтаксис русского языка. 2-е изд. Л., 1941. С. 475).
190
Очерки по аспектологии
несовершенным аористом, но также и несовершенным имперфек-
том, а при наличии определенных условий также и совершенным
аористом. В чем заключаются специфические смысловые различия
между этими тремя возможностями?
а)	Несовершенный аорист и несовершенный имперфект.
При сочетании обстоятельств продолжительности с формами не-
совершенного имперфекта речь обычно идет либо о неограниченно
повторявшемся действии, либо о действии однократном, но назы-
ваемом в ряду других параллельных, выраженных тоже формами
имперфекта. Приведем примеры.
Неограниченная повторяемость длительных действий: Но в село
Стефан мал к о стоеше — ден-два, колкото да раздаде чака-
ните армагани (Й., 126) ‘Но в селе Стефан задерживался недолго —
день-два, сколько (нужно) чтоб раздать ожидавшиеся гостинцы’;
Или си лягаше настрана и по-надалеч и с пегие с часове (Й.,
564) ‘Или ложился в сторонке где-то подальше и спал часами’; Само
дыцеря и Йовка, най-голямото и дете, постоянно я обикаляше,
седеше дълго около нея и я питагие: — Мамо, какво ти е?
(Е. П., II, 13) ‘Только ее дочь Йовка, старшая из ее детей, постоянно
заходила, долго сидела возле нее и спрашивала: — Мама, как ты се-
бя чувствуешь?’. Везде здесь имеется в виду длительность каждого
отдельного акта неограниченно повторявшегося действия. Такое же
значение находим и в примерах с обстоятельствами продолжитель-
ности типа по цяла нощ ‘целыми ночами’: Тошка плачеше по цяла
нощ (Г. К., VII, 11) ‘Тошка плакала целыми ночами’; Крум по цели
дни скитагие из къра с ловджийска пушка (Е. М., 42) ‘Крум целыми
днями бродил по лесу с охотничьим ружьем’. Аористу несовершен-
ного вида подобное значение чуждо. Несколько иной, менее типич-
ный вариант значения отмечаем в следующем примере с формой не-
совершенного имперфекта: Дълго време Въкрил възобно-
вяваше в съзнанието си този сън (Г. К., Обикн. х., 405) ‘В течение
долгого времени Вакрил возобновлял этот сон в своем сознании’.
Здесь имеется в виду не длительность отдельного повторяющегося
акта, а длительность всего периода, в течение которого происходило
повторение действия; оттенок неограниченности повторения здесь
несколько ослабевает. Аналогичное значение выражается и несо-
вершенным аористом: ...Коста Деянов, кой-то цели пет години го
лъга и ограбва... (Г. К., V, 48) ‘К. Деянов, который целые пять лет
обманывал и грабил его...’; Десет години тя се мъчи (...), десет го-
дини работи като добиче и се свива пред свекър и свекърва... (Г. К.,
II, 357) ‘Десять лет она мучилась... десять лет работала как скотина
III. Имперфект и аорист в славянских языках
191
и гнула спину перед свекром и свекровью...’. Здесь можно было бы
сказать также лъжеше, о граб ваше, мъчеше се и т. д. При употребле-
нии имперфекта прерывистость действия была бы выражена четче. В
общем и целом, как видим, все рассмотренные в этом абзаце случаи
несовершенного имперфекта вполне подходят под данное выше
описание неограниченно-кратного значения.
Длительность однократного действия в ряду других, обозначен-
ных формами несовершенного имперфекта: Припомни си той с как-
ва жар и шепнеше: (...) А тя дълго време му не отговаряше. Само
криеше лицето си в ръце, трепереше и мълчеше (Е. П., I, 88) ‘Он
вспомнил, с каким жаром он ей шептал... А она долго не отвечала
ему. Только закрывала свое лицо руками, вздрагивала и молчала’;
Командирът отново излезе пред ротата и известно време мълча-
ливо гиразглеждаше (...) като чели ги проучваше. Срещаше погле-
ди — повечето апатични, пусти, в някой имаше даже нарочно
враждебна незаинтересованост (П. В., 61) ‘Командир вновь вышел
и остановился перед строем роты и некоторое время молча рассмат-
ривал солдат, как будто изучал их. Он встречал взгляды — по
большей части апатичные, пустые, в некоторых даже было под-
черкнутое враждебное отсутствие интереса’. Очевидно, во всех этих
случаях мы имеем дело с конкретно-процессным значением, рас-
смотренным выше, и с описанием ситуации, что типично для им-
перфекта НСВ.
Реже встречаются примеры, в которых форма несовершенного
имперфекта, сопровождаемая обстоятельствами продолжительности,
не имеет значения многократности и вместе с тем стоит вне контек-
ста других форм несовершенного имперфекта: Той си пийна още ня-
колко пъти от шишето (...) и неговата калугерска душа бе се осво-
бодила от черното расо, което тъй дълго я покриваше
(Е. П., I, 103—104) ‘Он отхлебнул еще несколько раз из бутылки... и
его душа монаха освободилась от черной рясы, которая так долго ее
покрывала’; Дълго се колебаех, Камене. Но преди мелко оба-
дих (А. Г., Обещ., 62) ‘Я долго колебался, Камен. Но недавно ска-
зал’. В этих случаях несовершенный имперфект, как и в предыдущей
группе примеров, выступает в конкретно-процессном значении.
В противоположность этому несовершенный аорист, обозначая
однократное длительное действие, изображает его не в самом про-
цессе его протекания, а просто как факт. В изолированном высказы-
вании об отдельном событии прошлого различие между несовер-
шенным аористом и имперфектом будет минимальным. Но в связ-
ном повествовании различие выступает отчетливее; несовершенный
192
Очерки по аспектологии
аорист указывает на факт в последовательном ряду других фактов.
Длительное действие, о котором идет речь, изображается как этап в
последовательном развертывании рассказа. Наоборот, при употреб-
лении имперфекта, рассказ как бы приостанавливается в своем по-
следовательном течении, приостанавливается для обозрения имев-
шейся в наличии ситуации.
В общем, таким же образом обстоит дело и в других случаях под-
черкнутой длительности действия при употреблении несовершенно-
го имперфекта. Ср., например, случай, где длительность действия
выражена удвоением формы имперфекта: Дъбакът и Корчан (...) се
работеха и работеха. В село по цял ден се чувахаударите на
острите им брадви (...) те не жалеха труд, не сещахаумора (Е. П.,
I, 14—15) ‘Дабак и Корчан все работали и работали. В селе целыми
днями были слышны удары их острых топоров. Они не жалели тру-
да, не чувствовали усталости’.
Интересны примеры, в которых длительное действие, выражен-
ное формой несовершенного аориста, затем повторно выражается
формой несовершенного имперфекта того же глагола. Приведем эти
примеры в их широком контексте: Павел видя снахите и жена си
как излязоха от селото (...) Петровица и Божаница вървяха напред
заедно. Далечко след тях вървеше Елка (...) Павел я гледа дълго,
дълго, докато тя изчезна зад нивите. Гледаше я той и не чувст-
вуваше нищо, ни жалост, ни мъка, ни любое, ни радост, гледаше
я като нещо чуждо, далечно (там же, II, 22) ‘Павел увидел невесток
и жену, как они вышли из села. Петровица и Божаница шли впереди
вместе. Далеко позади шла Элка... Павел долго, долго смотрел на
нее, пока она не исчезла за полями. Смотрел он на нее и не чувство-
вал ничего — ни жалости, ни боли, ни любви, ни радости, смотрел
на нее как на что-то чужое, далекое’. Аорист гледа только включает
обозначаемое им действие как этап в последовательный ход повест-
вования. Имперфект гледаше останавливает внимание на более под-
робном рассмотрении этого действия в самом процессе его протека-
ния. Аналогичное соотношение мы видим и в следующем примере:
Тошка се сгърчи от мъка. Нещо я пресече в гърдите, загорча и ни
гърлото (...) Целия ден тя жъна и плака. Плачеше скришом,
завираше се в ръкойките, отскачаше на синорите, приглыцаше
сълзите си (Г. К., VII, 13) ‘Тошка скорчилась от боли. Что-то обор-
валось у нее в груди, запершило в горле... Целый день она жала и
плакала. Плакала тайком, закрывалась пучками сжинаемых колось-
ев, отбегала на межу, глотала слезы’.
б)	Несовершенный и совершенный аорист.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
193
Совершенный аорист может быть использован в сочетаниях с об-
стоятельствами продолжительности только в определенных рамках,
а именно: 1) если он образован от глаголов со значением охвата дли-
тельности и от некоторых, примыкающих к ним232. Той почака един
миг с пръст на запънката (И. В., XII, 10) ‘Он подождал один миг,
держа палец на курке (ружья. — Ю. М.У; Още същото лято Ивано-
вата жена падна от колата, повреди се нещо и пролежа с месеци в
болницата (Г. К., VII, 258) ‘Еще в то же лето жена Ивана упала с те-
леги, что-то себе повредила и пролежала несколько месяцев в боль-
нице’; Очите му намериха ниската Цветина къщица (...) и дълго се
с прях а там (Е. П., II, 133) ‘Глаза его нашли маленький домик
Цветы и надолго (букв, ‘долго’) остановились там’; Благолажът
вдигна таинствено пръст, ослуша се дълго и рече... (там
же, I, 81) ‘Благолаж таинственно поднял палец, прислушался (букв,
‘долго прислушался’) и сказал...’; 2) если при глаголе есть отрица-
ние: Цели три месеца по ясното небе се не мярна ни
сянка от облачец (там же, 6) ‘Целых три месяца на ясном небе не
появлялось (точнее: не появилось) ни тени от облачка’.
В этих примерах, особенно отчетливо в первой группе, аорист СВ
сохраняет свое конкретно-фактическое значение и указывает на еди-
ничный разовый факт. Аорист НСВ выражал бы здесь более общее
значение и не указывал бы обязательно на однократность. Ср.: ослу-
ша се дълго — действие несомненно разовое, длительность его не-
прерывна, и дълго се ослушва в следующем примере: Обиколи и гор-
ния край на корията, извика няколко пъти, дълго се ослушва (Г. К.,
VII, 235) ‘Он обошел и верхнюю опушку леса, крикнул несколько
раз, долго прислушивался’, — вероятно, в несколько приемов, с пе-
рерывами.
Удвоение глагольной формы в случае, если это форма совершен-
ного аориста, обозначает не длительность действия, а его особую
интенсивность, особую силу его проявления. Ср.: На очите му при-
тъмня-притъмня, като че да са го удариле в главата с нещо тежко
(Т. Вл., 117) ‘В глазах у него потемнело-потемнело, как будто его
Ударили по голове чем-то тяжелым’.
В общем, если кратко сформулировать, в чем заключаются рас-
смотренные сейчас различия, можно сказать, что несовершенный
232 В болгарском языке формы СВ (не только аорист) несколько свобод-
Нее> чем в русском, сочетаются с обстоятельствами продолжительности ти-
на ‘долго’, ‘два часа’ и т. п. См.: Маслов Ю. С. Глагольный вид в современ-
ном болгарском литературном языке (значение и употребление) // Вопросы
грамматики болгарского литературного языка. М., 1959. С. 225—226.
194
Очерки по аспектологии
аорист, обозначающий длительное действие, а) отличается от им-
перфекта «непроцессностью», отвлеченностью от самого протекания
действия и в этом смысле «фактичностью» и, наряду с этим,
б) отличается от совершенного аориста меньшей конкретностью, бо-
лее общим и, если угодно, неопределенным характером указания на
обозначаемый факт. Ясно, что на практике эти тонкие различия час-
то не ощущаются и обе несовершенные формы, а, в определенных
границах, и обе формы аориста могут оказаться взаимозаменимыми.
2.	Второе из перечисленных выше значений несовершенного ао-
риста — значение подчеркнутой кратности действия, и
прежде всего его ограниченной кратности. Это значение, как и
рассмотренное сейчас длительное, встречается и в изолированном
высказывании, и в связном повествовании о прошлом, в примерах с
несовершенным аористом от глаголов с дефектной и с недефектной
видовой парадигмой. Как и предыдущее значение, оно очень типич-
но для аориста несовершенного вида (и в силу этой типичности бы-
ло отмечено в болгарской грамматической литературе)233. Однако и
это значение должно рассматриваться как контекстуально обуслов-
ленное. Оно встречается в следующих типах контекстов.
В предложениях с обстоятельствами ограниченной, точно указы-
ваемой кратности: На два пыли майка й минава край нея (Г. К., VII,
198) ‘Дважды мать проходила мимо нее’.
Чаще — в предложениях с обстоятельствами ограниченной, но
точно не указываемой кратности (типа няколко пъти ‘несколько
раз’): Председателят на съда няколко пъти вадй часовника
си, понеже бързаше (Калч., 135) ‘Председатель суда несколько раз
вынимал часы, так как он торопился’; Колко пъти Тинка из-
лиза вън до надникне от вратника (С. Д., Двор, 214) ‘Сколько раз
Тинка выходила на двор, чтоб выглянуть за ворота’.
Аналогично, но более чем с одной формой несовершенного аори-
ста: Няколко пъти той се връща и кръстосва около водени-
tfume (Й., 97) ‘Несколько раз он возвращался и проходил возле мель-
ниц’. Так же, но с подчеркиванием чередования двух действий в
пределах повторявшегося цикла: Няколко пъти ту пристъпва
233 Так еще Неофит Рилский называл несовершенный аорист («первое
непредельное время») «учащательным» и говорил, что форма думах обозна-
чает «многократно дум&нЪ» (Болгарска граммапка... С. 187). Типичность
использования несовершенного аориста при выражении законченного мно-
гократного действия подчеркнул Л. Андрейчин (см., в частности: Andrej-
czin L. Kategorie znaczeniowe koniugacji bulgarskiej. Krakdw, 1938. S. 39).
III. Имперфект и аорист в славянских языках
195
към него, ту се връща и найпосле (...) избяга (там же, 138) ‘Не-
сколько раз она то приближалась к нему, то возвращалась и, нако-
нец... убежала’.
Также в предложениях, в которых нет прямых обстоятельств
кратности, но значение кратности явствует из других элементов кон-
текста: И при други дървета се спира Крайналията и други хай-
душки истории разказва (там же, 144) ‘И возле других деревьев
останавливался Крайналия, и другие хайдуцкие истории рассказывал’.
Отметим, что действие, ограниченная или неограниченная крат-
ность которого подчеркнута, может быть выражено в рамках просто-
го прошедшего времени также и другими его разновидностями: при
ограниченной кратности — совершенным аористом (изредка, как мы
видели выше, и несовершенным имперфектом), при неограниченной
кратности — имперфектом (несовершенным или, в известных слу-
чаях, как мы увидим ниже, совершенным). Различие между назван-
ными сейчас формами при выражении многократного действия со-
стоит в том, что если совершенный аорист выражает многократное
действие с оттенком суммирования всех «крат», число которых ог-
раничено (и, обычно, хотя и не всегда, точно указано), а имперфект
несовершенного вида — как неограниченный, незаконченный и по-
тому не поддающийся суммированию ряд повторений, то несовер-
шенный аорист используется в тех случаях, когда ряд повторений
ограничен, но не суммируется в одно целое, и потому особенно час-
то при неопределенном указании на ограниченное число крат {ня-
колко пъти, на няколко пъти). В этом смысле типично употребление
имперфекта и аориста НСВ в следующем примере: Петър се
въртеше неспокойно, няколоко пъти става, ходи до прозоре-
Ца, поглежда и тревожно се ослу шва... (Калч., 84) ‘Петар
ворочался беспокойно, несколько раз вставал, подходил к окну,
смотрел и тревожно вслушивался’. Действие, выраженное формой
имперфекта, повторялось неограниченное число раз, тогда как при
формах аориста имеется ограничение повторяемости.
В других случаях формы имперфекта могут давать известную де-
тализацию, развитие повторяющейся ситуации, бегло намеченной
формой аориста: Васил няколко пъти дохожда в малката
къщичка {...), вземаше тефтери, вземаше разни книжа и пак
Се връщаше при Захария (Й., 677) ‘Васил несколько раз заходил
в этот домик, брал конторские книги, брал разные бумаги и снова
возвращался к Захарию’; Но скоро още два пъти през същото лято
к°нят бега и се връща в чифлика. И все тъй го заварваше
^ичо Митуш — отвън вратника стой, чака (Й., 615) ‘Но вскоре
196
Очерки по аспектологии
этот жеребец еще два раза в течение лета убегал и возвращался в
усадьбу. И дядя Митуш все так же заставал его — стоит перед воро-
тами и ждет’; Лентата прекъсва на два пъти, неспокойните
зрители тропаха с краката си, свиркаха с уста и пак за-
п оч ваше веселата игра (Калч., 83) ‘Лента два раза обрывалась,
беспокойные зрители топали ногами, свистели и снова начиналась
веселая игра’; На няколко места той слиза от колата уж да си
запали цигара от някой ранобуден стопанин, конто се връщаше с
натоварена кола, и плохо и предпазливо го подпитваше за но-
вини от селото (Г. К., VII, 232) ‘В нескольких местах он слезал с те-
леги будто бы для того, чтоб прикурить у какого-нибудь рано
вставшего хозяина, который возвращался с нагруженным возом, и
совсем робко и осторожно расспрашивал его о сельских новостях’.
На практике, впрочем, различия иногда стираются. Несовершен-
ный аорист может стоять там, где мы скорее ожидали бы встретить
имперфект: Кандов мина няколко пъти из тая улица и поглежда
ту към зида (...), ту към сянката. Тя ужасно бавно слазяше от
стената на срещната кыца... (И. В., XII, 283) ‘Кандов несколько
раз прошел по этой улице и поглядывал то на стену... то на ее тень.
Она ужасно медленно спускалась со стены противоположного дома’.
Менее четко проводится при выражении ограниченной кратности
указанное выше семантическое различие между двумя вариантами
аориста — совершенным и несовершенным. В общем, совершенный
аорист употребляется в этом значении реже несовершенного, осо-
бенно при обстоятельствах точно не указываемой повторяемости.
Обычно же в повествовательном контексте формы несовершенного
аориста, сопровождаемые обстоятельствами повторяемости, бывают
окружены формами совершенного аориста, обозначающими одно-
кратное, разовое действие. Ср. пример, в котором мы имеем такое
противопоставление, представленное формами одного и того же гла-
гола: На няколко пъти той измен я посоката на пътуването си.
На десетия ден (...) той тръгна за село Василино и съвсем изме-
ни посоката си (Калч., 27) ‘Несколько раз он менял направление
своего путешествия. На десятый день... он отправился в село Васи-
лино и совсем изменил свое направление’.
3.	Особую группу случаев составляют формы несовершенного
аориста, употребленные в виде «пучка» фор м, обозначающих не-
сколько чередующихся между собой или, реже, параллельных по
времени действий, совместно относящихся к одному отрезку про-
шедшего времени. Обычно такой «пучок» встречается в контексте
исторического или эпического повествования и ограничен с двух
III. Имперфект и аорист в славянских языках
197
сторон формами аориста СВ. Действия, обозначенные с помощью
«пучка» вместе составляют определенный этап в поступательном
ходе этого повествования. Реже бывает, что «пучок» стоит вне кон-
текста повествования и сам по себе составляет сообщение об опреде-
ленной ситуации прошлого. В «пучок» могут входить формы аори-
ста НСВ от любых глаголов — дефектных и недефектных. Приведем
ряд примеров.
С действиями, хотя бы отчасти параллельными: ...обиколи той
всички фронтове, би се, гни из окопите, но се върна жив и здрав
(Г. К., VII, 259) ‘...Обошел он все фронты, сражался, гнил в окопах,
но вернулся живой и здоровый’; И не се върна. Ходи той от град в
град, дълго носи чирашката престилка, спа по голите дъски на
работилниците, гл аду в а и най-после се измъкна с професия в
живота (К. В., 16) ‘И не вернулся. Ходил он из города в город, дол-
го носил фартук ученика, спал на голых досках в мастерских, голо-
дал и, наконец, выбился в люди’.
С действиями, чередующимися между собой в правильной или
неправильной последовательности, например, при описании тех или
иных поисков: Три дни се губи тъй навътре в планината. Ka-
rn ери се по най-върлите урви, сл из а в най-дълбоките усои. Най-
после намери трите бели кози (И., 96) ‘Так три дня он пропадал да-
леко в горах. Взбирался на самые крутые обрывы, спускался в самые
глубокие ущелья. Наконец, нашел трех своих белых коз’. Другие
аналогичные примеры даю без перевода: Но дългия го нямаше ни-
какъв. Търсиха го под дърво и камък, обхождаха селото и
планината, зарад него два пъти преглеждаха между трупове-
те при Кавашката воденица, б их а баща му до смърт, но безре-
зултатно (К. В., 140); Пратиха, та повикаха и доктора. Гледа го,
обръща го, чу к а го по гърба, чу к а го под ребрата, написа ед-
на хартишка (М. Г., II, 107); Той го прегледа внимателно, дърпа
го за опаилката, те гл и му ушите, обръща му клепачите, най-
после му надуха с цев някакъв лютые черен прах в носа и го остави
(Е. П., II, 64); Скореца непрестанно ги забавляваше. Свири им ка-
то славей, като скорец, о б аж да се като пъдпъдък, като сойка,
като серака. Хората го харесаха (там же, И, 122); .. .хвърли го в огън
и Цели две седмици го мъчи проклетата редушка. В ар их а му лай-
кучка, синап му налогах а, с топли трици го вързваха, и мина
МУ- (Г. К., VII, 301); Той седна да пише отговор, плюнчи молива,
3 on оч в а, мисли и току го захвърли (там же, 313); Юсуф пи с а,
бърса, пи с а, бърса ив края на краищата отново се задържа
иероглифно написаната дума «истълб» (Г. Б., 32); Галихме я,
198
Очерки по аспектологии
мама и слага от трички, подрязва й косми на челото, за да не
я хванат уроки, червен конец й върза на едното ухо и какво ли не
(К. Г, 58) и т. д.
Как видим, этот тип употребления довольно близок к обоим рас-
смотренным выше типам. Отрезок времени, представленный «пуч-
ком» глагольных действий, во всех случаях выступает как более или
менее длительный (ср. обстоятельства вроде най-накрая, най-после, в
края на краищата при первой же форме аориста СВ в ряде приме-
ров). Внутри этого отрезка в большинстве случаев более или менее
отчетливо выступает многократность отдельных действий, их по-
вторяемость на протяжении данного отрезка времени, но повторяе-
мость неограниченная (если нет специальных указаний на ограни-
ченное число повторений, как в К. В., 140). Если на фоне многократ-
ных действий то или иное действие является однократным, его
однократность может быть подчеркнута употреблением аориста СВ
(ср. върза в последнем примере).
Что же касается вообще семантического размежевания с совер-
шенным аористом и несовершенным имперфектом, то применитель-
но к рассматриваемому типу употребления надо сказать следующее:
последовательный ряд форм аориста СВ обычно (т. е. при отсутст-
вии специальных противоположных указаний) выражает, как мы
уже видели, естественную последовательность действий и притом
обычно действий однократных. Таким образом, аорист СВ вовсе не
может выступать в роли эквивалента аориста НСВ в рассматривае-
мом типе. Несовершенный имперфект, наоборот, широко употребля-
ется целыми «пучками» в контексте исторического или эпического
повествования, как мы могли видеть выше, или и вне такого повест-
вования, причем нередко именно в неограниченно-кратном значе-
нии. Тем самым имперфект тесно соприкасается с аористом НСВ в
описанном сейчас типе употребления, а иногда и смешивается с ним.
Ср., в частности, следующие примеры: Вечерта по тъмно Женда
пак дойде при баба Ана. Пл а к а, о к ай в а себе си, окайва Върбана.
3 аричаше се, че няма да ходи никъде и само него ще гледа (И.,
95) ‘В тот же вечер, когда стемнело, Женда снова пришла к бабушке
Ане. Плакала, кляла себя, кляла Варбана. Клялась, что никуда не бу-
дет ходить и только за ним будет смотреть’. Другие примеры: Вол-
четата си бяха добре. И пасеха, и вода пиха. А този, Комура, се
боричкаше с другите (И., 663): Ходихме почти цял ден. Тя беше
необикновено жизнерадостна. Кат ери се по скалите, беше
извънредно нежна към мен, пееше, р аз пр авя се продължи-
телно с ехото на доловете, викаше моего име там (К. В., 94).
III. Имперфект и аорист в славянских языках
199
Как правило, все же подобное смешение аориста и имперфекта не
имеет места. Обычно все действия, параллельные или чередующиеся
в пределах одного временного отрезка, обозначаются или имперфек-
том (если они рассматриваются в самом процессе их протекания или
неограниченной повторяемости), или же аористом НСВ (если самый
процесс протекания остается в тени и упор делается на включение
этих действий в поступательный ход рассказа).
4.	Более редким является употребление несовершенного аориста
в значении действия однократного, но такого, непо-
средственные результаты которого аннулирова-
ны, устранены последующими событиями. Этот тип
употребления представлен глаголами движения и некоторыми близ-
кими им по лексическому значению глаголами, главным образом с
недефектной видовой парадигмой. Встречается и в изолированном
высказывании о прошедшем событии, и в контексте связного пове-
ствования. Ср. следующие примеры: —Кой тропа? (...) — Отворе-
те!—Заманов дохожда,— пошьпна булка Мичовица (...) Док-
торът заметна пак вратата (И. В., XII, 239) ‘Кто там?.. — От-
кройте! — Заманов приходил (т. е. пришел и уже ушел), — шепнула
молодка Мичовица... Доктор снова запер дверь’; Брат ти, офице-
рина, ид в а тука, правила обиск (Е. М., 284) ‘Брат твой, офицер,
приходил сюда, делали обыск’. Другие примеры: Онзи ден, в събо-
та, Белка ходи на пазар в града. Като се връщала, не била сама
(Калч., 36); ...от деня, в който за втори път ходи у Казълбашеви
да моли сноха си, се беше изминала цяла вечност (Г. К., VII, 369); —
Снощи дядовият Манолов син ме нам up а наистина, но мина през
стряхата, та причини врявата (И. В., XII, 53); — Ти праща за
Райка, ноли? Аз ти я не дадох тогава (Т. Вл., 143), т. е. ‘ты посылал
(сватов), но я вернул их’ и т. д.
Рассматриваемое значение очень ограничено лексическими рам-
ками, но является ярким и бросающимся в глаза. Недаром оно уже
было отмечено в грамматической литературе234. Яркость этого зна-
чения обусловлена его четким противопоставлением значению на-
личия непосредственных результатов однократного действия
(пространственного движения) в совершенном аористе типа дойдох
я пришел’, отидох ‘я ушел’ (и в совершенном перфекте типа дошъл
съм). Так, если бы в первом примере мы заменили форму дохожда
формой дойде, это значило бы, что в момент, когда Мичовица про-
износила свою реплику, Заманов еще был здесь, еще не ушел. Прав-
234 См.: AndrejczinL. Kategorie znaczeniowe... S. 39 (§ 23, a).
200
Очерки по аспектологии
да, в контексте связного повествования различие двух противопо-
ставленных форм аориста может несколько сглаживаться, так что,
скажем, в таком примере, как Веднаж в Стипоне дохажда Пет-
ко Каравелов. Беше в опозиция. Околийският му каза да си върви
(Г. Б., 120) ‘Однажды в Стипоне приезжал П. Каравелов. Он был в
оппозиции. Околийский начальник сказал ему, чтоб убирался во-
свояси’, можно было бы употребить и дойде или пристигна и т. п., и,
в сущности, это было бы даже логичнее (поскольку только дальше
следует Околийският му каза да си върви). Очевидно, представление
о том, что лицо, о котором идет речь, не задержалось в Стипоне,
присутствует в сознании и в момент упоминания о прибытии этого
лица туда, что и подсказывает выбор формы аориста НСВ. Импер-
фект в этих случаях не употребляется, очевидно, в силу присущего
ему значения неограниченной кратности (дохождаше, идваше ‘при-
ходил и уходил какое-то количество раз’) или подчеркнутой про-
цессности (идваше ‘как раз шел сюда’, находился «в процессе при-
хождения»).
5.	В принципиальном отношении важным значением несовер-
шенного аориста является общефактическое. Особенно отчет-
ливо выступает оно при употреблении аориста НСВ в изолирован-
ном высказывании о прошедшем событии (сообщении или вопросе),
когда в предложении не отмечается ни подчеркнутой длительности,
ни подчеркнутой кратности, когда нет ни «пучка» форм, ни значения
аннулированности результатов действия. В общефактическом значе-
нии способны выступать формы аориста НСВ любых глаголов, де-
фектных и недефектных. Заключается это значение в общем, прин-
ципиальном указании на факт прошлого, без какой-либо конкрети-
зации, без рассмотрения этого факта в конкретных условиях его
осуществления. Приведем ряд примеров.
В изолированном сообщении о факте прошлого: Но той (...) си
знаеше едната: «Нападнат бях — браних се!» (М. Г., И, 185) ‘Но он
твердил одно: На меня напали — я защищался’; Ходиш ли на учили-
ще? — Ход их до четвърти клас. Сегаработя в къщи (Л. С., Зазор.,
23) ‘Ты ходишь в школу? — Ходила до 4 класса. Теперь работаю
дома’. Другие примеры: ...всички чорбаджии лъжат и обират бед-
нотията... — Право — потвърди Казака (...) — Лъга ме той
(Г. К., V, 27); Едно време — хеее (...) той ме защищава (Г. К.,
Обикн. х., 111); Камен: И никакво огъване? Работникът: Никакво!
Смикрометъра мерихме (А. Г., Обещ., 67).
Аналогично в вопросительных предложениях: А как уби тоя за-
ек? Гърмя ли? (И. В., XII, 357) ‘А как ты убил этого зайца? Ты
III. Имперфект и аорист в славянских языках
201
стрелял?’; Ами не среъца ли нейде едно сиво теле с нервен конец
на илията? (Т. Вл., 83) ‘А ты не встречал ли где-нибудь серого те-
ленка с красной ниткой на шее?’; Търсиха ли ме?— наведе се
той към жена си (Г. К., VII, 234) ‘Спрашивали меня? — нагнулся он
к жене’. Во всех случаях говорящего интересует, имел ли место во-
обще данный факт, причем иногда даже неважно, имел ли он место
один раз или несколько (скажем, в первом примере, — стрелял ли
спрашиваемый один раз или несколько).
Общефактическое значение несовершенного аориста было отме-
чено в литературе235.
Значение это противостоит конкретно-фактическому значению
аориста СВ и конкретно-процессному значению имперфекта в таких
же изолированных высказываниях об отдельном факте прошлого.
Ср., например, с одной стороны, Търсиха ли ме? в последнем приме-
ре, а с другой Радке! Тебе търсех в примере, приведенном на с. 184
(И. В., XII, 383). В одном случае говорящего интересует самый
факт, искал ли, спрашивал ли его кто-нибудь за время его отсутст-
вия. Во втором случае говорящий, обрадованный тем, что кончились
его долгие и настойчивые поиски, изображает действие прошлого в
его течении, как протекавший, бесперспективно длившийся в тече-
ние какого-то времени процесс. Конечно, он мог бы употребить
здесь и форму аориста НСВ, как сделал в другом случае герой
А. Гуляшки (Чети! За това те търсих. — А. Г., Обещ., 41), и тем
самым не подчеркнуть оттенка «процессности», течения процесса.
Не менее показательны сопоставления с аористом СВ. Ср. при-
меры контекстуальных противопоставлений форм близких по смыс-
лу глаголов или одного и того же глагола: — ...от толкова място и
баба ми би го измерила... — Мерихме, бе — управяше се един от за-
качаните. — Мерихте, ама мижахте... — Истина, аз з ам и-
ж ах (И. В., XII, 335) ‘...с такого расстояния и моя бабка попала бы
(в цель. — Ю. М.). Мы целились, оправдывался один из дразни-
мых.— Вы целились, но зажмуривали глаза... — Правда, я зажму-
рился’; ...патроните ми са слаби (...) Миналата година ги
пълних с италиански барут. Напълних пак пуилката (Е. П., III,
156) ‘...патроны у меня слабые... В прошлом году я наполнял их
итальянским порохом. Я снова зарядил (букв, наполнил) ружье’;
и — самый классический пример: Що се тъй забави? — Аз? — по-
пита Соколов в недоумение. — Марийка късно ли те намери? —
235 Ibid. S. 39 (§ 23, b); Андрейчин Л. Основна българска граматика. 2-е
ИзД- София, 1978. §251.
202
Очерки по аспектологии
Коя Марийка? — Как? Не намира ли те тя? — извика Огнянов
смаян. — Аз я пратих до тебе с писмо тая заран (И. В., XII, 386)
‘Что ты так задержался? — Я? — спросил Соколов в недоумении. —
Марийка поздно тебя разыскала? — Какая Марийка? — Как? Она
тебя вообще не нашла? (точнее: Она не находила тебя?) — вос-
кликнул Огнянов в изумлении. — Я послал ее к тебе с письмом се-
годня утром’.
Здесь первый вопрос Огнянова о Марийке задан в предположе-
нии, что действие, выраженное глаголом, имело место, вопрос каса-
ется деталей дела (когда оно было?) и, таким образом, носит со-
вершенно конкретный характер. Следующий вопрос Огнянова (не
намира ли те тя?), наоборот, поставлен в принципиальной плоско-
сти: Огнянов уже понимает, что факта, который его интересует, во-
обще не было, отсюда — отрицание не и использование аориста
НСВ, придающего вопросу общий характер.
Хотя общефактическое значение наиболее ярко представлено
только в изолированном высказывании и при отсутствии таких спе-
циальных моментов, как подчеркнутая длительность, повторяемость
и т. д., по существу оно должно рассматриваться как важнейшее
значение аориста НСВ, так как из всех его значений оно наиболее
свободно (проявляется в условиях максимальной независимости
и от окружающего контекста и от лексического значения глагола, от
способа действия и т. д.). Более того: нетрудно убедиться, что и в
некоторых других, рассмотренных выше значениях несовершенному
аористу в той или иной мере присущ оттенок своего рода неопреде-
ленности, неконкретности (в сравнении с совершенным аористом) и,
вместе с тем, «непроцессности», голой «фактичности» (в сравнении
с имперфектом), т. е., собственно говоря, — то же общефактическое
значение, только осложненное теми или иными дополнительными,
специальными наслоениями, зависящими главным образом от кон-
текста.
6.	Вне рассмотренных пяти групп остается еще одна: несовер-
шенный аорист от глаголов imperfectiva tantum, упот-
ребленный просто потому, что у соответствующих глаголов нет
форм аориста СВ, употребленный без подчеркивания какого-либо из
рассмотренных выше значений.
Некоторые из относящихся сюда случаев характеризуются оттен-
ком длительности, но оттенок этот не подчеркнут здесь какими-либо
специальными средствами (как это мы видели выше в п. 1) и обу-
словлен только непредельностью соответствующих глаголов. Ср. в
контексте повествования, где определенную роль может играть кон-
III. Имперфект и аорист в славянских языках
203
траст с предшествующей и последующей формой аориста СВ: Илия
дигна стомната и жадно смука студената прясна вода, после
седна до вратата (Калч., 13) ‘Илья поднял кувшин и жадно тянул
холодную, свежую воду, затем сел у двери’. Аналогично: Тинка от-
маля, загуби почва под краката си... Тя го гледа с изплашени очи
изпърво, после току прихна в неудържим плач (С. Д., Двор, 144).
В некоторых случаях аорист НСВ от глаголов imperfectiva tantum
может быть легко заменен аористом СВ другого глагола без сущест-
венного изменения смысла: Караджов, подир като изпя песента:
«Боят настава, тупат сърца ни», държа пламенно слово и Кли-
сура с възторжени викове и при звона на камбаната се прогласи
въстанала (И. В., XII, 305) ‘Караджов после того, как спел песню...
держал (= произнес) пламенное слово, и Клисура с восторженными
кликами и при звоне колоколов провозгласила себя восставшей’ —
вм. държа здесь возможно было бы также каза ‘сказал’ и т. п., т. е.
аорист СВ с конкретно-фактическим значением. Или: Динко е
хвърлил отряда в едно безсмислено нападение, което с тру в а жи-
вота на трима души (Д. Д., 633) ‘Динко бросил отряд в бессмыс-
ленную атаку, которая для трех человек стоила жизни’ — вм. което
струва живота... возможен был бы совершенный аорист с суммар-
ным значением, например: което предизвика смъртта на трима
души ‘которая вызвала смерть трех человек’. В общем, можно ска-
зать, что в приведенных примерах форма несовершенного аориста
дает чистое указание на факт, лишенное каких-либо дополнитель-
ных оттенков.
Таковы основные типы употребления несовершенного аориста.
Мы остановились на рассмотрении этой разновидности простого
прошедшего несколько подробнее, так как считаем ее особенно важ-
ной для правильного понимания взаимоотношений внутри простого
прошедшего между видовой оппозицией перфективности (СВ : НСВ)
и видовой «в широком смысле» оппозицией имперфект : аорист. Яс-
но, что не все перечисленные рубрики равноценны. Сопоставляя их
между собой, мы пришли к выводу, что важнейшим и наиболее об-
щим значением несовершенного аориста, значением, лежащим в ос-
нове ряда других, является общефактическое; рядом с ним для гла-
голов imperfectiva tantum надо поставить отсутствие всякого специ-
фического оттенка, т. е. «нулевое» значение простого, чистого
Указания на факт прошлого, голой констатации этого факта. На этот-
То нейтральный фон общефактического и «нулевого» значения и на-
кладываются в различных условиях контекста оттенки подчеркнутой
Длительности, многократности, перемежающейся последовательно-
204
Очерки по аспектологии
сти действий и т. д., в результате чего именно эти оттенки чаще все-
го и бывают представлены в формах аориста НСВ. Оно и понятно:
когда говорящему надо выразить, например, подчеркнуто-длитель-
ное действие, он не всегда может воспользоваться формой совер-
шенного аориста; если он не имеет оснований подчеркивать процесс
протекания этого длительного действия, для него исключается и не-
совершенный имперфект; таким образом, ему остается только несо-
вершенный аорист. Вообще в ряде случаев, подчеркивая такие мо-
менты, как длительность, ограниченную (но не определенную точ-
нее) кратность, перемежающуюся последовательность действия,
аннулированность его непосредственного результата, говорящий
предпочтет форму, семантически более емкую, т. е. не подчерки-
вающую других моментов — процессности или, наоборот, целост-
ности действия. Такой формой и является несовершенный аорист,
общее отличие которого от несовершенного имперфекта и от совер-
шенного аориста именно и состоит в отсутствии как значения про-
цессности, присущего имперфекту, так и значения целостности дей-
ствия, присущего совершенному аористу и всем другим формам со-
вершенного вида. Мы видим, что и в том и в другом случае общее
отличие форм аориста НСВ от других форм простого прошедшего
носит отрицательный характер. Но это нисколько не мешает этой
форме получать в определенных условиях ее употребления те или
иные более или менее яркие положительные значения, рассмотрен-
ные выше.
В. Совершенный имперфект
Совершенный имперфект, т. е. имперфект, образованный от ос-
нов СВ, употребляется, как уже упомянуто выше, только в некото-
рых специальных типах контекстов. Он встречается сравнительно
редко в языке художественной литературы, хотя, по подсчетам
М. Деяновой, едва ли намного реже, чем аорист НСВ. Так, во втором
томе собрания сочинений Йорд. Йовкова (Събрани съчинения. Т. I—
VII. София, 1956) соотношение аор. НСВ : имперф. СВ = 49 :43, в
семи рассказах Елина Пелина — соответственно 23 : 21236.
Типы употребления имперфекта СВ в современном болгарском
языке довольно разнообразны. Чаще всего он выступает в на-
глядно-примерном кратно-перфективном значении, но может
указывать и на однократное, разовое действие, а также используется
в модальной функции, подобно имперфекту НСВ.
236 См.: Деянова М. Имперфект и аорист... С. 26.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
205
1. Кратно-перфективное значение совершенного им-
перфекта является его самым важным и количественно преобла-
дающим значением. Многократность и перфективность соединяются
в этом значении таким образом, что действие прошлого, объективно
многократное, изображается как бы на наглядном примере отдель-
ного акта его неограниченного повторения, причем этот акт мыслит-
ся не в процессе протекания, а как завершенный и целостный.
Кратно-перфективное значение, как правило, реализуется в крат-
но-соотносительных типах контекста (об этом понятии см. выше,
раздел III, 1, А), чаще всего в придаточном предложении (времени,
условия и др.), но иногда также в главном предложении, а также в
сложносочиненном или слитном предложениях. Приведем примеры.
Имперфект СВ в кратно-парном типе как в главном, так
и в придаточном предложении: Нарочно край тях минаваха друж-
ките на Тинка, като си идеха от пазар и ако го видеха [в болгар-
ском— СВ] сред двора, викнеха му, та махалата чуе... (С. Д.,
Двор, 176) ‘Подруги Тинки нарочно проходили мимо них, возвраща-
ясь с рынка, и, бывало, если увидят его среди двора, крикнут ему
так, что вся махала услышит’; Вечер, щом чиновниците тръгне-
ха да се разхождат по чаршията, Русин Дуров винаги закаче-
ш е кафеза с птицата на прозореца към улицата. Папагалът ска-
чаше [переход к имперфекту НСВ] от пръчка на пръчка и непре-
станно кресливо повтаряше: — Глупци, глупци (Г. Б., 160) ‘Вечером
бывало, как только чиновники выйдут на прогулку по главной ули-
це, Р. Дуров всегда повесит клетку на окно, выходящее на улицу.
Попугай скакал с жердочки на жердочку и беспрестанно крикливо
повторял: — Глупцы, глупцы’.
Гораздо чаще встречаются примеры с имперфектом СВ только в
придаточном предложении. В главном независимо от характера вы-
раженного в нем действия стоит имперфект НСВ.
Среди придаточных предложений наиболее типичны в интере-
сующей нас конструкции предложения, вводимые союзами щом и
колчим (колчем) ‘как только’: ...и децата, които често влизаха в
гРадината да берат сливи, щом го видеха, не слизаха, а просто
нападваха и бягаха, колкото им крака държат (И., 38—39) ‘...и де-
ти, которые часто забирались в сад, чтобы нарвать слив, как только,
бывало, его увидят, не слезали, а просто падали и бросались бежать,
что есть мочи’.
Аналогично: Той се хилеше до уши, щом го зърнеше от далеч
(Л. С., Зазор., 68); Широкото му лице ставаше бронзово-червено
всекъ път, щом се закашляше (там же, 13); Още щом пукне-
206
Очерки по аспектологии
ш е пролетта, баба Наца защъпукваше из двора (С. Д., Двор, 5); И
щом се стопеше снега и врабци зачуруликаха по дръвни-
ците, измъкваха се и те (...) и серазшавваха на припек (там же, 10);
Симо гледаше вече уверено и съсредоточено със сините си очи, и
щом го закачеха махленските деца, отговаряше им някак сниз-
ходително (К. Г., 120); Какиният Гиндин мъж ядеше пред себе си
смирено, защото, колчем си позволеше да коже нещо или да се
изсмее яката, тя му хвърляше свиреп поглед (И. В., XII, 45).
Так же в придаточных предложениях, вводимых относительным
местоименным наречием когато ‘когда’: Когато дойдете в раз-
гара на полката си, Клеопатра ревеше ужасно, и цялата махала
знаете, че Клеопатра танцува (И. В., XII, 32) ‘Когда Клеопатра
(медведь.—Ю. М.), танцуя свою польку, входила в раж (войдет,
бывало, в раж), она ревела ужасно, и весь квартал знал, что Клеопат-
ра танцует’; От опит той знаете, че когато сянката се
дръпнеше досредулицата, до барата, тогава девойката става-
ше да полива градината (там же, 283); Но за чест на Дакито трябва
да кажем, че милосърдието му се равнявате с невежеството му, и
той побледняваше, когато секретарят му покажете някой член
от наказателния закон, чрез който се осъждате някой, задето е
дал плесница някому, на три месеца затвор (И. В., V, 56); Но вре-
мени) омекна и когато из снега минеха каруци, оставяха дълбоки
следи, които бързо се пълнеха с вода (И., 553); ...когато го по-
гледнеше, очите й го заливаха с мека и сладка светлина (И., 31);
Марин малко общувате с него. Всякого, когато вуйчото се из-
правеше над главата му и грапавият глас се забиете в ухо-
то му, без да го гледа, той го чувствувате като изправен дървен
труп... и същият този труп с присъствието си сякаш лягаше на
сомите му плещи (К. В., 20); Дори и тогава, когато станете
нужда да помага при вдигането на чувалите в бакалницата (...), не-
говият панталон си оставате все тъй чист и безупречно изгладен,
както някога в студентските му години в града (там же, 32); Друга
вечер, когато имате време, Стойко не отиваше направо до плете-
ната порта, а свиваше край реката (...) оглеждаше двора им,
къщата, съседите и чак когато се у в ере те, че никой отникъде
не се мярка и не гледа, пресичаше бързо като лалугер разровената
песъчлива улица и се лепвате до високия плет (Г. К., VII, 197); И все
пак Ламбо си отиваше чак когато излезех навън да му кожа, да
мине друг път, че сега тате няма пари (К. Г., 53) и т. д.
Аналогично и в придаточных, вводимых посредством като ‘ко-
гда’, ‘как’: Драгота не обръщаше внимание на незадоволството на
III. Имперфект и аорист в славянских языках
207
примата прости братя. Като се приберете в килията си,
където никой не можете да го види, той първом си дояждате доб-
ре със скритото ядене, което държете под ключ. Икато си по-
м и слеше, че често о. Амфилохий беше го посочвал за пример в
умерено ядене и пиене, той сеусмихваше (И., 47); Често пъти като
се върнеше късно с колота, Герасим я заварваше горе в стаич-
ката просълзена (С. Д., Двор, 159); [Вол Петко] винаги държете
вдигната главата си, като тръгнеше за паша (К. Г., 56).
Так же и в других типах относительных придаточных предложе-
ний: Тя с трепетно сърце се взираше във всекиго, когото срещ-
неше, дано познае някой близък човек (И. В., XII, 226); Целият ни
път от ческата граница до Прага беше едно триумфално шествие;
(...) дето поминеше нашият трен, шапки захвърчаваха нагоре и
нескончаемо «nazdar» цепеше въздуха (А. К., Бай Г., 81); Все пак,
колкото пъти му прилегнеше, бягаше да пие вода на олуците
(Й., 613); Изамечтахме ние за още една нрава. Кого къде видеше
мама от съседите, замолваше го да ни помогне да сменим Петко с
някоя крава (К. Г., 57).
Так же в придаточных, вводимых союзом ако ‘если’: Нямаше кой
дърва да им насече... Ратайче, ако вземеха, крадете ги и те го
изпъждаха (С. Д., Двор, 9); И на вечерята, и после, тя беше всякого
на първо място. Тя забелязваше как свахата подсещаше с очи
дыцеря си най-напред на нея да поднося. И как, ако й потряб-
ваше нещо, скокваха и двете на крак (там же, 17). По-русски: ‘если
нанимали работника’, или, лучше, с точки зрения передачи оттенка
совершенности: ‘если, бывало, наймут работника, он их обкрады-
вал’; ‘если ей что-нибудь понадобится, обе вскакивали’.
Наконец, в бессоюзных придаточных предложениях (с частицей
ли после глагола, занимающего первое место в придаточном пред-
ложении): Приберете ли се ключарят, Илия пак се появяваше
(Калч., 105) ‘Уйдет ключник, — Илья снова появлялся’; Лятото
кое-как минаваше леко, но почнеха ли дъждовете и каловете,
скриеха ли се животинките в дупките, свираха се и те в слупе-
ната си къщурка и весден печеха старите си кокали край кюмбето
(С. Д., Двор, 9); А зелнеха ли се слоговете и баирите, той взема-
Ше тояжката и я (корову. —Ю. М.) откарваше на паша (там же,
Ъ', И понеже от баща си никога не виждах пара (...) затуй
Зърнех ли, макар и кръгло парченце от тенекийка да е, все го мис-
Ле*, че с него може да се купят бонбони (К. Г., 52).
Во всех приведенных примерах сказуемое главного предложения
выражено имперфектом НСВ независимо от видового характера ка-
208
Очерки по аспектологии
ждого отдельного акта соответствующего кратного действия, т. е.
независимо от того, является ли каждый отдельный акт этого крат-
ного действия объективно длительным (Клеопатра ревеше ужасно и
цялата махала знаеше, не Клеопатра танцува — в приведенном
выше примере) или объективно мгновенным (скокваха и двете на
крак, т. е. вскочили + вскочили + вскочили = вскакивали). «Перфек-
тивность» каждого отдельного акта в этих случаях остается невыра-
женной, теряется, стирается.
Имперфект СВ в кратно-цепном типе (в сложносочинен-
ном предложении): Често пъти тези свои разговори той придру-
жаваше и с по някоя мимика: или повдигнеше разперени
пръстите от дясната си ръка (...) и шаваше [имперфект НСВ] с
малкия и другия до него пръст; или свиеше джуните си и из-
блещеше очи, като да се чуди на нещо; или свиеше дясното си
око и шавнеше с левия си мустак, или пък само повдигне [пере-
ход к презенсу СВ] длан на рамото си и пак си спусне ръката (М. Г.,
II, 16) ‘Часто эти свои разговоры он сопровождал и некоторой ми-
микой: или, бывало, поднимет, растопыривая их, пальцы правой ру-
ки ...и шевелит мизинцем и соседним пальцем, или подожмет губы
и вытаращит глаза, словно чему-то удивляется; или прищурит пра-
вый глаз и пошевелит левым усом, или же только поднимет ладонь
себе на плечо и снова опустит руку’.
Аналогично: Съмваше се и отново се повтаряше същото. Суб-
ашът Али излизаше пред конака и гледаше. Додованяка дохаждаше,
както и по-рано, в дюкянчето [до сих пор — имперфекты НСВ]. То-
ку се появеше отнякъде с изшилен черен колпак от яре, със си-
паничево лице, одърпан, напрашен. Личеше си [имперфект НСВ], че
слиза от Балкана. Спре се [переход к презенсу СВ], огледа се наляво,
огледа се надясно и хлътне в дюкянчето, като лалугер в дупката си.
Седеше там дълго [снова имперфект НСВ], а като минеше по-
крой дяда Руся [имперфект СВ рассмотренного выше кратно-
парного типа в придаточном с като], преправяше лице и се престру-
ваше на божа кравица (И., 78—79).
Имперфект СВ в кратно-предельном типе, в придаточ-
ном предложении временного предела (в главном предложении —
имперфект НСВ): Марко полагаше голяма грижа да вдъхне на сино-
вете си религиозно чувство. Вечер, доде изчетеше повечерката
си пред куностаса, големите бяхи длъжни да присъствуват ни мо-
литвата (И. В., XII, 6—7) ‘Марко много заботился о том, чтобы
привить своим сыновьям религиозное чувство. По вечерам, до тех
пор пока он (бывало) не дочитает перед иконостасом свою вечер-
III. Имперфект и аорист в славянских языках
209
нюю молитву, взрослые (сыновья) были обязаны присутствовать на
молитве’; Той се вслушваше в стъпките им, докато заглъхнеха
в нощта (С. Д., Двор, 56) ‘Он вслушивался в их шаги, пока они не
заглохнут в ночи’; Триех я (...), лъсках я с песъчинки, пак я проплак-
вах с вода, дорде лъснеше на слънцето и я пъхах във вътрешния
джеб (К. Г., 52) ‘Я тер ее, натирал песком, снова прополаскивал во-
дой, пока она не блеснет на солнце, и совал ее во внутренний кар-
ман’. Аналогично: ...само по някое бобено зърно плуваше ту към
единия край, ту към другия, въртеше се в кръг, дорде някой го
у луче иле и попаднеше в лъжицата му (К. Г., 64), т. е. боб
плавал в супе, пока его кто-либо из детей не поймает в свою ложку.
Имперфект СВ в случаях «скрытой соотносительно-
сти» в придаточном предложении без соответствующего главного
или при отсутствии в главном глагольной формы, обозначающей
многократное действие: Като взе шише, той се зачука с всички под
ред; то беше звън и кълкотения, рядко кръчмата на бай Тодор беше
виждала таквоз чудо. Само когато почнеха по-рано изборите
(С. Д., Двор, 241) ‘Взяв бутылку, он стал чокаться со всеми подряд;
это был звон и плеск, редко корчме бая Тодора случалось видеть та-
кое чудо. Разве, когда раньше, бывало, начинались (бывало, начнут-
ся) выборы’. Очевидно, шумные собрания в корчме имели место
всякий раз, когда начиналась предвыборная борьба, но это здесь
лишь вытекает из предыдущей фразы, прямо это не выражено. Ана-
логично: Остави си шапката настрана и почна да сваля каквото му
попаднеше на ръка от рафтовете на куп сред бакалницата
(К. В., 81) ‘Он отложил в сторону свою шапку и начал сбрасывать с
полок в одну кучу посреди лавки, что попадалось (все, что ни попа-
дется) под руку’.
Во всех примерах, как мы видим, дело обстоит так, что каждый
отдельный акт повторяющегося действия, выраженного формой им-
перфекта СВ, именно в силу своей тесной связанности по времени с
отдельным актом другого повторяющегося действия, естественно
воспринимается как целостный, завершенный. Именно эта связан-
ность двух или нескольких с одинаковой периодичностью повто-
ряющихся действий, их внутреннее отношение друг к другу, отно-
шение предшествия и следования внутри каждого цикла и подсказы-
вают говорящему или пишущему выбор совершенного вида. Если
нет соотносительности с другим повторяющимся действием, хотя бы
скрытой, СВ, как правило, не находит себе места. Исключение со-
ставляют немногочисленные случаи, главным образом в языке
XIX в., в которых многократное действие, выраженное имперфектом
210
Очерки по аспектологии
СВ, рассматривается само по себе, вне соотносительности
с каким-либо другим действием: Вечер големия двор,
дето си сайте и отлуканата, се напълнеше с добитък (Т. Вл.,
37) ‘Вечером большой двор, в котором находятся навесы и сеновал,
наполнялся скотом’. Впрочем, как указывает М. Деянова, такие слу-
чаи не так уж редки и в современной разговорной речи, особенно в
западной Болгарии: Калинчето вечер сё отвореше прозорец ‘Ка-
линка вечером все время открывала окно’237.
Вместе с тем даже и при наличии соотносительности двух или
нескольких повторяющихся действий совершенный имперфект все-
гда может быть заменен несовершенным. Так, в приведенных выше
примерах вместо ако го видеха... викнеха му (С. Д., Двор, 176), щом
трьгнеха... закачеше (Г. В., 160) и т. д. вполне возможно было бы и
ако го виждаха... викаха му; щом тръгваха... закачваше и т. д. В
главном предложении, как мы видели, постановка имперфекта НСВ
является в современном языке правилом, а постановка имперфекта
СВ — исключением. В придаточном несовершенный имперфект
всегда способен заменить собою совершенный. Так, с данными вы-
ше примерами ср.: Но колчем настаяха [имперф. НСВ] трезвите
минути, минутите на размишлението, горките мисли като съскли-
ви змии се разбуждаха в душата (И. В., XII, 202) ‘Как только насту-
пали трезвые минуты, минуты размышления, горькие мысли, как
шипящие змеи, пробуждались в душе’; или, с параллельным упот-
реблением одного и другого имперфекта в придаточном предложе-
нии: И когато някой ден дохождаше [имперф. НСВ] и изприкажеше
[имперф. СВ] всичко на Ганаила, струваше и се, че са я ограбили
(И., 66) ‘И когда она иной раз приходила и все рассказывала (и все
бывало расскажет) Ганаиле, ей казалось, что ее ограбили’.
Во всех этих случаях возможна также постановка презенса СВ
(ако го видят, викат му... щом тръгнат, закачи... колчем настанат
трезви минути и т. д.), а также и параллельное употребление пре-
зенса СВ и имперфекта СВ: Ако к аж ат: тука, той влизаше; ако
ли к аж е ха: няма го, той се връщаше (И. В., V, 53) ‘Если скажут:
он здесь, тот (спрашивавший.—Ю. М.) входил, если же, бывало,
скажут: нет его, поворачивал назад’; А пропее ли червеният петел
и кокошките закутку дячеха в хор из кошлетата — това беше
за нея празник (С. Д., Двор, 7) ‘А когда запоет рыжий петух и куры,
бывало, закудахчут хором в своих корзинах — это был для нее
праздник’.
237 См.: Деянова М. Имперфект и аорист... С. 26.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
211
При использовании форм СВ (прёзенса или имперфекта) дейст-
вие выражается «пластически», на наглядном примере отдельного
его акта; при использовании соответствующих форм НСВ «пластич-
ность» и «наглядность» изображения отсутствует, соотношение двух
действий в повторяющемся цикле или ряда действий в повторяющей-
ся цепи оказывается выраженным в более общей и «сухой» форме.
Кроме того, есть, разумеется, случаи, когда самый характер по-
вторяющегося (в цикле или в цепи) действия таков, что оно может
быть выражено только с помощью НСВ. Показателен следующий
пример: Той взе да пази нощя с пушка, но вълкът не дохождаше.
Нямаше го, когато пазеше, дохождаше, щом се прибереше (И., 560)
‘Он стал караулить по ночам с ружьем, но волк не приходил. Не бы-
ло его (волка.—Ю. М.), когда он (пастух.—Ю. М.) караулил, но
волк приходил, как только пастух уйдет’. Оба придаточных предло-
жения — и когато пазеше и щом се прибереше — выражают повто-
рявшиеся, для какого-то отрезка времени, так сказать, типичные си-
туации: всякий раз, как имело место то-то, волк вел себя так-то, вся-
кий раз, как имело место иное, волк вел себя иначе. Но при наличии
в обоих придаточных значения повторяемости они существенно от-
личаются друг от друга. Придаточное ‘когда караулил’ указывает на
повторявшийся, длившийся процесс и закономерно содержит в себе
форму несовершенного имперфекта; придаточное ‘как только ухо-
дил, как только, бывало, уйдет’ {щом се прибереше) указывает на
повторявшийся момент, на такое действие, которое каждый раз за-
вершалось, становилось «готовым, целостным фактом», прежде чем
могло наступить действие, выраженное глаголом главного предло-
жения (приход волка). Именно это специфическое значение и вызы-
вает здесь употребление имперфекта, образованного от основы СВ.
Вполне аналогично: Когатохаджи Станьо минаваше важно с
бастуй по чаришята, вески му сваляше шапка и му ставаше на крака.
Но щом отминеше, веднага се чуваха подмятания и псувни (Г. Б.,
38). С одной стороны, ‘когда проходил’ (повторявшийся процесс), с
Другой — ‘как только, бывало, пройдет’ (повторявшийся момент).
Таким образом, имперфект СВ в наглядно-примерном значении
всегда может быть заменен и на практике часто заменяется импер-
фектом НСВ; но не наоборот: в приведенных только что примерах
пазеше и минаваше, хотя они употреблены в придаточных предло-
жениях, не могли бы, по самому характеру выражаемого ими дейст-
вия, быть заменены имперфектом СВ (или презенсом СВ).
Совершенный имперфект способен обозначать и однократное
Действие, но только в тех случаях, когда он выступает в функции бу-
212
Очерки по аспектологии
дущего в прошедшем, т. е. указывает на действие, предстояв-
шее в какой-то момент прошлого, будущее по отношению
к основной линии повествования. В этих случаях замена имперфектом
НСВ невозможна. Такое употребление совершенного имперфекта
представлено в придаточных предложениях с когато ‘когда’, докато
‘до того, как’, след като ‘после того, как’, ако ‘если’ и др. В литера-
турных текстах оно встречается, в частности, при изложении мыслей
действующих лиц, предвосхищающих развитие событий. Ср.: Пове-
че от мъжете виждаха неминуемата си гибел и разбраха, че
драмата щеше да свърши, когато немците обсипеха позицията
им с огъня на минохвъргачките си (Д. Д., 841) ‘Большинство муж-
чин... видели свою неминуемую гибель и поняли, что драма будет
окончена, когда немцы обрушат на их позицию огонь своих миноме-
тов’; Мичкин си спомни, че те изобщо не бяха бързи стрелци. Докато
обсипеха билото на могилата с убийствен огън, щяха да минат
още няколко минути (Д. Д., 843) ‘Мичкин вспомнил, что они вообще
не очень быстрые стрелки. Пока они польют вершину кургана убийст-
венным огнем, должно пройти еще несколько минут’; Още в първа-
таминута, след като откриеха огън по наближаващите немци,
върху могилата щеше да се изсипе отново адски залп от мини (Д. Д.,
845) ‘Еще в первую минуту после того, как они откроют огонь по
приближающимся немцам, на курган снова обрушится адский залп
мин’. Как видим, в предложениях, которым подчинены придаточные
с имперфектом СВ, употреблено будущее в прошедшем. Возможно и
обыкновенное будущее: .. .не че в тоя миг мислеше какво ще стане с
Шишко (...), ако се оттеглеше от позицията върху могилата
и така спасеше кожата си, откривайки фланга им (Д. Д., 831)
‘...не то, чтобы он в эту минуту думал, что будет с Шишко, если он
отступит от этой позиции на кургане и таким образом спасет свою
шкуру, обнажая их фланг’. Ряд примеров имперфекта СВ в функции
будущего в прошедшем приводит В. Станков238.
Особняком стоит модальное употребление имперфекта
СВ, параллельное такому же употреблению несовершенного импер-
фекта. Обычно модальный имперфект СВ обозначает действие, яв-
ляющееся гипотетическим условием другого действия, причем та-
кое, которое должно быть завершено, должно стать «готовым фак-
том», прежде чем это другое действие может иметь место: Дори и да
се отвореха сега всичките врати по някакво чудо пред него,
(...) къде щеше да върви? (К. В., 78) ‘Даже если бы каким-нибудь
238 Станков В. Имперфектьт... С. 76—77.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
213
чудом перед ним открылись все двери... куда бы он пошел?’. В дру-
гих случаях выступают другие модальные оттенки (желательность,
долженствование и т. д.)239.
Г. Выводы
Мы рассмотрели основные случаи употребления в современном
болгарском языке всех четырех видовых вариантов простого про-
шедшего времени. Попытаемся теперь сформулировать, в чем же за-
ключается сущность противопоставления имперфект : аорист и его
отличие от противопоставления совершенного и несовершенного
вида, как модифицируются в результате наложения друг на друга ка-
тегориальные значения соответствующих граммем.
Общее содержание противопоставления совершенности и несо-
вершенности в рассмотренном сейчас простом прошедшем времени
то же, что и за его пределами: СВ обозначает действие в его недели-
мой целостности — «естественной» целостности единичного кон-
кретного факта или более или менее «искусственной» целостности,
возникшей путем «конденсации», «суммирования», объединения в
одно целое объективно не единого действия, или же путем «экзем-
плификации», — путем показа объективно-многократного действия
на единичном наглядном примере отдельного конкретного случая,
единичного акта этого действия. НСВ обозначает действие без ука-
зания на его целостность. Отрицательным, экстенсивным членом ви-
довой корреляции оказывается в целом НСВ, хотя его отдельные ча-
стные значения выступают как семантически маркированные.
Противопоставление имперфект: аорист тоже является видо-
вым — хотя и в более широком смысле, — а вместе с тем в значи-
тельной мере также и таксисным. Имперфект обозначает действие в
процессе его протекания или неограниченного повторения как раз-
вертывающийся или неограниченно повторяющийся процесс. Аорист
обозначает действие как факт, без подчеркивания самого процесса
его протекания или неограниченного повторения. В корреляции им-
перфект : аорист семантически ярче очерчен как будто имперфект,
но безоговорочно признать аорист отрицательным членом (как я де-
лал в публикации 1959 г.) 240 мешает упомянутая выше (с. 187)
239 Подробнее о модальном употреблении имперфекта СВ в болгарском
языке см.: Маслов Ю. С. Имперфект глаголов совершенного вида в славянских
языках // Вопросы славянского языкознания. Вып. 1. М., 1954. С. 116—121.
240 См.: Маслов Ю. С. Глагольный вид... С. 274.
214
Очерки по аспектологии
дефектность аориста: ведь дефектность типична для положительно
маркированных членов грамматических корреляций. По-видимому,
вопрос нуждается в дополнительном обсуждении.
Намеченные смысловые различия между СВ и НСВ, с одной сто-
роны, и между имперфектом и аористом — с другой, вступают во
взаимодействие, создавая те значения и оттенки в четырех вариантах
простого прошедшего времени, которые были рассмотрены на про-
тяжении данного очерка. Положительное значение СВ — значение
целостности действия — наиболее полно гармонирует с представ-
ленным в аористе рассмотрением этого действия как факта и с от-
сутствием указания на процессность. Напротив, характерное для
имперфекта значение протекающего (или повторяющегося) процесса
наиболее полно гармонирует с отрицательным значением НСВ — с
отсутствием указания на целостность действия. В силу этого именно
аорист СВ и имперфект НСВ представляют собою наиболее употре-
бительные варианты простого прошедшего времени в болгарском
языке. В аористе НСВ действие изображается и без указания на его
целостность (так как вид здесь несовершенный), и без указания на
его процессность (так как это не имперфект). Значение аориста НСВ,
не осложненное привходящими моментами, выступает как общефак-
тическое, но в зависимости от окружающего контекста может полу-
чать ту или иную конкретизацию, как мы это видели выше. В им-
перфекте СВ положительное значение совершенности и видовое
значение имперфекта накладываются друг на друга таким образом,
что эта форма обозначает действие, каждый отдельный акт которого
рассматривается в его целостности, а все действие, как правило
(кроме случаев употребления вместо будущего в прошедшем и мо-
дального употребления), — в его неограниченной повторяемости.
Потребность в таком специфическом рассмотрении действий возни-
кает в случаях особой соотносительности данного действия внутри
повторяющегося цикла или цепи действий с другим или другими
действиями, когда неограниченная повторяемость всей цепи или
цикла требует использования имперфекта, а характер хронологиче-
ского отношения данного действия к другому в пределах каждого
цикла или каждой цепи подсказывает использование именно совер-
шенного вида. В сущности, употребление формы с таким сложным,
«двуликим» значением, как имперфект СВ, всегда факультативно
(всегда возможна замена несовершенным имперфектом и/или со-
вершенным презенсом).
Но наряду с видовым противопоставлением между имперфектом
и аористом между ними существует еще и параллельное, историче-
ски производное от видового, таксисное противопоставление. Аорист,
III. Имперфект и аорист в славянских языках	215
особенно аорист СВ, как правило, имплицирует «секвентность»,
хронологическую последовательность событий, соответствующую
при отсутствии каких-либо противоречащих указаний синтагматиче-
ской последовательности форм аориста в тексте. Он «двигает пове-
ствование вперед». Имперфект имплицирует если не всегда одно-
временность данного события другому, то, во всяком случае, его
«современность» с каким-то моментом прошедшего времени (или
вымышленного «эпического» времени), с каким-то «tunc»— «то-
гда», обозначенным либо другой глагольной формой, либо обстоя-
тельством времени, либо только подразумеваемым. Эта сторона зна-
чения, проявляющаяся в принципе сходным образом в имперфекте
НСВ и СВ, отчетливо ощущается носителями языка. Именно она от-
разилась в трактовке имперфекта в качестве «относительного време-
ни», разделяемой с небольшими различиями в аргументации, боль-
шинством болгарских языковедов241.
Источники
(Расшифровка их сокращенных обозначений, употребляемых в тексте очерка)
А. Г., Обещ. — Гуляшки Андрей. Обещание. Пиеса в 3 действия И Сеп-
тември. 1949. № 2. С. 40—67.
А. К., Бай Г. — Константинов Алеко. Бай Ганю И Константинов Алеко.
Съчинения в два тома. Т. I. София, 1957. С. 51—218.
Г. Б.	— Белев Гъончо. Иглата се счупи. 2 изд. София, 1946.
Г. К.	— Караславов Георги. Избрани съчинения в десет тома.
Т. V. София, 1957; т. VII. София, 1958.
Г. К., Обикн. х. — Караславов Георги. Обикновени хора. Роман. Първа
част. [София, 1953.]
Д. Д.	— Димов Димитър. Тютюн. Роман. 2 изд. [София, 1953.]
Е. М.	— Манов Емил. Краят на Делиите. Роман. София, 1954.
Е. П.	— Елин Пелин. Съчинения в шест тома. Т. I—III. София,
1972—1973.
3. С.	— Стоянов Захарий. Записки по българските въстания /
Под ред. на Хр. Христов. [София, 1952.]
241 См. следующие работы: Andrejczin L. Kategorie znaczeniowe... S. 40; Дея-
нова М. Имперфект и аорист... С. 32 сл.; Станков В. 1) Имперфекты... С. 23
и др.; 2) Българските глаголни времена. София, 1969. С. 5, с. 96 сл.; Герджи-
ков Г. 1) За спорните въпроси на българската темпорална система // Изв. на
Инет, за български език. 1973. Кн. 22. С. 127—133; 2) Отново за спорните въ-
проси на българската темпорална система // Език и литература. 1975. Т. 30.
Кн. 4. С. 61—71. — Из болгарских лингвистов сторонником другой, видовой
трактовки оппозиции имперфект: аорист является Св. Иванчев. См.: Иван-
ове Св. Проблеми на аспекгуалностга в славянските езици. София, 1971. С. 84 сл.
216
Очерки по аспектологии
И. в.	— Вазов Иван. Сьбрани съчинения в двадесет тома. Т. V. Повести; Т. XII. Под игото. София, 1956.
И. X.	— Хаджимарчев Иван. Овчарчето Калитко. Роман. 5 изд.
й. Калч. К. В. К. Г.	София, 1955. — Йовков Иордан. Разкази. София, 1962. — Калчев Камен. В края на лятото. София, 1945. — Белков Крум. Село Борово. 3 изд. София, 1946. — Григоров Крум. Три разказа // Септември. 1950. №7. С. 52—64.
Л. С., Зазор. Л. С., Избр.	— Стоянов Людмил. Зазоряване. София, 1945. — Стоянов Людмил. Избранные произведения [на перепл.: Избрани творби]. М., 1953.
М. Г., II	— Георгиев Михалаки. Избрани разкази / Под ред. на Ал. Филиппов. Т. II. София, 1943.
П. В.	— Вежинов Павел. Повести и рассказы. [На обл.: Повести и разкази.] М., 1951.
С. Д. Двор Т. Вл.	— Даскалов Стоян Ц. Двор. Разкази. София, 1946. — Влайков Т. Г. Избрани съчинения / Увод и уредба от Г. Константинов. [София, 1949.]
X. С.	— Смирненски Христо. Събрани съчинения в четири тома. Т. IV. Проза. София, 1960.
3. Структура повествовательного текста и типология
претеритальных систем славянского глагола *
Тема, обозначенная в заголовке, конечно, не может быть разрабо-
тана сколько-нибудь полно в небольшом очерке. Задача последую-
щего изложения состоит лишь в рассмотрении на материале художе-
ственной прозы нескольких современных славянских языков ряда
общих принципов, определяющих функционирование претериталь-
ных форм глагола в структуре повествовательного текста.
А. Видо-временная структура
художественного повествования
Художественное, или «фикциональное», повествование (ср. анг-
лийский термин для художественной прозы — fiction) может быть
определено как повествование о вымышленных, созданных творче-
ской фантазией художника и в этом смысле фиктивных событиях
♦ В основу этого очерка легли лекции, прочитанные автором весной
1979 г. в Копенгагенском университете.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
217
(или о воссозданных фантазией художника сторонах реальных собы-
тий, например, в историческом романе). Художественное повество-
вание противопоставлено всем прочим видам повествования, напри-
мер, реально-историческому повествованию, информации типа по-
следних известий и т. п.
Как известно, основными глагольными формами всякого повест-
вования являются в славянских, как и во многих других языках, пре-
теритальные формы. Повествование может вестись и в других фор-
мах, в частности, в формах так называемого исторического, или,
лучше, нарративного, презенса, однако такое повествование пред-
ставляет собой, хотя и довольно распространенный, но все же спе-
циальный случай, который мы здесь не рассматриваем. Роль прете-
ритальных форм в художественном и в нехудожественном повество-
вании оказывается во многом неодинаковой.
В тексте нехудожественного повествования эта форма указывает,
как и вообще в языке, на факты прошлого, на факты, предшествую-
щие во времени моменту данного сообщения о них, реальному «пипс»
(и — шире — «ego, hie et nunc») автора и читателя (слушателя).
В художественном повествовании роль претеритальных форм
может быть разной. Они могут, как и в нехудожественном повество-
вании, указывать на прошлое, точнее — на элементы реального
прошлого (поскольку такие элементы фигурируют в повествовании),
и на вымышленные факты, мыслимые как лежащие в прошлом. Но
претеритальные формы в художественном повествовании могут, как
уже было отмечено242, собственно, и не иметь значения прошедшего
времени. Они могут указывать на нечто такое, что вовсе не мыслится
как прошлое, на некое условное, воображаемое, «эпическое» время,
некое «tunc», отрешенное от конкретного соотнесения с моментом
реального («нашего») настоящего, с «ego, hie et nunc» как рассказчи-
ка, так и читателя. Это «эпическое tunc» есть «настоящее персона-
жей повествования», время, в котором эти — вымышленные — пер-
сонажи действуют, чувствуют, мыслят, разговаривают друг с дру-
гом, «их время». В рамках этого времени выявляются внутренние,
иногда очень сложные отношения последовательности и одновре-
менности, предшествия и следования; обнаруживаются убыстрения
и замедления темпа, вплоть до полной остановки, встречаются воз-
вращения вспять и забегания вперед и т. д. Важно то, что именно эти
внутренние отношения являются здесь существенными, определяю-
242 Ср. работы Кэтэ Гамбургер, особенно ее книгу: Hamburger К. Die
Logik der Dichtung. 2. Aufl. Stuttgart, 1968.
218
Очерки по аспектологии
щими выбор глагольных форм и других показателей видо-временных
значений. Что же касается отношения «эпического» времени к «на-
шему» времени, то это отношение оказывается внешним, — несу-
щественным или даже несуществующим. Оно если и определяется,
то лишь в самом общем виде, часто на основе одних только куль-
турно-исторических соображений, упоминаемых реалий и т. п. В по-
вествовании «из современной жизни» — пока оно не устарело —
эпическое время определяется в общем как настоящее; в повествова-
нии о жизни прошлых поколений — как прошедшее; в фантастиче-
ских романах о будущем — как будущее. Эпическое время может по-
лучить разное определение с точки зрения писателя (например, писа-
теля XIX в., описывавшего современную ему жизнь) и более позднего
читателя. Иногда отношение эпического времени к «нашему» времени
вообще никак не определяется, т. е. не существует как отношение. В
любом случае, каким бы ни было это отношение, оно не влияет на
внутреннюю структуру текста: как известно, в любом фантастическом
романе о будущем повествование ведется не с помощью форм бу-
дущего времени, а с помощью претеритальных (или нарративно-
презентных) форм, т. е. так же, как и повествование о прошлом243.
Степень отрешенности художественного повествования от реаль-
ного настоящего рассказчика и читателя может быть разной.
На одном полюсе мы имеем чисто эпическое повествование, вы-
держанное целиком в 3-м лице, и вместе с тем показывающее героев
не только в ситуациях, в которых их мог кто-то наблюдать, но также
и в ситуации полного одиночества и даже, более того, показываю-
щее их внутренний, принципиально недоступный стороннему на-
блюдателю мир, вплоть до их самых сокровенных и неопределенных
чувств и мыслей244. Автор как бы всеведущ: он незримо присутству-
ет при всех событиях, видит своих героев «насквозь» и так же «на-
сквозь», с их сокровенными помыслами, показывает их читателю.
Вместе с тем он нигде, никак и ни в чем не обнаруживает себя и как
бы вообще не существует, — действие происходит «само собою»,
без еТо участия.
На другом полюсе художественные формы, которые мы назовем
«неэпическими» и даже «антиэпическими», — формы, имитирующие
мемуары, дневник, письма, показания очевидцев и т. д. Здесь личность
рассказчика (часто не менее фиктивная, чем все остальные персонажи,
хотя может быть и наделенная в той или иной мере реальными «ав-
243 Ср.: Ibid. Р. 94.
244 Ср.: Ibid. Р. 72—74 (о «глаголах внутренних процессов»).
III. Имперфект и аорист в славянских языках
219
тобиографическими чертами») не скрыта от читателя, а, напротив, в
большей или меньшей мере выдвинута на авансцену; соответственно
присутствует 1-е лицо, иногда и 2-е («адресат писем» ит. п.). Рас-
сказчиков может быть и несколько. Вместе с тем здесь — по законам
жанра — собственно не остается места прямому описанию пережи-
ваний и мыслей третьих лиц и вообще обязательно возникает и должен
решаться вопрос об «источнике информации», вопрос «откуда из-
вестно» о каждом повествуемом событии, которое не могло быть лич-
но наблюдено лицом или лицами, от имени которых идет рассказ245.
Между этими двумя полюсами есть ряд переходных и смешан-
ных форм: эпос с отдельными вкраплениями антиэпоса, антиэпос,
«срывающийся» в эпос и т. д. (не говоря о том, что имеются и фор-
мы, промежуточные между художественным и нехудожественным
повествованием, от чего мы сейчас отвлекаемся).
Видо-временная структура художественного повествовательного
текста включает ряд компонентов, которые обладают разной степе-
нью обязательности и типичности. Первейшим компонентом — без
которого нет повествования — является поступательное разверты-
вание действия, продвижение его вперед, в направлении, соответст-
вующем объективной последовательности событий. Вторым компо-
нентом, если не столь же необходимым, как первый, то, во всяком
случае, чрезвычайно типичным для всякого повествования, оказыва-
ется описание ситуации, наличной к определенному моменту в тече-
нии событий, так сказать, задержка, остановка в поступательном
движении вперед, прорисовка фона, на котором развертывается дей-
ствие. Оба компонента контрастируют, образуя как бы две временных
оси — ось последовательности и перпендикулярную к ней ось одно-
временности. Графически это можно представить так.
Ось последовательности
Ось одновре-
менности
V
Точками обозначены следующие друг за другом во времени собы-
тия, линейками, расположенными под точками, — все то, что, явля-
ясь одновременным с соответствующим событием (или с несколь-
245 Ср.: Ibid. Р. 250—251.
220
Очерки по аспектологии
кими последовательными событиями), по тем или иным причинам
фиксируется в тексте повествования246.
Проиллюстрируем сказанное примером из художественного про-
заического текста на русском языке. Таким примером может слу-
жить начало рассказа К. Паустовского «Дождливый рассвет»247:
В Наволоки пароход пришел (1) ночью. Майор Кузьмин вышел (2)
на палубу. Моросил (3) дождь. На пристани было (4) пусто, — горел
(5) только один фонарь. Где же город? — подумал (6) Кузьмин. —
Тьма, дождь — черт знает что! (5, 129).
При каждом предикате авторского повествования мы проставили
его порядковый номер. Под теми же номерами соответствующие
предикаты фигурируют и в схеме приведенного отрывка:
1	2	6
•	•	•
3		
4	----------
5		
Прямая речь персонажей не рассматривается нами здесь с точки
зрения ее внутренней видо-временной организации, так как эта ор-
ганизация не влияет на видо-временную структуру повествования
как такового. Это же относится и к мыслям персонажей, а также к
разным формам косвенной и несобственно-прямой речи. Конечно,
реплики и мысли, оформленные как реплики, включаются в ткань
повествования, но обычно — с помощью тех или иных вводящих
246 Ниже последуют различные добавления к предлагаемой здесь систе-
ме обозначения элементов видо-временной структуры текста. Другие сис-
темы были предложены в следующих работах: Forsyth J. A grammar of as-
pect. Usage and meaning in the Russian verb. Cambridge, 1970. P. 9—10;
Scheljakin M. A., Schlegel H. Der Gebrauch des russischen Verbal-aspekts.
Teil 1. Theoretische Grundlagen. Potsdam, 1970. S. 248—257; Бондарко A. B.
О некоторых аспектах функционального анализа грамматических явлений И
Функциональный анализ грамматических категорий. Л., 1973. С. 26—27;
Филатова-Хеллъберг Е. Вид глагола и широкий контекст И Scandoslavica.
1975. Т. 21. Р. 90; Leinonen М. Russian aspect, «temporal’naja lokalizacija», and
definiteness/indefiniteness. Helsinki, 1982. P. 272—286.
247 Здесь и ниже рассказы Паустовского цитируются по изд.: Паустов-
ский К. Собр. соч. в 6-ти томах. М., 1958. Цифры в скобках после цитаты
указывают том и страницу.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
221
глаголов — verba dicendi (или cogitandi), которые и выступают в на-
ших схемах в качестве представителей этих реплик или мыслей (ср.
«точечный» предикат подумал в приведенном сейчас примере). В тех
случаях, когда вводящие глаголы или какие-либо их эквиваленты
отсутствуют, сама реплика, очевидно, должна быть представлена в
схеме под отдельным номером. Удобным обозначением здесь могли
бы быть кавычки. Например, первые слова рассказа Паустовского
«Этикетки для колониальных товаров» —
— Вам не кажется, что закат освещает горы, как лампа?
Я оглянулся. Было темно; я не видел лица говорящего... (4, 348)
дадут схему:
1
99
2
3 -----------------
4 -----------------
Здесь цифра 1 и кавычки под ней соответствуют всей реплике незна-
комца, а цифры 2, 3 и 4 указывают на предикаты оглянулся, было
темно и не видел.
Ситуации, описываемые в повествовательном тексте, могут быть
не только непрерывно длящимися, но и прерывистыми, т. е. могут
состоять из ряда повторяющихся событий (схематически — линия,
состоящая из ряда коротких черточек:----------). Иллюстрацию
этого положения дает нам описание грозы в рассказе Паустовского
«По ту сторону радуги» («включенные предикаты» нумеруются в об-
щем порядке, но в схемах соответствующие символы даем в скобках):
(...) Он (гром. —Ю. М.) то усиливался (Г),то почти затихал (2).
И дождь, как бы подчиняясь (3) грому, начинал (4) временами идти
(4а) сильнее и широко шуметь (46) по листве, потом останавливал-
ся (5) (5, 435).
Схема этого отрывка выглядит так:
1
2
222
Очерки по аспектологии
Очень часто прорисовка фона бывает связана не просто с останов-
кой в поступательном развертывании действия, но и с возвращением
«назад», к предшествующим событиям, обусловившим ситуацию,
наличную к моменту, до которого продвинулся рассказ. Появляется
третий компонент повествования — так называемый регресс (тер-
мин Э. Кошмидера)248, который в нашей графической схеме можно
обозначить наклонной стрелкой, обращенной «назад», т. е. влево
(*/). Регресс может быть «неглубоким» (возвращение к непосредст-
венно предшествующему) или, напротив, «глубоким» (возвращение
к более отдаленным событиям); он может содержать сообщение об
одном отдельном событии (в схеме: наклонная стрелка и у ее острия
номер соответствующего предиката), или о начале состояния, на-
личного в момент, до которого продвинулся рассказ (в схеме: Z),
или, наконец, о ряде событий. Последний случай представлен в сле-
дующем отрывке из рассказа Паустовского «Дождливый рассвет»:
«Старость это, что ли?» — подумал (1) Кузьмин и обернулся (2).
На пороге стояла (3) молодая женщина в черном платье. Оче-
видно, она торопилась (4) выйти к нему и плохо причесалась (5).
Одна коса упала (6) ей на плечо, и женщина, не спуская (7) глаз с
Кузьмина и смущенно улыбаясь (8), подняла (9) ее и приколола (10)
шпилькой к волосам на затылке. Кузьмин поклонился (11).
— Извините, — сказала (12) женщина и протянула (13) Кузьми-
ну руку (5, 137).
Схема приведенного отрывка выглядит так:
1	2	9	10	И	12	13
•	•	•	•	•	•	•
3-------- 7 (--------
/	8 (-------)
4	'
5	•	6 •
В качестве элемента, попутно указывающего на регресс, выступает
слово очевидно.
Иногда регресс может быть настолько обширным, что приходит-
ся констатировать переключение действия в другой повествователь-
248 См.: Кошмидер Э. Турецкий глагол и славянский глагольный вид //
Вопросы глагольного вида. М., 1962. С. 387.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
223
ный план, лежащий хронологически «позади» исходного (и не вме-
щающийся с ним в единую графическую схему).
Прежде чем переходить к другим возможным компонентам пове-
ствования, рассмотрим некоторые модификации уже введенных
компонентов и разные случаи их взаимного сочетания. Повествова-
ние может начинаться, так сказать «in medias res» (как начинается
рассказ Паустовского «Дождливый рассвет»), либо же, напротив,
оно может открываться своего рода экспозицией, обрисовкой фона,
нередко весьма обстоятельной; на этом фоне, иногда включающем и
элементы регресса, лишь в последующих строках или абзацах текста
начинается поступательное движение событий. В этих случаях
принципиальная схема будет выглядеть так:
---------- •	•	•	• и т. д.
и т. д.
Ср. начало рассказа Паустовского «Черные сети»:
Над островом стояла осень. Она притаила дыхание [в схе-
ме: Z ], — дым немногих пароходов, дремавших в порту, величест-
венными колоннами исчезал в небе. Легкие флаги висели тяжело, как
знамена (4, 458).
Далее следует регресс:
Случилось то, о чем Семенов втайне мечтал. Из-за поломки руля
пароход задержался во Флиссингене — самом пустынном и самом
безмолвном из всех голландских портов (4, 458).
Далее — еще более глубокий регресс, раскрывающий историю
Флиссингена, и подробное описание прогулок Семенова по городу,
картин жизни города в эту осень и т. д. Лишь на третьей странице
текста начинается поступательное движение повествования:
(...) Наступил день, заполненный сыростью и облаками (...) Ры-
баки ушли за сардинкой (...) Семенов укрылся от сырости в кофей-
ную (4,460).
Некоторые более специальные случаи сцепления трех введенных
компонентов повествования, встречающиеся в текстах, мы рассмот-
рим ниже.
Четвертый компонент художественного повествовательного тек-
Ста> используемый реже, это предвосхищение последующих собы-
224
Очерки по аспектологии
тий (фактов, до которых еще не дошел поступательный ход дейст-
вия). Ср. в романе К. Симонова «Живые и мертвые»249:
Мишка (...) не знал, что через сутки Синцов не будет ни убит, ни
ранен, ни поцарапан, а живой и здоровый, только смертельно уста-
лый, будет без памяти спать на дне этого самого окопа.
А Синцов (...) не знал, что через сутки Мишка не будет в Москве
и не будет говорить с Машей, потому что его смертельно ранят
еще утром, под Чаусами, пулеметной очередью с немецкого мото-
цикла. Эта очередь в нескольких местах пробьет его большое, силь-
ное тело, и он, собрав последние силы, заползет в кустарнику доро-
ги и, истекая кровью, будет засвечивать пленку со снимками немец-
ких танков (...) А потом (...) он будет ослабевшими толстыми
пальцами рвать в клочки письма (...) И клочки этих писем сначала
усыплют землю (...), а потом сорвутся с места и, гонимые ветром
(...), понесутся по пыльному шоссе (...)
Очевидно, подходящим обозначением для предвосхищения явля-
ется наклонная стрелка, направленная вперед (вправо), т. е. за
острием которой должны следовать символы предвосхищаемых дей-
ствий и ситуаций, например, для «будет без памяти спать» в первом
абзаце процитированного сейчас текста: \_
Пятым компонентом художественного повествования, занимаю-
щим в нем особое место, может быть речь персонажей — прямая,
косвенная, несобственно-прямая и внутренняя их речь.
Далее, в повествовательном тексте возможны сентенции, «рассужде-
ния по поводу», отсылки к «вечным истинам» («как это всегда бывает»,
«как это часто случается в аналогичных условиях»), ср. у Паустовского:
(...) Им овладело то чувство, какое всегда бывает, когда попа-
даешь ночью в незнакомый дом, в чужую жизнь, полную тайн и за-
гадок. Эта жизнь лежит, как книга, забытая но столе (...) (5, 135).
Наконец, уже в порядке нарушения чисто эпического характера
повествования, возможны в ткани повествовательного текста те или
иные неэпические вставки, интродукции или концовки, соотносящие
повествуемые события с hie et nunc рассказчика или читателя. Они
нормальны и очень типичны в рамках ich-Erzahlung, но встречаются
и вне этих рамок, ср. у писателей XIX в.250, например у Гоголя (не-
эпические вставки или их предикаты выделяем разрядкой):
249 Цит. по изд.: Симонов К. Живые и мертвые. М., 1965. С. 91—92.
250 При цитатах из текстов классиков XIX в. указывается название про-
изведения, часть и глава.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
225
Такое мнение (...) составилось о нем в городе, и оно держалось
до тех пор, покамест одно странное свойство гостя и предприятие
{...}, о котором читатель скоро узнает, не привело в со-
вершенное недоумение почти всего города (Мертвые души, т. 1, гл. 1).
Не мешает сделать еще замечание, что Манилова
... но признаюсь, о дамах я очень боюсь говорить, да при-
том мне пора возвратиться к нашим героям, которые
стояли уже несколько минут перед дверями гостиной, взаимно уп-
рашивая друг друга пройти вперед (там же, гл. 2).
Или у Достоевского:
Может быть, мы не очень повредим выпуклости нашего
рассказа, если остановимся здесь и прибегнем к помощи
некоторых пояснений для прямой и точнейшей постановки тех от-
ношений и обстоятельств, в которых мы находим семейство
генерала Епанчина в начале нашей повести. Мы уже сказали
сейчас, что сам генерал (...) был (...) опытным супругом и ловким
отцом (Идиот, ч. 1, гл. 4).
Иногда в повествовании, в целом — эпическом, может быть кон-
цовка, данная в настоящем времени, которое не есть praesens histori-
cum, а представляет собой настоящее рассказчика и современного
ему читателя. Ср. последние строки «Вешних вод» Тургенева:
В первых числах мая он вернулся в Петербург — но едва ли надол-
го. Слышно, что он продает все свои имения—и собира-
ется в Америку.
Ср. также и традиционные концовки сказок типа И я там был,
мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало.
Только что рассмотренные компоненты повествовательного тек-
ста противопоставляются друг другу по ряду языковых признаков.
Нас интересуют признаки, связанные с категориями вида и времени
глагола. Эти признаки неодинаковы в разных языках и зависят от
видо-временной системы данного языка, прежде всего от характера
его претеритальной системы.
Б. Три типа славянских претеритальных систем
и их функционирование в повествовании
В современных литературных славянских языках можно выде-
лить (оставляя в стороне верхне- и нижнелужицкий) три главных
типа претеритальных систем. Обозначим эти типы следующими ус-
226
Очерки по аспектологии
ловными названиями: 1) северный, или «безаористный», 2) южно-
балканский и 3) сербохорватский.
Северный тип покрывает большую часть славянского языкового
ареала — всю область восточнославянских и западнославянских
языков (кроме лужицкого), а из южнославянских языков — словен-
ский. Во всех современных славянских языках указанного ареала от-
сутствует оппозиция имперфект : аорист (И : А) и последовательно
проведенная оппозиция перфектная : неперфектная группа форм.
Аорист и имперфект здесь утрачены; общеславянский перфект пре-
вратился в универсальный претерит; плюсквамперфект типа сло-
вацк. bol som volal, укр. був ходив и т. д. стал более или менее фа-
культативным членом парадигмы или был переосмыслен в (редкий)
эмфатический претерит либо в модальное образование вроде русско-
го «недействительного наклонения» (хотел было), наконец, различ-
ные вновь возникшие формы перфекта типа рус. (он) выпивши, (у
меня) прибрано, чешек, mam zatopeno (букв, ‘имею затоплено’ — о
печке), и плюсквамперфекта (был выпивши и т. д.) носят диалектный
характер, а в той мере, в какой они проникают в разговорный слой
литературного языка, являются лексически и функционально огра-
ниченными. Таким образом, основной, а для русского литературного
языка даже единственной видо-временной оппозицией в рамках пре-
терита является оппозиция совершенный: несовершенный вид
(СВ : НСВ), точнее — претерит СВ : претерит НСВ (рус. заказал :
заказывал, польск. zamowilem : zamawialem и т. д.).
Полярной противоположностью северного, «безаористного», ти-
па является южнобалканский тип — самый сложный, включающий
максимальное число взаимно пересекающихся оппозиций. Этот тип
представлен двумя современными литературными южнославянски-
ми языками — болгарским и македонским и соответствующими на-
родными говорами. Здесь с оппозицией СВ : НСВ пересекаются оп-
позиция И : А, оппозиция перфект : неперфект и лежащая отчасти в
модальном плане, но играющая большую роль именно для структу-
ры повествовательного текста оппозиция пересказывание : прямое
высказывание. Первое пересечение (СВ : НСВ + И : А) дает 4 клет-
ки, заполненных простыми (неаналитическими) формами, которые
все вместе выступают как «неперфект», противостоящий «перфек-
ту». Последний является не только статальным, но и акциональным
перфектом, входящим в сферу прошедшего, хотя и специфическим
образом. «Перфектный разряд» форм имеет вместе с тем свое про-
шедшее — плюсквамперфект (и свое будущее). Вся эта подсистема
также выступает в СВ и в НСВ. Формы «пересказывания» частично
III. Имперфект и аорист в славянских языках
227
омонимичны формам перфекта, а в болгарском языке, кроме того,
связаны с ними и при помощи посредствующего звена — форм
предполагаемого действия251. В результате вся система форм, ис-
пользуемых в плане претеритального повествования, оказывается
чрезвычайно сложной и тонко дифференцированной.
Третий тип славянских претеритальных видо-временных систем
лежит как бы посередине между «аористным», южнобалканским, и
северным, «безаористным», типом. Это — «полуаористный» тип,
представленный одним только сербохорватским языком. Он значи-
тельно проще, чем южнобалканский, как по количеству выявляю-
щихся в нем оппозиций, так и по степени заполненности возникаю-
щих на их пересечении клеток. Все же в литературном сербохорват-
ском языке и в ряде его говоров сохраняется оппозиция И : А (пусть
лишь ущербная), а в какой-то мере, пережиточно, и оппозиция пер-
фект : неперфект (или перфект : аорист). Впрочем, общеславянский
по происхождению перфект в современном повествовательном тек-
сте фактически здесь господствует, а аорист и тем более имперфект
в нем по существу факультативны. Можно сказать, что в сербохор-
ватском языке наших дней перфект уже становится универсальным
прошедшим временем, постепенно вытесняющим все остальные
претеритальные формы252.
Во всех языках (не только славянских), имеющих аспектуальные
различия в сфере прошедшего времени, действует в повествователь-
ном претеритальном тексте принцип разграничения двух главных
осей повествования — оси последовательности и оси одновременно-
сти, сформулированный применительно к латинскому языку слова-
ми «Perfecto procedit, imperfecto insistit oratio», букв. ‘Перфектом
речь продвигается вперед, имперфектом она останавливается’.
Термин oratio, обозначающий в этой формуле любую речь, пра-
вильнее заменить другим, более узким термином, точнее отражаю-
251 О «предположительном (умозаключительном) наклонении» см.: Мас-
лов Ю. С. Грамматика болгарского языка. М., 1981. С. 244 и 277—278.
252 Тем самым перфект, конечно, уже теряет в сербохорватском языке
свое специфическое качество перфекта и скорее должен был бы обозна-
чаться теперь терминами типа «сложное прошедшее», «аналитический пре-
терит» и т. п. Однако подобные названия были бы не совсем удобны в силу
своей громоздкости. Поэтому для обозначения самой употребительной в
сербохорватском языке формы прошедшего времени мы сохраняем тради-
ционный термин «перфект», оправданный диахронически, а отчасти и от-
дельными пережиточно бытующими смысловыми оттенками в ее семанти-
ческом спектре.
228
Очерки по аспектологии
щим суть рассматриваемых отношений — термином narratio ‘пове-
ствование’, а под перфектом здесь явно понимается не всякий пер-
фект, а именно perfectum historicum т. е., применяя не специфически
латинскую, а общеязыковедческую грамматическую терминологию,
аорист. Поэтому правильнее видоизменить приведенную формулу
так: «Aoristo procedit, imperfecto insistit narratio» ‘Аористом повест-
вование продвигается вперед, имперфектом оно останавливается’.
В таком виде наша формула может пониматься двояко. Во-
первых, так сказать, «в буквальном смысле», по отношению к язы-
кам, в претеритальной системе которых есть противопоставление
форм аориста и форм имперфекта (под какими бы именами — пер-
фект, раввё defini, прошедшее категорическое и т. д. — аорист ни
выступал в традиционных грамматиках этих языков). Во-вторых,
наша формула может пониматься и в более широком смысле, по от-
ношению к любым языкам, проводящим с помощью глагольных
форм различие между осью последовательности и осью одновре-
менности претеритального повествования. При таком более широ-
ком истолковании «аорист» и «имперфект» должны пониматься
здесь в расширенном смысле как некие «глубинные» категории,
«поверхностная реализация» которых может быть разной в зависи-
мости от конкретной системы видо-временных форм соответствую-
щего языка, а также в зависимости от способа протекания и некото-
рых деталей хронологического и логического соотношения дейст-
вий, описываемых в данном тексте и создающих конкретный
«рельеф» данного отрезка повествования.
В современной аспектологии принцип «Aoristo procedit, imper-
fecto insistit narratio», понимаемый в широком смысле, получил от-
ражение в ряде концепций: в учении Э. Кошмидера об использовании
форм вида в различных «ситуационных типах» (ср. у него противо-
поставления «tlo — nast^p», букв, ‘фон — наступление’ или «Wah-
ren — Eintritt», букв, ‘течение — наступление’)253; в предложенном
В. Поллаком понятии «Inzidenzschema»254; в разрабатываемой совет-
скими аспектологами теории типов аспектуального и аспектуально-
таксисного контекста255 и т. д. Именно наличие грамматического
253 Кошмидер Э. 1) Очерк науки о видах польского глагола И Вопросы
глагольного вида. С. 149; 2) Турецкий глагол... С. 384.
254 Pollak ИС 1) Studien zum «Verbalaspekt» im Franzdsischen. Wien, 1960.
S. 129 ff; 2) Aspekt und Aktionsart // Linguistik und Didaktik. 1970. Bd. 1.
Heft 1. S. 40—47; Heft 2. S. 155—163.
255 Бондарко А. В., Буланин Л. Л. Русский глагол. Л., 1967. С. 62 сл.; Бон-
дарко А. В. О некоторых аспектах... С. 19.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
229
противопоставления между осью последовательности и осью одно-
временности служит ярким критерием существования категории ви-
да в сфере претеритальных форм соответствующего языка.
Что касается маркировки других рассмотренных выше компонен-
тов повествования, то более или менее широко встречается грамма-
тическая маркировка регресса. Так, в латыни и романских языках
принцип «Aoristo procedit, imperfecto insistit narratio» регулярно до-
полняется принципом выражения регресса с помощью форм плюск-
вамперфекта (в ряде языков — с дальнейшей дифференциацией, ср.
plus-que-parfait и passe anterieur в современном французском языке).
Регресс получает специальное грамматическое выражение и в таких
«безвидовых» языках, как немецкий. Для современных «западноев-
ропейских» систем — романских и германских — типично, кроме
того, противопоставление перфекта остальным формам прошедшего
времени, используемое для разграничения эпического повествования
и «неэпического» сообщения о прошлых событиях: в чисто эпиче-
ском контексте перфект не имеет места, по крайней мере до тех пор,
пока он хотя бы частично сохраняет свою специфику.
Но возвратимся к славянским языкам. Общий принцип разграни-
чения «оси последовательности» и «оси одновременности» в повест-
вовании — принцип «Aoristo procedit, imperfecto insistit narratio»,
взятый в широком смысле, — действует в претеритальных повество-
вательных текстах этих языков, однако в отдельных языках и в от-
дельных случаях — с немаловажными модификациями и дополне-
ниями. Регресс же лишь в некоторых из славянских языков получает
в претеритальном плане выражение с помощью специальной личной
формы глагола — формы плюсквамперфекта. Он может быть грам-
матически маркирован использованием включенных предикатов
(деепричастий и причастий) совершенного вида, либо с помощью
тех или иных лексических указаний, и даже может просто явство-
вать из невозможности другого понимания соотношения упоминае-
мых в тексте действий. Еще ограниченнее в славянском ареале пред-
ставлено грамматическое противопоставление эпического и неэпи-
ческого повествования.
Рассмотрим теперь отдельно положение дел в каждом из трех
выделенных выше регионов, обращая внимание на те модификации,
которым общий принцип разграничения двух осей в повествовании
Подвергается в зависимости от особенностей соответствующей пре-
Теритальной системы. При этом мы ограничимся только тремя пер-
выми компонентами повествовательного текста — продвижением
Действия вперед, обрисовкой наличной ситуации и регрессом.
230
Очерки по аспектологии
В качестве представителя северного («безаористного») типа бе-
рем русский язык. Так как в современном русском литературном
языке единственной видо-временнбй оппозицией в рамках претерита
является оппозиция претерит СВ : претерит НСВ, именно она и ис-
пользуется для дифференциации двух главных осей повествования.
Таким образом, «глубинному аористу» нашей формулы здесь в об-
щем соответствует претерит СВ, а «глубинному имперфекту» —
претерит НСВ. (Ср. употребление этих форм в первом из приведен-
ных отрывков.) Мы можем сказать, что для русского, а вместе с ним
и для других «безаористных» славянских языков исходная формула
«Aoristo procedit, imperfecto insistit narratio» модифицируется сле-
дующим образом: «Praeterito perfectivo procedit, praeterito imperfec-
tivo insistit narratio» ‘Претеритом СВ повествование продвигается,
претеритом НСВ останавливается’.
Однако к этому общему принципу необходимо сделать ряд част-
ных, но довольно важных дополнений.
Иногда те или иные состояния или длительные процессы высту-
пают в структуре повествования не как фон для других, «точечных»
событий, а как определенный новый, последующий этап в разверты-
вании повествования, т. е. включаются в качестве очередного звена в
его основную линию. В этих случаях такие длительные состояния и
процессы передаются в тексте претеритом НСВ, хотя с точки зрения
динамики повествования они должны рассматриваться как «глубин-
ные аористы». Решающим при выборе вида оказывается здесь ха-
рактер самого действия, а не его место в структуре повествования.
Ср. в «Дождливом рассвете» Паустовского:
— Что хорошо? — громче переспросила (1) Ольга Андреевна и
подняла (2) на Кузьмина глаза. Она смотрела (3) на него, как бы
стараясь догадаться о чем он думает — строго, подавшись вперед,
ожидая ответа. Но Кузьмин молчал (5, 139).
Хотя слова подняла глаза имплицируют в течение некоторого
времени действие «смотрения», но здесь «смотрение» подчеркнуто
как особо значимое, как важный элемент в движении сюжета. В на-
ших схемах мы будем обозначать такие действия с помощью тире и
будем ставить эти тире и одну линию с точками. Для начала приве-
денного отрывка схема примет вид:
1
2
3
III. Имперфект и аорист в славянских языках
231
В подобных случаях контекст содержит иногда прямые лексиче-
ские указания на последовательность событий (наречия сперва —
затем, сначала — потом и т. д.), и/или на длительность последую-
щего действия или состояния («квантитативно-темпоральные детер-
минаторы» типа долго, два часа, целый день и т. п.). Ср. у К. Си-
монова256:
Сначала он принимал (1) участок от комбата из Цветковского
полка, лазил (2) с ним по развалинам, устанавливал (3) в охранении
своих людей. Потом беспокоился (4), где локоть соседа слева и
справа («Солдатами не рождаются»).
Схема:
1		 4 --------------------
2	----------
3	----------
(т. е. предикаты 1 и 4 выстраиваются в линию последовательности).
Они спустились (1) в ход сообщения, довольно долго шли (2) по
нему, потом свернули (3) в окоп и, наконец, уперлись (4) в дверь
блиндажа («Живые и мертвые»).
Схема:
1	2	3	4
Однако длительное действие, составляющее не фон, а этап пове-
ствования, может передаваться и с помощью претерита СВ, образо-
ванного от глагола со значением «охвата длительности» (т. е. дели-
митативного способа действия с приставкой по- или пердуративного
способа действия с приставкой про-). Действия, передаваемые таким
образом, мы будем обозначать в наших схемах символом ।—•. Ср. в
«Дождливом рассвете» Паустовского:
(...) Кузьмин сел (1) на диван с деревянной спинкой, поколебался
(2), достал (3) папиросу, закурил (4) (...) (5, 135).
256 Термин «квантитативно-темпоральные детерминаторы» и оба приме-
Ра из К. Симонова взяты у А. М. Ломова. См.: Ломов А. М. Темпоральные
средства русского языка и их функциональные связи. Вып. 2. Воронеж,
1979. С. 16.
232
Очерки по аспектологии
Схема:
1	2	3	4
А. М. Ломов отметил еще другой случай, когда формы претерита
НСВ способны быть «событийными двигателями», — случай, в ко-
тором НСВ «обозначает неосуществившееся намерение (или попыт-
ку) совершить что-либо»: Старушка хотела что-то сказать, но
вдруг остановилась, закрыла лицо платком и, махнув рукой, вышла
из комнаты (Л. Толстой. Детство)257. Очевидно, к этому типу может
быть отнесен претерит НСВ как от глаголов хотеть, собираться,
намереваться, так и от глаголов, не выражающих намерение экс-
плицитно, самим своим лексическим значением, но способных или
«предрасположенных» в НСВ к конативному употреблению (давал в
смысле ‘предлагал’, ‘пытался дать’, убеждал — ‘пытался убедить’
и т. д.).
В некоторых славянских языках, имеющих претеритальную сис-
тему северного («безаористного») типа, представлена еще одна раз-
новидность употребления претерита НСВ, в которой эта форма ока-
зывается «событийным двигателем» повествования. Это ингрессив-
ное употребление претерита НСВ, особенно характерное для
чешского языка, подробно описано Св. Иванчевым258. Ср., напри-
мер, у Гашека259: Bretschneider umlkl (1) a dival (2) se zklamane po
puste hospode ‘Бретшнейдер замолчал и стал с разочарованием рас-
сматривать пустой трактир’ (букв.: ‘замолчал и смотрел’). Для тако-
го ингрессивного употребления НСВ логично принять символ •—,
так что схема приведенного предложения должна выглядеть так:
1	2
Отметим также, что серия многократно повторяющихся действий
может включаться в ход повествования не только как фон, но и в ка-
честве нового этапа. Так, приведенное выше (с. 221) описание грозы
257 Там же. С. 16.
258 См.: Иванчев Св. Контекстово обусловена ингресивна употреба на
глаголите от несвършен вид в чешския език. София, 1961 (= Годишник на
Софийския университет, Филологически факултет, 1959/60. Т. 65, 3).
259 Цит. по изд.: Hasek J. Osudy dobrdho vojaka Svejka za svStove valky.
Praha, 1954. S. 44.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
233
из рассказа «По ту сторону радуги» следует непосредственно после
слов Тучу передернуло синим пламенем. Медленно загремел гром.
Схема, охватывающая этот отрезок текста вместе с его продолжени-
ем, должна начинаться так:
Специфически славянское осложнение общей формулы исполь-
зования видо-временных форм в эпическом тексте, последовательно
представленное, в частности, в русском языке, выступает в предика-
тах, семантически зависящих от глаголов «идеальной деятельности»
и прежде всего от verba sentiendi и cognoscendi. В таких предикатах
претерит НСВ при одновременности действия обычно заменяется
презенсом. Ср. в рассказе Паустовского «Старый челн»: Поезд ос-
тановился. Стало слышно, как гудит шмель, запутавшийся в
оконной занавеске (4, 599).
При выражении регресса в повествовании в русском литератур-
ном языке используется претерит как СВ, так и НСВ (в зависимости
от внутреннего соотношения соответствующих действий), либо спе-
циальные формы «зависимого таксиса» — деепричастия предшест-
вия, т. е. СВ (и причастия СВ). Часто на регресс указывают лексиче-
ские средства, как в некоторых из приведенных выше примеров. В
некоторых других языках, принадлежащих к «безаористному» типу,
для обозначения регресса в ограниченных размерах используется
специальная глагольная форма — плюсквамперфект. Примером та-
кого языка может служить словацкий.
Как указывает Эмиль Горак, плюсквамперфект является живой
формой в среднесловацких говорах, откуда он вошел и в язык клас-
сиков словацкой литературы — писателей XIX и начала XX в.260
Э. Горак пишет, что главным значением плюсквамперфекта является
не простое хронологическое предшествие обозначенного глаголом
действия другому действию прошлого, а подчеркивание результатов
Действия, его актуальных последствий (и что, кроме того, плюс-
квамперфект встречается и в других функциях, в качестве стилисти-
ческого варианта основного прошедшего времени). В приводимых
Гораком примерах представлена почти исключительно форма плюс-
квамперфекта от основ СВ. Вот некоторые из его примеров, иллюст-
рирующие главное значение рассматриваемой формы:
•——__________________________
260 HorakE. Predminuly das v slovendine 11 Slovenski red. 1964 rodn. 29.
N 5. S. 286—298.
234
Очерки по аспектологии
Bezala, ако by deti pred nejakym nest’astim mala zachranit’. Izba
bola vychladla, rozlozila rychle ohna, nalozila dreva... ‘Она бе-
жала, как будто нужно было уберечь детей от какого-то несчастья.
Комната была выстывшей, она быстро развела огонь, наложила
дров...’; Ked’ maturoval, otec mal uz blizo 70 rokov a matku robota uz
tiez bola zhrbilа ‘Когда он кончал школу, отцу уже было почти
70 лет, а мать уже тоже согнули (сгорбили) труды’; Do vecera boli
sme uz vsetko popredali a ze zacalo sa mracitzatiahli sme voz
plachtou ‘До вечера мы уже все распродали, а когда небо стало затя-
гиваться тучами, мы накрыли воз брезентом’ (Все примеры из Гре-
гора Тайовского)261.
Плюсквамперфект СВ факультативен и всегда может быть заме-
нен основным прошедшим временем (соответственно: vychladla,
zhrbila, sme popredali) или, с сохранением специфического значения
результата предшествующего действия, конструкциями со статаль-
но-перфектным значением (izba bola vychladnuta ‘комната была вы-
стуженной’, matka uz bola zhrbend ‘мать уже была сгорбленной’, uz
sme mali vsetko popredane ‘у нас уже все было продано’)262. Сходным
образом передаются словацкие формы плюсквамперфекта в перево-
дах на чешский язык263.
Что касается очень редкого плюсквамперфекта НСВ, выра-
жающего хронологическое предшествие, то выдвигалось утвер-
ждение о невозможности его замены основным прошедшим вре-
менем, например, в следующем контексте: Cervenovlasy, ktory ju
bo I drzal od predku, polozil ju na chrbdt ‘Рыжий, который дер-
жал ее (пациентку) спереди, положил ее на спину’, поскольку та-
кая замена превратила бы предшествующее действие в одновре-
менное действию, выраженному главным предложением264. Пред-
ставляется все же, что при замене здесь вряд ли могло бы
возникнуть недоразумение, как не возникает оно и в русском пе-
реводе этого примера. Поэтому можно думать, что положение о
факультативности плюсквамперфекта относится в равной мере и к
плюсквамперфекту НСВ.
В последние десятилетия нормы употребления плюсквамперфек-
та в словацком литературном языке расшатались и частота его сни-
261 Ibid. Р. 289.
262 Ibid. Р. 290.
263 Ibid. Р. 294.
264 Horak G. К problemu predminuldho dasu v slovendine П Slovenskd red.
1957. Rodn. 22. N 6. S. 350.
III. Имперфект и аорист в славянских языках	235
зилась под влиянием говоров, не использующих этой формы (а от-
части и под влиянием чешского языка). Но все же, по свидетельству
Э. Горака, для языкового сознания словаков плюсквамперфект не
является ни архаизмом, ни диалектизмом265.
формы плюсквамперфекта встречаются при выражении регресса
в повествовании также в других «безаористных» языках, но степень
употребительности этих форм везде невелика. В украинском она как
будто несколько выше, чем в польском266. Противоречива картина
употребления плюсквамперфекта в словенском267. Новый плюск-
вамперфект русских говоров (был ушедши, у него было сказано) еще
не исследовался с точки зрения его функционирования в связном
повествовательном тексте.
Переходим к южнобалканскому типу, который мы рассмотрим на
материале современного болгарского языка. В этом типе принцип
«Aoristo procedit, imperfecto insistit narratio» выступает в наиболее
чистом виде. Простейший случай применения этого принципа — ис-
пользование аориста СВ для продвижения повествования, а импер-
фекта НСВ (включая «общий претерит» глагола ‘быть’)268 — для об-
рисовки наличной ситуации, например, в рассказе Йордана Йовкова
«По жицата»269:
Като чу (1) гласа му, момичето се обърна (2). Слабо беше (3),
изпод завивката едва личеше (4) снагата му, стопена (5) от бо-
лестта, лицето му беше (6) като восък, но очите му бяха (1) още
светли, още млади и усмихнати. То гледаше (8) ту баща си, ту
Моканина (440) ‘Услышав его голос, девочка обернулась. Она
была худая, под одеялом едва обрисовывалось ее тело, иссушен-
ное болезнью, лицо ее было как воск, но глаза были еще светлые,
еще молодые и улыбающиеся. Она смотрела то на отца, то на Мо-
канина’.
265 HorakE. Predminuly das... S. 296—298.
266 Бойтюк А. Наблюдения върху употребата на плусквамперфекта в
българския, украинский и полския език И Съпоставително езикознание. 1981.
Год. 6. № 1. С. 31—37. См. также: Maurer J. Das Plusquamperfektum im Pol-
Hischen. Miinchen, 1960.
267 См.: Деянова M. История на сложните минали времена в български,
сърбохърватски и словенски език. София, 1970. С. 99—127.
268 Об «общем претерите» глагола ‘быть’ см. выше, с. 176.
* Рассказы Йовкова здесь и ниже цит. по изд.: Йовков Й. Разкази. Со-
фия, 1962. — Цифра указывает страницу.
236
Очерки по аспектологии
Схема:
1	2
•	•
3		
4	---------------------
5	(----')
6		
7		
8		
Если длительное событие составляет этап в продвижении повест-
вования (чему в наших схемах соответствует тире в одной линии с
точками), такое событие, как и в неславянских языках, имеющих
аорист, обозначается этой формой. При этом в болгарском использу-
ется аорист НСВ, например, в следующем отрывке из рассказа Йов-
кова «През чумавото»:
Поизкашля (1) се дядо Нейко (...) и пак почна (2) думата си. От-
ново приказва (3) за чумата, после за глада, после пак за чума-
та. Най-после той свърши (4) ирече (5) (...) (133) ‘Дедушка Нейко
откашлялся... и опять начал свою речь. Он снова говорил о чуме, за-
тем о голоде, затем опять о чуме. Наконец он закончил и сказал...’.
Схема:
1	2	3	4	5
Аорист НСВ может обозначать также серию повторяющихся дей-
ствий, если эта серия представляет собой этап в поступательном
движении повествуемых событий. Например, в конце того же рас-
сказа Йовкова:
Всички се урнаха (1) назад, заблъскаха (2) се, завикаха (3). След
туй се чу (4) тропот като от стадо и черквата, останала (5)
съвсем празна, светна (6). Под полюлея стоеше (7) само Тиха. Ис-
каше (8) да бяга и тя, но видя (9) една жена и се спря (10): беше (11)
Дочка. Тя гледаше (12) падналия (13) пред олтаря, чупеше (14) ръце,
очите й бяха (15) като на луда.
— Ах, боже, какво да правя — викаше (16) тя, — син ми е, а е
чумав! Ах, боже!
Няколко пъти ту при с тъпв а (17) към него, ту се връща
(18) и най-после, като се хвана (19) за косите и заплака (20), избяга
(21) и тя.
III. Имперфект и аорист в славянских языках	237
Тогава Тиха тръгна (22) към чумавия (138).
‘Все бросились назад, затолпились, закричали. После этого раз-
дался топот как от стада, и церковь, оставшись совсем пустой, по-
светлела. Под люстрой стояла одна только Тиха. Она тоже хотела
бежать, но увидела какую-то женщину и остановилась: это была
Дочка. Она смотрела на упавшего перед алтарем, заламывала руки,
глаза у нее были как у безумной. — Ах, боже, что мне делать, —
кричала она, — он мне сын, и у него чума! Ах, боже! Несколько раз
она то подходила к нему, то возвращалась и, наконец, схватившись
за волосы и заплакав, убежала. Тогда Тиха пошла к чумному’.
Схема:
11
17
18
19 •
21 • 22 •
20*
ч.
12
14
15
16
Не рассматривая здесь некоторых других типов использования
аориста НСВ в болгарском повествовательном тексте (см. раздел
П1, 2, Б), подчеркнем только, что независимо от характера события
самого по себе (соответствует ли оно точке, тире, ряду точек или
прерывистому тире в нашей схеме) событие это обозначается в
болгарском языке аористом, если оно представляет собою этап в
последовательном продвижении повествования. Единичным точ-
кам при этом соответствуют аористы СВ, а точкам и тире, стоя-
щим в одной линии с единичными точками, — обычно аористы
НСВ (иногда также аористы СВ от глаголов со значением «охвата
Длительности»). Вместе с тем длительное действие, составляющее
определенный этап в последовательном движении повествования,
Не может быть, выражено в современном болгарском языке фор-
238
Очерки по аспектологии
мой имперфекта, хотя в более старом языке такие случаи встреча-
лись270.
Что касается «глубинного имперфекта», то он в южнобалканском
типе реализуется формами имперфекта НСВ и СВ. Имперфект НСВ
преобладает: ср. предикаты 7, 8, 12, 14, 16, а также 11 и 15, в только
что приведенном отрывке из Йовкова. Но в случае многократных
действий в условиях так называемых кратно-соотносительных типов
контекста (см. выше раздел III, 1, А) наряду с имперфектом НСВ не-
редко используется имперфект СВ, например, в рассказе Йовкова
«Борба до смърт»:
В дрезгавината. не твърде далеч, той забеляза (1) вълка. Той не
бягаше (2), не вървеше (3), а едвам се влачеше (4). Направеше
(5) една-две крачки и падаше (6), опитваше (7) се да стане и пак се
поваляше (8) (561) ‘В сумерках, не очень далеко, он увидел волка.
Он не бежал, не шел, а едва волочил ноги. Сделает шаг-другой и па-
дает, пытается встать и снова валится’.
Схема:
1	•
2	----------------
3	----------------
4	----------------
{; ::::::::::
В предикатах, зависящих от глаголов идеальной деятельности,
наблюдается как «славянское» согласование времен (одновремен-
ность выражена презенсом, предшествие — прошедшим, чаще всего
перфектом, следование — будущим), так и «западноевропейское»
(одновременность выражена имперфектом, предшествие — плюс-
270 По свидетельству М. Деяновой, употребление имперфекта в таком
примере из Тихонравовского дамаскина, как И влезе връху водата и хо-
деше и приближи се при край ‘И ступил на воду, и ходил, и приблизился к
краю’, является «с современной точки зрения необычным» и связанным с
влиянием «библейского стиля» (Деянова М. Имперфект и аорист в славян-
ските езици. София, 1966. С. 36).
III. Имперфект и аорист в славянских языках
239
квамперфектом, следование — будущим в прошедшем). Встречают-
ся случаи смешения обоих типов в одном контексте, например, у
Елина Пел ина в аллегорическом рассказе «Пророк»271.
Пророкът обърна очи (...) и тогава с ужас забележи, че земята
се трее е само под неговите нозе и че къщите наоколо стоеха
спокойны и неподвижны (3, 50) ‘Пророк обернулся... и тогда он с
ужасом заметил, что земля трясется только у него под ногами и что
дома вокруг стоят неподвижно’ (букв, ‘стояли спокойные и непод-
вижные’).
Включенным предикатам соответствуют причастия и дееприча-
стия НСВ (—) и причастия СВ (Z), аналогично тому, что отмечается
и в «безаористных» типах.
В случаях регресса широко используется плюсквамперфект. Ср. в
статальном значении, т. е. с упором на состояние, сложившееся к
определенному моменту в развитии сюжета, в рассказе Елина Пели-
на «Летен ден», при описании группы крестьян, слушающих игру на
кавале одного из своих товарищей:
Дядо Йорго слушаше с отворены уста. Цинцаринът мечтаете.
Гаврил бете се подпрял на тезгяха, с изкривена глава, като че
хвърчи нейде высоко-высоко, и унесено бе с клоп ил клепки. Очите
на Марко бяха се удвоил и. А кавалът все повече и повече уна-
сяше (1, 49—50) ‘Дедушка Йорго слушал с открытым ртом. Цинца-
рин мечтал. Гаврил облокотился (= сидел облокотившись) на прила-
вок, с запрокинутой головой, словно он летит где-то высоко-высоко,
и в упоении закрыл глаза (= был с закрытыми глазами). У Марко
глаза были широко раскрыты (букв, ‘раздвоились’). А кавал уносил
(слушателей) все дальше и дальше’.
Ср. также в акциональном значении, при обозначении действия,
предшествующего действиям основной сюжетной линии, но акту-
ального по своим последствиям, в рассказе Чудомира «Имен ден»272:
Голямата дъщеря кърпеше нова покривка за маса, която бай
Митьо бе из г о рил с цигарата си, а малката, привързала пръет,
чистеше канава ‘Старшая дочь штопала новую скатерть, которую
бай Митё прожег папиросой, а младшая, перевязав палец, чистила
канаву’.
271 Произведения Елина Пелина цит. по изд.: Елин Пелин. Съчинения в
щест тома. София, 1972—1973. — Цифра указывает том и страницу.
272 Цит. по изд.: Чудомир. Избрани произведения. София, 1955. С. 135.
240
Очерки по аспектологии
Однако в болгарском тексте регресс нередко остается необо-
значенным употреблением специальных форм. Примером такого
«немаркированного» неглубокого регресса могут служить преди-
каты 8, 9 и 10 в приведенном выше втором отрывке из рассказа
Йовкова «През чумавого». Пример более глубокого регресса дает,
в частности, следующий отрывок из рассказа Елина Пелина
«Първи сняг»:
Сега той гледаше (1) с тъга навън, и миелите му гонеха (2) зайци
по заснежените рътлини като копой. Уви, чичо Кола нямаше (3) ни
пушка, ни куче! Пушката заложи (4) за дълг в кръчмата, кучето му
умря (5) от мъка, че нямаше (6) с кого да ходи на лов (2, 98) ‘Теперь
он с тоской смотрел в окно, и его мысли, как легавые собаки, гна-
лись за зайцами по заснеженным холмам. Увы, у дяди Колы не было
ни ружья, ни собаки! Свое ружье он заложил в корчме, а собака
умерла от горя, что не с кем было ходить на охоту’.
Схема:
В разного рода отступлениях, сентенциях (а тем более — в ich-
Erzahlung и в регрессе к нарративному презенсу) регулярно приме-
няется перфект, но также аорист и имперфект, а при передаче чужих
слов и чужого мнения — соответствующие формы пересказыватель-
ного наклонения. В редких случаях, в порядке исключения, перфект
может встретиться в эпическом повествовании и вне указанных сей-
час условий, в частности — при наречиях типа никога, например, в
уже цитированном рассказе Елина Пелина «Първи сняг»:
През двора премина ситно (...) Доне Козицата, съсед и връетник
на чичо Кола, сиромах като него и ловец като него. Само че Доне
никога в живота си не е им ал пушка. Той ходеше на лов с брад-
ва или с търнокоп (2, 98) ‘Через двор просеменил... Доне Козина,
сосед и сверстник дяди Колы, бедняк, как и он, и как и он, охотник.
III. Имперфект и аорист в славянских языках
241
Только у Доне никогда в жизни не было ружья. Он ходил на охоту с
топором или с киркой’.
функционирование форм пересказывательного наклонения пред-
ставляет ряд специальных проблем и здесь не рассматривается.
Третий тип славянских претеритальных систем — сербохорват-
ский, или «полуаористный», являясь промежуточным, переходным,
дает наибольшее разнообразие конкретных решений и на данном
этапе исследования видо-временной структуры повествовательного
текста представляет, пожалуй, наибольший интерес.
Вариативность повествовательных структур ярко сказывается в
больших расхождениях между отдельными авторами, связанных с
различиями их исходной диалектной среды, со временем создания
текста и с сюжетно-стилистическими различиями. Как известно,
аорист и имперфект лучше сохраняются на юге сербохорватской
языковой территории, в Черногории и южной Герцеговине; в лите-
ратурном языке XIX в. они используются шире, чем в XX в., а в
XX в. в сербском варианте литературного языка несколько шире,
чем в хорватском варианте; наконец, в архаизирующем стиле и при
архаично-легендарном и историческом сюжете — шире, чем в тек-
стах, характеризующихся более современной тематикой и отсут-
ствием архаизации. Значительные колебания отмечаются нередко в
текстах одного и того же писателя.
Утрата аориста и имперфекта протекает неравномерно и в том
отношении, что аорист НСВ утрачен в большей мере, чем имперфект
НСВ, этот последний — в значительно большей мере, чем аорист
СВ, тогда как имперфект СВ утрачен полностью и достаточно давно.
В литературных текстах, еще регулярно использующих аорист СВ
как средство продвижения повествования, этому аористу лишь в
сравнительно редких случаях противопоставлен его «естественный»
коррелят — имперфект в качестве средства обрисовки ситуации, как
это мы видим, например, в следующем отрывке из романа Светозара
Чоровича «Stojan MutikaSa»273.
Drugi пе odgovori (1). Obori (2) glavu i, vlaceci (3) nogu za nogom,
zamisleno idase (4) dalje (26) ‘Второй не ответил. Опустил голову и,
волоча ноги, шел дальше’.
273 Здесь и ниже цит. по изд.: Tiopoeuh С. Степан Мутикаша. Београд,
1954. — Цифра в конце цитаты указывает страницу. По техническим сооб-
ражениям все цитаты из сербохорватских текстов даются латиницей.
242
Очерки по аспектологии
Схема:
1	2
•	•
4 (--------)
3----------
Имперфект может обозначать длительное действие, выступающее
как этап в продвижении повествования, например, в том же романе:
Stojan ustuknu (1) kad je opazi (2) i dugo vremena gledase (3) je, ne
zboreci (4) nista i ne trepcuci (5) ocima (127) ‘Стоян отпрянул, когда
ее увидел, и долго смотрел на нее, не говоря ни слова и не моргая’.
Схема:
1 •	/3----------
2^	4 (---------)
5 (--------)
Но в общем имперфект относительно редок у Чоровича274 и еще
гораздо более редок у современных авторов. Например, в сербском
переводе «Дождливого рассвета» Паустовского275 на протяжении
всего рассказа встретился (6 раз) имперфект только от одного глаго-
ла ‘быть’ (bese), если не считать еще одного имперфекта (zudahu) в
переводе стихотворной цитаты. Постепенная утрата имперфекта в
языке произведений Иво Андрича убедительно раскрыта в извест-
ном исследовании Ж. Станойчича276.
Нормально в современном сербохорватском повествовательном
тексте в функции «глубинного имперфекта» выступает перфект
НСВ. Он может создавать фон для аориста СВ или же для перфекта
СВ в функции «глубинного аориста». Приведем сперва примеры, в
которых реализуется противостояние аорист СВ : перфект НСВ. Ср.
в романе «Stojan MutikaSa»:
Gazda Simo pomilova (1) ga po obrazu, osmjehnu (2) se i dade (3)
znak rukom da pode za njim. Podose (4) и dno avlije, gdje se dizala (5)
(...) stala neka (...) sa malim, uskim vratima (70) ‘Хозяин погладил его
274 Так, в первой главе романа «Stojan MutikaSa», занимающей 16 стра-
ниц, имперфект употреблен всего 5 раз.
275 Paustovski К. Sa one strane duge. Beograd, 1973. S. 111—124.
276 Stanojcic 2. S. Jezik i stil Iva Andrica. Beograd, 1967.
III. Имперфект и аорист в славянских языках	243
по лицу, улыбнулся и сделал рукой знак, чтоб тот пошел за ним. Они
пошли в глубину двора, где стоял... какой-то сарай с... маленькой,
узкой дверью’.
Схема:
12	3	4
• • • •
5 -------------
Strina Mara, koja je sjedila (1) blizu velike rakiske boce, pijucni (2)
malo rakije, namrsti (3) se i odmahnu (4) rukom (28) ‘Тетка Мара, ко-
торая сидела возле большой бутылки с водкой, отхлебнула немного
водки, поморщилась и махнула рукой’.
Схема:
1		
2	3	4
•	•	•
В том же романе аналогичные схемы реализуются и противо-
стоянием перфект СВ : перфект НСВ:
U ponedjeljak ujutru, kad je otvorio (1) magazu, Stojan je bio (2)
zamisljen, sumoran (...) Sio (3) je na siltu, podupro (4) glavu rukama i
tupo gledao (5) na carsiju (138) ‘В понедельник утром, когда он от-
крыл склад, Стоян был задумчив и угрюм... Он сел за прилавок,
подпер голову руками и тупо смотрел на базарную площадь’.
Схема:
13	4	5
2 ------
Именно в противопоставлении перфект СВ : перфект НСВ чаще
всего реализуется противопоставление двух главных «осей» повест-
вования — «оси последовательности» и «оси одновременности» — в
современной сербохорватской художественной литературе. Ср. у
Андрича в повести «Zeko»277:
277 Цит. по изд.: АндриЬ И. Немирна година. Приповетке. Београд, 1963.
244
Очерки по аспектологии
Kad se mladic istrgao (1) i otrcao (2), Margita je prisla (3) krevetu.
Bila (4) je potpuno van sebe, grcala (5) je, zapletala (6) se и dugacku ko-
sulju i mrsila (7) reci bezpravog smisla: {...)
Zeko je ustao (8), brzo navukao (9) odelo, dok je zena pored njega
jednako jaukala (10), zatim je naterao (11)/ nju da navuce nesto na sebe.
Ona je drhtala (12) kao и jakoj groznici i naslanjala (13) se celom
tezinom na niega, ponavljajuci (14) stalno (...) (279) ‘Когда юноша вы-
рвался и убежал, Маргита приблизилась к кровати. Она была совер-
шенно вне себя, всхлипывала, путалась в своей длинной рубашке,
говорила что-то несвязное... Зеко встал, быстро оделся, пока жена
возле него все еще причитала, затем заставил и ее что-то надеть на
себя. Она дрожала, как в сильной лихорадке, и прислонялась к нему
всей своей тяжестью, все время повторяя...’.
Схема:
1	2	3	8	9	11
•	•	•	•	•	•
4 ---------- 10--------------------- 12-------------
5 ---------- 13-------------------------------------
6 ---------- 14 (-----------------------------------)
7 ----------
Во всех подобных случаях мы имеем картину отношений, вполне
аналогичную той, которая наблюдается в «безаористных» языках.
Однако в сербохорватском в подобном контексте всегда возможно
появление вместо перфекта СВ аориста СВ, как это мы и видим уже
на следующей странице повести «Zeko» в описании первой бомбар-
дировки Белграда (6 апреля 1941 г.), как она воспринимается в бом-
боубежище:
Jedna je eksplozija (...) poduhvatila (1) kucu nekako odozdo iz
dubine, tako da su ljudimazubi skljocnuli (2) jedni о druge (...)
— To je stanica odletela! — rece (3) neko mirnim, gotovo saljivim
glasom.
Zacudeni, ljutiti pogledi krenuse (4) na tu stranu. To je izgovorio (5)
nastojnik kuce, koji je sedeo (6) na jednom koferu, mrk i zamisljen, и pu-
noj protivnosti sa tonom onoga sto je rekao (7). Nervozni i prekorni gla-
sovipoletese (8)put njega. (...)
Jos odjek toga udarca nije bio potpuno nestao (9), kad se ceo red
takvih eksplozija sruci (10) na grad. U podrumu se ugasi (11) svetlost,
III. Имперфект и аорист в славянских языках
245
vazduh se ispuni (12) praSinom. Izgledalo (13) je kao da se breg па kom
stoji (14) Beograd prolama (15) i ruSi (16) sam и sebe.
Sarno za tren oka Zeko izgubi (17) dodir sa stvamofcu, all odmah za-
tim oseti (18) sve ponovo, i to jade i jasnije (280).
‘Один взрыв... подхватил дом как-то снизу из глубины, так что
люди лязгнули зубами...—Это вокзал полетел! Сказал213 кто-то
спокойным, почти шутливым голосом. Удивленные, злые взгляды
обратились в ту сторону. Эти слова произнес дворник, который си-
дел на чемодане, мрачный и погруженный в свои мысли — в явном
противоречии с тоном того, что он сказал. Нервные и возмущенные
возгласы раздались по его адресу... Эхо этого удара еще не вполне
заглохло, как целый ряд таких взрывов обрушился на город. В под-
вале погас свет, воздух наполнился пылью. Казалось, что гора, на ко-
торой стоит Белград, разламывается и сама собой рушится. Только
на одно мгновение Зеко потерял контакт с действительностью, но
затем сразу ощутил все снова и притом сильнее и четче’.
Схема:
О некоторых предикатах приведенного отрывка еще будет речь
ниже. А сейчас, учитывая все рассмотренные возможности реализа-
ции в сербохорватском повествовательном тексте общего принципа
«Aoristo procedit, imperfecto insistit narratio», мы должны переформу-
лировать его для этого языка следующим образом: «Aoristo vel per-
fect© perfectivo procedit, perfecto imperfectivo (rarissime imperfecto) in-
sistit narratio» ‘Аористом либо перфектом СВ повествование продви-
гается, перфектом НСВ (в редчайших случаях имперфектом) оно
останавливается ’.
Выявление правил выбора между аористом и перфектом в ука-
занной функции — один из самых трудных вопросов грамматики и
стилистики сербохорватского глагола. Как известно, этот вопрос в 278
278 Здесь и ниже формы, служащие переводом форм аориста, выделены
курсивом.
246
Очерки по аспектологии
той или иной связи не раз дебатировался в литературе. В частности,
здесь надо указать на убедительный анализ Станойчичем соответст-
вующих фактов, представленных в произведениях Андрича279. Ино-
гда аорист служит средством архаизации, средством создания коло-
рита «легендарности» и тем самым своеобразного «удаления» пер-
сонажей от читателя (напр. в рассказе «Mustafa Madzar»). В других
же случаях, в текстах с современной тематикой, вроде повести
«Zeko», аорист скорее может появиться в «ситуациях большей ди-
намичности», там, где описывается быстрая смена событий, или, до-
бавим, события, знаменующие какую-то критическую точку, какой-
то решающий поворот в развитии сюжета. Так, в «Zeko» аористы
появляются не только в описании бомбардировок (кроме приведен-
ного отрывка ср. также с. 325—329), но и в описании разговора Зеко
с капитаном Мико (с. 246—247) — разговора, изменившего поведе-
ние героя, и в описании реакции Зеко на брошенное Маргитой опас-
ное обвинение против детей Марии (с. 274), и в описании, вероятно,
самого важного поворотного момента в духовной эволюции Зеко,
когда на главной улице Белграда он увидел повешенных (с. 285), и в
тот момент, когда Зеко узнает об аресте Елицы (с. 314) и т. д. Пока-
зательно также появление аористов в последней, восьмой главе по-
вести, где герой непосредственно включается в антифашистскую
борьбу, но, не успев ничего сделать, гибнет.
Разумеется, изложенные сейчас соображения не могут быть без
тщательной проверки отнесены к языку других авторов. Более того,
выборочная проверка по некоторым другим повествовательным тек-
стам меньшей художественной ценности, чем проза Андрича, скорее
не подтверждает этих соображений для современного языка в целом.
Таким образом, вопрос остается открытым280.
За пределами функций, покрываемых основной формулой, пер-
фект широко используется в разнообразных других функциях, из ко-
торых отметим здесь следующие:
а)	обозначение предшествия действию, выраженному глаголом
идеальной деятельности; ср. у Чоровича в «Стояне Мутикаше»: Ро
mutnim ocima i podbuhlom lieu moglo se poznati da nije dovoljno spavao
279 Stanojcic Z. S. Jezik i stil Iva Andrida. S. 208—219.
280 Как известно, с аористом и перфектом СВ конкурирует также, в роли
средства (быстрого) продвижения действия, презенс СВ, очень типичный
для некоторых сербохорватских повествовательных текстов. Но мы не бу-
дем касаться здесь этого явления, поскольку выше мы нигде не рассматри-
вали никаких случаев нарративного презенса, ограничив себя исключитель-
но областью претеритального повествования.
III. Имперфект и аорист в славянских языках	247
(138) ‘По его мутным глазам и припухлому лицу было видно, что он
недостаточно спал’;
б)	обозначение регресса (напр. предикаты 5 и 7 в отрывке из Ан-
дрича, описывающем бомбардировку);
в)	обозначение прошедшего времени или предшествия в разного
рода отступлениях и сентенциях, в ich-Erzahlung и т. д. Таким обра-
зом, перфект выступает и в ненарративных функциях, свойственных
перфекту других языков.
Одновременность с действием, обозначенным глаголом идеаль-
ной деятельности, выражается обычно презенсом: ср., например,
предикаты 14, 15 и 16 в описании бомбардировки или следующий
пример из «Стояна Мутикаши»: Nekolcina, i пе pitajuci, sami zak-
Ijucise da je gazda na zadnjem casu (175) ‘Несколько человек, и не
спрашивая, сами пришли к выводу, что хозяин при смерти’.
Как это наблюдается в отдельных случаях и в языках северного
типа (кроме русского языка), регресс в претеритальном повествова-
нии может быть обозначен формой плюсквамперфекта. Ср., с одной
стороны, предикаты 5 и 7 (перфекты), а с другой — предикат 9 в
описании бомбардировки (pdjek... nije biopotpuno nestao ‘эхо... еще
не вполне заглохло’) или следующие примеры в сербском переводе
рассказа Паустовского «Снег»281.
Tatjana Petrovna je posle caja odvela Potapova na ocev grab, iza
sume. Zamagljeni mesec se vec bese visoko podigao. Breze su
slabo svetlele na mesecini i bacale na sneg lake senke (84).
Kada je stigao do kuce vec se bese s pus til о vece (83).
Отметим, что в другом, хорватском, переводе этого рассказа282 в
указанных местах употреблен перфект.
Итак, мы рассмотрели (с рядом существенных ограничений),
функционирование трех типов славянских видо-временных систем
при реализации трех важнейших компонентов эпического повество-
281 В указанном выше (прим. 275) сборнике переводов. Для сравнения
привожу русский текст: «После чая Татьяна Петровна провела Потапова на
могилу отца, за рощу. Туманная луна поднялись уже высоко. В ее свете
слабо светились березы, бросали на снег легкие тени» (Паустовский К.
Собр. соч. в 6-ти томах. Т. 5. С. 63); «Потапов подошел к дому в сумерки»
(там же. С. 61).
282 См.: Paustovski К. Oluja u stepi. Pripovijesti. Zagreb, 1947.
248
Очерки по аспектологии
вания. Использованные здесь приемы описания (в частности, спосо-
бы графического представления) видо-временнбй структуры прете-
ритального повествовательного текста могут быть развиты и, веро-
ятно, подвергнутся определенной корректировке в ходе дальнейшей
работы. Понадобится более широкое привлечение межславянских
переводов, а также более систематическое переосмысление с пози-
ций лингвистики текста огромного массива фактов, накопленного
славянской аспектологией и теорией глагольных времен.
IV. НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ
НЕСЛАВЯНСКОЙ И СОПОСТАВИТЕЛЬНОЙ
АСПЕКТОЛОГИИ
1. Категория предельности/непредельности
глагольного действия в готском языке*
В научной и учебной литературе по германистике как за рубе-
жом, так и в нашей стране довольно широко распространен взгляд,
согласно которому в древних германских языках — и особенно в
готском — существовала грамматическая категория совершенного и
несовершенною вида, более или менее аналогичная категории со-
вершенного и несовершенного вида славянских языков. Зачатки это-
го взгляда находим еще у Я. Гримма, затем его развивал А. Шлейхер
и ряд других ученых, а наиболее законченную и ярко выраженную
форму он приобрел к концу XIX в., в построениях В. Штрейтберга и
его школы* 283.
По Штрейтбергу, глаголы совершенного вида образуются в гот-
ском, как и в славянском, посредством префиксации из простых, т. е.
бесприставочных, глаголов несовершенного вида. Перфективируя
глагол, приставка, как и в славянских языках, может видоизменять
его лексическое значение (например: gaggan ‘идти’ — usgaggan
* Опубликовано в «Вопросах языкознания» (1959. №5. С. 69—80). В
настоящем издании произведены небольшие сокращения и поправки в тек-
сте, а во вступительную часть внесен ряд дополнений.
283 См.: Streitberg W. Perfektive und imperfektive Aktionsart im Germanis-
chen // Beitrflge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur. 1889.
Bd. 15. Hf. 1. S. 70—177. — Там же указана и предшествующая литература.
Библиографию более поздних работ В. Штрейтберга и его последователей
см. в кн.: Behaghel О. Deutsche Syntax. II. Heidelberg, 1924. S. 93—95.
250
Очерки по аспектологии
‘выйти’), либо же может выступать в качестве «средства чистой
перфективации» (например, saihwan ‘видеть’—gasaihwan ‘уви-
деть’). В этой последней функции чаще всего используется в гот-
ском приставка ga-. Кроме того, как и в славянских языках, здесь
существует некоторое количество бесприставочных глаголов совер-
шенного вида — так называемые perfectiva simplicia (например,
wairjjan ‘стать’). Не останавливаясь на прочих сторонах детально
разработанной гипотезы Штрейтберга, отметим, что его ученики
быстро распространили ее основные положения на другие древние
германские языки, так что в начале XX в. эта гипотеза, или уже тео-
рия, стала своего рода «общим местом» германской филологии.
Между тем, всего через год после выступления Штрейтберга его
учение подверглось основательной критике: чешский германист
В. Моурек на большом материале убедительно показал, что в гот-
ском языке в отличие от славянских не может быть и речи о перфек-
тивирующей функции глагольной приставки, по крайней мере во
всех тех случаях, когда эта приставка вносит новый оттенок в лекси-
ческое значение глагола (т. е. гот. usgaggan соответствует по значе-
нию не только славянскому выйти, но в равной степени и славян-
скому выходить)2™. Несколькими десятилетиями позже в работах
А. Бера и затем в работе А. Мировича была вскрыта неправильность
центрального положения гипотезы Штрейтберга — положения о
перфективирующей функции приставки ga-, а также и положения о
совершенном видовом значении так называемых perfectiva sim-
plicia284 285. А. Бер с позиций «естественного» языкового чутья славя-
нина, а А. Мирович — более строго в методическом отношении — с
позиций видовой теории Э. Кошмидера, разграничивающей обяза-
тельное и факультативное употребление вида, наглядно показали,
что в значительном количестве случаев готские глагольные формы,
совершенные, по Штрейтбергу, выступают в таких контекстах, в ко-
торых по смыслу возможен только несовершенный вид (т. е. ga-
saihwan может значить не только ‘увидеть’, но и ‘видеть’, wairpan —
284 См.: MourekV.E. Syntaxis gotskych pfedloiek. Praha, 1890. См.
также: Anzeiger fiir deutsches Altertum und deutsche Literatur. Bd. 21. 1895.
S. 195—204, где напечатана рецензия В. Моурека на работу одного из по-
следователей В. Штрейтберга Р. Вустмана «Verba perfectiva namentlich im
Heliand».
285 См.: Beer Ant. 1) Tfi studie о videch slovesndho d£je v gotStinC, Cast I—
III. Praha, 1915—1921; 2) BeitrSge zur gotischen Grammatik, I: gawisan I I Bei-
trSge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur. 1918. Bd. 43. Hf. 3.
S. 446—469; MirowiczA. Die Aspektfrage im Gotischen. Wilno, 1935.
IV. Некоторые проблемы аспектологии
251
не только ‘стать’, но и ‘становиться’ и т. д.). Еще чаще встречаются
обратные примеры, где форма, несовершенная, по Штрейтбергу,
оказывается по смыслу совершенной.
Казалось бы, что работами Бера и особенно Мировича гипотеза
Штрейтберга разрушена до основания. Уже в начале 30-х годов (т. е.
еще до выступления Мировича) Б. Трнка говорит о ней как о «вели-
чайшей научной фикции в немецкой германистике»286. И тем не ме-
нее она упорно держится вплоть до нашего времени287. Показатель-
но, что в 50-е и 60-е годы Ф. Шереру приходится вновь пространно
доказывать отсутствие в готском и древневерхненемецком языках
«формальной системы» выражения совершенного и несовершенного
вида288.
Почему же гипотеза Штрейтберга и особенно ядро этой гипоте-
зы — положение о перфективирующей функции готской приставки
ga----оказались такими «живучими»?
Вероятно, потому, что оппонентам Штрейтберга не удалось, при
всей убедительности их критики, дать какое-то положительное ре-
286 Ттка В. Die dechische Germanistik und Anglistik // Slavische Rund-
schau. 1932. Jg. IV. N 4. S. 325.
287 Трактовку готских глаголов с приставкой ga- (gameljan и других по-
добных) как «перфективных» («недуративных», «точечных») встречаем да-
же у Е. Куриловича (см.: Kurylowicz J. l)The inflectional categories of Indo-
European. Heidelberg, 1964. P. 102, 129; 2)Probl£mes de linguistique indo-
europeenne. Wroclaw; Warszawa; Krakow, 1977. P. 70—71). О «комплексив-
ном виде» готских глаголов с ga-, в общем приравниваемом, несмотря на
ряд оговорок, к славянскому совершенному виду, говорит автор последней
большой работы, посвященной готскому глаголу, А. Л. Лойд (см.:
Lloyd A. L. Anatomy of the verb. The Gothic verb as a model for a unified theory
of aspect, actional types, and verbal velocity. Amsterdam, 1979. P. 79, 87—88,
143 sq.). Некоторые авторы занимают промежуточную, компромиссную по-
зицию. Так, И. Пудич считает, что приставка ga- имела в готском «перфек-
тивирующую функцию» и вместе с тем что в глаголах, не содержавших
этой приставки, вид был «факультативен» и определялся контекстом (см.:
LJyduh Ив. Префикс ga- у готском ]езику. Сараево, 1956). М. М. Маковский
говорит о «перфективном значении» приставки ga-, но тут же подчеркивает,
что приставка эта «в большом количестве случаев употребляется весьма
факультативно» (см.: Маковский М. М. К проблеме вида в готском языке //
Учен. зап. I Моск. гос. пед. ин-та ин. языков. 1959. Т. 19. С. 41—98, и, в ча-
стности, с. 72).
288 См.: Scherer Ph. 1) Aspect in Gothic // Language. 1954. Vol. 30. N 2.
P. 211—223; 2) Aspect in the OHG of Tatian // Language. 1956. Vol. 32. N 3.
P. 423—434; 3) The theory of the function of the Gothic preverb ga- // Word.
1964. Vol. 20. P. 222—245.
252
Очерки по аспектологии
шение вопроса о функциях «лексически бесцветной» приставки ga- в
готском языке, не удалось выяснить, какие же именно категории
стоят за чередованием готских бесприставочных и приставочных
форм типа saihwan : gasaihwan2*9. Оппоненты Штрейтберга только
доказали, что в готском не было грамматической («формально вы-
раженной») категории совершенности/несовершенности славянского
типа, но они даже не пытались поставить вопрос, не было ли там ка-
ких-либо иных видовых или «видообразных» категорий (таких, на-
пример, какие находят в глаголе различных других неславянских
языков). Именно потому оппоненты Штрейтберга и не смогли, как
выразился А. Мейе в кратком отзыве о книге Мировича, «положить
конец спорам на эту трудную тему»289 290.
Было, правда, выдвинуто в науке и некое положительное реше-
ние вопроса об аспектуальных категориях готского глагола, расхо-
дящееся с концепцией Штрейтберга: на рубеже XX в., в трудах
Б. Дельбрюка, А. Нурена, а позже Б. Трнки в различной связи и в
различных формулировках была высказана догадка о том, что из-
вестные готские глаголы выражали, как и соответствующие глаголы
современных германских языков, «терминативное» (предельное)
значение, которое отличается от значения совершенного вида и, как
подчеркивал Нурен, шире его. Другие глаголы готского и остальных
германских языков, не выражавшие этого значения, характеризова-
лись как «курсивные» (непредельные)291. В 40-е годы эта точка зре-
289 А. Бер пытался объяснить чередование форм с ga- и без ga- отчасти
тем, что якобы у готского переводчика имелась тенденция передавать фор-
мами с ga- приставочные глаголы греческого подлинника. Но факты гово-
рят против этого предположения. Например, gasaihwan 150 раз соответст-
вует бесприставочным глаголам и только 2 раза — формам с приставками,
gameljan 58 раз передает греч. ypa^eiv и только 4 раза — приставочные об-
разования и т. д. По подсчетам Райса (Rice A. L. Gothic prepositional com-
pounds. Philadelphia, 1932), в целом из 2516 засвидетельствованных готских
форм с ga- 1712, т. е. почти 0,7 всех форм, отвечают бесприставочным гла-
голам в греческом оригинале.
290 См.: Bulletin de la Socidtd de Linguistique de Paris. 1935. T. 36. Fasc. 1.
P. 77.
291 Cm.: DelbriickB. Vergleichende Syntax der indogermanischen Sprachen.
Bd. II. StraBburg, 1897. S. 160—161, 126. — Для правильного понимания мыс-
ли Дельбрюка надо учесть необычное применение им термина «perfektiv»
(Ibid. Р. 146, 151—152); Noreen A. VSrt sprSk. V. Lund, 1904—1912. S. 646—
647; TrnkaB. 1) Some remarks on the perfective and imperfective aspects in
Gothic // Donum natalicium Schrijnen. Nijmegen; Utrecht, 1929. P. 496—500;
2) О podstatS vidu // Casopis pro modem! filologii. 1928. 14. S. 193—197.
IV. Некоторые проблемы аспектологии	253
ния нашла поддержку в советском языкознании292 и затем была при-
нята М. М. Гухман в учебнике готского языка для университетов293.
Однако в германистике учение о предельных и непредельных глаго-
лах, во-первых, не являлось (и до сих пор еще не является) общепри-
знанным, а, во-вторых, разрабатывалось преимущественно на мате-
риале современных языков. Все это вызвало необходимость нового
обращения к готскому материалу. Результат проведенного исследо-
вания излагается в данной работе294.
Приступая к рассмотрению готского материала, мы сразу же заме-
чаем, что перфективные, по Штрейтбергу, глаголы этого языка могут
быть разделены на две группы: а) такие, которые вовсе не имеют ря-
дом с собой — по крайней мере в засвидетельствованных текстах —
имперфективных дублетов, совпадающих с ними по лексическому зна-
чению, и б) такие, которые как будто имеют при себе подобные дуб-
леты и, по Штрейтбергу, образуют с ними «чистые видовые пары».
В первую группу войдут при таком разделении все глаголы с
приставками, не утратившими своего лексического значения295, и
большая часть глаголов «perfectiva simplicia» Штрейтберга, таких,
как giban ‘дать’ (и ‘давать’), niman ‘взять’ (и ‘брать’), а также qiman
292 В статьях конца 40-х годов я называл предельное значение «транс-
грессивным» (т. е. значением перехода субъекта или объекта в новое со-
стояние). Ср.: «По-видимому, глаголы с приставкой имели в готском языке
трансгрессивное значение, а глаголы без приставки были в большинстве
случаев сами по себе нейтральны в отношении вида, т. е. могли иметь и
курсивное значение, и трансгрессивное» {Маслов Ю. С. Из истории второго
причастия германских языков И Язык и мышление. XL М.; Л., 1948. С. 197;
см. также наст, изд., с. 477—492. — Прим. ред.).
293 См.: Гухман М. М. Готский язык. М., 1958. С. 128—129, 171—172,
207—209.
294 Иные подходы к вопросу см. (кроме работ, названных в прим. 287 и
288) в следующих работах последних лет: Marache М. Die gotischen verbalen
ga-Komposita im Lichte einer neuen Kategorie der Aktionsart // Zeitschrift fiir
deutsches. Altertum. 1960. Bd. 90. S. 1—35; Pollak H. Uber ga- beim gotischen
Verb // Beitrage zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur (Tubingen).
1971. Bd. 93. Hf. 1—3. S. 1—28; Josephson F. On the function of the Gothic
proverb ga- // Indogermanische Forschungen. 1976. Bd. 81. S. 152—175.
295 В том числе и те глаголы с приставкой ga-, в которых она выступает
с лексическим значением «совместность», например, garinnan = avvep/oiiai
(Lk., V, 15 и др.).
254
Очерки по аспектологии
‘прийти’ (и ‘приходить’), briggan ‘принести’ (и ‘приносить’), wair-
рап ‘стать’ (и ‘становиться’), от которых соответственно gaggan ‘ид-
ти’, bairan ‘нести’ и wisan ‘быть’ явно отличаются своими лексиче-
скими значениями. Далее сюда же придется включить и некоторые
широкоупотребительные глаголы с приставками, в том числе и с
приставкой ga-, рядом с которыми вообще не засвидетельствовано
соответствующих бесприставочных глаголов, например ganisan ‘вы-
здороветь’ (и ‘выздоравливать’), urreisan ‘подняться’ (и ‘поднимать-
ся’ ), 48 глаголов IV слабого спряжения на -пап, засвидетельство-
ванных только в сочетании с приставками: gapaursnan ‘засохнуть’ (и
‘засыхать’), usgutnan ‘пролиться’ (и ‘проливаться’) и т. д.
Во вторую группу, кроме пар, в которых бесприставочный глагол
противостоит глаголу с приставкой ga- или в некоторых случаях с
другой приставкой, утратившей определенное лексическое значение,
например: us- (bugfan : usbugjan, по теории Штрейтберга, ‘покупать :
купить’), войдет несколько «супплетивных» пар, т. е. таких, в кото-
рых друг другу противостоят два бесприставочных глагола, например,
rodjan : qipan (по Штрейтбергу, ‘говорить : сказать’), или бесприста-
вочный глагол противостоит глаголу с приставкой, образованному
от другой основы, например, gaggan : galeipan (по Штрейтбергу,
‘идти—пойти’).
Очевидно, что для решения проблемы вида в готском языке важ-
ность одной и другой группы далеко не одинакова. Что касается гла-
голов первой группы, т. е. непарных, то их двузначность при сопо-
ставлении с глаголами славянских языков вполне естественна и была
убедительно вскрыта уже В. Моуреком. Достаточно простого «сло-
варного» перевода на какой-либо славянский язык, чтобы стало яс-
но, что инфинитив каждого из этих непарных глаголов обычно про-
тивостоит в славянских языках паре инфинитивов, различающихся
между собой именно в отношении вида. Иное дело — глаголы вто-
рой группы, т. е. глагольные пары готского языка. Когда видовой
паре славянских глаголов противостоит, по крайней мере в словаре,
не один глагол, а тоже пара, кажется естественным предположить
внутри такой пары семантическую дифференциацию, аналогичную
видовой дифференциации в славянском глаголе. Как бы сама собой
напрашивается пропорция: saihwan : gasaihwan = видеть : увидеть,
из которой остается только сделать вывод о существовании катего-
рии совершенного и несовершенного вида в готском глаголе. По
этому пути и пошли Штрейтберг и его школа. Оппоненты Штрейт-
берга доказали фиктивность подобных построений, однако, как ска-
зано, не предложили ничего взамен. В настоящее время задача за-
IV. Некоторые проблемы аспектологии
255
ключается в том, чтобы выяснить, существует ли действительно ка-
кое-либо различие в видовых или «видообразных» значениях между
двумя членами пары, и если такое различие существует, то в чем
именно оно состоит и как оно проявляется, каково его соотношение
с различием совершенного и несовершенного вида в славянских
языках. Только идя по этому пути, можно пытаться разрешить инте-
ресующую нас проблему.
Уже сравнительно небольшого знакомства с материалом доста-
точно, чтобы увидеть, что сплошное тождество значений обоих чле-
нов пары, вытекающее, например, из рассуждений Бера, Мировича
или Шерера, является такой же фикцией, как и видовая теория
Штрейтберга, подвергнутая в работе этих ученых справедливой кри-
тике. Действительная картина оказывается намного сложнее как од-
ной, так и другой точек зрения. Для некоторых глагольных пар, на-
пример для пар wairpan : gawairpan ‘бросать’, driusan : gadriusan
‘падать’, nasjan : ganasjan ‘спасать’, greipan : undgreipan ‘хватать’,
засвидетельствованы только факты семантического тождества бес-
приставочного и приставочного члена (wairpan = gawairpan и т. д.).
Таким образом, у нас нет данных, которые позволили бы с досто-
верностью утверждать, что первый и второй глаголы не являлись
здесь со всех точек зрения синонимами, что они чем-то отличались
друг от друга с точки зрения вида. Выходит, что на примере этих пар
полностью подтверждается взгляд Бера и других оппонентов
Штрейтберга. Зато в такой паре, как slepan : gaslepan, дело обстоит
как раз наоборот — оба члена пары засвидетельствованы только в
разных значениях (slepan всегда gaslepan)'. глагол slepan известен
только в значении состояния — ‘спать’, а глагол gaslepan обозначает
начало этого состояния ‘уснуть’ (или ‘засыпать’). Для большинства
же глагольных пар готского языка дело обстоит так, что в одной и
той же паре наряду с примерами полного тождества и взаимозаме-
няемости обоих членов существуют и такие примеры, где этого тож-
дества и этой взаимозаменяемости нет. По отношению к большинст-
ву глагольных пар оппоненты Штрейтберга оказываются правы в
одном: значения, перфективные со славянской точки зрения (т. е. с
точки зрения носителя любого славянского языка), действительно
почти во всех этих парах свободно передаются обоими глаголами.
Что же касается значений, имперфективных со славянской точки
зрения, то здесь дело обстоит далеко не так просто.
Например, в «супплетивной» паре gaggan : galepan такое значе-
ние, как ‘ходить’ (в смысле ‘иметь способность ходить’ и в смысле
Реально осуществляющегося движения, но без определенной цели и
256
Очерки по аспектологии
фиксированного направления), никогда не передается приставочным
глаголом galepan, а только бесприставочным gaggan. Ср. Mt. XI, 5 и
Lk. VII, 22: haltai gaggand ‘хромые ходят’ (греч. zepwraxovaiv) или Lk.
XX, 46: atsaihwip faura bokarjam paim wiljandam gaggan in hweitaim
‘Остерегайтесь книжников, желающих ходить в белом’ (греч. rcepi-
Ttateiv). Всего случаев gaggan = греч. zepwcaxeiv я насчитал в готской
библии 25. Между тем, хотя galeipan ни разу не встречается в таком
значении, другие имперфективные с точки зрения славянских видов
значения этот глагол иногда передает. Ср.: 1 Tim. I, 3: bap рик saljan
in Aifaison galeipands Makedonais ‘Отправляясь в Македонию, я про-
сил тебя остаться в Эфесе’ (греч. nopevop.evo<;) или J. VIII, 14: unte
wait hwapro qam jah hwap galeipa, ip jus ni witup hwapro qima, aippa и
hwap galeipa ‘Ибо я знаю, откуда пришел и куда иду, а вы не знаете,
откуда или куда я иду’ (в греческом оба раза презенс итсаусо)296.
Аналогичную картину дает и пара standan : gastandan. Поскольку
речь идет о значениях ‘становиться (стать)’, ‘оставаться (остаться)’,
а также о переносном значении ‘пребывать во Христе, в вере’ и т. д.,
оба члена пары могут употребляться как синонимы независимо от
того, перфективно или имперфективно со славянской точки зрения
понимается тот или иной пример. Однако значение ‘стоять’ (в бук-
вальном смысле) выражается только бесприставочным standan.
В паре sitan : gasitan синонимизм обоих членов пары имеет ме-
сто, поскольку речь идет о значениях ‘садиться’ или ‘сесть’. В этих
значениях принципиально могут встретиться оба глагола (ср., на-
пример, Mk. IX, 35 sitands ‘сев’), хотя практически gasitan употреб-
ляется несколько чаще. Зато в своем основном значении ‘сидеть’
бесприставочный глагол встречаем не менее 28 раз, а приставочный
соответствует греческому xaGrjaGai ‘сидеть’ всего два раза, причем в
обоих примерах контекст подсказывает, или, во всяком случае, дела-
ет возможным переосмысление глагола — подстановку значения на-
чала состояния (‘сесть’) вместо самого состояния (‘сидеть’): J. VI, 3:
ivfjXGev 81 то Spot; 6 1трой<;, xai ixei £ха07]то р.ета t<ov |xa07)Tci)v айтой
‘Взошел тогда Иисус на гору и сидел там со своими учениками’; в
готском тексте: ...usiddja... jah jainar gasat mip siponjam seinaim
‘взошел... и сел там со своими учениками’; Mk. IV, 1: ouv^xOiq яро;
ocutov о/Хо<; rcoXut;, ware aux6v eptPavra eL; to rcXoiov xa0^a0ai iv тт) GaXaoar)
296 Как видим, в этом примере готское galeipa соответствует приставоч-
ному глаголу подлинника; но ведь и хбрисатеп» является приставочным гла-
голом, а между тем он никогда не передается при помощи galeipa, а только
при помощи бесприставочного gaggan.
IV. Некоторые проблемы аспектологии
257
‘Собралось к нему множество народа, так что ему пришлось, взойдя
на корабль, сидеть на море’; в готском тексте: ...swaswe ina galeipan
(dan) in skip gasitan in marein ‘.. .пришлось сесть’.
В nape rodjan : qipan значение ‘говорить’ в смысле ‘обладать да-
ром речи’ передается посредством rodjan (по Штрейтбергу, «nicht-
perfektivierbares Durativum»). Так, в Lk. I, 20: .. .sijais pahands jah ni
magands rodjan ‘...будешь молчать и не сможешь говорить’ инфини-
тив rodjan выражает значение ‘иметь способность говорить’, хотя
греческий текст имеет здесь инфинитив аориста (XaXfjsoci). Ср. также
unrodjands ‘немой’, т. е. ‘не имеющий способности речи’. В то же
время ‘говорить = пользоваться даром речи’ свободно передается и
посредством rodjan, и посредством qipan (представляющего, по
Штрейтбергу, perfectivum simplex), причем qipan может соответст-
вовать и несовершенному виду славянского глагола (например,
dugann qipan ‘начал говорить’ — Mt. XI, 7 и в других местах, всего
девять раз на протяжении сохранившихся частей библии).
Показательны пары hausjan : gahausjan и saihwan : gasaihwan.
Значение произвольного действия, направленного на получение со-
ответствующего восприятия (‘слушать’ и ‘смотреть’) передается
бесприставочным членом пары. То же относится к значению ‘слы-
шать = иметь слух’. Правда, в Mt. XI, 5: bandai gahausjand в грече-
ском тексте имеем ixouovai и в старославянским переводе (в Мари-
инском евангелии) глоусии слтышатть. Но здесь, как показывает
контекст, по-видимому, подчеркивается момент начала состояния
(как в параллельном blindai ussaihwand ‘слепые прозревают’ в том
же стихе). Значение ‘видеть = быть зрячим’ только один раз переда-
ется глаголом gasaihwan291, зато при помощи saihwan значение ‘быть
зрячим’ передается систематически. В значениях ‘слышать = вос-
принимать слухом’ и ‘видеть = воспринимать зрением’ свободно ис-
пользуются и бесприставочный и приставочный глаголы, причем в
ряде случаев глагол с приставкой стоит там, где в славянских языках
может стоять только несовершенный вид (например, gasaihwan'. Lk.
VII, 44; Mk. VIII, 23 и 24 и т. д.; gahausjan'. Lk. X, 24 и т. д.).
Показательно, что и синоним глагола gasaihwan — перфектив-
ный, по Штрейтбергу, глагол gaumjan — не способен выражать та-
ких значений, как ‘смотреть’ или ‘быть зрячим’, а всегда обозначает
297 J. IX, 41: ip blindai weseip, ni pau habaidedeip frawaurhtais, ip nu qipip
patei gaisaihwam eipan frawaurhts izwara pairhwisip ‘Если бы вы были сле-
пыми, то не имели бы греха, если же говорите, что видите (букв, ‘что ви-
дим’), то ваш грех пребывает’ (РХеяоцеу).
258
Очерки по аспектологии
только факт действительного восприятия чего-либо зрением, хотя
при этом может соответствовать и глаголу несовершенного вида
славянских языков. Ср., например. Lk. VI, 41: аррап hwa gaumeis
grams ta in augin broprs peinis, ip anza in peinamma augin ni gaumeis?
‘Что же ты видишь сучок в глазу брата твоего, а бревна в своем гла-
зу не видишь?’ (рХелек; — ой xaxavoei^).
В паре waurkjan : gawaurkjan такие значения, как ‘работать, дей-
ствовать, делаться’ (ipyaCeaOai и ivepyelv без объекта), выражаются
только бесприставочным waurkjan. Ср. 2 Thess. Ill, 10: hwas ni wili
wairkjan, ni matjai ‘Кто не хочет работать, пусть не ест’ (IpyicfcaQai)
или R. VII, 5: pan auk wesum in leika, winnons frawaurhti ... waurh-
tedun in lipum unsaraim ‘Когда мы были во плоти, греховные жела-
ния... действовали в нашем теле’ (Ыруегто). Подобных примеров
насчитывается 9. Между тем глагол gawaurkjan в таких значениях не
встречается ни разу.
На фоне этих фактов приобретают доказательную силу и анало-
гичные наблюдения, касающиеся глаголов, засвидетельствованных в
меньшем количестве примеров, чем рассмотренные до сих пор.
Так, в паре bugjan : usbugjan глагол bugjan в трех случаях упо-
треблен в непереходном значении ‘заниматься куплей’ (Mk. XI, 15;
Lk. XVII, 28; XIX, 45) и один раз, в медиопассиве, в значении ‘сто-
ить’ (букв, ‘покупаться за такую-то цену’ — Mt. X, 29). Глагол us-
bugjan в этих значениях не встречается. В переходном же значении
‘приобретать (или приобрести) что-либо посредством купли’ оба
глагола используются в равной мере.
Глаголы hailjan и leikinon употребляются в значении ‘лечить =
заниматься лечением’. Ср. Mk. Ill, 1: Jah galaip aftra in swnagogen,
jah was jainar manna gapaursana habands handu. 2: jah witaidedun
imma hailidediu sabbato daga, ei wrohidedeina ina ‘И пришел снова в
синагогу, и был там человек, имевший иссохшую руку. И следили за
ним, станет ли лечить в субботу, чтобы обвинить его’. В греческом
тексте: el Oeparceuaei autov ‘будет ли лечить его’; в готском, как ви-
дим, объект опущен. Речь здесь идет не том, будет ли иметь место
факт действительного исцеления больного, а о том, будет или не бу-
дет Иисус заниматься в субботу «работой излечения». Параллельное
место Lk. VI, 7 с глаголом leikinon ‘врачевать’ подтверждает такое
понимание. Там объект отсутствует и в греческом тексте. Сюда
примыкает также Mt. IX, 35: jah bitauh lesus baurgs alios Jah haimos
laisjands... merjands aiwaggeljon... jah hailjands alios sauhtins ‘И об-
ходил Иисус все города и села, уча ... проповедуя евангелие... и
врачуя все болезни’ (Оералеиыу). Ср. Lk. IX, 6: причастие leikinonds в
IV. Некоторые проблемы аспектологии
259
таком же значении. Между тем глаголов gahailjan и galeikinon мы в
подобном употреблении не встречаем. Зато в значении ‘лечить = из-
лечивать’ выступают все четыре глагола, причем формы с ga- в иных
случаях стоят и там, где естественнее ожидать несовершенного вида.
В паре рапап : gapahan оба члена синонимичны, поскольку речь
идет о значении ‘замолкать’ (или ‘замолкнуть’). В значении ‘мол-
чать’ встречаем только бесприставочный глагол.
В паре bairan : gabairan ‘рожать’ (‘родить’) глагол с приставкой
может быть употреблен в значении несовершенного вида (ср. 2 Tim.
II, 23 gabairand = yewcooiv). Однако, когда переводчику понадоби-
лось передать значение ‘рожать’ в смысле ‘заниматься деторожде-
нием’ (греч. Texvo-foveiv), он употребил бесприставочный глагол bai-
ran (1 Tim. V, 14).
Какова же специфика значений, не способных быть выраженны-
ми вторым, перфективным по Штрейтбергу, членом глагольной па-
ры? В чем их отличие от других, также имперфективных (со славян-
ской точки зрения) значений, которые этим вторым членом беспре-
пятственно выражаются? Почему, скажем, galeipa может значить
‘иду’, но не может значить ‘хожу’, или gahailja часто значит ‘лечу
кого-нибудь’ или ‘лечу какую-нибудь болезнь’, но никогда не зна-
чит ‘занимаюсь лечением’ или gahausja значит ‘слышу = восприни-
маю слухом’, но никогда не значит ‘слушаю = хочу воспринять слу-
хом’ и, кроме одного случая (Mt. XI, 5), где, как упомянуто выше,
выступает начинательный оттенок, никогда не значит ‘слышу =
имею слух’?
По-видимому, в значениях, выражаемых только одним, импер-
фективным по Штрейтбергу, членом пары, таких, как ‘ходить’, ‘сто-
ять’ (в прямом смысле), ‘сидеть’, ‘обладать даром речи’, ‘обладать
слухом’, ‘обладать зрением’, ‘работать — действовать’, ‘заниматься
куплей’, ‘заниматься лечением’, ‘молчать’ и им подобных, глаголь-
ное действие выступает как не ведущее к переходу в новое качест-
венное состояние и потому как ничем не ограниченное в своем про-
текании (хотя бы и в отдаленной перспективе). Такие глагольные
значения в грамматике современных германских языков называются
непредельными. Частным случаем непредельного значения, ча-
стным способом действия (Aktionsart) в рамках непредельности яв-
ляется «конативное» значение, например: ‘слушать’ или ‘смотреть’,
выражающее волевое действие вне всякой зависимости от его успе-
Ха> — действие, прекращение которого в момент достижения «успе-
ха» вовсе не обязательно, как необязателен и самый факт достиже-
ния «успеха».
260
Очерки по аспектологии
Всем этим глагольным значениям противостоят другие, как пра-
вило, свободно выражаемые обоими членами пары, такие, как ‘идти
(или пойти) куда-то’, ‘становиться (или стать) чем-то’, ‘вставать
(или встать)’, ‘останавливаться (или остановиться)’, ‘садиться (или
сесть)’, ‘говорить (или сказать) что-то или о чем-то’, ‘делать (или
сделать) что-то’, ‘купить (или покупать) что-то’, ‘вылечивать (или
вылечить) кого-то или какую-то болезнь’, ‘замолкать (или замолк-
нуть)’ и т. д. В этих значениях действие выступает как включающее
(хотя бы в перспективе) момент перехода к чему-то новому в со-
стоянии или положении субъекта или объекта, момент изменения
и — актуального или ожидаемого — «скачка в новое», момент акту-
ального или ожидаемого в перспективе «пересечения» критической
точки, предела действия. Как видим, это те глагольные значения, ко-
торые в грамматике современных германских языков называются
предельными.
Предельные значения также не представляют единой монолитной
массы. Внутри этих значений можно выделить ряд более частных
способов действия, обозначив их некоторыми терминами, бытую-
щими в научной литературе. В частности, можно выделить группу
«эффективных» или «сукцессивных» значений (успешного, дости-
гающего цели действия), например ‘воспринимать зрением или слу-
хом’, — значений, соотносительных с «конативными» значениями
типа ‘смотреть’ и ‘слушать’. Могут быть, далее, выделены «ингрес-
сивные», начинательные значения (‘сесть’ или ‘садиться’, ‘замол-
чать’ или ‘замолкать’ и т. д.), фиксирующие начальный момент ка-
кого-то длительного состояния, «герминативные» значения в узком
смысле, фиксирующие физическое движение, ограниченное преде-
лом, целью, например ‘пойти (или идти) куда-либо’. Однако важно
подчеркнуть, что несмотря на наличие подобных оттенков в разных
глаголах, вся группа предельных (герминативных в широком смысле
слова) значений, по-видимому, противостоит непредельным (атер-
минативным) значениям как известное семантико-морфологическое
единство.
Таким образом, в глагольных парах готского языка обнаружива-
ется наличие противопоставления предельных и непредельных гла-
гольных значений. С формальной стороны это противопоставление
асимметричное, «хромающее»: непредельные значения могут
быть выражены только тем членом пары, который Штрейтберг счи-
тал имперфективным, а предельные — обоими глаголами без разли-
чия. Указанному правилу можно дать и обратную формулировку:
перфективный, по Штрейтбергу, член пары имеет почти всегда одно
IV. Некоторые проблемы аспектологии
261
только предельное значение298, а имперфективный может иметь и
предельное и непредельное значения, в зависимости от действия
разных факторов.
С семантической стороны важно отметить, что между предель-
ным и по смыслу ближайшим к нему непредельным значением ни-
когда нет абсолютного лексического тождества.
Отсюда следует, что противопоставление предельности — непре-
дельности нельзя считать видом, потому что вид мы имеем, собст-
венно, только там, где возможно и типично двоякое грамматическое
выражение одного и того же лексического содержания, двоякое рас-
смотрение одного и того же глагольного действия (как это
имеет место, например, в славянских языках или в английском). Ка-
тегория предельности/непредельности представляет собой наивыс-
шую абстракцию в области способов действия, абстракцию, в неко-
тором роде даже перерастающую рамки лексической группировки
глаголов и как бы стоящую «на пороге» грамматики. В этом смысле
мы можем называть ее «в и д о о б р а з н о й» категорией.
Поскольку значение предельности, как отмечал уже Нурен, шире
значения совершенного вида, вполне естественно, что формы с при-
ставкой ga- и другими подобными иногда соответствуют славянско-
му несовершенному виду, и притом не только многократному, но и
«процессному» его значению. В частности, презенс предельного гла-
гола употребляется не только в смысле будущего или абстрактного
настоящего, но и в смысле конкретного настоящего, в значении дей-
ствия, протекающего непосредственно в момент речи о нем. Так, в
примере Lk. VII, 44: Jah gawandjands sik du pizai qinon qap du Seimona:
gasaihwis po qinon? ‘И повернувшись к той женщине, сказал Симону:
видишь ли эту женщину?’ (ЗХелеи;) речь идет не о способности видеть,
а об эффективном значении глагола (‘воспринимаешь ли ты зрени-
ем?’), т. е. о частном случае предельного значения, хотя, со славян-
ской точки зрения, здесь возможен, несомненно, только несовер-
шенный вид; подобным же образом обстоит дело и во многих других
случаях употребления глаголов gasaihwan, gahausjan, gaumjan и т. д.
Аналогично и в прошедшем времени глагол с приставкой ga-
может иметь несовершенное, со славянской точки зрения, значение
298 Случаи непредельного значения форм с приставкой ga- представляют
лишь совершенно единичные исключения из общего правила. Кроме приве-
денного выше случая (J. IX, 41: gasaihwam ‘имеем зрение’) сюда приходит-
ся наверняка отнести только еще форму gawas ‘жил; пребывал’ в примере
Lk. VIII, 27.
262
Очерки по аспектологии
и нередко соответствует имперфекту греческого подлинника. Так, в
примере Lk. VI, 19: jah alia managei sokidedun attekan imma, unte
mahts af imma usiddja jah ganasida allans ‘И весь народ стремился
прикоснуться к нему, так как от него исходила сила и исцеляла всех’
(сато) имеется в виду, что больные действительно становились здо-
ровыми, исцелялись, т. е. подчеркивается не самая способность ис-
целения, а ее проявление и действие, которое неизбежно предельно,
связано с переходом объекта в новое качественное состояние и пре-
кращается с достижением этого нового состояния. Но по нормам
славянской грамматики здесь требуется несовершенный вид. Также
и в рассказе о буре на море формы gafiillnoda (Mk. IV, 37) и gafull-
nodedun (Lk. VIII, 23) обозначают, что лодка наполнялась волна-
ми, — процесс, завершение которого только предстояло в ближай-
шем будущем. Таким же образом обстоит дело и во всех других по-
добных случаях употребления глагола с приставкой299.
Вместе с тем, поскольку бесприставочный глагол может иметь,
как указано, разное значение в зависимости от действия разных при-
чин, вполне естественно, что он может, в частности, соответствовать
и форме совершенного вида в славянских языках, как мы это видим
в примерах вроде Mt. IX, 25: atgaggands inn habaida handu izos ‘вой-
дя внутрь, взял ее руку’ (ixpa-njoev) и в других подобных, в изобилии
приведенных в работах Бера и Мировича.
От каких же причин зависит предельность или непредельность
бесприставочного глагола? По меньшей мере от двух при-
чин: прежде всего от лексического значения этого глагола и затем в
ряде случаев от контекста, в котором он употреблен.
Такие бесприставочные глаголы, как driusan ‘упасть’ (или ‘па-
дать’), wairpan ‘бросить’ (или ‘бросать’), nasjan ‘спасти’ (или ‘спа-
сать’), greipan ‘схватить’ (или ‘хватать’) в дошедшем до нас готском
тексте засвидетельствованы только в предельном значении, и это,
по-видимому, не случайно. Уже в силу своей лексической семантики
эти глаголы вообще, видимо, не могут мыслиться как непредельные.
Очевидно, то же относится и к бесприставочным глаголам IV слабо-
го спряжения на -пап, обозначающим факт перехода субъекта в ка-
кое-либо новое качественное состояние, например, к глаголам fidl-
пап ‘наполняться’ (‘наполниться’), swinpnan ‘становиться сильным,
укрепляться’ (или, соответственно, ‘стать сильным’) ит.д.300. Все
299 За исключением J. IX, 41 и Lk. VIII, 27 (ср. прим. 298).
300 Отметим, что среди бесприставочных глаголов на -пап есть и непре-
дельные, например managnan ‘обладать избытком чего-либо’, ‘наличество-
IV. Некоторые проблемы аспектологии	263
указанные глаголы семантически сближаются с такими, как упомя-
нутые выше giban, wairpan, т. е. с глаголами «perfectiva simplicia»,
по терминологии Штрейтберга. И те и другие могут быть объедине-
ны в одную общую группу глаголов исключительно пре-
дельных, т. е. неспособных к непредельному употреблению. Раз-
личие между giban и driusan в смысле отсутствия или наличия при
них образований с «лексически бесцветным» ga- окажется не таким
существенным. Важнее будет подчеркнуть, что даже в тех случаях,
когда соответствующие приставочные глаголы (gadriusan, gawair-
pan, gafullnari) образуются, они семантически не отличаются от со-
ответствующих бесприставочных.
Наоборот, в некоторых других бесприставочных глаголах резко
преобладает непредельное значение. Таковы sitan ‘сидеть’ (и редко
‘сесть’), haban ‘держать, иметь’ (и редко ‘взять’), standan ‘стоять’ (и
редко ‘встать’ или ‘остановиться’). Для глагола slepan ‘спать’, как
уже было указано выше, начинательное значение ‘заснуть’ даже во-
обще не засвидетельствовано. Причина снова кроется в лексическом
значении этих глаголов, выражающих непредельные по своей при-
роде процессы. Появление предельного значения возможно здесь
лишь в случае, когда говорящий имеет в виду начало, наступление
соответствующего состояния. Однако для передачи таких начина-
тельных значений чаще используются глаголы с приставками типа
gaslepan, anaslepan и т. д. В связи с этим различие значений беспри-
ставочного и приставочного глаголов проводится в соответствую-
щих парах с относительно наибольшей последовательностью. Вме-
сте с «nichtperfektivierbare durativa» Штрейтберга (frijon ‘любить’
и т. д.) перечисленные выше простые глаголы составляют группу
глаголов с преобладающим непредельным значением, глаголов не-
предельных по преимуществу. И здесь различие между
slepan и frijon в смысле возможности или невозможности образова-
ния приставочного глагола не окажется сколько-нибудь существен-
ным, важнее будет подчеркнуть, что и для «nichtperfektivierbare du-
rativa» Штрейтберга изредка возможно употребление в предельном
(именно — в начинательном) значении (ср., например, семантику
глагола frijon в следующем сочетании: ip lesus insaihwands du imma
вать в избытке’, weihnan ‘быть святым, святиться’. К сожалению, вопрос о
видовом значении и способе действия этих глаголов не получил освещения
в обстоятельной монографии Г. Аннерхольма, посвященной глаголам на
~пап\ см.; Annerholm Н. Studier over de inkoativa verben pi -na(n) i gotiskan
°ch de nordiska fomspriken. Lund, 1956.
264
Очерки по аспектологии
frijoda ina jah qap (Mk. X, 21) ‘Иисус же, взглянув на него, полюбил
его и сказал’ (rffaTnqaev); в Мариинск. еванг. — къзлюки).
Между этими двумя полюсами (глаголами «исключительно пре-
дельными» и «непредельными по преимуществу») лежат остальные
бесприставочные глаголы, совмещающие в себе предельное и не-
предельное значения. Появление в них одного или другого значения
определяется в каждом данном случае их употребления окружающим
контекстом. При этом надо различать две основные возможности:
1. Если контекст требует подчеркнутого, эмфатического выраже-
ния предельности или непредельности (например, в случае их пря-
мого контекстуального противопоставления), то бесприставочный
глагол используется для передачи непредельного, а приставочный
для передачи предельного значения (т. е. подобно тому, как это име-
ет место в паре slepan : gaslepan).
2. Если нужды в особом подчеркивании предельности/непредель-
ности нет, то бесприставочный глагол может использоваться и для
передачи предельного значения. В этих случаях в сфере предельных
значений возможен абсолютный синонимизм обоих членов пары
(подобный их синонимизму в парах типа driusan : gadriusan).
Привожу примеры одной и другой возможности.
1. Контекстуальные противопоставления: J. VI, 66: uzuh ратта
mela managai galipun siponje is ibukai jah panaseiios mip imma ni
iddjedun ‘С этого же часа многие из учеников его пошли обратно и с
тех пор с ним не ходили’; в греч. 1х тоитои ouv tuoXXoi <5wn|X0ov xwv
|лаОт)тсоу аитои е’ц та dziaw xal о uxexi цех’ аитоб TtepieTtaxouv; Lk. VIII,
8: saei habai ausona du hausjan (Mk. IV, 9, 23 и VII, 16: hausjandona)
gahausjai ‘Кто имеет уши, чтобы слышать или слушать (уши, имею-
щие способность слышать или слушать), пусть воспримет ими, пусть
услышит (в данном конкретном случае)’; в греческом 6 exwv сЬта
ixouetv ixouexo противопоставление отсутствует; Lk. XIV, 11: saei
hauheip sik silba, gahnaiwjada, jah saei hnaiweip sik silban, ushauhjada
‘Кто держит себя высокомерно, будет унижен, а кто ведет себя
скромно, будет вознесен’ (греч. 6 ифшу’ iauxdv татсе^ыО^аетас, xal 6
'cowteivwv iavxdv ифсоОтретоц); аналогично и Lk. XVIII, 14.
2. Асемантический параллелизм бесприставочного и приставоч-
ного глаголов в предельном значении: Lk. XVI, 6: nim pus bokos jah
gasitands sprauto gamelei fimf tiguns ‘Возьми расписку и, сев, быстро
напиши: 50’. Ср. в следующем стихе: nim pus bokos jah melei ahtaute-
hund ‘Возьми расписку и напиши: 80’ (в греческом в обоих случаях
повелительная форма аориста: ypatoov); Lk. 9, 14: qap pan du siponjam
seinam: gawaurkeip im anakumbjan ‘И сказал он ученикам своим: ве-
IV. Некоторые проблемы аспектологии
265
лите им сесть’ (трем. хатахХмхте аитои; ‘посадите их’). Ср. J. VI, 10:
ip lesus qap: waurkeip pans mans anakumbjan ‘Иисус же сказал: вели-
те людям сесть’ (ло17)оате тои<; ivOpioKou? ivowteGeTv); Lk. XIV, 19: juka
auhsne usbauhta fimf jah gagga kausjan pans ‘Я купил пять упряжек
волов и иду испробовать их’. Ср. Lk. XIV, 18: land bauhta jah parf
galeipan jah saihwan pata ‘Я купил землю и должен пойти посмот-
реть на нее’ (в греческом в обоих случаях аорист тргбраса).
Такова картина отношений в готском языке, как она раскрывает-
ся в тексте готской библии Вульфилы. Можно предположить, что в
более древнюю пору, в период до соединения глаголов с приставка-
ми, предельное и непредельное значения в одних случаях выража-
лись разнокорневыми основами, а в других — совмещались в одной
и той же основе. Затем появляются приставочные глаголы, в кото-
рых приставка, ограничивая протекание действия в пространствен-
ном и временном отношении, обычно превращает глагол в предель-
ный. Большинство приставок, нами здесь не рассмотренное, вносит
в глагол значение конкретного предела, связанного с пространствен-
ным ограничением протекания процесса или с уточнением того или
иного частного способа действия. Но наряду с этим выделяются и
такие приставки, в которых значение предела носит более абстракт-
ный характер, прежде всего приставка ga-. Возникают глагольные
пары. К основам, выступавшим до сих пор в обоих значениях, —
предельном и непредельном, — все чаще прибавляется теперь — для
недвусмысленного выражения предельного значения — приставка
ga- (или другие приставки). Однако это не влечет за собой немед-
ленного и полного отмирания предельного употребления бесприста-
вочного глагола. Возникает в определенных рамках асемантический
параллелизм обоих членов пары. Глаголы, выступавшие до сих пор в
силу своей лексической семантики только в предельном значении,
продолжают употребляться в нем, причем некоторые из них не дают
образований с «бесцветной» приставкой ga- (это «perfectiva simpli-
cia» Штрейтберга), а другие дают такие образования, но лишь в по-
рядке аналогии, без закрепления за приставочной основой какой-
либо специальной функции. Наконец, глаголы, выступавшие в силу
своей лексической семантики преимущественно в непредельном
значении, продолжают употребляться в нем, причем некоторые из
них тоже не дают образований с приставкой ga- (это «nichtperfek-
tivierbare durativa» Штрейтберга), а другие дают такие образования,
закрепляя за ними чаще всего начинательное значение.
Итак, подведем итоги. В готском языке не было ни глагольного
нида, подобного славянскому, ни вообще категории глагольного ви-
266
Очерки по аспектологии
да. Но в нем была «видообразная» категория предельности/непре-
дельности глагольного действия, проявлявшая себя несколько иначе,
чем соответствующая категория в современных германских языках.
Специфика предельности/непредельности в готском заключалась не
столько в асимметричном, «хромающем» характере этого противо-
поставления (ведь и в современных языках нередки случаи совме-
щения в бесприставочном глаголе непредельного и предельного зна-
чения), сколько в том, что здесь существовал абстрактный
показатель предельности (приставка ga-), какого в совре-
менных германских языках мы не находим. В связи с этим в готском
языке имелся довольно широкий круг глагольных пар, внешне на-
поминающих некоторые типы видовых пар славянских языков, что и
явилось источником ошибки Штрейтберга и его многочисленных
последователей.
2. К вопросу о происхождении посессивного перфекта*
Среди грамматических особенностей, общих всем романским и
германским языкам, как и ряду других новых индоевропейских язы-
ков, одной из наиболее характерных является образование некото-
рых глагольных времен путем сочетания причастия (participium per-
fect!)* 301 со вспомогательным глаголом ‘иметь’. При постановке
вспомогательного глагола в прошедшем и будущем времени эти со-
четания имеют, как известно, значение так называемых относитель-
ных времен предшествия — преждепрошедшего (plus-que-parfait и
passe anterieur французского, Past Perfect английского, Plusquamper-
fekt немецкого языка и т. д.) и предварительного будущего (соответ-
ственно futur anterieur, Future Perfect, Futurum II и т. д.). При поста-
новке вспомогательного глагола в форме настоящего времени значе-
ние сочетания колеблется между двумя полюсами — значением
перфекта, в котором прошлое действие рассматривается в его связях
с настоящим моментом, и значением «чистого» прошедшего време-
* Опубликовано в «Ученых записках ЛГУ». 1949. № 97 (серия филоло-
гических наук, вып. 14). С. 76—104. В настоящем издании произведены не-
большие сокращения и поправки в тексте и добавлены прим. 303 и 333.
301 В шведском языке в этих временах вместо причастия используется
так называемый супин, представлявший первоначально несклоняемую
форму причастия, но в ходе развития обособившийся в отдельную морфо-
логическую категорию. Подробности см. в монографии: Ljunggren R. Su-
pinum och dubbelsupinum // Uppsala universitets Srsskrift. 1934. Bd. 2.
IV. Некоторые проблемы аспектологии	267
ни, в котором идея прошедшего не осложнена никакими добавоч-
ными моментами. Первое значение, генетически более старое, яснее
выступает, например, в английском I have taken, второе, исторически
позднейшее, — во французском j 'ai pris. Соответственно в граммати-
ках это время называется то «перфектом» (в немецком, голландском,
скандинавских и других языках) или даже «perfectum praesens» (англ.
Present Perfect), то «сложным прошедшим» (фр. passe compose)302.
В одних языках (английском, шведском, испанском, португаль-
ском, румынском, а также албанском) указанные сочетания причас-
тия с глаголом ‘иметь’ представляют единый для всех глаголов спо-
соб образования перечисленных глагольных времен; в других
(французском, итальянском, немецком, голландском, датском, нор-
вежском) для определенных групп глаголов вместо него использует-
ся, как известно, другой способ образования — сочетание причастия
со вспомогательным глаголом ‘быть’: фр. il est venu, нем. er ist ge-
kommen и т. д. Этот второй способ образования представлен в более
раннюю пору (а в виде остатков и сейчас) и в тех западноевропей-
ских языках, в которых он теперь оказался оттесненным на задний
план развитием форм с глаголом ‘иметь’. Он довольно прост и про-
зрачен по своей логической структуре (‘он есть пришедший’ = ‘он
пришел’). Поэтому его широко и, конечно, совершенно независимо
друг от друга используют многие языки мира. Образование же пере-
численных выше форм с помощью глагола ‘иметь’ не есть нечто са-
мо собой разумеющееся; логическая структура этого способа обра-
зования не лежит «на поверхности», а должна быть раскрыта и объ-
яснена исследованием.
Рядом с глагольными временами, образованными сочетанием
причастия со вспомогательным глаголом ‘иметь’, во всех перечис-
ленных языках стоят более или менее употребительные синтаксиче-
ские обороты типа англ. I have it done ‘я имею это сделанным — у
меня это сделано’. В подобных оборотах глагол ‘иметь’, хотя и не
является глаголом «полной предикации», все же не может рассмат-
риваться как чисто вспомогательный; он выражает обладание объек-
том; причастие, играя роль «обособленного члена» — предикативно-
го определения, — обозначает состояние, в котором находится этот
объект в данный момент», т. е., при настоящем времени глагола
302 Недостаточная четкость существующего в языках разграничения ме-
жду этим временем и простым прошедшим привела также к возникновению
Целого ряда других, более или менее произвольных терминов, разбор кото-
рых не входит в задачи настоящей работы.
268
Очерки по аспектологии
‘иметь’, — состояние в настоящем; это состояние представляет ре-
зультат предшествующего действия, субъект которого может и не
совпадать с подлежащим глагола ‘иметь’. Так, нем. Er hat die Hose
immer gebtigelt ‘У него брюки всегда выглажены’ не означает, что он
сам гладит свои брюки, а в таких примерах, как нем. Das Kind will
alles erklart haben (= erklart bekommeri) ‘Ребенку нужно, чтобы ему
все объяснили’ (другие), англ. I will have it done ‘Я хочу, чтобы это
было сделано’ (кем-то другим), фр. Il eut la tete tranchee и т. д., не-
совпадение двух субъектов вытекает из самого смысла предложения.
От глагольных времен, включающих внешне те же компоненты,
рассматриваемые посессивные обороты с предикативным причасти-
ем отграничиваются в каждом языке не только по значению, но и
определенными формальными признаками. Так, в английском это
формальное различие заключается в порядке слов: предикативное
причастие стоит обособленно на конце предложения, а причастие в
составе сложного глагольного времени, образуя единое целое со
своим вспомогательным глаголом, следует непосредственно за
ним, — ср. I have it done и I have done it. В испанском, где вспомога-
тельный глагол haber полностью утратил свое первоначальное зна-
чение обладания, обороты типа «Я имею это сделанным» строятся с
другим глаголом — tener\ кроме того, причастие согласуется в этих
оборотах с объектом, тогда как в сложных глагольных формах упот-
ребляется неизменяемая форма причастия, — ср. tengo escrita la
carta ‘имею письмо написанным’ в противоположность he escrito la
carta ‘я написал письмо’. Различие согласуемой и несогласуемой
формы причастия, наряду с различием в последовательности эле-
ментов, используется и в ряде других языков, — ср. датск. Han vil
have dem strajfede ‘Он хочет иметь их наказанными (знать, что они
наказаны)’, в противоположность Han har straffet dem ‘Он наказал
их’, фр./’ш ипе lettre ecrite в противоположность j ’ai ecrit ипе lettre.
В немецком формальная разница двух рассматриваемых типов со-
стоит лишь в ударении: ich habe den Brief geschrieben с так называе-
мым главным ударением на причастии означает ‘у меня письмо на-
писано’, тогда как в сложном глагольном времени, где причастие яв-
ляется несамостоятельной частью целого, оно несет лишь более
слабое, так называемое побочное ударение303.
Итак, при значительном разнообразии конкретных деталей мы
наблюдаем во всех перечисленных языках в общем аналогичную
303 См.: ZieglschmidA. J. Fr. Die Entwicklung der Perfektumschreibung im
Deutschen. Baltimore, 1929. S. 57.
IV. Некоторые проблемы аспектологии
269
картину: мы видим в них два параллельных, несомненно связанных
генетически, хотя качественно отличных образования, — с одной
стороны, посессивную конструкцию с предикативным причастием,
выражающую обладание объектом в его определенном состоянии, с
другой — серию сложных глагольных времен, тоже «посессивных»,
но только не по содержанию, а лишь по внешней форме. Задача ис-
следователя и заключается в том, чтобы, выяснив конкретную исто-
рическую взаимосвязь этих двух образований, раскрыть посессив-
ную внешнюю форму перфекта и однотипных ему сложных вре-
мен как их «внутреннюю форму», т. е. как закономерную,
обусловленную определенной стадией развития, структуру языково-
го выражения данных грамматических понятий.
Как же подходила лингвистическая наука к разрешению этой за-
дачи?
Еще А. Потт обратил внимание на посессивное представление,
лежащее в основе интересующих нас образований, и отметил, что
использование для обозначения перфекта разных оборотов, выра-
жающих обладание, встречается и в некоторых неиндоевропейских
языках. Он писал: «Действие, особенно, когда оно завершено, как
это имеет место в перфекте, вполне хорошо может быть представле-
но в образе собственности, приобретенной действующим лицом и
ему принадлежащей»304. Эта трактовка внутренней формы перфекта
не была, однако, развита ни самим Поттом, ни другими учеными. Не
были продолжены типологические сопоставления между морфоло-
гически расходящимися образованиями генетически не связанных
языков. Исследование генезиса посессивного перфекта замкнулось в
рамки романо-германского материала, еще уже — оно основывалось
на показаниях памятников латинской и древневерхненемецкой
письменности305. В соответствии с этими показаниями была вырабо-
тана следующая схема развития.
Исходную точку эволюции составили обороты вроде лат. navem
paratam habeo (teneo) ‘имею корабль приготовленным, держу ко-
304 Pott A. F. Verschiedene Bezeichnung des Perfects in einigen Sprachen und
Lautsymbolik 11 Zeitschrift fiir Volkerpsychologie und Sprachwissenschaft. 1884.
Bd. 15. S. 291—292.
305 Ср. следующие работы: Thielmann Ph. Habere mit dem Part, Perf. Pas-
sivi // Archiv fiir lateinische Lexikographie und Grammatik. II. Leipzig, 1885.
S. 372 ff., 509 ff.; Behaghel O. Ich habe geschlafen // Zeitschrift fiir deutsche
Philologic. 1901. 32. S. 64 ff.; Paul H. Die Umschreibung des Perfektums im
Deutschen mit haben und sein // Abhandl. d. (philosophisch-philologischen)
Classe d. Bayer. Akademie der Wissenschaften. 1905. Bd. 22. Abt. 1. S. 159 ff.
270
Очерки по аспектологии
рабль наготове’, др.-в.-нем. ih haben (wir eigum) iz funtan ‘я имею (мы
имеем) это найденным’ — обороты, семантически тождественные
разобранным выше современным посессивным оборотам с предика-
тивным причастием. Когда субъект действия, создавшего состояние,
выраженное причастием, не совпадал с подлежащим предложения,
никакого развития в сторону глагольного времени, естественно,
быть не могло, — ср. однотипное современному фр. il eut la tete
tranchee предложение Плавта Per locum... dictum habeto quae nos tibi
respondimus (Thielmann, S. 511) ‘Имей сказанным (= получай) в виде
шутки, что мы тебе говорим в ответ’. Однако всюду, где подлежа-
щее предложения совпадало с субъектом действия, возможность пе-
реосмысления всего оборота была налицо: из выражения состоя-
ния объекта в момент обладания им наше сочетание
легко могло превратиться — и действительно превращалось — в
выражение действия субъекта в период, предшест-
вующий обладанию; причастие из обособленного члена, пре-
дицируемого объекту, превращалось в носителя глагольного преди-
ката, выразителя действия; значение обладания, держания бледнело
и утрачивалось, и глагол ‘иметь’ превращался во вспомогательный:
объект превращался из объекта обладания в объект действия. Так,
вместо ‘имею корабль приготовленным’, ‘имею это найденным’, по-
лучилось ‘я приготовил корабль’, ‘я нашел это’, где ‘приготовил’,
‘нашел’ выражается сложной глагольной формой — формой «описа-
тельного перфекта», начавшего конкурировать со старым простым
перфектом в латыни и со старым простым претеритом в германских
языках. Затем вновь возникшая форма распространилась «по анало-
гии» за пределы своей первоначальной области, охватывая все но-
вые и новые глаголы; объект перестал быть необходимым элементом
сочетания; наконец, совершился последний шаг — перенесение на-
шего способа образования и в область непереходных глаголов: воз-
ник тип *habeo venutum, *habeo dormitum (уже не засвидетельство-
ванный в латыни), ich habe geschlafen и т. д. В составе этого сложного
грамматического целого — посессивного непереходного перфек-
та — впервые оформились пассивные по форме причастия от непе-
реходных глаголов (*dormitum, geschlafen и т. д.), — причастия, соз-
данные ad hoc, нигде за пределами сложных глагольных времен не
используемые и тем резко отличающиеся от всех остальных причас-
тий каждого данного языка306.
306 Кстати, в научной литературе, разбирающей вопросы происхождения
посессивного перфекта, не было обращено внимание на то, что в шведском
IV. Некоторые проблемы аспектологии
271
Такова в общих чертах концепция происхождения посессивного
перфекта, ставшая традиционной. Суть ее сводится, как видим, к то-
му, что из двух типов, бытующих в современном языке (условно
I have it done и I have done it), один рассматривается как дериват дру-
гого; I have it done > I have done it. Ее объективную базу составляют,
как отмечено, данные латинской и древневерхненемецкой письмен-
ности (см. таблицу).
Ступени развития поссесивных образований
(согласно традиционной концепции)
Ступени развития по- сессивных образований	Время появления в письменности	
	в латыни	в древневерхненемецком
1.	Посессивные соче- тания с предикативным причастием (значение состояния в настоящем). 2.	Посессивный «опи- сательный перфект» от переходных глаголов. 3.	То же с пропуском объекта. 4.	Посессивный «опи- сательный перфект» от непереходных глаго- лов.	С начала письменности. В широких масшта- бах— в галльской ла- тыни VI в. В памятниках Каро- лингской эпохи. Не засвидетельствован (но в романских язы- ках наличествует с на- чала письменности).	С начала письменности. У У Отфрида (сер. IX в.). J Впервые у Ноткера (X в.). Затем опять отсутствует (и вновь появляется в средневерхненемецком).
Что касается всех остальных германских и всех романских язы-
ков, то их факты либо не могут подтвердить изложенную концеп-
цию, либо даже, как сейчас увидим, находятся с нею в противоречии.
языке, как в языке, в котором причастие в составе сложного глагольного
времени обособилось морфологически от причастия в атрибутивной и пре-
дикативной функции (см. прим. 301), своеобразное положение «псевдопри-
частия» типа *dormitum выступает совершенно отчетливо: глаголы leva
‘жить’, ligga ‘лежать’, rasta ‘отдыхать’, sitta ‘сидеть’, sova ‘спать’ и подоб-
ные им образуют здесь только так называемый супин, т. е. причастие в со-
ставе сложного глагольного времени (ср. jag har levat, legat, rastat, suttit, so-
vit), а формы собственно причастия *levad, * Iegad, *rastad, *sutten, *soven и
т. д. вообще не существуют в языке.
272
Очерки по аспектологии
Так, все романские языки по существу заранее исключаются при
рассмотрении генетического вопроса, так как, используя уже в пер-
вых своих памятниках формы посессивного перфекта и плюсквам-
перфекта от непереходных глаголов, не дают возможности прове-
рить, каков был предшествующий ход развития. Из германских язы-
ков один готский IV в., показывая отсутствие второй, третьей и
четвертой ступени, косвенно как будто подтверждает правильность
традиционной схемы; зато ближайшие соседи и современники древ-
неверхненемецкого— древнесаксонский и древнеанглийский, так
же как и наиболее архаичный в синтаксическом отношении древне-
исландский язык, — обнаруживают, как сейчас увидим, совершенно
иную картину, чем древневерхненемецкий. Сочетания причастия с
глаголом ‘иметь’ представлены во всех этих языках чрезвычайно
широко уже в самых ранних памятниках, причем, как правило, эти
сочетания уже не выражают обладания объектом. Это неопровержи-
мо доказывается как всем контекстом в каждом данном случае, так и
определенными внешними критериями, например, появлением не-
личного подлежащего конструкции, исключающего посессивное ос-
мысление оборота. Ср. в древнесаксонском «Гелианде»307: habad ипк
eldi binoman ellean-dadi (151) ‘старость отняла у нас силу’, но, ко-
нечно, не ‘старость имеет силу в состоянии отнятости у нас’;
sagda ... that sie habda gidkana thes alo-waldon kraft (294) ‘сказала...
что ее увеличила (= сделала беременной) сила всемогущего’, но не
‘сила всемогущего имела ее в состоянии увеличенности’, в древне-
исландской «Эдде»308: Hqfomk miklo gloepr meirre sottan (Helgakvitha
HjQrvarthssonar, 32) ‘много больший порок меня посетил’. Для древ-
неанглийского установлено309, что там уже с самого начала пись-
менности глагол ‘иметь’ широко сочетается в интересующей нас
конструкции как с объектами, допускающими мысль об обладании
ими со стороны субъекта, так и с объектами, не допускающими по-
добной мысли. Однако более того: посессивный перфект и плюск-
вамперфект от непереходных глаголов тоже наличествует во всех
германских языках, кроме готского и древневерхненемецкого, уже с
самого начала письменной традиции, т. е. так же, как и во всех ро-
307 Цит. по изд.: Неупе М. Heliand nebst den Bruchstiicken der altsSchsis-
chen Genesis. 4 Aufl. Paderborn, 1905.
308 Цит. по изд.: Die Lieder der Edda / Hrsg. von В Sijmons und H. Gering.
Halle (Saale), 1888.
309 Hoffmann G. Die Entwicklung des umschriebenen Perfektums im Alteng-
lischen und Fruhmittelenglischen: Diss. Breslau; Ohlau, 1934.
IV. Некоторые проблемы аспектологии
273
манских языках. Так, «Гелианд» уже знает перфекты и плюсквам-
перфекты от непереходных глаголов gigangan ‘пойти’, gifahan ‘взять
чью-либо сторону, стать приверженцем’, farwerkon ‘согрешить’ и от
некоторых других, а еще более ранние древнеанглийские памятники
«Старший Генезис» и «Беовульф» образуют формы с habban от гла-
голов tosomne faran ‘съехаться’, to gaedre gan ‘сойтись’, to symble
sitten ‘сесть за стол’, forsidian ‘умереть’ и т. д.310 В «Эдде» тоже
встречается непереходный перфект с hafcr. Hqfomk hjQrr komet hjarta
et naesta (Helgakvitha HjQrvarthssonar, 40) ‘Меч мне пришел(ся) под
самое сердце’.
Таково первое несоответствие между традиционной схемой и
языковым материалом.
Вторым важным ее недостатком является то, что в ней по суще-
ству не схвачено качественное развитие перфекта и однотипных
форм от вида — к времени311. Поэтому осталась незамеченной такая
черта, как невозможность в древнем языке посес-
сивного перфекта от курсивных (непредельных)
глаголов. Дело в том, что не только такие непереходные глаголы,
как ‘спать’, ‘плакать’ и т. п. не образуют первоначально перфекта,
но и переходные курсивные глаголы ‘иметь’, ‘любить’, ‘ненавидеть’,
несмотря на свою переходность, ни разу не засвидетельствованы в
перфекте ни в готском, ни в древнесаксонском, а глагол ‘держать’
(др.-сакс. haldan, др.-в.-нем. haltari), если и встречается в конструк-
ции ich habe gehalten, внешне совпадающей с посессивным перфек-
том, то лишь в значении настоящего времени «ich halte». Ср. еще у
Ноткера312: Ja uuaz ist daz mir in himele ist kehalten uuer mag daz
kesagen? Inmortales diuitias habest du mir dar gehalten (II, 202, 5) ‘Что
же есть (букв, ‘держится’) для меня на небе, кто может это сказать?
Бессмертные богатства ты для меня там держишь’ (в латинском тек-
сте настоящее: Quid enim mihi est in celo); ср. также в «Гелианде»:
Than faran wi thar alia tuo, I...endi that hren-kurni lesan! subro tesamne
310 Ibid. P. 35.
311 В советской германистике понимание эволюции немецкого перфекта
как развития от вида к времени было сформулировано в работах: Жирмун-
ский В. М. Развитие строя немецкого языка. М.; Л., 1936. С. 41—42 [позднее
включена в кн.: Жирмунский В. М. Общее и германское языкознание. Л.,
1976. С. 359—360]; ЗиндерЛ.Р. Образование прошедшего времени // Во-
просы немецкой грамматики в историческом освещении. М.; Л., 1935.
С. 77—95.
312 Цит. по изд.: Die Schriften Notkers und seiner Schule. Bd. 1—3 / Hrsg. v.
P. Piper. Freiburg, 1882—1883.
274
Очерки по аспектологии
endi it an пипап sell duoian/hebbean it thar gihaldan, that it hwergin ni
mugilwiht awerdian (2571) ‘Тогда мы отравимся все туда, соберем
пшеницу аккуратно вместе и поместим ее в мой амбар, будем дер-
жать (хранить, иметь сохраняемую) ее там, чтобы ее нигде не могло
ничто попортить’. Сходную картину находим и в английском, где,
например, глагол ‘иметь’ не встречается в форме перфекта на про-
тяжении всего древнеанглийского периода и ic habbe ihaued ‘I have
had’ засвидетельствовано впервые лишь у Лайамона, в раннем сред-
неанглийском, в начале XIII в.313 Как показывает Е. А. Реферовская
для старофранцузского, посессивный перфект от курсивных глаго-
лов в первое время был невозможен и в романских языках314.
Если будем рассматривать перфект древнего языка как определен-
ный вид глагольного действия, все эти факты станут совершенно
понятными и естественными: вид в отличие от времени представля-
ет собой грамматическую категорию, тесно связанную с лексиче-
ским значением глагола; отсюда принципиальная дефективность ви-
довых категорий, принципиальная неспособность каждой данной
видовой категории охватить всю глагольную лексику, принципиаль-
ная неизбежность наличия таких групп глаголов, от которых формы
данного вида не могут быть образованы в силу самой семантики
этих глаголов. Ясно, что перфект древнего языка как видовая форма,
объединявшая идею состояния в настоящем и идею действия в про-
шлом, произведшего это состояние, — не мог быть образован от гла-
голов, которые обозначают действия, не оставляющие по
себе никаких состояний. Ясно, что только в меру превра-
щения перфекта в глагольное время, в меру ослабления или утраты
его видового оттенка, могла быть преодолена первоначальная видо-
вая дефектность перфекта.
313 Hoffinann G. Die Entwicklung des umschriebenen Perfektums... S. 41. —
Характерно, что, подметив этот факт, Гофман, однако, оказался неспособ-
ным прийти к общему тезису о невозможности курсивного перфекта в
древнем языке независимо от переходности или непереходности глагола и
не попытался проследить, как обстоит дело в английском с другими пере-
ходными глаголами, аналогичными habban по своей видовой семантике.
314 В старофранцузском наличие конструкции с причастием «имперфек-
тивного», т. е. курсивного, глагола «возможно лишь либо как явление более
позднее и аналогическое, либо оправданное присутствием в предложении
обстоятельств цели или места, ограничивающих действие и перфективи-
рующих причастие в данном контексте» {Реферовская Е. А. История слож-
ного перфекта во французском языке. Тезисы к дисс. ... канд. филол. наук.
ЛГУ. [1941]. С. 1).
IV. Некоторые проблемы аспектологии
275
Вес эти процессы остались, как сказано, незамеченными. Поэто-
му и отсутствие в древнем языке перфектов типа ich habe geschlafen
истолковывалось как следствие непереходности соответствующего
глагола, хотя перфект ich habe geschlafen действительно был невоз-
можен и в древнесаксонском и в древнеанглийском лишь в силу
курсивного характера глагола schlafen, а столь же непереходный
перфект с haben от ряда трансгрессивных (предельных) глаголов, пе-
речисленных выше, был здесь, как мы видели, вполне употребителен.
В этой связи нельзя не подчеркнуть еще одно несоответствие ме-
жду языковым материалом и традиционными взглядами на развитие
перфекта. В науке было уделено очень много сил проблеме «разгра-
ничения двух описаний перфекта», т. е. разграничения посессивного
типа и типа «И est venu», причем считалось, что, проникая в сферу
непереходных глаголов, посессивный перфект охватывает здесь
прежде всего «imperfectiva», т. е. непредельные глаголы, а также
«немутативные perfectiva», т. е. глаголы «совершенного вида», обо-
значающие такие действия субъекта, которые не связаны с измене-
нием его общего состояния или его местоположения в пространстве
(напр. ‘засмеялся’, ‘зевнуть’ и т. д.). Между тем факты говорят иное.
Для древнеанглийского непереходного перфекта Гофман устанав-
ливает, что «до эпохи Эльфрика (около 1000 г.) в сочетании с habban
употребляются только perfectiva»; однако даже те случаи из Эльфри-
ка, которые Гофман зачисляет в рубрику «имперфективного перфек-
та», в действительности относятся к трансгрессивным глаголам. Та-
ковы перфекты от ofer tha reodan sae faran ‘переезжать (или пере-
ехать) через Красное Море’ и syndian ‘грешить’ (или ‘согрешить’).
Лишь у Вульфстана (1023 г.) и затем в хронике 1121—1154 гг. нахо-
дим первые несомненные случаи непереходного перфекта от курсив-
ных глаголов — у Вульфстана от wunian ‘жить’, в хронике от Ьеоп
‘быть’, standan ‘стоять’ и др.315 То, что непереходные «perfectiva»
Гофмана, употреблявшиеся в древнеанглийском в перфекте с habban,
вовсе не были обязательно «немутативными», ясно видно хотя бы из
того, что среди этих глаголов встречаем такие вполне «мутативные»,
обозначающие перемену состояния субъекта или его места в про-
странстве глаголы, как перечисленные выше forsidian, to gaedre gan,
to symble sitten, tosomne faran и др. Столь же «мутативны» и перечис-
ленные там древнесаксонские gigangan и gifahan', трансгрессивно,
хотя, может быть, и «немутативно» понимается farwerkon ‘согре-
шить’. В то же время от курсивных НЬЫап ‘жить’ и thionon ‘служить’
315 Hoffmann G. Die Entwicklung des umschriebenen Perfektums... S. 36.
276
Очерки по аспектологии
в «Гелианде» встречаем по одному разу только плюсквамперфект, а в
этом времени чисто темпоральное значение предшествия развивает-
ся, как показывает материал «Гелианда», по-видимому, несколько
раньше, чем в перфекте, упорнее сохраняющем свой видовой харак-
тер. Да и в верхненемецком, на материалах которого, собственно, и
были выработаны вышеизложенные правила первоначальной «им-
перфективное™» непереходного haben-перфекта, Ноткер, кроме двух
случаев ih habo geweindt ‘я плакал’, употребляет трансгрессивное ih
habo gesundot ‘я согрешил’ и «мутативно»-трансгрессивное ih habo
gefaren с указанием начала и конца пути, например: .. .danne si gefaren
habeti fane erdo ze demo mdnen (I, 827, 24—26) ‘. .когда она отъехала
от земли к месяцу’, или — пройденного расстояния: So sie do gefaren
habeton fone erdo uf cenzeg unde zueinzeg unde sehs tiisent louftmalo (I,
826, 1) ‘Когда они отъехали от земли на 126 000 стадий’.
Таким образом, мы видим, что древнейшим непереходным пер-
фектом посессивного типа был именно трансгрессивный, в том чис-
ле и «мутативный» перфект, да в свете отмеченной выше общей не-
возможности курсивного перфекта в древнем языке, дело, собствен-
но, и не могло обстоять иначе.
Далее. К числу явных недостатков традиционной теории проис-
хождения посессивного перфекта относится и то, что фактически эта
теория сужает первоначальную посессивную семантику интересую-
щих нас образований и безоговорочно отождествляет ее с семанти-
кой современных посессивных оборотов типа I have it done. Получа-
ется, будто посессивный перфект прямо возникает из посессивного
оборота, семантически точно такого же, каким он является и в со-
временных языках. Между тем у Плавта, т. е. в начале латинской
письменности, встречаем примеры, не укладывающиеся в рамки об-
ладания предметом, напр.: ...ilia omnia missa habeo, quae ante agere
occepi (Pseud. 2, 2, 8) букв, ‘...все то имею оставленным, что прежде
начал делать’, где само лексическое значение глагола (‘оставлять,
бросать’) не вяжется с идеей обладания316.
В результате суженного толкования посессивной идеи, лежащей
в основе типа, идея эта вместо того чтобы быть закономерной внут-
ренней формой перфекта, превращалась в довольно случайный,
внешний, несущественный для его семантики момент. Посессивное
значение и значение перфекта как глагольного времени оказывались
в целом внеположны друг другу, хотя некоторые ученые и пытались
найти между ними связующее звено, говоря о «метафорическом»,
316 Thielmann Ph. Habere mit dem Part. Perf. Passivi. S. 533.
IV. Некоторые проблемы аспектологии
277
«идеальном», «внутреннем» обладании применительно к перфектам
от глаголов, обозначающих ту или иную «идеальную деятельность»,
например ‘понять’ ит. п.317 В целом получалось, что большинство
перфектов современного языка, в частности все, в которых по тем
или иным причинам исключается реальное посессивное отношение
между субъектом и объектом (j’ai perdu le livre, j’ai vendu le vin, mon
chien a mordu mon voisin и пр.), а также перфекты безобъектные (J’ai
hi) и непереходные (J’ai vecu,j’ai dormi), не имели в себе с самого
момента своего возникновения ничего посессивного, кроме своей
внешней формы, и представляли чистый продукт механической
«аналогии», автоматического «обобщения» посессивной формы по-
сле утраты этой формой ее первоначального посессивного значения.
Была выдвинута, правда, и противоположная точка зрения. О. Эрд-
ман пытался найти живую внутреннюю форму даже в непереходном
посессивном перфекте, толкуя ich habe geschlafen, geweint как «ich
habe etwas Geschlafenes, Geweintes an min> и ссылаясь в подтвержде-
ние своего взгляда, во-первых, на возможность пассива es ist ge-
schlafen, geweint worden — безличного пассива от непереходных глаго-
лов, и, во-вторых, на то, что в скандинавских языках причастие име-
ет флексию среднего рода, которая «совершенно ясно указывает на
такое происхождение»318. Однако толкование Эрдмана не привилось
и было даже прямо отвергнуто О. Бехагелем на том основании, что
«ясно представить себе etwas Geschlafenes, Geweintes невозможно»319.
С указанным недостатком тесно связан еще один: как уже было
упомянуто выше, ученые, разрабатывавшие традиционную схему
развития западноевропейского посессивного перфекта, совершенно
игнорировали сходные явления в других, незападноевропейских,
языках. Правда, позднее, когда эта традиционная схема уже давно
получила всеобщее признание, ряд ссылок на иноязычные параллели
к западноевропейскому типу, например на перфект с глаголом обла-
дания в иранских диалектах320 и даже в хеттском321, — начинает по-
317 Ibid. Р. 509; ср. также: Henry V. Pr6cis de grammaire comparee de
1’Anglais et de 1’Allemand. 2meed. Paris, 1906. P. 392; или Wunderlich H,
Reis H. Der deutsche Satzbau. Bd. I. 3 Aufl. Stuttgart; Berlin, 1924. S. 263.
318 Erdmann O. Grundziige der deutschen Syntax. I. Abteilung. Stuttgart,
1886. § 151.
319 Behaghel O. Ich habe geschlafen. S. 64.
320 Meillet A. Sur les caracteres du verbe // Meillet A. Linguistique historique
et linguistique gdndrale. Paris, 1921. P. 189.
321 Vendryes J. Sur 1’emploi de 1’auxiliaire «avoir» pour marquer le passd //
Melanges de linguistique offerts a J. van Ginneken. Paris, 1937. P. 88.
278
Очерки по аспектологии
являться в научной литературе. Привлечение нового материала под-
сказывает выход за узкоморфологические рамки западноевропейско-
го посессивного типа ‘имею’ + причастие. Обращают внимание на
то, что и в латыни типу habeo factum исторически предшествует дру-
гой тип — mihi factum est ‘у меня сделано’ — без глагола ‘иметь’ и с
дательным падежом действующего лица и что также в древнепер-
сидском и в ряде других языков (в частности армянском, некоторых
кельтских) сочетания причастия (или отглагольного прилагательно-
го) с оборотом типа «у меня есть» используются в качестве описа-
тельного перфекта, активного по своей залоговой характеристике322.
Конструкцию «у меня есть» («est mihi» или «est apud те») в составе
этих сочетаний Вандриес рассматривает как своеобразную разно-
видность вспомогательного глагола ‘иметь’. Несколько дальше идет
Й. Ломан323, который прямо указывает на «посессивное восприятие»
как на причину, определившую структуру древнеармянского пер-
фекта с субъектом в родительном падеже (= тип «mei est») и — на
фоне уже совершенно другого, неиндоевропейского, языкового
строя — обусловившую характерную особенность оформления пред-
ложения в перфектной группе времен грузинского глагола (субъект
в дательном на -sa, объект в «именительном» на -z).
В тот период, когда все эти иноязычные параллели еще не при-
влекались к рассмотрению, ученые, писавшие о посессивном пер-
фекте в западноевропейских языках, обычно расценивали устанав-
ливаемую ими в ряде языков общность формы посессивного пер-
фекта, как результат моногенезиса этой формы, как результат
распространения ее из одного источника, а именно — из латыни.
Для всех романских языков речь шла, таким образом, о закономер-
ном развитии единого праязыкового материала, для германских, а
также новогреческого и албанского — о заимствовании («каль-
кировании») латино-романского образца. Так, уже Я. Гримм считал
латинское влияние на германский посессивный перфект «не неверо-
ятным»324, причем основанием для такого допущения послужил мо-
мент отсутствия описательного перфекта в готском. Позже, и более
определенно, высказывался в пользу латинского влияния, например,
О. Эрдман325.
322 Ibid. Р. 87—92.
323 Lohmann J. 1st das indogermanische Perfektum nominalen Ursprungs? //
Zeitschrift fiir vergleichende Sprachforschung. 1937. Bd. 64. S. 42 ff.
324 Grimm J. Deutsche Grammatik, IV. Gottingen, 1837. S. 155.
325 Erdmann O. Grundziige der deutschen Syntax. § 150.
IV. Некоторые проблемы аспектологии	279
В последние годы привлечение ряда ярких параллелей из тех
языков, на которые воздействие латыни совершенно исключено, на-
глядно доказало факт полигенезиса посессивного перфекта. Это
должно было бы, кажется, подсказать ученым мысль о возможности
независимого, самостоятельного возникновения посессивного пер-
фекта и в различных языках Западной Европы. Однако пересмотра
укоренившихся взглядов не происходит. Факт отсутствия перфекта с
haban в библии Вульфилы по-прежнему используется как главный и
по сути единственный аргумент. Зато никого из исследователей не
смущают другие факты — ни то, что наиболее полное развитие
посессивного перфекта находим именно в таких древних германских
языках, которые (как древнесаксонский, древнеанглийский, древне-
исландский) отстоят значительно дальше, чем древневерхненемец-
кий, от любых письменных или устных латино-романских влияний,
ни то, что формы перфекта наиболее широко используются именно в
таких памятниках народной эпической поэзии, которые во всех от-
ношениях, в том числе и в языковом, отличаются наибольшей само-
стоятельностью. Вступая в противоречие с совершенно явным на-
родным характером интересующей нас грамматической формы,
Мене утверждает, будто латинская модель habeo id factum была
«скалькирована» отдельными германцами, знавшими латынь326, и
даже Ж. Вандриес (в той самой статье, в которой он дает широкий
обзор иноязычных параллелей!) объясняет форму перфекта в немец-
ком, в английском и в скандинавских языках «влиянием клири-
ков»327. Можно сказать, что в наше время теория латинского проис-
хождения германского посессивного перфекта стала общим местом
в зарубежной науке. Вариантом этой теории является точка зрения
Г. Бринкмана, считающего, что все аналитические времена герман-
ского глагола были первоначально достоянием «образованного
верхнего слоя», что они возникли в речи этого слоя под воздействи-
ем латинской книжной культуры, а затем — как своего рода «ge-
sunkenes Kulturgut» — спустились в народные «низы», не сумевшие
даже как следует воспринять это идущее «сверху» новшество328.
Влияние латино-романского типа habeo id factum усматривают
также, как сказано, в посессивном перфекте албанского и новогрече-
326 Meillet A. Caracteres generaux des langues germaniques. 4me ed. Paris,
1930. P. 129—130.
327 VendryesJ. Sur 1’emploi de 1’auxiliaire «avoir»... P. 87.
328 Brinkmann H. Sprachwandel und Sprachbewegungen in althochdeutscher
Zeit. Jena, 1931.
280
Очерки по аспектологии
ского, хотя в греческом сочетания глагола ‘иметь’ с причастием за-
свидетельствованы уже в классический период, в частности, напри-
мер, у Софокла и даже ранее — у Гесиода329.
Языковед, стоящий на позициях единства глоттогонического
процесса, принципиально стремится, не ограничиваясь регистрацией
изолированного языкового факта, в подлинном смысле понять его,
т. е. вскрыть как общие закономерности, лежащие в основе его раз-
вития и повторяющиеся при всем конкретном многообразии своего
проявления из языка в язык, так и его, данного языкового факта,
специфические и неповторимые, конкретно-национальные черты,
связанные с особенностями строя соответствующего языка. Поэтому
нам представляется несомненным, что и для выяснения генезиса ин-
тересующей нас категории нужно было выйти за рамки рас-
сматриваемого типа в его западноевропейском
оформлении, нужно было пойти по пути привлечения таких ма-
териалов других языков, которые, обнаруживая резкое внешне-
морфологическое расхождение, именно с точки зрения внутренней
формы представляли бы типологическую параллель рассматривае-
мому обороту.
Остановимся в этом плане на разборе одного явления, наличного
в русских говорах, — на конструкции типа у меня, младой, в доме
убрано. Сходство внутренней формы этого оборота с внутренней
формой западноевропейского посессивного перфекта было впервые
отмечено еще в 1852 г. С. Шафрановым330, позже на него указывал
А. А. Потебня331. Однако западноевропейским ученым, писавшим о
перфекте, эта русская параллель осталась неизвестной, она не при-
водится ни у Ломана, ни в обзоре Вандриеса, хотя исследование ее
несомненно могло бы пролить свет на некоторые неясные моменты в
истории западноевропейского посессивного типа.
Глубокое различие в морфологическом оформлении одной и дру-
гой конструкции резко бросается в глаза и заранее исключает воз-
можность какого бы то ни было «влияния» западноевропейского ти-
па на русский или наоборот. Впрочем, возможность подобного
329 Chantraine Р. Histoire du parfait grec. Paris, 1927. P. 250—251. — Ван-
дриес, правда, допускает в связи с этим, что латынь и греческий могли здесь
«взаимно влиять друг на друга» (VendryesJ. Sur 1’emploi de 1’auxiliaire
«avoir»... P. 87).
330 Шафранов С. О видах русских глаголов в синтаксическом отноше-
нии. М., 1852. С. 10—11.
331 Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. 1—2. 2-е изд.
Харьков, 1888. С. 143 [в изд. М., 1958. С. 148].
IV. Некоторые проблемы аспектологии
281
влияния исключается здесь и культурно-исторически. Сходство же
посессивной внутренней формы одного и другого типа тем яснее
свидетельствует о наличии известной общей семантической законо-
мерности, проявившейся в обоих случаях особо, сообразно конкрет-
ной специфике соответствующего языка. Сходство внутренней
структуры обоих типов не ограничивается серией: У меня (есть)
книга = Ich habe das Buch, У меня книга прочитана = Ich habe das
Buch gelesen, но идет дальше: «опущению объекта» в западноевро-
пейском (Ich habe gelesen, geschrieben) соответствует в русском типе
«опущение субъекта» (У меня убрано в примере Шафранова). И
здесь и там получаем вариант, который можно назвать «беспредмет-
ным»: отсутствует предмет обладания и действия. Однако и этого
мало — как в западноевропейском типе, так и в русском оказывают-
ся возможными посессивные сочетания с причастиями непереход-
ных глаголов, примеры чему видим в следующем, приводимом
Шафрановым отрывке из народной песни:
У дородного добра молодца / много было на службе послужено: /
на печи было вволю полежано, / с кнутом за свиньями похожено; /
много цветного платья поношено; / по подоконью онучей попрошено
/ и сахарного куска поедено; / у ребят корок поотымано; / на добрых
конях поезжено, / на чужие дровни приседаючи. / У дородного добра
молодца / много было на службе послужено: / на поварнях было по-
сижено, / кусков и оглодков попрошено, / потихоньку, без спросу
потаскано; / голиками глаза повыбиты; / ожогом плеча поранены.
Вполне аналогичные примеры можно найти и в диалектологиче-
ских записях, произведенных уже в наши дни на территории северо-
западных говоров: Здесь у волкоф хожано, ф письме кланенось у
них— в записях проф. В. И. Борковского332, или У них в город уеха-
но, У них не привыкнуто, У Катьки замуж выйдено, У йово было не
выспанось, У него уж три года как женёнось, У меня на службе по-
бывано и т. д. — в материалах «Диалектологического атласа русско-
го языка»333.
332 Борковский В. Н. Из наблюдений над языком деревень Вольная Бе-
резна и Кирилловщина (Лычковский район) и деревни Рыкалово (Полян-
ский район) Ленинградской области // Учен. зап. Ярославск. гос. пед. ин-та.
1944. Вып. IV. С. 120.
333 В настоящее время большое количество подобных примеров собрано
в монографии: Кузьмина И. Б., Немченко Е. В. Синтаксис причастных форм
в русских говорах. М., 1971; а также в работах В. И. Трубинского, в частно-
сти в его статье «О русском разговорном посессивном перфекте» (в кн.: Се-
282
Очерки по аспектологии
Во всех этих примерах мы видим причастия страдательного залога
от непереходных (послужено, полежано, посижено, побывано и др.)
и возвратных (кланенось, выспанось, жененось) глаголов, причастия,
очевидно неспособные к самостоятельному употреблению. В этом
смысле приведенные примеры аналогичны таким немецким, как ich
habe gedient, gelegen, gesessen, geschlafen, geweint, устар, ich habe
gefahren и т. д. И в тех и в других причастие является лишь «причас-
тием в кавычках», «псевдопричастием» — составной частью слож-
ного целого, неспособной к самостоятельной жизни вне данного со-
четания, формой, функционально тождественной упоминавшемуся
выше (см. прим. 1) так называемому супину шведского языка.
Что касается семантики рассматриваемого русского типа, то в
нем выражение посессивного отношения оказалось тоже переосмыс-
ленным как выражение действия в прошедшем (соответственно
преждепрошедшем) времени. Об этом убедительно говорят как уже
цитированные сейчас примеры, так и следующие, которые мне уда-
лось собрать, наблюдая речь колхозницы дер. Городцы Болотовско-
го района Новгородской области Ф. А. Волковой (1919 г. рожд.):
1) У меня сын еще ни разу не сфотографирован. 2) У вас этот
шкаф недавно куплен? 3) Примус не у меня потушен, еще у бабушки.
4) (Как попал сюда этот мешок?) — Забыл, может быть, повешен у
самуво (т. е. ‘ты забыл, может быть ты сам повесил его сюда’). 5)
Вчерась у меня наволочка сложена и туда положена. 6) На кухне
нельзя ни на минутку оставить ничего: у кошки уже стащена ры-
бина (т. е. ‘кошка стащила рыбу’). 7) Где бобочка зеленая с вырезом
(= игрушка), что у мамы для него куплена? 8) Что у него тут наде-
лано! И полотенце сбросил и книги! 9) Сколько у вас дано за нее?
(т. е. ‘сколько вы заплатили’). 10) Я вообще красное люблю: у меня
уже два платья сношено. 11) (Где ж стекло?) — А у Вовочки взято,
еще вчерась или позавчерась (т. е. ‘Вовочка взял’). 12) «Беспредмет-
ный тип» — У кого это на скатерти налито? (т. е. ‘кто налил на
скатерти?’ — обращение к ребенку).
Рассмотрим внимательнее приведенные случаи. Среди них, — да-
же не говоря о «беспредметном типе», — мало таких, в которых
имело бы место действительное посессивное отношение, нахожде-
ние предмета, выраженного грамматическим подлежащим предло-
вернорусские говоры. Вып. 3. Л., 1979. С. 154—173) и в главе «Результатив,
пассив и перфект в некоторых русских говорах» в коллективной моногра-
фии «Типология результативных конструкций». Л., 1983. С. 216—226.
IV. Некоторые проблемы аспектологии
283
женил, во владении лица, обозначенного родительным с предлогом
у\ сочетание у + родительный обозначает не «обладателя», а реаль-
ного субъекта, т. е. лицо, совершившее соответствующее действие.
Особенно отчетливо это видно, например, в № 3 (не у меня, еще у
бабушки), в № 4 (у самуво), в № 12 (у кого?). Ясно, что во всех этих
примерах в центре стоит не столько состояние в настоящем, выте-
кающее из прошедшего действия, сколько само это действие и его
выполнитель. Ср. также наречия вчерась и позавчерась в № 5 и 11.
Интересны, в частности, и примеры с причастиями от глаголов, оз-
начающих взятие (№ би 11), где значение конструкции с предлогом
у прямо противоположно обычному значению этой конструкции при
таких глаголах (взял у меня книгу и т. п.).
Материалы Диалектологического атласа подтверждают такую
оценку семантики рассматриваемых сочетаний. Ср., например, с яв-
ным подчеркиванием действующего лица: Это не у меня, у сестры
еще вышито (т. е. ‘не я, а сестра вышила’ — аналогично нашему
№ 3); У меня забыто, а Степанида помнит', или — с обстоятельст-
венными словами, подчеркивающими прошедшее время: Фцера хо-
жено за хлебом (в данном случае с пропуском реального субъекта,
как в литер, вчера ходили за хлебом)’, В каком году учонось-то у ме-
ня? (‘в каком году я учился?’) и т. д.
Короче говоря, все приведенные случаи с «нулевой связкой»
можно определить как перфект — прошедшее время с
тем или иным отношением к настоящему моменту.
Такие же сочетания с прошедшим временем глагола быть представ-
ляют собою соответственно плюсквамперфект — преж-
депрошедшее.
Вот несколько примеров преждепрошедшего из речи Ф. А. Вол-
ковой:
Знали все, у его было сказано (снова — «беспредметный тип»); а
другой бы не признался.
Я по пути зашла бы за хлебом, да у меня денег было мало взято.
У бабушки было мне дано 10 рублей (вступление к отчету о про-
изведенных покупках, изложенному в формах «нормального» про-
шедшего).
Как видим, и в отношении временного значения между русским и
западноевропейским типами наблюдается несомненное сходство.
Словом, по всем линиям мы видим здесь совпадение по су-
ществу между двумя образованиями, совершенно различны-
ми друг от друга по внешней форме своего вы-
284
Очерки по аспектологии
явления и совершенно несвязанными друг с другом культурно-
исторически. Именно полное расхождение формально-технической
стороны, подтверждая невозможность конкретно-исторической
взаимосвязи между двумя типами, лишь больше подчеркивает един-
ство их внутренней идеологической структуры, их внутрен-
ней формы, единство пути развития, проделываемого тем и дру-
гим, и, следовательно, закономерность этого пути развития. Так, мы
снова приходим к тому, что посессивный перфект не является ка-
ким-либо заимствованным «бродячим мотивом» в грамматике, ка-
ким представляла его традиционная концепция, снова убеждаемся в
полигенезисе посессивного перфекта, в самостоятельном возникно-
вении и независимом развитии его в разных языках. Тем самым еще
раз подтверждается, что совершенно независимо друг от друга раз-
ные языки развивают порой аналогичные категории, и именно не в
силу оказавшейся в них общности материала, унаследованного от
общего предка, и не в силу каких-либо «влияний» и «заимствова-
ний», а только всилу известных общих закономерно-
стей, проявляющихся в каждом языке сообразно характерным осо-
бенностям его структуры.
Но если таким образом полигенезис посессивного перфекта явля-
ется доказанным фактом, должны ли мы по отношению к романским
и германским языкам продолжать держаться за моногенезис, за вер-
сию латинского происхождения интересующего нас типа? Не пра-
вильнее ли будет и в западноевропейских языках предположить по-
лигенезис посессивного перфекта, тем более, что гипотеза латинско-
го влияния находится, как мы видели, в явном противоречии с
фактами этих языков?
Таков первый вопрос, напрашивающийся в результате ознаком-
ления с рассмотренным русским типом.
Далее. В русских говорах, по-видимому, значительно живее,
чем в западноевропейских языках, ощущается посессивная внутрен-
няя форма интересующего нас типа. Это доказывается тем важным
обстоятельством, что в русских говорах лишь крайне редко можно
найти случаи с неодушевленным агентом. В речи Ф. А. Волковой я
вовсе не встретил подобных примеров; в материалах Диалектологи-
ческого атласа — чрезвычайно богатых и отмечающих наш оборот
на обширной территории (от Беломорска на севере до Череповца и
далее на юго-запад до районов Осташкова и Демянска, а на запад —
до оз. Ильмень и р. Волхов) — лишь три примера, а именно: Тут у
трактора пройихано; У афтомобиля йдено; Фсё у власти дано
(= ‘все власть дала’), причем во всех трех случаях за неодушевлен-
IV. Некоторые проблемы аспектологии
285
ным агентом фактически стоит живой выполнитель действия — че-
ловек или, в последнем примере, коллектив людей. Совершенно
иначе обстоит дело в западноевропейских языках, в которых сейчас
в отношении неодушевленности агента абсолютно никаких ограни-
чений в употреблении посессивного перфекта не существует, да уже
и в древний период, — в частности, как мы видели, в наиболее ран-
них памятниках древнесаксонского и в «Эдде» — в интересующей
нас конструкции встречается, хотя еще и не очень часто, и неоду-
шевленный субъект.
В силу этого более живого ощущения внутренней формы в рус-
ском посессивном типе именно русский материал может быть осо-
бенно интересен с точки зрения анализа природы «посессивной
идеи», легшей в основу рассматриваемой категории, хотя современ-
ный язык не может, разумеется, претендовать на сохранение перво-
начальной семантики типа. Во всяком случае русский посессивный
перфект даже при беглом ознакомлении с приведенными сейчас
примерами показывает, что лежащая в его основе посессивная идея
несводима к реальному или «метафорическому» обладанию предме-
том, но должна пониматься значительно шире, может быть
как определенная заинтересованность лица в действии или в его ре-
зультатах, как нахождение действия в сфере субъекта (оттенок, на-
поминающий семантику среднего залога в греческом), наконец, как
момент эмоционального отношения к сообщаемому, подобный тому,
который выражается так называемым dativus ethicus. Вряд ли было
бы правильным выводить все эти оттенки из представления облада-
ния предметом в смысле нашей логики или наших юридических
норм. Не вернее ли предположить, что та первоначальная посессив-
ная идея, из которой в современных русских говорах развились эти
или примерно эти оттенки значения, была — ив русском, и в запад-
ноевропейском типе — существенно иной, чем представлялось зару-
бежным исследователям романского и германского перфекта?
Таков второй вопрос, подсказываемый привлеченным материа-
лом русской диалектальной речи.
Заодно отметим, что большая живость внутренней формы в рус-
ском посессивном типе нисколько, как мы видели, не препятствует
образованию соответствующих «беспредметных», т. е. грамматиче-
ски безличных форм (у меня прибрано) и форм от непереходных гла-
голов (у них уехано в город и т. д.). Не значит ли это, что идея, лег-
шая в основу интересующих нас оборотов, — именно в силу того,
что это не была идея простого обладания предметом, — свобод-
но могла сочетаться и с отсутствием самого
286
Очерки по аспектологии
предмета и даже с непереходностью? Но тогда, на ка-
ком основании считать «беспредметный» и непереходный тип явле-
нием принципиально позднейшим? На каком основании переносить
последовательность появления отдельных типов перфекта, наблю-
даемую в латинской и древневерхненемецкой письменности, на те
другие языки, в которых уже с самого начала письменности были
представлены и эти, якобы позднейшие типы посессивного перфекта
и плюсквамперфекта?
Таков третий вопрос, напрашивающийся после знакомства с рус-
ским материалом.
Но привлечение к рассмотрению фактов русского языка поучи-
тельно еще в одном отношении. В русском языке очень отчетливо и
резко выступает разница между употреблением интересующих нас
конструкций в бесписьменных говорах и в литературном языке.
Обороты вроде у меня проработана уже половина материала, у него
уже прочитана вся литература, у нас работа и не начата и т. п.
вполне употребительны и в устной обиходной, и в письменной фор-
ме литературного языка. Все эти сочетания, во-первых, «предметны»
(едва ли мы скажем и уж, конечно, не напишем у меня сделано без
указания, что именно сделано, и безусловно не скажем у меня поез-
жено). Во-вторых, эти обороты вполне укладываются в рамки ре-
ального или «метафорического» обладания предметом. Одним сло-
вом, мы видим здесь тип как бы «упорядоченный», аналогичный за-
падноевропейскому типу, условно обозначенному выше формулой
«I have it done», т. е. посессивный оборот с предикативным причас-
тием, имеющий значение состояния в настоящем. Разница между
этим оборотом и посессивным перфектом раскрывается в русском
как разница между литературным и современным ему диалектным
употреблением. Но разве не напрашиваются отсюда некоторые важ-
ные выводы для истории посессивного перфекта, в частности, ро-
манских языков? Ведь латинская письменность вплоть до Григория
Турского не знает «беспредметных», т. е. безобъектных, случаев по-
сессивной конструкции и вовсе не знает типа *habeo dormitum, а в
романских языках уже в самых ранних памятниках застаем полный
расцвет посессивного перфекта, в том числе даже непереходного. Не
значит ли это, что перфект существовал уже и раньше в языке на-
родных масс, хотя и не был отражен в литературе того времени? Но
такая же постановка вопроса правомерна и для германского. Может
быть, и здесь древневерхненемецкие памятники — по большей части
переводные и испытавшие во всех отношениях сильное влияние ла-
тыни— не отражали современного им состояния живой народной
IV. Некоторые проблемы аспектологии
287
речи? Может быть, этим обстоятельством и объясняется неодно-
кратно отмеченное выше расхождение данных древневерхненемец-
кой письменности с показаниями других германских языков, совре-
менников древневерхненемецкого?334
Такова последняя группа вопросов, напрашивающихся в резуль-
тате привлечения материалов русского языка.
Остается подытожить те выводы, которые наметились в ходе
предшествующего изложения.
Посессивный перфект и связанные с ним другие глагольные
формы представляют явление, восходящее своими корнями к глубо-
кой древности. Лежащее в его основе «посессивное восприятие» ре-
зультатов действия отражает представления, значительно отличаю-
щиеся от идеи обладания предметом в привычном для нас смысле.
Существенным моментом являлось здесь, вероятно, не столько об-
ладание предметом, собственность по отношению к предмету,
сколько соотнесенность лица, субъекта с его окружением, их
сопринадлежность и взаимопринадлежность друг другу. Та-
кое понимание посессивной идеи получит свое полное освещение
только тогда, когда во всей их совокупности будут подробно изуче-
ны многочисленные языковые категории, отражающие так или ина-
че посессивные отношения общественной действительности, —
«притяжательное спряжение» ряда языков, средний залог, структура
местоимения и некоторые именные классификации, некоторые яв-
ления из области синтаксиса падежей и многое другое. Пока можно
только предположить, что это отличное от нашего современного по-
нимание посессивности в конечном счете восходит к эпохам, когда и
сами материальные общественные отношения собственности были
существенно иными, чем в исторический период жизни и русского,
и западноевропейских языков.
На определенной стадии развития посессивная идея, отраженная
в категории перфекта, вступает в противоречие с изме-
нившимися представлениями. Особенно наглядно проявляется это в
тех случаях, когда отсутствует предмет, который мог бы быть ос-
мыслен как объект обладания, — т. е. в «беспредметном», и еще бо-
334 Уже Гримм заметил, «как непринужденно пользуются описательным
перфектом древнейшие поэтические памятники» германских языков, и вы-
сказал предположение, что посессивный перфект «отсутствует в неуклюжей
Древненемецкой прозе... лишь потому, что переводчики слишком строго
следовали своему латинскому тексту» (Grimm J. Deutsche Grammatik. IV.
S. 153). Однако, высказав это предположение, Гримм тут же сам отвергает
его на основании отсутствия посессивного перфекта в готской библии.
288
Очерки по аспектологии
лее в непереходном типе. Путь к преодолению назревшего противо-
речия лежит: а) через переосмысление посессивной
идеи в смысле актуальных норм сознания, т. е. как
идеи обладания предметом, и б) через «забвение внутренней
форм ы», особенно, конечно, в тех контекстах, переосмысление ко-
торых оказывалось невозможным. В результате единый ранее тип
раскалывается на два типа — условно «I have it done» и «I have done
it — I have read — I have gone».
Но забвение внутренней формы происходит не сразу, а представ-
ляет длительный и неравномерный процесс. В ходе этого процесса
обнаруживается весьма различная трактовка посессивного перфекта,
плюсквамперфекта и т. д. в устной бесписьменной речи и в литера-
турных языках. В литературных языках отмечается гораздо более
логичное и продуманное использование выразительных средств, го-
раздо более «щепетильное» отношение к буквальному смыслу вы-
ражения, острее ощущается несоответствие между внутренней фор-
мой и актуальной семантикой того или иного оборота. В устных,
бесписьменных языках и говорах скорее отмечается склонность «за-
бывать» или «полузабывать» внутреннюю форму, здесь меньше
вдумываются в буквальный смысл и потому меньше обращают вни-
мания на те или иные несоответствия его логике. В силу этого пере-
житки былых норм сознания, отложившиеся в категориях языка, по-
рою легче и полнее могут сохраниться в бесписьменном говоре, где
их противоречие современному сознанию, как и любая другая
«вольность» употребления, меньше «режет ухо», чем в языке лите-
ратурном, где все как бы пропускается через фильтр логики. Отсюда
понятно положение, существующее сейчас в русском: в литератур-
ный язык проникли только такие варианты посессивной конструк-
ции, которые не противоречат логике и «здравому смыслу», т. е. те,
в которых выражено реальное или «метафорическое» обладание
предметом, — тип у меня это сделано, соответствующий по значе-
нию западноевропейскому типу «I have it done». Бесписьменные го-
воры, притом разные говоры, по-видимому, в весьма неодинаковой
мере сохраняют и подлинный посессивный перфект, причем внут-
ренняя форма его, не будучи еще полностью забыта, подверглась
сильному ослаблению и известной перестройке, превратившей ее в
оттенок личного отношения к действию, заинтересованности в нем
или в его результатах и т. п.
Положение, находимое в русском, дает нам, при всем различии
эпохи и конкретно-исторических условий, ключ к пониманию отно-
шений, устанавливаемых исследователями для латыни. Ф. Тильман,
IV. Некоторые проблемы аспектологии
289
ссылаясь на сравнительно широкое распространение посессивной
конструкции в комедиях Плавта, доказывает, что «конструкция эта
является первоначально достоянием народной речи»335. Добавим,
что именно у Плавта, как у писателя народного, мы встречаем при-
меры, которые, как было отмечено выше, не вполне укладываются в
рамки обладания предметом (missum habeo, relictum habeo, т. e.
‘имею оставленным’), хотя и не встречаем безобъектного или непе-
реходного типа. В классическую эпоху, у Цезаря и Цицерона, упо-
требление посессивного оборота, правда, количественно несколько
расширяется по сравнению с Плавтом, но это расширение происхо-
дит, по-видимому, главным образом за счет примеров с «идеаль-
ным» обладанием (cognitum habeo, compertum habeo ‘имею узнан-
ным, познанным’, comprehensum habeo ‘имею понятым’ и т. д.)336 —
чисто литературного, «ученого» варианта, по существу не выходя-
щего из рамок типа «I have it done». В течение всего последующего
периода вплоть до VI в. отмечается застой и даже упадок употребле-
ния, сведение его к строго ограниченному кругу определенных фор-
мул главным образом юридического языка337. И это, безусловно, не
случайно. Известно, что именно в этот период латинская литература
наиболее оторвана от народа и от «вульгарного» языка, наиболее ис-
кусственна и «книжна», наиболее щепетильна в пользовании своими
языковыми средствами. Вот почему именно в этот период наиболее
строгой является «фильтрация» живого языкового материала, и за
порогом литературы остается посессивный перфект и плюсквампер-
фект, несомненно издавна используемый в устной народной речи.
Резкий скачок в смысле приближения книжного употребления по-
сессивного оборота к народному происходит лишь во второй поло-
вине VI в. на галльской почве. У Григория Турского мы имеем
большой количественный рост употребления, распространение кон-
струкции на новые лексические пласты, т. е. отход от строго ограни-
ченного круга формул; семантика сочетания расценивается в подав-
ляющем большинстве случаев уже как семантика глагольного вре-
мени. О том, что эти новые моменты пришли в литературу из
устного народного языка, говорит, между прочим, и то, что значи-
тельная часть примеров приходится у Григория Турского на прямую
речь338. Однако даже у него мы еще не найдем ни одного случая без-
335 Thielmann Ph. Habere mit dem Part. Perf. Passivi. S. 535.
336 Ibid. P. 517 sq.
337 Ibid. P. 538—539 sq.
338 Ibid. P. 541—543.
290
Очерки по аспектологии
объектного типа. Безобъектный тип проникает в книгу, в письмен-
ность, как указывалось, лишь в Каролингскую эпоху, в меру даль-
нейшей «порчи языка», т. е. отхода от канонов классического упо-
требления и приближения к «языку улицы», а непереходный тип
*habeo venutum смог быть, как мы видели, впервые зафиксирован
только в романской литературе, которую уже не связывала традиция
прошлого и в которой, наконец, получили свое отражение многие
явления, уже давно бытовавшие в так называемом вульгарном, т. е.
народном, языке.
Конечно, перспективы развития интересующих нас форм в со-
временном русском совершенно иные, чем в латино-романских диа-
лектах эпохи гибели Римской империи. Тогда именно бесписьмен-
ные говоры составляли подлинный народный язык; им принадлежа-
ло будущее; литературный латинский язык был достоянием тонкого,
оторванного от народа верхнего слоя тогдашнего общества и потому
тенденция литературного языка не могла оказаться победившей в
ходе дальнейшего развития. Победила тенденция устных народных
говоров. Посессивная внутренняя форма перфекта и плюсквампер-
фекта была окончательно предана забвению и перестала служить
помехой для их использования в языке письменности. Романские
языки вступили на историческую арену уже с развитой и вполне
грамматизовавшейся системой временных форм, построенных с
причастием и с глаголом обладания в качестве вспомогательного.
Совершенно противоположную картину видим в современном рус-
ском. В обстановке всеобщей грамотности и широчайшей демокра-
тизации образования и культуры после Великой Октябрьской социа-
листической революции наш литературный, национальный русский
язык является народным в подлинном смысле слова. Именно рево-
люция и последовавшие за ней социальные и культурные сдвиги ко-
лоссально расширили социальную базу литературного языка за счет
преодоления, изживания диалекта. Именно литературному языку, а
не бесписьменным говорам принадлежит будущее. Поэтому и посес-
сивный перфект русских бесписьменных говоров надо рассматри-
вать как явление, обреченное отмереть. В этой связи интересно от-
метить, что проф. В. И. Борковский, говоря о конструкции «у меня +
причастие», подчеркивает, что в обследованных им деревнях она
широко распространена «в речи представителей старшего поколе-
ния»339. По-видимому, неслучайно и то, что в речи Ф. А Волковой я
уже не встретил ни одного примера непереходного типа, да и «бес-
339 Борковский В. И. Из наблюдений над языком... С. 119.
IV. Некоторые проблемы аспектологии	291
предметный» тип — всего лишь несколько раз. Словом, если в ла-
тино-романском книжное употребление интересующих нас оборо-
тов постепенно приходило в соответствие с устным народным, то в
современном русском, наоборот, диалектное употребление все
больше приближается к литературному и в конце концов неизбежно
уступит ему.
В германских языках, как и в русском и в латино-романском,
посессивный перфект и плюсквамперфект тоже представляли свое
местное, не заносное извне явление. В эпоху, когда создавалась гот-
ская библия, внутренняя форма посессивной конструкции была еще,
вероятно, настолько живой, что Вульфила не рисковал употреблять
ее в своем переводе. В западногерманском процесс забвения внут-
ренней формы в VIII—IX вв. уже, по-видимому, подходил к концу,
так как здесь, как мы видели, попадаются, правда еще не часто, —
случаи неличного субъекта (ср. выше примеры из «Гелианда»), С
этого времени отпадают препятствия к литературному использова-
нию посессивного перфекта и плюсквамперфекта. Если древневерх-
ненемецкие переводные памятники продолжают еще некоторое вре-
мя игнорировать эту форму, то лишь потому, что плохие немецкие
переводчики, по-видимому, рабски следовали за своим оригиналом,
а более искусные, такие, как переводчик Исидора, вероятно, созна-
тельно избегали форм, в которых по ассоциации с соответствующим
вульгарно-латинским и романским типом ощущали еще признак
«плохого языка», sermo vulgaris. Авторы «Гелианда», «Беовульфа»,
песен «Эдды» и древнеисландских саг нс стеснялись подобными со-
ображениями, а Отфрид и в этом вопросе, как и во многих других,
стоит на компромиссной позиции: в общем он уже широко пользу-
ется новыми глагольными временами, но лишь изредка прибегает к
безобъектному типу, а непереходного перфекта с haben и eigan не
признает еще вовсе. Только Ноткер, являющийся вообще новатором
в языке, рискует сделать следующий шаг и ввести в литературу не-
переходный перфект и плюсквамперфект с haben и eigan. Но и у
Ноткера, испытавшего, как известно, сильное влияние латыни, по-
добных случаев еще очень мало340. Как показывает несколько более
поздний автор — Виллирам, Ноткер является, собственно, одиноким
340 Как вытекает из подсчетов Динингхофа (Dieninghoff J. Die Um-
schreibungen aktiver Vergangenheit mit dem Participium Praeteriti im Alt-
hochdeutschen: Diss. Bonn, 1905), непереходный перфект c haben и eigan
составляет у Ноткера только 3% к общему числу случаев посессивного
перфекта.
292
Очерки по аспектологии
для своего времени. Лишь средневерхненемецкая эпоха приносит с
собой решительный сдвиг: вместе с начинающейся демократизацией
литературы, вместе с ее освобождением от пут церковно-клери-
кальной идеологии и переходом к светским темам литературное
употребление приходит, наконец, и в немецком в соответствие с на-
родным.
Но перфект и плюсквамперфект народного языка не стояли тем
временем на месте. Независимо от того, отставала или не отставала
литература с их фиксацией, они развивались во всех романских и
германских языках в одном направлении — от вида к времени, от
выражения состояния, вытекающего из предшествующего дейст-
вия, к выражению самого этого действия, оставляющего после себя
какие-то следы. Этот процесс происходил и в посессивном типе, и
в типе «И est venu». И в том и в другом на место непосредственной,
видовой результативности, результативной связи состояния с про-
изведшим его действием, постепенно выдвигалась для плюсквам-
перфекта идея временного предшествия другому прошедшему дей-
ствию, а для перфекта — идея логической связи, логической соот-
несенности прошедшего действия с сегодняшним моментом, с
«презенсом говорящего». Внешним показателем этого процесса
явилось преодоление первоначальной дефектности
перфекта и плюсквамперфекта, связанной с их видовой
семантикой, распространение перфекта и плюсквамперфекта на
всю глагольную лексику, т. е. создание перфекта и плюсквампер-
фекта от курсивных глаголов, как переходных, так и непереходных
(‘иметь’, ‘любить’, ‘ненавидеть’, ‘желать’, ‘быть’, ‘сидеть’, ‘сто-
ять’, ‘спать’, ‘жить’, ‘долженствовать’ и т. д.). В принципе каждое
событие прошлого может вступать в ту или иную логическую связь
с настоящим моментом. Именно поэтому на новом этапе развития
перфекта и плюсквамперфекта каждый глагол получил свои формы
этих двух времен.
Создание курсивного перфекта, замыкающее процесс становле-
ния сложного прошедшего, создает вместе с тем предпосылки его
дальнейшей семантической эволюции: логическая связь прошед-
шего события с настоящим моментом, лишенная прочной опоры в
видовой результативности, начинает ослабевать, семантическое
своеобразие перфекта постепенно стирается, грань между ним и
простым прошедшим становится все более зыбкой. Но рассмотре-
ние этих процессов, в большей или меньшей степени затронувших
все романские и германские языки, лежит уже вне рамок настояще-
го очерка.
IV. Некоторые проблемы аспектологии
293
3. К утрате простых форм претерита
в германских, романских и славянских языках*
Явление утраты старых (синтетических) форм претерита и заме-
ны их новыми, первоначально выступающими в функции перфекта,
отмечено во многих индоевропейских языках и уже не раз привлека-
ло внимание лингвистов. Явление это может служить ярким приме-
ром параллельного развития в сходном направлении и, следователь-
но, должно изучаться методами сопоставительной грамматики. Та-
кое его изучение и было начато А. Мейе* 341. Теперь мы располагаем
рядом специальных исследований и ценных синхронических и диа-
хронических описаний рассматриваемого явления в отдельных язы-
ках или группах языков342. Это облегчает дальнейшее продвижение
по пути, намеченному Мейе, и позволяет прийти к несколько иным
выводам.
Общие моменты в развитии интересующего нас явления в
германских, романских и славянских языках343 состоят в следующем.
1.	Во всех случаях это явление связано с характерной семантиче-
ской эволюцией перфекта, приводящей к потере им его специфиче-
ского значения и к возникновению широкой или даже полной сино-
нимии бывшего перфекта с другой формой или формами прошедше-
го времени.
2.	Как правило, в итоге возникшей таким образом конкуренции
форм, ставших синонимичными, сохраняется форма аналитического
* Опубл, в кн.: Проблемы сравнительной филологии. Сборник статей к
70-летию... В. М. Жирмунского. М.; Л., 1964. С. 192—201. — В тексте сде-
ланы небольшие исправления.
341 См. его статью «Sur la disparition des formes simples du prdtdrit», опуб-
ликованную в 1909 г. в журнале «Germanisch-Romanische Monatsschrift», а
позже включенную в кн.: Meillet A. Linguistique historique et linguistique gen-
erale. Paris, 1921. P. 149 sq. (ср. там же. С. 141 и сл. и с. 183—190).
342 См., например: Жирмунский В. А/ Немецкая диалектология. М.; Л.,
1956. С. 452 и сл.; Lindgren К. В. Uber den oberdeutschen Prateritumschwund.
Helsinki, 1957; Foulet L. La disparition du preterit // Romania. 1920. Vol. 46.
P-271—313; Pollak W. Studien zum «Verbalaspekt» im Franz6sischen. Wien,
I960. S. 102—129; Slonski St. Tak zwane perfektum w j?zykach slowianskich //
Prace filologiczne. 1926. 10. S. 1—33; Стоиков Cm. Изчезване на имперфект
и аорист в банатския говор // Славистичен сборник, I. София, 1958. С. 185—
207; MichalkF. Der Verlust der synthetischen Vergangenheitsformen im Norden
des obersorbischen Sprachgebietes // Slavica Pragensia. 1959. S. 103—112.
343 Сходные факты зарегистрированы и в некоторых других группах ин-
доевропейских языков (см.: Meillet A. Linguistique historique... Р. 153 sq.).
294
Очерки по аспектологии
перфекта и утрачивается форма (или формы) синтетического прете-
рита344.
3.	Ни в одной из трех привлеченных групп рассматриваемое яв-
ление не охватывает всех языков и диалектов, а наблюдается лишь в
какой-то их части; таким образом, в каждой группе мы имеем «зону
утраты» простых форм претерита и «зону сохранения», между кото-
рыми может быть выделена также переходная зона.
Важнейшие различия в развитии рассматриваемого явления в
германских, романских и славянских языках могут быть сведены к
следующим пунктам.
А.	В «зоне утраты» вышли или выходят из употребления сле-
дующие формы.
В германских языках — единственная имеющаяся в них форма
синтетического прошедшего, германский претерит.
В романских языках — только одна из двух имеющихся форм
синтетического прошедшего, именно та, которая восходит к латин-
скому «перфекту» (соответственно ее функции мы будем называть
эту форму аористом, тем более, что в грамматиках романских язы-
ков у нее нет единого обозначения); вторая синтетическая форма
претерита, имперфект, нигде в романских языках не утрачивается.
В славянских языках — обе имеющиеся в них формы синтетиче-
ского претерита, как аорист, так и имперфект; нет такого славянско-
го языка, который утратил бы лишь одну из этих двух форм, сохра-
нив другую.
Б. Бывший перфект, становясь в «зоне утраты» основным или
единственным прошедшим временем, может оставаться аналитиче-
ской формой или же подвергаться «синтетизации».
В германских и романских языках он остается аналитической
формой, обнаруживающей лишь местами слабые признаки синте-
тизации.
В славянских языках бывший перфект в широких масштабах син-
тетизируется, что проявляется в полном (например, в русском языке)
или частичном устранении вспомогательного глагола, в его превра-
344 Обратная тенденция, а именно некоторое расширение области упо-
требления простого претерита за счет частичного сужения сферы аналити-
ческого перфекта, отмечена в американском варианте испанского языка
(ср., напр.: Степанов Г. В. Испанский язык в странах Латинской Америки.
М., 1963. С. 169—170), а также в разговорном английском языке в Америке
(см.: Vanneck G. The colloquial Preterite in Modem American English // Word.
1958. Vol. 14. P. 237—242). Эта обратная тенденция должна, скорее всего,
рассматриваться как явление вторичное и периферийное.
IV. Некоторые проблемы аспектологии
295
щении в своего рода окончание, правда, сохраняющее некоторую
подвижность (ср.: польск. bylem, byles... но и jam byl, tys byl и т. п.), а
также в ряде других признаков345. Среди славянских языков, осуще-
ствивших рано и в полной мере утрату старых форм претерита,
только один словенский не провел синтетизации бывшего перфекта.
В.	Разным является пропорциональное соотношение «зон утра-
ты» и «зон сохранения».
В германских языках заметно преобладает «зона сохранения».
Утрата осуществлена лишь «в южнонемецких и в значительной
(южной) части западносредненемецких диалектов»346 (причем в бо-
лее северных районах указанной области — лишь частично)347 и в
таких географически обособленных германских языках, как идиш и
африканс348.
В романских языках обе зоны примерно одинаковы. Утрата почти
полностью завершена сейчас в разговорном французском языке, она
проведена в большинстве французских говоров (за исключением
лишь некоторых периферийных), в канадском французском, реторо-
манском, молдавском и в ряде итальянских и румынских диалектов.
Однако в «зону сохранения» входят иберороманские языки, литера-
турные итальянский, французский и румынский языки и ряд их го-
воров349.
В славянских языках резко преобладает «зона утраты». Утрата
была рано и в полной мере осуществлена в восточнославянских и
западнославянских языках (за исключением обоих серболужицких),
а также в словенском. Позже проходит она в нижнелужицком и в се-
верной части верхнелужицкого (хотя остальные верхнелужицкие го-
воры и оба литературных лужицких языка до сих пор сохраняют
простые формы претерита) и в кайкавских и чакавских говорах сер-
бохорватского языка, отчасти затрагивая и штокавские говоры и, в
большей мере, разговорный язык городов, в том числе Белграда и
Дубровника (хотя в другой части штокавских говоров и в литера-
турном языке аорист и имперфект сохраняются). Только болгарский
345 См.: Кореспу F. Zaklady deske skladby. Praha, 1958. Str. 93—95.
346 Жирмунский В. M. Немецкая диалектология. С. 452.
347 Подробнее см. там же. С. 452—453.
348 См.: Zieglschmid A. J. Fr. Der Untergang des einfachen PrSteritums in
verschiedenen indogermanischen Sprachen // Curme volume of linguistic studies.
Baltimore, 1930. P. 172—173.
349 Подробнее см.: Foulet L. La disparition du pretdrit. P. 308—313; Pol-
lak ИС Studien zum «Verbalaspekt»... S. 119—120, 124—129 (а также в ука-
занной Поллаком литературе).
296
Очерки по аспектологии
и македонский языки стоят в стороне от процессов утраты (впрочем,
за исключением изолированного болгарского говора в Банате).
Как видим, существенные различия наблюдаются не только меж-
ду привлеченными группами языков, но и между отдельными язы-
ками и диалектами в пределах каждой группы. Дальнейшее исследо-
вание, несомненно, обнаружит дополнительные важные различия.
Так, интересно было бы изучить вопрос о других (кроме форм быв-
шего перфекта) заменах утрачиваемых претеритальных форм — о
настоящем времени, в частности о «повествовательном настоящем»,
играющем, по наблюдениям Линдгрена, огромную роль в южноне-
мецкой повествовательной литературе на диалекте350 351, об описатель-
ных конструкциях вроде ich tat baden35x и т. д.
Перейдем теперь к вопросу о вероятных причинах как
всего рассматриваемого здесь явления, так и отмеченных сейчас
различий в его осуществлении, наблюдаемых в приведенных груп-
пах языков.
Сложность лингвистических явлений обрекает на неудачу всякие
поиски одной единственной причины того или иного языкового из-
менения. Очевидно, нужно говорить о совокупности причин, разли-
чая, так сказать, разные уровни причинной зависимости. Проведен-
ный разбор черт сходства и различия дает как будто в этом смысле
некоторые ориентиры, впрочем, конечно, приблизительные.
Прежде всего представляется несомненным, что черта, отмечен-
ная в п. 1, составляет необходимую общую предпосылку всего явле-
ния в целом: ясно, что без семантической эволюции перфекта не
может возникнуть его синонимия с другой формой прошедшего
времени, т. е. не могут сложиться условия для изменения, указанно-
350 См.: Lidgren К. Uber den oberdeutschen Prateritumschwund. S. 98—106. —
Особенно характерны данные, касающиеся одного рассказа П. Розеггера,
написанного в двух вариантах — на литературном немецком языке («Als ich
das erstenmal auf dem Dampfwagen saB») и на родном диалекте автора («Wiar
ih zan erstnmol afh Dompfwogn bin aufgsessn»): в литературном варианте по-
вествование выдержано в претерите, составляющем (за вычетом прямой ре-
чи и т. п.) 91%, а вместе с плюсквамперфектом 97% всех форм изъявитель-
ного наклонения, тогда как в диалектном варианте (с тем же ограничением)
75% всех форм составляет настоящее время и лишь 25% — перфект (прете-
рит и плюсквамперфект отсутствуют вовсе). Сходную картину дают и дру-
гие обследованные Линдгреном рассказы австрийских, швейцарских и юж-
нонемецких писателей, написанные на диалекте, с той только разницей, что
рядом с этими рассказами нет параллельного текста на литературном языке.
351 См.: Жирмунский В. М. Немецкая диалектология. С. 452.
IV. Некоторые проблемы аспектологии
297
го в п. 2. Вместе с тем сама эта эволюция наблюдается не только в
случаях утраты простых форм претерита в привлеченных к рассмот-
рению языках, она носит более общий характер. Постепенное рас-
ширение и побледнение специфического значения перфекта, на пер-
вых порах очень определенного и экспрессивно-яркого, постепен-
ный переход от «перфекта состояния» к «перфекту действия», а
внутри «перфекта действия» — от непосредственно-результативной
связи прошедшего события с настоящим моментом к более отвле-
ченной логической связи и затем к связи чисто формальной (простая
констатация прошедшего факта в окружении форм настоящего вре-
мени и т. п.), прослеживается в очень многих языках мира, — по-
видимому, везде, где есть перфект, какими бы формами (синтетиче-
скими или аналитическими) он ни выражался352. Последний этап
этой эволюции состоит в окончательной утрате оттенка актуально-
сти (связи с настоящим моментом) и в приобретении перфектом
функций «нарратива», т. е. времени связного повествования. Но этот
последний этап, на котором перфект перестает быть перфектом, дос-
тигается далеко не везде. Пока он не достигнут, перфект сохраняет
свою специфику, даже если в определенных контекстах он уже
вполне синонимичен другому прошедшему времени. Такую ситуа-
цию мы имеем, например, в современном немецком литературном
языке: претерит безраздельно господствует здесь в сфере чистого
эпического повествования, но за пределами повествования он всегда
может быть заменен перфектом и нередко без заметного изменения
смысла.
Впрочем, вероятно, не только полная синонимия, но и такая, ко-
торая в какой-то мере близка к полной, может — при наличии дру-
гих благоприятных условий — послужить базой для полного вытес-
нения одной формы другой. Так, широкое использование «настоя-
щего повествовательного» в южнонемецких диалектах (см. выше),
говорящее об известной склонности избегать повествования, выдер-
жанного в формах сложного прошедшего, заставляет предположить,
что утрата претерита началась здесь до того, как перфект вполне ус-
воил функции нарратива (хотя нарративное употребление форм
бывшего перфекта уже отчетливо представлено в южнонемецких
памятниках начиная с конца XV в.).
Вместе с тем даже полная потеря бывшим перфектом его специ-
фического оттенка не обязательно приводит к гибели именно более
352 Ср.: KurylowiczJ. L’apophonie en indo-europden. Wroclaw, 1956.
p- 29—30.
298
Очерки по аспектологии
старой формы прошедшего времени. Абсолютные синонимы не
удерживаются в языке. Но выпасть из языка может в аналогичной
ситуации и бывший перфект (как это было в греческом языке эпохи
эллинизма) либо же обе конкурирующие формы могут объединиться
в одном классе форм (ср. латинский «перфект») или даже слиться в
одной парадигме (как это предполагается в отношении германского
сильного претерита). Правда, в трех последних случаях речь идет о
конкуренции двух синтетических форм, а не о конкуренции синте-
тической и аналитической формы353.
Теперь перейдем к следующему, второму ярусу зависимостей, к
факторам, действующим в рамках группы близкородственных и ти-
пологически сходных языков и связанным с общими, системными
особенностями их грамматической структуры. То, что и в герман-
ских, и в романских языках «выживает» в конкурентной борьбе
именно аналитическая форма, вряд ли случайно. Такой исход разви-
тия хорошо согласуется с общей аналитической тенденцией этих
языков. В языках славянских также побеждает бывший перфект, но,
как мы видели выше (в п. Б), — перфект «синтетизованный». Можно
даже сказать, что в них существует определенная связь между гибе-
лью старых синтетических форм претерита и синтетизацией формы
бывшего перфекта: там, где нет синтетизации перфекта, нет и утра-
ты имперфекта и аориста (в болгарском и македонском), либо эта
утрата проходит позднее и не является полной354. Один только сло-
венский язык, как указано выше, представляет собою исключение из
общего правила. Напрашивается даже мысль, что в славянских язы-
ках сама семантическая эволюция перфекта была облегчена и уско-
рена в случае его синтетизации.
Четко вырисовываются причины различий, отмеченных в п. А, —
причины, лежащие в области видо-временной системы соответст-
вующих языков.
В романских языках имперфект полностью сохраняется. Здесь,
как это ни парадоксально звучит, утрата аориста не подрывает ста-
рого противопоставления имперфект : аорист. Как отмечает Поллак,
несмотря на то, что француз знакомится с passd simple только через
школу и книгу, его языковое чутье делает очень четкое различие
353 Ср., однако, и факты, упоминаемые в прим. 344.
354 Ср.: Кореспу F. Zaklady Ceskd skladby. S. 95. На связь между утратой
вспомогательного глагола в перфекте и утратой старых форм претерита
указывает (на материале серболужицких говоров) также Ф. Ми хал к {Mi-
chalk F. Der Verlust der synthetischen Vergangenheitsformen... S. 105).
IV. Некоторые проблемы аспектологии
299
между passe simple и imparfait, так как это различие дано ему с само-
го начала усвоения языка, хотя и в другой форме, в виде оппозиции
imparfait: passe compose355. Таким образом, старое противопоставле-
ние сохраняет свою полную силу, но только реализуется оно после
утраты аориста иначе — как противопоставление имперфекта анали-
тическому прошедшему (можно было бы сказать: «аналитическому
аористу»). Внутри романского аналитического перфекта нет и нико-
гда не было видовой дифференциации; причастия, входящие в его
состав, не подразделяются на такие, которые соответствовали бы
имперфекту, и такие, которые соответствовали бы аористу. Деление
глаголов на предельные и непредельные не есть деление по виду, так
что существование непредельных причастий еще не дает перфекту
возможности служить заменой и для имперфекта. В меру своего се-
мантического развития аналитический перфект романских языков
входит в «аористический вид» и сливается с ним.
Иную картину показывают нам славянские языки. Здесь бывший
перфект вытесняет оба простых претерита. Это возможно лишь по-
тому, что сам бывший перфект (и входящее в его состав причастие)
является двойственным, дифференцированным по виду, совершен-
ным или несовершенным. Правда, совершенный вид не есть точный
эквивалент аориста, как и несовершенный вид не есть точный экви-
валент имперфекта, но все же между противопоставлением аорист :
имперфект и противопоставлением прошедшее совершенное : про-
шедшее несовершенное имеется преемственность, четко выступаю-
щая во всех славянских языках, осуществивших утрату. Точнее
можно было бы сказать так: аорист от совершенных глагольных основ
и имперфект от несовершенных (т. е. наиболее массовые и обычные
разновидности старых претеритов) заменяются соответственно со-
вершенным и несовершенным прошедшим; аорист несовершенных
основ заменяется обычно несовершенным, но иногда и совершен-
ным прошедшим (например, аор. лежа > пролежал)} наконец, на-
следниками наиболее редкого и специфического образования — со-
вершенного имперфекта — являются несовершенное прошедшее
или совершенное настоящее (в русском иногда в сочетании с быва-
ло- бывало придет и скажет), а в чешском (также в словацком и в
польском) отчасти и совершенное прошедшее, употребленное в зна-
чении многократности356.
1—
355 См.: Pollak W. Studien zum «Verbalaspekt»... S. 128.
356 См.: Маслов Ю. С. Имперфект глаголов совершенного вида в славян-
ских языках // Вопросы славянского языкознания. Выл. I. М., 1954. С. 86—88,
96 97 и др pj отношении русского языка см. также в наст, изд., разд. III. 1].
300
Очерки по аспектологии
В славистике широко распространено мнение, что вообще гибель
старых претеритов была вызвана развитием (или «усилением») вида.
Но развитие вида не могло быть причиной (тем менее — единствен-
ной или главной причиной) утраты имперфекта и аориста, так как,
во-первых, и в тех славянских языках, которые не осуществили ут-
раты, категория вида получила полное развитие, нисколько не от-
стающее (например, в болгарском языке) от развития вида в русском
или польском, а во-вторых, уже в силу того, что утрата старых пре-
теритов (хотя и не двух сразу, как в славянских языках) наблюдается
и в языках, вовсе не знающих славянской системы вида. Вместе с
тем влияние вида, несомненно, отразилось на ходе и исходе процес-
са утраты, именно в том отношении, что утрате подверглись оба
простых претерита, а не только один из них, как это было в роман-
ских языках, где видовое противопоставление не пронизывает всю
парадигму глагола, а ограничено плоскостью одного прошедшего
времени.
Возможно, что с вопросами вида связано в какой-то мере и раз-
личие, указанное в п. В: в германских языках глагол не был «пере-
обременен» грамматическими категориями и в общем легче удержи-
вал противопоставление перфект : неперфект; в славянских языках с
их видом, пронизывающим всю структуру глагола, удержать это
противопоставление было в общем труднее; романские языки с их
«частичным» видом занимают промежуточное положение. Впрочем,
южнонемецкие говоры, идиш и африканс, с одной стороны, болгар-
ский и македонский языки — с другой, не укладываясь в эту схему,
показывают ее относительный характер.
Третий, нижний ярус причинных зависимостей, управляющих
уже непосредственно реализацией или нереализацией утраты в том
или ином конкретном языке и диалекте в конкретную эпоху, пред-
ставляет, пожалуй, наибольшие сложности для анализа. Здесь дейст-
вуют частные факторы, в наибольшей мере ограниченные рамками
времени и места. Остановимся на двух примерах, относящихся к об-
ласти исключений из сказанного в предыдущем абзаце.
I. Утрата претерита на юге немецкой языковой области, вероятно,
связана с фонетическим отпадением на этой территории редуциро-
ванного -е и с тем, что это отпадение создавало омонимию претери-
та и настоящего времени в 3-м лице ед. ч. всех слабых глаголов357-
357 См.: Жирмунский В. М. Немецкая диалектология, с. 452 и указанную
там литературу, а также: Lindgren К. Uber den oberdeutschen Prateritum-
schwund. S. 116—129.
IV. Некоторые проблемы аспектологии
301
Ведь с точки зрения рассмотренных выше общих условий между
немецкими говорами, проводящими утрату претерита, и другими,
несколько более северными, не знающими этой утраты, не наблюда-
ется каких-либо существенных различий. Между тем географиче-
ская граница отпадения -е в общих чертах совпадает с границей «зо-
ны утраты». Конечно, в подавляющем большинстве случаев общий
контекст (другие глагольные формы, обстоятельственные слова
и т. д.) да и сама ситуация высказывания создавали достаточные ус-
ловия для правильного понимания омонимичной формы. Но все же
вне связного презентного или претеритального (повествовательного)
отрезка в ряде контекстов и ситуаций подобная омонимия, несо-
мненно, была неудобной. Это невольно вело к стремлению избегать
форм претерита и все чаще пользоваться перфектом, что, по всей ве-
роятности, и послужило тем последним толчком, который превратил
на территории южной Германии возможность утраты простых
форм претеритавдействительность358.
II. Устойчивое сохранение аориста и имперфекта в болгарском и
македонском языках иногда пытались объяснить якобы менее ин-
тенсивным развитием вида в этих языках, что, как уже сказано, не
соответствует действительности. Более правильным, вероятно, явля-
ется другое объяснение, связывающее сохранение простых претери-
тов с развитием так называемого пересказывательного наклоне-
ния359. Дело здесь, как мне представляется, в том, что употребление
пересказывательного наклонения, факультативное в плоскости на-
стоящего и будущего времени, является обязательным при передаче
«чужого опыта» в плоскости прошедшего времени. Эта его обяза-
тельность заставила основные прошедшие времена прямого (изъяви-
тельного) высказывания — аорист и имперфект — прочно ассоции-
роваться с передачей лично воспринятых фактов. Развитие в аористе
и имперфекте этого вторичного, дополнительного оттенка усилило
противопоставление этих форм перфекта, в котором такой оттенок
358 Возможно также, что важным обстоятельством, способствовавшим
утрате простых форм претерита специально в баварско-австрийских гово-
рах, явилось (как предполагал, в сущности, еще Йозеф Шипек, а позже сно-
ва подчеркнула Ингерид Даль) закрепление здесь за дентальным суффиксом
модальной функции «ирреалиса». См.: Dal I. Zur Frage des siiddeutschen
Prateritumschwundes // Indogermanica. Festschrift fiir Wolfgang Krause. Heidel-
berg, I960. S. 1—7; см., однако, возражения против соображений Даль в за-
метке: Trost Р. О zaniku nesloiendho preterita v jiini nemdinfi // Casopis pro
modemi filologii. 1961. T. 43. N 3. S. 170.
359 См.: Стойкое Cm. Изчезване на имперфект и аорист... С. 206.
302
Очерки по аспектологии
не развился, поскольку именно перфект, в силу ряда обстоятельств,
послужил исходной базой для возникновения пересказывательного
наклонения. Интересно, что в банатском говоре — единственном
болгарском говоре, осуществившем утрату, — пересказывательное
наклонение, как указывает Ст. Стойкое, отсутствует360. Впрочем, и
приведенное объяснение не снимает всех вопросов. Ведь пересказы-
вательное наклонение — молодая категория, сформировавшаяся то-
гда, когда в большинстве славянских языков имперфект и аорист
были уже давно утрачены.
Но подведем итоги. Общим необходимым условием и обязатель-
ной предпосылкой вытеснения форм претерита формами бывшего
перфекта, несомненно, следует считать если не непременно полную,
то, во всяком случае, очень широкую синонимию тех и других форм,
возникающую в результате характерной семантической эволюции
перфекта. Широкая синонимия создает возможность гибели одной
из форм, но реализация этой возможности и направление этой реа-
лизации зависят уже не от общих закономерностей, повторяющихся
во многих языках, а от частных закономерностей, заложенных в сис-
теме именно данного языка, и, в последнем счете, от конкретных об-
стоятельств его исторического развития.
360 См. там же. С. 205.
СТАТЬИ
ПО АСПЕКТОЛОГИИ
К ОСНОВАНИЯМ
СОПОСТАВИТЕЛЬНОЙ АСПЕКТОЛОГИИ
Аспектологией называют на протяжении последних десятилетий
учение о глагольном виде, в международной терминологии — аспек-
те *, и о смежных или сходных с видом явлениях в различных языках.
Существование вида как грамматической категории наиболее
бесспорно в глаголе славянских языков, и славянская аспектология,
первые шаги которой относятся еще к XVII в., может считаться в
наши дни относительно наиболее разработанной. Вместе с тем нали-
чие категории вида или явлений в каком-то смысле близких виду ус-
тановлено (с той или иной степенью убедительности) для очень мно-
гих неславянских языков. Так, видовой характер древнегреческих
оппозиций 1) аористная основа : презентная основа, или, уже, аорист :
имперфект и 2) основа перфекта : другие (неперфектные) основы
ощущался уже некоторыми античными грамматистами, а позже, в се-
редине XIX в., был эксплицитно установлен и даже закреплен тер-
минологически. Сейчас многие языковеды говорят о глагольном ви-
де во французском, испанском и других романских языках и в ново-
1 Французский термин aspect возник в первой трети XIX в. Впервые он
использован Рейфом [254] как перевод русского грамматического термина
«вид», употребленного тогда же Н. И. Гречем [52; 53] для обозначения, с
одной стороны, совершенного и несовершенного вида, а с другой — также
и некоторых из тех явлений в русском глаголе, которые теперь называют
«способами действия». Значительно позже, лишь после вышедшей в 1908 г.
работы С. Агрелля [207], термин «аспект» — уже в значении вида, противо-
поставленного как грамматическая категория «способам действия», — по-
степенно становится интернациональным. Вслед за этим, начиная с 30-х гг.
нашего века, появляется и название раздела науки — «аспектология».
306
Статьи по аспектологии
греческом, о видовых оппозициях в английском, албанском, армян-
ском, афганском, новоиндийском глаголе. Различные видовые оппо-
зиции устанавливают и в ряде неиндоевропейских языков — прежде
всего в семитских, а в последнее время также в тюркских, финно-
угорских и множестве других. Оказывается, что славянский совер-
шенный и несовершенный вид (в дальнейшем СВ и НСВ) — всего
лишь «частный случай» глагольного вида, представленного теми
или иными формами и в других языках мира. Что же касается явле-
ний лишь сходных с видом, то сейчас мы уже можем сказать, что
некоторые из них имеют универсальное распространение. Соответ-
ственно все шире развертываются аспектологические исследования
на различном неславянском материале, а также исследования по со-
поставительной (с разным охватом языков) и, наконец, по общей ас-
пектологии. Рассмотрению ряда проблем сопоставительной (контра-
стивной или конфронтативной)2, а в какой-то мере и общей аспекто-
логии посвящена эта статья.
Начать целесообразно с самого понятия глагольного вида, так как
у разных авторов оно имеет далеко не одинаковый объем и, соответ-
ственно, заметно различающееся содержание. Для выделения грам-
матической категории глагольного вида нужно отграничить эту кате-
горию, во-первых, от других близких ей грамматических категорий,
а, во-вторых, от неграмматических, или «не вполне грамматических»
явлений языка, сходных с видами, т. е. связанных с выражением
значений, тождественных или аналогичных тем, которые выражают-
ся посредством категории вида.
Вид, время и таксис
Грамматической категорией, наиболее близкой к виду, является,
как известно, категория глагольного времени. В истории изучения
многих языков категории вида и времени нередко смешивались, а в
ряде случаев борьба за «спорные участки», трактуемые одними лин-
гвистами как принадлежащие к области вида, а другими — как вхо-
2 В зарубежной литературе нашему термину «сопоставительная» (лин-
гвистика, грамматика, аспектология и т. д.) чаще соответствует термин
«контрастивная» (англ, contrastive, нем. kontrastiv и т. д.), но иногда также
«конфронтативная», «конфронтирующая» (нем. konfrontativ, konfrontierend),
особенно если подчеркивается важность учета не одних только различий,
но и черт сходства между сопоставляемыми языками.
К основаниям сопоставительной аспектологии
307
дящие в область времени, продолжается и по сей день. Это, конечно,
не случайно. Во многих языках вид и время настолько тесно взаимо-
действуют друг с другом, что правильнее говорить о единой видо-
временной системе или по меньшей мере о наличии в глаголе этих
языков гибридных видо-временных образований. Тем не менее
принципиальное размежевание указанных категорий даже там, где
они практически сливаются в одной форме, вполне осуществимо.
Проводиться размежевание должно в плане содержания: для призна-
ния какого-либо грамматического различия в том или ином языке
видовым (аспектуальным) или временным (темпоральным) сущест-
венны не внешние формы выражения этого различия, не то, выража-
ется ли оно строением глагольной основы, окончаниями, аналитиче-
скими средствами и т. д., а в первую очередь его содержательная
сторона. Ясно, что аналитизм таких английских глагольных форм,
как I am writing, I have written или I shall write, не определяет их ква-
лификации в качестве видовых, временных или модальных. Важно
другое: что выражают эти формы, каковы их функции, какими сторо-
нами своего значения они противопоставляются другим соотноситель-
ным формам. И так во всех случаях. Размежевание вида и времени
должно быть размежеванием значений. Поэтому нужно определить,
чем видовые (аспектуальные) значения сближаются с временными
(темпоральными) и чем они от них отличаются.
Очевидно, и те и другие связаны с общей идеей времени, которая,
однако, конкретизируется в тех и других по-разному.
В темпоральных значениях эта общая идея проявляется как лока-
лизация обозначенного действия3 во времени и прежде всего как его
ориентация по отношению к моменту речи или, шире, по отноше-
нию к «hie et пипс» ‘здесь и теперь’ — говорящего лица. Темпораль-
ные значения принципиально являются дейктическими, ориентаци-
онными, что относится прежде всего к значениям так называемых
«основных» глагольных времен — настоящего, прошедшего и бу-
дущего4. Об «относительных временах», или «временах с двойной
3 Под «действием» здесь и в дальнейшем понимается любое явление,
обозначенное с помощью глагольной формы (или глагольной формы и за-
висящих от нее слов). О разделении такого рода явлений на «действия в
собственном смысле», «состояния» и т. д. будет сказано на с. 311—314.
4 В ряде современных концепций будущее время принципиально исклю-
чается из числа времен и рассматривается как модальное образование. Не
отрицая наличия в семантике форм будущего многих языков очень сущест-
венных (иногда даже преобладающих) модальных компонентов, я все же
думаю, что в рамках общей теории нет основания отказывать будущему в
статусе времени.
308
Статьи по аспектологии
(сложной) ориентацией» (прошедшем предварительном, будущем в
прошедшем и т. п.), речь будет идти в связи с категорией таксиса. К
сфере темпоральных значений принадлежат и значения временной
дистанции, т. е. значения «близкого» или, напротив, «далекого» во
времени по отношению к моменту речи. Ср. во французском языке
аналитические формы с основным значением «непосредственного
прошедшего» (развё immediat) и «близкого будущего» (futur
proche) — je viens de manger ‘я только что (по)ел’ и je vais manger ‘я
сейчас буду есть (или поем)’.
Воплощаясь в грамматической категории глагольного времени,
темпоральные значения имеют и другие, лексические, формы выра-
жения. В любом языке есть специальные слова с темпорально-
дейктической функцией, вроде вчера, сегодня, сейчас, завтра, по-
завчера и т. п., обстоятельственные словосочетания типа на будущей
неделе, позапрошлой осенью, в данный момент, три года назад5.
В отличие от темпоральных значений аспектуальные значения не
имеют дейктической, локализационной функции. В аспектуальных
значениях идея времени проявляется иначе — как внутреннее, инге-
рентное свойство самого выражаемого действия. Используя извест-
ную формулировку А. М. Пешковского, мы могли бы сказать, что
аспектуальные значения показывают, «как протекает во времени или
как распределяется во времени» глагольное действие6. Конкретно
речь идет о таких значениях, как длительность/мгновенность, пре-
рывистость/непрерывность, наличие/отсутствие внутреннего преде-
ла действия и многое другое.
Указанное сейчас различие между темпоральными и аспекту-
альными значениями не раз в тех или иных формулировках отме-
5 Некоторые другие типы обстоятельств с темпоральными значениями (в
пятницу, 10 мая, в средние века и др.) не дают прямой соотнесенности с
моментом речи, а локализуют событие во времени с помощью той или иной
календарной (хронологической) системы отсчета. Однако косвенная или
имплицитная соотнесенность с моментом высказывания нередко имеется и
в этих случаях (как правило, подразумевается не какая-то другая, а бли-
жайшая пятница, не какое-то 10 мая, а 10 мая этого года и т. д.; ср. также
указания типа «нашей эры» или «до нашей эры»).
6 Полное определение, предложенное Пешковским, гласит: «категория
вида обозначает, как протекает во времени или как распределяется во вре-
мени тот процесс, который обозначен в основе глагола» [137,105]. Слова об
«основе глагола» обусловлены здесь спецификой внешнего выражения СВ
и НСВ в русском и других славянских языках. В определение, которое
должно быть отнесено и к неславянским языкам, указание это, естественно,
войти не может.
К основаниям сопоставительной аспектологии
309
чалось в науке. Георг Курциус, разграничивая время и вид в древ-
негреческом глаголе, обозначил их соответственно терминами
Zeitstufe и Zeitart. Понятие «Zeitstufe», буквально ‘ступень време-
ни’, охватывает противопоставление настоящего, прошедшего и
будущего в формах изъявительного наклонения и основано, по
Курциусу, «только на отношении действия к говорящему» (т. е. на
соотношении между временем действия и временем высказывания)
[227, 180]. Понятие «Zeitart», буквально ‘тип (разновидность) вре-
мени’, охватывает противопоставление форм, образованных от
презентной, аористной и перфектной основ (включая также «кос-
венные наклонения», инфинитивы и причастия), и отражает, по
словам Курциуса, «различие внутри самого действия» (eine inner-
halb der Handlung selbst liegende Differenz). Обосновывая свой тер-
мин Zeitart, Курциус подчеркивает, что слово Art употребляют
именно тогда, когда хотят обозначить специфические, внутренние
особенности [227,181].
В наши дни время и вид противопоставлены как «дейктическая»
и «семантическая» категории в концепции Курыловича [285; 286;
287], или как «шифтер» и «не-шифтер» у Якобсона [202, 100]7. На
тот же признак опирается общее определение вида, предложенное
Ч. Хоккетом: «Виды имеют дело не с временной локализацией со-
бытия, а с его временным распределением или контурами» (with its
temporal distribution or contour [262, 23 7]8, что, как видим, очень на-
поминает приведенное выше определение А. М. Пешковского.
Если учесть, что языковые значения всегда дают не механиче-
скую копию действительности, а ее отражение, своеобразно прелом-
ленное сознанием человека, можно на основе сказанного предло-
жить следующую формулировку: аспектуальные значения отражают
ту или иную «оценку», характеристику говорящим обозначаемого
глаголом действия с точки зрения протекания и распределения этого
7 По существу, так же разграничиваются значения времени и вида и у
тех авторов, которые шире понимают «дейксис» и потому пользуются дру-
гой терминологией. Так Клаус Хегер [259; 260] противопоставляет время и
вид как «sprecherbezogen» («ориентировано на говорящего») и «vorgangsbe-
zogen» («ориентировано на событие, о котором сообщают»).
8 Слово «событие» (event) употреблено здесь у Хоккета в том же значе-
нии, в котором мы говорим о «действии», Пешковский — о «процессе» (см.
сноску 6), Хегер — о «Vorgang» (см. сноску 7), Якобсон [202] о «сообщае-
мом факте». Отметим, что с определением Хоккета солидаризуется
Дж. Лайонз [290, 3/5]; близкую формулировку дает также Б. Комри [225, 3],
отчасти и М. Кравар [282, 294].
310
Статьи по аспектологии
действия во времени, но безотносительно к моменту речи9. Кон-
кретный набор характеристик, выражаемых видовыми категориями,
оказывается в разных языках весьма неодинаковым. Безусловно, он
не исчерпывается значениями «совершенности» («перфективности»)
и «несовершенности» («имперфективности») или даже репертуаром
частных видовых значений, обнаруживаемых в СВ и НСВ славян-
ских языков.
Сейчас нам важно остановиться на одной группе языковых зна-
чений, не являющихся ни темпоральными в точном смысле слова, ни
аспектуальными, но лежащих содержательно как бы «между» теми и
другими. Речь идет о значениях, объединяемых некоторыми в поня-
тии «таксис». Как формулирует Р. Якобсон, «таксис характеризует
сообщаемый факт по отношению к другому сообщаемому факту и
безотносительно к факту сообщения» [202, 101], причем в первую
очередь имеются в виду хронологические соотношения (одновре-
менность— предшествие — следование), но отчасти и известные
логические связи.
Развитую грамматическую категорию таксиса Якобсон усматри-
вает в нивхском (гиляцком) языке и (со ссылкой на Уорфа) в языке
хопи. В русском «зависимый таксис» выражается деепричастием,
указывающим на событие, которое так или иначе сопутствует дру-
гому, главному событию (т. е. «независимому таксису») [202, 106—
108]. Во многих языках таксис не выступает в качестве особой грам-
матической категории, а объединяется в рамках одной комбиниро-
ванной категории либо со временем, либо с видом10.
Сочетание таксиса и времени дает значение сложной (двух-, а
иногда и многоступенчатой) временной ориентации, выражаемой в
некоторых языках специальными формами, входящими в систему
относительных времен. Важную часть этой системы обычно составля-
ют относительные времена предшествия (плюсквамперфект, будущее
предварительное) — времена, развившиеся как формы, производные
от перфекта, и нередко в той или иной степени совмещающие эле-
менты темпорально-таксической и аспектуальной семантики. В опре-
9 Существенно иначе формулируют общее определение вида и видовых
значений Т. И. Дешериева [66; 67], И. Г. Кошевая [95], Ю. С. Степанов
[168], Дж. Андерсон [210].
10 Несколько иная трактовка таксиса дается в работах А. И. Смирниц-
кого, например [160; 161], и его последователей [300]; ср. также концепцию
Г. Г. Сильницкого [157]. Многие авторы, например, В. Булл [223], вообще
не выделяют таксиса из категории времени.
К основаниям сопоставительной аспектологии
311
деленной мере и собственно перфект может получить статус относи-
тельного времени предшествия (преднастоящего).
Вместе с тем «таксические» значения одновременности, предше-
ствования и следования во времени регулярно возникают в результа-
те взаимодействия видовых форм, так что в некоторых языках вы-
ражение таксических отношений может рассматриваться как одна из
важнейших функций глагольного вида11. Во всех случаях, когда в
высказывании присутствуют две или более глагольных форм, обла-
дающих видовой семантикой, соответствующие аспектуальные зна-
чения неизбежно вступают во взаимодействие и получают таксиче-
ские признаки ‘одновременность’ или ‘последовательность во вре-
мени’ — ‘предшествие и следование’. Можно сказать, что в связном
тексте решающую роль при выборе вида играют объективные хро-
нологические соотношения между действиями — их одновремен-
ность (параллелизм), предшествование или следование во времени,
наступление события на фоне другого, продолжающегося и т. д. Тем
самым категория вида во многих случаях функционально сближает-
ся с категорией относительных времен: хронологические соотноше-
ния между двумя действиями, обозначенными с помощью глаголов,
являются в равной степени определяющими при выборе как видо-
вых, так и временных форм. В некоторых случаях одна и та же гла-
гольная форма может квалифицироваться и как видовая, и как форма
относительного времени. Хорошим примером может служить в ряде
языков имперфект, к которому мы еще вернемся в дальнейшем из-
ложении.
Обзор аспектуальных значений
Рассмотрим подробнее аспектуальные значения. Они чрезвычай-
но разнообразны. Как справедливо заметил Б. А. Серебренников,
грамматическая категория вида «имеет несколько оснований, далеко
не одинаковых по своей природе и сущности» [155, 21]. Многообра-
зие аспектуальных значений оказывается еще большим при учете
помимо соответствующих грамматических также и иных, лексиче-
ских и лексико-грамматических (или «скрыто-грамматических»),
форм их выражения, т. е. при учете не одного только вида, а всего
1'Выдвигалась даже точка зрения, согласно которой основная граммати-
ческая функция славянских СВ и НСВ именно и состоит в выражении от-
ношений одновременности или предшествия. См. [58; 121; 219; 299].
312
Статьи по аспектологии
«функционально-семантического поля аспекгуальности»12. В рамках
этого поля можно выделить разные типы аспектуальных значений и
прежде всего аспекгуальность качественную и количественную.
Качественная аспекгуальность охватывает такие семантические
оппозиции, как:
1)	динамика : статика, т. е. действие в собственном смысле: со-
стояние или статическое отношение;
2)	действие предельное, направленное к внутреннему пределу :
действие непредельное, не направленное к пределу;
3)	предельное действие, достигающее своего предела : действие,
хотя и направленное к пределу, но рассматриваемое в той фазе, ко-
гда предел еще не достигнут.
Эти три оппозиции находятся в иерархических взаимоотношени-
ях (схема 1).
глагольное действие
J	J
динамическое	статическое
I	(состояние или отношение)
I 1
предельное	непредельное
JI
достигающее	не достигающее
предела	предела
Схема 1
Иерархия семантических оппозиций качественной аспекгуальности
12 Понятие это было сформулировано и термин «аспекгуальность» был
предложен А. В. Бондарко [23]. Другой термин для того же понятия —
«акциональность» (нем. Aktionalitat), предложенный В. Флемигом [246] и
используемый С. Г. Андерссоном [211], представляется мне менее удачным,
см. [119, 73, сноска 2]. Аналогичная структура — грамматическая категория
и вокруг нее функционально-семантическое поле, объединяющее прочие
средства выражения той же или близкой семантики, — постулируется и в
других областях. Так, вокруг грамматической категории наклонения (лат.
modus) группируются различные элементы, составляющие вместе с накло-
нением функционально-семантическое поле модальности; вокруг грамма-
тической категории времени (tempus) — различные элементы, образующие
функционально-семантическое поле темпоральное™ и т. д. См. [28] и [25].
К основаниям сопоставительной аспектологии
313
Противопоставление динамики и статики, действия в собствен-
ном смысле (т. е. изменения) и статического состояния (или отноше-
ния), отражает преломленные сознанием различия самих явлений
действительности, обозначенных в языке с помощью глаголов (или
вообще предикатов предложений). Шведский лингвист Э. Даль [229]
считает исходным понятие состояния (state), в котором в тот или
иной момент пребывает «индивид или система». Состоянию (я бодр-
ствую) противопоставлена смена состояний, изменение (я заснул в
полночь), причем различается единичная смена — событие (event) и
ряд последовательных смен — процесс (process). В случае каузации
события (я открыл дверь) Э. Даль говорит об акте (act), в случае
каузации целого процесса (я работаю) — о деятельности (activity).
События и акты объединяются у Э. Даля признаком мгновенности и
противопоставлены соответственно процессам и деятельностям, кото-
рые обладают той или иной длительностью. Но последнее противопо-
ставление относится уже к сфере количественной аспектуальности.
Противопоставление действия и состояния обычно реализуется в
языке как противопоставление двух классов глаголов.
В некоторых языках разграничение этих классов — динамиче-
ских и статических глаголов — выступает очень отчетливо. Так, оно
составляет характерную черту иберийско-кавказских языков, по
крайней мере, картвельской и абхазско-адыгской групп. К статиче-
ским принадлежат здесь глаголы существования, положения тела,
verba sentiendi со значениями ‘любить’, ‘испытывать голод’ и т. п.,
глаголы со значениями типа ‘спать’, ‘бодрствовать’, ‘молчать’. Ис-
следователи отмечают архаичность структуры статических глаголов,
бедность их парадигмы по сравнению с парадигмой динамических
глаголов, их близость к именам [146; 147, 101 сл.; 189, 40, 51; 190].
Сходная ситуация реконструируется сравнительной грамматикой
для древнейшей эпохи индоевропейского [134; 135; 174, 90 сл.; 331]
и семито-хамитского [322]. По-видимому, первоначально слова, обо-
значавшие состояние, вообще не были глаголами, а представляли
собой отдельную часть речи (своего рода «категорию состояния»).
Затем они втягиваются в систему глагола, а иногда и включаются в
парадигму формообразования семантически близких и этимологиче-
ски родственных глаголов действия в качестве форм перфекта.
Глаголы действия и глаголы не-действия выделяются также ис-
следователями китайского и дунганского языков [76, 113; 206].
Правда, глаголы не-действия представлены здесь только глаголами
существования; глаголами мысли, чувства и ощущения с такими
значениями, как ‘знать’, ‘помнить’, ‘ощущать боль’, ‘бояться’; неко-
314
Статьи по аспектологии
торыми модальными; связочными со значениями ‘называться’, ‘счи-
таться’, ‘быть похожим на’ и т. п. Поэтому С. Е. Яхонтов считает,
что основным семантическим признаком глаголов не-действия ока-
зывается в китайском языке независимость обозначаемого ими со-
стояния от воли субъекта. Глаголы же со значениями типа ‘стоять’,
‘сидеть на корточках’, ‘жить, обитать’, ‘спать’ включаются Яхонто-
вым в число глаголов действия, правда, в качестве особой подгруп-
пы. Во всяком случае, все три разряда (глаголы действия, не-
действия и последняя подгруппа) различаются спряжением, или со-
ставом парадигмы (т. е. способностью присоединять различные слу-
жебные элементы или удваиваться для образования так называемого
«кратковременного вида»), а также синтаксической сочетаемостью с
некоторыми наречиями и т. д. [206, 78—53].
Тем или иным образом различение действия и состояния прояв-
ляется и в глаголе тех языков, в которых на переднем плане фигури-
руют другие грамматические оппозиции [252; 323]. Так, и в русском
языке Дж. Миллер [297] наряду с глаголами действия выделяет две
группы глаголов состояния (в его терминологии — stative verbs типа
знать, любить, нравиться, и static verbs лежать, стоять и т. д.),
что более или менее аналогично классификации китайских глаголов
у С. Е. Яхонтова.
Противопоставление предельного и непредельного действия или,
шире, предельного действия и непредельности (т. е. непредельного
действия или состояния, объединяемых вместе) также имеет внеязы-
ковую базу. Оно основывается на преломленных сознанием объек-
тивных различиях, наблюдаемых во внеязыковой действительности
и впервые отмеченных, как показал А. Кенни [272], еще Аристоте-
лем. В наши дни убедительную трактовку семантического содержа-
ния оппозиции предельность : непредельность (в дальнейшем П :
НП) предложил А. А. Холодович [186]. Он интерпретирует П-глаго-
лы (или, шире, предельные предикаты) как отражение внеязыковых
состояний13 «с одной степенью свободы», т. е. таких, которые (при
отсутствии внешних помех) нормально завершаются переходом в
какое-то другое, вполне определенное состояние (например, состоя-
ние ‘идти сюда’ завершается с наступлением состояния ‘быть здесь’,
состояние ‘надевать галоши’ завершается состоянием ‘быть в гало-
13 У Холодовича слово «состояние» используется в более широком
смысле, чем у Э. Даля и в предшествующих абзацах данной статьи. «Со-
стояния», по Холодовичу, могут в частном случае быть и действиями, на-
пример, состояние ‘надевать галоши’.
К основаниям сопоставительной аспектологии
315
шах’)- Непредельные глаголы (и предикаты) соответственно интер-
претируются как отражение внеязыковых состояний «с несколькими
или многими степенями свободы» — когда окончанием данного со-
стояния не имплицируется переход в какое-то определенное другое
состояние (например, состояние ‘ходить по комнате’ может окон-
читься любым другим состоянием, в каком только способен нахо-
диться данный предмет, ср. он ходил, ходил и ушел; он ходил, ходил и
наконец сел и т. д.) [186, 7—9]. Близкие идеи о разграничении пре-
дельных и непредельных действий формулируют Г. Г. Сильницкий
[158], Р. Аллен [209], Э. Даль [229], А. Барентсен [10] и др. Так, в ча-
стности, Э. Даль различает «связанные деятельности» (bounded ac-
tivities), которые однозначно определяются своим «отвечающим за-
мыслу конечным состоянием» (intended end-state), например ‘стро-
ить дом’, и «не связанные» (unbounded activities), которые не могут
быть охарактеризованы указанием на какое-либо определенное ко-
нечное состояние, например ‘курить’ (но ‘курить сигарету’ — уже
«связанная деятельность», завершающаяся, когда сигарета выкури-
вается до конца) [229, 29].
Разумеется, предельными могут являться не только сознатель-
ные, преднамеренные действия, направленные на достижение опре-
деленной цели (как в приведенных примерах), но и процессы, не за-
висящие от воли субъекта, такие как ‘падать на пол’, ‘замерзать’ (о
воде), ‘прорастать’ и т. д. Во всех случаях существенна перспектива
завершения — перехода в новое состояние, естественная направлен-
ность действия на его «внутренний», т. е. самой «природой» данного
действия предусмотренный предел, с достижением которого дейст-
вие «исчерпывает себя» и далее не может продолжаться. Непредель-
ное действие — преднамеренное, вроде ‘ходить по комнате’, ‘носить
бороду’, или непреднамеренное, вроде ‘хромать’, ‘весить столько-то
килограммов’, — не предусматривает какого-то естественного, из
самой «природы» действия вытекающего предела и соответственно
не несет в себе предпосылок своего прекращения.
Противопоставление предельности и непредельное™ обычно
реализуется в языке как противопоставление значений разных гла-
голов, а в ряде случаев и как противопоставление разных значений
одного и того же глагола. Соответственно говорят о предельных и
непредельных глаголах (П- и НП-глаголах) и о глаголах двойствен-
ных, с меняющимся значением предельности/непредельности. Во
многих случаях глагол, непредельный в абсолютном употреблении,
становится предельным в сочетании с дополнением (определенного
типа) или с обстоятельством цели (границы) движения. Ср. курить и
316
Статьи по аспектологии
курить/выкурить сигарету (но: курить трубку как характеристика
типа курения — НП), идти (быстро, медленно и т. п.) и идти/прий-
ти сюда, и т. п.
Изучение грамматических особенностей предельных и непре-
дельных глаголов имеет длительную традицию в романистике и
германистике. Еще в середине XVI в. они были выделены в грамма-
тике французского языка Луи Мейгре [295], но этот факт долгое
время оставался малоизвестным. В XIX в. изучение предельно-
сти/непредельности в романских языках было продолжено на испан-
ском материале А. Бельо [217] и на более широком материале ряда
романских языков Ф. Дицем [238]. Наблюдения Дица очень ценны,
однако терминология, которой он пользовался, была неудачной. Он
называл предельные глаголы «совершенными» (Perfectiva), а непре-
дельные «несовершенными» (Imperfectiva) [238, 203]. В германисти-
ке XIX в. неудачной оказалась не только терминология, но и вообще,
начиная от Я. Гримма (который, правда, коснулся этой темы лишь
вскользь), исследование пошло по пути неправомерного сближения
и даже отождествления предельности со славянским совершенным
видом, что особенно проявилось в работах В. Штрайтберга [342] и
его многочисленных последователей. Правда, вина в данном случае
ложится не только на германистов, но и на таких славистов, как
А. Лескин, который, пытаясь разъяснить различие славянских видов,
даже и в своей поздней работе [289] прибегает к аналогии немецких
«пар» типа jagen — erjagen. На рубеже XX в. в работах Б. Дель-
брюка [236], X. Педерсена [313], А. Нурена [305] и других складыва-
ется более адекватная картина оппозиции П : НП в германских язы-
ках. Одновременно происходит и обновление терминологии. Впро-
чем, оппозиция П : НП и до настоящего времени не имеет, особенно
в зарубежной лингвистике, вполне устоявшегося и общепризнанного
терминологического обозначения. Для каждого из ее членов сущест-
вует несколько эквивалентных интернациональных терминов (см.
табл. 1).
Обозначения для предельных глаголов содержат то или иное ука-
зание на предел (лат. terminus), завершение (conclusio), окончание
(desinentia), цель (греч. теХо;) действия, либо на переход (лат.
transitus) в новое состояние, преобразование (transformatio). Наибо-
лее подходящими интернациональными обозначениями представ-
ляются «терминатив(ный)», «терминативность». Некоторые обозна-
чения для непредельных глаголов (см. № 1, 2 в табл. 1) содержат
указание на положительный признак — протекание (лат. cursus), пре-
бывание (permanentes — букв, ‘пребывающие, остающиеся’), но это
К основаниям сопоставительной аспектологии
317
Таблица 1
Важнейшие интернациональные термины, используемые
для обозначения предельных и непредельных глаголов
№№ пп.	Термины для П : НП	Год появления и автор	Некоторые авторы, использовавшие эти термины позже
1	desinentes: permanentes	1847, А. Бельо [217]	
2	terminativ : kursiv	1897, Б. Дельбрюк	X. Педерсен [313],
	терминатив(ные): курсив(ные)	[236]	Г. Мельцер [296], А. Нурен [305]
3	conclusive : non-conclusive конклюзив(ные): неконклюзив(ные)	1924, О. Есперсен [78]	А. Ота [306], Я. Шабршула [326]
4	transformativos : non-transformativos	1954, Санчес Руйперес, см. [268, 795]	
5	telic : atelic	1957, Г. Гарей [60]	Р. Л. Аллен [209], А. А. Барентсен [10] (в составе сокра- щенных обозначе- ний), Б. Комри [225]
6	герминативные :	1958, Ю. С. Маслов	И. П. Иванова [84,
	атерминативные	[ИЗ]	англ, резюме]
7	transitorisch: nichttransitorisch	1970, В. Поллак [318]	
8	desinent: non-desinent	1971, Л. Юхансон [268]	
Примечания.
1. Русские варианты приводятся в том случае, если они уже встречались
в научной литературе.
2. Термины telic : atelic (№ 5) в другом значении и оформлении исполь-
зовались уже в античной грамматике.
318
Статьи по аспектологии
не представляется удачным: «протекать» и «пребывать» могут и
предельные действия, (пока они не достигли своего предела). Спе-
цифика непредельности состоит не в протекании (пребывании) са-
мом по себе, а в отсутствии предела протекания или пребывания.
Поэтому безусловно следует предпочесть отрицательные обозначе-
ния (см. № 3—8 в табл. 1) типа «атерминатив(ный)», «атерминатив-
ность», «atelic» и т. п.
Из национальных терминов кроме русских предельность/непре-
дельность (впервые использованных в 1948 г. Г. Н. Воронцовой [40])
отметим здесь очень удачный немецкий термин С. Г. Андерссона —
Grenzbezogen(heit) — букв, ‘соотнесен(ность) с пределом’; для НП —
соответственно Nichtgrenzbezogen(heit) [211].
Мы не будем здесь рассматривать критерии предельности/непре-
дельности и воздействие этой «понятийной» категории на граммати-
ку причастия и вообще глагола романских и германских языков, так
как соответствующие явления подробно описаны в ряде работ [9; 33;
40; 60; 75; 78; 84; 112; 125; 145; 211; 246; 269; 305; 326; 346 и др.].
Отметим также, что ряд образований с маркированным значением
предельности и непредельности был отмечен в древних индоевро-
пейских языках и восстанавливается для индоевропейского праязыка
в работах Дельбрюка, Вандриеса, Шантрена, Мейе и других лин-
гвистов. Позже П- и НП-глаголы были выделены и во многих неин-
доевропейских языках. Сейчас можно, по-видимому, признать кате-
горию П/НП, так или иначе выраженную, лингвистической универ-
салией (см., например [186]).
В славянских языках глаголы с непредельными значениями вы-
ступают как imperfectiva tantum, т. е. в одном только НСВ. Если от
НП-глаголов, вроде ходить, храпеть и подобных, имеются образо-
вания СВ, то эти образования всегда связаны с существенной моди-
фикацией лексического значения и «способа действия» исходного
глагола (в том числе и в случаях ограничения протекания «порцией
времени» в глаголах с по- и про-). Глаголы же статического отноше-
ния вроде весить, стоить не дают даже таких образований СВ. На-
против, если у непредельного или двойственного глагола в контек-
сте появляется предельное значение (строить дом), возникает и
возможность функционирования в совершенном виде (построить
дом). Глаголы предельной семантики выступают обычно, не меняя
своего лексического значения, в обоих видах, причем исходным мо-
жет являться либо СВ (прийти/приходить, надеть/надевать, выку-
рить/выкуривать, замерзнуть/замерзать, прорасти/прорастать
и т. п.), либо НСВ (идти/пойти куда-то, писать/написать письмо,
К основаниям сопоставительной аспектологии
319
строить/построить дом и т. д.). Лишь в некоторых специальных
случаях предельные глаголы оказываются глаголами с формами од-
ного только СВ, глаголами perfectiva tantum.
И в славянских, и во многих других языках предельность дейст-
вия конкретизируется в ряде более частных аспектуальных значе-
ний, связанных с отдельными разновидностями результативного
«способа действия». Многие из этих разновидностей представляют
собой конкретную комбинацию значений, входящих в сферу качест-
венной аспектуальности, с известными значениями, относящимися к
количественной аспектуальности.
Третья из названных выше семантических оппозиций действует в
рамках предельности (см. схему 1). Это — оппозиция достижения/
недостижения внутреннего предела действия. Она, как и предыду-
щие оппозиции, имеет опору во внеязыковой действительности, но
не столько в имманентной «природе» обозначаемых глаголом явле-
ний, сколько в степени их реальной осуществленное™ к моменту,
релевантному с точки зрения соответствующего высказывания. Дей-
ствие, направленное к своему естественному пределу, может реаль-
но достигать его, либо по тем или иным причинам прекращаться без
достижения предела, либо, наконец, рассматриваться в фазе, пред-
шествующей достижению предела. Последнее имеет место, в част-
ности, при определенных таксических соотношениях с другими со-
бытиями (одновременность, соотношение «фона» и «наступления
нового» и т. д.). Например: Когда он надевал пальто, ключ вывалил-
ся из кармана, — в данном предложении не содержится информации
о том, было (в дальнейшем) доведено до конца действие ‘надевать
пальто’, т. е. надел ли данный человек пальто; указано только, что
выпадение ключа из кармана произошло в момент («на фоне») еще
длившегося надевания. Аналогично: Когда строили дом, случилось
то-то и т. д.
Маркированным выражением реального достижения или достиг-
нутое™ предела действия служит в славянских языках форма со-
вершенного вида предельных глаголов. Маркированным выражени-
ем недостигнутое™ предела служат формы имперфекта ряда языков,
Употребленные в качестве imperfectum de conatu, «имперфекта (без-
успешной) попытки» (лат. dabam ‘я давал’ в смысле ‘пытался дать’).
Для фиксации действия в его незавершенном течении, в процессе,
используются также формы имперфекта (противопоставленные
формам аористического прошедшего), формы типа английского про-
П’ессива (/ am writing), славянский НСВ, формы типа iaqtula в араб-
ском и других семитских языках и т. д.
320
Статьи по аспектологии
Разграничение двух семантических оппозиций направленности/
ненаправленности на предел и достижения/недостижения предела
очень важно для правильного понимания соотношения между аспек-
туальностью в некоторых неславянских языках и славянским совер-
шенным и несовершенным видом.
Чешский германист В. Моурек еще в 1895 г. подчеркивал, что
приставочные глаголы германских языков «в большинстве случаев»
(под влиянием В. Штрайтберга он делал исключение для древнегер-
манских образований с приставкой ga-) «остановились на ступени
результативности» (т. е. не развили «подлинной перфективности») и,
как славянские производные imperfectiva от приставочных основ,
например чешек, vyhazuji ‘выбрасываю’, «содержат указание на
предстоящее окончание или успех действия, но еще ничего не гово-
рят о самом реальном завершении его», тогда как славянские perfec-
tiva, например чешек, vyhodim ‘выброшу (одним движением)’ и vy-
hazim ‘повыбрасываю’, «совершенно определенно указывают на
достижение конца» [301, 795]. Иначе формулирует аналогичную
мысль В. Н. Щепкин: «Немецкое Er uberschreitet die Вгйске дает од-
ну только проекцию заключительного момента действия в будущее,
а славянское перейдет мост рассматривает все моменты этого со-
бытия как бы в одном временном отрезке» [330, 217—218]. Ср. и у
Г. Н. Воронцовой в статье, посвященной «лексическому характеру
глагола» (т. е. предельности/непредельности) в английском языке,
указание на то, что для русского СВ «основным является понятие
преодоленности [разрядка Воронцовой] предела, содержащее-
ся в значении глагола. Самое же понятие предела может прекрасно
входить в содержание значения глаголов и несовершенного вида»
[40, 21].
Думаю, что не более как маркирование предельными являются и
все приставочные глаголы балтийских языков, включая и те литов-
ские образования (главным образом с приставкой ра-), которые
обычно считают перфективными. Может быть, только присоедине-
ние к литовскому приставочному глаголу суффикса многократности
-ine- (в котором, по-видимому, развивается сейчас функция своеоб-
разного «суффикса имперфективации») способно по контрасту вести
к превращению соответствующего глагола без суффикса в глагол
совершенного вида (о суффиксе -ine- см. [44; 61, 376 сл.-, 127,134 сл.‘,
231, 85—90- 309; 310; 311; 327, 344]).
В приведенной выше схеме понятие состояния дано без дальней-
ших подразделений, но они существуют. В частности, важным явля-
ется подразделение состояний на «просто состояния» (назовем их
К основаниям сопоставительной аспектологии
321
«первичными») и «состояния в результате (завершенных) действий»
(«вторичные состояния»). Формы языкового выражения одних и
других состояний часто оказываются глубоко различными: обозна-
чение вторичных состояний нередко опирается на обозначение пре-
дельного и притом завершенного действия. С другой стороны, и за-
вершенность действия может быть выражена с помощью указания
на созданное им состояние. Во многих языках отмечаются образова-
ния с комплексной семантикой (действие + состояние), с упором ли-
бо на состояние («статальный перфект»), либо на действие («акцио-
нальный перфект» с результативным оттенком), нередко в рамках
одной и той же полифункциональной формы.
Заканчивая рассмотрение качественной аспектуальности, упо-
мянем еще один ее параметр, не включенный в нашу схему иерар-
хических отношений, — параметр фазисной детерминации. Эта де-
терминация есть выделение одной из фаз в протекании действия
или состояния — начальной, серединной или конечной. Выделение
конечной фазы действия практически часто сливается со значением
достижения предела или приближения к пределу (например, в
русск. дочитывает). Выделение серединной фазы, т. е. «интратер-
минальное» рассмотрение действия (рассмотрение его intra
terminos — где-то «между» начальным и конечным пределом), со-
ответственно сливается со значением недостигнутости предела, не-
завершенности. Только выделение начальной фазы действия или
состояния дает более самостоятельное аспектуальное значение —
ингрессивное (инцептивное), широко представленное в самых раз-
ных языках. Фазисная детерминация часто осуществляется с по-
мощью аналитических средств (например, сочетаний с фазовыми
глаголами, выражающими значения ‘начать’, ‘кончить’ и т. д.), либо
словообразовательным путем (например, прибавлением приста-
вок). В ряде случаев ингрессивное значение развивается в опреде-
ленных типах контекста, не получая специального морфемного вы-
ражения (ср. ингрессивное употребление форм НСВ в ряде славян-
ских языков [87]).
Количественная аспекгуальность характеризует действия и со-
стояния 1) по количеству «крат» или непрерывности/прерывности
осуществления, 2) по степени длительности и 3) по степени интен-
сивности. По количеству «крат» выделяются однократные (разовые,
«монотемпоральные»), многократные (повторяющиеся, «политем-
поральные») действия и состояния — с дальнейшими подразделе-
ниями в зависимости от ограниченности/неограниченности и регу-
лярности/нерегулярности повторений; наконец, — постоянно налич-
322
Статьи по аспектологии
ные, всегда существующие состояния и отношения (типа Земля вра-
щается вокруг солнца). По степени длительности действие или со-
стояние может быть неограниченно длительным, ограниченно дли-
тельным или кратковременным вплоть до мгновенности действия
(моментальный «скачок» из одного состояния в другое). Интенсив-
ность может быть «нормальной» (не указываемой), ослабленной или
усиленной, иногда с дальнейшими подразделениями. Степени ин-
тенсивности, степени длительности и степени кратности комбини-
руются друг с другом в разных сочетаниях14.
Все эти разнообразные значения количественной аспектуально-
сти выражаются в языках мира с помощью лексических, словообра-
зовательных, словоизменительных и синтаксических средств, а чаще
всего — сочетанием средств разных уровней. Большой материал по
«глагольной множественности» из нескольких десятков языков раз-
ной структуры и разных семей собран в монографии В. Дресслера
[243]. В славянских языках количественная аспектуальность вопло-
щается в различных частных видовых значениях форм СВ и НСВ,
выступает в качестве способов действия (многократные глаголы ти-
па хаживать, едать, семельфактивные — типа стукнуть, ахнуть
и т. д.), находит лексическое выражение с помощью наречий и об-
стоятельственных слов. В литовском в сфере прошедшего времени
имеются регулярные грамматические формы, маркированно выра-
жающие многократность — так называемое «прошедшее многократ-
ное» (butasis daininis laikas), например, rasydavau ‘я писал (не раз)’,
uzmigdavo ‘он засыпал (не раз)’ и т. д. Вместе с тем объективно мно-
гократное действие может быть обозначено и с помощью других
глагольных форм, в том числе и с помощью форм общего прошед-
шего времени (в грамматиках «прошедшее однократное»), если по-
вторительность обозначена лексическими средствами, например
Mare ir Levukas kiekvienq rytq bego mokyklon ‘M. и Л. каждое утро
бежали в школу’ [127,145—146].
В ряде случаев значения количественной аспектуальности, в
свою очередь, комбинируются с качественно-аспектуальными зна-
чениями и модифицируют их определенным образом. Так, много-
кратное действие, предельное и даже достигающее предела в каж-
дом отдельном акте своего повторения, может оказаться в целом, как
серия повторений, непредельным (ср. ходить на службу). Напротив,
14 Например, сочетание ослабленной интенсивности и многократности в
глаголах прерывисто-смягчительного способа действия (покалывать, по-
кашливать, почитывать).
К основаниям сопоставительной аспектологии
323
состояние и непредельное действие, ограниченное в длительности
своего протекания, получает предел, пусть «внешний», а не «внут-
ренний» («временска извршеност» Грубора [56]), и тем самым воз-
можность — в славянских языках — выступать, хотя и специфиче-
ским образом, в совершенном виде (полежал, поспал, процарство-
вал столько-то лет). Повышенная интенсивность комбинируется с
начинательностью в глаголах аугментативного способа действия
вроде раскудахтаться, разговориться, рассвирепеть.
Своеобразное место в рамках (или на границе?) функционально-
семантического поля аспектуальности принадлежит оппозиции кон-
кретность : неконкретность явления, обозначаемого глаголом. Это,
вероятно, наиболее «субъективная» из семантических аспектуаль-
ных оппозиций, так как выбор между противопоставленными значе-
ниями определяется не объективными свойствами самих обозначен-
ных явлений, а тем или иным подходом к ним (впрочем, зависящим,
конечно, не столько от субъективного «произвола» говорящего,
сколько от общего характера описываемой ситуации и места данного
явления в ее составе).
Противопоставление конкретного факта и факта, представленно-
го обобщенно, «в принципиальной плоскости» или, во всяком слу-
чае, без конкретизации отчетливо выступает в славянских языках
при употреблении СВ и НСВ соответственно в «конкретно-факти-
ческом» и «общефактическом» значении, например в следующем
(уже приводившемся в научной литературе) предложении из «Крей-
церовой сонаты» Л. Н. Толстого: «...чувствовал, что владеть я
этим телом не могу, что оно не мое, и что она может распоря-
диться им, как хочет, а хочет распорядиться им не так, как я хочу»
(т. е. может вообще распоряжаться им как хочет, а в данном случае
хочет распоряжаться им не так, как я хочу). Наряду с такими приме-
рами широко представлены, как известно, и другие, в которых зна-
чение конкретности, именно — конкретного протекания процесса,
присуще формам НСВ.
В английском, испанском и некоторых других языках конкретно-
процессное значение рассматривается как основное и наиболее ти-
пичное значение форм прогрессива (/ ат или was writing, estoy или
estaba escribiendo и т. д.), а неконкретизированное, общефактическое
значение (как — в других случаях — и конкретно-фактическое) вы-
ражается формами, противопоставленными прогрессиву. Аналогич-
ная оппозиция — Л. Юхансон называет ее Pragnanzopposition — от-
четливо выступает в турецком как оппозиция конкретно-процесс-
ного настоящего (yaziyorum ‘я как раз пишу’ и др.) и «общего» или
324
Статьи по аспектологии
«расширенного» настоящего (yazarim ‘пишу вообще’, ‘умею писать’
и т. д.) [268, 118—193], а также в некоторых африканских и других
языках.
Противопоставление по признаку конкретность/неконкретность
иногда комбинируется с оппозицией кратности: однократное дейст-
вие выступает как локализованное в каком-то конкретном моменте
или отрезке времени и тем самым как конкретное, а действие много-
кратное не получает узкой локализации, не привязывается к одному
определенному моменту и потому представляется более абстракт-
ным15. Именно в плане конкретности/абстрактности иногда интер-
претировали славянскую оппозицию однонаправленных и ненаправ-
ленных глаголов перемещения (идти: ходить) [138].
Однако конкретным, локализованным в определенном, относи-
тельно узком временном отрезке может быть и многократное дейст-
вие (ряд актов такого действия), например: Когда я приехал, он ходил
по дому и зажигал одну за другой люстры во всех комнатах. С дру-
гой стороны, и действие отчетливо однократное, разовое, может рас-
сматриваться «в принципиальной плоскости», вне конкретной лока-
лизации в каком-то определенном моменте или отрезке времени: Мы
с ним однажды уже говорили об этом (отмеченное выше общефак-
тическое значение НСВ).
Формы выражения аспектуальных значений.
Отграничение вида от прочих элементов аспектуальности
Рассматривая в предыдущем разделе различные типы аспекту-
альных значений, мы лишь попутно затрагивали вопрос о внешних
формах выражения этих значений в отдельных языках. Теперь оста-
новимся специально на вопросах формы.
15 А. В. Бондарко говорит в этих случаях о «категории временной лока-
лизованности» и считает, что она «представляет собой особый функцио-
нально-семантический „круг“, который, перекрещиваясь с аспектуально-
стью и темпоральностью, не утрачивает своей самостоятельности» [25, 60]
(ср. также [27, 54 сл.]). Я думаю, что «узкая» локализованность, о которой
здесь идет речь, т. е. прикрепленность действия к конкретному моменту или
узкому отрезку времени, может рассматриваться как частный случай значе-
ния конкретности, а конкретность может быть выражена и вне связи с ка-
ким-либо темпоральным значением (например — в формах инфинитива).
«Широкая» же локализованность есть чисто темпоральное значение — от-
несение действия к сфере настоящего, прошедшего или будущего.
К основаниям сопоставительной аспектологии
325
Аспектуальные значения выражаются в глаголе или вне его; ис-
пользуя термины А. В. Бондарко [28, 50], мы соответственно гово-
рим о глагольной и неглагольной аспектуальности.
В глаголе аспектуальные значения могут быть выражены откры-
тым противопоставлением грамматических форм одного глагола,
синтетических или аналитических, и тогда мы говорим о граммати-
ческой категории вида. Наряду с этим аспектуальные значения вы-
ражаются противостоянием аспектуальных классов глаголов (таких,
как глаголы действия — глаголы состояния или предельные — не-
предельные глаголы и т. д.) и с помощью более дробных разрядов
внутри этих классов (т. е. с помощью способов действия). Аспекту-
альные классы и их подклассы — способы действия — не обяза-
тельно маркируются какими-либо морфемными показателями. Хотя
обычно в какой-то части случаев такая маркировка имеет место, в
принципе они должны рассматриваться как явления скрытой грамма-
тики, в понимании Б. Л. Уорфа [177] и С. Д. Кацнельсона [94, 78 сл.].
В аспектуальных классах и подклассах аспектуальные значения ор-
ганически сплетены с лексической семантикой глагола, включены в
эту семантику и выступают как ее категориальные компоненты, воз-
действующие на грамматическое функционирование соответствую-
щего глагола, на его формообразование, синтаксическую сочетае-
мость и т. д. В сферу глагольной аспектуальности входят также
«аналитические способы действия», т. е. выражение аспектуальных
значений с помощью некоторых глагольных сочетаний (типа начать
+ инфинитив, случалось + инфинитив и т. п.) или с помощью повто-
рения глагольной формы.
Вне глагола аспектуальные значения могут получить то или иное
выражение в рамках словосочетания (в группе сказуемого), отдель-
ного предложения или сочетания предложений. В словосочетании и
отдельном предложении наиболее существенно использование в об-
стоятельственной функции специальных лексических показателей
аспектуальных значений (наречий и т. п.), но важную роль могут иг-
рать также грамматические характеристики тех или иных актантов
при глаголе (число, иногда падеж, одушевленность и т. д.) и самый
факт наличия или отсутствия этих актантов. При использовании лек-
сических показателей выделяем лексическую неглагольную аспекту-
альность (термин А. В. Бондарко [28, 50]), в остальных случаях —
аспектуальность контекстно-синтаксическую. В сферу последней
войдет и выражение аспектуальных значений (в тесной связи с так-
сическими значениями) с помощью различных союзов, а также и
бессоюзного сочетания предложений.
326
Статьи по аспектологии
Изложенная классификация формальных средств аспектуально-
сти показана в схеме 2, которая дает обобщенную и несколько уп-
рощенную картину. В конкретных языках ее рубрики представлены
неравномерно, а некоторые из них могут и вовсе отсутствовать. В
частности, может отсутствовать чисто грамматическое выражение
аспектуальных значений, т. е. именно категория глагольного вида.
Иными словами можно сказать, что функционально-семантическое
поле аспектуальности, так или иначе организованное, имеется во
всех языках, но далеко не во всех из них присутствует вид как грам-
матическая категория. Далее, иногда сами грани между отдельными
рубриками оказываются относительными, нечеткими. В диахронии
одно переходит в другое, в результате чего и в синхронном срезе
бывают представлены промежуточные, переходные случаи, напри-
мер, нечто среднее между «открытым» и «скрытым» грамматиче-
ским противопоставлением или между лексическим показателем
(наречием) и словообразовательным элементом в составе глагола
(глагольной приставкой, маркирующей определенный способ дейст-
вия, и т. д.). В контексте конкретного высказывания мы, пожалуй,
чаще всего встречаемся с совместным использованием и взаимодей-
ствием нескольких разных формальных средств аспектуальности.
В изложенной концепции вид рассматривается как наиболее
грамматикализованная часть поля аспектуальности, как категория по
определению формообразовательная (= словоизменительная)16, хотя
обычно и наталкивающаяся (в отличие от категории времени) на
«сопротивление» какой-то части лексического материала. Итак, о
виде можно говорить только там, где какие-то
аспектуальные значения в пределах большей
части (иногда и всей) глагольной лексики полу-
чают регулярное выражение посредством пара-
дигматически противопоставленных друг другу
грамматических форм одного глагола.
Рассмотрим отдельные компоненты этого определения.
(1)	«...какие-то аспектуальные значения...». Ясно, что не всякое
аспектуальное значение и не всякое противопоставление аспекту-
альных значений может служить базой для формообразовательной
категории вида. Некоторые аспектуальные значения слишком част-
ны, слишком тесно связаны с лексической семантикой глагола, чтобы
16 Термины «формообразовательная» и «словоизменительная» (катего-
рия) я употребляю здесь — в отличие от А. В. Бондарко [27, 115 сл.],
Е. С. Кубряковой [99] и некоторых других языковедов — как абсолютные
синонимы, причем предпочитаю первый термин.
Схема 2. Способы выражения аспектуальных значений
К основаниям сопоставительной аспектологии
328
Статьи по аспектологии
получить статус чисто грамматических. Но, с другой стороны, не
следует думать, будто везде, где есть вид, его семантика тождест-
венна или очень близка семантике славянских СВ и НСВ. Противо-
поставление видовых граммем (членов грамматической категории
вида) может строиться на совсем иных семантических основаниях.
Одно и то же аспектуальное значение в одном случае оформляется в
рамках категории вида, а в другом — остается на уровне способов
действия. Приходится признать, что на данном этапе развития ас-
пектологии мы еще не можем уверенно разделить аспектуальные
значения на такие, которые выражаются (хотя бы в каком-то одном
языке) в формах грамматической категории вида, и такие, которые
ни в одном языке не получили подобного грамматического выраже-
ния. Тем самым сейчас пока невозможно внести ббльшую степень
конкретности в нашу формулу, ограничить более узкими рамками
характер аспектуального значения, обязательного для грамматиче-
ской категории вида. Соответственно решение вопроса об отграни-
чении вида от всей прочей аспекгуальности остается целиком в об-
ласти плана выражения.
(2)	«...в пределах большей части (иногда и всей) глагольной лек-
сики...». Для языков, имеющих грамматическую категорию вида,
характерен тотальный охват этой категорией всей глагольной лекси-
ки. Однако прямое парадигматическое противопоставление видовых
форм в пределах одной лексемы обычно наблюдается не у всех гла-
голов, а лишь у значительной их части. Именно так обстоит дело со
славянской оппозицией СВ : НСВ. Как писал акад. В. В. Виноградов,
«всякий глагол подводится под категорию вида. Но далеко не все
глаголы имеют формы обоих видов» [39, 424]. Рассматриваемый
признак позволяет исключить из понятия «вид» такие противопо-
ставления узкого лексического охвата (в более старых работах не-
редко включавшиеся в это понятие), как противопоставление одно-
направленных и ненаправленных глаголов перемещения в славян-
ских языках (идти — ходить, бежать — бегать и т. д., всего около
десятка пар или немногим более) или противопоставление семель-
фактивного и мультипликативного способов действия (махать —
махнуть), хотя оно охватывает уже значительно большее число пар
и комбинируется (в русском языке) с видовым противопоставлением.
Слова «иногда и всей глагольной лексики» добавлены потому,
что могут мыслиться и реально встречаются в языках видовые кате-
гории, которые принципиально не знают семантически обусловлен-
ных лексических ограничений (например, однократный : многократ-
ный вид в некоторых языках). С другой стороны, встречаются слу-
К основаниям сопоставительной аспектологии
329
чаи, когда та или иная (сравнительно небольшая или же периферий-
ная) группа глаголов должна рассматриваться не как имеющая фор-
мы только одного вида, а как стоящая вообще вне вида, с диахрони-
ческой точки зрения как еще (или, напротив, уже) не охваченная ви-
довым противопоставлением (ср. положение некоторых глаголов в
древнейших памятниках славянских языков [324]) *7.
Вместе с тем признак тотального или очень широкого охвата лек-
сики, будучи необходимым признаком категории вида, не является
достаточным. В сфере аспектуальности тотальный или близкий к то-
тальному охват глагольной лексики характеризует также противо-
поставления аспектуальных классов — таких, как глаголы дейст-
вия — глаголы состояния или глаголы предельные, непредельные и
двойственные в отношении предельности/непредельности.
(3)---«...получают регулярное выражение...». Регулярность может
пониматься по-разному. Это и наличие регулярных, т. е. единых или
более или менее единообразных формальных показателей граммем
данной категории. Это и определенная степень частоты употребле-
ния граммем в текстах. Это, далее, обязательность выражения опре-
деленного значения (обычно — значения маркированного члена
грамматической оппозиции) всюду, где оно дано самим характером
описываемой ситуации. Это, наконец, общая принудительность
употребления категории, принудительность ее использования (т. е.
использования той или иной из ее граммем) даже и в тех случаях,
когда в выражении данного или противопоставленного ему значения
нет никакой нужды с точки зрения общего смысла высказывания. Из
приведенных толкований мы сразу отбросим второе и третье. Грам-
мема может иметь очень ограниченное употребление в текстах и да-
же может быть факультативной, лишь нарочито подчеркивающей те
или иные моменты, наличные в описываемой ситуации. Регуляр-
ность в смысле относительного единообразия формальных показате-
лей безусловно важный признак грамматичности. Но регулярность в
смысле принудительности использования той или другой граммемы
без внутренней необходимости представляется еще более сущест-
венной. Если в языке какое-то семантическое различие оформилось
в грамматическую категорию, язык в сфере действия этой категории
Уже не может оставлять данное различие невыраженным [266]. Мы
---------	
17 Это не относится к так называемым двувидовым глаголам современ-
ных славянских языков, точнее — глаголам с двувидовой основой и с рядом
°монимичных форм СВ и НСВ, обычно четко разграничиваемых контек-
ctqm (впрочем, ср. следующее примеч.).
330
Статьи по аспектологии
обязаны пользоваться грамматической категорией во всех случаях
при употреблении «подвластных» ей слов, т. е. мы должны выбирать
одну из граммем этой категории каждый раз — даже там, где для
смысла высказывания различие между соответствующими значе-
ниями несущественно. Ср. любовь к книге и любовь к книгам — раз-
личие ед. и мн. числа не несет никакой полезной информации, но
«третьего не дано», и говорящий все равно обязан выбрать какую-то
одну из двух граммем и употребить ее, по выражению Э. Кошми-
дера, в «холостой функции» [278, 203]. Аналогичным образом, если
в языке есть категория вида, ее использование в соответствующей
сфере является обязательным независимо от того, необходимо ли
выражение соответствующих значений по смыслу данного высказы-
вания. Например, предложения Я дважды сказал ему об этом и
Я дважды говорил ему об этом тождественны по своему денотатив-
ному содержанию: и в одном, и в другом наречие одинаково отчет-
ливо указывает на двукратное повторение действия, а различие вида
оказывается практически несущественным. Но и здесь нам «не дано
третьего», и мы обязаны употребить либо совершенный; либо несо-
вершенный вид18.
Принудительность в сфере функционирования данной категории
может быть принудительностью в рамках одной части речи (так об-
стоит дело в отношении вида в русском, например, языке) или даже
в рамках нескольких частей речи (число в русском языке обязатель-
но не только в существительном, но, в порядке согласования, в при-
лагательном и в глаголе). С другой стороны, встречаются категории
с более узкой сферой функционирования. Так, время в русском язы-
ке охватывает не все глагольные формы, а только формы изъяви-
тельного наклонения и причастия. Соответственно оно оказывается
принудительным в этих рамках, в других же случаях ориентация со-
бытия относительно момента речи может быть выражена, если это
18 «Неопределенность видового значения» — как своего рода «третье» —
возможна только в некоторых случаях употребления форм, образованных от
«двувидовых основ». Например, я дважды обещал ему это может быть по-
нято и как ‘дважды пообещал (дважды дал обещание)’ и как ‘дважды давал
обещание’, причем из-за несущественности этого различия мысль слушаю-
щего на нем и не останавливается, довольствуясь «третьим» — видовой не-
определенностью [16, 61 и др.]. Аналогичное явление изредка наблюдается
и в других грамматических категориях при внешнем совпадении форм и не-
существенности в определенном контексте различия грамматических зна-
чений, например, согласно описи — родительный или дательный? не увидел
медведя — родительный или винительный?
К основаниям сопоставительной аспектологии
331
необходимо или желательно, лексическими средствами, т. е. в не-
принудительном, «факультативном» порядке {Эту книгу верните
мне завтра; Знал бы я это вчера! и т. д.), или явствует из контекста
или ситуации. Очевидно, в принципе возможны и видовые катего-
рии, охватывающие не всю глагольную парадигму, как славянские
СВ и НСВ, а только какую-то ее часть. Так, в древнегреческом вне
видового противопоставления (по крайней мере, вне видовой оппо-
зиции презент : аорист) стояло будущее время. Возможны и реально
встречаются в языках видовые оппозиции с еще более узким охва-
том парадигмы глагола.
Однако регулярность, или принудительность использования, не
является достаточным признаком ни вида, ни формообразователь-
ных категорий вообще. Принудительным оказывается и использова-
ние грамматического рода (в русском, немецком и некоторых других
языках — кроме случаев pluralia tantum), хотя грамматический род
не принадлежит к числу формообразовательных категорий имени
существительного.
(4) «...посредством парадигматически противопоставленных друг
другу грамматических форм одного глагола». Имеется в виду нали-
чие грамматической оппозиции в рамках одной глагольной лексемы,
в рамках одного лексического значения; формообразовательный ха-
рактер грамматической категории вида, отчетливо выступающий ес-
ли не во всей глагольной лексике, то, по крайней мере, в значитель-
ной ее части. Так, в славянских языках суффиксальная имперфекти-
вация регулярно создает формы, отличающиеся от соответствующих
форм без суффикса только видом, но не лексическим значением. Тем
самым в случаях типа подписать — подписывать, решить — ре-
шать видовое противопоставление выступает как чисто граммати-
ческое, без какой-либо примеси лексических различий, осуществля-
ется в рамках единой лексемы. Именно благодаря этой своего рода
эмансипированное™ от лексических различий противопоставление
СВ и НСВ и получает статус грамматического видового противопо-
ставления, статус категории глагольного формообразования. Другие
морфологические типы видовой соотносительности {писать — на-
висать, делать — сделать, также колоть — кольнуть, говорить —
Лазать и т. д.) получают аналогичный статус уже лишь на фоне ре-
^лярных типов, созданных имперфективацией. Вместе с тем явле-
НИе семантически обусловленной дефектности видовой парадиг-
мы .— существование глаголов с формами только одного вида
(imperfectiva и perfectiva tantum) — говорит о том, что эмансипиро-
Ванность вида от лексических различий и от способа действия не яв-
332
Статьи по аспектологии
ляется в языке абсолютной. Важно, однако, что эта эмансипирован-
ность характерна для значительной части глагольной лексики, что
благодаря возможности грамматического противопоставления в
рамках одного лексического значения вид и становится формообра-
зовательной категорией. Видовые категории неславянских языков в
ряде случаев еще ярче и полнее обнаруживают свой формообразова-
тельный характер. Однако им тоже в той или иной мере не чужды
явления семантически обусловленной дефектности, и эта черта ока-
зывается даже их специфическим и очень показательным отличием
от категорий чисто темпоральных.
Эмансипированность — в значительной части случаев — от
лексических различий отчетливо противопоставляет грамматиче-
скую категорию вида аспектуальным классам и способам действия,
для которых как раз характерна тесная спаянность аспектуального и
лексического значений, превращение аспектуального значения в ка-
тегориальный компонент лексической семантики глагола.
Эмансипированность от лексических различий — хотя обычно не
абсолютная в пределах всей глагольной лексики — должна быть
признана самым важным из рассмотренных критериев вида. Как бы-
ло сказано выше, вид является по определению формообразователь-
ной категорией глагола, хотя для него в общем типичны те или иные
семантически обусловленные лексические ограничения. Объем ог-
раничений зависит от конкретной семантики вида, т. е. от того, ка-
кие именно оппозиции аспектуальных значений получили выраже-
ние в этой грамматической категории. Так как в СВ и НСВ славян-
ских языков ведущим смысловым противопоставлением является
достигнутость/недостигнутость внутреннего предела действия, то
основной сферой применения вида оказываются здесь глаголы пре-
дельной семантики, а непредельные глаголы остаются на периферии
видового противопоставления в качестве глаголов с дефектной ви-
довой парадигмой, глаголов imperfectiva tantum. Другие семантиче-
ские ограничения, проявляющиеся в существовании глаголов
perfectiva tantum, являются более частными и не совпадающими в
разных славянских языках. Так, глаголов perfectiva tantum почти нет
в современном болгарском [109; 117; 123].
К перечисленным признакам, отграничивающим грамматическую
категорию вида от остальных элементов аспектуальности, вряд ли
стоит в рамках общей теории добавлять еще что-либо. В частности,
было бы неправомерно требовать, чтобы формальные показатели
вида были, как это наблюдается в славянских языках, обязательно
синтетическими. Конечно, признание возможности аналитических
К основаниям сопоставительной аспектологии
333
показателей вида создает некоторые трудности при отграничении
вида от разного рода аналитических способов выражения аспекту-
альных значений (от аналитических способов действия и даже от яв-
лений неглагольной аспекгуальности). Но это — общие трудности
отграничения аналитических форм от неграмматикализованных или
не вполне грамматикализованных сочетаний, уже не раз обсуждав-
шиеся в литературе на материале разных языков (см. [7; 59; 79; 80;
159; 356]). На практике, конечно, встречается немалое количество
переходных случаев: глаголы и наречия с очень общей лексической
семантикой могут постепенно терять ее, превращаться в формаль-
ные показатели грамматического аспектуального значения и в син-
хронном срезе оказываться как бы «застигнутыми на половине пу-
ти». В частности, в романских языках описано большое количество
разнообразных перифрастических конструкций с аспектуальной се-
мантикой, с большим или меньшим основанием претендующих на
статус аналитических форм — членов грамматической категории
вида [33; 182; 237; 259].
Критерии, предложенные выше для отграничения вида от прочих
элементов аспекгуальности, были сейчас «опробованы» главным об-
разом на общепризнанных видах — славянских СВ и НСВ — с час-
тичным привлечением в отдельных случаях также фактов некоторых
других языков. Просматривая с точки зрения этих критериев до-
ступный мне материал ряда языков, я должен признать, что помимо
оппозиции СВ : НСВ видовыми категориями с иной семантикой яв-
ляются еще, полностью или отчасти, по крайней мере, следующие
оппозиции (несколько схематизируя картину, свожу их в шесть ти-
пов, которые иллюстрирую примерами глаголов с лексическим зна-
чением ‘писать’).
1.	Оппозиция презентного или, лучше, «презентно-имперфект-
ного» и аористического вида в древнегреческом (урафш, Ёурафоу
и т. д. : еурафа и т. д.) и, предположительно, в определенных диалек-
тах общеиндоевропейской эпохи, а также, с охватом будущего вре-
мени и некоторым сдвигом значения, и в современном греческом
(урафсо, сурафа, урафсо : еурафа, Эа урафсо).
2.	Оппозиция перфект : неперфект в древнегреческом (уеурафа,
^урафт] — в противоположность формам, приведенным в п. 1),
сменившая, по-видимому, оппозицию аспектуальных классов глаго-
лов состояния и глаголов действия. Отчасти сюда же относится про-
тивопоставление нового аналитического перфекта (перфектного раз-
ряда) разных типов в германских, романских, славянских, новогре-
ческом и албанском языках (англ. I have written, I had written и т. д.,
334
Статьи по аспектологии
фр. j’ai ecrit,je suis entre и т. д., болг. писал съм, русск. диалект, он
ушедши, у нее замуж выйдено и т. д.) остальным глагольным фор-
мам этих языков. Ограничение «отчасти» вводится потому, что в
формах перфектного разряда возникли и развились другие, прежде
всего таксические, а затем в ряде случаев и чисто темпоральные зна-
чения, модифицировавшие видовое значение перфекта и оттеснив-
шие это значение — в разных языках и в разных формах перфектно-
го разряда в неодинаковой степени — на задний план.
3.	Под отдельным номером можно выделить своеобразное объе-
динение первой и второй оппозиции поздней индоевропейской эпо-
хи в единой оппозиции перфект: инфект классической латыни
(scripsi: scribo, scribebam и т. д., см. [153; 173; 281; 329]).
4.	Оппозиция имперфекта и аористического прошедшего (в
дальнейшем И : А), представленная в рамках прошедшего времени
ряда языков — древних и некоторых современных славянских
(болг. пишех : писах), всех романских (ит. scrivevo : scrissi), албан-
ского, армянского, тюркских (турецк. yaziordum : yazdim, см. [97;
268], а также [45; 46; 57]) и др. В перечисленных языках эта оппо-
зиция могла бы (хотя с несколько меньшим основанием) рассмат-
риваться не как видовая, а как таксическая19. Но в древнегрече-
ском и новогреческом оппозиция И : А органически входит в со-
став первой оппозиции (охватывающей не одно только прошедшее
время) и, таким образом, вне всякого сомнения является видовой.
В разговорном французском языке — в отличие от литературно-
письменного — эта оппозиция выступает в своеобразной контами-
нации с рассмотренной выше второй, так как аористическое про-
шедшее представлено здесь формами типа j ’ai ecrit (вместо
19 Трактовка имперфекта перечисленных языков в качестве относитель-
ного времени — «прошедшего одновременности», «настоящего в прошед-
шем», «прошедшего второстепенного, сопроводительного действия» — яв-
ляется, можно сказать, традиционной. В отношении славянского имперфек-
та см. работы Б. Гавранка [42], И. К. Буниной [29; 30], Л. Андрейчина [212],
М. Деяновой [68; 69], В. Станкова [164; 165] и др. Однако важным аргумен-
том в пользу видовой, а не таксической трактовки славянского имперфекта,
представляется мне возможность его «абсолютного» употребления — в ча-
стности, в изолированном высказывании, не содержащем других глаголь-
ных форм или каких-либо обстоятельств, которые указывали бы на «вре-
менную веху в прошлом». Абсолютное употребление вообще нетипично
для форм таксиса или же встречается только в меру сохранения этими фор-
мами видовых значений. Вообще о противопоставлении И : А в славянских
языках см. еще [48; 88; 167; 169; 249; 280].
К основаниям сопоставительной аспектологии
335
j ’ecrivis), сохраняющими свои таксические (а пережиточно и видо-
вые) перфектные функции. Можно сказать, что мы имеем здесь
некоторую аналогию латинскому перфекту, на другом этапе разви-
тия объединившему в себе функции перфекта и аориста.
5.	Оппозиция прогрессив : непрогрессив (или «конкретно-про-
цессный вид» : «общий вид») в английском (7 ат или was writing :
I write или wrote), испанском, до известной степени и в некоторых
других германских и романских языках (швед, jag halier или holl pa
att skriva : jag skriver или skrev, ит. sto scrivendo : scrivo и т. д.), где,
однако, и степень грамматикализации и степень охвата глагольной
парадигмы является меньшей [32; 93; 128; 203; 204; 225]. Оппозиция
эта не получила развития в немецком, где находим лишь слабые ро-
стки прогрессива в нечастых оборотах вроде er ist beim (am)
Schreiben, er ist in Schreiben begrijfen, er ist dabei zu schreiben, про-
сторечных и отчасти даже диалектно окрашенных, и в приведенном
у Хегера [259, 70, Апт. 163] уже вовсе диалектном (рипуарском) ег
war den Brief am Schreiben (с винительным падежом!).
6.	Представленная (как и оппозиция в п. 4) только в рамках про-
шедшего времени, кратко рассмотренная выше (с. 322) оппозиция
прошедшее многократное : прошедшее общее в литовском языке.
Не продолжаю этого перечня и оставляю в стороне те языки, ма-
териал которых мне менее знаком.
Некоторые из указанных сейчас оппозиций совмещаются друг с
другом в системе глагола одного языка и даже взаимно пересекают-
ся. Так, в греческой языковой области комбинируются (хотя не-
сколько по-разному в древне- и новогреческом) первая и вторая оп-
позиции, в ряде современных германских языков (ярче всего в анг-
лийском)— вторая и пятая, в современных романских — вторая,
четвертая и пятая. В некоторых говорах славянских языков вторая, а
в древних славянских, в болгарском и македонском языках четвертая
и вторая оппозиции пересекаются с оппозицией СВ : НСВ. Подоб-
ные пересечения — яркое свидетельство того, что семантическое со-
держание соответствующих оппозиций не является тождественным.
С другой стороны, как было отмечено выше, есть языки и вовсе
«без вида», или, может быть, точнее — с ослабленными и почти утра-
ченными старыми и недоразвившимися новыми видовыми оппози-
циями, например, немецкий. В этом языке не только не развился, как
мы сейчас видели, прогрессив, но и перфектный разряд в очень
большой степени утратил свою былую видовую, а в формах с насто-
ящим временем вспомогательного глагола (ich habe geschrieben и т. п.)
и свою таксическую семантику. В результате на обширной диалект-
336
Статьи по аспектологии
ной территории формы типа ich habe geschrieben остаются лишь по
названию «перфектами». Семантически они полностью совпали с
невидовым «повествовательным» прошедшим {ich schrieb)2Q и в юж-
нонемецких диалектах даже начисто вытеснили его из употребления.
Содержание видовых оппозиций ряда языков
Любое семантическое противопоставление, получающее статус
грамматической оппозиции, неизбежно в той или иной степени
«формализуется», т. е. отрывается от своих «реальных» основ, отхо-
дит от более непосредственного и, если угодно, более «наивного»
отражения действительности в сторону более обобщенного и опо-
средствованного, более специфического и сложного ее отражения.
Развитие полисемии и мультифункциональности грамматических
форм ведет ко все большему «разбуханию» их общих значений, ко
все большему разрыву между значением, наблюдаемым в контексте
(смыслом), и значением, постулируемым для той же формы в систе-
ме языка (значимостью). Разрыв между смыслом и значимостью
очень усложняет работу по семантическому анализу грамматических
категорий. Описания семантики грамматических категорий конкрет-
ного языка оказываются во многом не совпадающими у разных лин-
гвистов. Это в полной мере относится и к описаниям семантики ви-
да. Для очень многих языков семантика категории вида вообще еще
не описана удовлетворительным образом.
Тем не менее и сейчас уже можно с уверенностью сказать, что из
перечисленных в конце предыдущего раздела шести видовых грам-
матических оппозиций ни одна не совпадает по своему содержанию
со славянской оппозицией СВ : НСВ и не может интерпретироваться
как некая разновидность перфективности/имперфективности. Здесь
имеют место лишь некоторые совпадения на уровне частных значе-
ний или на уровне отдельных компонентов содержания видовых
20 Форму невидового прошедшего немецкого языка (простой претерит,
или «нарратив»), как и соответствующую форму скандинавских языков
(швед, jag skrev), иногда в грамматиках (особенно в школьных) обозначают
термином «имперфект», что с точки зрения общей теории совершенно не-
приемлемо. Имперфектом условимся называть только такую форму, кото-
рая противопоставлена в языке аористу, аористическому прошедшему (или
формам, выполняющим «по совместительству» и перфектные, и аористиче-
ские функции, как это имело место в классической латыни и теперь наблю-
дается в разговорном французском языке).
К основаниям сопоставительной аспектологии
337
граммем, но общие значения этих граммем, рассматриваемые как
целое, оказываются глубоко специфичными в рамках каждой оппо-
зиции и даже в рамках отдельного языка.
«Реальной основой» славянской оппозиции СВ : НСВ является
семантическое противопоставление достигнутости : недостигнуто-
сти внутреннего предела действия, но на уровне общих значений ас-
пектуальная «оценка», выражаемая СВ и НСВ, должна быть сфор-
мулирована иначе, вероятно, — при всестороннем учете всех фак-
тов — как рассмотрение действия в его неделимой целостности (СВ)
или без подчеркивания этого признака (НСВ)21. Сильным (семанти-
чески маркированным и интенсивным, т. е. менее многозначным)
членом противопоставления является СВ22. В каждом отдельном
случае употребления СВ и НСВ общая аспектуальная «оценка» кон-
кретизируется в том или ином частном видовом значении в зависи-
мости от окружающего контекста, а также в большой мере и от ас-
пектуального класса и способа действия данного глагола. На уровне
частных видовых значений здесь уже выступают в разных комбина-
циях друг с другом такие «оценки», как однократность/многократ-
ность, конкретность/абстрактность и т. д. Сжатый обзор частных
значений СВ и НСВ дан в работе А. В. Бондарко [24, 21— 36], в мо-
их работах [111; 118; 293] и, несколько иначе, у А. М. Ломова [107].
21 См. [111, 307—377], а также [28, 37]. Были высказаны и критические
замечания по поводу этого определения, например, Э. Кошмидером [277],
А. Богуславским [20] и др. Интересно, что уже Л. П. Размусен в своем опре-
делении значения СВ и НСВ отмечал и то, что здесь названо «реальной ос-
новой» этой оппозиции, и то, что мы квалифицируем как «общее значение»,
причем он сочетал эти значения как моменты (исторической или логиче-
ской?) последовательности. Он писал: «Глагол совершенного вида, мне ка-
жется, означает первоначально действие как достигающее своей цели (сво-
его предела), а затем вообще действие, рассматриваемое как одно целое
(начало, середина и конец — совокупно). Глагол несовершенного вида оз-
начает первоначально действие как приготовление к достижению цели, а
затем вообще действие, рассматриваемое только со стороны вещественных
(знаменательных) своих признаков, без обозначения целости действия»
[141, ти. 275, с. 379].
22 Положение о семантической маркированности СВ восходит еще к
Пешковскому [137,109—ПО]. Оно было прямо сформулировано Р. Якобсо-
ном [265] и поддерживается многими аспектологами (см. например [10; 24;
108; 247]). Правда, были высказаны и иные точки зрения, например, мысль
°б эквиполентном характере оппозиции СВ : НСВ [4, 23; 312, 64]; о семан-
тической маркированности НСВ [251]; наконец, о совмещении в противо-
поставлении СВ : НСВ двух оппозиций — эквиполентной и привативной [89].
338
Статьи по аспектологии
Интересно отметить, что содержание грамматической оппозиции
СВ : НСВ не является абсолютно тождественным во всех славянских
языках. При общем совпадении здесь наблюдаются немаловажные
расхождения в деталях [ср. 72; 90; 196; 197; 214; 215; 241; 283; 308].
В частности, так называемое наглядно-примерное значение СВ в
польском, а особенно в чешском и словацком (и в закарпатских ук-
раинских говорах) представлено шире и многообразнее, чем в рус-
ском, украинском и белорусском языках. Значение «двустороннего
действия» в русском выражается с помощью НСВ (приходил в смыс-
ле ‘пришел и ушел’), а в чешском в аналогичной ситуации обычно
используется СВ. Существенно по-разному проявляется в разных
частях славянской языковой территории и нейтрализация видового
противопоставления [22] и т. д.
Известную степень семантической близости с оппозицией СВ :
НСВ славянских языков обнаруживают оппозиции презентно-импер-
фектный : аористический вид и имперфект : аористическое прошед-
шее (И : А), а отчасти и оппозиция прогрессив : непрогрессив. СВ
сближается с аористом (аористическим видом и аористическим
прошедшим), а НСВ — с презентно-имперфектным видом, с импер-
фектом и с прогрессивом. Однако различия, наблюдаемые здесь, яв-
ляются весьма существенными. Это различия и в «направленности»
оппозиции (т. е. в распределении сильного и слабого членов), и в се-
мантическом спектре граммем (наборе их частных значений), и в
семантическом потенциале граммем (наборе дифференциальных
признаков).
Образования, содержательно более близкие к НСВ, большинст-
вом ученых рассматриваются, в отличие от НСВ, как маркирован-
ные и интенсивные члены соответствующих противопоставлений.
Они семантически маркированы признаком «интратерминально-
сти», рассмотрения действия, обозначенного глаголом, intra termi-
nos, между его начальным и конечным пределом, где-то «в середи-
не» его течения. В прогрессиве «интратерминальность» соединяется
со специфической конкретностью действия, его приуроченностью к
определенному моменту (или ограниченному отрезку) времени (с
так называемой Pragnanz [268]). Сочетание этих компонентов значе-
ния отражено в нашем термине «конкретно-процессный вид». В им-
перфекте и в презентно-имперфектном виде интратерминальность
является более широкой — она выступает как рассмотрение дейст-
вия в процессе его протекания или повторения, т. е. включает значе-
ния многократности, обычности. Семантический спектр имперфекта
оказывается поэтому более широким, чем спектр прогрессива. Но,
К основаниям сопоставительной аспектологии
339
конечно, он уже, чем спектр НСВ, имеющего еще ряд значений и
выступающего также в позициях нейтрализации.
Напротив, аорист (аористический вид и аористическое прошед-
шее), а тем более непрогрессив — это немаркированные и экстен-
сивные члены соответствующих оппозиций; у них семантический
спектр шире, чем у СВ, а у непрогрессива настолько шире, что его
вполне правомерно назвать «общим видом».
Сказанное сейчас может быть наглядно проиллюстрировано таб-
лицей важнейших функциональных соответствий в плане прошед-
шего времени между граммемами рассматриваемых категорий в че-
тырех языках (табл. 2). Русский, французский и английский языки
взяты здесь как представители соответственно оппозиций СВ : НСВ,
И : А и прогрессив : непрогрессив, а болгарский представляет соче-
тание двух интересующих нас оппозиций (СВ : НСВ + И : А), при-
чем граница между СВ и НСВ проходит здесь так же, как в русском,
а граница между И и А — так же, как во французском.
Таблица 2
Некоторые функциональные соответствия
между видо-временными формами четырех языков
	Частные видовые значения и выражающие их видо-временные (			юрмы
Языки	конкретно- процессное	неограни- ченно- кратное	общефактическое и ограниченно длительное	конкретно- фактическое и суммарное
Русский	прошедшее время НСВ			прошедшее время СВ
Французский	имперфект		аористическое прошедшее (в ли- тературном повествовании — passe simple, в разговорном язы- ке — passe composd)	
Болгарский	имперфект НСВ		аорист НСВ	аорист СВ
Английский	Past |	 Progressive	|		Past Indefinite	
Разумеется, табл. 2 дает лишь огрубленную и схематизованную
картину действительных отношений. Так, в нее не включены неко-
торые более специальные частные значения славянских видов, вроде
наглядно-примерного (в связи с чем в ней отсутствует болгарский
имперфект СВ, обычно используемый именно в этом значении); в
ней не отражены также некоторые специальные случаи употребления
340
Статьи по аспектологии
французского имперфекта (в частности, так называемый imparfait
pittoresque, который мог бы рассматриваться как конкретно-процесс-
ное изображение конкретно-фактического значения), модальное ис-
пользование болгарского имперфекта и т. п. Наконец, в табл. 2 совсем
не показаны случаи регресса в повествовании и вообще соотноше-
ния между оппозицией СВ : НСВ и оппозицией перфект : неперфект,
а между тем общефактическому значению русского прошедшего
времени НСВ нередко соответствует в других языках настоящее
время перфектного разряда, особенно в изолированных высказыва-
ниях и репликах диалога типа «Ты говорил с ним?» — «Да, говорил».
Удельный вес «нетривиальных» соответствий между русским и
французским, т. е. случаев, когда НСВ соответствует аористическо-
му прошедшему (предпоследний стб. в табл. 2), довольно значите-
лен; согласно некоторым подсчетам он составляет примерно 9—10%
от числа французских соответствий русскому прошедшему времени
НСВ23. Сюда кроме различных случаев использования общефакти-
ческого значения в положительных и отрицательных предложениях
входят случаи, связанные с более широкой видовой дефектностью в
русском языке (imperfectiva tantum был, имел и др.), некоторые мо-
дальные глаголы, verba sentiendi (видел и т. д.), глаголы, вводящие
прямую речь (отвечал и др.), случаи ограниченно кратного значения
в предложениях вроде Он мне три раза задавал этот вопрос (= II те
posa trois fois cette question), где, впрочем, не исключен и СВ. Но
особенно подчеркнем регулярную передачу аористическим про-
шедшим значения ограниченной длительности. Такое употребление
характерно не только для современного французского, но уже и для
старофранцузского (il demoura quatre ans en la saints terre [145, 449]
‘он пребывал 4 года в святой земле’), и для других романских язы-
ков (относительно испанского см. [182, 77 сл.]).
Вообще употребление именно аориста с обстоятельствами,
имеющими значения ‘долго’, ‘два часа’, ‘всю ночь’, ‘целый год’
и т. д., типично для всех языков, в которых есть аорист. Оно широко
представлено в древнегреческом [77] и потому получило в аспекто-
логической литературе обозначение «тип IftaoXeixra £сеа ЗиооЗеха» —
‘(про)царствовал 12 лет’. Правда, в древнегреческом возможны со-
23 Согласно Л. П. Размусену [141, т. 276], в обследованных им отрывках
французского перевода «Анны Карениной» и «Записок из мертвого дома»
русское прошедшее НСВ передано 542 раза имперфектом и 54 раза посред-
ством passd simple. Сходные количественные соотношения встречаем и в
более поздних подсчетах.
К основаниям сопоставительной аспектологии
341
четания обстоятельств продолжительности также и с имперфектом
(i[3ocaiXeu& и т. д.), но они менее употребительны. Сходная картина и в
латыни, где, как известно, функциональным продолжением аориста
является так называемый perfectum historicum. По свидетельству
И. М. Тройского, в классической латыни «всякая определенная дли-
тельность, точно ограниченная, гораздо чаще выражается [с] помо-
щью перфекта, чем посредством имперфекта» [173, 438], например,
Romulus septem et triginta annos regnavit ‘Ромул царствовал 37 лет’.
Аорист с обстоятельствами продолжительности находим в новогрече-
ском [337, 75]: xaStaa рлос ^ЗоцаЗа art]v ‘я оставался одну неделю
за городом’, и в албанском: ai sherbeu са kohe пё Ког^ё ‘он служил не-
которое время в Корче’ [201, 263], а также в турецком: uzun zaman
pencerenin oniinde durdum ‘долгое время я стоял у окна’ [97, 391—
392], и в других тюркских языках. В болгарском языке, где оппозиция
И : А пересекается с оппозицией СВ : НСВ, в соответствующих слу-
чаях регулярно используется аорист НСВ: той дълго разказва исто-
рията си ‘он долго рассказывал свою историю’, това трая само миг-
два ‘это длилось только одно-два мгновения’ и т. д. [111, 260 сл.]24.
Что касается английских соответствий, включенных в табл. 2, то
они тоже носят довольно сложный характер. Это я попытался отра-
зить, разделив Past Progressive и Past Indefinite ломаной чертой, не
совпадающей с вертикалью, отделяющей конкретно-процессное зна-
чение от неограниченно-кратного. Дело в том, что конкретно-
процессное значение нередко и теперь еще (как в прошлые периоды
истории английского языка, до появления и бурного роста прогрес-
сива) выражается с помощью форм разряда Indefinite, особенно — у
непредельных глаголов. С другой стороны, формы прогрессива про-
никают сейчас и в сферу многократности (например, когда имеется в
виду повторение действия в рамках более или менее определенного
отрезка времени). Иногда прогрессив возможен и с обстоятельства-
ми ограниченной длительности (подробнее обо всем этом см. [128;
132; 179; 218; 224; 225, 32 сл.-, 288; 303; 335] и статьи, публикуемые в
настоящем сборнике25).
24 В славянских языках в сочетаниях с обстоятельствами продолжитель-
ности типа долго, 2 часа и т. д. возможен и СВ, но только, как известно, у
глаголов пердуративного и делимитативного способов действия: процарство-
вал, пробыл, прослужил, простоял или поцарствовал (всего один год), побыл
(недолго) и т. д. и, очень редко, в некоторых других случаях [111,222 сл.; 284].
25 Речь идет о сборнике «Вопросы сопоставительной аспектологии». Л.,
1978. — Прим. ред.
342
Статьи по аспектологии
Еще более сложная картина вырисовывается в таких языках,
как испанский, где развитой, проходящий через все времена про-
грессив комбинируется с оппозицией И : А, так что существуют
формы прогрессивного аориста, в частности, употребляемые с об-
стоятельствами ограниченной длительности: estuve trabajando todo
el dia ‘я работал весь день’ [237, 127]. Ср. и в португальском: ele
esteve lendo ет casa о dia inteiro ‘он весь день читал у себя дома’
[225, 23].
Содержательное отличие грамматических оппозиций, приведен-
ных в п. 2 и 3 на с. 333—334, от оппозиции СВ : НСВ выступает еще
более отчетливо. Правда, древнегреческий перфект, а иногда и (не
контаминированный с аористом) перфект ряда современных языков,
сближают со славянским СВ. Такое сближение не только невольно
подсказывается некоторым авторам этимологической связью соот-
ветствующих терминов «перфект» и «перфективный» (= совершен-
ный), но как будто и реально подтверждается фактическими данны-
ми переводов. Например, из 370 форм перфекта, употребленных
Ксенофонтом в «Анабазисе», 320 переведены С. Шафрановым на
русский язык формами СВ [192, июнь, 129]. Однако, эти цифры в
данном случае не являются показательными, поскольку также со-
вершенным видом передается в большинстве случаев и греческий
аорист. Для русского СВ (и для СВ ряда славянских языков) пер-
фектное значение— лишь одно из частных, хотя и широко распро-
страненных в формах прошедшего времени значений (оно может
рассматриваться как перфектный оттенок конкретно-фактического и
суммарного значения СВ). Специфика перфекта, пока он остается
видом, заключается в характерной двуплановости, в совмещении
двух компонентов значения — статального и акционального. Ста-
тальный компонент — указание на состояние — является историче-
ски исходным и на ранних этапах развития перфекта преобладаю-
щим. Акциональный компонент — указание на действие, предшест-
вующее состоянию и «породившее» его, — выдвигается на передний
план позже. В ходе дальнейшей эволюции перфекта от вида к такси-
су идея состояния, «порожденного» действием, постепенно превра-
щается в идею «актуальности последствий действия для более позд-
него временного плана» и наконец в идею простого хронологическо-
го предшествия.
Можно сказать, что ни на каком этапе своей семантической эво-
люции перфект не совпадает по значению с совершенным видом.
Естественно, что он образуется в славянских языках и в СВ, и в НСВ
К основаниям сопоставительной аспектологии
343
(например, болг. дал съм и давал съм)26, хотя перфект СВ употреб-
ляется чаще27.
Вполне очевидно также содержательное отличие прошедшего
многократного в литовском (rasydavau) от славянского НСВ, для ко-
торого значение неограниченной кратности является лишь одним из
частных значений наряду с другими.
Картина конкретного многообразия видовых оппозиций стано-
вится еще сложнее и богаче, если учесть различные типы взаимо-
пересечения этих оппозиций в разных языках и различные типы их
пересечения с категорией времени и с категорией таксиса. А. Ми-
рамбель справедливо заметил, что «категория вида далеко не еди-
нообразна как с точки зрения значимости (valeur) оппозиций, так и
с точки зрения соотношения между оппозиционными рядами»
[298, 55].
Направления и методы
сопоставительно-аспектологических исследований
Аспектология была определена выше как исследование не одной
только грамматической категории глагольного вида, но и явлений,
сопредельных с видом, т. е. как изучение всего функционально-
семантического поля аспекгуальности, всей сферы аспектуальных
значений, получивших в языке то или иное выражение. Сфера ас-
пектуальности представлена во всех языках, как «видовых» (т. е.
имеющих грамматическую категорию вида), так и «безвидовых»
(вовсе не имеющих такой категории или имеющих лишь реликты
или зародыши грамматического вида). В соответствии с этим и со-
поставительно-аспектологическое исследование возможно не только
как сопоставление глагольных категорий двух или нескольких «ви-
довых» языков, но и как сопоставление «видового» языка с языком
26 Известно, что перфектное значение встречается в русском языке и в
семантическом спектре прошедшего времени НСВ. Ср. приведенный еще
В. В. Виноградовым пример из Достоевского: «Ты литературен, ты читал,
ты умеешь восхищаться» [39, 443] (подробнее см. [24, 86 — 55]). С другой
стороны, как упомянуто выше, общефактическое значение НСВ нередко
передается в переводах на западноевропейские языки формами перфекта.
27 По подсчетам И. Куцарова [101, 59], количественное соотношение
перфекта СВ и перфекта НСВ в современном болгарском языке (в тексте
«Под игото» Ив. Вазова) равно 71 :29. В плюсквамперфекте, по данным
Куцарова [101, 64], преобладание СВ еще сильнее (92%).
344
Статьи по аспектологии
«безвизовым» (например, русского с немецким), а в принципе даже
как сопоставление «безвизовых» языков между собою.
Элементы межъязыкового сопоставления издавна встречаются в
описаниях видовых категорий разных языков, но первые специаль-
ные работы по сопоставительной аспектологии были созданы во
второй половине XIX века. Это были труды Й. Навратила [302],
С. Шафранова [191; 192], Э. Черного [188], Л. П. Размусена [141]
и др., в которых славянские СВ и НСВ, а отчасти и славянские спо-
собы действия сопоставлялись с «функционально сходными явле-
ниями древнегреческого и ряда современных европейских (роман-
ских и германских) языков: сопоставление проводилось как на уров-
не системы языка, так и на уровне конкретных текстов (описание
способов передачи в переводе глагольных форм оригинала, сопро-
вождаемое простейшими подсчетами). В дальнейшем сопоставления
на уровне системы языка становятся органической составной частью
многих, можно сказать — большинства аспектологических исследо-
ваний, а в ряде случаев оказываются и темой специального рассмот-
рения [128; 222; 264; 267; 336; 343; 351].
В последнее время исследования по сопоставительной аспектоло-
гии ведутся широким фронтом и у нас в СССР, и в зарубежных
странах. У нас отметим работы Б. М. Балина [8], 3. Е. Рогановой
[148; 149], Н. Ф. Иртеньевой [92], И. Б. Хлебниковой [185],
В. М. Аврамова [5] и др., ряд кандидатских диссертаций и статей,
посвященных сопоставлению аспектуальных явлений английского,
немецкого или французского глагола с видом русского глагола [17;
47; 74; 82 и др.] и с аспектуальными явлениями тюркских языков [1;
11; 12; 83; 100; 129; 131; 133; 183 и др.] и других языков народов
СССР [14; 51; 73; 104; 184 и др.]. В советском языкознании дискус-
сии по вопросу наличия/отсутствия категории вида в тех или иных
тюркских, финно-угорских и других неславянских языках по боль-
шей части ведутся в плане прямого сопоставления с русскими СВ и
НСВ [13; 21; 55; 81; 130; 151; 154; 172; 176].
За рубежом особенно отметим работы М. Вандрушки [347; 348;
349; 350] и его школы [221; 341], дающие на материале романских,
английского и немецкого языков широкую картину межъязыковых
соответствий по переводам художественной литературы. В сопоста-
вительно-типологическом плане категория вида рассматривается у
Б. Комри [225], Э. Косериу [226], М. Кравара [282], А. Мирамбеля
[298], К. Шнейдера [332] и др. Вышло большое число работ, посвя-
щенных славянско-неславянским сопоставлениям [6; 62; 63; 91; 126;
136; 187; 228; 230; 232; 250; 258; 263; 275; 314; 320; 321; 352; 355],
К основаниям сопоставительной аспектологии
345
внутриславянским сопоставлениям (кроме работ, указанных на с. 338,
см. еще [102; 103; 105; 106; 123; 124; 205; 315; 316]) и сопоставлени-
ям между языками балканского ареала [248; 261].
Не останавливаясь на рассмотрении перечисленных работ, пе-
рейдем к некоторым общим соображениям о направлениях, по кото-
рым развивались и могут развиваться в дальнейшем сопоставитель-
ные аспектологические исследования.
Представляется, что наиболее перспективными окажутся такие
исследования, которые:
а)	учитывают в первую очередь функционально-семантические,
содержательные сходства и различия сравниваемых языков и лишь
на этой основе — сходства и различия внешне-структурного порядка;
б)	не ограничиваются поисками в одном языке смысловых экви-
валентов для видовых категорий другого, но стремятся выявить, что
в сфере аспектуальной интерпретации действия, обозначенного гла-
голом, составляет специфику данного языка по сравнению с другими;
в)	в ходе семантического анализа видовых категорий переносят
центр тяжести с глобальных общих значений на частные значения
форм и на типы их употребления, а тем самым и на типы «подразу-
меваемого»;
г)	рассматривают не одни только «явные» («открытые») грамма-
тические категории, но — даже и в «видовых» языках — широко
учитывают также явления «скрытой грамматики» и вообще все
функционально-семантическое поле аспектуальности.
Остановимся подробнее на перечисленных моментах.
В связи со сказанным в п. (а) поучительно вспомнить, что обычно
в аспектологических исследованиях учитывалось, напротив, прежде
всего внешне-структурное сходство. Но именно внешнее сходство
между префиксальными глаголами славянских и других индоевро-
пейских языков не раз подводило исследователей, которые за этим
сходством не видели существенного содержательного различия ме-
жду славянской перфективностью и предельностью глагольного
действия в германских языках, в латыни, в древнегреческом и т. д.
Так, В. Штрайтбергу [342] и его последователям казалось, что внеш-
ний формальный параллелизм между ст.-сл. лЬзти : възлЬзти и нем.
steigen : ersteigen или тем более между ст.-сл. слышати : оуслышати
и готск. hausjan : gahausjan свидетельствует и о далеко идущем со-
держательном параллелизме. На этой почве сложилась теория о
«перфективирующей силе» глагольных приставок во всех или почти
всех индоевропейских языках; в частности, выделялись и «чисто ви-
довые» приставки (готск. ga-, лат. сот- [213] и т. д.); по аналогии со
346
Статьи по аспектологии
славянскими бесприставочными основами СВ (дать, стать и т. д.)
говорили о perfectiva simplicia в готском (giban, niman и т. д.) и в
других древних германских языках. Факт отсутствия в германских,
латинском и ряде других языков образований, соответствующих
славянским «вторичным» имперфективам (възлазити, подписывать
и т. д.) был, конечно, хорошо известен; но из него даже Штрайтберг
не сделал всех необходимых выводов. Он считал, что этот факт ве-
дет лишь к меньшей четкости и последовательности в употреблении
«перфективного» вида готского языка по сравнению с соответст-
вующим славянским. Только постепенно стало ясно, что в приста-
вочных глаголах неславянских языков мы имеем дело не с видом
(см. [296; 301; 313; 330; 340; 345]), что предельность существенно
отличается от перфективности, от совершенного вида, и что славян-
ские приставочные образования не развили бы в себе значение пер-
фективности, если бы в системе языка не наличествовали бы рядом с
ними в большинстве случаев вторичные имперфективы (см. [113;
292]). В целом учение Штрайтберга и его многочисленных последо-
вателей может служить поучительным примером того, как сопостав-
ление, опирающееся лишь на внешне-структурную аналогию и не-
достаточно учитывающее функционально-содержательную сторону,
неизбежно приводит к ложным выводам.
С другой стороны, имеется множество случаев, когда функцио-
нально эквивалентные или семантически близкие категории полу-
чают в различных языках весьма различное формальное выражение.
Ср., например, синтетический перфект в древнегреческом и анали-
тический в новогреческом и других современных европейских язы-
ках: различие внешней формы (в частности, и между отдельными
современными языками) здесь значительно больше, чем различие в
наборе функций и в общей эволюции семантического содержания.
Другой пример — прогрессив в английском (to be + форма на -ing),
испанском (estar + герундий), французском (etre еп train de + инфи-
нитив), шведском (halla ра + инфинитив с att или союз och ‘и’ и фи-
нитная форма глагола) и т. п. Несмотря на формальные различия,
указанные образования имеют тождественные или, по крайней мере,
очень близкие функции, и это функциональное сходство оказывается
более существенным для сопоставительного исследования, чем та-
кое сходство формальных структур, которое не сопровождается
сходством функций. Соответственно и расхождения между языками
в сфере функций, в сфере аспектуальной семантики значительно бо-
лее важны и интересны для аспектологии, чем расхождения в сфере
внешней формы.
К основаниям сопоставительной аспектологии
347
Во всяком случае, сопоставительная аспектология постоянно
должна учитывать асимметрию (гетероморфизм) формы и содержа-
ния в языковом знаке.
В связи со сказанным выше, в п. (б), необходимо подчеркнуть,
что безусловно полезной является даже простая регистрация смы-
словых эквивалентов одного языка для видовых категорий другого,
классификация этих эквивалентов, выяснение условий их появления
в тексте, например при переводе и т. д. Работа такого рода нужна
практически и создает предпосылки для теоретических обобщений.
Однако следующий, более высокий этап исследования предполагает
несколько иную нацеленность, именно — на выявление специфиче-
ских различий между сравниваемыми языками в сфере аспектуаль-
ной интерпретации действия. При этом важно, так сказать, «не су-
дить один язык по законам другого», не рассматривать отношения и
категории одного языка (например, русского) в качестве «нормы», а
в другом языке видеть «отклонения от нормы», «нечеткость нормы»
и т. д. Важно стремиться постоянно выявлять то, что в сфере аспек-
туальности специфично для каждого привлекаемого к сравнению
языка именно в качестве его собственной нормы. Нужно всегда
иметь в виду многообразие возможных аспектуальных «оценок», как
и возможность их разной комбинации друг с другом в составе мно-
гозначных, полифункциональных граммем.
В этом отношении поучителен следующий пример. Некоторые
авторы, стремившиеся доказать, что в тюркских языках нет категории
вида, приводили в качестве аргумента случаи, когда русскому НСВ
соответствует в тюркских языках не имперфект (yaziyordum и т. д.), а
«категорическое прошедшее», т. е. — в терминах общей аспектоло-
гии— аорист (yazdim), и именно случаи с обстоятельствами про-
должительности типа турецк. uzun zaman ‘долго’, uf saat ‘три часа’
и т. п. Из того факта, что русское писал переводится то одной, то
Другой тюркской формой, делался вывод, что обе тюркские формы
не выражают видовых различий [171]. Конечно, такой вывод непра-
вомерен, и факт разной передачи русского вида говорит лишь о том,
что конкретное содержание русских и тюркских форм не совпадает
полностью, что распределение конкретных видовых значений в одном
языке не изоморфно их распределению в другом. Как мы видели вы-
ше, для всех языков, имеющих оппозицию И : А, типично употребле-
ние именно аориста в сочетании с обстоятельствами продолжитель-
ности. Это специфика данных языков, это их норма, закономерность
Функционирования их видовой или видо-временной системы, и так
это и должно расцениваться в сопоставительных исследованиях.
348
Статьи по аспектологии
И здесь мы переходим к требованию, выдвинутому в пункте (в).
Дело в том, что общие значения грамматических форм в большинст-
ве случаев оказываются идиоэтническими, присущими одному дан-
ному языку (или группе близкородственных языков). В противопо-
ложность этому частные грамматические значения нередко, хотя и
не всегда, оказываются более универсальными, а некоторые из них
существуют в принципе во всех языках. Они лишь по-разному в раз-
ных языках комбинируются друг с другом и распределяются между
граммемами. Именно поэтому функциональные соответствия между
близкими по общему значению граммемами разных языков имеют
сложный, нередко противоречивый характер и должны быть пред-
ставлены как система соответствий между их частными значениями,
что мы и видели выше (см. табл. 2 и комментарий к ней на с. 339—342).
Сказанное в пункте (г) логически вытекает уже из самого опреде-
ления аспектологии и сопоставительной аспектологии. Важно под-
черкнуть, что категория вида — в отличие от категории времени —
более тесно связана с лексическими значениями, с категориальными
компонентами в лексическом значении глаголов. Отсюда и харак-
терные явления дефектности видовых парадигм, и разное конкретно-
семантическое наполнение граммем вида при их наложении на раз-
ные аспектуальные классы и подклассы глагольной лексики. Широ-
кому учету подлежат в сопоставительно-аспектологических иссле-
дованиях и законы сочетаемости видо-временных форм с аспекту-
ально-релевантными элементами неглагольной лексики, даже такие
факторы, как грамматическое число субъектов и объектов при гла-
голе, их определенность или неопределенность и т. д.
Среди специальных методов, используемых в исследованиях по
сопоставительной аспектологии, особенно эффективными представ-
ляются два: анализ переводов и метод лингвистического экспери-
мента с «природными носителями языка».
Анализ переводов должен учитывать общие принципы лингвисти-
ки текста, жанровые особенности и стилистические закономерности
(особенно — анализ переводов художественной литературы). В целях
большей объективности выводов рекомендуется привлекать несколь-
ко переводов одного и того же произведения, сделанных разными пе-
реводчиками, что поможет нейтрализовать индивидуальные особен-
ности переводчиков, не представляющие для нас в данном случае ка-
кого-либо интереса. Иногда исследователь может сделать объектом
изучения свой собственный перевод (ср. опыт С. Шафранова [192])
или по крайней мере выступить в качестве критика тех или иных реше-
ний другого переводчика. Нужно, впрочем, иметь в виду, что позиция
К основаниям сопоставительной аспектологии
349
чисто объективного наблюдения фактов переводческой практики, по-
зиция «невмешательства» в решения, принятые переводчиком, в ряде
отношений предпочтительнее; она, конечно, менее чревата субъектив-
ными ошибками при установлении закономерностей в межъязыковых
соответствиях. Во избежание односторонности важно также проводить
анализ в двух направлениях, скажем, анализировать не только анг-
лийские переводы с русского, но и русские переводы с английского.
Лингвистический эксперимент существенно применять, во-
первых, как метод, быстрее приводящий к цели, чем наблюдение над
текстами переводной литературы, а, во-вторых, как средство для
решения таких вопросов, которые в принципе могут оказаться не-
разрешимыми путем одного только наблюдения. Любой корпус тек-
стов, доступных исследователю, ограничен. А лингвистический экс-
перимент апеллирует к практически (да и принципиально) безгра-
ничной компетенции природных носителей языка, к их чувству
языка, о котором Л. В. Щерба писал, что оно состоит «в умении соз-
давать новые контексты, тонко понимая их смысл, в умении отли-
чать возможные контексты от невозможных» [199, 74, сноска}. Лишь
с помощью лингвистического эксперимента можно установить гра-
ницы, как и самый факт дефектности видовых или видо-временных
парадигм, уточнить закономерности сочетаемости глагольных форм
с различными аспектуально-релевантными элементами контекста и
выяснить семантический эффект разных типов преобразований. Все
эти вопросы нельзя решить путем наблюдения над наличными тек-
стами. Разумеется, эксперимент требует тщательной подготовки, на-
пример, хорошо продуманной анкеты, в которой были бы полностью
исключены элементы «подсказки» того или иного ответа, желатель-
ного для «стройности теории».
Конечно, при использовании любого метода оперирование от-
дельными фактами, изолированными, разрозненными данными не
Дает надежных результатов. Поэтому как обследование соответствий
в переводах, так и лингвистический эксперимент должны осуществ-
ляться в масштабах, которые позволяли бы подвергать собранные
факты статистической обработке. Только тогда полученные выводы
могут претендовать на убедительность. С другой стороны, статисти-
ка не должна служить подменой, как это иногда, к сожалению, быва-
ет, содержательной интерпретации наблюденных фактов. Роль коли-
чественных данных — помочь увидеть в правильном свете «удель-
ный вес» отдельных типов соответствий, установленных между
аспектуальными явлениями сравниваемых языков скрупулезным
Функционально-семантическим анализом.
350
Статьи по аспектологии
Список упоминаемой литературы*
1. Абсалямов Ч. X., Скребнев Ю. М. Опыт сравнительного сопоставления
форм длительного вида в английском и башкирском языках // Вопросы
английской филологии. Уфа, 1961. С. 5—10.
4.	Авилова Н. С. Вид глагола и семантика глагольного слова. М., 1975.
328 с.
5.	Аврамов В. М. Опыт сопоставительного анализа видо-временных систем
глагола современного английского и русского языков // Учен. зап. I Мо-
сковск. пед. ин-та иностр, яз.. 1968. Т. 39. С. 3—31.
6.	Арсова-Николик Л. Македонски еквиваленти на англискиот сегашен
перфект//Македонски]азик. 1973. Т. 24. С. 157—172.
7.	Арутюнова Н. Д. О критерии выделения аналитических форм И В кн.:
Аналитические конструкции в языках различных типов. М.; Л., 1965.
С. 89—93.
8.	Балин Б. М. Немецкий аспектологический контекст в сопоставлении с
английским. Калинин, 1969. 432 с.
9.	Балин Б. М. Германский аспектологический контекст. Автореф. докт.
дис. Киев, 1972.
10.	Барентсен А. А. К описанию семантики категорий ‘вид’ и ‘время’. На
материале современного русского литературного языка // Tijdschrift voor
Slavische Taal- en Letterkunde, 1973. № 2. S. 5—32.
11.	Барнаходжаева X. С. Настоящее перфектное время общего вида и на-
стоящее перфектное время длительного вида в английском языке и со-
ответствующие им формы в узбекском языке. Ташкент, 1958. 40 с.
12.	Барнаходжаева X. С. Настоящее время общего вида в английском языке
и его соответствия в узбекском языке И Учен. зап. Ташкентск. пед. ин-та
иностр, яз.. 1960. Вып. 3. С. 21—31.
13.	Батырова М. А. К вопросу о грамматической категории видов глаголов
в русском и в узбекском языках. Автореф. канд. дис. Ташкент, 1965.
14.	Белецкая И. С. Значение и употребление глагольных форм Past Indefinite
и Past Continuous в сопоставлении с видо-временными формами в ар-
мянском языке. Автореф. канд. дис. Ереван, 1959.
16.	Бирюкова Л. П. Функционирование двувидовых глаголов в прошедшем
времени // Функциональный анализ грамматических категорий, 1973.
С. 56—70.
17.	Бирюкович Р. М. Об основных значениях формы Present Perfect и неко-
торых особенностях ее перевода на русский язык // Вопросы методики
♦ Сборник, в котором была впервые опубликована данная работа, со-
держал общий список литературы, помещенный в конце книги (большую
часть этого списка как раз и составляла литература к статье Ю. С. Маслова)-
В настоящем издании из этого списка приводятся только те позиции, кото-
рые упоминаются в статье Ю. С. Маслова, но при этом сохраняется обшая
нумерация исходного издания. — Прим. ред.
К основаниям сопоставительной аспектологии
351
преподавания иностранных языков в связи с проблемой языковой ин-
терференции. Саратов, 1966. С. 46—53.
20.	Богуславский А. К вопросу о семантической стороне глагольных видов //
Z polskich studi6w slawistycznych. Seria 4. J^zykoznawstwo. Prace na
VII Mi?dzynarodowy Kongres slawistdw. Warszawa, 1972. S. 227—232.
21.	Бойцова А. Ф. Сравнительная характеристика времени и видов эвенкий-
ского и русского глаголов // Очерки по методике преподавания русского
и родного языков в национальной школе. М., 1954. С. 124—173.
22.	Бондарко А. В. Настоящее историческое в славянских языках с точки
зрения глагольного вида И Славянское языкознание. М., 1959. С. 48—8.
23.	Бондарко А. В. К проблематике функционально-семантических катего-
рий (глагольный вид и «аспектуальность» в русском языке) // Вопросы
языкознания. 1967. № 2. С. 18—31.
24.	Бондарко А. В. Вид и время русского глагола. М., 1971. 239 с.
25.	Бондарко А. В. Грамматическая категория и контекст. Л., 1971. 116 с.
27.	Бондарко А. В. Теория морфологических категорий. Л., 1976. 265 с.
28.	Бондарко А. В., Буланин Л. Л. Русский глагол. Л., 1967. 192 с.
29.	Бунина И. К. Система времен старославянского глагола. М., 1959. 160 с.
30.	Бунина И. К. История глагольных времен в болгарском языке. Времена
индикатива. М., 1970. 300 с.
32.	Васильева-Шведе О. К. К вопросу о категории вида в иберо-романских
языках (глагол estar + герундий) // Романо-германская филология. Сб.
статей в честь акад. В. Ф. Шишмарева. Л., 1957. С. 107—137.
33.	Васильева-Шведе О. К., Степанов Г. В. Теоретическая грамматика ис-
панского языка. М., 1972. 342 с.
39.	Виноградов В. В. Русский язык (грамматическое учение о слове) / Изд. 2-
е. М., 1972. 614 с.
40.	Воронцова Г. Н. О лексическом характере глагола в английском языке //
Иностранные языки в школе. 1948. № 1. С. 19—31.
41.	Воронцова Г. Н. Очерки по грамматике английского языка. М., 1960.399 с.
42.	Гавранек Б. Вид и время глагола в старославянском языке (пер. с
франц.) // Вопросы глагольного вида. М., 1962. С. 175—183.
43.	Галнайтите Э. Особенности категории вида глаголов в литовском языке
(в сопоставлении с русским языком) И Kalbotyra. 1963. Т. 7. Р. 123—143.
44.	Галнайтите Э. К вопросу об имперфективации глаголов в литовском
языке // Baltistica. 1966. № 2. Р. 147—158.
45.	Ганиев Ф. А. Видовая характеристика глаголов татарского языка (про-
блемы глагольного вида в татарском языке). Автореф. канд. дис. Казань,
1963.
46.	Ганиев Ф. А. Видо-временная система в тюркских языках И Проблема
общности алтайских языков. Л., 1969. С. 76—77.
Гейн Н. В. О категории вида в русском и немецком языках // Труды во-
енного ин-та иностр, языков. 1952. № 1. С. 19—37.
°- Герджиков Г. За спорните въпроси на българската темпорална система И
Изв. на Института за български език. 1973. Кн. 22. С. 125—150.
352
Статьи по аспектологии
51.	Гогошидзе В. Д. К вопросу о сравнении некоторых длительных форм в
видо-временной системе английского и таджикского языков // Учен. зап.
Душанбинск. пед. ин-та. 1961. Т. 29. Сер. филологии. Вып. 13. С. 58—86.
52.	Греч Н. И. Практическая русская грамматика. Спб., 1827. VIII, 578 с.
53.	Греч Н. И. Пространная русская грамматика. Т. 1. Спб., 1827. XVI, 336 с.
55.	Гришко Ф. Т. Прошедшее время в русском и казахском языках И Фило-
логический сборник. Вып. 3. Алма-Ата, 1964. С. 205—217.
56.	Грубор Дж. [Из книги «Видовые значения»] (пер. с сербохоратск.) И Во-
просы глагольного вида. М., 1962. С. 68—76.
57.	Грунина Э. А. Индикатив в турецком языке. Автореф. докт. дис.
58.	Гуревич В. В. О значениях глагольного вида в русском языке И Русский
язык в школе. 1971. № 5. С. 73—79.
59.	Гухман М. М. Глагольные аналитические конструкции как особый тип
сочетания частичного и полного слова // Вопросы грамматического
строя. М., 1955. С. 322—361.
60.	Гэрей Г. Б. Глагольный вид во французском языке (пер. с англ.) // Во-
просы глагольного вида. М., 1962. С. 345—354.
6\.	Дамбрюнас Л. Глагольные виды в литовском языке (пер. с англ.) // Там
же. С. 365—381.
62.	Данчев А. За някой страни на съпоставителните изследвания И Бюлетин
за съпоставително изследване на българския език с други езици. 1976.
№ 1.С. 7—26.
63.	Данчев А., Алексиева Б. Изборът между минало свършено и минало
несвършено време при превода на Past Simple Tense от английски на
български. И Годишник на Софийския университет, факултет по западни
филологии. 1973. Т. 17. № 1. С. 249—329.
66.	Дешериева Т. И. К проблеме определения категории глагольного вида И
Вопросы языкознания. 1976. № 1. С. 73—81.
67.	Дешериева Т. И. К проблеме соотношения глагольных категорий вида и
времени И Вопросы языкознания. 1976. № 4. С. 72—76.
68.	Деянова М. За отъждествяването на опозицията между аориста и
имперфекта с опозицията между свършения и несвършения вид // Език и
литература. 1966. № 3. С. 27—41.
69.	Деянова М. Имперфект и аорист в славянските езици. София, 1966. 202 с.
72.	Деянова М. Из сръбско-хърватско-българската съпоставителна аспекто-
логия И Български език. 1976. Т. 26. Кн. 6. С. 459—467.
73.	Джамшедов П. Д. Сопоставительный анализ таджикских глагольных
форм муайян и английских Continuous. Автореф. канд. дис. Л., 1973.
74.	Домбровская Р. А. Некоторые вопросы аспектологии в славянском и
германском языкознании // Вопросы романо-германской филологии и
общего языкознания. Минск, 1972. С. 78—96.
75.	Домбровская Р. А. Взаимодействие временной и видовой семантики в
системе немецкого глагола. Автореф. канд. дис. Минск, 1974.
76.	Драгунов А. А. Исследования по грамматике современного китайского
языка. I. Части речи. М.; Л., 1952. 232 с.
К основаниям сопоставительной аспектологии
353
77.	Дубровина В. Ф. Об одном типе употребления древнегреческого аориста
И Вопросы языкознания. 1959. № 4. С. 86—90.
78.	Есперсен О. Философия грамматики (пер. с англ.). М., 1958.404 с.
79.	Жирмунский В. М. Об аналитических конструкциях // Жирмунский В. М.
Общее н германское языкознание. Л., 1976. С. 82—125.
80.	Жирмунский В. М. О границах слова И Там же. С. 125—148.
81.	Захарова О. В. К вопросу о категории глагольного вида в русском и кир-
гизском языках // Вопросы филологии. Вып. 1. Фрунзе, 1964. С. 43—
53.
82.	Зильберман Л. И. Выражение видовых значений глагола в современном
английском языке по сравнению с русским языком // Вопросы методики
преподавания английского языка. М., 1960. С. 3—18.
83.	Ибрагимова Ф. А. К вопросу о категориях глагола в английском и татар-
ском языках // Учен. зап. Московск. пед. ин-та. 1968. №269. Вопросы
методики преподавания иностранных языков в педвузе. С. 116—123.
87.	Иванчев Св. Контекстово обусловена ингресивна употреба на глаголите
от несвършен вид в чешкия език // Годишник на Софийския ун-т, фило-
логически факултет. 1961. Т. 54. № 3. С. 1—152.
88.	Иванчев Св. За характера на противопоставянето аорист : имперфект в
славянските езици // Език и литература. 1965. № 5. С. 17—30.
89.	Иванчев Св. Проблеми на аспектуалностга в славянските езици София,
1971.262 с.
90.	Иванчев Св. За някой основни сходства и разлики между славянските-
езици в областта на глаголния вид // Славянска филология Т. 12. София,
1973. С. 131—152.
91.	Илиев Цв. Съпоставително изследване на българското минало несвърше-
но време и на английского минало продължително време // Годишник на
Софийския ун-т, факултет по западни филологии. 1973. Т. 66. № 1.
С. 71—91.
92.	Иртеньева Н. Ф. Способы выражения в английском языке значений
русского прошедшего времени несовершенного вида (исследование по
переводам романа И. С. Тургенева «Отцы и дети») // Учен. зап. Мос-
ковск. пед. ин-та. 1961. № 176. Исследования по синтаксису английского
языка. Ч. 3. С. 164—196.
93.	Искольская Е. Г. Видовые обороты в современном шведском языке. Ав-
тореф. канд. дис. Л., 1952.
94.	Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972,
216с.
95.	Кошевая И. Г. Типологические структуры языка. Сфера видо-временных
отношений. Киев, 1972. 234 с.
97.	Кошмидер Э. Турецкий глагол и славянский глагольный вид (пер. с
нем.) // Вопросы глагольного вида. М., 1962. С. 382—394.
99.	Кубрякова Е. С. О формообразовании, словоизменении, словообразова-
нии и их отношении // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1976. Т. 35. № 6.
С. 514—526.
354
Статьи по аспектологии
100.	Кулиева М. А. Французский имперфект и пути его перевода на азербай-
джанский язык // Учен. зап. Азербайджане^ пед. ин-та иностр, яз..
1958. Вып. 1.С. 7—17.
101.	Куцаров И. За съотношението на българските и чешките глаголни вре
мена // Език и литература. 1976. № 2. С. 57—70.
102.	Леонидова М. А. Употребление временных и видовых форм в русских
переводах И. Вазова (прошедшие времена) // Годишник на Софийских
ун-т, филологически факултет. 1960. Т. 54. № 1. С. 109—172.
103.	Леонидова М. А. Имперфект совершенного вида в болгарском языке и
способы его передачи на русский язык // Материалы 6-го Междуна-
родного методического семинара преподавателей русского языка стран
социализма. М., 1966. С. 101—119.
104.	Лийв X О передаче значений видо-временных форм английского гла-
гола на эстонском языке // Linguistica. V. Tartu, 1974. С. 106—119.
105.	Лингорска Б. Българските съответствия на полското минало време //
Език и литература. 1963. № 2. С. 53—69.
106.	Лингорска Б. Към въпроса за съпоставителното изеледване на тем-
поралните системи на славянските езици И Език и литература. 1972.
№4. С. 41—50.
107.	Ломов А. М. Категория глагольного вида и ее взаимоотношения с кон-
текстом // Вопросы языкознания. 1975. № 6. С. 55—64.
108.	Ломов А. М. Очерки по русской аспектологии. Воронеж, 1977. 140 с.
109.	Маслов Ю. С. О своеобразии морфологической системы глагольного
вида в современном болгарском языке // Краткие сообщения Ин-та
славяноведения АН СССР. Вып. 15. М., 1955. С. 28—47.
111.	Маслов Ю. С. Глагольный вид в современном болгарском литератур-
ном языке (значение и употребление) // Вопросы грамматики болгар-
ского литературного языка. М., 1959. С. 157—312.
112.	Маслов Ю. С. Категория предельности/непредельности глагольного
действия в готском языке И Вопросы языкознания. 1959. № 5. С. 69—
80. (См. также наст. изд. С. 249—266. — Прим, ред.)
113.	Маслов Ю. С. Роль так называемой перфективации и имперфективации
в процессе возникновения славянского глагольного вида // Исследова-
ния по славянскому языкознанию. М., 1961. С. 165—195 [первоначаль-
но отдельная брошюра. М., 1958]. (См. также наст. изд. С. 445—476. —
Прим, ред.)
117.	Маслов Ю. С. Заметки о видовой дефективности (преимущественно в
русском и болгарском языках) // Славянская филология. Л., 1961.
С. 82—94. (См. также наст. изд. С. 411—425. — Прим, ред.)
118.	Маслов Ю. С. Система основных понятий и терминов славянской ас-
пектологии И Вопросы общего языкознания. Л., 1965. С. 53—80. (См.
также наст. изд. С. 365—395. — Прим, ред.)
119.	Маслов Ю. С. Универсальные семантические компоненты в содержа-
нии грамматической категории совершенного/несовершенного вида И
Советское славяноведение. 1973. № 4. С. 73—83. (См. также наст, изд-
c. 396—410. — Прим, ред.)
К основаниям сопоставительной аспектологии
355
121-	Мигирин В. Н. Язык как система категорий отображения. Кишинев,
1973. 237 с.
123.	Молошная Т. Н. Непарные глаголы совершенного и несовершенного
вида в русском языке в сопоставлении с болгарским // Проблемы
грамматического моделирования. М., 1973. С. 170—189.
124.	Молошная Т. Н. О видовой парности глаголов в славянских языках //
Там же. С. 243—254.
125.	Морковина Н. В. Предельность/непредельность немецких глаголов как
категория семасиологического уровня (опыт дистрибутивного и
трансформационного анализа). Автореф. канд. дис. Калинин, 1968.
126	Мулиш Г. Вопросы глагольного вида при обучении русскому языку в
высших школах ГДР // Русский язык за рубежом. 1975. № 1. С. 75—78.
127.	Мустейкис К. Сопоставительная морфология русского и литовского
языков. Вильнюс, 1972. 288 с.
128.	Мэрченд X Об одном вопросе из области вида. Сравнение английской
прогрессивной формы с итальянской и испанской (пер. с англ.) И Во-
просы глагольного вида. М., 1962. С. 355—364.
129.	Нагиева Г М. Сопоставительный обзор форм прошедшего времени в
английском и азербайджанском языках // Учен. зап. Азербайджан»,
пед. ин-та иностр, яз.. 1958. Вып. 1. С. 19—31.
130.	Нгуен-Нам. Функционирование видов русского глагола (частные видо-
вые значения в рамках изъявительного наклонения) и аспектуальность
во вьетнамском языке. Автореф. канд. дис. Л., 1972.
131.	Нурмухамедов А. Выражение начинательности глагольного действия в
современном немецком и узбекском языках. Автореф. канд. дис. Л.,
1976.
132.	Пащенко Н. И. Параллельное употребление простых и распространен-
ных (неперфективных) глагольных форм в современном английском
языке. Автореф. канд. дис. Киев, 1973.
133.	Пелинова С. А. Структурно-семантические (видо-временные) особен-
ности форм прошедшего времени в немецком и азербайджанском язы-
ках. Баку, 1966, 176 с.
134.	Перельмутер И. А. О первоначальной функции индоевропейского пер-
фекта // Вопросы языкознания. 1967. № 1. С. 92—102.
135.	Перельмутпер И. А. Общеиндоевропейский и греческий глагол. Видо-
временные и залоговые категории. Л., 1977.208 с.
136.	Пешков П. Изразни средства в немски език за славянския глаголен вид
И Годишник на Софийския ун-т, филологически факултет. 1964. Т. 58.
№ 1.С. 1—53.
137.	Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. Изд. 7-е.
М., 1956.511 с.
138.	Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. 4. Вып. 2. Глагол.
М., 1977.406 с.
141.	Размусен Л. П. О глагольных временах и об отношении их к видам в
русском, немецком и французском языках // Журнал Министерства на-
356
Статьи по аспектологии
родного просвещения. 1891. Т. 275. С. 376—417. Т. 276. С. 1—56.
Т. 277. С. 1—39. Т. 278. С. 185—190.
145.	Реферовская Е. А. Категория вида во французском глаголе // Изв. АН
СССР. Отд. лит. и яз.. 1948. Т. 7. Вып. 5. С. 445^456.
146.	Рогова Г. В. Динамические и статические глаголы в адыгских языках //
Иберийско-кавказское языкознание. 1956. № 8. С. 459—467.
147.	Рогова Г. В., Керашева 3. И. Грамматика адыгейского языка. Красно-
дар — Майкоп, 1966. VI, 462 с.
148.	Роганова 3. Е. Перевод видовых форм русского языка на немецкий
язык. Автореф. канд. дис. М., 1953.
149.	Роганова 3. Е. Перевод с русского языка на немецкий форм прошедше-
го времени совершенного вида с начинательным оттенком // Учен. зап.
I Московск. пед. ин-та иностр, яз.. 1958. Т. 13. С. 151—168.
151.	Сайкиев X. М. Грамматические категории глагола в русском и казах-
ском языках (к проблеме типологических исследований). Алма-Ата,
1973.252 с.
153.	Сафаревич Я. О выражении совершенности и несовершенности в ла-
тинском языке (пер. с польск.) // Вопросы глагольного вида. М., 1962.
С. 323—334.
154.	Сейфулин М. Г. Видо-временная система русского глагола и ее тюрк-
ские эквиваленты // Материалы конференции по казахской и русской
филологии. Алма-Ата, 1962. С. 124—127.
155.	Серебренников Б. А. Категории времени и вида в финно-угорских язы-
ках пермской и волжской групп. М., 1960. 300 с.
157.	Сильницкий Г. Г. О категориях вида и временной соотнесенности (опыт
аксиоматического описания) // Учен, зап Смоленск, пед. ин-та и Ново-
зыбковск. пед. ин-та. 1970. Вып. 25. С. 153—167.
158.	Сильницкий Г. Г. Семантические типы ситуаций и семантические клас-
сы глаголов И Проблемы структурной лингвистики. 1972. М., 1973.
С. 373—391.
159.	Смирницкий А. И. Аналитические формы И Вопросы языкознания.
1956. №2. С. 41—52.
160.	Смирницкий А. И. Морфология английского языка. М., 1959. 440 с.
161.	Смирницкий А. И. Очерки по сопоставительной грамматике русского и
английского языков. М., 1970. 398 с.
164.	Станков В. Имперфектът в съвременния български книжовен език.
София, 1966. 146 с.
165.	Станков В. Българските глаголни времена. София, 1969. 200 с.
167.	СтевановиЬ М. Функцще и значен>а глаголских времена. Београд,
1967. 6 ненум., 174 с.
168.	Степанов Ю. С. Вид, залог, переходность (балто-славянская проблема
I—II) И Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз.. 1976. Т. 35. № 5. С. 408— 420;
1977. Т. 36. №2. С. 135—152.
169.	Cmojuheeuh А. Значение аориста и имперфекта у српскохрватском
)езику. Ljubljana, 1951. 174 с.
К основаниям сопоставительной аспектологии
357
171.	Тихонов А. Н. К вопросу о видовых значениях прошедшего категориче-
ского в тюркских языках // Учен. зап. Научно-исследовательского ин-
та при Совете Министров Чувашской АССР. 1966. Вып. 32. Вопросы
чувашской литературы и языка. С. 104—112.
172.	Трахтенберг О. М., Халикова Р. X. Категория вида в русском и башкир-
ском языках // Учен. зап. Стерлитамакск. пед. ин-та и Башкирск. ин-та
усовершенствования учителей. 1963. Вып. 10. Сер. педагогики. № 2.
С. 127—141.
173.	Тройский И. М. Заметки о видо-временной системе латинского глагола
// Вопросы грамматики. Сб. статей к 75-летию акад. И. И. Мещанинова.
М.—Л., 1960. С. 434-^145.
174.	Тройский И. М. Общеиндоевропейское языковое состояние (вопросы
реконструкции). Л., 1967. 103 с.
176.	Умаров М. У. Виды русского глагола и способы их выражения в узбек-
ском языке // Учен. зап. Ташкентск. пед. ин-та. 1958. Вып. 16.
177.	Уорф Б. Л. Грамматические категории (пер. с англ.) И Принципы типо-
логического анализа языков различного строя. М., 1972. С. 44—60.
179.	Фефелов В. И. Несколько замечаний о глаголах в современном англий-
ском языке, не употребляемых в Continuous // Вопросы грамматическо-
го строя германских языков. Вып. 89. Омск, 1974. С. 213—218.
182.	Фирсова Н. М. Стилистика испанского глагола. М., 1976. 146 с.
183.	Халмурадова X. с. Настоящее время длительного вида в английском
языке и соответствия этой форме в узбекском языке И Учен. зап. Таш-
кентск. пед. ин-та иностр, яз.. 1957. Вып. 2. С. 110—126.
184.	Хамроалиев Н. Глагольный вид в современном английском и таджик-
ском языках. Автореф. канд. дис. Душанбе, 1972.
185.	Хлебникова И. Б. Некоторые вопросы типологии сопоставления видо-
временных систем // Структурно-типологическое описание современ-
ных германских языков. М., 1966. С. 62—73.
186.	Холодович А. А. О предельных и непредельных глаголах (по данным
корейского и японского языков) И Филология стран Востока. Л., 1963.
С. 3—11.
187.	Христов 77. Глаголните представки и начините на действие в българки
и във френски език // Трудове на Великотьрновския университет
«Кирил и Методий. филологически факултет. 1975. Т. II. № 1. С. 301—
370.
188.	Черный Э. Об отношении видов русского глагола к греческим време-
нам // Журнал Министерства народного просвещения. 1876. Т. 88. От-
дел классической филологии. Ноябрь. С. 3—30. Декабрь. С. 88—113.
189.	Чикобава А. С. Грузинский язык // Языки народов СССР. Т 4. Иберий-
ско-кавказские языки. М., 1967. С. 22—61.
1^0.	Чкадуа Л. 77. Система времен и основных модальных образований в
абхазско-абазинских диалектах. Тбилиси, 1970. 310 с.
191.	Шафранов С. О значении и употреблении общих и видовых времен,
русского спряжения сравнительно с немецким. Рига, 1861. 64 с.
358
Статьи по аспектологии
192.	Шафранов С. Исследование о видовых формах в русском и греческом
глаголе на основании составленного с этою целию перевода на русский
язык сочинения Ксенофонта: Анабазис // Журнал Министерства про-
свещения. 1875. Т. 79. Отдел классической филологии. Май. С. 25—30.
Июнь. С. 107—136.
196.	Широкова А. Г. Способы выражения значения многократности в чеш-
ском языке (в сравнении с другими славянскими языками) // Вести.
Московск. ун-та. 1966. № 1. С. 39—58.
197.	Широкова А. Г. Некоторые замечания о функциональных границах ви-
да в русском и чешском языках // Исследования по славянскому языко-
знанию. Сб. в честь 60-летая проф. С. Б. Бернштейна. М., 1971.
С. 292—298.
199.	Щерба Л. В. Преподавание иностранных языков в средней школе. Об-
щие вопросы методики. М., 1947. 96 с.
201.	Эйнтрей Г. И. К вопросу о видо-временных отношениях в системе ал-
банского глагола И Грамматический строй балканских языков. Иссле-
дования по семантике грамматических форм. Л., 1976. С. 254—271.
202.	Якобсон Р. О. Шифтеры, глагольные категории и русский глагол / пер.
с англ. И Принципы типологического анализа языков различного строя.
М., 1972. С. 95—113.
203.	Якуб В. Л. Аналитическая видовая конструкция в современное исланд-
ском языке И Филологические науки. I960. № 1. С. 80—91.
204.	Якуб В. Л. Вид и время в современном исландском языке. Автореф.
докт. дис. М., 1970.
205.	Янакиев М. Българските глаголни форми, с конто се съобщава за мина-
ли събития, и начините за превеждане на руското «прошедшее время»
// Български език и литература. 1962. Кн. 2. С. 3—10.
206.	Яхонтов С. Е. Категория глагола в китайском языке. Л., 1957. 182 с.
207.	Agrell S. AspekUnderung und Aktionsartbildung beim polnischen Zeitwor-
te. Lund, 1908. V. 128 S. [отрывок в рус. переводе: Вопросы глагольно-
го вида. М., 1962. С. 35—36].
209.	Alien R. L. The verb system of present-day American English. Paris: The
Hague, 1966. 303 p.
210.	Anderson J. An essay concerning aspect. Paris: The Hague, 1973. 112 p.
211.	Andersson S. G. Aktionalitdt im Deutschen. Eine Untersuchung unter
Vergleich mit dem russischen Aspektsystem, I. Uppsala, 1972. VI, 248 S.
212.	Andrejczin L. Kategorie znaczeniowe koniugacji bulgarskiej. Krakdw, 1938.
82 s.
213.	Barbelenet D. De l’aspect verbal en latin ancien et particulierement dans
Тёгепсе. Paris, 1913. 6 s. n., VI, 456 p.
214.	Bares К. О konkurenci vidu v deskdm a ruskdm jazyce П Casopis pro
slovanskd jazyky, literaturu a dfcjiny SSSR. 1956. № 4. S. 566—579.
215.	Barnetovd И К $уп1акбскё funkci slovesndho vidu // Kapitoly ze
srovn&vaci mluvnice ruske a Cesk6. 3. О rusk6m slovese. Praha, 1968.
P. 51—80.
К основаниям сопоставительной аспектологии
359
217.	Bello A. Gramatica de la lengua casteliana destinada al uso de los ameri-
canos. Caracas, 1951. XCIV, 544 p. [первое изд. Santiago de Chile, 1847]
218.	Bodelsen C. A. The expanded tenses in modem English // Englische Studien.
1936—1937. Bd. 71. S. 220—238.
219.	Bogus law ski A. Prefiksacja czasownikowa we wspolczesnym j^zyku rosyj-
skim. Wroclaw — Warszawa — Krakdw, 1963. 141 s.
221.	Brinkmann M. Das portugiesische Verbum im Ubersetzungsvergleich Portu-
giesisch — Spanisch — Italienisch — Franzdsisch: die semantische
Verteilung von ‘perfeito simples’ und ‘perfeito composto’. Tubingen, 1970.
156 S.
222.	Brun L. Contribution a I’dtude de la traduction. D’une difference
fondamentale entre le slave (le tchdque) et le fran^ais: 1’imparfait // Travaux
du Cecrle linguistique de Prague. 1929. T. 1. P. 156—169.
223.	Bull W. E. Time, tense and the verb. A study in theoretical and applied lin-
guistics, with particular attention to Spanish. Berkeley and Los Angeles,
1960. VIII, 120 p.
224.	Buyssens E. Les deux aspectifs de la conjugaison anglaise au XXe siecle:
dtude de I’expression de 1’aspect. Bruxelles, 1968. 325 p.
225.	Comrie B. Aspect. An introduction to the study of verbal aspect and related
problems. Cambridge, 1976. X, 142 p.
226.	Coseriu E. El aspecto verbal perifrastico en griego antiguo // Aetas del
III Congresso espafiol de estudios cldsicos. Madrid, 1968. P. 93—116.
227.	Curtius G. ErlSuterungen zu meiner griechischen Schulgrammatik. 3 Aufl.
Prag, 1875. X, 226 S.
228.	Czochralski J. Verbalaspekt und Tempussystem im Deutschen und Polni-
schen. 2 Aufl. Warszawa, 1975. 271 S.
229.	Dahl O. Some suggestions for a logic of aspects // Gdteborg contributions to
the 7th International congress of slavists in Warsaw. (Slavica Gothoburgen-
sia, 6) 1974. P. 21—35.
230.	Dahl O., Karlsson F. Verbal aspects and object marking: a comparison be-
tween Finnish and Russian // International Review of Slavic Linguistics.
1976. Vol. l.№ l.P. 1—29.
231.	Dambriunas L. Lietuviq kalbos veiksmaiodiiq aspektai. Boston, 1960.
160 p.
232.	Dancheva. A. Slavonic/Bulgarian view of the aspectual meaning of the mo-
dem English de-adjectival -en-verbs // Linguistics. 1974. № 127. P. 5—27.
236.	Delbruck B. Vergleichende Syntax der indogermanischen Sprachen. Teil 2.
Strassburg, 1897. XVIII, 560 S.
237.	Dietrich W. Der periphrastische Verbalaspekt in den romanischen Sprachen.
Untersuchungen zum heutigen romanischen Verbalsystem und zum Problem
der Herkunft des periphrastischen Verbalaspekts. Tiibingen, 1973. XII,
451 S.
238.	Diez F. Grammatik der romanischen Sprachen. Teil 3. Bonn, 1844. X, 451 S.
241.	Dokulil M. К pfeklddAni slovesn£ho vidu // Kniha о pfeklAdAni. Pfispdvky k
otAzkdm pfekladu z ruStiny. Praha, 1953. S. 217—228.
360
Статьи по аспектологии
243.	Dressier W. Studien zur verbalen Pluralist. Iterativum, Distributivum, Du-
rativum, Intensivum in der allgemeinen Grammatik, im Lateinischen und
Hethitischen. Wien, 1968. 253 S.
246.	Flamig IV. Zur Funktion des Verbs. III. Aktionsart und Aktionalitat //
Deutsch als Fremdsprache. 1965. Bd. 2. H. 2. S. 4—12.
247.	Forsyth J. A grammar of aspect. Usage and meaning in the Russian verb.
Cambridge, 1970. XIV, 386 p.
248.	Friedler IV. Zur Kategorie des Aspekts in den Balkansprachen // Zeitschrift
fur Slawistik, 1970. Bd. 15. № 1. S. 60—77.
249.	Gallon H. Aorist und Aspekt im Slavlschen. Eine Studie zur funktienellen
und historischen Syntax. Wiesbaden, 1962. 141 S.
250.	Gallon H. Verbalaspekt im Griechischen und Slavischen // Folia Linguis-
tica. 1975. №8. P. 147—156.
251.	Gallon H. The main functions of the Slavic verbal aspect. Skopje, 1976. 307 p.
252.	Godel R. Verbes d’etat et verbes d’evdnement // Cahiers Ferdinand de
Saussure. 1950. № 9. P. 33—50.
254.	Gretsch N., Reiff Ch. Ph. Grammaire raisonnee de la langue russe... par
Nic. Gretsch, ... traduit du russe, et arrang£ pour la langue ffan^aise... par
Ch. Ph. Reiff. T. I. Saint-Petersbourg, 1828. XVI, 408 p.
258.	Hajicova E., Panevova J. On semantics of some verbal categories in Czech,
Russian and English // The Prague Bulletin of Mathematical Linguistics.
1969. № 11. P. 30—53.
259.	Heger K. Die Bezeichnung temporal-deiktischer Begriffskategorien im fran-
zosischen und spanischen Konjugationssystem. Tubingen, 1963. VIII, 244 S.
260.	Heger K. Temporale Deixis und Vorgangsquantitat («Aspekt» und «Ak-
tionsart») H Zeitschrift fur romanische Philologie. 1967. Bd. 83. S. 512—582.
261.	Herman S. S£mantika modalnich, temporainich a vidovych tvau slovesa v
balkanskych jazycich 11 Spisy University J. E. Ригкупё v Вшё. Filoseficka
fakulta. 1970. T. 173. S. 248—253.
262.	Hockett Ch. F. A course in modem linguistics. 2nd printing. N. Y., 1959.
XIV, 621 p.
263.	Holik H. Der Aspekt im Englischen und Russischen — ein Vergleich.
Problematik und erste Erkentnisse // Wissenschaftliche Zeitschrift der
Padagogischen Hochschule «Karl Liebknecht» (Potsdam). 1972. Bd. 6.
H. 2. S. 335—339.
264.	Holt J. Etudes d’aspect. Kobenhaven, 1943. VIII, 94 p.
265.	Jakobson R. Zur Struktur des russischen Verbums // Charisteria G. Mathe-
sio. Praha, 1932. P. 74—84.
266.	Jakobson R. Boas’ view of grammatical meaning // Jakobson R. Selected
writings. Vol. 2. The Hague, 1971. P. 489—496.
267.	Jindra M. К otazkam slovesneho vidu se zvlaStnim sfetelem к ёе§Ьпё a
angli£in€ // Acta Universitatis Carolinae. Philologica. Vol. 2. №1, 1956.
P. 77—102.
268.	Johanson L. Aspekt im Tiirkischen. Vorstudien zu einer Beschreibung des
turkeittirkischen Aspektsystems. Uppsala, 1971. 334 S.
К основаниям сопоставительной аспектологии
361
269.	Johanson L. Aktionalphrase und Verlaufsordnung. In margine einer Mono-
graphic zur «AktionaliW» im Deutschen // Studia Neophilologica. 1975.
Bd. 47. №1. P. 120—150.
272.	Kenny A. Action, emotion, and will. L.—N. Y., 1963. VII, 245 p.
275.	Kolln H. Zur Definition des Verbalaspekts // Scandoslavica. 1968. T. 14.
P. 131—139.
277.	Koschmieder E. Aspekt und Zeit // Opera Slavica. 4. Slawistische Studien
zum V. Intemationalen Slawistenkongrefl. Gottingen, 1963.
278.	Koschmieder E. Beitrage zur allgemeinen Syntax. Heidelberg, 1965. 224 S.
280.	Koseska-Toszewa V. Z problematyki temporalno-aspektowej w j?zyku bul-
garskim (Relacja imperfectum : aoryst) // Studia z filologii-polskiej i slo-
wianskiej. T. 14. Warszawa, 1974. S. 213—226.
281.	Kravar M. Zur Frage des lateinischen Verbalaspekts // Ziva antika. 1968.
T. 18. S. 49—66.
282.	Kravar M. Glagolski vid kao tipoloSko-komparativni problem // Radovi
sveudiliSta u Splitu (Filozofski fakultet Zadar). 1976, God. 14—15. (Razdjo
filoloSkih znanosti, 9). S. 289—312.
283.	KrizkovdH. Ke konkurenci vidu v ruStind a deStind // Cesko-slovenka
rusistika. 1961. № l.S. 32—38.
284.	Krizkovd H. Pfislovednd urdeni s vyznamem dasove miry ve spojeni s
dokonavymi slovesy // Na§e fed. 1966. № 49. S. 65—72.
285.	Kurylowicz J. The inflectional categories of Indo-European. Heidelberg,
1964. 246 p.
286.	Kurylowicz J. Notes de conjugaison II // Biuletyn Polskiego towarzystwa
j?zykoznawczego. 1971. T. 29. S. 13—31.
287.	Kurylowicz J. Miejsce aspektu w systemie koniugacyjnym // Symbolae
Polonicae in honorem Stanislai Jodlowski. Krakow, 1972.
288.	Leech G. N. Meaning and the English verb. L., 1971. VIII, 131 p.
289.	Leskien A. Grammatik der altbulgarischen (altkirchenslavischen) Sprache.
Heidelberg, 1909. LII, 260 S.
290.	Lyons J. Introduction to theoretical linguistics. Cambridge, 1968. X, 519 p.
292.	Maslov Ju. S. Zur Entstehungsgeschichte des slawischen Verbalaspekt П
Zeitschrift fur Slawistik. 1959. Bd. 4. S. 560—568.
293.	Maslov Ju. S. Zur Semantik der Perfektivitatsopposition // Wiener Slavisti-
sches Jahrbuch, 1974. Bd. 20. S. 107—122.
295.	Meigret L. Le Trette de la Grammere Fran?oeze. Nach der einzigen Pariser
Ausgabe (1550) neu herausgegeb. Von W. Foerster. Heilbronn, 1888. XXX,
211 p.
296.	Meltzer H. Vermeintliche Perfektivierung durch prapositionale Zusammen-
setzung im Griechischen // Indogermanische Forschungen. 1901. Bd. 12.
S. 319—372.
297.	Miller J. E. Stative verbs in Russian // Foundations of Language. 1970.
Vol. 6. P. 488—504.
298.	Mirambel A. Aspect verbal et systeme. Essai d’une typologie // Revue des
dtudes slaves. 1960. T. 37. P. 71—88.
362
Статьи по аспектологии
299.	Mirowicz A. Miejsce aspekt6w w systemie morfologicznym czasownika //
Biuletyn Polskiego towarzystwa j?zykoznawczego. 1959. T. 18. S. 109—
111.
300.	The morphology of the English verb. Tense, aspect and taxis I Ed. by
O. Akhmanova and S. Belenkaya. Moscow, 1975. 180 p.
301.	Mourek V. E. [Rec.] Wustmann R. Verba perfektive, namentlich im Heliand
// Anzeiger fiir deutsches Altertum und deutsche Literatur. 1895. Bd. 21.
S. 195—204.
302.	Navratil J. Beitrag zum Studium des slawischen Zeitwortes aller Dialekte.
Wien, 1856. VIII, 136 S.
303.	Nehls D. Synchron-diachrone Untersuchungen zur Expanded Form im
Englischen. Mtinchen, 1974. 193 S.
305.	Noreen A. Vert sprek. Bd. 5. Lund, 1904—1912. 707 s. [параграфы, по-
священные виду, в русском пер.: Вопросы глагольного вида. М.,
1962. С. 335—346].
306.	Ota A. Tense and aspect of present-day American English. Tokyo, 1963.
VII, 135 p.
308.	Panevova J., Sgall P. Cas a vid Ceskdho a ruskeho slovesa // Slavia. 1973.
T. 42. S. 16—24.
309.	Paulauskiene A. Veiksmaiodiiq gretinimas veikslo ativilgiu (veiksline
koreliacija) // Kalbotyra. 1964. T. 10. P. 57—76.
310.	Paulauskiene A. PrieSdeletieji eigos veikslo veiksmaiodiiai П Kalbotyra.
1965. T. 13. P. 165—184 (резюме на рус. яз.: Приставочные глаголы не-
совершенного вида. С. 185—186).
311.	Paulauskiene A. Dabartines lietuviq kalbos veiksmaZodis. Vilnius, 1971.
208 p.
312.	Peciar St. Der Verbalaspekt und der Umfang des Verballexems // Recueil
linguistique de Bratislava. 1972. Vol. 3. P. 61—72.
313.	Pedersen H. Zur Lehre von den Aktionsarten // Zeitschrift fiir vergleichende
Sprachforschung auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen. 1904.
Bd. 37. S. 219—250.
314.	Petkov P. Uber die Ausdrucksmittel im Deutschen fiir die nicht abgeschlos-
sene und aspektuell abgeschlossene Handlung // Zeitschrift fiir Phonetik,
Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung. 1965. Bd. 18. S. 551—
572.
315.	Piemikarski С. Туру opozycji aspektowych czasownika polskiego na tie
slowianskim. Wroclaw; Warszawa; Krakdw, 1969. 120 s.
316.	Piemikarski C. Kryteria klasyfikacji rodzajow akcji (Aktionsart) w j?zykach
slowianskich // Z polskich studiow slawistycznych. Seria 4. J?zykoznaw-
stwo. Warszawa, 1972. S. 273—282.
318.	Pollak W. Aspekt und Aktionsart // Linguistik und Didaktik. 1970. Bd. L
H. 1. S. 40—47. H. 2. S. 155—163.
320.	Rathmayr R. Die perfektive PrSsensform im Russischen. Eine multilateral-
kontrastive Funktionsanalyse der russischen Form anhand ihrer franzo-
sischen und deutschen Entsprechungen. Wien, 1976. 200 S.
К основаниям сопоставительной аспектологии
363
321.	Ridjanovic М. A synchronic study of verbal aspect in English and Serbo-
Croatian. Cambridge (Mass.), 1976. X, 147 p.
322.	Rundgren F. Das altherbiUische Verbum. Abriss der Aspektlehre. Stock-
holm; G6teborg; Uppsala, 1961. 112 S.
323.	Ruzicka J. Cinnostne a stavovd slovesa // Jazykovedny Casopis Slovenskej
akademie vied. 1954. T. 8. № 1. S. 5—17.
324.	Ruzicka R. Der Verbalaspekt in der altrussischen Nestorchronik. Berlin,
1957. VII, 107 S. [заключение книги в рус. переводе: Вопросы глаголь-
ного вида. М., 1962. С. 308—319].
326.	Sabrsula J. L’aspect de Taction verbale et les sous-aspects // Acta universi-
tatis Carolinae. Philologica. 1969. № 1. (Romanistica Pragensia, 6). P. 109—
143.
327.	Safarewicz J. Stan badari nad aspektem czasownikowym w j?zyku litewskim
П Saferewicz J. Studia j?zykoznawcze. Warszawa, 1967. S. 339—361.
329.	Safarewicz J. Note sur le syncrdtisme de 1’aoriste et du parfait en latin //
Eos, 1973. T. 61. P. 135—137.
330.	Scepkin V. [Rec.] Leskien A. Grammatik der altbulgarischen Sprache. Hei-
delberg, 1909 // Rocznik slawistyczny, 1910. T. 9. S. 203—220.
331.	Schmidt К. H. Das Perfektum in indogermanischen Sprachen Wandel einer
Verbalkategorie // Glotta. 1964. Bd. 42. H. 1/2. S. 1—18
332.	Schneider K. Der russische «Aspekt» als Sonderfall eines allgemeineren
Aspektbegriffes // Scandoslavica. 1967. T. 13. P. 181—196.
335.	Schopf A. (Ed.). Der englische Aspekt. Darmstadt, 1974. VI, 412 S.
336.	Seidel E. Aspekt, Aktionsart und slawicher Vid П Cahiers linguistiques.
1958. Vol. 3. Supplement (Melanges E. Petrovici). P. 427—445.
337.	Seiler H.-J. L’aspect et le temps dans le verbe ndogrec. Paris, 1952. 171 p.
340.	Stiebitz F. Studie о slovesndm vidu v fedtind novozAkonni. Praha, 1930.
V, 182 s.
341.	Stobitzer H. Aspekt und Aktionsart im Vergleich des Franz6sischen mit dem
Deutschen, Englischen und Italienischen. Tubingen, 1968. 8 s. n, 242,
XXIII S.
342.	Streitberg W. Perfective und imperfective Aktionsart im Germanischen //
Beitrage zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur. 1891. Bd. 15.
S. 70—177.
343.	Tesniere L. Imparfait et imperfectif // Casopis pro modem! filologii. 1929.
T. 5, ses. 3—4. S. 272—277.
345.	Trnka B. Some remarks on the perfective and imperfective aspects in Gothic
11 Donum natalicum Schrijen. Nijmegen; Utrecht, 1929. P. 496— 500.
346.	Verkuyl H. J. On the compositional nature of the aspects. Dordrecht, 1972.
XIII, 185 p.
347.	Wandruszka M. Les temps du passe en fran^ais et dans quelques langues
voisines // Le fran^ais modeme. 1966. Vol. 34. № 1. P. 3—18.
348.	Wandruszka M. L’aspect verbal, probldme de traduction // Travaux de
linguistique et de littdrature de 1’Universitd de Strasbourg. 1968. Vol. 6.
№ l.P. 113—129.
364
Статьи по аспектологии
349.	Wandruszka М. Sprachen, vergleichbar und unvergleichlich. Miinchen,
1969. 542 S.
350.	Wandruszka M. Interlinguistik, Umrisse einer neuen Sprachwissenschaft.
Miinchen, 1971. 140 S.
351.	Weber H. Das Tempussystem. des Deutschen und des Franzdsischen.
Ubersetzungs- und Strukturprobleme // Romanica Helvetica. 1954. Vol. 45.
275 p.
352.	Weber R. More on English tense and Slavic aspect H 2nd International con-
ference of English contrastive projects. Bucharest, 1976. P. 225—234.
355.	Zahn W. Betrachtungen zum englischen und slawischen Verbalaspekt, 1—
11 // Die neueren Sprachen. 1967. Bd. 66. H. 1. S. 30—41. H. 2, S 85—92.
356.	Zawadowski L. Constructions grammaticales et formes periphrastiques. Kra-
k6w; Wroclaw; Warszawa, 1959. 199 p.
СИСТЕМА ОСНОВНЫХ понятии
и ТЕРМИНОВ СЛАВЯНСКОЙ АСПЕКТОЛОГИИ
Неудовлетворительное состояние лингвистической терминоло-
гии общеизвестно. Постоянный разнобой между языковедами в ис-
пользовании одних и тех же терминов, а также большое количество
находящихся в обращении терминов-дублетов существенно затруд-
няют понимание лингвистической литературы и отрицательно ска-
зываются на самом развитии нашей науки. Поэтому давно пришла
пора уделить соответствующим вопросам то внимание, которого
они заслуживают. Постановка этих вопросов сейчас тем более свое-
временна, что Международной терминологической комиссией (МТК),
созданной при Международном комитете славистов, начата работа
по подготовке большого сопоставительного и одновременно норма-
тивного словаря лингвистической терминологии славянских языков.
В связи с этим мы хотели бы предложить вниманию специалистов
некоторые соображения, касающиеся фиксации в подготавливаемом
словаре ряда понятий и терминов одного частного раздела славян-
ского, а в известной мере, и общего языкознания, — раздела, по-
священного изучению глагольного вида и некоторых смежных яв-
лений.
Система понятий, связанных с изучением славянского глагольно-
го вида, и соответствующих этим понятиям терминов является, ко-
нечно, далеко не тождественной в концепциях разных школ и от-
дельных ученых. В задачи подготавливаемого словаря не может
входить учет и конфронтация всех когда-либо выдвигавшихся поня-
тий и предлагавшихся терминов. Придется ограничиться отбором
наиболее существенного, руководствуясь при этом критерием более
Или менее широкой признанности понятия и употребительности
366
Статьи по аспектологии
термина в современной лингвистической литературе, а особенно в
специальных исследованиях по виду и смежным проблемам, опуб-
ликованных за последние 25—30 лет как на славянских, так и на не-
славянских языках.
При наличии в одном славянском языке двух или нескольких па-
раллельных терминов для одного понятия словарь может дать опре-
деленные рекомендации о предпочтительности того или другого из
них (хотя бы самой последовательностью их перечисления), а ино-
гда должен прямо осудить (привести и снабдить предостерегающей
пометой) термин, представляющийся по тем или иным мотивам не-
удачным. Вместе с тем во многих случаях должны быть допущены
терминологические дублеты. В частности, в русской части словаря
следовало бы довольно широко использовать национально-интерна-
циональные дублеты (вид = аспект, совершенный = перфективный,
несовершенный = имперфективный, настоящее историческое =
praesens historicum), что обеспечит, с одной стороны, преемствен-
ность и привычность терминологии в национальных рамках, а с дру-
гой — ее международную понятность и легкость образования произ-
водных обозначений (ср. аспектолог, аспектология, перфективность,
перфективация, перфективировать и т. д.). Между национальным
термином и его интернациональным эквивалентом в принципе ис-
ключается какое бы то ни было расхождение в значении (прин-
цип взаимно-однозначного соответствия нацио-
нальных и интернациональных дублетов).
Терминология, относящаяся к фактам славянских языков, не
должна, по возможности, вступать в противоречие с терминологией,
применяемой в трудах по неславянским языкам. Конечно, на данном
этапе работы над славянским терминологическим словарем невоз-
можна последовательная координация с терминологиями всех част-
ных языкознаний, но не следует упускать того, что могло бы быть
сделано в этом направлении уже и в данный момент. Например, вряд
ли целесообразно использовать термин «инхоативные глаголы» по
отношению к таким русским образованиям, как забегать (хотя так
называл их, в частности, никто иной, как Ф. Ф. Фортунатов). Дело в
том, что в грамматиках ряда языков (и в сравнительной грамматике
индоевропейских языков) термин «инхоативные глаголы» прочно
ассоциировался с глаголами, имеющими совсем другое значение,
обозначающими постепенное нарастание признака, постепенный пе-
реход в состояние (например, с латинскими глаголами типа albesco,
senesco или готскими на -пап и скандинавскими на -па, и т. д.). Та-
ким образом, в славянских языках «инхоативными» лучше называть
Система основных понятий и терминов...
367
(как это и делает ряд исследователей) глаголы с суффиксами -п- и -ё-:
блекнуть, стареть и т. д.
В тексте настоящей статьи термины даются в системе, но без раз-
вернутых определений, а во многих случаях и вовсе без определений
и без ссылок на источники. Исключение сделано только для терми-
нов, менее укоренившихся в научной литературе или по-разному
понимаемых отдельными авторами и направлениями.
Термин «глагольный вид» («аспект»), объем
соответствующего понятия и его подразделения
Как и ряд других грамматических терминов (падеж, залог и т. д.),
термин (глагольный) вид, или аспект, применяется двояко: а) для
обозначения соответствующей грамматической категории в целом,
т. е. оппозиции или корреляции форм, противопоставленных по
грамматическому значению, и б) для обозначения — с тем или иным
уточнением (например: «совершенный вид») — каждого из членов
этой категории. Двойственность эта в настоящее время не может
быть устранена, но сочетание категория вида (и видовая категория)
рекомендуется употреблять только в первом значении (т. е. не реко-
мендуется говорить, например, «категория несовершенного вида»,
как и вообще применять термин «категория» по отношению к от-
дельному члену грамматической категории). Для более точного вы-
ражения понятий можно использовать сочетания видовая корреляция
(оппозиция), видовое противопоставление, член видовой категории
(видового противопоставления) и т. д., а также видовая (и видо-
временная) система. В плане содержания говорят о видовых значе-
ниях, (подробнее см. с. 381—385), в плане выражения — о видовых
образованиях, или видовых формах (подробнее см. с. 369—378).
Согласно с практикой, принятой в славянском языкознании, в
объем понятия «глагольный вид» включается прежде всего бинарное
грамматическое противопоставление совершенного (перфективного)
и несовершенного (имперфективного) вида (аспекта) славянских
языков. В этом смысле говорится также о категории перфективно-
сгпи/имперфективности (или совершенности/несовершенности)'.
Вопрос о применимости понятия и термина «вид» за пределами дан-
1 Терминами «совершенность» и «несовершенность» часто пользовался
Уясе А. А. Потебня (см., например: Потебня А. А. Из записок по русской
грамматике. Т. IV. М.; Л.: Изд. АН СССР, 1941. С. 62 и в других местах).
368
Статьи по аспектологии
ного противопоставления (и двух его членов) решается, как извест-
но, разными лингвистами по-разному.
В прошлом в понятие вида нередко включали также ряд способов
действия (см. с. 385 и сл.). И сейчас еще встречаются ученые, гово-
рящие — для того или иного славянского языка — о третьем члене
видовой категории, «многократном (итеративном) виде». Однако
даже по отношению к чешскому и словацкому языкам (где образо-
вания с маркированно многократным значением наиболее парадиг-
матичны по сравнению с другими славянскими языками) правильнее
говорить о «многократном способе действия»2. Термин «многократ-
ный (итеративный) вид» мог бы быть включен в словарь лишь с поме-
той «устар.» и с отсылкой к термину «многократный способ действия».
Противопоставление аорист — имперфект в славянских языках
также иногда рассматривается как видовое (или хотя бы говорится о
«видовой окрашенности» названных форм, о «видовых оттенках» в
их значении и т. п.). Подобный подход к этим формам получает
серьезное обоснование при сравнении славянских фактов с фактами
неславянских языков (ср., например, труды Э. Кошмидера, И. Холь-
та, X. К. Серенсена и др.)3. Вероятно, в статье «вид» будет необхо-
димо дать указание на «расширительное употребление» этого тер-
мина (или сочетаний «видовое значение», «видовое противопостав-
ление» и т. д.) применительно к (славянским) аористу и имперфекту.
Важно, однако, подчеркнуть при этом, что между совершенным ви-
дом и славянским аористом или, соответственно, между несовершен-
ным видом и славянским имперфектом не может быть поставлен знак
равенства4.
Существование вида как грамматической категории вне славян-
ских языков (например, в древнегреческом) не ставится под сомне-
ние. Но изучение соответствующих фактов, естественно, не отно-
сится к компетенции славянского языкознания, а соответствующая
терминология не подлежит включению в подготавливаемый славян-
2 См.: Широкова А. Г. О категории многократности в чешском языке //
Исследования по чешскому языку. М., 1963. С. 61 и сл., а особенно с. 77 и сл.
3 См.: Вопросы глагольного вида. М., 1962 (работы Э. Кошмидера и
X. К. Серенсена); Holt J. Etudes d’aspect. Kobenhavn, 1943. (Acta Jutlandica, 15.2).
4 Подчеркнем, что еще более неправильным было бы какое бы то ни было
отождествление совершенного вида с перфектом. В этой связи необходимо
предостеречь читателей словаря от изредка еще встречающегося в литера-
туре смешения терминов «перфективный» и «имперфективный» с термина-
ми «перфектный» (‘относящийся к перфекту’) и «имперфектный» (‘отно-
сящийся к имперфекту’). Ср. также ниже примеч. 26.
Система основных понятий и терминов...
369
ский словарь. Все же можно думать, что за пределами славянских
языков уместны другие подразделения понятия «вид» и другие тер-
мины для членов видовой категории. По крайней мере до сих пор
прикрепление терминов «совершенный (перфективный) вид» и «не-
совершенный (имперфективный) вид» к тем или иным образованиям
неславянских языков, кажется, никогда еще не было удачным (в
лучшем случае эти термины годились лишь при подборе семантиче-
ских эквивалентов славянским видам, например в литовском языке,
в латыни и других языках). В общем представляется правильным,
чтобы термин «(глагольный) вид (аспект)» фигурировал в словаре
как термин общей грамматики, а термины «совершенный (перфек-
тивный) вид (аспект)», «несовершенный (имперфективный) вид (ас-
пект)», «перфективность/имперфективность» — как термины част-
ной, славянской грамматики.
Старые обозначения категории вида («степень» у Павского
и т. д.) и отдельных видов, совершенного и несовершенного (напри-
мер, «длительный» вместо «несовершенный» и т. п.), вряд ли под-
лежат включению в словарь современной лингвистической терми-
нологии. Впрочем, некоторые из этих терминов (как и некоторые
новейшие, но необщепринятые обозначения вроде «комплексивный/
некомплексивный») могут быть рационально использованы при
описании видовых значений (см. ниже).
Название раздела науки,
изучающего глагольный вид
Для раздела языкознания, изучающего глагольный вид (аспект) и
смежные явления, предлагается узаконить уже довольно широко
употребительный термин аспектология. Соответственно предлагает-
ся говорить об общей и частной, сравнительной, сопоставительной,
исторической и так далее аспектологии, о славянской (русской
и т. д.) аспектологии, а также пользоваться производными обозначе-
ниями аспектолог и аспектологический.
Понятия и термины, относящиеся к морфологии
совершенного!несовершенного вида
Одним из центральных понятий при изучении морфологии со-
вершенного/несовершенного вида является понятие видовой основы.
370
Статьи по аспектологии
Видовая основа может быть определена5 как часть глагольного
слова, остающаяся по отсечении аффиксов следующих типов:
а) личных и иных окончаний, б) аффиксов отдельных времен (на-
клонений, залогов) и неличных форм6, в) суффиксов первой и вто-
рой основы7. Видовая основа является носителем видового значе-
ния перфективности/имперфективности. Соответственно видовые
основы подразделяются, по их видовой принадлежности, на одно-
видовые — (исключительно) перфективные, или perfectiva, или
перфективы (всегда имеющие значение совершенного вида) и (ис-
ключительно) имперфективные, или imperfectiva, или имперфек-
тивы (всегда имеющие значение несовершенного вида) — и двуви-
довые, или communia (основы двойственного видового значения,
среди которых могут быть выделены «чаще или преимущественно
перфективные» и «чаще или преимущественно имперфективные»).
Свойство видовой основы быть двувидовой обозначается термином
двувидовость.
Компоненты видовой основы: корень', (глагольный) префикс,
или (глагольная) приставка (но не «предлог», как говорили иногда
5 См.: Маслов Ю. С. Морфология глагольного вида в современном бол-
гарском литературном языке. М.; Л., 1963. С. 10 и сл.
6 Например, аффиксов претерита (русск. -л- и т. д.), имперфекта (болг.
-е- или -а- с мягкостью предшествующего согласного), болгарского «про-
стого условного наклонения», «возвратного аффикса», аффиксов инфини-
тива, причастий, деепричастий.
7 Термины, использованные в тексте этого определения, не входят в
число терминов аспектологии и потому не подлежат здесь специальному
рассмотрению. Но о двух последних, пока не получивших общего призна-
ния, — о терминах «первая» и «вторая основа» — нужно сказать несколько
слов. «Первая основа» соответствует «основе настоящего времени» ряда
грамматистов, «вторая» — «основе аориста», «основе инфинитива», «осно-
ве прошедшего времени», как они фигурируют в грамматиках различных
славянских языков. «Номерные» обозначения явно предпочтительнее ос-
тальных приведенных, во-первых, потому, что носят откровенно условный
характер и не претендуют на раскрытие семантики обозначаемых основ
(которое в остальных обозначениях оказывается односторонним и потому
вводящим в заблуждение); во-вторых, в силу своей равной пригодности для
всех славянских языков (тогда как упоминание о тех или иных формах —
инфинитиве, аористе и т. д. — неизбежно создает терминологический раз-
нобой в грамматиках разных славянских языков при обозначении одного и
того же явления, именно «второй основы»). Лишь там, где основа аориста
или претерита на -л действительно не совпадает с основой инфинитива,
следует использовать соответствующие термины.
Система основных понятий и терминов...
371
в более старом языкознании, вплоть до А. А. Шахматова)8; слово-
образовательный суффикс (с помощью которого глагол образован
от имени или от глагола другого лексического значения, другого
способа действия); суффикс имперфективации (с помощью ко-
торого имперфективная видовая основа образована от перфек-
тивной).
Разграничение по значению между терминами «префикс» и «при-
ставка», проводимое некоторыми учеными (причем «префикс» наде-
ляется «чисто грамматическим значением», а «приставка» — «лекси-
ко-грамматическим»), могло бы быть в какой-то форме упомянуто в
словаре, но вряд ли могло бы быть одобрено и поддержано автори-
тетом МТК, поскольку такое разграничение без нужды нарушает
принцип взаимно-однозначного соответствия национального и ин-
тернационального дублетов. К тому же оно не имеет аналогии в
сфере обозначения суффиксов и вносит в общую классификацию
аффиксов момент ненужной асимметрии. Вместе с тем само подраз-
деление префиксов (приставок) на чисто видовые (параллельные
термины: «пустые», «полностью формализованные», «грамматика-
лизованные», «preverbes vides») и полнозначные («сохраняющие ре-
альное значение», или «лексические», или «лексико-грамматиче-
ские», или «словообразовательные»), хотя и является спорным,
должно, в силу его широкой распространенности, найти отражение в
словаре. Для перевода чешского термина radici (subsumadni) pfed-
ропу предлагается узаконить уже встречавшийся в литературе рус-
ский эквивалент классифицирующие приставки (префиксы) или
приставки-классификаторы9. Возможны сочетания «плеонастиче-
ская приставка» (в разных значениях), «приставка-квалификатор»
8 В «Очерке современного русского литературного языка» А. А. Шахма-
тов пользуется еще термином «предлог» (и его производными); в «Синтак-
сисе русского языка» он уже чаще говорит о «префиксе», хотя и не отказы-
вается еще полностью от старого термина.
9 Понятие классифицирующих приставок широко дебатировалось в
чешской аспектологической литературе последних лет. Ср., в частности:
Poldaufl. Spojovani s pfedponami pri tvofeni dokonavych sloves v deStind //
Slovo a slovesnost (в дальнейшем — Sas). Rod. XV. 1954. S. 49 if.; Idem. JeStd
k «prostd vidovym pfedponam» v deStind // Sas. Rod. XVII. 1956. S. 169 ff.; Ko-
Pecny F. Dvd novd prace о prostd vidovych pfedponach v deStind 11 Sas.
Rod. XVII. 1956. S. 28 и сл.; Idem. Odpovdd I. Poldaufovi // Ibid. S. 172 и сл.;
Idem. Bemerkungen zu zwei Arbeiten Uber die schlechthin perfektivierenden
Vorsilben im Tschechischen // Zeitschrift fiir Slawistik. Bd IV. 1959. S. 112 ff.;
Idem. Slovesny vid v deStind. Praha, 1962. S. 90—98.
372
Статьи по аспектологии
(А. В. Исаченко), «приставка-модификатор» (он же)10, «приставка
пространственного (локального) значения» (также временного, или
темпорального, модального и др.), «приставка того или иного спосо-
ба действия» (ингрессивного, результативного и т. д. — см. с. 389
и сл.). Разумеется, вместо «приставка» во всех этих сочетаниях мож-
но употреблять и «префикс». От подлинных или глагольных приста-
вок следует отличать ложные приставки11.
Классификация словообразовательных суффиксов по их значе-
нию отчасти связана со способами действия (соответствующая тер-
минология дается ниже), отчасти же вообще не имеет отношения к
проблемам вида и нами здесь не рассматривается. Необходимо спе-
циально отметить в словаре, что суффикс имперфективации не сле-
дует называть «итеративным», «итеративизирующим» и т. п., за ис-
ключением тех случаев, когда этот суффикс (вернее: омоним суф-
фикса имперфективации) действительно имеет функцию выражать
значение подчеркнутой многократности.
Для «моновалентных» морфем в составе видовой основы (англ,
unique morphemes) предлагается узаконить, в соответствии с моде-
лью, использованной А. А. Реформатским12, термины радиксоид,
префиксоид (например, връх- в болг. връхлетя) и суффиксоид.
Морфологические процессы, связанные с видовой деривацией,
или видообразованием (= образованием видовых основ): префикса-
ция (= присоединение приставки, а по-старому — «сложение с пред-
логом»), суффиксация, депрефиксация (= отбрасывание приставки;
возможный, но менее удобный вариант: «депревербация»13, нежела-
тельно: «декомпозиция», см. ниже); перфективация, имперфектива-
ция. Возможны сочетания «суффиксальная имперфективация», «им-
перфективация с помощью депрефиксации» и так далее, и такие
производные, как перфективировать, имперфективировать. Следу-
ет включить также старое, но еще широко используемое понятие
ступени видовой деривации — первая, вторая (и третья) и, соответ-
ственно этому, понятия деперфективации (устранения приданного
ранее перфективного значения), реимперфективации (восстановле-
10 См.: Исаченко А. В. Грамматический строй русского языка в сопо-
ставлении с словацким. Морфология. Ч. 2. Братислава, 1960. С. 222—224.
11 Там же. С. 151—152.
12 См.: Реформатский А. А. Что такое структурализм // Вопросы языко-
знания. 1957. № 6. С. 34.
13 См.: Vaillant A. La depr£verbation // Revue des dtudes slaves. T. 22. 1946.
P. 5 ff. — Термин «депревербация» на почве русской терминологии менее
удобен, поскольку неупотребительно «преверб».
Система основных понятий и терминов...
373
ния имперфективного значения), повторной имперфективации
{перфективации), повторной префиксации и т. д. Термины «видовая
деривация», «ступени видовой деривации», «видообразование» и
даже «перфективация» несколько условны, так как изменение вида
во многих случаях (и прежде всего именно при перфективации) есть
лишь побочный продукт словообразовательного процесса.
Тем не менее эти термины широко употребляются и несомненно
подлежат включению в словарь.
Типы видовых основ по их морфологической структуре: первич-
ные и производные; бесприставочные (беспрефиксные) и приста-
вочные {префиксальные, т. е. содержащие приставку); бессуффикс-
ные и суффиксальные (содержащие суффикс); бесприставочно-
бессуффиксные (или охарактеризованные), бесприставочно-суф-
фиксальные, приставочно-бессуффиксные, приставочно-суффик-
сальные', двуприставочные {бипрефиксальные), многоприставочные
{полипрефиксальные)', приставочно-корневые и приставочно-радик-
соидные', псевдоприставочные (т. е. образованные с ложной, негла-
гольной приставкой). Со всеми перечисленными определениями
можно сочетать не только понятие «видовая основа», но, по жела-
нию, и понятие «глагол» (подробнее см. с. 374—378). Не рекомен-
дуются старые термины «простой», «несложенный», «беспредлож-
ный» (вместо современного «бесприставочный» и т. д.) и «слож-
ный», «сложенный» (вместо современного «приставочный» и т. д.)
глагол (соответственно, основа) или simplex — compositum. Слож-
ным глаголом (compositum) скорее уместно называть образования
типа полулежать (поэтому не рекомендуется и термин «декомпози-
ция» см. с. 372). Внутри приставочных основ (т. е. содержащих при-
ставку) можно провести дальнейшее подразделение на две группы:
собственно-приставочных (образованных от своих непосредствен-
ных производящих именно присоединением приставки) и несобст-
венно-приставочных (хотя и содержащих приставку, но образован-
ных от своей производящей основы, уже имевшей приставку, дру-
гим способом, обычно присоединением суффикса имперфективации,
например, переписывать)14.
Соотнося классификацию видовых основ по их видовой принад-
лежности и по их морфологической структуре, получаем группы
первичных (или непроизводных) имперфективов (т. е. имперфектив-
ных основ, не содержащих суффиксов имперфективации) и вторич-
ных (или производных) имперфективов (т. е. имперфективных основ,
14 См.: Маслов Ю. С. Морфология глагольного вида... С. 116.
374
Статьи по аспектологии
образованных с суффиксами имперфективации), а также первичных
(непроизводных) перфективов (по старой терминологии, «perfectiva
simplicia»), т. е. бесприставочных перфективных основ и вторичных
(производных) перфективов, образованных с помощью приставок.
Вторичные имперфективы (или вторичные imperfectiva) лучше не
называть «морфологическими итеративами» (и совсем не рекомен-
дуется называть просто «итеративами»). Термин «iterativa» лучше
сохранить для образований с маркированно многократным значени-
ем (см. с. 392, № XVI). Возможны и третичные imperfectiva и
perfectiva (образованные соответственно повторной имперфектива-
цией и повторной перфективацией).
Французские термины perfectibles и imperfectibles, соответствен-
но их значению в работах А. Мазона15 и других авторов, переводятся
как поддающиеся перфективации (или способные перфективиро-
ваться) и не поддающиеся перфективации (неспособные перфекти-
вироваться). Вероятно, их следует включить в словарь, хотя в по-
следнее время они — по крайней мере в тех случаях, которые имел в
виду А. Мазон, — уже не употребляются: современная аспектология
справедливо отвергает мысль, будто несовершенный вид форм вроде
выписывать объясняется тем, что итеративное «писывать» не может
быть перфективировано и «остается имперфективным, несмотря на
прибавление приставки». По существу, можно было бы говорить
лишь об основах, «не поддающихся перфективации без существен-
ного изменения лексического значения». Именно в этом смысле
А. Достал употребляет выражение «neperfektivovatelne vyznamy»,
т. е. «значения, не поддающиеся перфективации», например по от-
ношению к глаголам состояния16. Более полезными были бы терми-
ны поддающиеся и, соответственно, не поддающиеся имперфекти-
вации, поскольку во всех славянских языках действительно есть ос-
новы, которые в силу тех или иных причин не могут быть
имперфективированы.
Изучение грамматической соотносительности между образова-
ниями противоположных видов тесно связано в современной аспек-
тологии с проблемой границ глагольной лексемы (иными словами с
проблемой объема и состава парадигмы спряжения).
Традиционно каждая одновидовая основа (о двувидовых см. ни-
же) считается основой отдельного глагола. Тем самым традиционно
15 См.: Mazon A. Morphologic des aspects du verbe russe. Paris, 1908. P. 5—6.
16 Cm.: Dostal A. Studie о vidovdm systdmu v staroslov6n£tin6. Praha, 1954.
S. 255.
Система основных понятий и терминов...
375
говорят о глаголах совершенного вида (или перфективных, перфек-
тивах, perfectiva с различными определениями, приведенными по
отношению к видовым основам) и о глаголах несовершенного вида
(или имперфективных, имперфективах, imperfectiva и т. д., также со
всеми возможными определениями). Вместе с тем признается, что в
ряде случаев между понимаемыми так глаголами противоположных
видов отсутствуют различия в лексическом значении, что они разли-
чаются только грамматически, только видом. В этих случаях говорят
о чисто видовой соотносительности, о коррелятивных или соотно-
сительных видовых парах (видовых дублетах). Понятию видовой со-
относительности противостоит понятие видовой несоотносителъно-
сти (непарности) и, соответственно, несоотносительного (непарного)
глагола. Все перечисленные термины широко распространены и не-
сомненно должны быть включены в словарь. К ним нужно добавить
еще два — приблизительные (видовые) пары (= dubiety niedokladne
Э. Кошмидера)17 18 и, соответственно, неполная (частичная), или лек-
сико-грамматическая соотносительность (промежуточная ступень
между чисто видовой соотносительностью и несоотносительностью).
Наряду с терминами, приведенными выше, необходимо включить
в словарь и термины, связанные с другим, нетрадиционным понима-
нием границ глагольной лексемы (выдвигаемым рядом ученых, но
не получившим пока широкого признания). При этом понимании
чисто видовая соотносительность объединяет не формы двух раз-
ных, хотя в лексическом отношении и не различающихся глаголов, а
два ряда форм (перфективные и имперфективные формы) одного и
того же глагола. С этой точки зрения нужно говорить не о перфек-
тивных и имперфективных глаголах, а в одних случаях о соотноси-
тельных видовых формах (как сказано, перфективных и имперфек-
тивных формах) глаголов с полной видовой парадигмой (недефек-
тивных глаголов), в других — о явлении видовой дефективности
(недостаточности), о дефективных (недостаточных) в видовом
отношении глаголах1*, или глаголах с неполной видовой парадигмой,
или глаголах perfectiva и imperfectiva tantum. Соответственно поня-
17 См.: Вопросы глагольного вида. С. 112.
18 Еще А. X. Востоков писал: «Недостаточным называется глагол, не
имеющий какого-либо из двух главных видов, неокончательного [т. е. в со-
временной терминологии, несовершенного. — Ю. М.] или совершенного»
(см.: Русская грамматика Александра Востокова, по начертанию его же со-
кращенной грамматики, полнее изложенная. 11-е изд. СПб., 1867. С. 126).
Еще раньше Н. И. Греч говорил в том же смысле о «неполных глаголах».
376
Статьи по аспектологии
тию неполной (лексико-грамматической) соотносительности выдви-
гается понятие относительно дефективных глаголов (относитель-
ных perfectiva и imperfectiva tantum), входящих в приблизительные
видовые пары. Остальные дефективные глаголы, не входящие ни в
какие пары, можно назвать абсолютно дефективными.
Совокупность форм, образуемых от одной двувидовой основы,
также рассматривается разными учеными по-разному. Одни разби-
вают эту совокупность на два глагола противоположных видов, но
омонимичных в подавляющем большинстве своих форм (обещать/,
сов. и обещать2, несов., соответственно обещал/ и обещал}, и т. д.,
но обещанный — только сов., а обещающий, обещая, буду обе-
щать — только несов.). При таком подходе речь идет или должна
идти о «глаголах — (видовых) омонимах» и о явлении «видовой
омонимии»19. Другие (даже придерживаясь в случае одновидовых
основ традиционной терминологии) говорят в случае двувидовой
основы об одном «двувидовом глаголе» (обещать, сов. и несов.20) и
о явлении «синкретизма видов» («видовой двойственности») в ряде
форм подобного глагола (например: он обещал мне книгу = ‘сказал,
что даст’ и ‘говорил, что даст’). Эта последняя трактовка находит
сейчас, кажется, больше сторонников. Однако трудности терминоло-
гического порядка возникают в связи с тем, что термин «одновидо-
вые глаголы», который по своей структуре должен бы быть соотно-
сительным с термином «двувидовые глаголы», практически упо-
требляется в совсем другом смысле, обозначая глаголы imperfectiva
и perfectiva tantum21. Если, придерживаясь в целом традиционного
взгляда на границы глагольной лексемы, пользоваться для случаев
типа обещать термином «двувидовые глаголы», то «одновидовыми»
нужно будет называть все остальные глаголы, как входящие, так и
не входящие в «чисто видовые пары» (т. е., например, и вписать, и
вписывать, и стоять, и очнуться, и т. д.). Если же принять нетра-
диционную точку зрения, то термин «одновидовые глаголы» в его
нынешнем употреблении (т. е. по отношению к стоять и очнуться)
19 См.: Потебня А. А. Указ. соч. С. 98; ср. также: Ruzicka R. Der Ver-
balaspekt in der altrussischen Nestorchronik. Berlin, 1957. S. 98.
20 См., например, Мучник И. П. Двувидовые глаголы в русском языке //
Вопросы культуры речи. Вып. 3. 1961. С. 93 и сл. Ср.: Белый А. О глаголима
са два вида // Зужнословенски филолог. XXI. 1955—1956. С. 7 и выражение
С. Карцевского «Verbes d’aspect incertain» (S. Karcevski. Systeme du verbe
russe. Prague, 1927. P. 114—115).
21 См., например, Исаченко А. В. Указ. соч. С. 172—173.
Система основных понятий и терминов...	377
окажется вполне оправданным, но «двувидовыми» нужно будет при-
знать все глаголы с формами обоих видов, независимо от того, обра-
зуются ли эти формы от одной двувидовой основы (например, обе-
щанный, обещающий и «синкретическое» обещал) или от двух соот-
носительных одновидовых основ противоположных видов (вписать
и вписывать). Думается, что в сложившейся ситуации лучше совсем
не пользоваться терминами «одновидовые» и «двувидовые глаго-
лы», а говорить лишь в нужных случаях о глаголах с двувидовыми
основами (т. е. глаголах, формы которых образуются от двувидовой
основы) — в противоположность всем остальным глаголам, формы
которых всегда образуются от одновидовых основ (при традицион-
ном подходе — от одной одновидовой основы, при нетрадицион-
ном — от одной одновидовой основы или от двух одновидовых ос-
нов противоположных видов).
Рассмотренные сейчас расхождения между традиционной и не-
традиционной трактовкой могут быть наглядно представлены в сле-
дующем виде:
Совокупность гла-
гольных форм, обра-
зуемых от:
одной одновидовой
основы
а)	при отсутствии чис-
то видовой соотноси-
тельности с совокуп-
ностью форм, образо-
ванных от другой
основы;
б)	при наличии такой
соотносительности
Двух одновидовых ос-
нов противоположных
видов, обладающих
тождественным лекси-
ческим значением
одной двувидовой ос-
новы
Традиционно
рассматривается:
как один глагол
(такого-то вида)
J
как пара глаголов, объ-
единенных чисто видо-
вой соотносительностью
как два глагола-омонима
(или, у некоторых авто-
ров, как один «двувидо-
вый» глагол)
В нетрадиционной трак-
товке ряда авторов рас-
сматривается:
а)	как дефективный гла-
гол perfectivum или im-
perfectivum tantum
б)	как часть (около по-
ловины) форм недефек-
тивного глагола
как один недефектив-
ный глагол (обладаю-
щий полной видовой
парадигмой)
как один недефективный
глагол с частичной (но
широкой) омонимией
(resp. синкретизацией)
форм противоположного
видового значения
378
Статьи по аспектологии
В схеме не учтены лишь «приблизительные видовые пары», со-
стоящие, в нетрадиционной трактовке, из «относительных» perfec-
tiva и imperfectiva tantum, а также различные комбинированные слу-
чаи и случаи внутривидовой супплетивности (образования разных
форм внутри парадигмы одного вида от разнокорневых основ, на-
пример: иду — шел). Последнее понятие противостоит понятию ви-
довой супплетивности (вроде взять — брать), проявляющейся в
рамках видовой соотносительности.
Понятия и термины, относящиеся к значению
и синтаксическому употреблению
совершенного/несовершенного вида
Выше уже говорилось о термине «видовое значение» (а также о
терминах «видовая корреляция» и т. д.). Семантический анализ ви-
довых корреляций предполагает использование понятий глагольное
действие, или действие глагола (= действие, выраженное глаголом;
также акт, или факт, иногда событие, в частном случае — со-
стояние)', ситуация (по Кошмидеру, тот или иной комплекс дейст-
вий, выраженных глаголами) и ситуационный тип (тип временного
соотношения или временной соотносительности действий внутри
ситуации)22.
Действия (события и т. д.) могут быть разовыми (однократными),
повторяющимися (многократными), обычными (узуальными) или
только потенциальными (возможными)', локализованными во време-
ни (конкретными) или нелокализованными во времени (абстракт-
ными, вневременными, атемпоральными); длительными (в частно-
сти, «состоянием») или мгновенными (точечными); непрерывными
или прерывистыми (состоящими из ряда отдельных актов) и т. д.
Временные соотношения внутри ситуации охватывают случаи
предшествования (предшествия) или следования во времени, одно-
временности (параллельного протекания) двух (или нескольких)
действий или их последовательности, наступления действия (собы-
тия) на фоне другого (ситуация «фон—наступление»), смены (или
цепи) действий, чередования действий (то одно, то другое попере-
менно), повторения отдельного действия или целого цикла взаимо-
связанных определенным образом действий (кратносоотноситель-
ный тип) и т. д. Наконец, действие может рассматриваться в изоля-
22 См.: Вопросы глагольного вида. С. 139—140.
Система основных понятий и терминов...
379
ции от других действий, вне временнбй соотносительности с ними
(изолированный тип).
Видовое значение реализуется в тех или иных словоформах гла-
гола. Термины, служащие для их обозначения, сами по себе не отно-
сятся к терминологии вида и потому не будут подвергнуты здесь
систематическому рассмотрению. Однако о некоторых из них все же
необходимо сказать несколько слов, тем более, что способы соеди-
нения этих терминов с видовыми характеристиками несомненно
должны быть указаны в словаре.
Речь идет прежде всего о терминологии временных форм (форм
времени) индикатива (изъявительного наклонения), или, как иногда
говорят, граммем времени. Некоторые авторы, например Э. Кош-
мидер и отчасти А. В. Исаченко, используют международные обо-
значения (типа «презенс») для форм (англ. Tenses), а национальные
(типа «настоящее») — для значений (функций)23. Думается, однако,
что подобная практика не может быть рекомендована как удачная.
Пожалуй, мы не стали бы отступать здесь от общего принципа вза-
имно-однозначного соответствия национальных и интернациональ-
ных дублетов и, следовательно, включили бы в словарь в качестве
равнозначных следующие пары терминов: презенс24 и настоящее,
претерит и прошедшее, футур(ум) и будущее25, в нужных случаях с
заменой последних четырех терминов дальнейшими подразделения-
ми. Для этих подразделений уже не всегда имеется в распоряжении
пара терминов. В сфере прошедшего времени выделяются в ряде
славянских языков простое и сложное прошедшее, или, соответст-
венно, простой и сложный (или аналитический) претерит, и далее
аорист, имперфект, перфект и плюсквамперфект26; в сфере буду-
23 Там же. С. 166, примеч. 6. — А. В. Исаченко для обозначения времен-
ных форм современного русского языка последовательно пользуется терми-
ном «презенс», отчасти термином «футур» (в таблице видо-временных форм,
приложенной на отдельном листе ко второму тому «Грамматического строя
русского языка в сопоставлении с словацким») и в скобках, рядом с основ-
ным обозначением «прошедшее время» — термином «претерит» (с. 423).
24 Параллельную форму «презент» некоторые авторы предпочитают ис-
пользовать для обозначения одного из видов древнегреческого глагола (и
соответствующей группы форм ряда других древних индоевропейских язы-
ков); впрочем, производные прилагательные от обоих терминов — «пре-
зенс» и «презент» — совпадают (презентный).
25 Производные прилагательные — претериталъный, футуральный.
26 Производные прилагательные — аористический, или аористный, им-
Перфектный (не смешивать с «имперфективный»), перфектный (не смеши-
вать с «перфективный»), плюсквамперфектный.
380
Статьи по аспектологии
щего — простое и сложное будущее, или, соответственно, простой
и сложный (или аналитический) футур(ум), будущее предваритель-
ное, или футур(ум) II, или futurum exactum, и, наконец, будущее в
прошедшем, или futurum praeteriti. Такие обозначения, как предна-
стоящее (= перфект), предпрошедшее, или преждепрошедшее, или
прошедшее предварительное (= плюсквамперфект), могут быть так-
же допущены к употреблению, но термин «давнопрошедшее» в
смысле ‘плюсквамперфект’ нежелателен, тем более, что он (начиная
с М. В. Ломоносова) нередко используется для обозначения другого
образования, а именно — форм претерита от глаголов многократно-
го способа действия (говаривал и т. п.). В нужных случаях исполь-
зуются термины абсолютные и относительные времена (и значения
времен) и, в частности, относительные времена предшествия, а так-
же непрошедшие (непретеритальные) времена. Бифуркация вре-
менных форм по виду проще всего осуществляется прибавлением
определений «перфективный» (или «совершенный») и «имперфек-
тивный» (или «несовершенный»), т. е. например, «перфективный
претерит», или «прошедшее совершенное» (русск. дал), и «импер-
фективный претерит» или «прошедшее несовершенное» (русск. да-
вал), «имперфективный аорист», «перфективный имперфект», «им-
перфективный перфект» и т. д. Возможно и прибавление определе-
ний «такого-то вида», например, «прошедшее совершенного вида»,
«аорист несовершенного вида», «имперфект совершенного вида»
и т. д. При соответствующем взгляде на границы глагольной лексе-
мы используются сочетания типа «прошедшее глаголов совершен-
ного вида» («прошедшее перфективных глаголов») и т. д. Называть
имперфект и аорист соответственно «прошедшим несовершенным»
и «прошедшим совершенным» категорически не рекомендуется: для
этих двух форм славянского глагола, по-видимому, нет подходящих
национальных обозначений, не считая обобщающего «простое про-
шедшее»27; очевидно, для их раздельного обозначения подходят
лишь приведенные интернациональные термины. Формы типа русск.
дам можно называть составным термином «(перфективный) презенс-
футурум» (соответственно: «настоящее-будущее совершенного ви-
да») или же разделять на два омонима: «перфективный презенс» и
«перфективный футурум» (соответственно: «настоящее совершенно-
го вида» и «простое будущее»), или, наконец (как делает А. В. Иса-
ченко), всегда называть «перфективным презенсом» (выбор одной
27 Вряд ли можно всерьез принимать в расчет архаический термин «пре-
ходящее», которым обозначали имперфект в грамматиках, написанных в
XIX в.
Система основных понятий и терминов...
381
или другой практики может быть разным для разных славянских
языков).
Спорными могут представляться также обозначения для причас-
тий и деепричастий. Деривативная связь причастий и деепричастий с
временными формами может быть отражена в таких сочетаниях, как
причастие презенса или презентное причастие, причастие прете-
рита, аориста, имперфекта (в болгарском) и т. д., или, соответст-
венно, причастие настоящего, прошедшего времени, или, наконец,
participium praesentis, praeteriti и т. д. Залог причастий передается
сочетаниями страдательное (или пассивное) причастие и нестра-
дательное (или активное) причастие (короче и лучше, чем «причас-
тие такого-то залога»). Вид — таким же способом, как и в обозначе-
ниях личных форм. Таким образом, говорят о «перфективном стра-
дательном причастии претерита» (или «страдательном причастии
прошедшего времени совершенного вида»), «имперфективном ак-
тивном причастии презенса» и т. д. Удобны также обозначения при-
частий по их морфемным характеристикам: «причастие на -7», «на
-n/-t» и т. д. Названий других глагольных категорий и форм мы здесь
касаться не будем.
На употребление вида значительное влияние оказывают извест-
ные элементы окружающего контекста, например, многие обстоя-
тельства времени, некоторые временные союзы и т. д. В этой связи
следует зафиксировать в словаре следующие более частные понятия
и термины: обстоятельства (или шире — показатели) продолжи-
тельности (или длительности) действия', обстоятельства (или ши-
ре — показатели) мгновенности, внезапности, повторяемости, за-
вершенности/незавершенности, срока, темпа протекания', показа-
тели фазовости и процессности, в частности: глаголы фазовости,
или фазовые (лучше, чем «фазисные») глаголы, т. е. глаголы начала,
продолжения (также нарастания) и окончания действия, и неглаголь-
ные показатели фазовости, непрерывности и нарастания интен-
сивности (действия).
Семантический анализ видовых корреляций предполагает учет
тех синтаксических позиций, в которых реализуется (или наоборот,
невозможно) видовое противопоставление. Эти позиции обобщают-
ся в понятиях временного (или модально-временного) плана23. В ча-
стности, применительно к формам презенса выделяются следующие
28 См.: Бондарко А. В. Опыт общей характеристики видового противо-
поставления русского глагола // Учен. зап. Ин-та славяноведения. Т. 23.
1962. С. 184 и сл.
382
Статьи по аспектологии
временные планы: по одному принципу — настоящее реальное (или
собственно-настоящее) и фиктивное (в том числе: историческое, или
praesens historicum, сценическое, или praesens scenicum, футуральное
разных типов, или praesens pro future); по другому принципу — аб-
солютное и относительное настоящее (например, в придаточных
одновременности, зависящих от глаголов идеальной деятельности,
т. е. чувственного восприятия, мысли и речи); по третьему принци-
пу — конкретное (или актуальное) настоящее момента речи, или
настоящее hie et пипс (и, прежде всего, так называемое настоящее в
смысле ответа на вопрос «что это ты делаешь?», «чем это ты занят?»
и его жанровая разновидность — настоящее репортажа), и абст-
рактное (или неактуальное) настоящее, т. е. настоящее повторяю-
щегося, обычного (или узуального), так называемого «вневременно-
го» (или «всевременного») и потенциального действия. Особо выде-
ляются некоторые более специальные типы, например настоящее
коинциденции, исследованное Э. Кошмидером29. Применительно к
формам претерита, например в русском языке, речь идет о прошед-
шем единичного действия и прошедшем повторяющегося действия.
На такие же два плана распадается и футурум. Применительно к
перфекту различных славянских языков (конечно, имеются в виду
языки, где он семантически не перестал быть перфектом) различа-
ются такие функциональные разновидности, как перфект состояния
(статальный перфект) и перфект действия (акциональный пер-
фект с дальнейшими подразделениями в зависимости от подчерки-
вания и конкретизации понятия актуальности последствий действия
для последующего временного плана). В формах претерита выступа-
ет перфектное и аористическое (в частности, нарративное) значе-
ние. Учет временных планов в причастии и деепричастии приводит к
выделению причастий (соответственно деепричастий) предшествия
и одновременности. В общем же список выделяемых пока «планов»
не может быть полным, поскольку исследование синтаксического
употребления вида еще далеко не охватило всех реально сущест-
вующих типов синтаксических позиций.
Семантический анализ видовых корреляций предполагает далее
то или иное отношение к понятиям общего (инвариантного) видово-
го значения (каждого из противопоставленных видов) и частных ви-
довых значений. Эти последние можно было бы назвать «внутриви-
довыми», но лучше не называть их так, поскольку термин «внутри-
видовые значения», предложенный Б. Н. Головиным, применяется
29 См.: Вопросы глагольного вида. С. 163—165.
Система основных понятий и терминов...
383
им в более специальном смысле, для обозначения градаций «внутри-
видовой определенности»30.
Частные видовые значения не следует понимать как «подвиды»
или «способы действия» (см. ниже) и т. п. Это — значения, прису-
щие формам совершенного и несовершенного вида в разных синтак-
сических (в наиболее широком смысле слова) условиях их употреб-
ления. С точки зрения общего значения они рассматриваются как его
позиционные (контекстуальные) варианты, или оттенки. Они не со-
ставляют (особенно в несовершенном виде) замкнутого ряда. Те ча-
стные значения, которые выступают в условиях минимальной зави-
симости от окружающего контекста, можно назвать основными или
главными (для каждого вида).
В интерпретации общего значения каждого из видов между
лингвистами нет единодушия. Однако некоторые термины, полу-
чившие значительное распространение в рассуждениях на эту тему,
несомненно следует включить в словарь. Это относится к терминам
комплекс{ив)ность/некомплекс(ив)ность, или в другом оформле-
нии, — целостность/нецелостность (а также «собранность», «со-
мкнутость», «неделимая целостность действия», «представление
действия как неделимого целого» или, наоборот, «несигнализация
целостности»); далее — к термину внутренний предел (действия),
(внутренняя) завершенность действия, на базе которых строится
другая распространенная концепция общего значения совершенно-
го вида; а также к термину процессность, используемому некото-
рыми авторами для истолкования либо общего, либо основного
значения несовершенного вида (ср. и антиномию «процесс — ска-
чок»), Сюда же относится понятие, отражающее понимание грам-
матической сущности вида в концепции Э. Кошмидера: Zeitrichtungs-
bezug, wzgl^dnosd kierunkowa, что на русский язык переводится со-
четанием направительная отнесенность, и тесно связанные с ним
понятия Zeitstufenbezug = wzgl^dnosc temporalna = темпоральная
отнесенность и Zeitstellenwert = wartosc miejscowa w czasie = ме-
стоположение во времени (ср. выше: «действия, локализованные
во времени»)31.
30 См.: Головин Б. Н. О видовых и внутривидовых грамматических зна-
чениях современных русских глаголов // Учен. зап. Вологодск. пед. ин-та.
Т. 7. 1950. С. 249 и сл.; Его же. О приставочных формах выражения внут-
ривидовых значений в современном русском глаголе // Учен. зап. МГПИ
нм. Ленина. Т. 64. 1951. С. 37 и сл.
31 См.: Вопросы глагольного вида. С. 131 и 135—137.
384
Статьи по аспектологии
Важнейшие частные значения совершенного вида32: конкретно-
фактическое (значение отдельного, разового, целостного факта,
или, по А. Мазону, «единичного действия, рассматриваемого в его
целостной завершенности»); суммарное (значение «интегральной»
целостности, полученной суммированием ряда отдельных фактов)
и наглядно-примерное, или конкретно-репрезентативное (показ
объективно многократного действия на наглядном примере одно-
го конкретного случая, то, что А. Мазон называл «партикуляриза-
цией»).
Важнейшие частные значения несовершенного вида: обобщенно-
фактическое (по А. Мазону, значение действия, «рассматриваемого
как бы в принципиальной плоскости»), конкретно-процессное (зна-
чение единичного развивающегося действия, единичного действия в
процессе его осуществления), неограниченно-кратное (значение
действия, повторяющегося неопределенное число раз), потенци-
альное, которое иногда называют «характеризующим» (значение
возможного действия, действия как потенциального свойства субъ-
екта, как его характерной черты), постоянно-непрерывное (значе-
ние постоянно длящегося факта), конативное, или конативно-
тендентивное (значение попытки произвести действие, тенденции
к осуществлению действия), ограниченно-кратное, подчеркнуто-
длительное и др.
Синтаксическое противопоставление видовых форм развертыва-
ется в рамках указанных выше синтаксических позиций как тауто-
позиционное или гетеропозиционное видовое противопоставление33.
При таутопозиционном противопоставлении (противопоставлении в
одной позиции) порой имеет место так называемая конкуренция ви-
дов, т. е. взаимозаменяемость видов без изменения основного смыс-
ла высказывания34 (но с некоторым изменением оттенков этого
смысла). В определенных позициях таутопозиционное противопо-
ставление невозможно, так как допускается только один определен-
ный вид. В некоторых из позиций, допускающих только один вид,
32 По вопросам терминологии и определений частных значений совер-
шенного и несовершенного вида см.: Mazon A. Emplois des aspects du verbe
russe. Paris, 1914; Маслов Ю. С. Глагольный вид в современном болгарском
литературном языке (значение и употребление) И Вопросы грамматики бол-
гарского литературного языка. М., 1959. С. 231—312.
33 См.: Бондарко А. В. Указ. соч. С. 186 и 194.
34 См.: Mathesius V. О konkurenci vidu v deskdm vyjadfov&ni slovesnem H
CeStina a obedny jazykozpyt. Praha, 1947. S. 195 и сл.
Система основных понятий и терминов...
385
следует говорить о нейтрализации видового противопоставления.
Границы этого понятия определяются по-разному различными ас-
пектологами. Кроме того, одни авторы говорят в случае нейтрализа-
ции о несобственной несовершенности35, другие, не пользуясь этим
термином, — о наложении (совмещении в одной форме) частных
значений противоположных видов36.
Понятия и термины, относящиеся к области
способов глагольного действия
Наиболее общим понятием в рассматриваемой области является
понятие способа (глагольного) действия. Общепризнанное интерна-
циональное обозначение для этого понятия отсутствует (изредка
встречается actio, что, однако, вряд ли можно считать удачным).
Широко используется немецкий термин Aktionsart, противопостав-
ленный, как известно, еще в 1908 г. термину «вид» (Aspekt) С. Аг-
реллем37. Национальные обозначения также отчасти обнаруживают
неустойчивость; чаще всего они представляют собой кальки немец-
кого термина. Способы действия — это семантические (именно се-
мантические, а, скажем, не словообразовательные!) разряды глаго-
лов38. Они выделяются на основе сходства в типах протекания и
распределения во времени глагольного действия, но не составляют
рубрик единой классификации и, следовательно, в широких масшта-
бах перекрещиваются между собой. Способы действия лежат в иной
плоскости, чем виды, но так или иначе взаимодействуют с видами,
что отражается в явлениях видовой дефективности и в некоторых
случаях в наборе частных видовых значений, присущих формам тех
или иных глаголов. По нашему мнению, понятие способа действия, в
общем довольно четко выкристаллизовавшееся в современной ас-
35 См.: Вопросы глагольного вида. С. 159 и сл.
36 См.: Бондарко А. В. Указ. соч. С. 199.
37 См.: Agrell S. Aspektanderung und Aktionsartbildung beim polnischen
Zeitworte. Lund, 1908. — До С. Агрелля (в значительной мере и позже) тер-
мин «Aktionsart» использовался как немецкий эквивалент термина «вид»,
причем оба термина были связаны со старым недостаточно строгим пони-
манием вида.
38 Говоря о способах действия, Э. Кошмидер специально подчеркивал,
что «лишь некоторые из них имеют формальные показатели, да и те обычно
Не являются общими для всех глаголов данной группы» (сб. «Вопросы гла-
гольного вида», с. 108).
386
Статьи по аспектологии
пектологии, широко распространенное и весьма плодотворное, не
нуждается в настоящее время в коренном пересмотре, а тем более —
в устранении. Дальнейшая разработка этого понятия могла бы идти
по линии его подразделения, т. е. по линии выявления отдельных его
разновидностей (за которыми следовало бы закрепить какие-то дру-
гие термины, но, конечно, не общий родовой термин «способ дейст-
вия» или Aktionsart).
В частности, способы действия можно было бы подразделить на:
а) такие, которые имеют морфемную характеристику (т. е. представ-
ляют собой известные словообразовательные разряды, продуктив-
ные или непродуктивные), и б) такие, которые не имеют определен-
ной морфемной характеристики и проявляют себя лишь в своем спе-
цифическом функционировании. При таком делении выделилась бы
и промежуточная группа способов действия (в), морфемно характе-
ризованных лишь в какой-то части охватываемой каждым из них
лексики. Было бы неплохо разграничить все эти группы терминоло-
гически. Для группы «б» мог бы быть узаконен, если угодно, термин
«характер (глагольного) действия», используемый в этом смысле
А. В. Исаченко39, хотя, может быть, логически не совсем уместно,
чтобы «характер» оказался частным случаем или разновидностью
«способа»40. Однако для группы «а» другой термин А. В. Исачен-
ко— «совершаемость» — не подошел бы, и прежде всего потому,
что автор этого термина сам придает ему более узкое значение, обя-
зательно связывая «совершаемость» с видовой дефективностью41.
Поэтому лучше говорить о морфемно выраженных и морфемно не-
выраженных способах действия (или характеризованных и нехарак-
теризованных, обозначенных и необозначенных способах действия).
Промежуточную группу можно было бы назвать «непоследователь-
но характеризованные способы действия». Другое подразделение
способов действия можно было бы провести по принципу: связан-
ные с видовой дефективностью — не связанные с видовой дефек-
тивностью. Соответственно их можно было бы назвать (эти термины
предлагаются здесь впервые) внутривидовыми и межвидовыми.
Термин А. В. Исаченко совершаемость (глагольного действия) сле-
довало бы тоже включить в словарь, определив его в системе приве-
39 См.: Исаченко А. В. Указ. соч. С. 301.
40 У А. В. Исаченко этого неудобства не возникает, так как в его системе
отсутствует понятие, которое объединяло бы перечисленные сейчас типы
способов действия. Но именно отказываться от такого общего понятия (и
соответствующего термина) мы считаем нецелесообразным.
41 Исаченко А. В. Указ. соч. С. 217—218.
Система основных понятий и терминов...
387
денных сейчас терминов как 'характеризованный внутривидовой
способ действия’.
Необходимо остановиться на понятии и термине «подвид», ис-
пользовавшемся ранее в русской грамматической традиции в зна-
чении, довольно близком к понятию способа действия. Несмотря
на то, что термин «подвид» встречается у такого авторитетного
лингвиста, как А. А. Шахматов, искусственное оживление этого
термина (и стоящего за ним понятия) вряд ли целесообразно42. Ко-
нечно, объективную базу и шахматовской классификации подви-
дов, и ряда других аналогичных классификаций составляли неко-
торые способы действия. Но рассматривались эти способы дейст-
вия в качестве частных подразделений или вариантов значения
одного и другого вида. Между тем, во-первых, кроме «внутривидо-
вых» способов действия, есть, как сказано, и «межвидовые», вы-
ступающие в обоих видах, т. е. нейтральные по отношению к видо-
вому противопоставлению; называть их «подвидами», конечно, не-
возможно. Во-вторых, даже и одни «внутривидовые» способы
действия не стоило бы называть «подвидами», так как термин
«подвид» наталкивает на мысль о чем-то, лежащем принципиально
в той же плоскости, что и вид, на мысль о чем-то, отличающемся
от вида лишь по объему («вроде вида, но меньше»), тогда как даже
«внутривидовые» способы действия, хотя они и взаимодействуют с
видом, лежат в иной плоскости, представляют собой явление иного
порядка. Вероятно, термин «подвид» («субаспект») все же нужно
включить в словарь, но лишь сопроводив его указанием, что соот-
ветствующее понятие оформилось на том этапе развития науки, ко-
гда значения способов действия еще по сути не отграничивались от
значений видовых.
Наиболее существенное разбиение глаголов по способу дейст-
вия — разбиение их на предельные и непредельные. Категория пре-
дельности/непредельности, в отличие от перфективности/имперфек-
тивности, не является специфически славянской, а представлена во
42 Как известно, шахматовское учение о «виде» и «подвидах» русского
глагола было подвергнуто основательному критическому разбору в книге
В. Виноградова «Русский язык (Грамматическое учение о слове)». (М.;
Л., 1947). В. В. Виноградов убедительно показал, что у А. А. Шахматова
«видовые значения смешиваются с лексическими значениями и оттенка-
Ми> вносимыми приставками» (с. 523), что его классификация «носит за-
пУтанный и смешанный полулексический, полуграмматический характер»
(там же).
388
Статьи по аспектологии
многих, вероятно во всех, языках мира. Она существенно важна и
при изучении вида в славянских языках. Предельным глаголом на-
зывается такой, который выражает действие, направленное на до-
стижение какого-то, самой «природой» этого действия предусмот-
ренного предела; А. А. Холодович говорит в этих случаях о выраже-
нии «состояния с одной степенью свободы»43. В славянских языках,
если предельный глагол выступает в совершенном виде, подразуме-
вается реальное достижение предела (ср.: выйду, вышел и т. д.). Если
предельный глагол выступает в несовершенном виде, предел может
мыслиться либо как достигнутый (В 19... году он выходит в от-
ставку и переезжает в N), либо как «маячащий в перспективе», хотя
реально в данном акте действия еще не достигаемый (Когда он вы-
ходил из дому, он встретил на пороге NN и вернулся). Непредельный
глагол выражает действие (или состояние), не направленное на до-
стижение предела, не содержащее в себе никаких предпосылок сво-
его завершения, или, по А. А. Холодовичу, «состояние с нескольки-
ми или многими степенями свободы»44. В славянских языках непре-
дельный глагол может выступать только в несовершенном виде
(быть глаголом imperfectivum tantum). Во многих случаях следует
говорить о предельных и непредельных значениях (одного много-
значного глагола).
Необходимо сказать несколько слов об интернациональных экви-
валентах рассмотренных сейчас русских терминов. Наиболее рас-
пространенными обозначениями являются, кажется, «герминатив-
ные» (= предельные) и «курсивные» (= непредельные) глаголы, реже
используются «конклюзивные» и «неконклюзивные глаголы» (con-
clusive и non-conclusive verbs О. Есперсена)45, в том же смысле
И. Польдауф говорил — применительно к материалу чешского язы-
ка— о «категории линеарности»46; встречаются и другие варианты.
Представляется, что для «предельного» наиболее подходящим соот-
ветствием служит терминативный. Однако «курсивный» вызывает
ряд сомнений. А. В. Исаченко называет «курсивным характером
действия» значение «протекания действия по временной оси», что,
как показывают приводимые им примеры, практически почти совпа-
дает как раз с понятием «терминативности»; те же глаголы, которые
43 См.: Холодович А. А. О предельных и непредельных глаголах // Фило-
логия стран Востока. Л.: Изд. ЛГУ, 1963. С. 8.
44 Там же.
45 См.: Есперсен О. Философия грамматики. М., 1958. С. 319.
46 См.: Вопросы глагольного вида. С. 80 и сл.
Система основных понятий и терминов...	389
у Других авторов именуются «курсивными», он, наоборот, называет
«некурсивными»47. Конечно, сама внутренняя форма слова «курсив-
ный» дает повод к его противоречивому или, во всяком случае, да-
леко не единообразному истолкованию. Очевидно, антитезу «терми-
нативному» можно лучше всего выразить простым прибавлением
отрицательной морфемы: атерминативный, или (если сочетание
греческого элемента с латинским представляется менее желатель-
ным)48 нетерминативный (соответственно: non-terminatif, non-termi-
native49, nicht-terminativ и т. д.). Остальные упомянутые в этом абза-
це термины можно было бы привести в словаре с соответствующими
разъяснениями и отсылками.
Переходим к терминологии отдельных способов действия. В це-
лях компактности изложения мы представим их в форме таблицы.
Следует, однако, иметь в виду, что таблица эта не претендует ни на
полноту, ни на логическую строгость: она включает лишь важней-
шие способы действия, выделенные в ряде славянских языков (ил-
люстрируемые главным образом русскими примерами), причем
располагает эти способы действия в условной и произвольной по-
следовательности. Впрочем, вряд ли это могло бы быть иначе, по-
скольку и в самой языковой действительности способы действия не
образуют стройной системы с конечным числом подразделений. В
ряде случаев отдельные рубрики нашей таблицы могли бы быть с
равным правом включены в другие в качестве «оттенков», как и
наоборот, какие-то из рубрик могли бы быть разбиты на несколько
самостоятельных рубрик. Нумерация рубрик дается лишь для
удобства ссылок. Приводимые в таблице термины можно употреб-
лять не только в сочетании со словами «способ действия», но и в
сочетании со словами «глагол», «значение», «основа» и со слова-
ми, обозначающими те или иные типы морфем и даже отдельные
морфемы (например, «начинательный способ действия», «начина-
тельные глаголы», «начинательное значение», «начинательная
приставка», «начинательное за-», или «за-ingressivum», «инхоатив-
ный суффикс -ё-» и т. п.).
47 См.: Исаченко А. В. Указ. соч. С. 301.
48 Ср., впрочем, «атемпоральность» (также «аморальный» и др.); чисто
латинское «интерминативный» было бы, вероятно, недостаточно отчетливо
(могла бы возникнуть какая-то ассоциация с приставкой inter).
49 Так, например, в английском резюме книги И. П. Ивановой «Вид и
время в современном английском языке». Изд. ЛГУ, 1961. С. 194 и сл.
390
Статьи по аспектологии
Таблица терминов
для обозначения отдельных способов действия (с. д.)
№ пп.	Рекомендуемые (в скобках — допускаемые) термины и иллю- страции50	Нерекомендуемые, но встре- чающиеся термины (и мотивы их отклонения)
I	Начинательный или ингрессив- ный с. д. (менее привычно: ин- цессивный, инцептивный, или инитивный): забегать, побе- жать и некоторые другие типы	Инхоативный (см. выше с. 366 и здесь XV); не рекомендуется также подразделять начинатель- ный с. д. на «ингрессивный» и «инхоативный» оттенки51
II	Аугментативный52 с. д.: разгово- риться, раскудахтаться, рас- свирепеть	Эволютивный (что более подхо- дит для XXIII); интенсивный (более подходит для Vila или XIX и для одного «аналитиче- ского» с. д., см. с. 394)
III	Ограничительный, ограниченно- длительный, или делимитатив- ный с. д. (также «глаголы со зна- чением охвата длительности»53, но это понятие охватывает и IV): полежать, поговорить	Детерминативный (может ин- терферировать с «детерминиро- ванный», см. с. 395); претери- тивный (вносит ненужный тем- поральный	оттенок); определительный (интерфериру- ет с «определенный», см. XXIV); аттенуативный и деминутивный (лучше подходят для других групп, см. V, правая и левая ко- лонка)
IV	Пердуративный с. д.: проболеть (всю зиму), может быть и пере- ждать	
V	Смягчительный или аттенуатив- ный с. д.54: поразвлечь, подза- быть, может быть и надпилить, вздремнуть, чешек, popozdvihl hlavu	Деминутивный, или уменьши- тельный (по аналогии с именны- ми образованиями лучше ис- пользовать для таких, как спат- ки, спатоньки, может быть сербохорв. свиркати и т. п.)
50 Для краткости во всех случаях приводятся в формах одного вида (если
возможно — совершенного).
51 Разумеется, те или иные оттенки могут быть выделены, но для них, во
избежание путаницы, нужно будет изобрести какие-то другие термины.
52 См.: AgrellS. Aspektflnderung... S. 45 ff., 79 и 82.
53 См.: Булаховский Л. А. Курс русского литературного языка. Т. I. Киев,
1952. С. 180.
54 См.: Исаченко А. В. Указ. соч. С. 238 и сл.
Система основных понятий и терминов...
391
№ пп.	Рекомендуемые (в скобках — допускаемые) термины и иллю- страции50	Нерекомендуемые, но встре- чающиеся термины (и мотивы их отклонения)
VI	Общерезультативный с. д.55: про- читать, пробить (о часах), увя- нуть, вооружить, разоружить, войти, выйти, дать, лишить и мн. др.	Терминативный (как точный эк- вивалент русского «предельный» используется в более широком значении, см. с. 388—389); эффек- тивный (лучше подходит для Vila)
VII	Специальнорезультативный с. д. с рядом оттенков, например: а) особой интенсивности, эффек- тивности, основательности дей- ствия: зачитать (до дыр), заму- чить; б)	тотально-объектным: исхо- дить (все места), изругать; в)	полной поглощенности дейст- вием: заговориться, зачитаться; г)	квалифицирующим: изолгать- ся; д)	чрезмерности действия: пере- платить, может быть, и допры- гаться и др.	Дефинитивный (не очень четко противопоставляется термину «финитивный» см. IX)
VIII	Комплетивный56 с. д.: дописать, догореть	
IX	Финитивный57 (или цессатив- ный) с. д.: отобедать	
X	Сативный или сатуративный58 с. д.: нагуляться, налюбоваться и т. д.	
55 Разграничение общего результативного и специальных результатив-
ных значений предложено, как известно, Ф. Ф. Фортунатовым (см.: Отчет о
Деятельности Отделения русского языка и словесности Академии наук за
1910 г. СПб., 1910. С. 18).
56 См.: Agrell S. Przedrostki postaciowe czasownikdw polskich. Krakdw,
1918. S. 8, 73 и 105.
57 Термин предложен Ф. Ф. Фортунатовым (см.: Отчет о деятельности
Отделения русского языка... С. 16).
58 Первый термин принадлежит Дж. Грубору (см. сб. «Вопросы глаголь-
ного вида», с. 74), второй — А. В. Исаченко. К характеристике этих глаго-
лов см. еще: Филин Ф. П. О двух значениях глаголов, образованных посред-
ством префикса на- и суффикса -ся И Вопросы грамматики. К 75-летию
акад. и. И. Мещанинова. М.; Л., 1960. С. 446 и сл.
392
Статьи по аспектологии
№ пп.	Рекомендуемые (в скобках — допускаемые) термины и иллю- страции50	Нерекомендуемые, но встре- чающиеся термины (и мотивы их отклонения)
XI	Суммарный59 или кумулятивный (также накопительный) с. д. с под- разделением на: а)	собственно-кумулятивный: на- ездил (столько-то км) и б)	партитивно-кумулятивный: наносил дров, начитался романов	Итеративно-результативный (в глаголах этого с. д. не обязателен признак итеративности)
XII	Дистрибутивный (также распре- делительный) с. д.: а)	с оттенком поочередности: пе- репробовать’, 6)	без такого оттенка: попадать, повставать, пооткрывать	
XIII	Суммарно-дистрибутивный или кумулятивно-дистрибутивный с. д.: понастроить, понавыдумы- вать	
XIV	Семельфактивный, или одноакт- ный с. д. (действие, выполненное в один прием): кольнуть, мах- нуть, может быть также сту- пить, сбегать’, со специальным оттенком интенсивности: толка- нуть и т. д.	Мгновенный,	моментальный (мгновенность не всегда прису- ща этим глаголам; ср. он лениво и медленно зевнул). Однократный (как антитеза понятия «много- кратный» может пониматься ши- ре в смысле конкретно-единично- го, разового действия, см. с. 378)
XV	Инхоативный60 (мутативный) с. д.: сохнуть, стареть	
XVI	Многократный, или итеративный (менее обычно: фреквентатив- ный) с. д.: бывать, едал, писывал, может быть захаживал	«Многократный подвид» и «мно- гократный вид» (см. с. 368 и 387—388)
XVII	Прерывисто-смягчительный с. д. (глаголы со значением «умали- тельного учащения»): покалы- вать, покашливать, почитывать	Прерывисто-длительный, преры- висто-кратный, определитель- ный (менее полно схватывают специфику их значения)
59 Этот термин употреблял, хотя и в несколько более широком смысле,
еще Г. К. Ульянов. См.: Ульянов Г. К. Значения глагольных основ в литов-
ско-славянском языке. Ч. 2. Варшава, 1895. С. 155—161.
60 См.: Mazon A. Morphologic des aspects du verbe russe. P. 13; Сигалов П. C.
Русские инхоативные глаголы: Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. Л., 1963.
Система основных понятий и терминов...
393
№ пп.	Рекомендуемые (в скобках — допускаемые) термины и иллю- страции50	Нерекомендуемые, но встре- чающиеся термины (и мотивы их отклонения)
XVIII	Сопроводительный, или комита- тивный с. д.: подпевать, приго- варивать	Длительно-комитативный (отте- нок известной длительности подра- зумевается сам собой содержани- ем термина «сопроводительный»)
XIX	Осложненно-интенсивный61 с. д.: выплясывать, вырисовывать	
XX	Длительно-дистрибутивный с. д.: расхаживать, разгуливать, рас- певать; включая оттенки — смягчительный: накрапывать, напевать и взаимный: пересмеи- ваться, переругиваться	
XXI	Мультипликативный62 (много- актный) с. д.: качать, махать, клевать, колоть	Многофазисный (действие изо- бражается как состоящее из ряда одинаковых актов, а не из ряда фаз); «кратные действия» — в противоположность «непрерыв- ным» (термин «кратный» подо- шел бы к другим группам); «лек- сическая итеративность» (итера- тивность в XVI тоже не очень грамматична)
XXII	Статальный с. д. (глаголы со- стояния): стоять, спать, лю- бить, наличествовать, знать, учительствовать, грустить и др.	Стативный (менее привычное образование, чем «статальный»), дуративный (не оттеняет в полной мере специфики этих глаголов)
XXIII	Эволютивный с. д. (глаголы раз- вития63): писать, шить, расти	Дуративный (не оттеняет их спе- цифики, применимо и ко многим другим группам)
XXIV	Определенно-моторный с. д., или определенные, или однонаправ- ленные глаголы перемещения64 (менее удачно: моторно-некратные глаголы): идти, нести, бежать	
61 См.: Исаченко А. В. Указ. соч. С. 283 и сл.
62 См. Andrejczin L. Kategorie znaczeniowe koniugacji bulgarskiej. Krakdw,
1938. S. 20.
63 Термин используется в несколько более широком смысле Дж. Тру-
бором (см. сб. «Вопросы глагольного вида», с. 68 и сл.). Ср.: Маслов Ю. С.
Глагольный вид в современном болгарском литературном языке... С. 190.
64 См.: Исаченко А. В. Указ. соч. С. 309—312 и др.
394
Статьи по аспектологии
№ ПП.	Рекомендуемые (в скобках — допускаемые) термины и иллю- страции 50	Нерекомендуемые, но встре- чающиеся термины (и мотивы их отклонения)
XXV	Неопределенно-моторный с. д., или неопределенные или нена- правленные глаголы перемеще- ния65 (менее удачно: разнонаправ- ленные, или моторно-кратные гла- голы): ходить, носить, бегать	Итеративные, или многократные глаголы движения (ведет к ото- ждествлению с XVI)
Помимо способов действия обычного или «синтетического типа»
(eigentliche Aktionsarten В. Бека66), рассмотренных выше, существуют
синтаксические сочетания, служащие их аналитическими эквивален-
тами. Это аналитические способы действия, uneigentliche Aktionsarten.
Соответственно значениям их в общем целесообразно обозначать те-
ми же терминами (например, «аналитический начинательный способ
действия»: начал бегать и т. д.). Особо можно оговорить лишь «ана-
литический усилительный (интенсивный) способ действия», образуе-
мый в русском языке повторением (редупликацией) глагольной фор-
мы (этот способ действия, как известно, был выделен А. А. Шахмато-
вым под именем «усилительного подвида» в рамках каждого из видов).
Некоторые понятия и термины,
связанные с диахроническим изучением
(в частности с проблемой генезиса)
совершенного/несовершенного вида
Сюда, прежде всего, относятся термины довидовой («довидовое
состояние праславянского глагола», «пережитки довидового состоя-
ния в древних славянских языках» и т. д.) и вневидовой или ней-
тральный в видовом отношении, или не охваченный видовым про-
тивопоставлением (о глаголах, об отдельных формах и т. д.). Ср.
также видовая недифференцированность, нейтральность и видовая
дифференциация, видовость. Для каких-то периодов в развитии ви-
довой системы предположительно выдвигается понятие общего вида.
В связи с распространенной теорией происхождения совершен-
ного и несовершенного вида, предложенной впервые в развернутой
65 Там же.
66 См.: Boeck W. Die Aktionsarten des russischen Verbs // Russischunterricht.
1956. Hft 7/8. S. 321.
Система основных понятий и терминов...
395
форме ван-Вейком, а затем в разных вариантах разрабатывавшейся
другими учеными, необходимо отразить в словаре понятие «verbes
determines» и «verbes ind£termin£s», или, по И. Немцу, «kategorie de-
termine vanosti — indeterminovanosti»67. На русский язык соответст-
вующие термины были переведены как «определенные» и «неопре-
деленные глаголы», «категория определенности/неопределенности»,
хотя содержание понятий, стоящих за терминами ван-Вейка, И. Нем-
ца и других, существенно отличается от того содержания, которое
обычно вкладывается в понятия «определенности» и «неопределен-
ности» на почве славянской грамматической терминологии (ср. выше
в таблице №№ XXIV и XXV). Поэтому в подготавливаемом словаре
предлагается узаконить в качестве русских эквивалентов терминов
ван-Вейка и других детерминированные и индетерминированные
глаголы, категория детерминированности/индетерминированности
ит. д.68 Очевидно, при составлении чешской, польской и других
частей словаря нужно будет подумать над соответствующим разме-
жеванием терминов, относящихся к славянским глаголам перемеще-
ния, и терминов, используемых в более широком смысле в работах
по генезису вида.
Остальные термины, встречающиеся в работах, посвященных
происхождению славянской категории совершенного и несовершен-
ного вида, такие, например, как «инъюнктив», «презентный», «аори-
стический» и «перфектный вид», «временные основы» (Tempus-
stamme), «аугмент», «примарные» и «секундарные окончания» и так
далее, относятся к терминологии индоевропейской видо-временной
системы и потому здесь не рассматриваются. Впрочем, важнейшие
из них могли бы быть включены в словарь с указанием, что они обо-
значают явления древних индоевропейских неславянских языков
или явления, предположительно восстанавливаемые для «предсла-
вянской эпохи». В статьях «презент», «аорист», «перфект» полезно
было бы при этом также указать на двойственное значение этих тер-
минов, используемых: а) для обозначения определенных видо-вре-
менных форм индикатива и б) для обозначения целых групп форм,
объединенных общностью основы и видового значения.
67 См.: Nemec I. Genese slovanskdho systdmu vidovdho П Rospravy Cesko-
slovenskd Akademie Vdd. Rod. 68. 1958. Se§. 7.
68 Именно такая практика была принята при переводе на русский язык
Работ, вошедших в сборник «Вопросы глагольного вида».
УНИВЕРСАЛЬНЫЕ СЕМАНТИЧЕСКИЕ
КОМПОНЕНТЫ В СОДЕРЖАНИИ
ГРАММАТИЧЕСКОЙ КАТЕГОРИИ
СОВЕРШЕННОГО/НЕСОВЕРШЕННОГО ВИДА
Грамматическая категория совершенного/несовершенного вида (в
дальнейшем: СВ/НСВ), как она представлена в славянских языках,
отмечена чертами неповторимого своеобразия. Недаром при изуче-
нии славянских языков неславянами именно категория вида усваи-
вается с наибольшим трудом. И вместе с тем за нашими видовыми
противопоставлениями очень часто стоят такие смысловые разли-
чия, которые никак не являются чем-то специфически славянским.
Напротив, значения, передаваемые у нас видами, встречаются вновь
и вновь в самых разных неславянских языках, индоевропейских и
неиндоевропейских. Конечно, эти значения выражаются здесь в
иных, часто несходных формах и по-иному комбинируются между
собой и с другими, невидовыми значениями. Далеко не все языки
имеют грамматическую категорию вида и систему взаимооппози-
тивных видовых форм; да и в тех языках, где есть категория вида и
соответствующая система форм, эта категория и эта система обна-
руживает лишь частичное, нередко даже лишь отдаленное сходство
со славянскими СВ и НСВ. Но во всех языках, в их содержательной
стороне, есть некая «зона смыслов», так или иначе выражаемых и
соответствующих тому, что в славянских языках выражают виды, а
также способы действия — Aktionsarten). Эта зона смыслов, языко-
вых (т. е. так или иначе выраженных) значений, представляет собой
функционально-семантическое поле, которое можно назвать, ис-
пользуя идеи и термин А. В. Бондарко, полем «аспектуаль-
У ниверсальные семантические компоненты...	397
н о с т и» *, или, если угодно, «акциональности»1 2. Поле аспектуально-
сти охватывает все то, что относится к качественно-
временной и количественной характеристике яв-
ления, обозначенного глаголом, к тому, как протекает и
как распределяется это явление во времени3. Условно можно разли-
чать аспекгуальность «качественную» и «количественную».
В каждом языке поле аспекгуальности содержит, кроме специфи-
ческих для данного языка (идиоэтнических) компонентов, также
компоненты, свойственные целой группе родственных языков, и, на-
конец, определенный набор компонентов универсальных и почти
универсальных, т. е. общих всем или же многим разным языкам ми-
ра4. В наши дни быстрое развитие аспектологических исследований
на материале разных языков позволяет, пусть лишь в порядке сугубо
предварительной и черновой наметки, построить модель некоторых
универсальных компонентов аспекгуальности, релевантных для
функционирования грамматической категории СВ/НСВ в славян-
ских языках.
1 См. Бондарко А. В. К проблематике функционально-семантических ка-
тегорий (глагольный вид и «аспекгуальность» в русском языке) // Вопросы
языкознания. 1967. № 2. С. 18—31.
2 См. Flamig W. Zur Funktion des Verbs. Ill, Aktionsart und AktionalitSt //
Deutsch als Fremdsprache. 2. 1965. Hft. 2. S. 4—12 (вместе с другими двумя
разделами — «Tempus und Temporalitat» и «Modus und ModalitUt» перепеча-
тано также в сб. «Probleme der Sprachwissenschaft». Mouton, 1971. (Janua lin-
guarum, Series minor. № 118); Andersson S. G. Aktionalitiit im Deutschen. Eine
Untersuchung unter Vergleich mit dem russischen Aspektsystem, I. Uppsala,
1972. (Acta Universitatis Upsaliensis. Studia Germanica Upsaliensia, № 10). Я
предпочитаю термин А. В. Бондарко как сохраняющий связи с терминами
«аспект» (= вид) и «аспектология». Кроме того, при использовании термина
«акциональность» возникает нежелательная омонимия с уже существую-
щим термином; ср. «акциональный пассив» (= пассив действия), в противо-
положность «статальному пассиву» (= пассиву состояния).
3 Ср. общее определение вида у А. М. Пешковского: «Категория вида
обозначает, как протекает во времени или как распределяется во времени
тот процесс, который обозначен в основе глагола» (Пешковский А. М. Рус-
ский синтаксис в научном освещении. 6-е изд. М., 1938. С. 122). Интересно
отметить, что определение, довольно близкое к приведенному, дает
Ч. Ф. Хоккет: «Aspects have to do, not with the location of an event in time, but
with its temporal distribution or contour» {Hockett Ch. F. A Course in Modem
Linguistics. N. Y., 1958. P. 237).
4Cp. Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.
С- 11, 14 и др.
398
Статьи по аспектологии
1.	Семантические компоненты
«качественной» аспектуальности
1.1.	С качественной стороны явление, обозначенное глаголом,
может мыслиться как действие (изменение, становление) или как
недействие (состояние, статическое отношение). Основания де-
ления лежат отчасти в области залоговых отношений (активность/
неактивность субъекта, зависимость/независимость от его воли), но,
наряду с этим, также и в сфере аспектуальности: противопоставле-
ние динамики и статики, изменения во времени и неизменности,
становления и пребывания, в терминологии Ф. Рундгрена — «Fiens»
и «Stativ»5.
Противопоставление динамических и статических глаголов отме-
чается исследователями в качестве специфический черты иберийско-
кавказских языков и, несколько иначе, в китайском и дунганском6.
На аналогичном противопоставлении строилась, по-видимому, на
определенном этапе своего развития и общеиндоевропейская систе-
ма глагола, как и система семитохамитская. Так или иначе различе-
ние действия и недействия проявляется и в таких языках, где на пер-
вом плане функционируют другие противопоставления.
1.2.	Действия разделяются далее на п р е д е л ь н ы е, т. е. имею-
щие естественный предел своего протекания, и непредельные,
не имеющие такого предела. Предельное действие (П-действие) вы-
зывает переход одного из актантов в какое-то вполне определенное
(предусмотренное природой данного действия) новое состояние, с
достижением которого действие «исчерпывает себя» и должно пре-
кратиться, напр. ‘засыпать’, ‘входить (в комнату)’, ‘надевать (паль-
то)’, ‘ложиться (на кровать)’, ‘переписывать (страницу)’ и т. д. Не-
предельное действие (НП-действие), напротив, является таким, «ко-
торое начинают не для того, чтобы его закончить»7; это действие не
предусматривает достижения какого-либо предела и потому не несет
5 См., например, Rundgren F. Das althebraische Verbum. Abriss der Aspekt-
lehre. Stockholm; Gbteborg; Uppsala, 1961.
6 В китайском выделяются «глаголы действия» и «глаголы недействия»
(например, ‘знать’, ‘называться’, ‘находиться’), однако некоторые глаголы,
обозначающие состояние (обычно — зависящие от воли субъекта вроде
‘стоять’, ‘сидеть на корточках’ и т. п.), образуют подгруппу внутри глаго-
лов действия (см. Яхонтов С. Е. Категория глагола в китайском языке. Л.,
1957. С. 78—83).
7 Формулировка, предложенная еще в прошлом веке Фр. Дицем. См.
Diez Fr. Grammatik der romanischen Sprachen. Ill Teil. Bonn, 1844. S. 195.
Универсальные семантические компоненты...
399
в себе самом предпосылок своего прекращения, напр. ‘ходить’, ‘хра-
петь’, ‘учительствовать’, ‘суетиться’, а также ‘радоваться’, ‘любить’,
‘ненавидеть’ и т. д. НП-действия не всегда могут быть отделены от
состояний, которые ведь тоже, не имея развития, не имеют и естест-
венного конечного предела.
Предельные и непредельные (терминативные и атерминативные)
глаголы (П- и НП-глаголы) — или значения глаголов — выделяются
(часто под другими названиями) исследователями самых разных
языков. В германистике и романистике изучение соответствующих
групп глаголов имеет уже устойчивую традицию. Наряду с лексема-
тической предельностью/непредельностью (как свойством данного
глагола) здесь выделяется также предельность/непредельность на
уровне словосочетания (например, немецк. gehen — непредельный
глагол, но сочетание nach House gehen выражает предельное значе-
ние). По-видимому, таково же положение в турецком и других тюрк-
ских языках8, вероятно, в финно-угорских, тунгусо-маньчжурских,
корейском и японском9 и т. д.
1.3.	Внутри П-действий имеет место третье противопоставление:
действие может достигать своего естественного предела и тем самым
завершаться «скачком» — переходом одного из актантов в
новое состояние, либо оно может оставаться «незавершен-
ным», не доведенным до конца, не достигающим естественного
предела. Именно это последнее значение выражается формами им-
перфекта П-глаголов, когда он выступает, например, в греческом и
латыни, в качестве imperfectum de conatu. Но более частым является
другой случай: реальное достижение или недостижение предела
действия может оставаться неизвестным говорящему или же быть
несущественным в контексте данного высказывания. Важным может
оказаться лишь тот момент или отрезок в протекании действия, ко-
гда предел еще не достигнут, независимо от того, известна ли
«дальнейшая судьба» этого действия и какова она. В этом случае
действие фиксируется в его незавершенном течении, в его процессе
(например, протекающее действие как фон для другого события)10.
8 См. Johanson L. Aspekt im Tilrkischen. Vorstudien zu einer Beschreibung
des tilrkeittirkischen Aspektsystems. Uppsala, 1971. (Acta Universitatis Upsali-
ensis. Studia Turcica Upsaliensia, № 1). S. 194—200.
9 См. Холодович А. А. О предельных и непредельных глаголах // Филоло-
гия стран Востока. Л., 1963. С. 3—11.
10 Так называемая «Inzidenzschema»; см. Pollak W. Studien zum Verbal-
aspekt im Franzbsischen. Wien, 1960. S. 129—140; Idem. Aspekt und Aktionsart
// Linguistik und Didaktik. № 1. 1970. S. 43 ff.
400
Статьи по аспектологии
Это осуществляется, в частности, с помощью форм имперфекта в ла-
тыни и неороманских языках, в албанском, армянском, в тюркских
(тур. -iyordu) и др., с помощью форм, образованных от презентной
основы в древнегреческом, форм типа iaqtulu в арабском и других
семитских языках и т. д. То же значение «незавершенности» выра-
жают перечисленные формы и у НП-глаголов действия, как и у гла-
голов недействия.
1.4.	Состояния тоже подразделяются дальше, а именно на «пер-
вичны е», или «просто состояния», и «вторичны е», или «со-
стояния в результате действия» (обычно — предшествующего и за-
конченного предельного действия). Формы языкового выражения
тех и других состояний часто оказываются глубоко различными:
обозначение вторичных состояний нередко опирается на обозначе-
ние предельного и притом завершенного действия. С другой сторо-
ны, и завершенность действия может быть выражена с помощью
указания на созданное им состояние. Во многих языках отмечаются
образования с комплексной семантикой (действие + состояние), с
упором либо на действие («акциональный перфект» с результатив-
ным оттенком), либо на состояние («статальный перфект»), ино-
гда — в рамках одной и той же полифункциональной формы. В ряде
языков в глаголах состояния развивается в определенных типах кон-
текстов ингрессивный оттенок (значение начала состояния).
1.5.	Все отмеченные в п. 1.1—1.4 подразделения не являются
«жесткими». Напротив, границы рубрик подвижны и текучи. В
большом числе случаев существует возможность разного осмысле-
ния объективно одного и того же явления, и соответственно — его
разной «языковой стилизации». С этой подвижностью граней связа-
на и диахроническая лабильность видо-временных систем (ср. хотя
бы семантическую эволюцию древнего индоевропейского перфекта
и разных ветвей индоевропейской семьи или во многом сходную
эволюцию более молодых аналитических перфектных образований),
явления «возобновления вида», как отмеченные в истории ряда язы-
ков, так и постулируемые в порядке реконструкции11.
1.6.	Аспектуальные значения, перечисленные в п. 1.1.—1.4, свое-
образно комбинируются в рамках категории СВ/НСВ славянских
11 См. статьи Е. Куриловича по вопросам аспектологии, собранные в сб.
его работ «Esquisses linguistiques» (Wroclaw; Krakdw, 1960); а также: Kury-
lowiczJ. The Inflectional Categories of Indo-European. Heidelberg, 1964; Idem-
Notes de conjugaison I—II // Biuletyn Polskiego Towarzystwa J^zykoznawczego.
XXVIII—XXIX. 1971; см. и работы Ф. Рундгрена, в особенности Rund-
gren F. Emeuerung des Verbalaspekts im Semitischen. Uppsala, 1963.
Универсальные семантические компоненты...
401
языков. В современном русском дело обстоит следующим образом
(мы оставляем пока в стороне выражение многократности).
1.61.	Обозначение «просто состояний» (включая статические от-
ношения вроде ‘весить’, ‘стоить’, ‘принадлежать’ и т. п.) и обозна-
чение НП-действий осуществляется с помощью НСВ, а точнее — с
помощью глаголов imperfectiva tantum (НП-глаголов стоять, бе-
гать, быть, принадлежать и т. д.). Правда, в ряде случаев могут
быть использованы также образования СВ, именно — глаголы огра-
ничительных способов действия вроде постоять, побегать, про-
быть, но это связано с «количественной» аспектуальностью, о кото-
рой речь будет ниже (см. 2.33).
1.62.	Область П-действий составляет главную зону противостоя-
ния СВ и НСВ, причем в этой зоне используются СВ- и НСВ-формы
одних и тех же П-глаголов (заснуть/засыпать, войти/входить, пе-
реписать/переписывать, дать/давать и т. д.) и пары глаголов, свя-
занных между собой видовой соотносительностью при минималь-
ном лексическом различии, типа писать — написать, желтеть —
пожелтеть12. СВ применяется здесь, если указывается, что предел
был или будет достигнут (Он заснул, Я перепишу статью, Листья
пожелтели, Можно войти?), а НСВ — в остальных случаях, т. е.
прежде всего при недостижении предела (Он уже засыпал, как вдруг
раздался громкий стук в дверы, Я давал ему эти словари, но он не
взял их) и, чаще при неизвестности или несущественности в данном
контексте достижения/недостижения предела (Когда он переписывал
статью, в комнату влетела бабочка). Кроме того, НСВ может, а
иногда даже должен быть употреблен и при заведомой до-
стигнутости предела действия — в случаях факультативной или обя-
зательной нейтрализации видового противопоставления (например,
в историческом настоящем) и в некоторых других случаях, рассмат-
риваемых ниже (см. 3.2). С другой стороны, у глаголов ограничи-
тельных способов действия вроде пописать, почитать, образован-
ных от глаголов, способных иметь предельные значения, СВ исполь-
зуется и при заведомой недостигнутости естественного предела
12 Как известно, традиционной является одинаковая трактовка видовой
соотносительности и в типе заснуть/засыпать и т. д. (где НСВ образован от
СВ способом имперфективации) и в типе писать/написать (где СВ образован
°т НСВ присоединением приставки). Обоснование разного подхода к одно-
му и другому типу см. в статье: Маслов Ю. С. Заметки о видовой дефектив-
ности (преимущественно в русском и в болгарском языках) // Славянская фи-
лология. Л., 1964. С. 82 и сл. (См. также наст, изд., с. 411 и сл. — Прим, ред.)
402
Статьи по аспектологии
Таблица 1
Универсальные компоненты «качественной» аспектуальности
и их выражение с помощью СВ и НСВ
(применительно к однократным действиям и состояниям)
Явления, обозначаемые глаголами				Передаются в русском и других славянских языках с помощью	
действия	предельные	достигающие предела		СВ (иногда НСВ) НСВ НСВ*	J	формами П-глаголов (и ► парами типа писать — написать)
		рассматриваемые в течении, независимо от достижения/недо- стижения предела			
		не достигающие предела			
	непредельные			НСВ*	"| НП-глаголами нсв*	Г imperfectiva J tantum	
Недействия (состояния и статические отношения)			первичные		
			вторичные	особыми формами СВ и производными от СВ (иногда — и от НСВ)	
* Иногда также в порядке выражения «количественной» аспектуальности с
помощью СВ — глаголами ограничительных способов действия (см. 2.33).
{Немного пописал и бросил", Он, правда, почитал «Критику чистого
разума», но не прочитал ее всю). Это употребление связано с «коли-
чественной» аспектуальностью и будет рассмотрено ниже (см. 2.33).
1.63.	Состояния, возникающие в результате законченного П-дей-
ствия обозначаются особыми формами СВ — предикативными при-
частиями, деепричастиями, иногда и прошедшим на -л, например, в
Стол накрыт, Письмо отправлено, Он был выпивши, Скалы нависли
над морем. Ср. и предикативное употребление причастий и адъекти-
вированных причастий со значением «окачествленного» вторичного
состояния — от СВ-основ {открытый, заснувший, заплесневевший и
заплесневелый и т. д.), иногда и от НСВ-основ {мытый, жареный,
беглый, рослый и др.) и даже от основ глаголов состояния {бывший,
лежалый — где состояние есть результат предшествующего состоя-
ния, а не предшествующего действия: раньше был и теперь является
бывшим, долго лежал и потому теперь является лежалым, недобро-
качественным).
1.64.	Сказанное в предыдущих разделах о русском языке mutatis
mutandis относится и к другим славянским. Все это можно подыто-
жить в таблице (см. табл. 1). Мы видим, что между выделенными
аспектуальными значениями и членами оппозиции СВ : НСВ есть
определенная связь, которая, однако, не является отношением вза-
Универсальные семантические компоненты...
403
имно-однозначного соответствия. Грамматическая видовая оппози-
ция отнюдь не изоморфна тем семантическим оппозициям, которые
выражаются с ее помощью. Но картина станет еще более сложной,
когда кроме качественной мы учтем также и количественную харак-
теристику явления, обозначенного глаголом.
2.	Семантические компоненты
«количественной» аспектуальности
2.1.	Явление, обозначаемое глаголом, может мыслиться как одно-
кратное (разовое), многократное (повторяющееся), либо как сущест-
вующее постоянно, всегда. Однократное явление может обладать
разными степенями длительности, а кроме того, длительность по-
разному комбинируется с многократностью. Повторяемость, в свою
очередь, является ограниченной или неограниченной, регулярной
или нерегулярной и т. д. Все эти и иные подобные различия «коли-
чественной» аспектуальности выражаются в языках мира с помощью
лексических, словообразовательных, словоизменительных и синтак-
сических средств, а чаще всего — сочетанием средств разных уров-
ней. Большой материал по «глагольной множественности» из не-
скольких десятков языков разной структуры и разных семей собран
в монографии В. Дресел ера13.
Применяемый здесь термин «количественная аспекгуальность» в
значительной мере условен. В ряде случаев количественные разли-
чия приобретают отчетливые качественные оттенки.
2.2.	В славянских языках выражение количественно-аспектуаль-
ных значений глубоко затрагивает категорию СВ/НСВ. Рассмотрим
положение дел в русском, отметив, однако, что в некоторых деталях
оно отличается от положения в других славянских языках.
2.3.	При обозначении однократных, разовых явлений дейст-
вуют следующие правила.
2.31.	Если речь идет об однократном явлении, степень длитель-
ности которого несущественна в данном контексте и не указывается
специально, выбор вида осуществляется на основе вышеизложенных
положений, касающихся выражения качественной аспектуальности.
2.32.	Если подчеркивается длительность однократного действия
или состояния, но границы длительности не указыва-
13 Dressier W. Studien zur verbalen Pluralist. Iterativum, Distributivum, Du-
rativum, Intensivum in der allgemeinen Grammatik, im Lateinischen und Hethi-
tischen. Wien, 1968.
404
Статьи по аспектологии
юте я хотя бы приблизительно, используется НСВ. Показателями
неограниченной длительности явления или неограниченного развер-
тывания процесса служит слово всё, в ряде случаев (при нарастании
процесса) сочетание всё с формами сравнительной степени (напр.
всё больше), удвоение глагола и т. д.: Он всё молчал; всё писал и пи-
сал; он всё толстеет; лодку всё дальше (и дальше) уносило от бере-
га; сидишь-сидишь. Слово всё в указанном значении никогда не со-
четается с СВ. Встречающееся иногда удвоение форм СВ (уж я но-
жичком полосну, полосну) выражает интенсивость действия и
различные эмоционально-экспрессивные оттенки, но не значение
неограниченной длительности.
2.33.	При выражении ограниченной длительности наряду с НСВ в
определенных случаях встречается и СВ. Выражение с помощью
НСВ возможно, разумеется, во всех случаях: Он два часа переписы-
вал работу; Он будет бегать по городу до вечера; Всю неделю сидел
дома и т. д. (также с обстоятельствами ограниченной, но точно не
указываемой длительности — долго, недолго, некоторое время
и т. п.). Параллельно существуют, как известно, специальные обра-
зования СВ со значением ограниченной длительности, а именно гла-
гола ограничительных способов действия — делимитативного (по-
писать, побегать, посидеть и т. д.) и пердуративного (пробегать,
просидеть; при случае возможно и прописал всю ночь, как и другие
подобные окказионализмы).
Делимитативные и пердуративные глаголы чаще всего образуются
от НП-глаголов и по своей лексической семантике являются, не-
смотря на СВ, непредельными: соответствующие действия или со-
стояния (бегание, сидение и т. п.) сами по себе не имеют естественно-
го предела. Значение СВ связано здесь с внешним, чисто временным
пределом, с определенной «порцией времени», ограничивающей те-
чение действия или состояния. Это то, что Дж. Грубор, исследовав-
ший аналогичные факты сербохорватского языка, обозначил терми-
ном «временска извршеност»14. Характерно, что делимитативные (и
редкие пердуративные) глаголы, образованные от глаголов, способ-
ных иметь предельные значения, таких как писать, читать, варить
и т. д., как отмечено выше (1.62), тоже не предполагают, несмотря на
свою принадлежность к СВ, достижения соответствующими дейст-
виями их естественного предела. Пописал, почитал указывают лишь
на то, что работа продолжалась некоторое время, а затем была пре-
14 См. Грубор Б. Аспекгна значен>а И Rad Jugoslavenske Akademije znano-
sti i umjetnosti. Knj. 293. 1953. C. 8.
Универсальные семантические компоненты...
405
кращена и, скорее всего (что подсказывается контрастом с написал,
прочитал и т. п.), оставлена незаконченной. Перед нами снова лишь
«временска извршеност», как бы обрубающая естественное течение
действия.
Между выражениями типа стоял полчаса и постоял полчаса (или
стоял полчаса и простоял полчаса) — отношения синонимии, под-
ходящие под понятие «конкуренции» СВ и НСВ (и, можно добавить,
конкуренции способов действия): основной смысл высказывания ос-
тается тем же, изменяются лишь оттенки значения, — оттенки, по-
видимому, относящиеся не к числу универсальных компонентов ас-
пектуальности, а к числу ее специфических компонентов. Во всяком
случае оттенки эти вряд ли могут быть отражены в переводе на язык,
не имеющий СВ и НСВ и ограничительных способов действия (дру-
гое дело постоял без неглагольных показателей длительности, на-
пример, Он постоял и ушел', в этом случае «малая мера времени»,
выраженная приставкой, обязательно должна быть выражена в пере-
воде соответствующим лексическим добавлением, например в не-
мецком er stand eine Weile da...).
2.4.	При обозначении многократных, повторяющихся дейст-
вий и состояний, наиболее важным различием для русского и других
славянских языков является различие ограниченной и неограничен-
ной кратности.
2.41.	Нормальное, стилистически немаркированное средство обо-
значения неограниченной кратности, а также обычности явления —
НСВ: Он ежедневно переписывает по 2 страницы', Редко засыпает
раньше часа', На этом диване часто сидели. Параллельно существу-
ет выражение неограниченной повторяемости также с помощью СВ
в так называемом наглядно-примерном значении, когда повторяю-
щееся и даже обычное действие изображается как бы на наглядном
примере одного конкретного случая: Он ложится в 12, но редко за-
снет раньше часа. СВ в наглядно-примерном значении факультати-
вен (в приведенном сейчас контексте всегда возможно засыпает),
стилистически окрашен (выделяется особой экспрессивностью и
«пластичностью», уместен в художественной и разговорной речи, но
не в деловых стилях письменной) и ограничен рядом дополнитель-
ных условий, описанных в литературе. Например, в русском языке
невозможно *часто заснет раньше часа (без введения в контекст
указания на другое соотносительное действие: а потом проснется
среди ночи), и вовсе невозможно *редко (часто и т. д.) заснул.
В ряде славянских языков, в частности, в западнославянских, СВ
в наглядно-примерном значении распространен шире, чем в русском.
406
Статьи по аспектологии
Так, в польском он свободно сочетается, в том числе и в формах
прошедшего времени, с czqsto, czgsto ggsto и т. д. (аналогично также
в чешском и словацком). Однако в этих языках основным средством
выражения неограниченной кратности является, конечно, НСВ.
Сходные отношения «конкуренции» видов наблюдаются при выра-
жении способности, уменья, готовности совершить действие (оттенки,
развивающиеся на базе значения неограниченной кратности). Ср. НСВ:
Она поет и играет на рояле — СВ: Она споет, и на рояле сыграет.
2.42.	Сочетание подчеркнутой длительности и неограниченной
повторяемости действия или состояния имеет место при использо-
вании обстоятельств типа часами, неделями, по целым дням, по 2 ча-
са, подолгу. С этими обстоятельствами употребляются формы НСВ
(часами переписывал упражнения, по два часа сидел над задачами),
в частности — формы НСВ нескольких пердуративных глаголов
(просиживать, простаивать), всегда выступающие только с неогра-
ниченно-кратным значением. Претеритальные формы СВ в подоб-
ных контекстах в русском языке невозможны, но презентные формы
СВ в наглядно-примерном значении возможны и здесь: Бывало по
2 часа просидит над задачей.
2.43.	Ограниченная повторяемость имеет место там,
где соответствующие обстоятельственные слова (трижды, несколь-
ко раз и т. д.) или другие элементы контекста указывают на конеч-
ный (хотя и не всегда точно определяемый) вид повторений дейст-
вия или состояния. В русском и других славянских языках с обстоя-
тельствами ограниченной повторяемости свободно сочетаются
формы обоих видов. Ср. Он три раза переписал (или переписывал)
заявление. Здесь оба выражения равноправны, хотя и отличаются не-
которыми оттенками. С другими глаголами естественнее НСВ: Пока
вас не было, он уже три раза приходил сюда', Его два раза исключа-
ли из университета', Она дважды приносила мне эту книгу. В этих
примерах формы пришел, исключили, принесла воспринимались бы
как неправильные, так как повторное выполнение соответствующих
действий предполагает аннулированность результата предшествую-
щего акта, а такая аннулированность имплицируется формами НСВ
в противоположность формам СВ15. При некотором изменении кон-
15 Оттенок аннулированности результатов действия в формах НСВ от-
мечался в литературе по славянской аспектологии неоднократно. Последнее
и наиболее развернутое описание относящихся сюда фактов русского языка
дает Дж. Форсайт, обозначивший соответствующий оттенок удачным тер-
мином «two way action». См. Forsyth J. A Grammar of Aspect. Usage and
meaning in the Russian verb. Cambridge, 1970. P. 12—13 и др.
Универсальные семантические компоненты...
407
Таблица 2
Универсальные компоненты «количественной» аспектуальности
и их выражение с помощью СВ и НСВ
Явления, обозначаемые глаголами			Передаются в русском и других славянских языках с помощью
однократные	степень длительности особо не указывается		соответственно рубрикам табл. 1 (не считая примечания)
	подчеркнута неограниченная длительность		НСВ
	подчеркнута ограниченная дли- тельность		НСВ (и СВ — глаголами ограничи- тельных способов действия)
Различие однократно- сти/многократности несущественно			НСВ
Много- кратные		неограниченно-кратные (включая длительно-крат- ные) и потенциальные	НСВ (и, с некоторыми препятствия- ми, также СВ)
		ограниченно-кратные	СВ и НСВ
текста наряду с приносила становится возможным принесла'. Она
дважды принесла мне апельсины (так как это были разные апельси-
ны, в отличие от «этой книги» в предыдущем примере); ср. еще: В
докладе он трижды привел примеры из Задонщины (но не * трижды
привел своего ребенка на прием к врачу). С другой стороны, сфера
применения СВ при ограниченной повторяемости расширена в рус-
ском языке, по сравнению со сферой применения НСВ, за счет гла-
голов дистрибутивного способа действия (в русском все они — per-
fectiva tantum): Все сотрудники переболели гриппом', Кошка перело-
вила всех мышей. Суммарное значение СВ выступает и в таких
примерах как Он со всеми поцеловался, где при замене СВ на НСВ
снимается ограничение кратности и возникает неограниченно-крат-
ное значение (Он со всеми целовался).
2.5.	Есть случаи, когда различие однократности/многократности
оказывается несущественным; речь идет о том или ином факте во-
обще, безотносительно к тому, имел ли этот факт место один раз или
же повторялся. В таких случаях используется НСВ: Вы ему писали?
Писал. Вы встречались (когда-нибудь) с N.N.? Так же: Вы бывали в
Таллине? (несмотря на то, что бывать — глагол многократного спо-
соба действия, в подобном вопросе не обязательно подразумевается
многократность).
В противоположность этому формы СВ, если нет указаний на по-
вторение действия, однозначно имплицируют однократность: Я ему
408
Статьи по аспектологии
написал — если не сказано, сколько раз и нет других элементов,
свидетельствующих о многократности (напр.: много писем), то име-
ется в виду один раз. Также: Он мне позвонил', Он побывал в Таллине',
Перепишите эту страницу и т. д.
2.6.	Обозначение формами СВ и НСВ «количественной» аспекту-
альности подытожено в табл. 2. Мы снова отмечаем, что между ас-
пектуальными значениями и членами грамматической оппозиции
СВ : НСВ есть некоторая связь, но нет отношений взаимооднознач-
ного соответствия. Грамматические и смысловые оппозиции опять
оказываются отнюдь не изоморфными друг другу.
3.	Заключительные замечания
3.1.	Изложенные выше соображения ни в коей мере не являются
общим описанием семантики категории СВ/НСВ16. Нас интересова-
ли только универсальные компоненты этой семантики, и даже
уже — только те из них, которые относятся к аспектуальности (ведь
категория СВ/НСВ участвует и в выражении других, неаспектуаль-
ных значений).
3.2.	В п. 2.5 были приведены примеры, относящиеся к так назы-
ваемому общефактическому, или обобщенно-фактическому значе-
нию НСВ. Однако это значение выступает не только в случаях, когда
различие однократности/многократности является несущественным,
но и в ряде других, когда явно подразумевается или же прямо указа-
на однократность, например: Будете выходить на Невском? Одна-
жды мне уже рассказывали эту историю. В «семантическом спек-
тре» НСВ это очень важное значение, но при современном состоя-
нии исследований по общей и сопоставительной аспектологии
решить вопрос о его принадлежности к универсальным или же к
специфическим компонентам аспектуальности представляется за-
труднительным. Трудно с уверенностью сказать, отражает ли проти-
вопоставление конкретно-фактического значения СВ и общефакти-
ческого значения НСВ (ср. Вы не встретили NN? и Вы не встречали
NN?) какие-либо универсальные компоненты аспектуальности (или,
16 Такие описания имеются в литературе по русской и славянской аспек-
тологии. В частности, из числа последних работ см.: Бондарко А. В., Була-
нин Л. Л. Русский глагол. Л., 1967; Бондарко А. В. Вид и время русского глаго-
ла (значение и употребление). М., 1971; Рассудова О. П. Употребление видов
глагола в русском языке. М., 1968; Smiech W. Funkcje aspektdw czasownikowych
we wspdlczesnym j^zyku ogdlnopolskim. L6dz, 1971; Forsyth J. Op. cit., и др.
Универсальные семантические компоненты...
409
может быть, какого-то другого функционально-семантического по-
ля) или же здесь перед нами скорее специфическое смысловое раз-
личие, стоящее ближе к тем «оттенковым» противопоставлениям,
которые типичны для случаев «конкуренции» видов17.
Нужно, однако, подчеркнуть, что как бы ни решался вопрос о
статусе общефактического значения НСВ, это значение заметно уча-
ствует в усложнении общей картины соответствий между выделен-
ными выше аспектуальными значениями и выражающими их члена-
ми грамматической категории СВ/НСВ: именно это значение дает
множество случаев, в которых при заведомой достигнутости предела
действия употребляется НСВ.
3.3.	Мы не коснулись в предшествующем изложении некоторых
дополнительных факторов, еще больше усложняющих картину со-
ответствий между семантическими оппозициями и их грамматиче-
ским выражением. Но и сказанного достаточно, чтобы увидеть гро-
мадную сложность семантической структуры категории СВ/НСВ.
Здесь причудливо переплетены полифункциональность и изофунк-
циональность, антонимическая противопоставленность и синоними-
ческая взаимозаменимость грамматических форм. И все же, при всей
сложности полученной картины и при отсутствии взаимооднознач-
ных соответствий между выделенными аспектуальными значениями
и членами категории СВ/НСВ, можно отметить некоторые одно-
сторонне-однозначные соответствия, а именно: 1) дей-
ствие, рассматриваемое в его течении, как процесс, вне мысли о до-
стижении естественного («внутреннего») предела, как и об ограни-
чении течения временным («внешним») пределом, «порцией време-
ни»; 2) первичное состояние, рассматриваемое в его пребывании,
вне мысли об ограничении «внешним» временным пределом; 3) яв-
ление, неограниченная длительность протекания или пребывания
которого специально подчеркнута; 4) явление, рассматриваемое без-
17 В чисто логическом плане противопоставление конкретно-факти-
ческого и общефактического значения довольно близко к тому, которое
Л. Юхансон обозначает термином «PrSgnanzopposition» и констатирует в
турецком (особенно — в сфере настоящего), а также в английском и в ис-
панском (см. Johanson L. Op. cit. S. 118—193). Однако условия функциони-
рования Pragnanzopposition в названных сейчас языках глубоко отличны от
Условий функционирования рассматриваемой оппозиции в славянском гла-
голе (что может быть связано с различием «ориентации», т. е. с направлением
Маркированности/немаркированности в одном и другом случае). Остается
неясным и то, в какой мере Pragnanzopposition Юхансона может претендо-
®ать в качестве аспектуального значения на универсальную значимость.
410
Статьи по аспектологии
относительно к его неоднократности или многократности — все эти
значения всегда выражаются в русском и в других славянских язы-
ках только формами НСВ. Перевернуть эти положения, однако,
нельзя: НСВ — «экстенсивный» член видового противопоставления,
он фигурирует во всех клетках наших таблиц, т. е. обладает макси-
мально широким семантическим спектром, и далеко не всякая форма
НСВ выражает одно из перечисленных сейчас значений.
Что касается СВ, то в свете приведенных данных ему можно дать
следующую характеристику: СВ не может обозначать течение про-
цесса, пребывание состояния, неограниченную длительность. Он
представлен в меньшем числе клеток наших таблиц, а в ряде клеток
фигурирует с теми или иными ограничениями. Таким образом, он
обладает более узким (более «интенсивным») семантическим спек-
тром, чем НСВ, и все же, как мы убедились, спектром достаточно
разнообразным.
Если же мы захотим сформулировать тот общий положительный
признак, который присущ разным употреблениям СВ, т. е. его «об-
щее значение», мы вынуждены будем выйти за рамки универсаль-
ных компонентов аспектуальности, т. е. за рамки нашей темы. По-
тому что общее значение СВ (как, вероятно, и общие значения, вы-
деляемые в других грамматических категориях разных языков)
принципиально относится не к универсальным, а к специфическим
компонентам в содержании языковых знаков. Общее значение есть
обобщение, вырастающее на базе определенного набора частных
значений. И хотя отдельные частные значения в той или иной мере
являются отражением универсальных компонентов в содержании
грамматических категорий, конкретный набор, конкретная комбина-
ция частных значений и функций, закрепленных в том или ином
языке за определенной грамматической формой, а следовательно и
общее значение этой формы обычно составляют ее идиоэтническую
специфику.
ЗАМЕТКИ О ВИДОВОИ ДЕФЕКТИВНОСТИ
(преимущественно в русском и в болгарском языках)
В качестве наиболее характерной особенности славянского гла-
гольного вида обыкновенно указывают на существование так на-
зываемых «видовых пар», т. е. пар глаголов, различных по виду, но
тождественных по лексическому значению, например отделить —
отделять, подписать — подписывать, дать — давать и т. д. По-
добные «пары» есть во всех славянских языках и, в сущности, каж-
дая из них должна рассматриваться не как пара глаголов, а
как пара соотносительных видовых форм одного гла-
гола, который можно было бы записать так: отделить//отделять
ит. д.
Однако наряду с указанными случаями во всех славянских язы-
ках встречается немало других, в которых те или иные глаголы,
выступая в значении совершенного или несовершенного вида, не
имеют точных соответствий противоположного вида и, таким об-
разом, остаются вне системы «видовых пар», т. е. должны рассмат-
риваться как «недостаточные», дефективные глаголы, глаголы per-
fectiva и imperfectiva tantum. Так, например, русские глаголы по-
танцевать, поплясать не имеют форм несовершенного вида с
тождественным лексическим значением (т. е. с оттенком ограни-
ченной длительности), а лежать, спать, существовать, голодать,
любить и т. д. не имеют форм совершенного вида (все возможные
здесь производные отличаются по лексическому значению от ис-
ходного глагола и потому никак не могут считаться его перфектив-
ными формами).
412
Статьи по аспектологии
Видовая дефективность в русском и других славянских языках
уже не раз подвергалась рассмотрению1, в частности и в некоторых
моих работах2. Тем не менее представляется полезным снова вер-
нуться к этой теме и разобрать здесь два относящихся к ней вопроса.
Границы видовой дефективности.
Абсолютная и относительная дефективность
Граница между видовой дефективностью и недефективностью
разными исследователями определяется по-разному. Противоречия в
этом вопросе связаны с недостаточной разработанностью учения о
способах действия славянского глагола. Ведь даже само понятие
способа действия (Aktionsart)3 используется еще далеко не всеми
1 Не говоря о более старых работах, см., например: Земская Е. А. Типы
одновидовых приставочных глаголов в современном русском языке // Ис-
следования по грамматике русского литературного языка. М., 1955. С. 5—
41; Быкова Л. А. Несоотносительные глаголы несовершенного вида в совре-
менном русском языке // Труди фитолопчного факультету Харювськ. держ.
ун-ту iM. О. М. Горького. Т. 6. 1958. С. 113—133; Poldauflv. Podil mluvnice а
nauky о slovniku na problematice slovesneho vidu // Studie а prace linguistickd, 1.
К 60 narozeninam akad. B. Havrdnka. Praha, 1954. S. 200—223 (или с неболь-
шими сокращениями по-русски в сб. «Вопросы глагольного вида». М., 1962.
С. 77—89); Исаченко А. В. Грамматический строй русского языка в сопо-
ставлении со словацким. Морфология. Ч. 2. Братислава, 1960. С. 137—344;
Тихонов А. Н. К вопросу о видовой парности глаголов в составе фразеоло-
гических единиц // Труды Самарканд, гос. ун-та, Новая сер. Вып. 106. 1961.
С. 160—169.
2 См.: Маслов Ю. С. Вид и лексическое значение глагола в современном
русском литературном языке // Изв. АН СССР. Отд-ние лит. и яз. 1948.
Т. VII. Вып. 4. С. 303—316 (см. также наст, изд., с. 71 и сл. —Прим, ред.);
Его же. По вьпроса за видовата дефективност (несъотносителност на глаго-
лите от свършен и несвършен вид) в българския и в руския език И Българ-
ски език. Т. VIII. 1958. С. 499—513; Его же. Морфология глагольного вида
в современном болгарском литературном языке. М.; Л., 1963. С. 3—9, 124—
128, 155—156 и др.; Его же. Значение данных болгарского языка для общей
теории славянского глагольного вида // Славянское языкознание: Доклады со-
ветской делегации. V Международный съезд славистов. М., 1963. С. 197—229.
3 Так как в последнее время (в работах А. В. Исаченко и, в частности, в
его книге, указанной выше) была сделана попытка существенно сузить объ-
ем понятия «способ действия», целесообразно привести наше определение
этого понятия: «Под способами действия следует понимать некоторые об-
щие (часто, но не обязательно выраженные словообразовательными средст-
Заметки о видовой дефективности...
413
учеными, пишущими о видовой дефективности. Некоторые значения
способов действия до сих пор нередко принимают за видовые и по-
тому усматривают чисто видовую соотносительность там, где на де-
ле между глагольными основами противоположных видов имеется
различие в способе действия.
Так, русская грамматическая традиция трактует мигать и миг-
нуть, махать и махнуть, колоть и кольнуть как чисто видовые па-
ры* 4. Аналогичным образом и для польского языка Эрв. Кошмидер
рассматривает как чисто видовые пары глаголы krzyczec и krzyknqc и
другие подобные5. Различие между мигать и мигнуть заключается,
однако, не только в виде, но и в способе действия: в мигать (а также
в махать, krzyczec и т. д.) нет того оттенка мгновенности, «одноакт-
ности», который присущ соответствующим образованиям с назаль-
ным суффиксом. Напротив, глаголы мигать, махать и т. д. выража-
ют оттенок, который Л. Андрейчин, говоря о болг. мигам, махам
и т. д., определил как «мультипликативный» (значение действия, со-
стоящего из ряда отдельных одинаковых актов)6. Поэтому лексиче-
ские значения русск. мигнуть и мигать или болг. мигна и мигам не
могут считаться вполне идентичными, а значит нельзя утверждать,
будто мигнуть и мигать или мигна и мигам являются формами од-
ного и того же глагола. Во всяком случае для болгарского языка это
совершенно очевидно, так как точными имперфективными соответ-
ствиями для мигна, махна и т. д. будут здесь не мигам, махам, а
формы вторичных имперфективных основ мигвам, махвам и т. д. В
русском языке нет образований, которые в функциональном отно-
шении были бы тождественны болг. мигвам, махвам. Глаголы типа
мигивать занимают периферийное положение и являются только
вами) особенности лексического значения тех или иных глаголов, относя-
щиеся к протеканию действия этих глаголов во времени и проявляющиеся в
общих особенностях их функционирования в языке, а именно по линии сло-
вообразовательной активности, вида и синтаксического употребления»
{Маслов Ю. С. Глагольный вид в современном болгарском литературном
языке // Вопросы грамматики болгарского литературного языка. М., 1959.
С. 190—191).
4 К такой их трактовке присоединяется и М. И. Морозова — автор спе-
циальной статьи «К вопросу о видовой соотносительности глаголов типа
качать — качнуть» (Учен. зап. Моск. гор. пед. ин-та. Т. 73. 1959. С. 59—68).
5 См.: Koschmieder Е. Nauka о aspektach czasownika polskiego w zarysie.
Wilno, 1934. S. 7. To же по-русски в сб. «Вопросы глагольного вида», с. 110.
6 См.: Andrejczin L. Kategorie znaczeniowe koniugacji bulgarskiej. Krakow,
1938. S. 20.
414
Статьи по аспектологии
многократными (они не могут быть употреблены, когда речь идет об
одном мигании, например в настоящем историческом или настоящем
сценических ремарок). За неимением в русском языке форм со зна-
чением болг. мигвам, махвам, «приходится» объединять в «пару»
мигать и мигнуть и т. д. Впрочем в ряде случаев мигать и мигнуть
или махать и махнуть действительно могут оказаться тождественны-
ми по своему лексическому значению. Так, в сценической ремарке ма-
шет рукой обычно обозначает ряд движений, но может обозначать и
одно отдельное движение7. Думается, однако, что единичные случаи
полной лексической тождественности еще не дают основания признать
махать и махнуть формами одного глагола. Скорее мы можем гово-
рить здесь лишь о (неполной) синонимии, т. е. о большой близости в
значении двух глаголов, об их частичном смысловом совпадении.
Если мы хотим и терминологически разграничить случаи полной
лексической тождественности и случаи синонимии, мы можем в
первых случаях {подписать — подписывать) говорить о видовых
формах одного глагола (не о видовых «парах»!), а во-вторых —
именно о парах (поскольку слово «пара» предполагает наличие двух
отдельных, хотя и тесно связанных между собой глаголов), точ-
нее — о приблизительных видовых парах. Глаголы, ко-
торые не имеют форм противоположного вида, но входят в состав
приблизительных видовых пар (например, глаголы махать, мигать,
как и соответствующие болг. махам, мигам), занимают своеобразное
промежуточное положение между глаголами с полной видовой па-
радигмой и дефективными глаголами. Поэтому будет правильно на-
звать их «относительно дефективными», «относительными imperfec-
tiva tantum». Подобным же образом русск. мигнуть, махнуть, по-
скольку рядом с ними нет форм, аналогичных болг. махвам, мигвам,
назовем «относительными perfectiva tantum».
Сходным является положение и в случаях типа русск. писать —
написать, белеть — побелеть, болг. пиша — напиша, и т. д., когда
глагол совершенного вида образован с помощью так называемой
«пустой» или «чисто видовой» приставки. В грамматиках всех сла-
вянских языков такие глаголы рассматриваются как чистые видовые
пары, более того — как наиболее типичные представители чисто ви-
довой соотносительности. Однако в недавнее время было обращено
7 Это отмечается иногда даже и в болгарском языке (например, в пьесе
А. Гуляшки «Обещание»: Камен само маха с ръка — где речь идет об од-
ном движении), несмотря на то, что в этом языке имеется возможность бо-
лее точного обозначения одного мановения руки с помощью формы махвам.
Заметки о видовой дефективности...
415
внимание на явления «вторичной имперфективации глаголов с чисто
видовыми приставками»: эти явления были отмечены в чешском8 и
русском языках9, но наиболее регулярный характер носят они в бол-
гарском. Л. Андрейчин пишет: «От глаголов с чисто видовыми при-
ставками на общих основаниях образуются несовершенные глаголы
с суффиксами, например прочета — прочитам, напиша — написвам.
Таким образом, рядом с глаголами совершенного вида вроде проче-
та, напиша, набера, опека имеем по два глагола несовершенного
вида: чета и прочитам, пиша и написвам, бера и набирам, пека и
опичам и т. д.»10.
Следует отметить, что между одним и другим рядом имперфек-
тивных образований наблюдается тонкое различие в лексическом
значении, в способе действия. Производная имперфективная основа
с приставкой (прочитам и т. д.) содержит подчеркнутое указание на
предел действия, тогда как в первичном глаголе (чета) такое указа-
ние отсутствует. Это относится и к соответствующим основам дру-
гих славянских языков, в частности и русского. Как удачно пишет
Л. А. Быкова, «в некратном употреблении приставочная форма от-
личается от бесприставочной дополнительным оттенком: имеется в
виду конечный пункт, к которому как бы с самого начала начинает
приближаться действие. В кратном употреблении бесприставочная
форма и вторичный глагол несовершенного вида разнятся в том от-
ношении, что первая констатирует факт повторения действия без
четкого указания на его завершенность (читал, учил)', второй ярко
подчеркивает повторение каждый раз завершенного действия (вы-
учивал, прочитывал)»11.
8 См.: Кореспу Fr. Morfologickd prostfedky vidov6 v nynSiSi CeStinfi // Pocta
Fr. Trivnidkovi a F. Wollmanovi. Brno, 1948. S. 242; Idem. Slovesny vid v deS-
ting. Praha, 1962. S. 92—94, и другие работы.
9 См.: Быкова Л. А. Указ. соч. С. 117; Тихонов А. Н. Заметки о вторичной
имперфективации глаголов с чисто видовыми приставками // Труды Узбек,
гос. ун-та, Новая сер. № 92. Самарканд, 1958. С. 59—81; Его же. О стили-
стической и смысловой дифференциации вариантных форм несовершенно-
го вида глаголов с грамматикализованными префиксами И Узбек, гос. ун-т.
Кафедра русского языкознания. Краткие сообщения. Самарканд, 1959.
С. 13—21; Veyrenc J. Un probleme de formes concurrentes dans I’economie de
1’aspect verbal: Imperfectifs primaires et imperfectifs secondaires (type гореть/
сгорать) // Revue des guides slaves. T. 42. 1963. Fasc. 1—4. P. 151—154.
10 Андрейчин Л., Иванов M., Попов К. Съвременен български език. Ч. II.
София, 1957. С. 29.
11 Быкова Л. А. Указ. соч. С. 117. — Подробнее о смысловых различиях
Между типами читать и прочитывать см. в названных выше работах
416
Статьи по аспектологии
По-видимому, и здесь было бы правильно провести предложен-
ное выше разграничение, т. е. говорить о глаголах писать, читать,
белеть и т. д. как об относительных imperfectiva tantum, о написать
или побелеть — как об относительных perfectiva tantum и только о
прочитать//прочитывать или болг. напиша//написвам — как о гла-
голах с полной видовой парадигмой. Традиционно выделяемые пары
типа писать — написать, белеть — побелеть следовало бы рас-
сматривать как приблизительные видовые пары, состоящие из гла-
голов-синонимов, но отнюдь не как видовые формы одного глагола.
При этом следовало бы отметить, что в приблизительные пары мо-
гут объединяться не только два относительно дефективных глагола,
но и относительно дефективный глагол с глаголом, обладающим
полной видовой парадигмой: читать — прочитать//прочитывать,
болг. пиша — напиша//написвам, а также из числа рассмотренных
выше образований махам — махнаПмахвам.
В пользу приведенного взгляда сошлемся еще на аргумент, заим-
ствованный у проф. П. С. Кузнецова (хотя сам П. С.Кузнецов явля-
ется, как известно, противником какого бы то ни было объединения
форм противоположных видов в рамках одной лексемы): «Одной
семантической близости для отнесения различных образований к
одной лексеме недостаточно. Необходимы основания структурно-
грамматические» 12. Требование учитывать «структурно-грамматиче-
ские основания» вполне справедливо. Из этого требования, однако,
совсем не вытекает, будто ни в каком случае никакие формы двух
противоположных видов не могут составить форм одного глагола.
Как раз наоборот: это положение требует внимательного разграни-
чения случаев, в которых действительно нет структурно-грамма-
тических оснований для подобного объединения, и случаев, где по-
добные основания наличествуют. Думается, что предложенное выше
разграничение глаголов с полной видовой парадигмой и глаголов
относительно дефективных отвечает выдвинутому требованию: пер-
вые во всех славянских языках отличаются значительной регулярно-
стью, правильностью, ярко выступающей при образовании импер-
фективных форм этих глаголов; вторые, напротив, не характеризу-
А. Н. Тихонова, Ж. Вэренка и в нашем докладе на V Международном съезде
славистов («Значение данных болгарского языка...»). Отметим еще, что се-
мантическое различие между читать и прочитывать (или чета и прочи-
тан и т. д.) ведет и к синтаксическому различию — в степени обязательно-
сти или необязательности при глаголе прямого дополнения.
12 Современный русский язык. Морфология. Изд. МГУ, 1952. С. 323.
В домашнем кабинете. 1950-е гг.
1930-е гг.
С коллегами
по кафедре
славянской
филологии.
1961 г.
В гостях у Э. А. Якубинской. 1959 г. Слева направо: 3. Леонович,
Б. А. Ларин, Ю. С. Маслов, К. Горалек, Э. А. Якубинская,
А. В. Бондарко, Е. Г. Андреева
Ю. С. Маслов
(в 1-м ряду,
третий слева),
преподаватели
кафедры
славянской
филологии
и студенты.
1954 г.
Возле кафедры славянской филологии
Встреча с гостями из Болгарии
на кафедре славянской филологии
Заседание памяти
Э. А. Якубинской-
Лемберг.
Справа: П. А. Дмитриев
На встрече выпускников кафедры славянской филологии.
1985 г.
С О. К. Васильевой-Шведе
Советские слависты, награжденные болгарским орденом Кирилла
и Мефодия. Второй справа Ю. С. Маслов
С внучкой
Еленой
в Разливе
(Ленинградская
обл.). 1965 г.
В рабочем кабинете. 1960-е гг.
Заметки о видовой дефективности...
417
ются регулярностью в возможных соответствиях между имперфек-
тивной основой и производной от нее перфективной. В любом сла-
вянском языке способы образования имперфективных основ от пер-
фективных не очень разнообразны, и вопрос о том, с каким именно
суффиксом и с каким чередованием в корне образуется форма несо-
вершенного вида от данной формы совершенного вида, решается
почти без исключения на основании известных механических пра-
вил. Наоборот, так называемые «пустые» приставки весьма разнооб-
разны у различных глаголов и по своей внешней форме ничем не от-
личаются от «полнозначных». Вопрос, какая именно приставка мо-
жет быть использована при данном глаголе в качестве «пустой»,
«чисто видовой», решается не на основании каких-либо общих пра-
вил, а только исходя из установившейся традиции.
В общем даже независимо от изложенных выше семантических
соображений последовательность, регулярность, с которой импер-
фективные формы образуются от перфективных, дает достаточное
структурно-грамматическое основание рассматривать те и другие в
качестве форм одного глагола, тогда как, наоборот, недостаток регу-
лярности и последовательности в процессах «перфективации» за-
ставляет нас рассматривать их как чисто словообразовательные, в
известном смысле неграмматические. Таким образом, и с этой точки
зрения пары типа писать — написать и подобные им остаются при-
близительными парами глаголов и не превращаются в формы одного
глагола.
Конечно, изложенный здесь общий принцип (восходящий, по
существу, еще к Карцевскому13) нельзя применять механически.
Иногда при образовании имперфективных основ от перфективных
производная основа отрывается в семантическом отношении от про-
изводящей, так что обе основы уже не могут рассматриваться как
образующие соотносительные видовые формы одного и того же гла-
гола. Например, в русском языке многие глаголы с приставкой по- и
суффиксом имперфективации (посматривать, почесывать и т. д.)
не являются формами соответствующих глаголов без этого суффик-
са (посмотреть и т. д.), потому что содержат дополнительный отте-
нок нерегулярной повторяемости. Подобные случаи есть во всех
славянских языках, они отмечаются словарями и должны внима-
тельно изучаться. Но они скорее представляют собой исключение из
общего правила, согласно которому при имперфективации, при об-
13 См.: KarcevskiS. Systeme du verbe russe. Prague, 1927. P. 95—108. To
же на русском языке в сб. «Вопросы глагольного вида», с. 220—230.
418
Статьи по аспектологии
разовании имперфективной глагольной основы от перфективной мы
имеем дело не с новым глаголом, а всего лишь с другой видовой
формой того же самого глагола. При так называемой «перфектива-
ции» с помощью приставок или суффикса -н- непременным прави-
лом является, наоборот, образование нового глагола, нового лекси-
ческого значения, хотя иногда и очень близкого, даже почти тожде-
ственного исходному.
Для наглядной иллюстрации сказанного приведем таблицу (с. 419).
Причины видовой дефективности
Известно, что явление грамматической дефективности чаще всего
встречается там, где значение данной грамматической категории
вступает в противоречие с лексическим значением соответствующих
слов. Так, например, значение категории числа вступает в противо-
речие с лексическими значениями ряда существительных, обозна-
чающих вещество (рис, чеснок) или некоторые абстрактные понятия
(молодость, гнев). Именно поэтому подобные существительные ока-
зываются дефективными в отношении числа, существительными
singularia tantum (или наоборот, pluralia tantum, например: дрова, щи,
сумерки, чешек, dejiny ‘история’ и т. д.). Значение сравнительной и
превосходной степени противоречит лексическому значению неко-
торых прилагательных и наречий (например, прилагательных босой,
полый, всех некачественных прилагательных и наречий); отсюда не-
возможность образования или употребления сравнительной и пре-
восходной степеней. Так же обстоит дело и во многих случаях видо-
вой дефективности. Прежде всего, речь должна здесь идти об из-
вестных способах действия, которые не могут сочетаться с
грамматическим значением того или иного вида.
С другой стороны, встречаются случаи, когда дефективность, так
сказать, не имеет принципиального характера и происходит исклю-
чительно от технической невозможности присоединения нужной
морфемы или бывает обусловлена сложившейся традицией. Так, на-
пример, в русском языке существительные нетипичной структуры,
оканчивающиеся на -и (жюри, такси), -у (рагу) и т. п., не образуют
никаких падежных и числовых форм, хотя свободно употребляются
в функции любого падежа единственного и множественного числа.
В русском литературном языке это же относится и к существитель-
ным вроде пальто, хотя по своей форме они могли бы морфологиче-
ски члениться и изменяться по падежам и числам (что и имеет
------------------------------- ТИПЫ ГЛАГОЛОВ--------------------------------.
▼	I	▼
imperfectiva tantum	▼	perfectiva tantum
глаголы с полной видовой парадигмой
абсолютные относительные	относительные	абсолютные
русск. стоять,	русск. писать,	чи-	русск. дать!/давать,	русск. напи-	русск. рухнуть, за-
спать, сущест-	тать, махать,	ко-	вписать//вписывать,	сать, махнуть,	кричать, отшуметь,
вовать и др.	лоть и др.	взмахнуть//взмахивать	кольнуть и др.	полежать и др.
болг. стоя, спя,
сыцествувам
и др.
болг. пиша, чета,
махам, бода, рису-
вам и др.
болг. дамНдавам, впишаПвпис-
вам, напиша//написвам, махнаП
махвам, боднаПбодвам и др.
болг. нарису-
вам и немногие
другие*
болг. потанцувам,
замилвам и немно-
гие другие*
перфективные и произ-
водные от них имперфек-
тивные формы являются
формами одного глагола
Относительно дефективные глаголы могут входить в приблизительные видовые пары
(писать — написать, читать — прочитать//прочитывать, пиша — напиша//написвам и т. д.)**
> Абсолютно дефективные глаголы остаются вообще вне системы видовой соотносительности <
* В болгарских глаголах этих типов видовая дефективность преодолевается развитием видовой двойственности (см. ниже).
** Читать— прочитать//прочитывать и т. п. — именно пара, а не «тройка», потому что прочитать//прочитывать —
один глагол, а не два.
420
Статьи по аспектологии
место в нелитературной речи: палъта, палъту и т. д., и даже
пдлъта). В болгарском языке прилагательные вроде късметлия, ме-
раклия и т. п. не имеют специальных форм для мужского, женского
и среднего рода, так как к нетипичной для прилагательного основе
не могут присоединяться родовые окончания. Очевидно, и видовая
дефективность иногда может объясняться подобными причинами.
Что касается абсолютных и относительных imperfectiva tantum,
можно сказать, что они почти полностью совпадают в русском, бол-
гарском и других славянских языках. В формальном отношении эти
глаголы весьма разнообразны. Кроме того, и граница между абсо-
лютными и относительными imperfectiva tantum никак не связана с
морфологическими особенностями соответствующих основ. Все это
показывает, что здесь действуют причины семантического характе-
ра. Причины эти лежат в области так называемой предельности и
непредельности глагольного действия.
Предельность и непредельность глагольного действия лучше, чем
в славянских языках, исследована в некоторых других, например в
германских. Германисты называют предельным (terminativ) такой
глагол, который выражает действие, направленное к какой-то цели, к
известному пределу. Предел этот, может быть, не будет реально до-
стигнут в данном акте действия, но он как бы предусматривается са-
мой природой этого действия. В качестве примеров могут служить
немецкие глаголы коттеп ‘прийти, приходить’, bringen ‘принести,
приносить’, aufschreiben ‘записать, записывать’ и т. д. Непредель-
ным (kursiv или, лучше, aterminativ) называется такой глагол, кото-
рый выражает действие или состояние, не направленное к цели, не
содержащее в себе никаких предпосылок своего завершения, не мо-
гущее достигнуть «внутренней исчерпанности». Подобное действие
в принципе может длиться бесконечно, оно было начато не для того,
чтобы закончиться после достижения известного, предусматривае-
мого самим действием результата. Примерами могут служить нем.
stehen ‘стоять’, liegen ‘лежать’, sein ‘быть’, weinen ‘плакать’, haben
‘иметь’, lieben ‘любить’ и т. д. В германских и романских языках
различие между предельными и непредельными глаголами отража-
ется в различном значении причастных форм (отчасти и в самой
возможности образования причастных форм), а также в некоторых
других особенностях14. В славянских языках различие между пре-
14 Подробнее о предельных и непредельных глаголах в германских язы-
ках см.: Noreen Ad. VArt sprik. T. V. Lund, 1904—1912. S. 645 ff. (то же по-
русски в сб. «Вопросы глагольного вида», с. 335—344); Есперсен О. Фило-
Заметки о видовой дефективности...
421
дельными и непредельными глаголами проявляется иначе. Как явст-
вует уже из русских переводов приведенных немецких глаголов,
предельным глаголам отвечают такие славянские, которые выше
были названы глаголами с полной видовой парадигмой, а непре-
дельным— славянские imperfectiva tantum. И это вполне понятно.
Непредельные глаголы именно в силу своей непредельности не мо-
гут быть представлены в совершенном виде. Действие, обозначенное
с помощью такого глагола, может быть выражено в совершенном
виде лишь при условии внешнего ограничения, но в этом случае мы
имели бы уже другой глагол — образованный присоединением при-
ставки, например постоять, пролежать (известное время) и т. д.
Иными словами, непредельность на славянской почве есть невоз-
можность для данного глагольного понятия функционировать в со-
вершенном виде.
Можно сказать, что предельность и непредельность представля-
ют собою наиболее высокую ступень абстракции в области способов
действия, самую обширную группировку этих способов с точки зре-
ния того влияния, которое способы действия оказывают на катего-
рию вида. Эта наиболее высокая ступень лексической абстракции
стоит уже как бы на пороге между лексической и грамматической
абстракцией.
Что касается относительных imperfectiva tantum, то они обыкно-
венно представляют собой многозначные глаголы, имеющие как
предельные, так и непредельные значения. В своих непредельных
значениях эти глаголы остаются только несовершенными и не име-
ют никаких точных соответствий среди образований совершенного
вида, что можно видеть на таких примерах, как русск. писать в
смысле ‘быть годным для писания’ (карандаш хорошо пишет), ‘за-
ниматься литературной деятельностью’, ‘уметь писать’ и т. д. В пре-
дельных значениях эти же глаголы имеют точные семантические со-
ответствия в системе совершенного вида. Однако в формальном
плане таким семантическим соответствием оказывается здесь от-
дельный глагол, образованный присоединением относительно пус-
той приставки или суффикса -н-. Оба глагола, исходный и производ-
ный, составляют видовую пару (ср. писать в предельных значениях,
София грамматики. М., 1958. С. 318—321; Воронцова Г. Н. О лексическом
характере глагола в английском языке // Иностранные языки в школе. 1948.
№ 1. С. 19—31; Иванова И. П. Вид и время в современном английском язы-
ке- Л., 1961. Passim; Москальская О. И. Грамматика немецкого языка. М.,
1956. С. 230 и сл.
422
Статьи по аспектологии
например писать письмо, писать брату и т. д., и соответствующее
этим значениям перфективное написать).
Сложнее обстоит дело с глаголами perfectiva tantum. В этой об-
ласти между отдельными славянскими языками (в том числе между
русским и болгарским) имеется больше расхождений, а порой даже в
рамках одного языка картина настолько пестра и противоречива, что
известные моменты, касающиеся глаголов perfectiva tantum, нужда-
ются в дополнительном исследовании.
В русском языке есть много случаев, когда причина дефективно-
сти глаголов perfectiva tantum кроется в семантике. Так, в частности,
глаголы с детерминативным значением типа постоять, посидеть,
побродить не образуют форм несовершенного вида; не имеют форм
несовершенного вида финитивные глаголы (отшуметь, отобедать)
и мгновенно-одноактные с назальным суффиксом (кольнуть), а так-
же обычно глаголы с начинательным значением (закричать, побе-
жать) и глаголы, образованные с относительно пустой приставкой,
например написать, сделать. Однако рядом с прочитать имеем и
прочитывать, рядом с ослабеть — ослабевать, а в индивидуальной
речи могут возникать спорадически и другие подобные формы, на-
пример у Маяковского прошелестывал («150 000 000»), захрапывали
(«Товарищу Нетте...») ит. д. Ср. еще в детской речи: я подавляюсь
кашей — образованный ad hoc презенс к перфективному я подавился
кашей. Эти и другие подобные примеры показывают, что абсолют-
ных границ здесь нет, что семантические причины, от которых зави-
сит дефективность, не действуют в этой области столь абсолютно,
как в отношении imperfectiva tantum.
Иногда, по-видимому, играют роль и другие факторы. Например,
глаголы умереть, убить, сойти с ума свободно образуют несовер-
шенные формы. Однако эмоциональные синонимы этих глаголов,
как грубо-иронические (окочуриться, дать дуба, приказать долго
жить, сыграть в ящик, протянуть ноги, укокошить, угробить, рех-
нуться, спятить, белены объесться), так и серьезно торжественные
(скончаться, преставиться, почить в бозё), совсем не образуют в
русском языке несовершенных форм и не могут употребляться в не-
совершенном виде. Здесь причина также в семантике, но не в спосо-
бе действия, а в эмоциональном оттенке: очевидно, соответствую-
щая эмоциональная окрашенность действия делает неестественным
его представление в качестве развивающегося процесса.
В других случаях в русском языке имеем дело с формально
обусловленной дефективностью глаголов perfectiva tantum. На-
пример, когда от производных несовершенных форм, образован-
Заметки о видовой дефективности...
423
ных с суффиксом, мы получаем путем префиксации новый глагол
совершенного вида, от него уже не всегда возможно образовать
несовершенную форму, так как не всегда можно присоединить
вторично суффикс имперфективации. Например, от разбросать,
содержащего суффикс имперфективации -а- (ср. бросать), без за-
труднений образуется разбрасывать, но рядом с нападать, со-
держащим тот же самый суффикс, уже вряд ли возможен как об-
щелитературный факт нападыватъ, впрочем, не исключенное в
индивидуальной речи (скажем: За ночь под нашей яблоней напа-
дывает до десятка яблок). Наконец, при повыбрасывать (суф-
фикс -ыва-) уже и вовсе невозможны производные имперфектив-
ные формы. Словообразовательный суффикс -у-1-ов- в одних слу-
чаях не препятствует присоединению видового суффикса (ср.
забинтовать — забинтовывать, расшифровать — расшифровы-
вать, расформировать — расформировывать, переименовать —
переименовывать и т. д.), в других же (при иных типах ударения,
например заприходовать, израсходовать, обрадовать, помило-
вать, раскассировать, а иногда и при том же типе ударения, на-
пример взволноваться) делает невозможным образование произ-
водных имперфективных основ. При использовать нелитературное
просторечье знает использовывать, но литературный язык катего-
рически отвергает такую форму15.
Иногда в русском языке невозможность образования имперфек-
тивной формы ведет к появлению видовой двойственности в форме,
которая по своему строению должна быть только перфективной.
Так, ввиду невозможности в литературном языке использовывать
форма использовать, кроме естественного для нее совершенного
значения, получает и несовершенное. Появилась видовая двойст-
венность в исследовать, расследовать и некоторых других глаголах.
Впрочем, подобные случаи не очень типичны для русского языка.
Иную картину представляют болгарские perfectiva tantum. И в
болгарском языке действуют как семантические, так и формальные
причины. Однако по сравнению с русским соотношение между дву-
мя группами причин оказывается здесь обратным. Кроме того, в
морфологических perfectiva tantum болгарского языка регулярно
развивается видовая двойственность.
Семантически обусловленная невозможность образования им-
перфективных форм встречается в болгарском языке очень редко.
15 См.: Обнорский С. П. Глагол ‘использовать — использовывать’ в со-
временном русском языке // Язык и мышление. Т. 3/4. 1935. С. 161—168.
424
Статьи по аспектологии
Как отметил Л. Болье, глаголы помина се и почина в смысле ‘умереть,
скончаться’ не имеют формы несовершенного вида16. Этот факт мог
бы получить такое же объяснение, как и рассмотренная выше дефек-
тивность русских эмоциональных синонимов глаголов умереть,
убить, сойти с ума. Интересно, что аналогичные факты отмечены и в
чешском языке17. В болгарском это можно было бы отнести и к дру-
гим подобным выражениям, помимо двух, указанных Болье, например
хвърля топа (приблизительно ‘дать дуба’), склопя очи и т. д. Однако
образование имперфективных форм не может все же считаться здесь
абсолютно исключенным. Ср., например, у Чудомира в историческом
настоящем имперфективное светявам маслото (букв, ‘укокоши-
ваю’)18, при нормальном употреблении фразеологизма светя маслото
на някого только в совершенном виде. Там же, где в русском языке
вступают в силу другие семантические факторы, а именно: способы
действия, несоединимые с совершенным видом, в болгарском языке
как будто нет никаких препятствий, и имперфективные формы сво-
бодно образуются и достаточно широко употребляются в разнообраз-
ных контекстах. Так, русским perfectiva tantum отшуметь, закричать,
побежать, хлынуть, постоять в болгарском соответствуют глаголы
с полной видовой парадигмой: отшумяП отшумявам, завикамПза-
виквам, побягнаИпобягвам, рукнаПруквам, постоя//постоявам и т. д.
В общем можно сказать, что в большинстве случаев причины де-
фективности глаголов perfectiva tantum лежат в болгарском языке не
в семантике, не в способах действия, а в некоторых формальных мо-
ментах. Речь идет о невозможности присоединить суффикс импер-
фективации к основам, которые оканчиваются суффиксом, содер-
жащим -в-. (Подробнее см. в моих названных выше работах по мор-
фологии вида болгарского глагола.) Интересно подчеркнуть, что эта
формальная, фономорфологически обусловленная дефективность
систематически преодолевается в болгарском языке развитием в со-
ответствующих основах видовой двойственности19. Если рядом с
16 См.: Beaulieux L. Grammaire de la langue bulgare. 2е £d. Paris, 1950.
P. 222, 322.
17 Cm.: Poldauflv. Op. cit. S. 213 (то же по-русски в сб. «Вопросы гла-
гольного вида», с. 87—88).
18 См.: Маслов Ю. С. Морфология глагольного вида. С. 162; Кошелев А.,
Леонидова М. Категорията вид във фразеологичните единици // Български
език. Т. 18. 1963. Кн. 4—5. С. 389.
19 Примеры использования в болгарском языке перфективных по обра-
зованию основ, оканчивающихся на суффиксальное -ва- (-ува- и т. д.), в им-
Заметки о видовой дефективности...
425
перфективными отшумя, напиила и т. д. регулярно образуются им-
перфективные отшумявам, написвам, то перфективные нарисувам,
запрелиствам и т. д., не имея возможности присоединить к основе
после суффикса -ува-, -ва- суффикс имперфективации, сами начина-
ют функционировать и в несовершенном виде, как это наблюдается
в отношении русск. использовать. Только для русского языка по-
добная практика представляет собою редкое исключение, тогда как в
болгарском, наоборот, видовая двойственность появляется повсюду,
где к перфективной основе, оканчивающейся определенным образом,
технически невозможно присоединить суффикс имперфективации.
ПеРфективном значении см. в кн.: Маслов Ю. С. Морфология глагольного
вНца. С. 124—127 и 156.
ПЕРФЕКТНОСТЬ
Перфектность — семантическая категория в рамках аспектуаль-
ности, характеризующаяся своеобразной временной двойственно-
стью, соединением в одной предикативной (или свернуто-предика-
тивной) единице двух так или иначе связанных между собой вре-
менных планов — предшествующего и последующего. Связь между
этими двумя планами является причинно-следственной в самом ши-
роком смысле слова: предшествующее действие (или, шире, пред-
шествующее «положение дел») вызывает некие последствия для
субъекта действия, для его объекта или для всей ситуации в целом,
некое новое состояние, новое «положение дел».
Входя в сферу аспектуальности, перфектность своеобразно пере-
секается с дейктической темпоральностью: более поздний вре-
менной план в составе двупланового «перфектного единства» так
или иначе ориентирован в потоке времени. Этот план либо включает
hie et nunc говорящего — и тогда мы имеем собственно-пер-
фектное значение в одном из его вариантов, либо же опирается на
какую-то иную «точку отсчета» — и тогда мы говорим о темпо-
рально-смещенных перфектных значениях, например о плюс-
квамперфектном .
Кроме того, обычно в фокусе внимания говорящего находится
какой-то один из двух взаимосвязанных в «перфектном единстве»
временных планов: либо 1) состояние, рассматриваемое на фоне вы-
звавшего его предшествующего действия, либо 2) само это действие
(и, шире, «положение дел»), относящееся к какому-то более раннему
моменту в течении событий, но рассматриваемое в аспекте своих
прямых или косвенных (иногда и очень отдаленных) последствий,
актуальных для дальнейшего. В первом случае мы имеем дело со
Перфектность
427
статальной перфектностью, во втором — с перфектностью
акциональной. Ср. следующие примеры — статальная перфект-
ность: Окно открыто целый день; акциональная перфектность: Окно
открыто вчера вечером.
В ряде случаев статальная и акциональная перфектность могут
быть разграничены только с привлечением более широкого контек-
ста либо даже не разграничиваются вовсе, так что приходится кон-
статировать (3) диффузную перфектность, относительное «рав-
новесие» двух временных планов (ср.: Окно открыто или Дом по-
строен на холме вне дальнейшего контекста). Можно сказать, что в
реальной речи между статальной и акциональной перфектностью
существует целая гамма постепенных переходов.
Вместе с тем оба «полюса» перфектности тесно соприкасаются с
соседними функционально-семантическими полями: статальная
перфектность соприкасается с полем статальности (и даже с полем
реляционности), т. е. с обозначением «чистых» состояний (и отно-
шений), рассматриваемых без фона того, что предшествовало их ус-
тановлению: Дом — на холме или Дом стоит на холме. Ср. эквива-
лентность выражений Книга отмечена печатью таланта и Печать
таланта отмечает книгу; Предметы aub связаны отношением R и
Отношение R связывает предметы а и Ь, и т. п. [Гаврилова 1973:
20]. Акциональная перфектность, в меру побледнения, а затем и
полной утраты представления о последствиях действия, соприкаса-
ется с полем чистой акциональности (значение, возможное — хотя и
не единственно возможное, — в случаях типа Дом был построен).
ФСП перфектности не просто соседствует с двумя указанными по-
лями. Соседние поля нередко переходят друг в друга, причем смеж-
ные значения могут выражаться тождественными- формальными
структурами, различаясь только на уровне высказывания и даже це-
лого текста, нередко в зависимости от прагматических факторов.
Своей временной двойственностью перфектность как будто
сближается с таксисом. Поэтому важно подчеркнуть различие между
ними: при таксисе речь идет о временном соотношении двух (или
более) разных действий (в широком смысле), каждое из которых
названо, прямо обозначено отдельным предикатом (или свернутым
предикатом); при перфектности — фактически о двух этапах разви-
тия одной ситуации, обозначенных одним предикатом (или свер-
нутым предикатом).
С точки зрения средств формального выражения перфектность
Можно подразделить на эксплицитную и имплицитную. Экспли-
цитная перфектность в русском языке всегда связана с наличием в
428
Статьи по аспектологии
предложении причастия, деепричастия или, реже, отглагольного
прилагательного, выступающего в предикативной, сирконстантной
или атрибутивной функции. Имплицитная перфектность может
быть констатирована при употреблении прошедшего времени СВ
или НСВ вне контекста связного повествования, а иногда при осо-
бых синтаксических или лексических условиях даже на фоне такого
повествования.
Эксплицитная перфектность прежде всего представлена в совре-
менном русском литературном языке предикативными причастиями
на -н/-т, а во многих русских говорах еще и предикативными дее-
причастиями на -ши!-вши. Предикативные причастия на -н!-т прямо
квалифицировались А. А. Шахматовым как «перфект» [Шахматов
1941: 486 и 489]. Хотя этот термин в нашей грамматической тради-
ции не привился, мы считаем целесообразным воспользоваться им,
сознавая вместе с тем некоторую ущербность «шахматовского пер-
фекта» в системе русского глагола по сравнению с перфектом в ряде
языков, где форма с таким названием является общепризнанной.
Ущербность проявляется в особенностях, связанных а) с залогом,
б) с видом, в) со временем и г) с лексическими ограничениями на
образование этой формы.
а)	Особенности по линии залога. Формально перфект
образуется только для страдательного залога. А. А. Шахматов прямо
указывает, что перфект выражается страдательными причастиями на
-н!-т, и в своем изложении, правда очень кратком, приводит только
такие примеры, где это причастие, будучи образовано от переходных
глаголов, является и по своему значению страдательным: Я осмеян',
Ты всеми брошен', Стол накрыт', Письмо отослано. Пользуясь со-
временной терминологией, мы скажем, что здесь представлен «объ-
ектный диатезный тип» [Недялков, Яхонтов 1983: 9]. Однако вполне
аналогичны приведенным и такие примеры, в которых причастие на
-н/-т только по форме остается страдательным. Это — «субъектный
диатезный тип»: Рана воспалена', Он влюблен', Гвоздь заржавлен, где
причастие образовано от непереходного (в большинстве случаев —
от возвратного) глагола, и «двудиатезный»: Он одет', причесан; под-
стрижен; Механизм сломан, где причастие в равной мере соотно-
сится с переходным и возвратным непереходным глаголом [Князев
1983: 149—150]. Наконец, существует и такой тип, в котором при-
частие употребляется безлично: Здесь накурено; Осторожно, окра-
шено [Там же: 151]. В общем «залоговая» ущербность «шахматов-
ского перфекта» проявляется по существу только в том, что пере-
ходные глаголы не могут образовать эту форму без смены диатезы.
Перфектность
429
б)	Особенности по линии вида. А. А. Шахматов дает
примеры перфекта (все они приведены выше в пункте а) только от
основ СВ, и действительно, такие примеры наиболее типичны и час-
тотны. Все же наряду с ними встречаются и причастия от основ НСВ:
Тротуар здесь мощен плитами; Ваша карта бита; Дураку закон не
писан; Луг не кошен; По траве хожено. Важно подчеркнуть, что про-
тивопоставление СВ и НСВ в формах перфекта (вообще в причастии
на -н/-т, в частности, и при атрибутивном употреблении) в значи-
тельной мере сглажено, во всяком случае значение причастий, образо-
ванных от основ НСВ, не отличается существенно от значения «нор-
мальных» причастий СВ (мощен ~ вымощен, кошен = скошен и т. д.)1.
в)	Особенности по линии времени. В языках с разви-
той системой перфекта в эту систему обычно входят формы, проти-
вопоставленные друг другу по категории дейктического времени,
напр., в английском Present Perfect, Past Perfect и Future Perfect, a
также соответствующие модальные формы, инфинитивы и т. д. В
русском языке, правда, тоже можно выстроить своеобразную «пара-
дигму перфекта», включая такие формы, как будучи построен, был
бы построен, (может) быть построен, но в своих наиболее употре-
бительных звеньях она непараллельна и неизоморфна основной гла-
гольной парадигме [Князев 1983: 151], да и по значению лишь отчас-
ти аналогична «шахматовскому перфекту». Хотя в своем «Синтакси-
се» А. А. Шахматов упоминает формы с будущим и с прошедшим
временем глагола быть и страдательным н/w-причастием (будет на-
казан, был убит и др.), он не ставит эти формы в один ряд или хотя
бы в какую-либо связь с перфектом и рассматривает их только как
соответственно будущее СВ и прошедшее СВ страдательного залога
[Шахматов 1941: 487—489]. На деле положение таких форм двойст-
венно: они могут выступать как с перфектной, так и с неперфектной
акциональной семантикой, чем отличаются от форм без вспомога-
тельного глагола, специализированных на выражении перфектности.
г)	Лексические ограничения. Формы шахматовского
перфекта не образуются в литературном русском языке (но возмож-
ны в диалектах) от многих непредельных глаголов вроде любить,
1 Мысль о том, что и/ти-причастия от основ СВ и от основ НСВ содер-
жательно не противопоставляются по виду, выдвигалась и обосновывалась
на материале атрибутивного употребления причастий [Stender-Petersen
1937]. Ср. также более общее утверждение в работе [Гаврилова 1973: 25]:
«предлагаем считать, что противопоставление по виду не распространяется
на причастные формы».
430
Статьи по аспектологии
иметь, хвалить, держать, гонять (хотя в атрибутивном употребле-
нии есть хваленый и некоторые другие, рассматриваемые в грам-
матиках как прилагательные), а также от начинательных (полюбить,
пойти, забегать), одноактных (лизнуть, толкнуть), пердуративных
(простоять, пробыть) и нек. др. (ср. [Князев 1983: 151]).
Рассмотрим условия актуализации статально-перфектного и акцио-
нально-перфектного значения в формах шахматовского перфекта.
Надежным признаком статально-перфектного значения является
сочетание с обстоятельствами «длительности существования» (вре-
менной протяженности) вроде целую ночь, два дня, долго, не допу-
скаемыми обычными формами СВ. Ср.: Окна занавешены всю не-
делю; Магазин закрыт два дня; Форточка открыта уже очень дол-
го и в комнате стало холодно. Правда, обстоятельства длительности
такого рода употребительны только при причастиях, обозначающих
преходящие, легко сменяемые состояния. В случае необратимого со-
стояния (он убит) сочетания с два дня, долго и т. д. вряд ли могли бы
встретиться даже в каком-то очень специфическом контексте, вроде
Юн убит два дня, а следствие еще не началось1. Таким образом,
сфера действия приведенного критерия сужена. То же относится и к
обстоятельству все еще (без отрицания), например: Кран все еще ис-
порчен, а также к обстоятельствам конечного срока длительности
(terminus ad quem): Выставка открыта до 15 апреля.
Обстоятельства, указывающие на начальный момент длитель-
ности (terminus ab quo) и легко сочетающиеся и с обычным СВ, ино-
гда актуализируют статально-перфектное осмысление, но не могут
служить его неоспоримым критерием. Ср.: В комнате накурено со
вчерашнего дня; Он уволен с 30 июня. Аналогично и в сочетаниях с
еще не и с уже: Кран (все) еще не исправлен; Кран уже исправлен.
Обстоятельства неограниченной кратности типа часто, редко, по
вечерам, по субботам, каждый день, зимой (в смысле ‘каждую зи-
му’), в среду (в смысле ‘каждую среду’) и обстоятельства повто-
ряющейся длительности (часами, по целым дням) тоже сочетаются с
формами «шахматовского перфекта», выступающими в статально-
перфектном значении: Эти окна часто зашторены; По вечерам клуб
открыт; Зимой Сморгонь занесена глубоким снегом (В. Катаев)
[Князев 1983: 153].
Напротив, обстоятельства, фиксирующие определенный момент
или отрезок прошлого как время осуществления действия, естествен-
2 Вполне возможно: Уже два дня, как он убит... но в таком сочетании
употребительно и обычное прошедшее СВ: Уже два дня, как его убили.
Перфектность
431
но, актуализируют акционально-перфектное значение. Ср.: Мост по-
строен два года назад', Поэма написана в таком-то году, Он убит на
рассвете', В комнате накурено еще вчера. Во всех этих случаях раз-
личия между преходящим и необратимым состояниями уже не играют
роли. Сюда же относятся примеры, в которых указание на время со-
вершения действия является косвенным: Дыня съедена за обедом; Ру-
ка сломана при падении с лестницы ; Сумка потеряна при переезде на
новую квартиру. Также и обстоятельства срока, за который что-либо
совершилось (винительный времени с предлогами за или в), указыва-
ют на акционально-перфектное значение: Письмо написано за полчаса.
В сочетании с некоторыми причастиями обстоятельства места
(отвечающие на вопрос где?) скорее актуализируют статально-
перфектное, а обстоятельства направления (куда?) — акционально-
перфектное значение. Ср.: Вазон поставлен на подоконнике— Вазон
поставлен на подоконник. В других случаях обстоятельство места
может, в зависимости от лексического значения глагола, относиться
скорее к действию прошлого, чем к состоянию в настоящем. Ср.:
Книга куплена на Литейном (но: Выставка открыта в манеже мо-
жет получить, а Трава возле забора вытоптана скорее всего полу-
чит статально-перфектную интерпретацию).
Существенную роль, конечно, играет и более широкий контекст.
В частности, форма прошедшего СВ в предшествующем пред-
ложении может поддерживать акциональную интерпретацию шах-
матовского перфекта, превращая его в так называемый «перфект
свежих новостей» (hot news) [Anderson 1982: 228]. Ср. у В. А. Ка-
верина: Только что кончилось заседание педагогического совета.
Весь класс исключен [Князев 1983: 155].
Все примеры акционально-перфектного значения, приведенные
До сих пор, относились к основному, т. е. объектно-диатезному типу
шахматовского перфекта. В субъектно-диатезном типе, по-видимо-
му, представлено только статально-перфектное значение. Поэтому
невозможны сочетания с указанием момента прошлого (*Он вчера
влюблен; *На прошлой неделе рана воспалена), также и с предлож-
ным винительным срока (*3а три дня он влюблен). В двудиатезном
типе при сочетании с подобными обстоятельствами актуализуется
объектное значение: Он вчера подстрижен; Механизм сломан в
прошлом году отвечают выражениям Его вчера подстригли; Меха-
низм сломали в прошлом году (скорее, чем соответствующим выра-
жениям с возвратным глаголом).
Переходя к формам, включающим вспомогательный глагол
быть, мы отмечаем значительное расширение сферы акциональных
432
Статьи по аспектологии
употреблений и, в частности, за счет таких, которые находятся уже
за пределами перфектности, т. е. не имплицируют актуальности по-
следствий.
Формы с будет [в оригинале: будем. — Прим, ред.] в общем, как
указывал А. А. Шахматов, соответствуют простому будущему СВ:
Окно будет открыто = Окно откроют. В некоторых контекстах
они могут отвечать «будущему перфекта» (futurum exactum) ряда
языков: Когда ты войдешь в комнату, окно уже будет открыто.
Здесь для актуализации перфектного значения существенно не на-
личие причастия, а слово уже, как показывает сравнение с предло-
жениями, не содержащими причастия: Когда ты приедешь, он уже
уйдет.
Ярче выступают семантические различия в формах с был. В этих
формах обнаруживается целая гамма переходов от (1) статально-пер-
фектного (точнее — статально-плюсквамперфектного) значения че-
рез (2) акционально-перфектное или (2а) акционально-плюсквампер-
фектное к (3) нарративно-аористическому. Ср. следующие примеры:
(1)	Пока дверь была открыта (= стояла открытой), кошка вы-
бежала на лестницу, Когда я проходил мимо вашего дома, окно ря-
дом с балконом было открыто (= было открытым).
(2)	Новая станция метро была открыта два месяца назад (= от-
крыта два месяца назад). (2а) Как только дверь была открыта
(= как только дверь открыли), кошка выскочила на лестницу.
(3)	Когда мы проехали туннель, окно снова было открыто (= сно-
ва открыли) и в купе стало не так жарко.
В последнем примере перед нами отрывок повествования и соот-
ветственно цепь последовательных «свершений». В изолированном
же сообщении о факте прошлого разграничить акционально-
перфектное и аористическое значения трудно. Но проблематика
здесь та же, что и в отношении прошедшего на -л, и она будет рас-
смотрена ниже.
В субъектно-диатезном типе сочетания с был имеют статально-
плюсквамперфектное значение даже при наличии обстоятельств,
указывающих на момент времени: Две недели назад рана {еще, уже)
была воспалена (= была воспаленной)’, В прошлом году в это время
он был влюблен (= был влюбленным).
Учитывая все сказанное, мы приходим к выводу, что в сфере
предиката специализированным средством выражения обеих разно-
видностей перфектного значения (не совмещающим этого значения
с другими) является «шахматовский перфект» в его чистом виде,
т. е. без добавления каких-либо форм глагола быть. Очевидно,
Перфектность
433
именно «шахматовский перфект» следует считать центром соот-
ветствующего ФСП3 в русском литературном языке.
Нецентральными, но эксплицитными элементами ФСП перфект-
ности являются -н!-т и -ш-/-вш-причастия СВ, употребленные в
причастном обороте вроде Всеми оставленный, он продолжает ид-
ти своим путем', Сильно подвыпивший, он производит неприятное
впечатление; Вернулся домой простуженный, а также в присубстан-
тивном атрибутивном употреблении и при субстантивации. Во всех
этих случаях элементы окружающего контекста могут приглушать
статальный и актуализировать акционально-перфектный оттенок.
Ср.: купленная на днях книга; книга, купленная на Литейном; Това-
рищ, купивший вчера у нас книгу, забыл на прилавке футляр от оч-
ков. Сходно употребляется и страдательное w/ги-причастие НСВ, на-
пример: вчера еще мытый пол.
В том же ряду стоят и деепричастия СВ. Они, как известно, часто
указывают на состояние как результат предшествующего действия
субъекта (Сидел нахмурившись; Спит, свернувшись клубком; Смот-
рел на эту сцену, стиснув зубы; Шел, опустив голову и т. п.) либо на
предшествие второстепенного действия главному (Войдя, поздоро-
вался; Взяв отпуск, уедет из города, также иногда и при постпозиции
деепричастия—уедет, взяв отпуск). Соответственно мы можем в
одних случаях говорить о статально-перфектном, в других скорее об
акционально-перфектном значении. Там, где деепричастие СВ (обыч-
но постпозитивное) указывает на событие, последовавшее за главным
действием (Бросил папиросу, растоптав ее ногой) или явившееся его
непосредственным следствием (Баржа села на мель, проломив себе
дно; Лошадь упала, придавив мне ногу; Солнце взошло, осветив поле),
перфектное значение в известной мере сглажено. Так же и в случаях,
когда деепричастие СВ уточняет способ осуществления главного
действия (ответил, сказав...; попрощался, пожав мне руку).
Наконец, в отглагольных прилагательных с суффиксом -л-, гене-
тически восходящих к старым причастиям на -лъ, остатки пер-
фектного значения получили в современном языке статус «внутрен-
ней формы», осознаваемой в текущих актах общения лишь смутно
или даже неосознаваемой вовсе. Здесь целиком возобладало ста-
тально-качественное значение. Ср. пришлый, усталый, унылый, про-
тухлый, засохлый, исторически связанные с основами СВ, а также
бывалый, лежалый, далее сиплый, хриплый, талый, гнилой и т. д.,
связанные с основами НСВ.
3 Функционально-семантическое поле. — Прим. ред.
434
Статьи по аспектологии
Переходим к рассмотрению имплицитной перфект-
но ст и.
Прошедшее время русского глагола, как известно, восходит к
общеславянскому аналитическому перфекту типа ст.-сл. даль есмъ, а
по выполняемым функциям выступает как наследник не одного
только перфекта (и плюсквамперфекта), но в равной мере аориста и
имперфекта.
Рассмотрим сначала прошедшее СВ. В его семантическом
спектре традиционно выделяют аористическое и перфектное значе-
ния. Аористическое значение отчетливее всего выступает в связном
повествовании в типе контекста «цепь последовательных действий
(свершений)», особенно если это повествование чисто «эпическое»,
т. е. отрешенное от современного момента, от личной сферы гово-
рящего, если это чистая «сфера рассказа» (erzahlte Welt) по Вайнри-
ху. Перфектное значение отчетливее всего представлено в «разгово-
ре», противопоставленном «повествованию», т. е. в диалоге, в «пла-
не речи» по Бенвенисту, в «сфере обсуждаемого» (besprochene Welt)
по Вайнриху* Э. 4. Это — два полюса, между которыми лежит широкая
переходная зона разнообразных сообщений о прошлых фактах, про-
межуточная между «повествованием» и «разговором» или между
«рассказом» и «обсуждением» и соответственно между значением
аористическим и перфектным. Особо выделяются (1) перфектное
значение в контексте исторического настоящего и «настоящего веч-
ных истин»; (2) смещенно-перфектное, именно плюсквамперфектное
значение, представленное главным образом в «сфере рассказа» в не-
которых случаях отхода рассказчика от развертывания основной
сюжетной линии.
В рамках перфектного (и плюсквамперфектного) значения сле-
дует выделять, как и при эксплицитной перфектности, статально-
перфектную и акционально-перфектную разновидность, опять-таки
с переходной полосой промежуточных случаев.
Отчетливое статально-перфектное значение представлено в про-
шедшем СВ лишь в относительно небольшом числе случаев, что
связано с лексическими ограничениями и с условиями контекста:
4 К русскому прошедшему (не только прошедшему СВ) концепция
Э. Бенвениста, противопоставляющая «план истории» и «план речи», была
применена Ж. Веренком в 1968 г. в статье «Prdtdrit de discours et passd
historique en russe modeme» [Veyrenc 1980: 74—84]. Еще раньше, опираясь
на учение Александра Белича о «синтаксическом индикативе» и «синтакси-
ческом релятиве», сходные идеи высказывал Н. С. Поспелов [Поспелов 1948].
Перфектность
435
глагол должен обозначать переход субъекта в новое состояние, из-
менение его внешнего облика и т. д., контекст обычно включает ли-
бо формы шахматовского перфекта в статально-перфектном зна-
чении, либо формы настоящего времени, или предикативное при-
лагательное без связки, причем нередко — при том же подлежащем.
Это мы видим в ряде примеров, уже приводившихся в литературе: А
почему сено не убрано и намокло? (М. Горький) [Русская грамматика
1980; т. 1: 607]; Серые деревянные кресты поникли и гниют под
своими... крышами (И. Тургенев) [Белякова 1978: 145]; Веки красны
и набрякли от бессонницы (В. Солоухин) [Бондарко 1971: 97]. В
аналогичных примерах обычно встречаем непереходные глаголы как
с подлежащими, обозначающими неодушевленные предметы, так и с
личными подлежащими (Я устал; озяб; закоченел; Он покраснел; по-
бледнел; обрюзг; растолстел; похудел; постарел; ушел в себя
и т. д.)5. Именно к таким случаям вполне применима одна из форму-
лировок перфектного значения у А. А. Потебни: «каков кто есть в
силу прежде совершенного действия» [Потебня 1958: 256]. Г. Ф. Ле-
бедева называет этот вариант перфектного значения «качественным»
[Лебедева 1959а, 19596]. Однако в статально-перфектном значении
встречаются, хотя и реже, и формы переходных глаголов, например:
Видите этого толстого человека с бурым лицом и щетиной на го-
лове, — вон, что шапку сгреб в руку да по стенке пробирается и
на все стороны озирается, как волк? (И. Тургенев) [Виноградов
1972: 447]. Ср. также иронически-неодобрительное: Надел шляпу.
Отдельную группу статально-перфектных примеров образуют без-
личные вроде Снегу навалило; Насыпало (много) песку.
Формально к статально-перфектному значению прошедшего СВ
примыкают случаи, в которых «предшествующее действие» является
фиктивным или метафорическим: Руда залегла здесь неглубоко; Ска-
лы нависли над морем; Горы обступили село; Дорога свернула вправо.
Фактически здесь глагольная форма имеет уже не статально-перфект-
ное, а чисто статальное или даже реляционное значение (ср. возмож-
ность замены настоящим временем: Руда залегает неглубоко и т. д.).
Перфектность же превратилась в элемент образной мотивировки
5 Показательны некоторые соответствия в английских переводах с рус-
ского. Ср.: Теперь вот десны, опять припухли (И. Тургенев) = Now his gum
is all swollen again [Белякова 1978: 146 ]. Форма припухли передана сочета-
нием is + причастие II непереходного глагола, т. е. типом «is gone», кото-
рый — в отличие от обычного перфекта has gone — может быть квалифи-
цирован как статальный перфект (см. [Anderson 1982: 232]).
436
Статьи по аспектологии
(внутренней формы): пространственное отношение изображается как
«факт совершившийся и пребывающий доныне» [Потебня 1958: 257].
Акционально-перфектное значение прошедшего СВ представле-
но, по-видимому, шире, чем статально-перфектное, но, поскольку
оно не столь ярко контрастирует с аористическим значением, на не-
го меньше обращали внимания в литературе. Ср., впрочем, работы
Г. Ф. Лебедевой, отдельными примерами из которых мы воспользу-
емся ниже. Можно наметить несколько групп случаев, расположив
их по степени удаления от статально-перфектного значения.
Первую группу, пограничную со статально-перфектным значе-
нием, представляют глаголы перемены местонахождения субъекта в
пространстве: ушел, вышел, поехал, уехал, выражающие смысл ‘его
здесь сейчас нет’, и соответственно пришел, приехал и т. д., выра-
жающие смысл ‘он сейчас здесь’. Ср.: Мотя, к вам пришли (А. Афи-
ногенов);— Никого нет... где же все?— Ушли домой (А. Чехов)
[Лебедева 19596: 213]. Показательно, что подобные примеры могут в
переводах с русского передаваться статальными по значению оборо-
тами без финитного глагола, указывающими на наличие или отсут-
ствие, например: Вот вы вернулись в Россию (И. Тургенев) = vous
voila rentre [Кашкин 1983а: 16]. Сюда же относятся контексты типа:
Где он учится? — Поступил в такой-то институт.
Дальше от примеров со статально-перфектным значением стоят
случаи, в которых имплицируются прямые или косвенные ло-
гические последствия действия, чем-то важные для говорящего или
для мыслимого наблюдателя: Вот наняли музыкантов, а чем пла-
тить? (А. Чехов) [Лебедева 19596: 214]; Тюрьма, дед! Я четыре го-
да семь месяцев в тюрьме отсидел ...а после тюрьмы нет ходу!
(М. Горький) [Там же: 215]. В языках, имеющих признанную мор-
фологическую форму перфекта, подобные примеры, как, впрочем, и
примеры других групп, нормально передаются этой формой. Ср.:
И ведь знает, чем ее прельстить: табакерку ей подарил (И. Турге-
нев) = ...Не has given her a snuff-box, также в немецком, итальян-
ском, испанском и французском переводах [Кашкин 1983а: 11]; Нет,
вы не русский после всего, что вы сейчас сказали! (И. Тургенев) =
No! You are not a Russian after all that you have just said! [Белякова
1978: 145]. Эге! Я вижу, лошади готовы. Пора! Со всеми я про-
стился (И. Тургенев) = Aha! I see the horses are ready. It’s time! I’ve
said goodbye to everybody [там же: 146]; Как я его узнал здесь, он и
образован и очень умен (Л. Толстой) = Ich habe ihn hier auch als
gebildeten und ungewohnlich gescheiten Menschen kennengelernt [An-
dersson 1978: 117].
Перфектность
437
К рассмотренной группе примеров примыкают такие, в которых
говорящий предположительно восстанавливает прошедшее дейст-
вие, исходя из его «следов» в настоящем, вообще исходя из ситуа-
ции настоящего. Ср.: Видать, и мамаша ее померла. Ну, и приехала
(А. Афиногенов) [Лебедева 19596: 217].
Особую группу составляют случаи, когда та или иная ситуация
продолжается до настоящего момента и обозначена прошедшим СВ
в сочетании с до сих пор не. Ср.: Я до сих пор не получил письма', Он
до сих пор мне ничего не сказал и т. п.
Еще дальше, уже на границе аористического значения, стоят та-
кие случаи употребления прошедшего СВ, в которых о факте про-
шлого сообщается, так сказать, ради него самого, вне каких-либо
специальных связей с hie et nunc говорящего (хотя также и вне связи
с другими прошедшими фактами). В. В. Виноградов считал, что да-
же «в таких предложениях, как „Пушкин родился в 1799 г.“ (не в от-
вете на вопрос „Когда родился Пушкин?"), результат прошедшего
действия с грамматической точки зрения мыслится пребывающим
доныне. Только в таком сочетании: „Пушкин родился в 1799 г. и
умер и 1837 г."— результат, выраженный первым глаголом, ото-
двинут в план прошлого, потому что его место на линии настоящего
времени занято результатом действия, обозначаемого следующим
глаголом—умер» [Виноградов 1972: 444]. Впрочем, даже указание
двух (или нескольких) последовательных действий еще не создает
«повествования», если отчетливо выступает связь этих действий с
ситуацией говорящего. Ср.: Заложил он этот дом в банке, и все
деньги забрала его жена, а ведь дом принадлежит не ему одному, а
нам четверым! (А. Чехов) [Лебедева 19596: 215].
Для прошедшего НСВ перфектное значение традиционно счи-
талось менее типичным, но в последнее время были выдвинуты дру-
гие точки зрения.
Так, американский исследователь Лео Гуляницкий квалифици-
рует всякое прошедшее НСВ, употребленное не в конкретно-
процессном или кратном значении, как акциональный перфект. В
этой концепции акциональный перфект выражается прошедшим
НСВ и противопоставлен статальному (в терминологии Л. Гуляниц-
кого «стативному» — stative), выражаемому прошедшим СВ. В оп-
позиции двух типов перфекта «стативный» перфект рассматривается
как маркированный член, который характеризуется семантическим
признаком «continuity», т. е. указывает на длящиеся в настоящем ре-
зультаты (effects) прошедшего действия, подчеркивает сохранение
этих результатов на протяжении всего периода между окончанием
438
Статьи по аспектологии
действия и моментом речи6. В немаркированном члене, т. е. акцио-
нальном перфекте, признак «continuity» остается невыраженным
[Hulanicki 1973: 176—177]. Примеры, приводимые Л. Гуляницким: Я
уже скосил траву (значит, лужайка хорошо выглядит) ~ Я уже ко-
сил траву (значит, второй раз косить не нужно); Он вышел из класса
(и его там больше нет) ~ Он выходил из класса (и, следовательно, не
знает, что мы без него делали); Он уже встал (значит, может начать
работать) ~ Он уже вставал сегодня утром (и принес газету).
Представляется, однако, что в примерах скосил/косил траву и
встал/вставал различие СВ и НСВ состоит не столько в сохранении/
несохранении результатов, последствий действия, сколько в харак-
тере этих результатов: прямые, так сказать, вещественные последст-
вия противопоставлены косвенным, логическим, причем в обоих
случаях, при СВ и при НСВ, мы имеем дело с разновидностями ак-
ционально-перфектного значения. В форме выходил, как и в других
случаях глаголов «обратимого» действия (К нам приезжал отец,
Окно открывали и т. п.), часто имеется в виду аннулированность
прямых результатов, хотя в каком-то смысле «само действие и со-
храняет свое значение для последующего момента» [Гуляницкий
1976: 13].
Как акциональный перфект рассматриваются Гуляницким также
примеры вроде Да, последний роман Федина я читал (а следователь-
но, знаком с ним), а также Эту картину писал Репин (пример, много
раз обсуждавшийся аспектологами); Вы брали эту книгу в библио-
теке?— Да, брал. В целом он считает перфект в русском языке (и
«стативный», и акциональный) «скрытой (covert) грамматической
категорией» в смысле Б. Л. Уорфа, так как этот перфект не имеет
здесь «собственной», только ему присущей морфологической репре-
зентации и оказывается «грамматическим омонимом» либо совер-
шенного, либо несовершенного вида [Hulanicki 1973: 178; Гуляниц-
кий 1976: 13].
Изложенная сейчас концепция нуждается в существенных кор-
рективах. Во-первых, акционально-перфектное значение выражается
не только прошедшим НСВ, но, как мы видели, и прошедшим СВ (в
том числе и в примерах самого Л. Гуляницкого); верно лишь то, что
6 В более поздней статье, написанной по-русски, Л. Гуляницкий говорит,
что признак «± непрерывность последствий» (что равно «continuity» его
первой работы) выбран им вместо принятого некоторыми авторами призна-
ка «± разобщенность» (положительное значение которой обычно считается
отличительной чертой НСВ) «с целью сохранения формы совершенного вида,
как выражающей маркированный член оппозиции» [Гуляницкий 1976: 15].
Перфектность
439
прошедшее НСВ не может иметь статально-перфектного значения.
Во-вторых, в случаях общефактического употребления прошедшего
НСВ и особенно прошедшего глаголов «обратимого» действия (вы-
ходил, приезжал, открывал и т. д.) вряд ли правильно всегда одно-
значно усматривать перфектность. Как считает М. Лейнонен, в при-
мере вроде Вы брали эту книгу в библиотеке? трудно увидеть указа-
ние на результат [Leinonen 1982: 221]. В действительности здесь
могут быть разные случаи: при главном ударении на брали (о таком
ударении свидетельствует ответ: Да, брал) говорящего интересует
факт прошлого сам по себе и этот случай относится к группе, погра-
ничной между перфектным и аористическим значениями (как при-
веденное выше Пушкин родился в 1799 году). При главном ударении
на в библиотеке (и ответе Да, в библиотеке и т. п.) говорящего, оче-
видно, интересует, где имеется (сейчас или вообще) эта книга, и
здесь можно увереннее судить о релевантности прошлого факта, о
его существенности для пояснения положения дел, наличного в мо-
мент речи.
Одним словом, отнесение примеров к группе перфектных или по-
граничных между перфектом и аористом является делом очень тон-
ким, зависящим от прагматических факторов, от субъективной уста-
новки говорящего, от расширения или сужения границ его «личной
сферы» и т. д. Ясно только, что многие случаи прошедшего НСВ дей-
ствительно характеризуются акционально-перфектным значением или
же стоят на грани двух значений — перфектного и аористического.
В зарубежной русистике недавно была выдвинута еще одна кон-
цепция перфектности русского прошедшего НСВ — концепция
Ж. Фонтэн. Опираясь на круг идей, противопоставляющих «повест-
вование» и «комментирование», Ж. Фонтэн формулирует следующее
определение перфекта: «это форма прошедшего времени глагола,
которая не рассказывает об обозначаемом событии, а комментирует
его: говорящий изображает событие как прошедшее, но вместе с тем
и как составную часть своего настоящего, часть мира своего выска-
зывания (de son univers d’enonciation)» [Fontaine 1983: 156]. Про-
шедшее СВ, считает Фонтэн, «существенно определяемое своей ао-
ристичностью, не может взять на себя выражение этой перфектности
(de cette valeur de parfait), тогда как, напротив, прошедшее несовер-
шенное очень хорошо отвечает данному определению» [там же].
Прошедшему СВ приписывается только аористическое значение,
либо нарративное (в связном повествовании о цепочке последова-
тельных действий), либо значение «комментирующего аориста»
(aoriste de commentaire — в случае той или иной изоляции отдельно-
440
Статьи по аспектологии
го прошлого действия, например: По истечении времени она и сама
не могла понять, что с ней случилось в тот момент) [Там же: 285].
И ниже: «Каждая форма прошедшего несовершенного в его неакту-
альной интерпретации (т. е. не в функциях „настоящего в прошед-
шем". — Ю. М.) может быть названа перфектом» [Там же: 303].
Конечно, подобные утверждения возможны только при том спе-
цифическом понимании перфектности, которого придерживается
Ж. Фонтэн. Более правильным представляется дифференцированный
подход и к прошедшему СВ, и к общефактическому значению про-
шедшего НСВ. Первое может быть и «аористическим», и «перфект-
ным». Во втором только в части случаев имеет место «ситуация ак-
туальности последствий осуществившегося факта для более позднего
временного плана (сочетание признаков событийности и перфектно-
сти)» [Бондарко 1983: 167] либо же «особая — квалитативная — раз-
новидность ситуации актуальности последствий» [Там же: 168].
Показательно также, что на языки, имеющие развитую систему
морфологически эксплицитного перфекта, русское прошедшее НСВ
в общефактическом и близких значениях переводится то формами
этого перфекта, то другими, неперфектными формами, например на
болгарский язык то перфектом, то аористом НСВ. Подобную же
картину соответствий в зависимости от прагматических факторов
дают и переводы с языков, имеющих перфект, на русский язык.
Приведем некоторые типичные примеры, в которых прошедшее
НСВ соответствует формам перфекта.
Это такой вздор, такое вранье, такое самообманывание... Вы
читали его статью? (Л. Толстой) = Das ist doch Unsinn, Geschwatz,
Selbstbetrug!... Haben Sie seine Abhandlung gelesen? [Andersson 1978:
119]. Испытывал ты, видал ты во сне, как в яму с горы падают?
(Ф. Достоевский) = Have you ever experienced?', Hast du das nicht auch
schon mal erlebt?', As-tu jamais eprouve [Кашкин 19836: 68]. Здесь по-
казательно добавление в переводах обстоятельства неопределенной
временной локализации. Так же и в немецком переводе следующего
примера: А вы ее щекотали? (Ф. Достоевский) = haben Sie sie schon
mal gekitzelt? [Кашкин 1983a: 11]. В английском и немецком языках
это тот тип перфекта, который называют «неопределенным» или
«перфектом опыта» (experiential perfect). Он «указывает, что соот-
ветствующая ситуация имела место по меньшей мере один раз ко-
гда-то в прошлом» [Comrie 1976: 58]. Аналогичны примеры в рус-
ских переводах с английского:
I’ve heard of such things before (Г. Уэллс) = Я и раньше слышал (в
других переводах: слыхал) о таких случаях', — The spirits, said Mrs.
Перфектность
441
Hall... I 've read in papers of them (Г. Уэллс) = Это духи, — сказала
миссис Холл... Я читала про них в газетах [Матвеева 1978: 141];
Have you done anything to stop John writing to me, Father? (Дж. Гол-
суорси) = Ты что-нибудь делал, папа, чтобы помешать Джону пи-
сать мне? [Козинцева 1978: 97].
Смещенно-перфектное, плюсквамперфектное, значение
проявляется чаще всего в связном повествовании в случаях отхода
от поступательного продвижения по основной сюжетной линии. Это
может быть описание состояния — фона развертывающихся собы-
тий, созданного более ранним действием, и тогда перед нами ста-
тально-плюсквамперфектное значение, например: Она похудела и
подурнела, и на улице встречные уже не глядели на нее, как прежде,
и не улыбались ей (А. Чехов) [Лебедева 19596: 221]. В других случа-
ях это «регресс в повествовании», возврат рассказчика к более ранним
событиям, и тогда мы имеем дело со значением акционально-плюс-
квамперфектным. Оно может быть выражено прошедшим СВ и НСВ.
Ср.: На пороге стояла молодая женщина в черном платье. Очевидно,
она торопилась выйти к нему и плохо причесалась (К. Паустовский).
Естественно, что в переводах на языки, имеющие развитую сис-
тему перфектных форм, в подобных контекстах используется плюс-
квамперфект. Ср. в статально-плюсквамперфектном значении: Мо-
лодой человек, у которого от продолжительного молчания слиплись
губы, приподнялся и с недоумением посмотрел на своего начальника
(И. Тургенев) = The young man, who had been sitting silent for so long
that his lips had stuck together, half rose and stared at his superior in
astonishment [Белякова 1978: 148]; Но Катя отвечала ему однослож-
но: она спряталась, ушла в себя (И. Тургенев) = But Katya replied in
monosyllables: she was hiding from him, had retired into her shell [Там же].
В акционально-плюсквамперфектном значении: Павел Петро-
вич... славился смелостию и ловкостию... и прочел всего пять,
шесть французских книг (И. Тургенев) = Pavel Petrovich had a repu-
tation for boldness and physical prowess... and had read five or six
French books [Белякова 1978: 149]: Дети бегали no всему дому, как
потерянные, англичанка поссорилась с экономкой и написала запис-
ку приятельнице, прося приискать ей новое место (Л. Толстой) =
Die Kinder liefen wie verloren in der ganzen Wohnung umher; die eng-
Usche Erzieherin hatte sich mit der Wirtschafterin verzankt und einer
Freundin geschrieben, sie bitte sie, sich nach einer andern Stellung fur
sie umzutun [Andersson 1978: 52].
Пример с прошедшим НСВ: Княгиня была еще в своей комнате, и
князь не выходил (Л. Толстой) = Die Furstin befand sich noch in ihrem
442
Статьи по аспектологии
Ankleidezimmer, und auch der Fiirst war noch nicht erschienen [Anders-
son 1978: 120].
В некоторых случаях плюсквамперфектное значение встречается
и вне плана повествования, в диалоге. В ряде таких случаев «гово-
рящий не соотносит действие непосредственно с моментом выска-
зывания, а отмечает предшествие этого действия другому событию
прошлого» [Белякова 1978: 149], т. е. форма прошедшего получает
таксисную функцию. В переводах снова появляются формы плюс-
квамперфекта: Твой отец сказывал сегодня, что он получил пригла-
шение от этого вашего знатного родственника (И. Тургенев) =
Your father was saying today that he had received an invitation from this
important relative of yours [Там же: 149—150]. У глаголов «обратимо-
го» действия в диалоге может подчеркиваться значение аннулиро-
ванности результата, что в переводах тоже передается употреблени-
ем плюсквамперфекта. Ср.: Кто-то вошел... но сторож... тотчас
же изгнал вошедшего и затворил за ним стеклянную дверь... «Кто
это входил?» — спросил он у сторожа (Л. Толстой) = «Wer war da in
den Sitzungssaal eingedrungen?» fragte er den Diener [Andersson 1978:
119]. Учитывая подобные случаи, и у форм СВ вроде (Я) забыл,
употребленных в прямой речи, в диалоге, можно различать перфектное
значение ‘я сейчас не помню, не могу вспомнить’ и плюсквампер-
фектное значение ‘я в тот момент не помнил (а сейчас вспомнил)’
или ‘я не помнил (а сейчас ты мне напомнил)’ и т. п. Показательно,
что, например, в болгарском языке значение аннулированности по-
следствий может выражаться в диалоге плюсквамперфектом СВ и
НСВ [Маслов 1959: 281].
Как видим, перфектные и плюсквамперфектные значения рус-
ского прошедшего времени в общем однотипны. Их разграничение
диктуется, однако, принципиальным различием двух главных типов
текста — повествования и диалога, а также иногда бывает представ-
лено и в рамках диалога. При межъязыковых сопоставлениях разли-
чие этих двух значений подкрепляется регулярным расхождением
соответствий в языках, последовательно разграничивающих формы
перфекта и плюсквамперфекта.
Литература
Белякова Л. Ф. Передача в английском переводе перфектного и аористиче-
ского оттенков русского прошедшего времени совершенного вида: (на
материале перевода романа Тургенева «Отцы и дети») // Вопросы сопо-
ставительной аспектологии. Л., 1978. С. 144—156.
Перфектность
443
Бондарко А. В. Вид и время русского глагола: (значение и употребление).
М., 1971.239 с.
Бондарко А. В. Принципы функциональной грамматики и вопросы аспекто-
логии. Л., 1983. 208 с.
Виноградов В. В. Русский язык: (Грамматическое учение о слове). 2-е изд.
М., 1972.614 с.
Гаврилова В. И. Особенности активных и пассивных конструкций в абст-
рактно-логических научных текстах // Научно-техническая информация.
Сер. 2. 1973. № 12. С. 20—26.
Гуляницкий Л. Глаголы «обратимого» действия И Russian Language Journal.
1976. Vol. XXX, N 106. P. 9—15.
Кашкин В. Б. Аналитические образования с перфектным значением: (на ма-
териале английского, немецкого, французского, испанского и итальян-
ского языков): Автореф. дис. ... канд. филол. наук. Л., 1983а. 17 с.
Кашкин В. Б. Перфект как субъективное время И Вестник Ленингр. ун-та.
19836. № 20. С. 67—70.
Князев Ю. П. Результатов, пассив и перфект в русском языке И Типология
результативных конструкций: (результатов, статив, пассив, перфект). Л.,
1983. С. 149—160.
Козинцева Н. А. Сопоставительный анализ видовых значений в глагольных
формах английского и русского языков // Вопросы сопоставительной
аспектологии. Л., 1978. С. 89—102.
Лебедева Г. Ф. Качественный и посессивный оттенки перфектного значения
глагольных форм прошедшего совершенного // Вестник Моск, ун-та.
1959а. №3. С. 141—151.
Лебедева Г. Ф. Употребление глагольных форм прошедшего времени со-
вершенного вида в перфектном значении в современном русском лите-
ратурном языке // Вопросы истории русского языка. М., 19596. С. 208—226.
Маслов Ю. С. Глагольный вид в современном болгарском литературном
языке: (Значение и употребление) И Вопросы грамматики болгарского
литературного языка. М., 1959. С. 157—312.
Недялков В. П., Яхонтов С. Е. Типология результативных конструкций: (ре-
зультатов, статив, пассив, перфект). Л., 1983. С. 5—41.
Поспелов Н. С. О значении форм прошедшего времени на -л в современном
русском литературном языке И Учен. зап. Моск, ун-та. 1948. Кн. 128.
С. 104—126.
Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. М., 1958. Т. I—II. 536 с.
Русская грамматика. М., 1980. Т. I. 783 с.; Т. И. 710 с.
Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. 2-е изд. Л., 1941. 620 с.
Anderson L. The ‘perfect’ as a universal and as a language-specific category //
Tense-aspect: Between semantics & pragmatics. Amsterdam; Philadelphia,
1982. P. 227—264.
Andersson S.-G. Aktionalitft im Deutschen: Eine Untersuchung unter Vergleich
mit dem Russischen Aspektsystem. II. Korpusanalyse. Uppsala, 1978. 176 p.
444
Статьи по аспектологии
Comrie В. Aspect: An introduction to the study of verbal aspect and related
problems. Cambridge, 1976. 142 p.
Fontaine J. Grammaire du texte et aspecte du verbe en russe contemporain. Paris,
1983.336 p.
Hulanicki L. The actional perfect in Russian // Slavic and East European Journal.
1973. Vol. 17, N 2. P. 174—183.
Leinonen M. Russian aspect, «temporal’naja lokalizacija» and defmiteness/indefi-
tiniteness. Helsinki, 1982. 8 + IV + 310 p.
Stender-Petersen A. Das russische part, praet. pass, von imperfektiven Verben //
Acta Jutlandica. 1937. Vol. 9, N 1. P. 397^105.
Veyrenc J. Etudes sur le verbe russe, Paris, 1980. 400 p.
РОЛЬ ТАК НАЗЫВАЕМОЙ
ПЕРФЕКТИВАЦИИ И ИМПЕРФЕКТИВАЦИИ
В ПРОЦЕССЕ ВОЗНИКНОВЕНИЯ
СЛАВЯНСКОГО ГЛАГОЛЬНОГО ВИДА
Проблема происхождения славянского глагольного вида охваты-
вает два самостоятельных комплекса вопросов.
В первый комплекс входят вопросы, касающиеся отношений ме-
жду славянской глагольной системой и индоевропейской системой
презента, аориста и перфекта. Так как индоевропейское противопо-
ставление этих трех рядов образований принято считать по содержа-
нию видовым, то, естественно, возникает вопрос, имелась ли между
этим противопоставлением и позднейшей системой видовых катего-
рий славянского глагола та или иная преемственная связь и в чем эта
связь заключалась, или же никакой преемственности ни в формах
выражения, ни даже в самих видовых значениях здесь не было. Пер-
вый круг вопросов затрагивает на славянской почве не только совер-
шенность / несовершенность, т. е. вид в собственном или узком
смысле, но неизбежно затрагивает и то, что можно назвать видом в
широком смысле — славянское противопоставление имперфекта ао-
ристу, славянский аналитический перфект, систему причастных форм
и их значений. Для форм, не представляющих собой славянского но-
вообразования, но явно восходящих к тем или иным индоевропейским
(например, для форм настоящего времени и сигматического аориста,
Для ряда причастий), также возникает вопрос о соотношении их
функций с функциями одноименных форм индоевропейского глагола.
Во второй комплекс входят вопросы, касающиеся первоначаль-
ных функций и дальнейшего исторического развития функций тех
446
Статьи по аспектологии
грамматических средств, которые в историческую эпоху использу-
ются в морфологическом механизме вида в узком смысле (т. е. со-
вершенного и несовершенного вида): вопрос о категориях прасла-
вянского (или дославянского) глагола, непосредственно предшест-
вовавших возникновению совершенного и несовершенного вида и
составивших базу для его развития; вопрос о путях переосмысления
этих категорий в видовые категории; вопрос о генезисе отдельных
типов видовых корреляций. Как видим, второй круг вопросов не за-
трагивает — по крайней мере прямо — таких категорий, как славян-
ский имперфект. Речь идет только о виде в узком смысле слова и о
его непосредственных предшественниках.
Конечно, полное разрешение проблем происхождения славянского
глагольного вида невозможно без всестороннего исследования как
первого, так и второго комплекса вопросов. Но для широкого исследо-
вания первого комплекса созрели еще не все предпосылки. Так, в на-
стоящее время неясно, каким именно было видовое содержание про-
тивопоставления презент — аорист — перфект в индоевропейском
праязыке и, в частности, в тех его диалектах, из которых развился
праславянский язык, и даже вообще нельзя считать доказанным, что
это противопоставление повсюду носило подлинно видовой харак-
тер. Во всяком случае нет оснований как-то отождествлять индоев-
ропейское состояние с древнегреческим, как это обычно делали
раньше (а нередко делают еще и теперь). Не исключена возмож-
ность, что в тех «северных» индоевропейских диалектах, из которых
развились праславянский, прабалтийский и прагерманский, содер-
жание оппозиции презент — аорист (перфект оставляем в стороне)
вообще никогда и не было видовым, хотя бы и в широком смысле.
В связи с этим в настоящее время представляется целесообраз-
ным сосредоточить свое внимание на втором круге вопросов, что
вполне возможно, поскольку оба круга достаточно самостоятельны и
независимы один от другого. Именно так поступили в своих рабо-
тах, посвященных генезису совершенного и несовершенного вида,
Н. ван-Вейк1, К. Й. Ренгнелль2, В. В. Бородич3. Эти авторы занима-
1 Wijk N. van. Die sogenannten Verba iterativa und die Bezeichnung der
wiederholten Handlung im Altkirchenslavischen I I Indogermanische Forschungen.
Bd 45. 1927. S. 93—104; Idem. Sur 1’origine des aspects du verbe slave П Revue
des etudes slaves. Vol. 9. 1929. P. 237—252; Idem. Zur Vorgeschichte des slavi-
schen Aspekte // Indogermanische Forschungen. Bd 53. Hft 3. 1935. S. 196—206.
2 Rengnell C. G. Uber den Ursprung des slavischen Verbalaspektes. Lund, 1944.
3 Бородич В. В. К вопросу о формировании совершенного и несовершен-
ного вида в славянских языках // Вопросы языкознания. 1953. № 6. С. 68—86;
Роль так называемой перфективации и имперфективации...
447
ются преимущественно одним только вторым кругом проблем, вовсе
не касаясь или лишь бегло касаясь отношений между славянским
видом и индоевропейской системой презента, аориста и перфекта.
Мы также пойдем по этому пути. Не отрицая необходимости (и воз-
можности — в будущем) исследования и первого круга проблем, мы
считаем, что на данном этапе развития науки только по проблемам
второго круга можно получить какие-то, хотя бы относительно
обоснованные, опирающиеся на факты решения.
Но прежде чем приступить к рассмотрению генетических вопро-
сов, следует бросить беглый взгляд на то, как соотносятся между со-
бой отдельные приемы выражения видовых значений в морфологи-
ческом механизме вида современных славянских языков. В ча-
стности, важно подчеркнуть следующие положения.
Перфективация с помощью приставок (или назального суффикса)
и имперфективация с помощью специальных суффиксов (или чере-
дования основы, как и русск. пройти : проходить) не могут рассмат-
риваться как явления одного порядка, как равноценные приемы вы-
ражения видовых значений. То, что называют перфективацией, есть
в громадном большинстве случаев чисто словообразовательный
прием, прием создания нового глагола, нового лексического значе-
ния, нового способа действия, т. е. словообразовательный прием,
лишь сопровождаемый возникновением перфективного грамматиче-
ского значения (если оно не содержалось уже и без того в произво-
дящей бесприставочной основе). Это грамматическое значение со-
вершенного вида выступает здесь, следовательно, в качестве зако-
номерного, но не главного, а лишь побочного продукта лексической,
словообразовательной операции.
Правда, в таких случаях, как писать — написать, принято гово-
рить о «чисто видовой соотносительности», создаваемой присоеди-
нением «пустой» (делексикализованной, или «плеонастической»)
приставки, но на деле и в этих случаях «чисто видовая соотноси-
тельность» обычно охватывает не все лексические значения произ-
водящей имперфективной основы, а лишь какую-то их часть. В ча-
стности, например, такие значения русск. писать, как ‘быть годным
Для писания’ (карандаш хорошо пишет), ‘заниматься литературной
Деятельностью’ (Хотел писать, но труд упорный ему был тошен),
Ее же. К вопросу о видовых отношениях старославянского глагола // Учен.
3&п. Института славяноведения АН СССР. IX. 1954. С. 50—138; Ее же. Ви-
довые отношения старославянского глагола. Автореф. дисс. ... докт. филол.
наук. М., 1953.
448
Статьи по аспектологии
‘сотрудничать в литературном органе’ (он пишет в журналах) и не-
которые другие, не имеют себе соответствий среди значений глагола
написать4. Следовательно, и в этом, как и во многих других подоб-
ных случаях, так называемая перфективация с помощью «пустой»
приставки на деле не может рассматриваться как чисто грамматиче-
ский процесс и глагольная приставка не превращается здесь вполне
и до конца в чисто грамматическое, формальное средство выраже-
ния видового значения.
Не является чистым показателем совершенного вида и назальный
суффикс, так как он всегда в большей или меньшей мере бывает свя-
зан с определенными способами действия, чаще всего — с «семель-
фактивным» (действие, выполненное одним движением, в один при-
ем), например в русск. толкнуть, кольнуть и пр. Таким образом, и
здесь в процессе перфективации не возникает форма, вполне тожде-
ственная исходной по своему лексическому значению.
Совсем другую картину представляет собою процесс имперфек-
тивации. Хотя в результате этого процесса тоже нередко возникают
глагольные основы, в которых отмечаются какие-то лексические
расхождения с их производящими5, в общем, как правило, импер-
фективация несомненно служит в качестве чисто грамматического
средства создания видовых противопоставлений6. Она создает эти
грамматические противопоставления в рамках одного и того же лек-
сического значения, в рамках — фактически — одного и того же
глагола, одной и той же глагольной лексемы.
Впрочем, если даже не считаться с тонкими различиями лексиче-
ских значений в «парах» типа писать — написать (или колоть —
кольнуть) и принять без оговорок теорию «пустых» приставок, то
придется признать, что процент «пар», образованных путем перфек-
тивации, будет в любом славянском языке значительно ниже, чем
процент «пар», возникших в порядке имперфективации7. Это значит,
4 Это отмечено в «Толковом словаре русского языка» под ред.
Д. Н. Ушакова. Так же обстоит дело и во многих других «парах» того же
морфологического типа как в русском, так и в других славянских языках.
5 Ср., например, русск. проживать ‘иметь местом жительства’ в сопо-
ставлении с прожить (некоторое время), пошаливать в сопоставлении с
пошалить и др.
6 На принципиальное различие в этом отношении между перфективаци-
ей и имперфективацией очень четко указал уже С. Карцевский (см. его Sys-
teme du verbe russe. Prague, 1927. P. 96).
7 Приблизительное представление о количественном соотношении в
русском языке дают подсчеты И. П. Мучника и его ученицы Г. Чакрыгиной,
Роль так называемой перфективации и имперфективации... 449
что в подавляющем большинстве случаев видовой соотносительно-
сти совершенный вид выступает как исходный, а несовершенный —
как производный от него член грамматического противопоставления
(хотя нередко думают, будто дело обстоит как раз наоборот). Отсю-
да вытекает далее, что несовершенный вид в большинстве случаев
«маркирован», отмечен положительным формальным признаком —
суффиксом имперфективации, тогда как совершенный вид характе-
ризуется отрицательно, нулевой морфемой, т. е. значащим отсутст-
вием суффикса имперфективации в составе глагольной основы. Так
обстоит дело не только в случаях типа русск. дать — давать, ли-
шить— лишать и т. д., где перфективная основа обычно рассмат-
ривается как «нехарактеризованная», но и в случаях типа русск. пе-
реписать — переписывать, где совершенное видовое значение в
первой форме выражено вовсе не приставкой (приставка есть и во
второй форме), а именно отсутствием суффикса. В тех славянских
языках, где имперфективация развита шире, чем в русском, сюда мо-
гут быть присоединены и другие типы, например в болгарском: на-
пиша — написвам, ахна — ахвам, хипнотизирам (двойственного ви-
дового значения) — хипнотизирвам, харесам — харесвам и т. д.
С точки зрения семантики, грамматического значения, несомнен-
но, совершенный вид выступает как положительный, сильный, «ин-
проведенные по «Толковому словарю русского языка» под редакцией
Д. Н. Ушакова. Даже для такой приставки, как воз- (вз-), сравнительно часто
выступающей как «пустая», общее количество приставочных образований,
участвующих в чисто видовых корреляциях, составляет 410, но только в 26
случаях речь идет о корреляциях между приставочным и бесприставочным
глаголом. Для приставки вы- соответствующие цифры будут 994 и 27, для
приставки из---337 и 7 и т. д. К сожалению, по наиболее употребительным
приставкам — по-, с-, о- (об-) и на-авторы не дают цифр общего количе-
ства видовых корреляций, но для приставки на- отчасти показательно сле-
дующее сопоставление: всего глаголов с этой приставкой в словаре зареги-
стрировано 1680, из них в корреляции с соответствующим бесприставоч-
ным глаголом — только 86. См. Мучник И. П. О видовых корреляциях и
системе спряжения глагола в современном русском языке // Вопросы языко-
знания. 1956. № 6. С. 92—106, а особенно 100—103; Чакрыгина Г. Видовая
соотносительность глаголов в современном русском языке И Моск. обл. пед.
институт. II сборник студенческих научных работ по гуманитарному циклу.
М., 1957. С. 95—104. В тех славянских языках, в которых имперфективация
развита шире, чем в русском, процент «пар» типа писать — написать, есте-
ственно, еще ниже. Что же касается «пар» типа колоть — кольнуть, то не-
значительность их места в системе видовой соотносительности любого сла-
вянского языка (даже южнославянских) ясна и без специальных подсчетов.
450
Статьи по аспектологии
тенсивный» член в противопоставлении с несовершенным, пред-
ставляющим собою лишь фон, «нейтральную базу видового соотно-
шения»8. Что это так, показывает прежде всего синтаксическое
употребление форм одного и другого вида (абсолютная невозмож-
ность определенных сочетаний именно с формами совершенного
вида, широкая заменимость совершенных форм несовершенными,
но не наоборот, бблыпая монолитность функций совершенного вида
по сравнению с несовершенным). Об этом же говорит и состав пара-
дигмы того и другого вида (при всех частных различиях между от-
дельными славянскими языками в каждом из них в пределах совер-
шенного вида образуется меньше форм, чем в несовершенном виде).
Именно совершенный вид, как отмечали очень многие лингвисты,
обладает ярким положительным содержанием (как нам представля-
ется— грамматическим значением «неделимой целостности дейст-
вия»)9 10, а несовершенный выражает, по А. А. Шахматову, «неквали-
фицированное действие-состояние» *°, или, как говорил Л. П. Разму-
сен, «действие, рассматриваемое только со стороны вещественных
(знаменательных) своих признаков, без обозначения целости дейст-
вия»11. Конечно, дело обстоит так, если мы берем только общее
грамматическое значение одного и другого вида: при изучении ча-
стных грамматических значений мы найдем немало случаев, когда
8 См. Виноградов В. В. Русский язык (грамматическое учение о слове).
М.; Л., 1947. С. 498.
9 Ср. уже у Л. П. Размусена в статье «О глагольных временах и об отно-
шении их к видам в русском, немецком и французском языках» (Журнал
Министерства народного просвещения, 1891, июнь. С. 379) указание на то,
что совершенный вид обозначает действие, рассматриваемое как одно целое
(начало, середина и конец — совокупно). Еще раньше близкую формули-
ровку находим у Эм. Черного (Об отношении видов русского глагола к гре-
ческим временам. СПб., 1877. С. 9). Как известно, в наши дни точка зрения
на совершенный вид как на выражение целостного, «комплексивного»
взгляда на действие особенно успешно применяется в работах чешских ас-
пектологов. Присоединяясь к их мнению, в частности, и к мнению А. До-
стала (см. Dostal A. Studie о vidovem systemu v staroslov£n§tin6. Praha, 1954.
S. 15—18), хочу только подчеркнуть, что важнейшим аргументом в пользу
такого понимания общего значения совершенного вида мне представляется
абсолютная несоединимость форм совершенного вида со словами, обозна-
чающими отдельные фазы (начало, продолжение или окончание) в протека-
нии процесса. Именно с целью подчеркнуть это я добавляю к слову «цело-
стность» эпитет «неделимая».
10 Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. 2-е изд. Л., 1941. С. 472.
11 Расмусен Л. П. Указ. соч. С. 379.
Роль так называемой перфективации и имперфективации... 451
как раз несовершенный вид выступает с яркой положительной чер-
той в семантике (прежде всего — при обозначении действия в про-
цессе его протекания)12. Но в общем и целом все-таки совершенный
вид играет роль семантически более яркого, ведущего, положитель-
ного члена. И вот получается, что этот семантически поло-
жительный член выступает в морфологическом плане в боль-
шинстве случаев как отмеченный отрицательным призна-
ком — нулевой морфемой. Это лишний раз показывает нам
сложность грамматических явлений в языке и вместе с тем требует
своего генетического объяснения.
После этого краткого экскурса в область современных видовых
отношений можно перейти непосредственно к теме нашего доклада.
Но, разумеется, прежде чем приступать к изложению собственной
гипотезы, надо определить свое отношение к тем взглядам по инте-
ресующим нас вопросам, которые уже были высказаны в науке. По-
скольку мы выше ограничили себя проблемами второго круга, мы не
станем давать здесь полную «историю вопроса» и вовсе не будем
рассматривать тех предположений, ядро которых составляет идея
преемственности между видовыми категориями индоевропейского и
славянского глагола. Речь будет идти только о важнейших предло-
женных в науке гипотезах, относящихся к исходным функциям
грамматических средств, использованных затем для выражения ви-
да, и к последующему переосмыслению этих функций при возник-
новении отдельных типов видовых корреляций.
Первоначальное значение использованных при построении видо-
вой системы приставочных и иных типов глагольных основ обычно
определяется как значение словообразовательное и именно лежащее
в области способов действия13. Вряд ли можно сомневаться в
том, что это правильно, тем более что и теперь еще средства так на-
зываемой перфективации представляют собою, как мы видели, в
первую очередь словообразовательные средства. В генетическом
плане это бесспорно относится и к средствам имперфективации, ко-
торые, как известно, обнаруживают систематическую омонимию со
средствами выражения многократности (в таких образованиях, как
12 На то, что в ряде своих функций, т. е. в некоторых частных видовых
значениях, именно несовершенный вид выступает в качестве положитель-
ного члена (в оригинале: «числа». — Прим, ред.) противопоставления, об-
ратил внимание Зейдель. См. Seidel Е. Zu den Funktionen des Verbalaspekts //
Travaux du Cercle linguistique de Prague. 6. 1936. S. 111—129.
J Ср., например, Koschmieder E. Nauka о aspektach czasownika polskiego.
Wilna, 1934. S. 180, 198—199 и др.
452
Статьи по аспектологии
русск. едал, пивал, говаривал) или же восходят к противоположени-
ям «определенных» и «неопределенных» глаголов движения типа
идти — ходить, нести — носить, лететь —летать и т. д. В целом
получается — и с этим, кажется, никто не спорит, — что граммати-
ческая категория вида возникла на базе переосмысления и перера-
ботки ряда лексических способов действия, на базе их своеобразного
преодоления (которое, кстати, нигде не доводится до конца, что ска-
зывается в явлениях видовой дефективности, особенно в существо-
вании глаголов imperfectiva tantum, а также в некоторых особенно-
стях функционирования вида). Да и сама морфологическая «разно-
шерстность» вида ясно говорит о его происхождении из известного
синтеза — обобщения ряда способов действия.
Но какие же именно способы действия выражались отдельными
типами глагольных основ?
Надо сказать, что ученых, писавших о происхождении славянско-
го глагольного вида, интересовало не столько выявление отдельных
способов действия, предшествовавших формированию вида, сколько
распределение исторически засвидетельствованных типов глагольных
основ славянского (и — шире — индоевропейского) глагола на две
группы — таких, которые составили (или могли составить) базу для
развития совершенного вида, и таких, которые послужили (или мог-
ли послужить) базой для вида несовершенного. Именно так возникла
теория происхождения совершенного и несовер-
шенного вида из индоевропейской категории
определенности/неопределенности (детерминирован-
ности / индетерминированности) глагольного действия, выдвинутая
в трудах Н. ван-Вейка, отчасти Ю. Р. Куриловича, А. Мейе и Э. Кош-
мидера и более детально разработанная К. И. Ренгнеллем, В. В. Бо-
родич и И. Немцем14. В общем и целом эта теория представляется
мне наиболее удачной из всех, предложенных по интересующему
нас вопросу, наиболее близкой к истине. Но вместе с тем мне кажет-
ся, что она имеет и некоторые минусы, что некоторые ее положения
могли бы быть существенно уточнены.
14 Кроме работ, указанных выше (в сносках 1, 2, 3 и 13), также см. Kury-
lowicz J. La gendse d’aspects verbaux slaves // Prace filologiczne. XIV. 1929.
P. 644—657; Meillet A. Le slave common. 2е ed. Paris, 1934 (рус. пер.: Мейе A.
Общеславянский язык. M., 1951); Nemec I. Kategorie determinovanosti a in-
determinovanosti jako zaklad slovanske kategorie vidu // Slavia. XXV. 1956.
Se§. 4. S. 496—534; Idem. Genese slovanskdho systemu vidovdho // Rozpravy
Ceskoslovensk£ akademie v£d, Rada spoleienskych v6d. R. 68. Se§. 7. 1958.
Роль так называемой перфективации и имперфективации...
453
Внутренне двойственным и нечетким является само понятие оп-
ределенности/неопределенности. С одной стороны, определенность
понимается как значение конкретного, единичного действия (Боро-
дич, Немец)15, с другой — как указание на наличие предела в проте-
кании действия (Мейе)16, иногда же как сочетание этих двух момен-
тов (ван Вейк)17. Соответственно под неопределенностью понимают
либо значение неконкретного, обычного, многократного и сложного
действия (ван Вейк, Бородич, Немец)18, а также значение состояния
и действия, представленного как состояние, как способность к дей-
ствию (Курилович, Бородич, Немец)19, либо отсутствие указания на
предел в протекании действия (Мейе)20. Вместе с тем, как бы ни оп-
ределил тот или иной автор содержание одного и другого понятия,
он обычно подводит под них в равной мере и славянскую оппози-
цию определенных и неопределенных глаголов движения (нести —
носить и т. д.) вместе с этимологически соответствующими оппози-
циями других индоевропейских языков (напр. греч. феры —форы
и др.), и противопоставление приставочных и бесприставочных гла-
голов, а иногда и ряд других противопоставлений, например (у Бо-
родич и Немца) глаголов перехода в состояние — глаголам состоя-
ния (сесть — сидеть), и т. д. Такая растяжимость понятий опреде-
ленности/неопределенности вызывала законные возражения21. Да и
сами авторы теории определенности/неопределенности порой со-
15 См. Бородич В. В. К вопросу о формировании... С. 75; Ее же. К во-
просу о видовых отношениях... С. 57; Nemec I. Genese... S. 23. Понимание
определенности как значения конкретного, единичного действия восходит к
тому толкованию, которое А. А. Потебня давал «определенно-моторным»
глаголам типа русск. нести (см. Потебня А. А. Из записок по русской грам-
матике. Т. 4. М.; Л., 1941. С. 77).
16 См. Мейе А. Указ. соч. § 307.
17 См. WijkN.van. Sur 1’origine... Р. 252: «Определенные глаголы обо-
значают действия несложные (peu compliquees), ведущие прямо к цели».
18 См. Wijk N. van. Sur 1’origine... P. 252; Бородич В. В. К вопросу о видо-
вых отношениях... С. 57; Nemec I. Genese... С. 23.
19 См. Курилович Ю. Р. Указ. соч. С. 652; в работах В. В. Бородич и
И. Немца — страницы, указанные в предыдущей сноске.
20 См. Мейе А. Указ. соч. § 307.
21 Так, А. Вайан писал: «отношение между klitpti и klupoti не имеет ниче-
го общего с отношением между klupti и uzklupti... так же, как и в греческом
нет сходства между отношениями фёрсо и форы с одной стороны, и фёрсо и
4*аф£ро), с другой» (Vaillant A. L’aspect verbal du slave commun; sa morpholo-
gisation // Revue des etudes slaves. 1939. XIX. P. 294).
454
Статьи по аспектологии
знавали нечеткость выдвинутых ими понятий22, а некоторые из них
(Ренгнелль и Немец) пытались уточнить эти понятия, вводя разгра-
ничение между маркированной и немаркированной определенно-
стью (resp. неопределенностью). Соответственно получалось уже не
две, а три группы глаголов. Ср., например, схему, которую дает для
праславянского Ренгнелль23:
indeterminiert nicht(in)determiniert	determiniert
plavati	pluti
dvigati	dvignQti
bivati	biti	-bi(va)ti (например, u-)
delati	-delati
Такие же три группы — 1) маркированных неопределенных, 2) не-
маркированных и 3) маркированных определенных глаголов нахо-
дим у И. Немца24, но самый состав групп у него отчасти другой: в
первую группу добавлены глаголы состояния с суффиксом -ё- в ос-
нове инфинитива вроде sedeti (в противопоставлении немаркирован-
ному sesti), из третьей изъяты «определенно-моторные» основы
(pluti) и переведены во вторую, так как они могут обозначать и «не-
нацеленное действие, понимаемое, как состояние» (чеш. hodiny
jdou), и целенаправленное действие (uz jde в смысле ‘pfichazi’)25- О
типе ubivati Немец прямо в данной связи не высказывается, но, по-
видимому, не относит его к третьей группе, так как тип этот спосо-
бен широко употребляться в значении многократного действия. Во-
обще же для И. Немца любой глагол, будучи употреблен в много-
кратном или потенциальном значении, превращается в неопределен-
ный. И. Немец относит это даже к формам совершенного вида в
таких контекстах, как чешек, do nadoby (se) vejdou 3 litry26 (= русск.
в сосуд войдет 3 литра). Но при таком расширенном понимании ка-
тегории неопределенности, собственно, любой глагол может ока-
заться неопределенным, и потому для «чисто определенных» глаго-
лов (для третьей колонки) вообще не остается места.
Как видим, привлечение понятий «маркированного» и «немарки-
рованного» члена противопоставления само по себе не повело к
22 Так, например, ван-Вейк признает некоторую расплывчатость своих
определений детерминативных и недетерминативных глаголов (Sur 1’ori-
gine... Р. 251—252).
23 Rengnell С. Op. cit. S. 50.
24Nemec I. Genese... S. 23.
25 Idem. Kategorie determinovanosti... S. 523 (сноска 59).
26 Idem. Genese... S. 23.
Роль так называемой перфективации и имперфективации...
455
уточнению понятий определенности/неопределенности, не устрани-
ло их зыбкости и связанных с этой зыбкостью противоречий. Оче-
видно, к этому вопросу надо подойти несколько иначе.
Надо признать, что под определенностью/неопреде-
ленностью до сих пор фактически понимали ми-
нимум две разные корреляции (если не еще большее
число разных корреляций) и что корреляции эти не могут быть све-
дены и не надо пытаться их свести к единству. Наоборот, надо четко
разграничить, по крайней мере, следующие два отдельных противо-
поставления:
1) Определенность/неопределенность в под-
линном смысле, как она представлена в славянских языках в
глаголах движения {нести — носить, бежать — бегать) и в других
более или менее сходных случаях {видеть — видать, слышать —
слыхать), включая — с несколько более узким семантическим от-
тенком — и оппозицию однократности-многократности (совр. русск.
быть — бывать и др.). Сюда же относятся и корреляции (или остат-
ки корреляций) в других индоевропейских языках (балтийских, гре-
ческом, древнеиндийском и т. д.), сходные в семантическом, а от-
части и формальном отношении {nesti — nesioti, фёрсо — форёсо,
pdtami —patayami и т. д.).
2) Противопоставление, которое удобнее назвать так, как его не-
редко называют в германистике, — противопоставление пре-
дельности/непредельности (терминативности/атерминатив-
ности)27, представленное в разных индоевропейских языках оппози-
27 Термины «предельные» и «непредельные» глаголы широко использу-
ются в советской германистике. См., например: Воронцова Г. Н. О лексиче-
ском характере глагола в английском языке И Иностранные языки в школе.
1948. № 1. С. 19—31; Жигадло В. Н., Иванова И. П., ИофикЛ. Л. Современ-
ный английский язык. М., 1956. С. 82 и сл.; Иванова И. 77. Видовременная
система в современном английском языке. Автореф. дисс. ... докт. филол.
наук. Л., 1957; Москальская О. И Грамматика немецкого языка. М., 1956.
С. 230 и сл.; Зиндер Л. Р., Строева Т. В. Современный немецкий язык. 3-е
изд. М., 1957. С. 145 и сл., и т. д. В других странах, а отчасти в СССР, в том
же значении говорят о «герминативных» и «курсивных» глаголах. Обосно-
вание этого разграничения для германских языков дает Норейн {NoreenA.
Virt sprik. V. Lund, s. a. S. 645 ff.), но самые термины, особенно первый из
них, употреблял еще Дельбрюк {Delbriick В. Vergleichende Syntax der indo-
germanischen Sprachen. II. Strassburg, 1897. S. 14—15). Вместо «курсивных»
предпочтительнее «атерминативные», так как это больше соответствует су-
ти дела.
456
Статьи по аспектологии
циями приставочных и бесприставочных основ, а в ряде случаев —
также основ с назальным аффиксом и основ без такого аффикса.
В противопоставлении определенности/неопределенности осно-
ванием деления служит конкретный или абстрактный (соответствен-
но — единичный или множественный, простой или сложный и т. д.)
характер действия, причем положительным членом противопостав-
ления («интенсивным» по содержанию и «маркированным» по фор-
ме) является — по крайней мере в доступных исследованию случа-
ях — неопределенность. В противопоставлении предельности/непре-
дельности основанием деления служит наличие или отсутствие пре-
дела в протекании действия, направленность или ненаправленность
действия на достижение этого предела. Здесь положительным чле-
ном (также и по содержанию и по форме) является предельность.
Как известно, оппозиция определенности/неопределенности не-
посредственно сохранена рядом современных славянских языков в
узкой группе глаголов движения. Что же касается оппозиции пре-
дельности/непредельности, то она сохраняется во всех славянских
языках, так сказать, «в снятом виде», будучи перекрыта развитием
совершенности и несовершенности: старые различия предельных и
непредельных глаголов проявляются в том, что предельные глаголы,
как правило, могут выступать как в совершенном, так и в несовер-
шенном виде (вырасти — вырастать, чему в неславянских языках
отвечает единая форма предельного глагола, например, нем. auf-
wachsen) или же в одном совершенном (русск. закричать и др.), то-
гда как непре де л ьн ые глаголы выступают только в
несовершенном виде (например, расти)28. Эти и подобные
явления современных славянских языков не могут быть обойдены
при реконструкции праславянского состояния.
В частности, как материал современных языков, так и некоторые
общие соображения заставляют предположить следующее: вероятно,
среди немаркированных основ в обеих рассмотренных оппозициях
(в первой оппозиции — среди определенных, а во второй — среди
28 Близкие мысли высказал И. Польдауф. См. Poldaufl. Podfl mluvnice а
nauky о slovniku na problematice slovesneho vidu // Studie a prace linguisticke. I.
К Sedesatym narozeninam akademika Bohuslava Havranka. Praha, 1954. S. 200—
223. Только вместо предельности/непредельности Польдауф говорит о кате-
гории «линеарности» (lineamost), что не кажется мне удачным. Подробнее об
отношении между предельностью/непредельностью и славянским глаголь-
ным видом см. Маслов Ю. С. По вьпроса за видовата дефективност (не-
съотносителност на глаголите от свършен и несвършен вид) в българския и
в руския език // Български език. Год VIII. 1958. Кн. 6. С. 499—513.
Роль так называемой перфективации и имперфективации...	457
—
непредельных основ) были в праславянском языке такие, которые в
известном контексте могли получать значение маркированного чле-
на, т. е. становиться (по значению) соответственно неопределенны-
ми или предельными. Так и сейчас «определенный» глагол идти в
выражении у него часы идут хорошо (т. е. имеют такое свойство)
получает — в этом И. Немец несомненно прав — оттенок неопреде-
ленности (т. е. сближается с ходить, ср. часы ходят верно)29, а бес-
приставочный, т. е. «от природы» непредельный, глагол писать в
сочетании с ограниченным, конкретным объектом (например, пишу
письмо) получает предельное значение30. С другой стороны, некото-
рые непредельные глаголы ни в каком контексте не могли (и в со-
временном языке не могут) получать предельное значение. Это гла-
голы состояния, всегда, по самой природе своих лексических значе-
ний, остающиеся непредельными (и потому в современном языке
несовершенными), например лежать, болеть, спать, иметь и т. д.31
Каково соотношение между одной и другой оппозицией? На пер-
вый взгляд может показаться, что оно состоит в следующем: практи-
чески предельность уже определенности, а неопределенность уже
непредельности. Наглядно это можно было бы представить в сле-
дующей схеме:
предельность — непредельность
войти	идти — ходить
(и входить)
-----------v'
определенность — неопределенность
29 См. в «Толковом словаре русского языка» под ред. Д. Н. Ушакова под
словом ходить.
30 И вместе с этим предельным значением получает «дублет» совершен-
ного вида написать, образованный с относительно «пустой» приставкой.
Другие, непредельные значения глагола писать остаются вне соотноси-
тельности с таким «дублетом», как об этом была речь выше.
31 У этих глаголов нет даже относительных «дублетов» совершенного ви-
да (такими «дублетами», конечно, не являются глаголы вроде полежать, по-
спать, в которые приставка вносит момент «внешнего» предела — ограни-
чения протекания какой-то «порцией времени», т. е. создает значение ограни-
ченно-длительного способа действия, отсутствующее в исходной бесприста-
вочной основе). Можно сказать, что глаголы вроде лежать, спать и т. д.
представляют собою абсолютные imperfectiva tantum в отличие от таких от-
носительных imperfectiva tantum, как писать, у которых только часть значе-
нии бесприставочного глагола не находит себе соответствий в приставочном.
458
Статьи по аспектологии
Но такой взгляд дает лишь самое приближенное представление о
действительном соотношении рассматриваемых понятий, так как
учитывает только наиболее общие значения форм, берет их вне кон-
текста, вне их живого употребления. На практике же неопределен-
ные значения (многократное и потенциальное) могут быть свойст-
венны в известных контекстах не только непредельным определен-
ным глаголам (часы идут хорошо), но и предельным, даже в форме
совершенного вида (отмеченный И. Немцем случай типа в сосуд
войдет, в несовершенном виде — входит 3 литра). И наоборот,
предельные значения могут появляться в известных контекстах не
только в бесприставочных определенных глаголах (пишу письмо, иду
в город), но и в неопределенных (он каждый день ходит в универ-
ситет). Да дело и не может обстоять иначе, поскольку у одного и у
другого противопоставления разные основания деления, так что они
даже с чисто логической стороны должны полностью перекрывать
друг друга.
Таковы некоторые замечания, напрашивающиеся в связи с разбо-
ром теории определенности/неопределенности как базы для разви-
тия совершенного и несовершенного вида. Но начинать предысто-
рию славянского вида надо не с определенности/неопределенности и
не с предельности/непредельности, а с тех более дробных способов
действия, которые могут быть реконструированы уже для ранней
праславянской эпохи и которые лишь постепенно были сведены в
языке в две рассмотренные сейчас корреляции, послужившие затем
непосредственной базой для возникновения вида.
Для более раннего праславянского, т. е. конкретно — для эпохи,
предшествующей широкому развитию глагольной префиксации,
можно, опираясь на исследование Станга32 и на данные древних и
современных славянских языков, твердо предположить существова-
ние, по крайней мере, следующих нескольких способов действия:
статального, мутативного, мгновенно-одноактного (семельфактив-
ного), эволютивного (вероятно, с рядом дальнейших подразделений)
и неопределенно-многократного (индетерминативно-итеративного).
Под статальным способом действия понимаются глаголы со-
стояния — как непереходные, вроде ст.-сл. бъд’Ьти, скръв’Ьтн,
млъчдти, праслав. *(s)tbrketi (откуда болг. стърча, русск. торчать),
болг. тежа ‘весить, быть тяжелым’ и др., так и переходные, вроде
тръп’Ьти, дръжАТи, боати са. И те и другие объединяются по ха-
рактеру протекания выраженных ими «действий»: в период осуще-
32 Stang Chr. S. Das slavische und baltische Verbum. Oslo, 1942.
Роль так называемой перфективации и имперфективации...
459
ствления этих «действий» ничто не меняется, не возникает и не ис-
чезает, «действие» это ни к чему не ведет, не создает никакого ново-
го качества в субъекте или в объекте, не дает никакой перспективы,
кроме перспективы монотонной, себе тождественной длительно-
сти33. Собственно, о «действии» здесь можно говорить лишь по-
стольку, поскольку всякий глагол «обозначает действие», вообще же
речь должна была бы идти не о действии-процессе, а именно о со-
стоянии, в ряде случаев — о свойстве, отношении и т. д.
Основное ядро статального способа действия составляют глаголы,
морфологически характеризуемые суффиксом -/- в первой и суффиксом
-ё- во второй основе (см. приведенные примеры), хотя нельзя счи-
тать, что все глаголы, принадлежащие в историческую эпоху к данно-
му морфологическому разряду, были искони глаголами состояния34.
О древности этого типа говорит наличие его точного — как со сто-
роны формы, так и со стороны значения — соответствия в балтий-
ском (ср. даже прямое этимологическое тождество ряда глаголов,
например лит. smirdi, smirdeti = ст.-сл. смръднтъ, смръд'Ьти, лит.
sedi, sedeti = ст.-сл. скднтъ, скд^ти и т. д.). Кроме того, к статаль-
ному способу действия издавна относились и некоторые другие ос-
новы, так или иначе использующие индоевропейский суффикс гла-
голов состояния -ё- (и -а-), например, ст.-сл. нмдмь (и — позже —
33 Ср. характеристику глаголов состояния в работе Дж. Грубора «Ас-
пекта значеььа» («Rad Jugoslavenske Akademije», knjiga 293 и knjiga 295,
1953; в частности в книге 293 — с. 7 и 96).
34 Так, вероятно, никогда не были статальными такие глаголы, как к1-
жатн (вопреки мнению А. Вайана. Указ. соч. С. 295), вел1тк, вид^тн,
слышатм, у которых в историческую эпоху наряду с несовершенным широ-
ко засвидетельствовано совершенное видовое значение (иногда даже стано-
вящееся главным, как у болг. видя). Вероятно, не являлись статальными и
такие глаголы движения, как ст.-сл. дстЧтн, болг. хвърча, вървя, ц.-сл.
плъз1тн (болг. пълзя), а может быть, и ряд других глаголов данного мор-
фологического класса. По-видимому, вид^тм и в’кжАТн первоначально не
принадлежали к этому спряжению, а перешли сюда из атематического типа
(ср. внждь, болг. беж), вероятно, это же относится и к всл±тн (см.
Stang Chr. Op. cit. S. 24), а слышатм представляет собою старый дезидера-
тив. Отметим, что вид^тм и слышатм отличаются от всех других глаголов
Данного морфологического разряда еще и ударением. Отметим, наконец,
пто хотя в основном рассматриваемая группа довольно рано утратила про-
дуктивность (см. Stang Chr. Op. cit. S. 60—61), некоторые ее разновидности,
очевидно, остались продуктивными и в дальнейшем, например, глаголы
3вУкоиспускания, вроде русск. бренчать, брюзжать, дребезжать, тарах-
теть, болг. гълча, ехтя, ръмжа, фуча и т. д.
460
Статьи по аспектологии
нлгйю)— нл\1ти, претерит K’fcjfb, глагол съпдти, как и ряд основ
иного образования, например, ксмь. В дальнейшем сюда примкнуло
большое число новых отыменных глаголов с разными суффиксами,
вроде оулгЬю — оулгйти, люблю — любити, русск. голодать, вдов-
ствовать и т. д.
Мутативный способ действия охватывает различные по об-
разованию и, вероятно, по оттенкам значения глаголы «перехода в
состояние» — как те, которые позже дают ингрессивные основы со-
вершенного вида (например, ст.-сл. с^стк, стати), так и те, которые
дают инхоативные основы несовершенного вида, обозначающие по-
степенный переход в состояние (например, съхнжти, богат'Ьтн). В
одной группе мутативных глаголов наблюдается систематическая
соотносительность с однокоренными глаголами состояния, напри-
мер, ctCTH : С'Ьд’Ьти, *зъре (откуда ст.-сл. оусъпе) : съпатк. Здесь
мутативный глагол характеризуется во второй основе первоначально
отсутствием суффикса, а в первой — назальным инфиксом или суф-
фиксом, причем назальный суффикс имеет в дальнейшем тенденцию
распространяться в той или иной мере и на формы второй основы
(ср. ниже, с. 462). Этой группой мутативных глаголов подробно за-
нимался И. Немец35. В другой группе иногда наблюдается соотноси-
тельность с основами глаголов других типов, например, гыбнжти :
гоувитк, а чаще — с основами имен прилагательных, например,
съхнжти : соууь, богат!тм : богатч», или — реже — существитель-
ных, например, mrbznQti (ср. Начд ДьнЬпрь мьръзноути, Новг. I лет.,
Срезн.): мрдзъ (ср., впрочем, с другим лексическим значением кор-
ня, статальный глагол ст.-сл. мръзитъ, мръз'Ьтн ‘быть противным,
ненавистным’). В этой группе у части глаголов морфологическая ха-
рактеристика второй основы тождественна той, которую отмечаем
первоначально для первой группы (ср. ст.-сл. аорист оусъше, как
оусъпс, без суффикса, также русские формы типа сох, мерз). В пер-
вой основе сначала использовался вероятно суффикс -jel0-, заме-
нившийся позже, под влиянием первой группы, назальным суффик-
сом36, проникшим затем и в инфинитив. У другой части глаголов
выступает суффикс -ejel0 - в первой и -ё- во второй основе.
35 См. Nemec I. Genese... S. 36 и сл. (а особенно с. 43—45, где приведены
списки соотносительных основ глаголов состояния и основ рассматривае-
мого типа), а также с. 67 и сл.
36 См. Tedesco Р. Slavic ие-Presents from Odfer ye-Presents // Language.
1948. Vol. 24. № 4. P. 346—387. Отметим, однако, что в интересной и в об-
щем тщательно аргументированной статье Тедеско безосновательными
представляются нам два момента — известная «модернизация» видовых от-
Роль так называемой перфективации и имперфективации...	461
Как известно, у многих мутативных глаголов, особенно отымен-
ных, в историческую эпоху формы с приставками количественно
резко преобладают над бесприставочными, а некоторые из этих гла-
голов даже вообще употребляются только с приставками или же за-
свидетельствованы с приставками значительно раньше, чем без при-
ставок. На этом основании возникла мысль, что бесприставочные
формы являются здесь вообще (как тип) позднейшими, производны-
ми методами депрефиксации от приставочных и что именно этим
объясняется несовершенное видовое значение всех таких основ37. В
ряде случаев предположение о возникновении форм типа гыбнжтн,
стьхнж™ или вогатгЬти путем отбрасывания приставки вполне при-
емлемо и хорошо согласуется с историческими фактами. Но непра-
вильно было бы думать, будто такие формы вообще не могли воз-
никнуть иначе, как только из депрефиксации, или же не могли полу-
чить иначе, как из депрефиксации, свое значение несовершенного
вида. Наоборот, скорее следует предположить, что все типы мута-
тивных основ уже существовали (по крайней мере, в зародыше) в
эпоху до широкого развития глагольной префиксации, о чем свиде-
тельствуют тождественные по значению и вполне аналогичные или
очень близкие по форме образования балтийских языков, а отчасти
также готского и скандинавских. Так, со славянским *sb(p)ngti ‘за-
снуть, засыпать’, (при съпдтн) ср. равнозначное лит. mingu,
migti (при miegoti) и др.-исл. sofna (при sofa)', со ст.-сл. съхнжти
(при соух1») — равнозначное готское (засвидетельствованное только
с приставкой) ga-paursnan (при paursus ‘diirr’) или mikilnan ‘groB
werden’ (при mikilsy, и, наконец, со слав. *starejetb, stareti (при
стдръ) — вполне тождественное ему семантически и морфологиче-
ски лит. seneja, seneti (при senas). Конечно, установить, принадлежал
ли тот или иной конкретный глагол к древнейшему слою мутатив-
ных основ, в большинстве случаев сейчас не представляется воз-
можным, так как оба суффиксальных типа (и носовой, и на -ё-) были
в той или иной мере продуктивными в более позднюю пору вплоть
до современных славянских языков. Только инфиксальный тип рано
утратил продуктивность на славянской почве.
ношений доисторического славянского и тезис, будто формы с назальным
аффиксом распространились в славянском под германским, а в балтий-
ском — под славянским воздействием.
37 Так, К. Ренгнелль (Op. cit. С. 79—80) предполагает депрефиксацию
Для типа русск. гаснуть, а И. Немец (Kategorie determinovanosti... S. 528)
также для типа богат'ётн (как и для ряда глаголов, не принадлежащих к му-
тативному способу действия).
462
Статьи по аспектологии
Необходимо также заметить, что в мутативных глаголах могут
развиваться (вероятно, уже издавна) и чисто статальные значения.
Так, ср. совр. русск. мерзнуть, болеть — болеет (может быть, под
влиянием исконно статального болеть — болит) и т. д. Иногда ста-
тальное значение закрепляется как единственное за возвратным гла-
голом на -ё- (например, в русск. белеется, чернеется и др.), а невоз-
вратная форма является двойственной, мутативной и статальной в
зависимости от контекста (волосы выгорают и белеют — белеет па-
рус одинокий и т. д.). Поскольку аналогичные факты (в частности,
закрепление статальных значений за возвратными глаголами на -ё-)
наблюдаются и в других славянских языках, можно думать, что за-
чатки их относятся еще к глубокой древности.
Мгновенно-одноактный (семельфактивный) способ дей-
ствия охватывал глаголы, обозначающие действие, выполненное од-
ним быстрым движением. Как и часть мутативных глаголов, глаголы
мгновенно-одноактного значения характеризуются назальным суф-
фиксом, но этот суффикс, по-видимому, другого происхождения.
Он, очевидно, издавна был представлен не только в первой основе,
но также и во второй, причем в отглагольном прилагательном и су-
ществительном выступал в специфическом виде *-пои~, например,
*kosnelo- ‘прикасаться’ (ст.-сл. коснеть) — *kosnovem>, kosnovenbje
(ср. ст.-сл. непрнкосновень, прикосновение). Станг возводит носовой
суффикс этой группы глаголов к и.-е. *-wew-38. Первоначальный со-
став основ мгновенно-одноактного значения не может быть восста-
новлен с точностью, так как тип этот стал очень продуктивным в ис-
торическую эпоху. В старославянском сюда относятся, кроме
коснжти, еще доунжтн, дъхнжти, зинжтк, клнкнжти, мннжтк,
плинжтк, ринжти са, тлькнжтн, тъкнлтн и немногие другие, а
также, с несколько расширенным оттенком значения семельфактив-
ности, дръзнжти и, наконец, несколько глаголов, засвидетельство-
ванных только в сочетании с приставками, например, помднжтн
‘сделать рукой’, нсоунн (Син. Пс., 34, 3) ‘выдвинь, вытяни’ (о мече).
Поскольку бесприставочные формы соответствующих основ в дру-
гих славянских языках (русск. махнуть, сунуть) имеют значение со-
вершенного вида, здесь не следует предполагать позднейшее отбра-
38 См. Stang Chr. Op. cit. S. 55 ff. В инфинитиве и аористе имеем, как из-
вестно, -пр-, форму, возникшую скорее всего в порядке вторичной назали-
зации из *-пи- (Там же. С. 56—57) и получившую затем большее или мень-
шее распространение также и у мутативных глаголов, сперва в инфинитиве,
а потом и в аористе.
Роль так называемой перфективации и имперфективации...
463
сывание приставки (депрефиксацию), т. е. их можно считать древ-
ними. Семантически к этой группе бесспорно примыкает еще глагол
двигнжтк, но в нем носовой суффикс выступает так, как у мутатив-
ных глаголов (ср. движень, движение и аорист двигь, движе)39.
Очевидно, между двумя носовыми суффиксами уже рано началось
взаимодействие, которое затем приводит к их все большему смешению.
Вероятно к мгновенно-одноактному способу действия надо отне-
сти также некоторые основы с суффиксом -/- в первой и второй ос-
нове, в частности, скочити, стжпнтн.
Глаголы эволютивного способа действия обозначают такие
процессы, которые связаны с каким-то развитием или поступатель-
ным движением, которые вызывают те или иные изменения в субъ-
екте или в объекте или же ведут к перемещению субъекта или объ-
екта в пространстве. Эволютивный способ действия охватывал в
праславянском большое число глагольных основ самых разных
морфологических типов. Здесь и коренной тип — атематический
(ст.-сл. гость, дасть) и тематический (ведеть, плететь, падстъ
ит. д.); и суффиксальные типы на -del0- (идетъ), на -je/0- без суф-
фикса во второй основе (мелеть — мл!тн и др.) или со второй ос-
новой на -а- (пишеть — пьедти, зиждеть — зьддтн и др.); и мно-
гочисленные отыменные глаголы продуктивных типов на -ajel0-: -а-
(вроде Д'Ьлдти), на -uje/0-: -ova- (вроде имсноеати) и на -i- в первой
и во второй основе (пльннтн, жнвнтн, рднктм и многие другие); и,
наконец, образования с каузативным значением, имеющие суффикс
-i- и ступень вокализма -о- (или и.-е. *-о-) в корне (воудитъ от
ВЬДМТЬ, САДИТЬ от садить и т. д.).
Вероятно, внутри эволютивного способа действия существовали
какие-то более дробные способы действия, но сейчас трудно сказать,
какие именно. Кажется, только одна такая более дробная группа мо-
жет быть выделена вполне достоверно. Это глаголы, которые можно
назвать мультипликативными и которые обозначают дейст-
ввие, состоящее из серии однородных, одинаковых актов, обычно из
ряда однородных физических движений. Этот оттенок, отчасти
близкий к многократному или неопределенному (сложность дейст-
вия), был отмечен Стангом в глаголах с вокализмом -о- (иногда -е-) в
корне и — в ряде принадлежащих сюда образований — с суффиксом
-je/o- в первой основе: ст.-сл. колив— клатн, ворнв— врАТи са,
мелив— лигктн, русск. порю — пороть, далее водив — вости, гре-
39 См. также засвидетельствованные по одному разу в Супрасльской ру-
кописи аористы кос' са (561, 28) и дрьзохь (391, 23).
464
Статьи по аспектологии
Б1Ж--трети, КОВНК-КОЕАТН, ЧСШ1Ж-ЧССАТИ, МОЖСТ быть, ПОМ-
ггЬти (как обозначение ритмического звукоиспускания), также
др.-р. стоню при ст.-сл. стент и некоторые другие40. По значению
сюда надо, очевидно, присоединить и некоторые глаголы с иным во-
кализмом корня: вит — бити, жьнт — жати, может быть, также
КАПАТИ, МАЗАТИ, р^ЗАТИ И Др.
Неопределенно-многократный (индетерминативно-
итеративный) способ действия со стороны общего своего значения,
собственно, был уже охарактеризован выше. С формальной точки
зрения для праславянского периода, вероятно, можно выделить че-
тыре группы неопределенно-многократных основ.
Первую, более старую группу, рано утратившую продуктивность,
составляют глаголы «неопределенного» движения типа носити или
русск. бродить, характеризуемые суффиксом -/- в первой и во вто-
рой основе и в большинстве случаев вокализмом -о- в корне, соотно-
сительно с -е- в соответствующем «определенном» глаголе.
Вторая группа имеет суффикс -aje/0- в первой и -а- во второй ос-
нове, а коренной гласный на ступени долготы, например, ст.-сл. л±-
тати, Б'кгАти. По ударению выделяются две разновидности: с уда-
рением на суффиксе -а-, например, русск. летать, летаю, и с ударе-
нием на корне, например, русск. бегать, бегаю. Как показывают
восточнославянские языки, именно первая разновидность оказалась
очень продуктивной как в качестве модели для имперфективации
(ср. даже вбегать при бегать, вползать при ползать и т. д.), так и в
значении многократности действия (едал, бирал, дирал и пр.). Вторая
разновидность не была продуктивной или была продуктивной в зна-
чительно меньшей мере. Поэтому, например, о таких образованиях,
как лишать, решать, ступать, кончать и многих других с ударени-
ем на суффиксе, мы не можем сказать, существовали ли они в значе-
нии неопределенности уже в «довидовой период» и были затем
лишь использованы в системе выражения вида, или же (что вероят-
нее) возникли только в процессе имперфективации, т. е. в ходе соз-
дания видовых противопоставлений. Зато, например, падать с уда-
рением на корне вряд ли могло возникнуть в порядке имперфекти-
вации (ср. впадать, припадать и пр.) и, следовательно, может
рассматриваться как старая неопределенно-многократная основа,
40 См. Stang Chr. Op. cit. S. 39—43. Как показывает Станг, тот же отте-
нок значения типичен для этимологически соответствующих глаголов в
балтийском и германском, а в известных случаях — ив некоторых других
индоевропейских языках.
Роль так называемой перфективации и имперфективации...	465
получившая затем новую функцию в создававшейся видовой сис-
теме41.
Особые семантические оттенки, отличные от обычного «неопре-
деленно-моторного» значения, развились у ряда глаголов рассматри-
ваемой группы: например, у русск. макать (ср. мочить), ст.-сл.
клангати са (ср. клонити са) — мультипликативный оттенок; русск.
ломать (с позднейшим -о-42) по сравнению с ломить — оттенок
сложности действия; отчасти также и в русск. валять по сравнению
с валить. В большей мере обособлены по значению два неопреде-
ленных глагола чувственного восприятия — видать и слыхать, ко-
торые ван-Вейк считал старыми43, но которые сближаются по значе-
нию, а отчасти и по преимущественному употреблению в прошед-
шем времени, со специфически многократными основами более
поздних исторических типов вроде едал, хаживал (ср. редкость в со-
временном русском языке настоящего времени видаю44 и полную
невозможность формы *слыхаю). Учет всех указанных сейчас оттен-
ков не намного расширяет наши представления о первоначальном
комплексе значений неопределенно-многократных основ (тем более,
что некоторые из этих оттенков, вероятно, позднего происхожде-
41 Мейе считает, что первоначально во всех производных основах несо-
вершенного вида ударение падало на корень, а на суффикс -а- оно перено-
силось вторично, в определенных условиях, в зависимости от интонации.
Позже в русском языке ударение на суффиксальном -а- стало признаком
производной основы несовершенного вида (см. Мейе А. Указ. соч. § 325).
Вероятно, правильнее будет сказать, что единое ударение на корне характе-
ризовало не сами производные основы несовершенного вида, а (в какую-то
эпоху) их исторические прототипы — основы неопределенно-многократ-
ного значения. К моменту же возникновения вида уже было два типа ударе-
ния в основах на -qje/0-: -а-, и только один из этих двух типов оказался про-
дуктивным в качестве образца для имперфективации.
42 Во всех остальных славянских языках, и в древнерусском, имеем, как
известно, -а- (др.-р. ламати, укр. ламати, польск. iamac, чешек, lamati и
т. д.). Однако в современном русском языке -о- является в этом глаголе не
только орфографическим, ср. ломанный (укр. ломаний). Оно возникло в
формах страдательного причастия по аналогии, в результате смешения двух
чередований — общеславянского исторического чередования о : а и поздне-
го русского живого чередования 6 : а.
43 См. Wijk N. van. Die sogenannten Verba iterativa. S. 98.
44 См. в словаре В. И. Даля: Его здесь никто не видит, а видают там-
то. Современные толковые словари русского языка (академический и под
редакцией Д. Н. Ушакова) не дают для видать иллюстраций в настоящем
времени, хотя дают такие иллюстрации для возвратного глагола видаться.
466
Статьи по аспектологии
ния), но в настоящее время трудно дать более ясную картину, так
как старые отношения оказались перекрытыми новыми, возникшими
в эпоху создания вида.
Третья и четвертая группы являются особенно неясными с точки
зрения их первоначального значения, но предположительно должны
быть отнесены все же к неопределенно-многократному способу дей-
ствия. Эти группы представлены глаголами, которые имеют суф-
фикс -а- только во второй основе. В третьей группе первая основа
образуется с суффиксом -f/0-, например, ст.-сл. кмлм;, длик; коренной
гласный может получать удлинение, например, ст.-сл. склчж, скака-
ти (ср. скочнтн). В четвертой группе используется типичный для
отыменных образований суффикс -ujelo-: -ova-, например, миноунк :
ми но кати. В историческую эпоху глаголы одной и другой группы
либо выступают в функции производных основ несовершенного ви-
да при соответствующих совершенных (кмлик, иматн — при ьхти,
коупоунк, коуповати — при коупити и т. д.), либо, в отдельных слу-
чаях, превращаются в более или менее равнозначные дублеты своих
производящих (ср. русск. минуть и миновать, ставшие почти полны-
ми синонимами, в частности и по виду), а также формы повелительно-
го наклонения типа дай, дайте, вошедшие в парадигму совершенно-
го вида соответствующего глагола). Но первоначально и в третьей и
в четвертой группе скорее всего следует предположить какой-то ва-
риант неопределенно-многократного значения. Отметим, что ряд гла-
голов этих групп соотносителен с глаголами мгновенно-одноактного
действия и, следовательно, скорее всего мог иметь мультипли-
кативное значение. Так, ср. двнгнмтн — двиэати, двкжм; клнкнж-
тн — клнцати, кличж; скочнтн — скакатн, скачж; может быть
дръзнжтн — дръзовдтн, мннжтн — миноватн и некоторые другие.
Во всяком случае, так как повсюду суффиксы имперфективации вы-
шли из переосмысления показателей неопределенности, у нас нет ос-
нований думать, что в этих двух группах основ дело обстояло иначе.
Переходим к приставочным способам действия,
возникновение которых относится, вероятно, к несколько более
позднему периоду праславянского языка. Широкая продуктивность
приставочных образований в исторический период сильно затрудня-
ет установление первоначального круга относившихся сюда глаго-
лов. Однако, опираясь на материал старославянского языка, в част-
ности, собранный Ст. Слоньским45, а также на выводы А. Достала,
касающиеся относительной хронологии использования отдельных
45 Sionski St. Funkcje prefiksdw werbalnych w j?zyku staroslowianskim (sta-
robulgarskim). Warszawa, 1937.
Роль так называемой перфективации и имперфективации...	467
глагольных приставок46, можно представить себе, примерно, сле-
дующую картину: первым возникает и наибольшую роль в дальней-
шем играет результативный (в широком смысле) способ действия. За
ним по времени возникновения и по роли в языке следует начина-
тельный, а еще позже появляется ограниченно-длительный способ
действия, получающий более полное развитие только в эпоху после
формирования вида. Труднее установить, когда возникает и на-
сколько распространен в праславянском четвертый, результативно-
кратный способ действия.
Глаголы результативного способа действия образуются с
различными приставками; первоначально, вероятно, использовались
ро-, и-, sb-, затем iz- или vy- (в эпоху начавшейся диалектной диффе-
ренциации), далее, o(b)~, za- и другие. Между образованиями с от-
дельными приставками, конечно, имелись известные смысловые
различия (ср., например, ст.-сл. ксклдти, излети — с оттенком ди-
стрибутивности и заклатн, оумр±тн — без этого оттенка), как и
между образованиями с одной и той же приставкой от разных кор-
ней. Учитывая это, можно было бы подразделить результативный
способ действия на ряд более дробных. Но во всех относящихся сю-
да глаголах было и нечто общее: везде приставка вносила значение
направленности действия на достижение результата и могла указы-
вать и на самый момент этого достижения. Так, зъЬьгаН значило и
'собирать, сносить в одно место’ и т. д. (действовать в направлении
определенного результата) и ‘собрать, снести вместе’ (достигнуть
этого результата), как это мы наблюдаем, например, в нем. zusam-
mentragen, versammeln и т. п. Результативные глаголы образовыва-
лись чаще всего от эволютивных (ср. приведенные сейчас примеры),
также от мутативных, например, ст.-сл. оусънжти, оц'Ьп'Ьн'Ьтн, рдз-
богатЧти; в более редких случаях — и от других, например, ст.-сл.
сътръггкти — от статального тръггктн.
В глаголах начинательного способа действия первоначаль-
но обычно использовалась приставка vbz-, позже, в эпоху диалект-
ной дифференциации, и некоторые другие, например, za-, pro-. На-
чинательные глаголы образовывались от статальных, например, ст.-
сл. възбогати са, възгрългЬти, злБъд'йтн ‘начать бдеть’; от эво-
лютивных, например, ВЪЗГЛАГОЛАТМ, ВЪ(з)ЗЪВАТК, прОГЛАГОЛАТН
(проглАголл tfiMbiti. Матф. 9, 33); иногда начинательная приставка
присоединялась и к другим глаголам, например, въспланжтн са
‘вспыхнуть’ (Син. Пс., 17, 9).
46 См. DostdlA. Op. cit. S. 259 ff.
468
Статьи по аспектологии
Ограниченно-длительный способ действия образуется с
приставкой ро-. В первых письменных памятниках славянских язы-
ков примеры ограниченно-длительных глаголов встречаются до-
вольно редко. Ср. в старославянском: не възможе единого часа по-
вьд'ктн съ лгъно1ж (Мар. ев., Матф., 26,40); посадите сьде дондеже
азъ помолик са (Син. треб., 47а, 1); iwha три дни въ китЧ поживъ
(Супр. рукоп., 478, 26) и др. Наиболее типично образование ограни-
ченно-длительных глаголов от статальных.
Результативно-кратный способ действия возникал в тех
случаях, когда приставка результативного значения соединялась с
неопределенно-многократной основой. Очевидно, в таком сочетании
приставка обозначала направленность на результат каждого отдель-
ного акта повторяющегося действия, т. е. не устраняла многократно-
неопределенного значения основы. Так, например, *iznositb,
*vynositb обозначало ‘er pflegt hinauszutragen’.
В ряде случаев присоединение той или иной приставки могло и
не создавать результативного, начинательного или ограниченно-
длительного значения, а вносило только момент пространственного
уточнения действия. Так, это могло быть при образовании приста-
вочных глаголов от статальных основ, примеры чего мы встречаем
позже в различных славянских языках (ср. ст.-сл. състогатн са ‘со-
стоять ИЗ’, НАДЪЛСЖАТК и т. д.).
С развитием приставочных образований связан и начавшийся в
эту пору процесс обобщения отдельных способов
действия праславянского глагола, процесс сведения их в три
большие группы — предельных, непредельных и нейтральных в от-
ношении предельности/непредельности.
Группа предельных основ (terminativa) охватывает глаголы
результативного, начинательного и результативно-кратного способа
действия, образованные с приставками, и глаголы моментально-
одноактного способа действия, образованные с носовым суффиксом
(или суффиксом -Z-). Предельное значение резко преобладает над
непредельным и у некоторых мутативных основ вроде sesti, stati, а
также у некоторых эволютивных, вроде pasti, jqti. В их производных
типа padati, jwnati выступает предельно-кратное значение. К пре-
дельным основам примыкают и приставочные основы ограниченно-
длительного значения, хотя в них предел, положенный протеканию
действия, носит не внутренний, из самой природы этого действия
вытекающий характер, а характер внешнего, чисто временного огра-
ничения. Главное ядро, как бы семантическую сердцевину группы
предельных глаголов, составляют глаголы результативного способа
Роль так называемой перфективации и имперфективации...
469
действия. Они же и количественно преобладают над всеми осталь-
ными предельными глаголами, взятыми вместе.
Группа исключительно непредельных основ (atermi-
nativa) охватывает, собственно, только один способ действия — ста-
тальный.
Почти все эволютивные, все неопределенно-многократные и
большая часть мутативных глаголов составляют промежуточную,
нейтральную группу (communia). Значение предельности или
непредельности появляется здесь в зависимости от окружающего
контекста, от наличия или отсутствия «контекстных ограничителей».
Это значение не закреплено здесь морфологически. Можно думать,
что в силу своего вещественного значения некоторые из этих глаго-
лов (например, dati, pustiti, staviti) больше тяготеют к предельности,
а другие (например, rasti, pasti— pasq) — к непредельности. Глав-
ное ядро группы communia составляют эволютивные основы.
Все предельные и примыкающие к ним ограниченно-длительные
глаголы могли употребляться в значении действительного достиже-
ния предела действия (результативно-кратные глаголы — в значении
достижения предела каждого отдельного акта), например, *velitb
sbbbrati, iznositi, vbzglagolati, pobbdeti ‘велит собрать, вынести одно,
другое, третье... заговорить, бодрствовать в течение известного вре-
мени, до известного предела’. Большинство предельных глаголов и
прежде всего — все или почти все результативные глаголы могли
употребляться также в значении действия, взятого в его процессе,
действия, предел (результат) которого как бы отсрочен, как бы мая-
чит в перспективе, реально не достигается в момент, о котором идет
речь, например, *nacqsq sbbbrati ‘они начали собирать’ или *se sbbe-
retb ‘вот собирает’. Наконец, для всех указанных типов глаголов су-
ществовала и третья возможность, возможность многократно-
неопределенного значения: *sbberetb eqs to ‘он собирает часто’ (у ре-
зультативно-кратных глаголов это значение присутствовало во всех
случаях).
В рассматриваемую эпоху уже, конечно, существовало два про-
стых претерита — аорист и имперфект, и большинство предельных
глаголов, по крайней мере все результативные глаголы, могли упо-
требляться в обеих этих формах: sbbwa ‘он собрал’ и sbbwaase
(позже уже и sbbwease) ‘он находился в процессе собирания’ или
‘многократно собирал, имел привычку собирать, мог собирать’ и т. д.
Употребление непредельных глаголов было проще. Они могли
обозначать либо единичное действие-состояние в момент его осуще-
ствления (*se seditb ‘вот он сидит’), либо повторение, обычность и
470
Статьи по аспектологии
т. д. этого действия-состояния {cqsto seditb ‘часто сидит’). Те же два
значения имели они и в имперфекте. Об аористе этих глаголов труд-
но в настоящий момент сказать что-либо определенное.
Нейтральные глаголы характеризовались в зависимости от кон-
текста либо одним, либо другим кругом употребления.
Независимо от рассмотренного деления на предельные, непре-
дельные и нейтральные глаголы, существовало и второе — основы
неопределенно-многократного и результативно-кратного способа
действия противостояли всем другим глагольным основам, сущест-
вовавшим в языке, как специфически (положительно, маркированно)
неопределенные. Все же остальные могли получать неопределенно-
многократное значение под воздействием соответствующего контек-
ста. Так юж.-слав. iznesti, сев.-слав. vynesti могло значить и 1) ‘выне-
сти или выносить один раз, в одном конкретном случае’, и 2) ‘вы-
нести несколько раз, иметь обычай выносить, иметь такую способ-
ность’ и т. д., а соответствующее результативно-кратное iznositi,
vynositi имело только второе значение. В таком же отношении стоя-
ли друг к другу также nesti с контекстным ограничителем (дополне-
нием, наречием со значением ‘сюда’) и nositi с таким же ограничи-
телем, pasti и padati, мгновенно-однократное dvignqti и dvidzati,
stQpiti и stQpati и др. В соотношении nesti : nositi без контекстного
ограничителя выступало то же по существу отношение, но без ос-
ложняющего момента направленности на предел.
Такова была общая картина отношений в праславянском глаголе
накануне возникновения в нем видовых различий современного типа.
Сторонники теории определенности/неопределенности как базы
возникновения славянского глагольного вида выводили совершен-
ный вид в общем из определенности, а несовершенный — из неоп-
ределенности. Все находимые в современных славянских языках ти-
пы видовых корреляций толковались так, что их перфективный член
рассматривался как продолжение каких-то определенных основ, а
имперфективный член — как продолжение неопределенных основ.
Известно, однако, что основы, сохранившие в историческую эпоху
определенное значение (группа нести, лететь и т. д.), являются как
раз либо исключительно несовершенными, либо двойственными по
виду, но чаще все-таки несовершенными. Этот факт несомненно на-
ходится в известном противоречии с теорией определенности/не-
определенности (на что указывал А. Вайан)47. Предлагаемое здесь
47 См. A. Vaillant. L’aspect verbal... Р. 294. В последнее время эту же
мысль в разных формулировках настойчиво подчеркнули А. Достал (см.:
Роль так называемой перфективации и имперфективации...
471
разграничение двух отдельных оппозиций — определенности/не-
определенности, с одной стороны, и предельности/непредель-
ности — с другой, позволяет, кажется, несколько уточнить отноше-
ние преемственности между членами этих оппозиций и членами
грамматической категории вида — совершенностью и несовершен-
ностью. В частности, о приемах морфологического оформления
перфективных и имперфективных основ можно сказать следующее:
так называемая перфективация генетически восходит к маркирован-
ному члену одной оппозиции — именно к предельности, тогда как
имперфективация — к маркированному члену другой оппози-
ции — к неопределенности. Более конкретно ход возникновения со-
вершенного и несовершенного вида мог бы быть представлен сле-
дующим образом:
Базу возникновения вида в собственном смысле, т. е.
совершенности и несовершенности, составили предельные
глаголы и, в первую очередь, приставочные глаголы результатив-
ного способа действия. Именно в них, по-видимому, появляется по-
требность формального, грамматического разграничения двух се-
мантических возможностей, двух значений, выражавшихся ранее
одной формой: «процессной направленности» на достижение ре-
зультата, предела (‘быть в процессе собирания’ и т. п.) и самого его
реального достижения (‘собрать’). Для разграничения этих двух зна-
чений используется имеющаяся в наличии модель, прямой задачей
которой было выражение неопределенности и многократности пре-
дельного действия. Во вторых членах пар iz\vy-nesti : iz\vy-nositi,
priletety : priletati, pasti : padati, dvignyti : dvidzati и т. д. наряду с их
прежним неопределенно-многократным значением развивается про-
цессное. Эти пары или некоторые их типы (в первую очередь тип
prileteti : priletati) дают модели для образования к существующим
предельным глаголам вроде sbbwati производных основ процессно-
го (и неопределенно-многократного) значения (sbbirati).
Неопределенность и многократность выступает как способ пред-
ставления процессного значения, как его внутренняя форма,
его «этимон». Такое образование, как iz\vy-nositi, кроме значения
‘несколько раз вынести’ и т. п., получает значение ‘начать вынесе-
Сборник ответов на вопросы по языкознанию (к IV Международному съезду
славистов). М., 1958. С. 98) и Г. Кёльн (см. KollnH. Vidove probldmy v
staroslovfinStinfi // Universitas Carolina, Philologica. 1957. Vol. 3. № 1. S. 83;
Kalin H. Die Entstehung des slavischen Verbalaspektes // Scando-Slavica. 1958.
T. IV. S. 308).
472
Статьи по аспектологии
ние, но еще не закончить его, быть в процессе вынесения. И таким
же образом возникающее в этот момент sbbirajetb, которое букваль-
но должно было бы значить только ‘какое-то количество раз собрал
и какое-то количество раз соберет’, получает значение ‘начал, но
еще не кончил собирание, находится в процессе собирания, занят
собиранием’.
Эти возникающие по аналогии формы типа sbbirajetb являются
уже с самого начала, так сказать, формами несовершенного
вида. Их возникновение было началом рождения несовершенного
вида и, тем самым, вообще вида в собственном или узком смысле
слова.
Отчасти переосмысляясь из предельно-неопределенно-много-
кратных, отчасти создаваясь по их моделям заново, предельно-
процессно-многократные основы начали все шире распространяться
в языке. На этом этапе они представляли собою яркие экспрессив-
ные образования, несколько сходные по значению с конкретно-
процессуальными видовыми оборотами современных западноевро-
пейских языков. Sbbirajetb было на этом этапе такой же эмфатиче-
ской, нарочито подчеркивающей процесс формой, как немецкие со-
четания er ist beim Zusammentragen, beim Sammeln, er ist im Sammeln
begriffen, или — с несколько большей степенью грамматизации, —
как шведский оборот han halier pa att samla, или французский il est
en train de rammasser. Разница заключалась только в том, что sbbi-
rajetb имело наряду с этим еще и многократное, потенциальное, во-
обще «неактуальное» значение, которого указанные западноевро-
пейские обороты не имеют. Кроме того, формы типа sbbirajetb суще-
ствовали далеко не при всяком глаголе, а только при глаголах
предельных способов действия и, главным образом, при результа-
тивных глаголах.
Можно сказать, что в этот период праславянский язык уже имел,
точнее начинал иметь несовершенный вид, только, во-первых, силь-
но ограниченный лексически, и, во-вторых, противостояла ему не
перфективность, не совершенный вид, который еще не сложился, а,
так сказать, общий вид, как, например, в современном англий-
ском языке конкретно-процессуальному виду to be collecting проти-
востоит общий вид to collect. Несовершенный вид был, как ясно из
сказанного, и «маркированным» (по форме) и очень интенсивным
(по содержанию) членом противопоставления, а общий вид и по
форме и по содержанию служил для него только фоном. Более то-
го— несовершенный вид был, так сказать, факультативным,
так как выражаемое им содержание (и процессность, и неактуаль-
Роль так называемой перфективации и имперфективации... 473
ность действия) могли на этих первых порах по-прежнему выра-
жаться формами общего вида (shberetb).
Постепенно, однако, положение меняется. Употребление произ-
водных основ типа sbbirajetb расширяется все более. Они все более
монополизируют сферу передачи процессного значения, все более
оттесняют свои производящие в область передачи значения действи-
тельно достигаемого, реализуемого предела. Наступает момент, ко-
гда для предельных основ общего вида (т. е. не расширенных суф-
фиксом имперфективации) становится вовсе невозмож-
ным употребление в процессном значении, в
частности, в настоящем времени действия, конкретно протекающего
в момент речи (так называемое настоящее в смысле ответа на во-
прос: «что это ты делаешь?»). Становятся невозможными и сочета-
ния инфинитива предельных основ общего вида с показателями фа-
зовости действия (с глаголами, обозначающими начало, окончание
или продолжение процесса), т. е. сочетания вроде *nacwietb sbbwati.
Тем самым общий вид превращается в совершенный
в и д. С его появлением мы уже имеем современную категорию
вида, хотя не имеем еще развернутой системы вида, поскольку
категория эта еще остается «частичной», не охватывающей всей гла-
гольной лексики.
Что касается выражения многократного значения (также значе-
ния обычности действия и т. п.), то в этой сфере синонимическое
употребление предельных основ несовершенного и общего (теперь
уже — совершенного) вида продолжалось, причем возможно, что
между теми и другими уже наметилась известная смысловая диффе-
ренциация (по линии непроцессного или процессного характера ка-
ждого отдельного акта в цепи неограниченного повторения дейст-
вия, по линии показа повторяющегося действия как бы на конкрет-
ном примере отдельного случая или его нейтральной и обобщенной
передачи и т. д., как это мы можем наблюдать в позднейший период
в древних и современных славянских языках).
Следующий шаг в развитии вида состоит в том, что на фоне сло-
жившегося и оформившегося в группе предельных и, в первую оче-
редь, результативных глаголов видового противопоставления совер-
шенности и несовершенности начинается постепенный ох-
ват категорией вида и других глаголов, имеющихся в
языке.
Прежде всего это касается основ, способных как к предельному,
так и к непредельному употреблению, т. е., главным образом, эво-
лютивных и мутативных основ. Те эволютивные и отдельные мута-
474
Статьи по аспектологии
тивные основы, которые даже вне специальных ограничивающих
контекстов были более склонны к предельному употреблению (на-
пример, dati, pustiti, lisiti, bqdq — Ьухъ), пошли по такому же пути,
как и чисто предельные основы, т. е. по пути использования своих
старых непредельно-многократных образований (там, где они были),
например, вероятно, dajq, stajQ, может быть, byvajQ ‘обычно станов-
люсь’, или по пути создания таких образований с помощью суффик-
сов имперфективации — *pusti- + -a-ti (ст.-сл. поуштдти), lisati
и т. д. Те же основы, которые сами по себе, без контекстных ограни-
чителей не были склонны к предельному употреблению (например,
delati, pbsati), вступают на иной путь: в связи с наличием большой
смысловой близости (или развивавшегося сближения) между ними и
некоторыми их приставочными производными, выражающими соот-
ветствующие предельные значения (например, sbdelati, napbsati),
между бесприставочным глаголом (в его предельном значении) и
приставочным возникает видовая корреляция, в семантическом от-
ношении аналогичная видовым корреляциям, уже существовавшим
в языке. Иными словами, уже наличные видовые оппозиции типа
sbbwati: sbbirati, pasti: padati и т. п. служат фоном для возникнове-
ния семантически аналогичных, но внешне иначе оформленных «ви-
довых пар» типа sbdelati : delati, napbsati : pbsati. Это вторичный,
подсобный тип видовых корреляций, остающийся в общем на поло-
жении подсобного, второстепенного типа и в дальнейшем развитии
морфологического механизма вида, хотя в ряде случаев состав этого
типа и был пополнен позже за счет явлений депрефиксации48.
Наконец, еще позже, в категорию вида включаются и такие гла-
голы, в которых, в соответствии с их способом действия, не возни-
кает видовых противопоставлений в рамках одного и того же лекси-
ческого значения. Непредельные глаголы в силу известного семан-
тического сходства их значения с процессным значением начинают
осознаваться как основы несовершенного вида и выстраиваются в
один ряд с несовершенными формами предельных глаголов, состав-
ляя группу глаголов imperfectiva tantum. С другой стороны, некото-
рые предельные глаголы, именно начинательные, ограниченно-
длительные, многие из числа мгновенно-одноактных, хотя все они и
не образуют производных основ несовершенного вида, начинают
осознаваться как совершенные. Они составляют группу глаголов
perfectiva tantum, объем и состав которой является очень разным в
48 См. Vaillant A. La depr6verbation // Revue des etudes slaves. XXII. 1946.
P. 5—45.
Роль так называемой перфективации и имперфективации...
475
разных славянских языках, что связано уже с позднейшими процесса-
ми распространения в отдельных языках приемов имперфективации.
По мере того, как категория вида все более и более полно охва-
тывает глагольную лексику, начинает постепенно меняться и об-
щее смысловое содержание этой категории. Если перво-
начально нарождавшийся несовершенный вид противостоит общему
виду как подчеркнутое указание процессности (или повторяемости,
обычности и т. д.) — отсутствию такого подчеркивания, то посте-
пенно рамки грамматического значения несовершенности все более
расширяются и, вместе с тем, все более широким и бледным стано-
вится ее общее содержание. «Положительный член» и «фон» проти-
вопоставления меняются местами. Общий вид, превращаясь в со-
вершенный вид, все чаще начинает выступать как семантически бо-
лее яркий, более специфический член, т. е. как положительный член
в противопоставлении. Поскольку в первое время он представлен
почти исключительно результативными глаголами, его основное
значение сужается до значения действительного достижения резуль-
тата действия, но затем, по мере охвата ограниченно-длительных,
начинательных и мгновенно-одноактных глаголов, снова расширя-
ется и становится более абстрактным: к началу самостоятельной
жизни отдельных славянских языков общее значение совершенного
вида уже может быть определено как значение подчеркнутого ука-
зания на неделимую целостность действия. Несовершенный вид в
эту пору может быть определен как обозначение действия без указа-
ния его целостности.
Из этого следует, что нынешнее общее грамматическое значение
совершенного (и, соответственно, несовершенного) вида является
результатом его развития на определенном этапе, именно на том
этапе, когда категория вида охватила и подчинила себе всю глаголь-
ную лексику. Это общее грамматическое значение вовсе не является,
следовательно, чем-то данным заранее, существовавшим до появле-
ния совершенного и несовершенного вида, как это выходит иногда у
некоторых авторов49.
Так историческое развитие категории вида объясняет нам, как по-
лучилось, что положительный по содержанию член не совпадает здесь
с маркированным по форме и наоборот, как это было отмечено выше.
Итак, каково же было соотношение процессов так называемой
перфективации и имперфективации в ходе формирования совершен-
49 См., например, Dostdl A. Op. cit. S. 262, а также N£mec I. Genese...
Passim.
476
Статьи по аспектологии
ного и несовершенного вида? На основе всего сказанного можно ко-
ротко ответить на этот вопрос следующим образом.
Так называемая перфективация, т. е., точнее говоря, соединение
глагольных основ с приставками или с назальным суффиксом созда-
вало лишь предпосылки для будущего развития вида, имен-
но, — ту категорию предельности, из позднейшего расщепления ко-
торой вышел несовершенный и затем совершенный вид. Само же
расщепление предельности началось с использования для выраже-
ния процессного значения отдельных уже существовавших в языке
результативно-кратных и предельно-кратных основ и, в еще боль-
шей мере, с появления при предельных основах специальных произ-
водных основ с функцией подчеркнутого выражения процессного
(заодно и многократного) значения. Это появление производных ос-
нов, осуществлявшееся по моделям основ неопределенно-много-
кратного способа действия, и называется имперфективацией. Так, в
результате имперфективации возникает несо-
вершенный и — по противоположности к нему —
совершенный вид. Затем, по мере того, как категория вида ох-
ватывала всю глагольную лексику, наряду с имперфективацией по
моделям неопределенно-многократных основ появляется имперфек-
тивация отбрасыванием приставки (депрефиксация), а также пер-
фективация с помощью более или менее «пустых» приставок. Одна-
ко главным стержнем морфологической системы вида остается все
же суффиксальная имперфективация. Об этом наглядно свидетель-
ствует и дальнейшая история вида в отдельных славянских языках,
развивших и усовершенствовавших именно механизм суффиксаль-
ной имперфективации. Но прослеживание этих процессов уже, есте-
ственно, не входит в задачи данного доклада и должно составить те-
му самостоятельного рассмотрения.
ИЗ ИСТОРИИ ВТОРОГО ПРИЧАСТИЯ
ГЕРМАНСКИХ ЯЗЫКОВ
Второе причастие германских языков, которое по своим суффик-
сам представляет прозрачную параллель к славянскому причастию
прошедшего времени страдательного залога на -тъ и -нъ, не являет-
ся, как известно, ни в залоговом, ни во временнбм и видовом отно-
шении чем-либо единым. Его залоговая характеристика меняет-
ся в зависимости от глагола, от которого оно образовано: причастия
переходных глаголов употребляются, как правило, в пассивном, а
причастия непереходных встречаются только в активном значении.
Что касается времени и вида, то общепринятые в западноевро-
пейской науке названия второго причастия — participium perfecti или
participium praeteriti, англ, past participle и т. д. — искажают, как уже
неоднократно подчеркивалось, подлинную семантику этой формы1.
Как правило, второе причастие обозначает состояние пред-
мета, одновременное глаголу того предложения, в
котором это причастие употреблено. Состояние это
может находиться в двояком временнбм отношении к другому гла-
гольному действию — к действию, обозначенному глаголом, от ко-
торого произведено данное причастие:
1) Если причастие образовано от курсивного2 глагола, то оно
обозначает состояние, которое воспроизводится в объек-
1 «Причастие II рассматривается... как причастие прошедшего времени,
но связь его с прошедшим только формальная». Жирмунский В. М. История
немецкого языка. 2-е изд. Л., 1939. С. 212. Ср. также ЗиндерЛ. Р., Строева-
Сокольская Т. В. Современный немецкий язык. 2-е изд. Л., 1941. С. 130.
2 Курсивными или глаголами «беспредельного протекания» называются
такие, которые обозначают действия или состояния, не предусматривающие
478
Статьи по аспектологии
те одновременным этому состоянию, длящимся
процессом (и прекращается с его прекращением), — ср., напр.,
нем. geliebt ‘любимый’, getragen ‘несомый’ (известный пример: das
von vier Saulen getragene Dach); по-русски этому типу причастия со-
ответствует причастие страдательного залога наст. вр. несоверш. вида.
2) Если причастие образовано от трансгрессивного3 глаго-
ла, то состояние, выраженное им, представляет собой результат
уже завершенного, закончившегося процесса, —
напр. нем. gesetzt ‘посаженный’, angekommen ‘пришедший’; по-рус-
ски этому второму семантическому типу соответствует причастие
прош. вр. соверш. в.
Именно причастия трансгрессивных глаголов дали повод назвать
всю морфологическую категорию «причастием прошедшего време-
ни». Однако и в этих причастиях, предполагающих наличие в какой-
то предшествующий момент действия-процесса, все же решительно
преобладает значение состояния, длящегося именно в тот момент, о
котором идет речь: «Ein begossener Pudel не есть пудель, которого
когда-то облили, но такой, который еще в данный момент мокр в ре-
зультате обливания»4.
Наряду с этим, правда, встречаются и такие случаи, когда обо-
значается не только и не столько длящееся в данный момент состоя-
ние, сколько прошедшее действие, иногда даже «без
мысли о последствиях этого действия для на-
стоящего»5. Этот третий семантический тип причастия осо-
бенно ясно выступает: а) в причастиях, образованных от глаголов со
значением «быть», «происходить», «случаться» и т. п. — напр. в
нем. gewesen ‘бывший’, stattgefunden ‘имевший место’, stattgehabt
(то же), в редком gestanden ‘стоявший’ (des neben den Figuren gestan-
по самой своей природе достижения какого-либо предела в своем
течении, напр. «любить», «иметь» и др.
3 Трансгрессивными или глаголами «перехода к новому» назовем такие,
которые обозначают процесс или факт изменения, перехода к чему-либо
новому, т. е. действие либо мгновенное, либо такое, которое хотя и облада-
ет известной длительностью, но не может по самой своей
природе длиться беспредельно, напр. действие сажания, при-
хода куда-либо и т. п.
4 PaulH. Die Umschreibung des Perfektums im Deutschen mit haben und
sein. Abhandl. d. I Cl. der Bayer. Akademie der Wissenschaften. XXII. Bd.
1. Abt. Mtachen, 1905. S. 163.
5 Behaghel O. Deutsche Syntax. Bd II. Heidelberg, 1924. S. 401.
Из истории второго причастия германских языков
479
denen Gedichts, — Гёте); б) в тех случаях, когда при форме причас-
тия стоят обстоятельства времени, которые могут относиться только
к действию, а не к вытекающему из него состоянию, напр. das vor
zwei Jahren erschienene Buch ‘книга, появившаяся два года назад’.
По-русски этому третьему типу соответствует причастие прош. вр.
совершенного или, часто, несовершенного вида.
Как видим, категория второго причастия охватывает довольно
широкий диапазон значений, который увеличится еще больше, если
к атрибутивному, аппозитивному и предикативному употреблению
второго причастия добавим его употребление в сложных временах
глагола. Тогда к перечисленным сейчас типам мы должны будем до-
бавить еще один четвертый тип — причастия, сами по себе
не выражающие никакого состояния или дейст-
вия, напр. нем. geschlafen, geweint, и потому встречающиеся лишь
в несамостоятельном положении в составе соответст-
вующих сложных глагольных времен: ich habe geschlafen, ich habe
geweint ‘я спал’, ‘я плакал’ и т. п.6 Ясно, что с семантической точки
зрения этот четвертый тип нельзя рассматривать как подлинное при-
частие; назовем его здесь «псевдопричастием».
Надо учесть, наконец, что кроме перечисленных четырех основ-
ных типов имеется ряд переходных случаев. Так, напр., на грани
первого и второго типа стоит обширная группа причастий вроде
нем. geargert ‘раздраженный’, ‘раздосадованный’, ‘приведенный в
плохое настроение’ — или ‘раздражаемый’, ‘поддерживаемый в
плохом настроении’; дело здесь снова в семантике глагола, который
может пониматься и трансгрессивно, как обозначение «скачка» (в
данном случае — «раздосадовать», «привести в плохое настроение»:
diese Nachricht argerte ihn sehr}, и как обозначение длительного, кур-
сивного процесса (в данном случае — «раздражать», «приводить по-
стоянно в плохое настроение», «поддерживать в плохом настрое-
нии»: er argert mich den ganzen Tag}.
Как видим, семантика причастия — в смысле отнесения его к од-
ному из перечисленных семантических типов — определяется в пер-
вую очередь семантикой глагола, от которого образовано данное
6 Б. А. Ильиш в книге: Современный английский язык. Л., 1940, с. 184,
говорит об аналогичных английских формах второго причастия, что они,
будучи взяты «вне сочетания с вспомогательными глаголами, бессмыслен-
ны и не могут быть объяснены никакими синонимами и перифразами». Эго,
разумеется, справедливо применительно к соответствующим формам и дру-
гих германских языков.
480
Статьи по аспектологии
причастие, а также контекстом, в котором оно употреблено. Какие-
либо морфологические средства разграничения рассмотренных се-
мантических типов отсутствуют, если не считать того, что в языках,
имеющих в том или ином виде склонение прилагательных, четвер-
тый тип — «псевдопричастия» — представлены всегда одной только
неизменяемой формой (в немецком — так называемой «краткой
формой», в датском — формой с окончанием среднего рода, в швед-
ском — особой формой так называемого «супина»). Иначе обстояло
дело на более ранней ступени развития германских языков: в начале
письменной традиции мы застаем в них не все четыре, а только пер-
вые два семантических типа причастия, причем намечается тенден-
ция к частичному морфологическому разграничению обоих типов.
Для этого используется приставка ga-lgi- (совр. нем. ge-), кото-
рая в современном немецком языке является, наряду с суффиксами и
огласовкой корня, одной из формальных примет причастия второго
как морфологической категории, т. е. употребляется безотноситель-
но к видовой семантике и синтаксической функции причастия, в то
время как в готском и древних западногерманских языках эта при-
ставка была еще не обязательна при причастии и наличие или отсут-
ствие ее могло определяться в некоторых случаях семантикой дан-
ной причастной формы. В ту пору приставка ga- могла сочетаться
также с любой личной формой очень многих глаголов, с их инфи-
нитивом и с первым причастием. По-видимому, глаголы с при-
ставкой имели в готском языке трансгрессивное значение, а глаго-
лы без приставки были в большинстве случаев сами по себе ней-
тральны в отношении вида, т. е. могли иметь и курсивное значение,
и трансгрессивное. Не иначе обстояло дело и в формах второго
причастия. Причастие с приставкой всегда относится в готском к
трансгрессивному глаголу, а причастие без приставки встречается
в следующих случаях:
а)	когда оно образовано от глагола, который уже сам по себе, вне
сложения с приставкой всегда имеет трансгрессивное значение; ср.,
напр., причастия gibans ‘данный’, qipans ‘сказанный’, qumans ‘при-
шедший’, waurpans ‘ставший, сделавшийся’ и др.;
б)	когда причастие относится к курсивному глаголу — напр.
haldans ‘держимый, пасомый’ (о скоте), hafans ‘поднимаемый, несо-
мый’, wagidaps ‘колеблемый’ и т. д.; последняя группа примеров
вполне аналогична первому из рассмотренных
выше семантических типов причастия: jah qemun at
imma uslipan bairandans hafanana fram fidworim (Me. 2, 3 — odpo-
ptevov uzo xeaaapwv) ‘и пришли к нему, неся расслабленного, подни-
Из истории второго причастия германских языков
481
маемого четырьмя’ ничем не отличается в смысле видовой семан-
тики формы второго причастия от новонем. das von vier Saulen
getragene Dach\ и там, и здесь причастие выражает состояние, вос-
производимое одновременным этому состоянию длящимся гла-
гольным действием;
в) наконец, в готском языке есть еще третья группа случаев, в ко-
торой отсутствие приставки в причастии находится в явном проти-
воречии с общепринятым в немецкой науке взглядом на категорию
вида в германском глаголе. Дело в том, что главный представитель
этого взгляда Штрейтберг, не дав себе труда как следует ознако-
миться с видом в славянских языках, и неправомерно отождествив
видовые категории готского с совершенным и несовершенным ви-
дом, к тому же слишком упрощенно представлял себе морфологиче-
ские отношения в самом готском и считал, что формы без приставки,
если они не образованы от глаголов со специальной семантикой
(вроде gib an, qipan, причастия которых были приведены выше), надо
всегда понимать как «имперфективные», относящиеся к несовер-
шенному виду7. На деле это не так: нередко в библии Вульфилы в
трансгрессивном значении совершенно параллельно, без всякого
различия употребляются формы с приставкой и без приставки, — ср.,
напр. akei hwa usiddjedup saihwan? mannan hnasqjaim wastjom
gawasidana (rujt^ieapevov)? sai, paiei hnasqjaim wasidai sind (ol xic
[zaXaxa tpopouviE;), in gardim piudane sind (Mth. 11,8). Штрейтберг ин-
терпретирует это место так: ‘was gingt ihr hinaus zu sehen? einen
Mann, mit weichlicher Kleidung bekleidet? Siehe, die weichliche
Kleidung tragen, anhaben, sind an den Fiirstenhofen’. Но, конечно, пе-
редача причастия wasidai при помощи курсивного глагола (tragen,
anhaben) никак не меняет дела: форма wasidai не может рассматри-
ваться как имеющая значение несовершенного вида. Несмотря на
отсутствие приставки, эта форма столь же недвусмысленно предпо-
лагает завершенное, законченное действие одевания, «одетость», как
и форма gawasidana. То же самое относится и к параллелизму
satips — gasatips ‘посаженный’, manwips — gamanwips ‘приготов-
ленный’ и др., или, напр., к такому случаю (вообще отсутствующему
7 Streitberg W. Perfektive und imperfektive Aktionsart im Germanischen П
Beitrage zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur. Bd XV. 1891.
S. 70 ff. Несостоятельность теории Штрейтберга убедительно показана ра-
ботами ряда славянских германистов (ср., в частности: Beer Ant. Tfi studie о
videch slovesndho ddje v gotStinfc. Cis. I—III. Praha, 1915—1921; Mirowicz Anat.
Die Aspektfrage im Gotischen. Wilno, 1935).
482
Статьи по аспектологии
в статье Штрейтберга), где равнозначность обеих форм особенно яр-
ко бросается в глаза: weihaida ist qens so ungalaubjandei in abin, jah
gaweihaids ist aba sa ungalaubjands in qenai (I Kor. 7, 14) ‘освящена
неверующая жена благодаря мужу и освящен неверующий муж бла-
годаря жене’. В греческом тексте обоим сказуемым соответствует
одна и та же форма.
С привлеченными фактами готского интересно сопоставить от-
ношения, находимые в древних западногерманских языках.
Сходство с готским проявляется здесь больше всего в том, что при-
частия от простых трансгрессивных глаголов (т. е. таких, которые и
вне сложения с приставками имеют, как правило, трансгрессивное
значение), по крайней мере некоторые из этих причастий, очень дол-
го (в немецком вплоть до средневерхненемецкого периода включи-
тельно, а по диалектам частично и до нашего времени) сохраняют
старый, бесприставочный тип образования. Но зато совершенно
иначе ведут себя причастия от курсивных глаголов: они уже очень
рано начинают соединяться с приставкой. В частности, в древне-
верхненемецком причастия от таких глаголов как haltan ‘держать’,
tragan ‘нести’, heizzan ‘называться’ уже с самого начала письменной
традиции выступают всегда или почти всегда в сопровождении
приставки. В то время как в «Татиане» прич. brungan, braht ‘прине-
сенный’, fundan ‘найденный’ и др., образованные от глаголов из
группы простых трансгрессивных, засвидетельствованы по не-
скольку раз без приставки gi-, курсивный глагол heizzan ‘называть-
ся’ образует здесь причастие систематически (12 раз) с приставкой
и только один раз без приставки. Таким образом связь при-
ставки в причастии с категорией вида, проявляющая-
ся в готском в факте обязательного отсутствия приставки при при-
частиях, образованных от курсивных глаголов, уже утрачива-
ется западногерманскими языками. С другой стороны,
и случаи необъяснимого с точки зрения теории Штрейтберга отсут-
ствия приставки при формах второго причастия оказываются здесь
значительно более многочисленными, чем в готском, особенно ес-
ли возьмем язык эпической народной поэзии. В отличие от готско-
го с его фактами синонимизма простой и сложной формы в рамках
трансгрессивного значения, исследование западногерманских по-
этических памятников позволяет установить определенную семан-
тико-синтаксическую дифференциацию между формами с пристав-
кой и без приставки, причем, однако, эта дифференциация не имеет
ничего общего с вопросами глагольного вида в обычном смысле
этого термина.
Из истории второго причастия германских языков
483
Оказывается, что второе причастие без приставки
gi- (g?~) выступает в этих памятниках8 в большинстве случаев в
атрибутивной функции и притом на правах epi-
tethon ornans — постоянного эпитета, свойственного эпической
поэзии и зачастую тавтологического. Таким постоянным эпитетом
является, например, второе причастие во всех описательных выра-
жениях («кенингах») понятия «корабль» и в сочетаниях со словом
«корабль», — ср.: wunden-stefna (В, 220) ‘гнутый киль’, wudu
bundenne (В, 216) ‘дерево связанное’, wudu wunden-hals (В, 298) ‘де-
рево гнутая шея’; прич. «гнутый» в применении к золоту и золотым
украшениям, — ср.: wundan gold (Не, 554) ‘гнутое золото’, wuntane
baugd (Hi, 33) ‘гнутые кольца’; прич. «обвязанный», «обвитый» в
применении к мечу, — ср.: heoru bunden (В, 1285) ‘обвязанный меч’,
bunden golde swurd (В, 1900), ‘обвитый золотом меч’; причастие в
таких по сути тавтологических сочетаниях, как barn unwahsan (Hi,
21) ‘невыросшее дитя’, sxl timbred (В, 307) ‘возведенный чертог’,
ит. д. Все эти формы второго причастия выражают постоянное,
неотъемлемое свойство предмета, его абсолютный при-
знак, без которого не мыслится и самый предмет. Признак этот
представляется как неограниченный в своем бытии какими-либо
временными рамками, границами возникновения или прекращения.
Очевидно, так же надо понимать и hroden ealo-wxge (В, 495) ‘напол-
ненная до краев кружка с элем’: наполненность до краев, очевидно,
рассматривается как идеальное свойство сосуда для питья; анало-
гичным образом второе причастие Ьогап ‘рожденный’ в сочетании
с прилагательным древ. сакс, adal ‘благородный’ выражает посто-
янное качество человека — «благородный от рождения» (Не, 222,
464, 4004).
Как видим, единственное, что есть «глагольного» во всех этих
формах — это их этимология, то, что они образованы определенным
образом от тех же корней, от которых образованы и соответствую-
щие глаголы. Впрочем, из этого не следует даже, что их и в истори-
ческой перспективе надо рассматривать как «отглагольные» образо-
8 Ввиду недостатка места мы лишены возможности привести здесь весь
обследованный материал и вынуждены ограничиться по каждому из выска-
зываемых ниже положений лишь небольшим подбором примеров. Сокра-
щения при цитатах: Не — «Гелианд» (по изд. М. Неупе, 4. Aufl., Paderborn,
1905); В — «Беовульф» (по изд. A. Holder’а — Germ. Biicherschatz, 12);
Hi — «Песня о Гильдебранде» и М — «Муспилли» (по Braune W. Althoch-
deutsches Lesebuch. 6. Aufl. Halle a. S., 1907); О — стихотворное евангелие
Отфрида (по изд. Р. Piper’a, 1834).
484
Статьи по аспектологии
вания. Акад. И. И. Мещанинов приходит на основании материалов
эскимосских языков «к выводу о том, что ни причастие не вышло из
глагольной формы, ни глагол не вышел из причастной»9. Но этот
вывод может быть справедлив и для второго причастия германских
языков: общность корня не говорит еще о том, что причастие явля-
ется «после» глагола, или глагол — «после» причастия. Для нас сей-
час важно подчеркнуть, что по сути дела рассмотренные формы
нельзя даже считать причастиями в подлинном
смысле слова: ведь в причастии, как указывал еще Потебня,
«возникающий признак (черта глагола) представляется данным (чер-
та имени)... в нем данный признак представляется зависимым от
энергии, присущей предмету, но сама эта энергия не мыслится; меж-
ду тем как в собственном прилагательном не мыслится и отношение
к энергии»10 11. В рассмотренных сейчас формах, как мы видели, «от-
ношение к энергии» также не мыслится. С семантической точки зре-
ния они должны быть определены поэтому как простые при-
лагательные, «приглагольные» по своей этимологии, но даже
не являющиеся причастиями в собственном смысле".
Обратимся теперь к формам с приставкой. Таких форм в
памятниках встречается значительно больше, чем форм без пристав-
ки, причем подавляющее большинство их приходится на предика-
тивное и аппозитивное употребление. Случаев чисто атрибутивного
употребления относительно немного, причем в этом употреблении
причастие, как правило, выступает на правах «необходимого эпите-
та» (epitethon necessarium), напр.: Gi ne mugun midgibolganu
hugi I iuwas godes wiht... waldane fargeban (He, 1464) ‘вы не должны с
разгневанным сердцем приносить господу что-либо из вашего доб-
ра’; pist also gialtet man (Hi, 41) ‘ты такой пожилой человек’; was iru
gialdrod idis (He, 79) ‘была себе пожилой женщиной’, и т. п. Во всех
таких случаях на причастии-атрибуте лежит логическое ударение;
это причастие обозначает изменчивое, непостоянное
свойство предмета, признак, ограниченный определенными
9 Мещанинов И. И. Члены предложения и части речи. М.; Л., 1945. С. 239.
10 Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. 2-е изд. Т. 1—2.
Харьков, 1888. С. 87.
11 Конечно, прилагательные, имеющие форму вторых причастий, но не
являющиеся подлинными причастиями в понимании Потебни, есть и в со-
временных германских языках (ср., напр., нем. gelegen ‘удобный’, erwiinscht
‘желательный’.) Однако в большинстве случаев такие отглагольные прила-
гательные современного языка представляют собою продукт более поздней
адъективации причастия и не могут интересовать нас в данной связи.
Из истории второго причастия германских языков
485
временными рамками, связанный в своем возникнове-
нии с определенным процессом, причем эта связь не
только формально-этимологического порядка. Может быть, более
постоянное свойство выражает причастие с приставкой gi- в таких
сочетаниях, как the giherddo man (Не, 102, аналогично Не, 4146) ‘вы-
сокопоставленный муж’ и т. д.; однако и в подобных случаях перед
нами логические, «необходимые», а не «украшающие» эпитеты.
Переходим к случаям предикативного и аппозитив-
ного употребления. В этих двух синтаксических функциях причас-
тие в еще большей мере превращается в выражение временных, пре-
ходящих свойств предметов, свойств, проявляющихся в ог-
раниченный отрезок времени в связи с тем или
иным глагольным действием, — ср. напр.: ni uueiz der
uuenago man... daz der tiuval darpi/kitamit stentit (M, 68) ‘не знает не-
счастный, что дьявол тут же стоит замаскированный’; thdr he an is
benki sattwinu giwlenkid (He, 2748) ‘где он сидел на своей скамье,
опьяненный вином’; gewat pa ofer w&g-holm I winde gefysed I flota
fami-heals I fugle gelicost (B, 217) ‘поплыл по волнам подгоняемый
ветром пенистошеий корабль, похожий на птицу’; gibolgane gengun
Inahor midnidu (He, 4858) ‘разгневанные подошли ближе со злобой’;
geng imu tho gibolgan thanan (He, 5003) ‘пошел себе тогда разгневан-
ный оттуда’; причастия «связанный», «привязанный» в применении
к Христу в «Гелианде»: stes thi hier an galgon haft, / gibrokan an bdme
(He, 5594) ‘стоишь себе здесь, прикрепленный к виселице, привя-
занный к дереву’; geng that barn godes I under themu heriskepi I
handun gebundan I drubondi te dale (He, 4932) ‘шел сын божий в тол-
пе, связанный по рукам, тоскующий, вниз’; tho sah the helago Krist...
thdr he gebundan stod / selbo te Simon Petruse (He, 4993) ‘тогда взгля-
нул святой Христос, где он стоял связанный, сам на Симона Петра’;
tho narnun ina wrede man / so gibundanan (He, 5124) ‘тогда взяли его
злые люди, так связанного’; the thdr genowar sted fadmun gifastnod
(He, 4961) ‘который там стоит, связанный по рукам и ногам’; habdun
ina te hoska, thdr he giheftid stod (He, 5055) ‘издевались над ним, где
он стоял связанный’ (аналогично Не, 5591), и т. д.
Как видим, формы с приставкой, особенно в предикативном и
аппозитивном употреблении, являются уже причастиями в
подлинном смысле этого слова: в них статический, по-
коящийся в предмете признак берется не сам по себе, а как
момент движения, он представляется здесь «зависимым от
энергии», хотя сама эта «энергия» непосредственно в подавляющем
большинстве случаев еще не мыслится.
486
Статьи по аспектологии
Случаи, когда в причастии начинает мыслиться и самая «энер-
гия», т. е. действие прошлого, породившее состоя-
ние в настоящем (наш третий семантический тип причастия),
чрезвычайно редки на этой стадии развития, однако первые подоб-
ные примеры уже начинают попадаться в памятниках — ср. в «Пес-
не о Гильдебранде»: heuwun harmlicco I huitte scilti, I unti im iro lintun
/ luttilo wurtun, I giwigan miti wdbnum (Hi, 68) ‘рубили яростно белые
щиты, пока их липовые доски не стали у них малы, побитые меча-
ми’. Здесь прич. giwigan ‘побитые’ не просто выражает состояние
«побитости» как генетически связанное с действием «бить»; оно
стоит в такой логической связи со сказуемым предложения luttilo
wurtun ‘стали малы’, которая явно выдвигает на первый план идею
самого действия: липовые доски стали малы потому, что они были
побиты мечами. Причинная связь, несомненно ощущавшаяся здесь,
идет к сказуемому не от состояния «побитости», а от самого дейст-
вия «битья».
Если от памятников эпической поэзии народного стиля мы пе-
рейдем к памятникам, испытавшим на себе влияние книжной, латин-
ской образованности, то в них значительно чаще найдем причастия,
при употреблении которых на первый план выдвигается мысль о
прошедшем глагольном действии. Интересно, что появление подоб-
ного значения связано с усложнением синтаксических связей при-
частия. Как отмечает Эрдман, в этих случаях «отношение между
действием, выраженным причастием, и главным действием предло-
жения может быть передано посредством условного, временного или
противительного придаточного предложения»12. Так, у Отфрида: ег
uuolta sines thankes uuison thar thes scalkes', / zemo sune, sih nu zalta,
giladoter ni uuolta (O, III, 3, 24) ‘он хотел по своей воле посетить ра-
ба; к сыну, как я сейчас рассказывал, приглашенный не хотел’, т. е.
‘а когда он был приглашен к сыну, он не захотел пойти’; er ingiang
ungimerrit, duron so bisperrit (О, V, 12, 26) ‘он вошел без помехи, так
запертый дверьми’, т. е. ‘хотя он был так заперт’; ther alto, thar forna
iu ginanto (О, I, 15, 25) ‘старик, здесь выше вам названный’, где на-
речие forna относится, конечно, к действию «называния», а не к со-
стоянию «названности»; mit uuangon tho bifilten bigan er antuuurten
(О, IV, 19, 17) букв, ‘с ударенными тогда щеками он начал отве-
чать’, где мы имеем по сути дела абсолютную конструкцию (влия-
ние латинского ablativus absolutus) со значением «после того, как
его ударили».
12 Erdmann О. Untersuchungen fiber die Syntax der Sprache Otfrids. I. Halle,
1874. S. 221.
Из истории второго причастия германских языков
487
В прозе Ноткера, с ее латинизированным синтаксисом мы встре-
тим уже случаи, вполне аналогичные приведенным выше новоне-
мецким stattgefunden, stattgehabt и пр., — напр.: fane deheinemo
geskehenemo leide (изд. Piper’a, т. 1, 75, 15) ‘von keinem geschehenen
Leid’, и т. n.
Таким образом в свете обследованных материалов способность
второго причастия выражать прошедшее действие безот-
носительно к его результатам в настоящем раскры-
вается как позднейшая черта, развившаяся постепенно в меру
усложнения синтаксических связей атрибутивного и аппозитивного
причастия в контексте предложения. Роль латинской синтаксической
культуры в этом процессе несомненна, хотя, с другой стороны, его
нельзя, конечно, считать «стопроцентным латинизмом», явлением
принципиально чуждым германским языкам и целиком заносным
извне.
Наконец, во всех привлеченных памятниках мы застаем значи-
тельное развитие аналитических глагольных форм, составной ча-
стью которых является причастие с приставкой gi-; правда, эти
аналитические формы не охватывают еще всю
глагольную лексику, и мы не найдем в них, как правило, та-
ких причастий, которые, как совр. нем. geschlafen, geweint, были бы
неспособны к самостоятельному употреблению; однако именно в
составе аналитических глагольных форм причастие в максималь-
ной степени утрачивает свои первоначальные черты имени прила-
гательного, и поэтому именно здесь создаются предпосылки для
последующего возникновения подобных, как мы их назвали,
«псевдопричастий».
Такова картина употребления второго причастия в привлеченных
к рассмотрению памятниках. В исторической перспективе она рас-
крывается как картина семантического и формального
выделения подлинного причастия из более ши-
рокой категории «приглагольных» прилагатель-
ных вообще, как картина постепенной «вербализации» второго
причастия вплоть до утраты им в определенных случаях его перво-
начальных именных свойств. Эта семантическая эволюция идет рука
об руку с постепенным усложнением синтаксических связей второго
причастия в контексте предложения и все более широким использова-
нием его при образовании аналитических временных форм глагола13.
13 Некоторую аналогию может представить развитие причастия прош.
вр. на -лъ [в] истории русского языка, хотя для большинства других прича-
488
Статьи по аспектологии
Поскольку подлинное причастие уже обособляется от категории
«приглагольных» прилагательных, не являющихся причастиями, оно
может быть определено как слово, выражающее состояние, в
котором находится предмет, взятое как произ-
водный момент процесса, обозначаемого соответствующим
глаголом. Связь между состоянием и процессом в большинстве слу-
чаев такова, что состояние является возникшим в результате завер-
шения процесса (как это имеет место в русских причастиях совер-
шенного вида). Внешним образом подобный тип связи выражается в
присоединении глагольной приставки ga-lgi- к причастию всех гла-
голов, не имеющих какой-либо другой приставки и не относящихся
к группе так называемых простых трансгрессивных. Приставка ga-l
gi- становится оформителем подлинного причастия
трансгрессивных глаголов, — положение, которое застаем в готском.
Другой, более редкий тип связи состояния и глагольного дейст-
вия заключается в том, что состояние, выраженное причастием, не-
прерывно воспроизводится в предмете длящимся процессом (как это
имеет место в русских причастиях несовершенного вида). При таком
типе связи причастие до определенного времени не получает при-
ставки. Однако в западногерманских языках, как мы видели, при-
ставка gi- уже очень рано начинает, как правило, присоединяться и к
причастиям курсивных глаголов. Так, уже в древний период здесь
утрачивается связь приставки gi- в причастии с категорией вида.
Приставка gi- из оформителя подлинного причастия трансгрес-
сивных глаголов становится оформителем подлинного причастия
вообще.
Распространение подлинного причастия ведет к тому, что старые,
бесприставочные формы «приглагольного» при-
лагательного начинают постепенно оттесняться в сферу,
наиболее далекую от глагольности. В древних запад-
ногерманских языках эти бесприставочные формы закрепляются в
эпической поэзии старого стиля в роли постоянного эпитета как ар-
хаизм поэтического языка. Показательно, что Отфрид, пользующий-
ся уже новой поэтической техникой, не знает и бесприставочных
«приглагольных» прилагательных в функции постоянного эпитета.
Наметившаяся было морфологическая дифференциа-
стных образований индоевропейских языков скорее характерен прямо про-
тивоположный путь развития — в сторону утраты глагольных и усиления
именных свойств. Ср., в частности, Кацнельсон С. Д. К генезису номина-
тивного предложения. Л., 1936. С. 54—55.
Из истории второго причастия германских языков
489
ц и я подлинных причастий от остальных «приглагольных» прилага-
тельных снова утрачивается языком, как раньше была утрачена
морфологическая дифференциация двух видовых типов внутри под-
линного причастия. В дальнейшем, как и в современном немецком
языке подлинно-причастный или непричастный характер форм вто-
рого причастия (последнее — часто в результате вторичной адъек-
тивации) определяется уже другими, преимущественно синтак-
сическими критериями.
Говоря о дальнейшей семантической эволюции подлинного при-
частия, мы отметили выше появление случаев, когда действие про-
шлого, лежащее в основе состояния, выраженного причастием, на-
чинает выступать на передний план. Для рассмотренного в статье
периода констатируем лишь самое начало этого процесса. Анало-
гичным образом в самой зачаточной стадии находится здесь и про-
цесс создания «псевдопричастия» в недрах сложных глагольных форм.
В заключение представляется необходимым указать, от каких
именно глаголов не образуется второе причас-
тие в древних германских язы к ах. Оно не образуется:
Во-первых, от непереходных глаголов, обозна-
чающих курсивные, длительные процессы («быть»,
«лежать», «сидеть», «стоять», «жить», «спать», «бодрствовать»,
«плакать» и т. п.) *4. Причастия от этих глаголов появляются в па-
мятниках верхненемецкой литературы в основном лишь в средне-
верхненемецкий период, с конца XII — начала XIII в.; в более ран-
нюю пору встречаем лишь единичные, спорадические примеры по-
добного употребления; аналогичным образом обстоит дело и в
других германских языках. Позже, когда в составе сложных времен
глагола эти причастия прочно входят в употребление, некоторые из
них (напр. нем. gewesen ‘бывший’) начинают употребляться и само-
стоятельно, пополняя собою третий из четырех семантических типов
причастия, указанных в начале статьи. Большинство же (как нем.
geschlafen, gewacht, geweint) остается «псевдопричастиями», неспо-
собными к самостоятельному функционированию в языке. Как ука-
зано выше, в шведском языке глаголы этой группы не имеют второ-
го причастия в собственном смысле и образуют лишь так называе-
мый «супин», — особую именную форму глагола, используемую
только в одной функции: для образования ряда сложных времен.
14 Martin Е. Grammatische Miscellen. 2 // Anzeiger fiir deutsches Altertum.
14. 1888. S. 296; Behaghel O. Ich habe geschlafen // Zeitschrift fiir deutsche
Philologie. 32. 1901. S. 64 — 72.
490
Статьи по аспектологии
Во-вторых, второе причастие не образуется в древнем языке и
от некоторых непереходных глаголов, обозначающих мгновен-
ные события, если глаголы эти не содержат указания
на перемену состояния субъекта в целом, — ср.
напр. нем. aufgucken ‘взглянуть’, nicken ‘кивнуть’, niesen ‘чихнуть’,
auflachen ‘засмеяться’ и т. п.15 Характерно, что формы вроде aufge-
guckt, geniest, aufgelacht не встречаются и в современном языке в ат-
рибутивном употреблении (*еш aufgeguckter Mann!), т. е. представля-
ют собою то, что выше было охарактеризовано как «псевдопричастие».
В довершение картины можно сослаться также на шведский язык, в
котором трансгрессивные глаголы вроде nysa ‘чихнуть’, niga ‘по-
клониться, отдать поклон’ и другие подобные тоже не имеют второ-
го причастия, как и курсивные глаголы рассмотренной выше группы.
В-третьих, по-видимому, имеется еще одна, пока неучтенная
группа глаголов, не образующих в древнем языке второго причас-
тия,— переходные глаголы длительного действия, выражаю-
щие идеальное, «внутреннее» или, во всяком случае, бо-
лее абстрактное отношение субъекта к объекту.
Привожу доказательства.
Второе причастие от глаголов со значением «ненавидеть» не за-
свидетельствовано ни от готск. fijan, ни от др.-сакс. haton, по край-
ней мере в «Гелианде» и «Генезисе», ни от др.-верхненем. hazzon, по
крайней мере в «Татиане» и у Отфрида.
Второе причастие от глаголов со значением «любить» не засви-
детельствовано ни от готск. frijon, ни от др.-сакс. minnon, minnion, —
по крайней мере в «Гелианде» и «Генезисе», оно не встречается ни
разу и у Отфрида, хотя глагол minnon засвидетельствован на протя-
жении поэмы десятки раз. В «Татиане» мы, правда, находим три раза
причастие giminndt, но, по-видимому, в порядке характерного для
этого памятника рабского перевода латинского текста16: therde mih
minnot ther ist giminndt fon minemo fater (146, 6) ‘кто любит меня, тот
любим моим отцом’ (diligetur a patre meo); Inti thaz her si giminndt fon
allemo herzen (126, 4) ‘и чтобы он был любим от всего сердца’ (ut
diligatur); min giminnoto (69, 9) ‘мой любимый’ (dilectus mens).
Второе причастие от глаголов со значением «иметь» образуется,
во всяком случае, с большими затруднениями в древнем языке. Ста-
15 KernJ. Н. De met het Participium praeteriti omschreven Werkwoordsvor-
men in’t Netherlands // Verhandelingen d. k. Akademie van Wetenschappen, Af-
deeling Letterkunde Nieuwe Reeks. Deel XII. Nr. 2. Amsterdam, 1912. S. 17—18.
16 Цит. по изд. Ed. Sievers’a, Paderborn, 1872.
Из истории второго причастия германских языков
491
рое «приглагольное» прилагательное eigan означает не ‘имеемый’, а
более конкретно — ‘свой’, ‘собственный’; причастие же от haben не
засвидетельствовано ни в «Гелианде», ни в др.-сакс. «Генезисе», ни
у Отфрида, хотя встречается, правда, по два раза в библии Вульфилы
и в «Татиане», т. е. в памятниках переводной литературы. В англий-
ском оно, по-видимому, не встречается вплоть до XIII в.17 Характер-
но также, что в современном немецком языке причастия gehabt и
besessen мало пригодны к атрибутивному употреблению (послед-
нее — лишь как прилагательное в значении «одержимый»); правда,
Маттиас приводит несколько собранных им из литературы приме-
ров, вроде: das Portrat seiner kurz besessener Frau, ich habe mein seit
zehn Jahren besessenes Haus verkauft, но сам же оказывается вынуж-
денным признать, что подобное употребление «слегка шокирует»
(versetzt uns einen leichten Ruck)18.
Между тем, второе причастие от такого же курсивного, длитель-
ного, но более конкретного halten ‘держать’ не только без затрудне-
ния употребляется в атрибутивной функции в современном языке,
но и в древнем языке попадается неоднократно и у Отфрида, и в
«Гелианде», и в готской библии, где, кстати, оно имеет еще более
суженное конкретное значение ‘держать скот на выгоне’, ‘пасти скот’.
Иными словами древний язык не образует таких вторых причас-
тий, которые не выражали бы более или менее конкретного, внешне
ощутимого состояния предмета. Современное немецкое причастие
geliebt ‘любимый’ не выражает, например, такого материального со-
стояния, данного вместе с предметом, в нем самом; любимый чело-
век сам по себе ничем не отличается от нелюбимого, он является та-
ким лишь в силу определенного идеального отношения к нему со
стороны другого лица; одним словом о состоянии «любимости»
можно говорить лишь в расширенном, идеальном толковании поня-
тия состояния. Древние германские языки не знают такого расши-
ренного понимания состояния; вместо современного geliebt они
употребляют прилагательное Hob ‘милый’, указывающее на внут-
ренние свойства предмета или человека, не зависящие от отношения
к нему со стороны других. Иначе: такое состояние объекта,
которое являлось бы только логической «обо-
ротной стороной» действия какого-то субъекта,
17 Ср. материалы, собранные у G. Hoffmann (Die Entwicklung des um-
schriebenen Perfektums im Altenglischen und Friihmittelenglischen. Diss. Bres-
lau, Ohlau i Schl, 1934).
18 Matthias Th. Sprachleben und SprachschSden. Leipzig, 1892. S. 119.
492
Статьи по аспектологии
не существует для той ступени развития созна-
ния; это сказывается и на неоднократно отмеченной исследовате-
лями недоразвитости страдательного залога на более древних этапах
номинативного строя.
Сделанное наблюдение позволяет уточнить данное выше опреде-
ление второго причастия как семантической категории указанием на
то, что на стадии, представленной рассмотренными текстами, при-
частие выражает более или менее конкретно предста-
вимое состояние предмета и что именно в связи с этим
обстоятельством образование причастий в тот период более ограни-
чено, чем в современном языке (даже если не брать в расчет совре-
менные «псевдопричастия»). Лишь позже состояние начинает пони-
маться в более расширенном смысле (состояние «любимости», даже
состояние «бывшести» — в нем. gewesen, и т. д.). Это создает пред-
посылки для богатой семантической эволюции как самого причас-
тия, так, особенно, сложных с ним глагольных форм (в частности —
аналитического перфекта), предпосылки эволюции, которая могла
бы составить предмет специального исследования.
ГЛАГОЛ
Глагол
Глагол (лат. verbum) — часть речи, выражающая грамматиче-
ское значение действия (т. е. признака подвижного, реализующегося
во времени) и функционирующая по преимуществу в качестве ска-
зуемого. Как специфически предикативное слово Г. противопостав-
лен имени (существительному); само выделение частей речи в ан-
тичной (уже у Платона), древне-индийской, арабской и др. лингвис-
тических традициях началось с функционального разграничения
имени и Г. Вместе с тем формообразование Г. (спряжение) не во
всех языках четко противопоставлено формообразованию имени
(особенно прилагательного), а набор грамматических категорий Г.
является далеко не одинаковым в разных языках.
Во многих языках различают собственно Г. и т. наз. вербоиды.
Собственно Г., или финитный Г. (лат. verbum finitum), использу-
ется в предикативной функции и, т. о., в языках типа русского обо-
значает «действие» не отвлеченно, а «во время его возникновения от
действующего лица» (А. А. Потебня), хотя бы в частном случае и
«фиктивного» (ср. «светает»). В соответствии со своей функцией
финитный Г. характеризуется тем или иным набором специфически
предикативных грамматических категорий {время, вид, наклонение,
залог), а во многих языках также согласовательными категориями
(повторяющими некоторые категории имени и местоимения).
Вербоиды (по др. терминологии — нефинитные формы Г.) со-
вмещают некоторые черты и грамматические категории Г. с чертами
Др. частей речи — существительных, прилагательных или наречий.
Вербоиды выступают в качестве различных членов предложения, а
также в составе аналитических финитных форм и некоторых близ-
494
Статьи по аспектологии
ких к ним конструкций. К вербоидам относят инфинитивы (и др.
«имена действия» — герундий, масдар, супин), причастия и деепри-
частия. В некоторых языках нет морфологического противопостав-
ления финитных и нефинитных форм; форма Г., выступая в непре-
дикативной функции, получает особое синтаксическое оформление.
Так, в китайском языке Г., функционируя в качестве определения,
обязательно присоединяет частицу, как бы аннулирующую свойст-
венную ему предикативность (ср. wo кап shii ‘Я читаю книгу’ и wo
кап de shu ‘читаемая мною книга’).
Семантико-грамматические разряды глаголов выделяются на ос-
новании различных признаков. Знаменательные Г. противо-
стоят служебным (т. наз. связкам) и вспомогательным,
используемым в составе аналитических глагольных форм. По призна-
ку семантически обусловленной способности «открывать вакансии»
для актантов все Г. делятся также на ряд валентностиых
классов, соответствующих формально-логическим классам одно-
местных и многоместных предикатов (см. Валентность). Так, раз-
личают одновалентные Г. (спит — кто? существует — кто
или что? знобит — кого?), двухвалентные (читает — кто
что?любит — кто кого или что?хочется — кому чего?), трехва-
ле н т н ы е (дает — кто? кого или что? кому?) и т. д. Особую груп-
пу составляют «нуль-валентные» Г., обозначающие некую нечлени-
мую ситуацию и потому неспособные иметь хотя бы один актант
(светает, морозит). Учитывается также качественная природа от-
ношений между Г. и его актантами. Напр., среди трехвалентных Г.
выделяют Г. с адресатом (дает), Г. с орудием (режет — кто? что?
чем?), Г. лишения (отнимает — кто? что? у кого?) и т. д. Много-
значные Г. в разных значениях могут принадлежать к разным груп-
пам. Так, писать в значении ‘наносить письменные знаки на какую-
либо поверхность’ задает схему предложения «кто? что? чем? (и на
чем?)», а в значении передачи информации — схему «кто? кому? о
чем?».
С приведенной классификацией Г. перекрещиваются другие —
по способности Г.-сказуемого иметь подлежащее (т. наз. личные и
безличные Г.) и по способности принимать дополнение (переходные
и непереходные Г.).
Личные Г., т. е. способные употребляться с подлежащим, со-
ставляют большинство Г. самой разной семантики. Безличные,
т. е. не сочетающиеся с подлежащим (в некоторых языках сочетаю-
щиеся только с формальным подлежащим типа англ, it в it is raining
‘идет дождь’), — это нульвалентные Г. и все те одно- и многова-
Глагол
495
лентные, первый актант которых не получает статуса подлежащего
(обычно они обозначают некие непроизвольные состояния живого
существа: «меня знобит», «мне везет», «мне хочется яблок»). В язы-
ках, где Г. согласуется с подлежащим, безличные Г. морфологически
характеризуются дефектностью парадигмы лица, числа (и рода):
представлено только 3-е л. ед. ч. и (в рус. и некоторых др. языках)
ср. род (меня знобило).
Переходные Г. получают (или могут получать) прямое до-
полнение (обычно они обозначают действия над какими-либо объек-
тами, материальными или идеальными, их восприятие, эмоции по
отношению к ним и т. п.: шью пальто, решаю вопрос, вижу лес,
люблю детей, даю книгу брату). К переходным относятся и те одно-
валентные Г., единственный актант которых принимает форму пря-
мого дополнения (меня знобит). Непереходные Г. не сочета-
ются с прямым дополнением (брат спит), но могут иметь др. типы
дополнений (радуюсь весне, любуюсь закатом, отступаю от пра-
вил), называемые косвенными. Г., требующие косвенного дополне-
ния, объединяют в группу косвенно-переходных. В некото-
рых языках переходные и непереходные Г. разграничиваются мор-
фологически: переходные имеют особые формы объектного
спряжения (напр., в венгерском языке) и даже двойное (иногда и
тройное) согласование — с подлежащим, прямым дополнением (и с
косвенным дополнением), ср. груз, deda те m-zrdi-s ‘мать меня вос-
питывает’, deda sen g-zrdi-s ‘мать тебя воспитывает’, где глагольное
окончание -5 указывает на 3-е л. ед. ч. субъекта, а префиксы т- и g-
соответственно на 1-е и 2-е л. ед. ч. объекта.
В др. плоскости лежит разделение Г. на динамические и статиче-
ские. Динамические обозначают действия в прямом смысле
слова (рублю, пишу, бегу) или же события и процессы, связанные с
теми или иными изменениями (чашка разбилась, дерево растет,
снег тает). Статические Г. обозначают состояния, зависящие
от воли субъекта (стою) либо не зависящие от нее (болею, мерзну),
отношения (соответствует, превосходит), проявления качеств и
свойств (трава зеленеет в значении ‘видится зеленой’). Динамиче-
ские и статические глаголы разграничиваются своим употреблением,
а в некоторых языках (китайском, ряде кавказских) статические гла-
голы (или отдельные их группы) обособляются и морфологически:
они имеют более бедный состав форм и в ряде отношений сближа-
ются с именами.
Динамические Г. могут быть «предельными» и «непредельны-
ми». Предельные обозначают действия, направленные к пределу и
496
Статьи по аспектологии
исчерпывающие себя с его достижением (свеча догорает/догорела, я
наполняю/наполнил стакан водой). Непредельные обозначают дей-
ствия, не предусматривающие предела в своем протекании (смеюсь,
беседую). Есть промежуточная группа «двойственных» Г., высту-
пающих и в предельном, и в непредельном значении (ср. пишу/на-
писал книгу, курю/выкурил папиросу и непредельное значение пишет
хорошо, много курит). Г. состояния, отношения и т. д. являются не-
предельными. В славянских языках предельные глагольные значе-
ния функционируют и в сов., и в несов. виде, либо, реже, в одном
совершенном (в русском языке, напр., отшумел, рухнул), а Г. с не-
предельным значением выступают только в несов. виде. Особую
группу составляют в слав, языках т. наз. ограничительные Г. типа
«поспал», «проболел», в которых течение действия, непредельного
по своему характеру, ограничивается внешним пределом — опреде-
ленной «порцией времени» (поспал часок, проболел всю зиму). В
германских и романских языках предельность/непредельность отра-
жается на значении и на возможности атрибутивного употребления
причастия, используемого в формах аналитич. перфекта, на вре-
менных значениях форм пассива, а также на сочетаемости с некото-
рыми обстоятельствами.
Наконец, выделяются еще более дробные разряды, т. наз. спосо-
бы действия (взаимодействующие с категорией вида), напр. в русском
языке начинательный (запел, побежал), многократный (певал), од-
ноактный (толкнул), однонаправленного перемещения (бежал, нес),
ненаправленного перемещения (бегал, носил), кумулятивный (наку-
пил, набедокурил), дистрибутивный (перепробовал, пооткрывал) и др.
В языках с богатой морфологией наблюдается подразделение Г.
на формально-грамматические разряды типа «тематического» и
«атематического» спряжения древних индоевропейских, «сильного»
и «слабого» спряжения германских, I и II спряжения русского язы-
ков. По формально-морфологическим основаниям выделяются и та-
кие группы, как возвратные Г. и отложительные (депонентные) Г.,
хотя обычно эти группы характеризуются и семантико-синтаксиче-
ским признаками (непереходностью и др.).
Литература
Мещанинов И. И. Глагол. М.; Л., 1949; Яхонтов С. Е. Категория глагола
в китайском языке. Л., 1957; Исаченко А. В. Грамматический строй русского
языка в сопоставлении с словацким. Морфология. Ч. 2. Братислава, 1960;
Холодович А. А. О предельных и непредельных глаголах // Филология стран
Глагол
497
Востока. [Л.], 1963; Бондарко А. В., Буланин Л. Л. Русский глагол. Л., 1967;
Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. 4. Вып. 2. Глагол. М.,
1977; Перельмутер И. А. Общеиндоевропейский и греческий глагол. Л.,
1977; Иванов Вяч. Вс. Славянский, балтийский и раннебалканский глагол.
М., 1981; Семантические типы предикатов. М., 1982; Якобсон Р. О. О
структуре русского глагола // Якобсон Р. О. Избранные работы. М.. 1985;
Karcevski S. Systeme du verbe russe. Prague, 1927; Dubois J. Grammaire struc-
tural du fran^ais. Vol. 2. Le verbe. P., 1967; VendlerZ. Verbs and times П
VendlerZ. Linguistics in philosophy. Ithaca; N. Y., [1967]; Leech G. N. Meaning
and the English verb. [L., 1971]; Danes F. К struktufe slovesnych vyznamu // Ja-
zykovednd Studie. 12. Bratislava, 1974; Veyrenc J. Etudes sur le verbe russe. P.,
1980; Allen R. L. The Verb System of Present-Day American English. B.; N. Y.;
Amsterdam, 1982.
Спряжение
Спряжение (лат. conjugation — глагольное формообразова-
ние, охватывающее всю парадигму глагола, всю совокупность его
форм в пределах одной глагольной лексемы и выражающее соответ-
ствующие грамматические категории. Границы С. одного глагола
зависят от того, как определяются границы глагольной лексемы.
Так, в русском языке изменение по категории вида традиционно не
включают в состав С. одного глагола, а рассматривают как образо-
вание производного глагола со своим отдельным С.; часто не отно-
сят к С. и образование причастий и деепричастий. Аналитические
формы в составе С. иногда обозначают термином перифрасти-
ческое С. В большинстве языков не все глаголы спрягаются оди-
наковым образом. Поэтому, наряду с общим понятием С., выделяют
отдельные С. (т. е. его типы, или модели) для отдельных групп гла-
голов. В некоторых случаях между такими типами наблюдается чет-
кое семантическое противопоставление, в других же — лишь тради-
ционная закрепленность отдельного типа за определенным кругом
глагольной лексики.
В некоторых языках отрицательное С. (напр., в финском с
отрицательным вспомогательным глаголом еп ‘я не...’, et ‘ты не...’
и т. д. и неизменяемой по лицам и числам формой полнозначного
глагола) противопоставлено положительному (утвердитель-
ному) С. Во многих языках различают объектное и безобъ-
ектное (субъектное) С. Первое используется у переходных глаго-
лов, употребленных с прямым дополнением (или только с опреде-
ленным прямым дополнением — именем собственным, личным ме-
498
Статьи по аспектологии
стоимением, существительным с определенным артиклем и т. п.),
второе — у переходных глаголов, употребленных абсолютно (или с
неопределенным дополнением), и у непереходных; ср. венг. tudom ‘я
знаю’ (напр., этого человека) — tudok ‘я знаю’ (одного человека
и т. п.), megyek ‘я иду’. Иногда глагол в объектном С. не только ука-
зывает своей формой на наличие дополнения, но и согласуется с ним
в лице. Таково полиперсональное (двух- и даже трехличное)
С. в кавказских, палеоазиатских и некоторых др. языках, отражаю-
щее в формах глагола лицо, число (также, в зависимости от языка,
грамматический род и класс) всех своих актантов — как подлежа-
щего, так и дополнения (или двух дополнений — прямого и косвен-
ного). Ср. абх. ды-з-беит ‘его/ее(человека)-я-видел’, и-з-беит ‘то
(вещь)-я-видел’, и-бы-р-тоит ‘то (вещь)-тебе (жен. род)-они-дают’,
бы-р-на-тоит ‘тебя (жен. род)-им-то (не-человек)-дает’. Полипер-
сональное С. противопоставлено моноперсональному (одно-
личному), используемому у непереходных глаголов.
В индоевропейских, семитских и многих др. языках С. независи-
мо от переходности/непереходности является моноперсональным и
глагол согласуется в лице и числе (в ряде случаев и в роде) только с
одним актантом — с подлежащим. Однако есть языки, в частности и
некоторые индоевропейские, в которых глаголы (кроме возвратных)
вообще лишены согласовательных категорий, т. е., спрягаясь по вре-
менам, наклонениям и т. д., не спрягаются по лицам и числам. Так,
дат. skriver— наст. вр. глагола «писать» для любого лица ед. и
мн. ч.: ср. jeg skriver ‘я пишу’, du skriver ‘ты пишешь’ и т. д. Особое
личное С. возвратных глаголов выделяется в тех языках, в
которых показатель возвратности изменяется по категориям лица и
числа. Ср. франц, je те trompe ‘я ошибаюсь’, tu te trompes ‘ты оши-
баешься’, nous nous trompons ‘мы ошибаемся’ и т. д. (невозвратное je
trompe значит ‘я обманываю’). Специфическими чертами семантики
отмечены и глаголы с неполным С., напр. безличные (дефектные по
категории лица, числа, в соответствующих формах и рода — ср. рус.
светает, светало).
Формальные разряды в С., не связанные или слабо связанные с
какими-либо семантическими группировками глаголов, широко
представлены во многих языках флективной типологии. В диахро-
нической перспективе такие конъюгационные разряды оказываются
отложениями разных этапов развития языка или следами утрачен-
ных семантических различий прошлых эпох. В синхронном срезе
они должны рассматриваться как параллельные способы передачи
одного и того же содержания. Таковы тематическое и ате-
Глагол
499
магическое С. древних индоевропейских языков (противопо-
ставлены наличием/отсутствием т. наз. тематического гласного е/о
перед личным окончанием, а отчасти и самими окончаниями), С. на -
mi и на -hi в хеттском (ija-mi ‘я делаю’ — da-hi ‘я беру’), четыре С. в
латыни, различающиеся основообразующими гласными, более ста-
рое «сильное» и позднейшее «слабое» С. в германских языках
(англ, to fall ‘падать’ — прош. время fell, но to call ‘звать’ — прош.
время called) и т. д., а также С. глаголов более мелких формальных
разрядов и т. наз. неправильных глаголов разных языков.
В древних славянских и современных восточно-славянских язы-
ках, исходя из форм презенса, различают два главных С. — пер-
вое (рус. берешь, берут) и второе (летишь, летят) и, кроме то-
го, остатки атематического С. (ем, ешь, ест) и разноспрягаемые гла-
голы. В западно- и южнославянских языках в результате стяжения
групп гласных (после выпадения интервокального j, ср. рус. диа-
лектное быват из бывает) сформировался обширный класс глаголь-
ных основ с исходом на -а-, усвоивший в 1-м л. ед. ч. презенса окон-
чание -т по образцу атематических глаголов и составивший новое,
третье спряжение (польск. czytam ‘читаю’). Окончание -т распро-
странилось и на др. типы основ (ср. в польском языке четвертое С.
umiem ‘умею’), а в ряде славянских языков на все глаголы (ср. сло-
вен. nesem ‘несу’, vidim ‘вижу’, delam ‘делаю’). Конъюгационные
классы традиционно выделяли в славянских языках также по типам
основ инфинитива, а позже — с учетом соотношения презентной и
инфинитивной основы. Были предложены описания С. славянских
языков, постулирующие принцип единой («полной») основы, «усе-
каемой» по определ. морфонологич. правилам при образовании от-
дельных групп форм: конечный гласный «полной основы» отбрасы-
вается перед окончанием, начинающимся с гласного (рус. coca- + у
—> сосу), конечный j — перед суффиксом, начинающимся с соглас-
ного (uepaj- + л —► играл), и т. д., а для ряда форм постулируются
«более глубокие усечения» и разные дополнительные правила.
Литература
Халле М. О правилах русского спряжения // American contributions to the
5th International Congress of Slavists. V. 1. The Hague, 1963; Бромлей С. В.
Принципы классификации глагола в современном русском языке // Вопросы
языкознания. 1965. № 5; Маслов Ю. С. Некоторые спорные вопросы морфо-
логической структуры славянских глагольных форм // Сов. славяноведение.
1968. № 4 (см. также наст, изд., с. 706—728. — Прим, ред.); Русская грам-
500
Статьи по аспектологии
матика. Т. 1. М., 1980; СемереньиО. Введение в сравнительное языкозна-
ние. Пер. с нем. М., 1980; Иванов Вяч. Вс. Славянский, балтийский и ранне-
балканский глагол. Индоевропейские истоки. М., 1981; Якобсон Р. Русское
спряжение // Якобсон Р. Избр. работы. М., 1985; Thelin N. В. Towards a The-
ory of Verb Stem Formation and Conjugation in Modem Russian. Uppsala, 1975;
см. также лит. при ст. «Глагол» (с. 496—497 наст. изд. — Прим. ред.).
Вид глагольный
Вид глагольный (в международной терминологии — ас-
пект) — грамматическая категория глагола, обобщенно указываю-
щая, «как протекает во времени или как распределяется во времени»
(А. М. Пешковский) обозначенное глаголом действие. В отличие от
категории глагольного времени, В. связан не с дейктической темпо-
ральной (временной) локализацией действия, а с его внутренней
«темпоральной структурой», с тем, как она интерпретируется гово-
рящим. Категория В. в разных языках характеризуется значитель-
ным многообразием как со стороны внешних (синтетических или
аналитических) форм своего выражения, так и со стороны содержа-
ния. В языках мира выделяются аспектуальные противопоставления,
связанные с достижением/недостижением внутреннего предела дей-
ствия, с подчеркиванием процесса протекания действия, с понятием
состояния и достигнутого состояния, с понятиями многократности,
обычности и т. п. Противопоставление значений этого типа высту-
пает как В., поскольку оно получает в том или ином языке статус
грамматической категории. В противном случае оно рассматривается
как семантическая (понятийная) категория (И. И. Мещанинов) или
как противопоставление «аспектуальных классов» (динамические/
статические, предельные/непредельные глаголы) и их подклассов —
т. наз. способов действия в рамках функционально-семантического
поля аспектуальности (А. В. Бондарко), т. е. в составе широкой со-
вокупности грамматических, словообразовательных, лексических и
иных средств, служащих для выражения такого рода значений.
В русском и других славянских языках грамматически противо-
поставлены совершенный и несовершенный В. (перфектив и импер-
фектив). Семантической базой этого противопоставления являются
предельные глаголы, причем сов. В. сигнализирует достижение пре-
дела и, в силу этого, представляет действие в его неделимой цело-
стности, а несов. В. нейтрален к признаку достижения предела и к
признаку целостности; во мн. случаях он указывает на действие,
лишь в перспективе направленное к пределу или вовсе не преду-
Глагол
501
сматривающее предела (у непредельных глаголов). В контексте вы-
сказывания значение одного и другого вида в зависимости от ряда
условий реализуется в одном из частных видовых значений (в одной
из частных функций). У сов. В. выделяются конкретно-фактическая
{Я открыл окно), наглядно-примерная (Татьяна то вздохнет, то
охнет) и др. функции. У несов. В. главными частными функциями
являются конкретно-процессная (Я открывал окно — в тот момент),
неограниченно-кратная (открывал по вечерам и т. п.) и обобщенно-
или общефактическая (Ты открывал окно? — Да, открывал), когда
важен факт сам по себе, а не его протекание, результат, возможная
многократность и т. д. Несов. В. выражает также постоянное отно-
шение (Сумма углов треугольника равняется двум прямым) и др.
значения и выступает вместо сов. В. в позициях нейтрализации,
напр. в т. наз. историческом настоящем: Вчера он приходит и гово-
рит (вместо пришел и сказал).
Противопоставление сов. и несов. В. проходит в славянских язы-
ках через всю систему глагола. В плане выражения виды различают-
ся: сочетаемостью, ср. невозможность постановки сов. В. по-
сле фазовых глаголов типа начать, кончить, продолжать (начал
писать, но не написать), после все, все больше (Он все полнел, но не
...располнел)', составом парадигмы, ср. в русском языке от-
сутствие причастий на -щий и будущего сложного в числе форм сов.
В.; строением глагольной основы: за корневыми основа-
ми закреплено значение несов. В., реже (ср. дать, бросить) сов. В.;
добавление приставки (с-делать, про-делать, от-делать) или суф-
фикса однократности (маз-ну-тъ) делает основу предельной и пере-
водит ее в сов. В. (перфективирует); добавление суффикса импер-
фективации создает производную основу несов. В. (да-ва-ть, брос-
а-ть, про-дел-ыва-ть), которая может снова перфективироваться
(надавать обещаний, побросать). Если между образованиями про-
тивоположных видов нет различий в лексическом значении, возни-
кает чисто видовая соотносительность (видовая пара): дать — да-
вать, проделать — проделывать и др. (также — с использованием
т. наз. пустой приставки: делать — сделать или супплетивизма:
брать — взять). Многие глаголы стоят по семантическим или
формальным причинам вне видовых пар, являясь «только несовер-
шенными» (зависеть, учительствовать) или «только совершен-
ными» (рухнуть, побросать). Есть также двувидовые основы, от
каждой из которых образуются формы обоих видов (ср. женить,
исследовать). Спорным остается вопрос, является ли В. в русском
языке словообразовательной или словоизменительной категорией.
502
Статьи по аспектологии
Со славянским совершенным В. ряд ученых сближает некоторые
префиксальные глагольные образования др. языков. Эти сближения
наиболее убедительны для языков, в которых получили развитие те
или иные средства имперфективации префиксальных глаголов, напр.
для литовского, осетинского, венгерского.
В современных английском, испанском и некоторых др. языках
выделяют т. наз. прогрессивный В. (прогрессив, англ. Progressive,
или континуатив, англ. Continuous), изображающий действие в про-
цессе его осуществления в конкретный момент времени (англ. I ат
writing, исп. estoy escribiendo ‘Я пишу в данный момент’) и противо-
поставленный в различных временах, наклонениях и инфинитиве
«общему» В. (непрогрессиву). Прогрессивный В. представлен ана-
литическими формами. Иногда в качестве В. рассматривают также
аналитический перфект английского, романских и ряда др. языков.
В др.-греческом языке были противопоставлены три В.: пре-
зентно-имперфектный, близкий по значению славянскому несов. В.
(но не выступавший в общефактической функции), аористический,
близкий к сов. В. (но использовавшийся и при простом указании на
факт, в частности, с обстоятельством длительности), и перфектный,
обозначавший состояние (обычно как результат предшествующего
изменения): hesteka ‘Я (стал и) стою’. Эти В. различались синтак-
сическим употреблением, составом форм (так, в рамках аористиче-
ского В. нет форм наст, вр.), строением основы (чередованиями,
суффиксами, редупликацией), отчасти и личными окончаниями
(особыми в перфектном В.).
В различных языках выделяют также многократный (итератив,
фреквентатив) и некоторые другие В. В одном языке могут совме-
щаться разные видовые противопоставления. С др. стороны, есть
языки, не имеющие категории В., в которых достигнутость/недо-
стигнутость предела действия и др. аспектуальные значения обычно
явствуют из соотношения предикатов, соседствующих в составе вы-
сказывания, или выражаются др. средствами функционально-семан-
тического поля аспектуальности (таков, напр., немецкий язык).
Категория В. связана с другими глагольными категориями, осо-
бенно тесно — с категорией времени. Эта связь проявляется в не-
возможности образования некоторых времен в рамках одного из В.,
в специфическом использовании некоторых видо-временных форм:
так, в русском и других славянских языках (кроме южнославян-
ских) наст, время сов. В. преимущественно используется в зна-
чении будущего. В ряде языков некоторые противопоставления по
категории В. представлены лишь в сфере прош. времени. В араб-
Глагол
503
ском, китайском, ряде африканских языков видовое противопо-
ставление вообще не отделено от временного. Так, в глаголе язы-
ков йоруба и игбо форма, выражающая завершенное действие, ав-
томатически обозначает прош. вр., а форма, выражающая проте-
кающее действие, — наст. вр. (если в предложении нет лексиче-
ских показателей, противоречащих этим временным значениям).
См. лит. при ст. Аспектология (с. 524 наст. изд. — Прим. ред.).
Имперфект
Имперфект (лат. imperfectum, букв. — незавершенное) — ви-
до-временная форма глагола в ряде индоевропейских и других язы-
ков, обозначающая прошедшее действие или состояние, рассматри-
ваемое в процессе его протекания или повторения без указания на
момент завершения или прекращения, напр, др.-греч. emdchonto ‘они
сражались’ (в тот определенный момент или неоднократно). И.
употребляется обычно при описании постоянных ситуаций прошло-
го, обычаев, а также действий, протекающих одновременно с други-
ми и служащих для них фоном: лат. cum intravit, се па bam ‘Когда
он вошел, я обедал’. Ср. также «И. попытки» (imperfectum de conatu):
др.-греч. edidoun, лат. dabam, болг. давах — ‘я давал’, т. е. ‘пытался
дать, предлагал’.
Значением процессности, незавершенности И. противопоставля-
ется аористу или его эквивалентам (латинскому «историческому
перфекту», французскому passe simple, турецкому «прошедшему ка-
тегорическому» и т. д.), т. е. формам, обозначающим прошедшее
действие как совершившийся факт, а в повествовании — как оче-
редной постулат, шаг в ряду последовательных событий. Вместе с
тем как обозначение ситуации прошлого, обособленной от настоя-
щего момента, И. противопоставлен перфекту, так или иначе указы-
вающему на связь между прошлым и настоящим.
В др.-греческом (а также в древних индоиранских языках) И.
входит в состав презентной группы форм (противопоставленной ао-
ристической и перфектной группам) и образуется от презентной ос-
новы с помощью показателей прош. вр. — аугмента и т. наз. вторич-
ных окончаний. Этот тип образования И. не является общеиндоев-
ропейским. В ряде ветвей представлены новообразования. В
латинском языке И. входит в группу инфекга, т. е. «незавершенных»
времен, образуемых от основы наст. вр. и противопоставленных
группе перфекта. В др.-славянских языках И. образуется от основы
504
Статьи по аспектологии
аориста (реже от основы наст, вр.) с помощью суффиксального ком-
плекса — ст.-слав. -Ъа- (-аа) + -х- (чередующегося с -ш- и -с-) — и
окончаний, отчасти совпадающих с окончаниями аориста. В некото-
рых индоевропейских языках (напр., в санскрите) И. рано утратил ви-
довую специфику и превратился в основное повествовательное время.
И. современных романских языков, являющийся продолжением
латинского И., противопоставлен и старому синтетическому, и но-
вому аналитическому перфекту. Однако во французском языке он
все шире используется в повествовании при изображении последо-
вательно наступающих событий (т. наз. imparfait pittoresque ‘живо-
писный И.’).
Из современных славянских языков И. как живая форма сохраня-
ется в болгарском и македонском языках, где, как и в др.-славян-
ских, образуется в несов. и сов. виде. И. сов. вида часто обозначает
неограниченное повторение в прошлом действия, каждый отдельный
акт которого рассматривается как завершенный: болг. Той се хилеше,
щом го зърнеше отдалеч ‘Он улыбался [И. несов. вида], как
только (бывало) увидит его издали’. Большинством славянских язы-
ков И. утрачен, функциональным эквивалентом И. в современном
русском языке является прошедшее несовершенное в конкретно-
процессном, неограниченно-кратном, постоянно-непрерывном и
близких значениях; как эквивалент И. сов. вида выступает конструк-
ция типа «бывало увидит».
В грамматиках некоторых языков (напр. немецкого, скандинав-
ских, финского), не имеющих противопоставления И. формам с функ-
цией аориста, термином «И.» иногда обозначают простое прош. вре-
мя типа нем. machte ‘делал’ или ‘сделал’, las ‘читал’ или ‘прочитал’.
Литература
Cmojuheeuh А. Значен»е аориста и имперфекта у српскохрватском ]езику.
Ljubljana, 1951; Маслов Ю. С. Имперфект глаголов совершенного вида в
славянских языках // Вопросы слав, языкознания. 1954. Вып. 1; Бунина И. К.
Система времен старославянского глагола. М., 1959; Тройский И. М. Замет-
ки о видо-временной системе латинского глагола // Вопросы грамматики:
Сб. статей к 75-летию акад. И. И. Мещанинова. М.; Л., 1960; Вопросы гла-
гольного вида. М., 1962; Деянова М. Имперфект и аорист в славянските ези-
ци. София, 1966; Станков В. Имперфекты в съвременния български кни-
жовен език. София, 1966; Tesniere L. Imparfait et imperfectif // Casopis pro
modem! fililogii. 1929. Rod. 15. Se§. 3—4; Pollak W. Studien zum «Verbal-
aspekt» im Franzdsischen. Wien, 1960; Kurylowicz J. The Inflectional Categories
of Indo-European. Heidelberg, 1964; Wandruszka M. Les temps du pass£ en
Глагол
505
fran^ais et dans quelques langues voisines // Le fran^ais modeme. 1966. T. 34;
Johanson L. Aspekt im Tilrkischen. Uppsala, 1971; Pfister M. L’imparfait, le
passe simple et le passd composd en fran^ais modeme // Revue de linguistique
romane. 1974. Vol. 38.
Перфект
Перфект (от лат. perfectus — совершенный) — видо-временная
форма глагола (собственно П.), обозначающая состояние в на-
стоящем как результат предшествующего действия, изменения (т.
наз. статальный П.) и/или действие, событие, состояние про-
шлого, чем-либо важное для настоящего, рассматриваемое с точки
зрения настоящего, вне связи с другими фактами прошлого (ак-
циональный П.). Ср. др.-греч. kektemai ‘я (приобрел и) имею’,
anabebeka ‘я пришел (и нахожусь здесь)’. В общей теории граммати-
ки и в грамматике древних индоевропейских и ряда современных
языков кроме собственно П. выделяют группу перфекта
(перфектный разряд). Формы, принадлежащие помимо П. перфект-
ному разряду (плюсквамперфект, футур перфекта), относят состоя-
ние к прошлому или к будущему, а предшествующий факт соответ-
ственно к предпрошедшему или предбудущему. Перфектный разряд
обычно имеет свои вербоиды (инфинитив, причастия).
Древний индоевропейский П., четко представленный в др.-грече-
ском и индоиранских языках, характеризовался особыми личными
окончаниями и особым образованием основы (чередования в корне-
вом гласном, редупликация, в более поздних формах специальные
суффиксы). Предполагают, что этот древний П. восходит к негла-
гольным словам, обозначавшим состояние и постепенно втягивав-
шимся в систему глагола. Дальнейшее развитие П. шло в направле-
нии от статальности к акциональности. В итоге старый П. функцио-
нально сближался с неперфектными образованиями прош. времени и
либо вытеснял их, либо смешивался с ними (напр., в латыни), либо
он сам выходил из употребления (напр., в праславянском языке).
Одновременно возникали новые аналитические образования с
функцией П., построенные с использованием причастия, напр. обще-
славянский аналитический П. типа ст.-слав. даль кси ‘ты дал’, пер-
воначально ‘ты — давший’, зап.-европейский аналитический П. с
вспомогательным глаголом ‘быть’ (нем. er ist gekommen, франц, il est
venu ‘он пришел’, первонач. ‘он — пришедший’) и со вспомогатель-
ным глаголом ‘иметь’ (нем. er hat das getan, англ, he has done it ‘он
506
Статьи по аспектологии
это сделал’, первоначально ‘он имеет это сделанным, у него это сде-
лано’, ср. при др. порядке слов: he has it done с сохранением перво-
начального значения).
Новый П. в общих чертах повторяет эволюцию от статальности к
акциональности, но в разных языках не в одинаковой мере. Так, анг-
лийский Present Perfect семантически довольно четко противопос-
тавлен неперфектному претериту (Past Indefinite). Типичны несо-
вместимость английского П. с любой точной локализацией прошед-
шего события во времени, а также с обстоятельствами законченного
периода (вроде yesterday ‘вчера’) и т. наз. инклюзивное употребле-
ние при обозначении ситуации, начавшейся в прошлом и продол-
жающейся в настоящем (I have lived here for ten years ‘Я живу здесь
10 лет’). В немецком языке П. как неповествовательное («актуаль-
ное») прошедшее противопоставлен претериту, используемому по
преимуществу в повествовании. Напротив, во французском языке
аналитический П. (passd compose) широко выступает в ряде непер-
фектных функций, даже в качестве повествовательного времени раз-
говорной речи, оттеснив passe simple в сферу речи книжной. Среди
славянских языков болгарский и македонский полностью сохранили
противопоставление П. простому прошедшему (аористу и импер-
фекту), а в большинстве славянских языков П. (рус. дал, польск.
dalem, чеш. dal jsem и т. д.) вытеснил старое простое прошедшее.
Значение П. представлено в причастных конструкциях типа рус.
стол накрыт. В современных русских говорах развились новые
формы П. с использованием деепричастия: он привыкши, сын же-
нивши, и с использованием страдательного (по форме) причастия и
конструкции с предлогом у: у него привыкнуто, у сына женёнось
(ср. также плюсквамперфект: он был привыкши, у него было привык-
нуто). В говорах, отчасти и в просторечье некоторых славянских
языков в той же функции представлены сочетания страдательного
(по форме) причастия с глаголами быть и иметь.
Литература
Смирницкий А. И. Перфект и категория временной отнесенности И Ино-
странные языки в школе. 1955. № 1—2; Деянова М. История на сложните
минали времена в български, сърбохърватски и словенски език. София,
1970; Кузьмина И. Б., Немченко Е. В. Синтаксис причастных форм в рус-
ских говорах. М., 1971; Штелинг Д. А. Категория перфект/неперфект и
грамматика текста И Иностранные языки в школе. 1975. № 5; Перелъму-
тер И. А. Общеиндоевропейский и греческий глагол. Видо-временные и за-
логовые категории. Л., 1977; Типология результативных конструкций (Ре-
Глагол
507
зультатив, статив, пассив, перфект). Л., 1983; Трубинский В. И. Очерки рус-
ского диалектного синтаксиса, Л., 1984; Chantraine Р. Histoire du parfait grec.
P., 1927; Gallis A. Die neuen slavischen Perfekte vom Typus factum habeo und
♦ casus sum, *casum habeo // Scando-slavica. 1960. Vol. 6; Schmidt К. H. Das
Perfektum in indo-germanischen Sprachen // Glotta. 1964. Bd 42. Hft 1/2;
McCoard R. W The English Perfect: Tense-Choice and Pragmatic Inferences.
Amsterdam [a. o.], 1978; Inoue K. An Analysis of the English Present Perfect //
Linguistics. 1979. Vol. 17. №7/8; Anderson L. The «perfect» as a universal and
as a language-specific category // Tense-Aspect: Between Semantics and Prag-
matics. Amsterdam, 1982.
Претерит
Претерит (от лат. praeteritus — прошедший) — прошедшее
время глагола. При наличии в языке нескольких прошедших времен
термином «П.» обозначают либо всю их совокупность, либо один
определенный тип этих временных форм, обычно — синтетическое
прошедшее, преимущественно выступающее в нарративной (повест-
вовательной) функции. Так, в ряде германских языков синтетическое
П. (нем. ich machte ‘я делал/сделал’, ich nahm ‘я взял/брал’ и т. д.)
противостоит аналитическому перфекту (не используемому в связ-
ном повествовании) и плюсквамперфекту. В грамматике ряда сла-
вянских языков простым П. называют совокупность аориста и им-
перфекта, а в славянских языках, утративших эти формы, иногда го-
ворят о новом «универсальном (общем) П.», развившемся из
перфекта. В истории ряда индоевропейских языков отмечается от-
теснение и даже полная утрата синтетического П. и замена его фор-
мами перфекта, расширившего свои функции.
См. лит. при статьях Время глагольное, Имперфект (с. 504—505, 511
наст. изд. — Прим, ред.), Аорист.
ВРЕМЯ
Время глагольное
Время глагольное —грамматическая категория глагола,
являющаяся специфическим языковым отражением объективного
времени и служащая для темпоральной (временнбй) локализации
события или состояния, о котором говорится в предложении. Эта
локализация является дейктической, т. е. соотнесенной прямо или
косвенно с реальным или воображаемым hie et nunc ‘здесь и теперь’.
Она заключается в указании посредством противопоставленных друг
другу временных форм (глагольных времен) на одновремен-
ность, предшествие или следование события моменту речи или — в
случае т. наз. относительной временной ориентации — какой-то
другой точке отсчета. В некоторых языках формы В. указывают и на
временную дистанцию (близость или отдаленность события). Лока-
лизация, даваемая категорией В., может сочетаться с более деталь-
ным указанием времени при помощи лексических и синтаксических
средств (обстоятельств времени, соответствующих союзов и т. д.).
В современном русском языке глагольные времена, при их прямом
употреблении, определяют событие непосредственно по отношению
к моменту речи как одновременное (настоящее время), предшеству-
ющее (прошедшее время) или последующее (будущее время). При
относительном употреблении, напр. в придаточных предложениях,
зависящих от глаголов мысли, чувства и речи, событие ориентирова-
но по отношению ко времени действия главного предложения: Ему
показалось, что в доме кто-то ходит, Он сказал, что приедет.
В ряде языков существуют специальные «относительные» време-
на, дающие сложную, двух- (и даже трех-)ступенчатую ориентацию,
Время
509
т. е. ориентирующие событие по отношению к какой-либо точке от-
счета, локализуемой, в свою очередь, относительно момента речи. Та-
ковы «времена предшествия» — предпрошедшее (плюсквамперфект),
предбудущее (лат. futurum exactum) и перфект, впрочем, занимающий
в системе относительных времен особое место; «времена следования»,
напр. будущее в прошедшем (лат. futurum praeteriti), и времена, со-
вмещающие следование и предшествие («будущее предварительное
в прошедшем»). Некоторые исследователи выделяют еще «времена
одновременности», например, как «прошедшее одновременности»
(«настоящее в прошедшем») трактуют имперфект старославянского,
латинского, французского, болгарского и некоторых др. языков.
Особый случай представляет переносное, метафорич. употребле-
ние времен, когда говорящий мысленно переносится в другой вре-
менной план, как бы заново «проигрывая» прошлые события (т. наз.
историческое настоящее: Иду я вчера по улице) или предвосхищая
будущие (Ну, я пошел', Мы погибли),
В непредикативных формах глагола (вербоидах) выступает, как
правило, относительная ориентация — на время существования си-
туации, описываемой сказуемым соответствующего предложения.
Ср. деепричастия русского языка, указывающие, в зависимости от
вида глагола, либо на одновременность сопутствующего действия
главному (прощаясь, говорил...), либо на его предшествие (про-
стившись, пошел домой) и на наличие состояния-результата (сидел
сгорбившись). Значения одновременности, предшествования и сле-
дования действий и др. временные отношения между действиями,
выражаемые глагольными формами, некоторыми языковедами выде-
ляются в особую языковую категорию — таксис.
Средства выражения категории В. в языках мира разнообразны.
Нередко даже в одном языке используются на равных правах синте-
тические и аналитические формы (ср. пишу — буду писать).
Категория В. тесно связана с категориями вида и наклонения, что
иногда затрудняет ее выделение. Времена дифференцируются по ви-
ду (напр., в славянских языках). В косвенных наклонениях противо-
поставление времен отсутствует (напр., в русском языке) или сведе-
но к минимуму. Наличие во многих языках нескольких отдельных
времен в рамках прошедшего, а иногда также в рамках настоящего и
будущего, бывает обусловлено не только наличием относительных
времен, но и существованием между соответствующих формами
смысловых различий, относящихся к области видовых (аспектуаль-
ных) значений. Именно так противостоят друг другу в ряде языков
аорист и имперфект. Видовым, по крайней мере по происхождению,
510
Статьи по аспектологии
является в некоторых языках и противостояние перфекта другим
формам прош. вр. Яркая модальная окрашенность буд. вр. и особен-
но будущего в прошедшем, побуждает многих ученых исключать
эти формы из категории В. и относить их к категории наклонения.
Привлечение данных по неиндоевропейским языкам показывает, что
вид, время и наклонение нередко выступают в нерасчлененном
единстве. Так, основные формы арабского глагола, т. наз. перфект и
имперфект, выражают нерасчлененно значение вида и относитель-
ного времени: перфект — значение завершенного действия, предше-
ствующего «точке отсчета», имперфект — значение незаконченного
действия, одновременного ей. Глагольные формы бирманского язы-
ка, америндских языков хопи и меномини, некоторых австралийских
языков нерасчлененно выражают время и наклонение.
Уже Аристотель выделял В. как характерную особенность глаго-
ла в отличие от имени. Позже в европейской научной традиции уче-
ние о категории В. опиралось главным образом на систему глаголь-
ных времен латыни, различающую основные и относительные вре-
мена. Соответственно М. В. Ломоносов насчитывал в русском языке
10 времен, трактуя в ряде случаев видовые и некоторые близкие к
ним различия как временные. С осознанием категории вида количе-
ство выделяемых времен уменьшалось, и в сер. 19 в., отчасти в связи
с неразграничением прямых и метафорических употреблений форм
В., была выдвинута теория об отсутствии категории В. в русском
глаголе (К. С. Аксаков, Н. П. Некрасов). Более адекватную картину
категории В. в русском языке и в его истории дает А. А. Потебня.
Употребление времен русского глагола подробно описано в работах
А. А. Шахматова, А. М. Пешковского, В. В. Виноградова, Н. С. По-
спелова, А. В. Бондарко и др.
В современном зарубежном языкознании значительное распро-
странение получила реинтерпретация традиционной теории времен,
предложенная X. Рейхенбахом и оперирующая тремя понятиями:
событие (Е — от англ, event), момент речи (S — от speech moment) и
момент референции, соотнесения (R — от reference). Последний мо-
жет совпадать с моментом события (напр., в простом прош. вр. анг-
лийского языка, в буд. вр.), или с моментом речи (в англ. Present Per-
fect), или с тем и другим моментом сразу (в наст, вр.) или не совпа-
дать ни с тем, ни с другим (напр., в плюсквамперфекте, в котором
все три момента выстраиваются в последовательность Е — R — S).
Близкую систему с другой символикой предложил У. Э. Булл.
Перспективно рассмотрение категории В. с позиций лингвистики
текста, основанное на отграничении эпического повествования от
Время
511
других видов сообщений. Предшественником этого подхода был
Д. Белич, выделивший сферу «синтаксического индикатива», в ко-
тором употребление всех форм В. соотнесено с реальным моментом
речи, и сферу «синтаксического релятива», в которой прошлое как
бы полностью отрешено от реального настоящего и изображается са-
мо по себе. Э. Бенвенист разграничил «план речи», использующий во
французском языке все времена, кроме «аориста» (passe simple), и все
три грамматических лица, и «план истории», использующий только
«повествовательные» времена (во французском языке — аорист, им-
перфект, плюсквамперфект, конструкцию il allait partir, но не слож-
ный перфект) и — в чистом случае — только 3-е л. ед. и мн. ч.
X. Вайнрих на материале ряда романских и германских языков раз-
работал концепцию, соответственно противопоставляющую времена
«обсуждаемого» и времена «повествуемого» мира (besprochene und
erzahlte Welt).
Литература
Есперсен О. Философия грамматики: Пер. с англ. М., 1958; Бунина И. К.
Система времен старославянского глагола. М., 1959; Иванова И. П. Вид и
время в современном английском языке. Л., 1961; Поспелов Н. С. О двух
рядах грамматических значений глагольных форм времени в современном
русском языке // Вопросы языкознания. 1966. № 2; Бондарко А. В. Вид и
время русского глагола. М., 1971; Сыромятников Н. А. Система времен в
новояпонском языке. М., 1971; Виноградов В. В. Русский язык. Грамматиче-
ское учение о слове. 2-е изд. М., 1972; Бенвенист Э. Общая лингвистика:
Пер. с франц. М., 1974; Русская грамматика. Т. 1. М., 1980; БелиЬА. О
)езичко] природи и ]езичком развитку. Кн>. 1. Београд, 1958; СтевановиЬ М.
Функцще и значен>а глаголских времена. Београд, 1967; Станков В. Българ-
ските глаголни времена. София, 1969; Reichenbach Н. Elements of Symbolic
Logic. N. Y., 1947; Bull W. E. Time, Tense and the Verb. Berkeley; Los Angeles,
I960; Strunk K. Zeit und Tempus in altindogermanischen Sprachen // Indoger-
manische Forschungen. 1968. Bd 73; Guillaume G. Temps et verbe. P., 1968;
Wunderlich D. Tempus und Zeitreferenz im Deutschen. Miinchen, 1970;
McCawley J. Tense and time reference in English // Studies in Linguistic Seman-
tics. N. Y.; Chicago; San Francisco, 1971: Weinrich H. Tempus. 3. Aufl. Stuttgart
[u. a.], 1977; ComrieB. Tense. Cambridge, 1985.
Прошедшее время
Прошедшее время (лат. Praeteritum) — форма финитного
глагола, указывающая, что ситуация, о которой говорится в предло-
512
Статьи по аспектологии
жении, предшествует моменту речи или другому моменту, мысленно
приравниваемому к моменту речи. Во многих языках есть по не-
скольку различающихся форм П. в. у одного глагола. Выделяется
повествовательное П. в. (нарратив), используемое в рассказе
о событиях прошлого или о вымышленных событиях, относимых к
любому времени, в частности и к будущему, и неповествова-
тельное, актуальное прошедшее (акциональный перфект), обозна-
чающее такое событие прошлого, которое по своим прямым или
косвенным последствиям важно для настоящего момента. Повество-
вательное прошедшее может подразделяться на аорист, обозначаю-
щий событие как звено в последоват. цепи событий и как бы продви-
гающий повествование вперед во времени, и имперфект, обозна-
чающий событие, одновременное другому событию прошлого, и,
т. о., как бы задерживающий повествование на каком-то этапе вре-
менной последовательности. Иногда особыми формами выделяется
предварительное прошедшее (антепретерит, плюсквамперфект).
Эти и др. разновидности П. в. по отдельности или в разных ком-
бинациях друг с другом составляют содержание соответствующих
грамматических форм и описательных конструкций, выполняющих
их функции. Раздельные формы для этих разновидностей П. в. суще-
ствуют во французском и др. романских, древних славянских, со-
временном болгарском, албанском, турецком и др. языках; в славянских
языках эти формы, кроме того, дифференцируются по виду. В не-
мецком, шведском, датском, финском языках в функции повествова-
тельного П. в. (но без подразделения на две разновидности) высту-
пает простой претерит, в функции неповествовательного П. в. — пер-
фект, в функции предварительного П. в. — плюсквамперфект. Ана-
логично и в английском, где, впрочем, функции имперфекта частич-
но соответствует видо-временная форма Past Progressive, противо-
поставленная простому претериту. При простой констатации изоли-
рованных фактов прошлого претерит и перфект могут употребляться
как взаимозаменяемые формы, разграничиваемые стилистически или
(в английском языке) исходя из различий в сочетаемости с некото-
рыми типами обстоятельств. В классической латыни значение аорис-
та объединено с неповествовательным П. в. в общей форме, тради-
ционно называемой перфектом, противопоставленной имперфекту.
В истории языков нередко наблюдается перераспределение функций
между формами П. в.
В русском, как и в большинстве современных славянских языков,
система П. в. на протяжении истории упростилась — за счет утраты
имперфекта и аориста (а также плюсквамперфекта) и превращения
Время
513
перфекта в универсальное П. в., дифференцируемое по виду: П. в.
сов. вида функционально соответствует аористу, перфекту и плюсквам-
перфекту; П. в. несов. вида — чаще всего имперфекту, но в опреде-
ленных случаях и всем остальным формам П. в. древнерусского языка.
При образовании форм П. в. используются разл. средства: аффик-
сы, чередования в корне (англ, sing ‘пою’ —sang ‘пел’), сдвиги уда-
рения (напр., в болгарском языке), изменения тона (в некоторых аф-
риканских и американских языках), супплетивизм (рус. иду — шел)
и т. д., широко используются аналитические формы. В истории язы-
ков отмечено как оттеснение простых форм аналитическими (в чеш-
ском, словацком, словенском, южнонемецком говорах, отчасти во
французском и др.), так и «синтетизация» аналитических форм, пол-
ная— за счет утраты вспомогательного глагола (как в рус. дал из
первоначального далъ есмь, даль ecu и т. д.) или частичная за счет
превращения вспомогательного глагола в своего рода подвижное
окончание (как в польск. czytalem ‘я читал’, czytales ‘ты читал’
и т. д., ср. czys czytal? ‘читал ли ты?’ — с переносом окончания к во-
просительной частице czy).
См. лит. при статьях Время глагольное, Аорист, Имперфект, Перфект
(см. с. 504—505, 506—507, 511 наст. изд. — Прим. изд.).
Настоящее время
Настоящее время (презенс, лат.praesens) — форма финит-
ного глагола, указывающая в прямом употреблении, что ситуация, о
которой говорится в предложении, либо одновременна моменту речи
(Тсс! Ребенок спит), либо повторяется на протяжении периода
времени, охватывающего момент речи (В последнее время ребенок
плохо спит). В первом случае Н. в. является конкретным, или ак-
туальным, во втором — повторительным, многократным, или абст-
рактным. В русском языке эти значения разграничиваются контек-
стом и ситуацией, а иногда и выбором глагольной лексемы (ср. Он
идет быстро — Он ходит быстро)', в некоторых языках для разгра-
ничения используются разные грамматические формы. Так, англ, is
sleeping означает ‘спит в данный момент’ (Present Progressive), а
sleeps ‘спит вообще’ (Present Indefinite), тур. okuyorum — ‘читаю в
данный момент’, a okurum ‘читаю вообще’.
Особый случай представляет т. наз. вневременное (всевременное)
Н. в., или «настоящее вечных истин», обозначающее ситуацию, су-
ществующую постоянно, всегда (Земля вращается вокруг Солнца)
514
Статьи по аспектологии
или повторяющуюся постоянно (При нагревании тела расширяются)
или как правило («гномическое настоящее» в пословицах: Смелость
города берет). Употребление здесь форм Н. в. (в англ. Present Indefi-
nite, в тур. форм типа окигит) объясняют либо немаркированностью
Н. в. в системе времен (оно является наиболее «нейтральным» вре-
менем, часто определяемым отрицательно как «непрошедшее»), ли-
бо тем, что понятие «всегда» включает, в частности, и момент речи.
Выделяют еще некоторые более специальные типы прямого
употребления Н. в.: потенциально-качественное Н. в. (Он говорит
по-французски в смысле ‘умеет говорить’, где форма глагола дает
характеристику лица, отмечает постоянно наличное свойство, про-
являющееся при случае); т. наз. расширенное Н. в. (Я живу здесь
уже 10 лет), охватывающее кроме настоящего момента некоторый
отрезок прошлого и передаваемое в ряде языков, напр. в англий-
ском, шведском, формами «инклюзивного» перфекта; т. наз. изобра-
зительное (описательное) настоящее, описывающее некую вообра-
жаемую картину (На севере диком стоит одиноко на голой вершине
сосна, М. Ю. Лермонтов); «настоящее сохраняющейся релевантно-
сти», обозначающее прошлый факт, который остается значимым в
момент речи (В последнем письме он передает вам привет), либо
вводящее цитату или пересказ положения, которое было выдвинуто
в прошлом, но существует как определенный постулат, не завися-
щий от течения времени (т. наз. табеллярное настоящее: Протагор
учит, что человек — мера всех вещей)’, комментирующее настоящее:
сценическое — в сценических ремарках, служащих для актеров ин-
струкцией о действиях, выполняемых ими по ходу пьесы; настоящее
изложения — в изложениях содержания литературных произведений.
Среди переносных употреблений выделяется т. наз. историческое
(повествовательное, нарративное) настоящее (praesens historicum),
когда формы Н. в. повествуют о событиях, имевших место в про-
шлом, но изображаемых как современные настоящему моменту
(В 1725 году Петр I умирает), или о событиях, составляющих худо-
жественный вымысел (...пробили Часы урочные: поэт Роняет мол-
ча пистолет, А. С. Пушкин). Часто настоящее историческое связано
с особой живостью и наглядностью изложения. К числу переносных
относят также употребление Н. в. вместо будущего для обозначения
события, заранее запланированного (Завтра мы идем в театр) или
же только живо воображаемого. Однако в некоторых языках формы
Н. в. используются при обозначении событий будущего настолько
широко, что представляется более правильным объяснить это упо-
требление общей немаркированностью Н. в. Так, нем. Ich spreche mit
Время
515
ihm может значить не только ‘я говорю с ним’, но и ‘я поговорю, бу-
ду говорить с ним’, причем и вне сочетания с обстоятельствами, ука-
зывающими на будущее, а также без каких-либо эмоциональных или
экспрессивных коннотаций.
От переносного употребления Н. в. следует отличать «относи-
тельное» употребление, являющееся нормой в русском и других сла-
вянских языках в придаточных предложениях, зависящих от глаго-
лов чувства, мысли и речи, напр. Он чувствовал (или: почувствует),
что приближается гроза (приближение грозы одновременно мо-
менту, обозначенному формой глагола в главном предложении). В
русском и других славянских языках Н. в. четко дифференцировано
по виду, причем настоящим в собственном смысле признается толь-
ко Н. в. несов. вида; именно оно выступает во всей полноте функций
Н. в. В русском, чешском, польском языках, в отличие от южносла-
вянских, Н. в. глаголов сов. вида морфологически не отграничено от
буд. вр. того же вида. Во всех славянских языках Н. в. сов. вида ис-
пользуется в качестве неактуального настоящего — повторительно-
го (То как зверь она завоет, то заплачет как дитя, А. С. Пушкин),
потенциального (В сосуд войдет 3 литра, Он вечно все перепутает,
Никак не пойму) и т. д., а также в качестве исторического настояще-
го применительно к многократному действию (Татьяна то вздох-
нет, то охнет), а в некоторых славянских языках (напр., в чешском,
сербскохорватском) и применительно к однократному действию (ср.
и в русском в обороте с как: вдруг как закричит). Формальное вы-
ражение Н. в. может быть синтетическим (напр., в русском языке —
системой личных окончаний, не повторяющейся в прош. вр., и осо-
бенностями в строении основы), аналитическим (напр., в армянском
языке — сочетанием причастия со вспомогательным глаголом
‘быть’), или синтетическим в одних и аналитическим в других фор-
мах (напр., в английском языке). Иногда Н. в. выделяется на фоне
др. времен нулевым показателем. Так в русском языке глагол быть в
Н. в. часто представлен нулем (Человек смертен', Ты здесь?). Нуле-
вая связка в Н. в. встречается и во многих др. языках.
См. лит. при ст. Время глагольное (с. 511 наст. изд. — Прим. ред.).
Будущее время
Будущее время (футурум, лат. futurum) — форма финитного
глагола, указывающая, что ситуация, о которой говорится в предло-
жении, следует во времени после момента речи или другого момен-
та, мысленно приравниваемого к моменту речи.
516
Статьи по аспектологии
В некоторых языках Б. в. представлено несколькими рядами
форм. Так, в латинском, романском, германском, некоторых славян-
ских, тюркских языках кроме основного будущего (лат. futurum I),
прямо ориентирующего событие относительно момента речи, есть
будущее предварительное, или II (лат. futurum exactum), указываю-
щее на событие, предшествующее определенному моменту в буду-
щем, а также «будущее в прошедшем» (лат. futurum praeteriti), обо-
значающее событие, которое было предстоящим в определенный
момент прошлого. В славянских языках Б. в., как и др. времена,
дифференцируется по виду. ср. рус. «решу» — «буду решать». Б. в.
встречается в переносном употреблении, в частности для указания
на многократное повторение, обычность действия в настоящем и да-
лее в прошлом, напр. Купцы наши — чистые варвары... Три года
будет врать, божиться, плакать — подсовывать гнилье, покуда и
свежее у него не сгниет (А. Н. Толстой). Ср. также «гномическое
будущее» в пословицах, напр. лат. ut sementem feceris, ita metes ‘Как
посеешь (fut. exact.), так и пожнешь (fut. I)’.
Во многих языках для Б. в. типично совмещение временного зна-
чения с различными модальными, особенно со значением возможно-
сти или предположения, относящегося к настоящему (у будущего
предварительного — к прошлому). Так, нем. Er wird krank sein мо-
жет значить и ‘Он будет болен’, и ‘Он, должно быть, болен’, а Ег
wird krank gewesen sein (Futurum И) в большинстве случаев значит
‘Он, должно быть, был болен’. Ср. в русском языке До города будет
километра три. Б. в. иногда употребляется в функции повелитель-
ного наклонения {Пойдешь в магазин и купишь хлеба вместо пойди и
купи). Некоторые лингвисты, напр. Дж. Лайонз, считают, что Б. в. в
равной мере может рассматриваться и как наклонение.
Б. в. представлено не в каждом языке. По сравнению с прош. и
наст. вр. оно является, как правило, более поздним образованием.
Этим объясняются широко встречающееся во многих языках обо-
значение будущих действий формами наст. вр. и значительные раз-
личия в оформлении Б. в. даже между близкородственными языка-
ми, а иногда сосуществование в одном языке параллельных форм
Б. в. без четкой смысловой дифференциации. Различают Б. в. мо-
дального и аспектуального происхождения. Первое развивалось из
переосмысления образований, обозначавших желательность, дол-
женствование или возможность. Таковы аналитические формы Б. в.
в английском языке со вспомогательными глаголами will (первона-
чально— ‘хочу’) и schall (первоначально — ‘должен’), в исланд-
ском с типа (букв.— ‘должен’); южнославянском Б. в. (серб.-хорв.
Время
517
nucahy, болг. ще пиша ‘буду писать’), развившееся из сочетаний с
глаголом, обозначавшим ‘хочу’, другое славянское Б. в., восходящее
к образованиям с праслав. Ьпать ‘имею’ в значении ‘должен’, пред-
ставленное в Б. в. несов. вида в украинском языке (писатиму ‘буду
писать’) и в отрицательных формах Б. в. в болгарском языке (няма
да пиша ‘не буду писать’); романское Б. в. типа франц, je finirai ‘я
кончу, буду кончать’, восходящее к нар.-лат. конструкциям типа
finire habeo ‘имею (т. е. должен) кончить’, а также, по-видимому, и
старый т. наз. сигматический футур (с суффиксом, содержащим «де-
зидеративное» -5-), представленный в ряде индоевропейских языков
(др.-греч. leipso ‘оставлю’, литов, busiu ‘буду’ и др.). Б. в. аспекту-
ального происхождения либо связано с сов. видом (так, будущее
простое типа «решу» в русском, польском, чешском языках разви-
лось из наст. вр. сов. вида и морфологически тождественно с ним),
либо возникает из конструкций со значением начала, становления
признака (немецкое Б. в. со вспомогат. глаголом werden, букв. —
‘становиться’; ср. русские сочетания типа Не стану писать, не по-
лучившие статуса регулярной грамматич. формы). В русском буду
значение Б. в. также развилось из значения становления (индоевро-
пейский корень *bhu- первоначально значил ‘расти’). На базе начи-
нательности развились и формы Б. в. со вспомогательным глаголом
‘приходить’ (напр., в шведском языке) или ‘идти’ (в хауса и некото-
рых других африканских языках).
В русском языке Б. в. глаголов сов. вида, выражаемое формами
наст, вр., носит название будущего простого {напишу), Б. в. глаголов
несов. вида, выражаемое аналитически, — будущего сложного (буду
писать).
См. лит. при ст. Время глагольное (с. 511 наст. изд. — Прим. ред.).
СТАТЬИ
ПО ИСТОРИИ
АСПЕКТОЛОГИЧЕСКИХ
ИССЛЕДОВАНИЙ
АСПЕКТОЛОГИЯ
Аспектология (от лат. aspectus — внешний вид, облик и
греч. logos — слово, учение) — раздел грамматики, изучающий гла-
гольный вид (аспект) и всю сферу аспектуальности, т. е. видовых и
смежных с ними значений, получивших в языке то или иное выра-
жение. Помимо грамматических видовых и видо-временных ка-
тегорий А. изучает аспектуальные классы глаголов (динамические/
статические, предельные/непредельные глаголы) и их подклассы,
т. наз. способы действия (см. Глагол), а также различные аспекту-
ально релевантные компоненты контекста, представленные негла-
гольной лексикой и средствами синтаксиса.
Уже в античном мире осознавались аспектуальные классы (у
Аристотеля — первое разграничение предельных и непредельных
глаголов) и некоторые аспектуальные различия между глагольными
формами (стоики и Аполлоний Дискол в греческом языке, Варрон в
латинском языке). Однако более поздние грамматики рассматривали
соответствующие глагольные формы только как частные под-
разделения категории времени, что надолго определило трактовку
глагола в западноевропейской традиции и сказалось и в русской
грамматической науке (ср. 10 времен русского глагола у М. В. Ломо-
носова). Термин «вид» (греч. eidos) встречается уже у Дионисия
Фракийского, но обозначает у него различие «первичных» и произ-
водных слов и некоторые семантические группы имен и глаголов,
лишь в части случаев соответствующие способам действия совре-
менной А. Так же используется термин «вид» в латинской грам-
матике Элия Доната, в грамматических сочинениях, бытовавших в
Средние века на Руси, и у Мелетия Смотрицкого.
Противостояние сов. и несов. вида в славянском глаголе впервые
отметили чешские грамматики 17 в., особенно В. Я. Роса. Они же
522
Статьи по истории аспектологических исследований
впервые описали морфологический механизм славянского вида. В
нач. 19 в. В. (Е.) Копитар говорит о сов. и несов. виде как о главном
грамматическом различии в славянском глаголе и указывает на смы-
словые соответствия славянским видам в древнегреческом и роман-
ских языках. В это же время начинается разработка учения о виде на
материале современного русского языка (И. С. Фатер, А. В. Болды-
рев, позже Н. И. Греч, К. С. Аксаков, Н. П. Некрасов). Г. Курциус
разрабатывает учение о виде в древнегреческом языке и принципи-
ально разграничивает категории времени и вида. Ф. Миклошич,
А. А. Потебня, Г. К. Ульянов, Ф. Ф. Фортунатов закладывают осно-
вы славянской сравнительной и исторической А., С. Н. Шафранов,
Л. П. Размусен — основы сопоставительной А. Выделение предель-
ных и непредельных глаголов в романских языках восходит к фран-
цузской грамматике Л. Мейгре (1550). В 19 в. оно было обосновано
А. Бельо (на испанском материале) и Ф. Дицем. Изучение соответст-
вующих фактов германских, отчасти и др. индоевропейских языков
пошло в 19 в., особенно у младограмматиков, по пути неправомер-
ного приравнивания предельности к славянскому совершенному ви-
ду (В. Штрейтберг и его школа). Лишь в нач. 20 в. в работах X. Пе-
дерсена, А. Нурена и др. складывается более адекватная картина оп-
позиции предельность/непредельность в германских языках.
В 1-й пол. 20 в. важный вклад в изучение вида русского глагола
внесли А. Мазон (впервые описавший систему частных видовых зна-
чений), С. О. Карцевский (дифференцированно подошедший к разным
морфологическим типам видовых пар) и — в рамках развернутых
описаний грамматической системы русского языка — А. А. Шахматов,
А. М. Пешковский, В. В. Виноградов. Появляются первые подробные
исследования категории вида в др. славянских языках. Важный этап в
развитии А. был связан с разграничением вида и способа действия,
предвосхищенным еще Потебней и сформулированным на материале
польского языка С. Агреллем (1908). Оно позволило четче выделить
вид как грамматическую категорию, создало предпосылки для работ
по общей А. (Э. Кошмидер и др.) и для постановки проблем генезиса
славянского вида (Н. ван-Вейк и др.). В 30-е гг. Р. О. Якобсон, опира-
ясь на идеи Фортунатова, Шахматова и Пешковского, выдвигает по-
ложение о привативном (определяемом наличием/отсутствием одной
черты) характере славянской видовой оппозиции и о маркированно-
сти сов. вида. Особая линия развития общей А. представлена (глав-
ным образом применительно к французскому языку) Г. Гийомом.
С конца 40-х гг. 20 в. и в последующие десятилетия в русской и
славянской А. происходит выделение аспектуально значимых клас-
Аспектология
523
сов и подклассов глагольной лексики и соответственно семантиче-
ских типов видовой соотносительности и несоотносительности, ис-
следуются контекстуальные и ситуативные условия реализации от-
дельных видовых значений, выдвигается важное также для общей и
сопоставительной А. понятие функционально-семантического поля
аспектуальности, дебатируется вопрос о иерархии семантических
признаков вида, выявляются роль видовых противопоставлений в
организации текста и отношения между видом и значением опреде-
ленности/неопределенности именной группы. Исследования ведутся
на материале русского (Н. С. Авилова, А. В. Бондарко, М. Я. Гло-
винская, А. М. Ломов, М. А. Шелякин, Дж. Форсайт, М. Лейнонен,
Ж. Фонтен, А. Тимберлейк и др.), польского (В. Сьмех, А. Вежбиц-
кая и др.), чешского (Ф. Копечный и др.), сербскохорватского (Дж.
Грубор), болгарского (Св. Иванчев, Ю. С. Маслов, В. Станков и др.),
старославянского (А. Достал) и др. слав, языков. Проводятся меж-
славянские сопоставления (Е. Беличова-Кржижкова, X. Голтон,
М. Деянова, Н. Телин и др.) и работы по генезису славянского вида
(П. С. Кузнецов, И. Немец и др.).
Активно ведутся аспектологические исследования по английско-
му (И. П. Иванова, Р. Мак-Коард, А. Шопф и др.) и др. германским
языкам (Б. М. Балин, X. И. Веркёйл и др.), а также романским язы-
кам (Е. А. Реферовская, Э. Бенвенист, В. Поллак, К. Хегер и др.).
Некоторые из зарубежных ученых трактуют вид как универсальную
«психологическую», понятийную или даже «стилистическую» кате-
горию либо усматривают категорию вида в противопоставлении
предельных и непредельных глаголов и в др. явлениях, относимых
рядом советских аспектологов к неграмматическим элементам
функционально-семантического поля аспектуальности.
Разрабатываются вопросы А. латинского (И. М. Тройский,
М. Кравар и др.), древнегреческого (И. А. Перельмутер, П. Фридрих
и др.), новогреческого (X. Я. Зайлер), балтийских (Л. Дамбрюнас,
Э. А. Галнайтите, А.-С. Р. Паулаускене), индийских (Т. Я. Елизарен-
кова, 3. Линхард) и др. индоевропейских языков, изучаются генезис
и раннее развитие видо-временных образований индоевропейских
глагола (Вяч. Вс. Иванов, В. Н. Топоров, Е. Курилович, Я. Сафаре-
вич и др.).
В круг аспектологических исследований все шире вовлекаются
неиндоевропейских языки — афразийские (Ф. Рундгрен, Курило-
вич), финно-угорские (Б. А. Серебренников и др.), тюркские
(Д. М. Насилов, А. А. Юлдашев, Л. Юхансон и др.), монгольские,
тунгусо-маньчжурские, кавказские, баскский, корейский, китайский
524 Статьи по истории аспектологических исследований
и др. языки. В общей А. интенсивно дебатируются проблемы логиче-
ских основ аспектуальных оппозиций в связи с семантической типо-
логией глаголов (3. Вендлер, А. А. Холодович, Т. В. Булыгина,
Ф. Данеш), вопросы взаимодействия вида с др. грамматическими ка-
тегориями и соответствующими функционально-семантическими
полями. Развернулись работы по сопоставительно-типологической
А. (С. Г. Андерссон, М. Вандрушка, Э. Даль, В. Дреслер, Б. Комри,
В. П. Недялков, X. Томмола и др.), в частности с обследованием по
единой программе языков разных генетических групп и географиче-
ских ареалов.
Литература
Вопросы глагольного вида. М., 1962; Ломов А. М. Очерки по русской
аспектологии. Воронеж, 1977; Гловинская М. Я. Семантические типы видо-
вых противопоставлений русского глагола. М., 1982; Бондарко А. В. Прин-
ципы функциональной грамматики и вопросы аспектологии. Л., 1983; Мас-
лов Ю. С. Очерки по аспектологии. Л., 1984 (см. наст, изд., с. 21—302.—
Прим, ред.); Теория грамматического значения и аспектологические иссле-
дования. Л., 1984; Comrie В. Aspect. Cambridge, 1976; Kurylowicz J. Pro-
bldmes de linguistique indo-europdenne. Wroclaw, 1977; ThelinN. Towards a
Theory of Aspect, Tense and Actionality in Slavic. Uppsala, 1978; Tense-Aspect:
Between Semantics and Pragmatics. Amsterdam; Philadelphia, 1982; Fontaine J.
Grammaire du texte et aspect du verbe en russe contemporain. P., 1983; Dahl (5.
Tense and Aspect Systems, Oxford; N. Y., 1985.
У ИСТОКОВ СЛАВЯНСКОЙ АСПЕКТОЛОГИИ
Основы учения о славянском глагольном виде закладываются у
ранних чешских грамматиков, особенно у Бенедикта Нудожерского
(1555—1615) и Яна Вацлава Росы (ок. 1620—1689), а позже получа-
ют новое развитие в начале XIX в. в трудах ряда авторов в разных
странах, но наиболее четко — у словенца Варфоломея (Ернея) Копи-
тара (1780—1844). Рассмотрим основные этапы становления учения
о виде, привлекая главным образом доступные нам первоисточники,
а также учитывая и существующую литературу вопросов.
I
О разработке проблем вида у ранних чешских грамматиков писа-
ли в специальных статьях А. Мазон1 и более подробно Фр. Конеч-
ный2; попутно касались этого вопроса Фр. Травничек3, Я. Порак4,
1 Mazon A. La notion de l’aspect chez les grammairiens tcheques avant Do-
brovsky // Casopis pro modem! filologii. 1931. Rodn. 17. С. 1—2. P. 82—86.
2 Kopecny Fr. Vid ve starych deskych mluvnicich (od Dobrovskeho) // Listy
filologickd. 1973. Rod. 96. 6.1. S. 28—37.
3 Travnicek Fr. Studie о deskem vidu slovesndm. Praha, 1923. S. 6.
4 Porak J. 1) Rosova mluvnice a vyvoj deStiny a Ceskd lingvistiky v 17. stoleti
// Studia Slavica Pragensia akademiku B. Hdvrankovi k osmdesatinam. Praha,
1973. S. 39—53; 2) StarSi Ceskd lingvisticka terminologie // Acta univ. Carolinae,
Philologica 3—4. 1974 (Slavica Pragensia, XVII). S. 133—153; 3) Popis
mluvnickeho systemu ve starSich gramatikdch CeStiny // Туру opisdw gramatycz-
nych j?zyka: Materialy polsko-czeskiej sesji naukowej (1983). Prace Slawis-
tyczne. 1986. T. 47. S. 185—189.
526 Статьи по истории аспектологических исследований
В. Петрачкова5. Представляется, однако, интересным снова заняться
этой темой.
Грамматические работы, рассматривающие чешский языковой
материал, которые появляются в XVI в., еще не представляли собой
попыток сколько-нибудь полного и систематического изложения
чешской грамматики или хотя бы какого-то ее самостоятельного
фрагмента (не считая вопросов графики и орфографии, разработка
которых началась уже раньше). Наблюдения, относящиеся к тому,
что позже вошло в компетенцию аспектологии, касаются в работах
XVI в. двух пунктов: соответствия некоторых чешских глагольных
форм формам прошедшего времени латинского глагола и выделе-
ния специфического для чешского языка разряда «многократных
глаголов», обозначенных тогда же латинским термином verba fre-
quentativa.
Уже первая чешская грамматика Оптата, Гзеля и Филоматеса
(1-е изд. Praha, 1533; 2-е изд. Praha, 1543), подчеркивая, что формы
прошедших времен «различаются между собой не только окончани-
ем, но и значением» («se ddli od sebe netoliko terminatione, ale i sig-
nificatione»)6, проводит параллель между чешскими формами pricha-
zeli ‘они приходили\pfisli ‘они пришли’ и byliprisli и соответственно
латинским имперфектом (yeniebant), перфектом (yenerunt) и плюс-
квамперфектом (venerant). Однако для таких чешских форм, как
milowal ‘он любил’ и stal ‘он стоял’, т. е., как мы бы теперь сказали,
для непредельных глаголов, так и для их производных milowawal и
stawal (букв, ‘любливал’ и ‘стаивал’ или, иначе, ‘давным-давно лю-
бил ... стоял’), автор соответствующего раздела грамматики Вацлав
Филоматес не улавливает правильного соотношения с латинскими
временами. На несовершенство его рассуждений указывает Ян Бла-
гослав, автор второй чешской грамматики, написанной в виде про-
странного критического комментария к грамматике Оптата и закон-
ченной в 1571 г.7
5 Petrackovd Vera. Dva Туру starSich mluvnic CeStiny // Туру opisow
gramatycznych... P. 191—197.
6 Цит. no: Jana Blahoslawa Grammatika Ceskd dokonand. L. 1571, do ni§
wlo2en text grammatiky BeneSe Optata z TelCe, Petra Gzella z Prahy a Waclawa
Philomathesa z Jindfichowa Hradce podle wydani Normberskeho 1543. Z ru-
kopisu bibliotheky Theresianske we Widni wydali Ignac Hradil a Josef Jiredek.
We Widni, 1857. S. 106. — В приводимых далее чешских формах мы, как и
везде в дальнейшем, сохраняем орфографию тех изданий и переизданий,
которыми пользовались.
7 См.: Ibid. S. 106 (текст Филоматеса) и 107—108 (текст Благослава).
У истоков славянской аспектологии
527
Поправляя Филоматеса, Благослав выделяет особую группу
«многократных» глаголов (frequentativa), в которую относит формы
типа milowawal, stow al, но также и jidali ‘они едали’, pijeli ‘пивали’,
prichaziwali ‘часто приходили’ и т. д., как и формы с аффективным
(как мы теперь говорим) удвоением морфемы: pijiwawali, citawawali
(эти последние Благослав не одобряет)8. Выделение всей группы
«фреквентативов» было, конечно, облегчено наличием соответст-
вующего разряда (и термина) в латинских грамматиках уже у Доната
и Присциана9. Важно, однако, что Благослав не только обратил вни-
мание на группу многократных глаголов в чешском языке и приме-
нил для ее обозначения латинский термин, доживший в чешской
грамматической традиции до XX в., но и отметил присущий формам
прошедшего времени «фреквентативов» оттенок особой давности
события, его отнесенности к давнему прошлому. Именно поэтому
Благослав называет формы типа milowawal «плюсквамперфектами»
и приводит их в сочетании с обстоятельством давности za mladych
let ‘в молодости’. Правда, Благослав относит к «фреквентативам» и
некоторые глаголы, которые мы теперь рассматриваем как вторич-
ные имперфективы, но, несмотря на неадекватность термина, он
вполне осознает, что такой глагол указывает и на простую деятель-
ность, обозначает «не частоту или повторение действия, но его про-
должительность» (non frequentiam actus significant seu interationem,
sed continuationem)10.
Третья чешская грамматика, написанная Матоушем (Матвеем)
Бенешовским (Прага, 1577), по-видимому, не представляет для нас
большого интереса. Правда, по словам Порака, она дает уже не-
сколько более систематическое описание грамматических фактов, но
описание это выполнено под сильным влиянием латинской схемы. В
области глагола М. Бенешовский воспроизводит ту же триаду про-
шедших времен, которую мы видели у Филоматеса11.
8 Он говорит: «1ёре jest tomu wawani odwyknouti» ‘лучше отучиться от
этого ваванья' (Jana Blahoslawa Grammatika Ceska... S. 107; ср.: Ibid.
S. 266—267).
9 У Доната — «forma frequentativa» (cp.: Donati De partibus orationis ars
minor H Grammatici Latini. Lipsiae, 1864. Vol. 4. P. 359; Donati Grammatici
urbis Romae Ars grammatica // Ibid. P. 381); У Присциана — «Species fre-
quentativa» (cp.: Prisciani ... Institutionum grammaticorum libri XVIII // Gram-
matici Latini. Lipsiae, 1855. Vol. 2. P. 429—431).
10 Jana Blahoslawa Grammatika Ceskd... S. 108.
11 Cm.: PorakJ. Rosova mluvnice... S. 43.
528
Статьи по истории аспектологических исследований
II
Существенный сдвиг в разработке интересующих нас языковых
явлений находим только в начале XVII в. у Лаврентия Бенедикта
Нудожерского. Его книга «Grammaticae Bohemicae... libri duo»12 во-
обще является значительным шагом вперед, по существу первой на-
стоящей грамматикой чешского языка, довольно полно описываю-
щей его «этимологию» — в тогдашнем значении этого термина (т. е.
морфологию), а также (менее полно) его синтаксис. Бенедикту уда-
лось в ряде пунктов преодолеть сковывающее влияние латинских
грамматических схем (не только унаследованных от античности, но
и сложившихся в эпоху Возрождения), удалось оттенить некоторые
особенности родного языка в сравнении с другими знакомыми ему
языками. Интересна и манера изложения: Бенедикт (как и П. Рамус и
другие грамматики того времени) не только предписывает опреде-
ленные правила, но в своих комментариях к ним обсуждает те или
иные явления языка и пытается обосновать свою точку зрения.
Можно сказать, что Бенедикт первым осознал то противопостав-
ление в чешском глаголе, которое позже было названо противопо-
ставлением совершенного и несовершенного вида. Именно это по-
служило основанием для особенно высокой оценки роли Бенедикта
со стороны Мазона. И все же, как признает Мазон, грамматика Бене-
дикта «скорее освещает морфологические характеристики вида, чем
само понятие вида», которое в ней «не разъяснено и даже не обозна-
чено отдельным термином (d’un nom particulier)»13.
Прежде чем рассмотреть полнее учение Бенедикта по вопросам,
входящим теперь в компетенцию аспектологии, необходимо кратко
остановиться на некоторых общих представлениях по вопросам, от-
носящимся к сфере слово- и формообразования.
12 См.: Извлечения из этой книги в настоящем сборнике [Из истории
науки о языке. СПб., 1993. — Прим, ред.] в разделе III. В дальнейшем ссыл-
ки на это издание даются не в подстрочных примечаниях, а в скобках прямо
в тексте, причем буквы «а» и «б» после цифры обозначают соответственно
лицевую и оборотную стороны листа. Обращаем внимание на отличие гра-
фики чешских примеров Бенедикта от современной: g Бенедикт употребля-
ет на месте современного у; j — на месте /; сочетание — на месте S; J — на
месте S (по техническим причинам в данном сборнике JJ передаются знаком
S, a f— S), v (в предлогах и приставках) — на месте u; w (как и издание
грамматики Благослава) — на месте v. Кроме того, мы сохраняем в чешских
примерах Бенедикта различие «долгого» и «круглого» s (fns).
13 Mazon A. La notion... P. 84.
' У истоков славянской аспектологии
529
Понятие о морфологической структуре слова и об отношениях
деривации складывалось в европейской науке постепенно. Ученым
интересующего нас периода были еще чужды такие понятия, как ко-
рень, основа или суффикс, хотя разграничение «первичных» (primi-
tiva) и «производных» (derivativa) слов, и, по другому признаку, слов
«простых» (simplicia) и «сложных» (composite), унаследованное еще
от античности, проводилось практически всеми по отношению как к
имени, так и к глаголу. Было понятие «темы» (лишь позже осмыс-
ленной как основа), но тогда оно понималось как «исходное» слово
(или словоформа), лежащее в основе других, производных слов или
форм (получаемых путем того или иного видоизменения исходного).
Глагольные приставки из-за их совпадения в большинстве случаев с
предлогами обозначались общим с ними термином praepositiones
(что отчасти сохраняется в терминологии ряда европейских языков
до нашего времени), а их соединение с глаголами рассматривалось
(что встречается и сейчас) как словосложение. Существовало выра-
жение «оканчивается на...» (desinit in ...) и термины, уже в какой-то
мере получившие значение ‘окончание’ (terminatio, finis), но они
могли тогда обозначать и просто «конец словоформы» (последняя
буква или буквы словоформы независимо от их морфемного статуса).
Все эти черты тогдашнего понимания и отражающей его терми-
нологии были свойственны и Бенедикту. В начальных главах своей
грамматики он различает «первичное слово» (vox primitiva), напр.
widjm ‘я вижу’ и слово производное (vox derivativa), напр. widenj
‘виденье, зрение’ (л. 8а), и называет его деление, как Присциан, тер-
мином «Species». Здесь же противопоставлены простое слово (vox
simplex), напр. hodny ‘хороший’, и сложное (vox composite), напр.
nehodny ‘нехороший’, что, как у Доната и Присциана, обобщено в
понятии «Figure» (л. 9а). «Species» и «Figure» рассматриваются как у
Петруса Рамуса (Пьера Рамю), под рубрикой «De notatione», что в
самых общих чертах соответствует современному «словообразова-
нию». Ниже и «Species» и «Figure» выделяются Бенедиктом среди
акциденций глагола (л. 506), а частными понятиями, обобщенными в
составе указанных акциденций, он оперирует постоянно на протяже-
нии глав, посвященных глаголу и отдельным спряжениям. Здесь мы
найдем и «тему», получившую у Бенедикта в учении о глаголе особую
роль, и «сложение с предлогом» (т. е. приставкой), важность которого
для славянского глагола впервые была оценена именно Бенедиктом.
Но перейдем непосредственно к проблемам самой аспектологии.
Бенедикт — первый, кто осознал видовое противопоставление
совершенный вид: несовершенный вид как противопоставление,
530
Статьи по истории аспектологических исследований
проходящее через всю систему славянского глагола. И осознал он
его в форме разграничения двух рядов глагольных образований, воз-
главляемых соответственно своими «темами», различающимися
прежде всего значением времени. Как объясняет Бенедикт, «те-
ма» — это то, что принимается в качестве исходного для всего ря-
да— «principium reliquorum temporum, unde ea formantur» (основа-
ние остальных времен, откуда они образуются, — л. 526). «Тема»
представляет собой настоящее время, напр. dawan ‘даю’, Ьеги ‘беру’
для одного ряда образований, и неописательное будущее, напр. dam
‘дам’, naberu ‘наберу’, для другого ряда, иначе говоря, в обоих слу-
чаях «тема» — это морфологический презенс, дифференцируемый
по виду.
Рассмотрение презенса в качестве формы, исходной для образова-
ния всех остальных, связано с традицией латинской (можно сказать,
и греческой) грамматики, но оригинальным у Бенедикта является
выдвижение на аналогичную роль и параллельной формы совершен-
ного вида — формы неописательного будущего, обусловленное чет-
ким осознанием своеобразной грамматической бифуркации чешско-
го глагола.
«Тему-настоящее» (Praesens thema) Бенедикт называет также
первой, или первичной (primarium, а однажды, л. 716, primitivum), а
«тему-будущее» (Futurum thema) — второй, или вторичной (secun-
darium). Конечно, он ясно видит изоморфизм спряжения настоящего
и неописательного будущего (те же окончания в каждом спряже-
нии). Кроме того, он уравнивает обе формы, обобщая их в едином
понятии «tempus thematis» (л. 48а), что можно передать как «время
темы», «тематическое» или, если угодно, «исходное время», в каж-
дом конкретном случае либо настоящее, либо будущее, а в общем
случае — своего рода абстрактный инвариант, «principium reliquo-
rum temporum».
«Времена», образуемые от первой «темы» (причем временами
Бенедикт называет также модальные формы, инфинитивы и деепри-
частия), напр. от наст. вр. dawdm ‘даю’, это прошедшее I ddwal (3-е л.
ед. ч. м. р.), повелительное ddweg, инфинитив ddwati, «participialis I»
(т. е. деепричастие наст, вр.), ddwage и т. д. Соответственно от вто-
рой «темы», напр., от будущего dam, образуются dal, deg, dati, dage
и т. д. Обе парадигмы параллельны за исключением одного пункта:
описательное будущее есть только у первой «темы», но не у второй
(л. 486). Таким образом, в изъявительном наклонении у первой «те-
мы» четыре времени — настоящее, два прошедших (прошедшее II
это плюсквамперфект типа ddwal bel) и описательное будущее (budu
У истоков славянской аспектологии
531
ddwati), а у второй «темы» — только три — будущее (неописатель-
ное) и два прошедших.
Приводя ниже полные парадигмы (л. 55—67), Бенедикт в каждом
конъюгационном типе раздельно приводит примеры одной и другой
«темы» («Exemplum thematis praesentis» и «Exemplum thematis futuri»)14.
Последовательно показывая бифуркацию чешского глагола и со-
став форм, связанных с одной и с другой «темой», Бенедикт касает-
ся, хотя лишь очень кратко, и семантического содержания выявлен-
ного различия, определяя его как различие «завершенного» и «неза-
вершенного» действия (actio perfecta — actio imperfecta). Термины
подсказаны традиционными названиями двух прошедших времен в
латинской грамматике — перфекта и имперфекта, но применены Бе-
недиктом не к прошедшему времени, а к двум выделенным группам
форм в целом, точнее — к значениям, выражаемым формами одной
группы в отличие от форм другой. Что касается прошедшего, то Бе-
недикт в этой связи специально на нем не останавливается, а в дру-
гом месте, отмечая, что чеш. pSal ‘я писал’ соответствует в латыни
как имперфекту scribebam, так и перфекту scripsi, вообще не упоми-
нает о форме совершенного вида napSal Sem ‘я написал’, что, конеч-
но, является существенным минусом.
В первую очередь Бенедикт называет «незавершенным» дейст-
вие, выражаемое описательным будущим. Он подчеркивает, что гла-
голы вроде pridrzugi ‘придерживаю’, zadrzugi ‘задерживаю’ образу-
ют такое специфическое для них будущее (peculiare futurum) «для
своего незавершенного действия» (pro sua imperfecta actione — л. 72a).
Сразу вслед за этим он расширяет свою формулировку следующим
образом: «Отсюда могло бы быть наглядно показано различие меж-
ду настоящим, вместе с остальными восходящими к нему времена-
ми, и неописательным будущим, также с его производными време-
нами: настоящее со [в оригинале «он».—Прим, ред.] он своими
производными означает какое-то незавершенное действие, будущее
же и все образованные от него времена — действие завершенное»
(Unde differentia praesentis cum reliquis ab eo ortis temporibus, et futuri
non circumscripti, itidem cum suis deductis temporibus manifesta esse
possit, ut praesens cum suis ortis quandam imperfectam, futurum autem
ab eoque deducta omnia tempora, perfectam actionem adsignificent —
л. 72a). «Это различие, — продолжает Бенедикт, — можно увидеть в
14 Своеобразное место занимает глагол «быть»: только в его парадигме
одновременно присутствуют и настоящее (gSem), и неописательное буду-
щее (budu). О парадигмах «страдательного глагола» см. ниже.
532
Статьи по истории аспектологических исследований
примерах cinjm ‘делаю’, cinil Sem ‘я делал’, ciniti budu ‘буду делать’,
cin ‘делай’, cinil bych ‘я делал бы’, ciniti ‘делать’ — более завершенны-
ми представляются (perfectius sonant) vcinjm ‘сделаю’, vcinil ‘он сде-
лал’, vein ‘сделай’, vcinilbych ‘я сделал бы’, vcinit ‘сделать’» (там же).
Бенедикт не эксплицирует подробнее различия «завершенного» и
«незавершенного» действия и, кроме приведенных сейчас мест, нигде
больше не пользуется терминами «(actio) perfecta» и «(actio) imperfec-
ta» или какими-либо производными от этих терминов. Везде он гово-
рит только о «темах» — «praesens thema» и «futurum thema». Это еще
раз показывает нам, что различие видов он осознал в основном через
различие времен, осознал как различие двух групп глагольных форм,
связанных с двумя разными временами, — настоящим и будущим.
Наряду с этим Бенедикт довольно подробно останавливается на
морфологии вида. Он отчетливо понимает, что две противопоставлен-
ные «темы» бывают объединены в некое целое тождеством или хотя
бы большим сходством лексических значений. Но несмотря на то, что
будущее naberu ‘наберу’ и настоящее nabjram ‘набираю’, говорит он,
несомненно сходны по значению (significatione ... conveniunt), их
включение в единый ряд форм повело бы к «смешению спряжений»
(л. 53а). Поскольку дело не ограничивается единичными случаями,
было бы трудно отыскать в этой многообразной путанице спряжений
какую-то правильность. Поэтому Бенедикт настаивает на своем прин-
ципе выделения двух «тем», пытаясь одновременно разобраться во
взаимоотношениях между, как он выражается, «созвучными» (sym-
phona; consona — л. 716) образованиями. При этом он создает первый
набросок морфологического механизма перфективации. Процессов же
имперфективации он еще вообще не осознает сколько-нибудь четко.
Настоящее время, пишет Бенедикт, «в сложении с определенны-
ми предлогами часто производит тему-будущее», напр. от настояще-
го chowam ‘храню, держу’ образуются с разными значениями форм
будущего zachowam, pfi-, do-, v- и schowdm (л. 48a). Ограничение «с
определенными предлогами» исключает предлоги, вообще не
выступающие в качестве глагольных приставок (ке, ки, bez —
л. 536). Ограничение «часто» введено потому, что формы вроде pri-
dawam ‘прибавляю, придаю’, имеющие значение не будущего, а на-
стоящего, тоже мыслятся Бенедиктом как образованные присоеди-
нением «предлога» (т. е. по схеме pri + ddwdm, — взгляд, держав-
шийся в науке до 20-х годов нашего века)15. Бенедикт уточняет: его
15 Отказ от этой трактовки, как известно, происходит только в XX в. и
связан с работами А. Белича и, особенно, С. О. Карцевского, показавшими,
У истоков славянской аспектологии
533
правило действует «за исключением случаев, когда тема „является
производной"» (Excipe si thema est derivatum — л. 48a). Производная
же «тема», присоединяя предлог, остается настоящим. Среди приме-
ров приведены помимо pridawam еще pricinjwam ‘причиняю’,
priklekam ‘прислоняюсь’ и ряд других.
Возвращаясь ниже к глагольной префиксации (л. 716) как к сред-
ству «образования будущего времени», Бенедикт вводит различие
между двумя типами глагольных приставок, соответствующее раз-
личию между чисто грамматическими приставками (совр. так назы-
ваемые prdverbes vides) и приставками, вносящими лексические зна-
чения и оттенки. Первые он квалифицирует как «частицы» (particu-
lae) и относит к ним v-, ро- (или ри-). Приводимые примеры
включают как образования совершенного вида, напр. vcinjm ‘сде-
лаю’, так и специфические для чешского языка формы несовершен-
ного будущего направленных глаголов перемещения с приставкой
ро- (ри-) — powelku ‘буду тащить’, pugdu ‘буду идти’16. Характерно
замечание, что «частицы», будучи прибавлены к настоящему време-
ни, «кажется не имеют силы предлога» (vim Praepositionis non habere
videntur). Приставки второго типа — do-, pri-, za-, z- и др. — Бене-
дикт без оговорок зачисляет в «предлоги» (Praepositiones) и рядом с
примерами будущего с этими «предлогами»—pridrzjm ‘придержу’,
zadrzjm ‘задержу’ — приводит соответствующие формы «сложного
настоящего»: pridrzugi ‘придерживаю’, zadrzugi ‘задерживаю’. Мож-
но, таким образом, сказать, что Бенедикт в какой-то мере осознает
типичность вторичной имперфективации у глаголов с лексически
«полновесными» приставками. Вместе с тем он, по-видимому, по-
нимал, что имперфективы возможны или употребительны не во всех
случаях. Вероятно, так надо понимать его указание, что формы на-
стоящего, соответствующие по смыслу «сложному», т. е. образован-
ному с «предлогом», будущему, «не всегда так широко употреби-
что содержащие приставку основы несовершенного вида в громадном
большинстве случаев (кроме узкой группы таких, как рус. предшествовать,
принадлежать и некоторых других) образованы вовсе не присоединением
приставки, а суффиксальной имперфективацией или функционально экви-
валентной ей меной основы (т. е. по моделям придать —> придавать, при-
нести —* приносить). См.: БеличА. О славянском глагольном виде // Во-
просы глагольного вида / Сост., ред., вступ. ст. и примеч. Ю. С. Маслова.
М., 1962. С. 213—217; Карцевский С. О. [Из книги «Система русского гла-
гола»] // Там же. С. 218—230.
16 О будущем несовершенного вида с приставкой ро- (ри-) см. в частно-
сти: Кореспу Fr. Slovesny vid v CeStinfi. Praha, 1962. S. 46—50.
534
Статьи по истории аспектологических исследований
тельны» (non semper satis sunt usitata), как это последнее (л. 72а). И
все же существа процессов имперфективации он, как увидим ниже,
не понял.
Бенедикт знает и такие «темы», которые уже и без «предлога»,
так сказать, сами по себе выступают как «темы-будущие». Это, на-
пример, dam ‘дам’, lehnu ‘лягу’, kleknu ‘опущусь на колени’, далее
honjm ‘брошусь’, sednu ‘сяду’ (л. 48а). Такие будущие «темы», по
словам Бенедикта, «не образованы регулярно» (разрядка моя. —
Ю. М.) от каких-либо настоящих и, в частности, от соответствую-
щих им по значению dawdm, Ijham ‘ложусь’ и т. п. К этому опреде-
лению «регулярно» (regulariter) мы еще вернемся чуть ниже.
Сейчас пока отметим, что Бенедикт упоминает еще одну группу
глаголов — таких, которые, не меняясь по форме, могут выступать в
двойной роли, и как настоящее, и как будущее. В качестве подобных
«двойственных по теме» (ambigua in themate) глаголов он приводит
zweStugi ‘возвещу’ и ‘возвещаю’ и цитирует соответствующие при-
меры из перевода Евангелия (л. 71а—716).
Как видим, Бенедикт учел практически все структурные типы ос-
нов совершенного вида — образованные префиксацией (в двух раз-
новидностях), образованные с назальным суффиксом {lehnu и др.) и
непроизводные, а кроме того и двувидовые, хотя для каждого типа
он ограничился лишь несколькими примерами (для двувидовых —
одним примером).
Что касается основ несовершенного вида, то среди них Бенедикт
на практике различает, говоря современным языком, первичные и
вторичные имперфекгивы (т. е. непроизводные от основ совершен-
ного вида и производные от них), но первую группу {cinjm ‘делаю’,
chowam ‘храню, держу’ и т. д.) он не выделяет специально, а вторую,
правда, квалифицирует как «производные темы» (ср. выше его пра-
вило о значении настоящего времени в образованиях типа prida-
wdm), но нигде ясно не говорит, от чего же они произведены. Иными
словами, четкой идеи имперфективации, направления производно-
сти совершенный вид/несовершенный вид, у Бенедикта еще нет.
Именно в этом вопросе он обнаруживает колебания между двумя
подходами.
1) С одной стороны, он склонен трактовать производный импер-
фектив как параллельное и как бы независимое образование в рам-
ках «разноспрягаемости» (етербхХюк;), т. е. наличия форм разных
спряжений у одного глагола. Именно так рассматриваются в специ-
альной главе «О разноспрягаемых глаголах» (De Verbis Heteroclitis,
л. 706—71а) производные имперфекгивы на -dm (chytam ‘ловлю’ —
У истоков славянской аспектологии
535
при chytjm ‘поймаю’, paddm ‘падаю’ — при padnu ‘упаду’, zbjram
‘собираю’ — при zberu ‘соберу’ и т. д.) и на -ugi (treffugi ‘попа-
даю’ — при treijjm ‘попаду’). В одном ряду с указанными, как позже
их стали называть, «видовыми парами» стоят здесь и «тройки», в ко-
торых из двух основ несовершенного вида одна — статальная по
значению — является исходной, а не производной: Ijhdm ‘ложусь’ —
lezjm ‘лежу’ — lehnu ‘лягу’ и klekam ‘опускаюсь на колени’ — klecjm
‘стою на коленях’ — kleknu ‘стану на колени’. Бенедикт фиксирует
только принадлежность приводимых форм к «теме-настоящему» или
к «теме-будущему», не касаясь вопроса о каких-либо других смы-
словых различиях и тем самым не отделяя чисто видовую соотноси-
тельность от отношений иного типа. В комментариях к этой главе
Бенедикт указывает и на случай противопоставленности двух «тем»
в одном спряжении (dawam — dam и obracym — obratjm ‘обра-
щаю — обращу’) и даже на совпадение их в одной форме, — в упо-
мянутом выше zweStugi (л. 71а).
2) С другой стороны, классифицируя все способы выражения бу-
дущего времени, Бенедикт везде трактует его как производное от на-
стоящего, в том числе и в случаях, когда «в „теме-будущем“ нет
прибавки „предлога" или „частицы", иначе говоря, когда эта „тема"
не образуется регулярно» (regulariter). В этих случаях неописатель-
ное будущее возникает «только изменением какой-либо буквы гла-
гола» (mutata tantum aliqua verbi litera — л. 72a), иногда в том же
спряжении, иногда с переходом в другое. Примеры, приводимые
здесь, в большинстве совпадают с встречавшимися выше. Мы мо-
жем выделить среди них (хотя сам Бенедикт не проводит подобного
членения) случаи а) с использованием чередований гласных и со-
гласных (будущие krocjm ‘шагну’, obratjm ‘обращу’, hodjm ‘брошу’
при настоящих kracjm, obracym, hazym), б) с суффиксом а в настоя-
щем при другом оформлении основы в будущем (Slapdm ‘наступаю,
топчу’ — Slapjm ‘наступлю, потопчу’ и уже приведенное выше
paddm —padnu). Сюда же у Бенедикта попадает случай не чисто ви-
довой соотносительности Sedim ‘сижу’ — Sednu ‘сяду’, в котором в
отличие от других примеров имперфектив действительно является
непроизводным, а перфектив — производным.
Отдельная глава грамматики Бенедикта посвящена пассиву
(л. 67—706). В ней даны две парадигмы — со вспомогательным гла-
голом gSem ‘я есмь’ — budu и с его фреквентативом bywam, но обе
только с причастием несовершенного вида, хотя в другом месте,
упоминая о пассиве, Бенедикт среди примеров приводит и сочетания
с причастием совершенного вида — byl Sem prigat ‘я был принят’ и
536
Статьи по истории аспектологических исследований
budu prigat ‘буду принят’ (л. 55а). Видовые различия в пассиве, свя-
занные с причастием, никак не интерпретируются Бенедиктом и,
можно сказать, остаются за пределами его внимания. Различие же
между парадигмами с gSem и с bywam получает следующее освеще-
ние: парадигма с gSem «не имеет настоящего времени» (л. 676), в со-
четании gSem с причастием, являясь прошедшим (точнее «прошед-
шим I»)17, передает латинское прошедшее, напр. Tunc lesus subductur
fuit in desertum = Tehdy GezjSs weden geSt na PauSt ‘Тогда Иисус от-
веден был в пустыню’ (л. 706). Парадигма с bywam, напротив, не
имеет будущего, а также и «прошедшего II» (л. 67г), и сочетание Ьу-
wam с причастием передает латинское настоящее (что подтвержда-
ется четырьмя примерами из переводов, л. 70а).
О фреквентативах Бенедикт лишь кратко упоминает (л. 476, ср.
также л. 676—70а о глаголе bywam). Важно подчеркнуть, что все его
примеры (правда, немногочисленные) это — подлинные фреквента-
тивы (маркированно-многократные глаголы) на -warn. Он не присое-
диняет к ним ни вторичных имперфективов, ни ненаправленных гла-
голов перемещения. Об оттенке «давности», отмеченном в формах
прошедшего времени фреквентативов Благославом, Бенедикт не
упоминает. Приводя в списках «гетероклитических глаголов» пары
neSu — noSym ‘несу — ношу’ и wezu — wosym ‘везу — вожу’, он
ничего не говорит о различии значений в этих парах, ограничиваясь
констатацией, что оба члена пары представляют «тему-настоящее»
(л. 71а).
Подытоживая сказанное о Бенедикте, следует подчеркнуть, что в
целом его аспектологическое учение несомненно представляет со-
бой вершину, в течение последующих почти семи десятилетий,
вплоть до появления грамматики Росы, остававшуюся непревзой-
денной.
III
Во всех отношениях слабее грамматики Бенедикта написанная
предположительно в начале 40-х годов XVII в. иезуитом Яном Дра-
ховским (ум. в 1644 г.) «Grammatica Bohemica in quinque libros di-
visa», опубликованная в Оломоуце в 1660 г. (2-е изд. Оломоуц,
1666). По свидетельству Порака, например, прошедшее совершенно-
17 В отличие от «прошедшего II» типа chowan Sem byl, т. е. от плюс-
квамперфекта.
У истоков славянской аспектологии
537
го вида dal jsem рассматривается в оломоуцкой грамматике как ре-
зультат «стяжения» формы dawal jseml8.
Интересующие нас вопросы трактуются в числе других в книге
Иржи Констанца «Lima linquae Bohemicae, to geSt Brus gazyka CzeS-
keho» (букв. Точило чешского языка. Прага, 1667)19, написанной на
двух языках — по-латыни и по-чешски, причем чешские части яв-
ляют пример причудливой макароничной смеси с латынью (что бы-
ло в духе того времени, и представлено уже в известной мере у Оп-
тата-Филоматеса и у Благослава). Констанц во многом стремится
опереться на грамматику Бенедикта, иногда пересказывая, а иногда
и прямо цитируя ее, но он не осознает главного семантического раз-
личия между двумя «темами» и нигде не связывает их в какой-либо
мере с завершенностью/незавершенностью. Появляющиеся у него
при изложении парадигм термины «praeteritum perfectum» и «ргае-
teritum imperfectum» (с. 103 и 107) употреблены беспорядочно и, так
сказать, не к месту, совсем не в том смысле, в каком говорил об «ac-
tio perfecta» и «actio imperfecta» Бенедикт. Для Констанца различие
двух «тем» — это различие между настоящим, не имеющим «собст-
венного, от себя образованного будущего», и будущим, не имеющим
настоящего (с. 77). Характерно также, что глагольные парадигмы ак-
тива он приводит не параллельно для двух «тем», как делал Бене-
дикт, а только для одного несовершенного вида, в результате чего
неописательное будущее, признаваемое им за одну из двух «тем», в
самих парадигмах оказывается непредставленным (кроме формы
pomuSym— будущего от muSym ‘я должен’, с. 109). Парадигма пас-
сива иллюстрируется, напротив, образованиями с причастием со-
вершенного вида dan, хотя для прошедшего времени приводится ря-
дом и образование с dawan, причем остается неясным, рассматрива-
ются ли обе формы как равнозначные или как различающиеся по
значению (с. 111).
При всей сбивчивости и нечеткости рассуждений Констанца о
двух «темах» чешского глагола, несомненный интерес представляет
его краткое замечание о том, что «вторая тема», которая «в прямом и
простом смысле» (w pfjmym a proStym SmySlu) обозначает будущее,
«в патетическом смысле» (in pathetico sensu) может обозначать так-
же настоящее (с. 76). К сожалению, Констанц не привел здесь каких-
либо примеров. Но представляется, что в его довольно туманной
18 PorakJ. Rosova mluvnice... S. 86.
19 В дальнейшем ссылки на это издание даем в тексте, указывая в скоб-
ках страницу.
538 Статьи по истории аспектологических исследований
формулировке как бы «брезжит» первый, пусть еще неумело выра-
женный намек на случаи использования «неописательного будуще-
го», т. е. презенса совершенного вида, в наглядно-примерном, по-
тенциальном и других стилистически или эмоционально окрашен-
ных значениях и оттенках, выявленных и описанных в чешской и в
целом славянской аспектологии лишь значительно позже, по суще-
ству лишь в XX веке.
Что касается фреквентативов, то Констанц уделяет им больше
внимания, чем Бенедикт, но трактует их противоречиво. С одной
стороны, он включает в их число самые разные образования, спо-
собные выражать, как он говорит, «частое повторение какого-либо
действия» (daSte fiakeho djla opakowanj — с. 112); между прочим,
пользуясь современной терминологией, ненаправленные глаголы
перемещения вроде wozym ‘вожу’ (толкуемое как «daSto wezu») и
производные имперфекгивы вроде kupugi ‘покупаю’. С другой сто-
роны, приводя ряд других производных имперфективов (wStawam
‘встаю’, Sedam ‘сажусь’, padam ‘падаю’, pocjnam ‘начинаю’, zbjram
‘собираю’ и т. д. — с. 113), он называет их «Primitiva» и подчеркива-
ет, что они используются и при однократности, разовости действия
(bychom to toliko gedenkrat ddlali). Наконец, возвращаясь снова к гла-
голам, «оканчивающимся на ugi», он вводит для них обозначение
«полуфреквентативные» (Semifrequentativa, polowidna Frequentativa),
отражающее как бы компромисс между двумя предложенными трак-
товками.
IV
На учебнике Матея Вацлава Штейера (Прага, 1668), не представ-
ляющем интереса для нашей темы, мы останавливаться не будем.
Переходим к грамматике Вацлава Яна Росы «Czechorednost seu
Grammatica Linguae Bohemicae» (Прага, 1672)20.
20 Слово CzechorecnoSt придумано В. Росой (наряду с многими десятка-
ми других пуристических неологизмов, в громадном большинстве не во-
шедших в чешский язык) на базе корней, обозначающих ‘чех’ и ‘речь,
язык’, с суффиксом абстрактных существительных. Титульный лист книги
включает еще слова: «Quatuor Partibus Orthographia, Etymologia, Syntaxi et
Prosodia constans, Anthore Wenceslao Johanne Rosa. Micro-Pragae, Typis Jo-
anais Arnold a Dobroslawina». В. Роса изложение ведет по-латыни, но неко-
торые правила (в первых трех разделах книги — лишь очень немногие, а в
четвертом разделе, посвященном просодии, все подряд) формулирует, кро-
У истоков славянской аспектологии
539
В. Роса осознает и описывает категорию глагольного вида уже не
как противопоставление двух «тем» — настоящего и будущего вре-
мени, а как кардинальное противопоставление, относящееся к облас-
ти значения, или, как мы будем передавать это, оттеняя специфиче-
ское употребление термина, «знаменования» (significatio) глагола.
Латинский термин «significatio» издавна обозначал не только ‘значе-
ние’ (в частности, и лексическое значение слова), но и более специ-
ально ‘залог’, ‘залоговое значение’, ‘различие переходности/непере-
ходности’ (в частности, в «Ars Minor» Доната применительно к при-
частию, а в большом Донате наряду с термином genus verbi и у При-
сциана применительно к глаголу)21. В. Роса модифицирует и расши-
ряет это специальное значение термина «significatio». Сперва поми-
мо различий переходности/непереходности В. Роса включает в него
различие совершенного и несовершенного вида и различие одно-
кратности/многократности, в дальнейшем же под Significatio он по-
нимает главным образом именно эти видовые различия. Significatio
как название группы грамматических и прежде всего видовых кате-
горий — мы позволили себе формально отграничить в переводе от
Significatio-значения и воспользовались для этого архаичным терми-
ном «знаменование», рассчитывая на то, что в составе текста, отно-
сящегося к XVII в., он не должен «резать ухо» современного читате-
ля. Приведем (сокращая некоторые примеры) соответствующие мес-
та из грамматики В. Роса. Вначале — отрывок «О знаменовании
глагола» из гл. XXI «О глаголе»:
Знаменование глагола (foras a subjecto, seu ab agente) выступает в троя-
ком различии.
1.	Либо глагол обозначает действие, исходящее от субъекта, или от дей-
ствующего лица (foras a subjecto, seu ab agente emanentem), напр. Sladjm ‘де-
лаю сладким’ (dulcefacio), Studjm ‘охлаждаю’ (frigefacio), hregi ‘грею, согре-
ваю’ (calefacio), kladu ‘кладу’ (pono) (...) ит. д.; либо же действие, замы-
кающееся и пребывающее в самом субъекте или в действующем лице
(immanentem et haerentem in ipso subjecto, seu in agente), напр. Sladnu ‘дела-
юсь сладким’ (dulcesco), Stydnu ‘стыну, холодею’ (frigesco), hregiSe ‘разо-
греваюсь, теплею’ (calesco), lezjm ‘лежу’ (jaceo) (...) и т. д. Первые глаголы
называются действительными (activa), а вторые — средними (neutra).
2.	Либо глагол обозначает единичное действие (imam actionem), как
Sladjm, kladu и т. д., либо повторяющееся (frequentem), как SI adj warn, kldda-
wam ‘имею обыкновение делать сладким, класть’ (soleo dulcefacere, ponere)
ме того, и по-чешски. Цитируя книгу, мы указываем страницы в тексте в
скобках.
21 Ср.: Grammatici Latini. Vol. 2. Р. 373—374; Vol. 4. Р. 363, 381, 383, 387.
540 Статьи по истории аспектологических исследований
и т. д. В первом случае глагол называется однократным (singulare), во вто-
ром — многократным (frequentativum).
3.	Либо глагол обозначает действие только в становлении (actionem rei in
fieri tantum), как oSlazowal, poklddal ‘делал сладким’, ‘клал’ (dulcefaciebat,
ponebat), либо как уже существующий факт (in facto esse), как oSladil, polozil
‘сделал сладким’, ‘положил’ (dulcefecit, posuit). В первом случае глагол на-
зывается незавершенным (Imperfectum), во втором — завершенным (Рег-
fectum)...» (с. 140—141).
Второй отрывок — из гл. XXV «О различном знаменовании и со-
ответственно разном спряжении чешских глаголов» (De diversa Sig-
nificatione, et secundum hanc, diversa Conjugatione Verborum Boemico-
rum). Отметив существенность различия «знаменований» и вместе с
тем трудность (даже и для самих чехов) понимания соотношений,
существующих между «знаменованием» и типом спряжения (по су-
ти, скорее, вообще морфологическим типом) глагола, В. Роса фор-
мулирует следующие три рекомендации:
«Ты должен знать, во-первых, что всякий чешский глагол является либо
простым, либо сложным. Простым (simplex) называется глагол без предло-
га, напр. Sedjm ‘сижу’ (sedeo), lezjm ‘лежу’ (jaceo), gdu ‘иду’ (ео), neSu ‘не-
су’ (fero). Сложный же (Compositum) — это тот, который имеет какой-либо
предлог, напр. poSedjm ‘посижу’ (parum sedebo букв, ‘буду немного си-
деть’), polezjm ‘полежу’ (parum jacebo), odegdu ‘уйду’ (abebo), odneSu ‘уне-
су’ (auferam) и т. д.
Во-вторых, каждый чешский глагол, как простой, так и сложный, явля-
ется либо однократным (singulare), либо многократным (frequentativum).
Однократный глагол (gednotliwe/l Samotliwd Slowo) — такой, с помо-
щью которого обозначается единое действие (unica actio), напр. Sedjm, lezjm,
gdu, neSu, также odneSu ‘отнесу’, odegde ‘уйду’, odlehnu, odSednu. Два по-
следних не могут быть выражены по-латыни, кроме как описательно, а
именно: movebo те ex illo loco, ubi jacui, sedi etc. ‘буду двигаться (или: по-
двинусь) с того места, где я лежал, сидел и т. д.’.
Многократный глагол (frequentativum, daStotliwd Slowo) — такой, с по-
мощью которого обозначается повторение и множественность (iteratio et
frequentia) одного и того же движения или действия (unius et ejusdem actus,
seu actionis), напр. Sedam, leham или lyhdm22, chodjm ‘хожу’, noSym ‘ношу’
и т. д. Эти глаголы, которые происходят от Sedjm, lezjm, gdu, neSu, не могут
быть высказаны по-латыни одним глаголом, а еще менее — вот эти: Se-
ddwdm, lehawdm, с ho dj warn, noSywdm, происходящие от тех же глаголов. А
из них образуются еще другие фреквентативы, напр. Sedawawam, lyhawd-
wam, chodjwawdm, noSywawdm и т. д. По-латыни же мы выражаем их с по-
22 Вопрос о значении (и, соответственно, переводе на русский) глаголов
Seddm и leham (lyhdm) рассматривается ниже.
У истоков славянской аспектологии
541
мощью описания и объяснения их следующим образом: soleo sedere ‘имею
обыкновение сидеть’, soleo jacere ‘имею обыкновение лежать’, soleo ire
‘имею обыкновение идти (или: ходить)’, soleo ferre ‘имею обыкновение не-
сти (или: носить)’; а названные последними — soleo saepe, vel saepissime
sedere, jacere и т. д. ‘имею обыкновение часто или очень часто сидеть, лежать
и т. д.’ (...) Латинский же и немецкий язык подобных глаголов не имеет.
Это касается и сложных глаголов, таких, как odSeddwam, odlehawam, od-
chazywam, odnaSjwam, от которых можно образовать еще дальнейшие фре-
квентативы и которые значат «soleo saepe ab sedendo, jacendo, me movere»
‘имею обыкновение часто сидя или лежа отодвигаться’, «soleo saepe abire,
auferre» ‘имею обыкновение часто уходить, уносить’ и т. д.
В-третьих, каждый глагол, простой или сложный, есть глагол завершен-
ного или незавершенного знаменования (Perfectae vel imperfectae significa-
tionis).
Глаголом завершенного знаменования называется такой, который обо-
значает завершенное дело или действие (perfectum opus seu actum), напр. dal
‘он дал’ (dedit), neSl ‘он нес’23 (tulit), kaupil ‘он купил’ (emit), hodil ‘он бро-
сил’ (projecit) и т. д. Так и wydal ‘он выдал, выложил’ (exposuit), odneSl ‘он
отнес’ (abstulit), skaupil ‘он скупил’ (commit), vhodil ‘он бросил’ (projecit) или
‘ударил’ (percussit) и т. д.
Глагол незавершенного знаменования — это такой, который хотя обо-
значает для нас действие какого-либо дела, однако действие еще не завер-
шенное и дело не сделанное (quod quidem actionem rei nobis significat, sed
abhuc imperfectam, et opus non factum), т. e. обозначает только течение, но не
завершение дела (wficy toliko konanj, ale ne dokondnj), напр. ddwal ‘он давал’
(dabat), noSyi ‘он носил’ (ferebat), kupowal ‘он покупал’ (emebat), hazel ‘он
бросал’ (projiciebat), как и сложные глаголы wydaval ‘он выдавал, выклады-
вал’, odnaSel ‘он относил’, Skupowal ‘он скупал’ и т. д. Так же и с другими
глаголами.
Следовательно, всякий, кто хочет изучить чешский язык, или хорошо
говорить по-чешски, должен знать каждый чешский глагол в этом четверо-
яком знаменовании (in hac quadruplici significationem), т. e. уметь образовы-
вать и спрягать однократные, многократные, завершенные и незавершенные
глаголы. Зная это, он будет знать все» (с. 197—199).
23 Отнесение формы neSl к «завершенному» глаголу является очевидной
ошибкой В. Росы, но ошибкой, может быть, не совсем случайной. Дело в
том, что глаголы направленного перемещения (nesti и т. д.) одной важной
чертой сближаются в чешском языке с образованиями совершенного ви-
да — они тоже не имеют здесь описательного будущего (в функции их бу-
дущего несовершенного вида выступают, как упомянуто выше, формы с
приставкой ро-). Латинский перевод сам по себе, разумеется, не давал до-
статочного ориентира, так как латинский перфект в принципе может соот-
ветствовать не только славянскому прошедшему совершенного вида, но и
формам несовершенного вида (напр. в общефактическом значении).
542
Статьи по истории аспектологических исследований
Сравнивая оба отрывка, мы обнаруживаем между ними значи-
тельное сходство во внешней структуре (и там, и здесь — по три
парных противопоставления), но вместе с тем и довольно сущест-
венное различие во внутреннем содержании. Наиболее резкое рас-
хождение наблюдается в первом пункте: в отрывке из гл. XXI этот
пункт посвящен, используя современные термины, различию пере-
ходности/непереходности, т. е. тому, что, собственно, и составляло
специфическое значение понятия «significatio» в традиционной ла-
тинской грамматике; в отрывке же из гл. XXV п. 1 трактует о том,
что вообще не имеет прямого отношения к significatio, и что тради-
ционная грамматика издавна называла «figura». В данном контексте
термин «figura» у В. Росы отсутствует, но вообще в одной из ввод-
ных глав книги он упоминается (причем иллюстрируется на прила-
гательных: Sprawedliwy и NeSprawedliwy, с. 58). Поскольку различия
глаголов с приставкой и без приставки играют очень большую роль
в морфологическом механизме славянского глагольного вида, есте-
ственно, что В. Роса в главе, собственно и призванной рассмотреть
морфологию вида, выдвинул это различие на подобающее ему место.
Получилось так, что в гл. XXV термин «significatio» стал обозна-
чать практически только, говоря современным языком, аспектуаль-
ные различия, которым посвящены в обоих приведенных отрывках
п. 2 и 3. Ниже в той же главе этот термин применен также к инхоа-
тивным глаголам, напр., типа blednu ‘бледнею’ (раздел «De Signifi-
catione Verbi inchoativi», c. 229—230), и только в одном коротком
разделе (с. 230—231) significatio вновь всплывает по отношению к
различию переходности/непереходности.
Максимальная близость двух приведенных отрывков представле-
на в п. 3, т. е. в трактовке В. Росой глаголов «завершенного» и «не-
завершенного знаменования» (или, короче, «завершенных» и «неза-
вершенных»). Видовое противопоставление совершенный вид/несо-
вершенный вид В. Роса в отличие от своих предшественников уже
не выводит из футурального или презентного значения формы, при-
нимаемой за исходную. Он иллюстрирует это противопоставление (в
обоих приведенных отрывках) в рамках и на примерах одного и того
же времени, прошедшего, причем для перевода примеров использует
различие латинских перфекта и имперфекта. Далее, и это самое
главное, В. Роса стремится сформулировать суть, семантическое со-
держание видового противопоставления, и делает это для своего
времени блестяще: «действие только в становлении = в процессе
становления» — «действие как существующий = осуществившийся
факт», — или, во втором отрывке: «только течение, но не заверше-
У истоков славянской аспектологии
543
ние дела» — «завершенное дело или действие». Если не «категори-
альное значение» в смысле позднейшей грамматической теории, то,
во всяком случае, наиболее яркий и существенный момент в оппози-
ции частных значений несовершенного и совершенного вида схва-
чен здесь верно и выражен отчетливо.
Добавим, что в других местах своего труда В. Роса отмечает и
факт многозначности несовершенного вида, а также момент некото-
рой неопределенности его значения, связанный с тем, что спустя два
с половиной столетия было названо немаркированностью несовер-
шенного вида в его оппозиции с совершенным видом. Эти положе-
ния В. Роса развивает, в частности, при рассмотрении времен чеш-
ского глагола.
А. Мазон видел недостаток грамматики В. Росы в том, что в ней
выделено много прошедших времен, и считал, что это говорит о
смешении или недостаточном различии времени и вида24. Представ-
ляется, что такая оценка неправильна. Напротив — учение В. Росы о
временах представляет собой результат последовательной и вполне
корректной проекции различия совершенный вид/несовершенный
вид на различие форм времени. Поскольку в чешском языке рядом с
прошедшим (по происхождению — перфектом) сохранились даже в
наши дни (а тем более сохранялись в XVII в.) особые формы плюс-
квамперфекта, естественно, что с учетом двух видов В. Роса должен
был получить четыре формы в сфере прошедшего. Для прошедшего
«незавершенных» глаголов {chytal ‘он ловил’, capiebat) он использу-
ет обозначение «(praeteritum) imperfectum», для прошедшего «за-
вершенных» {chytil ‘он поймал’, cepit) — соответственно «(praeteri-
tum) perfectum», для плюсквамперфекта «завершенных» {chytil byl
‘он поймал раньше’, ceperat) сохраняет обозначение «plusquamper-
fectum», продолжая, таким образом, линию, намеченную еще Фило-
матесом. Новым является выделение четвертого члена системы —
плюсквамперфекта «незавершенных глаголов» {chytal byl ‘он ловил
раньше’), для которого В. Роса придумывает свой, построенный по
аналогии термин «Plusquam Imperfectum» (с. 137). Естественно, что
«незавершенное» и «завершенное» время выделяются В. Росой и в
сфере будущего (там же).
Объясняя значения времен, В. Роса указывает, что всеми «неза-
вершенными» формами «обозначается либо продолжительность
действия (diutumitas actionis), либо нечто, выполненное многими де-
24 По словам А. Мазона, В. Роса дает «un tableau copieux et diffus des di-
verses variet6s temporelles» {Mazon A. La notion... P. 84).
544
Статьи по истории аспектологических исследований
ствиями (res, per plures actus gesta)», — ср. в наше время выделение
конкретно-процессного и неограниченно-кратного значения. О «бу-
дущем незавершенном» сказано, что «оно обозначает дело, которое
хотя будет делаться, но не будет завершено и доведено до исполне-
ния, либо о котором я не могу знать, будет ли оно доведено до ис-
полнения (significat rem, quae quidem in futurum geretur, sed non perfi-
cietur, sive ad actum non perducetur; seu utrum ad actum perducetur,
scire non possum)» (c. 137). Фр. Конечный справедливо видит в этой
формулировке свидетельство того, что В. Роса уже осознавал немар-
кированность несовершенного вида25. Еще более ясным в этом от-
ношении является другое место у В. Росы, также отмеченное и Ко-
нечным: говоря о типичной ошибке иностранцев, изучающих чеш-
ский язык, — об употреблении ими таких несуществующих форм,
как «budu dati», «budu kaupiti», «budu Sednauti» вместо правильных
dam ‘дам’, kaupjm ‘куплю’, Sednu ‘сяду’, В. Роса добавляет: «Если
же ты имеешь в виду (in intentione habes) действие незавершенное и
неопределенное (actum imperfectum et indeterminatum), т. e. не зна-
ешь, действительно и наверняка ли (revera et certissimo) ты дашь или
наверняка купишь, или будешь сидеть... то ты должен объявить и
высказать свое намерение не с помощью завершенных глаголов, ко-
торые всегда предполагают и указывают (praesuponunt et indicant)
завершенное действие (так что твои собеседники, услышав завер-
шенный глагол, понимают действие завершенное), а с помощью гла-
голов незавершенных. Следовательно, ты должен сказать budu
ddwati, budu kupowati и т. д.» (с. 201).
Сравнивая формы porucil ‘он приказал’ (mandavit) и poraucel ‘он
приказывал’, В. Роса говорит, что, употребляя вторую, «я не знаю,
приказал ли он окончательно или же (потом) отменил свой приказ»
(nescio utrum mandaverit absolute, vel mandatum revocaverit — c. 202).
Описав в приведенных и других подобных формулировках зна-
чение и употребление совершенного вида и несовершенного вида и
их отдельных форм, В. Роса кратко упоминает о возможности пре-
зентного употребления «завершенного будущего», несколько допол-
няя в этом пункте приведенное выше утверждение Констанца. Он
пишет: «...хотя завершенные глаголы по первой „теме" являются
будущим временем и все они имеют значение будущего, все-таки
иногда в патетическом смысле мы уместно используем будущее за-
вершенное вместо настоящего, что нередко встречается у историков
(licet verba perfecta in suo primo themate sint futura, et futurae singnifi-
25 Kopecny Fr. Vid ve starych Ceskych mluvnicich... S. 30.
У истоков славянской аспектологии
545
cationis omnia, tamen aliquando futuro perfecto, etiam pro praesenti in
sensu Pathetico pulchre utimur, quod passim apud Historicos leges)»
(c.215).
Вернемся, однако, к двум большим, приведенным выше отрыв-
кам из гл. XXI и XXV грамматики В. Росы, и именно к п. 2 обоих
отрывков, в котором речь идет о противопоставлении однократного
и многократного глагола (singulare и frequentativum). Отрывок из
гл. XXV излагает вопрос подробнее; потому в числе однократных
глаголов он приводит не одни только простые, но и сложные с при-
ставками, имеющие значения совершенного вида (pdneSu, odegdu
и т. д.). Важнее, однако, другое: состав многократных глаголов ука-
зан в одном и в другом отрывке далеко не одинаково. В отрывке из
гл. XXI упомянуты только такие глаголы, которые мы и сейчас ква-
лифицируем как маркированно-многократные (по Фр. Конечному,
маркированно-неактуальные)26, и притом только на -warn (Sladjwam,
kladdwam). Также и далее в таблице регулярного образования фре-
квентативов, в «Observatio II. De verbis frequentativis» (с. 206) приво-
дится только trhawam, cinjwdm, milowawam, brawam ‘(неоднократно)
дергаю, делаю, люблю, беру’. В отрывке из гл. XXV, кроме подоб-
ных глаголов, приведены также сходные по функции образования,
содержащие приставки (odSedawam и т. д.), и образования с удвое-
нием элемента -wd- (Seddwdwdm и т. д.), но кроме того еще и обра-
зования иного типа: 1) глаголы Sedam и leham (или lyham), способ-
ные, по крайней мере, в современном языке (можно думать, что и в
языке XVII в.) выступать не только в значениях ‘неоднократно си-
деть’, ‘неоднократно лежать’, но и в качестве производных импер-
фективов ‘садиться’ и ‘ложиться’27, и глаголы ненаправленного пе-
ремещения chodjm и noSym. В дальнейшем же термин «фреквентати-
вы» применяется (3) к производным от «завершенных глаголов» (а
verbis perfectis, с. 208), напр. hazym ‘бросаю’ (от hodjm ‘брошу’), ки-
pugi ‘покупаю’ (от kaupjm ‘куплю’), в том числе и от имеющих
«предлог», напр. zSnjdam ‘съедаю’ (от zSnjm ‘съем’), т. е. в наших
современных терминах — к любым «вторичным имперфективам».
26 Кореспу Fr. Slovesny vid... S. 16, 63—66, 106.
27 Фр. Конечный для совр. sedat, lehat констатирует омонимию (Slovesny
vid... S. 106). Фр. Травничек (Slovm'k jazyka Ceskdho: 4-е изд. Praha, 1952)
Для lehati и lihati указывает в качестве более обычного значение ‘(неодно-
кратно) лежать’ (= Idhavat) и приводит пословицу Ctnost neleha па peci
‘Добродетель не лежит (не полеживает) на печи’, a lehati (обычно с кратким
е, как у В. Росы) трактует как несовершенный вид к lehnouti ‘лечь’.
546
Статьи по истории аспектологических исследований
Вместе с тем В. Роса, по-видимому, ощущал неудовлетворен-
ность таким «широким» пониманием «фреквентативов» и стремился
установить внутри этой разнородной группы глаголов какие-то под-
разделения как по форме, так и по значению. По форме он противо-
поставляет глаголы на -warn (и -wdwdm) как образованные регулярно
(secundum regulam) — всем остальным как нерегулярным (образова-
ным «extra regulam», см. с. 208). По содержанию же он стремится
разграничить в значении повторительности ее разные степени. Для
фреквентативов на -warn дается, как мы видели, формула «имею
обыкновение (soleo) + инфинитив» (с. 198). Ниже В. Роса проводит
параллель с деминутивными образованиями в системе имен: «Как у
чехов имена могут выражать уменьшительность (diminui) даже по
два, три и четыре раза... так и фреквентативы способны образовы-
ваться и разрастаться (formari et augeri) один, два или три раза, обо-
значая каждый раз все большую и большую частоту действия (ша-
jorem et majorem frequentiam actus)» (c. 213). Напротив, меньшую
степень повторительности В. Роса приписывает образованиям, не
содержащим «слога warn»: по его словам, они «не в такой мере вы-
ражают частоту действия, как фреквентативы» (non tantam frequen-
tiam actus denotant quantam frequentativa), хотя все же охватываются
этим термином («continentur tamen sub nomine frequentativi»). Впро-
чем, для таких глаголов вводится и второй параллельный термин —
iterativum, или по-чешски «Slowo opStliwe» (с. 207). Ниже у В. Росы
всплывает еще один термин «semifrequentativum» (с. 220), встречав-
шийся нам уже у Констанца. У В. Росы он обозначает те производ-
ные образования несовершенного вида, «которые с предлогами дают
будущее завершенное» (quae cum praepositionibus fiunt futura
perfecta). Таким «полуфреквентативом» В. Роса считает, например,
упомянутое выше hazym ‘бросаю’, поскольку образованное от него
присоединением предлога wyhdzym ‘выброшу’ имеет значение бу-
дущего времени «завершенного знаменования».
ВОПРОСЫ ГЛАГОЛЬНОГО ВИДА
В СОВРЕМЕННОМ ЗАРУБЕЖНОМ
ЯЗЫКОЗНАНИИ
В течение последних 30—35 лет литература по вопросам гла-
гольного вида, или, в международной терминологии, аспекта, раз-
рослась чрезвычайно и учение о виде, разрабатываемое на материале
как славянских, так и ряда неславянских языков, выделилось в осо-
бую, специфическую область грамматической науки, так называе-
мую аспектологию. Цель данной статьи — дать краткий общий об-
зор важнейших положительных достижений и основных спорных
проблем современной зарубежной аспектологии, ввести читателя в
курс соответствующих понятий и терминов. Попутно нам придется
обращаться и к более ранним этапам развития учения о глагольном
виде, а порой также упоминать точки зрения некоторых представи-
телей отечественной науки.
1
Начать наш обзор целесообразно с выяснения исходных аспекто-
логических понятий. Таковыми являются понятие вида (аспекта) и
противопоставленное ему понятие способа действия (для по-
следнего интернациональное обозначение отсутствует1, обычно
употребляется либо немецкий термин Aktionsart, в прошлом исполь-
зовавшийся в смысле «вид», либо, чаще, его национальные кальки).
1 Изредка встречается латинский термин actio, откуда ит. azione и ред-
кий чешский (у А. В. Исаченко) аксе.
18*
548
Статьи по истории аспектологических исследований
Грамматическая категория вида не имеет единого, общепризнан-
ного, вполне удовлетворительного определения. Классическими ее
образцами обычно считают, с одной стороны, двучленную корреля-
цию совершенного (перфективного) и несовершенного (имперфек-
тивного) вида славянских языков (в дальнейшем С : НС), с другой —
трехчленную корреляцию основ презента, аориста и перфекта, т. е.
презентного, аористического и перфектного (не смешивать с пер-
фективным) вида в древнегреческом. Далее видами называют и дру-
гие грамматические оппозиции, обнаруживающие большее или
меньшее функционально-семантическое сходство с только что упо-
мянутыми: противостояние основ инфекта и перфекта (и особенно
форм imperfectum : perfectum historicum) в латыни, форм типа аккад.
ikasad: iksud или араб, yaqtulu : qatala в семитских языках, форм так
называемого Continuous и не-Continuous в английском, семантически
сходные оппозиции других языков (например, исп. estoy escribiendo :
escribo) и т. д. Нередко в качестве видовых рассматривают также
противопоставления, проявляющиеся в том или ином языке только в
рамках прошедшего времени, в частности оппозицию имперфект:
аорист в древних и некоторых современных славянских языках, im-
parfait : passe simple (и compose) во французском, оппозицию форм
типа yapiyordum : yaptim в турецком языке и т. д. Правда, относи-
тельно этой последней группы категорий широко распространен и
другой взгляд, согласно которому одна из двух противопоставлен-
ных форм прошедшего времени, имперфект, служит для выражения
одновременности, т. е. данная оппозиция оказывается не видовой, а
временнбй (прошедшее одновременности : просто прошедшее). От-
дельные авторы включают в понятие вида также современный за-
падноевропейский (в особенности английский) перфект и времена
его группы, хотя более обычной является трактовка и этих форм как
временных (так называемые «относительные времена предшествия»).
Мы далеко не исчерпали круга явлений, по отношению к кото-
рым применяется в литературе термин «вид» (тем более что, по мне-
нию некоторых ученых, вид есть универсальная категория, так или
иначе представленная во всех языках мира)2. Однако и сказанного
достаточно для того, чтобы сделать ряд выводов.
Во-первых, в плане внешнего выражения, т. е. морфологических
показателей, между всеми перечисленными категориями (даже если
оставить в стороне спорные случаи) не наблюдается ни малейшего
2 Ср., например, Kurylowicz J. L’apophonie en indoeuropeen. Wroclaw,
[1956]. P. 25.
Вопросы вида в современном зарубежном языкознании
549
сходства. Значит, для признания какой-либо категории того или ино-
го языка видом (как, впрочем, и для признания какой-либо категории
временем, залогом и т. д.) неважно, какими именно формальными
средствами она выражена. Сходство между перечисленными оппо-
зициями является, как уже сказано, функционально-семантическим,
внутренним. Оно лежит в плане содержания.
Во-вторых, определить сущность этого функционально-семанти-
ческого сходства, т. е. выяснить, какой же именно функционально-
семантический признак, общий всем перечисленным категориям, по-
зволяет объединить их в понятии вида, оказывается делом весьма
нелегким. Ниже мы еще вернемся к этому вопросу. Пока же можно
было бы сказать словами Йенса Хольта (почти тождественные фор-
мулировки находим и у ряда других ученых), что во всех случаях речь
идет о «различных способах представления протекания действия»3.
В-третьих, мы замечаем, что во всех перечисленных случаях (в
том числе и в спорных) обязательно наличествует грамматическое
противопоставление, носящее строгий «парадигматический» харак-
тер, охватывающее всю глагольную лексику или хотя бы достаточно
широкую ее часть и проявляющееся или по крайней мере могущее
проявиться в рамках одного лексического значения. Это последнее
обстоятельство — строгая «грамматичность» вида, широкий охват
им глагольной лексики, возможность «чисто видового» противопо-
ставления, не осложненного лексическим различием, — несомненно,
должно рассматриваться как очень важный (хотя и не всегда вполне
осознаваемый) признак современного понятия о виде.
Нужно сказать, что в глазах языковедов XIX и даже первых деся-
тилетий XX в. названный сейчас третий признак вовсе не является
столь существенным. В ту пору понятие о виде и за рубежом, и у нас
в России было значительно более широким и расплывчатым. Как из-
вестно, в качестве отдельных видов нередко рассматривались, на-
пример, группа так называемых «однократных» глаголов русского
языка (суффиксальные образования, вроде кольнуть, мигнуть, воз-
можные далеко не при всяком глаголе), группа его многократных
глаголов (бывать, едать и пр.), группы «определенных» и «неопре-
деленных» глаголов движения и т. д. Сейчас мы уже не называем эти
и другие подобные разряды видами4. Современная аспектология
обычно говорит в этих случаях о способах действия. Последние в
семантическом плане близки к видам, так как отражают какие-то
3 HoltJ. Etude d’aspect. Kobenhavn, 1943. (Acta Jutlandica. 15, 2). P. 6.
4 О многократном виде в чешском и словацком языках см. ниже.
550
Статьи по истории аспектологических исследований
различия в типах, способах протекания обозначенных глаголами
действий. Но в противоположность видам способы действия не
представляют собой грамматических категорий, не обозначают чет-
ких парадигматических противопоставлений широкого охвата, ос-
таются в рамках лексических различий между глаголами.
Типичными примерами способов действия могут служить из-
вестные (в значительной мере и раньше выделявшиеся в трудах по
словообразованию) классы приставочных глаголов — начинатель-
ных, результативных, суммарных (надергать), дистрибутивных (по-
выдергивать), со значением небольшой или, наоборот, немалой дли-
тельности (полежать — пролежать) и т. д. С. Агрелль, первый уче-
ный, сформулировавший в 1908 г. понятие способа действия как от-
личное от понятия вида (см. настоящий сборник, с. 36)5, описал в
польском языке свыше 20 подобных способов действия. Позже
Э. Кошмидер подчеркнул, что способы действия не обязательно со-
ответствуют словообразовательным разрядам глаголов: «лишь неко-
торые из них имеют формальные показатели, да и те обычно не яв-
ляются общими у всех глаголов данной группы» (там же, с. 108). От-
сюда следовал вывод, что способы действия представляют собой чис-
то семантическую группировку глаголов, группировку исключитель-
но на основе известной общности их значения. Количество подобных
групп в принципе безгранично. В области имени существительного
аналогию способам действия можно видеть в таких понятиях, как
имена собственные и нарицательные, конкретные и абстрактные и т. д.
Некоторые ученые особенно настаивали на том, что в категории
вида отражены различия в субъективном представлении действия,
тогда как в способах действия — объективные различия, сущест-
вующие в самих действиях6. Но подобное противопоставление
«объективного» и «субъективного» дает несколько одностороннюю
и упрощенную картину складывающихся здесь отношений. Ведь
представление о действиях, воплощенное в виде, никак не является
чисто субъективным. Обычно оно отражает либо 1) объективные
свойства этих действий, либо 2) объективно существующие отноше-
ния (в частности, хронологические) между описываемыми дейст-
виями. Первый случай можно отвести, объяснив его влиянием спо-
5 Здесь и далее в данной статье имеется в виду сборник «Вопросы гла-
гольного вида» (М., 1962); по этому же изданию даются ссылки на приме-
ры. — Прим. ред.
6 Первым высказал эту мысль в 1926 г. Г. Якобзон (см. настоящий сбор-
ник, с. 39), а затем ее часто повторяли (иногда с теми или иными оговорка-
ми) многие ученые (см. с. 45 и сл., 59 и сл., 242 и сл. и др.).
Вопросы вида в современном зарубежном языкознании
551
собов действия на вид; но второй ясно говорит о том, что объектив-
ная обусловленность выбора вида существует и независимо от спо-
собов действия. Лишь изредка мы встречаемся при выборе вида с
индивидуальным произволом и несколько чаще с тем, что
Э. Кошмидер называет «вторичным урегулированием» (см. настоя-
щий сборник, с. 141 и сл., 152 и сл.). С другой стороны, и «объек-
тивный характер» способов действия является в ряде случаев до-
вольно относительным, поскольку, говоря об одном и том же факте
объективной действительности, мы нередко можем употребить гла-
голы разных способов действия (например, Я простоял там целый
час и Я постоял там всего один час — в зависимости от того, дол-
гим или коротким показался этот час говорящему). Вместе с тем в
рассматриваемой теории есть и верная мысль. Глаголы разных спо-
собов действия — это всегда разные глаголы, и чаще всего (хотя и
не всегда) они обозначают объективно разные действия. Для видово-
го же противопоставления типична возможность абсолютного тож-
дества действий, обозначенных каждой из противопоставленых
форм: формы противоположных видов очень часто обозначают один
и тот же факт объективной действительности, рассматриваемый с
разных точек зрения, в разной связи с другими фактами, в разном
языковом или внеязыковом контексте. Так, в русском и некоторых
других славянских языках при переводе повествования из плана
прошедшего времени в план исторического настоящего совершен-
ный вид автоматически заменяется несовершенным {он воилел и ска-
зал — он входит и говорит) без какого бы то ни было изменения в
самих описываемых действиях (ср. в настоящем сборнике с. 106).
Известно, что сходное мыслительное содержание может в одном
языке получать лексическое, а в другом — грамматическое выраже-
ние. Естественно, что аналогичные факты наблюдаются и в области
способа действия и вида. Так, в русском или польском языке образо-
вания со значением подчеркнутой многократности не обладают до-
статочной парадигматичностью, охватывают лишь очень узкий круг
глагольной лексики и потому квалифицируются современными ав-
торами не как особый «многократный вид», а всего лишь как «мно-
гократный способ действия». Но иным является положение в чеш-
ском и словацком языках. Здесь соответствующие формы могут
быть образованы от большинства глагольных основ несовершенного
вида, создавая регулярное противопоставление действия подчеркну-
то многократного действию простому несовершенному. Тем самым
здесь есть веские основания рассматривать, как это и делает Ф. Ко-
нечный (см. настоящий сборник, с. 197), данное противопоставление
552
Статьи по истории аспектологических исследований
как грамматическое и даже говорить о многократном виде, противо-
поставленном простому несовершенному. Однако некоторые другие
способы действия, отличающиеся большей степенью конкретности,
вряд ли могли бы в каком-либо языке оформиться в виды.
Подчеркнем, что при исследовании грамматической категории
вида в том или ином языке способы действия важны не сами по себе,
а своим взаимодействием с категорией вида. Так, на материале ряда
славянских языков было установлено, что есть способы действия,
свободно выступающие в обоих видах, и такие, которые представле-
ны только в одном совершенном виде либо только в одном несовер-
шенном7. Аналогичные факты наблюдаются и в других языках,
имеющих виды. Во всех подобных случаях причины лежат в совмес-
тимости или несовместимости значений соответствующих способов
действия с видовыми грамматическими значениями. Несовмести-
мость, коллизия между одними и другими значениями ведет к видо-
вой дефективности, т. е. к неполноте видовой парадигмы данного
глагола. В грамматиках славянских языков уже давно, со времен
Греча и Востокова, отмечались «недостаточные», «несоотноситель-
ные» или «непарные» по виду глаголы, или, как их теперь называют,
глаголы perfectiva и imperfectiva tantum. Выясняется, что в значи-
тельном числе случаев такие глаголы относятся именно к способам
действия, несовместимым по своему значению с одним или другим
из видов.
Вместе с тем существование в любом славянском языке широкой
группы способов действия, нейтральных по отношению к С : НС и
потому представленных в обоих видах, показывает, что способы
действия нельзя свести к «подвидам», какие уже и раньше выделя-
лись в рамках каждого из видов (т. е. к частным вариантам видового
значения совершенности и несовершенности). Способы действия
перекрещиваются с видами, и лишь в некоторых случаях при этом
возникают такие коллизии, в результате которых, так сказать, от-
дельные «клетки» остаются в том или ином языке незаполненными8.
7 См., в частности, Стендер-Петерсен А. И. О функциях глагольных
приставок в русском языке И Slavia. 12. 1933/34. С. 321—334, а также на-
блюдения Кр. Нетгеберг, изложенные в отрывке, приведенном в настоящем
сборнике на с. 65—67.
8 Недавно А. В. Исаченко предложил своеобразную новую трактовку
способов действия для славянских языков. Он разбивает понятие способа
действия на два понятия: одно он называет по-русски «совершаемость», по-
чешски «slovesna аксе» и по-немецки «Aktionsart», другое — «общим харак-
тером глагольного действия» (obecny charakter slovesndho dfije, allgemeiner
Вопросы вида в современном зарубежном языкознании 553
2
При изучении вопросов глагольного вида очень существенным
оказалось еще одно понятие — понятие об одной языковой катего-
рии, занимающей как бы промежуточное положение между способом
действия и видом. В советском языкознании эта категория получила
название предельности/непредельности (в дальнейшем
П : НП). Наиболее удобными интернациональными обозначениями
для ее членов, вероятно, были бы «терминативность» и «атермина-
тивность» (либо «лимитативность» — «алимитативность»), но в за-
рубежных работах принята иная номенклатура: терминативные и
курсивные глаголы (X. Педерсен, А. Нурен и др.), конклюзивные и
неконклюзивные глаголы (О. Есперсен), целевые и нецелевые глаголы
(telic и atelic verbs — Г. Гэрей), категория линеарности (И. Польдауф)
и т. д. За разными словами стоит фактически одно и то же понятие.
Иногда в этом же смысле говорят о детерминированности — инде-
терминированности (или детерминативности — индетерминативно-
сти), но это, как мы увидим ниже, крайне неудачные наименования.
Начало серьезному изучению рассматриваемой категории поло-
жил еще Ф. Диц, отметивший, что внешне однотипные формы стра-
дательного залога (и соответственно входящего в его состав страда-
тельного причастия) имеют в романских языках разное временное
Verbalcharakter) или просто «характером действия». Совершаемости пред-
ставлены только в производных глаголах perfectiva и imperfectiva tantum,
они всегда связаны с производностью данного глагола и с его видовой де-
фективностью. Способы действия непроизводных глаголов (куда включа-
ются также «определенные» и «неопределенные» глаголы движения) со-
ставляют «общий характер глагольного действия». См. Исаченко А. В.
Грамматический строй русского языка в сопоставлении с словацким: Мор-
фология. Ч. 2. Братислава, 1960. С. 209—344; Его же. Slovesny vid, slovesna
akce a obecny charakter slovesneho ddje 11 Slovo a slovesnost. 1960. Rod. 21.
Se§. 1. S. 9—16. Для известных целей эти новые понятия, по-видимому, по-
лезны, а подробный анализ «совершаемостей» русского глагола, данный
А. В. Исаченко, чрезвычайно интересен и перспективен. Следует, однако,
подчеркнуть, что понятия, вводимые А. В. Исаченко, не могут сделать не-
нужным то понятие способа действия, которое уже сложилось и не раз оп-
равдало себя в исследовательской практике. Новые рубрики могут, если
угодно, стать подразделениями прежнего понятия, но не его заменителями.
Поэтому их нецелесообразно обозначать такими терминами, как «Aktions-
art» или «способ действия» (у А. В. Исаченко как синоним «совершаемо-
сти»). Принцип totum pro parte в данном случае повел бы к новой термино-
логической путанице в уже и без того сложном вопросе.
554
Статьи по истории аспектологических исследований
значение в зависимости от того, от какого глагола они образованы.
Ср. ит. il nemico ё battuto, фр. I’ennemi est battu и т. д. ‘враг разбит’,
но egli ё amato da tutti, il est aime de tout le monde ‘он любим всеми’.
Первое значение, соответствующее латинскому перфекту, получаем
в тех случаях, когда действие, выраженное переходным глаголом,
«либо ограничивается одним моментом, как в хватать, заставать
врасплох, пробуждать, превозмогать, оставлять, заканчивать,
убивать, либо же предполагает конечную цель, как в делать что-
то, изготовлять, украшать, строить, разбивать, нагружать»9.
Второе значение, соответствующее настоящему времени, — когда
действие таково, что его «начинают не с целью завершения, как в
любить, ненавидеть, хвалить, порицать, восхищаться, желать, ви-
деть, слышать и т. п.»10. Два выделенных таким образом класса
глаголов Диц назвал «совершенными» (Perfectiva) и «несовершен-
ными» (Imperfectiva), вовсе не заботясь о том, насколько это соот-
ветствует значению данных терминов в славянских грамматиках.
Если глаголы, относимые Дицем ко второму классу, действи-
тельно всегда или почти всегда соответствуют славянскому несо-
вершенному виду, то глаголы первого класса (и притом обеих его
семантических подгрупп) вовсе не обязательно отвечают славянской
совершенности: все они могут быть выражены и несовершенным
видом (мы и передали их так, переводя примеры Дица). Славянский
совершенный вид указывает у глаголов «моментального» значения
на то, что действие объективно «моментальное» и рассматри-
вается как моментальное (схватить и т. д.), у глаголов, «предпо-
лагающих конечную цель», — что их действие рассматривается как
обязательно достигающее эту цель (сделать что-то). Вот этого-то
значения обязательного «пересечения критической точки», обяза-
тельного достижения, «достигнутое™» предела и нет у романских (и
германских) глаголов с теми же лексическими значениями. Они вы-
ражают направленность действия к пределу, к решающей точке, к
цели и т. д., но ничего не говорят о том, был или будет этот предел
достигнут или не был и не будет. Отсюда возможность их смыслового
соответствия как совершенному, так и несовершенному виду славян-
ских языков (реализуемая каждый раз в зависимости от контекста).
Разумеется, ни неудачная терминология (которая, впрочем, как
увидим, была вполне в духе того времени), ни то, что наблюдения
9 Diez Fr. Grammatik der romanischen Sprachen. III. Teil. 3. Aufl. Bonn,
1872. S. 203.
10 Ibid.
Вопросы вида в современном зарубежном языкознании
555
Дица непосредственно касались одних только переходных глаголов,
не умаляет важности сделанного им открытия. Те же два класса вы-
ступают и среди непереходных глаголов. Постепенно были выявле-
ны факты, доказывающие существование такого же противопостав-
ления и в германских языках. А. Нурен объединил и систематизиро-
вал эти факты применительно к шведскому материалу и дал
глубокий анализ семантики выделенных классов, а также показал
(отчасти вслед за X. Педерсеном), что есть немалое число глаголов,
совмещающих оба значения в одной форме и разграничивающих их
лишь с помощью контекста (см. настоящий сборник, с. 335 и сл.).
О. Есперсен и другие ученые рассмотрели категорию П : НП в анг-
лийском языке11. Растущее осознание отличия интересующего нас
явления от славянской корреляции С : НС ведет к отказу от старой
терминологии и к замене ее новой, не связанной со славянскими на-
званиями видов, отчасти уже у Б. Дельбрюка, а затем в полной мере
у Педерсена, Линдрута, Нурена и др.
В дальнейшем, говоря о категории П : НП в тех или иных языках,
разные ученые иногда не ссылались на своих предшественников, что
в сочетании с разнобоем в терминологии создавало иллюзию, будто
речь идет о разных явлениях. Показательно, что даже в 1957 г.
Г. Гэрей пишет о «целевых» и «нецелевых глаголах» французского
языка как о чем-то совершенно новом (см. настоящий сборник,
с. 345 и сл.), хотя, по существу, это та же П : НП, только Гэрей под-
ходит к ней с другой стороны.
В общем можно сказать, что рассматриваемая категория доволь-
но поздно и не сразу была выявлена в науке, а широкое ее признание
затянулось на долгие годы. В чем причина такого положения? Оче-
видно, в том, что П : НП не получает нигде в языке прямого и непо-
средственного грамматического выражения. Часто, правда, предель-
ность бывает связана с наличием глагольной приставки, но это отнюдь
не обязательно: есть немало предельных глаголов без приставки и,
наоборот, непредельных с приставкой. П : НП проявляет себя кос-
венно, во взаимодействии с другими категориями и через это взаи-
модействие. Например, в германских языках она отражается на раз-
личиях в семантике причастия И, отчасти — на самой возможности
его образования или самостоятельного употребления, на различиях в
семантике форм страдательного залога и т. д. К тому же в большом
числе случаев различие П : НП оказывается внутренним, разделяю-
11 См., в частности, Есперсен О. Философия грамматики. М., 1958.
С. 318—321.
556 Статьи по истории аспектологических исследований
щим отдельные значения одного и того же глагола. Разумеется, в этих
условиях затруднительно говорить о П : НП как о грамматической
категории, и Нурен (уже различавший вслед за Агреллем вид и способ
действия) ошибался, считая ее видом. Но было бы невозможно отри-
цать глубокое влияние П : НП на весь строй германского или роман-
ского глагола и пытаться игнорировать ее в грамматиках этих языков.
Ряд глагольных образований с предельным значением был отме-
чен в древних индоевропейских языках и восстанавливался для ин-
доевропейского праязыка в трудах Б. Дельбрюка, Ж. Вандриеса,
П. Шантрена, А. Мейе и др. Однако в применении к материалу
мертвых языков и тем более к реконструируемым формам семанти-
ческие контуры интересующего нас понятия становились, естест-
венно, менее четкими. Это создавало почву для недостаточно обосно-
ванных сближений и даже для прямого отождествления корреляции
П : НП с принципиально иной корреляцией «определенного» и «не-
определенного» действия, представленной в славянских языках в
группе глаголов движения (идти : ходить, нести : носить, бежать :
бегать и т. д.) и некоторых других. Так, Шантрен сближает со сла-
вянскими «определенными» глаголами (verbes determines) предель-
ность, устанавливаемую им в древнегреческих презентах на -Эсо (pre-
sents terminatifs), например cp^ivuOw ‘гибну’ (в противоположность cpSivw
‘чахну, прозябаю’)12. У него, как видим, «определенность» и предель-
ность еще разграничены терминологически. Иначе у Мейе, который
прямо отождествляет корреляцию П : НП и корреляцию «определен-
ность» : «неопределенность» и называет обе корреляции одним име-
нем «determine — indetermine», что можно передать как «детермини-
рованность» : «недетерминированность» (в дальнейшем Д : ИД)13.
На деле, конечно, между категорией П : НП и категорией «опре-
деленных» и «неопределенных» глаголов имеется тонкое, но суще-
ственное различие. В частности, «определенные» глаголы могут
быть и предельными (например, в контексте, указывающем на ко-
нечную цель движения) и непредельными (время идет, бежит, вче-
ра я ехал в автобусе и т. д.). Значение конкретности, единичности и
12 См. Chantraine Р. Les verbes grecs en *-$<о // Melanges linguistiques of-
ferts a M. J. Vendryes. Paris, 1925. P. 94.
13 См., в частности, Meillet A. Remarques sur Г etymologic de quelques mots
grecs // Bulletin de la Societe de linguistique de Paris. Vol. 26. 1925. P. 1 ff.;
Мейе А. Общеславянский язык. M., 1951. С. 226 и др. (где, однако, детерми-
нированность и индетерминированность переведены как «определенный» и
«неопределенный» вид).
Вопросы вида в современном зарубежном языкознании
557
даже пространственной «однонаправленности» движения вовсе не
то же самое, что значение направленности к какому-то пределу, к
критической точке, с достижением которой действие должно «ис-
черпать себя» и прекратиться. Недостаточное внимание к этому тон-
кому различию привело Мейе к ошибочному объединению двух
корреляций, а авторитет французского ученого способствовал тому,
что его взгляд и соответствующая терминология получили широкое
распространение среди лингвистов14.
Между тем категория П : НП существует и в славянских языках,
хотя она и скрыта в них под покровом видового противопоставления
С : НС. Как и в германских или романских языках, П : НП не имеет
здесь прямых грамматических показателей, но проявляет себя кос-
венно, через явление видовой дефективности. Это, по существу, от-
метил уже Н. ван-Вейк (см. настоящий сборник, с. 242), а затем бо-
лее подробно показали другие ученые. В частности, И. Польдауф
(см. с. 80 и сл.) устанавливает, что в чешском языке (то же можно
сказать и обо всех других славянских языках) непредельные глаголы
обладают неполной парадигмой, образуя формы только одного ви-
да — несовершенного, тогда как предельные глаголы, как правило,
имеют соотносительные парные формы обоих видов (или, добавим,
одного совершенного, в частности в тех случаях, когда они относят-
ся к способам действия, не совместимым в том или ином славянском
языке с несовершенным видом). Польдауф, правда, пользуется своей
особой терминологией и никак не сопоставляет двух выделенных им
групп глаголов с группами, уже ранее выделенными в других языках
Дицем, Нуреном и т. д. Но достаточно только внимательно прочесть
определения Польдауфа и разбираемые им примеры, чтобы увидеть,
что речь идет, по существу, о тех же самых семантических различи-
ях. Как и в германских или романских языках, здесь имеется немало
глаголов, которые в одних значениях оказываются предельными, а в
других — непредельными (мы это видели сейчас на примере таких
глаголов, как идти, бежать). Именно недостаточный учет подоб-
ных случаев (а в действительности их намного больше, чем кажется
14 Ср., например, корреляцию Д : ИД у Н. ван-Вейка (в настоящем сбор-
нике с. 240 и сл.), у И. Немца (с. 267 и сл.) и у других авторов. На двойст-
венность понятия Д : ИД очень четко указывал А. Вайан (см. Valliant А.
L’aspect verbal du slave common; sa morphologisation // Revue des etudes
slaves. 19. 1939. P. 294). Некоторые называют «детерминированностью» —
или «детерминативностью» — только предельность. Так, например, посту-
пает Кошмидер, который даже в качестве примера «индетерминативного»
глагола приводит польск. niesc (см. настоящий сборник, с. 108).
558 Статьи по истории аспектологических исследований
на первый взгляд) и объясняет нам отдельные расхождения между
авторами, писавшими о П : НП в различных языках.
Выше говорилось, что категорию П : НП нельзя считать видом.
Гэрей называет ее «лексическим видом» (см. с. 345 и сл.), а многие
относят к способам действия (см., например, с. 59 и сл., 108, 242
и др.). Оригинальную и, как нам кажется, более правильную трак-
товку предложил Польдауф (с. 80 и сл.). Он говорит об интересую-
щей нас категории как о «лиминальной», т. е. «пограничной» абст-
ракции, лежащей между абстракциями грамматическими и лексиче-
скими. В области имени существительного такой же лиминальной
абстракцией является считаемость : несчитаемость, которая тоже не
имеет морфемного выражения, но обнаруживает себя через взаимо-
действие с собственно грамматическими категориями (невозможно-
стью образования форм числа, а в языках, имеющих артикль, и осо-
бенностями в употреблении неопределенного артикля)15.
3
Ознакомившись в предшествующем изложении с исходными по-
нятиями общей теории видов, перейдем теперь к обзору некоторых
проблем славянской аспектологии.
Изучение смыслового содержания оппозиции С : НС
прежде всего предполагает тщательное исследование частных видо-
вых значений форм совершенного и несовершенного вида, т. е.
функций этих форм в конкретных условиях их употребления. В тру-
дах А. Мазона, Ойг. Зейделя, как и в трудах ряда русских и совет-
ских ученых, подробно описаны такие функции совершенного вида,
как выражение единичного «завершенного» действия и выражение
многократного действия, сведенного к единству; и такие функции
несовершенного вида, как выражение единичного развивающегося
действия, повторяющегося или обычного действия, обобщенного
действия, попытки (тенденции) произвести действие и некоторые
другие. Выявлен, особенно в трудах Э. Кошмидера, ряд закономер-
ностей использования видовых форм в определенных контекстах и
«ситуационных типах» (так, например, наступление события на фо-
не «предшествующей длительности» или в «цепи» других наступле-
15 Независимо от Польдауфа очень близкая концепция была выдвинута и
в советском языкознании. Ср. Иванова И. П. К вопросу о типах граммати-
ческого значения // Вестник ЛГУ. 1956. № 2. С. 105—106.
Вопросы вида в современном зарубежном языкознании
559
ний выражается совершенным, а действие, сопровождающее другое
действие и составляющее его «фон», — несовершенным видом).
Выделены случаи иррелевантности и релевантности вида, т. е., с од-
ной стороны, случаи взаимозаменяемости и «конкуренции видов»
(В. Матезиус)16, а с другой — наоборот, те позиции, в которых вза-
имная их замена невозможна.
Развивая мысли, высказанные А. М. Пешковским и А. А. Шах-
матовым, ряд зарубежных ученых квалифицирует совершенный вид
как положительный, семантически маркированный и вместе с тем
«интенсивный» член видового противопоставления17. Вместе с тем,
как подчеркивал Зейдель (см. настоящий сборник, с. 168—169), и
несовершенный вид характеризуется в ряде своих значений ярким
положительным содержанием.
Большое внимание было уделено проблеме общего значения ви-
да. Общее значение совершенного вида многие ученые связывают,
как известно, с так или иначе истолковываемым понятием предела
действия (см., например, в настоящем сборнике с. 184 и сл.). Однако
сторонникам этого взгляда нужно было бы четко отграничить то
значение предела, которое они усматривают в совершенном виде, от
предельности, выступающей в славянских языках в обоих видах и
широко представленной и в неславянских языках, как об этом была
речь выше. В последнее время, пожалуй, наибольшее признание по-
лучила точка зрения (фактически выдвигавшаяся еще в XIX в. в ра-
ботах Э. Черного и Л. П. Размусена), согласно которой общее значе-
ние совершенного вида определяется как целостность действия, его
целостное, «комплексное», синтетическое представление (см. с. 80,
197, 266, 301 и сл.). Общее значение несовершенного вида некото-
рые ученые связывают с идеей процесса (течения, развития дейст-
вия)18, но это явно не покрывает всех случаев. Лучше, как это делает
А. Достал19, не приписывать несовершенному виду никакого общего
значения, кроме отсутствия положительного признака, заключенно-
го в совершенном виде.
16 См. Mathesius V. О konkurenci vidu v deskdm vyjadfovdni slovesnem П
Slovo a slovesnost. Cis. 4. 1938. S. 15—19; Bares К. О konkurenci vidu v des-
kem a ruskem jazyce // Ceskoslovenskd rusistika. Cis. 1. 1956. S. 566—579.
17 Cm. Jakobson R. Zur Struktur des russischen Verbums 11 Charisteria
G. Mathesio... Pragae, 1932. S. 74—84 и в настоящем сборнике с. 185—188 и
197—198.
18 См., например, Мейе А. Общеславянский язык. С. 226.
19 Dostal A. Studie о vidovdm systdmu v staroslov6n§tin£. Praha, 1954.
S. 15—16.
560
Статьи по истории аспектологических исследований
Оригинальную концепцию вида как категории, выражающей
«направительную отнесенность» из прошлого в будущее (парал-
лельно движению сознания говорящего субъекта) — при несовер-
шенном виде либо из будущего в прошлое (когда события воспри-
нимаются как надвигающиеся из будущего на покоящееся Я) — при
совершенном виде, развернул в своих работах Э. Кошмидер (см., в
частности, в настоящем сборнике с. 129—138). Правда, эта его тео-
рия не нашла большого числа последователей, и действительно, ее
трудно было бы принять, но чрезвычайно интересным остается ее
лингвистический отправной пункт: в основу анализа положен факт
абсолютной незаменимости несовершенного вида совершенным в
ответе на вопрос «что это ты делаешь?». Таким образом, «граммати-
ческая сущность» вида выводится не из логического обобщения всех
частных видовых значений, поставленных на одну доску, и даже не
из рассмотрения наиболее независимых, наименее контекстуально
обусловленных значений, а из анализа только одной семантико-
синтаксической черты, но зато такой, в которой с наибольшей резко-
стью проявляется противоположность одного и другого вида20.
Начало современного этапа в изучении морфологической
системы вида было связано с работами С. Карцевского и отчасти
А. Белича (см. в настоящем сборнике с. 218 и сл. и 213 и сл.), пока-
завшими неправильность старого представления о существовании в
современных славянских языках «итеративных» основ, будто бы со-
храняющих свой несовершенный вид и в сочетании с приставкой (так
называемых imperfectibles, т. е. «не поддающихся перфективации»).
В действительности присоединение приставки перфективирует в со-
временных славянских языках любую глагольную основу, а основы
несовершенного вида, содержащие приставку, образованы (вовсе не
присоединением этой приставки) от основ, уже имевших ее. Откло-
нения от этого правила крайне немногочисленны, а важнейшее из них,
касающееся глаголов движения, в некоторых славянских языках уст-
раняется в ходе исторического развития (о чем писал на болгарском
материале Л. Андрейчин, см. в настоящем сборнике с. 235—236)21.
Характерным для современных исследований в области морфо-
логии вида является также интерес к процессам «депревербации»
20 Другой, не менее важной и яркой чертой, обнаруживающей «грамма-
тическую сущность» вида, является абсолютная несочетаемость форм со-
вершенного вида со словами, обозначающими начало, конец и продолжение
действия.
21 Сходные явления наблюдаются в области приставочных глаголов
движения также в чешском и в некоторых других языках.
Вопросы вида в современном зарубежном языкознании
561
(«депрефиксации»), т. е. отбрасывания приставки для получения ос-
новы несовершенного вида (например, бить дичь — от убить,
дохнуть — от издохнуть и т. д.). Как показал в особенности
А. Вайан22, эти процессы играли важную роль в истории славянско-
го глагола. И все же большинство ученых признает, что главной
«пружиной» в морфологическом механизме вида, главным продук-
тивным приемом оформления видовых противопоставлений являет-
ся и в древних и в современных славянских языках суффиксальная
имперфективация, которая, как подчеркивал уже Карцевский, только
и создает (однако, добавим, тоже не всегда) чисто видовые корреля-
ции, свободные от примеси лексических значений.
Проблемы происхождения и исторического раз-
вития совершенного и несовершенного вида вызвали большие
споры, не прекратившиеся и по сей день и разгоревшиеся в послед-
нее время с новой силой23.
Некоторые ученые старшего поколения, в частности А. Белич,
отчасти А. Мейе, как в свое время у нас Г. К. Ульянов, отстаивали в
той или иной степени идею преемственности в развитии видовых
категорий и трактовали совершенный и несовершенный вид славян-
ских языков как функциональное, а в отдельных случаях даже и
формальное продолжение видовых образований индоевропейского
глагола (значение которых восстанавливалось в основном по пока-
заниям древнегреческого). Однако морфологические системы грече-
ских и славянских видов настолько несходны, что лишь с трудом
отыскивались разрозненные факты, отчасти как будто подтвер-
ждающие предположения о возможной материальной связи между
этими системами. Что же касается функционального сходства, то
оно несомненно, пока речь идет о славянском совершенном и несо-
вершенном виде и древнегреческих основах аориста и презента, но
сразу же становится проблематичным, как только от древнегрече-
ского состояния мы переходим к индоевропейскому. У нас нет до-
статочных данных, чтобы утверждать, что в вопросах вида эти два
состояния совпадали друг с другом (скорее в свете показаний хетт-
ских и некоторых других данных можно предполагать их несходст-
во). Поэтому Н. ван-Вейк выдвинул и обосновал гипотезу (во мно-
22 См. VaillantA. La deprdverbation // Revue des dtudes slaves. Vol. 22.
1946. P. 5—45.
23 Cm. Nemec I. Vyvojovd probldmy soudobe nauky о vidu // Slavia. T. 28.
1959. C. 301—325; Маслов Ю. С. Вопросы происхождения глагольного вида
на IV Международном съезде славистов И Вопросы языкознания. 1959. № 2.
С. 151—157.
562
Статьи по истории аспектологических исследований
гом повторившую гипотезу А. А. Потебни), согласно которой С : НС
представляет собой и в формальном и в функциональном отношении
славянское новообразование (см. в настоящем сборнике с. 238 и сл.).
Вопрос о происхождении С : НС превращается тем самым в вопрос о
первоначальных, «довидовых» функциях формальных средств, в ис-
торическую эпоху выступающих в качестве носителей видовых зна-
чений, и о путях переосмысления этих функций в функции видовые.
Выше отмечалось, что некоторые лингвисты объединяют под одним
названием (Д : ИД) корреляцию П : НП и корреляцию «определен-
ность : неопределенность», выступающую в славянских языках в гла-
голах движения. Вот эта-то объединенная категория Д : ИД и рассма-
тривается рядом ученых, особенно ван-Вейком, К. Ренгнеллем, И. Нем-
цем как непосредственная предшественница корреляции С : НС24. В
известном смысле с этим можно согласиться, так как и П : НП и ка-
кой-то вариант «определенности : неопределенности»25, бесспорно,
существовали в праславянском языке до возникновения С : НС и, оче-
видно, были как-то (но только по-разному!) использованы при оформ-
лении видовых противопоставлений. Думается, однако, что изучение
генезиса С : НС протекало бы успешнее, если бы П : НП и «опреде-
ленность : неопределенность» были бы четко отделены друг от дру-
га, а не соединены в несколько расплывчатом и диффузном единстве.
Не вполне единодушно решается вопрос о времени становления
современной видовой системы и о степени охвата ею глагольной
лексики в период древнейших письменных памятников. Капиталь-
ное исследование А. Достала о виде в старославянском и ряд других
работ, несомненно, доказали, что к началу письменности категория
совершенного и несовершенного вида уже не только сформирова-
лась, но и успела охватить большую часть глагольной лексики. Од-
24 Впрочем, И. Немец сочетает в своей концепции «теорию Д : ИД» с
«теорией преемственности» Г. К. Ульянова (см. в настоящем сборнике
с. 267 и сл.). В советском языкознании термины Д : ИД были переведены —
в соответствии с русскими обозначениями, применяемыми по отношению к
глаголам движения, — как «определенность : неопределенность». Под этим
именем категория Д : ИД и выступает в работах В. В. Бородич, являющейся
последовательной сторонницей рассматриваемой точки зрения. Против
«теории Д : ИД» возражает А. Достал (см. с. 276 и сл.), который, правда, ис-
толковывает понятия Д и ИД уже, чем его противники.
25 Может быть неповторительность : повторительность или неинтенсив-
ность : интенсивность глагольного действия и т. п. См. Machek И Sur 1’ori-
gine des aspects verbaux en slave // IV Международный съезд славистов. Сла-
вянская филология. III. М., 1958. С. 38—57 (и русское резюме, с. 58—60).
Вопросы вида в современном зарубежном языкознании
563
нако Достал пошел дальше этого. Он считает, что в исторический
период уже вовсе не осталось глаголов, стоящих вне противопостав-
ления С : НС, и что категория вида уже была вполне такой, как в со-
временных славянских языках26. Думается, что истина в этом вопро-
се скорее на стороне Р. Ружички, который, творчески развивая тра-
диции А. А. Потебни и Г. К. Ульянова, отмечает в древнем языке
(конкретно — в языке старших списков «Повести временных лет»)
еще довольно обильный слой пережитков довидового состояния (ряд
глагольных групп, нейтральных в отношении вида), как и некоторые
другие особенности, говорящие о качественном различии между
древними и современными языками в области глагольного вида (см.
в настоящем сборнике с. 308 и сл.).
Спорным, наконец, остается вопрос о природе славянского про-
тивопоставления имперфект : аорист.
Более старая наука хотя и называла имперфект и аорист в славян-
ских языках временами, фактически отмечала наличие в их значении
составных элементов видового или близкого к виду порядка. Им-
перфект сближался, таким образом, с несовершенным, а аорист — с
совершенным видом27. Однако немалые затруднения возникали в
связи с тем, что в славянских языках аорист и имперфект, как из-
вестно, перекрещиваются с категорией С : НС. Это существенно от-
личает славянские аорист и имперфект от греческих: ведь в древне-
греческом языке так называемый аорист индикатива есть просто
прошедшее время «аористического вида», а имперфект — прошед-
шее время «презентного вида», тогда как в древних славянских язы-
ках и в современном болгарском мы имеем по два аориста — совер-
шенного и несовершенного вида, и по два имперфекта, также со-
вершенного и несовершенного вида. Поэтому Б. Гавранек выступил
против прежнего понимания различия между славянскими аористом
и имперфектом и предложил трактовку данного различия как чисто
временного (см. в настоящем сборнике с. 175 и сл.), т. е., по сущест-
ву, трактовку, аналогичную той, которая давно (хотя и не едино-
душно) применялась, например, по отношению к французскому im-
parfait в его противопоставлении passe simple. Для современного
болгарского тождественную концепцию выдвинул Л. Андрейчин28.
26 См. DostalA. Указ. соч. С. 57—58,140 и др. (и настоящий сборник, с. 299).
27 См., например, формулировки Вондрака, приводимые Б. Гавранком (в
настоящем сборнике, с. 175).
28 См. Andrejczin L. Kategorie znaczeniowe koniugacji bulgarskiej. Krak6w,
1938. S. 38—39, 40, и Андрейчин Л. Грамматика болгарского языка. М.,
1949. С. 145 и сл., 168 и сл.
564 Статьи по истории аспектологических исследований
Позже в работах датских структуралистов Йенса Хольта и
X. К. Серенсена было дано прямо противоположное толкование рас-
сматриваемого различия как видового (см. в настоящем сборнике
с. 189 и сл.), причем Хольт пытался ограничить семантически (хотя,
думается, в ложном направлении) категорию аорист : имперфект от
категории С : НС, а Серенсен считал обе категории семантически
тождественными и различающимися лишь «ориентацией», т. е. рас-
пределением интенсивного и экстенсивного членов. Представляется
несомненным, что имперфект действительно есть интенсивный (а
вместе с тем семантически маркированный, как писал Гавранек, и
вообще положительный) член в корреляции с аористом. Однако, ес-
ли тезис о видовом характере оппозиции аорист : имперфект можно
считать с точки зрения общей теории вида вполне приемлемым29, то
все же никак нельзя принять (именно вследствие наличия таких
форм, как аорист несовершенного и имперфект совершенного вида)
положение о семантическом тождестве обеих видовых корреля-
ций — аорист : имперфект и С : НС.
4
В заключение остановимся на некоторых проблемах исследова-
ния видовых категорий неславянских языков.
Для языкознания XIX в. постановка вопроса о виде в тех или
иных неславянских, например в германских, языках была связана с
осознанием в первую очередь внешних аналогий между фактами
этих языков и славянскими видами. Внимание исследователей преж-
де всего привлекали глаголы с приставками. Как уже упоминалось
выше, присоединение приставки к глагольной основе часто вносит
(или подчеркивает) значение предельности. В славянских языках ос-
новы, образованные присоединением приставки, кроме того, что они
предельны, относятся к совершенному виду. И вот тождество, ска-
жем, немецкого durchlesen и русского прочитать в отношении их
внешней морфологической структуры (и там, и здесь приставка) и в
29 Кстати, его отстаивает и Е. Курилович, например в статье «Reflexions
sur rimparfait et les aspects en v. slave» (Kurylowicz J. Esquisses linguistiques.
Wroclaw; Krakdw, 1960. P. 119—125). Отметим, что убедительные конкрет-
ные соображения в пользу видового характера оппозиции имперфект : ао-
рист в древнейший период истории славянских языков привел недавно
Г. Кельн, см. в настоящем сборнике с. 282 и с л. и указанные там другие его
работы.
Вопросы вида в современном зарубежном языкознании
565
отношении заключенной в одном и в другом предельности было
принято за тождество и в отношении вида. Это вполне понятно: ведь
предельность тогда еще не была выделена как особое явление и не
была обозначена своим особым термином, а совершенный вид был
давно выделен и назван и вместе с тем еще недостаточно знаком
ученым, в особенности неславистам. В этих условиях предельность
осмыслили как совершенный вид, более или менее отождествили с
ним и назвали тем же словом.
Так, еще во времена Гримма и Шлейхера зародилось, а в эпоху
младограмматиков — Лескина, Бругмана, Штрейтберга и других —
полностью расцвело и оформилось учение о «глаголах совершенно-
го вида» (verba perfectiva) в германских и во многих других несла-
вянских языках. По аналогии со славянскими фактами везде, даже в
древнегреческом, где ведь были «свои» давно признанные виды,
глагольным приставкам приписывалась «перфективирующая сила»;
по аналогии с «пустыми», «чисто видовыми» приставками славян-
ских языков (т. е. приставками, в наименьшей степени меняющими
способ действия и лексическое значение глагола) были выделены
«чисто видовые» приставки и во многих других индоевропейских
языках; по аналогии со славянскими бесприставочными основами
совершенного вида, вроде русск. дать, бросить и т. д., говорили о
«perfectiva simplicia» в готском, древневерхненемецком и т. д.
Однако не все лингвисты той эпохи разделяли указанные точки
зрения. В конце XIX в. против отождествления славянских и герман-
ских отношений убедительно выступил В. Моурек, а позже и ряд
других языковедов славянских и неславянских стран30. Было ясно
доказано, что о совершенном виде в готском или немецком языке, а
также о совершенном видовом значении латинских и греческих при-
ставочных глаголов не может быть и речи31. Постепенно укрепля-
30 См. V. Е. Моигек И Е. Syntaxis gotskych pfedloiek. Praha, 1890, и осо-
бенно рецензию Моурка на одно исследование о «совершенном виде» в
древнесаксонском языке (Anzeiger fur deutsches Altertum und deutsche Lit-
eratur. 21. 1895. S. 195—204). См. также DelbriickB. Vergleichende Syntax
der indogermanischen Sprachen. II. Strapburg, 1897. S. 124—126, 160—161,
170. Последующая литература указана в настоящем сборнике в 14-м приме-
чании редактора. (Имеются в виду примечания к переводам работ, опубли-
кованных в сборнике «Вопросы глагольного вида». — Прим, ред.)
31 О латыни см. в настоящем сборнике с. 330—334 и указанную там ли-
тературу (особенно работу Яначка), о греческом — Rapaport A. Novi Testa-
ment! Graeci verba recipiantne praepositione praefixa vim perfectivae actionis
necne. Lwdw, 1924. (Studia Leopolitana, 2); Stiebitz F. Studie о slovesndm vidu
566
Статьи по истории аспектологических исследований
лось сознание того, что во многих подобных случаях мы имеем дело
вовсе не с видом, а с категорией П : НП, как бы ее ни называли те
или иные исследователи.
Особо стоял — и стоит до сих пор — вопрос о балтийских язы-
ках. Конечно, и в них совершенное видовое значение нередко усмат-
ривают там, где следовало бы говорить лишь о предельности. Одна-
ко наряду с этим здесь как будто есть и совершенный вид или по
крайней мере есть глаголы, неспособные в форме настоящего време-
ни служить ответом на вопрос «что это ты делаешь?». Для литовско-
го языка Ян Сафаревич ограничивал круг таких глаголов только, или
почти только, образованиями с приставкой ра-, но Л. Дамбрюнас
(см. настоящий сборник, с. 365 и сл.) очерчивает их круг значитель-
но шире, хотя, с другой стороны, и признает, что инфинитив этих
глаголов или части их способен сочетаться с глаголами «начинать» и
«кончать». Раз это так, то они или по крайней мере их инфинитивы
не могут быть признаны совершенными. Интересна также отмечен-
ная Э. Френкелем и Дамбрюнасом, но пока подробнее не исследо-
ванная тенденция прибавлять к основам «совершенного вида» для
выражения несовершенного видового значения итеративный суф-
фикс -ine-, превращающийся, таким образом, в «суффикс имперфек-
тивации», аналогично тому, что в прошлом имело место в развитии
славянских языков.
В отличие от науки XIX в. современная наука о виде в меньшей
мере руководствуется формальными аналогиями. Внимание нынеш-
них исследователей скорее привлекают категории, по функциональ-
ному содержанию сходные с видом славянского или древнегрече-
ского глагола. Ряд таких категорий, как упоминалось в начале ста-
тьи, и был (отчасти еще в XIX в.) признан видами, хотя и не всегда
вполне единодушно.
Наиболее близкое функционально-семантическое сходство со
славянским противостоянием С : НС обнаруживают, помимо древ-
негреческой (и новогреческой) оппозиции основ аориста и презента,
представленные в разных языках оппозиции «аористического про-
шедшего» (например, фр. passe simple) и имперфекта. Поэтому
Кошмидер без каких-либо поправок применяет по отношению ко
всем таким оппозициям ту самую формулировку, с помощью кото-
рой он определяет грамматическую сущность славянских видов: вид
есть категория, служащая для выражения направительной отнесен-
v fedtine novozakonni // Vdstnik kralovske deskd spolednosti nauk. Tf. filosofic-
ko-historicko-jazykozpytni. Rod. 1929. Praha, 1930. IV. S. 1—182 (с фр. резюме).
Вопросы вида в современном зарубежном языкознании
567
ности из будущего в прошлое или из прошлого в будущее (см. вы-
ше). Значительно более «легкую», но также единую для всех назван-
ных оппозиций формулировку находим и у Мэрченда: рассмотрение
процессов как законченных или как незаконченных (см. с. 357). От-
личия от славянских видов касаются здесь, по мнению Кошмидера,
как и многих других ученых, не мыслительного содержания катего-
рий, а только степени охвата ими глагольной парадигмы: в славян-
ских языках противостояние С : НС пронизывает все глагольные
формы; в древнегреческом есть формы, стоящие вне противополож-
ности аорист : презент, в частности будущее время; в современных
романских языках и в турецком соответствующее видовое противо-
поставление реализуется только в прошедшем времени. Нередко это
же наблюдение формулируется иначе: в славянских языках мы име-
ем дело с «видом глаголов» (все формы одного глагола — одного
вида), а в других языках — с «видом отдельных форм»32.
Все же (оставляя в стороне соображения сторонников чисто вре-
менной трактовки имперфекта и считая его видом) позволительно
сомневаться в семантическом тождестве оппозиции С : НС и оппо-
зиции «аористическое прошедшее» : имперфект. Дело в том, что из-
ложенные сейчас параллели игнорируют славянскую корреляцию
аориста и имперфекта, а она, с одной стороны, аналогична, напри-
мер, романской (в частности, в обеих имперфект является маркиро-
ванным членом), а с другой, как мы отметили выше, — не может
быть семантически тождественна противопоставлению С : НС. Со-
ответственно в уточнении нуждалась бы и семантика (а также и
«ориентация») древне- и новогреческой оппозиции «аористическо-
го» и «презентного» вида (даже независимо от наличия в древнегре-
ческом третьего члена противопоставления — «перфектного вида»).
Меньшее сходство со славянской оппозицией С : НС наблюдает-
ся в английском противопоставлении типа to write : to be writing и в
соответствующих противопоставлениях французского, испанского,
итальянского, скандинавских и некоторых других языков. Диапазон
32 Подчеркнем, однако, что в отношении славянских фактов подобная
формулировка (хотя она вполне согласуется с установившейся традицией)
не может считаться теоретически правильной: ведь уже par definition чисто
видовое противопоставление предполагает отсутствие каких бы то ни было
лексических различий между коррелирующими формами, а потому и для
славянских языков в случаях чисто видового противопоставления (подпи-
сать : подписывать) теоретически правильнее (как и делает ряд советских
и зарубежных ученых) говорить не о разных глаголах, а о формах одного
глагола.
568 Статьи по истории аспектологических исследований
значений форм типа to be writing, etre en train d’ecrire и т. д. уже, чем
диапазон значений славянского несовершенного вида: как известно,
эти формы не могут выражать обычного и повторяющегося (по
крайней мере повторяющегося через значительные промежутки вре-
мени) действия, обобщенного действия, действия нелокализованного
во времени («вневременного»). Тем самым в них ярче выступает
значение единичного действия, находящегося в процессе осуществ-
ления. Кошмидер считает английский Continuous, как и славянский
несовершенный вид, выражением направительной отнесенности из
прошлого в будущее, но добавляет, что в английской форме под-
черкнуто значение «актуальности», в силу чего она обычно не обра-
зуется от некоторых глаголов, обозначающих психические состоя-
ния, вроде love «любить» и т. п.33 Другие авторы указывают на се-
мантическую маркированность форм типа английского Continuous, а
для ряда языков — даже на факультативность их употребления (см.
в настоящем сборнике с. 361 и сл.). По-разному решается вопрос о
видовом значении форм, составляющих немаркированный член рас-
сматриваемой корреляции (т. е. «простых» to write, I write, I wrote,
ecrire и т. п.). Нередко их считают «совершенными», за исключени-
ем, разумеется, форм настоящего времени (и в романских языках —
имперфекта)34. Но «совершенность» эта оказывается настолько ши-
рокой и расплывчатой, что скорее нужно согласиться с теми лин-
гвистами, которые в немаркированном члене интересующей нас
корреляции усматривают «общий» или «нейтральный» вид, т. е. не
находят в нем определенного видового значения35.
Наиболее своеобразное место в системе видовых противопостав-
лений занимает «перфектный вид», или перфект. Прежде всего се-
мантически перфектный вид подразделяется на две разновидности:
1) «перфект состояния», обозначающий статическое состояние как
результат предварительно завершенного действия, и 2) «перфект
действия», обозначающий действие, оставляющее по себе те или
33 См. Koschmieder Е. Zeitbezug und Sprache. Leipzig, 1929. S. 51—53.
34 Именно так трактует, например, Кошмидер (см. предыдущую сноску)
отношения в английском, Гэрей — отношения во французском (причем в
случае так называемой «коинциденции» Гэрей даже в формах настоящего
времени усматривает перфективность; см. в настоящем сборнике с. 353).
35 См., например, Holt I. Op. cit. Р. 75. Тем более оправдано понятие ней-
трального (а не совершенного) вида в применении к соответствующим
формам в тех языках, в которых интересующая нас маркированная форма
является лишь факультативной, т. е. всегда может быть заменена немарки-
рованной.
Вопросы вида в современном зарубежном языкознании
569
иные результаты, следы, последствия и т. д., так или иначе актуаль-
ные для последующего временного плана. К первому типу относится
древнейший греческий и восстанавливаемый древний индоевропей-
ский перфект, обороты типа scriptum habeo «имею написанным» в
народной латыни, сходные по значению конструкции древних и со-
временных германских и романских языков, например франц, il est
maigri «он исхудал(ый)». Курилович говорит о подобных образова-
ниях как о «сложном виде» (complexe), перфективном по отноше-
нию к несовершенному и имперфективном по отношению к совер-
шенному виду36, а некоторые ученые считают, что перфект этого
типа стоит вообще вне противопоставления С : НС (см., например, в
настоящем сборнике с. 324). Ко второму типу принадлежат формы
перфекта на более поздней ступени их развития, в частности, напри-
мер, формы современного аналитического перфекта западноевро-
пейских языков (поскольку они, однако, еще не превратились, как в
разговорном французском языке и в южнонемецких говорах, в «ис-
торическое», повествовательное время, что представляет собой уже
третий этап эволюции перфекта). Курилович и некоторые другие
ученые сближают перфект второго типа (и соответственно плюс-
квамперфект) со славянской совершенностью или с аористом (по-
мещая их в одну клетку схемы)37, с чем, однако, трудно согласиться.
Правда, в латыни так называемый perfectum даже прямо совмещает
функции перфектного вида (обеих его разновидностей) и аористиче-
ского вида (и в генетическом плане рассматривается как некая ком-
бинация форм одного и другого, причем сходное развитие предпола-
гается и для прагерманского), но это еще не говорит о семантиче-
ском тождестве этих двух видов, представленных в других языках
раздельными формами. Общеизвестно, что западноевропейский
перфект переводится на славянские языки и совершенным и несо-
вершенным видом, в зависимости от контекста, и что славянский
аналитический перфект (далъ ксмь и т. д.), семантически аналогич-
ный перфекту других языков (и проделывающий в общем аналогич-
ный путь развития), образуется уже на ранних этапах и в несовер-
шенном виде. Все это не позволяет подвести перфект (в обеих его
разновидностях) под формулировку, принимаемую для совершенно-
сти, и заставляет искать для перфектного вида какую-то другую,
36 См. Kurylowicz J. Esquisses linguistiques. С. 111.
37 Там же и L’apophonie. Р. 25 ff. Ср. также Ivanescu G. Le temps, l’aspect
et la durde de Taction dans les langues indo-europdennes // Mdlanges linguis-
tiques publids a 1’occasion du VIII6me Congrds International des linguistes a Oslo.
Bucarest, 1957. P. 43 ff.
570 Статьи по истории аспектологических исследований
специальную формулировку. Отметим, что и Кошмидеру, по суще-
ству, не удалось распространить на перфект свою теорию «направи-
тельной отнесенности».
Рассматривая последний, третий, этап эволюции перфекта, мож-
но согласиться с Мейе, говорящим об утрате перфектом видовых
перфекных функций и о развитии в нем чисто временных функций38.
Особенно ярко выступает этот процесс в южнонемецкой языковой
области, где аналитический «перфект» семантически сливается с не-
видовым, нейтральным в отношении вида повествовательным про-
шедшим типа ich schrieb (неудачно называемым «имперфектом») и
вытесняет его (в диалектах — полностью) из живого употребления39.
Параллельно в западноевропейском плюсквамперфекте, в будущем
перфекта, инфинитиве перфекта и т. д. развивается значение чисто
временного предшествия, лишь отчасти напоминающее одну из
функций славянской совершенности.
Широкое распространение категории вида в разных языках соче-
тается, таким образом, с ее значительным разнообразием не только в
формальном, но и в функционально-семантическом отношении. Это
разнообразие возрастет еще больше, если учесть все то, что писалось
о видовых категориях многих других языков, которых мы здесь и
вовсе не затрагивали. Это разнообразие не поддается втискиванию в
какую-либо готовую «схему возможностей» — априорную или даже
апостериорную, но построенную на базе слишком огульных и «ни-
велирующих» характеристик, а требует тщательного, вникающего в
тонкие семантические оттенки сопоставительного изучения. Что же
касается общего единого определения вида как грамматической ка-
тегории, то оно вряд ли может быть более конкретным (по крайней
мере пока, на данном этапе развития науки), чем то определение, ко-
торое дано выше, в начале этой статьи, словами Йенса Хольта.
38 См. Meillet A. Linguistique historique et linguistique gdndrale 1. 2е ed.
Paris, 1926. P. 144, 149—158, 186—188 и др.
39 Несколько иная картина во французском, где перфект (passd compose)
семантически совпадает с видовым повествовательным прошедшим
аористического типа (passd simple) и вытесняет его в живом языке, не затра-
гивая, однако, другого видового прошедшего — imparfait.
РУССКИЙ ГЛАГОЛЬНЫЙ вид
В ЗАРУБЕЖНОМ ЯЗЫКОЗНАНИИ
ПОСЛЕДНИХ ЛЕТ1
За последние 10—12 лет зарубежная научная литература по сла-
вянской и, в частности, русской аспектологии обогатилась значи-
тельным количеством работ на разных языках. Аспектологическая
проблематика рассматривалась и в специальных трудах монографи-
ческого характера2, и в статьях по частным и смежным вопросам, и в
общих курсах и обзорных трудах, она обсуждалась на международ-
ных съездах славистов. Были предприняты попытки разработки ка-
тегории вида методами порождающей грамматики3. Разумеется, в
1 В настоящем сборнике [«Вопросы русской аспектологии». — Прим,
ред.] печатается первая часть обзора. Вторая часть будет опубликована в
следующем выпуске.
2 Иванчев С. Проблеми на аспектуалността в славянските езици. София,
1971; Boguslawski A. Prefiksacja czasownikowa we wsp61czesnym j?zyku
rosyjskim. Wroclaw; Warszawa; Krakow, 1963; Forsyth J. A Grammar of As-
pect. Usage and Meaning in the Russian Verb. Cambridge, 1970; Kopecny F.
Slovesny vid v deStinS. Praha, 1962; Smiech FK Funkcje aspektow czasowniko-
wych we wspdlczesnym j^zyku ogdlnopolskim. Lodz, 1971.
3 Haltof B. Die Aspekte des modemen Russischen. Versuch einer semanti-
schen und distributiven Modellierung // Zeitschrift fiir Slawistik. 12. 1967. Hft 5.
S. 735—743; Idem. Ein semantisches Modell zur Aspektdeterminierung im
modemen Russischen // Probleme der strukturellen Grammatik und Semantik /
Hrsg. von R. RuiiCka. Leipzig, 1968. S. 139—150; Miller J. E. Towards a gen-
erative semantic account of aspect in Russian // Journal of Linguistics. 8 (1972).
№ 2. P. 217—249; Panevovd J., Benesova E., SgallP. Cas a modalita v deStinS.
Praha, 1971. (Acta Universitatis Carolinae, Philologica, Monographia XXXIV);
572
Статьи по истории аспектологических исследований
рамках данного обзора невозможно дать сколько-нибудь полную
информацию обо всех этих работах и рассматриваемых в них про-
блемах, а тем более — обстоятельный критический разбор выдвину-
тых концепций. Ограничимся поэтому изложением того, что кажется
наиболее важным и интересным в том или ином отношении, и крат-
кими замечаниями, призванными соотнести упоминаемые в обзоре
взгляды и выводы с предшествующим развитием науки и с ее общим
состоянием в настоящий момент.
В тексте обзора используются следующие условные обозначения
и непривычные термины: совершенный и несовершенный вид обо-
значаются соответственно сокращениями СВ и НСВ (в том числе —
и в цитатах из привлекаемых работ); вместо выражений «глагол СВ»
или «форма СВ» (также «ряд форм СВ») во многих случаях, в согла-
сии с практикой ряда зарубежных авторов, говорится «перфектив», а
вместо «глагол (или форма) НСВ» и т. д. — «имперфектив».
1.	Содержательная специфика вида,
его отличие от глагольного времени
Начать наш обзор целесообразно с общих дефиниций вида как
грамматической категории, предложенных в последние годы. По оп-
ределению Чарльза Хоккета, очень похожему на известное опреде-
ление, данное в свое время А. М. Пешковским, «виды имеют дело не
с временной локализацией события, а с его временным распределе-
нием или контурами» (with its temporal distribution or contour)4. Оп-
ределение Хоккета принимает и излагает в более развернутой редак-
ции Джон Лайонз, подчеркивающий, что видовые различия «подоб-
но различиям грамматических времен (tense distinctions) (—) имеют
отношение к идее времени (time) (—)», но что «в отличие от времени
Panevova J., Sgall Р. Slovesny vid v explicitnim popisu jazyka // Slovo a
slovesnost. Rod. 23. 1972. S. 294—303 (с резюме на немецком языке); Petters-
son Th. On Russian Predicates. A Theory of Case and Aspect. Gdteborg, 1972.
(Slavica Gothoburgensia, 5); Wierzbicka A. On the Semantics of the Verbal As-
pect in Polish 11 To Honor R. Jakobson. III. 1967. P. 2231—2249.
4 Hockett Ch. F. A Course in Modem Linguistics. 2nd printing. N. Y., 1959.
P. 237; ср. у A. M. Пешкове кого: «Категория вида обозначает, как протекает
во времени или как распределяется во времени тот процесс, который обо-
значен в основе глагола» (Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном
освещении. 7-е изд. М., 1956. С. 105).
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании...
573
(tense) (—) вид не является дейктической категорией; он безотноси-
телен к моменту высказывания»5.
Времена и виды разграничены как «дейктическая» и «семантиче-
ская» категория также в концепции Ежи Курыловича6 и, соответст-
венно, как «шифтеры» и «не-шифтеры» у Романа Якобсона7.
Своеобразное понимание вида как выражения «временной напра-
вительной отнесенности» (Zeitrichtungsbezug) продолжает отстаи-
вать Эрвин Кошмидер8. Как известно, это понимание было выдви-
нуто им и проводилось затем в последующих работах9 10.
Что касается конкретно СВ и НСВ русского и других славянских
языков, то «временное содержание» этих видов понимается некото-
рыми зарубежными языковедами несколько узко и даже односто-
ронне, только как обозначение предшествия — следования (СВ) или
одновременности (НСВ).
Хорошо известно, что временной параллелизм событий, одно-
временность одного события другому выражается с помощью НСВ,
а предшествие события другому событию, как и наступление собы-
тия после какого-то момента нормально бывают выражены с помо-
щью СВ. Эта закономерность, отчетливо выступающая в сложных
предложениях и в связном тексте, была в свое время подробно опи-
сана Кошмидером и составила базу его учения о «ситуационных ти-
пах» *°. Анатоль Мирович попытался обнаружить ту же закономер-
ность и в изолированных высказываниях; вообще он считает, что
«грамматическая функция видов» именно и состоит в «выражении
временных отношений одновременности или предшествия»11. Ту
5 Lyons J. Introduction to Theoretical Linguistics. Cambridge, 1968. P. 315.
6 Kurylowicz J. Notes de conjugaison II // Biuletyn Polskiego Towarzystwa
J?zykoznawczego, 29 (1971). S. 13—31; Idem. Miejsce aspektu w systemie ko-
niugacyjnym // Symbolae Polonicae in honorem Stanislai Jodlowski. Krakdw,
1972. S. 93—98.
7 Якобсон P. О. Шифтеры, глагольные категории и русский глагол //
Принципы типологического анализа языков различного строя. М., 1972.
С. 95—113.
8 Koschmieder Е. Zeitbezug und Sprache. Ein Beitrag zur Aspekt- und Tem-
pusfrage. Leipzig; Berlin, 1929.
9 Вопросы глагольного вида. M., 1962. С. 129—138, 386—390; Koschmie-
der Е. Aspekt und Zeit П Opera Slavica IV. Slawistische Studien zum V. Inter-
nationalen SlawistenkongreB in Sofia. G6ttingen, 1963. S. 1—22; Idem. Bei-
trSge zur allgemeinen Syntax. Heidelberg, 1965.
10 Вопросы глагольного вида. M., 1962. С. 140—141, 145—151, 384.
11 Mirowicz A. Miejsce aspekt6w w systemie morfologicznym czasownika //
Biuletyn Polskiego Towarzystwa J^zykoznawczego. 18 (1959). S. 109.
574 Статьи по истории аспектологических исследований
же мысль, хотя и в несколько более осторожной форме, повторяет
Анджей Богуславский12, ссылающийся, между прочим, и на семан-
тику деепричастий СВ и НСВ. Из тех же предпосылок фактически
исходит также Г. Галтон, концепция которого будет рассмотрена
ниже.
Не может быть сомнения в том, что функция обозначения пред-
шествия/одновременности (или одновременности/последовательно-
сти во времени) является очень важной стороной в «семантическом
комплексе» вида, во многом определяющей употребление форм СВ
и НСВ в речи, а особенно — в повествовании. Но это все-таки лишь
сторона, одна из важных сторон, а не самая суть грамматической ка-
тегории вида. Интересные соображения об условиях реализации
этой функции в русском языке высказывает Вильма Барнетова13. В
рамках же общей теории грамматических функций противопостав-
ление одновременность — последовательность должно быть выде-
лено особо. Якобсон называет это противопоставление «таксисом»14 15.
В некоторых языках таксис выступает самостоятельно, в других он
органически вплетается либо в категорию вида, либо в качестве «от-
носительных времен» в категорию времени. Курылович, указывая на
«внутреннюю связь» между видом и категорией предшествия/одно-
временности, предостерегает от их отождествления: «глагольный
вид возникает не в каждом языке, а категория предшествия свойст-
венна всем языкам»|5.
Думаю, что если «временное содержание» видового противопо-
ставления не сводить к последовательности — одновременности, а
понимать шире, такое понимание охватит не только хронологиче-
ские соотношения между событиями в рамках разных «ситуацион-
ных типов», но и другие важные элементы качественной и количест-
венной аспектуальности16.
12 Boguslawski A. Prefiksacja czasownikowa... S. 94—96.
13 Barnetova V. К syntaktick6 funkci slovesneho vidu 11 Kapitoly ze srovnd-
vaci mluvnice ruske a desk£. III. О ruskdm slovese. Praha, 1968. S. 51—80.
14Якобсон P. О. Шифтеры, глагольные категории и русский глагол...
С. 101, 106—108.
15 Kurytowicz J. Miesce aspektu w systemie koniugacyjnym 11 Symbolae
Polonicae in honorem Stanislai Jodlowski. Krakow, 1972. S. 98.
16 Маслов Ю. С. Универсальные семантические компоненты в содержа-
нии грамматической категории совершенного/несовершенного вида // Сов.
славяноведение. 1973. № 4. С. 73—83. (См. также наст, изд., с. 396—410. —
Прим. ред.)
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании...
575
2.	Мультифункциональность видовых форм
и частные видовые значения
Как известно, в современной науке о языке широко распростране-
на концепция «семантического инварианта» — общего значения грам-
матической формы, из которого все ее частные значения и функции,
реально представленные в текстах, должны логически выводиться как
«контекстуальные варианты». Но существует и другая точка зрения,
признающая возможность параллельного сосуществования в рамках
одной грамматической формы функций, не сводимых в синхронном
срезе языка к общему знаменателю. Так, Э. Кошмидер считает, что в
языках встречаются, хотя и «не очень часто»17 грамматические фор-
мы «с двумя или большим числом равноправных функций»18, при-
мером чего может служить родительный падеж в славянских языках
или латинский ablativus. В этих случаях нельзя найти такого более
общего понятия (Oberbegriff), которое объединило бы все функции
одного падежа по их внутреннему содержанию (inhaltlich). Однако,
по мнению Кошмидера, чаще бывает так, что функции многознач-
ной формы неравноправны, что среди них имеется главная (примар-
ная) функция и одна или несколько синхронически выводимых из
нее второстепенных (секундарных), связанных либо с метафориче-
ским употреблением (например, множественное число в качестве
вежливого обращения к одному человеку 19), либо с воздействием
контекста. Именно такого рода мультифункциональность представ-
лена, по мнению Кошмидера, в категории вида славянских языков.
В частности, те значения НСВ, которые в работах советских ас-
пектологов20 называются конативным и общефактическим (или
обобщенно-фактическим), Кошмидер рассматривает как особые мо-
дификации главной функции НСВ21, соответствующей значению
17 Koschmieder Е. Zur Definition und Benennung sprachlicher Zeichen und
ihrer Funktionen, II // Die Welt der Slaven. 7 (1962). Hft 1—2. S. 36.
18 Idem. Beitrgge zur allgemeinen Syntax. Heidelberg, 1965. S. 168.
19 Idem. Prirnftre und sekundSre Funktionen П Die Welt der Slaven. 7 (1962).
Hft 4. S. 409—416.
20 Маслов Ю. С. Глагольный вид в современном болгарском литератур-
ном языке (значение и употребление) // Вопросы грамматики болгарского
литературного языка. М., 1959. С. 157—312; Бондарко А. В., Буланин Л. Л.
Русский глагол. Л., 1967; Бондарко А. В. Вид и время русского глагола
(значение и употребление). М., 1971; Рассудова О. П. Употребление видов
глагола в русском языке. М., 1968.
21 Koschmieder Е. Zur Definition und Benennung sprachlicher Zeichen...
576
Статьи по истории аспектологических исследований
протекающего процесса или, в трактовке Кошмидера, «направитель-
ной отнесенности из прошлого в будущее».
У меня не вызывает возражений понимание конативного значе-
ния как разновидности конкретно-процессного или, может быть,
шире — просто процессного значения22. Но мне никак не кажется
убедительной аналогичная трактовка общефактического значения.
Нужно, кстати, сказать, что Кошмидер явно недооценивает эту
функциональную разновидность. Он пишет, что она встречается
только в так наз. «изолированном типе» (например, Я вообще не
брал вашей книги), т. е. там, где действует не основная закономер-
ность употребления вида, а «вторичное урегулирование». Следует
заметить, однако, что «изолированный тип», т. е. упоминание об от-
дельном действии без рассмотрения его хронологических соотноше-
ний с другими действиями, широко распространен в живой речи, в
диалоге. Кроме того, общефактическое значение нередко встречает-
ся и в контексте повествования, в частности — в случаях так наз.
«регресса», обращения к событиям более раннего временного плана,
например, «Я посмотрел внимательно на его лицо и вспомнил, что
уже где-то встречал этого человека»; «В доме Шуминых только что
кончилась всенощная, которую заказывала бабушка Марфа Михай-
ловна» (Чехов. Невеста)23. Ср. также в инфинитиве: «Я забыл очки и
пришлось возвращаться за ними»; «Мне еще нужно укладывать
вещи» и т. п. Самое же главное — общефактическое значение логи-
чески несводимо к процессному и, в большинстве случаев, синхро-
нически невыводимо из него.
В книге молодого английского русиста Джона Форсайта24, напро-
тив, именно то значение, которое мы называем общефактическим,
выдвигается на передний план при описании семантического спек-
тра НСВ и рассматривается как лежащее в основе всех остальных.
Форсайт квалифицирует это значение как «простое», т. е. не ослож-
ненное никакими специальными нюансами, обозначение действия
(simple denotation). По поводу примеров вроде: Вы читали Анну Ка-
ренину? — Читал; Кто покупал эти билеты? Будете покупать эту
шляпу? Надо уходить и т. п. он пишет: «Функция имперфектива со-
стоит здесь в простом назывании понятия о действии, в его лексиче-
22 Маслов Ю. С. Глагольный вид в современном болгарском литератур-
ном языке... С. 157—312; Бондарко А. В., БуланинЛ.Л. Русский глагол.
С. 55; Бондарко А. В. Вид и время русского глагола... С. 27.
23 Forsyth J. A Grammar of Aspect...
24 Ibid.
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании...	577
ской идентификации... Это настолько обычное употребление форм
НСВ, что его нельзя рассматривать как аномалию или исключение.
Напротив, можно утверждать, что это и есть существенное и единст-
венное внутренне присущее (inherent) значение НСВ, значение, про-
изводными которого оказываются все остальные его „значения"»25.
Остальные частные значения, очевидно, в глазах Форсайта являются
не вполне значениями, поскольку в приведенном сейчас месте он
берет это слово в кавычки. Впрочем, на других страницах своей кни-
ги он говорит (уже без кавычек) о разных значениях НСВ и даже
подробно описывает эти значения и оттенки значений.
В частности, Форсайт уделяет большое внимание случаям, в ко-
торых НСВ, говоря словами О. П. Рассудовой, «легко допускает
представление об “аннулированности” результата совершенного в
прошлом действия и о замене его к моменту речи противоположным
действием»26, например, Ко мне приходил товарищ (= пришел и
ушел); Я брал книгу в библиотеке (= взял и потом вернул). Заимст-
вуя у Рассудовой графическое обозначение таких действий двумя
стрелками, направленными в противоположные стороны (^), Фор-
сайт предлагает для них удачный термин «two way action»27, букв,
«двустороннее действие» (ср. two way street ‘улица с движением
транспорта в обе стороны’). Значение «двустороннего действия»
прослеживается в бесприставочных глаголах ненаправленного пере-
мещения также и за пределами претерита28, например: «Через сцену
проходит Фире, ездивший встречать Любовь Андреевну» (Чехов).
Там же Форсайт приводит один пример в будущем времени: Ты ведь
недолго будешь ходить (Платонов — слова обращены к человеку,
который должен пойти на почту и сразу вернуться).
Форсайт подчеркивает контекстуальную обусловленность боль-
шинства частных значений: все значения НСВ (очевидно, кроме об-
щефактического, которое, как сказано выше, он считает «ингерент-
ным») «зависят от контраста, возникающего между НСВ и СВ в том
или ином специфическом контексте»29.
Несколько иначе понимает полисемию и мультифункциональ-
ность видовых форм Ким Шнейдер. Он считает, что «грамматиче-
ская категория вида не покрывает гомогенную понятийную катего-
25 Ibid. Р. 6.
26 Рассудова О. П. Употребление видов глагола в русском языке... С. 27.
27 Forsyth J. A Grammar of Aspect... Р. 5.
28 Ibid. Р. 326—327.
29 Ibid. Р. 349.
578 Статьи по истории аспектологических исследований
рию (Begriffskategorie) (—)»30 и потому часто выражает различные
невидовые функции, например, темпоральные, модальные (конатив-
ность) и некоторые другие. Такой взгляд близок к позиции С. Д. Кац-
нельсона, у которого морфологическая категория, по крайней мере в
языках флективно-аналитического типа, «является конгломератом
гетерогенных функций... относящихся к различным областям язы-
кового строя»31.
3.	Проблема общего значения
и семантического потенциала СВ и НСВ
Параллельно с описанием частных значений и функций видовых
форм (главным образом, форм НСВ) и попытками выявления их
взаимоотношений в науке шли также поиски обобщающей формулы,
которая охватила бы весь семантический спектр или основную часть
семантического спектра вида (главным образом — СВ, как интен-
сивного и, по мнению большинства, положительного члена видовой
корреляции).
Как известно, в ряде работ 50-х и начала 60-х гг.32 дается, в той
или иной редакции, определение общего значения СВ, восходящее к
Эмилю Черному и Л. П. Размусену, — определение, в основу кото-
рого положен признак целостности (иначе: «комплексности»)33, не-
делимой целостности действия. В работах, рассматриваемых в данном
обзоре, было высказано различное отношение к этому определению.
30 Schneider К. Der russische «Aspekt» als Sonderfall eines allgemeineren
Aspektbegriffes // Scandoslavica. T. 13 (1967). S. 181—196.
31 Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972. С. 31.
32 Dostal A. Studie о vidovem systemu v staroslov£n§tin6. Praha, 1954; Мас-
лов Ю. С. Глагольный вид в современном болгарском литературном язы-
ке ...; Исаченко А. В. Грамматический строй русского языка в сопоставле-
нии с словацким. Морфология. Ч. 2. Братислава, 1960; Бондарко А. В. Опыт
общей характеристики видового противопоставления русского глагола И
Учен. зап. Ин-та славяноведения. Т. 23 (1962). С. 179—203.
33 Вопросы глагольного вида. С. 80, 197, 266; Маслов Ю. С. Глагольный
вид в современном болгарском литературном языке...; Его же. Роль так на-
зываемой перфективации и имперфективации в процессе возникновения сла-
вянского глагольного вида // Исследования по славянскому языкознанию.
М., 1961 (см. также наст.изд., с. 445—476); Бондарко А. В. Опыт общей ха-
рактеристики видового противопоставления русского глагола...; Бондар-
ко А. В., Буланин Л. Л. Русский глагол.
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании...	579
Так, Кошмидер отмечал, что в предложениях вроде Кто писал
эту картину? «речь явно идет о целостном факте», хотя употреблен
НСВ34. Кроме того, «целостность» представляется Кошмидеру —
если ее понимать «не во временном смысле» (nicht zeitlich) (—) —
всего лишь «новым названием» для пресловутой «завершенности
действия», составляющей черту лексического значения глагола. Ос-
новной пафос доклада Кошмидера на V международном съезде сла-
вистов35 заключался в том, чтобы доказать, что различие между СВ
и НСВ лежит не в лексическом значении соответствующих глаголов,
что различие это является чисто грамматическим. Эта совершенно
правильная мысль была выражена, однако, в не совсем удачной
форме, так как лексические различия Кошмидер называл «семанти-
ческими», а грамматические интерпретировал соответственно как
«несемантические» и притом как «временные» — без дальнейшего
уточнения. При достаточно широком понимании «временного со-
держания» вида «неделимая целостность» вовсе не исключается из
объема этого понятия, так что противопоставлять ее как (неверное)
«семантическое» определение вида его (верному) «грамматическо-
му» (временному) определению нет оснований. Конечно, у сторон-
ников определения, опирающегося на идею «неделимой целостно-
сти», эта целостность понимается как черта грамматической семан-
тики, и оппозиция СВ: НСВ в полной мере остается чисто
грамматической оппозицией. Вместе с тем является непреложным
фактом наличие определенного взаимодействия грамматической се-
мантики вида с лексической семантикой и способом действия глагола,
в результате чего и возникает как видовая дефективность, так и не-
одинаковость реального семантического наполнения (конкретного на-
бора частных видовых значений) в рамках отдельных типов глаголов.
По поводу приводимых Кошмидером примеров, вроде Кто писал
эту картину? уже было отмечено36, что они, как и другие случаи
общефактического значения, вполне укладываются в рамки трактов-
ки НСВ в качестве экстенсивного члена корреляции, способного не-
маркированно выражать значение противоположного члена (к чему
мы еще вернемся ниже).
Анджей Богуславский также выступил против понятия недели-
мой целостности действия, назвав это понятие «глобальным и абст-
34 Koschmieder Е. Primdre und sekundare Funktionen. S. 13, 17, 18.
35 Idem. Aspekt undZeit... S. 1—22.
36 Славянска филология: Материали от V международен конгресс на
славистите. Т. 7. Езикознание. София, 1965.
580 Статьи по истории аспектологических исследований
рактным»37, «довольно загадочным», «туманным» и даже просто
«неверным»38. Последняя оценка кратко аргументируется тем, что
определение, основанное на признаке неделимой целостности, яко-
бы «предполагает отсутствие фаз, этапов действия». Этот аргумент
непонятен. Ведь никто из сторонников данного определения никогда
не отрицал возможности членения на те или иные фазы самого со-
бытия объективной действительности, обозначенного формой СВ.
Речь идет лишь о том, как изображено, как представлено это собы-
тие с помощью СВ. А представлено оно так, что мысль не останав-
ливается на отдельных фазах, не выделяет их. Именно об этом сви-
детельствует абсолютная несочетаемость форм СВ с фазовыми гла-
голами, невозможность в любом славянском языке сочетаний вроде
начал написать, продолжал сказать, кончил открыть и т. д. Это-то
и побудило меня в свое время добавить к слову «целостность» эпи-
тет «неделимая»39.
В разные годы по-разному оценивал определение, опирающееся
на признак неделимой целостности, Рудольф Ружичка. В 1962 г. он
писал, что это определение семантики СВ «лучше выдерживает кри-
тику, чем все другие»40. Но всего через год, выступая на V междуна-
родном съезде славистов, Ружичка заявил: «Думаю, что лингвисти-
чески адекватное описание славянских видов не может быть получе-
но ни с помощью „временной направительной отнесенности", ни с
помощью признака „целостность действия". Лучших возможностей
удовлетворительного описания этой категории следует ждать на пу-
тях разработки иерархически упорядоченной системы семантиче-
ских признаков»41. Наконец, в более поздней работе42 Ружичка разъ-
яснил свою позицию подробнее. Он считает, что «минимальные»
определения, опирающиеся на один единственный признак, могут
37 Boguslawski А. К вопросу о семантической стороне глагольных видов //
Z polskich studiyw slawistycznych. Ser. 4. J?zykoznawstwo. Prace na VII mi?-
dzynarodowy kongres slawistow. Warszawa, 1972. S. 228.
38 Ibid. S. 232.
39 Маслов Ю. С. Роль так называемой перфективации и имперфектива-
ции... С. 170 (примеч.) (см. также наст, изд., с. 450. — Прим. ред.)\ Ruzic-
ka R. Zur Genesis des slavischen Verbalaspekts 11 International Journal of Slavic
Linguistics and Poetics. 5 (1962). S. 17.
40 Riizicka R. Zur Genesis des slavischen Verbalaspekts. S. 16.
41 Славянска филология... С. 141.
42 Ruzicka R. Die Begriffe «merkmalhaltig» und «merkmallos» und ihre Ver-
wendung in der generativen Transformationsgrammatik // Progress in Linguistics I
Select, and ed. by M. Bierwisch and К. E. Heidolph. The Hague; Paris. P. 260—285.
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании...
581
быть достаточны для различения «двух морфологических клас-
сов», но они не являются достаточными в плане семантической и
синтаксической характеристики соответствующей категории.
Для такой характеристики нужен не «минимум признаков», а их не-
обходимый и достаточный набор. Формулировки вроде «абсолютная
граница действия», «целостность» или «неделимая целостность» не
дают «достаточной семантической интерпретации» категории вида.
«Кроме того, — продолжает Ружичка, — ограничиваться в опреде-
лении одним признаком неудобно еще и потому, что это делает семан-
тику славянского вида несопоставимой и ставит ее вне глубинной
структуры, стремящейся быть универсальной. Ведь своеобразие славян-
ского вида заключается прежде всего в том, что он объединяет в
единой морфологической репрезентации ряд синтаксических и семан-
тических признаков, представленных в большинстве неславянских
языков иначе и, главное, без подобного объединения друг с другом»43.
Как известно, в сходном направлении развивалось в последние
годы учение о семантике СВ и НСВ и в советской аспектологии.
Так, А. В. Бондарко отметил44, что определение, опирающееся на
признак неделимой целостности, «нельзя считать достаточным», так
как оно «отражает лишь одну (хотя и очень важную) сторону видо-
вой семантики». Семантическое содержание видов может быть оп-
ределено «как совокупность их функциональных возможностей, как
их семантический потенциал» 45. Конкретно Бондарко предлагает
набор из семи признаков, между которыми устанавливается опреде-
ленная иерархия. Первые два — целостность и процессность (при-
нимающая для СВ отрицательное значение) составляют в совокуп-
ности «доминанту» семантического содержания вида. Остальные
пять признаков обнаруживают зависимость от доминирующих46.
Среди зарубежных авторов некоторые, опираясь на признак це-
лостности, стремятся вместе с тем включить в определение СВ так-
же и признак «предела», или «границы действия», который был ос-
новным у Р. Якобсона47, В. В. Виноградова48 и X. К. Серенсена49. В
43 Ibid. Р. 265.
44 Бондарко А. В. Вид и время русского глагола...
45 Там же. С. 11.
46 Бондарко А. В. Вид и время русского глагола... С. 11—21.
47 Jakobson R. Zur Stniktur des russischen Verbums // Charisteria G. Mathe-
sio quinquagenario oblata... Pragae, 1932. S. 76.
48 Виноградов В. В. Русский язык (грамматическое учение о слове).
2-е изд. М., 1972. С. 394.
49 Вопросы глагольного вида. С. 184.
582 Статьи по истории аспектологических исследований
результате, например, Форсайт предлагает следующую формулиров-
ку: «Глагол СВ обозначает действие как целостное событие (as а
total event), (—) объединяемое в целое (букв, «подытоживаемое»)
относительно определенного специфического переломного момента
(summed up with reference to a single specific juncture)50. Формулиров-
ку, содержательно очень близкую, дает и исследователь глагольного
вида в польском языке Витольд Сьмех51. Герберт Мулиш, опреде-
ляющий грамматическое значение СВ как «подчеркнутое указание
на временное ограничение действия», истолковывает эту формулу
как «целостность и/или достижение цели (результата) действия»52.
НСВ получает у большинства авторов, зарубежных53 и совет-
ских54, отрицательное определение как член видовой оппозиции, не
выражающий эксплицитно того содержания, которое заключено в
СВ. Однако у авторов, оперирующих при определении семантики
видов не одним признаком, а целым их набором, т. е., говоря слова-
ми А. В. Бондарко, «семантическим потенциалом» вида, конечно, и
НСВ должен получить более развернутую характеристику. Так, сам
Бондарко учитывает и фиксирует с помощью знаков +, -, +, <+) и (+}
отношение каждого из двух видов, СВ и НСВ, к каждому из семи
признаков, входящих в семантический потенциал 55.
Из зарубежных авторов отчасти сходными путями идет Бригитта
Халтоф56. Она выделяет восемь признаков, из которых часть факти-
50 Forsyth J. A Grammar of Aspekt... Р. 8.
51 Smiech W. Funkcie aspektow czasownikowych... S. 9.
52 Mulisch H. Bedeutung und sprachlicher Ausdruck der russischen Verbal-
aspekte // Wissenschaftliche Zeitschrift der padagogischen Hochschule
K. F. W. Wander. Hft 1. Dresden, 1971. S. 75 (таблица); Idem. Resultativitat
der Handlung — Aktionsart oder Aspektbedeutung? // Ibid. S. 63—65.
53 Барентсен А. А. К описанию семантики категории ‘вид’ и ‘время’. На
материале современного русского литературного языка // Tijdschrift voor
Slavische Taal- en Letterkunde. 1973. №2; Исаченко А. В. Грамматический
строй русского языка...; Якобсон Р. О. Шифтеры, глагольные категории и
русский глагол...; Forsyth J. A Grammar of Aspekt...; Ruzicka R. Zur Genesis
des slavischen Verbalaspekts...; KopecnyF. Slovesny vid v €e§tin£.
54 Бондарко А. В. Вид и время русского глагола...; Бондарко А. В., Була-
нин Л. Л. Русский глагол; Маслов Ю. С. Глагольный вид в современном
болгарском литературном языке...; Рассудова О. П. Употребление видов
глагола в русском языке.
55 Бондарко А. В. Вид и время русского глагола... С. 11—21.
ikHaltofB. Die Aspekte des modemen Russischen... S. 735—743; Idem.
Ein semantisches Modell zur Aspektdeterminienmg... S. 139—150.
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании...	583
чески относится к области способов действия, либо же к области ча-
стных видовых значений. Иерархия признаков устанавливается на
основании учета их «детерминирующей» роли при выборе формы
вида в процессе порождения текста. Вершину иерархии составляют
«результативность» (R), однозначно навязывающая выбор СВ, и
«актуальность» (А), представленная только в формах презенса и од-
нозначно предопределяющая выбор НСВ. На второй ступени нахо-
дятся дуративность (Du) и абстрактная констатация (АЬ). Далее сле-
дуют итеративность (It), дистрибутивность (Di), конативно-тенден-
тивное (Kt) и стативное (St) значение. Попарно несоединимы в од-
ной глагольной форме признаки R и A, Du и АЬ, А и АЬ, А и It. Ос-
тальные комбинации теоретически возможны и многие реализуются
в текстах. Признаки R, Du, It, Di, Kt, St могут быть либо ингерентны
глаголу, либо привноситься контекстом. Признаки А и АЬ бывают
только привнесенными «извне». На базе учета взаимодействия пере-
численных признаков строится алгоритм для выбора вида, к которо-
му мы вернемся во второй части обзора.
Отметим, что другие лингвисты, применяющие методы порож-
дающей грамматики, оперируют значительно меньшим набором
признаков. Так, Я. Паневова, рассматривая СВ и НСВ в чешском
языке, говорит о двух признаках — целостности («komplexnost») и
процессности («prubShovost») и даже подчеркивает, что дальнейшая
экспликация этих понятий с помощью (более дробных) семантиче-
ских признаков «была бы чисто словесной»57.
4.	Характер оппозиции СВ : НСВ и ее ориентация
По вопросу о характере оппозиции СВ : НСВ наиболее распро-
страненным остается по-прежнему взгляд, восходящий еще к Пеш-
ковскому и Шахматову, прямо сформулированный Р. Якобсоном58, а
затем поддержанный многими другими лингвистами, взгляд, соглас-
но которому эта оппозиция является привативной с маркированным
57 У Паневовой в общей схеме видовых категорий фигурирует еще при-
знак «результативности», но понимаемый в особом смысле: его прямым
выражением являются формы с пассивным причастием типа Стол накрыт,
чеш. Mam uvafeno (у меня (уже) сварено), хотя, наряду с этим, он может
быть выражен и другими формами СВ и даже НСВ. Panevovd J., Вепе-
sova Е., Sgall Р. Cas a modalita v CeStinfi... S. 31.
58 Jakobson R. Zur Struktur des russischen Verbums... S. 74—84.
584
Статьи по истории аспектологических исследований
членом СВ. Так решают этот вопрос, например, Конечный59, Ружич-
ка60, Сафаревич61, Форсайт62.
В большинстве перечисленных сейчас работ немаркированность
НСВ понимается как «видовая нейтральность», как полное отсутст-
вие у НСВ какой бы то ни было аспектуальной семантики. Особенно
показательны следующие формулировки в книге Форсайта: «Из ин-
терпретации видовой системы в терминах привативной оппозиции
логически вытекает, что поскольку положительная аспектуальность
выражается только формами СВ, имперфектив оказывается в из-
вестном смысле „невидовым“ образованием; иными словами, если
значение форм СВ включает в качестве одного из компонентов ука-
зание на вид, то формы НСВ не содержат в своем значении подобно-
го указания. В этом отношении русское прошедшее НСВ аналогично
простому прошедшему в английском»63. «Наиболее базисная и об-
щая функция глагола НСВ: идентифицировать понятие о глагольном
действии, называть его безотносительно к вопросу о „совершен-
ности“ или „несовершенности44... Имперфектив употребляется как
нейтральное указание, не содержащее видовых нюансов»64. «Един-
ственное, что можно считать заключенным в самом значении того
или иного глагола НСВ, это указание на понятие об определенном
действии, напр., о ‘писании’ в противоположность ‘хождению’,
‘бросанию’, ‘говорению’ и т. д., что, впрочем, лежит уже в природе
глагола как части речи. Об отношении между действием и точкой
зрения говорящего на продвижение этого действия во времени, на
его повторяемость и т. п., русский НСВ информирует слушателя ни-
чуть не в большей мере, чем, например, форма простого прошедше-
го английского глагола — wrote, walked, threw и т. д.»65. Близкие
взгляды высказывал в своем исследовании чешского глагольного
вида Конечный66. Эти взгляды вполне согласуются и с первоначаль-
ной концепцией привативных оппозиций у Р. Якобсона67, и с фор-
59 Кореспу F. Slovesny vid v CeStinS. S. 9.
60 RuzickaR. Zur Genesis des slavischen Verbalaspekts... S. 17.
61 Safarewicz J. Studia j?zykoznawcze. Warszawa, 1967. S. 309.
62 Forsyth J. A Grammar of Aspekt... P. 7.
63 Ibid. P. 14.
64 Ibid. P. 82.
65 Ibid. P. 349—350.
66 Kopecny F. Slovesny vid v deStinS. S. 9; Вопросы глагольного вида.
С. 197—198.
67 Jakobson R. Zur Struktur des russischen Verbums...
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании...
585
мулой А. А. Шахматова о том, что НСВ обозначает «неквалифици-
рованное действие-состояние»68.
Другое истолкование оппозиции СВ : НСВ, а также оппозиции
претерит : непретерит в русском языке предлагает А. А. Барентсен.
Он находит, что «концепция Якобсона... не совсем соответствует
языковым фактам»69, поскольку при ее последовательном примене-
нии получается, будто выбором немаркированного члена говорящий
«ровно ничего не сообщает» (например, о расположении события на
оси времени)70. Барентсен предлагает «следующую гипотезу о соот-
ношении содержания членов морфологической категории, которые
образуют бинарную оппозицию: содержание всей категории пред-
ставляется как некое семантическое пространство. Маркированный
член указывает на одну, хорошо определенную часть этого про-
странства. Немаркированный член указывает на все остальные
части этого пространства. По сути дела, в качестве маркированно-
го члена выбирается тот, который лучше всего поддается определе-
нию. При интерпретации маркированный член допускает меньше
возможностей, чем немаркированный»71 (разрядка моя. —Ю. М.).
Сопоставление рассмотренных подходов подсказывает идею о
желательности выделения промежуточной разновидности, переход-
ной от привативных оппозиций к эквиполентным. Впрочем, идея эта
уже давно «носилась в воздухе». Объективной мерой возможных
здесь различий между отдельными типами или подтипами оппози-
ций является объем и «вес» той зоны, в которой наблюдается «нало-
жение» или «конкуренция» противоположных членов данной кате-
гории. Крайними полюсами будут а) совпадение этой зоны с зоной
употребления одного из членов (т. е. факультативность данного чле-
на) и б) сужение «зоны конкуренции» до нуля. По мере удаления от
полюса «а», на котором имеем чистую привативность, постепенно
возрастают элементы эквиполентности, а с достижением полюса «б»
оппозиция оказывается уже вполне эквиполентной, и понятия «мар-
кированного» и «немаркированного» члена отпадают. Концепция
Форсайта больше соответствует чистой привативности, концепция
Барентсена — промежуточному типу оппозиции, скорее близкому к
эквиполентности. Представляется, что каждый из двоих несколько
68 Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. 2-е изд. Л., 1941. С. 472.
69 Барентсен А. А. К описанию семантики категорий ‘вид’ и ‘время’...
С. 6.
70 Там же. С. 7.
71 Там же. С. 10—11.
586
Статьи по истории аспектологических исследований
«перегибает палку» в другую сторону и тем самым дает несколько
искаженную картину оппозиции СВ : НСВ.
Во всяком случае, многочисленные примеры конкуренции и «от-
тенковой противопоставленности» видов, обязательная нейтрализа-
ция в пользу НСВ в историческом настоящем однократного дейст-
вия и некоторые другие факты убедительно говорят против Барент-
сена. Но с другой стороны, нельзя вполне согласиться и с
Форсайтом. В частности, настойчиво проводимая им аналогия меж-
ду русским НСВ и английским «общим видом» (simple form или
«Indefinite»), конечно, основана на сильном преувеличении. Как ни
широк семантический спектр НСВ, он все же не достигает той сте-
пени видовой неопределенности, которая свойственна английскому
«общему виду». Поэтому формула о «нейтральности видового зна-
чения», оправданная по отношению к простым формам английского
глагола, вряд ли применима к русскому НСВ.
Взгляд, согласно которому оппозиция СВ : НСВ является чисто
эквиполентной, высказал словацкий языковед Штефан Пецьяр. Он
считает, что «оба видовых значения (как СВ, так и НСВ) семантиче-
ски одинаково подчеркнуты, одинаково весомы, т. е. равноценны»72.
Еще одна выдвинутая в последнее время точка зрения: оппозиция
СВ : НСВ является привативной, но ее маркированный член — НСВ.
Эту точку зрения выдвинул Герберт Галтон. Он полагает, что, по-
скольку «нормальная» последовательность событий во времени вы-
ражается с помощью СВ, именно СВ оказывается формой, отвечаю-
щей восприятию времени человеком. НСВ, напротив, соответствует
«фиктивной остановке», «искусственной задержке» нормального те-
чения событий, нарочитому, специальному замедлению этого тече-
ния, «разрыву временной последовательности». Употребление НСВ
«всегда мотивировано явным желанием задержаться на данном про-
цессе, отвлекаясь от течения времени»73. Семантической маркиро-
ванности НСВ соответствует и его морфологическая маркирован-
ность, т. е. наличие в подавляющем большинстве случаев положи-
тельного признака НСВ — суффикса имперфективации74. С другой
аргументацией точку зрения о маркированности НСВ выдвигает (на
72 Peciar S. Der Verbalaspekt und der Umfang des Verballexems // Recueil
linguistique de Bratislava. Vol. 3. 1972. P. 64.
73 Gallon H. Aorist und Aspekt im Slavischen. Eine Studie zur funktionellen
und historischen Syntax. Wiesbaden, 1962. S. 118; Idem. A New Theory of the
Slavic Verbal Aspekt// Archivum Linguisticum. Vol. 16. Fasc. 2. P. 144.
74 Gallon H. Slovesny vid a das // Slovo a slovesnost. Rod. 30 (1969). P. 9.
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании...
587
польском материале) Анна Вежбицка: она считает, что в формах
НСВ всегда содержится некоторая «семантическая надбавка» к фор-
мам СВ, так как первые всегда могут быть эксплицированы с уча-
стием последних, напр.: он умирал = ‘он последовательно проходил
состояния такого рода состояний, что если бы прошел все состояния
этого рода состояний, то умер бы’, он садился = ‘он выполнял ряд
действий таких, что если бы выполнил все действия этого ряда, то
сел бы’75.
Аргументация сторонников общей маркированности НСВ не
представляется убедительной. В частности, Галтон не учитывает
случаев общефактического значения, которые ведь нельзя объяснить
«желанием задержаться на данном процессе». Никак не укладывает-
ся в рамки рассматриваемого подхода и нейтрализация видового
противопоставления в пользу НСВ согласно так называемому «пра-
вилу Трубецкого»76. Наконец, сравнительная узость семантического
спектра СВ (то, что он, как выразился Барентсен, допускает «меньше
возможностей при интерпретации») говорит об «интенсивном» ха-
рактере этого члена видовой оппозиции и, следовательно, против при-
знания его немаркированным членом. Аргументы Вежбицкой, как
справедливо отметили Паневова и Сгалл, не учитывают семантических
взаимоотношений между СВ и НСВ в таких случаях, как целовать —
поцеловать, звонить — позвонить (также благодарить — поблаго-
дарить, чувствовать — почувствовать и т. п.), «где и действие,
обозначенное с помощью НСВ, имплицирует реализацию в смысле
СВ»77 (ср. невозможность сочетаний типа ^целовал, но не поцеловал).
Наконец, некоторые лингвисты считают, что в грамматической
категории вида совмещено несколько оппозиций, неодинаковых по
характеру и по «ориентации». Как известно, аналогичную мысль вы-
двигал в свое время Ойген Зайдель78. В работах ряда советских ас-
пектологов оппозиция СВ : НСВ, взятая как целое, рассматривается
как привативная с маркированным членом СВ, но для оппозиции ча-
стных видовых значений или отдельных компонентов в семантиче-
ском потенциале вида принимаются и иные типы отношений, вклю-
чая эквиполентность79.
75 Wierzbicka A. On the Semantics of the Verbal Aspekt in Polish. P. 2233.
76 Вопросы глагольного вида. С. 192, 403—404.
77 Panevovd J., Sgall P. Slovesny vid v explicitnim popisu jazyka... S. 296.
78 Вопросы глагольного вида. M., 1962. С. 169—170.
79 Маслов Ю. С. Глагольный вид в современном болгарском литератур-
ном языке... М., 1959. С. 312; Бондарко А. В. Опыт общей характеристики
588
Статьи по истории аспектологических исследований
Идею совмещения в категории СВ/НСВ двух разных оппозиций
выдвигает болгарский языковед Светомир Иванчев. Он расчленяет
НСВ на «два омонима» — HCBi и НСВ280. НСВ2 охватывает случаи
«самостоятельного, актуального употребления» (т. е. случаи про-
цессного значения НСВ); HCBi —случаи «неактуального употребле-
ния» (прежде всего — неограниченно-кратное значение, историческое
настоящее и вообще все то, что Кошмидер называет «несобственной
несовершенностью»)81. HCBi и НСВ2 иногда разграничиваются и
морфологически, так как есть случаи, когда первичный имперфектив
(типа читать, зубрить) функционирует как НСВ2, а вторичный
производный (типа прочитывать, вызубривать) — исключительно
или преимущественно как НСВр Оппозиция НСВ2: СВ рассматри-
вается как эквиполентная, в которой оба члена «имеют ярко проти-
вопоставленную семантику и отличаются самостоятельным, незави-
симым употреблением»82. Оппозицию HCBi • СВ Иванчев называет
привативной и понимает это так, что оба члена выражают одно и то
же значение, а именно — целостность («комплексность»), только
НСВ (именно НСВ!) подчеркнуто, маркированно, а СВ без подчер-
кивания.
Думаю, что с этим последним положением Иванчева (с постули-
рованием для НСВ, хотя бы в части употреблений «комплексного»
значения в качестве основного и подчеркнутого семантического
признака) согласиться невозможно. В случаях неограниченно-
кратного значения вообще нет оснований говорить о целостности
(хотя иногда и может подразумеваться целостность отдельных ак-
тов— или каждого отдельного акта — в составе неограниченной
цепи таких актов). В случаях же исторического (а также сценическо-
го) настоящего однократного действия более правильной представ-
ляется точка зрения А. В. Бондарко, говорящего о «наложении», или
«совмещении» частных значений противоположных видов при ней-
трализации: «конкретно-фактическое действие фигурально пред-
ставляется как конкретно-процессное»83. В общем там, где НСВ обо-
видового противопоставления русского глагола. С. 202; Его же. Вид и вре-
мя русского глагола... С. 21.
80 Иванчев С. Проблеми на аспектуалностга в славянските езици. Со-
фия, 1971. С. 240.
81 Вопросы глагольного вида. С. 159—165.
82 Иванчев С. Проблеми на аспектуалностга в славянските езици. С. 240.
83 Бондарко А. В. Опыт общей характеристики видового противопостав-
ления русского глагола. С. 199.
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании...	589
значает «целостность», он обозначает ее, вопреки Иванчеву, немар-
кированно, неподчеркнуто.
Иную трактовку рассматриваемых вопросов выдвигает Анджей
Богуславский. Он учитывает только частные противопоставления,
среди которых он не обнаруживает эквиполентных, и полагает, что
«по всей вероятности, таких противопоставлений вообще нет». Это
побуждает его к отказу «от взгляда, будто в видовой паре противо-
стоят друг другу с обеих сторон определенные положительные се-
мантические элементы»84. В одних случаях Богуславский усматри-
вает «семантическую надбавку» в СВ (напр., в платок высох или он
высушил платок по сравнению с платок сох и он сушил платок), в
других случаях — в НСВ (в примерах типа Он каждое утро откры-
вает окно, Он просверливал отверстия в пять минут, а также и при
«обобщенно-фактическом употреблении», напр., Он прыгал с пара-
шютом — по сравнению с Тогда он прыгнул с парашютом)*5. Кроме
того, выделяется и такая группа случаев, где, по мнению Богуслав-
ского, СВ и НСВ «семантически ничем не отличаются друг от дру-
га»86. Всю эту ночь он занимался!прозанимался', Он посетил/посе-
щал ее несколько раз; Вчера пришел/приходит он в институт...
(прошедшее СВ/историческое настоящее).
Попытка Богуславского дифференцированно подойти к разным
случаям противопоставлений (с учетом, в частности, и лексических
значений глаголов), безусловно, интересна, хотя конкретные предла-
гаемые им решения представляются порой спорными (например,
трактовка общефактического значения) или несколько схематичны-
ми (напр., трактовка последней группы примеров).
84 Boguslawski А. К вопросу о семантической стороне глагольных видов.
С. 230.
85 Там же. С. 230—231.
86 Там же. С. 229.
русский глагольный вид
В ЗАРУБЕЖНОМ ЯЗЫКОЗНАНИИ
ПОСЛЕДНИХ ЛЕТ. II1
5.	Глагольный вид, типы «действий»
и семантические разряды глаголов
Соотношение СВ и НСВ с разными семантическими разрядами
глаголов и, в конечном счете, с разными типами самих обозначае-
мых глагольной формой «действий» освещалось в ряде работ.
Так, шведский лингвист Эстен Даль в интересной статье «Неко-
торые соображения о логике видов» [28], стремясь дать формальное
описание семантического содержания вида, начинает с разграниче-
ния разных типов явлений, обозначаемых глаголами и, шире, преди-
катами предложений естественного языка. Исходным в его модели
является понятие «состояния» (state); в любой данный момент вре-
мени «индивид или система» пребывает в том или ином состоянии,
которое может быть описано с помощью (возможно, бесконечного)
множества предложений (напр. я бодрствую, я голоден, я сижу за
1 Продолжение. Первую часть обзора (разделы 1—4) см. в кн.: Вопросы
русской аспектологии. Воронеж, 1975. С. 28—47. (См. наст, изд., с. 571—
589. — Прим, ред.) Как и в первой части, здесь используются сокращения
СВ (совершенный вид) и НСВ (несовершенный вид) и термины «перфек-
тив» (глагол или форма СВ) и «имперфектив» (глагол или форма НСВ).
Цифры в прямых скобках [ ] отсылают к библиографическому списку, по-
мещенному в конце обзора. Если цифры в скобках разделены косой чертой
/, то цифра или цифры после этой черты (до точки с запятой) указывают на
страницы соответствующей работы.
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II
591
пишущей машинкой и т. д.). Состоянию противопоставлено «собы-
тие» (event), заключающееся в том или ином изменении, в смене со-
стояний (я заснул в полночь), и «процесс» (process), определяемый
как некоторая последовательность событий. Далее вводятся понятия,
связанные с преднамеренной каузацией тех или иных явлений: «акт»
(act, что по-русски можно передать и как «действие в собственном
смысле») и «деятельность» (activity). «Акт» (напр. Джон открыл
дверь) направлен на осуществление (или неосуществление) некото-
рого события, а «деятельность» (напр. я играю на пианино, я рабо-
таю) — на осуществление некоторого процесса.
Э. Даль пишет, что «события» и «акты» не имеют протяженности
во времени, они представляют собой, таким образом, мгновенные
смены состояний, тогда как «процессы» и «деятельности» могут и
даже должны быть развернуты во времени. Вместе с тем, подобно
«событиям» и «актам», «процессы» и «деятельности» определяются
теми состояниями, которые непосредственно предшествуют им или
следуют за ними, причем в случае «деятельности» важно не только
то «конечное состояние», которое наступает реально, но и то, «кото-
рое соответствует замыслу, намерению (действующего лица)» (in-
tended end-state). Ср. Джон пишет книгу', деятельность направлена
на достижение состояния ‘книга существует’, но нет гарантии, что
это состояние будет на деле достигнуто. Затем Даль переходит к
русскому виду. Совершенному виду он дает слишком узкую интер-
претацию, считая, что формы СВ обозначают «события» и «акты»,
короче — то, что «не имеет протяженности во времени» [28/27] (ср. в
русской грамматической традиции близкие формулировки А. М. Пеш-
ковского). Ниже Даль добавляет еще другой признак: «неразложимо
на части» [28/28]. Перед примерами типа поспал часок, прожил там
долго, не укладывающимися в его схему, Даль становится в тупик.
Интерпретация НСВ в примерах вроде он строил дом более удачна:
по Далю, НСВ не имплицирует, но и не исключает в подобных слу-
чаях реального достижения результата, соответствующего замыслу.
В рассматриваемой концепции существенно еще одно положе-
ние — подразделение «деятельностей» на «связанные» (bounded) и
«несвязанные» (unbounded). «Связанные деятельности» однозначно
определяются предусматриваемым (соответствующим замыслу) ко-
нечным состоянием, напр. деятельность ‘строить дом’. «Несвязан-
ные» не могут быть охарактеризованы указанием на какое-либо оп-
ределенное конечное состояние, напр. деятельность ‘курить’: не су-
ществует какого-то определенного состояния, которое обязательно
следовало бы за каждым осуществлением деятельности курения
592
Статьи по истории аспектологических исследований
[28/29]. Здесь же в сноске Даль указывает, что ‘курить сигарету’ это
уже «связанная» деятельность, а ниже специально отмечает связь
между различием bounded : unbounded и категорией переходности
глагола. Как видно, Даль говорит о явлении, неоднократно описан-
ном в работах по аспектологии, о противопоставлении, за которым у
нас закрепилось обозначение «предельность/непредельность». Под-
ход Даля в данном случае напоминает подход А. А. Холодовича, хо-
тя база рассматриваемого противопоставления оказывается у Даля
несколько суженной (речь идет почему-то только о «деятельно-
стях»), и кроме того термин «состояние» оба автора употребляют по
разному. Как известно, у Холодовича предельные и непредельные
глаголы (или, шире, предикаты) интерпретируются как отражение
внеязыковых состояний, соответственно, «с одной степенью свобо-
ды» (когда предусматривается переход в какое-то другое, вполне
определенное состояние) или «с несколькими или многими степеня-
ми свободы» (когда окончанием данного состояния не имплицирует-
ся переход в какое-то определенное другое состояние), см. [19/7—11].
Используя другой аппарат понятий и терминов, на вопросе о роли
предельности / непредельности останавливается также голландский
исследователь А. А. Барентсен, см. [2] и [3]. Введя для понятия «яв-
ление внеязыковой действительности, на которое указывает гла-
гольная форма» символ Е (от англ, event ‘событие’, — как видим, не
в том специализированном смысле, которое придает этому термину
Э. Даль), Барентсен разбивает «класс Е на два подкласса: предель-
ные Е ... и непредельные Е» [3/11]. Для обозначения тех и других,
наряду с приведенными сейчас русскими терминами, Барентсен ис-
пользует соответственно символы Etei и Eatei, построенные с приме-
нением терминов, предложенных в свое время Г. Гэреем, см. [7/347],
именно «telic» и «atelic» (букв, «целевые» и «нецелевые»). «Пре-
дельный Е — продолжает Барентсен — это такой Е, который по своей
природе в какой-то определенный момент обязательно должен кон-
читься. Обязательный конец такого Е обусловлен характером самого
Е» [3/11]. Далее следует пример — сгорание свечи: «когда весь ма-
териал, из которого состоит свеча, исчерпан, сгорание кончается».
Конец Е, «обусловленный самим характером Е», Барентсен называет
«внутренним пределом» и обозначает его сокращением TERM (от
лат. terminus). Если «конец Е» не обусловлен самим характером этого
Е, такой конец обозначается сокращением FIN (от лат. finis). «Пре-
дельный Е (Etei) может кончаться как FIN-ом (свечу задувают), так и
TERM-ом (свеча догорает). Непредельный же Е (Eatei), если он уж кон-
чается, всегда кончается FIN-ом. Например: Eatei ‘свеча лежит на сто-
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II
593
ле’ кончается, когда свечу снимают со стола» [3/12]. «Eatei нельзя себе
представить как причину перехода какой-то ситуации в другую» [3/16].
Как видим, Барентсен говорит не о продельных глаголах, а о
(внеязыковых) предельных событиях (events). На эти события
могут указывать либо глаголы (глагольные лексемы), стоящие в СВ
или в НСВ, напр. тонуть — утонуть, войти — входить, либо сло-
восочетания, содержащие глагольную форму СВ или НСВ, напр.
открыть окно — открывать окно, писать книгу — написать книгу
[2/34]2. Соответственно Барентсен говорит также о (внеязыковых)
(непредельных событиях, на которые указывают такие глаголы, как
плавать, писать (без дополнения), сидеть, гулять, жить, разгова-
ривать. В основном понимание предельности/непредельности Ба-
рентсеном не расходится с тем, которое принято во многих других
работах по аспектологии, хотя некоторые авторы пользуются полно-
стью или отчасти иной терминологией, см. [7/80, 82 и сл., 335 и сл.,
345 и сл.], «и, может быть, не всегда достаточно щепетильно разгра-
ничивают внеязыковое событие и его обозначение с помощью язы-
ковых средств.
Как известно, современной аспектологией установлена связь ме-
жду категорией предельности/непредельности и явлением дефектив-
ности видовой парадигмы: глаголы, обозначающие непредельные
действия, выступают в славянских языках в качестве глаголов imper-
fectiva tantum. Пишет об этом и Барентсен: «Eatei не может быть вы-
ражен формой, содержащей элемент PERF» (т. е. формой СВ) [3/16],
в то время как Etei может выражаться формами как одного, так и дру-
гого вида. В другой своей работе Барентсен идет несколько дальше:
говоря, что «видовая оппозиция возможна только при тех лексемах
или сочетаниях лексем, которые соотносятся с классом Etei», он де-
лает вывод, что лексемы, соотносимые с Eatei, стоят «вне видовой
оппозиции» и «с точки зрения вида являются индифферентными»
[2/36]. Впрочем, Барентсен здесь же выражает готовность согласить-
ся и с (общепринятым) отнесением непредельных глаголов к НСВ,
так как признает, что они «конечно, не вызывают представления,
связанного с элементом PERF».
Глаголы ограничительных способов действия — делимитативно-
го (погулять, посидеть) и пердуративного (прогулять два часа в
смысле ‘провести... гуляя’, просидеть три часа и т. д.) отнесены у
Барентсена к «указывающим на Etei», что вполне согласуется с их
2 Здесь же приводятся еще примеры погулять и прогулять два часа, к
которым придется вернуться ниже.
594
Статьи по истории аспектологических исследований
принадлежностью к СВ. Вместе с тем Барентсен понимает, что
«предел» носит у этих глаголов специфический характер: их при-
ставки по- и про- «указывают на единицу, которую можно описать
как ‘проведение какой-то порции времени’» [2/37]. Можно добавить,
что этот, чисто «временной» предел (Джуро Грубор обозначил его
по-сербохорватски термином «временска извршеност», см. [7/75]) не
вытекает из «природы» самого действия, из внутренней логики его
развития, и в ряде случаев «обрубает» его естественное течение (как
«FIN» Барентсена), не дав ему достигнуть «TERM-а» (почитал кни-
гу, но так и не дочитал ее). Если различение предельных и непре-
дельных действий справедливо рассматривается как универсальное
явление, так или иначе присущее всем языкам мира, см. [19/9—10],
то специфическая «предельность» славянских делимитативных и
пердуративных глаголов лежит скорее в другой плоскости как явле-
ние, свойственное лишь данной конкретной группе языков. Эта спе-
цифическая «предельность» отнюдь не очевидна, так что, например,
Герберт Мулиш считает глаголы делимитативного и пердуративного
способов действия непредельными, см. [44/64].
О предельности/непредельности писали также А. Богуславский,
напр. [4/34—35], Оскар Мюллер [45/213 сл.], на польском материале
Цезарь Перникарский [53/73 сл.; 70/261] (пользующийся отчасти
иной терминологией) и другие.
Джим Миллер, работая над русским материалом методами поро-
ждающей грамматики, заинтересовался проблемой глаголов (и, ши-
ре, предикатов) состояния, см. [40]. Опираясь на идеи, которые вы-
двинул (в применении к английскому языку) Лакоф, Миллер отме-
чает ряд семантико-синтаксических особенностей «стативных
глаголов» (stative verbs): а) они «подобно большинству прилагатель-
ных» не используются в императивных конструкциях (*знай ответ);
б) не могут служить ответом на вопрос «что он делает?» (*он знает,
*он владеет и т. д.) и не сочетаются с он занят тем, что...; в) не
встречаются с некоторыми обстоятельствами вроде осторожно, бы-
стро, энергично (*он осторожно знал...) [40/490—491]. На основа-
нии перечисленных признаков в разряд стативных глаголов попада-
ют понимать (не в «начинательном смысле»), верить, думать (в
смысле ‘иметь определенное мнение’ и т. д., но не в смысле ‘раз-
мышлять’), знать, любить, владеть, нравиться (в сноске с некото-
рым колебанием Миллер добавляет сюда также видеть, слышать и
ненавидеть). Однако «классические» глаголы состояния — лежать,
стоять, сидеть — не отвечают всем перечисленным критериям и
потому получают у Миллера другое наименование, а именно «static
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II
595
verbs» — «статические глаголы» [40/494]. Обе группы — и «статив-
ная» и «статическая» — объединяются невозможностью употребле-
ния с «обстоятельствами темпа» (быстро, медленно)3, а также с та-
кими, как энергично, и с обозначениями орудия действия (последнее
вряд ли правильно. —Ю. М.). Различаются обе группы в диагности-
ческих контекстах с ловко, небрежно (он ловко стоял на заборе, но
не *ловко думал, что...) и с обстоятельствами места (он сидел на
первой скамейке, но не *он знал теорему в библиотеке)4.
Миллер пишет, что «различие между СВ и НСВ нерелевантно для
стативных и статических глаголов» [41/220] и склоняется к тому,
чтобы считать такие глаголы (опять «подобно прилагательным») во-
обще стоящими вне категории вида [40/492— 493]. Мне такое реше-
ние вопроса не представляется приемлемым: противопоставление
СВ : НСВ является фундаментальным для славянского глагола, и я
не вижу оснований выводить за рамки этого противопоставления
глаголы, видовая парадигма которых оказывается по семантическим
или по формальным причинам дефективной.
Интересно разрабатывает вопрос о влиянии лексического значе-
ния глаголов на семантику и функционирование видов Дж. Форсайт.
Развивая, как он прямо указывает, схему, предложенную в 1948 г.
автором настоящего обзора (см. [15]), Форсайт выделяет в русском
языке пять «аспектуально-семантических групп» глаголов и, внутри
их, ряд более дробных подразделений [31/47—56].
I группу образуют «непарные глаголы СВ». Они «обозначают не
процесс как таковой, а скорее момент его осуществления и ‘скачок’
в новое состояние, напр. мост рухнул». Сюда относятся: опомнить-
ся, очнуться, очутиться, понадобиться, поскользнуться, рухнуть,
скончаться, улизнуть, хлынуть и т. д. и такие начинательные глаго-
лы (inceptives), как возненавидеть, полюбить, заплакать, заходить;
впрочем, глаголы, относящиеся по своему происхождению к начи-
нательному способу действия, могут в определенных контекстах
функционировать как «видовые партнеры» соответствующих глаго-
лов НСВ; тогда они включаются в IV группу (см. ниже).
3 Однако при «начинательном» значении (‘get to understand’ и т. д.) по-
нимать и др. подобные глаголы могут сочетаться с обстоятельствами тем-
па: он быстро понимает проблемы (заметим, что здесь понимает — форма
НСВ от понять, а не imperfectivum tantum. — Ю. М.).
4 Возможно: В библиотеке он знал это, а дома уже забыл. Но в этом
случае в библиотеке не просто обстоятельство места; здесь постулируется
иная глубинная структура, включающая момент времени (= ‘когда был в
библиотеке...’ и т. д.).
596
Статьи по истории аспектологических исследований
II группа охватывает ряд парных глаголов, но таких, которые се-
мантически близки к глаголам I группы. Перфективный член выра-
жает здесь «моментальный эффект» — «скачок» в новое состояние.
Этот «скачок» составляет все лексическое содержание глагола, так
что подобное действие «не может быть представлено как процесс,
постепенно развивающийся в направлении к критической точке».
Сюда относятся: находить/найти, терять/потерять, случаться/слу-
читься, включать/включить, выключать/выключить, приходить/
прийти, приносить/принести, приезжать/приехать и др. подобные
с приставкой при-. Имперфектив находить, употребленный в пря-
мом смысле, не обозначает развивающегося процесса и потому не
сочетается в положительных предложениях с долго, медленно и т. д.
Этот имперфектив, как и другие в этой группе, обычно используется
для обозначения многократного действия, а также «двустороннего
действия» и в историческом настоящем.
III группа, как и все последующие, охватывает глаголы, способ-
ные в НСВ обозначать действие как длящийся, развертывающийся
процесс. В III группе имперфектив может указывать на постепенное
приближение к «критической точке», к «скачку», составляющему
содержание перфектива: мы догоняли его и наконец догнали. Цело-
стное событие, обозначенное перфективом, обязательно включает
здесь «успешное» завершение, так что — по контрасту — имперфек-
тив может выражать стремление, попытку осуществить действие:
мы ловили его (но не поймали). Сюда входит очень большое число
глаголов, например: брать/взять, бросать/бросить, будить/разбу-
дить, возвращаться/вернуться, вспоминать/вспомнить, вставать/
встать, встречать/встретить, входить/войти, давать/датъ, де-
лать/сделать, добиваться/добиться, забывать/забыть, класть/по-
ложитъ, ловить/поймать, ложиться/лечь, опаздывать/опоздать,
открывать/открыть, падатъ/упасть, покупать/купить, убеждать/
убедить, умирать/умереть, хватать/хватить и мн. др. В этой груп-
пе иногда наблюдается тенденция к лексическому размежеванию
(умирать ‘быть при смерти’ и т. п.). Показательно, что перфектив-
ный и имперфективный член пары иногда должны переводиться, на-
пример, на английский язык разными глаголами: сдавать экзамен
‘sit an examination’ — сдать экзамен ‘pass an examination’, ловить
рыбу ‘fish’ — поймать рыбу ‘catch fish’.
IV группа объединяет глаголы, не содержащие в своем лексиче-
ском значении указания на критическую точку в развитии действия,
на скачок в новое состояние, либо на «какую-нибудь абсолютную
меру, с помощью которой можно определить кульминацию процес-
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II
597
са». В имперфективах этой группы, напр. писать, гореть, выполне-
ние действия «кумулятивно», т. е. результат достигается здесь посте-
пенно, накапливается по мере осуществления действия. «Поворотный
пункт», не предусмотренный самим значением глагола, может быть
установлен только по отношению к определенному субъекту или объ-
екту: свеча сгорела, он написал письмо. Выделяются две подгруппы:
(а)	глаголы, обозначающие конкретные действия, постепенно
создающие тот или иной эффект: бриться/побриться, варить/сва-
рить, гореть/сгореть, есть/съесть, замерзать/замерзнуть, изучать/
изучить, краснеть/покраснеть, отдыхать/отдохнуть, писать/напи-
сать, расти/вырасти, читать/прочитать и др.;
(б)	глаголы, обозначающие проявления человеческого сознания и
отношений, глаголы восприятия, мысли и чувства, глаголы речи
ит. п.: благодарить/поблагодарить, бояться/побояться, верить/по-
верить, видеть/увидеть, волноваться/взволноваться, говоритъ/ска-
зать, думать/подумать, жалеть/пожалеть, желать/пожелать,
замечать/заметить, звонить/позвонить, мочь/смочь, позволять/по-
зволить, помогать/помочь, прощать/простить, служить/послу-
жить, слышать/услышать, сомневаться/усомниться, страдать/
пострадать, целовать/поцеловать и мн. др.
В «парах» IV группы аспектуальное противопоставление высту-
пает в наиболее чистом виде, без тенденции к лексической диффе-
ренциации; во многих контекстах различие вида оказывается даже
несущественным для общего смысла высказывания (ср. говорил и
сказал как формы, вводящие реплики действующих лиц).
V группа включает «непарные имперфективы», в частности (А)
глаголы состояния и (Б) глаголы «деятельности, не предусматри-
вающей необходимого завершения».
К подгруппе А принадлежат глаголы, обозначающие 1) сущест-
вование или существенное свойство — быть, жить, значить,
иметь, пахнуть, принадлежать, стоить и т. д.; 2) принадлежность
к общественной группе — петь в смысле ‘быть певцом’, писать в
смысле ‘быть писателем’, учительствовать и т. д.; 3) временные, но
легко продлеваемые состояния — блестеть, болеть, висеть, дер-
жать, лежать, сидеть, спать’, 4) эмоции и интеллектуальные со-
стояния — гордиться, знать, любить, мечтать, скучать, уважать.
К подгруппе Б принадлежат глаголы разной семантики (бить,
бороться, воевать, искать, ласкать, работать, танцевать и т. д.)
и, в частности, неопределенные глаголы движения (ходить, возить,
плавать и др.) и многоактные глаголы (дрожать, дышать, жевать,
толкать и т. д.).
598
Статьи по истории аспектологических исследований
Можно не соглашаться с Форсайтом относительно принадлежно-
сти некоторых глаголов к той или иной группе и подгруппе, но в це-
лом изложенная классификация представляется весьма полезной и
перспективной с точки зрения дальнейшего исследования конкрет-
ного семантического «наполнения» видовых противопоставлений у
разных типов глаголов.
Заканчивая этот раздел, нужно кратко упомянуть и о других ра-
ботах, рассматривающих способы действия в русском (или — в рус-
ском и в каких-либо других славянских языках). Это статья
Ц. Перникарского о критериях классификации способов действия
[54] и его доклад на VII международном съезде славистов (резюме
см. [70/260—261]); статья И. Рихтера [55], посвященная соотноше-
нию между способами действия и видом; статья Э. Бензера [23/65—
70], в которой сделана попытка определить удельный вес отдельных
«совершаемостей» в русском повествовательном тексте. Далее это
работы об отдельных группах глаголов, о семантике ряда глагольных
приставок и т. д., — в частности об «определенных» и «неопреде-
ленных» глаголах передвижения (работы И. П. Фута [30], К. ван Схо-
нефельда [57], доклады на VII съезде славистов Ж. Фонтэн [70/208]
и Т. Шеремет [70/281]); работы Эллы Секаниновой о дистрибутив-
ных глаголах в русском и словацком языках (напр. [61]); статьи раз-
ных авторов о способах действия глаголов с приставками до- [59],
за- [29], о-1об- [8], пере- [58].
6.	Проблема «чистовидовых» приставок.
Соотношение префиксального перфектива
с его производящим (первичным)
и с производным (вторичным) имперфективом
Вопрос о «чистовидовых» (лексически «пустых») приставках
широко и под разными углами зрения дебатировался в аспектологи-
ческой литературе последних полутора десятилетий. Вопреки тен-
денции, восходящей к С. О. Карцевскому, см. [7/229—230], и прово-
дившейся в ряде советских и зарубежных работ 50-х и начала
60-х гг., некоторые авторы так или иначе стремятся «реабилитиро-
вать» понятие «чистовидовых» приставок. В пользу признания этих
приставок полноправным средством перфективации высказывается
уже в 1963 г. Анджей Богуславский, [4] и [25], а затем Ирена Гриц-
кат [9] и О. Мюллер [45]. Опираясь на работы Фр. Конечного, осо-
бенно на [38], о «чистовидовых» приставках (или функциях приста-
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II
599
вок) пишут Шт. Пецьяр, [50] и [51], и Э. Секанинова, [60] и [70/
273—274]. Были проведены и некоторые количественные подсчеты
глаголов с «пустыми» приставками, см. [23/71—75] и [23/94—96].
Авторы, отстаивающие понятие «чистой перфективации с помо-
щью приставок» и подчеркивающие роль этого явления в морфоло-
гическом механизме вида, в той или иной мере сглаживают, а порой
и вовсе отрицают существенные различия между процессами пре-
фиксации и суффиксации. Так, А. Богуславский пишет: «различие
между префиксацией и суффиксацией имеет технический, внешний
по отношению к семантике и грамматике характер (оно не находится
в однозначном соответствии ни с семантическими, ни с грамматиче-
скими особенностями)» [4/30] (аналогично и [25/107]). Как известно,
у нас близкие взгляды были высказаны А. Н. Тихоновым, напр. в [18].
Также и Штефан Пецьяр считает, что «чисто перфективирующая
функция» глагольных приставок встречается в славянских языках
«не так уж редко» [51/66]. В общем Пецьяр не усматривает сущест-
венной разницы между «парами», создаваемыми префиксацией (ти-
па писать — написать, просить — попросить), и теми, которые
возникают с помощью имперфективирующих суффиксов (подпи-
сать — подписывать). Разная трактовка тех и других, данная в ряде
работ, не кажется ему убедительной. Не согласен он также и с поло-
жением А. В. Бондарко [6/48] о «смешанном» (отчасти словоизмени-
тельном, отчасти классификационном) характере грамматической
категории СВ/НСВ. По мнению Пецьяра, вид в славянских языках —
«особая грамматическая (морфологическая) категория, пересекаю-
щая границы лексемы» [51/71], и в этом смысле категория «лексико-
грамматическая», а не чисто грамматическая. «Видовая пара» любо-
го морфологического типа объединяет «два самостоятельных, се-
мантически очень близких (но не полностью синонимичных) глаго-
ла, две лексемы» [51/72]. В советском языкознании сходную точку
зрения отстаивает в последние годы, в частности, Н. С. Авилова, см. [1].
Более гибкое решение предлагал (еще в середине 60-х годов)
французский русист Жак Веренк. Он не уравнивает «пары» типа пи-
сать — написать и типа подписать — подписывать. В первых сама
форма перфектива непредсказуема с помощью общего правила, так
как для разных глаголов она образуется с участием самых разных
приставок, выступающих в качестве «лексически пустых» (preverbes
vides); к тому же эти пары трудно уверенно отделить от пар с «лек-
сически полновесными приставками» (preverbes pleins). Напротив,
образование пар второго типа (подписать — подписывать) осуще-
ствляется вполне регулярно, даже «механически», присоединением
600
Статьи по истории аспектологических исследований
суффикса [68/133]. Пары типа писать — написать Веренк предлага-
ет называть «конвективными» (couples de connexion), а пары типа
подписать — подписывать «коррелятивными» (couples de correla-
tion), подчеркивая этими терминами большую степень грамматиза-
ции и спаянности вторых пар по сравнению с первыми, см. [27/152]
и [68/133]. Соответственно вместо термина «пустая приставка»
предлагается термин «конвективная приставка» (preverbe de con-
nexion). «Коннективная приставка может быть определена как такая,
лексическое содержание которой в наименьшей мере отклоняется от
лексического содержания простого глагола: напр. на- в значении ак-
кумуляции при глаголе копить или раз- в значении рассеивания при
глаголе таять» [68/138].
Своеобразное решение вопроса о том, являются ли перфектив и
соотносительный с ним лексически синонимичный ему имперфектив
двумя разными глаголами или же они составляют грамматические
формы одного глагола, предложили авторы монографии «Время и
модальность в чешском языке» [47]. Они считают, что ответ на этот
вопрос будет разным в зависимости от уровня описания: на «морфе-
матическом» уровне мы имеем дело с двумя глаголами (у каждого из
них своя основа и свой набор форм), а на более высоком «текто-
грамматическом» (глубинно-семантическом) уровне речь должна
идти в каждом подобном случае об одной лексической единице
[47/39—40]. Соответственно рассматриваются не только «пары», но
и «тройки» {сыреть — отсыреть — отсыревать и т. п.). Каждая та-
кая «тройка» представляет собой на уровне глубинной семантики
одну лексическую единицу.
В связи с возможностью использования нескольких разных при-
ставок для «чистой перфективации» одного и того же исходного им-
перфектива (рвать — порвать бумагу, рвать — сорвать цветок,
рвать — вырвать зуб и т. д.) интересны некоторые соображения
Ирены Грицкат. Она справедливо подчеркивает, что в этих случаях
«перфективируемый глагол необходимо понимать как полисеманти-
ческую единицу, с потенциальными, но часто не высказанными лек-
сическими оттенками» и что приставка присоединяется к такому
глаголу «как катализатор (не классификатор), создавая полимор-
фию» [9/222], т. е. разграничивая морфологически то, что не было
эксплицитно разграничено в симплексе. Ср. еще: «Исходный им-
перфектив чаще всего многозначен, и его неморфологизованной по-
лисемии отвечает полиморфия в соотносительном префиксальном
перфективе. Так [сербохорв.] пумпати ‘качать (воду и т. п.) насосом’
скрывает в себе и значение ‘качать из чего-л.’, и ‘качать во что-л.’. В
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II
601
первом случае его коррелятом будет испумпати ‘выкачать’ (причем
нет основания говорить о нечистой соотносительности, если учесть,
что имелось в виду перфективировать именно значение ‘качать
из...’). Во втором случае коррелятом будет напумпати ‘накачать’.
Ни из-, ни на- не суживают как-либо... семантику глагола пумпати:
они ее только, каждый по своему, раскрывают, формально реализу-
ют полисемию этого глагола. Имперфектив без приставки изобража-
ет действие в его течении без специального подчеркивания направ-
ления... При образовании перфектива дело не в том, чтобы присое-
динением приставки обязательно указать на направление... Но...
естественно, что из арсенала приставок, обладающих также и лекси-
ческими значениями, выбирается каждый раз та, которая по смыслу
не противоречит соответствующему значению глагола и может с
ним слиться» [9/198].
Специально обсуждался в аспектологической литературе и во-
прос о семантических соотношениях внутри видовых «троек». Богу-
славский особо подчеркивает, что без конкретного анализа отдель-
ных глаголов считать «видовым партнером» перфектива (скажем,
отсыреть) именно вторичный имперфектив (отсыревать), а не
первичный (сыреть) было бы «актом произвола» [25/106]. И, в дру-
гом месте: «глаголы съесть, выпить имеют разные значения: в од-
ном из них они являются перфективными соответствиями съедать,
выпивать, в другом же — есть, пить» [4/27].
Этого вопроса касается и Дж. Форсайт. Рассмотрев смысловые
соотношения и некоторые стилистические нюансы в «тройках» мерз-
нуть — замерзнуть — замерзать, слать — послать — посылать,
учить — выучить — выучивать, крыть — покрыть — покрывать,
вязать — связать — связывать и нек. др., Форсайт приходит к вы-
воду о невозможности сформулировать для всех таких глаголов «ка-
кое-либо простое и единое правило». Но все же в осторожной форме
(и со ссылкой на [20]) он говорит об «общей тенденции», состоящей
«вероятно в том, что бесприставочный глагол ощущается как более
неопределенный (vague) по своему значению, так что имперфектив с
приставкой следует предпочитать ему ради большей точности вы-
ражения. Как следствие этого вторичный имперфектив имеет тен-
денцию получать несколько книжный привкус в противоположность
более разговорному характеру бесприставочного глагола» [31/46]. В
другом месте Форсайт отмечает склонность вторичных имперфекти-
вов употребляться чаще, чем первичные, в значении многократности
(что можно рассматривать как отголосок былой итеративной семан-
тики суффикса имперфективации) [31/166—167]. Если с морфологи-
602
Статьи по истории аспектологических исследований
ческой точки зрения нужно признавать «нормальной парой» прочи-
тать — прочитывать, оставляя читать в стороне, то с точки зре-
ния значения и употребления более оправдано признание пары чи-
тать — прочитать и обособление более редкого и специфичного
прочитывать в качестве отдельного «непарного глагола» [31/167].
Более подробно рассматривает «видовые тройки» Жак Веренк.
По толковым словарям современного русского языка он учел значи-
тельное количество таких троек (как он указывает, около 200) и под-
верг их анализу под несколькими различными углами зрения. Он
выделяет случаи, когда конкуренция первичного и вторичного им-
перфектива осложняется частичным расхождением лексических зна-
чений (веять и провеивать — о зерне, но о ветре только веять), или
наличием приставочных образований с лексической дифференциа-
цией (сохнуть и высыхать о белье, сохнуть и засыхать о цветах
и т. д.) [68/137—138]. Затем Веренк отмечает явление своеобразного
«супплетивизма», когда от основы вторичного имерфектива образу-
ются формы, отсутствующие (или мало употребительные) в пара-
дигме первичного. Так деепричастием от пить фактически оказыва-
ется выпивая, от слать — посылая, от гибнуть — погибая', таковы же
и формы причастий погибающий, посылаемый, соблюдаемый, формы
прош. вр. в ед. ч. муж. р. погибал, остывал и повелит, поезжай.
Далее рассматриваются случаи (отмеченные, как мы видели, и
Форсайтом), в которых в роли «специфического итератива» вторич-
ный имперфектив предпочитают первичному (Каждый день я про-
читываю по 15 страниц, Они скашивали по гектару в день, съедали
по 2 кило хлеба в день и т. д.). Интересны и дальнейшие наблюдения
Веренка. Вторичный имперфектив не употребляется, когда речь идет
о начале процесса: они начинают есть (а не съедать), дом начинает
гореть (а не сгорать), также он собирается читать (а не прочиты-
вать), косить (а не скашивать). Также «актуальный презенс» тре-
бует первичного имперфектива: он косит (а не скашивает). Напро-
тив, указание на заключительную фазу, на завершенность процесса,
на достижение им предела осуществляется обычно с помощью вто-
ричного имперфектива: свечка сгорает в ночь вся (Достоевский);
воды мало, да она и протухает скоро (Степанов, Порт-Артур). В аб-
солютных, безобъектных употреблениях господствует первичный, в
контекстах с объектом широко встречается и вторичный имперфек-
тив, ср. у Чехова: «За обедом и за ужином он ел ужасно много; ему по-
давали и сегодняшнее, и вчерашнее... и он все съедал с жадностью».
В итоге проведенного исследования Веренк приходит к следую-
щему выводу: первичный имперфектив «описывает процесс в его
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II
603
поступательном движении (dans sa progression) и без учета его пре-
дела», а вторичный — «в фазе завершения и с учетом предела»
[27/153]. В [68] к приведенной формуле сделано еще одно добавле-
ние, скорее терминологического характера: первичный имперфектив
Веренк называет здесь «интенсивным», т. е. обозначающим действие
в фазе нарастания напряжения (tension), а вторичный — детенсив-
ным, указывающим на фазу разрядки (detente) [68/150 и сл.] Именно
с «детенсивностью» вторичного имперфектива связаны, по Веренку,
его метафорические употребления (Дом утопает в зелени, Она ос-
тывает к нему и т. д.) [68/151].
Из других работ, касающихся образования видовых основ, отме-
тим статью Э. Секаниновой о статусе глаголов типа повыталкивать,
относимых традиционно к «третьей ступени видового образования»
[16]. Как справедливо замечает Секанинова, Карцевский, на которо-
го часто ссылаются при рассмотрении таких глаголов, говорил «о
трех степенях деривации, а не видообразования» [16/84]. И, действи-
тельно, на «третьей ступени» возникают глаголы perfectiva tantum,
отличающиеся от своих производящих способом действия, а вовсе
не «видовые партнеры» этих производящих.
7.	Вид в концепциях генеративистов.
Поиски глубинных структур,
стоящих за предложениями с СВ и с НСВ
Отдельные положения, выдвигавшиеся в аспектологических ра-
ботах, написанных с позиций порождающей грамматики, уже были в
ряде случаев рассмотрены или упомянуты выше в разных разделах
обзора. В данном разделе следует остановиться на исходных поло-
жениях соответствующих концепций и рассмотреть глубинные
структуры, постулируемые в работах генеративистов в качестве ба-
зы для правил выбора вида в процессе порождения текста.
Приступая к анализу семантики вида, генеративисты делают
главный упор на общий синтаксический контекст видовой формы.
Для них характерно также стремление охватить едиными правилами
наряду с выбором вида и выбор некоторых других явлений, в том
числе и в рамках неглагольного предиката. Трактовка видовых зна-
чений обычно дается путем выделения ряда более элементарных се-
мантических единиц.
В частности, Джим Миллер [41] постулирует для глагола и для
прилагательного общую глубинную категорию «предикатор» и при-
604
Статьи по истории аспектологических исследований
водит дистрибуционные доказательства изоморфизма синтаксических
структур предложений с НСВ и со сказуемым-прилагательным. НСВ,
обозначая пребывание в некотором состоянии, вместе с тем импли-
цирует, или содержит в качестве пресуппозиции идею вступления в
это состояние {Он занимается физикой предполагает, что он начал
ею заниматься, Он укладывал вещи, что он уже начал их уклады-
вать). Напротив, СВ включает идею окончания, выхода из состояния
(он уложил вещи = кончил их укладывать) [41/230—231]. Соответ-
ственно глубинная структура, постулируемая для предложения Иван
пишет письмо, содержит компоненты ‘Ivan — go into — state’ и
‘Ivan — be in — state’, а глубинная структура для Иван написал
письмо, кроме этих двух, еще третий компонент ‘Ivan — come out
of—state’ [41/232].
Ярмила Паневова и Петр Сгалл, оценивая концепцию Миллера,
указывают [48/295] на некоторые факты, в нее не укладывающиеся.
Так, предложение Он писал письмо (вплоть) до половины седьмого
несомненно говорит о том, что писавший «вышел из состояния», хо-
тя сказуемое употреблено здесь в форме НСВ. С другой стороны
предложение Он пока накопил 50 рублей, несмотря на форму СВ,
вряд ли получит удовлетворительное объяснение с помощью фор-
мулы «вышел из состояния». Кроме того сами «абстрактные преди-
каты» Миллера ‘go into state’ и ‘come out of state’ можно (добавим:
по крайней мере, со славянской точки зрения) интерпретировать
двояко, и в совершенном, и в несовершенном виде (‘войти’ или
‘входить’? ‘выйти’ или ‘выходить’?). Лев Гуляницкий считает, что в
предложениях вроде Да, я видел этот фильм', В прошлом году я ез-
дил в Италию и др. подобных (т. е., используя наш термин, в случа-
ях общефактического значения) употребление НСВ было бы трудно
вывести из глубинной структуры, постулируемой Миллером (см.
[10/50], а также ответы Миллера [42] на критику).
В более поздней статье [43] Миллер как будто постулирует для
СВ — по крайней мере в случае начинательных глаголов (к которым
он относит буду) — только глубинную структуру ‘go into a state’. Пред-
ложению Иван будет писать приписывается следующая структура:
Ivan — go into — Ivan be in writing [43/264].
Шведский лингвист Type Петтерссон в начале своей книги вы-
двигает справедливое утверждение: ни вид, ни глагольное время
(tense) «не являются фундаментальными категориями; они — по-
верхностные репрезентации, отвечающие многим различным фун-
даментальным категориям, некоторые из которых могут быть анали-
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II
605
зируемы в терминах синтаксических признаков» [52/14]5. Однако в
результате последующих рассуждений Петтерссон выделяет не уни-
версальные семантико-синтаксические компоненты, не элементы
«подразумеваемого» в смысле Э. Кошмидера («Intentum») и не при-
знаки типа «целостность», «процессность», «локализованность»
и т. д., как в схеме А. В. Бондарко, но значительно более абстракт-
ные и, как представляется, лишь весьма приблизительно отвечаю-
щие языковым фактам идеи, единые для различных типов глаголь-
ных и неглагольных предикатов, а именно: 1) Activity и 2) Time.
«Activity» понимается здесь не в таком смысле, как в статье
Э. Даля (см. выше, в разделе 5). У Петтерссона это не обязательно
деятельность, направленная на осуществление какого-то процесса —
ряда изменений. Признак Activity получает положительное значение
(плюс) везде, где мы имеем дело с чем-то преходящим, эпизодиче-
ским, случайным, напр. Ом курит в смысле ‘he is smoking’, ‘он ку-
рит в данный момент’, также Он выкурил {выкурит) папиросу и — в
адъективных предикатах — Он болен, Он зол. При отрицательном
значении (минус Activity) речь, напротив, идет о чем-то постоянном
или потенциальном, напр. Он курит в смысле ‘he smokes’, ‘он вооб-
ще курит’, ‘он — курящий’, также и в адъективных предикатах типа
Он больной, Он злой [52/24, 121 и др.]. Паневова и Сгалл [48/296] и
[49/21] считают, что «Activity» Петтерссона близка к понятию «ак-
туальности», используемому в ряде работ по аспектологии. Сам же
Петтерссон приравнивает в одном месте [52/92—93] вводимое им
понятие к «локализованное™ действия во времени», что, вероятно,
не совсем правильно. В общем как содержание термина «Activity»,
так и объем этого понятия не определены в книге достаточно ясно
(ср. и многочисленные критические замечания по этому поводу в
рецензии Бригитты Хальтоф [35]).
Поскольку в случае НСВ признак «Activity» может получать как
положительное, так и отрицательное значение, и, с другой стороны,
при «плюс Activity» глагол может выступать и в СВ, и в НСВ, в даль-
нейшем описании вида используется признак «Time». Это понятие
Петтерссон строго отличает от tense, категории, устанавливающей
соотношение между временем действия и временем высказывания об
этом действии. Признак «Time» получает положительное значение
5 Как отмечает в рецензии на книгу Петтерссона Б. Хальтоф, «синтакси-
ческими признаками» названы в этой книге (в соответствии со словоупо-
треблением Хомского) семантические признаки, релевантные для
синтаксических описаний, см. [33/105].
606 Статьи по истории аспектологических исследований
там, где «время, автоматически подразумеваемое данной временной
формой, оказывается действительно релевантным для содержания
высказывания. Это имеет место либо при указании, что осуществле-
ние действия распространяется на определенный период, либо при
выражении контраста между осуществлением действия и каким-то
другим моментом времени... например, настоящим моментом»
[52/121]. Так, в примере Когда я вошел в комнату, он выскочил из ок-
на [52/108] время является релевантным для содержания главного
предложения (прыжок из окна имел место именно в тот момент, ко-
торый указан с помощью придаточного); в примере же Когда я вошел
в комнату, он сидел за столом время в главном предложении нереле-
вантно (он сидел не только в тот момент, когда я вошел, но, очевид-
но, и до, и после этого момента). Для придаточного предложения
время является здесь релевантным в обоих примерах, почему и упо-
треблен СВ. Вообще время, специфицированное положительно, т. е.
признак «плюс Time», характеризует все случаи СВ, а в адъективных
и субстантивных предикатах — творительный падеж (Комната была
угловой, Он был учителем, Он здесь учителем). Напротив, признак
«минус Time» «характеризует (в рамках «плюс Activity») все случаи
НСВ, в адъективных предикатах — именительный падеж полной
формы (Он больной, Он злой), а также, в определенных рамках, име-
нительный падеж в субстантивных предикатах (Он здесь учитель).
В целом концепция Петтерссона представляется более содержа-
тельной и, может быть, более перспективной, чем концепция Милле-
ра, хотя ни та, ни другая пока не дает ключа ни к действительному со-
держанию, ни к практическому употреблению категории глагольного
вида. Как справедливо отмечает Б. Хальтоф, с помощью инвентаря
признаков, постулируемых Петгерссоном, «невозможно проверить
правильность выбора вида в конкретных предложениях» [35/116]. Не-
даром алгоритмы выбора вида, предложенные в литературе, строились,
как мы увидим в следующем разделе обзора, на иных основаниях.
8.	Употребление вида в различных контекстуальных условиях.
Построение алгоритмов для выбора СВ и НСВ
Вопросы употребления СВ и НСВ в различных контекстуальных
условиях обсуждались в ряде работ. В частности, отметим исследо-
вания Отто Трёбеса, посвященные тщательному рассмотрению кон-
струкций с инфинитивом, — [64, 65, 66, 67] и в соавторстве, [26, 32,
37] и [39]. В этих работах на большом материале, со статистически-
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II	607
ми подсчетами, исследуется употребление вида как в управляющем
глаголе {хотеть/захотеть, приходиться/прийтись, удаваться/удать-
ся и т. п.), так и в зависимом инфинитиве. Например, для сочетания
уда{ва)ться + инфинитив учтено 26 типов структур; количественное
соотношение удаться : удаваться в обследованных текстах в сред-
нем = 3:1, количественное соотношение СВ : НСВ в зависимом ин-
финитиве = 9:1. Между видом управляющего и управляемого члена
существует некоторая связь, выражающаяся в сдвигах процентных
соотношений. Так, при удаться инфинитив СВ употреблен не в 90, а
в 95,1 % случаев, а на долю имперфективного инфинитива прихо-
дится, таким образом, только 4,9 %; напротив, при удаваться на-
блюдается сдвиг в другую сторону: соответственно 72 % и 18 % (без
учета предложений с отрицанием) [26/44].
В других работах рассматривается употребление видо-временных
форм русского глагола в разных временных планах и типах контек-
стов, напр. в [24] — употребление исторического настоящего; в
[14]—перфектный и аористический оттенки значения форм про-
шедшего времени (и некоторых других форм); в [46] — употреб-
ление вида в так наз. «вневременных» предложениях; в [2] — упо-
требление вида и времени в сочетаниях с пока и пока не\ в [69] —
некоторые случаи синонимии и конкуренции видов.
Интересна попытка наглядного графического представления ви-
до-временной структуры русского повествовательного текста, пред-
принятая в [31] Дж. Форсайтом. Форсайт анализирует следующий
отрывок из рассказа К. Паустовского «Ленька с Малого озера» (в
скобках порядковые номера предложений — или предикатов пред-
ложений — как они даны в книге Форсайта):
(1) К трем часам дня мы вышли на песчаный бугор среди болот...
(2) День быстро темнел, (3) сумерки уже зарождались под непривет-
ливым небом, (4) и приближалась ночь... (5) Мы кричали (6) и при-
слушивались. (7) Ветер шумел в ответ в мертвых чащах (8) и прино-
сил хриплое карканье вороньих стай. (9) Потом где-то за краем зем-
ли и болот послышался ответный крик, протяжный и слабый. (10)
Голос приближался. (11) Затрещал осинник, (12) голос послышался
совсем рядом, (13) из чащи вышел веснушчатый мальчик... (14) Он
осторожно шагал по валежнику босыми ногами (15) и нес в руках
старые сапоги. (16) Он пошел к нам (17) и застенчиво поздоровался6.
6 Текст сверялся по изданию: К. Паустовский. Собрание сочинений в
шести томах. Т. IV. М.: ГИХЛ, 1958 (см. с. 593). При этом однако опущен-
ные Форсайтом (замененные многоточиями) части текста (а также разбивка
на абзацы) не восстанавливались. Отмечу, что Форсайт опустил в тексте не
608 Статьи по истории аспектологических исследований
Приведя этот отрывок, Форсайт пишет: «Каждый перфектив обо-
значает здесь какое-то новое событие (event), которое вызывает или,
по крайней мере, знаменует переход к новому положению дел и, та-
ким образом, продвигает повествование вперед. Напротив, импер-
фективы не изображают динамических изменений, а сообщают о
фактах, составляющих, скорее, задний план, — о длившихся состоя-
ниях (7), постепенно развивавшихся изменениях (2 и 3), повторяв-
шихся действиях (5 и 6) и т. д. Все такие факты сопровождают ка-
кие-то другие к рамках одного и того же отрезка времени; отчетливые
указания на смену или последовательность событий отсутствуют. В
противоположность перфективам, имперфекгивы имеют тенденцию
задерживать, приостанавливать поступательный ход повествования»
[31/10]. На основе процитированного рассуждения Форсайт пред-
ставляет видо-временную структуру анализируемого отрывка сле-
дующей диаграммой:
Стрелки соответствуют здесь «событиям», обозначенным форма-
ми СВ, а параллельные стрелкам простые горизонтальные линии —
«статическим впечатлениям», стоящим за формами НСВ. По верти-
кали, в одном столбце, располагается все то, что совершается более
или менее одновременно; по горизонтали же слева направо развер-
тывается поступательное движение повествуемых событий: каждый
только элементы, не влияющие на видовременную структуру, но — в одном
случае — и самостоятельный предикат: после 13-го предложения у Пау-
стовского следует: «Было ему лет двенадцать».
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II
609
новый столбец — новый этап, и открывается каждый новый столбец
«событием», выраженным с помощью СВ. Думается, что схема Фор-
сайта может быть применена с рядом добавлений пли изменений и
для других, более сложных случаев совместного использования в
текстах форм обоих видов. В советской лингвистической литературе
отчасти сходную систему обозначений применил А. В. Бондарко, см.
[5/26—27], который для форм СВ пользуется, однако, вертикальны-
ми линиями, а также вводит ряд новых символов. Вероятно, такие
или подобные методы графического представления видо-временной
структуры текста могут быть очень полезными и в работах по сопо-
ставительной аспектологии.
Интересны предпринимавшиеся в последние годы и в советском,
и в зарубежном языкознании попытки построения алгоритмов для
выбора СВ и НСВ. Первая разработка такого рода была предложена
в 1963 г. А. Б. Долгопольским, см. [11]. Более полные алгоритмы
разработали затем Вольфганг Шпербер, [62] и [63]; М. А. Шелякин,
[56]; Бригитта Хальтоф, [33] и [34].
Развивая идеи Долгопольского, В. Шпербер стремится учесть в
своем алгоритме: 1) контекстуальные условия — грамматическую
форму глагола, семантическую или грамматическую группу, к кото-
рой принадлежит глагол, ближайший и дальнейший контекст, общий
тип текста (последнее равно «прагматическому контексту» Долго-
польского); 2) внеконтекстные условия — дополнительную (внеязы-
ковую) информацию о действии, сведения о синонимических спосо-
бах выражения того же содержания, возможные трансформации и
возможные переводы на другие языки [62/70]. Алгоритм открывает-
ся правилами, носящими категорический характер, касающимися
абсолютных imperfectiva и perfectiva tantum и грамматических форм,
представленных только в одном НСВ. Затем следуют правила, свя-
занные с наличием в контексте некоторых обстоятельственных слов
и конструкций (напр. типа по целым часам, вечерами, вновь и вновь,
едва не и мн. др.), а далее — всё усложняющиеся правила, связанные
с взаимодействием нескольких разных факторов. Так, если глагол
является переходным (кроме глаголов делимитативного и ингрес-
сивного способов действия), а объект не назван и даже не подразу-
мевается, избирается НСВ (Вчера Нина шила на машине. Ешьте!
Пейте!}. Если же при переходном глаголе имеется дополнение с
указанием количества или меры или дополнение в родительном пар-
титивном, обычно избирается СВ. При составлении конкретных пра-
вил Шпербер широко использует материалы А. А. Спагис [17] и от-
части других советских авторов. В другой статье Шпербер строит
610 Статьи по истории аспектологических исследований
более детальный алгоритм выбора вида только для претеритальных
форм [63]. В этом случае он начинает с правил, отражающих семан-
тическую обусловленность выбора вида (типа «если должно быть
выражено то-то, избирается такой-то вид»). Лишь на дальнейшем
этапе включаются правила, связанные с окружением глагольной
формы. Весь алгоритм подчинен идее привативного характера оппо-
зиции СВ : НСВ с маркированным членом СВ и в своей основной
части строится на строго бинарном принципе (да/нет), эксплицитно
отраженном в самой формулировке правил.
Говоря об алгоритмах выбора вида, нужно сказать, хотя бы крат-
ко, и о работе одного советского лингвиста, опубликованной в ГДР
по-немецки. Имеется в виду статья М. А. Шелякина [56]. Алгоритм,
предложенный Шелякиным, точнее — два алгоритма, один для «по-
литемпоральных» (т. е. многократных и постоянных) и другой для
«монотемпоральных» (однократных) действий, исходят из того со-
держания, которое предполагает выразить говорящий, причем ши-
роко используются частные видовые значения и некоторые оттенки
этих значений. В рамках каждой рубрики учитываются различия,
наблюдаемые между временными формами. В случаях «конкурен-
ции видов» даются краткие разъяснения о некоторых семантических
нюансах, связанных с выбором СВ или НСВ.
Модель, разработанная Б. Хальтоф, [33/737 сл.] и [34/146 сл.], со-
стоит из двух «частичных моделей» — семантической и дистрибу-
ционной. Семантическая модель исходит из смыслового анализа
глагольного предиката по выделенным автором семантическим при-
знакам (см. в первой части этого обзора раздел 3): определенные
признаки и определенные комбинации признаков требуют опреде-
ленного вида. Дистрибуционная модель7 учитывает синтаксическое
окружение глагольной формы, наличие в этом окружении факторов,
предопределяющих выбор вида примерно таким же образом, как в
алгоритмах В. Шпербера. Например, всё + сравнит, степень наречия
однозначно требует НСВ (все больше хмурился) [34/147], много-
кратно — также НСВ (многократно делались расчеты), а вот-вот и
удаться требуют СВ (вот-вот появится...,удастся найти) [33/737].
Некоторые из приведенных правил нуждаются в уточнении и по-
правках. Так, Вильма Барнетова справедливо указала на то, что при
7 В печатных работах Хальтоф изложены лишь отдельные фрагменты ее
дистрибуционной модели. Полный текст диссертации Хальтоф «Zur Model-
lierung des Aspektgebrauchs in der modemen russischen Literatursprache»
(Лейпциг, 1966) не был опубликован.
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II
611
многократно вполне возможен и СВ (многократно испытанное не-
довольство) [21/14]; Трёбес и Бурсиан регистрируют после удаться,
как отмечено выше, в 4,9 % случаев НСВ (напр. удалось наблю-
дать), см. [26/45]. Там, где, согласно Хальтоф, ее дистрибуционная
модель не дает однозначного решения (т. е. контекст допускает в
принципе и СВ, и НСВ), вступает в силу семантический анализ. На-
пример, в сочетании с один за другим (указывающим на признак
Di — дистрибутивность действия) возможны оба вида (минометы
один за другим замолкли/замолкали). Преобладающей тенденцией
оказывается здесь использование НСВ (впрочем, конкретные коли-
чественные данные не приводятся), а СВ стоит там, где кроме при-
знака Di представлен — и доминирует над Di — признак R (резуль-
тативность) [34/147—148].
В настоящее время еще трудно сказать, какой путь построения
алгоритма удачнее, т. е. какое из алгоритмических описаний синтак-
сического функционирования вида окажется более перспективным;
вероятно, права Б. Хальтоф, когда она утверждает: «Правильный
путь следует искать в разумном сочетании семантического и синтак-
сического исследования, при котором описание с помощью комби-
нации семантических признаков должно идти рука об руку с тща-
тельным анализом контекстов» [22/488]. Это сказано не специально
в связи с построением алгоритмов выбора вида, а вообще примени-
тельно к перспективам развития аспектологии. Но представляется,
что и по отношению к алгоритмическим методам исследования это
очень правильно. Вообще же, если иметь в виду практические зада-
чи, особенно такие, как эффективное обучение русскому языку тех,
для кого он не является родным, алгоритмическое описание должно
выдвигаться на все более и более заметное место в аспектологиче-
ской литературе. И сейчас перед теорией глагольного вида все от-
четливее вырисовывается задача активно помочь практике в этом
важном и трудном деле.
* * *
Заканчивая наш обзор, отмечу еще раз, что мне удалось затро-
нуть в нем лишь часть проблем, обсуждавшихся за последние годы в
литературе по русской аспектологии. Многие вопросы были созна-
тельно оставлены в стороне, в частности — большинство вопросов,
связанных с сопоставительными исследованиями. Упомяну лишь,
что соответствующие разработки носили как характер внутрисла-
вянских сопоставлений, например в работах Св. Иванчева [12, 13],
612
Статьи по истории аспектологических исследований
Я. Паневовой и П. Сгалла [49], Э. Секаниновой [58, 59, 61], так и ха-
рактер конфронтации русского языка с неславянскими, напр. у
Б. Хальтоф и А. Штойбе [36] — с немецким. Вовсе не были затрону-
ты в обзоре диахронические исследования по аспектологии (впро-
чем, в последние годы немногочисленные). Автор обзора вполне до-
пускает, что и в отборе центральных проблем аспектологии, и, тем
более, в оценках он проявил известную долю субъективизма. Но...
человек не может уподобиться компьютеру, да и не должен к этому
стремиться.
Литература
Сокращенные обозначения периодических изданий: ВЯ = Вопросы язы-
кознания; ИАН = Известия Академии наук СССР; CSR = Ceskoslovenska ru-
sistika; J az С — Jazvkovedny dasopis; RL = Russian Linguistics; RLBr = Recueil
linguistique de Bratislava; SaS = Slovo a slovesnost; WZ Univ. Halle (или Pad.
Hochsch. Dresden и. т. n.), GSR = Wissenschaftliche Zeitschrift der Universitat
Halle (или der Padagogischen Hochschule Dresden и т. n.) Gesellschafts- und
sprach wissenschaftliche Reihe; ZfS = Zeitschrift fur Slawistik.
1.	Авилова H. С. Категория вида глагола в ее отношении к словоизменению
// ИАН. Серия лит. и языка. Т. 31. 1972. Вып. 3. С. 264—271.
2.	Барентсен А. А. ‘Вид’ и ‘время’ в предложениях, содержащих слово по-
ка // Dutch Contributions to the VIIth International Congress of Slavists. The
Hague; Paris, 1973. C. 33—94.
3.	Барентсен А. А. К описанию семантики категории ‘вид’ и ‘время’. На
материале современного русского литературного языка И Tijdschrift voor
Slavische Taal- en Letterkunde. 1973. № 2. C. 5—32.
4.	Богуславский Анджей. Перфективные глаголы в русском языке // Slavia.
32. 1963. Вып. 1.С. 17—35.
5.	Бондарко А. В. О некоторых аспектах функционального анализа грамма-
тических явлений И Функциональный анализ грамматических категорий.
Л., 1973. С. 5—31.
6.	Бондарко А. В., Буланин Л. Л. Русский глагол. Л., 1967.
7.	Вопросы глагольного вида. Сборник. М., 1962.
8.	Гоугаард Кристиан (Hougaard, Chr.). Выражает ли о-/об- совершае-
мость?//Scando-Slavica. 19. 1973. С. 119—125.
9.	Грицкат Ирена. Префиксаци)а как средство граматичке (чисте) перфек-
тиващуе // 1ужнословенски филолог. 27. Св. 1—2. 1966—1967. С. 185—
221 (резюме по-русски с. 222—223).
10.	Гуляницкий Лев. Несколько замечаний по поводу статьи Дж. Миллера
‘Towards...’ [см. 41]//RL. 1. 1974. № 1.С. 47—51.
11.	Долгопольский А. Б. Категория вида в русском языке и вероятностный
характер связи означаемого с означающим // Проблемы структурной
лингвистики 1963. М., 1963. С. 226—281.
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II
613
12.	Иванчев Светомир. За някой основни сходства и разлики между славян-
ските езици в областта на глаголния вид // Славянска филология. 12.
София, 1973. С. 131—152.
13.	Иванчев С. Морфо-семантико-функциональная теория глагольного вида
в славянских языках и специфика болгарского языка И Балканско ези-
кознание. XVII. 3. София, 1974. С. 23—34.
14.	Лённгрен Леннарт (Lonngren, L.). О противопоставлении аористическо-
го и перфектного значений у русского глагола // Scando-Slavica. 19. 1973.
С. 103—110.
15.	Маслов Ю. С. Вид и лексическое значение глагола в современном рус-
ском литературном языке // ИАН. Отд-ние лит. и языка. 7. 1948.
С. 303—316. (См. также наст, изд., с. 71—90. — Прим, ред.)
16.	Секанипова Элла. К вопросу «третьей ступени видового образования» //
RLBr. 3. 1972. Р. 79—84.
17.	Спагис А. А. Образование и употребление видов глагола в русском язы-
ке. М., 1961.
18.	Тихонов А. Н. Чистовидовые приставки в системе русского видового
формообразования И ВЯ. 1964. № 1. С. 42—52.
19.	Холодович А. А. О предельных и непредельных глаголах (по данным ко-
рейского и японского языков) // Филология стран Востока. Л., 1963.
С. 3—11.
20.	Цыганова В. Н. Из наблюдений над лексической синонимикой глаголов
в современном русском литературном языке. Автореф. дисс. ... канд.
филол. наук. Л., 1953.
21.	Barnetova Vilma. Semanticko-distribuCni model kategorie vidu v souCasnd
ruStinS [рецензия на 33 и 34] // CSR. 16. 1971. № I. S. 12—17.
22.	Bartschat [в более ранних работах: Haltof\, Brigitte. Die Behandlung des
Verbalaspekts auf dem VII. Intemationalen SlawistenkongreB in Warschau //
ZfS. 19. 1974. S. 475—488.
23.	Beitrage zur Erforschung der russischen Gegenwartssprache // Wissen-
schaftliche Beitrage der Universitat Halle-Wittenberg. 1969/9 (F 4). Halle
(Saale), 1969. [Ряд статей по вопросам аспектологии, три из которых
указаны ниже отдельно под номерами 24, 26 и 29.]
24.	Boeck Wolfgang. Das Prasens historicum — absoluter oder relaliver Tempus-
gebrauch? // Beitrage zur Erforschung... [cm. 23]. S. 20—28.
25.	Boguslawski Andrzej. Prefiksacja czasownikowa we swpolczesnym j?zyku
rosyjskim. Wroclaw; Warszawa; Krakow, 1963.
26.	Bursian Irmgard, Troebes Otto. Удаться/удаваться in der Redefolge. Ein
Beitrag zu den linguistischen Grundlagen der Sprachfertigkeif im Russis-
chen // BeitrSge zur Erforschung... [cm. 23] S. 37—45.
27.	Communications et rapports de la delegation fran^aise au Vе Congres Inter-
national des Slavistes // Revue des etudes slaves. 42. 1963. P. 137—155.
28.	Dahl 6sten. Some Suggestions for a Logic of Aspects // Goteborg Contribu-
tions to the 7th International Congress of Slavists in Warsaw... Slavica Go-
thoburgensia. 6. 1974. P. 21—35.
614
Статьи по истории аспектологических исследований
29.	Engelbrecht Dieter. Zur Aktionsart der mit за- prafigierten russischen Verben
// Beitrage zur Erforschung... [cm. 23] S. 47—56.
30.	Foote I. P. Verbs of Motion // Studies in the Modem Russian Language, 1—2
/ Ed. by D. Ward. Cambridge, 1967. P. 4—33.
31.	Forsyth J. A Grammar of Aspect. Usage and Meaning in the Russian Verb.
Cambridge, 1970.
32.	Grosche Ingrid, Troebes Otto. Должен in der Redefolge // WZ Univ. Halle.
GSR. 14. 1965. Hft 6. S. 419—422.
33.	Haltof Brigitte. Die Aspekte des modemen Russischen. Versuch einer se-
mantischen und distributiven Modellierung... // ZfS. 12. 1967. S. 735—743.
34.	Haltof B. Ein semantisches Modell zur Aspektdeterminierung im modemen
Russischen // Problems der strukturellen Grammatik und Semantik I Hrsg.
von R. RteiCka. Leipzig, 1968. S. 139—150.
35.	HaltofВ. [Рецензия на 52] //ZfS. 19. 1974. S. 104—116.
36.	HaltofB., Steube A. Zur semantischen Charakterisierung der Tempora im
Russischen und Deutschen // Linguistische Arbeitsberichte (1). Leipzig, 1970.
S. 37—52.
37.	Hausler Elen, Troebes Otto. Следовать in der Redefolge // WZ Univ. Halle.
GSR. 14. 1965. Hft 6. S. 407—418.
38.	Kopecny Frantisek. Slovesny vid v CeStinS. Praha, 1962.
39.	Mattusch Ebeltraud, Troebes Otto. Надо!нужно in der Redefolge // WZ
Univ. Halle. GSR. 14. 1965. Heft 2. S. 81—85.
40.	Miller Jim E. Stative Verbs in Russian // Foundations of Language. 6. 1970.
P. 488—504.
41.	Miller J. E. Towards a generative semantic account of aspect in Russian 11
Journal of Linguistics. 8. 1972. P. 217—249.
42.	Miller J. E. Further Remarks on Aspect: A Reply to L. Hulanicki // RL. 1.
1974. № l.P. 53—58.
43.	Miller J. E. ‘Future tense’ in Russian // Ibid. № 3/4. P. 255—270.
44.	Mulisch Herbert. Resultativitat der Handlung — Aktionsart oder Aspektbe-
deutung? // WZ Pad. Hochsch. Dresden. 1. 1971. S. 63—65.
45.	Mtiller Oskar. Zur Stellung der Verben mit preverbes vides im russischen
Aspektsystem // ZfS. 9. 1964. S. 213—220.
46.	Muller O. Bemerkungen zur Relevanz des slawischen Verbalaspekts in sogen.
zeitlosen Satzen // Zeitschrift ftir Phonetik. 20. 1967. S. 339—342.
47.	Panevova Jarmila, Beneiovd Eva, Sgall Petr. Cas a modalita v CeStinS. Praha,
1971/ (Acta Universitatis Carolinae, Philologica, Monographia XXXIV).
48.	Panevova J., Sgall P. Slovesny vid v explicitnim popisu jazyka // SaS. 23.
1972. S. 294—303 [с резюме на немецком языке].
49.	Panevova J., Sgall P. Cas a vid Ceskdho a ruskdho slovesa // Slavia. 42. 1973.
S. 16—24.
50.	Peciar Stefan. К probldmu disto vidovych predpon // JazC. 19. 1968.
S. 216—230.
51.	Peciar St. Der Verbalaspekt und der Umfang des Verballexems // RLBr. 3.
1972. S. 61—72.
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании... II
615
52.	Pettersson Thore. On Russian Predicates. A Theory of Case and Aspect.
Goteborg, 1972. (Slavica Gothoburgensia, 5).
53.	Piernikarski Cesar. Туру opozycji aspektowych czasownika polskiego na tie
slowianskim. Wroclaw; Warszawa; Krakdw, 1969.
54.	Piernikarski C. Kryteria klasyfikacji rodzajdw akcji (Aktionsart) w j?zykach
slowianskich // Z polskich studidw slawislycznych. Ser. 4. J^zykoznawstwo.
Warszawa, 1972. S. 273—282.
55.	Richter Joachim. Aktionsart und Aspektkorrelation in der russischen Gegen-
wartssprache // WZ PSd. Hochsch. Dresden. Hft I. 1971. S. 78—82.
56.	Scheljakin M. A. Der Gebrauch der Aspekt- und Tempusformen des Indika-
tivs in der russischen Sprache. Versuch einer algorithmischen Beschreibung //
Fremdsprachenunterrichl. 13. 1969. S. 108—120.
57.	Schooneveld Cornelis. On the Opposition determinate-indeterminate in the
Contemporary Standard Russian Verb // American Contributions to the
6th International Congress of Slavists. Vol. I. The Hague; Paris, 1968.
58.	Sekaninovd Ella. Analyze semantiky komponentov v predponovom slovese //
Kapitoly ze srovnAvaci mluvnice ruske a Ceske. 3. О ruskdm slovese. Praha,
1968. S. 232—286 [и русское резюме с. 295—296].
59.	Sekaninovd Е. Slovesnd predpona do- v ruStine a slovendine // CSR. 16. 1971.
C. 193—199.
60.	Sekaninovd E. Obsah «aspektudlnosti» ako funkdno-semantickej kategorie //
JazC.24. 1973. C. 184—188.
61.	Sekaninovd E. Distributivnost’ ako sposob slovesneho deja: (§truktumo-sd-
manticka analyze predponovych distributivnych slovies v slovenCine a ru§-
tine) // Studie z porovnavacej gramatiky a lexikologie. Bratislava, 1974.
S. 58—89 [русск. и англ, резюме с. 90—91].
62.	Sperber Wolfgang. Bemerkungen zur Darstellung des Aspektgebrauchs im
Russischen // WZ Univ. Leipzig. GSR. 14. 1965. Hft I. S. 69—75.
63.	Sperber W. Zum Aspektgebrauch im PrSteritum des Russischen // Ibid. 17.
1968. Hft 2/3. S. 139—142.
64.	Troebes Otto. Мочь in der Redefolge // WZ Univ. Halle. GSR. 13. 1964.
Hft 4. S. 255—259.
65.	Troebes О. (За)хотеть(ся) in der Rydefolge // Ibid. S. 261—263.
66.	Troebes О. Проходиться/прийтись in der Redefolge // Ibid. S. 265—268.
67.	Troebes О. Чтобы in der Redefolge // Ibid. 15. 1966. Hft 5. S. 727—749.
68.	Veyrenc Jacques. Un probleme de formes concurrents dans I’dconomie de
l’aspect verbal en russe: imperfectifs premiers et imperfectifs seconds // Sla-
vica. 5. Debrecen, 1965. S. 133—153.
69.	Veyrenc J. Aspect, et synonymie syntaxique // VIе Congrds International des
Slavistes. Prague, 7—13 aout 1968. Communications de la ddldgation fran-
Caise et de la delegation suisse. Paris, 1968. P. 143—155.
70.	VII Mi^dzynarodowy Kongres Slawistow. Warszawa. 21—27. VIII. 1973.
Streszczenia referatow i komunikatdw. Warszawa, 1973.
СТАТЬИ
ПО ОБЩЕМУ ЯЗЫКОЗНАНИЮ
КАКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ ЕДИНИЦЫ
ЦЕЛЕСООБРАЗНО СЧИТАТЬ ЗНАКАМИ?
Решение вопроса о том, какие языковые единицы следует считать
знаками1, очевидно, не может быть дано на базе чисто языкового
материала. Здесь нужен выход в общую семиотику и сопоставление
языка с различными «классическими», т. е. искусственными знако-
выми системами. Генетически все эти искусственные системы явля-
ются вторичными (нередко даже «третичными» и т. д.) по отноше-
нию к языку; они созданы в большей или меньшей мере по его обра-
зу и подобию, как его очень видоизмененные и упрощенные модели.
Но самые общие свойства языка как знаковой системы ими все-таки
моделируются и притом в «логически очищенном» виде. Именно это
и делает их весьма удобным, классическим объектом семиотическо-
го анализа.
Коммуникативным знаком (знаком, используемым для
общения), или просто знаком условимся называть всякий пред-
намеренно воспроизводимый материальный факт,
рассчитанный на чье-то восприятие и предна-
значенный служить средством передачи инфор-
1 О больших расхождениях между лингвистами по этому вопросу свиде-
тельствуют, в частности, материалы Эрфуртского симпозиума. См. сб.:
Zeichen und System der Sprache. Bd I. Berlin, 1961; Bd II. Berlin, 1962 (в даль-
нейшем соответственно ZuS I и ZuS II). Ср. также: Antal L. Sign, Meaning,
Context // Lingua. X (1961). P. 211—219; TrnkaB. On the Linguistic Sign and
the Multilevel Organization of Language // Travaux linguistiques de Prague. I.
(1964). P. 33—40; Мартынов В. В. Уровни и планы языка как знаковой сис-
темы // Тезисы докладов к симпозиуму по проблеме «Методы различения и
отождествления единиц языка». Минск, 1964. С. 1—6.
620
Статьи по общему языкознанию
мации о чем-то, находящемся вне этого факта. Не
следует включать в понятие знака так называемые «естественные
знаки» (тучи — знак приближающегося дождя), так как эти «знаки»
(лучше: симптомы, сопутствующие признаки) не имеют отношения
к общению, хотя и используются воспринявшими их людьми для
получения информации о чем-то, находящемся вне самого симпто-
ма. В рамках данной статьи мы, конечно, не можем касаться вопроса
о вероятной генетической связи древнейших коммуникативных зна-
ков с некоторыми «естественными знаками» — симптомами реакций
проточеловеческого организма. Широко распространенная в языко-
знании и отчасти в семиотике билатералистическая концепция знака
выделяет в нем две стороны — «означающее» и «означаемое» (по
формуле signum = signans + signatum2. Противоположная унилатера-
листическая концепция приравнивает знак к означающему
(signum = signans)3. Вероятно, правильнее говорить о материальном
экспоненте знака, чувственно воспринимаемом в процессе об-
щения, и об идеальной стороне знака, включающей: а) отражение
экспонента в сознании и б) общественно закрепленную за этим экс-
понентом содержательную информацию, т. е. содержание знака.
Соссюровское понимание знака охватывает фактически только
идеальную сторону знака, так как «означающее» равно у Соссюра
нашему «отражению экспонента в сознании». Но любой знак, язы-
ковой или неязыковой, существует прежде всего для общения, суще-
ствует «для других людей и лишь тем самым также и для меня само-
го»4. Существовать же для других людей, для коллектива, для обще-
2 Точка зрения, восходящая еще к Блаженному Августину, а в языкозна-
нии XX в. представленная, как известно, Ф. де Соссюром и его последова-
телями, а также Р. Якобсоном (см.: ZuS II. S. 66—67) и многими другими.
3 К числу сторонников унилатералистической концепции принадлежат, с
теми или иными оттенками, А. Траур (ZuS I. S. 59), Я. Бауэр (Ibid. S. 34),
Л. Завадовский (Ibid. S. 153), Г. Ф. Мейер (ZuS II. S. 239 ff.), Э. Кошмидер
{Koschmieder Е. Die strukturbildenden Eigenschaften sprachlicher Systeme //
Die Welt der Slaven. II. 1957. S. 1—29; см. и др. статьи, опубликованные в
том же журнале в последующие годы), Г. Горак {HordkG. Vzt’ach
jazykovych a mySlienkovych prvkov v oblasti slovnej zasoby H Problemy marx-
istickd jazykovfcdy. Praha, 1962. S. 288), А. А. Зиновьев {Зиновьев А. А. Об ос-
новах абстрактной теории знаков // Проблемы структурной лингвистики.
М., 1963. С. 19). Своеобразную попытку преодолеть спор уни- и билатера-
листов предпринимает Л. А. Абрамян {Абрамян Л. А. К вопросу о языковом
знаке // Вопросы общего языкознания. М., 1964. С. 5—15).
4 Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. Соч. Т. 3. С. 29.
Какие языковые единицы целесообразно считать знаками? 621
ния, значит, в частности, быть чувственно воспринимаемым, т. е.
воплощенным в материальном экспоненте. Поэтому семиотический
анализ принципиально не может игнорировать материальный экспо-
нент знака (а следовательно, и материальную субстанцию этого экс-
понента).
Частной разновидностью экспонента является нулевой экспо-
нент — чувственно воспринимаемое отсутствие материального фак-
та, противопоставленное наличию материального факта в соотноси-
тельных случаях. Так, в светофоре, снабженном одной или двумя
дополнительными стрелками, нулевым экспонентом является не-
включение любой из этих стрелок, несущее информацию ‘движение
в данном направлении запрещено’. Мы имеем здесь в виду систему
многоочковых светофоров, принятую в СССР. В многоочковых све-
тофорах некоторых зарубежных стран та же информация выражает-
ся не нулевым, а положительным экспонентом — красной стрелкой,
обращенной соответственно влево или вправо. Наконец в трехочко-
вых светофорах та же информация также передается положитель-
ным, но не специальным экспонентом (т. е. слитно с другой инфор-
мацией). Интересный семиотический анализ сигналов, регулирую-
щих движение на перекрестках (хотя и не в связи с проблемой
нулевых экспонентов), дает А. А. Зализняк5. Что касается содержа-
ния знака, то оно представляет собой отражение, всегда более или
менее схематичное и неполное отражение (однако все же не просто
«обозначение»), какого-то элемента объективной действительности6,
или, во всяком случае, чего-то, находящегося вне данного знака (от-
ражение его денотата, референта, реалии и т. д.). Так, содержание
дорожного знака ‘извилистая дорога’ есть обобщенное и схематич-
ное отражение целого класса реально существующих извилистых
дорог, а в каждом конкретном случае применения этого знака — схе-
матичное отражение реальной извилистости соответствующего уча-
стка данной конкретной дороги. Содержание знака ‘объезд препят-
ствия справа’ — обобщенное и схематичное отражение соответст-
вующих реальных изменений в направлении движения транспорт-
ных средств, водители которых подчиняются указанию этого знака
(ср. содержание форм повелительного наклонения в языке). Связь
5 Зализняк А. А. Опыт анализа одной относительно простой знаковой
системы И Структурно-типологические исследования. М., 1962. С. 172—188.
6 Ср. схему соотношения знака, значения и предмета, которую предлага-
ет Л. О. Резников (Резников Л. О. Гносеологические вопросы семиотики. Л.,
1964. С. 56).
622
Статьи по общему языкознанию
между экспонентом и отражением экспонента в сознании, с одной
стороны, и содержанием знака — с другой, может в той или иной
мере опираться на мотивировку или носить чисто условный характер.
Свойство знака служить средством передачи информации умест-
но назвать его информативной функцией. Смысл существова-
ния и использования знака как раз и состоит в реализации его ин-
формативной функции, но эта реализация была бы принципиально
невозможна без чувственной воспринимаемости экспонента и без
отличимости его в восприятии от «окружающего фона» и от экспо-
нентов других знаков той же системы. Имея в виду эти два момента,
мы говорим о перцептивной и дистинктивной функци-
ях знака, подчеркивая их неразрывную связь с его информативной
функцией. В простейших знаковых системах единство всех трех
функций выступает особенно наглядно: машинист паровоза видит на
фоне неба или леса поднятое плечо семафора, отличает его поднятое
положение от возможного в других случаях опущенного положения
и понимает выраженную в этом знаке адресованную ему информа-
цию: «путь свободен». В более сложных знаковых системах (не
только в языке) наблюдается своеобразное обособление перцептив-
ной и дистинктивной функции от функции информативной. В таких
системах приходится выделять по меньшей мере два главных знако-
вых яруса; кроме яруса знаков-информаторов, или знаков, обладаю-
щих всеми свойствами знака, еще второй нижний ярус знаков-
дистинкторов, или, по терминологии Ельмслева, «фигур», «незна-
ков, из которых составляются знаки»7.
Знаки-информаторы непосредственно несут ту или иную инфор-
мативную нагрузку, т. е. для всех «посвященных» прямо связаны с
определенным мыслительным содержанием и передают (выражают)
это содержание, или что-то значат. Знаки-дистинкторы не имеют не-
посредственной связи с мыслительным содержанием, с ними не ас-
социируется прямо какая-либо, пусть даже минимальная частица
смысла, они лишь косвенно служат для передачи информации, явля-
ясь «строительным материалом» для экспонентов знаков-информато-
ров, конститутивными и дистинктивными элементами, используе-
мыми при формировании этих экспонентов. Составляя материальную
субстанцию знака-информатора, его экспонент, знаки-дистинкторы
выполняют конститутивную функцию. Воспринимаясь адре-
сатом коммуникации и обеспечивая возможность распознавания тех
7 См.: Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка И Новое в лингвистике.
Вып. 1.М., 1960. С. 305.
Какие языковые единицы целесообразно считать знаками?
623
знаков-информаторов, в состав экспонентов которых они входят,
знаки-дистинкторы осуществляют свою перцептивную и «инстинк-
тивную функцию. Тем самым они обеспечивают возможность функ-
ционирования знака-информатора, а значит и выполнение им его ос-
новной, информативной функции.
В некоторых знаковых системах выделяется еще группа зна-
ков-делимитаторов, или разграничительных сигналов. Они
ограничивают в синтагматической цепи экспоненты всех или неко-
торых знаков-информаторов от экспонентов соседних знаков-
информаторов, т. е. выполняютделимитативную фукнцию.
По аналогии с понятиями «экспонента», «отражения экспонента в
сознании», и «содержания знака-информатора», мы можем говорить
о материальной субстанции знака-дистинктора и знака-делимита-
тора, об отражении этой субстанции в сознании, и о функциях этих
знаков, как они были сейчас перечислены. Примером относительно
простой знаковой системы, располагающей всеми тремя типами зна-
ков, может служить телеграфный код Морзе. Поскольку назначение
этого кода состоит в точном (почти полностью изоморфном) пере-
кодировании букв, цифр, знаков препинания и некоторых других
знаков, используемых в общем письме (полный изоморфизм нару-
шается только нейтрализацией в азбуке Морзе противопоставления
строчных и прописных букв, открывающих и закрывающих кавычек,
открывающей и закрывающей скобки, а также слитной передачей
латинского ch). Тем самым значащими единицами, т. е. знаками-
информаторами в рамках кода Морзе, следует считать его единицы,
соответствующие отдельной букве, цифре, знаку препинания и т. д.
Такие единицы представлены, как известно, линейными последова-
тельностями некоторого количества точек и (или) тире. Эти точки и
тире и являются здесь знаками-дистинкторами. Паузы же, отделяю-
щие в передаваемом тексте одну последовательность от другой,
служат знаками-делимитаторами.
Знаки-информаторы могут быть простыми и сложными (разной
степени сложности). Простым знаком-информатором условимся
считать такой, который не разлагается на элементы, могущие быть
признанными знаками-информаторами. При определении того, имеем
ли мы дело с простым или сложным знаком-информатором, важна,
таким образом, не сама по себе возможность выделить в его экспо-
ненте какие-то составные части, повторяющиеся в других комбина-
циях в экспонентах других знаков, а установление того, семантизо-
ваны эти составные части или нет, связывается с ними как таковыми
та или иная информация — частица общей информации, заключен-
624
Статьи по общему языкознанию
ной в данном знаке, или нет. Таким образом, например «буквы» аз-
буки Морзе — простые знаки, несмотря на их четкую составлен-
ность из вполне дискретных точек и тире. Примером же сложного
знака может служить любой из дорожных сигнальных знаков, при-
нятых сейчас в СССР. Так, в группе «запрещающих знаков» в каж-
дом знаке четко выделяются вполне семантизованные элементы:
1) элемент, который обозначает императивность (круглая форма
знака, общая у «запрещающих» знаков с «предписывающими»),
2) элемент, который конкретизирует во всех «запрещающих» знаках
эту императивность как запрещение или ограничение (красная кайма
вокруг желтого или, в одном случае, синего поля, а иногда еще и
красная полоса по диаметру, проходящая под углом 45° к горизон-
ту), и 3) элемент, который дает дальнейшую конкретизацию запре-
щения или ограничения, указывая, что же именно запрещается (на-
пример, изображение велосипеда — запрет велосипедного движе-
ния) или ограничивается (например, цифра без букв — ограничение
скорости, цифра с добавлением буквы Т — ограничение веса) и на-
сколько ограничивается (например, цифра 30 — ограничение скоро-
сти до 30 км/ч). Каждый из этих выделенных элементов и является
простым знаком-информатором, а их сочетание представляет собою,
следовательно, сложный знак, обладающий определенной семанти-
ческой и формальной структурой.
Знаки-дистинкторы также неоднородны. Среди них можно выде-
лить два подтипа: относительно самостоятельные дистинкторы, спо-
собные в частном случае (или хотя бы потенциально) в одиночку,
вне сочетания с другими знаками-дистинкторами, составлять экспо-
ненты каких-либо знаков-информаторов, и абсолютно несамостоя-
тельные дистинкторы, никогда не выступающие и неспособные вы-
ступать в такой роли. Примером первого подтипа могут служить
точки и тире в телеграфном коде Морзе: точка сама по себе (т. е.
между паузами) соответствует букве е, тире — букве т русского или
t латинского алфавита. Примеры второго подтипа дает международ-
ная морская сигнализация набором флагов. В этой системе знаком-
информатором, соответствующим отдельной букве алфавита, от-
дельной цифре и т. п., является флаг, а в роли знаков-дистинкторов
выступают различительные элементы флага, обеспечивающие его
распознавание: 1) форма полотнища (прямоугольная, треугольная,
прямоугольная с вырезом), 2) цвет или цвета, использованные в этом
флаге, 3) в неодноцветных флагах (а таких большинство) порядок
расположения, количество и форма разноцветных полей (разделение
полотнища по вертикали, по горизонтали, по диагонали либо крест
Какие языковые единицы целесообразно считать знаками?
625
накрест на то или иное количество полос или клеток, дополнитель-
ные фигуры, например прямоугольник или круг в центре полотнища,
вписанный ромб и т. д.). Совершенно очевидно, что экспонент зна-
ка-информатора ни в коем случае не может состоять здесь из одного
знака-дистинктора: даже одноцветные флаги имеют всегда по два
различительных признака, т. е. включают минимум по два знака-
дистинктора, так как не только цвет, но и форма полотнища является
всегда релевантной, существенной для распознавания.
Теперь, на основе всего сказанного, можно перейти к рассмотре-
нию знаковой системы языка. В естественных языках представлены
все упомянутые типы знаков. Однако, как подчеркивал еще Трубец-
кой8, специальные знаки-делимитаторы в структуре языка не обяза-
тельны. Там, где они встречаются, они служат обычно для синтагма-
тического разграничения слов (один из примеров — фиксированное
словесное ударение, падающее на первый или, наоборот, на послед-
ний слог слова), иногда — для синтагматического разграничения
морфем внутри слова. Подробнее нужно остановиться на знаках-
дистинкгорах и знаках-информаторах.
Знаками-дистинкторами являются в языке дифференциальные
признаки фонем, фонемы и те просодические и другие супрасег-
ментные особенности, которые не служат самостоятельными носи-
телями информации. При этом фонемы, по-видимому, относятся к
таким знакам-дистинкторам, которые мы назвали самостоятельными
дистинкторами. Звуковые оболочки сегментных морфем и слов со-
стоят из линейных последовательностей фонем, а, в частном случае,
могут состоять и из какой-нибудь одной фонемы — минимальной
линейной (сегментной) единицы языка. Таким образом, фонема, бу-
дучи в общем случае носителем лишь перцептивной9, конститутив-
ной10 и дистинктивной (морфемораспознавательной и словораспо-
знавательной) функции11, может в частном случае вполне самостоя-
8 См.: Трубецкой Н. С. Основы фонологии. М., 1960. С. 300.
9 См.: Реформатский А. А. Введение в языкознание. М., 1960. С. 24.
10 См.: Завадовский Л. — ZuS I. S. 152.
11 Дистинктивную функцию фонемы часто называют «смыслоразличитель-
ной». Однако о неточности этого выражения писали уже неоднократно (ср.,
например: ЗиндерЛ. Р. Общая фонетика. Л., 1960. С. 39; Смирницкий А. И.
Звучание слова и его семантика // Вопросы языкознания. 1960. № 5. С. 112).
Еще менее удачным представляется выражение «сигнификативная функция
фонемы», применяемое А. А. Реформатским (см.: Реформатский А. А. Указ,
соч. С. 24), тем более, что, например, в получившей широкое признание
концепции «двойного членения языка» А. Мартине понятие «unite significa-
626
Статьи по общему языкознанию
тельно, вне комбинации с другими фонемами, составлять экспонент
единицы, несущей информацию. Как подчеркивал акад. Л. В. Щерба,
именно такого рода потенциальная связь со смыслом является суще-
ственным моментом, обеспечивающим выделение фонемы в потоке
речи|2. Конечно, в инвентаре фонем различных языков процент фо-
нем, реально выступающих в составе однофонемных морфем и слов,
оказывается разным и нередко лишь небольшим. Но это не меняет
дела в принципе: ведь речь идет о возможности, о существовании
частных случаев, характер которых заключается, между прочим, и в
том, что они вовсе не обязаны реализоваться по отношению к каж-
дой фонеме.
Дифференциальные признаки фонем следует, очевидно, считать
знаками-дистинкторами не только иного (нижнего) яруса (дистинк-
торы дистинкторов), но и несколько иного подтипа. В отличие от
фонемы дифференциальный признак является не сегментом (линей-
ным элементом) в потоке речи, а лишь некоторым свойством, одной
из характеристик минимального сегмента — фонемы. Тем самым
дифференциальный признак принципиально не может сам по себе,
вне «пучка признаков», выступать в качестве «звукового тела» сег-
ментной морфемы или слова. Это ставит его в ряд несамостоятель-
ных дистинкторов, хотя сложность отношений в языке не позволяет
безоговорочно уподобить дифференциальные признаки фонем диф-
ференциальным (дистинктивным) признакам флагов морской сигна-
лизации. Дело в том, что в случае чередований сменяющие друг дру-
га фонемы нередко различаются между собой только относительно
какого-то одного дифференциального признака, так что при морфо-
логическом использовании данного чередования этот признак может
рассматриваться как самостоятельный носитель грамматической
информации. Например, можно считать, что в немецких Bruder:
Bruder, Mutter : Mutter, Tochter : Tochter, Ofen : Ofen принадлежность
корневого гласного к заднему или переднему ряду (в отвлечении от
всех других характеристик этого гласного, т. е. долготы, степени
подъема и т. д.) есть показатель соответственно единственного или
tive» как раз противопоставлено понятию «ипкё distinctive» (т. е. фонемы) и
относится к значащим единицам языка (Мартине А. Основы общей лин-
гвистики // Новое в лингвистике. Вып. 3. М., 1963. С. 376—379).
12 См.: Щерба Л. В. Русские гласные в качественном и количественном
отношении. СПб., 1912. С. 6. Подробнее об этом: ЗиндерЛ.Р. Указ. соч.
С. 33—38; ЗиндерЛ. Р., Матусевич М. И. К истории учения о фонеме И Изв.
АН СССР. Отд-ние лит. и языка. 12. 1953. № 1. С. 69—70.
Какие языковые единицы целесообразно считать знаками?
627
множественного числа, причем показатель самостоятельный, не все-
гда (т. е. не в каждом контексте) дублируемый другими (артиклем,
окончаниями глагола и т. д.). Впрочем, представляется, что и в слу-
чае любых морфологических чередований вполне допустимо описа-
ние, выдержанное не в терминах дифференциальных признаков, а в
терминах фонем, обладающих фонетической плотью и кровью. Но
при таком описании наша трактовка дифференциальных признаков
фонем как несамостоятельных дистинкторов целиком сохранила бы
свою силу и для этих случаев.
Из просодических особенностей большая часть выступает в язы-
ке в качестве самостоятельных носителей смысла, т. е. знаков-
информаторов. Такова, в частности, роль мелодики, паузы, фразово-
го и логического ударения, а также словесного ударения, наделенно-
го самостоятельной грамматической функцией, например в англий-
ских /'import: im'port/. Но словесное ударение может быть и знаком-
дистинктором. В тех языках, где оно не является фиксированным,
оно входит необходимым компонентом в индивидуальную звуковую
характеристику слова или морфемы (например, постоянно ударенно-
го префикса или суффикса), в общем функционально на равных пра-
вах с фонемами, составляющими «тело» этого слова или морфемы. В
ряде случаев существуют «минимальные пары», различающиеся
ударением, вроде русских мука — мука (вполне аналогичные «ми-
нимальным парам» типа мука — рука, различающимся одной фоне-
мой), или болгарских по- (префикс сравнительной степени) — по-
(без ударения — глагольная приставка). Следует ли отнести словес-
ное ударение к самостоятельным или несамостоятельным дистинк-
торам, можно решить только индивидуально для каждого отдельно-
го языка. В частности, в русском языке (несмотря на ходячие приме-
ры «грамматического использования ударения» вроде руки—руки,
узнаю—узнаю) словесное ударение не представляется мне само-
стоятельным дистинктором.
Из других супрасегментных явлений нужно сказать несколько
слов об аранжировке (порядке расположения) языковых элементов.
Аранжировка может быть носителем смысла (например, порядок
слов — разумеется, не только в так называемых «грамматических»
случаях типа Pierre frappe Paul, но и при выражении актуального
членения предложения и т. п.). Однако аранжировка фонем в составе
морфем (и слов), конечно, есть лишь знак-дистинктор (ср. кот —
ток — кто) и притом дистинктор несамостоятельный.
Простыми минимальными знаками-информаторами являются в
языке морфемы в смысле Бодуэна де Куртенэ (т. е. сегментные мор-
628
Статьи по общему языкознанию
фемы — положительные и нулевые) и супрасегментные заместители
(replacives) грамматических морфем (так называемые «супрасег-
ментные морфемы» дескриптивистов), т. е. используемые в грамма-
тических непосредственно-информативных целях чередования фо-
нем, просодические особенности и особенности аранжировки. По-
дробное рассмотрение всех перечисленных типов не входит сейчас в
наши задачи. Отмечу только, что с точки зрения содержания оправ-
данным представляется подразделение морфем (и, очевидно, вообще
простейших языковых знаков-информаторов) на а) «понятийные»13,
несущие информацию о каких-то внеязыковых референтах, и
б) «структурные», несущие информацию лишь о тех или иных внут-
риязыковых связях, о внутренних отношениях между языковыми
знаками в парадигматическом или синтагматическом плане14.
Сложными языковыми знаками-информаторами следует считать
(в порядке нарастающей сложности), во-первых, разного рода ус-
тойчивые объединения и сцепления морфем, например, производные
основы слов и групп форм, сложные основы, составные аффиксы (в
том числе и объединения неконтактно расположенных аффиксов
вроде ge-...-t или ge-...-еп в формах немецкого причастия И); во-
вторых, слова — словоформы и лексемы (кроме окказиональных
слов, о которых ниже); в-третьих, фразеологические и вообще ус-
тойчивые сочетания слов вплоть до таких, которые функционируют
в качестве целых предложений (т. е. вплоть до пословиц, сентенций,
ходячих цитат из литературных произведений и т. д.).
Не являются языковыми знаками свободные речевые ком-
бинации языковых знаков: свободные сочетания слов, ок-
казиональные слова типа русских семнадцатиэтажный, двадцати-
шестиметровый, немецких Goethebeispiel (и основы таких слов),
инкорпорированные комплексы ряда языков (поскольку эти ком-
плексы не обнаруживают устойчивости своего конкретного состава)
и «свободные предложения» (т. е. все, кроме тех, которые характе-
ризуются подобного рода устойчивостью). Дело в том, что конкрет-
ный фонемный состав морфемы (хотя и неодинаковый в ее различ-
ных алломорфемах), конкретный морфемный состав любого слож-
ного знака-информатора (хотя и нетождественный в различных
словоформах одного слова), и, наконец, конкретный словесный со-
13 О том, что именно морфемы (а не только слова) выражают понятия,
правильно, на мой взгляд, пишет А. А. Реформатский (Указ. соч. С. 24).
14 О противопоставлении понятийных и структурных морфем см.: Мас-
лова-Лашанская С. С. К характеристике морфем шведского языка // Про-
блемы морфологического строя германских языков. М., 1963. С. 30—32.
Какие языковые единицы целесообразно считать знаками?
629
став фразеологизма и устойчивого сочетания (тоже допускающий
порой некоторую вариантность) есть факт языка; конкретный же
морфемный состав окказионального слова (и основы) или инкорпо-
рированного комплекса, конкретный словесный состав свободного
словосочетания и «свободного предложения» относятся не к языку, а
только к речи. Этот состав не сформирован заранее, не существует в
готовом виде как повторяющаяся традиционная единица, как эле-
мент системы, а формируется говорящим (пишущим) ad hoc, в про-
цессе пользования языком, в процессе создания высказывания, в
данном речевом акте, применительно к данному тексту. Правда,
формируется этот состав не как угодно, а по определенным струк-
турным моделям. Эти модели безусловно следует относить к языку
и, очевидно, считать языковыми знаками (супрасегментными замес-
тителями морфем или сцеплениями таких заместителей). Однако са-
ми конкретные речевые комбинации языковых знаков остаются
лишь индивидуальными реализациями языковых моделей и, как ин-
дивидуальные реализации, принадлежат только речи, т. е. речевому
акту и тексту.
Теперь необходимо хотя бы кратко коснуться особенностей фор-
мирования высших знаковых языковых единиц из низших. Если экс-
поненты высших единиц обычно более или менее равняются сумме
экспонентов их составляющих (хотя нередко наблюдаются упроще-
ния и ассимиляции на стыках морфем, явления фузии, отдельные
усечения слов и т. п.), то в плане содержания дело обстоит куда
сложнее. Здесь простое механическое суммирование почти никогда
не имеет места. Содержание целого не складывается из суммы со-
держаний частей, а как бы надстраивается над содержанием частей,
вырастает на их базе, а иногда (в случаях полной утраты мотивиров-
ку) даже, по-видимому, не имеет к содержанию частей никакого от-
ношения (хотя бы в структурном плане эти части выделялись очень
отчетливо). Это хорошо известно в применении к фразеологизмам
разного рода, но по большей части не иначе обстоит дело и в других
типах сложных языковых знаков. Слово булочная (я нарочно беру
пример с предельно прозрачной внутренней формой) по составу
своих морфем должно значить лишь «нечто, относящееся к булке», а
тем, что оно значит именно «магазин, в котором продают булку и
другие хлебные изделия», оно обязано не своему морфемному со-
ставу, а сложившейся традиции. Оно с равным правом могло бы
значить и «хлебозавод» и «склад хлебопродуктов» и «место в буфе-
те, где лежит хлеб» и т. д. Слова чайная, зеленная, сосисочная, пель-
менная, пирожковая (последние три — неологизмы последних лет)
630
Статьи по общему языкознанию
могли бы подсказать мысль о закреплении содержания «магазин»,
«торговое предприятие» за данной словообразовательной моделью
(субстантивированное относительное отыменное прилагательное
женск. рода с суффиксом -н- или -ов-). Но этому противоречат ко-
тельная, диванная, ванная, столовая (не ‘место, где продают столы’)
и т. д. В диахроническом плане можно говорить об «опущении» раз-
ных существительных (лавка, комната, мастерская — например, в
случае переплетная)', но в синхронии перед нами неполная выводи-
мость содержания целого из содержания частей, известная традици-
онность содержания целого. В очень многих других случаях нетож-
дественность содержания целого сумме содержаний частей, т. е.
идиоматичность содержания сложного знака выступает еще более
неоспоримо. Появление разного рода переносных значений, синхро-
нически сосуществующих с исходными, еще более углубляет мно-
гоплановость сложных языковых знаков (впрочем в ряде случаев
развитие переносных значений создает семантическую двуплано-
вость даже в простых знаках-информаторах — морфемах, например,
прав-, лев-, холод- и мн. др.). В общем можно сказать, что в языке в
большинстве случаев низшая знаковая единица существует в составе
высшей «в снятом виде», а вся область содержания представляет со-
бой чрезвычайно сложную, многоярусную иерархическую структу-
ру, по существу еще очень мало исследованную.
Выше отмечалось, что существуют знаковые системы, обходя-
щиеся вообще без знаков-дистинкторов (см. пример с железнодо-
рожным семафором). Но знаковых систем, в которых отсутствовали
бы знаки-информаторы, принципиально не бывает. Подобные сис-
темы были бы просто не нужны, так как с их помощью нельзя было
бы передать никакой информации. Конечно, типографский каталог
шрифтов может содержать в числе других представленных в нем ли-
тер и такие, значение которых не установлено, пока неизвестно, в
каком наборе (математическом, химическом, шахматном и т. д.) они
будут использованы и какие специфические значения захочет при-
дать им тот или иной автор. Но такой каталог не есть знаковая сис-
тема. Знаковую систему мы получим лишь тогда, когда припишем
литерам или их комбинациям те или иные информативные функции.
В свете этих соображений я не могу согласиться с А. А. Реформат-
ским, считающим языковыми знаками прежде всего фонемы и гра-
фемы, а уж во вторую очередь (лишь постольку, поскольку они со-
ставлены из фонем и графем) также морфемы и слова15.
15 См.: Реформатский А. А. Указ. соч. С. 18—19.
Какие языковые единицы целесообразно считать знаками? 631
При подобной постановке вопроса в ранг подлинных знаков не-
заслуженно возводятся одни знаки-дистинкторы, тогда как только
наличие знаков-информаторов является необходимым и достаточ-
ным условием существования знаковой системы. Вместе с тем лю-
бая сколько-нибудь развитая знаковая система предполагает наличие
и знаков-дистинкторов, из более или менее ограниченного репертуа-
ра которых складывается гораздо большее число (в естественном
языке — практически неограниченное число) экспонентов знаков-
информаторов.
ЗНАКОВАЯ ТЕОРИЯ ЯЗЫКА
Определение языка как своеобразной семиотической системы,
системы знаков, нисколько не противоречит его определению как
важнейшего средства человеческого общения1 и как непосредствен-
ной действительности мысли2. Наоборот, эти определения не только
не исключают, но логически предполагают и диалектически допол-
няют друг друга: именно в силу того, что язык является средством
общения и обмена мыслями, он оказывается системой знаков, так
как человеческое общение и выражение мыслей не может совер-
шаться иначе, как только с помощью знаков3. Когда мы говорим, что
язык — важнейшее средство человеческого общения, мы подходим
к языку с точки зрения его роли в жизни общества, с точки зрения
той функции, которую он выполняет в человеческом коллективе,
т. е., иначе говоря, «извне», но это определение должно быть допол-
нено и продолжено определением того, что представляет собою язык
«изнутри», т. е. как он устроен для того, чтобы выполнять эту свою
функцию орудия, инструмента общения и обмена мыслями. И здесь
первое, что нам приходится сделать, — это признать, что язык есть
своеобразная знаковая система.
1 См.: Ленин В. И. О праве наций на самоопределение. Соч. 4-е изд.
Т. 20. С. 368.
2 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. Соч. 2-е изд. Т. 3.
С. 448.
3 Поэтому странным представляется, когда лингвист заявляет, что он
«рассматривает язык не как систему „условных знаков*4, а к а к средст-
во, с помощью которого люди общаются друг с другом, выражают свои
мысли и чувства» (Будагов Р. А. Введение в науку о языке. 2-е изд. М., 1965.
С. 4. — Выделение в цитате наше. — Ю. М.).
Знаковая теория языка
633
Мне представляется также, что понимание языка как системы
знаков в принципе не содержит в себе ничего идеалистического. Ес-
ли некоторые советские лингвисты еще не говорят в полный голос о
том, что язык — система знаков, или говорят об этом с оговорками и
ограничениями, которые сводят на нет это определение, то в их рас-
суждениях сквозят пережитки старого подхода, остатки этапа, в со-
ветском языкознании уже в основном преодоленного. Действитель-
но, в зарубежном языкознании и философии проблема знаковости
языка разрабатывалась нередко с идеалистических позиций. Но от-
казаться на этом основании от рассмотрения языка как системы зна-
ков значило бы выплеснуть вместе с водой и ребенка. Нет, на очере-
ди стоит разработка диалектико-материалистической знаковой тео-
рии языка, и решение этой вполне реальной задачи диктуется
насущными потребностями советского языкознания.
Что такое знак? Существует старое, возникшее еще в средние ве-
ка определение, согласно которому мы имеем дело со знаком всякий
раз, когда «что-то стоит вместо чего-то другого»
(aliquid stat pro aliquo), т. e. когда некое событие А замещает, пред-
ставляет, репрезентирует нечто другое, какое-то В. Событие А есть в
этом случае «знак» события В, а событие В — «референт» события
А. Под приведенное определение, однако, подойдут и многие такие
«знаки», которые не относятся к общению. Так, туча есть «знак»
приближающегося дождя, повышенная температура — «знак» бо-
лезни. Во всех подобных случаях перед нами, собственно, не знаки,
а признаки, симптомы, связанные естественной причинной связью с
тем, что они для нас могут «замещать» и «обозначать» в актах по-
знания действительности. Это не знаки, потому что здесь нет созна-
тельного, преднамеренного употребления события А в целях инфор-
мации о событии В. Видя на небе тучу, мы делаем вывод, что будет
дождь, но ведь никто не посылает тучи на небо с целью «обозна-
чить» дождь, предупредить кого-то о приближающемся дожде. По-
этому, по-видимому, необходимо дать более узкое определение зна-
ка. Мы должны исключить из понятия знака знаки-признаки, или
симптомы, т. е. говорить только о коммуникативном знаке, о знаке,
используемом в актах общения людей.
Когда мы имеем дело с коммуникативными знаками, помимо А и
В существуют еще С и D\ субъект С использует событие А, чтобы
информировать о событии В субъекта D. Следовательно, здесь от-
ношения гораздо более сложные. Очевидно, можно предложить сле-
дующее предварительное определение коммуника-
тивного знака.
634	Статьи по общему языкознанию
Коммуникативным знаком (в дальнейшем просто: знаком) будем
называть всякий преднамеренно воспроизводимый
или преднамеренно используемый материальный
факт, рассчитанный на чье-то восприятие и
предназначенный служить средством передачи
информации о чем-то, находящемся вне этого
факта (о референте этого знака). Например, букет цветов, который
преподносится в знак внимания, уважения; шляпа, положенная на
стул как знак того, что место занято. Частной разновидностью знака
является нулевой знак — значащее отсутствие материального собы-
тия на фоне его присутствия в соотносительных случаях. Так, не-
включение «мигалки» служит знаком того, что данный автомобиль,
автобус и т. д. едет через перекресток в прямом направлении, не ме-
няет «ряда» движения, не обгоняет другую машину и т. п.
Рассчитанность знака на восприятие предполагает не просто его
чувственную воспринимаемость, но и его отличимость в восприятии
от другого знака или от других знаков той же системы, а также от
окружающего фона. Если мы возьмем даже одиночный знак, не об-
разующий системы, например, свисток милиционера на улице, адре-
сованный гражданину, переходящему дорогу там, где переход за-
прещен, то этот одиночный знак тоже должен отличаться от фона,
т. е. от прочих уличных шумов, иначе он не будет воспринят, и об-
щение не состоится.
Свойство знака отличаться от других знаков и от фона можно на-
звать дистинктивной (различительной) функцией
знака4. Свойство знака служить средством для передачи информа-
ции уместно назвать его информативной функцией.
Само собой разумеется, что смысл, цель существования знака,
его назначение — в реализации его информативной функции, но
реализация информативной функции была бы принципиально не-
возможна без дистинктивной функции, была бы невозможна, если
данный знак не отличался бы в восприятии от других знаков и от
фона. В принципе, таким образом, обе функции составляют нераз-
рывное единство. В простейших знаковых системах единство этих
функций выступает особенно наглядно: машинист паровоза видит на
4 Можно выделять еще перцептивную функцию знака — его спо-
собность восприниматься, быть объектом восприятия. Но, чтобы не услож-
нять картину, мы не будем говорить отдельно об этой функции: можно счи-
тать, что она органически включается в состав дистинктивной функции, со-
ставляя ее необходимую предпосылку.
Знаковая теория языка
635
фоне неба или леса поднятое плечо семафора, отличает его поднятое
положение от возможного в других случаях опущенного положения
и понимает выраженную в этом знаке адресованную ему информа-
цию: ‘путь свободен’. В более сложных знаковых системах, в том
числе и в языке, наблюдается своеобразное обособление функций. В
таких системах приходится выделять два знаковых уровня, или яруса:
ярус собственно знаков, или знаков-информаторов и ярус
«полузнаков», знаков-дистинкторов, или, по терминологии
Ельмслева, «фигур»5, т. е. таких дистинктивных и конститутивных
элементов, которые используются при построении знаков-информа-
торов и обеспечивают их распознавание. Приведу один пример.
Телеграфный код Морзе (так наз. «азбука Морзе») представляет
собою сравнительно простую знаковую систему, имеющую очень
ограниченную цель: азбука Морзе служит, как известно, для просто-
го перекодирования знаков обычного письма, т. е. букв, цифр, зна-
ков препинания, в некоторые последовательности точек и/или тире.
Так, три тире обозначают букву о, три точки и одно тире — букву ж
русского или v латинского алфавита, и т. д. Очевидно, знаком-
информатором в рамках этой системы будет каждая такая последо-
вательность, соответствующая как целое одной букве, одной цифре,
одному знаку препинания. Сами же по себе точки и тире внутри этих
последовательностей ничего не означают и потому являются лишь
знаками-дистинкторами, простейшими элементами, из определен-
ных комбинаций которых строятся знаки-информаторы6.
В некоторых знаковых системах может быть выделен еще третий
вид знаков — знаки-дел имитаторы, или разграничительные
сигналы. В азбуке Морзе это будут пробелы, т. е. паузы, отделяю-
щие одну значащую последовательность точек и тире от другой.
Что же является в языке знаком-информатором, знаком-дистинк-
тором, знаком-делимитатором?
Очевидно, что знаками-информаторами следует признать знача-
щие единицы языка. Минимальными, или простыми знаками-
информаторами будут здесь морфемы, положительные и нулевые, а
также супрасегментные эквиваленты, или «заместители» морфем,
так наз. «супрасегментные морфемы» дескриптивистов (внутренняя
5 См.: Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка // Новое в лингвистике.
Вып. 1.М., 1960. С. 305.
6 Как частный случай допускаются последовательности, состоящие из
одной точки (соответствует букве е) или из одного тире (соответствует бук-
ве т русского или t латинского алфавита). Ср. следующую сноску.
636
Статьи по общему языкознанию
флексия, ударение, если оно используется как грамматическое сред-
ство, интонация, порядок слов и т. д.). Сложными знаками-информа-
торами являются здесь (в порядке возрастающей сложности), во-
первых, разного рода устойчивые объединения и сцепления морфем,
например, производные основы, сложные основы, составные аффиксы
(в том числе и объединения неконтактно расположенных аффиксов
вроде ge-...-t или ge-...~en в формах немецкого причастия II); во-
вторых, слова, т. е. словоформы и лексемы (кроме окказиональных
слов, о которых ниже); в-третьих, фразеологические и вообще ус-
тойчивые сочетания слов вплоть до таких, которые функционируют
в качестве целых предложений (т. е. вплоть до пословиц, сентенций,
ходячих цитат из литературных произведений и т. д.). Все эти слож-
ные единицы существуют, как и морфемы, в готовом виде в системе
языка и по мере надобности используются нами в нашей речи.
Что касается свободных предложений (т. е. обычных предложе-
ний, а не цитат), а также свободных словосочетаний и окказиональ-
ных слов типа русск. семнадцатиэтажный или немецк. Goethe-
beispiel ‘пример из Гете’ и т. п., то они занимают особое положение.
Вряд ли целесообразно считать их знаками языка, скорее здесь рече-
вые комбинации языковых знаков, но об этом ниже.
Знаками-дистинкторами в языке являются, прежде всего, фоне-
мы— минимальные линейные единицы языка, конститутивные и
дистинкгивные элементы, служащие «строительным материалом»
для морфем и слов и обеспечивающие их восприятие и распознава-
ние7. Знаком-дистинктором нижнего яруса следует, очевидно, счи-
тать дифференциальные признаки фонем, т. е. реальные особенности
звучания, по которым фонемы отличаются друг от друга и противо-
поставляются друг другу. Наконец, в качестве знака-дистинктора
выступают и некоторые просодические особенности, в частности,
словесное ударение — там, где оно не несет самостоятельной, вы-
членимой семантической функции или не служит автоматическим
сигналом начала или конца слова и т. п. Так, в звуковой облик рус-
7 В частном случае «звуковое тело» морфемы или даже слова может со-
стоять из одной фонемы. Как подчеркивал Л. В. Щерба, именно такого рода
случаи (довольно широко распространенные в ряде языков, в частности в
русском) и создают главную предпосылку выделимости фонемы в потоке
речи. Вместе с тем, однако, эти частные случаи все-таки остаются лишь ча-
стными случаями. В общей форме фонема может быть определена лишь как
дистинкгивная (и конститутивная) единица языка, единица, не связанная
прямо со смыслом. Ср. сказанное в предыдущей сноске о частном случае
«самостоятельного» использования точки и тире в азбуке Морзе.
Знаковая теория языка
637
ского слова (и корня) горох входит в качестве неотъемлемого ком-
понента, наряду с определенным набором фонем, и ударенность
(ударность?) второго (и, соответственно — неударность первого)
слога. В ряде случаев возникают «минимальные пары» слов, разли-
чающихся (при одинаковом фонемном составе) только ударением,
напр., мука — мука (ср. классические «минимальные пары», в кото-
рых наблюдается различие в одной фонеме, напр. мука — рука). По-
скольку во всех подобных случаях невозможно сказать, что же
именно, какой элемент значения выражен постановкой ударения на
данный слог, ударение остается здесь знаком-дистинктором8.
Что касается знаков-делимитаторов, то в языке это так наз. «по-
граничные сигналы», вопрос о которых был поставлен Н. С. Трубец-
ким9. К ним относится, в частности, словесное ударение в тех язы-
ках, где оно строго фиксировано по отношению к границе слова,
напр., начальное ударение в финно-угорских языках, а из индоевро-
пейских — в латышском, чешском, словацком, или конечное ударе-
ние в большинстве тюркских языков, в армянском и др. Есть и дру-
гие типы знаков-делимитаторов, но в общем, как отмечал уже Тру-
бецкой, в структуре языка «пограничные сигналы» не обязательны.
Несмотря на то, что учебник А. А. Реформатского «Введение в
языкознание» является лучшим из имеющихся сейчас учебников
этого курса, нельзя согласиться с тем, как автор освещает проблему
знака. А. А. Реформатский пишет, что «знак не имеет значения»10 11 и
потому в языке подлинными знаками являются фонемы (в письмен-
ном языке,, соответственно, буквы, графемы). Слова же и морфе-
мы — знаки лишь постольку, поскольку они составлены из фонем **.
При таком подходе стирается вся специфика коммуникативного зна-
ка. Знак вообще подменяется знаком-дистинктором, тогда как на де-
ле только наличие знаков-информаторов состав-
ляет необходимое и достаточное условие суще-
8 Иное дело — пары типа англ, 'import — im'port, 'extract — ex'tract
и т. д., в которых ударение выступает как знак-информатор: падая на пер-
вый слог, оно служит приметой имени существительного, а падая на второй
слог — приметрй соответствующего глагола. В этих случаях можно сказать,
что категориальное значение субстантивности или глагольности выражает-
ся именно местом ударения в некотором отвлечении от фонемного состава
слова, а лексическое значение — фонемным составом в отвлечении от места
ударения.
9 См.: Трубецкой Н. С. Основы фонологии. М., 1960. С. 36, 299 и сл.
10 Реформатский А. А. Введение в языкознание. М., 1960. С. 18.
11 Там же. С. 19.
638
Статьи по общему языкознанию
ствования знаковой системы. Знаки-дистинкторы, при
всей их важности в языке, играют всего лишь подчиненную роль.
Переходим к более подробному рассмотрению собственно знака,
т. е. знака-информатора. В языкознании и в философии издавна су-
ществуют две противоположные концепции знака. Одна концепция
выделяет в знаке две стороны, «означающее» (лат. signans) и «озна-
чаемое» (signatum) и рассматривает знак (signum) как сумму, сово-
купность, неразрывное единство этих двух сторон. Эта «билатерали-
стическая» концепция была сформулирована в виде равенства
signum = signans + signatum еще Аврелием Августином (354—430 гг.
н. э.). В языкознании XX века последовательными сторонниками би-
латералистической точки зрения были Ф. де Соссюр, Луи Ельмслев,
такова же в принципе позиция А. Мартине, Р. Якобсона и мн. др.
Противоположная, унилатералистическая концепция приравнивает
знак к означающему по формуле signum = signans. Значение знака,
оставаясь и в этой концепции необходимым условием самого суще-
ствования знака, выводится, однако, за его пределы. К числу при-
верженцев этой концепции принадлежат Э. Кошмидер, А. Траур,
Л. Завадовский и др. Оба подхода к знаку были представлены и вы-
звали оживленные споры на международном симпозиуме «Знак и
система языка», собравшемся в 1959 году в Эрфурте (ГДР)12. Обе
точки зрения представлены и советской науке13. Мне казалось бы
целесообразным, рассматривая структуру знака-информатора, гово-
рить о двух его сторонах: 1)о его материальном экспоненте,
чувственно воспринимаемом в процессе общения, и 2) о его идеаль-
ной стороне, включающей также два аспекта: а) отражение
экспонента в сознании людей, пользующихся знаком, и б) с о -
держание знака, т. е. общественно закрепленную за этим экспо-
нентом содержательную информацию, передаваемую знаком. Для
наглядной иллюстрации соотношения всех этих моментов между со-
бой ис референтом знака, т. е. с тем внешним событием, кото-
рое репрезентируется и «замещается» знаком, воспользуемся сле-
дующей схемой. Общая идея этой схемы заимствована из одного
доклада Б. Н. Головина.
12 Материалы симпозиума опубликованы в сб.: Zeichen und System der
Sprache. Bde 1—3. Berlin, 1961—1966.
13 В последнее время билатералистическую концепцию отстаивает, на-
пример, Белецкий А. А. (см. его статью: Знаковая теория языка // Теоретиче-
ские проблемы современного советского языкознания. М., 1964), унилате-
ралистическую, например, Зиновьев А. А. (см. его статью: Об основах абст-
рактной теории знаков // Проблемы структурной лингвистики. М., 1963).
Знаковая теория языка
639
Схема знака-информатора14
Материальный
экспонент
Напр.: черный зигзаг в
желтом треугольнике,
обведенном красной кай-
мой; звукоряд [don], [kot],
[oj] (также [dan], [kat] в
на Дону, кота)’, букворяд
Дон, кот, ой; материаль-
ное отсутствие звука
между [ja] и [rat] и т. д.
Идеальное отра-
жение экспонента
Представление (образ)
треугольника с зигзагом
внутри; представление
звукоряда [don], [kot],
[oj] и т. д.; представле-
ние соответствующего
букворяда; представле-
ние отсутствия связки
между я и рад и т. д.15
Референт знака Извилистая	дорога (класс извилистых до- рог); река Дон; животное «кот» (класс котов); ощущение боли и т. п.; совпадение события с моментом высказывания о нем и т. д.	^zzzzzzzzzz
Содержание знака
(= идеальное отражение
референта). Понятие ‘из-
вилистая дорога’, ‘кот’,
представление (или так
наз. «единичное поня-
тие») ‘река Дон’; осо-
знанное ощущение боли
и т. п.; грамматическое
значение настоящего
времени и т. д.
Можно было бы, пожалуй, согласиться с унилатералистами и
считать, что знак есть только материальный экспонент (но тогда
обязательно добавлять, как это и сделано выше в предварительном
определении: «сознательно, преднамеренно воспроизводимый, рас-
считанный на восприятие и на передачу информации о чем-то, нахо-
дящемся вне этого знака», так к&к без этих условий нет и самого
знака). Мне представляется, однако, более глубокой и диалектиче- * 13
14 Пунктирной рамкой обведено в схеме то, что составляет «идеальную
сторону» знака; сплошной рамкой — то, что (при любой интерпретации) не
входит в состав знака.
13 Имеется в виду представление, связанное с восприятием неязыкового
или языкового знака (зрительное, слуховое) и с воспроизведением этого
знака (моторное — представление движений, необходимых для начертания
экспонента, представление мышечных ощущений, связанных с движениями
речевых органов и т. д.).
640
Статьи по общему языкознанию
ской концепция билатералистов, согласно которой в состав знака
следует включать помимо экспонента и все то, что в нашей схеме
обведено пунктирной рамкой. Знак предстанет в этой трактовке как
сложное диалектическое единство материального и идеального. Но
особенно существенно следующее: в отличие от де Соссюра, кото-
рый учил, что языковой знак «связывает не вещь и имя, а понятие и
акустический образ»16, что языковой знак есть «двусторонняя пси-
хическая сущность»17, материалистически ориентированное языко-
знание не может ограничить себя рассмотрением отношений, изо-
браженных в правой половине нашей схемы. Материалистический
подход к знаку предполагает обязательный учет отношений между
левой и правой половиной схемы и обязательное признание двух
важнейших положений, а именно:
Во-первых, признание принципиальной материаль-
ности экспонента. Не будучи материальным, экспонент не мог
бы быть воспринят адресатом сообщения, а значит соответствующий
знак не мог бы быть использован для передачи информации. «Аку-
стический образ», о котором говорит де Соссюр, а также речедвига-
тельный, оптический (графический) и т. д. образ (см. примеч. 15),
есть лишь отражение экспонента в сознании, нечто вторичное по от-
ношению к экспоненту. Это отражение не может существовать без
своего оригинала, скажем, без звукоряда, который должен быть ус-
лышан людьми для того, чтобы они его стали употреблять сами и
могли бы «помыслить» его, не произнося вслух. Как говорили
К. Маркс и Ф. Энгельс, язык (это можно отнести и к другим комму-
никативным знаковым системам) существует для других людей и
лишь тем самым также и для меня самого18, существует для коллек-
тива и лишь тем самым для каждого отдельного члена этого коллек-
тива; существует, проявляясь в актах общения, материально вопло-
щаясь в звуках (в буквах и т. д.), и лишь тем самым существует в ви-
де психического отпечатка в мозгу отдельного носителя языка, в
сознании каждого члена языкового коллектива19. Нулевой экспонент
(неязыковой пример см. выше, языковые примеры нулевых морфем,
нулевых связок и т. п. — общеизвестны) тоже материален в фило-
софском смысле.
16 Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М., 1933. С. 77.
17 Там же. С. 78.
18 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. Соч. 2-е изд. Т. 3. С. 29.
19 Ср.: Резников Л. О. Гносеологические вопросы семиотики. Л., 1964.
С. 9—10.
Знаковая теория языка
641
Во-вторых, материалистический подход к знаку предполагает
признание того, что содержание знака есть идеальное
отражение референта, объективно существующего вне этого
знака. Так, содержание дорожного знака ‘извилистая дорога’ есть
обобщенное и схематичное отражение целого класса реально суще-
ствующих извилистых дорог и в каждом конкретном случае приме-
нения этого знака — схематичное отражение реальной извилистости
соответствующего участка данной конкретной дороги. Содержание
знаменательных слов — имен собственных есть отражение соответ-
ствующих индивидуальных предметов, содержание нарицательных
имен — обобщенное и схематичное отражение соответствующих
классов предметов. Конечно, это отражение схематично, оно дает
лишь минимум признаков, достаточных для отличения предмета от
других, лишь бледный контур понятия (для полного раскрытия со-
держания понятия нужен ряд слов, комбинация словесных знаков)20,
но все-таки это — отражение21. Содержание грамматических мор-
фем и служебных слов — своеобразное отражение объективных свя-
зей между элементами действительности, а в некоторых случаях —
между объективно, вне нашего сознания существующими элемента-
ми языковой структуры. Так, например, причинные союзы, причин-
ные предлоги отражают объективные причинные связи (разумеет-
ся — преломленные человеческим сознанием); суффиксы — приме-
ты определенных склонений и спряжений — несут «парадигматиче-
скую информацию», т. е. отражают объективно существующую в
языке, исторически сложившуюся классификацию лексики на опре-
деленные формальные разряды и т. д. Даже содержание слов типа
русалка, леший есть искаженное отражение непознанных человеком
сил природы.
Вторичность отражения по сравнению с объектом отражения
(отмеченная в нашей схеме двумя сплошными стрелками, нацелен-
ными вправо) не означает, что идеальная сторона знака только пас-
сивна. Сознание есть активная сила, в свою очередь воздействующая
на бытие. В интересующей нас области это проявляется двояким об-
разом: во-первых, в том, что материальные экспоненты знаков вос-
производятся людьми на базе существующего в сознании представ-
ления об этих экспонентах (в нашей схеме это обозначено верхней
20 Ср.: Кацнельсон С. Д. Содержание слова, значение и обозначение. М.;
Л., 1965. С. 18—25.
21 Ср.: Резников Л. О. Указ. соч. С. 55, и наглядную схему соотношения
знака, значения и предмета, там же, с. 56.
642
Статьи по общему языкознанию
пунктирной стрелкой): во-вторых, в том, что, общаясь с помощью
знаков, люди очень часто стремятся не просто отражать действи-
тельность, но и воздействовать на нее, вызывая те или иные дейст-
вия со стороны собеседников или запрещая какие-либо действия.
Есть знаки, прямо и специально рассчитанные на вызов определен-
ной реакции. Таковы все «запрещающие» и «предписывающие» до-
рожные знаки, таковы сигналы светофоров, железнодорожных се-
мафоров и т. д., а в языке — формы повелительного наклонения,
различные команды, вопросительная интонация, выражающая тре-
бование или просьбу об ответе, и т. п. Но и многие знаки (и целые
сообщения), не содержащие прямого призыва к действию, косвенно,
с большей или меньшей регулярностью, предполагают вызов из-
вестных реакций (например, «указательные» дорожные знаки, пре-
дупреждающие о той или иной опасности, или констатация «уже
поздно» в устах не очень вежливого хозяина, желающего выпрово-
дить засидевшегося гостя). В нашей схеме эта активная роль содер-
жания знака изображена нижней пунктирной стрелкой.
Между референтом знака и его экспонентом не существует, ко-
нечно, никакой прямой связи. Связь осуществляется через сознание
людей, которые пользуются данным знаком, для которых, скажем,
звукоряд [don] обозначает определенную реку, звукоряд [kot] — опре-
деленную разновидность домашних животных и т. д. Связь эта ус-
ловна и общественна, исторична: в другом коллективе понятие ‘кот’
связано с совершенно другими звуками, ср. франц. [§а] (в орфогра-
фии: chat), лат felis и т. д., или ср. немецкое междометие боли аи! и
русские ой! ай! В искусственных знаковых системах эта связь «зада-
ется» создателями таких систем, устанавливается по соглашению. В
естественных языках она в громадном большинстве случаев сложи-
лась стихийно и наследуется по традиции. Лишь в некоторых специ-
альных сферах языка (наиболее последовательно — в научной и
технической терминологии) имеют место элементы сознательного
соглашения. Особый вопрос — насколько выбор данного, а не како-
го-либо другого экспонента подсказан, или мотивирован самим ре-
ферентом, самой природой обозначаемой вещи.
В «Курсе общей лингвистики» Ф. де Соссюра проблемы, о кото-
рых мы сейчас говорим, сформулированы в учении о произвольно-
сти и мотивированности языкового знака. Следует отметить неудач-
ность соссюровского термина «произвольность». Он как будто под-
разумевает возможность «произвола» в языке, «произвольного»
обращения с означающим (экспонентом), «произвольной» замены
его другим экспонентом и т. д., хотя сам Соссюр ничего подобного
Знаковая теория языка
643
не имел в виду, а наоборот, подчеркивал, что язык «навязывается»
каждому члену коллектива, что индивид перед языком бессилен, т. е.
неспособен в нем что-либо существенным образом изменить. Слово
«произвольный», писал де Соссюр, «не должно пониматься в том
смысле, что означающее зависит от свободного выбора говорящего
субъекта... мы хотим сказать, что оно немотивирован о, т. е.
произвольно по отношению к означаемому, с которым у него нет в
действительности никакой естественной связи»22. Ниже де Соссюр
говорит, однако, об «относительной мотивированности» некоторых
знаков по сравнению с другими — например, производных слов по
сравнению со словами, состоящими из одного корня23. Мне пред-
ставляется, что вместо «произвольности» следует говорить об ус-
ловности знака, точнее — об условности связи между
экспонентом (или его отражением) и содержанием зна-
ка. Что же касается «относительной мотивированности», то она
возможна в знаке, но никак не является обязательной для него.
Так, если мы возьмем дорожные знаки, мы найдем среди них и
мотивированные, или, как говорят, «иконические», т. е. изобрази-
тельные (например, знак ‘извилистая дорога’ — изображение зигза-
га, знак ‘дети на дороге’ — изображение бегущей девочки и мальчи-
ка и т. д.), и немотивированные, чисто условные (напр., знак ‘конец
ограничений’ — желтый круг, разделенный пополам прямой черной
полосой под углом 45° к горизонту). Подчеркнем, однако, что даже в
наиболее мотивированных знаках условность всегда преобладает
над мотивированностью. Так, изображение силуэта коровы преду-
преждает об опасности появления на дороге не одних только коров,
а вообще скота. Следовательно, с равным правом можно было бы
выбрать овцу или козу и т. д.; далее, можно было бы выбрать не си-
луэт целого животного, а, например, силуэт головы; наконец, то, что
это предупреждение, а не, скажем, запрещение прогона скота по до-
роге, явствует из треугольной, а не круглой формы поля, а это ис-
пользование формы уже чисто условный момент, никак не выте-
кающий из «природы вещей». Или, другой пример. Взглянув на до-
рожный знак с изображением велосипеда, каждый, кто видел
велосипед, «узнает» его и догадается, что речь идет о велосипедном
движении. Но чтобы понять, какую именно информацию передает
этот знак, надо знать, что если это белое изображение на голубом
поле, то это знак велосипедной дорожки, знак места, специально от-
22 Соссюр Ф. де. Указ. соч. С. 79—80.
23 См.: Там же. С. 127—129.
644
Статьи по общему языкознанию
веденного для езды на велосипеде; а если это черное изображение на
желтом поле, обрамленном красной полоской, то это знак, запре-
щающий велосипедное движение. Словом, повсюду в знаковых сис-
темах мотивированность экспонента является лишь эпизодом на фо-
не немотивированности, условности, являющейся общим правилом.
То же самое мы наблюдаем и в языке. Среди морфем, т. е. про-
стейших языковых знаков-информаторов, мотивированными, «ико-
ническими» знаками следует признать одни только звукоподража-
тельные корни. Общеизвестно, однако, что и в них изобразитель-
ность никак не абсолютна, что она ограничена рамками репертуара
фонем (и допускаемых фонемосочетаний) каждого данного языка и,
кроме того, скована традицией, так что на поверку оказывается
весьма приблизительной. Кроме того, звукоподражательные корни
составляют в каждом языке ничтожное меньшинство морфем. Экс-
поненты всех остальных морфем — корневых и аффиксальных, лек-
сических и грамматических — абсолютно немотивированы. В слож-
ных знаках-информаторах типа производных основ и слов, сложных
основ и слов и т. д. мы встречаемся с относительной мотивирован-
ностью. Эти знаки нередко в какой-то мере мотивированы самим со-
ставом своих экспонентов, набором простейших знаковых единиц,
из которых строятся эти экспоненты. В примерах, которые приводят
на живую «внутреннюю форму слова», мы, однако, легко можем на-
блюдать относительный характер их мотивированности. Так, слово
одуванчик — мотивировано, в основе его лежит объективный признак
предмета. Но одуванчик, как мы знаем, называется в русских говорах
еще пухлянка, летучка, молочник. Каждое из этих названий мотиви-
ровано, но почему в каждом названии выбран именно данный при-
знак, а не другой — мы не знаем. Следовательно, мотивированность
всегда относительна, всегда сочетается с условностью и случайно-
стью в выборе мотивирующего признака. Кроме того, мотивирован-
ность слов всегда в конечном счете «упирается в стену» всеобщей
(кроме звукоподражаний) немотивированности экспонентов морфем.
В связи с затронутыми сейчас вопросами необходимо хотя бы
кратко коснуться общих особенностей формирования высших зна-
ковых языковых единиц из низших. Если экспоненты высших еди-
ниц обычно более или менее равняются сумме экспонентов их со-
ставляющих (в крайнем случае наблюдаются упрощения и ассими-
ляции на стыках морфем, явления фузии, отдельные усечения слов
и т. п.), то в плане содержания дело обстоит куда сложнее. Здесь
простое механическое суммирование почти никогда не имеет места.
Содержание целого не складывается из суммы
Знаковая теория языка
645
содержаний частей, а как бы надстраивается над содержани-
ем частей, вырастает на их базе, а иногда (в случаях полного стира-
ния мотивировки) даже, по-видимому, не имеет к содержанию час-
тей никакого отношения (хотя бы в структурном плане эти части
выделялись очень отчетливо). Это хорошо известно в применении к
фразеологизмам разного рода, но по большей части не иначе обстоит
дело и в других типах сложных языковых знаков. Слово булочная (я
нарочно беру пример с предельно прозрачной «внутренней фор-
мой») по составу своих морфем должно значить лишь ‘нечто, отно-
сящееся к булке’, а тем, что оно значит именно ‘магазин, в котором
продают булку и другие хлебные изделия’, оно обязано не своему
морфемному составу, а сложившейся традиции. Оно с равным пра-
вом могло бы значить и ‘хлебозавод’, и ‘склад хлебопродуктов’, и
‘место в буфете, где лежит хлеб’, и т. д. Слова вроде чайная, зелен-
ная, закусочная, сосисочная, пельменная, пирожковая, пышечная,
котлетная (последние пять — неологизмы, родившиеся на наших
глазах) показывают, что значение ‘торговое предприятие, где прода-
ется то, что обозначено корнем’, в какой-то мере закрепилось за
данной словообразовательной моделью (относительное отыменное
прилагательное с суффиксом -я- или -ов-, субстантивированное в
форме женского рода). Но это значение — лишь одно из возможных
значений данной модели, вовсе для нее не обязательное: ср. котель-
ная, ванная, диванная, столовая — слова, построенные таким же об-
разом, но не обозначающие ‘место, где продают котлы, диваны
и т. д.’24. В ряде других случаев нетождественность содержания це-
лого сумме содержаний частей, идиоматичность содержания слож-
ного знака выступает еще отчетливее. Появление разного рода пере-
носных значений, синхронически сосуществующих с исходными,
еще более углубляет многоплановость сложных языковых знаков
(впрочем, в ряде случаев развитие переносных значений создает се-
мантическую двуплановость даже в простых знаках-информато-
рах — морфемах, например, прав-, лев-, холод- и мн. др.). В общем
можно сказать, что в языке в большинстве случаев низшая зна-
ковая единица существует в составе высшей «в
снятом виде», а вся область содержания представляет собой
чрезвычайно сложную многоярусную иерархическую структуру, по
существу еще очень мало исследованную.
24 В диахроническом плане можно говорить об «опущении» разных су-
ществительных (лавка, комната, мастерская — например в случае пере-
плетная)', но в синхронии перед нами неполная выводимость содержания
целого из содержания частей, известная традиционность содержания целого.
646
Статьи по общему языкознанию
Теперь, после подробного рассмотрения знаков-информаторов,
можно ответить на два вопроса: 1) почему знаки-дистинкторы, столь
отличные от знаков-информаторов, не обладающие всеми теми
свойствами, о которых шла речь на протяжении последних несколь-
ких страниц, все же рассматриваются нами как знаки, хотя и особого
рода, так сказать, «не вполне знаки»; 2) почему не рассматриваются
как знаки языка предложения, свободные словосочетания и окказио-
нальные слова.
Ответить на первый вопрос можно следующим образом. При
всем своем глубоком отличии от знаков-информаторов знаки-
дистинкторы кое в чем с ними все-таки сходны. По аналогии с поня-
тиями экспонента, отражения экспонента в сознании и содержания
знака-информатора, можно говорить о материальной субстанции
знака-дистинктора (и знака-делимитатора), об отражении этой суб-
станции в сознании и о функциях этих знаков, как они были пере-
числены выше. А дистинктивная функция принадлежит к важней-
шим функциям знака вообще. Выполняя ее, знаки-дистинкторы уча-
ствуют в выражении значения, в передаче информации, хотя и иным
образом, чем знаки-информаторы. Таким образом, включение и зна-
ков-дистинкторов (и делимитаторов), хотя и на несколько особых
правах, в общий класс коммуникативных знаков представляется оп-
равданным.
Отвечая на второй вопрос, отметим следующее. Любой знак язы-
ка, будь то информатор, дистинктор или делимитатор, будь то про-
стой или сложный знак, принадлежит системе языка и представляет
собой единицу стандартную, т. е. многократно используемую в ре-
чевых актах, многократно повторяющуюся в текстах. Конечно, веро-
ятность появления в тексте оказывается очень разной в зависимости
от того, о какой конкретной единице идет речь, а также — от содер-
жания текста25. Но даже наиболее редко употребляемые знаковые
единицы все же существуют в данной системе и хранятся в памяти
для того, чтобы быть снова использованными, когда это понадобит-
ся, или быть узнанными и понятыми, когда они встретятся в воспри-
нимаемом тексте. Стандартным и устойчивым (иногда — относи-
тельно устойчивым) является и конкретный состав экспонента дан-
ной знаковой единицы (скажем — фонемный состав экспонента
данной морфемы, морфемный состав слова, состав слов в устойчи-
25 О понятии «речевой вероятности» см.: Андреев Н. Д., Зиндер Л. Р.
О понятиях речевого акта, речи, речевой вероятности и языка // Вопросы
языкознания. 1963. № 3. С. 15—21.
Знаковая теория языка
647
вом словосочетании). В предложениях (если это не ходячие форму-
лы типа пословиц, сентенций и т. д.), в свободных сочетаниях и ок-
казиональных словах вроде двадцатишестиметровый мы, напро-
тив, не встретим ни этой стандартности, устойчивости конкретного
состава, ни этой повторяемости в текстах. Системе языка принадле-
жит здесь только модель соответствующей конструкции, сама же
конструкция осуществляется каждый раз по-новому, в зависимости
от смысла данного высказывания, реализуется в ином, каждый раз
новом наборе конкретных единиц. Конкретный состав такой конст-
рукции не сформирован заранее, не существует в готовом, «собран-
ном» виде как повторяющаяся традиционная единица, он формиру-
ется говорящим (пишущим) ad hoc в процессе пользования языком, в
процессе создания высказывания, в данном речевом акте, примени-
тельно к данному тексту. Поэтому мы и должны признать подобные
конструкции не знаками языка, а лишь речевыми, хотя и построен-
ными по языковым моделям, комбинациями языковых знаков.
На протяжении предшествующего изложения постоянно рас-
сматривались факты языка на фоне фактов некоторых искусствен-
ных знаковых систем, настойчиво проводилась мысль о сходстве, об
известном «изоморфизме» между этими системами и языком как
системой знаков. Оправдано ли такое рассмотрение? Не обидно ли
сравнивать язык, это сложнейшее проявление человеческого духа,
этот богатейший мир, тайны которого еще далеко не раскрыты нау-
кой, с какими-то «вульгарными» знаками уличного движения? Не
есть ли такой подход к языку «вульгаризация» и «упрощенчество»?
Видимо, обижаться за язык не следует и никакой вульгаризации и
упрощенчества в самом принципе такого рассмотрения языка нет.
В. И. Ленин называл язык важнейшим средством человеческого об-
щения. Приводя эти слова, нередко не обращают внимания на эпитет
«важнейшее». А между тем, это слово сказано, конечно, не случай-
но. «Важнейшее» значит «не единственное». Это слово показывает
нам, что В. И. Ленин, говоря о языке, мыслил его на фоне других,
менее важных чем язык, средств человеческого общения (прежде
всего, конечно, письма, но далее, возможно, и разных систем сигна-
лизации, символических «языков» науки и т. д.). Генетически все
эти искусственные системы являются вторичными (нередко даже
«третичными» и т. д.) по отношению к языку; они созданы — в
большей или меньшей мере — по его образу и подобию, как его
очень видоизмененные и упрощенные модели. Но самые об-
щие, самые элементарные свойства языка как знаковой системы ими
все-таки моделируются и притом в наиболее чистом, логически
648
Статьи по общему языкознанию
очищенном виде. Именно это и делает их весьма удобным, класси-
ческим объектом семиотического анализа. Именно поэтому сравне-
ние языка с искусственными знаковыми системами может, как мне
кажется, во многом помочь лингвистам в их собственной области26.
Но, конечно, проводя такое сравнение, надо ясно представлять себе
и важнейшие различия между языком и искусственными знаковыми
системами. Эти различия можно свести к трем главным пунктам.
Во-первых, искусственные знаковые системы обслуживают чело-
века в какой-то узкой сфере его деятельности каждая. Правда, пись-
мо— такая искусственная система, которая обслуживает человека
почти во всех сферах его деятельности, но письмо — это система
особого рода, наиболее тесным образом связанная с языком, и по-
этому о нем надо было бы говорить особо. И все же сфера использо-
вания письма, даже в эпоху всеобщей грамотности, значительно уже,
чем сфера использования устной речи. Еще несравненно уже и спе-
циальнее область использования символических «языков» науки,
знаков уличного движения, морской сигнализации флагами, азбуки
Морзе и т. д. Язык же обслуживает человека во всех сферах его жиз-
ни и деятельности и сопровождает его с первых месяцев до послед-
них дней жизни. И в силу этого язык прежде всего количественно
несравненно богаче и качественно гораздо сложнее, чем любая дру-
гая знаковая система. Количественный момент переходит здесь в ка-
чественный момент. Но это лишь одна сторона дела.
Второе различие, по-видимому, заключается в следующем. Ис-
кусственные знаковые системы именно искусственны; они соз-
даны сознательным актом воли, как плод соглашения или ряда со-
глашений, они и в целом, и в деталях имеют продуманный, логиче-
ский характер. Поэтому в искусственных знаковых системах
сознательно избегаются и обычно действительно отсутствуют вся-
кие противоречия, ненужная избыточность, в них нет или почти нет
синонимов, в них совершенно нет (во всяком случае их создатели
стремятся к тому, чтобы не было) омонимии и полисемии. Язык
(каждый язык) — система, создававшаяся стихийно на протяжении
тысячелетий. Никогда ни в чьей голове не существовало единого
26 В известной мере поучительно было бы сравнение языка как знаковой
системы и с такими природными («доязыковыми» и «дочеловеческими»)
явлениями, как «танцы пчел» или звуки, издаваемые вожаком животного
стада в минуту грозящей опасности, и т. п. Но эти явления лежат уже в со-
вершенно иной плоскости, и рамки настоящей статьи не позволяют нам
привлечь их здесь к рассмотрению.
Знаковая теория языка
649
плана его построения и развертывания, и в нем на каждом шагу под-
стерегает нас полисемия, омонимия, синонимия, всякого рода нело-
гичности, противоречия. Язык чрезвычайно избыточен, обладает ко-
лоссальным «запасом прочности». И даже в развитом современном
обществе язык лишь в очень небольшой мере подчиняется созна-
тельной регулировке в некоторых областях (например, в области
терминологии), но в целом он и сейчас почти непроницаем для со-
знательной регулирующей деятельности. В то же время искусствен-
ные знаковые системы меняются по произволу людей очень легко и
безболезненно.
Наконец, последнее и самое важное различие. Искусственные
знаковые системы (кроме, может быть, символических «языков» не-
которых наук), как правило, имеют дело с информацией уже как-то
ранее выраженной, они служат для перекодирования «готовой» ин-
формации из одной формы в другую. Язык же в этом отношении от-
личается от всех остальных знаковых систем. Мысль до ее оформле-
ния с помощью языка, можно сказать, не существует, не является
мыслью в подлинном смысле слова. Содержательная информация,
как правило, впервые создается в тех или иных языковых формах.
Поэтому язык представляется наиболее органически связанным с
мыслью, наиболее естественным ее «вместилищем» и средством ее
формирования. Особенно справедливо это по отношению к родному
языку, который для человека с самого начала его жизни неразрывно
связан с мышлением. Именно в силу «органичности» языкового зна-
ка в его значение может входить и нередко входит эмоциональный
момент, тогда как в знаках большинства искусственных систем эмо-
циональные моменты, как правило, отсутствуют.
ОБ ОСНОВНЫХ
И ПРОМЕЖУТОЧНЫХ ЯРУСАХ
В СТРУКТУРЕ ЯЗЫКА
Проблема стратификации языковой структуры является одной из
важнейших теоретических проблем языкознания. Разумеется, уста-
новление «вертикальной» иерархии языковых единиц есть лишь од-
но из направлений в исследовании многомерной структуры языка.
Оно не исключает, а, напротив, предполагает и другие направления
структурного исследования, в частности в плане соотношения язы-
ковых инвариантов, языковых вариантов и речевых реализаций рас-
сматриваемых единиц1; в плане соотношения выражения и содержа-
ния, значения и «значимости» (valeur); в плане структуры семанти-
ческих оппозиций и т. д. При установлении вертикальной иерархии
нельзя игнорировать и переходные, смешанные и периферийные яв-
ления. Если иногда, рассуждая об уровнях, или ярусах языковой
структуры (в дальнейшем мы предпочитаем термин «ярус» как ме-
нее многозначный), или о соответствующих уровнях лингвистиче-
ского исследования, некоторые авторы слишком настаивали на их
«сепарации», это вытекало из тех или иных особенностей подхода
1 Языковые варианты («аллолексемы», «алломорфемы», «аллофонемы»
и т. п.) следует четко отграничивать от экземпляров речевой реализации
(«лексов», «морфов», «фонов»). В связи с применяемой здесь терминологией
см.: Pulgram Е. A proposal: allophoneme, allomorpheme // General Linguistics.
Vol. 2. 1961. P. 72—74. В нашем понимании понятие языкового варианта
(«аллоэмы») охватывает, применительно к значащим единицам, как случаи
«экспонентного», так и случаи семантического варьирования (т. е. варьиро-
вания как «означающего», так и «означаемого»).
Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка
651
этих авторов2, а не из специфики самой проблемы, существо кото-
рой как раз и состоит в изучении живого систематического взаимо-
действия ярусов. Наконец, если теория ярусов до сих пор разрабаты-
вается применительно главным образом к линейным, сегментным
единицам языка, то это не значит, что она органически связана с не-
дооценкой значений (не выстраивающихся, как известно, в линей-
ную последовательность), или с недооценкой супрасегментных яв-
лений плана выражения.
Выделение по крайней мере таких классов элементов языковой
структуры, как предложение (вернее, его структурная и интонаци-
онная модель), слово, морфема (и ее супрасегментные эквиваленты),
фонема (и ее супрасегментные аналоги), дифференциальный при-
знак фонемы («меризм»), является сейчас более или менее общепри-
знанным, хотя, конечно, о каждой из этих единиц существуют раз-
норечивые мнения. Некоторыми языковедами выделяется еще семе-
ма (семантический минимум, семантический множитель и т. д.) как
субморфемная единица плана содержания3. Мы назовем ярусы, со-
ответствующие перечисленным классам единиц, основными
ярусами (причем ярус семем мыслится как иерархически равно-
ценный ярусу фонем и ярусу «меризмов», как бы расположенный
рядом, но не соприкасающийся с ними). Однако один из основных
ярусов, ярус слов, представляется правильным разделить на два от-
дельных яруса, соответственно двум важнейшим концепциям слова.
Терминологически эти ярусы можно было бы обозначить как «ярус
лексем» (верхний) и «ярус глоссем» (нижний).
Ярус лексем охватил бы, во-первых, все «знаменательные слова»,
включая их аналитические формы и формы с отделенными, дистант-
но расположенными компонентами, вроде нем. steh ... auf «встань»,
а, во-вторых, фразеологические сочетания, функционально эквива-
лентные слову, составные термины и т. д. Критерием лексемы сле-
довало бы считать ее синтаксическую монолитность во всех формах
(во всех аллолексемах)4: буду писать, в доме, более крепкий столь
2 Сепарация ярусов типична для классического дескриптивизма, но сей-
час она успешно преодолевается. См., в частности: Lamb S. Outline of Strati-
ficational Grammar. Washington, 1966.
3 Впервые семему (под названием «сема») выделил, как известно,
Вл. Скаличка (см.: Skalicka И Zur ungarischen Grammatik. Praha, 1935. S. 13).
Из более поздних работ см., в частности: Ebeling С. L. Linguistic Units.
’s-Gravenhage, 1960. Р. 83—101.
4 См. выше, примеч. 1. В данном случае имеются в виду грамматические
аллолексемы (т. е. словоформы).
652
Статьи по общему языкознанию
же неделимы на члены предложения, как и пишу, дом, крепкий, а в
железная дорога, белая ночь, хотя формально и выделяются опреде-
ление и определяемое, подчиненный компонент либо совсем неспо-
собен к самостоятельному распространению посредством другого
слова, либо такое распространение (мутно белые ночи) ведет к рас-
паду фразеологизма. Вероятно, к ярусу лексем следовало бы отнести
и те служебные слова, которые затруднительно включить в состав
аналитических форм какого-либо знаменательного слова, например,
в русском языке союзы, вопросительную частицу ли и т. п. Критери-
ем отнесения этих элементов к лексемам была бы их «остаточная
вычленимость»: они образуют в предложении некий остаток, когда
из него выделены все члены предложения и все аналогичные им
единицы (вводные слова, обращения и т. п.).
Ярус глоссем охватил бы только синтетические формы знамена-
тельных и служебных слов, т. е. только формы, неделимые на дис-
тантно располагаемые и «раздельнооформленные» части. Глоссема
или, если речь идет об изменяемой глоссеме, ее формы (грамматиче-
ские аллоглоссемы) обладают подвижностью в предложении, неог-
раниченной линейной отделимостью от соседних глоссем, переста-
вимостью относительно других глоссем, но сама глоссема ни в од-
ной из своих форм не может быть разорвана вставкой другой
глоссемы. Глоссемами являются, в частности, и сложные слова,
компоненты которых нераздвигаемы и непереставляемы (железно-
дорожный и т. п.), но, например, aufstehen есть сочетание двух глос-
сем. Будучи последовательными, мы должны признать отдельными
глоссемами не только служебные слова в обычном смысле (предло-
ги, артикли, вспомогательные глаголы и т. д.), но и такие элементы,
как формант 5 в possessive case английского и некоторых других
германских языков (the man's son — the man I saw yesterday's son),
причем, разумеется, и в тех случаях, когда он находится в контакт-
ной позиции. Таким образом, the man's son есть сочетание четырех
глоссем, объединяемых в две лексемы: the man’s (аллолексема, т. е.
словоформа лексемы man) и son.
Иной характер носят случаи типа право- и левобережный, до- и
послевоенный: здесь элементы право-, до- выступают как сокращен-
ные репрезентанты лексемы (и глоссемы) в контексте, благоприят-
ствующем эллипсу, как речевые, контекстно обусловленные сокра-
щения полной лексемы (и глоссемы), и это не свидетельствует о
распадении данной полной единицы на две глоссемы (право и бе-
режный). Сходным образом должны трактоваться и типичные для
агглютинативных языков случаи «вынесения за скобку» граммати-
Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка
653
ческого показателя однородных членов предложения вроде турецк.
Hersey kimildiyor, sendeliyor ve guliiyordu «Все двигалось, кишело и
смеялось». Здесь -du, хотя и относится ко всем трем глаголам, не
превращается в отдельную глоссему, как не получает статуса от-
дельной глоссемы и предшествующая часть глагольной словоформы.
Предлагаемое разделение яруса слов на лексемный и глоссемный
ярусы в общем соответствует требованиям некоторых авторов не
объединять в одном понятии разные концепции слова5. Конечно, во
всех тех случаях, когда имеется в виду как лексема, так и глоссема,
старый термин «слово» вполне применим.
Лексеме и глоссеме как единицам, выделяемым в «лексическом
измерении», в другом, «грамматическом измерении», соответствует
грамматическая (морфологическая) категория, объединяющая грам-
матические аллолексемы (и аллоглоссемы) не по тождеству лексиче-
ских, а по тождеству и противопоставленности их грамматических
значений. Можно было бы, следовательно, говорить, если угодно, о
ярусе или двух ярусах грамматических категорий слова. Но для та-
ких ярусов нельзя было бы найти места в общей иерархии: грамма-
тические категории, очевидно, мыслятся, не как лежащие над или
под лексемами и глоссемами, или между ними, а как лежащие в дру-
гой плоскости, как бы перпендикулярно к основной иерархической
оси. Разумеется, в пределах грамматического измерения есть своя
иерархия, и в частности, «ярус синтетически выраженных граммати-
ческих категорий» (соответствующий глоссемам) лежит ниже «яруса
любых грамматических категорий слова» (соответствующего лексе-
мам)6. В дальнейшем мы не будем возвращаться снова к этим грам-
матическим ярусам.
5 См., в частности, в советском языкознании: Тройский И. М. Несколько
замечаний о границах слова и его структуре // Морфологическая структура
слова в языках различных типов. М.; Л., 1963. С. 222 и сл.; Яхонтов С. Е. О
значении термина «слово» // Морфологическая структура слова в языках
различных типов. М.; Л., 1963. С. 165 и сл.; Леонтьев А. А. О понятии фор-
мально-грамматического слова (на материале немецкого языка) И Пробле-
мы морфологического строя германских языков. М., 1963. С. 48 и сл.
6 Например, в русском языке категория падежа состояла бы в рамках
нижнего грамматического яруса из шести граммем, а в рамках верхнего
включала бы еще и множество аналитических падежных граммем, которые
можно было бы, если угодно, назвать «инэссивом» (в столе), «аблативом»
(из стола), «аллативом» (к столу) и т. д. В английском языке категория
времени в рамках нижнего яруса состояла бы из двух граммем — Present и
Past Indefinite, — а в рамках верхнего яруса — из значительно большего
числа граммем, и т. д.
654	Статьи по общему языкознанию
Основные ярусы можно определить как ярусы минимальных,
т. е. с той или иной точки зрения далее неделимых единиц
языка7: предложение — наименьшая коммуникативная единица,
минимум «законченной мысли», минимум целостного сообщения;
лексема — единица, способная выступать как минимальный синтак-
сически неделимый компонент предложения1, глоссема — наимень-
шая единица, обладающая подвижностью в предложении; морфе-
ма — наименьшая значащая (двусторонняя) единица, минимальный
«знак-информатор», далее неделимый, «поскольку мы не будем от-
влекаться от значения»8. Ниже морфемы мы уже имеем дело с одно-
сторонними единицами: в плане содержания с семемой — мини-
мальной единицей смысла, а в плане выражения с фонемой — наи-
меньшей линейной единицей, выполняющей в рамках экспонента
знаков-информаторов конститутивную и дистинктивную функцию,
и с «меризмом» — минимальным лингвистически релевантным ар-
тикуляторно-акустическим признаком фонемы.
Не подлежит сомнению, что различия между единицами разных
ярусов носят качественный, функциональный характер и что
эти различия полностью сохраняются и в тех нередких случаях, ко-
гда единица высшего яруса линейно совпадает с единицей низшего
яруса, т. е. вмещает только одну единицу низшего яруса. Вместе с тем
в соотношениях ярусов есть и определенная количественная, «габа-
ритная» сторона: сегментная единица высшего яруса (если только это
не единица с нулевым экспонентом) не может быть линейно меньше
(короче в речевой цепи) сегментной единицы любого низшего яруса
и не может вмещать не целое число таких единиц. Иными словами,
она всегда линейно содержит в себе целое число
сегментных единиц каждого низшего яруса9.
Выдвинув этот тезис, мы должны рассмотреть некоторые специ-
альные случаи, которые могут представляться исключениями. Во-
7 См.: ЩербаЛ. В. О дальше неделимых единицах языка И Вопросы
языкознания. 1962. № 2. С. 99—101. Эта статья, относящаяся к раннему пе-
риоду творчества Л. В. Щербы и оставшаяся незаконченной, имеет тем не
менее очень важное значение для разработки теории ярусов языковой
структуры.
8 Его же. Указ. соч. С. 100.
9 Сформулированный сейчас принцип несколько отличается от принципа
«безостаточной членимости высказывания» (total accountability), выдвинуто-
го дескриптивистами — фактически уже Л. Блумфилдом (см.: BloomfieldL.
Language. N. Y., 1933. P. 162), а в более прямой форме Ч. Хоккетом (см.:
Hockett Ch. F. Problems of morphemic analysis H Language. № 23. 1947. P. 332).
Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка
655
первых, это недосказанные, оборванные на полуслове предложения.
Они часто встречаются в речи, но их недосказанность, конечно, не
может считаться принадлежащей системе языка. Во-вторых, это
случаи гаплологии и фузии, т. е. случаи «поглощения» и «слияния»
частей морфем на морфемных стыках. Но эти случаи полностью ук-
ладываются в рамки чередований тех или иных фонем с нулем или с
другими фонемами, и по существу не требуют ни проведения мор-
фемной границы «внутри фонемы» (в середине фонемного сегмен-
та), ни оперирования дробными долями морфем в системе слово-
формы. Так, членя на морфемы русский инфинитив печь, не стоит
«делить» /ё/ между двумя морфемами, а следует или целиком отне-
сти его к корню (признав, что показателем инфинитива является
здесь нуль), или, если угодно, считать его — опять-таки целиком —
морфемой (вариантом морфемы) инфинитива (а для корня прини-
мать чередование последнего согласного с нулем). Единственное
подлинное исключение — это аббревиатуры, которые составляются
из условных кусков слов, не обязательно вмещающих целое число
морфем (и даже из названий букв, графически репрезентирующих
компоненты сложносокращенного наименования). Но это — совер-
шенно особый случай, требующий специальной оговорки.
Практически при описании языка лингвисты широко пользуются,
помимо единиц основных ярусов, и многими другими единицами.
Некоторые из этих единиц, по существу, являются односторонними
и относятся только к плану выражения. Они могут составить свою
обособленную иерархию, продолжающую вверх линию «меризм» —
фонема. Таковы слог и такт (или, у Ч. Хоккета, слог — микросег-
мент— макросегмент)10. Конечно, эти «чисто-фонетические» еди-
ницы в какой-то степени соотносятся с ярусами единиц двусторон-
них, но только в самом общем и приблизительном смысле и к тому
же — очень по-разному в разных языках11. Мы не будем касаться их
в дальнейшем изложении. Другие единицы, выделяемые, помимо
основных, в ходе лингвистического анализа, являются двусторонни-
10 См.: Hockett Ch. F. Linguistic elements and their relations // Language.
№37. 1961. P. Збисл.
11 Ср.: Реформатский А. А. К вопросу о фоно-морфологической делими-
тации слова И Морфологическая структура слова в языках различных типов.
М.; Л., 1963. С. 65—66. Интересную попытку включить слог в общую ие-
рархию языковых единиц предпринимает И. Ф. Вардуль (см.: Вардуль И. Ф.
Ярусы языковой системы и универсалии И Конференция по проблемам изу-
чения универсальных и ареальных свойств языков. Тезисы докладов. М.,
1966. С. 18—21).
656
Статьи по общему языкознанию
ми, и многие из них хорошо включаются в общую иерархию ярусов
языковой структуры, отчасти в качестве единиц, более высоких, чем
предложение («период», «сложное синтаксическое целое» и т. д.)12, а
главным образом в качестве единиц промежуточных ярусов. На рас-
смотрении этих последних мы сосредоточим свое внимание.
Представляется целесообразным выделить следующие проме-
жуточные ярусы: а) по меньшей мере два промежуточных син-
таксических яруса — между предложением и лексемой; б) несколько
промежуточных морфологических ярусов, или ярусов основ и фор-
мантов — между словом (лексемой и глоссемой) и морфемой;
в) морфонологический ярус — между морфемой и фонемой. Едини-
цы промежуточных ярусов не имеют пока какого-либо общего обо-
значения. Мы назовем их тмемами (др.-греч. трстща «часть»; здесь
имеется в виду «часть, компонент единицы вышестоящего основно-
го яруса»). Обоснование вводимого термина будет дано ниже. По-
скольку мы подробнее говорили о слове, обзор тмем удобнее начать
с того, что стоит ближе к слову, т. е. с его компонентов — основы и
форманта.
Основу некоторые авторы запросто зачисляют в разряд морфем.
Но такая практика явно противоречит самому определению морфе-
мы как минимальной, далее неразложимой значащей единицы языка.
Ведь в понятие основы, как известно, не входит признак минималь-
ности, неразложимости. Очевидно, понятие основы, если оно сохра-
няется как единое понятие, лежит в иной плоскости, чем понятие
морфемы, относится к другому, надморфемному ярусу языковой
структуры. То же самое следует сказать и о форманте, часто, но не
обязательно вмещающем одну морфему. Отметим, что основа и
формант могут быть выделены либо в качестве компонентов лексе-
мы, либо в качестве компонентов глоссемы. Соответственно мы го-
ворим о лексотмемах и глоссотмемах. Так, в английской
аналитической форме had worked мы имеем следующие глоссотме-
мы: две основы, в орфографической записи ha- и work- (основы, со-
ответственно, вспомогательного и «знаменательного» глагола), и два
форманта----d и -ed. Но при анализе по лексотмемам получаем
иное: одну основу work- (общую всем синтетическим и аналитиче-
12 Впрочем некоторые лингвисты отрицают возможность выделения
языковых ярусов, лежащих выше предложения. Так, по мнению Э. Бенве-
ниста, все, что выше предложения, относится уже только к области речи.
См.: Бенвенист Э. Уровни лингвистического анализа И Новое в лингвисти-
ке. Вып. IV. М., 1965. С. 442 и 445^448.
Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка 657
ским формам глагола to work) и один сложный формант ha-d...-ed, в
составе которого ha-...-ed выражает перфектность (ср. has worked, to
have worked и т. n.), a -d— прошедшее время. Далее основа и фор-
манты могут быть выделены либо с учетом словоизменительного
варьирования лексемы или глоссемы, либо по отношению к их сло-
вообразовательной структуре. В первом случае мы получаем формо-
образующую основу13 и форманты отдельных форм, во втором —
производящую словообразовательную основу и словообразователь-
ный формант, в совокупности составляющие основу данной лексемы
или глоссемы.
Переходим к синтаксическим промежуточным ярусам. Если та-
кие рассмотренные выше единицы, как лексема, глоссема, основа,
формант обладают устойчивым или относительно устойчивым
(варьирующимся лишь в строго определенных пределах) фонемным
составом, то все синтаксические единицы выступают в плане языка
лишь как модели (структурные, структурно-интонационные, струк-
турно-позиционные), т. е. носят, так сказать, алгебраический харак-
тер. Это в равной мере относится и к предложению, и к единицам
промежуточных синтаксических уровней, компонентам предложе-
ний — фразотмемам.
Фразотмемами нижнего яруса являются классические члены
предложения с их подразделениями (такими, например, как глаголь-
ное и именное сказуемое, прямое и косвенное дополнение, согла-
суемое и несогласуемое определение, обстоятельство места, време-
ни, образа действия и т. д.) и вставные элементы предложения,
включаемые в него позиционно и интонационно — обращения,
вводные слова и т. д. Фразотмемы верхнего яруса — это шахматов-
ские «составы» — господствующий и зависимый, это «непосредст-
венно составляющие предложения» в концепциях дескриптивистов,
наконец, при ином подходе, это «данное» и «новое» (тема и рема) в
концепциях актуального членения предложения. Здесь важно ука-
зать еще на одно противопоставление, логически не зависящее от
только что перечисленных (как и они не зависят от него и друг от
друга) — на противопоставление «ядра» и «неядра» предложения.
Грубо говоря, ядро — это главные, а неядро — второстепенные чле-
13 Иногда — несколько формообразующих основ для отдельных групп
форм (например, в славянском и индоевропейском спряжении), из которых
лишь в результате дальнейшего анализа может быть выделена (кроме слу-
чаев супплетивности) общая формообразующая основа данной лексемы или
глоссемы.
658
Статьи по общему языкознанию
ны предложения, а точнее — ядро, или, если угодно, «конфигура-
ция» охватывает структурно необходимые, обязательные компонен-
ты модели, неядро — ее факультативные, потенциальные компонен-
ты, ее возможные «распространения», наконец, то, что в структур-
ных формулах предложения заключают в скобки и что создает
частные варианты модели. Как основы и форманты могут вмещать
по одной морфеме или по несколько морфем, так и фразотмемы
(нижнего и верхнего яруса) могут реализоваться в одной словофор-
ме (форме одной лексемы или глоссемы) или в некотором сочетании
словоформ, в частности и в виде целого предложения — придаточ-
ного того или иного типа или вводного, в свою очередь членящегося
на фразотмемы.
К промежуточным единицам, стоящим между предложением и
словом, очевидно, нужно отнести и свободное словосочетание. Но
как ни толковать словосочетание, мы вынуждены будем признать,
что это единица особая, не находящая себе вполне определенного
места в иерархической последовательности выделенных фразотмем.
По существу характер синтаксических единиц, стоящих (хоти и в
несколько другом смысле) между словом и предложением, имеют
также инкорпоративные комплексы «полисинтетических» языков и
аналогичные им в некоторой мере окказиональные композиты вроде
нем. Faustbeispiel, Hamletzitat или русск. двадцатидвухметровый (явле-
ние «синтаксического основосложения»). Промежуточность подобных
образований заключается в том, что внешне, по своему построению
(«цельнооформленности» и т. п.) они или совпадают, или сближают-
ся с лексемами (и даже глоссемами), а функционально соответствуют
свободным словосочетаниям (Beispiel aus Faust, длиной в 22 метра
и т. д.) и даже — в языках с развитой инкорпорацией — целым
предложениям. Думается, однако, что такого рода образования не
составляют отдельного промежуточного яруса языковой структуры,
а скорее должны рассматриваться как смешанный, переходный тип,
в котором своеобразно совмещены черты двух различных ярусов.
Перейдем из области синтаксиса в сферу морфонологии. Между
ярусом морфем и ярусом фонем пролегает наиболее глубокий рубеж
в структуре языка, более глубокий, чем между любыми двумя дру-
гими ярусами. И все-таки даже здесь, на границе значащих, двусто-
ронних единиц языка, включающих семантический компонент —
семему и единиц односторонних, только конститутивных и дистинк-
тивных, на границе, разделяющей знаки-информаторы, или собст-
венно знаки, и «знаки-дистинкторы», или, по Л. Ельмслеву, «фигу-
ры», также лежат промежуточные, переходные явления.
Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка
659
Так, во многих случаях фонемных чередований мы встречаемся в
рамках экспонента морфемы с более короткими сегментами, не чис-
то дистинктивными, а обнаруживающими некоторую степень семан-
тизации, однако настолько слабую, близкую к нулю, что их невоз-
можно признать экспонентами отдельных морфем. Например, при
сравнении аллоэкспонентов корневой морфемы рук- в современном
русском языке мы можем выделить в них «постоянный сегмент» или
«(pars) communis» /ги/ и «(partes) ргорпае»14 /к/, скажем, в рука, руку,
/к’/ (руке, руки) и /ё/ (ручной, вручить и т. д.), в совокупности обра-
зующие «переменный сегмент» в рамках экспонента данной морфе-
мы. Переменный сегмент представлен рядом чередующихся фонем,
или «морфонемой», или «альтернемой» /к ~ к’ ~ ё/15. Отдельные рго-
рпае несомненно в какой-то мере ассоциируются здесь с определен-
ными образованиями (например, /ё/ — с различными производными
от рука, /к’/ — с определенными падежно-числовыми формами этого
слова), а значит, в известной мере семантизуются, хотя и не в такой
мере, чтобы можно было говорить о «внутренней флексии», а тем
менее о распадении морфемы рук- на «меньшие» морфемы ру- и -к-.
Перед нами здесь единая морфема, однако ее экспонент составлен из
двух частей, из двух морфотмем.
Иначе обстоит дело, когда чередование фонем получает вполне
четкую грамматическую функцию и тем самым превращается во
внутреннюю флексию индоевропейского или семитского типа. Тогда
оно либо становится (в индоевропейских языках) супрасегментным
эквивалентом морфемы — супрасегментным в том смысле, что по
времени реализации этот эквивалент совпадает с частью сегментной
морфемы, либо же communis и ргорпае действительно превращаются
в разные сегментные морфемы. Последняя трактовка издавна приня-
та в семитологии, различающей «корень» и «схему» (или, пользуясь
термином И. А. Мельчука, «трансфикс»)16. Конечно, между пере-
численными возможностями нет глухих перегородок, и в тех или
иных случаях чередований можно спорить, имеем ли мы дело с
морфотмемами, супрасегментными эквивалентами морфем или сег-
ментными морфемами.
14 Ср.: Wells R. S. Automatic alternation И Language. 25. 1949. Р. 104—105.
15 То, что фонемное чередование /к/ ~ /к7 в этом примере «живое» (в от-
личие, например, от тку ~ ткешь), а /к/ ~ /ё/ — «историческое», в данной
связи не играет роли.
16 Ср.: Мельчук И. А. О «внутренней флексии» в индоевропейских и се-
митских языках // Вопросы языкознания. 1963. № 4. С. 35 и сл.
660
Статьи по общему языкознанию
Помимо более или менее регулярных морфотмем, к морфонологи-
ческому промежуточному ярусу принадлежат и некоторые споради-
ческие и периферийные явления. Например, говоря о таких частично
сходных по звучанию и по значению словах, как нем. Gipfel и Wipfel,
или русск. ноготь и коготь, мы, с одной стороны, должны выделить
части g-, w- и -ipfel и /п-/, /к-/ и /-6gat7 соответственно, но, с другой
стороны, вряд ли можем приписать этим частям статус морфем.
Однако, по-видимому, не являются единицами промежуточного
морфонологического яруса так называемые «пустые морфы». При
том широком понимании языкового значения, которое принято сей-
час многими языковедами, этим «морфам» нельзя отказать в значе-
нии, только значение у них — специфическое. Речь идет о едини-
цах— носителях парадигматической информации (например, пока-
зателях деклинационных или конъюгационных разрядов, вроде /-о-/
в несешь или /-i-/ в стоишь), о единицах — показателях связи (на-
пример, о подлинных интерфиксах, или соединительных морфемах в
сложных словах) и т. п., словом, о морфемах, — правда специфиче-
ских, лежащих, так сказать, на периферии понятия «морфема». Не
являются единицами промежуточного яруса и те сегменты, которые
А. А. Реформатский называет «радиксоидами» (например, бужен'- в
буженина) и «суффиксоидами» (например, -их в жених)'1. Это тоже
несомненные морфемы, только не «рекуррентные», или «мультива-
лентные», а «резидуальные», или «унивалентные» и тем самым тоже
периферийные. Недаром условием выделения унивалентных морфем
является соседство с ними, в рамках того же слова или той же осно-
вы, какой-либо мультивалентной морфемы (в наших примерах —
суффикса -ин- и корня жен- соответственно).
Принцип целого числа низших сегментных единиц в составе
высшей, сформулированный на с. 654, действует и по отношению к
единицам промежуточных ярусов. Морфотмема всегда линейно
вмещает целое число фонем, морфема — целое число морфотмем,
основа и формант — целое число морфем. Оговорку можно сделать
только относительно основ аббревиатур — соответственно сказан-
ному выше. Продвигаясь от глоссотмемы вверх, мы встречаемся,
однако, и с параллельными классами единиц, классами, не состоя-
щими между собой в иерархических отношениях. Так, и глоссема и
лексотмема вмещают по целому числу глоссотмем, но членение
формы лексемы на формы глоссем (например, had worked на had и
17 См.: Реформатский А. А. Что такое структурализм // Вопросы языко-
знания. 1957. № 6. С. 34.
Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка
661
worked, болг. с молив «карандашом» на с и молив) может совпасть и
не совпасть с членением этой формы на лексотмемы (в случае с мо-
лив оно совпадает, в случае с моливи «карандашами» или had
worked — нет, причем лексотмема-основа содержит лишь часть
глоссемной формы, а лексотмема-формант — целую глоссемную
форму и часть другой глоссемной формы: с...-и, had...-ed). Отсюда
следует, что между глоссемой и лексотмемой нет иерархического
соотношения, что они, так сказать, параллельны. Так же и выделен-
ные выше фразотмемы верхнего яруса представляют собой парал-
лельные классы: деление на господствующий и зависимый состав
принципиально перекрещивается с делением на ядро — неядро, и
очень часто не совпадает с делением на данное и новое. В остальном
же принцип целого числа низших единиц соблюдается и в верхних
ярусах языковой структуры: лексема содержит целое число глоссем
и целое число лексотмем, фразотмема нижнего яруса — целое число
лексем, любая фразотмема верхнего яруса — целое число фразотмем
нижнего яруса, предложение — целое число фразотмем любого
класса.
Теперь уместно поставить вопрос, присущи ли единицам раз-
ных промежуточных ярусов какие-либо общие функциональные
или структурные особенности, отличающие их от единиц основных
ярусов.
Если основные ярусы были определены выше как ярусы мини-
мальных, с той или иной точки зрения далее неделимых единиц, то
общая характеристика промежуточных ярусов может быть дана по
их соотношению с основными ярусами. Для выявления этого соот-
ношения существенно учесть некоторые идеи Э. Бенвениста, хотя
французский исследователь имел в виду только ярусы, названные
здесь основными. Бенвенист подчеркивал, во-первых, что любая
языковая единица (кроме самой низшей — «меризма») содержит в
себе конститутивные элементы низшего яруса, и это определяет ее
форму, и, во-вторых, что любая языковая единица (кроме самой
высшей — предложения) выступает в качестве «интегранта» едини-
цы высшего яруса, и это есть ее значение18. Нам представляется, что
вместо формы в данном случае точнее говорить о формальной
структуре, а вместо значения — о функции19. Самый же принцип,
18 См.: Бенвенист Э. Указ. соч. С. 438 и сл., а особенно с. 442—444.
19 Это второе уточнение особенно существенно. В качестве интегрантов
высших единиц выступают у Бенвениста и единицы, не имеющие значения
в общепринятом смысле («меризм» и фонема), и, наоборот, предложение не
662
Статьи по общему языкознанию
согласно которому формальная структура определяется по отноше-
нию к нижестоящей, а функция — по отношению к вышестоящей
единице, имеет, как нам кажется, громадное значение для теории
ярусов в целом и, в особенности, в связи с введением понятия про-
межуточного яруса. Именно выделение промежуточных ярусов по-
зволяет четче дифференцировать «интегративные» и «конститутив-
ные» отношения между ярусами языковой структуры.
Дело обстоит так, что промежуточные ярусы по-разному соотно-
сятся с ближайшим высшим основным и с ближайшим низшим ос-
новным ярусом.
По отношению к единицам ближайшего высшего основного яру-
са единицы промежуточного яруса выступают в качестве их спе-
цифических функциональных и н те гр антов, т. е. ин-
тегрантов, несущих специфические функции в составе высшей еди-
ницы. Именно поэтому промежуточные единицы правомерно
обозначить общим термином «тмема», как это было предложено
выше. В ряде случаев могут быть выделены тмемы — непосред-
ственные интегранты (непосредственно составляющие) и тмемы —
интегранты интегрантов (составляющие непосредственно состав-
ляющих). Так, по отношению к предложению мы выделяем фразо-
тмемы двух ярусов, например шахматовские составы и классические
члены предложения, по отношению к слову (лексеме или глоссе-
ме) — формообразующую основу и форманты, а в пределах формо-
образующей основы — производящую основу и словообразователь-
ный формант. Типичной является парная соотносительность тмем в
рамках единиц высшего яруса: господствующий и зависимый со-
став, подлежащее и сказуемое, данное и новое, ядро и неядро, осно-
ва и формант, наконец, communis и ргорпае — соотносительные
парные понятия, в какой-то мере взаимно предполагающие друг
друга. Функции первой и второй тмемы в каждой такой паре качест-
венно различны, с известной точки зрения даже противоположны, и
высшая единица выступает как двуединое целое, как некое «единст-
во противоположностей». Особенно справедливо это по отношению
к предложению, создаваемому «актом предикации», и к слову, соз-
даваемому, во всяком случае в аффиксирующих языках, «актом
несет, по Бенвенисту, интегративной функции, но было бы странно отказать
предложению в значении. Впрочем Э. Бенвенист и сам отмечает, что поня-
тие значения имеет «еще один аспект» (соотнесенность языкового элемента
с «миром объектов» и т. д., см.: Там же. С. 444—445), никак не сводимый к
интегративной функции.
Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка
663
оформления основы с помощью формантов». Конечно, есть и пред-
ложения, и слова, которые не подводятся, по крайней мере прямо и
непосредственно, под действие указанного принципа, но это не под-
рывает его типичности в процессах порождения предложения и слова.
Рассматривая парную соотносительность тмем, мы замечаем еще
одну черту: во многих случаях тмемы противостоят друг другу как
постоянная и переменная часть при языковом варьировании данной
единицы высшего основного яруса. Среди фразотмем таковы соот-
ношения между ядром и неядром: ядро соответствует инварианту
модели предложения, а присоединяемые к нему элементы неядра в
совокупности создают все богатство возможных языковых вариан-
тов этой модели. Аналогичны и отношения в рамках слова: формо-
образующая основа слова выступает как постоянная часть лексемы
или глоссемы (часть, неизменная в своем морфемном составе на
протяжении всей парадигмы словоизменения)20, а формант меняется
от формы к форме, т. е. оказывается переменным компонентом в со-
ставе целого. Так же и внутри экспонента морфемы: communis по
определению является общей частью всех алловариантов, a partes
ргорпае характеризуют отдельные аллоэкспоненты и входят в состав
инварианта лишь как абстрактная альтернема, т. е. как величина по
определению переменная.
Нужно сказать, что даже там, где (в отличие от рассмотренных
выше случаев) нет прямой «бинарности» тмем, например, в области
второстепенных членов предложения, мы все равно констатируем,
что за отдельными тмемами (например, дополнением, определением,
обстоятельством, вводным словом, обращением) закреплены специ-
фические функции в составе целого. Одно лишь словосочетание —
промежуточная синтаксическая единица, стоящая особняком, не
только не входит в бинарные противопоставления, но и оказывается
величиной, в функциональном отношении очень неопределенной, не
имеющей своего четкого места в структуре предложения.
Что касается соотношения между промежуточными единицами и
единицами ближайшего нижестоящего основного яруса, то эти по-
следние единицы никак не являются функциональными интегранта-
ми промежуточных единиц (как и вышестоящих основных единиц),
а служат для тех и других всего лишь строительным мате-
риалом. Хотя конкретная «фактура» этого материала не безраз-
лична для «постройки» как целого, принцип организации постройки,
по существу, не дан, не заложен в материале как таковом.
20 Или на протяжении какой-то части парадигмы, если речь идет об «ос-
нове группы форм» (см. выше, примеч. 13).
664
Статьи по общему языкознанию
Так, слова — лишь строительный материал для всех синтаксиче-
ских единиц, т. е. и для предложений, и для фразотмем верхнего и
нижнего ярусов; синтаксические единицы реализуются в словах, но
не сводятся к сочетаниям (или суммам) слов (лексем, глоссем или их
отдельных форм). Именно поэтому формулировки вроде «предложе-
ния состоят из слов» очень неточны: при таком способе выражения
стирается функциональная специфика предложения, теряется заложен-
ное в нем «движение мысли», да и в чисто формальном плане оста-
ются в тени такие важнейшие супрасегментные черты предложения,
как интонация и порядок слов. То же относится в определенной сте-
пени и ко всем фразотмемам: фразотмема очень часто реализуется в
форме одного слова, но специфической интегративной функцией в
составе предложения эта фразотмема обладает именно как опреде-
ленная фразотмема, а не как слово или форма слова, использованная
для ее реализации. Сказать же «предложение состоит из шахматов-
ских составов» или «из данного и нового», «из ядра и неядра», «из
членов предложения» не будет неточно, так как здесь функциональ-
ная специфика предложения как целого уже предусмотрена функ-
циональной характеристикой соответствующих фразотмем (и даже
супрасегментные черты целого в той или иной степени вытекают из
соответствующих характеристик отдельных фразотмем, — например
в ряде языков определенные члены предложения занимают опреде-
ленные места, данное и новое тоже часто связаны с определенным
порядком мест или с интонационным выделением, интонационное
выделение характерно для обращений, вводных слов и т. д.).
Аналогичным образом и слово, а также основа и формант слова,
все равно, идет ли речь о слове лексемном или глоссемном, и соот-
ветственно о лексотмемах или глоссотмемах, реализуются в морфе-
мах, но не могут быть сведены к простой сумме соответствующих
морфем. Для слова (и для его основы) всегда в той или иной степени
характерна идиоматичность, невыводимость или неполная выводи-
мость значения целого из значения частей, узуальная закрепленность
значения, порой лишь очень отдаленно соответствующего «морфем-
ному составу» слова или основы. Даже и в чисто формальном плане
такая супрасегментная характеристика слова, как место ударения,
лишь в некоторых языках выводима из свойств соответствующих
морфем. Своего рода идиоматичность характерна не только для сло-
ва и основы и не только для составных лексем (фразеологизмов) по
сравнению с входящими в них глоссемами, но в ряде случаев и для
сложных формантов и, соответственно, для оформляемых ими грам-
мем. Так, значение аналитического перфекта современных роман-
Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка
665
ских и германских языков в синхронной плоскости невыводимо из
морфемного состава соответствующих формантов. Наконец, и фо-
немы представляют собой лишь строительный материал для экспо-
нентов морфем и для морфотмем, составляющих эти экспоненты.
Рассматривая тмемы, как и единицы основных ярусов, с точки
зрения их формального состава, мы можем сказать, что все они реа-
лизуются в «блоках» нижестоящих единиц, причем в частном слу-
чае — в блоках «одноместных», т. е. вмещающих по одной такой (но
обязательно целой) единице. И снова, как и в других отношениях, из
общей картины выпадает словосочетание: обычно оно понимается
как сочетание минимум двух слов, т. е. обязательно представляет
собою минимум двухместный блок, единицу, «закрытую снизу», в
отличие от всех других единиц в структуре языка.
Резюмируя, мы можем сказать, что интегративные и чисто кон-
ститутивные отношения, выделенные в иерархии языковых уровней
Э. Бенвенистом, дифференцируются таким образом, что интегратив-
ные отношения типичны на отрезке «промежуточный ярус — бли-
жайший вышестоящий основной», а чисто конститутивные — в ос-
новном на участке «промежуточный ярус — ближайший нижестоя-
щий основной». В общей форме единица любого промежуточного
яруса (тмема) может быть, следовательно, определена как специ-
фический интегрант (или интегрант интегранта)
единицы ближайшего высшего основного яруса,
реализуемый в единицах ближайшего низшего
основного яруса и линейно вмещающий целое
число таких единиц. Можно надеяться, что дальнейшая раз-
работка на материале разных языков проблемы соотношения основ-
ных и промежуточных ярусов поможет лучше увидеть сложную
связь и живое взаимодействие всех элементов и сторон языковой
структуры.
О НЕКОТОРЫХ РАСХОЖДЕНИЯХ
В ПОНИМАНИИ ТЕРМИНА «МОРФЕМА»
Как известно, в толковании ряда терминов и стоящих за ними по-
нятий нашей науки между разными лингвистами наблюдаются очень
глубокие расхождения. К числу таких терминов принадлежит и широко
употребительный в грамматиках разных языков термин «морфема»,
впервые примененный в 80-х годах прошлого века в трудах И. А. Бо-
дуэна де Куртене. Не претендуя на то, чтобы дать сколько-нибудь
полную и хронологически последовательную «историю вопроса» (что,
конечно, и невозможно в рамках краткой статьи), мы постараемся
рассмотреть здесь лишь некоторые кажущиеся нам наиболее сущест-
венными разногласия в понимании указанного термина. В ходе изло-
жения и особенно в конце статьи мы позволим себе сделать и некото-
рые предложения по затронутым терминологическим и иным вопросам.
И. А. Бодуэн де Куртене ввел понятие морфемы как обобща-
ющее понятие для всех значащих, морфологически выделимых
компонентов слова, т. е. для корня и для аффиксов разного рода.
«Термин „морфема“, — писал он, — является родовым, объединяю-
щим для частных видовых понятий вроде корень, префикс, суффикс,
окончание ит. п.»1 и добавлял: «Считать подобный термин лиш-
ним — это то же самое, что считать лишним объединяющий термин
„дерево" и довольствоваться частными названиями: „дуб", „береза",
„ель“, „ива" и т. д.»2.
1 Бодуэн де КуртенеИ. А. Введение в языковедение. 5-е изд. Пг., 1917.
С. 197—198; см. также Рус. филол. вестник. Т. 5 (1881). С. 323 и J. Baudouin
de Courtenay. РгбЬа teoiji altemacyj fonetycznych // Rozprawy Akademii umie-
j?tno£ci. Wydzial filologiczny. Ser. II. T. 5 (20). Krakdw, 1894. S. 230.
2 Бодуэн де Куртене И. А. Введение в языковедение. С. 198.
О некоторых расхождениях в понимании термина «морфема» 667
Наряду с этим в бодуэновское понимание морфемы входит еще
один существенный признак: указание на то, что морфема — не про-
сто значащая часть слова, но минимальная значащая часть сло-
ва, что дальнейшее членение морфемы на значащие отрезки невоз-
можно. В соответствии с характерным для него налетом психоло-
гизма Бодуэн формулировал это положение следующим образом:
«Морфема — дальше неделимый, дальше неразложимый морфоло-
гический элемент языкового мышления»3.
Определяя морфему как минимальную значащую часть слова,
Бодуэн, по-видимому, допускал, как частный случай, и слова, со-
стоящие из одной только морфемы (например, отрицание не в анали-
зируемом им по морфемам предложении: Что написано пером, того
не вырубишь топором)4. Однако идея одноморфемных слов еще не
получила у Бодуэна дальнейшего развития.
Бодуэновское понимание морфемы было унаследовано многими
советскими языковедами, которые, отбросив психологические на-
слоения, восприняли собственно-лингвистическую суть дела. Имен-
но как обобщение понятий корня и аффикса, как минимальную зна-
чащую часть слова понимал морфему акад. Л. В. Щерба. Это нашло
свое отражение и в формулировках академической Грамматики рус-
ского языка. «Слова, — говорится здесь, — могут делиться на мор-
фемы... т. е. на отрезки, имеющие каждый то или иное значение в
данном языке... Морфемы являются неделимыми со смысловой точ-
ки зрения единицами»5. Можно считать, что эта концепция морфе-
мы является в настоящее время наиболее распространенной среди
советских языковедов6.
Между тем, отчасти еще при жизни Бодуэна де Куртене в трудах
разных ученых лингвистическое содержание термина «морфема»
стало подвергаться тем или иным изменениям.
Во-первых, еще в рамках казанской школы В. А. Богородицкий,
поскольку он пользуется термином Бодуэна, фактически снимает
второй признак морфемы — ее минимальность, смысловую недели-
мость на меньшие отрезки, так как в числе морфем, наряду с корня-
3 Там же. С. 197. Близкая формулировка и в «РгоЬа teoiji...», s. 234.
4 Бодуэн де КуртенеИ. А. Введение в языковедение. С. 51. — Конечно,
формы вроде мест, дел (род. пад. множ, ч.), содержащие «нулевую морфе-
му», не рассматриваются как одноморфемные (Там же. С. 180—181).
5 Грамматика русского языка. Т. 1. М.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 11.
6 См., напр., статью «Морфема» во 2-м изд. БСЭ (Т. 28. С. 352) или
Кротевич €. В., Родзевич Н. С. Словник лшгвгстичних термш!в. КиГв, 1957.
С. 95.
668
Статьи по общему языкознанию
ми и аффиксами, он называет также основу слова, имея в виду и
производную основу7. На понимание Богородицкого ссылается как
на традиционное понимание морфемы акад. И. И. Мещанинов8. Нет
указания на минимальность морфемы и в ряде последних работ на-
ших русистов9.
Во-вторых, пражский лингвистический кружок, принимая в ос-
новном бодуэновскую концепцию морфемы, заменяет указание на
«значение» морфемы указанием на ее «формальную функцию». В
проекте стандартизованной терминологии, предложенном кружком
в декабре 1930 г. международной фонологической конференции в
Праге, морфема определена как «морфологическая единица, не под-
дающаяся делению на меньшие морфологические единицы, т. е.
часть слова, выступающая в целой серии слов с той же формальной
функцией и не способная быть разделенной на меньшие части, обла-
дающие этим свойством»10. Замена «значения» «формальной функ-
цией» устраняет трудность, связанную с существованием «асеман-
тических морфем» вроде соединительных морфем в сложных словах
или морфем — примет тех или иных формальных разрядов в скло-
нении или спряжении (например, суффиксов первой и второй осно-
вы в глагольном спряжении русского или старославянского языка)11.
7 См.: Богородицкий В. А. Общий курс русской грамматики. Казань, 1904.
С. 95 (или 5-е изд. М.; Л., 1935. С. 91). В «Лекциях по общему языковедению»
(Казань, 1911) Богородицкий не пользуется термином «морфема» и говорит
лишь о «знаменательных или морфологических частях» слова (см. с. 112).
8 См.: Мещанинов И. И. Общее языкознание. Л., 1940. С. 42.
9 См., напр., Галкина-Федорук Е. М., Горшкова К. В., Шанский Н. М. Со-
временный русский язык. М., 1957. С. 177 или «Современный русский язык.
Морфология», под ред. акад. В. В. Виноградова. Изд-во МГУ, 1952. С. 34
и сл.
10 Travaux du Cercle linguistique de Prague. T. 4. 1931. C. 321.
11 Об «асемантических морфемах» см. Маслов Ю. С. О морфологиче-
ском членении глагольных форм и морфологической классификации глаго-
лов в современном болгарском литературном языке И Ин-т славяноведения.
Краткие сообщения. 10 (1953). С. 69—70. — В последнее время была сдела-
на попытка усмотреть в некоторых типах «асемантических морфем», имен-
но в соединительных морфемах сложных слов, семантику, «аналогичную»
семантике союзов (см. Шанский Н. М. О соединительной гласной как сло-
вообразовательной морфеме // Русский язык в школе. 1958. № 5. С. 31; Его
же. Очерки по русскому словообразованию и лексикологии. М., 1959. С. 60
и 108—109). Но если в соединительном -е- русск. земл-е-мер еще можно с
грехом пополам видеть выражение «идеи соединения», то по отношению к
«суффиксу второй основы» -а- в пис-а-л, пис-а-ть и т. д. подобная форму-
О некоторых расхождениях в понимании термина «морфема» 669
Вместе с тем, говорить о функции морфемы как о функции только
«формальной» не совсем удобно по причине многозначности слова
«формальный»: оно легко может быть здесь понято как противопо-
ложность «реального», «вещественного» значения слова, что, одна-
ко, в приведенном сейчас определении вовсе не имелось в виду, так
как пражский лингвистический кружок нигде не исключает корни из
числа морфем. Поэтому нам кажется более правильным, определяя
морфему, говорить о ее «смысловой или структурной функции»
(смысловой — для большинства случаев, только структурной — для
более редких случаев так называемых «асемантических морфем»).
В-третьих, дальнейшее развитие получает у ряда лингвистов лишь
глухо намеченная у Бодуэна идея о существовании одноморфемных
слов. В советском языкознании об одноморфемных словах говорят, в
частности, Л. И. Жирков12, А. А. Реформатский13, А. И. Смирниц-
кий 14. Идея о том, что морфема может выступать не только как часть
слова, но и как отдельное слово, по существу, вполне укладывается в
рамки бодуэновского понимания морфемы как минимальной знача-
щей единицы. И, вместе с тем, в признании этой идеи, если вдумать-
ся, содержится и нечто принципиально новое: для того, кто признает
существование одноморфемных слов, слов-морфем, морфема, по
существу, принципиально перестает быть частью слова, она ста-
новится элементом языка. Тем самым морфема на деле входит в
один ряд с такими фундаментальными единицами, как фонема, сло-
во, предложение. В нормальном высказывании не остается никаких
отрезков звучания, которые не были бы морфемами или не входили
бы в состав каких-либо морфем: речевой поток без остатка распада-
ется на морфемы, и такое его членение может быть осуществлено в
принципе независимо от его членения на слова. Устраняется неудоб-
ство определения низшей единицы (морфемы) при помощи высшей
(слова), не имеющее «прецедентов» в области определения других
фундаментальных единиц (ведь странно было бы определять фонему
как «часть морфемы» или слово — как «часть предложения»). По-
лировка даже и не выдвигалась: она вряд ли имела бы здесь хоть какое-
нибудь оправдание.
12 См.: Жирков Л. И. Лингвистический словарь. 2-е изд., доп. / Предисл.
акад. И. И. Мещанинова. Моск. Ин-т востоковедения, 1946. С. 62.
13 «Слово минимально может состоять из одной морфемы (одноморфем-
ные слова: здесь, метро, беж, очень, вот, как, нет, и, бы, но и т. п.)» (Ре-
форматский А. А. Введение в языкознание. М., 1960. С. 37).
14 См.: Смирницкий А. И. Лексикология английского языка. М., 1956.
С. 50, где говорится об англ, such как об «одноморфемном образовании».
670
Статьи по общему языкознанию
следовательно проводится принцип, согласно которому «различия
элементов структуры языка не количественные»15, а качественные:
морфема может состоять «всего» из одной фонемы, слово — «всего»
из одной морфемы, предложение — «всего» из одного слова.
Отметим также, что понимание морфемы не только как части
слова практически удобно еще и потому, что в языках не всегда лег-
ко провести грань между «словом» и «частью слова». Есть своего
рода промежуточные случаи — морфемы, которые, не меняя своей
природы и функции, выступают то как части слова, то как отдельные
слова, например, так называемые «отделяемые приставки» в немец-
ком языке (aufschreiben, aufgeschrieben, wenn ich aufschreibe, но ich
schreibe auf, ich schrieb auf).
Включение в число морфем, наряду с частями слов, и целых слов,
поскольку они не членятся на морфемы, характерно, помимо на-
званных сейчас советских, также для многих зарубежных языкове-
дов, в частности для дескриптивистов16. Заметим, кстати, что для
языков, подобных английскому, только такое понимание морфемы,
собственно, и имеет реальный смысл. Понимая же морфему как
часть слова и только, мы исключили бы из числа морфем громад-
ную, можно сказать даже большую, часть английского языкового
материала.
Близкое понимание морфемы находим и у польского лингвиста
В. Маньчака17, который отграничивает морфему от других «единиц
семантического плана» — слова и предложения — с помощью тако-
го формального критерия, как отсутствие у морфемы как таковой
1) собственного акцента, характеризующего слово, и 2) интонации,
характеризующей предложение. Нам этот критерий представляется,
однако, не совсем удачным (по крайней мере, для языков с несвя-
занным ударением), так как если даже все слова, лишенные ударе-
ния, не считать словами, то все равно есть явные морфемы (в «клас-
сическом», бодуэновском понимании), характеризуемые постоян-
ным ударением, например, ударенные суффиксы (рус. -ан, -анин,
-ист и т. п.), ударенные окончания (окончания повелительного накл.
-и, -ёте в болгарском языке), ударенные префиксы (префиксы срав-
15 Реформатский А. А. Указ. соч. С. 23.
16 Ср.: «Более простые слова английского языка являются морфемами.
Другие слова состоят из двух и более морфем» (Глисон Г. Введение в де-
скриптивную лингвистику. Пер. с англ. М., 1959. С. 43; см. также с. 92 и др.).
17 См.: Manczak W. Proba definicji morfemu, wyrazu i wypowiedzenia //
Biuletyn Polskiego Towarzystwa J^zykoznawczego. Zesz. 11. Krakow, 1952.
S. 69—74.
О некоторых расхождениях в понимании термина «морфема» 671
нительной и превосходной степени по- и най- в болгарском языке)
и т. д. Вероятно, лучшим объективным критерием, позволяющим от-
граничить морфему от единиц высшего порядка, является все же ее
минимальность, «элементарность», неделимость на меньшие отрез-
ки, которые можно было бы признать морфемами.
Общим для всех рассмотренных до сих пор концепций18 является
то, что морфема трактуется в них как известный, линейно выделимый
в потоке речи отрезок звучания, звук или комплекс звуков, наделен-
ный смыслом, значением или определенной функцией в структуре
языка, причем значением или функцией любого порядка («вещест-
венного», «реального» или «формального», «грамматического»).
На первый взгляд положению о том, что морфема — отрезок зву-
чания, линейно выделимый в потоке речи, как будто противоречит
понятие нулевой морфемы, выдвинутое тоже, как известно, Боду-
эном де Куртене19 и принимаемое многими лингвистами, считаю-
щими морфему отрезком звучания (или, уже, частью слова)20. Но
противоречие здесь только кажущееся. Нулевая морфема отличается
от всех остальных морфем так же, как нуль — от всех остальных ве-
личин. Нулевая морфема — частный случай морфемы, как нуль —
частный случай числа. Мы можем сказать, что нулевая морфема —
это тоже своего рода «отрезок звучания», но только отрезок недо-
стающий, отсутствующий (на фоне присутствия аналогичного от-
резка в других сравниваемых случаях), — отсутствующая часть сло-
ва (нулевой аффикс) или отсутствующее служебное слово (нулевая
связка, нулевой артикль и т. д.). Поэтому для любого лингвиста, ко-
торый рассматривает морфему как значащий отрезок звучания (или
уже, как значащую часть слова), понятие нулевой морфемы вполне
закономерно и оправдано.
Линейная выделимость морфемы в потоке речи не отменяется,
разумеется, отдельными случаями так называемого «взаимопроник-
новения» морфем при гаплологии или случаями «фузии» — слияния
соседящих звуков, принадлежащих двум разным морфемам, в один
звук. Подобные случаи в принципе легко укладываются в рамки жи-
вых или исторических чередований тех или иных фонем с нулем
18 Кроме отчасти концепции Глисона и некоторых других американских
дескриптивистов, о чем ниже.
19 См., напр., Бодуэн де Куртене И. А. Введение в языковедение. С. 179.
20 Ср. Грамматика русского языка. Т. 1. С. 11 («нулевая или отрицатель-
ная морфема»); Современный русский язык. Морфология. С. 36; БСЭ. Т. 28.
С. 352 и т. д.
672
Статьи по общему языкознанию
звука или с другими фонемами. Вместе с тем надо оговориться, что
линейная выделимость морфемы не предполагает обязательно ее не-
прерывности. В частности, в тех языках, в которых есть инфиксы,
прерываемой морфемой оказывается корень. В болгарском языке
есть прерываемый суффикс множественного числа существительных
(-ове), внутрь которого в некоторых случаях вставляется суффикс
уменьшительности (ср. такие формы, как ред-ов-ц-е от ред-ец —
‘строчечка’, при неуменьшительной форме множественного числа
ред-ове). Принцип линейной выделимости морфемы в потоке речи
во всех подобных случаях нисколько не нарушается.
Совсем в ином смысле, чем Бодуэн и другие рассмотренные до
сих пор ученые, употребляют термин «морфема» Ж. Вандриес,
Л. Йелмслев и ряд других зарубежных авторов, а в советском языко-
знании — М. Я. Калинович, Л. А. Булаховский.
Своеобразие понимания морфемы у Вандриеса уже было отме-
чено в советской лингвистической литературе, а именно — проф.
П. С. Кузнецовым в примечаниях к русскому переводу книги Ванд-
риеса «Язык»21 и акад. И. И. Мещаниновым в книге «Общее языко-
знание»: Вандриес (это же относится и к некоторым другим авторам)
«понимает под морфемою всякое средство выражения отношений...
т. е. то, что Сепир именует grammatical process, грамматический
процесс, или, точнее, грамматические приемы или средства»22.
И, действительно, Вандриес пишет, что морфемы выражают
только «отношения между идеями»; он исключает из числа морфем
все такие морфемы, которые имеют «вещественное», «реальное»
значение или, говоря его словами, «выражают идеи» (эти морфемы
он называет «семантемами»)23. Сходным образом у проф. М. Я. Ка-
линовича семантемы «передают основную идею представления», а
морфемы «обозначают известные оттенки этого представления или
отношения между представлениями»24. С другой стороны, Вандриес
включает в число морфем наравне с аффиксами не только служеб-
ные слова и нулевые морфемы, но также и «внутреннюю флексию»,
21 См.: Вандриес Ж. Язык. Пер. с франц. / Примеч. П. С. Кузнецова; Под
ред. и с предисл. Р. О. Шор. М., 1937. С. 345—346.
22 Мещанинов И. И. Указ. соч. С. 37, сноска; см. также с. 41—42.
23 Вандриес Ж. Указ. соч. С. 76—77.
24 Калинович М. Я. Вступ до мовознавства. Курс лекцш, читаних у
Ки'Гвському державному ушверситеп в 1938/39 навч. рощ. Вип. I. КДУ iM.
Т. Г. Шевченка, 1940. С. 80. Аналогично у Л. А. Булаховского (Нариси з за-
гального мовознавства. 2-е вид. Ки!в, 1959. С. 200—201).
О некоторых расхождениях в понимании термина «морфема» 673
ударение, интонацию и, наконец, «порядок семантем во фразе»25, а
проф. Калинович присоединяет сюда еще некоторые другие типы, в
частности — редупликацию («морфема — повторение семантемы»)
и инкорпорацию26.
Противопоставление морфем «семантемам», или, у других авто-
ров, «семам» (первоначально «семемам»), восходит в конечном сче-
те к Ад. Нурёну, первому зарубежному лингвисту, употребившему
после Бодуэна термин «морфема». Но у Нурена это противопостав-
ление имело иной смысл. Под морфемой Нурен понимал любой зву-
ковой отрезок, выражающий какое-либо значение, начиная от таких
отрезков, как аффиксы, состоящие из одного звука, и кончая целыми
предложениями вроде (пример Нурена) шв. solen lyser klart — ‘солн-
це светит ярко’27. Соответственно под семемой (шв. semem) он ра-
зумел «некое определенное смысловое содержание (ideinneh&ll), вы-
раженное в какой-либо языковой форме, безразлично какой»28: на-
пример, идею треугольника независимо от того, выражена ли эта
идея одним существительным triangel или сочетанием из трех слов
tresidig rattling figur — ‘трехсторонняя прямолинейная фигура’, или
идею перехода в состояние, независимо от того, выражена ли она
глагольным суффиксом или отдельным глаголом со значением ‘ста-
новиться’. Отношения «семемы» и морфемы у Нурена суть отноше-
ния — если применить терминологию де Соссюра — «означаемого»
и «означающего». Совершенно иначе у Вандриеса, а также у Мару-
зо, М. Я. Калиновича, Л. А. Булаховского и некоторых других авто-
ров. У них и семантемы и морфемы являются знаками со своим оз-
начающим и означаемым, но отличаются они друг от друга характе-
ром означаемого: семантемы означают не то, что означают
морфемы.
Семантема Вандриеса и его единомышленников есть носитель
«реального», лексического значения слова. Практически семанте-
ма — всегда звук или комплекс звуков, отрезок звучания, обладаю-
щий линейной выделимостью в потоке речи. Понятие семантемы
близко к понятиям корня или основы, хотя и не может быть прямо
отождествлено ни с тем, ни с другим. Проф. М. Я. Калинович пишет
25 Вандриес Ж. Указ. соч. С. 77—82; аналогично у Marouzeau J. Lexique
de la terminologie linguistique. 2е ed. Paris, 1943. P. 142; ср. еще Kielski B.
Slownik terminologii gramatycznej francuskiej i polskiej. L6dz, 1959. S. 88—89.
26 См.: Калинович M. Я. Указ. соч. С. 80—82.
27 См.: Noreen A. Virt spr&k. Bd 7. Lund, 1906. S. 5—6.
28 Ibid. Bd 5. Lund, 1904. P. 6.
674	Статьи по общему языкознанию
об этом так: «Между понятием основы и понятием семантемы нель-
зя поставить знак равенства, хотя иногда основа отдельного слова и
семантема совпадают, — например, семантемой и одновременно ос-
новой слова хата является один и тот же комплекс звуков хат-. Но
семантема может помещаться не только в одном, айв двух или не-
скольких словах... Например... в русском словосочетании железная
дорога... комплексы звуков железн- дорог-... вместе составляют се-
мантему со значением украинского загнзниця. Что же касается осно-
вы, то она может состоять не только из семантемы, но и из семанте-
мы и морфемы или даже нескольких морфем... Так, основа хати-
ночк- слова хатиночка состоит из семантемы хат- и морфем-
формантов -ин-, -оч-, -к-»29.
Морфема в понимании Вандриеса и его сторонников есть, как мы
видели, любое средство выражения грамматического значения.
Морфема может быть звуком или комплексом звуков, т. е. отдель-
ным линейно выделимым отрезком звучания, но может и не иметь
«собственной субстанции» и определяться «лишь изменениями об-
лика или расположения некоторых элементов»30, т. е. быть линейно
невыделимой в потоке речи. Признак линейной выделимости, обяза-
тельный для морфемы в смысле Бодуэна де Куртене или, например,
Реформатского, не играет в рассматриваемой сейчас концепции ни-
какой роли. Единственно определяющим является здесь характер
значения морфемы (оно не должно быть лексическим), т. е. мо-
мент, который как раз не играл роли определяющего признака в кон-
цепции Бодуэна, Реформатского и других названных выше ученых.
Если понятия морфемы у В. А. Богородицкого, А. А. Реформат-
ского и других представляют собой то или иное расширение перво-
начального бодуэновского понятия морфемы, то между всеми этими
понятиями морфемы и понятием морфемы у Ж. Вандриеса сущест-
вует иное отношение. Говоря терминами логики, мы имеем здесь
«отношение частичного совпадения» (см. схему на с. 675): площадь
А (без Q покрывает корневые морфемы (и одноморфемные знамена-
тельные слова), площадь В (без С) — в основном линейно невыде-
29 Калинович М. Я. Указ. соч. С. 85. — УЖ. Вандриеса соотношение по-
нятия семантемы с понятиями корня и основы остается не вполне ясным.
Л. А. Булаховский, по-видимому, скорее отождествляет семантему с осно-
вой (Указ. соч. С. 201); Марузо замечает, что в индоевропейских языках се-
мантема, «можно сказать, приблизительно выражается корнем» (Магои-
zeauJ. Op. cit. Р. 191).
30 Marouzeau J. Op. cit. P. 142.
О некоторых расхождениях в понимании термина «морфема» 675
лимые в потоке речи морфемы Вандриеса, и только площадь С — те
элементы, которые признаются морфемами и одной и другой сторо-
ной, т. е. аффиксы, одноморфемные служебные слова и нулевые
морфемы. Служебное слово, содержащее более одной морфемы (на-
пример, буду в буду писать), не может рассматриваться как морфема
с позиций тех ученых, которые сохраняют бодуэновский критерий
минимальности, «элементарности» морфемы, и потому такие слу-
жебные слова попадут в нашей схеме в зону В, за пределы зоны С,
т. е. вместе с линейно невыделимыми морфемами Вандриеса. Сюда
же попадет и отмечаемый М. Я. Калиновичем тип «морфема — от-
дельное слово + часть другого слова... например укр. в Рила (мор-
фема в -z)»31, где, с точки зрения, например, А. А. Реформатского,
следовало бы говорить о двух морфемах, поскольку значение пред-
лога может быть выделено независимо от значения морфемы пред-
ложного падежа (ср. в Рим).
К вандриесовской концепции семантемы и морфемы в общем
близка концепция датских структуралистов во главе с Иелмслевом.
Но характерно, что даже в тех случаях, когда и у Вандриеса морфе-
ма выступает как звук или комплекс звуков, скажем как аффикс,
датские структуралисты стремятся отделить морфему как «элемент
содержания»32 от ее внешнего воплощения, которое Иелмслев назы-
31 Калинович М. Я. Указ. соч. С. 81.
32 См.: HjelmslevL. Prolegomena to a Theory of Language. Baltimore, 1953.
P. 15, сноска, где морфемы определяются как «inflexional elements, consid-
ered as elements of the content». — О соотношении понятий морфемы и се-
мантемы см. HjelmslevL. Principes de grammaire gdndrale. Kobenhavn, 1928.
P. 98 ff. и 198. В работе «Essai d’une thdorie de morphemes» (Actes du
IV Congrds international de linguistes. Copenhague, 1938. P. 140—151) Йелме-
676
Статьи по общему языкознанию
вает «формантом» (фр. formant)33. Один «формант», даже состоящий
из одного только звука, может, по Йелмслеву, содержать в себе не-
сколько морфем: например, в именах существительных латинского
языка каждое окончание вмещает две морфемы — падежную и чи-
словую34. Таким образом, характерное для флективных языков явле-
ние «одновременной многозначности» окончаний35 отражается в
концепции Йелмслева в виде расщепления единого «форманта» на
несколько линейно невыделимых «морфем», совмещаемых в одном
звуковом отрезке, зачастую — в одном звуке. Можно сказать, что
Йелмслев стремится провести принцип линейной невыделимости
морфемы даже в тех случаях, которые в приведенной выше схеме
попадали в зону С.
Возможны ли и продуктивны ли какие-либо компромиссы между
бодуэновской концепцией (в ее первоначальном виде или в том, в
котором она представлена, например, у А. А. Реформатского) и ван-
дриесовской концепцией (или концепцией Йелмслева)? Можно ли
синтезировать обе противоположные концепции в каком-то «выс-
шем единстве» и нужно ли это делать?
Пример компромиссного выхода из создавшегося положения дает
проф. Р. А. Будагов. Он называет морфемами только те единицы, ко-
торые в равной мере признают морфемами и Бодуэн де Куртене, и
Вандриес (зона С в нашей схеме), т. е. аффиксы36. Тем самым
лев вместо «семантем» говорит о «плеремах» и относит к ним помимо кор-
ней также «ddrivatifs», т. е. словообразовательные аффиксы (см. с. 142).
33 См. рецензию Йелмслева на работу Людовита Новака, упоминаемую
ниже в сноске 44 (Acta linguistica. Vol. 2. Fasc. 1. 1940—1941. P. 63). Эта ко-
роткая рецензия интересна как образец критики со стороны главы датских
структуралистов понимания морфемы у структуралистов чехословацких.
34 См.: HjelmslevL. Omkring sprogteoriens grundlaeggelse. Kobenhavn, 1943.
P. 24 (или Prolegomena to a Theory of Language. P. 15); ср. и в названной в
предыдущей сноске рецензии на работу Новака: «Латинский формант -ibus
состоит из 4 фонем, а соответствующая единица в плане содержания из
двух морфем — морфемы датива-аблатива и морфемы множ, числа».
35 Явление «одновременной многозначности» известно давно. Выраже-
ние «одновременная многозначность», если не ошибаюсь, было впервые
употреблено мною (см.: Маслов Ю. С. О морфологических средствах со-
временного болгарского языка И Учен. зап. ЛГУ. № 156. Сер. филол. наук.
Вып. 15. С. 161). Некоторые лингвисты говорят в этом же смысле о «куму-
ляции функций» в одной морфеме (см.: Skalicka Г/. Vyvoj Ceske deklinace.
Praha, 1941. S. 5 et passim).
36 См.: Будагов P. А. Введение в науку о языке. М., 1958. С. 199 и сл.
О некоторых расхождениях в понимании термина «морфема» 677
Р. А. Будагов чрезвычайно суживает понятие морфемы и, можно
сказать, делает этот термин простым синонимом термина аффикс37.
У американских дескриптивистов мы, наоборот, наблюдаем про-
тивоположную попытку: исходя, в конечном счете, из бодуэновско-
го понятия морфемы, расширить это понятие до такой степени, чтоб
оно охватило не только всю зона А нашей схемы (включая и зону Q,
но еще, по крайней мере, и значительную часть зоны В.
Г. Глисон, например, включает в число морфем, помимо корней,
аффиксов, одноморфемных слов и нулевых морфем (в его термино-
логии: нулевых «алломорф» морфем), еще внутреннюю флексию и
редупликацию, а также словесное ударение. Это очень усложняет
определение понятия морфемы, как и определение некоторых из на-
званных сейчас частных понятий. Так, редупликация определена у
Глисона как особого рода аффиксация, «при которой аффикс совпа-
дает с какой-либо частью своего окружения»38 и в силу этого оказы-
вается «широко варьирующимся», представленным, например, в ин-
доевропейском перфекте таким количеством вариантов («алло-
морф»), сколько есть разных глагольных корней, от которых
образуется перфект с редупликацией. Ради включения внутренней
флексии («морфем-заместителей») Глисону пришлось отказаться от
признака линейной выделимости как обязательного для морфемы.
Он пишет:
«Очевидно, /giys/ (так выглядит в транскрипции Глисона форма
множ, числа английского существительного со значением ‘гусь’. —
Ю. М.) состоит из двух морфем, но имеющиеся здесь четыре фоне-
мы не так-то легко распределить между ними. Морфема не обяза-
тельно состоит (выделение Глисона. — Ю. М.) из фонем, хотя все
морфемы определяются посредством фонем. Морфему-заместитель
надо описывать, используя два ряда фонем: те, которые появляются
при наличии самого заместителя (/iy/ в geese), и те, которые появляют-
ся при его отсутствии (/uw/ в goose). Морфема может состоять из лю-
бой повторяющейся единицы или единиц выражения, которые без ка-
ких бы то ни было ограничений могут быть описаны как фонемы»39.
37 Правда, Р. А. Будагов соответственно суживает и значение понятия
«аффикс», исключая из числа аффиксов «флексии», т. е. окончания (см. там
же), но это отступление от обычной терминологии вряд ли целесообразно.
38 Глисон Г. Указ. соч. С. 138.
39 Там же. С. 119. — Приблизительно сходным образом рассматривает
вопрос о внутренней флексии также Джозеф Гринберг (см.: Greenberg J. Н.
Essays in Linguistics. The University of Chicago Press, 1957; 2nd impression
1958. P. 26).
678
Статьи по общему языкознанию
Что же касается «морфемы ударения», то это понятие Глисон
вводит как-то странно: не в тех главах, где рассматриваются различ-
ные существующие в языках типы морфем, а совсем отдельно, в гла-
ве, посвященной специально морфологии одного языка — англий-
ского. Он говорит здесь и иллюстрирует рядом примеров, что «морфе-
ма ударения» входит в состав английского слова40, но остается неяс-
ным, учитывается ли и как именно это положение в тех общих харак-
теристиках морфемы, которые содержатся в предшествующих гла-
вах книги и, в частности, в процитированной сейчас формулировке.
У других представителей дескриптивной лингвистики, например
у Чарльза Хокетта, все морфемы делятся «по их статусу в отноше-
нии к слову» на две большие группы: «сегментные» и «надсегмент-
ные» (segmental и suprasegmental). «Морфема, которая выступает
только как часть слова или целое слово, является сегментной мор-
фемой, напр. John, treat, -s. Морфема, которая не есть часть слова
(следовало бы добавить: или целое слово. —Ю. М.), является над-
сегментной, напр., все интонации и некоторые другие морфемы вро-
де второстепенного ударения /7, которое падает на второе сегмент-
ное составляющее английского /таеё + baks/ и не есть часть слова
box»41. Иными словами, «сегментные морфемы» — это морфемы в
бодуэновском смысле, морфемы, обладающие линейной выделимо-
стью как некие «отрезки звучания», или, употребляя выражение са-
мих дескриптивистов, как некие «последовательности фонем», а
«надсегментные морфемы» — это те «морфемы» Вандриеса, кото-
рые не обладают линейной выделимостью (или, по Марузо, «собст-
венной субстанцией»).
Попытка Хокетта расширить понятие морфемы логически строй-
нее попытки Глисона, но все же и она, как нам кажется, не может
быть признана удачной42. Вероятно, выход из терминологической
40 Глисон Г. Указ. соч. С. 160—162.
41 Hockett Charles F. A Course in Modem Linguistics. N. Y., 1958;
2nd printing, 1959. P. 168. О «морфеме» — интонации см.: Ibid. Р. 125—126.
42 Утверждая это, мы нисколько не хотим отрицать заслуг Блюмфильда,
Глисона, Гринберга, Хокетта, Найды и других представителей дескриптив-
ной лингвистики в разработке теории морфемы и морфологического члене-
ния. Достаточно упомянуть разграничение понятий морфемы и алломорфы,
тонко разработанную методику «сегментирования» текста и установления
«тождества морфем», понятия аранжировки морфем и дистрибуции алло-
морф, интересную попытку Д. Болинджера (в ст.: On Defining the Morpheme
// Word. 4. 1. 1948. P. 18—23) четче разграничить синхронический и диа-
хронический аспект в морфематическом членении (что несколько напоми-
О некоторых расхождениях в понимании термина «морфема» 679
путаницы в связи с морфемой надо искать не на путях компромисса
между двумя главными противоборствующими концепциями и даже
не на путях их синтеза, а на путях терминологического же их разме-
жевания. Дело в том, что оба основных понятия, обозначаемых сло-
вом «морфема»: и то, которое сформулировал И. А. Бодуэн де Кур-
тене и затем дальше развили некоторые другие ученые, и то, которое
находим у Ж. Вандриеса, полезны для языкознания, применимы при
анализе языкового материала. Они оба должны быть сохранены, но,
конечно, их нельзя обозначать одним и тем же термином. Для одного
из этих понятий необходимо использовать какой-то другой термин.
Учитывая приоритет Бодуэна де Куртене, придумавшего самый
термин «морфема», и практику, принятую подавляющим большин-
ством советских, чехословацких и американских лингвистов, как и
рядом лингвистов других стран, мы считали бы правильным сохра-
нить бодуэновский термин за тем пониманием морфемы, которое
восходит к Бодуэну. Речь, следовательно, должна идти о том, каким
термином обозначить «морфему» в смысле Вандриеса.
Еще в 30-е годы Вл. Скаличка предлагал назвать вандриесовскую
«морфему» — противоположность семантемы — «формемой»43. Это
предложение принял, в частности, Людовит Новак44. Правда, широ-
кого распространения термин «формема» не получил, но это не зна-
чит еще, что он неудачен. Может быть, стоит подумать о том, чтобы
ввести термин «формема» (и «семантема») в наш научный обиход,
тем более, что принятое у нас обозначение вандриесовских «мор-
фем» — «грамматические средства (или способы) языка»45 довольно
громоздко, звучит не вполне «терминологично» и не образует про-
изводных (ср., например, «формемный»).
В ряде случаев бывает необходимо объединить и обозначить от-
дельным термином все те «формемы», которые не являются морфе-
мами (т. е. «формемы», входящие в нашей схеме в зону В). В этих
случаях у нас говорят о «грамматических средствах языка, функцио-
нает идеи Г. О. Винокура), наконец, также интересную, хотя и спорную, по-
пытку Болинджера (в той же статье) дать определение морфемы исходя не из
ее значения, а из ее способности комбинироваться с другими морфемами.
43 См.: Skalicka И Zur ungarischen Grammatik. Praha, 1935. S. 66 и в дру-
гих местах.
44 См.: Novak L'ud. ZAkladna jednotka gramatickdho systdmu a jazykova ty-
pologia // Sbomik Matice Slovenskej. Cas. 1. Jazykoveda. Rod. 14. 1936. Cis. 1.
S. 5, 9 et al.
45 См., напр., Реформатский А. А. Указ. соч. С. 216 сл. и др., а также
приведенную выше цитату из кн. И. И. Мещанинова «Общее языкознание».
680
Статьи по общему языкознанию
нально равнозначных аффиксам», что уже совсем длинно и неудоб-
но. Для этого значения, как нам кажется, мог бы пригодиться термин
«заместители» («заместители грамматических морфем» — англ, ге-
placives), используемый некоторыми дескриптивистами (Гринбер-
гом, Глисоном) в отношении внутренней флексии46, но с таким же
основанием применимый и в других аналогичных случаях, начиная
многоморфемными служебными словами и кончая супплетивными
образованиями.
Итак, мы предлагаем пользоваться следующими понятиями:
1) понятием морфемы — минимального линейно выделимого эле-
мента языка, обладающего смысловой или структурной функцией;
2) понятиями семантемы и формемы — носителей, соответственно,
либо «реальной», либо «грамматической» информации. Семантемы
всегда являются морфемами (или состоят из морфем). Формемы мо-
гут быть: а) морфемами (именно некорневыми морфемами, т. е. аф-
фиксами, или же одноморфемными служебными словами либо час-
тицами); б) нулевыми морфемами; в) разного рода заместителями
грамматических морфем.
46 См.: Greenberg J. Ibid. Р. 26; Глисон Г. Указ. соч. С. 118. — Не стоит
только называть «заместитель», как это делает Глисон, «разновидностью
морфемы».
к семантической типологии морфем
Как известно, термины «морфема», «морф» и т. д. понимаются
языковедами далеко не единообразно. В данной статье условимся
считать, что морфема есть минимальный языковой знак,
т. е. такая единица языка, в которой за определенным экспонен-
том (означающим), манифестированным так или иначе с помощью
звуковой материи, общественно закреплено определение содер-
жание (означаемое) и которая неделима на какие-либо более
простые единицы, обладающие тем же качеством.
Это определение не накладывает на понятие морфемы никаких
добавочных ограничений. Так, от морфемы не требуется, чтоб она
была рекуррентной, т. е. встречалась бы в нескольких разных ком-
бинациях с другими морфемами. Помимо рекуррентных (мультива-
лентных) морфем есть и уникальные (унивалентные), представлен-
ные всегда только в одном определенном морфемосочетании и тем
не менее морфологически неделимые. От морфемы не требуется, да-
лее, чтоб она была частью слова. Как писал В. В. Виноградов, «есть
очень много слов, которые являются только морфемами, и морфем,
которые иногда еще являются словами»1. От морфемы не требуется
также, чтоб она была сегментной или хотя бы линейно выделимой,
т. е. манифестировалась бы отрезком звуковой цепи или нулем зву-
ка, локализуемым в определенной точке звуковой цепи. Помимо
морфем, имеющих сегментный или нулевой экспонент, есть также
морфемы с разного рода супрасегментными экспонентами. И нако-
нец, от морфемы не требуется даже, чтобы она обязательно обладала
1 Виноградов В. В. О формах слова // Избр. труды. Исследования по рус-
ской грамматике. М., 1975. С. 35.
682
Статьи по общему языкознанию
значением в обычном смысле, т. е. чтобы она указывала на нечто вне
языка. Значение морфемы может исчерпываться специфической
внутрикодовой информацией.
Минимальность морфемы не следует, конечно, понимать как аб-
солютную нечленимость. И экспонент морфемы и ее содержание
могут члениться дальше, но только независимо друг от друга. Суще-
ственно, что морфема, как билатеральная единица, дальше не чле-
нится на билатеральные единицы и отдельные элементы содержания
морфемы не закрепляются за отдельными частями ее экспонента.
Что касается термина «морф», то его правомерно применять
тлько в том случае, когда имеются в виду речевые репрезентанты
морфемы. Морф, таким образом, это конкретный экземпляр
морфемы в конкретном тексте. В отличие от морфов варианты мор-
фемы представляют уже определенную ступень абстракции. Они
принадлежат языку, тому уровню языка, который Э. Косериу назы-
вает уровнем нормы. За вариантами целесообразно закрепить тер-
мин «алломорфема» («эмический» суффикс подчеркивает, что перед
нами нечто, принадлежащее языку, а не одной только речи). Алло-
морфемами при этом признаются как экспонентные варианты типа
пек-, печ- в пеку, печешь, так и содержательные варианты, например:
1) корень пек- (или печ- и т. д.) в смысле ‘приготовление пищи су-
хим нагреванием’ и 2) тот же корень в смысле ‘обдавание зноем, жа-
ром’ или в смысле ‘ощущение жара, жжения’.
По отношению к своим вариантами морфема выступает как ин-
вариант. Парадигматическое тождество морфемы как инварианта
обеспечивается несовпадением двух ее варьирований, экспонентного
и содержательного, перекрестной связью, существующей между
экспонентными и содержательными вариантами одной морфемы.
Семантическая типология морфем строится на базе ряда проти-
вопоставлений. Первое, более или менее традиционное, — это про-
тивопоставление лексических и грамматических значений морфем.
Но о разграничении этих двух видов значения написано много, и
сейчас целесообразнее заняться другими противопоставлениями, ко-
торые разработаны меньше, а именно: а) противопоставлением соб-
ственно семантических функций морфем (без подразделения на лек-
сические и грамматические) и их служебно-семантических функций
и б) противопоставлением морфем по характеру отношения их зна-
чения к значению целого, в состав которого эти морфемы входят.
Собственно семантические функции наблюдаются
там, где морфемы более или менее прямо указывают на нечто, ле-
жащее вне языка. Именно наличие внеязыкового референта есть
К семантической типологии морфем
683
признак, определяющий наличие у языкового элемента значения в
собственном смысле. Напомним определение семасиологии (семан-
тики) у Бодуэна де Куртенэ: «...наука о значении или об ассоциаци-
ях внеязыковых представлений (идей) с представлениями строго
языковыми»2. В качестве примеров собственно семантических
функций морфем можно указать на значения корней знаменатель-
ных слов, на такие деривационные значения аффиксов, как ‘жен-
скость’, ‘невзрослость’, ‘собирательность’, ‘ингрессивность’, ‘огра-
ничение длительности’ и т. д., в частности и на значения суффиксов
субъективной оценки. У морфемы с «ласкательным» значением, на-
пример, у суф. -к- в молочко, есть внеязыковой референт, хотя и не в
окружающем нас предметном мире, а в психике, во «внутреннем
мире» человека. Примерами собственно семантических функций яв-
ляются далее такие значения грамматических морфем, как ‘множе-
ственность’, ‘усиленная степень качества’, ‘предшествие’, ‘одновре-
менность’, ‘действие говорящего лица’, ‘действие собеседника’,
‘причина’, ‘цель’, ‘условие’ и т. д.
Служебно-семантические функции морфем наблю-
даются там, где морфемы указывают на отношения между языковы-
ми элементами или оформляют языковые единицы определенным
образом, обеспечивающим их использование в составе единиц более
высокого яруса. Выполняя служебно-семантические функции, мор-
фемы несут внутрикодовую (служебную) информацию, они инфор-
мируют о синтагматических или парадигматических отношениях
между элементами языка, о формальных классах этих элементов
и т. п. Лишь косвенным образом такая информация может быть ино-
гда связана с указанием на какие-то различия во внеязыковой дейст-
вительности.
Примерами служебно-семантических функций морфем могут
служить указания на согласовательный класс (грамматический род
и т. п.), на тип склонения или спряжения, на факт подчиненности
одного слова другому или придаточного предложения главному.
С точки зрения обязательности своего выражения в языках мира
собственно семантические функции морфем могут быть либо уни-
версальными, либо идиоэтническими. Но даже в последнем случае
они всегда переводимы, т. е. их можно выразить — хотя бы опи-
сательно — при переводе на другой язык. Напротив, служебно-
семантические функции морфем принципиально идиоэтничны. Они
2 Бодуэн де Куртене И. А. Языкознание // Избр. труды по общему языко-
знанию. Т. 2. М., 1963. С. 100.
684
Статьи по общему языкознанию
всецело принадлежат формальной структуре данного конкретного
языка, составляют его техническую специфику, его «кухню». Они
принципиально непереводимы. Более того, вопрос об их передаче
при переводе даже и не возникает.
Собственно семантические и служебно-семантические функции
часто совмещаются в содержании одной и той же морфемы. С уче-
том этого можно выделить следующие группы морфем: 1) морфе-
мы — носители собственно семантических функций; 2) морфемы —
носители технических, служебно-семантических функций; 3) мор-
фемы, совмещающие собственно семантические и служебно-семан-
тические функции.
Первая группа представлена лексическими морфемами-
словами (кенгуру, беж) и корнями (Днепр-, рек-), а также словообра-
зовательными аффиксами, не вносящими изменений в тип формооб-
разования слова (приставки сверх-, не-, архи-, ультра-, экс- и т. п.;
суффиксы -оват-1-еват- в слабоватый, -оньк-1-еньк- в плохонький,
темненький и т. п.). Есть в этой группе и некоторые морфемы, об-
служивающие синтаксис, например подвижные морфемы, марки-
рующие модальность высказывания (мол, бишь, чай и т. п.).
Вторую группу рассмотрим подробнее. В ее составе, по-ви-
димому, нет лексических морфем (хотя и встречаются морфемы —
служебные слова с чисто грамматическим значением вроде приин-
финитивной частицы zu в немецком языке). Морфемы второй груп-
пы могут обслуживать словообразование, формообразование и син-
таксис. Примером служебно-семантических морфем, которые обслу-
живают словообразование, являются классические интерфиксы —
соединительные морфемы сложных слов, стоящие между корнями
(непосредственно между двумя корнями), как в пар\о\ход, пыл\е\сос,
нем. Arbeit\s\tag, или между корнями, выступающими в сопровожде-
нии аффиксов, как в цельносварный (или Lebensbeschreibung).
За рамками словосложения мы встречаемся с «интерфиксами» в
другом смысле (берем это слово в кавычки), т. е. с такими элемента-
ми в составе производных слов, как -й- в кофейник, -ш- в киношник,
-к- в аукать, -ин- в бакинский, бакинец, -ов- в вузовец, вузовский
и т. д.3 К такого рода элементам возможны два альтернативных под-
3 См.: Земская Е. А. Интерфиксация в современном русском словообра-
зовании И Развитие грамматики и лексики современного русского языка.
М., 1964; Она же. К проблеме множественности морфонологических ин-
терпретаций (спорные случаи членения производных основ в современном
русском языке) // Развитие современного русского языка. 1972: Словообра-
зование. Членимость слова. М., 1975. С. 69 и сл.
К семантической типологии морфем
685
хода: включение интересующего нас отрезка в состав экспонента
одной из «несомненных» морфем (корневой или аффиксальной) на
правах усекаемой (чередующейся с нулем) части либо выделение
этого отрезка в качестве экспонента отдельной морфемы, выпол-
няющей специфическую служебно-семантическую функцию. Эта
функция — оформление «второй основы», используемой в процес-
сах словообразования вместо «первой» (исходной) иногда по мор-
фонологическим соображениям (для избежания неудобных мор-
фемных стыков), а иногда лишь в силу сложившейся традиции.
Выбор решения — отдельная служебная, «основообразующая»
морфема или усекаемая часть морфемы, и если часть, то какой
именно морфемы (корневой или аффиксальной) — определяется
учетом конкретных обстоятельств в каждом отдельном случае.
Представляется все же, что в большинстве случаев более оправ-
данным будет выделение особой основообразующей морфемы. Бы-
вает и так, что основа, исходная с точки зрения синхронии, оказы-
вается более «полной», чем производная; например, в утка с суф.
-(о)к- и в уточка по сравнению с утиный, утенок. В этом случае
суффикс можно квалифицировать как «суффикс первой основы», а
«вторая основа» ут’-, состоящая из одного корня, имеет статус
«связанной».
Переходя в область формообразования, мы встречаемся с очень
типичными для строя флективных языков морфемами — показате-
лями конъюгационных и деклинационных разрядов. В русском, ста-
рославянском и многих других языках это так называемые тематиче-
ские гласные — показатели спряжений в парадигме презенса (рус.
[о] в несешь, [i] в спишь и особенно суффиксы второй основы: [а] в
писать, писал, спать, спал, [i] в ходить, ходил, [е] в гудеть, гудел,
[и] в обмануть, обманул). В древних индоевропейских языках это не
только показатели спряжений, но и те суффиксы, которыми разли-
чаются отдельные парадигмы склонений.
Морфемы этого типа были охарактеризованы Н. С. Трубецким
применительно к фактам русского спряжения как Verbindungsmor-
pheme — соединительные морфемы4. С точки зрения морфонологи-
ческих особенностей глагольных основ и формативов словоформ
глагола такая их трактовка во многих случаях оправданна — обычно
они выступают как «гласные прокладки» там, где без них возникали
бы неудобопроизносимые столкновения согласных на морфемном
4 Trubetzkoy N. Das morphonologische System der russischen Sprache //
Travaux du Cercle linguistique de Prague, 5/2. Prague, 1934. S. 14—15.
686
Статьи по общему языкознанию
шве. Но ограничиться указанием на конвективную, соединительную
функцию мы могли бы только в том случае, если соответствующая
морфема вовсе не имела бы варьирования или обнаруживала бы
лишь варьирование, обусловленное (если не сейчас, то хотя бы в
прошлом) фонетически. Здесь же мы сталкиваемся с не мотивиро-
ванным (ни семантикой, ни современной фонетикой, ни даже исто-
рической фонетикой) плюрализмом показателей. Очевидно, прихо-
дится усматривать в этих показателях наряду с конвективной еще и
классифицирующую функцию — отнесение основы к определенно-
му словоизменительному типу, передачу информации о парадигме.
Существенно указать на довольно четкую парадигматическую
(«вертикальную») связь: -[i]- во второй основе всегда, а -[е]- по
большей части предполагают -[i]- в презенсе; -[а]- во второй основе
обычно, а -[и]- всегда предполагают -[о]- или его неударенные соот-
ветствия в презенсе: ходить —ходишь, гудеть — гудишь, рвать —
рвешь, обмануть — обманешь и т. д.
В именном формообразовании мы тоже встречаемся с суффикса-
ми, не имеющими собственно семантических функций, например, в
таких образованиях, как мать — матери, дочь — дочери. Основа
без суффикса используется только в им. и вин. ед. ч.; во всех осталь-
ных падежах ед. ч. и мн. ч. суффикс представлен. Такая дистрибуция
основ не позволяет приписать суффиксу какую-либо собственно се-
мантическую функцию. Можно говорить только о технической,
служебно-семантической функции — функции оформления «второй
основы» соответствующих существительных. Эта «вторая основа»
используется иногда и в им. пад. (как архаизм высокого стиля и в
составе фразеологического сочетания матерь божия) и широко ис-
пользуется в словообразовании (материнский, дочерний, но ср. ма-
тушка, доченька — без суф. -ер-). В такого рода ситуации возможно
и другое решение: не считать отрезок -ер- воплощением отдельной
морфемы, включать его в состав корня и говорить в нужных случаях
об усечении конца корня, т. е. о чередовании в корне группы фонем
с нулем.
В русском языке как будто нет чисто служебных морфем с син-
таксическими функциями. Но вот примеры из некоторых других
языков. В составе словосочетания возможны общие показатели са-
мого факта связи между словами, не раскрывающие ближе конкрет-
ного характера этой связи. Именно такими общими показателями
связи — морфемами-коннекторами с чисто служебными функция-
ми — являются элементы, оформляющие изафетную конструкцию в
К семантической типологии морфем	687
некоторых языках, например таджикское -и в хонаи ман ‘моя комна-
та’, рсци о^ан ‘железная дорога’ и т. п.5
Более узкой функцией облечена упомянутая выше приинфини-
тивная частица zu в немецком, как в известной мере и приинфини-
тивные частицы других германских языков. Немецкое zu не есть по-
казатель инфинитива как такового. Zw ставится перед инфинитивом
только в том случае, если этот инфинитив зависит от какого-то сло-
ва, которое не есть глагол из ограниченного списка (включающего
модальные и немногие другие глаголы). Таким образом, zu — мор-
фема-коннектор, показатель зависимости инфинитива от другого
слова (кроме слов особого списка).
В некоторых языках представлены морфемы — чистые показате-
ли относительного подчинения, например болг. -то в който ‘тот,
кто’, ‘который’, където ‘где’ (относит.), когато ‘когда’ (относит.)
и т. д. (ср. кой ‘кто?’, къде ‘где?’, кога ‘когда?’); готск. -ei в saei ‘тот,
который’, ikei ‘я, который’, parei ‘там, где’, swaei ‘так что’ (ср. sa
‘этот’, ik ‘я’, par ‘там’, swa ‘так’). Можно сказать, что болг. -то и
готск. -ei выражают в самом общем виде идею относительного под-
чинения, указывают на самый факт относительного подчинения, на
подчиненный характер предикативного сочетания, выступающего
как придаточное предложение. Конкретное семантическое «напол-
нение» подчинительной связи — отражающее те или иные связи яв-
лений внеязыковой действительности — осуществляется при помо-
щи других морфем, входящих в сочетание с -то и -ei.
Переходим к третьей группе, к морфемам, в содержании
которых совмещаются собственно семантические и служебно-
семантические функции. Типичный пример — морфемы согласова-
тельных категорий, например флексии прилагательных в русском
языке. Эти флексии указывают в первую очередь на связь прилага-
тельного с другим словом в предложении, т. е. на связь между эле-
ментами высказывания. Но вместе с тем эта связь маркируется флек-
сиями прилагательного не просто в общем, недифференцированном
виде (как в упомянутых изафетных конструкциях таджикского язы-
ка), а в виде конкретного указания на грамматические признаки опре-
деляемого слова, на признаки, которые хотя бы частично связаны с
областью собственно семантических функций. При согласовании все
или некоторые граммемы господствующего слова повторяются в
5 Сказанное не относится к курдским изафетным показателям, которые
одновременно указывают также на число (ед. или мн.) и род (муж. или жен.).
См. Языки народов СССР. Т. 1. Индоевропейские языки. М., 1966. С. 264.
688
Статьи по общему языкознанию
слове подчиненном. Если граммемы господствующего слова как-то
отражают внеязыковую действительность, то и их повторение в под-
чиненном слове несет, хотя и избыточную, информацию об этой
действительности. При отсутствии (опущении) регенса такого рода
информация из избыточной может превращаться в необходимую.
Это относится не только к падежу и числу, но также и к грамматиче-
скому роду, который в соответствующих случаях указывает на пол
соответствующего лица. Ср.: Скажите дежурному — Скажите де-
журной (и: Скажите дежурным). Также и при омонимии существи-
тельных, обозначающих лиц мужского и женского пола: ужасный
плакса —ужасная плакса', наш Шура — наша Шура.
Но и помимо явлений согласования мы часто имеем дело с со-
вмещением в одной морфеме собственно семантических и служебно-
семантических функций. Возьмем падежные флексии существитель-
ных в русском языке. «Что, в самом деле, непосредственно выражают
формы какого-либо падежа? Ничего, кроме указания на место этих
форм в парадигме и способность их получить в предложении одну из
многих — формальных или семантических функций, закрепленных
за этим падежом в системе данного языка»6. Действительно, морфе-
мы падежа (флексии, а в значительной мере и предлоги) только ста-
вят данное слово в соответствие некоторому множеству функций, как
связанных между собой, так, в значительной мере, и гетерогенных.
Например, именительный падеж в русском языке— это не только
падеж субъекта-агенса, или — при страдательном залоге — пациенса,
но и один из падежей предиката (наряду с творительным предика-
тивным), и назывной падеж (падеж именования, называния предме-
та), и падеж обращения, и форма имени, участвующая в отдельных
фразеологизмах {шутка сказать)', винительный падеж не только па-
деж прямого объекта, но и падеж временного протяжения {жил там
целую неделю) и т. д. «Значение падежа», выражаемое падежной
морфемой, т. е. значение типа ‘именительность’, ‘винительность’,
есть только отсылка к некоторому набору функций. Такое значение
может быть названо «формальным». Оно превращается в «содержа-
тельное значение» лишь в контексте. Формальное значение в этих
случаях может рассматриваться как служебно-семантическая, а со-
держательное значение — как собственно семантическая функция
морфемы. Там, где употребление косвенных падежей всецело опре-
деляется предлогами, формальный характер падежных значений типа
‘родительность’, ‘дательность’ и т. д. выступает особенно отчетливо.
6 Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972. С. 91.
К семантической типологии морфем
689
Числовые значения более прямо связаны с различиями внеязыковой
действительности, чем падежные, но и они могут выхолащиваться и
формализоваться, как мы наблюдаем это в ряде случаев, например в
pluralia tantum. Все это вновь и вновь говорит о сложности и много-
слойности отношений между формой (выражением) и содержанием в
языке: то, что является содержанием некоторой формы, оказывается,
в свою очередь, лишь формой выражения некоторого содержания.
Представляется, что в свете высказанных соображений нет осно-
ваний изымать из числа морфем те морфемы, которые составляют
вторую группу, и противопоставлять их «настоящим» морфемам под
названием «асемантемы», «структемы» или под другим подобным
названием. Они имеют свою определенную специфику, но в конеч-
ном счете составляют один общий класс с «настоящими» морфема-
ми. Мы видим здесь не два резко противопоставленных класса, а
один класс с двумя полюсами, между которыми
имеется ряд постепенных переходов. Важно сохранить
понятие морфемы как универсальной единицы языка. Нормальный
текст на любом языке без остатка членится на морфемы, хотя эти
морфемы бывают очень разными. Отметим, что даже авторы, кото-
рые хотят оперировать «морфемами» и «не-морфемами», чувствуют
потребность в общем понятии, объединяющем те и другие7. Такому
общему понятию надо дать какое-то имя. Вряд ли для него нужно
изобретать новое наименование и отказываться от уже прочно уко-
ренившегося бодуэновского термина «морфема». Ведь именно Боду-
эн де Куртенэ постоянно подчеркивал двойственный характер функ-
ций морфемы, двойственность ее содержательной стороны. Так, в
своем курсе «Введение в языковедение» он говорил, что морфема
ассоциируется «как с представлениями внеязыковыми, семасиологи-
ческими, так и с представлениями морфологического характера»8.
Высказанное в последние годы некоторыми лингвистами мнение,
будто признание морфем, лишенных собственно семантических
функций, разрушает само понятие морфемы как значащей единицы
языка, основано на слишком узком понимании языкового значения и
на забвении бодуэновских формулировок.
7 Показательна позиция В. С. Гимпелевича, объединяющего «морфемы»
и «асемантемы» в общем понятии «структемы». См.: Гимпелевич В. С. К во-
просу об «асемантических морфемах» в русском языке // Проблемы семан-
тики. М., 1974. С. 161.
8 Бодуэн де Куртене И. А. Избр. труды по общему языкознанию. Т. 2.
С. 275 (ср. также с. 282, 291 и др.).
690
Статьи по общему языкознанию
Наиболее специфичный параметр семантической типологии
морфем — отношение значения морфемы к значе-
нию того целого, в состав которого она входит
(т. е. к значению основы или сложного форматива, к значению сло-
ва, в конечном счете и к значению всего высказывания). Здесь воз-
можны следующие основные случаи (между которыми имеются, ко-
нечно, постепенные переходы):
1.	Значение морфемы прямо и непосредственно входит в значе-
ние целого. Так, в слове ручка ‘маленькая рука’ в целостное значе-
ние основы прямо и непосредственно входят и значение [в оригина-
ле: «значения». — Прим, ред.] корня рук- ‘передняя конечность че-
ловека или обезьяны’ и значение уменьшительного суффикса.
Соответственно лексикографическое толкование (‘маленькая рука’)
включает прямое указание на значения составляющих морфем.
2.	Значение морфемы лишь косвенно, опосредствованно входит в
значение целого, оно превращается в компонент «внутренней фор-
мы», т. е. в компонент того мотивировочного значения, которое не
фиксируется лексикографическим определением слова, а лишь «про-
свечивает», «угадывается» в слове за его актуальным значением.
Начало этого процесса мы можем наблюдать, например, в ручка
‘рука дамы’. В этом лексико-семантическом варианте уже появляется
специфическая смысловая надбавка, носящая идиоматический харак-
тер (ее нет в параллельных уменьшительно-ласкательных образова-
ниях рученька и ручонка). Соответственно начинается процесс деак-
туализации морфемных значений. Правда, указание на значение кор-
ня еще включается в лексикографическое толкование (‘рука дамы’),
но значение суффикса уже выпадает из этого толкования, получая
лишь статус мотивирующего элемента (‘маленькая в смысле немуж-
ская’). В ручка (двери, чашки и т. д.), ручка (для писания) представ-
лен следующий шаг: значения обеих морфем превратились в компо-
ненты внутренней формы. В лексикографическом толковании этих
лексико-семантических вариантов ни термин «рука», ни термин
«маленькая» уже не фигурируют. Но поскольку внутренняя форма
осознается здесь еще вполне отчетливо, мотивировочная функция
обеих морфем сохраняется в полной мере. Сходным образом и во
многих других производных словах. Так, в ручной ‘прирученный’ и в
глаголе приручить корень оказывается носителем мотивировки (в от-
личие от ручной ‘осуществляемый руками’, например ручная работа,
ручное управление, где значение корня прямо участвует в целостном
значении прилагательного). А в поручить, выручить, ручаться
можно наблюдать начало стирания внутренней формы, начало «по-
бледнения» значения корня даже в качестве мотивирующего.
К семантической типологии морфем
691
В сфере грамматических значений можно указать на западноев-
ропейский перфект с глаголом обладания. Значение корневой мор-
фемы вспомогательного глагола уже давно превратилось в компо-
нент внутренней формы, к тому же уже почти не осознаваемой, и то
же самое относится к значению морфем, содержащихся в формах
причастия, т. е. к значению ‘состояние объекта, созданное направ-
ленным на него действием’ (англ. I have read по внутренней форме
‘имею прочитанным’, ‘обладаю результатом действия прочтения’, а
по актуальному значению ‘я прочитал’ или ‘я читал’).
3.	Значение отдельных морфем перестало быть даже компонен-
том живой внутренней формы. Оно не имеет и мотивировочной
функции, оказывается вовсе «снятым» или аннулированным, хотя в
формальном отношении соответствующая морфема выделяется еще
совершенно четко. Таковы значения уменьшительных или ласка-
тельных суффиксов в сердце (ср. предсердие), точка (ср. многото-
чие, двоеточие), префиксов в продать, покупать, префикса и корня
в забыть и т. д. На этой ступени значение целого иногда даже прямо
противоречит собственным значениям части грамматических мор-
фем этого целого. Но так как собственные значения таких морфем
оказываются «снятыми», не существующими для сознания говоря-
щих, то никогда не возникает ощущения катахрезы или оксюморона.
Типичным примером могут служить основы сов. вида, сохраняющие
в своем составе суффикс имперфективации, остающийся от преды-
дущих деривационных шагов. Так, в составе основы повыписыва-
сов. вида сохраняется суф. -ыва-, придавший значение несов. вида
основе выписыва- в акте ее создания от основы выпис-1выпиш~. Но в
повыписыва- сохраняется только суф. -ыва-, а вовсе не значение не-
совершенности, внесенное этим суфиксом на определенном этапе, а
затем «упраздненное» присоединением приставки по-.
В образованиях, представляющих собой цепочки из трех-четырех
и более морфем, т. е. таких, которые являются производными второй
и последующих ступеней, вообще чаще всего значения ряда звеньев
подобной цепочки оказываются в большей или меньшей мере при-
глушенными, ущербными, а то и вовсе снятыми, что в разных фор-
мулировках и применительно к разным конкретным примерам уже
отмечалось в литературе9.
9 См., например: Янко-Триницкая Н. А. Словообразовательная структура
и морфемный состав слова // Актуальные проблемы русского словообразо-
вания. I. Самарканд, 1972; Морозова М. И. Эволюция принципов морфемно-
го анализа в русском языкознании // Изв. Воронеж, пед. ин-та, 1975. Т. 141.
692
Статьи по общему языкознанию
Нередко в морфемном составе одной словоформы бывают пред-
ставлены морфемы, значения которых находятся на разных ступенях
описанной здесь схемы. У морфем, совмещающих несколько значе-
ний, бывает и так, что одно из них выступает как вполне актуальное,
а другое — лишь в снятом виде. Такая картина наблюдается, напри-
мер, в предложных сочетаниях: грамматическое значение числа, пе-
редаваемое флексией, сохраняет полностью свою актуальность, а
значение падежа оказывается снятым или, скорее, «подавленным»
значением предлога, т. е. аналитического показателя падежных от-
ношений (и нередко однозначно предсказуемым, т. е. совершенно
избыточным). Ср. для товарища — для товарищей.
Предшествующее изложение, конечно, не могло исчерпать тему
«семантическая типология морфем» во всех ее аспектах. Здесь на
сравнительно небольшом материале были лишь бегло намечены не-
которые линии и рубрики такой типологии. Высказанные соображе-
ния показали, что значение морфемы — специфическая сущность, не
всегда совпадающая с тем понятием значения, которое сложилось с
опорой на значения слов и более или менее отчетливых по своему
мыслительному содержанию грамматических категорий. Значение
морфемы всегда не завершено, нередко ущербно или формально,
порой выступает в «снятом виде», хотя и восстанавливается сравни-
тельно легко несложным лингвистическим анализом. Значения мор-
фем — это лишь «молекулы смысла», своего рода полуфабрикаты,
более или менее готовые, но окончательно доводимые до «пригод-
ного к употреблению» состояния лишь в сочетании со многими дру-
гими значениями морфем в процессе живого функционирования
языка в речи.
СИНТЕТОСЕМИЯ И СИНТЕТОМОРФИЯ
Явления, о которых пойдет речь в данной статье, уже давно в
большей или меньшей мере отмечались в науке, но понятия, их от-
ражающие, частично не были терминологически обозначены, во
всяком случае, пока не рассматривались в единой терминосистеме.
Кажется целесообразным предложить ряд новых терминов, соотно-
сительных как между собой, так и с уже существующими и обще-
принятыми терминами. Надеюсь, что это поможет увидеть соответ-
ствующие явления как разные аспекты единого целого — асимме-
тричного дуализма языкового знака.
В своей классической статье об асимметричном дуализме
С. О. Карцевский писал: «Всякий знак является потенциально „омо-
нимом" и „синонимом" одновременно»1. При этом под омонимами
он понимал не только собственно омонимичные знаки {-а в стола и
-а в паруса), но и «транспонированные значимости одного знака»
(т. е. полисемию, например, рыба в прямом и в переносном значе-
нии), а под синонимами — разные знаки со «сходными значимостя-
ми» (Замолчи! Замолчать! Молчание! Тсс!) и с «одной и той же зна-
чимостью» (окончание мн. числа в столы, паруса, крестьяне
и т. д.)2. Хотя в ряде отношений разграничение омонимии и полисе-
мии существенно, мы в рамках данного сообщения, по примеру
Карцевского, будем пользоваться для их обозначения в большинстве
случаев одним общим термином, но, в отличие от Карцевского, тер-
1 Карцевский С. О. Асимметричный дуализм лингвистического знака. —
Перевод дается по хрестоматии: Звегинцев В. А. История языкознания
XIX—XX веков в очерках и извлечениях. Ч. II. 3-е изд. М., 1965. С. 85. —
Французский подлинник этой статьи опубликован в 1929 г.
2 См. там же. С. 87, 89—90.
694
Статьи по общему языкознанию
мином полисемия (в широком смысле). Соответственно мы не ста-
нем разграничивать здесь синонимию (близость по смыслу) и «омо-
семию» (тождество значений, например, у окончаний в параллель-
ных формально-грамматических разрядах)3. Как собственно сино-
нимию, так и омосемию мы объединяем в понятии «полиморфия» (в
широком смысле).
Представляется, что аналогично отмеченному Карцевским соот-
ношению омонимии и синонимии, т. е., в нашей терминологии, по-
лисемии (многозначности) и полиморфии (многоформенности),
можно, переходя в другую плоскость, говорить о соотношении
сложнозначности одного экспонента (или синтетосемии) и сложно-
форменности выражения одного значения (или синтетоморфии). Яв-
ление синтетосемии, без употребления этого термина, фактически
уже отмечалось при характеристике флексии и флективного типа
языка. В частности, говорилось об объединении в одной морфеме-
флексии, скажем, в окончании чешского прилагательного, несколь-
ких «сем» (рода, числа и падежа)4, о «кумуляции функций» в одной
«части слова»5, о том, что специфика интересующего нас явления
заключается в одновременности выражения нескольких грамматиче-
ских значений6. В 1950/51 учебном году в Ленинградском универси-
тете проф. Л. Р. Зиндер на занятиях лингвистического семинара от-
мечал, что окончание в русском языке по своему значению «синтетич-
но», что необходимо «различать синтетичность и многозначность» и
квалифицировал синтетичность как «одновременную многознач-
ность»7. Два десятилетия спустя был предложен термин «синтетосе-
мия»8. Во всех перечисленных случаях интересующее нас явление
характеризовалось как типичное для флективных языков и противо-
поставлялось положению в языках агглютинативных. В начале 80-х
годов в коллективной монографии «Квантитативная типология язы-
3 «Омосемия» — термин Вл. Скалички. См.: СкаличкаВ. Асимметрич-
ный дуализм языковых единиц // Пражский лингвистический кружок. М.,
1967. С. 120, 122. — Чешский подлинник опубликован в 1935 г.
4 См. там же. С. 122.
5 См.: Skalicka И. /. Vyvoj ёевкё deklinace. Praha, 1841. S. 5—6.
6 См.: Реформатский А. А. Введение в языковедение. М., 1947. — Так
же и во всех последующих изданиях.
7 Эти формулировки приводятся по записям, сделанным на занятиях се-
минара С. С. Масловой-Лашанской.
8 См.: Маслов Ю. С. Членные формы болгарского литературного языка с
точки зрения лингвистической типологии И Исследования по славянскому
языкознанию: Сб. в честь ... проф. С. Б. Бернштейна. М., 1971. С. 181—188.
Синтетосемия и синтетоморфия
695
ков Азии и Африки» был выделен типологический индекс флектив-
ности, причем флексия была определена как «аффикс, выражающий
одновременно два (или более) разноплановых грамматических зна-
чения, т. е. входящий одновременно в два (или более) ряда противо-
поставлений»9.
Обобщая сказанное, мы отмечаем, что между полисемией и син-
тетосемией есть и некоторое сходство, и, вместе с тем, существенное
различие. Сходство состоит в том, что и там и здесь с одним экспо-
нентом соотнесены по нескольку разных значений. Различие же в
том, что при полисемии эти значения сменяют друг друга (то одно,
то другое), а при синтетосемии соприсутствуют вместе, одновре-
менно, при каждом употреблении данной языковой единицы.
Приняв для экспонента знака (слова или морфемы) символ Э, а
для каждого из значений (для каждого содержания, передаваемого
знаком) символы Ci, С2 ит. д., мы можем представить полисемию
следующей схемой:
Э
С] v С2 v С3 ...,
в которой знак v обозначает дизъюнкцию: при каждом употребле-
нии языкового знака в речи выбирается одно С10.
Лишь в особых случаях употребления многозначных единиц мы
вместо сменяемости наблюдаем совмещение значений, представлен-
ных одновременно. Так обстоит дело в каламбурах — ради комиче-
ского эффекта, и в художественной, образной речи — в порядке ти-
пичной для нее многоплановости, когда одно значение как бы про-
свечивает сквозь другое. Стилистический эффект создается во всех
подобных случаях именно нарушением дизъюнкции, тем, что значе-
ния неожиданно совмещаются, как бы переливаются друг в друга.
В отличие от полисемии при синтетосемии перед нами обяза-
тельное и не связанное с какими-либо стилистическими эффектами
9 Квантитативная типология языков Азии и Африки. Л., 1982.
С. 39. — Приведенная формулировка — из главы, написанной С. Е. Яхонтовым.
10 Данная схема и приводимая ниже схема (3) являются модификациями
схем, предложенных М. И. Стеблин-Каменским (который, однако, не ис-
пользует какого-либо знака, символизирующего дизъюнкцию, а явлений
синтетосемии и синтетоморфии, представленных нашими схемами (2) и (4),
вообще не рассматривает). См.: Стеблин-Каменский М. И. Грамматика нор-
вежского языка. М.; Л., 1957. С. 16—17.
696
Статьи по общему языкознанию
соприсутствие в одной единице нескольких разных значений. Эти
значения представлены вместе при каждом речевом употреблении
данной единицы. Они не находятся между собой в отношениях
дизъюнкции, здесь, скорее, можно говорить о конъюнкции либо да-
же о суммировании значений в одно сложное целое. В схеме синте-
тосемии мы будем использовать знак конъюнкции:
Э
С ] & Cj & С3...
Полисемия, как известно, выявляется в синтагматике, в контексте,
в зависимости от соседства, окружения: ср. земля и луна, земля и вода,
родная земля и т. д. или префикс над- в сочетании с «деструктивными
глаголами» (надорвать, надломить, надкусить) и с глаголами «кон-
структивными» (надстроить, надвязать, подрисовать). Языковой
элемент, сохраняя формальное тождество, ставится в разные типы ок-
ружений: слово — в разные сочетания с другими словами, аффикс —
в сочетания с разными корнями или основами и т. д. Действует прин-
цип: сколько разных типов окружения, столько разных значений.
Синтетосемия же выявляется в парадигматике, в противопостав-
лении данного элемента другим элементам того же уровня, на фоне
системы. При синтетосемии действует другой принцип: сколько раз-
ных оппозиций пересекается в данном элементе, столько разных зна-
чений или, если угодно, столько сторон, граней сложного значения.
Полисемия, являясь типичным и массовым явлением в естествен-
ных языках, противопоставляется более редким случаям моносемии,
встречающейся, главным образом, в терминологической лексике, где
она сознательно поддерживается, и — реже — в некоторых других
областях, в частности, и в отдельных грамматических морфемах.
Так, в русском языке, вероятно, можно считать моносемичным 1-е
лицо ед. числа, всегда указывающее на автора речи, в отличие, на-
пример, от полисемичных 2-го (адресат речи либо «обобщенное ли-
цо») и еще более многозначного 3-го.
Синтетосемия подобным же образом противопоставляется гапло-
семии (от греч. ЪгХбо; или бслХой; ‘простой, одиночный’), т. е. про-
ст о значности. Яркими примерами гаплосемии можно считать
«прилепы» агглютинативных языков, а особенно — искусственных
агглютинативных языков. Ср. в эсперанто окончания форм bovo
‘бык’, bovon ‘быка’ (вин. падеж ед. числа), bovoj ‘быки’ (мн. число),
bovojn ‘быков’ (вин. мн.), аффиксы в bovino ‘корова’, bovido ‘теле-
Синтетосемия и синтетоморфия
697
нок’, knabino ‘девочка’ (ср. knabo ‘мальчик’), vortaro ‘словарь’ (ср.
vorto ‘слово’), выражение частеречного значения с помощью своего
рода «тематического гласного» -о в существительном и -а в прилага-
тельном (posto ‘почта’ : posta ‘почтовый’ и т. д.).
Рассмотрим некоторые разновидности синтетосемии. Во-первых,
можно различать синтетосемию, последовательно представленную
во всех членах определенной парадигмы или субпарадигмы, — пан-
демическую, или тотальную, и синтетосемию, представленную
только в отдельных членах или даже в одном члене парадигмы, —
эндемическую, или локальную.
Классическими примерами пандемической синтетосемии явля-
ются уже упоминавшиеся флексии в индоевропейских и других язы-
ках. Помимо классических флексий пандемическая, т. е. последова-
тельно проведенная грамматическая, синтетосемия проявляется, на-
пример, в формообразовательных суффиксах русских причастий: в
играющий : играемый суффиксы противопоставлены по залогу, а в
играющий : игравший — по времени.
Синтетосемия эндемическая представлена некоторыми «амаль-
гамами», например, французским стяженным артиклем аи /э/. Здесь
одновременно выражено значение предлога а и значения «опреде-
ленности», м. рода и ед. числа существительного, тогда как в соот-
носительных случаях мы имеем сочетание предлога и артикля, т. е.
последовательность трех морфем, из которых две (предлог и /-, вы-
ражающее определенность) гаплосемичны, а одна, окончание -а,
синтетосемична (ж. род + ед. число). Парадигма, восстанавливаемая
в «глубинной структуре» как *d le : a la : les, представлена в «по-
верхностной структуре» как аи : а 1а : аих.
Во-вторых, можно различать типы синтетосемии, квалифицируя
совмещаемые значения как грамматические или лексические. В рас-
смотренных примерах в одной морфеме одновременно совмещаются
грамматические значения, входящие в разные категории. Но встре-
чается и совмещение в одной морфеме грамматического значения с
лексическим. Это — случаи корневого супплетивизма. Так, в англ,
bad: worse одно и то же лексическое значение ‘плохой’ совмещено в
первом члене с грамматическим значением исходной, положитель-
ной степени, а во втором — с грамматическим значением сравни-
тельной степени. Здесь можно построить смысловую (не формаль-
ную!) пропорцию: bad: worse = strong : stronger. Слитное и раздель-
ное выражение значений стоят рядом, в одном ряду: worse выступает
«вместо» несуществующего, по крайней мере в литературном анг-
лийском языке, *bader, как фр. аи «вместо» несуществующего *а 1е.
698
Статьи по общему языкознанию
Сходным образом лексическое и грамматическое значения совме-
щены в амальгамированных формах французского глагола avoir,
формы а и ont противопоставлены по числу, но объединены лекси-
ческим значением и значением наст, времени, формы а и eut проти-
вопоставлены по времени, но объединены лексическим значением и
значением лица и числа, и т. д.
Можно было бы считать, что мы имеем дело с синтетосемией
лексического и грамматического также в случаях так называемой
внутренней флексии индоевропейского (но не семитского) типа11,
например, в германских языках в формах сильного глагола или при
образовании мн. числа существительных способом перегласовки, а в
русском языке — при образовании существительных типа голь, зе-
лень от прилагательных голый, зеленый. На уровне слов или слово-
форм, если не подвергать их дальнейшему морфологическому чле-
нению, это, очевидно, так. Но мне представляется, что на уровне
мельчайших значащих двусторонних единиц — морфем мы в типах
англ, tooth : teeth или take : took уже не должны говорить о синтето-
семии, поскольку расчленению в плане содержания здесь отчетливо
соответствует расчленение и в плане выражения: грамматическое
значение передается операцией чередования, меной определенных
дифференциальных признаков гласных (в tooth : teeth — ряда и
огубленности/неогубленности, но не подъема) или согласных (в гол :
голь — только непалатализованности/палатализованности), а лекси-
ческое значение — всем остальным в составе корня, всем, что оста-
ется стабильным в его экспоненте.
Более подробный разбор этих и других подобных примеров мог
бы составить тему отдельного сообщения. Что касается синтетосе-
мии чисто лексических значений, то она, очевидно, выявляется ком-
понентным анализом лексики, особенно таких четко организован-
ных лексических подсистем, как термины родства.
Переходим к синтетоморфии. Как синтетосемию нужно от-
личать от полисемии, так и синтетоморфию, сложность формального
11 Коренное различие между внутренней флексией индоевропейского
типа и типа семитского (последний тип следует рассматривать как разно-
видность аффиксации, так называемую трансфиксацию или диффиксацию)
было выявлено в работах: Старинин В. П. Структура семитского слова. М.,
1963; МельчукИ. А. О внутренней флексии в индоевропейских и семитских
языках // Вопросы языкознания. 1963. № 4. С. 23 и сл. — См. также: Ре-
форматский А. А. Введение в языковедение. 4-е изд. М., 1967. С. 268—269;
Maslov Ju. S. Morfologicka typologie fondmovych altemaci a pojem introflexe
(introfixace) //Miscellanea linguistica. Profil; Ostrava, 1971. S. 9—13.
Синтетосемия и синтетоморфия
699
показателя, нужно отличать от полиморфии, т. е. от альтернативного
использования то одного, то другого показателя для передачи одно-
го и того же значения.
При полиморфии мы тоже можем говорить о дизъюнкции показа-
телей по схеме:
Э1 v Э2 v Э3...
С
Дизъюнкция особенно отчетливо выступает, если разные показа-
тели Э1, Э2 и т. д. находятся в отношениях дополнительной, непере-
секающейся дистрибуции, как это имеет место в параллельных дек-
линационных или коньюгационных разрядах в русском и других
языках флективного типа, или, например, при образовании степеней
сравнения в английском языке либо синтетически, с суффиксом, ли-
бо аналитически, со служебными словами степени тоге и most.
В иных случаях наблюдаются свободное варьирование либо в от-
дельных звеньях системы (ср. в болгарском параллельные формы
глагола зная и знам ‘я знаю’), либо даже в целой системе между па-
раллельными типами формального выражения: ср. строже!более
строгий, краснее/более красный и т. п.
Для синтетоморфии схема строится сходно, но со знаком конъ-
юнкции между разными Э в верхней строке:
Э] & Э2 & Э3...
С
Случаи синтетоморфии, конечно, описывались в науке, хотя и без
употребления этого или другого аналогичного термина. Например,
Л. В. Щерба еще в «Восточнолужицком наречии» для каждой выде-
ленной им категории слов приводит по нескольку формальных при-
знаков. Присматриваясь к ним, мы видим, что эти признаки не аль-
тернативны (или — или), а в большинстве случаев соединимы в со-
вместном употреблении: 1) «проклитические элементы taen, to, to»
(т. е. определенный артикль), 2) система падежных окончаний,
3) суффиксы отдельных словообразовательных разрядов, 4) опреде-
ляющее прилагательное, 5) определяющий род. падеж, 6) относя-
щаяся к данному слову глагольная форма12. Ниже говорится еще о
12 См.: Щерба Л. В. Восточнолужицкое наречие. Т. 1. Пг., 1915. С. 82—83.
700
Статьи по общему языкознанию
«префиксах», посредством которых «образуется ряд форм» сущест-
вительных13, т. е., в традиционной терминологии, о предлогах. Та-
ким образом, количество формальных признаков существительного
доходит до семи. Аналогичным образом даются признаки и других
рассматриваемых категорий.
Позже Богумил Трнка писал, что «некоторые из морфологиче-
ских показателей могут состоять из сочетаний двух или более фор-
мальных средств» *4. Например, в английском языке посессивный ге-
нитив выражается окончанием -s + позиция имени существительного
перед определяемым словом, а в формах keep: kept морфологиче-
ский показатель складывается из чередования гласных в корне и
суффикса -Г в форме прош. времени. В. Б. Касевич систематизирует
разные случаи совместного функционирования чередований и аф-
фиксов в связи с определением предмета и границ морфонологии15.
Опираясь на идеи названных ученых, попытаемся приблизитель-
но очертить границы синтетоморфии и наметить предварительную
классификацию ее типов.
По-видимому, следует различать синтетоморфию в узком и в ши-
роком смысле. Синтетоморфия в узком смысле имеется там, где для
выражения некоторого значения объединяются две или несколько
морфем, частично или даже полностью различных по другим своим
значениям.
Иногда эти другие значения выступают у данных морфем в дру-
гих контекстах. Так нередко обстоит дело в аналитических формах.
Исходные значения сочетавшихся морфем, вполне живые вне данно-
го сочетания, внутри сочетания представлены «в снятом виде», в
лучшем случае лишь как компоненты едва осознаваемой или вовсе
стершейся для сознания говорящих «внутренней формы». Ср. анг-
лийский перфект has finished, has taken, в котором нет ни значения
обладания в глаголе have, ни значения страдательного залога в при-
частии. Вспомогательный глагол have можно считать в современном
языке омонимом знаменательного have ‘иметь’. Но можно ли при-
частие в составе перфекта считать омонимом причастия в составе
страдательного залога и в других употреблениях? Скорее, это — то
же самое причастие, хотя есть глаголы, у которых причастие, на-
13 Там же. С. 86.
14 Трнка Б. Несколько мыслей о структурной морфологии // Пражский
лингвистический кружок. М., 1967. С. 267. — Английский подлинник опуб-
ликован в 1932 г.
15 См.: Касевич В. Б. Морфонология. Л., 1986. С. 27—31.
Синтетосемия и синтетоморфия
701
пример slept, практически не встречается за пределами форм пер-
фектной группы. Единство причастия вне и внутри перфекта под-
черкивается существованием своеобразной «промежуточной» кон-
струкции типа I have it taken, которая составляет своеобразный фон
для форм перфекта и для значения «перфектности» и тем самым де-
лает в какой-то мере возможным осознание внутренней формы этого
значения.
Иногда в составе аналитических форм «подавляется» значение
лишь одного из компонентов. Так, в русском сослагательном накло-
нении пошел бы и т. д. «подавлено» исходное значение морфемы -л-,
значение активного причастия прош. времени, и не развилось значе-
ние претерита, представленное в пошел. Между тем «подвижная
морфема» в составе сослагательного наклонения, частица бы, сохра-
няет свое модальное значение и в других употреблениях — в соче-
таниях с инфинитивом {пойти бы) и даже вне контекста глагольных
форм (мне бы так!). Тем самым в составе форм сослагательного на-
клонения именно частица бы оказывается главным носителем мо-
дального значения.
Другой, несколько отличный случай представляет, например, вы-
ражение категории числа в русских существительных с суффиксами
-он(о)к- и -ат- (зайчонок — зайчата), -ин- (крестьянин, болгарин),
-j- (братья, стулья). Во всех формах этих существительных число
выражено, вместе с падежом, окончаниями, а кроме того, еще и суф-
фиксом (суффиксом -j- гаплосемически, а остальными указанными
суффиксами — совместно со словообразовательным значением)16.
Такого же типа синтетоморфия и в других примерах, в которых
число, единственное и множественное, выражается, помимо флек-
сий, противопоставлением ударения. Важно, что определенный тип
переноса ударения (с окончания на основу или наоборот) сочетается
не с одним определенным набором флексий, а с разными их набора-
ми. Так, акцентная схема d (по А. А. Зализняку), т. е. соотношение
труба : трубы, беда : беды, заря : зори представлена в женском
склонении и в склонении среднего рода — ружьё : ружья, гнездо :
гнёзда, а противоположное соотношение (схема с) в среднем — мо-
ре : моря, стадо : стада и в мужском — парус : паруса, колокол : ко-
локола, паспорт : паспорта, а также, с другим окончанием, в им. и
вин. мн. в сад : сады. Таким образом, нет исключительной привя-
16 Но есть слова (грузин, осетин, мордвин и др.), в которых суффикс -ин-
указывает только на словообразовательное значение (лицо определенной
национальности) и не выражает значения числа (ср. грузины и т. д.).
702
Статьи по общему языкознанию
занности определенной акцентной схемы к определенному набору
окончаний. В этих условиях акцентная схема получает статус само-
стоятельного морфологического средства и можно говорить о соче-
тании морфем. При омонимии окончаний возникают минимальные
пары, различающиеся только ударением {трубы : трубы, стада :
стада), и в этих парах ударение оказывается единственным (если
отвлечься от контекста, в котором употреблена словоформа) вырази-
телем числа. Но при учете того, что соответствующие наборы окон-
чаний столь же успешно действуют в других словах, где нет сдвига
ударения, нужно признать, что главной морфемой в данном сочета-
нии является (синтетосемичное) падежно-числовое окончание, а не
(гаплосемичная) акцентная схема.
Особым случаем синтетоморфии является согласование. При со-
гласовании, как известно, происходит повторение одного и того же
значения, но самим фактом повторения создается и новое значе-
ние— устанавливается синтаксическая связь между определяемым
и его определением или между подлежащим и сказуемым. Так, в лат.
mulier pulchra ‘красивая женщина’ в существительном число и па-
деж выражены нулевым окончанием, а грамматический род вытека-
ет из значения основы, указывающей на человеческое существо
женского пола; в окончании прилагательного повторно выражены
род, число и падеж; синтаксическая же связь выражена самим фак-
том повторения значений17.
Переходя к более широкому пониманию синтетоморфии, мы рас-
пространяем это понятие двояким образом. Во-первых, на те случаи,
когда экспонент единой морфемы включает в себя разнородные эле-
менты и тем самым является структурно сложным, однако при этом
не членится на какие-либо части, различающиеся функционально
(хотя бы как компоненты внутренней формы). Это случаи, когда аф-
фиксы сопровождаются теми или иными чередованиями в корне или
даже полной сменой корня (супплетивизмом). Пример — причастия II
германских сильных глаголов (особенно немецких). Сюда же отно-
сятся формы степеней сравнения с супплетивностью и аффиксом,
вроде рус. хуже, лучше, больше, лат. melior, англ, better и т. д., и
случаи, когда определенный аффикс требует определенного сдвига
17 Иные случаи повторного выражения значений, создаваемые контами-
нацией разных способов выражения, вроде нелит. более строже (из более
строго + строже) к синтетоморфии, по-видимому, не относятся: повторе-
ние значений здесь не ведет к возникновению какого-то нового, добавочно-
го значения.
Синтетосемия и синтетоморфия
703
ударения, как в рус. подписать — подписывать, заучить — заучи-
вать, выдавить — выдавливать или в англ, probable — probability.
Во-вторых, и это главное, расширение понятия синтетоморфии
диктуется регулярной включенностью практически почти любого
языкового знака в контекст, который всегда в той или иной мере на-
правляет понимание сообщения слушателем (читателем) в нужное
русло, подсказывает выбор нужного значения из ряда потенциально
возможных. Уже «внутрисловное окружение» снимает омонимию
корней в туша и тушат, носик и носят и омонимию аффиксов в
стола, весела и уча. В иных случаях нужен более широкий контекст,
внешний по отношению к слову, синтаксическая конструкция и ее
лексическое наполнение, формы окружающих слов, порядок их сле-
дования и т. п. Так, вне дальнейшего контекста неясно, какую грам-
матическую форму представляют англ, sheep и deer, англ, put и cut и
будут ли немецкие формы gebraucht, betriibt, entziindet, vergiftet
и т. п. глаголами настоящего времени (‘использует’, ‘огорчает’ и т. д.)
или причастием вторым, и если причастием, то самостоятельным
(‘использованный, бывший в употреблении’, ‘огорченный’ и т. д.)
или же причастием как знаменательной частью аналитических форм
перфекта. Возьмем третью строфу известного стихотворения Гейне
(Lyrisches Intermezzo, 47):
Doch sie, die mich am meisten
Gequalt, geftrgert, betriibt,
Sie hat mich nie gehasset
Und hat mich nie geliebt.
Здесь в придаточном предложении (1—2-я строки) опущен вспо-
могательный глагол перфекта, и мы узнаем в betriibt перфект только
в силу наличия перед этим betriibt форм со структурой ge...(e)t, ко-
торые могут быть поняты только как причастия, поскольку в языке
рядом с ними стоят глаголы, не имеющие ge- за пределами причас-
тия (qualen и argem). Однако на протяжении двух первых строк
перфект остается пока неопределенным в отношении числа, так как
его подлежащее die и антецедент этого подлежащего sie могут —
при отсутствии финитного глагола — представлять омонимичные
формы местоимений ед. числа ж. рода и мн. числа (‘она, которая’ и
‘они, которые’). Решение в пользу ед. числа приходит только в 3-й
строке строфы, в начале главного предложения, где форма глагола
(haf) указывает на число подлежащего и таким образом снимает
омонимию предшествующих форм sie и die, а тем самым и омони-
мию предшествующих форм перфекта. Конечно, определенную
704
Статьи по общему языкознанию
«подсказку» дает и doch в 1-й строке, противопоставляющее форму
sie ‘она’ омонимичной форме sie ‘они’ двух предыдущих строф (Sie
haben michgequalet... ‘Они меня мучили’ и т. д.)18.
Приведенный пример пусть не покажется каким-либо экзотиче-
ским. «Информация от контекста» существенна в нормальном про-
цессе общения не только для снятия «грубой» омонимии, как в этом
примере, но в не меньшей степени и для снятия собственно полисе-
мии, для понимания в речи и многозначного слова, и многозначной
грамматической формы, для выявления нужного «лексико-семанти-
ческого варианта» и нужного «частного грамматического значения».
Тончайшие оттенки смысла доступны реципиенту, поскольку он
воспринимает и учитывает контекст, «грамматико-контекстный
комплекс»19, поскольку он имеет дело не с изолированным знаком, а
с синтагматическим ядром, где все взаимодействует. Синтетомор-
фия в широком смысле пронизывает весь язык и создает избыточ-
ность, придавая любому тексту необходимый «запас прочности» и
противодействуя как потенциальным ошибкам понимания, связан-
ным с омонимией и полисемией, так и возможным внешним поме-
хам, возникающим в процессе общения из-за шума, дефектов дик-
ции или слуха и т. п.
Возникает вопрос: в каких же случаях мы имеем дело с логиче-
ской противоположностью синтетоморфии, с гапломорфией? При
узком понимании синтетоморфии гапломорфичными окажутся мно-
гие знаки языка, например, определенный артикль в английском,
лексические значения корней в самых разных языках, также морфе-
мы, развившиеся из «блоков» морфем, но теперь уже неразложимые,
вроде рус. -оват-/-еват в значении ослабленной степени качества
(беловатый, синеватый, жестковатый, сладковатый и т. д.). При
более широком понимании синтетоморфии последний случай уже,
скорее попадает в ее сферу: но не столько в силу структурных ассо-
циаций с отдельно существующими суффиксами прилагательных
-ов-/-ев- (бедовый, розовый, коричневый, грозовой...} и -ат- (боро-
датый, рогатый, волосатый...}, сколько в силу того, что значение
ослабленной степени появляется лишь в сочетании с основами при-
лагательных и некоторых существительных оценочного значения
18 Приводим перевод третьей строфы (с разделением по строкам): «но
она [= та], которая меня больше [их] всех | мучила, сердила, огорчала, | она
меня никогда не ненавидела | и никогда не любила».
19 Термин А. В. Бондарко. См.: Бондарко А. В. Грамматическая катего-
рия и контекст. Л., 1971. С. 65—68.
Синтетосемия и синтетоморфия
705
(щеголь, трус, фат, плут, вор). В сочетании с основами существи-
тельных других значений суффикс -оват- не получает своего обыч-
ного значения (ср. узловатый, суковатый, виноватый, указывающие
на свойство без какого-либо намека на степень его проявления). По-
этому мы можем считать, что для реализации значения слабой сте-
пени необходимо взаимодействие двух моментов —экспонента
-оват-/-еват- и определенного типа производящей основы, полу-
чающей, таким образом, статус второго, дополнительного или кос-
венного экспонента.
Принимая синтетоморфию в широком смысле, включая в нее
«информацию от окружающего контекста», мы можем видеть гап-
ломорфию лишь в некоторых минимальных высказываниях, когда
все высказывание состоит из одного слова, а это слово — из одной
морфемы, корня. Конечно, это слово должно быть таким, чтобы в
нем не могла быть постулирована вторая морфема, нулевая. Таковы
в русском языке изолированные высказывания, состоящие из наре-
чия (Опять!) или междометия (Ура!, Увы!, Тсс!), или вывески вроде
«Кафе», «Кино» и т. д.
Явления, рассмотренные в настоящей статье, лишь для целей их
анализа могут быть отделены друг от друга. В реальной жизни языка
они постоянно переплетаются. Полисемия, как мы сейчас видели,
предполагает синтетоморфию и, собственно, не могла бы существо-
вать без нее. Таким же образом взаимосвязаны и предполагают друг
друга (по крайней мере в области грамматического строя флектив-
ных языков) синтетосемия и полиморфия. На этом фоне гапло- и
моносемия, гапло- и мономорфия представляют, скорее, лишь пре-
дельные случаи, своего рода простейшие структуры в рамках уни-
версального принципа асимметричного дуализма языкового знака.
НЕКОТОРЫЕ СПОРНЫЕ ВОПРОСЫ
МОРФОЛОГИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ
СЛАВЯНСКИХ ГЛАГОЛЬНЫХ ФОРМ *
§ 1.	На протяжении двух последних десятилетий проблемы мор-
фологической структуры глагольных словоформ славянских языков
вновь привлекают к себе внимание исследователей. Разработка этих
проблем идет сейчас как в описательно-аналитическом, так и в гене-
ративно-синтетическом плане. В первом случае лингвист, по выра-
жению А. В. Исаченко, опирается «на формы, наблюдаемые в тек-
сте», во втором случае реально существующие формы интерпрети-
руются как результат ряда трансформаций, проделанных по
определенным правилам над «цепочками абстрактных морфем»
(Исаченко/183)* 1. На наш взгляд, оба подхода органически дополня-
ют друг друга. Во всяком случае, порождение реальных форм, их
синтез был бы, разумеется, просто невозможен без предварительно-
го (хотя бы и остающегося «за кадром») анализа. Что касается ниже-
следующих строк, то в них вопросы морфологии славянского глаго-
ла рассматриваются в описательно-аналитическом плане на мате-
риале современных литературных славянских языков.
§ 2.	Каждая глагольная словоформа в славянских языках нор-
мально входит в два перекрещивающихся ряда: а) ряд разноименных
* Доклад к VI Международному съезду славистов в Праге.
1 Ссылки на работы, упоминаемые более одного раза, даются в следую-
щем порядке: фамилия автора, затем, если нужно, сокращенно год выхода
работы («64» вместо «1964») и после косой черты (или в скобках, если вся
ссылка не заключена в скобки) страница или страницы. Полные библиогра-
фические данные приведены в списке в конце статьи.
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры... 707
словоформ одного глагола, например, пишу, пишешь, пишет, буду
писать и т. д., — этот ряд, исходя из привычного размещения форм
в записанной парадигме, условимся называть «вертикальным» и
б) ряд одноименных словоформ разных глаголов, например, пишу,
читаю, терплю, ем и т. д., — этот ряд назовем «горизонтальным».
При сопоставлении в обоих рядах (иногда даже только в одном из
них) каждая словоформа членится на две части, или «тмемы» (др.-гр.
Tpfiiia ‘часть’) — формообразовательную основу2 и форматив3. В
данной статье рассматриваются только синтетические формы и со-
ответственно формообразовательные основы и формативы только
синтетических форм.
§ 3.	В результате дальнейших сопоставлений с формами, частич-
но подобными по звучанию и значению, как в составе формообразо-
вательной основы, так и в составе форматива могут быть выделены
их «конечные составляющие» — морфемы. В каждой тмеме может
содержаться несколько морфем или только одна морфема. По харак-
теру своего экспонента эти морфемы могут быть положительными
или нулевыми, причем в составе форматива может вовсе не быть по-
ложительных морфем (нулевой форматив, например, в русских фор-
мах режь, сох), а в состав основы должна входить минимум одна
положительная сегментная морфема — корень4.
Нас будут интересовать здесь только грамматические морфемы,
морфемы, связанные со словоизменением глаголов в рамках тради-
2 Термин «формообразовательная основа» (чеш. «tvarotvomy kmen»),
или «формообразующая основа» встречается у М. Докулила (Dokulil М.
Tvofeni slov v CeStind. 1. Praha, 1962. S. 58), а специально его обосновывает
В. И. Кодухов (Кодухов В. И. О формообразующей основе // Учен. зап. Ле-
нинградского пед. ин-та им. Герцена. Т. 248. 1963. С. 41—49). Хотя соот-
ветствующее понятие фактически широко (правда, не всегда достаточно
строго) используется в практике лингвистического анализа, термин пока
распространен мало. Показательно, что его нет, например, в «Словаре лин-
гвистических терминов» О. С. Ахмановой (М., 1966).
3 Формативы синтетических форм нередко просто называют «оконча-
ниями» (в случае явной неодноморфемности форматива говорят о «слож-
ных окончаниях»). Р. Якобсон (155) и А. В. Исаченко (187) используют в
этом значении термин «desinence» (в английском тексте), Ч. Бидвэл (64/533)
говорит об «inflexional elements».
4 В редчайших случаях этой единственной положительной морфемой
является не корень, а (берущий на себя функцию корня) префикс, например,
в сербских диалектных формах dose (вм. dodose), пе poh (вм. пе podoh, см.
Маретич/285), в болгарской архаической форме инфинитива (с нулевым
формативом) до (от дойда) и т. д.
708
Статьи по общему языкознанию
ционной парадигмы (т. е. без учета видообразования) и с морфоло-
гической классификацией глаголов (разделением на конъюгацион-
ные классы и подклассы). Морфемы эти выступают передатчиками
или участвуют (вместе с соседними морфемами) в передаче поня-
тийно-грамматической и чисто служебной, формальной информа-
ции. Так, окончание -т’ в укр. лежишь указывает на 3 л. ед. ч. и
(вместе с предшествующим -и-) на непрошедшее время и изъяви-
тельное наклонение (понятийно-грамматическая информация), а по-
путно (также вместе с предшествующим -и-) на то, что данный гла-
гол принадлежит к определенному парадигматическому классу, так
называемому «второму спряжению», так как в «первом спряжении»
(в его невозвратных формах) в соответствующей строке парадигмы
выступает другое окончание — нуль: пише (служебная, или «фор-
мально-классифицирующая», или «парадигматическая» информа-
ция). Есть в славянском глаголе и такие элементы, функция которых
полностью или почти полностью исчерпывается передачей фор-
мально-классифицирующей информации.
§ 4.	Понятия формообразовательной основы и форматива строго
соотносительны и, вместе с тем, подвижны, текучи. В составе мно-
гих глагольных словоформ есть элементы, которые могут быть отне-
сены либо к основе, либо к формативу, в зависимости от избранной
точки зрения. Пока не уточнен морфемный статус этих элементов,
мы будем называть их не морфемами, а «промежуточными элемен-
тами» (ПрЭ) и будем обозначать их не вполне морфологическими
терминами — «характерные гласные» и «характерные согласные»
парадигматических классов и разрядов (ХГ и ХС). Например, в
русск. дуешь мы имеем ХС -j- и ХГ -э-. Все ПрЭ а) различаются в
одноименных формах или группах форм в зависимости от класса
или разряда, к которому принадлежит глагол (ср. русские инфинити-
вы на -ать, -ить, -еть, -нуть, -оть и без ХГ перед показателем ин-
финитива), и, вместе с тем, б) нередко различаются в разных груп-
пах форм одного и того же глагола (рвать, но рвешь, рвут, а также и
рвите). По свойству «а» ПрЭ должны быть отнесены к основам как
своего рода классификаторы основ5, по свойству «б» — скорее к
формативам как показатели определенных грамматических катего-
рий. Некоторые авторы (например, Трубецкой/14—15, Токарски/150,
Конески/153, Халле/113—114) выделяют поэтому в составе тех или
иных глагольных словоформ совершенно отдельный, третий компо-
нент, не принадлежащий ни основе, ни формативу. Нам представля-
5 Ср. у А. В. Исаченко (186) понятие «verbal classifier».
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры...	709
ется все же более целесообразным исходить во всех случаях из
двухчастной структуры, но оперировать несколькими разными по-
нятиями формообразовательной основы и форматива.
§ 5.	На базе учета всех словоформ одного глагола в рамках тра-
диционной парадигмы, т. е. в пределах одного вида6, так или иначе
выделяется их «единая основа», точнее — их общая формообразова-
тельная основа (ОФО), единая для всех этих форм7. На базе учета
какого-то меньшего количества словоформ вертикального ряда, объ-
единенных в семантическом или же в чисто формальном отношении,
может быть выделена та или иная парциальная (частичная) основа
(ПО), например, в болгарских формах ходех, ходеше, ходехме, хо-
дехте, ходеха, ходел, ходела, ходело, ходели — основа имперфекта
ходе-. Для славянского спряжения издавна используется и действи-
тельно чрезвычайно существенно понятие «двух основ» или, как мы
назовем их, двух главных парциальных основ (ГПО). Одну из них
обычно именуют «презентной», «основой настоящего времени»
и т. п., а мы условимся называть «первой» (I ГПО), другую же обо-
значают разными терминами применительно к разным славянским
языкам (иногда и применительно к одному языку), а мы будем назы-
вать «второй» (И ГПО).
§ 6.	Соответственно различиям при выделении основ по-разному
могут быть выделены и формативы. Так, в русск. пиши, пишите
можно выделить императивную ПО пиши- и «минимальные», одно-
морфемные формативы — нуль в единственном числе и -т э (ор-
фогр. -те) во множественном, но можно стать на другую точку зре-
ния и считать, что формы императива образованы непосредственно
от I ГПО пиш- с помощью двухморфемных формативов -и + нуль и
-и + т 'э. То минимальные, то максимальные формативы выделяют в
личных формах презенса, например для чешского языка:
6 По традиционным представлениям парадигма одного глагола всегда
(кроме, пожалуй, случаев «двувидовости» типа русск. ранить) охватывает
формы только одного вида. Словоформы, относящиеся к разным видам (на-
пример, подпишу и подписываю), считаются, как известно, формами двух
разных глаголов, и вопрос о выделении формообразовательной основы, об-
щей таким разновидовым формам, вообще не возникает.
7 Единая ОФО не может быть выделена только в случаях внутривидовой
супплетивное™, вроде иду — шел. Разумеется, термин ОФО применим не
только в сфере глагола. Так, у русского существительного поваренок в ка-
честве ОФО выделяется отрезок повар'-, противостоящий основе ед. ч. по-
варенок- (где -о- в скобках обозначает «о беглое») и основе мн. ч. пова-
рят-.
710
Статьи по общему языкознанию
минимальные формативы8
максимальные формативы9
1 л. ед. ч.	-и, -i или -т	-и ИЛИ -I	-im	-dm
2 л.	-S	-es	-is	-aS
3 л.	отсутствие окончания	-е	-i	-a
1 л. мн. ч.	-те или -т	-ет(ё)	-ime	-ame
2 л.	-te	-ete	-ite	-ate
3 л.	-ои или -i	-ои или -i	-i или -eji	-aji
(е7О10
Некоторые авторы выделяют формативы еще большей протяжен-
ности (так сказать, «сверхмаксимальные»), включающие и ХС,
стоящий перед ХГ. Так, Т. Маретич (248) членил на основу и форма-
тив сербско-хорватские формы сй-jem, cu-jes и т. д., а Э. Паулини
(16) выделяет в словацких формах kupujem, stojim трехморфемные
формативы -j-e-m и -j-i-m.
§ 7.	При отождествлении основ и формативов соответственно в
вертикальных и горизонтальных рядах, как и при отождествлении
составляющих их морфем, возникает проблема границ варьирования
всех этих единиц. Вопрос о пороге семантического варьирования
(т. е. о границах между полисемией и омонимией) мы оставляем в
данном случае в стороне. Экспонентное варьирование целесообраз-
но принимать в той мере, в какой наличествует не только тождество
функций («омосемия») и отношения дополнительной дистрибуции,
но и определенная связь в плане выражения, обычно проявляющая-
ся, по крайней мере — в отношении грамматических морфем, в за-
кономерных чередованиях фонем, в частности — ив чередованиях с
нулем. Если в плане выражения никакой связи между экспонентами
нет, целесообразнее — при тождестве функций — говорить не о ва-
риантах одной единицы, одного инварианта, т. е. не об алломорфе-
мах или алловариантах основ и формативов, а о разных, хотя и си-
нонимичных, единицах8 9 10 11.
8 См. Травничек Фр. Грамматика чешского литературного языка. Ч. 1 /
Перевод А. Г. Широковой. М., 1950. С. 383—384.
9 См. Havranek B.,Jedlicka A. Ceska mluvnice. Praha, 1951. S. 123.
10 В оригинале перед eji в качестве одного из формативов указан также
-/, что, по всей видимости, является опечаткой. — Прим. ред.
11 Понятие синонимии морфем как явления, отличного от экспонентного
варьирования морфемы, соответствует традициям русского и вообще евро-
пейского языкознания. Как известно, в американской дескриптивной лин-
гвистике эти понятия, напротив, обычно не разграничиваются. Во всех слу-
чаях, когда наличествуют функциональное тождество (порой даже неабсо-
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры...	711
Приведем пример. Окончание -у в русск. иду и -м в ем, несмотря
на их полную «омосемию», — разные, только синонимичные мор-
фемы (и формативы), так как в других морфемах русского языка не
встречается регулярное фонемное чередование у~мп. Окончания
же -и и -/ в чеш. nesu, kryji — алломорфемы одного окончания, так
как в языке представлено чередование и ~ i (ср. в других морфемах:
дат. ед. mestu — mori, вин. ед. zenu — praci и т. д.).
Аналогичным образом и среди ПО одного глагола следует разли-
чать «варианты основ» и «автономные основы». Варианты выводят-
ся применением понятия чередований из других основ как их зако-
номерные фонологически или морфонологически обусловленные
видоизменения. Так, в русск. клал, класть мы имеем, по отсечении
формативов, -л и -»Г соответственно, — варианты основы, в которых
выступают регулярные исторические чередования д ~ нуль перед л и
д ~ с’ перед т\ Вариант основы, отличаясь по своему фонемному
составу от других вариантов и от «исходного вида» (исходного ва-
рианта) той же основы (в нашем примере клад-), не отличается от
них по своему морфемному составу (в нашем примере все варианты
состоят из одного корня). Напротив, автономные относительно друг
друга основы являются фонологически или морфонологически не-
сводимыми: они невыводимы одна из другой с помощью понятия
чередования и, очевидно, отличаются от других автономных основ, в
том числе и от своих непосредственных производящих, именно
морфемным составом. Так, в болгарском языке ПО имперфекта, на-
пример, ходе- является автономной: фонологически или морфоноло-
гически она невыводима ни из какой другой основы, а морфологиче-
ски производна от I ГПО и отличается от нее тем, что имеет в своем
составе специфический суффикс имперфекта, выступающий здесь в
виде -е-.
§ 8.	Синтетические формы славянского спряжения целесообразно
сгруппировать так, как показано в табл. 1. В левом столбце приво-
дятся общепонятные (в значительной мере традиционные) названия
отдельных форм и групп форм, а правее — объединяющие условные
лютное!) и отношения дополнительной дистрибуции, дескриптивисты
склонны говорить об «алломорфах одной морфемы». Так, Ч. Бидвэл (64/535)
трактует как алломорфы морфемы 2 л. ед. ч. сербско-хорватские окончания
-s (в презенсе), нуль (в императиве и аористе) и -е (в имперфекте).
12 Св	язь между, скажем, дуть и надменный для современного языка вряд
ли актуальна. Впрочем, ситуация не является существенно иной и в языках,
сохранивших формы вроде укр. дму (при инф. дути): все равно такие фор-
мы находятся в положении одиночных, нерегулярных образований.
712
Статьи по общему языкознанию
обозначения для более широких групп форм в порядке все большего
обобщения слева направо.
Таблица 1
Группировка синтетических форм славянского спряжения
Презенс 2, 3 л. ед.; 1,2 л. мн.; дв. ч.центральные* 3 личнопре- ’ 1 л. ед. ч	 1	Л f зентные _	г маргинальные* , 3 л. мн. ч	 J	формы Активное презентное причастие 1 и деепричастие	г нелично-презентные формы Пассивное презентное причастие J Императив	 непрезентные	формы I гр. J	первой ► группы формы
Аорист 	 ) /-причастие аориста и восходя- 1 формы аористной щие к нему формы	(или второй-А) группы v/s-причастие и деепричастие... ' Инфинитив 	 1	формы инфинитивной Супин (или второй-Б)	 J	(или второй-Б) группы	J	формы ► второй группы
_	,	г формы имперфектной группы Причастие имперфекта	 J	
л//-причастие	 1	и г	г формы п/Г-группы «процессное» существительное J т	
* Термины «центральные» и «маргинальные» формы основаны на чисто
внешней ассоциации: при обычном расположении образцов спряжения в
грамматических справочниках «маргинальные» формы начинают и закан-
чивают собой парадигму презенса, а «центральные» находятся «внутри» ее.
Маргинальные личнопрезентные формы, вполне аналогичные по
структуре и по вокализму (по своему ХГ) центральным (аналогиче-
ски уподобившиеся им), мы будем называть «унифицированными по
вертикали». Таковы формы 1 л. ед. ч. в ряде западнославянских и
южнославянских языков, например, словацк. nesiem, robim, volam
(ср. 2 л. nesies, robis, voids), польск. czytam, umiem (ср. czytasz, umiesz),
болг. викам (ср. викаш), а в некоторых языках и формы 3 л. мн. ч.,
например, словенск. nesejo, gorijo, delajo (ср. 1 л. мн. ч. nesemo, go-
rimo, delamo), болг. викат. Унифицированным формам противостоят
неунифицированные, например, 1 л. ед. и 3 л. мн. ч. в восточносла-
вянских языках, ср. русск. несу, несут, горю, горят (при несешь, го-
ришь). Можно говорить также о маргинальных формах, «унифици-
рованных по горизонтали», т. е. получивших одинаковое оформле-
ние в нескольких параллельных типах спряжения, например, 1 л. ед. ч.
в македонском: предам, носам, викам (ср. 2 л. предеш, носиш, викаш).
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры...	713
§ 9.	Парадигматические классы глаголов, выделяемые в славян-
ских языках на основании различий в образовании в первую очередь
презентных форм, условимся называть конъюгационными классами
(спряжениями), а те, которые выделяются с учетом образования форм
второй группы, — разрядами. В табл. 2 указаны общие названия глав-
ных конъюгационных классов, принятые в дальнейшем изложении.
Термины «общеславянские» и «необщеславянские» спряжения
должны пониматься вне диахронических ассоциаций (т. е. не в
смысле «праславянские» и «непраславянские»), а исключительно в
синхронно-сопоставительном плане (т. е. в смысле «общие всем со-
временным славянским языкам» и «общие не всем современным
славянским языкам»). Термин «стяженное спряжение», хотя он ок-
рашен диахронически (как и термин «унифицированные» формы в
§ 8), кажется удобным и вполне «безопасным»: не думаю, чтоб он в
какой-то мере помешал рассмотрению вопросов в чисто синхрони-
ческом плане.
Таблица 2
Главные конъюгационные классы славянских языков*
1. Русск. несу, тяну, читаю чеш. nesu, kryji серб.-хорв. tresem и т. д. 2. Белор. хаджу, в1джу чеш. trpim, prosim словенск. vidim и т. д.	общеславянское I, или е-спряжение общеславянское И, или /-спряжение	( общеславянские спряжения
3. Словацк. volam... volaju н.-луж. zeiam... zdlaju болг. викам и т. д. 4. Польск. umiem... umiejq чеш. umim... umeji серб.-хорв. йтёт и т. д.	стяженное а-спряжение стяженное 3-спряжение	стяженные " (необщеславянские) спряжения
* Кроме главных конъюгационных классов, существуют еще другие, в
частности, разного рода смешанные и промежуточные группы (русск. хо-
чешь — хотим, в.-луж. sypam — sypjes и т. п.) и неинтегрированные остатки
общеславянского атематического спряжения (русск. ем, дам, макед. сум, си
и т. д.).
§ 10.	Большинство спорных проблем, возникающих при изучении
морфологической структуры славянского глагола, так или иначе свя-
зано с кратко охарактеризованными выше (§ 4) промежуточными
элементами — ХГ и ХС. От различий в трактовке ПрЭ зависят в ко-
нечном счете и различия в трактовке парциальных основ и различия
714
Статьи по общему языкознанию
в принципах выделения и реальном содержании понятия «единой
основы», общей для всех форм одного глагола (в традиционных
рамках одного вида). Поэтому именно на рассмотрении ПрЭ мы и
сосредоточим сейчас наше внимание.
§11.	Условимся различать следующие типы ПрЭ.
А. В общеславянских спряжениях:
1.	ХГ центральных (и унифицированных по вертикали марги-
нальных) форм презенса, или тематические гласные (ТГ), например,
русск. -о- (орфогр. -ё-) в идёшь, -и- в носишь, едим; ТГ представлены
и в некоторых неличных формах, например, носимый; ТГ отсутст-
вуют в атематических формах (ем, ешь, ест).
2.	ХГ прочих презентных форм, или «эквиваленты тематических
гласных» (ЭТГ) — в неунифицированных по вертикали презентных
формах, личных и неличных, например, русск. -у- в идут, идущий,
-а- в слышат, слышащий, -о- (без предшествующей мягкости со-
гласного) в несомый; нулевой ЭТГ можно выделять в формах вроде
иду, ношу, идя, слыша.
3.	ХГ форм второй группы, или «ХГ разрядов» (ХГР), например,
русск. -а- в рвал, рвать, -и- в носил, носить, -у- в гнул, гнуть, серб.-
хорв. -о- в pekoh, -е- в рёсе, нулевой ХГР в pekla; ХГР обычно
представлены и в формах «//-группы (ср. русск. порванный, согну-
тый) 13.
4.	ХС -j- и -п- (русск. н ~ н’), представленные не во всех группах
форм традиционной парадигмы14, например в русск. знаешь, знают,
знаю (но знал, знать); станешь, станут, стану (но стал, стать);
сохнешь, сохнут, сохну и сохнуть (но сох, сохла, сохший).
Б. В стяженных спряжениях:
5.	ХГ стяженных спряжений (ХГСт), например, -а- в чеш. delam,
-а- в delaji, delal, delati, -е- в delej; -е- в польск. umiem, umiec, -а- в
umial; -а- в болг. викам, викай, виках и т. д.
6.	ХС -/-, следующий за ХГСт в формах, не подвергшихся стяже-
нию, например, словацк. volaju, volaj, volajuc.
13 В некоторых разрядах в формах «//-группы представлен не ХГР, а ТГ
(русск. пройденный, украденный; болг. бръснене, биене, пеене — при
бръснат с ХГР -а- и бит, пян вообще без ХГ) или особый ХГ (в русск. при-
крепленный, выношенный), который можно рассматривать как ЭТГ или как
эквивалент ХГР (поскольку и в качестве ТГ и в качестве ХГР у соответст-
вующих глаголов выступает другой гласный-и-).
14 Иногда наравне с этими ХС рассматривают также -v-, -d- (в живу, буду)
и т. п., но в синхронии современного языка, пожалуй, правильнее включать
такие согласные в состав корня в качестве элемента, чередующегося с нулем.
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры...	715
§ 12. Условимся далее, что не подлежат включению в число ПрЭ
(хотя иногда их трактуют наравне с ПрЭ) следующие элементы гла-
гольных словоформ:
1.	Любые элементы (кроме ХГСт), проходящие вовсе без измене-
ний или же с изменениями, укладывающимися в рамки регулярных
чередований, через все формы традиционной парадигмы, например,
русск. -а- в мечтаешь, мечтают, мечтать; -н- ~ -я ’- в махнешь —
махнут, махнуть; словенск. -и- ~ -ov- в darujem — darovati и т. п.
Такого рода элементы не имеют отношения к парадигматике глаго-
ла, а являются чисто словообразовательными суффиксами (ср. при-
веденные примеры), либо суффиксами имперфективации (словенск.
kupovati рядом с kupiti сов. в.), либо, наконец, частью корня (напри-
мер, -а- в русск. знать).
2.	Гласные, характеризующие формы императива, например,
русск. -и- в рви, носи, и сегменты, занимающие позицию ХГ в им-
перфектной группе форм общеславянского спряжения, например, -е-
в макед. носев, -ija- в серб.-хорв. pletijah. Эти элементы являются но-
сителями довольно четкой семантической функции; во всяком слу-
чае, функция показателя категории решительно превалирует в них
над функцией классификатора основ, что для ПрЭ, по-видимому, не
является типичным.
3.	Гласные, занимающие позицию ХГ в составе форм, последова-
тельно унифицированных по горизонтали, например, -а- в макед.
предам, носам, викам; очевидно, такого рода гласные лишены клас-
сифицирующей функции и стали частью морфемы — окончания.
§ 13. Приступая к определению морфемного статуса ПрЭ, мы
прежде всего должны рассмотреть вопрос об их функциях.
Явно имея в виду ПрЭ, А. В. Исаченко (183) писал: «Нелегко, а
часто и вовсе невозможно найти объективные критерии выделения
морфем, так как многим отрезкам, вычленимым по формальным ос-
нованиям, нельзя приписать какое-то определенное „значение"».
Я. Горецки (44) именно потому, что промежуточным элементам «не-
возможно приписать какую-либо сему», вообще отказывает им в
статусе морфемы. Он относит ХГ к «тематическим морфам», а ХС
-у- в словацк. pracujem, vracaju, kupuj, volaj к «интерфигированным
морфам» (interfigovane morfy — Горецки/68), причем «морфа» по-
нимается как «часть словоформы, остающаяся по выделении всех
морфем, но не соотнесенная с какими-либо элементами значения»
(там же/183), т. е. как «empty morph» в терминологии многих де-
скриптивистов. Н. С. Трубецкой (14) не исключал ХГ, например, -о-
в несёшь, -а- в спать (там же/19), из числа морфем, но видел в них
716
Статьи по общему языкознанию
морфемы особого рода — «Verbindungsmorpheme», морфологиче-
ская функция которых «состоит только в соединении основы и
окончания». Таким же образом и в концепции Э. Паулини (15—16)
всякий ПрЭ, кроме ХГСт, рассматривается как «spojovacia morfema».
С другой стороны, в литературе были высказаны мнения о нали-
чии у тех или иных ПрЭ вполне определенных семантических, поня-
тийно-грамматических функций, функций показателей некоторых
категорий. Так, Р. Якобсон (158) считал, что в русском спряжении
ТГ и ЭТГ являются показателями времени, а в формах 3 л. также и
показателями числа, поскольку собственно окончание -т совпадает
здесь для обоих чисел (ср. пьет : пьют, хранит : хранят). «Суффик-
сами времени» считает ТГ польского языка Фр. Гладнэй (57). Ф. Пап
(62/137) в русских глаголах типа читаю называет -j- «суффиксом на-
стоящего времени», а для глаголов других типов говорит соответст-
венно о нулевом суффиксе. Несколько иначе подходит к вопросу
Ч. Бидвэл. Он отмечает семантические контрасты между ХГ отдель-
ных спряжений, в частности, «контрасты по виду» между -а- и дру-
гими ХГ в польск. wypijac : wypic, rzucac : rzucic, powiadac : powied-
ziec (Бидвэл 60/86), между а и другими XT в серб.-хорв. upijam :
upijem, bacam : bdclm (64/536); контрасты «повторительности/непо-
вторительности» в польск. nosic : niesc и переходности/непереход-
ности в серб.-хорв. beliti: beleti (соответственно там же).
Представляется, что по отношению к ПрЭ, выступающим только
в презентных формах (личных и неличных), в какой-то мере спра-
ведливо говорить о понятийно-грамматической функции: эти ПрЭ,
именно ТГ и ЭТГ, очевидно, причастны к выражению «семемы пре-
зентности» (в самом абстрактном и широком смысле, охватываю-
щем также то значение одновременности другому событию, которое
свойственно презентным причастиям и деепричастиям, и то значе-
ние «непрошедшего», которое реализуется в будущем времени со-
вершенного вида). Вместе с тем не менее очевидно, что ТГ и ЭТГ
выражают «семему презентности» отнюдь не монопольно, а, по
крайней мере, совместно с последующими минимальными формати-
вами, поскольку эти формативы не повторяются в непрезентных
формах и тем самым тоже оказываются специфически презентными
(ср., например, в русском языке минимальные формативы 2 л. ед. ч.
-ш, 3 л. ед. ч. -т, форматив активного причастия -щ-). Можно ска-
зать, что во всех подобных случаях не ПрЭ и не минимальный фор-
матив в отдельности, а только максимальный форматив как целое
является показателем «презентности», и это-то обстоятельство слу-
жит одним из важных аргументов в пользу выделения здесь макси-
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры... 717
мальных (членимых на морфемы) формативов. С другой стороны,
бросается в глаза слабость семантического «наполнения» у противо-
стояния ТГ : ЭТГ (или центральные : маргинальные формы). Функ-
цию различения чисел, отмеченную Р. Якобсоном в формах 3 л.,
можно приписать этому противостоянию лишь в русском и в мень-
шей мере в других восточнославянских языках (только во II спряже-
нии и в возвратных формах I спряжения)15.
Что касается -у-, то, как известно, сфера его использования отли-
чается от сферы использования ТГ и ЭТГ: у всех глаголов, имеющих
-j- в презенсе, он регулярно представлен и в формах императива;
вместе с тем у очень многих глаголов -j- вообще отсутствует и в пре-
зенсе. Поэтому считать его «суффиксом настоящего времени» не
кажется правильным. Скорее перед нами элемент, характеризующий
IГПО определенной группы глаголов.
Семантические контрасты, отмеченные Ч. Бидвэлом, не имеют
характера всеобщности: отнюдь не во всех случаях ХГСт польск. -а-,
серб.-хорв. -а- и т. д. являются показателями несовершенного вида
(хотя все основы, содержащие суффикс имперфективации, действи-
тельно спрягаются по стяженному д-спряжению); отнюдь не все гла-
голы, имеющие ТГ и ХГР -/-, являются глаголами ненаправленного
движения, как и не все глаголы ненаправленного движения имеют
ТГ и ХГР -Z- (ср. latac, biegac, ganiac и др.) и т. д. Да Ч. Бидвэл
(60/86) и сам признает, что между некоторыми парадигматическими
классами глаголов не обнаружено, даже в части случаев, никаких
семантических контрастов. В более обобщенной форме можно ска-
зать, что горизонтальные противопоставления в славянском спряже-
нии, противопоставления парадигматических классов и разрядов,
как правило, лишены семантического «наполнения». Тем самым
ПрЭ выступают как классификаторы глагольной лексики, но клас-
сификаторы не семантические, а чисто формальные, как носители
парадигматической информации, индикаторы парадигматического
класса и подкласса.
15 Впрочем, можно себе представить такое описание спряжения ряда
славянских языков (например, чешского, словацкого, сербско-хорватского),
в котором для 3 л. обоих чисел будет выделяться минимальное окончание
нуль, а гласный, выступающий в 3 л. мн. ч., будет трактоваться как ЭТГ.
Наиболее веским аргументом в пользу подобной трактовки было бы актив-
ное причастие (деепричастие) презента, всегда изоморфное в соответст-
вующих языках в отношении своего ХГ (= ЭТГ) форме 3 л. мн. ч. (как это
наблюдается и в русском). В этом случае тезис Р. Якобсона о различении
чисел в 3 л. с помощью ХГ распространился бы и на названные языки.
718
Статьи по общему языкознанию
Вместе с тем вряд ли стоит приписывать ПрЭ функцию соедини-
тельного элемента. О соединительной функции можно говорить в
тех случаях, когда -j- (или вообще ХС) стоит между основой без
ПрЭ, оканчивающейся на гласный, и минимальным формативом, на-
чинающимся с гласного, например, в таких случаях, как знаю, грею,
чеш. kryji, kryji и т. д., или когда ХГ занимает аналогичную позицию
между согласными (ср. примеры Н. Трубецкого: несешь и спать).
Но рядом с такими примерами достаточно широко представлены и
другие, в которых имеем комбинацию нескольких ПрЭ, гласных и
согласных (например, ХС + ХГ в знаешь, греешь, знают, греют', или
ХГ + ХС в чеш. delajv, или ХГ + ХС + ХГ в серб.-хорв. cuvajuci), т. е.
с точки зрения соединительной функции наблюдается неоправдан-
ная избыточность ПрЭ. Наконец, в ряде случаев ПрЭ попадает в ко-
нечную позицию, в положение перед нулевым формативом (напри-
мер, ТГ в 3 л. ед. ч. в ряде славянских языков, -j- в ед. ч. импера-
тива), а иногда ХС оказывается в соседстве согласного {сохну, чи-
тайте) 16.
Итак, наиболее общей функцией, присущей в той или иной мере
всем ПрЭ, является функция формального классификатора, носителя
парадигматической информации. Наряду с этим, некоторые ПрЭ, в
частности ТГ и ЭТГ, участвуют в выражении грамматических кате-
горий; ХГР, обслуживая семантически очень неоднородную II груп-
пу форм, лишены подобной функции так же, как и ХГСт, проходя-
щие (в неизменном виде или с тем или иным фонемным чередовани-
ем) через все формы традиционной парадигмы. В определенных
морфемных контекстах промежуточным элементам может быть
приписана соединительная функция, которая, однако, лишь в редких
случаях выступает на передний план.
16 В формах императива -j- можно во всех случаях рассматривать как
показатель наклонения, лишь омонимичный ХС -j-. Для такого рассмотре-
ния имеются достаточные основания: 1) -j- состоит в отношениях четкой,
фонетически обусловленной дополнительной дистрибуции и одновременно
в отношениях чередования с гласным — показателем императива (русск. -и-,
болг. -и- в ед. ч.: -е- во мн. ч. и т. д.), так что гласный и согласный показате-
ли оказываются алломорфемами одной морфемы; 2) в языках, имеющих
стяженное спряжение, -j-несомненный показатель императива, так как
здесь -j- представлен в императиве и у тех глаголов, которые совсем не
знают такого ХС в личных формах презенса или же сохраняют его только в
одной личной форме — 3 л. мн. ч. Однако исключение форм императива,
содержащих -j-, из наших рассуждений ничуть не подрывает тезиса о не-
возможности свести все функции ПрЭ к одной соединительной функции.
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры...	719
§ 14. При установлении морфемного статуса ПрЭ существенными
являются вопросы их синтагматической делимитации. В литературе
нередко встречается объединение в один морфемный сегмент а) тех
или иных ПрЭ, соседящих друг с другом, и б) тех или иных ПрЭ — с
другими соседними (предшествующими или последующими) эле-
ментами в составе словоформы. Приведем примеры.
а) В	качестве единого суффикса нередко рассматривают сочета-
ние -j- + ТГ, скажем, в словенск. cujete (Баец/180); Бидвэл (60/78 и
64/533) в своих таблицах также включает -j- в состав тематического
гласного.
б) В	качестве единого суффикса рассматривают также -пе- в сло-
венск. sunem, -ni- в словенск. suniti (Баец/180, 183). А многие объе-
диняют ТГ, ЭТГ и даже ХГСт с последующим элементом, т. е. соб-
ственно окончанием презентной формы, в одну якобы неделимую
единицу, в одну морфему (такой подход является, можно сказать,
традиционным в грамматиках ряда славянских языков). В более ред-
ких случаях в один морфемный сегмент сливают ХГР с показателем
/-овой формы, ХГР с показателем инфинитива (Пап 62/137).
Все эти и подобные примеры сегментации на морфемы вызывают
возражения. Сфера распространения одного из двух объединяемых
элементов не совпадает ни по вертикали, ни по горизонтали со сфе-
рой распространения другого. Следовательно, естественно считать,
что между этими элементами пролегает морфемный шов. Другой
альтернативой могло бы быть только признание фонемных чередо-
ваний (например, е ~ i в словенск. sunem — suniti), в частности, че-
редований с нулем (например, в русском языке — чередование у ~
ноль в суффиксе глаголов типа толкнуть, при условии невключения
в ту же морфему ТГ и ЭТГ). Но к вопросу о чередованиях мы еще
вернемся ниже. Пока же целесообразно подчеркнуть принцип мак-
симальной дробности морфемного членения, логически вытекаю-
щий из самого определения морфемы как мельчайшей, далее неде-
лимой билатеральной единицы языка17.
§ 15.	Парадигматической делимитации ПрЭ, т. е. сведению всего
многообразия фонологически различных ПрЭ в какое-то меньшее
число морфологических единиц — инвариантов, должно предшест-
вовать установление вертикальных (также и горизонтальных) рядов
17 Именно такого, очень дробного морфемного членения придерживался
и создатель самого понятия «морфема» — И. А. Бодуэн де Куртенэ. Ср.
пример в его курсе «Введения в языковедение» (5-е изд. Пг., 1917. С. 51):
S-t-6 nS-p’is-o-n-S p’er-6m, t-av6 п’ё vy-rub’-a-§ tapar-om.
720
Статьи по общему языкознанию
фонологически различных ПрЭ. Вертикальный ряд ПрЭ соответст-
вует отдельной парадигме (мельчайшему парадигматическому под-
классу), горизонтальный ряд — одной «типоформе», т. е. ряду одно-
именных форм всех (в принципе) глаголов данного языка.
Опыт систематического выделения вертикальных рядов ПрЭ был
проделан для словацкого языка Я. Горецким (44—46), для польского
и сербско-хорватского Ч. Бидвэлом (60/81—88; 64/536—537). Я. Го-
рецки рассматривает каждый вертикальный ряд как одну «морфу»
(члены ряда он именует «субморфами»). Естественно, что у него в
рамках одной морфологической единицы часто оказываются ТГ и
ХГР, заведомо не связанные фонемными чередованиями, например,
-е- и -а- в парадигме cesem — cesat ’, и -а- в парадигме drzim —
drzat’ и т. д. С такой практикой мы не можем согласиться18. Ч. Бид-
вэл объединяет в одну «тематическую морфему» (thematic vowel
morpheme) только такие ХГ вертикального ряда, которые он считает
связанными чередованием; конкретно (в работе о польском глаго-
ле) — только 1) -е- и -а- в парадигме smiec, во II группе форм пара-
дигмы 'widziec и т. д.; 2) -е-, -о- и нуль в парадигме niesc, в I группе
форм парадигмы pisac, в части I группы форм и в «//-формах пара-
дигмы bronic и т. д.19 В остальных случаях Ч. Бидвэл говорит о
«комбинации тематических морфем» в одной парадигме (например,
о комбинации морфемы -/- и морфемы е ~ о ~ 0 в парадигме bronic),
о том, что в ряде типов (например, pisac, widziec и др.) «презентная и
инфинитивная основы обнаруживают несходные тематические мор-
фемы» (Бидвэл 60/87).
Подход Ч. Бидвэла представляется нам в принципе более пра-
вильным. Бесспорно, -е- в smiem, smiec и -а- в smial связаны между
собой чередованием (ср. в других морфемах после мягкого соглас-
ного: biafy — bielic, las — w lesie и т. д.), следовательно, эти ХГ яв-
ляются алловариантами одной морфологической единицы. Но ХГ -/-
в bronic и ХГ -о- в broniony или -е- в piszesz и -а- в pisac не состоят в
18 Впрочем, нужно учесть, что Я. Горецки вообще придерживается не-
обычного употребления терминов, связанных с морфемной структурой:
«морфемами» он именует вертикальные ряды морфем в тех или иных рам-
ках, например, в парадигме nesiem шестичленный ряд личных окончаний
презенса (-т, -s, нуль, -те, -te, -й), а то, что обычно называют морфемой, у
него называется «субморфемой» (Горецки/41).
19 «Алломорф» -е- Ч. Бидвэл выделяет не только в niesiesz и т. д., но и в
nios%, broniq — [nos-e-w] и т. д., где одно w, т. е. назализованное неслоговое
и, является окончанием; «алломорф» -о-не только в niesiony, broniony, но
и в niosq, niosqc, pisza, broniq — [nos-o-w], [nos-o-nc-0] и т. д.
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры... 721
отношениях фонемного чередования и должны, следовательно (не-
смотря на наличие между ними своего рода дополнительной дистри-
буции), рассматриваться как разные морфологические единицы. Во-
обще можно сказать, что в общеславянских спряжениях чередования
между ХГ одного вертикального ряда встречаются лишь в неболь-
шом числе случаев; чаще фонологически различные ХГ (ТГ, ЭТГ и
ХГР) являются и морфологически различными, т. е. разными мор-
фемами. Каждая парадигма характеризуется целым набором («гар-
нитуром» — см. Токарски/154) таких морфем. Иное дело — стяжен-
ное спряжение. Его основная черта — полная унификация или суще-
ственное сближение отдельных ПО и прежде всего двух ГПО. При
полной унификации получается вполне единый ХГ для всей пара-
дигмы, например, ХГСт -а- в болгарском или в польском (так ска-
зать, «одноместный» или «тавтологический» ряд). При неполной
унификации имеем вертикальный ряд, состоящий из нескольких
(двух-трех) ХГ, фонемно различных, но связанных бесспорными ре-
гулярными чередованиями фонем. Таким образом, на морфемном
уровне мы в любой парадигме стяженного спряжения имеем дело с
единой для всей данной парадигмы классифицирующей морфе-
мой — показателем спряжения.
Несколько слов нужно сказать о случаях, когда в общеславянских
спряжениях ТГ (или ЭТГ) фонемно совпадают с ХГР. Подобные
совпадения особенно заметны в глаголах типа носить (ср. русск. но-
сишь и носил). Нам представляется, что вся система отношений в
общеславянском спряжении говорит в пользу трактовки таких сов-
падающих ХГ как разных морфем, морфем-омонимов20.
Сходные проблемы встают и при рассмотрении горизонтальных
рядов. Например, в русском языке ХГР -э- в видеть, гореть и ХГР
-а- в слышать состоят в чередовании (ср. в другой морфеме: силь-
нейший — крепчайший) и потому должны считаться алломорфемами
одной морфемы, тогда как, скажем, -э- в гореть и -и- в носить — не-
сомненно разные морфемы.
20 Конечно, факт омонимии ТГ и ХГР в типе носить (или — подобие че-
редования между ними в случае различий долготы) ведет к тому, что в не-
которых славянских языках /-спряжение оказывается в большей мере, чем
е-спряжение, восприимчивым к унифицирующему влиянию со стороны
стяженного спряжения. Ср. в чешском prosim (и trpim) — как delam, umim
(однако в е-спряжении nesu, kryji)’, в нижнелужицком в /-спряжении имеем в
1 л. ед. ч. презенса только psosym, palim и т. д.— как zelam, а в е-спряже-
нии — параллельные формы nasu и nasom, huknu и huknom и т. д.
722
Статьи по общему языкознанию
§ 16.	Дифференцированный подход к разным типам ПрЭ оправ-
дывает себя и при решении вопроса о принадлежности ПрЭ основе
или формативу.
В стяженных спряжениях ХГ несомненно принадлежит основе,
конкретнее — «единой основе», т. е. ОФО, и должен квалифициро-
ваться как суффикс — видовой (например, в болг. изплитам от сов.
изплета, изплетеш) или словообразовательный (глаголообразую-
щий— например, в болг. викам при вик, словацк. rozumiet’ при
rozum и т. д.). ХС -j- там, где он сохранился только в императиве и
деепричастии, как в болгарском и македонском, естественно, вклю-
чается в состав форматива (либо, если угодно, в состав специальной
ПО этих форм). В тех языках, где -j- представлен несколько шире, в
частности и в 3 л. мн. ч., некоторые авторы склонны выделять для
соответствующих форм особые ПО, оканчивающиеся на -/- (напри-
мер, для словацкого — Пециар 54/262). Думается, однако, что и в
этом случае правильнее включать -/- в состав формативов. Кстати,
такая трактовка блестяще подтверждается фактом аналогического
распространения этого -j- по горизонтали: в словенском для всех
конъюгационных типов нормальными являются сейчас, как извест-
но, формы 3 л. мн. ч. на -jo: не только delajo, но и nesejo, gorijo (на-
ряду с уже архаическими neso, gore), даже kupujejo (с двумя йотами!)
и т. д. Развитие в том же направлении наблюдается в верхнелужиц-
ком: njeseja, wuknjeja рядом с более старыми njesu, wuknu, а также в
чешско-моравских говорах.
В общеславянских спряжениях напрашивается включение всех
ХГР и ХС в состав соответствующих ГПО (для типа русск. сохнуть
и т. п. вместо II ГПО приходится оперировать И-А и И-Б основой). В
отношении же ХГ в I группе форм вопрос остается наиболее спор-
ным. Чем полнее вертикальная унификация форм презенса, тем ес-
тественнее включать ТГ в состав презентной основы (например, в
словенском); наоборот, при слабости или полном отсутствии верти-
кальной унификации (в восточнославянских языках, в общеславян-
ских спряжениях болгарского) кажется вполне приемлемым вклю-
чение ТГ и ЭТГ в состав двухморфемного форматива. Функцио-
нально-семантические моменты, отмеченные в § 13, и отсутствие во
многих случаях однозначных соответствий между ХГ первой груп-
пы и ХГР являются добавочными аргументами в пользу отнесения
ХГ первой группы к формативам.
Неодинаковая трактовка ХГ в общеславянских и в стяженных
спряжениях проводится уже у Т. Маретича. Ср. членение на основу
и форматив в его парадигмах: tdn-ёт, Сдп-ёз и т. д., nos-im, nos-fs
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры...	723
и т. д., но cuva-m, duva-s ... cuva-ju (Маретич/255, 262, 267). В наше
время такой же подход был предложен для болгарского (Маслов
56/197, 205), польского (Гладнэй/57), македонского (Усикова/68).
Неодинаковая трактовка ТГ и ХГР широко распространена в тради-
ционных грамматиках славянских языков и во многих новейших ра-
ботах (например, у Якобсона, Исаченко, Халле и др.).
§ 17.	Одним из важнейших спорных вопросов славянского спря-
жения является вопрос об «единой основе» (в рамках традиционной
парадигмы).
В старых описаниях применительно к материалу большинства
славянских языков вопрос об «единой основе» вообще не ставился, и
авторы таких описаний оперировали только парциальными основа-
ми. В наши дни против выделения единой основы выступил Шт. Пе-
циар (53/281). Он считает понятие «единой основы» фикцией и рас-
сматривает одни только ПО, прежде всего I и II ГПО, как «реально
существующие» образования, как параллельные исторически сло-
жившиеся «разновидности глагольной основы», которые объедине-
ны общим значением и общими грамматическими категориями и,
так сказать, равноправно представляют данный глагол.
Наряду с этим имеется несколько положительных решений во-
проса об «единой основе». Одно из них может считаться, по-
видимому, традиционным в грамматике словенского языка, разли-
чающей (даже для школьного употребления) понятия «osnova» (рав-
ное нашему ПО) и «podstava» — «часть глагола, которая является
общей всем формам этого глагола» (Баец/182). Но на деле в ряде
конъюгационных типов «podstava» не включает всех элементов, об-
щих для всех форм данного глагола. Так, она не включает ХГСт -а-,
суффиксов -п- и -и- ~ -OV- (-ev-), хотя в словенском языке каждый из
этих элементов наличествует во всех без исключения формах глаго-
лов соответствующего разряда. Фактически «podstava» сводится ли-
бо к производящей основе данного глагола (del- от существительно-
го delo как «podstava» глагола delatl), либо к его производящей осно-
ве, осложненной фонемным изменением (plac- вместо plat- от platiti
как «podstava» для placevati). Можно сказать, что понятие «podstava»
унаследовано от той поры, когда словообразование и формообразо-
вание не разграничивались еще достаточно четко. К рассмотренному
понятию словенских грамматиков близко понятие «базы» (base) у
Ч. Бидвэла, которое, в частности, тоже не включает ХГСт и даже
префиксов (Бидвэл 60/140 и др.).
Несколько дальше в этом ряду стоит «општ глаголски дел»
Бл. Конеского (153). У глаголов общеславянских спряжений маке-
724
Статьи по общему языкознанию
донского языка «општ глаголски дел» действительно охватывает
всю их общую повторяющуюся во всех формах традиционной па-
радигмы часть, ничего не упуская и не прибавляя. Однако у глаго-
лов стяженного спряжения «општ глаголски дел» не включает
ХГСт, несмотря на наличие этого гласного во всех формах (кроме,
по-видимому, 1 л. ед. ч. презенса, где -а- принадлежит окончанию,
см. выше § 12, 3, а ХГСт -а-, в порядке чередования, заменен ну-
лем). При условии включения ХГСт в «општ глаголски дел» это
понятие полностью совпало бы с нашим понятием видовой осно-
вы, сокращенно ВО (Маслов 63/10—11, ср. список ВО на с. 170
и сл.)21.
Применительно к материалу русского языка почти тождествен-
ными оказываются наше понятие ВО и понятие «усеченной осно-
вы» (УО), выдвинутое Ф. Папом. Расхождение, по существу, на-
блюдается только в одном пункте: в глаголах типа рисовать Пап
(63/101) выделяет в качестве У О отрезок рис-, тогда как с нашей
точки зрения правильнее было бы включить в единую формообра-
зовательную основу и суффикс, отметив для него «заданные изме-
нения», т. е. чередования (в орфографической записи) ов ~ у и (для
танцевать и т. п.) ев ~ у (ср. Маслов 63/11 о глаголе телеграфи-
рую).
Иными путями идут при решении вопроса о «единой основе»
Р. Якобсон, X. Лант и некоторые их последователи. Если в рассмот-
ренных выше концепциях «единая основа» получается отсечением
элементов, не повторяющихся во всех формах традиционной пара-
дигмы (причем иногда, в частности при недостаточном учете чере-
дований, отсекается и лишнее), то у Р. Якобсона, X. Ланта и некото-
рых других исследователей в ранг «единой основы» фактически воз-
водится одна из ПО (иногда даже не ГПО), а другие ПО получаются
из нее с помощью расширительно толкуемого понятия чередований
или даже с помощью формулируемых ad hoc трансформационных
правил.
Концепция X. Ланта сформулирована для македонского языка. В
ранг «единой основы» в общеславянских спряжениях возводится
I ГПО с включением в нее ТГ, например, падне-, носи- (Лант/73). ТГ
квалифицируется как «primary stem-vowel». Все ХГР, а также глас-
ные, характеризующие формы имперфекта, деепричастия и другие,
поскольку они фонетически совпадают с ТГ, трактуются тоже как
21 Термин «видовая основа» указывает на функцию: именно ВО является
носителем видового значения совершенности/несовершенности.
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры... 725
«primary stem-vowels» (например, в паднев, веперси, венегье, и в изно-
сив и т. д.), а поскольку они фонетически отличаются от ТГ, — как
«secondary stem-vowels», состоящие с примарным гласным в отно-
шениях чередования (Лант/68 и 73—76), например, е ~ а (падне —
падна), и ~ е (брои— броеиле) и т. п. (там же/15). В формах вроде
чу в, чу имеем «zero stem-vowel». ХС -j- (обязательный в македон-
ском, правда, лишь в ограниченном числе форм и парадигм) рас-
сматривается как элемент, автоматически вставляемый по опреде-
ленным правилам (его морфологический статус не определяется). В
стяженном спряжении ХГ трактуется как примарный гласный осно-
вы, не подвергающийся чередованиям. В целом описание, данное
X. Лантом, несомненно экономно, компактно и, вероятно, удобно
при практическом изучении языка22. Однако теоретически неприем-
лемыми представляются чрезвычайно свободное обращение с поня-
тием чередования, сплошное превращение автономных образований,
явно имеющих свои специфические суффиксы, в якобы фонетиче-
ские варианты исходной основы.
Теоретически значительно интереснее и перспективнее известная
концепция Р. Якобсона, сформулированная для русского языка. В
отличие от Ланта, Якобсон включает ТГ и ЭТГ в состав двухмор-
фемных формативов презентных форм. Благодаря этому I ГПО у не-
го всегда оканчивается на согласный и у громадного большинства
глаголов а) противостоит II ГПО, оканчивающейся гласным, а также
б) не равна II ГПО по количеству фонем (оказывается или длиннее
на одну фонему, например, у глагола 4umaj-y — чита-ть, или коро-
че на одну фонему, например, у пиш-у — писа-ть). В ранг «единой
основы», в терминологии Якобсона — «полной» («full-stem»), воз-
водится та ГПО, которая является более длинной (например, I ГПО
4umaj- и II ГПО писа-), а в некоторых случаях даже вообще не ГПО,
а какая-то иная, еще более длинная ПО (например, у глагола да-
вать — основа давай-, выступающая в императиве; см. Якоб-
сон/160). Более короткие ПО именуются «усеченными» (truncated
stems) и выводятся из «полной» усечением последней фонемы по
определенным морфонологическим правилам (truncation), а в неко-
торых случаях — усечением двух последних фонем (deeper trunca-
tion). Для deeper truncation приходится формулировать специальные
правила ad hoc, иногда даже (для форм типа сох) опирающиеся на
22 Впрочем, как правильно отмечает Р. П. Усикова (54), в классификации
Ланта «слишком много глаголов попадает в число исключений» (например,
все глаголы типа задржи — задржав; см. Лант/74).
726
Статьи по общему языкознанию
семантику, но обыкновенное усечение в основном (кроме форм им-
ператива) хорошо укладывается в рамки небольшого числа общих и
очень четких механических правил чередования гласного с нулем —
перед морфемой, начинающейся гласным, и согласного с нулем —
перед морфемой, начинающейся согласным (см. Якобсон/159). Тем
самым Р. Якобсону в основном удалось доказать, что во многих
конъюгационных разрядах русского языка соотношение I и II ГПО
«в сущности представляет собой фонетический параллелизм» (Шен-
кер/225), или что I и II ГПО являются в этих разрядах вариантами в
том смысле, о каком идет речь в § 7. Р. Якобсон не рассматривает
вопроса о морфемном статусе и функции ПрЭ, включаемых в состав
«полной основы» (ХГР и ХС -j-; о -ну- в сохнуть и под. говорится
как о суффиксе, там же, с. 160). Очевидно, в соответствующих слу-
чаях их нужно признать суффиксами, характеризующими не только
данную ГПО, а вообще данный глагол (в традиционных рамках од-
ного вида), т. е. не суффиксами ГПО, а (чередующимися с нулем)
суффиксами ОФО. Из важных групп глаголов русского языка, соб-
ственно, только одна — глаголы типа рисовать — не допускает та-
кой интерпретации, так как в ней обе ГПО характеризуются проти-
вопоставленными положительными суффиксами -j- и -а-, никак не
связанными фонемным чередованием.
После появления статьи Р. Якобсона некоторые лингвисты при-
менили его подход, с теми или иными модификациями, к материалу
других славянских языков, в частности языков, имеющих стяженное
спряжение. При этом исходной основой у глаголов стяженных
спряжений считали основу, оканчивающуюся на j (см., например,
Гладнэй/56—57, ван Кампен/280, 281, 289 и др., Исаченко/187, Шен-
кер/225—229). Представляется, что этот j правильнее относить к
формативу (см. выше § 16) и в синхроническом описании считать
исходной основу на гласный (ср. ван Кампен/288), либо неизменный
(в болгарском, в польском а-спряжении и т. д.), либо подвергаю-
щийся определенным фонемным чередованиям (в чешском, словац-
ком, сербско-хорватском, в польском ^-спряжении). Дифференциро-
ванная трактовка общеславянских и стяженных спряжений и в дан-
ном пункте кажется нам вполне оправданной.
В общем проблема «единой основы» (ОФО) должна найти и, не-
сомненно, найдет свое положительное решение. Мы думаем, что оно
будет найдено на путях синтеза концепции ВО и концепции «пол-
ной» и «усеченной» основы. Но выработка такого решения — дело
будущей работы. Пока же мы стремились лишь выяснить его пред-
посылки и некоторые общие принципы.
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры...	727
Список упоминаемых работ23
Баец — A. Bajec, R. Kolaric, М. Rupel. Slovenska slovnica. Ljubljana, 1956.
Бидвэл 60 — Ch. E. Bidwell. The Polish Verb // General Linguistics. Vol. 4.
№ 3. 1960.
Бидвэл 64 — Ch. E. Bidwell. The Serbo-Croatian Verb // Language. Vol. 40.
№4. 1964.
Гладнэй — F. Y. Gladney. Pr6ba ekonomicznego opisu morfologii czasownik6w
w j^zyku polskim // Biuletyn Polskiego Towarzystwa J?zykoznawczego.
T. 22. 1963.
Горецки —J. Horecky. Morfematicka Struktura slovendiny. Bratislava, 1964.
Исаченко — A. V. Isacenko. The Morphology of the Slovak Verb // Travaux lin-
guistiques de Prague. 1. 1964.
Ван Кампен —Дж. ван Кампен. Българското спрежение като проблема на
формална и логична езикова икономия // Славянска филология. Т. 3.
София, 1963.
Конески — Ел. Конески. Граматика на македонскиот литературен зазик.
Дел 2. CKonje, 1954.
Ланг — Н. G. Lunt. A Grammar of the Macedonian Literary Language.
Skopje, 1952.
Маретич — T. Maretic. Gramatika i stilistika hrvatskoga ili srpskoga knjiievnog
jezika. Zagreb, 1899.
Маслов 56 — Ю. С. Маслов. Очерк болгарской грамматики. М., 1956.
Маслов 63 — Ю. С. Маслов. Морфология глагольного вида в современном
болгарском литературном языке. М.; Л., 1963.
Пап 62 — Ф. Пап. Морфологическая система глагольных основ в современ-
ном русском литературном языке // Slavica. 2. Debrecen, 1962.
Пап 63 — Ф. Пап. Классификация русских глаголов И Русский язык в шко-
ле. 1963. №4.
Паулини — Е. Pauliny. Slovenskd dasovanie. Bratislava, 1949.
Пециар 53 — St. Peciar. Problematika morfologickeho dlenenia slovesnych tva-
rov v slovanskych jazykoch // Slavia. Rod. 22. 1953. Se§. 2—3.
Пециар 54 — St. Peciar. О morfologickom dleneni slovesnych tvarov // Jazyk-
ovedny dasopis. Rod. 8. Cis. 4. 1954.
Токарски —J. Tokarski. Fleksja polska, jej opis w swietle moiliwoSci mechani-
zacji w urzqdzeniu przekladowym. IV. Koniugacja // Poradnik J?zykowy.
1962. Z. 4.
Трубецкой—N. Trubetzkoy. Das morphonologische System der russischen
Sprache // Travaux du Cercle linguistique de Prague. Vol. 2. 1934.
Усикова — P. 77. Усикова. Морфология имени существительного и глагола
в современном македонском литературном языке. CKonje, 1967.
23 Настоящий список отнюдь не является полной библиографией во-
проса.
728	Статьи по общему языкознанию
Халле — М. Халле. О правилах русского спряжения // American Contribu-
tions to the V International Congress of Slavists. The Hague, 1963.
Шенкер — A. M. Schenker. Kilka uwag о koniugacji w j?zyku polskim // Biu-
letyn Polskiego Towarzystwa J^zykoznawczego. T. 24. 1966.
Якобсон — R. Jakobson. Russian Conjugation // Word. Vol. 4. 1948. № 3.
ПРОБЛЕМЫ
МОРФОЛОГИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ СЛОВА
В СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКАХ
Проблемы морфологической структуры слова являются очень
важными при изучении и преподавании славянских языков, по-
скольку, как известно, славянские языки отличаются довольно высо-
кой степенью синтетичности и, следовательно, славянское слово в
большинстве случаев обладает достаточно сложной морфологиче-
ской структурой. Применительно ко всем грамматически изменяе-
мым словам проблемы эти выступают в двояком обличье: с одной
стороны, мы говорим о морфологической структуре отдельной сло-
воформы, а с другой — о морфологической структуре слова как ин-
варианта, существующего в виде набора своих грамматических ва-
риантов — словоформ.
Слово как инвариант называют лексемой, или глоссемой. Многие
авторы пользуются только первым термином, но целесообразнее ис-
пользовать оба, однако с определенной дифференциацией: лексемой
мы будем называть слово как минимальную знаменательную едини-
цу, способную нести синтаксическую функцию (быть предложением
или членом предложения), а глоссемой — слово как минимальную
единицу (безразлично — знаменательную или служебную), способ-
ную перемещаться в предложении*. Таким образом, лексема слу-
1 Подробнее см.: Маслов Ю. С. Об основных и промежуточных ярусах в
структуре языка И Вопросы языкознания. 1968. № 4. С. 70—71. (См. также
наст, изд., с. 652—653. — Прим, ред.) Близкое к указанному разграничение
терминов «лексема» и «глоссема» проводит еще раньше А. А. Леонтьев
730
Статьи по общему языкознанию
шать включает как «простые», так и аналитические формы (буду
слушать, слушал бы), а глоссема слушать — только «простые», син-
тетические (слушаю, слушал, слушай и т. д.); форма буду слушать
является представителем (формой) одной лексемы и одновременно
сочетанием форм двух разных глоссем — вспомогательного и зна-
менательного глаголов. Рамки данного сообщения побуждают меня
ограничиться рассмотрением одних синтетических форм, и поэтому
речь в дальнейшем будет идти только о глоссемах и их формах.
Итак, словоформа слушать состоит из морфем слуш + а + ть, а
глоссема слушать — из двухморфемной постоянной части слуш + а- и
набора («гарнитура») переменных частей — показателей отдельных
словоформ — ть (в инфинитиве), л + нуль, л + а и т. д. (в прошедшем
времени), й + у и т. д. (в настоящем), й + нуль и й + те (в повели-
тельном наклонении) и т. д. Графически это можно представить так:
г
слуш-а-<
ть
л-#
л-а
Иначе говоря: морфемный состав словоформы (или также неиз-
меняемого, «одноформенного» слова) может быть условно пред-
ставлен в виде линейной последовательности морфем (условно по-
тому, что приходится учитывать в ряде случаев и морфемы супра-
сегментные, например, «значащую» палатализованность последнего
согласного корня в голь, старь, новь и т. д.). Но морфемный состав
глоссемы должен быть представлен — в случае изменяемого, «мно-
гоформенного» слова — как минимум в двух измерениях.
Следует подчеркнуть, что при исследовании морфологического
состава и морфологической структуры словоформ и глоссем, т. е.
языковых единиц, мы имеем дело именно с морфемами и с их
вариантами — алломорфемами, т. е. тоже языковыми единицами, а
вовсе не с морфами, т. е. единицами речевыми (текстовыми).
Морф есть «экземпляр» морфемы в тексте, и говорить о морфах
уместно только при анализе «сырого», нерасчлененного текста. Вся-
кая словоформа — уже абстракция (а глоссема — еще более высокая
(см.: Леонтьев А. А. О понятии формально-грамматического слова (на ма-
териале немецкого языка) И Проблемы морфологического строя германских
языков. М., 1963. С. 50 сл.).
Проблемы морфологической структуры слова...
731
абстракция) и состоит она из абстрактных единиц — морфем и их
вариантов (тоже абстрактных, многократно повторяющихся в тек-
стах). Когда кто-нибудь произносит словоформу слушай, она состо-
ит из морфов, но сама по себе, вообще, независимо от «исполните-
ля» и слушателя речи, она состоит уже не из морфов, а из морфем2.
Исследование морфологической структуры слова не сводится,
конечно, к простому выяснению морфемного состава его словоформ
или глоссемы в целом. Элементарный русский пример (а подобные
примеры есть во всех славянских языках) показывает, что морфем-
ный состав двух образований может быть одинаковым, а морфоло-
гическая структура — разной. Возьмем два омонима перерешать —
совершенного вида (За неделю он перерешал все задачи, задан-
ные ему на лето) и несовершенного вида (Если решение вопроса его
не удовлетворяло, он перерешал его по-своему). Морфемный со-
став одной и другой словоформы перерешать (или другой пары
омонимичных словоформ этих двух глаголов, например перерешал)
одинаков: пере-реш-а-ть (или -л-# и т. д.): приставка пере-, плюс ко-
рень реш-, плюс суффикс имперфективации -а-, плюс показатели
данной словоформы. Морфологическая структура здесь, однако,
разная, что можно изобразить, применяя различные скобки 3:
[пере + (реш + а)] + ть — инфинитив совершенного вида, но
[(пере + реш) + а] + ть — инфинитив несовершенного вида.
В первом случае к комплексу реш + а- присоединена приставка, и
это создает особое лексическое (акциональное) значение суммарно-
сти и грамматическое значение совершенного вида. Во втором слу-
чае к комплексу пере + реш- (ср. перерешить ‘решить заново по-
другому’) присоединен суффикс имперфективации -а-, в результате
чего при неизменном лексическом значении возникает грамматиче-
2 На этом приходится специально останавливаться, так как в последнее
время в нашей лингвистической литературе наблюдается необоснованная
экспансия термина «морф» в законную сферу термина «морфема». Такая
экспансия создает иллюзию более объективного подхода к материалу (ви-
димость, будто анализ начинается непосредственно от конкретной данности
текста), но, по существу, она лишь вносит нечеткость в терминологию
«эмических» единиц и их реализаций и нарушает четкую логику противо-
поставления языка и речи.
3 Изображение морфологической (и словообразовательной) структуры
слова с помощью скобок разного рисунка применил, как известно, Г. О. Ви-
нокур в своей статье «Заметки по русскому словообразованию» (см.: Вино-
кур Г. О. Избранные работы по русскому языку. М., 1939. С. 441—442).
732
Статьи по общему языкознанию
ское значение несовершенного вида. Морфемы, использованные при
«постройке» двух слов-омонимов — одни и те же, но порядок их со-
единения оказывается разным, разной является «деривационная ис-
тория» одного и другого слова, а отсюда — яркое различие в лекси-
ческом значении и в значении вида.
Вообще при морфологическом анализе каждой словоформы, со-
стоящей более чем из двух морфем, следует применять не простое
«линейное» морфемное членение (типа пере-реш-а-ть), а «перспек-
тивное», «стереоскопическое» членение, вскрывающее последова-
тельное напластование морфем в процессе порождения формы и
пользующееся скобочной записью (или же записью в виде дерева).
Любое многоморфемное образование напоминает, образно говоря,
не столько нитку с нанизанными бусинами, сколько «матрешку»,
внутрь которой вложена другая, а в ту — третья «матрешка», и т. д.
Так, морфологическая структура формы пооткрывать выглядит как
{по + [(от + кры) + ва]} + ть,
т. е. пооткрыва(ть) <— по + открыва(ть); открыва(ть) «— от-
крыть) + -ва-; откры(ть) *— от + кры(ть) (ср. закрыть).
До сих пор, приводя примеры, я говорил только о морфемах —
корневых и разного рода аффиксальных. Но, как показывает уже
скобочная запись, оперирование одними морфемами является недо-
статочным. Между словом (словоформой или глоссемой) как исход-
ным объектом морфологического анализа и морфемой — той низ-
шей, предельной единицей, которой этот анализ заканчивается, ле-
жит обширная промежуточная зона, и эта зона тем существеннее,
чем более сложной является морфологическая структура слова в со-
ответствующем языке. Именно наличие этой промежуточной зоны
делает необходимыми такие понятия, как «основа» — с дальнейши-
ми подразделениями — и соотносительное с основой понятие «фор-
мальная принадлежность» (у Ф. Ф. Фортунатова и др.), или «фор-
мант», или, как я предпочитаю говорить, «форматив». (Мотивы для
такого предпочтения — педагогические: стремление избежать опас-
ной внешней близости с фонетическим термином «форманта».)
Основы и формативы — это подлинные «интегранты», или «не-
посредственные составляющие» (НС) слова. Понятия эти совершен-
но необходимы, так как анализ морфологической структуры слова
не может быть проведен только в терминах морфем, т. е. «конечных
составляющих» (КС), или «конституентов» этой структуры. Основы
и формативы представляют собой «блоки» (комплексы, сочетания)
морфем или же отдельные морфемы. Основа обязательно содержит
Проблемы морфологической структуры слова...
733
корневую морфему (или несколько корневых морфем), в частном
случае состоит из одной корневой морфемы (или нескольких таких
морфем)4. В изменяемых словах основа противостоит формативу,
вернее — набору формативов как постоянная (неизменная в своем
морфемном составе) часть глоссемы (или, в ряде случаев, группы
форм) — переменным компонентам этой глоссемы. Так, в приведен-
ном выше примере слуша- является основой глагола (его «формооб-
разующей» основой)5, а -ть, -л ит. д. — формативами его отдель-
ных форм.
В свое время В. А. Богородицкий возражал против широкого рас-
пространения определения, согласно которому «основою называется
неизменяемая часть слова при склонении или спряжении», и
указывал на то, что такое определение противоречит факту «звуко-
вых чередований в основе»6. Однако речь должна здесь идти не про-
сто о «неизменности», а лишь о неизменности (постоянстве) мор-
фемного состава основы. Фонемный же состав не только основы,
но и отдельной морфемы в славянских языках чаще всего действи-
тельно не является постоянным.
В ряде случаев помимо (а иногда вместо) общей формообразую-
щей основы слова оказывается необходимо или целесообразно вы-
делять частичные (парциальные) основы — основы отдельных групп
форм. Выделение парциальных основ, а не одной общей, необходи-
4 Если в каком-либо образовании исторический корень утрачен, его роль
берет на себя другая морфема или сочетание морфем. Например, историче-
ский префикс превратился в новый корень в сербских диалектных формах
dose ‘они пришли’ (вм. dodose), пе poh ‘я не пошел’ (вм. пе podoh) ит. д.
(см. Maretic Т. Gramatika i stilistika hrvatskoga ili srpskoga knjiievnog jezika.
Zagreb, 1899. S. 285). Аналогично в архаическом болгарском обороте с усе-
ченным инфинитивом Мога ли до? ‘Могу ли я прийти?’ (вм. Мога ли да
дойда?).
5 Термин «формообразующая основа» встречается у М. Докулила — в
чешской форме «tvarotvomy kmen» (см.: Dokulil М. Tvofeni slov v deStind. 1:
Teorie odovozovani slov. Praha, 1962. S. 58), в русской форме — в русском
резюме книги (Там же. С. 201) и, наконец, в английской (не совсем удачно
выбранной) форме «morphological stem» (Там же. С. 230). См. также: Коду-
хов В. И. О формообразующей основе // Учен. зап. Ленингр. пед. ин-та.
1963. Т. 248. С. 41—49. Хотя соответствующее понятие фактически широко
используется в практике лингвистического анализа, термин пока распро-
странен мало. Показательно, что его нет в «Словаре лингвистических тер-
минов» О. С. Ахмановой (М., 1966).
6 См.: Богородицкий В. А. Общий курс русской грамматики. М.; Л., 1935.
С. 92.
734
Статьи по общему языкознанию
мо в супплетивных образованиях, где просто нет единой общей
формообразующей основы, например в таких, как иду — шел, мно-
го — больше, он — его и т. д. Парциальные основы целесообразно
выделять, наряду с общей, и во многих других случаях, в частности,
в глагольных формах русского, старославянского и других славян-
ских языков (кроме форм «стяженного» спряжения в некоторых сла-
вянских языках)7. Так, в глаголе слушать могут быть выделены (как
и в громадном большинстве русских глаголов) две парциальных ос-
новы— одна (совпадающая с общей) в формах инфинитива, про-
шедшего и претеритальных причастий и деепричастия, и другая, от-
личающаяся от общей суффиксом -и- (слуша-й-),— в формах пре-
зенса, повелительного наклонения и презентных причастий и
деепричастия.
Парциальные основы могут обладать определенной семантикой
(например, основы ед. и мн. числа в существительных типа брат —
братья или киевлянин — киевляне, основы презента, аориста и пер-
фекта в древнегреческом глаголе), либо же быть основами гетеро-
генной группы словоформ, группы, не объединенной общим семан-
тическим признаком. Примером этого последнего типа могут слу-
жить парциальные основы славянского глагола, особенно та, от
которой образуется инфинитив и прошедшее (древнее причастие) на
-л-, а в ряде древних и некоторых современных славянских языках
еще и аорист. Для такого рода парциальных основ следует предпо-
честь не названия, претендующие на раскрытие семантики («основа
инфинитива» и т. д.), а чисто условные, номерные обозначения:
«первая основа» (слуш-а-й-, реж-, ноч-у-й-) и т. д., и «вторая основа»
(слуш-а-, рез-а-, ноч-ев-а и т. д.).
С несколько отличающимися понятиями основы и форматива мы
имеем дело при исследовании проблем словообразования. В этом
случае мы говорим о словообразовательной (производящей) основе
и словообразовательном формативе. Но проблемы дериватологии,
науки о словообразовании — особая область, нуждающаяся в от-
дельном рассмотрении8.
7 Подробнее см.: Маслов Ю. С. Некоторые спорные вопросы морфоло-
гической структуры славянских глагольных форм // Советское славяноведе-
ние. 1968. № 4. С. 48 сл. (См. также наст, изд., с. 706 и сл. — Прим, ред.)
8 См.: Его же. Понятие основы и форматива в дериватологии и в пара-
дигматике // Актуальные проблемы русского словообразования. 1: Мате-
риалы республиканской научной конференции. Самарканд, 1972. С. 7—13.
МОРФОЛОГИЧЕСКАЯ КОНВЕРСИЯ
В СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКАХ
1
Во всех славянских языках в ряду различных разновидностей
словообразовательных процессов и словообразовательных отно-
шений представлены, как известно, и явления, описываемые как
конверсия. Однако в трактовке сущности и природы этих явлений,
в определении границ понятия «конверсия» и соотношения кон-
версии с другими видами словообразования нет единства между
учеными.
Впервые к славянскому материалу понятие «конверсия» было
применено А. И. Смирницким, разработавшим теорию конверсии на
английском материале и кратко сопоставившим соответствующие
факты в английском и в русском языках. Смирницкий подчеркивал,
что «соотносящиеся по конверсии слова не различаются какими-
либо словообразовательными аффиксами»1 и определял конверсию
как такой вид словопроизводства, «при котором словообразователь-
ным средством служит только [выделение А. И. Смирницкого]
сама парадигма слова», т. е. совокупность показателей его слово-
форм, набор грамматических морфем (и чередований в основе), об-
служивающих его формообразование. Случаи, в которых чередова-
ние не включается в формообразовательную парадигму, а целиком
противопоставляет друг другу две лексемы — производящую и про-
изводную (как это мы видим, например, в чередовании коренных
гласных в рус. теку, течь — ток). — А. И. Смирницкий не относил
1 Смирницкий А. И. Так называемая конверсия и чередование знаков в
английском языке // Иностр, языки в школе. 1953. № 5. С. 24.
736
Статьи по общему языкознанию
к конверсии. В этих случаях чередование оказывается уже не фор-
мообразовательным, а чисто словообразовательным средством, как
мы бы теперь сказали, словообразовательным симульфиксом.
В дальнейшем учение о конверсии разрабатывалось разными
лингвистами на материале славянских и неславянских языков, и са-
мо понятие «конверсия» было расширено и углублено.
Так, в частности, М. Докулил, в согласии со Смирницким, опре-
деляет конверсию как «способ создания слов без использования ка-
ких-либо специальных словообразовательных аффиксов, всего лишь
переводом исходного слова в другую парадигму»2, изменением его
«морфологической характеристики»3 4. Но Докулил справедливо ука-
зывает на то, что чередования, по крайней мере в славянских языках,
в принципе являются лишь дополнительным, несамостоятельным
морфологическим средством, и потому, в отличие от Смирницкого,
он без ограничения включает в общий объем понятия «конверсия»
случаи, в которых замена парадигмы сочетается с теми или иными
чередованиями в основе. В связи с этим он вводит, однако, одно по-
лезное разграничение, предлагая различать а) «чистую» конверсию,
например, чеш. dobry —> dobro, где основа остается без изменения (в
соответствующем русском примере добрый —► добро имеет место
сдвиг ударения), и б) конверсию, сопровождаемую и осложняемую
чередованием, например, skociti —► skok* (ср. рус. подскочить —►
подскок). В рамках конверсии рассматриваются у Докулила и слу-
чаи, в которых происходят разного рода усечения основ, в том чис-
ле — и это уже представляется спорным — усечения не просто не-
значащих финалей основы, а финалей, имеющих в системе вполне
четкий морфемный статус (ср. pracovat —>prdce)5.
Некоторые другие авторы, писавшие о конверсии — впервые
(применительно к английскому языку) Ю. А. Жлуктенко, — выдви-
нули в качестве определяющей черты конверсионных образований
изменение грамматической сочетаемости слова и его синтаксическо-
го функционирования6. Этот подход позволяет включить в объем
рассматриваемого понятия помимо «морфологической» конверсии, о
2 Dokulil М. Tvofeni slov v ёе§Ппё. I. Teorie odvozovani slov. Praha, 1962. S. 62.
3 Ibid. S. 65.
4 Dokulil M. Zur Frage der Konversion und verwandter Wortbildungsvor-
gange und -beziehungen // Travaux linguistiques de Prague. 1968. Vol. 3. S. 227.
5 Idem. Tvofeni slov... S. 64.
6 Жлуктенко Ю. Л. Конверсия в современном английском языке как
морфолого-синтаксический способ словообразования И Вопр. языкознания.
1958. №5. С. 53—64.
Морфологическая конверсия в славянских языках...
737
которой до сих пор шла у нас речь, также «синтаксическую», в част-
ности — безаффиксное образование слов, не имеющих формообра-
зовательной парадигмы, неизменяемых, скажем, позади (наречие) —►
позади (предлог).
Отметим еще, что формулировка «изменение сочетаемости» ока-
зывается более универсальной, чем формулировка «замена парадиг-
мы»: ведь замена формообразовательной парадигмы может тоже
рассматриваться как своего рода изменение сочетаемости, именно
сочетаемости основы с аффиксами, или, по Е. С. Кубряковой, как
смена «морфологического окружения» основы7. Кроме того, изме-
нение синтаксической сочетаемости, как правило, сопровождает и
морфологическую конверсию: смена синтаксической сочетаемости и
смена морфологической, формообразовательной парадигмы обычно
идут рука об руку.
Поскольку первые описания конверсии в славянских языках в ря-
де случаев опирались на сопоставление с английским языком и,
прежде всего, с такими типичными для этого языка примерами, как
love ‘любовь’ и love ‘любить’, некоторое распространение получили
представления, а) будто конверсия обязательно связана с омоними-
ей, т. е. соотносительность двух слов по конверсии предполагает их
омонимию, и б) будто эти два слова всегда должны принадлежать к
разным частям речи.
Оба представления не отвечают сути рассматриваемого явления,
как она понимается в приведенных выше формулировках.
По вопросу о соотношении конверсии и омонимии отметим, что
уже А. И. Смирницкий, в строгом соответствии со своим понимани-
ем конверсии, относил к ней не только современное англ, love —
существительное и глагол, но и др.-англ. lufu ‘любовь’ (косв. п. lufe)
и lufian ‘любить’ (1 л. ед. ч. наст. вр. lufie, претерит lufade и т. д.), где
ни одна из форм существительного не была омонимична какой-либо
форме глагола, но где, как и в современном языке, материально одна
и та же основа выступала в сочетании с одним набором флексий как
субстантивная, а в сочетании с другим набором флексий как гла-
гольная8. Он прямо подчеркивал: «Омономичность форм разных
слов не входит в сущность конверсии»9.
7 Кубрякова Е. С. Деривация, транспозиция, конверсия // Вопросы язы-
кознания. 1974. № 5. С. 64—76.
8 Смирницкий А. И. Указ. соч. С. 25.
9 Его же. По поводу конверсии в английском языке И Иностр, языки в
шк. 1954. №3. С. 21.
738
Статьи по общему языкознанию
В славянских языках отсутствие обязательной связи между кон-
версией и омонимией выступает еще отчетливее, что было убеди-
тельно показано М. Докулилом10 11. Добавим также, что в славянских
языках кроме конверсии без омонимии встречается омонимия сло-
варных форм однокоренных слов, принадлежащих к разным частям
речи, без конверсии, напр. рус. знать, знаю и знать — существи-
тельное с непродуктивным суффиксом {-Г-}; ср. еще стать, стану
и стать — существительное (с затемненной членимостью и стер-
шейся мотивировкой).
Очевидно, омонимия неизбежно обусловливается конверсией
лишь в том случае, если это синтаксическая конверсия. При морфо-
логической же конверсии омонимия возникает только там, где пара-
дигма данного слова включает какие-либо показатели, омонимичные
тем или иным показателем, входящим в парадигму соотносительно-
го с ним другого слова (при этом безразлично, будут ли это нулевые
показатели, как в love\ и lovei, или положительные, как в loves —
мн. ч. существительного и loves — 3 л. ед. ч. глагола). Если же в па-
радигмах слов, соотносительных по конверсии, нет взаимно омони-
мичных показателей, омонимии просто «неоткуда взяться».
Что касается конверсии в рамках одной части речи, то соответст-
вующие случаи, по крайней мере в славянских языках, представлены
очень широко и носят регулярный характер. Показательно, что уже
первые примеры конверсии, приведенные А. И. Смирницким из рус-
ского языка (внук — устар, внука, супруг — супруга, Александр —
Александра)", иллюстрируют именно этот тип отношений.
Для обозначения конверсии или ее разновидностей были предложе-
ны и другие термины, которые, однако, не представляются удачными.
Так, морфологическую конверсию называли «флективным словообра-
зованием»12. Но такое обозначение несколько суживает содержание
нужного нам понятия: ведь используемая при морфологической кон-
версии формообразовательная парадигма, даже во флективных языках
типа славянских, не ограничивается набором флексий: она в принци-
пе включает и аналитические показатели. С этой точки зрения удач-
нее более широкие термины типа «парадигматическая деривация»13,
10 DokulilМ. Zur Frage der Konversion... S. 223.
11 Смирницкий А. И. По поводу конверсии.... С. 24.
12 Стрелков П. Н. Флективное словообразование коррелятивных суще-
ствительных женского рода в современном русском языке // Учен. зап.
Горьковского пед. ин-та. 1967. Вып. 68. С. 145—162.
13 Worth D. Рец. на кн.: Смирницкий А. И. Лексикология английского
языка. М., 1956 // Word. 1960. Vol. 16. № 2. Р. 280.
Морфологическая конверсия в славянских языках...	739
но и они не совсем удобны ввиду многозначности в современной
лингвистике термина «парадигма»: нужно было бы найти обозначе-
ние, более однозначно указывающее именно на формообразователь-
ную, или словоизменительную парадигму.
В некоторых работах о русском языке, хронологически предше-
ствующих первым статьям А. И. Смирницкого, или, хотя и более
поздних, но не связанных преемственностью с его идеями, факты
конверсии отмечались под рубрикой «безаффиксный способ (или
тип) словообразования». Неудовлетворительность такого обозначе-
ния рассматриваемых явлений подчеркнул К. А. Тимофеев, который
писал: «Наименование этого способа безаффиксным представляет
явное недоразумение. Как известно, окончание входит в число аф-
фиксов. Следовательно, использование флексии как словообразова-
тельного средства является специфической разновидностью аф-
фиксного способа»14. Очевидно морфологическую конверсию мож-
но было бы охарактеризовать лишь как образование слова без
использования одной определенной разновидности аффиксов, имен-
но специальных словообразовательных аффиксов. Впрочем, уточ-
ненное таким образом обозначение было бы не только громоздким,
но и недостаточно точным, так как не отграничивало бы конверсию
от некоторых других видов словообразования, также не использую-
щих специальных словообразовательных аффиксов, — от «чистого»
словосложения (Ленинград), «чистой» аббревиации (ОблОНО) и т. д.
Термин же «безаффиксный способ» подошел бы только для синтак-
сической конверсии, да еще, конечно, для «семантической дерива-
ции», т. е. расщепления многозначного слова на несвязанные (в син-
хронии) омонимы.
Заметим, что это последнее явление имеет некоторые точки со-
прикосновения не только с синтаксической, но и с морфологической
конверсией. Между словами, соотносящимися по конверсии, по оп-
ределению обязательны те или иные грамматические различия (раз-
личия формообразовательной парадигмы и/или сочетаемости). Од-
нако и при семантической деривации между словом в исходном и
словом в производном значении нередко можно отметить те или
иные различия грамматического порядка. Специфическим призна-
ком конверсии является поэтому не просто факт наличия граммати-
ческих различий между соотносящимися словами, а регулярный,
14 Тимофеев К. А. О так называемом «безаффиксном» способе словооб-
разования // Вопросы языка и литературы. Тематический сборник. Вып. 2.
Ч. 1. Новосибирск, 1968. С. 145.
740
Статьи по общему языкознанию
систематический, типовой характер этих различий. Так, при образо-
вании по конверсии женских личных имен от имен мужских пара-
дигма мужского склонения («одушевленного» или «личного») регу-
лярно заменяется в славянских языках парадигмой женского
а-склонения: рус. супруг —> супруга, Валерий —► Валерия, пол.
Stanislaw —♦ Stanislawa и т. д.; в некоторых типах фамильных имен
та же парадигма мужского склонения (рус. Щербак, Щербака, Щер-
баку и т. д.) в женском варианте регулярно заменяется «нулевой»
парадигмой (Щербак, неизм.); в чешском языке при конверсионном
образовании существительных собирательного значения от других
существительных регулярно используется парадигма среднего рода:
dub —> doubt, list —► listi, briza —► brizi или brezi и т. д. В противопо-
ложность этому при чисто семантической деривации грамматиче-
ские отличия носят частный, индивидуальный характер. Так в рус-
ском языке личное имя Любовь морфологически отличается от сво-
его производящего — нарицательного любовь — тем, что сохраняет
в род., дат. и предл. падежах беглый гласный: Любови, о Любови (ср.
любви, о любви); между тем личное имя Лев теряет в косвенных па-
дежах беглый гласный, как и соответствующее нарицательное. Сло-
во часы ‘инструмент для измерения времени’ как plurale tantum от-
личается по составу парадигмы от своего производящего час ‘отре-
зок времени’, тогда как аршин или метр (у портного) имеют ту же
парадигму, что аршин и метр — меры длины *5.
Случаи типа чеш. kohoutek ‘петушок’ —► kohoutek ‘кран’, ‘курок’
и т. д.15 16 или рус. москвич ‘житель Москвы’ —► москвич ‘автомобиль
определенной марки’ будут представлять таким образом не просто
семантическую деривацию, а конверсию, поскольку здесь происхо-
дит регулярная смена парадигм «неодушевленного» и «одушевлен-
ного» склонения.
В последнее время в ряде работ наметилась тенденция, восходя-
щая к Г. Марчанду, — трактовать конверсию как «нулевую аффик-
сацию», т. е. как создание слова с помощью «нулевого словообразо-
вательного аффикса» и конкретно — «нулевого словообразователь-
ного суффикса». Такой подход представлен в работах В. В. Лопа-
15 Частные грамматические особенности, касающиеся одного отдельного
слова и не подводимые под общее правило, в том числе и различия в пара-
дигмах формообразования, могут характеризовать даже отдельные лексико-
семантические варианты многозначного слова или же стилистические вари-
анты. Ср. рус. в углу и — в геометрии — в угле; сыновья и арх. поэт, сыны;
листья дерева и листы бумаги, железа.
16 DokulilМ. Zur Frage der Konversion... S. 226.
Морфологическая конверсия в славянских языках...	741
тина, Е. А. Земской и др. авторов, в двух последних академических
грамматиках русского языка— 1970 и 1980 гг.17 Понятие «нулевая
аффиксация (суффиксация)», как оно разъясняется в этих работах,
содержательно эквивалентно понятию «конверсия». Однако спор-
ным представляется само оперирование понятием нулевого показа-
теля там, где нет четкого, регулярного противопоставления этого
нуля — ненулевому, «положительному» показателю. Для конверсии
типично отсутствие специального словообразовательного аффикса
как в производном, так и в производящем слове. Тем самым при
введении понятия «нулевой словообразовательный аффикс» здесь
нуль оказывается противопоставленным нулю: добр-0-ый (-ая, -ое
и т. д.) : добр-0-о (-а, -у и т. д.). Фактически, конечно, в подобных
случаях противопоставлены не нуль нулю, а парадигма прилага-
тельного (-ый, -ая, -ое и т. д., в том числе и нуль в краткой форме
ед. ч. м. р. добр, и показатели степеней сравнения, в частности ана-
литические) — парадигме существительного (-о, -а, -у и т. д.). По-
этому представляется, что при описании и теоретической интерпре-
тации конверсии лучше не прибегать к понятию нулевого аффикса, а
принять точку зрения Смирницкого-Докулила, лишь дополнив ее
указанием на изменение сочетаемости. Итак, конверсия может быть
определена как такой вид словообразования, при котором словооб-
разовательным средством служит типовое изменение морфологиче-
ской сочетаемости основы и/или синтаксической сочетаемости слова.
2
Для правильного понимания соотношения двух названных выше
видов сочетаемости, как и вообще для понимания места конверсии в
ряду других словообразовательных средств языка, важно учесть сле-
дующее. Рассматриваем ли мы «словообразовательный процесс» или
представленное в синхронии «словообразовательное отношение»18,
мы имеем дело не просто с отдельными словоформами (хотя бы и
17 Лопатин В. В. Нулевая аффиксация в системе русского словообразо-
вания // Вопросы языкознания. 1966. № 1. С. 76—87; Земская Е. А. Совре-
менный русский язык. Словообразование. М., 1973. С. 38—40; Грамматика
современного русского языка. М., 1970. С. 41, 142—148, 210—211; Русская
грамматика. Т. 1. М., 1980. С. 138, 219—227, 303—304 и др.
18 Соболева П. А. Асимметрия словообразовательных процессов и сло-
вообразовательных отношений // Проблемы структурной лингвистики. 1979.
М., 1981. С. 17—32.
742
Статьи по общему языкознанию
«словарными»), а в принципе с лексемами, т. е. — для слов «изме-
няемых»— с наборами грамматических форм соответствующих
слов (хотя в частном случае речь может идти о словах с неполными,
дефектными парадигмами или даже о словах, реально представлен-
ных одной единственной словоформой из потенциально мыслимого
набора). Говоря об изменяемом, многоформенном слове мы принци-
пиально должны учитывать всю совокупность его словоформ, разли-
чающихся и морфологически, и своим синтаксическим употребле-
нием. Это значит, что и при описании «обычного» словообразования,
осуществляемого с помощью специальных словообразовательных
аффиксов, мы должны учитывать не только аффикс, которым произ-
водная основа отличается от своей производящей основы, но обяза-
тельно и формообразовательную парадигму, и синтаксическую соче-
таемость производного слова. Как было справедливо замечено,
«словообразование не может сводиться к основообразованию»19.
Даже и при наличии словообразовательного аффикса производное
(или «мотивированное») слово отличается от своего производящего
(«мотивирующего») обычно не одним только этим аффиксом, но
также еще и своей синтаксической сочетаемостью и своей формооб-
разовательной парадигмой, а кроме того — в зависимости от фонем-
ного состава производящей основы — еще теми или иными чередо-
ваниями и — нередко — сдвигами ударения.
Даже словообразовательная префиксация, как известно, в ряде
случаев ведет в славянских языках к изменению сочетаемости (ср.
рус. неперех. плакать и перех. оплакать, платить — за что и опла-
тить — что, купить — что и накупить — чего и мн. др.). Если бес-
приставочный глагол — несовершенного вида, то между ним и соот-
ветствующим приставочным перфективом обязательны различия и в
составе парадигмы. Что же касается словообразовательной суффик-
сации, то она, можно сказать, почти всегда связана с тем или иным
изменением, а нередко — с полной заменой формообразовательной
парадигмы. Это самоочевидно, когда производящее и производное
принадлежат к разным частям речи. Но замена парадигмы постоянно
сопровождает словообразовательную суффиксацию и в рамках од-
ной части речи, в частности при образовании существительных от
существительных же (ср. рус. рыба и рыбак, студент и студентка,
горох и горошина, урод и уродство, д&ке в рамках одного граммати-
19 Манучарян Р. С. О понятии нулевого показателя в различных лин-
гвистических аспектах // Научные труды ГНИ русского и иностранных язы-
ков им. В. Я. Брюсова. 1971. № 3. С. 52.
Морфологическая конверсия в славянских языках...
743
ческого рода печь и печка и т. д.) и при образовании глаголов от дру-
гих глаголов (ср. ходить и хаживать, мазать и мазнуть и др.). Во
всех подобных случаях было бы неправильно считать, что словооб-
разовательный форматив (формант) сводится к одному словообразо-
вательному аффиксу. Он, бесспорно, включает здесь (не только им-
плицирует, но и включает) помимо этого аффикса еще и весь набор
формообразовательных формативов, т. е. формообразовательную
парадигму. В частном случае парадигма производного слова может
совпадать с парадигмой производящего, но именно только в частном
случае. Несомненно входят в состав словообразовательного форма-
тива в качестве дополнительных моментов различные чередования
фонем и изменения акцентной характеристики (причем это относит-
ся как к чередованиям фонем и изменениям ударения, противопо-
ставляющим производное слово производящему, так и к чередова-
ниям и менам ударения, характеризующим отдельные словоформы
одного слова).
Что касается изменений в синтаксической сочетаемости (вклю-
чая, разумеется, и случаи изменения формального согласования в
роде), то их включение непосредственно в состав словообразова-
тельного форматива не кажется вполне корректным20. Но несомнен-
но и синтаксическая сочетаемость наравне с типом формообразова-
тельной парадигмы тоже служит одним из важных признаков при
опознании слова как члена данного семантико-грамматического или
данного словообразовательного разряда21.
В свете всего сказанного следует признать, что словообразова-
тельный форматив в громадном большинстве случаев носит слож-
ный, комплексный характер и что в славянских языках он чаще все-
го содержит в своем составе, в ряду других моментов, и формообра-
зовательную парадигму производного слова. Это обстоятельство
объединяет конверсию с более «обычными» видами словообразова-
20 Dokulil М. Zur Frage der Konversion... P. 217 sqq.
21 Недаром Л. В. Щерба включал синтаксические связи слова в число
«формальных признаков» практически всех частей речи. Так, в ряду фор-
мальных признаков существительного в русском языке у него приведены
«определение посредством прилагательных; согласование (...) прилагатель-
ного; отсутствие согласования с существительным, явным или непосредст-
венно подразумеваемым; глагол или связка в личной форме, относящиеся к
данному слову» {Щерба Л. В. Языковая система и речевая деятельность. Л.,
1974. С. 83); прилагательные формально характеризуются, в частности,
«своим отношением к существительному», «определяющим наречием»
(Там же. С. 85) и т. д.
744
Статьи по общему языкознанию
ния, включает ее в некоторую логическую последовательность сло-
вообразовательных типов и выстраивает эти типы как ступеньки в
одну линию. На одном полюсе стоят типы, характеризованные мак-
симальным сочетанием формальных признаков (словообразователь-
ный суффикс + формообразовательная парадигма + чередования и
сдвиги ударения + синтаксические особенности), а на другом —
синтаксическая конверсия, внешне проявляющаяся лишь в измене-
нии сочетаемости. «Чистая» морфологическая конверсия (т. е. без
чередований в основе) занимает предшествующую по степени слож-
ности/простоты ступеньку в этой последовательности типов. Дальше
идет морфологическая конверсия, осложненная чередованиями
и/или сдвигами ударения. Причем внутри этой группы целесообраз-
но различать подгруппу, в которой чередования и сдвиги ударения
противопоставляют друг другу отдельные словоформы одного сло-
ва, т. е. включаются как момент варьирования основы в характери-
стику формообразовательной парадигмы22, и подгруппу, в которой
чередования и сдвиги ударения противопоставляют друг другу две
лексемы, т. е. играют роль словообразовательного симульфикса.
Впрочем, подчиненная роль симульфикса по отношению к смене
парадигмы отчетливо видна даже в тех словообразовательных раз-
рядах, в которых симульфиксация представлена наиболее широко.
Примером может служить разряд образованных по конверсии отадъ-
ективных и отглагольных существительных с отвлеченным значени-
ем качества-свойства или действия (и метонимически производными
предметными значениями) вроде рус. зелень, гниль, дичь, резь, сыпь,
насыпь. Разряд этот характеризуется, во-первых, парадигмой жен-
ского рода так называемого III склонения и, во-вторых, в русском и
ряде других славянских языков — не столько чередованиями со-
гласных, сколько самим фактом наличия мягких парных или шипя-
щих согласных на конце основы. В большинстве случаев, конечно,
эти согласные связаны чередованиями с соответствующими тверды-
ми или заднеязычными в исходных прилагательных или глаголах, и
эти чередования, противопоставляя исходное и производное слово,
могут быть квалифицированы как симульфиксация. Ср. зеленый—
зелень, дикий — дичь, сухой — сушь, сыпать — сыпь, пол. biafy —
biel, czamy — czern и т. д., также чеш. modry — modr, pusty — poust’,
хотя в ряде других случаев, например, ЪИу — bel, чешский язык не
проводит чередования согласных. Однако и в русском языке, где во-
обще чередования твердых и мягких согласных представлены наи-
22 Смирницкий А. И. Так называемая конверсия... С. 29.
Морфологическая конверсия в славянских языках...
745
более широко, есть случаи, когда в словах рассматриваемого разряда
чередования не имеют места по той простой причине, что уже в ис-
ходном слове стоит парный мягкий или шипящий. Ср. синий — синь,
далекий — даль (с усечением финали производящей основы), бра-
ню — брань, болеть (болят) — боль, дрожать — дрожь, бла-
жить — блажь. Вряд ли можно считать, что эти случаи отсутствия
чередования как-то нарушают единство разряда, цементируемое
общностью парадигмы и однотипностью фонологических характе-
ристик согласных на конце основы в производном существительном.
Важно подчеркнуть, что рассмотренные выше типы неконверси-
онного и конверсионного словообразования составляют не только
определенную логическую последовательность, но и связаны между
собой историческими переходами. Вхождение формообразователь-
ной парадигмы в состав словообразовательного форматива служит
логической и исторической базой конверсии. В случае утраты сло-
вообразовательного суффикса его функциональным заместителем
может стать симульфикс плюс присущая данному разряду слов фор-
мообразовательная парадигма или же только эта последняя, либо, в
конце концов, таким заместителем может в принципе стать и одно
только изменение синтаксической сочетаемости. В историческом
развитии славянских, как и вообще индоевропейских языков до-
вольно отчетливо представлена тенденция перехода от словообразо-
вания с помощью специальных аффиксов (суффиксов) через си-
мульфиксацию (или без симульфиксации) к конверсии. Так, исполь-
зуемые в разных конверсионных типах парадигмы существительных
восходят к деклинационным разрядам, которые первоначально ха-
рактеризовались основообразующими суффиксами *-о!е~, *-а~, *-i~,
либо суффиксами, содержавшими /j/ и вызывавшими чередования в
конечных согласных основы. Сходное развитие прослеживается и в
глаголе.
В результате такого рода процессов существуют, как мы сейчас
увидим, и такие общеславянские по происхождению словообразова-
тельные разряды, которые в одних современных языках сохраняют
словообразовательный суффикс, в других характеризуются симуль-
фиксом, а в третьих выступают как чисто конверсионные.
Ярким примером может служить продуктивный в большинстве
современных славянских языков разряд прилагательных со значени-
ем родовой принадлежности живому существу (и выводимыми из
этого значения семантическими оттенками ‘характерный для...’,
‘свойственный...’, ‘похожий на...’ и т. д.), например, рус. медвежий,
бабий, лисий, телячий. Первоначально этот разряд был суффиксаль-
746
Статьи по общему языкознанию
ным, точнее, было две близкие разновидности таких прилагатель-
ных, различавшиеся своими суффиксами (*-J- или *-ьу-) и соответст-
венно чередованиями в последнем согласном основы (ср. соврем,
рус. телячий — от парциальной основы телят-, но скотий, или
княжий, но козий’, или словац. hovadzi от hovado, но hadi от had), а
частично — и семантикой23. В современных славянских языках обе
разновидности слились в один разряд, но суффикс сохранился лишь
в части языков.
Так, в словенском суффикс -j- представлен во всех грамматиче-
ских формах рассматриваемых прилагательных и в основах на лю-
бой согласный: bozji (grob), bozja (pot), pavje (pero), sokolje (oci)
и т. д.; также goveji, goveja, goveje с фонетически закономерной ут-
ратой конечного согласного основы (и medvedji, medvedja, medvedje,
где /d/ «восстановлено» по аналогии с gadji, gadja, gadje).
В сербохорватском суффикс -j- (после губных -л>-) сохраняется в
несколько меньшей мере, так как в определенных положениях он
«поглощается» предшествующим согласным, давая h, н> и /ь (не
после губных согласных). Ср.: uoeenju, враж]'и, мииуи, ocju, KO3ju,
кравли, жабли и, с другой стороны, ncehu, говели, ]елен>и, биволи.
В случаях «поглощения» /j/ можно считать, что суффикс заменяется
здесь симульфиксом — альтернацией как своим алломорфом (ср.
псето, говедо, ]елен, род. п.)елена, биво, род. п. бивола), и тип в це-
лом все-таки остается в рамках аффиксального словообразования.
Сходна ситуация в македонском литературном языке, где имеем, с
одной стороны, жаб]и, KO3ju, necju, а с другой — овчи, волчи.
Своеобразное положение сложилось в русском языке. Здесь
большинство прилагательных рассматриваемой группы сохраняет
суффикс во всех формах женского и среднего рода, множественного
числа и в косвенных падежах мужского рода: бабья, бабье, бабьи,
бабьего и т. д. Однако в именительном падеже единственного числа
мужского рода (и винительном неодушевленном) суффикс отсутст-
вует, и падежное окончание присоединяется прямо к основе: бабий,
коровий, волчий, черепаший и т. д. Кроме того, морфологически обо-
собились прилагательные отчий, орлий, монарший и патриарший’, у
них суффикс отсутствует во всех формах (отчего, отчему и т. д., от-
23 Прилагательные с суффиксом *-j- могли иметь значение не родовой, а
индивидуальной принадлежности и поэтому в ряде случаев образовывались
от имен собственных. Ср. ст.-сл. Аврддмль и сохранившиеся в современных
языках географические названия вроде рус. Ярославль, словенск. stepanja
vas, Ivanje selo, Rupert vrh, пол. Radom, род. n. Radomia и т. п.
Морфологическая конверсия в славянских языках...
747
чая, отчее, отчие), так что их образование представляет собою кон-
версию в сочетании с альтернациями в последнем согласном основы24.
В большинстве славянских языков суффикс утрачен во всех по-
ложениях и рассматриваемые прилагательные образуются (или об-
разованы, если этот тип, как это видим в украинском языке, утратил
продуктивность) по конверсии, которая в той или иной степени со-
провождается чередованиями. Так, ср. в польском с чередованием
ryba — rybi (rybia, rybie), krowa — krowi, wrona — wroni, orzel —
orli, pies — psi, niewiasta — niewiesci, wilk — wilczy, owca — owczy,
bog — bozy, ksiqdz — ksi^zy, но — без чередования в тех случаях, ко-
гда производящая основа уже содержит конечный мягкий соглас-
ный: strus — strusi, g$s — g^si, krokodyl — редк. krokodyli (Izy kroko-
dyle рядом c krokodylowe).
Другой словообразовательный разряд, выступающий то как кон-
версионный, то как неконверсионный, представлен собирательными
существительными, относящимися к среднему роду, как рус. воро-
ньё, тряпьё, или к pluralia tantum как рус. коренья. Русский язык во
всех случаях сохраняет здесь суффикс -j-. Украинский в большинст-
ве таких образований закономерно заменил этот суффикс симуль-
фиксом, а именно чередованием последнего согласного основы с со-
ответствующим удвоенным, обязательно мягким: ворона — вороння,
кашнь— калиння, коршь — коршня, вугйп» — вугитя, манатки —
манаття, колос — колосся, зaлiзo — зaлiззя и т. д. Однако в некото-
рых случаях суффикс -j- все же сохраняется, в частности в положе-
нии после /г/, например в nip'я (от перо), а в основах, оканчиваю-
щихся группой согласных, удвоения не происходит: лист—листя.
В польском, словацком, чешском языках мы имеем в рассматривае-
мом словообразовательном разряде конверсию, в большей или
меньшей мере сопровождаемую чередованиями, ср. с чередованием
пол. pidro — pierze, kwiat — kwiecie, чеш. kamen — kameni и т. п., но
без чередования пол. korzen — korzenie (pl. tant.), чеш. dub — doubi
и др. Из южнославянских языков наиболее последовательно сохра-
няет суффикс словенский (kamenje, korenje, listje), а болгарский по-
24 Встречаются формы без суффикса -j-, образованные и от других при-
лагательных. Л. В. Щерба писал: «...вместо бабье лето можно иногда слы-
шать и бабее лето; такие случаи, как с волчей шкурой, приходится считать
если не нормальными, то очень распространенными, особенно среди млад-
шего поколения» {Щерба Л. В. Указ. соч. С. 86). Несколько иначе расцени-
вает подобные формы Грамматика-80, подчеркивающая, что они встреча-
ются «у писателей XIX в.», и приводящая три примера из А. С. Пушкина и
Н. А. Некрасова (Русская грамматика. Т. 1. С. 551, примеч. 2).
748
Статьи по общему языкознанию
следовательно осуществляет конверсию, сопровождаемую чередо-
ваниями (ср. pluralia tantum нивя, къщя, магаря, даскаля — от нива,
къща, магаре, даскал) или без чередований (ср. народные и диалект-
ные существительные среднего рода храсте, тръне, листе, снопе —
от храст, трън, лист, сноп).
В истории славянских языков встречается также движение в об-
ратную сторону — вытеснение типа, в свое время ставшего конвер-
сионным, функционально тождественным более поздним, исполь-
зующим словообразовательный суффикс. Так, в македонском лите-
ратурном языке конверсионный тип порядковых прилагательных,
распространенный в других славянских языках (ср. рус. пять —♦ пя-
тый, белор. пяць —> пяты, укр. сш —♦ сьомий, в.-луж. dzesac —► dze-
saty и т. д.), оказался почти полностью вытесненным суффиксаль-
ным типом с суффиксом здесь используются формы петти,
петта, петто, десетти, педесетти и т. д., а конверсионные обра-
зования сохранились только в седми и осми (прилагательное шести
имеет одно /t/, как числительное шесть, но на фоне всей системы
это, скорее, нужно рассматривать как так называемое «наложение»)25.
3
Свои специфические трудности имеет при рассмотрении конвер-
сии вопрос о направлении деривационной и мотивационной связи.
Ведь образование слова по конверсии не сопровождается переходом
от более простой морфологической структуры к более сложной. По-
этому здесь отсутствует хотя и не абсолютный и всеми признанный,
но все же довольно надежный критерий возрастания степени фор-
мальной сложности слова. При установлении направления произ-
водности приходится опираться не на прямо наблюдаемые формаль-
ные признаки, а только или почти только на соображения семантики,
да еще на явления системного параллелизма с образованиями некон-
версионных типов26.
Элементарный пример: в парах вроде рус. синий — синь произ-
водность и мотивационная связь имеют направление от прилага-
тельного к существительному, так как значение самого корня здесь
не предметное, а качественное и существительное представляет со-
25 Земская Е. А. Указ. соч. С. 149 и сл.
26 Соболева П. А. Об основном и производном слове при словообразова-
тельных отношениях по конверсии // Вопросы языкознания. 1959. № 2.
С. 91—95.
Морфологическая конверсия в славянских языках...
749
бой nomen qualitatis и так как основы многих других существительных
аналогичной семантики образуются прибавлением суффиксов (ср.
краснота, желтизна, синева, серость). Напротив, в паре золото —
золотой (-ая, -ое) — направление от существительного к прилага-
тельному, так как значение корня предметное (значение вещества), а
прилагательное имеет относительное значение и так как основы дру-
гих прилагательных аналогичной семантики (медный, платиновый
и т. д.) образуются с помощью словообразовательных суффиксов.
В таких парах, как супруг — супруга, направление (за единичны-
ми исключениями) — от мужского рода к женскому. Об этом гово-
рит системный параллелизм со случаями типа студент —> студент-
ка, генерал —> генеральша и т. п., а также более общее значение су-
ществительного мужского рода, отчетливо выступающее в тех
языках, в которых интересующие нас слова имеют во множествен-
ном числе различающиеся формы. Так, бол. съпрузи (мн. ч. от
съпруг) может значить ‘мужья’, ‘муж и жена’, и ‘мужья и жены’, то-
гда как съпруги (мн. ч. от съпруга) значит только ‘жены’. Однако та-
кие стилистически окрашенные окказионализмы, как рус. нянь
(«усастый нянь» у Маяковского), подруг, наяд, конечно, являются
производными от няня, подруга, наяда, так же как чеш. srn — редкий
синоним суффиксального srnec — является производным от srna, и
даже кур, несмотря на свою хорошо документированную древность,
будучи редким и фразеологически связанным в современном рус-
ском литературном языке, воспринимается сейчас как вторичное об-
разование на фоне слов кура и курица. (Ср. уже за пределами кон-
версии — дояр, акушер, машинист в значении ‘лицо мужского пола,
выполняющее работу машинистки’, образованные от соответствую-
щих существительных, обозначающих женщин, отбрасыванием
суффикса с одновременной заменой парадигмы.)
В конверсионных образованиях лишь в некоторых случаях фор-
мальные моменты достаточно ясно указывают на направление про-
изводности. Так, во всех случаях субстантивации прилагательных
(рабочий, русский, больной, ученый', столовая, шашлычная, пирож-
ковая, рюмочная', сладкое, мучное, мясное, рыбное, отступное
и т. д.) направление производности с очевидностью вытекает из фак-
та сохранения существительным окончаний адъективного склоне-
ния, точнее — определенной части этих окончаний в рамках данного
рода или в рамках множественного числа (в pluralia tantum суточ-
ные, подъемные и т. п.). (Специфика субстантивации как особой раз-
новидности конверсии — в том, что происходит не полная, а только
частичная смена парадигмы, именно редукция парадигмы рода, с
750
Статьи по общему языкознанию
одновременным превращением категории рода из словоизменитель-
ной в классификационную и изменением синтаксической сочетаемо-
сти слова.) Конверсионные образования типа рус. расцвет, прижим,
недосып, выброс, перекур, засол, надой', доплата, позолота’, укр.
втека, страта обнаруживают и свое отглагольное происхождение,
и свою мотивированность соответствующими глаголами (расцвести,
прижать, недоспать..., втекти, стратити), так как содержат ти-
пично глагольные префиксы27.
В ряде случаев, когда в синхронии современного языка отчетли-
вых семантических или формальных признаков направления моти-
вированности нет, следует предполагать взаимную мотивирован-
ность образований, соотносящихся по конверсии. Такая взаимная
мотивированность может складываться в конверсионных образова-
ниях независимо от их истории, вне какой-либо связи с реальным
направлением производности в прошлом.
В свое время А. Мейе писал: «если приставка показывает, что
[ст.-сл.] похвала относительно похвАЛКТм — образование вторичное,
то в отношении хвала и хвалктн ничто не указывает, какая из этих
двух форм первоначальная: чтоы решить это, надо знать историю
этой группы слов, как мы знаем ее в случае слава и славнтк. Сла-
внтн и прослдвити являются фактитивными глаголами от слоутн,
прослоутм, и, следовательно, слава является первоначально отгла-
гольным, как просллвА»28. Позже А. Вайан добавляет к этой — диа-
хронической— констатации: «...с точки зрения синхронии как
slava, так и xvala являются существительными, производящими по
отношению к slaviti и xvaliti, и — одновременно — образованиями
от этих глаголов (leur postverbaux)»29.
Подчеркнем, что и А. И. Смирницкий, говоря о конверсии, пред-
почитал пользоваться не терминами «производное» и «производя-
щее», а выражением «слова, соотносящиеся по конверсии», что, ко-
нечно, не являлось случайностью.
27 Ср. соображения о направлении производности в конверсионных об-
разованиях английского языка, высказанные Г. Марчандом: Marchand Н.
On a question of contrary analysis with derivationally connected but morpho-
logically uncharacterized words // English Studies. 1963. Vol. 44. № 3. P. 176—
187; Marchand H. A set of criteria for the establishing of derivational relation-
ship between words unmarked by derivational morphemes // Indogermanische
Forschungen. 1964. Bd 69. № 1. P. 10—19.
28 Мейе А. Общеславянский язык. Пер. с фр. М., 1951. С. 278.
29 VaillantA. Grammaire сотрагёе des langues slaves. T. IV. La formation
des noms. Paris, 1974. P. 34.
Морфологическая конверсия в славянских языках...
751
Впрочем, отсутствие «направленности» в словообразовательных
связях, взаимная мотивированность деривационно соотносимых
слов встречаются не только в случае конверсии. Такова же ситуация
и в случае образования слов от «связанных основ». Ср. в русском
языке монтер, монтаж и монтировать или оккупант, оккупация и
оккупировать, или говядина и говяжий, обуть и разуть и т. д. По-
этому представляются справедливыми следующие соображения, вы-
сказанные Д. С. Вортом:
«Доводы против или в пользу направленности словообразова-
тельных соотношений являются более или менее сильными в зави-
симости от того, какая именно часть деривационной системы имеет-
ся в виду: стол —> столик представляет очевидную направленность,
кричать —► крик уже не так ясно (значит ли крик ‘действие по глаго-
лу кричать' или же кричать ‘издавать крики’?), а в таких случаях,
как коммунизм —* коммунист (т. е. соотносительных образованиях
от „связанных основ“. — Ю. М.) вообще искусственно видеть ка-
кую-нибудь направленность. Насколько нам известно, не существует
такой утонченной грамматической системы (...), которая объясняла
бы тот чрезвычайно широкий диапазон направленности, „полуна-
правленности" и ненаправленности, который наблюдается в совре-
менных славянских языках»30. В частности, для пары соотносящихся
по конверсии слов ход и ходить Д. С. Ворт предлагает как один из
возможных способов описания такой, при котором «ход не образо-
вано от ходить, и ходить также не образовано от ход, а оба слова
производятся прямо от абстрактного деривационного „корня" (или
„деривационной основы")»31.
Думается, что полное описание конверсионного словообразова-
ния должно учесть все возможные соотношения между словами,
связанными по конверсии, и соответственно разграничить «однона-
правленные» и «ненаправленные» связи или одностороннюю моти-
вированность и мотивированность взаимную.
4
Выше проблемы конверсии рассматривались только или почти
только на материале существительных и прилагательных. В заклю-
чение остановимся на конверсионном образовании глаголов.
30 ВортД. С. Морфонология славянского словообразования // American
Contributions to the 7th International Congress of Slavists. Vol. 1. The Hague;
Paris, 1973. P. 384—385.
31 Ibid. P. 384.
752
Статьи по общему языкознанию
Традиционные представления о глагольном словообразовании
славянских языков в принципе исключают применение понятия
«конверсия», так как даже глаголы типа рус. солить, солю считаются
образованными с помощью словообразовательного суффикса. В
действительности суффикс, выделяемый в форме солить, представ-
лен только в формах, производных от второй основы глагола32, т. е.
в инфинитиве, в форме на -/ (рус. солил, белор. салу, укр. солив, сер-
бохорв. солио и т. д.), в аористе (болг. солих) и т. д. В формах же,
производных от первой основы, суффикс -/- отсутствует: ср. рус. со-
лю, солят, солящий, соля (в солишь, солит и т. д. — другое -/-, пока-
затель второго спряжения, ср. терпишь при терпеть, так же как
третье -/- в повелительном соли, ср. иди). Учет форм типа солю, со-
лят заставляет обозначать «словообразовательный» суффикс глаго-
ла солить формулой «-и-/0». Эта формула, очевидно, предполагает,
что нуль есть «алломорф» суффикса, возникающий в определенных
морфонологических условиях, и такая трактовка согласуется с об-
щей концепцией морфонологических закономерностей русского и
славянского спряжения, выдвинутой Р. Якобсоном33: перед форма-
тивами, начинающимися гласным, последний гласный «полной ос-
новы», в данном случае — суффикс -и-, усекается.
Представляется, однако, что соотношение парциальных основ
славянского глагола не может быть полностью объяснено морфоно-
логическими закономерностями (в частности, эти закономерности не
объясняют естественным образом отношений в глаголах типа рус.
рисую — рисовать, где и I и II основы характеризуются противопо-
ставленными суффиксами, соответственно, -j- и -а-). Соотношение
парциальных основ — проблема в первую очередь морфологиче-
ская, а морфонологический аспект играет в ней немаловажную, но
все же подчиненную роль. У всех глаголов «старых» (т. е. нестяжен-
ных, «общеславянских») спряжений либо первая, либо вторая основа
(либо, как в рисую — рисовать, обе основы) характеризуются спе-
циальными суффиксами, и производные глаголы типа солить от
соль или синить от синий не составляют исключения. Следователь-
но, -i- в солить, синить и т. д. — не словообразовательный суффикс,
а суффикс второй основы. Как таковой, он относится к формообра-
зованию, участвует в формировании парадигмы. Тем самым глаголы
32 Маслов Ю. С. Некоторые спорные вопросы морфологической струк-
туры славянских глагольных форм // Советское славяноведение. 1968. № 4.
С. 48—62. (См. также наст, изд., с. 706—728. — Прим, ред.)
33 Jakobson R. Russian conjugation // Word. 1948. Vol. 4. № 3. P. 155—167.
Морфологическая конверсия в славянских языках...
753
солить, синить должны рассматриваться как образованные спосо-
бом морфологической конверсии.
Конкретно, в солить и синить, а также в пылить, рулить, мозо-
лить, шерстить, гостить, гвоздить, горячить, ежить, шабашить,
слоить, струить и в ряде других выступает «чистая» конверсия. В
дымить, белить, скандалить, злить, смолить, колесить, поганить и
многих других конверсия сопровождается регулярным чередованием
твердого согласного на конце исходной основы (ср. дым, белый
и т. д.) с мягким в производной глагольной основе. В рыбачить, лов-
чить, утюжить, множить, страшить, сушить, вощить, грани-
чить, княжить конверсию сопровождают чередования определен-
ных согласных с шипящими. В любом случае рассматриваемый сло-
вообразовательный разряд глаголов характеризуется парадигмой
(-ишь, -ить) и наличием на конце основы парного мягкого согласно-
го, шипящего или /j/.
Аналогичным образом обстоит дело с отыменными глаголами
соответствующего конъюгационного класса, т. е. с суффиксом -/- во
второй основе, и во всех других славянских языках. Этот суффикс -i-
нигде не проходит через всю парадигму (ср., например, такие фор-
мы, образованные от первой основы, как повелит, накл. чеш. hlas от
hlasiti, myslete от myslitr, или 3 л. мн. ч. презенса словенск. gnoje от
gnojiti, zvone от zvoniti); во всяком случае, как и в русском языке,
суффикс -/- второй основы нигде не может рассматриваться как то-
ждественный суффиксу -i----показателю второго спряжения (ср. в
глаголах другого типа — чеш. trpim — trpeti, словенск. trpim — trpeti,
болг. търпиш — търпях и т. п.) и, тем более, — тому -/-, которое
выступает в формах повелительного наклонения. Эти разные -/-
(там, где нет различий по долготе, как в чешском) всего лишь мор-
фемы— омонимы, используемые в рамках формообразовательной
парадигмы. Тем самым во всех славянских языках отыменные глаго-
лы рассматриваемого типа образуются способом конверсии. Неко-
торые различия между отдельными языками можно обнаружить
лишь в количественном соотношении двух разновидностей внутри
этого типа — разновидности с «чистой» конверсией и с конверсией,
сопровождаемой чередованиями.
Иную картину представляют другие разряды отыменных глаго-
лов в славянских языках — глаголы с суффиксом -а-, проходящим
через всю парадигму (рус. седлаю — седлать, ужинаю —ужинать,
венчаю — венчать, пол. siodtam — siodlac, korzystam — korzystac,
болг. бързам — бързах, вечерям — вечерях, седлая — седлах, вен-
чая — венчах, сербохорв. равном — равнати и т. д.), с суффиксом
754	Статьи по общему языкознанию
-U-/-OV- или -и-1-ev- и другими подобными (рус. протестую—про-
тестовать, танцую — танцевать, укр. танцюю — танцювати
и т. д.), с суффиксом общеслав. -t- и его продолжениями (рус. крас-
нею — краснеть, слабею — слабеть, укр. зеленйо — зеленипи, пол.
siwiejq — siwiec и т. д.)> с суффиксом -п- (пол. chudn% — chudnie —
chudnqc, болг. якна — якнах и т. д.). В образованиях перечисленных
типов некоторые авторы тоже усматривают конверсию. Так, М. До-
купил относит к конверсии не только случаи типа чеш. Ы1у —► bilit,
но и lyze —> lyzovat, modry —> modrat, cerny —► cernat, temny —► temnet,
kamen —» kamenovat^, рус. зеленый —► зеленеть, «где -e- проходит
через всю парадигму»34 35 и т. п.
В своем докладе на VII международном конгрессе славистов
М. Докулил обосновывал включение подобных образований в число
конверсионных. Он считает, что, хотя соответствующие глагольные
суффиксы и проходят через всю парадигму, решающим является не
это обстоятельство, а то, что по своей «примарной» (в синхрониче-
ском смысле) функции они не являются словообразовательными
суффиксами36. Докулил называет их — наравне с суффиксами пар-
циальных основ — «основообразовательными» (kmenotvome pfipony).
Действительно, в ряде случаев, мы встречаем эти суффиксы в глаго-
лах, с точки зрения современного языка непроизводных (ср. рус.
терзаю — терзать, сетую — сетовать, целую — целовать, говею —
говеть, прею — преть, грянуть, хлынуть, ринуться), тогда как
«классифицирующая функция» — отнесение глагола к определен-
ному конъюгационному типу — представлена у этих суффиксов все-
гда, без каких-либо исключений, и тем самым именно она оказыва-
ется, по Докулилу, их «примарной» (не зависящей от контекста)
функцией.
Против этого довода можно, однако, возразить. Ведь не только в
глаголе, по и в именах есть немало случаев, когда тот или иной суф-
фикс, в общем признаваемый словообразовательным, используется и
в составе отдельных непроизводных или неполностью членимых ос-
нов. Значит ли это, что существование, например, слова буженина
должно побудить нас считать, что и в словах конина или осетрина
34 DokulilМ. Tvofeni slov... S. 24, 63, 128.
35 Idem. Zur Frage der Konversion... S. 225.
36 Idem. Status a funkce tzv. kmenotvomd pfipony slovesn£ v slovanskem
tvofeni slov (v pohledu diachronnim a synchronnim) // Ceskoslovensk£ pfed-
na§ky pro VII. mezin&rodni sjezd slavistu ve VarSavS. Lingvistika. Praha, 1973.
S. 246.
Морфологическая конверсия в славянских языках...
755
«примарная функция» суффикса — классифицирующая (отнесение
слова к определенному деклинационному разряду и грамматическо-
му роду) и что, следовательно, конина и осетрина образованы спо-
собом конверсии? Думается, что такой вывод был бы неправомерен.
Но тогда неправомерно видеть конверсию и в глаголах типа чер-
неть, слабеть и т. д.
Кстати, классифицирующей функцией обладают не только ко-
нечные морфемы основ, но и любые финали основ независимо от
своего морфемного статуса: в рус. знаю — знать или спею — спеть,
зрею — зреть гласные принадлежат корню, но, являясь одновре-
менно финалями глагольной основы, они определяют характер пара-
дигмы точно так же, как суффикс имперфективации (решаю — ре-
шать) или суффикс инхоативных глаголов (слабею — слабеть)', в
кую — ковать чередование в финали, принадлежащей корню, обу-
словливает ту же расстановку суффиксов первой и второй основы,
-j- и -а- соответственно, какая обусловливается суффиксом в бин-
тую— бинтовать', нетипичная для славянских языков финаль ос-
новы личного существительного мужского рода /i/, не будучи мор-
фемой, диктует в русском применение «нулевой», а в чешском —
применение адъективной парадигмы склонения (ср. рус. площадь Кю-
ри, чеш. namesti Curieho).
Представляется, что вопрос о конверсионном образовании сла-
вянских глаголов нуждается в дополнительном исследовании. Воз-
можно, что при его решении придется учитывать степень семанти-
ческой специфичности глагольных суффиксов: одно дело такой
«бледный» суффикс, как -а- в седлать или ужинать, которому
можно приписать только самое общее значение «глагольности»,
другое дело — суффиксы с отчетливыми значениями способа дей-
ствия в слабеть или в пол. siabnqc. Чем отчетливее значение гла-
гольного суффикса, тем, при прочих равных условиях, труднее — с
точки зрения интуиции — отказать ему в статусе специального
словообразовательного элемента. И все-таки наиболее существен-
ным формальным признаком, отличающим формообразовательный
суффикс от словообразовательного, является зона распространения
этого суффикса в пределах парадигмы. Формообразовательный
суффикс характеризует либо отдельную форму (например, в сла-
вянских языках — инфинитив), либо отдельную группу форм (на-
пример, все формы или часть форм того или иного времени); в
этом последнем случае формообразовательный суффикс является
«основообразовательным» — суффиксом той или иной парциаль-
ной формообразовательной основы („dildi tvarotvomy kmen“
756
Статьи по общему языкознанию
М. Докулила)37. Но суффикс, представленный во всех словофор-
мах, проходящий через всю парадигму, характеризует уже лексему
как целое и потому не может считаться формообразовательным. Та-
кой суффикс является словообразовательным (а в непроизводных
глаголах вроде терзать, сетовать он мог бы, по крайней мере,
быть назван «словоформирующим»). Представляется поэтому, что
лексемы, образованные с помощью такого суффикса, проходящего
через всю парадигму, нет оснований рассматривать как конверси-
онные образования. Скорее, все-таки, они стоят в одном ряду с гла-
голами вроде чеш. chodivat, houkat, spinkat, drkotat и т. д., которые
и М. Докулил считает образованными с помощью словообразова-
тельных суффиксов38.
37 Ibid. S. 244.
38 Ibid. S. 247.
О ТИПОЛОГИИ ЧЕРЕДОВАНИИ
1. Чередование в широком, бодуэновском смысле может быть оп-
ределено как мена фонем или вариантов одной фонемы (или также
фонемы с нулем звука, группы фонем с другой группой фонем
и т. д.), наблюдаемая в пределах одной морфемы одного языка при
варьировании этой морфемы в плане выражения, иначе — при ее
экспонентном варьировании. «Подвижные компоненты» в составе
экспонента (т. е. «означающего») морфемы, участвующие в чередо-
вании (в альтернации), условимся называть, вслед за Бодуэном де
Куртенэ, альтернантами. Хотя чередования по определению связаны
с экспонентным варьированием морфемы, в ряде случаев наблюда-
ется семантизация (морфологизация, а иногда лексикализация) чере-
дования: экспонентное варьирование, создаваемое чередованием,
становится в той или иной мере носителем определенных смысло-
вых, функциональных различий, т. е. начинает сопровождаться со-
держательным варьированием. В конечном счете это приводит к су-
щественному усложнению содержания морфемы, а иногда и к воз-
никновению новых морфем.
Как известно, в современной науке о языке изучение чередований
(или некоторых их типов) наряду с изучением ряда других явлений
выделилось в специальную дисциплину — морфонологию. Встает
вопрос о морфонологической типологии чередований, которая, со-
ответственно их двойной природе, должна быть своего рода синте-
зом их фонологической и морфологической типологии.
2. Фонологическая типология наиболее полно разработана учени-
ками и последователями Л. В. Щербы, особенно Л. Р. Зиндером [Зин-
дер 1960, 57—59, 70—74, 249—252]. Эта типология учитывает два
тесно связанных параметра: а) фонологический статус альтернантов
758
Статьи по общему языкознанию
и б) степень фонетической обусловленности данного чередования в
синхронном срезе языка. По признаку (а) различаются: чередования
фонем (включая и чередования с нулем) и «чередования» (чаще в
кавычках) вариантов, или оттенков (в терминологии Московской
фонологической школы — «вариаций») одной фонемы, предпочти-
тельно обозначаемые как «модификации фонем». По признаку (б)
выделяются в целом три типа: 1) тип, в котором каждый альтернант
обусловлен фонетическим положением (позиционно или комбина-
торно); 2) тип, в котором фонетически обусловлена лишь часть аль-
тернантов (в двучленных чередованиях — один альтернант); 3) тип,
в котором вовсе нет синхронной фонетической обусловленности, так
что чередование оказывается чисто традиционным.
3.1.	Первый тип представлен только чередованиями вариантов
одной фонемы, например: [а] ~ [д] ~ [ъ] в вал — валы — валовой, [е]
~ [?] в эта — эти, [д’] ~ [ц’] в прилечь — прилечь бы. Такие чередо-
вания можно назвать субфонемными.
3.2.	Второй тип представлен теми фонемными чередованиями,
которые связаны с ограничениями в дистрибуции фонем и возника-
ют в результате обусловленной этими ограничениями нейтрализа-
ции фонемных противопоставлений в тех или иных позициях. Тако-
вы чередования /б/ ~ laJ в вол — волы (или волопас), /6/ ~ /i/ в лес —
лесной, Ihl ~ /i/ в пять — пятак, /6/ ~ /i/ в нёс — несла, /s/ ~ /z/ ~ /§/ ~
111 в смыть — сбыть — сшить — сжиться. Во всех этих случаях
мы можем говорить о направленности чередования: оно всегда на-
правлено от позиции максимального различения (образно: «силь-
ной»), например смыть, к позиции или позициям нейтрализации
(образно: «слабым»), например, сбыть, сшить, сжиться. Зная аль-
тернант, стоящий в «сильной», исходной позиции, всегда можно
предсказать альтернанты «слабых» позиций, но не наоборот’. Такие
чередования называют фонетическими, или живыми, или позицион-
ными чередованиями фонем. Последнее не совсем удобно, так как у
слова «позиционный» есть и другое, более узкое значение (напри-
мер, в сочетании «позиционные и комбинаторные варианты»). Из
двух остающихся разновидностей термина первая менее удобна по
соображениям благозвучия. Итак, примем термин «живые фонемные
чередования».
3.3.	Третий тип представлен теми фонемными чередованиями, «в
которых либо вовсе нельзя найти фонетической закономерности с
1 О направленности чередований и предсказуемости альтернантов см.:
[Maslov 1965, 276—282].
О типологии чередований...
759
точки зрения современного языка, либо такая закономерность может
быть усмотрена только в части случаев, в которых данное чередова-
ние встречается» [Зиндер 1960, 251]. Такие чередования, например
/к/ оо /ё/ в рука — ручка, принято называть историческими
фонемными.
3.4.	Целесообразно соблюдать определенные различия в способах
записи чередований разных типов: субфонемные следует записывать
в фонетической, а все фонемные — в фонематической транскрип-
ции, но субфонемные и живые фонемные можно обозначать единым
знаком фонетически обусловленного чередования ~ (хотя обуслов-
ленность эта в одном случае полная, а в другом — односторонняя),
тогда как исторические фонемные — особым знаком оо, как это и
сделано в тексте настоящей статьи.
4. Морфологическая типология чередований разрабатывалась
представителями разных направлений2. Не имея возможности ка-
саться в рамках данной статьи некоторых важных различий между
выдвигавшимися концепциями, отметим лишь, что (а) во всех слу-
чаях так или иначе учитывалась степень семантизации альтернантов,
степень их морфологизации в разных моделях словообразования и
формообразования и что (б) иногда принимался во внимание также
морфологический статус единиц, создаваемых чередованием в преде-
лах или на базе соответствующих морфем. Комбинируя оба призна-
ка, можно выделить три типа чередований: 1) совершенно асеманти-
ческие чередования, при которых варьирование морфемы является
чисто экспонентным; 2) в той или иной степени семантизованные,
при которых экспонентное варьирование морфемы оказывается од-
новременно и ее содержательным варьированием; 3) семантизованные
до степени превращения альтернантов в особую морфологическую
единицу — «симульфикс». Попытаемся установить, как эти типы
соотносятся с теми, которые выделены фонологической типологией.
5.1.	Начнем с асемантических чередований. Прежде всего к ним
следует, по-видимому, отнести все субфонемные. Правда, при опо-
знавании и различении словоформ определенную роль в составе
«общего облика слова» играют, как известно, и варианты фонемы.
Таким образом, закрытое [?] в эти, этих, этим, этими фактически
уже несет частицу информации о том, что перед нами формы мн.
числа, поскольку во всех формах единственного имеем непалатали-
зованное /t/ и соответственно открытое [е]. Но так как различия ва-
2 В частности, см.: [Реформатский 1955, 92—112; 1967, 276—286; Гор-
дина 1973, 124 (табл.) и сл.].
760
Статьи по общему языкознанию
риантов нормально не осознаются говорящими, мы вправе игнори-
ровать эти микроскопические доли смысла.
Кроме субфонемных чередований к асемантическому типу отно-
сятся и многие фонемные, причем как живые, так и исторические.
5.2.	Примерами могут служить живые и исторические чередова-
ния в русских предлогах и приставках: с нами — с дочкой — со
мной, смыть — сбыть — сорвать. Ясно, что выбор альтернанта не
несет здесь никакой семантической информации, ничего не говорит
о плане содержания данной или соседней морфемы или всего соче-
тания морфем в целом. Этот выбор может информировать слушателя
лишь о некоторых чертах фонетического облика экспонента сле-
дующей морфемы.
5.3.	Сходным образом обстоит дело и с чередованиями француз-
ского языка, известными под названием liaison. Л. В. Щерба писал:
«Характерной чертой так называемых liaisons является то, что рас-
пределение членов чередования обусловлено не морфологически и
не семантически, а лишь фонетически. При этом однако не живые
„фонетические законы" сегодняшнего дня определяют выбор той
или другой формы, а закон прошлых периодов жизни языка: с точки
зрения произносительных привычек современного французского
языка ничто не мешало бы сказать ,,mea:fa“ mes enfants, как говорят
„пеа“ neant, или ,,sezl5:3“ ces longes, как говорят ,Je:zl5:g“ chaise
longue» [Щерба 1939, 112]. Иными словами, чередование не является
живым с точки зрения фонологической типологии, оно стало исто-
рическим, но не несет никакой семантической информации.
5.4.	Таков же статус исторического чередования /п/ оо 0 в анг-
лийском неопределенном артикле: an idea — a thought. Ср. далее и
чередование /1/ с другими переднеязычными согласными в формах
арабского определенного артикля, всецело зависящее от того, каким
согласным начинается слово, следующее за артиклем.
5.5.	Асемантические чередования наблюдаются и в постфиксаль-
ных морфемах. Таково историческое чередование /е/ оо laJ в суффик-
се «второй основы» ряда русских глаголов, например: сидеть —
лежать, шуметь — кричать, зависящее от предшествующего со-
гласного, и чередования гласных в суффиксах многих языков, обу-
словленные правилами сингармонизма (безотносительно к тому, ос-
тается ли в данном языке сингармонизм в какой-то мере живым фо-
нетическим законом или уже полностью превратился в историческое
чередование).
6.1.	Рассмотрим теперь чередования в той или иной мере семан-
тизованные. Семантизация (морфологизация) имеет место везде, где
О типологии чередований...
761
варианты морфемы, различающиеся чередованием, входят в состав
образований, так или иначе противопоставленных своими граммати-
ческими значениями, например: пеку : печешь или рука : ручной
и т. д. Но семантизация может быть большей или меньшей. Рассмот-
рим ряд примеров, причем сперва возьмем исторические чередования.
6.2.	Начальную ступень семантизации можно показать как раз на
примере чередования /к/ оо /ё/ в глагольной парадигме печь. Каждый
из двух альтернантов «обслуживает» в этой парадигме довольно
большую группу форм, но форм разнородных, не объединяемых ни-
каким общим семантическим признаком. Так, /к/ встречаем в
1 л. ед. ч. и 3 л. мн. ч. наст, вр., в прош. вр. и сослагат. накл. и в при-
частиях действит. залога, а /ё/ — во 2 и 3 л. ед. ч., 1 и 2 л. мн. ч.
наст, вр., в инфинитиве и в страдат. причастии прош. вр. В этих ус-
ловиях возможны противостояния альтернантов в отдельных «ми-
нимальных парах», вроде влеком : влечём или истолок : истолочь,
но вряд ли вырабатывается четкая связь одного определенного аль-
тернанта с одним определенным элементом содержания (за исклю-
чением инфинитива на -чь, где такая связь возникает именно пото-
му, что этот инфинитив не имеет «нормального» показателя — суф.
-ти/-ть). Другой пример начальной ступени семантизации — сред-
неверхненемецкие существительные жен. рода, имевшие умлаут не
только во всех формах мн. числа, но еще и в двух падежах ед. числа:
kraft — krefte, stat — stete, burc — burge, ant — ente.
6.3.	Более высокая ступень семантизации — связь альтернанта с
одной четко выделяемой формой или же с группой форм, обладаю-
щих общим функционально-семантическим признаком, при условии
наличия у этой формы или группы форм специального положитель-
ного, ненулевого показателя. Примерами могут служить умлаут в
современном немецком языке в ряде типов мн. числа {Buch —
Bucher и др.), при образовании степеней сравнения {alt — alter
и т. д.), в уменьшительных существительных, а также чередование
/о/ оо /а/ при образовании основ несовершенного вида в русском язы-
ке {набросит — набрасывает, устроит—устраивает и т. д.). В
подобных случаях основным выразителем соответствующего значе-
ния является «нормальная» аффиксальная морфема, а чередование
может рассматриваться как добавочная характеристика этой аффик-
сальной морфемы, ее «экстрасегментная» особенность, проявляю-
щаяся, так сказать, не «в ней самой», а на «территории» соседней с
нею морфемы — корня.
7. Далее следует такая ступень семантизации, при которой чере-
дование оказывается единственным или главным показателем опре-
762
Статьи по общему языкознанию
деленного грамматического различия. Так обстоит дело в тех немец-
ких формах мн. числа, которые образованы с умлаутом и без окон-
чания (Vater, Mutter, Apfel, 6fen и т. п.), как и в английских типа feet,
mice, теп, в претерите глаголов сильного спряжения германских
языков, в русских существительных и глаголах, образованных от
прилагательных безаффиксным способом с помощью чередования
(глушь, старь, глушу, старю и т. п.). Конечно, роль показателя соот-
ветствующего грамматического значения выполняет здесь «по со-
вместительству» и парадигма, синтетическая (набор флексий и т. п.)
и аналитическая (например, артикли, в частности невозможность не-
опр. артикля при mice, теп, противопоставляемая его возможному
присутствию в ед. числе). Но в тех языках, где парадигма является
бедной, в ряде случаев чередование остается единственным разли-
чителем соответствующих граммем; ср., например: die Tranen der
Tochter — die Tranen der Tochter; Ich sah die Mutter weinen — Ich sah
die Mutter weinen; I take it — I took it и т. д. В общем во всех приме-
рах этого параграфа и других подобных чередование, оставаясь ме-
ной альтернантов в пределах экспонента одной морфемы, функцио-
нально приравнивается к «мене морфем», и тем самым альтернанты
получают новый статус — статус особого рода морфем — симуль-
фиксов [подробнее см.: Maslov 1971, 9—13].
8.1.	Теперь разберем некоторые примеры более или менее отчет-
ливой семантизации живых фонемных чередований. Рассматривая
отношения альтернантов в формах род — рода — о роде, Л. Р. Зин-
дер отмечает, что /t/ наряду с нулевым окончанием является здесь
признаком им. и вин. падежей, a /d7 — признаком предлож. падежа
[Зиндер 1960, 58]. Такого рода «начальная» семантизация живых че-
редований, несомненно, представлена в очень большом числе случа-
ев. Факт семантизации объективно доказывается аналогическим
распространением живых фонемных чередований.
8.2.	В частности, весьма показательны просторечные формы пло-
тит, уплачен, диалектные содит и т. п., возникшие в результате пе-
ренесения в корень с -а- живого чередования фонем /6/ ~ /а/ из пара-
дигмы молочу — молотит — обмолочен, хожу — ходит, ношу —
носит и т. д. Очевидно, противопоставление вокализма /о/ во всех
формах презенса, кроме 1 л. ед. ч., вокализму /а/ в 1 л., в инфинити-
ве, в прош. вр. и в повелит, накл., хотя и «несамостоятельное», обу-
словленное местом ударения, оказалось в соответствующих глаголах
в достаточной мере семантизованным.
8.3.	В следующих далее глагольных формах, о которых Л. В. Щер-
ба писал еще в «Русских гласных» [Щерба 1974, 115], произошла
О типологии чередований...
763
замена одного живого чередования фонем другим, более распро-
страненным. Речь идет об аналогических образованиях трёс вм.
тряс, сёк вм. сек с /е/ (из Ъ, не знавшего перехода в /о/), а также и о
ранее возникшем приобрёл (первоначально тоже с "6). Живые фонем-
ные чередования /а/ ~ Л/ и /ё/ ~ /i/ оказались замещенными более
массовым чередованием /6/ ~ /i/ по образцу нёс — несла, пёк — пек-
ла, вёл — вела и т. д. Отметим, что в этой парадигме вокализм /о/
одной формы, ед. ч. муж. р. прош. вр., противопоставлен вокализму
Г\/ в целой серии форм — в остальных формах прош. вр., в инфини-
тиве, презенсе и повелит, накл.
Типы чередований		Фонологическая типология		
		Субфо- немные	Фонемные	
			живые	исторические
Морфологическая типология	Асеманти- ческие	Примеры в 3.1 и 5.1	Часть примеров в 5.2 и, вероятно, в 5.5	Примеры в 5.3—5.5; часть примеров в 5.2
	В той или иной мере семанти- зованные		*	Примеры в 8.1—8.5	Примеры в 6.1—6.3
	Семантизован- ные в макси- мальной мере	—	—	Примеры в 7
* Прочерк обозначает невозможность соответствующей комбинации.
8.4.	Интересно, что в формах мн. числа существительных «про-
дуктивными» оказываются те же самые чередования /6/ ~ laJ и /6/ ~
/i/. Первое создало нелитературную форму полъта по образцу ок-
но — окна, кольцо — кольца, копьё — копья и т. д. Второе в свое
время создало формы гнёзда и звёзды (первоначально с Ъ) по образ-
цам ведро — вёдра и метла — мётлы.
8.5.	Живое чередование звонких и глухих согласных фонем было
внесено по аналогии в слово юпка, в результате чего появились
формы юбок, юбочка (и написание юбка) 3.
8.6.	С другой стороны, поскольку семантизация живых фонемных
чередований звонких и глухих является неотчетливой, встречаются
и случаи устранения таких чередований из словоизменительной па-
радигмы за счет экспансии альтерната «слабой» позиции. Например,
3 Формы с -п- известны с XVI в., а формы с -б-только с XVIII в. [см.:
Фасмер 1973, 525].
764
Статьи по общему языкознанию
вместо из гардероба, стрептоцидом нередко приходится слышать
«из гардеропа», «стрептоцитом» (в последнем слове — аналогия
многочисленных медицинских терминов с суф. -ит, причем, как это
бывает с аналогией, не очень логичная, так как суффикс этот, как из-
вестно, представлен в названиях болезней, а не лекарств).
Соотношение фонологического и морфологического параметров
типологии чередований можно представить в виде таблицы.
Литература
Гордина М. В. Фонетика французского языка. Л., 1973.
Зиндер Л. Р. Общая фонетика. Л., 1960.
Реформатский А. А. О соотношении фонетики и грамматики (морфологии)
И Вопросы грамматического строя. М., 1955.
Реформатский А. А. Введение в языковедение. 4-е изд. М., 1967.
Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 4. М., 1973.
Щерба Л. В. Фонетика французского языка. 2-е изд. Л., 1939.
Щерба Л. В. Языковая система и речевая деятельность. Л., 1974.
Maslov Ju. S. Drei Typen der Lautaltemationen // Philologica Pragensia. 1965.
T. 8(47). № 2—3.
Maslov Ju. S. MorfologickA typologie fonemovych altemaci a pojem introflexe
(introfixace) // Acta Universitatis Palackianae Olomucensis. Philologica sup-
plementum. Ostrava, 1971.
ОМОНИМЫ В СЛОВАРЯХ
И ОМОНИМИЯ В ЯЗЫКЕ
(к постановке вопроса)
Хотя развитие лексикографии за последние десятилетия характе-
ризуется, в частности, возрастанием количества и удельного веса
омонимов, выделяемых в словарях, все же можно сказать, что даже
наиболее богатые омонимами словари фиксируют лишь небольшую
часть омонимов, реально существующих в языке на различных его
«уровнях». Это не должно быть понято как упрек составителям сло-
варей — положение, собственно, и не может быть иным. Но в тео-
рии языка представляется целесообразным исходить из значительно
более широкого понимания омонимии и омонима, чем то, которое
необходимо сохранить в практике лексикографической работы. Мы
будем понимать под омонимией всякое тождество звуча-
ния двух (или нескольких) разных означающих как
на «уровне» слов, так и на «уровне», с одной стороны, морфем и.
морфемосочетаний, а с другой — словосочетаний1. Внутри опреде-
ленного указанным образом понятия возможны различные подраз-
деления.
1.	По характеру омонимичных языковых единиц выделяется:
1 Омонимия принципиально отсутствует лишь на «уровне» фонем, так
как они не выступают сами по себе как означающие, а служат только эле-
ментами, используемыми для различения означающих. К тому же фонема в
смысле учения акад. Л. В. Щербы уже par definition не может совпадать по
звучанию с другой фонемой (по крайней мере в произношении полного
стиля).
766
Статьи по общему языкознанию
а)	омонимия морфем; например, корней (русск. водный и перево-
ды), приставок (покрепче и покричать), суффиксов (газетка и сту-
дентка), окончаний, используемых в рамках разных парадигм (рука
и стола) или в рамках одной парадигмы (кости род. ед., дат. ед., им.
мн. и вин. мн.)2;
б)	омонимия слов (примеры излишни);
в)	омонимия словосочетаний: например, «свободного» сочетания
(Он присел у костра и протянул ноги к огню) и сочетания фразеоло-
гически связанного (протянул ноги = умер);
г)	омонимия разнотипных единиц; например, приставки (у-) и
окончания (-у)3, слова (выли) и словосочетания (Вы ли) и т. д.
2.	По степени полноты омонимии омонимичные единицы могут
быть омонимичны во всех своих проявлениях или только в части
своих проявлений. Соответственно выделяется:
а)	полная омонимия: уменьшительный суффикс -ец/-ц в обоих сво-
их звуковых вариантах омонимичен суффиксу личных существитель-
ных -ец/-ц (хлебец — хлебца', горец — горца) и наоборот; существи-
тельное кампания во всех своих словоформах омонимично сущест-
вительному компания и наоборот (взаимная омонимия целых лексем);
б)	частичная омонимия: корень плак-tплач- (плакать, плачу)
только в одном из своих звуковых вариантов омонимичен корню
плат-1плач- (плата, выплачивать)', глагол жать (жму) только в
части (в определенной группе) своих словоформ омонимичен глаго-
лу жать (жну)', существительное печь только в одной из своих сло-
воформ омонимично одной словоформе глагола печь (омонимия от-
дельных словоформ или, в примере жать, групп словоформ разных
лексем)4;
2 Понятие омонимии по отношению к отдельным типам морфем исполь-
зуется многими авторами. Акад. В. В. Виноградов в этом же смысле гово-
рит об «омоморфемности основ, аффиксов и флексий» (например, в статье
Об омонимии и смежных явлениях // Вопросы языкознания. 1960. № 5. С. 8
и сл.). «Русско-чешский словарь лингвистической терминологии» (Прага,
1960) переводит «омоморфемность» двумя эквивалентами: homomorfdmnost
и homonymie morfdmu.
3 Выделение этой разновидности может казаться читателю излишним
педантизмом; но в рамках общей теории этот тип ничуть «не хуже» других:
эти омонимы разграничиваются, как всякие омонимы, контекстом, т. е. со-
четаемостью с другими морфемами, например приставка у- и окончание
-у — местом перед корнем или после корня (ср. «убегу»).
4 Понятия «полной» и «частичной» омонимии (vollstSndige и unvollstin-
dige Homonymie) были сформулированы Б. Трнкой в статье «Bemerkungen
Омонимы в словарях и омонимия в языке...
767
в)	неравнообъемная омонимия (полная в отношении одного из
омонимов и частичная в отношении другого): все формы корня нос-,
выделяемого в существительном нос (формы с о и а, с твердым и с
палатализованным с), омонимичны некоторым формам корня нос-,
выделяемого в глаголе носить, но у этого последнего корня есть
формы (с гласным е, с палатализованным я’, например, нёс, с конеч-
ным ш), неомонимичные каким-либо формам первого корня; также
лук (растение) во всех своих словоформах омонимичен луку (ору-
жию), но не наоборот, так как лук (оружие) образует формы мн. ч., а
лук (растение) — нет (по крайней мере в общелитературном русском
языке); ср. также: столовая посуда и столовая (существительное);
приговаривать (‘выносить приговор’ — соверш. приговорить) и
приговаривать (imperfectivum tantum) и т. п.
3.	По отношению к письменной форме языка уже выделены в
специальной литературе омонимия а) омографическая и б) неомо-
графическая (когда омонимы разграничиваются написанием); в по-
следнем случае можно говорить об омофонах {миръ и лйръ в доре-
форменной русской орфографии)5.
4.	С точки зрения причинной обусловленности омонимии давно
выделены два главных типа:
а)	омонимия в результате звукового совпадения исконно разных
единиц и
б)	омонимия в результате распада полисемии.
Эти два типа исчерпывают возможные разновидности омонимии
на «уровне» элементарных единиц — морфем. Но когда мы перехо-
дим к многоморфемным единицам, в том числе к многоморфемным
словам, мы сразу сталкиваемся с конкретными разновидностями, не
укладывающимися в эти две рубрики. Поэтому говорят еще о «па-
раллельном образовании»6 и об «омонимии, связанной с конверси-
zur Homonymie» (Travaux du Cercle linguistique de Prague. 4. 1931. S. 154) и
применяются рядом советских языковедов (В. В. Виноградовым,
А. И. Смирницким, О. С. Ахмановой), но только по отношению к омонимии
слов; при этом не выделяется в качестве отдельной рубрики наш тип «в».
5 Исходя из общетеоретических соображений, я не могу согласиться с
определением омофонов как слов «одинаково звучащих, но имеющих раз-
ный состав фонем» {Реформатский А. А. Введение в языкознание. М., 1960.
С. 61; см. также примечание редакции к статье «Омофон» в русском пере-
воде «Словаря лингвистических терминов» Ж. Марузо): с точки зрения ле-
нинградской фонологической школы, то, что одинаково звучит, может
иметь только одинаковый состав фонем.
6 См., например: Реформатский А. А. Введение в языкознание. С. 52 и 63.
768
Статьи по общему языкознанию
ей»7. Фактически в этих последних случаях всегда присутствует,
помимо элемента омонимии, элемент тождества — либо тождество
словообразовательной модели и парадигмы, либо тождество части
(иногда даже всех) составляющих морфем, либо сочетание элемен-
тов одного и другого тождества. В частности, здесь могут быть вы-
делены следующие рубрики:
в)	тождество модели (и парадигмы — в рамках ед. ч.) при омони-
мии морфем, входящих в состав основы: сплав (леса) и сплав (метал-
ла), где имеем две омонимичные приставки (с ‘вниз’ — соответст-
венно предлогу с с род. п. и с ‘вместе’ — соответственно предлогу с
с тв. п.) и два омонимичных корня (возникших из распада полисемии);
г)	тождество морфем, входящих в состав основы, при различии
парадигмы — случай конверсии (англ, to look и a look), в этом типе
возможна только частичная омонимия, основанная на омонимии от-
дельных словоизменительных морфем в рамках обеих парадигм (ну-
левого окончания в приведенных сейчас формах или окончания -s в
форме мн. ч. существительного и 3-го л. ед. ч. настоящего времени
глагола);
д)	тождество части составляющих морфем (и частичное тождест-
во парадигмы) при отсутствии тождества той модели, по которой
была построена одна и другая основа: русск. перерешать, несов. ви-
да (‘решать заново’) = перерешить + суффикс имперфективации -а-
и перерешать, сов. вида (‘решить все’) = пере- (в суммарно-дистри-
бутивном значении) + решать (морфемы -реш-, -а- и -ть в обоих
омонимах тождественны, морфема пере- омонимична);
е)	тождество части морфем, тождество словообразовательной мо-
дели и парадигмы: скосить (траву) и скосить (глаза) — омонимия
корня при тождестве остальных морфем; перебелить (потолок) и пе-
ребелить (все потолки) — омонимия приставки при тождестве ос-
тальных морфем и т. д.8;
ж)	тождество всех морфем, модели и парадигмы: болг. намалявам
‘уменьшаться’ (от намаля, -ёеш, I спр.) и намалявам ‘уменьшать’
(от намаля, -йш, II спр.); здесь тождественны приставка, корень и
суффикс имперфективации, но различны те производящие основы,
с которыми соотносится один и другой омоним. В результате мы
7 См., например: Смирницкий Л. И. Лексикология английского языка.
М., 1956. С. 172—173 и в других местах; Реформатский А. А. Введение в
языкознание. С. 64.
8 См.: Ахманова О. С. Очерки по общей и русской лексикологии. М.,
1957. С. 147—151.
Омонимы в словарях и омонимия в языке...	769
имеем омонимию двух слов совсем без омонимии составляющих
их морфем9.
Приведенные сейчас примеры не исчерпывают всех возможных
комбинаций, но указывают на некоторые перспективы, раскрываю-
щиеся при морфологическом и словообразовательном анализе слов-
омонимов, и тем самым обосновывают целесообразность отстаивае-
мого выше более широкого понимания омонимии в сравнении с тем,
которое принято сейчас в лексикографии.
В свете сказанного посмотрим теперь, какие типы омонимов,
имеющихся в языках, фиксируются словарями.
Естественно, что словари интересуются только омонимией слов,
оставляя за бортом омонимию морфем (впрочем, омонимия приста-
вок нередко регистрируется словарями обычно как полисемия). Тем
более не отмечается омонимия словосочетаний и омонимия разно-
типных единиц. Естественно, что, исходя из графической формы
слова, словари фиксируют только омографические омонимы. Нако-
нец, исходя из формы слова, по традиции принимаемой в качестве
«представительной», словари регистрируют только те слова-омони-
мы, которые являются омонимами в своих «представительных»
формах, т. е. только полные и некоторые частичные и неравнообъ-
емные слова-омонимы. Так, русское существительное течь и глагол
течь попадают в число омонимов, поскольку здесь им. п. ед. ч. сов-
падает с инфинитивом; но если бы словарной формой русского гла-
гола считался не инфинитив, а, например, 1-е л. ед. ч. (как в латыни),
то слова эти не трактовались бы в словаре как омонимы. Наречие
утром и существительное утро представляют собой неравнообъем-
ные омонимы (см. тв. п. ед. ч. утром), но, конечно, не рассматрива-
ются как омонимы, поскольку именительный падеж омонимией
здесь не затронут. Примерами подобного рода можно было бы за-
полнить десятки страниц.
Но перейдем к выводам. Краткие размеры статьи обусловили ее
тезисообразный характер; и все же, думается, можно считать дока-
занными два положения:
9 Бывают также случаи, в которых омонимия слов или основ не опирает-
ся ни на омонимию, ни на тождество составляющих их морфем (при омо-
нимии сцеплений морфем), например, русск. тыкать (от «тык, ткнуть») и
тыкать ‘говорить ты’, цокать (от «цок») и цокать ‘произносить ц вместо
ч\ См.: Жученко Н. К. Образование глагольных омонимов в результате сов-
падения (через суффиксы) // Учен. зап. Саратовск. гос. пед. ин-та. Вып. 30.
1958. С. 99—100.
770	Статьи по общему языкознанию
1. Омонимия пронизывает весь язык, все «уровни» или «ярусы»
его структуры, все его звенья. Вероятно, именно в широком распро-
странении омонимии состоит одно из важнейших отличий всякого
естественного языка, складывавшегося стихийно на протяжении ве-
ков и тысячелетий, от тех искусственных «семиотических систем»,
созданных по произволу человека, с которыми язык (во многих дру-
гих отношениях весьма правильно и правомерно!) сравнивают.
2. При изучении омонимии слов с точки зрения ее причинных
связей существенно разграничивать случаи тождества и случаи омо-
нимии составляющих эти слова морфем, случаи тождества и нетож-
дества словообразовательных моделей и т. д., как это было показано
выше на нескольких примерах.
ЗАМЕТКИ ПО ТЕОРИИ ГРАФИКИ
Задача настоящих заметок — рассмотреть (главным образом на
материале русского и немецкого письма) ряд тесно связанных между
собой вопросов общей теории графики.
1. Графика в ее отношении
к другим аспектам фонографического письма
В русле бодуэновской традиции1 графику можно определить как
совокупность соответствий (обязательных или лишь возможных),
связывающих в данной системе фонографического письма отдель-
ные графемы и их комбинации с теми или иными звуковыми (фоноло-
гически релевантными) единицами языка (фонемами, слогами, диф-
ференциальными признаками фонем, просодемами) и их сочетания-
ми. Соответствия эти могут формулироваться двояко: либо как пра-
вила чтения графем и их комбинаций, либо как правила письменного
обозначения фонем, их сочетаний, просодических явлений и т. д.
Графика противопоставлена в этой концепции, с одной стороны,
алфавиту, т. е. упорядоченному определенным образом перечню
графем в отвлечении от их звуковых (и иных возможных) значений,
а с другой стороны, орфографии, т. е. совокупности предписаний,
регулирующих изображение средствами фонографического письма
значащих единиц языка, прежде всего морфем и слов, а также слово-
сочетаний и предложений. Орфография имплицирует определенный
1 См.: И. А. Бодуэн де Куртенэ. Об отношении русского письма к рус-
скому языку. СПб., 1912. С. 41.
772
Статьи по общему языкознанию
набор орфоэпических предписаний, устанавливающих то или иное
прочтение («озвучивание» в процессе чтения) значимых единиц, за-
писанных в соответствии с ее нормами.
Как при рассмотрении алфавита мы отвлекаемся от меняющегося
звукового значения графем, так и при изучении графики мы отвле-
каемся от смысловой стороны передаваемых письмом языковых
единиц, отвлекаемся от всего того в использовании знаков фоногра-
фического письма, что связано с непосредственным (минуя звуко-
вую форму) учетом значения и вообще с чем бы то ни было, кроме
передачи звучания. Разумеется, отвлечение это может быть только
временным. Ведь ни одно фонографическое письмо в мире не явля-
ется абсолютно фонографическим. В любом из них дают о себе
знать и какие-то моменты, не связанные прямо или вообще не свя-
занные со звуковой стороной языковых единиц. Даже в таких специ-
альных видах письма, как фонетическая и фонологическая транс-
крипция, обычно отмечаются пробелами границы слов, хотя эти гра-
ницы далеко не всегда маркированы актуальными фонологическими
сигналами. В практическом письме пробел тем более не всегда соот-
ветствует потенциальной паузе (ср. раздельное написание клитик).
Таким образом, в нашем письме пробел — не фонографическая, а
идеографическая графема. Идеографическими графемами являются
в основном и знаки препинания, поскольку их соотнесенность с ин-
тонацией весьма приблизительна и употребление их регулируется не
столько интонационным контуром предложения, сколько его син-
таксической и смысловой структурой. Идеографический принцип,
принцип прямой связи письменного знака с единицами плана со-
держания, властно вторгается и в употребление чисто фонографиче-
ских знаков — букв. Так, в своеобразную идеограмму-классифи-
катор превращается прописная буква, выделяющая определенный
семантический класс — имена собственные либо (как в немецком и
до недавнего времени в датском письме) грамматический класс
слов — имена существительные. Мало того, все так называемые на-
писания, не проверяемые непосредственно произношением, пред-
ставляют собой, строго говоря, вторжение в фонографическое пись-
мо идеографического начала. В известном смысле можно сказать,
что отношение графики и орфографии есть отношение между фоно-
графической основой письма и идеографическим аспектом его ис-
пользования.
Было бы неправильно включать в графику только так называемые
главные (как иногда говорят, «алфавитные») звуковые значения гра-
фем (например, для русской буквы о только значение /о/, оставляя в
Заметки по теории графики...
773
стороне значение /а/). Нисколько не ставя под сомнение важное раз-
личие между главным и второстепенным звуковым значением (хотя
в отдельных случаях бывает трудно определить, какое же значение
является главным), мы полагаем, что графика по-своему
обобщает все факты орфографии. Исключение могут со-
ставить лишь совершенно периферийные факты вроде цитатного
вкрапления иноязычных имен собственных (Shakespeare в немецком,
например, тексте), а также отчасти такие относительно самостоя-
тельные орфографические подсистемы, как подсистема аббревиатур.
Кроме подобного рода специальных случаев, графика охватывает
все, как обязательные, так и всего лишь альтернативные, соответст-
вия между графемами и фонологическими единицами, встречаемые
в данном письме; все, а не одни «алфавитные» звуковые значения
букв; все, а не только основные способы письменной передачи фо-
нологических единиц языка и фонологически релевантных особен-
ностей речи. Как в семасиологии бесполезно отрицать полисемию
большинства языковых знаков, так и при рассмотрении графики
нельзя игнорировать полифонию большинства письменных зна-
ков — графем. И как в семасиологии мы считаемся с широко разви-
той синонимией и «омосемией», так и при рассмотрении графики
приходится почти на каждом шагу считаться с полиграфемно-
с т ь ю, с принципиальной возможностью передачи одного «звуково-
го содержания» несколькими параллельными графическими средст-
вами, и соответственно с омофонией, совпадением звуковых
значений нескольких разных графем.
2. Типы фонографических графем.
Полифония и контекст
В зависимости от того, с какой фонологической единицей соот-
несена графема, следует различать: а) фонемограммы, соответст-
вующие отдельным фонемам (примеры излишни); б) графемы, соот-
ветствующие сочетаниям фонем, например русские я, ю и т. д. (не
после согласной буквы) или в немецком письме буква х; в) графемы,
передающие дифференциальные признаки фонем (их можно было
бы назвать «меризмограммами»2), например ь в русском письме (не
2 Ср. термин «меризм» (= дифференциальный признак фонемы) у Э. Бен-
вениста (Э. Бенвенист. Уровни лингвистического анализа // Новое в лин-
гвистике. Вып. IV. М., 1965. С. 436).
774
Статьи по общему языкознанию
после ж, ч, ш, щ), знак ' как обозначение долготы гласного в чеш-
ском, словацком, венгерском письме, удвоение согласной буквы как
знак краткости гласного в немецком письме и т. д. (в этом случае
фонемограмма, взятая отдельно от меризмограммы, например со-
гласная буква в русском ось, оказывается знаком остальной части
дифференциальных признаков); г) просодемограммы, например зна-
ки ударения, знаки тонов во вьетнамском письме и т. п. Иногда в од-
ной графеме комбинируются функции двух типов графем. Так, в
русском письме йотированная буква в положении непосредственно
после согласной одновременно функционирует и как меризмограм-
ма, т. е. знак палатализации согласного (в ряде случаев даже группы
согласных), и как фонемограмма — знак определенной гласной фо-
немы. Но такого рода одновременное совмещение функций («синте-
тофония») встречается не везде. Зато полифония, дифференцируемая
контекстом, представляет собой совершенно регулярное явление во
всех системах письма.
Природа контекста, снимающего (дифференцирующего) полифо-
нию графем, может быть разной. Рассмотрим наиболее типичные
случаи.
1.	В русском письме буква л имеет два звуковых значения: а) /1/ и
б) совокупность всех дифференциальных признаков фонемы /17,
кроме самого признака палатализованное™ (выражаемого последу-
ющей буквой)3. Значения эти полностью дифференцируются гра-
фическим контекстом (соседством определенных букв): пе-
ред ь, я, ю, е, ё, и реализуется второе значение, в остальных позици-
ях — первое.
2.	В немецком письме буква s имеет три звуковых значения (не
считая ее участия в сложных графемах): /z/, /s/ и /§/. Эти значения
лишь отчасти дифференцируются графическим контекстом, причем
приходится учитывать не только соседство тех или иных букв, но и
соседство фиксированной на письме границы слова, т. е., по сущест-
ву, уже вводить в определение графического контекста момент, за-
висящий от орфографии. С этим добавлением (и отвлекаясь от неко-
торых раритетов — иностранных имен собственных и т. п.) мы по-
лучаем следующие правила: а) в положении между пробелом и
гласной графема s реализует свое первое значение Zz/; б) перед со-
гласной буквой, кроме р, I, перед пробелом (или другим знаком кон-
3 Мы отвлекаемся здесь от случаев чтения буквы л как /Г/ в иноязычных
именах собственных вроде Пер-Лашез и в некоторых других заимствован-
ных словах.
Заметки по теории графики...
775
ца слова) — значение /s/; в) между пробелом и буквами р, t — значе-
ние /§/. В остальных графических контекстах возможно двоякое чте-
ние: г) между любой буквой и гласной — либо /г/, либо /s/, ср. abwe-
sende---Jahresende, Warensendung — Flexionsendung, absenden —
Erbsen, entsetzlich — Lolse и т. д.; д) в группах sp, st не после пробе-
ла — либо /s/, либо /§/, ср. Wespe — bespinnen, bestens — bestechen.
Во всех этих случаях окончательное снятие полифонии осуществля-
ется только в конкретном орфографическом контексте,
т. е. в рамках определенных морфем и слов с учетом места морфем-
ного шва4.
3.	Полифония английской сложной графемы еа вообще не диф-
ференцируется графическим контекстом. На уровне графики возмо-
жен лишь простой перечень ее альтернативных звуковых значений,
используемых по предписаниям орфографии в разных словах и
грамматических формах (ср. great, to read, I’ve read, real и т. д.).
Соотношение рассмотренных типов снятия полифонии является
очень разным в разных системах фонографического письма. Не вхо-
дя здесь в подробности, заметим только, что для всех языков с не-
фиксированным словесным ударением необозначение места ударе-
ния в практическом письме существенно снижает роль графического
контекста, особенно если между вокализмом ударенных и неударен-
ных слогов имеются серьезные различия.
3. Полиграфемность и контекст.
Типы омофонии
Как и полифония, полиграфемность тоже снимается (дифферен-
цируется) контекстом. Поскольку мы идем здесь «от звука к букве»,
существенным прежде всего оказывается фонологический
контекст: учет «сильных» и «слабых» позиций фонем — членов
нейтрализуемых оппозиций, учет места ударения, места слогоразде-
ла и т. д. Там, где полиграфемность до конца снимается фонологиче-
ским контекстом, мы остаемся в рамках графики. Но и здесь это уда-
ется далеко не всегда. Сравним несколько примеров.
4 В готическом шрифте, различающем два варианта графемы s, вариант
«rundes s» является монофоничным, — он всегда обозначает только /s/. Од-
нако вариант «langes s» остается полифоничным. Правила разграничения
трех его значений — /s/, /z/ и /§/ — в основном совпадают с изложенными,
хотя зона полифонии оказывается несколько более узкой, поскольку в части
случаев используется «rundes s».
776
Статьи по общему языкознанию
1.	Дифференциальный признак «палатализованность согласного»
передается в русском письме: а) мягким знаком, б) выбором «смяг-
чающей» буквы для следующего гласного (я вместо а и т. д.). Ис-
пользование одной или другой возможности всецело зависит от фо-
нологического контекста: первая реализуется не перед гласным, вто-
рая — перед гласным. Орфография здесь, так сказать, ничего не
прибавляет к четкому правилу графики5.
2.	Парные глухие согласные фонемы /р/, А/, /к/ и т. д. могут быть
переданы в русском письме как буквами и, т, к, так и буквами б, д, г,
но в позиции максимального различения (сильной) используется
только первая возможность, а в позиции нейтрализации противопо-
ставления (слабой) — обе6. Таким образом, в сильной позиции на-
писание однозначно определено на уровне графики, в слабой же
графика предоставляет выбор орфографии (ср. /р/ в словах пилено и
общий, А/ в кот и код и т. д.). Аналогично и в немецком письме,
скажем, /р/ в сильной позиции передается только с помощью р или
(после краткого гласного) рр, например stolpern, Klappe, в слабой
же — ис помощью р (рр), и с помощью b (bb), например Lump,
knapp, ab, Ebb Вообще такой тип дифференциации полиграфемно-
сти (в сильной позиции — одна возможность, в слабой — две или
больше, на усмотрение орфографии) широко представлен при пере-
даче фонем — членов нейтрализуемых оппозиций чуть ли не во всех
системах фонографического письма. Разумеется, для этих фонем ос-
новным способом передачи следует считать тот, который использу-
ется, когда фонема стоит в сильной позиции. Соответственно и
главным звуковым значением графемы окажется то, в котором она
выступает, обозначая фонему в сильной позиции.
5 Правда, есть орфографические исключения в сложносокращенных
словах, вроде Ленселъэнерго, Главникельолово. Но аббревиатуры, как упо-
мянуто, образуют автономную орфографическую подсистему.
6 Мы придерживаемся того понимания нейтрализации, которое развива-
ется учениками Л. В. Щербы (в рамках пражской школы сходные взгляды
представлены, например, в работах Б. Трнки): нейтрализация фонемного
противопоставления не есть замена фонем — членов оппозиции принципи-
ально иной фонологической единицей — «архифонемой», «гиперфонемой»
и т.п., а есть лишь отсутствие использования данного
противопоставления в определенном контексте как
прямое следствие позиционных ограничений, наблюдаемых в дистрибуции
фонем. В позициях нейтрализации число используемых фонем меньше их
общего числа в данном языке. См.: Л. Р. Зиндер. Общая фонетика. Л., 1960.
С. 57; V. Trnka. A Phonological Analysis of Present-Day Standard English. Rev.
new ed. Tokyo, 1966. P. 29—30.
Заметки по теории графики...
777
3.	Полиграфемность, дифференцируемая исключительно на ор-
фографическом уровне, иллюстрируется применявшейся в русском
письме до коренной демократической реформы 1917—1918 гг. пере-
дачей фонемы /е/ (кроме некоторых позиций), сочетания /je/ и т. д.
буквами е и Ъ или фонемы /А, независимо от позиции, буквами фи в.
В современном немецком письме сюда относятся передача фонемы
/17 графемами f v и ph, фонемы /а§/ — графемами ei и ai (также ау и
еу) и некоторые другие факты.
Полиграфемность любого типа может рассматриваться и в обрат-
ном направлении — «от буквы к звуку». В этом случае ее можно на-
звать, как это было сделано выше, омофонией графем. Омофония
графем (как омонимия в лексике или в грамматике) может характе-
ризоваться разной степенью полноты. Полной омофонией
назовем совпадение всех звуковых значений графем-омофонов (на-
пример, у русских дореформенных ф и о). Частичная омофо-
ния может носить разный характер. Иногда это — совпадение час-
ти значений или одного значения при расхождении остальных. Так,
в немецком письме и графема g и графема ch могут иметь значение
/?/ и значение /к/ (ср. lustig — ich и Tag — Chor), но остальные зна-
чения у этих графем разные. Иногда частичная омофония — совпа-
дение главного значения одной графемы с второстепенным значени-
ем другой, например у русских букв п и б, т и д и т. д. Наконец,
встречается неравнообъемная омофония. Так, все значе-
ния русской (практически факультативной) буквы ё покрываются
значениями буквы е, но не наоборот; немецкая буква f монофонична
и ее единственное значение /А покрывается одним из значений бук-
вы v (в том числе и в сильной позиции, ср. fur и vor), но буква v име-
ет и другое значение /v/.
4.	О критериях оценки графики
Иногда «идеальную» графику мыслят себе по образцу научной
фонематической транскрипции: количество графем должно равнять-
ся количеству фонем и между теми и другими должны существовать
только простые взаимно-однозначные соответствия. Для практиче-
ского письма это в высшей степени нереально, да вряд ли и жела-
тельно. Системы письма, не имеющие «глобальных» знаков для зна-
чительной части фонем, но рационально использующие меризмо-
граммы, достигают высокого совершенства и значительной
экономии в инвентаре графем, а отчасти и в длине текста (ср. боль-
778
Статьи по общему языкознанию
шинство систем, построенных на базе кириллицы с ее «слоговым
принципом графики»). Известная экономия в инвентаре достигается
и принятыми в немецком письме способами обозначения краткости
и долготы гласных (хотя сами эти способы в значительной мере из-
быточны по отношению друг к другу и к тому же по вине орфогра-
фии используются очень непоследовательно).
Вряд ли можно требовать от графики практического письма, име-
ющего долгую историю, даже преобладания постоянных односторон-
не-однозначных соответствий (т. е. преобладания либо монофоничных
графем над полифоничными, либо случаев монографемной передачи
фонологических единиц над случаями их полиграфемной передачи).
Но рассмотрение разных типов графических соответствий, пред-
принятое выше, позволяет сделать следующий вывод. Как среди
графических правил чтения, так и среди графических правил напи-
сания выделяются два цикла правил: 1) правила, которые оконча-
тельно и однозначно определяют чтение (для данного графического
контекста) и написание (для данного фонологического контек-
ста),— их можно назвать «окончательными», «дефинитивными»;
2) правила, которые лишь очерчивают круг альтернативных возмож-
ностей прочтения тех или иных графем (в данном графическом кон-
тексте) и письменного обозначения тех или иных фонологических
единиц (в данном фонологическом контексте), — их можно назвать
«предварительными», «прелиминарными». Ясно, что предваритель-
ные правила графики и составляют главную арену, на которой ра-
зыгрывается действие орфографических предписаний и запретов.
По-видимому, графика тем совершеннее, чем больше
в ней окончательных и чем меньше предвари-
тельных правил, чем в большем числе случаев она способна
исчерпывающе, окончательно определить написание и чтение напи-
санного и чем меньше случаев, в которых она оставляет что-либо
«на усмотрение» орфографии.
Вместе с тем нужно подчеркнуть, что та или иная оценка графики
еще не есть оценка всей данной системы письма. Очень важно, как
именно использует орфография предоставленные графикой возмож-
ности, насколько рациональны ее принципы и насколько просты и
регулярны ее предписания; нейтрализует ли она недостатки письма,
вытекающие из несовершенства графики, или со своей стороны
только усугубляет их. Но это уже другой круг вопросов, нуждаю-
щихся в отдельном рассмотрении.
ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ
СТРУКТУРАЛИЗМА
Перед советским языкознанием стоит задача критически освоить,
переработать и творчески использовать все лучшее и передовое, что
создано в мировом языкознании. Это необходимо сделать не только
по отношению к наследию прошлого, к достижениям русской и за-
рубежной лингвистики предшествующих эпох, но и в неменьшей,
если не в большей, мере и по отношению к современному языкозна-
нию Европы и Америки. В первую очередь это относится к лингвис-
тическому структурализму как доминирующему направлению в тео-
ретической лингвистике наших дней.
Придя на смену младограмматизму, структурализм во многих от-
ношениях поднял науку о языке на принципиально новую и более
высокую ступень. Отвлекаясь пока от различий — довольно сущест-
венных— между отдельными течениями внутри структурализма,
мы должны в общей форме отметить следующее.
Все разновидности структурализма объединяет подход к языку
как к сложной структуре или «системе систем», где роль каждого
элемента зависит от целого, то есть определяется его местом по от-
ношению ко всем другим элементам. Этим целостным подходом к
языку структурализм выгодно отличается от младограмматизма с
его «атомизированием» языка, с его культом отдельного языкового
факта, нередко заслонявшего собой общую картину.
Все разновидности структурализма характеризует преимущест-
венное внимание к синхронии, и в этом структуралисты также стоят
на более правильных позициях, чем младограмматики, которые в
большинстве случаев пренебрежительно третировали описание сис-
25*
780
Статьи по общему языкознанию
темы современного языка и считали единственно научным одно
только историческое исследование.
Наконец, все разновидности структурализма характеризует на-
стойчивое стремление к более точным и объективным методам ис-
следования языка. И нужно сказать, что именно в разработке мето-
дов лингвистического исследования, методов научного описания
языка, в первую очередь — его синхронического описания — струк-
туралисты добились наиболее значительных успехов.
Разумеется, усваивая и творчески используя все ценное, что соз-
дано и продолжает создаваться структурализмом, советские языко-
веды должны отбросить и подвергнуть деловой критике неверные,
неприемлемые для нас положения в концепциях его представителей,
критически проанализировать философские и методологические ос-
новы структурализма. О начале серьезной работы советских языко-
ведов над критическим изучением структурализма свидетельствует
выход в свет коллективной монографии, посвященной этому на-
правлению1 и дающей вдумчивый и довольно разносторонний ана-
лиз его важнейших течений. Особенно ценно в этой книге то, что ав-
торы уделяют большое внимание рассмотрению конкретной методи-
ки лингвистического анализа в работах структуралистов. К
сожалению, тесные рамки настоящего сообщения не позволяют мне
последовать их примеру. Я вынужден дать лишь самый беглый об-
зор относящихся сюда вопросов.
В своем отборе того, что представляется у структуралистов наи-
более ценным и интересным, я буду по необходимости в какой-то
мере субъективен, как, конечно, были субъективны в известной мере
и авторы упомянутой книги, да и любой другой лингвист, который
стал бы говорить сейчас о структурализме. Я выступаю здесь не как
какой-то беспристрастный судья (такого сейчас не может быть: ис-
тория даст полную оценку структурализма лишь много лет спустя).
Я выступаю как рядовой советский лингвист и, вместе с тем, как
представитель определенной школы внутри советского языкозна-
ния — Ленинградской школы акад. Л. В. Щербы. Мои коллеги —
представители разных школ советского языкознания — может быть,
не всегда будут согласны с тем, как расставлены в данной статье те
или иные акценты. Что же, в этом нет большой беды, так как «в спо-
рах рождается истина».
Рассмотрение отдельных направлений структурализма мы начи-
наем с Пражской школы, школы функциональной лингвистики.
1 Основные направления структурализма / Отв. ред. М. М. Гухман,
В. Н. Ярцева. М.: Наука, 1964.
Основные направления структурализма
781
Нужно сказать, что из всех течений структурализма именно это те-
чение наиболее близко нам по своим установкам и методам. Отчасти
это объясняется тем, что уже при самом формировании пражского
структурализма в 20-е годы нашего века активную роль сыграли в
нем, наряду с передовыми традициями чешского языкознания, также
и многие передовые традиции русской науки о языке. Выходцы из
России — Николай Сергеевич Трубецкой (1890—1938), Роман Оси-
пович Якобсон, Сергей Осипович Карцевский (1884—1955) — были
в числе зачинателей Пражского лингвистического кружка. Отправ-
ной точкой фонологического учения Трубецкого явились идеи Боду-
эна де Куртенэ и отчасти идеи ранних работ Щербы. Заметное влия-
ние на лингвистические концепции пражских структуралистов ока-
зали Фортунатов, Шахматов и Пешковский. Но и независимо от
этого, как в работах русских членов Пражского кружка, так и в рабо-
тах чешских и словацких его членов, — главы кружка Вилема Мате-
зиуса (1882—1945), Богуслава Гавранка, Богумила Трнки, Йозефа
Вахка, Евг. Паулини, Вл. Скалички и др., а также и в работах при-
мыкающего к идеям функциональной лингвистики французского
лингвиста Андре Мартине, мы находим много очень близкого и со-
звучного нам.
В противоположность многим американским дескриптивистам,
пражцы никогда не пытались игнорировать смысловую сторону
языковых явлений. Напротив, их всегда интересует связь языкового
знака с внеязыковой действительностью, смысловое содержание вы-
сказывания, значение слова и грамматической формы, функцио-
нальная нагрузка морфемы, фонемы и т. п. Они постоянно исходят
из представления о языке как о функциональной системе (откуда и
название — «функциональная лингвистика»), стремятся любое яв-
ление языка оценивать с точки зрения той функции, которую оно
выполняет, той цели, к которой оно направлено, с точки зрения вы-
разительных потребностей соответствующего коллектива. Вот одно
из недавних высказываний: «Поскольку самая сущность языка за-
ключается в теснейшей связи звуковой формы и семантического со-
держания, неучет последнего был бы так же губителен для лингвис-
тического исследования, как и неучет первой. Он в буквальном
смысле уничтожил бы то, что делает язык языком»2. В этом пункте,
как мы знаем, советские лингвисты вполне солидарны со своими че-
хословацкими коллегами.
2 Fr. Danes, J. Vachek. Prague Studies in Structural Grammar Today //
Travaux linguistiques de Prague. 1. 1964. P. 24.
782
Статьи по общему языкознанию
Подчеркивая важность и приоритет синхронического исследова-
ния языка, пражцы, в противоположность многим другим предста-
вителям структурализма, никогда не пренебрегали диахроническим
аспектом исследования, не усматривали непроходимой пропасти
между синхронией и диахронией. Заявив в своем манифесте — Тези-
сах Пражского лингвистического кружка к I съезду славистов (1929),
что «лучший способ для познания сущности и характера языка —
это синхронический анализ современных фактов», они тут же пре-
достерегали: «нельзя воздвигать непреодолимые преграды между
методом синхроническим и диахроническим, как это делала женев-
ская школа... Было бы нелогично полагать, что лингвистические из-
менения не что иное, как разрушительные удары, случайные и раз-
нородные с точки зрения системы. Лингвистические изменения час-
то имеют своим объектом систему, ее упрочение, перестройку и т. д.
Таким образом, диахроническое изучение не только не исключает
понятия системы и функций, но, напротив, без учета этих понятий
является неполным. С другой стороны, и синхроническое описание
не может целиком исключить понятия эволюции... Стилистические
элементы, воспринимаемые как архаизмы, во-первых, и различие
между продуктивными и непродуктивными формами, во-вторых,
представляют явления диахронические, которые не могут быть ис-
ключены из синхронической лингвистики»3. Это рассуждение не ос-
талось голой декларацией. Выраженные здесь принципы, разделяе-
мые и большинством советских языковедов, нашли воплощение в
конкретных исследованиях чехословацких представителей функ-
циональной лингвистики и в исследованиях А. Мартине (см. ниже).
В противоположность, в первую очередь, глоссематикам, пражцы
не отказываются от учета роли экстралингвистических факторов.
Напротив, они успешно преодолевают соссюровский «имманен-
тизм» и стремятся рассматривать язык в контексте культуры и ре-
альной истории народа. Эта черта Пражской школы особенно ярко
проявилась в разработке теории функциональных стилей, теории
языковой нормы и кодификации, в работах Матезиуса, Гавранка
и др. по теории и истории литературных языков4, в теоретической
разработке вопросов языковой культуры. В этих областях мы снова
находим много общего у советских и чехословацких языковедов.
3 Цит. по кн.: В. А. Звегинцев. История языкознания XIX и XX веков в
очерках и извлечениях. 3-е изд. Ч. II. М., 1965. С. 124.
4 Одна из последних обобщающих работ: В. Havranek. Studie о spisovndm
jazyce. Praha, 1963 (с обширными резюме на русском языке в конце каждого
раздела книги).
Основные направления структурализма
783
В противоположность другим направлениям структурализма, в
первую очередь глоссематике, представители функциональной лин-
гвистики в большинстве своем не считают, будто в языке «нет ниче-
го, кроме различий», не считают, будто положительная «субстан-
ция» языковых объектов безразлична и безынтересна для лингвиста.
В доказательство приведу только одно высказывание, на этот раз —
принадлежащее Мартине: «Структуралист не может быть безраз-
личным к природе тех субстанциональных признаков, которые обес-
печивают различие единиц в одном и том же классе»5.
Важнейшей заслугой Пражской школы явилось фактическое соз-
дание фонологии. Если само понятие фонемы было выработано в
трудах Бодуэна и Щербы, то Трубецкой разрабатывает оригиналь-
ную систему понятий, связанных с противопоставлением фонем,
создает типологию фонологических оппозиций, формулирует ос-
новные принципы фонологического исследования (правила выделе-
ния фонем, принципы фонологической статистики и т. д.)6. Он за-
кладывает основы нового раздела языкознания — морфонологии,
объектом исследования которой является фонологическая структура
морфем, включая вопрос о чередованиях7.
Нужно сказать, однако, что некоторые существенные положения
фонологической концепции Трубецкого не разделяются другими
представителями Пражской школы. И действительно, с ними трудно
было бы согласиться. Так, Трубецкой считает фонетику и фоноло-
гию двумя отдельными самостоятельными науками, с отдельными,
разными объектами: фонетика должна исследовать конкретные ре-
чевые акты, а фонология — систему языка. Однако, например,
Б. Трнка определяет различие фонетики и фонологии как различие
лишь в направлении исследования. Фонология идет от «конкретной
формы» к «абстрактным правилам», то есть от звуковой реализации
к фонеме, а фонетика — от абстрактных правил — к деталям звуко-
вой формы8. И это, конечно, ближе к позиции большинства совет-
ских языковедов.
5 А. Мартине. Структурные вариации в языке // Новое в лингвистике.
Вып. IV. М., 1965. С. 457.
6 Важнейшая работа Н. С. Трубецкого — посмертно (в 1939 г.) изданные
«Основы фонологии» (русский перевод, М., 1960).
7 Особенно интересна конкретная разработка Трубецким морфонологии
современного русского языка. См. N. S. Trubetzkoy. Das morphonologische Sys-
tem der russischen Sprache // Travaux du Cercle linguistique de Prague. 2. 1934.
8 См. Й. Вахек. Лингвистический словарь Пражской школы. М., 1964.
С. 244—245.
784
Статьи по общему языкознанию
Существенное расхождение обнаруживается между Трубецким и
Трнкой и в трактовке явлений нейтрализации фонологических про-
тивопоставлений. По Трубецкому, как известно, в случае нейтрали-
зации мы имеем дело с новым фонологическим качеством, с новой и
«высшей» единицей — архифонемой. Например, по Трубецкому,
звук [z] в чешском prosba ‘просьба’, фонетически ['prozba], не есть
фонологически то же самое, что [z] в слове pozemni ‘наземный’, то
есть не есть фонема /z/9, поскольку в позиции перед звонким /Ь/ про-
тивопоставление /z : s/ нейтрализовано. Трнка стоит на более реали-
стической точке зрения, сближающейся с подходом Л. В. Щербы.
Трнка видит и в [z] слова prosba фонему /г/. При таком подходе от-
падает необходимость в понятии «архифонемы». «Процесс нейтра-
лизации, — пишет Трнка, — должен рассматриваться как состоящий
в том, что один из членов оппозиции исключается из некоторых
специфических фонемных контекстов»10. Именно так понимает ней-
трализацию и школа Щербы: речь должна идти о нейтрализации
противопоставления фонем, то есть о том, что данное противопо-
ставление не может быть использовано в данной позиции, а не о
нейтрализации самих фонем, или их «дефонологизации» в смысле
утраты ими опознаваемости11. Даже для случаев, когда в позиции
нейтрализации выступает некий третий звук, не совпадающий фоне-
тически ни с одним из членов противопоставления и вообще не
встречающийся в данном языке вне данной позиции, даже в этом
случае Трнка говорит об этом звуке как о «варианте одного из
членов противопоставления»12.
Известные колебания обнаруживаются у Трубецкого по вопросу
о том, куда относятся комбинаторные варианты фонемы — только
ли к речи, или и к языку. Более четкую позицию занимает по этому
вопросу В. Скаличка, определенно относящий их к языку13, что так-
же совпадает со взглядами школы Щербы.
Большой заслугой функциональной лингвистики является, далее,
постановка и разработка вопросов диахронической фонологии. Ос-
новы ее были заложены в первую очередь Р. Якобсоном. В после-
дующем много сделал в этой области Трнка и особенно представи-
9 Здесь и ниже квадратные скобки [ ] указывают на фонетическую, а ко-
сые скобки II — на фонематическую транскрипцию.
10 В. Trnka. On Some Problems of Neutralization I I Omagiu lui lorgu Iordan.
Bucure$ti, 1958. P. 863.
11 См. Л. P. Зиндер. Общая фонетика. Л., 1960. С. 57.
12 В. Trnka. Op. cit. Р. 863.
13 См. в кн.: Основные направления структурализма. С. 69.
Основные направления структурализма
785
тель французского ответвления школы функциональной лингвисти-
ки А. Мартине14.
Особую главу в развитии фонологии и общей фонетики пред-
ставляют собой последние работы Якобсона, написанные после вто-
рой мировой войны, главным образом в Гарварде, в сотрудничестве
с американскими лингвистами. Это дихотомическая фонология
дифференциальных признаков, опирающаяся на новейшие успехи,
достигнутые с помощью электроакустических методов фонетическо-
го исследования15. Мы не будем останавливаться здесь на этих рабо-
тах. Они представляют собой, несомненно, очень важный этап в раз-
витии фонологии, но этап, лишь генетически связанный с установ-
ками Пражской школы, а в целом несомненно выходящий за ее
рамки.
Перейдем к вопросам грамматики.
Понимание Пражской школой такой фундаментальной для язы-
кознания единицы, как морфема, очень близко бодуэновскому ее
пониманию. Однако уже в «Проекте стандартизованной терминоло-
гии»16 пражцы заменяют бодуэновское указание на значение мор-
фемы указанием на ее «формальную функцию». Это делает опреде-
ление морфемы более гибким, позволяя относить к числу морфем и
такие элементы, которые не несут значения в обычном смысле сло-
ва, хотя и обладают «значимостью» в смысле Соссюра — соедини-
тельные морфемы сложных слов, морфемы — приметы формальных
разрядов в склонении и спряжении и т. д.17 18 Позже В. Скаличка вы-
двигает и обосновывает понятие семы — минимальной смысловой
единицы языка, единицы субморфемного уровня|8. Особенно важно
понятие семы для флективных языков с характерной для них «куму-
14 См., в частности, А. Мартине. Принцип экономии в фонетических из-
менениях. М., 1960.
15 См. раздел «Дихотомическая фонология» в сб.: Новое в лингвистике.
Вып. II. М., 1962. С. 139—388.
16 Projet de terminologie phonologique standardisee // Travaux du Cercle lin-
guistique de Prague. 4. 1931.
17 Правда, между отдельными представителями Пражской школы в
трактовке относящихся сюда случаев обнаруживаются существенные рас-
хождения.
18 См. И. Skalicka. Zur ungarischen Grammatik. Praha, 1935. S. 15. Соответ-
ствующий раздел книги Скалички включен в хрестоматию «А Prague School
Reader in Linguistics» (Bloomington, 1964), составленную И. Вахком. Рус-
ский перевод работы Скалички помещен в сб.: Пражский лингвистический
кружок. М., 1967. С. 128—195.
786
Статьи по общему языкознанию
ляцией функций» внутри падежных и личных окончаний. Например,
в русской морфеме-окончании -ую (большую) содержится 3 семы:
винительный падеж, единственное число и женский род. Ряд важных
достижений имеет Пражская школа в изучении проблем словообра-
зования19.
Вероятно, одной из наиболее интересных и значительных теорий
пражцев в области грамматики является их учение о грамматических
оппозициях, связанное в первую очередь с именем Р. Якобсона. Ис-
точниками этого учения послужили общая идея «асимметрии языко-
вого знака», выдвинутая С. Карцевским20, некоторые наблюдения
русской грамматической науки (от Востокова и Аксакова до Пеш-
ковского и Шахматова) над фактами реальной «асимметрии» ряда
грамматических категорий21 и, более всего, типология фонологиче-
ских оппозиций, предложенная Трубецким22. Творчески переработав
все эти элементы и дополнив их (впрочем, отнюдь не новой) идеей
общего значения («Gesamtbedeutung») грамматической формы,
Р. Якобсон создал свою теорию грамматических оппозиций и мето-
дику их изучения, а также применил эту методику к анализу ряда
грамматических категорий русского и некоторых других языков. Во
всех грамматических категориях, двучленных (таких, как число в
современном русском языке или вид и т. д.) и многочленных (таких,
как лицо или падеж), Якобсон усматривает отношения, наблюда-
емые в бинарных привативных оппозициях, то есть отношения
«маркированного члена» (сигнализирующего какой-то признак) и
«немаркированного члена» (оставляющего этот признак невыражен-
ным). Сигнализация/несигнализация признака и составляет общее
значение соответствующей формы, — общее значение, которое в
определенном контексте конкретизируется, превращаясь в частное
или специфическое значение. Так, в русском языке 1 лицо и 2 лицо
маркированы (выражают «личность», принадлежность действия ли-
цу) в противоположность немаркированному 3 лицу, общим значе-
нием которого является «безличность» в смысле «несигнализация
лица»; 1 лицо маркировано по отношению ко 2-му, общим значени-
19 См. М. Dokulil. Tvofeni slov v 6e§tin6. 1. Teorie odvozovani slov. Praha,
1962 (на c. 191—219 обширное резюме по-русски).
20 См. С. Карцевский. Об асимметричном дуализме лингвистического зна-
ка И В. А. Звегинцев. История языкознания XIX—XX в. ... Ч. II. С. 85—90.
21 Ср. хотя бы определение А. А. Шахматовым несовершенного вида как
обозначающего «обычное неквалифицированное действие-состояние»
(А. А. Шахматов. Синтаксис русского языка. 2-е изд. Л., 1941. С. 472).
22 См. Н. С. Трубецкой. Основы фонологии. С. 74—99.
Основные направления структурализма
787
ем которого является «обобщенно-личное», то есть «несигнализация
принадлежности действия говорящему»; в соответствующих контек-
стах, однако, выступают частные, специфические значения, напри-
мер, у формы 3 лица — значение «личности» вместо «безличности»,
у форм 2-го лица — значение лица собеседника или, в определенных
случаях, лица говорящего (выпьешь бывало — в рассказе о себе)
и т. д.23 В последнее время особенно интенсивно развивает учение о
привативности грамматических оппозиций и об общем грамматиче-
ском значении А. В. Исаченко24.
Нужно, однако, отметить, что внутри самой Пражской школы
были высказаны веские возражения против того, чтобы приписывать
универсальную значимость принципу бинарных привативных оппо-
зиций (М. Докулил)25, подчеркивалась важность учета и других ти-
пов грамматических противопоставлений, в частности — тернарных,
трехчленных оппозиций26, выдвигались серьезные критические за-
мечания в адрес теории общего, инвариантного значения (П. Но-
вак)27. Действительно, попытки сведения любых грамматических
оппозиций к двучленным и притом обязательно привативным оппо-
зициям ведут в ряде случаев к ненужным натяжкам и к неоправдан-
23 См. R. Jakobson. Zur Struktur des russischen Verbums // Charisteria
Guilelmo Mathesio quinquagenario... oblate. Praha, 1932. S. 74—84 (= A Pra-
gue School Reader. P. 347—359). Cm. Idem. Beitrag zur allgemeinen Kasuslehre
// Travaux du Cercle linguistique de Prague. 6. 1936. P. 240—288; Его же. Не-
которые наблюдения над славянским склонением. ’s-Gravenhage, 1958.
24 См. А. В. Исаченко. О грамматическом значении И Вопросы языкозна-
ния. 1961. № 1. С. 28—43; Его же. Бинарность, привативные оппозиции и
грамматическое значение И Вопросы языкознания. 1963. № 2. С. 39—56. (В
последней статье в качестве иллюстрации дается анализ категории лица в
русском языке, в ряде частностей отличающийся от анализа, данного Якоб-
соном.)
25 М. Dokulil. К otdzce morfologickych protikladu // Slovo a slovesnost. XIX.
1958. S. 81—103.
26 См. K. Horalek. A propos de la thdorie des oppositions binaires // Pro-
ceedings of the 9th International Congress of Linguists. The Hague, 1964.
P. 414—417.—H. Krizkova. Привативные оппозиции и некоторые пробле-
мы анализа многочленных категорий (на материале категории лица в рус-
ском языке) И Travaux linguistiques de Prague. I. 1964. C. 203—213.
27 См. P. Novak. К otazce obecndho vyznamu gramatickych jednotek // Slovo
a slovesnost. XX. 1959. S. 81—88. В советском языкознании убедительную
критику «общих значений» (правда, не в сфере грамматики, а в сфере лек-
сикологии) дает С. Д. Кацнельсон. Содержание слова, значение и обозначе-
ние. Л., 1965.
788	Статьи по общему языкознанию
ным искажениям перспективы. Реальная действительность не всегда
укладывается в прокрустово ложе общих значений, особенно, на-
пример, когда речь идет о таких сложных грамматических категори-
ях, как падеж. Полисемия, а в ряде случаев и омонимия грамматиче-
ских форм остается непреложным фактом, с которым языковедам
приходится считаться в практике исследования.
В области анализа предложения как основной коммуникативной
единицы наиболее значительным достижением Пражской школы яв-
ляется теория актуального членения предложения, разработанная
Матезиусом и с успехом примененная как им самим, так и другими
авторами, в частности и нашими, советскими, для объяснения мно-
гих явлений в области порядка слов, в области употребления артик-
ля в английском, немецком и других языках и т. д.28 Теория актуаль-
ного членения важна, однако, не только этими и другими своими
конкретными приложениями, она важна принципиально, так как она
перебрасывает мост от «внешней», синтаксической структуры пред-
ложения, хотя и пронизанной семантикой, но все-таки в известном
отношении формальной и как бы «окаменелой», к живому внутрен-
нему смыслу целого высказывания, к его конкретной коммуника-
тивной цели, к анализу движения самой заключенной в нем мысли,
причем этот анализ впервые становится здесь делом не логика, не
психолога, а именно лингвиста. Лингвистическое исследование тем
самым поднимается здесь на новый «надсинтаксический» уровень,
что предполагает учет реальной внелингвистической обстановки вы-
сказывания.
Не останавливаясь на работах пражцев в области ареальной лин-
гвистики (изучение языковых союзов), в области лингвистической
типологии и некоторых других, подчеркну, что Пражская школа
функциональной лингвистики отнюдь не исчерпала своих возмож-
ностей. Она представляет собой сейчас активное, передовое и быст-
ро развивающееся течение, идущее вперед, критически пересматри-
вающее свои позиции, стремящееся творчески применить к языко-
вому материалу многие полезные идеи представителей других
лингвистических школ и особенно — вечно живые и живительные
28 См. V. Mathesius. О tak zvandm aktualnim dlenSni v£tnem (русский пере-
вод этой статьи см. в сб.: Пражский лингвистический кружок. М., 1967);
К. Г. Крушельницкая. К вопросу о смысловом членении предложения // Во-
просы языкознания. 1956. № 5. С. 55—67; И. П. Распопов. Актуальное чле-
нение предложения. Уфа, 1961; О. А. Лаптева. Чехословацкие работы по-
следних лет по вопросам актуального членения предложения // Вопросы
языкознания. 1963. №4. С. 120—127.
Основные направления структурализма
789
идеи диалектического и исторического материализма. Свидетельст-
во этому — ряд последних работ, в частности сборник «Проблемы
марксистского языкознания»29, и возобновление издания теоретиче-
ского органа пражцев под названием «Travaux linguistique de
Prague», первый том которого, посвященный теме «Пражская школа
сегодня», вышел в конце 1964, а второй («Центр и периферия языко-
вой системы») в 1966 году.
Перейдем, однако, к рассмотрению американского структурализ-
ма. Внутренне он значительно менее един и монолитен, чем струк-
турализм пражский, гораздо более пестр, эклектичен и противоре-
чив. К американскому структурализму относится, во-первых, так на-
зываемая дескриптивная лингвистика, представленная, начиная с
30-х годов, йельской школой Леонарда Блюмфилда (1887—1949),
Энн-арборской школой и отчасти некоторыми другими разновидно-
стями; во-вторых, школа порождающей грамматики, и, в частности,
трансформационной грамматики Наума Хомского и Лиза, вышедшая
в середине 50-х годов из лона дескриптивной лингвистики, но пред-
ставляющая собой ее своеобразную антитезу: в отличие от дескрип-
тивистов, стремившихся описывать факты, наблюдаемые в тек-
сте, представители порождающей грамматики видят свою задачу в
построении такой модели, которая позволила бы «п о р о ж д а т ь», то
есть создавать грамматически правильный текст. Впрочем, сначала
целесообразно остановиться на некоторых чертах, общих для всех
разновидностей американского структурализма.
В частности, обращает на себя внимание утилитарная направлен-
ность американских лингвистических исследований, их отчетливая
связь с разнообразными практическими, прикладными задачами. На
первых порах для американского структурализма был характерен
стихийный, хотя и вульгарный материализм, так называемый «физи-
калистский» подход к языку. Затем под влиянием прагматического
позитивизма стихийно-материалистический подход постепенно за-
меняется разного рода эклектическими подходами.
Наиболее сильной стороной американского структурализма во-
обще, и дескриптивной лингвистики в частности, является прямая,
эксплицитная постановка вопроса о методах и процедурах лингвис-
тического исследования. Обнаруживается стремление четко опреде-
лить границы применения отдельных исследовательских методов и
рабочих приемов, выяснить и, по возможности, даже высчитать сте-
пень надежности ожидаемых в каждом случае результатов и т. д.
29 РгоЫёшу marxistickd jazykovSdy. Praha, 1962.
790
Статьи по общему языкознанию
Больше, чем любые другие направления, американский структура-
лизм раскрывает и показывает «кухню» лингвистического исследо-
вания, смело и откровенно экспериментирует в области эвристиче-
ских процедур, нередко увлекается операционалистскими определе-
ниями и, вместе с тем (особенно это относится к дескриптивистам), с
подчеркнутой щепетильностью стремится к непредвзятости исход-
ных посылок и к строгости и непротиворечивости описания. В ряде
случаев, однако, отсюда же проистекает и серьезная слабость иссле-
довательского подхода американцев. Стремление к непредвзятости и
боязнь «метафизики» приводили многих из американских лингвис-
тов к полному и принципиальному отказу от обращения к значению
языковых форм и тем самым, при последовательном проведении
этого принципа, к утрате самого объекта лингвистического изуче-
ния. Правда, полный отказ от значения обычно оставался в области
деклараций и носил фиктивный характер, но даже частичный отказ
от значения вредно отражался на исследовании и приводил к чрез-
вычайному утяжелению описания.
Философия неопозитивизма и прагматизма породила поразитель-
ное и демонстративное безразличие некоторых американских лин-
гвистов к вопросу о том, соответствует или не соответствует их кон-
цепция языковой действительности, стремление оценивать каждый
метод только с точки зрения простоты, экономичности и внутренней
непротиворечивости описания. Для Хэрриса, например, такая еди-
ница, как фонема, является лишь единицей описания языка, но
никак не единицей самого языка. Это же относится в трактовке ряда
американских лингвистов и к другим «эмическим» единицам (мор-
феме, «таксеме» и т. д.). В своих крайних проявлениях подобный
подход к лингвистическому описанию получил ироническое назва-
ние «hocus-pocus approach», то есть «подход фокусника», подход че-
ловека, для которого важно не то, насколько его теория соответству-
ет действительности, а то, насколько красиво она построена.
Безразличие к вопросам сущности, стоящей за явлением, сказы-
вается и в неприятии большинством американских лингвистов сос-
сюровской антиномии языка и речи, в характерном для школы
Блюмфилда понимании языка только как «совокупности фраз»
и т. п.30, в неучете или непоследовательном учете, особенно в рабо-
30 «Совокупность высказываний, которые могут быть произнесены в ре-
чевой общности, есть язык данной речевой общности» (Л. Блюмфилд. Ряд
постулатов для науки о языке, сокращенн. русск. перевод в кн. В. А. Зве-
гинцев. История языкознания XIX и XX в. ... Ч. II. С. 201). Интересно, что
очень близкое определение языка находим и у Хомского, однако у него
Основные направления структурализма
791
тах дескриптивистов, парадигматических рядов за счет исключи-
тельного внимания к синтагматическим и дистрибутивным отноше-
ниям (фиксируемым в тексте «окружениям» данного элемента).
Впрочем, любопытно, что от некоторых теоретических постула-
тов американским структуралистам приходится отказываться под
давлением самой практики исследовательской работы. Так, напри-
мер, Найда отмечает в 1958 году, что «значение, совершенно необ-
ходимый, хотя и часто отвергаемый помощник и друг науки, посте-
пенно находит свое признание»31. А новейшая теоретическая работа
Дж. Каца и П. Постала, вышедшая в 1964 году, открывается знаме-
нательным признанием: «В любом лингвистическом исследовании
необходимо строго различать понятия языка и речи. Хотя это разли-
чие является классическим для языкознания, по крайней мере, со
времен де Соссюра, современные лингвисты, под влиянием идей би-
хевиоризма и позитивизма, часто смешивают оба понятия. Поэтому
следует вновь подчеркнуть важность этого классического разли-
чия»32. В последних работах представителей порождающей грамма-
тики полностью «реабилитирована» и проблема значения, и пара-
дигматические ряды.
Рассмотрим вкратце достижения американских стуктуралистов в
изучении отдельных сторон языковой структуры.
В области фонологии надо отметить следующее. Фонему амери-
канские структуралисты определяют обычно как класс аллофонов
(то есть, в терминологии большинства европейских школ, — вариан-
тов фонемы), находящихся в отношениях дополнительной дистри-
буции: каждый аллофон встречается только в определенном наборе
окружений, в котором все другие аллофоны данной фонемы исклю-
чаются. Например, в русском языке [к0] (к огубленное) встречается
только перед губным гласным (кум, кот), а [к] (к неогубленное) —
только не перед губным гласным (каша, так). Разработана методика
сведения (объединения) аллофонов в фонемы. Некоторые американ-
ские лингвисты (Блок, Трейгер, Хоккет) специально подчеркивают,
что разные фонемы не могут быть представлены тождественными
аллофонами, то есть что границы классов, называемых фонемами, не
пересекаются. Это совпадает с позицией Л. В. Щербы и его школы.
фактически уже есть и понятие, более или менее адекватное «языку» евро-
пейских лингвистов (соссюровскому langue). Только Хомский называет это
понятие «грамматикой» (см. ниже, с. 794—795).
31 Цитирую по кн.: Основные направления структурализма. С. 195.
32 J. Katz, Р. Postal. An Integrated Theory of Linguistic Descriptions. Cam-
bridge, Mass., 1964. P. IX.
792
Статьи по общему языкознанию
Соответственно «автоматические», то есть позиционно-обусловлен-
ные, чередования (типа /s’ : z7 в просить : просьба) рассматривают-
ся в американской лингвистике обычно как чередования фонем. Все
это — черты реалистического подхода к фонеме в американском
языкознании, противостоящие упомянутому выше подходу Хэрриса.
С другой стороны, вряд ли оправдана тенденция дескриптивистов
расширить понятие фонемы на «супрасегментные», просодические
единицы33. Назвав, например, словесное ударение «фонемой», мы
ничего не прибавим к нашему знанию об ударении, а только заме-
ним более или менее четкое и определенное понятие фонемы как
минимальной линейной единицы довольно неопределенным и рас-
плывчатым понятием. Впрочем, сама по себе разработка в американ-
ском языкознании вопросов, просодической фонетики, а также «тео-
рии стыков», изучение комбинационных возможностей фонем внут-
ри морфем и на их границах представляет немалый теоретический и
практический интерес.
Наиболее значительны достижения американских лингвистов в
области грамматического анализа. Прежде всего имеется в виду об-
щая теория морфемы, тонкая разработка в дескриптивной лингвис-
тике методов выделения и идентификации морфем, гибкая типоло-
гия морфем, построенная на богатом и разнообразном материале
очень разных по своему строю языков. Отметим, что в концепциях
американского структурализма морфема является едва ли не самым
важным лингвистическим понятием, во всяком случае более важ-
ным, чем слово.
Блюмфилд определял морфему как «языковую форму, не обна-
руживающую частичного фонетико-семантического сходства с ка-
кой-либо другой формой»34. Отсутствие «частичного фонетико-
семантического сходства с другими формами» равносильно недели-
мости, минимальности морфемы в смысле Бодуэна. Вместе с тем в
концепции Блюмфилда есть еще одна важная черта, отвечающая бо-
дуэновскому пониманию морфемы: морфема еще сохраняет у
Блюмфилда свой линейный, сегментный характер, то есть соответ-
33 Уже Блюмфилд приводит в качестве примера фонемы, наряду с от-
дельными звуками, также «обычное английское словесное ударение, китай-
ские типа тона» (см. его «Ряд постулатов...» в кн.: В. А. Звегинцев. История
языкознания XIX и XX в. ... Ч. II. С. 203). Подробнее о «супрасегментных
фонемах» см. в кн.: Основные направления структурализма. С. 225—230.
34 L. Bloomfield. Language. N. У., 1933. Р. 161. Русский перевод этого
важнейшего труда Блюмфилда выйдет в скором времени в издательстве
«Прогресс». [Л. Блумфилд. Язык. М., 1968. — Прим, ред.}
Основные направления структурализма	793
ствует какой-то последовательности фонем, воплощается в каком-то
отрезке звуковой цепи. В дальнейшем в дескриптивной лингвистике
происходит расширение понятия морфемы (аналогичное отмечен-
ному выше расширению понятия фонемы). В число морфем вклю-
чаются и их супрасегментные эквиваленты, то есть внутренняя
флексия, порядок слов, ударение, интонация и т. д. — короче говоря,
все то, что Э. Сепир называл «грамматическими процессами»35. У
нас в курсах введения в языкознание супрасегментные морфемы де-
скриптивистов обычно фигурируют под несколько громоздким име-
нем «грамматические средства языка, функционально равнозначные
аффиксам».
Отношение морфемы к ее вариантам — алломорфам рассматрива-
ется как параллельное отношению фонемы к ее аллофонам. В этом
смысле морфема представляет собою класс алломорфов, объединен-
ных общностью значения и не противополагаемых друг другу в одина-
ковом окружении. Фонетическая реализация отдельных алломорфов
не играет при сведении их в морфему никакой роли, они могут быть
лишены какого бы то ни было звукового подобия или связи по чере-
дованию (например, -у в пишу и -м в ем являются алломорфами одной
морфемы). Более того, среди алломорфов одной морфемы могут встре-
чаться даже сегментные, супрасегментные и нулевые алломорфы. На-
пример, в английском языке окончание -s в cats, изменение /и:/ —> /i:/ в
feet и отсутствие окончания в форме множественного числа sheep суть
тоже алломорфы одной морфемы36. Этот подход дает возможность
более абстрактного, более обобщенного описания морфологии язы-
ка, хотя и резко расходится с нашей грамматической традицией.
Дескриптивисты обратили внимание на ряд более редких и «эк-
зотических» типов морфем, учет которых оказался важным в рамках
общей теории. Они продолжили исследования по морфологической
типологии языков, развернутые в американском языкознании Сепи-
ром и его школой, и подняли эти исследования на новую ступень37.
В области синтаксиса известный интерес вызывает разработанный
ими анализ по непосредственно составляющим38. Но более перспек-
тивным оказался в этой области трансформационный метод, при-
35 См. Э. Сепир. Язык. М.; Л., 1934. С. 45—63.
36 См., например: Г. Глисон. Введение в дескриптивную лингвистику.
М., 1959. С. 147—149.
37 См., в частности: Дж. Гринберг. Квантитативный подход к морфоло-
гической типологии языков // Новое в лингвистике. Вып. III. М., 1963.
С. 60—94.
38 См. в кн.: Основные направления структурализма. С. 272 и сл.
794
Статьи по общему языкознанию
шедший в конце 50-х и начале 60-х годов на смену дескриптивист-
ским методам исследования.
Принципиальная важность трансформационного метода и, шире,
так называемой порождающей грамматики (речь идет не только о
синтаксисе) состоит в следующем. Если другие методы ориентиро-
ваны на анализ языкового материала, на лингвистическое наблю-
дение и, соответственно, на продвижение от чувственной данности
речи, — речевого акта и текста — к раскрытию системы языка как
абстрактной сущности, стоящей за явлением, то порождающая
грамматика идет обратным путем. Она пытается воссоздать, хотя
пока еще и в очень грубых чертах, картину синтеза, развертыва-
ния, или, как сказано выше, «порождения» текста из заданных эле-
ментов системы и, в частности, на синтаксическом уровне, из эле-
ментарных «ядерных конструкций». Соответственно трансформаци-
онный метод целиком ориентирован на то, что Пешковский и Щерба
называли лингвистическим экспериментом, экспериментом в языко-
знании39. Грамматика определяется представителями трансформа-
ционного метода как механизм, порождающий правильные («отме-
ченные») предложения данного языка и только их40. Природный но-
ситель языка из информанта, снабжающего исследователя текстами,
превращается в контролера, которому предъявляются для проверки
«порожденные» лингвистом тексты, с тем, чтобы по степени прием-
лемости этих текстов можно было судить о пригодности или непри-
годности их порождающей модели.
Известно, что некоторые трансформации (например, активной
конструкции — в пассивную, утвердительного предложения — в во-
просительное или отрицательное и т. д.) широко использовались и в
доструктуралистской грамматике. В ряде случаев возможность или
невозможность того или иного преобразования служила объектив-
ным критерием для распознавания синтаксических омонимов. Шко-
ла Хомского стремится применить метод трансформаций последова-
тельно и единообразно ко всему языковому материалу. Главное
39 Ср. А. М. Пешковский. Принципы и приемы стилистического анализа
и оценки художественной прозы И А. М. Пешковский. Вопросы методики
родного языка, лингвистики и стилистики. М.; Л., 1930. С. 133;
Л. В. Щерба. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в
языкознании И В. А. Звегинцев. История языкознания XIX и XX в. ... Ч. II.
С. 368 и сл.
40 Ср., например: Н. Хомский. Синтаксические структуры // Новое в лин-
гвистике. Вып. II. М., 1962. С. 416, либо в кн.: В. А. Звегинцев. История язы-
кознания... Ч. II. С. 453.
Основные направления структурализма
795
внимание обращается при этом на синтаксис — область, в которой
такой подход уже оказался весьма плодотворным41. Менее известны
у нас, но также весьма интересны работы по трансформационной
морфологии и фонологии. В этих работах реальные грамматические
формы языка, взятые во всем многообразии их вариантов, выводятся
из минимального количества абстрактных и даже фиктивных репре-
зентаций, так называемых «искусственных основных форм» (artificial
underlying forms)42, постулируемых исследователем в виде некото-
рой стройной логической системы вместе с набором «циклических»
(то есть применяемых в строго определенной последовательности)
правил порождения.
Сказанное сейчас целесообразно проиллюстрировать примером.
В работе М. Халле, посвященной русскому спряжению43, формы
наст. врем, стою, стоишь и т. д. «порождаются» из абстрактной ос-
новы stoj + 'а, из которой выводятся и все другие формы глагола
стоять, с помощью следующей серии процедур: 1) к абстрактной
основе прибавляется тематический гласный II спряжения -i- и лич-
ные окончания-----и для 1 л. ед. ч., s для 2 л. ед. ч. и т. д., то есть stoj
+ 'а + i + и, stoj + 'а + i + s... и в 3 л. мн. ч. stoj + 'а + i + at‘, 2) к по-
лученным конструкциям применяется правило: «Гласный, который
следует непосредственно за морфемой, кончающейся ударяемым
гласным, становится ударяемым»44; 3) затем применяется следую-
щее по порядку правило: «Гласный на конце морфемы усекается, ес-
ли в пределах данного слова за ним следует гласный»45; 4) наконец,
применяется правило о реализации «безударных гласных неверхнего
подъема» в определенных условиях в виде [а]. Таким образом для
1 л. ед. ч. мы имеем: stoj + ’а + i + и —> stoj + 'а + 'i + и —> stoj + 'а +
'i + 'и —► stoj + 'i + 'и —> stoj + 'и —► staj + 'и.
41 Кроме указаний в предыдущей сноске работы Хомского ср., в частно-
сти, опубликованные в том же II выпуске сборника «Новое с лингвистике»
переводы работ 3. Хэрриса и Д. Уорса.
42 Понятие artificial underlying form введено еще Блюмфилдом (см.
L. Bloomfield. Language. Р. 218—219).
43 М. Халле. О правилах русского спряжения И American Contributions to
the Vth International Congress of Slavists. Sofia, 1963. The Hague, 1963.
44 Там же. С. 117. По-видимому, в такой широкой формулировке это
правило не всегда соответствует действительности: ср. случаи вроде вы-
удить, неуч.
45 М. Халле. Указ. соч. С. 116. И это правило сформулировано не совсем
точно: оно не действует, если первая морфема — приставка (см. выудить,
переулок, заумный, наощупь и т. д.).
796
Статьи по общему языкознанию
Точно так же «порождается» 3 л. мн. ч. staj + 'at. В остальных
лицах правило об усечении гласного на конце морфемы применяется
не дважды, а один раз, поскольку последняя морфема там не начина-
ется с гласного. Тем самым «тематический гласный» остается в «по-
рожденной» форме (staj + 'i + s ит. д.) не усеченным. Подобным же
образом производятся все изменения в последнем согласном основы,
связанные с «переходным» и «непереходным смягчением» ит. д.46
На «выходе», в конце длинной цепи остроумно и четко отработан-
ных процедур, мы, как правило, получаем реально существующие
формы47, но самый ход их порождения не только неадекватен дейст-
вительной истории этих форм (что само по себе неважно при син-
хроническом исследовании), но, по-видимому, далеко не адекватен и
их подлинным соотношениям в синхронии современного языка.
Можно сказать, что пока в конкретных работах, применяющих ра-
бочие приемы порождающей грамматики, имеется немало откровенно
произвольных, объективно необоснованных построений, немало тако-
го, что могло бы послужить наглядной иллюстрацией «метода фокусни-
ка». Но интересен и перспективен самый принцип «порождения» ре-
альных форм из постулируемых абстрактных моделей, стремление к
максимальному обобщению этих моделей (например, в нашем примере,
стремление выводить все формы каждого русского глагола из одной
абстрактной основы вместо традиционных двух48, постулирование еди-
нообразной морфологической структуры с тематическим гласным для
всех шести форм наст. вр. и т. д.). Недаром в последние годы приемы
порождающей грамматики и, в частности, трансформационный метод
исследования синтаксических структур все шире внедряется в прак-
тику работы не только американских, но и европейских языковедов49.
46 Кроме указанной статьи Халле, ср. еще Т. М. Лайтнер. О циклических
правилах в русском спряжении // Вопросы языкознания. 1965. № 2. С. 45—54.
47 Конечно, имеют место и исключения. Так, на Софийском съезде сла-
вистов в дискуссии по докладу Халле было отмечено, что по его правилам
глагол сосать должен в 1 л. ед. ч. звучать «сошу», а не сосу. Очевидно, и в
системе Халле приходится делать индивидуальные оговорки для отдельных
глаголов (как их приходится делать и в любом другом полном описании
русского спряжения).
48 Этот принцип применил еще Р. Якобсон в интересной статье о русском
спряжении, написанной в первые годы американского периода его деятель-
ности. См. R. Jakobson. Russian Conjugation И Word, 4 (1948). Р. 155—167.
49 Ср. последние работы А. В. Исаченко и его учеников в Чехословакии
и в ГДР, а у нас — в несколько ином плане — работы С. К. Шаумяна,
П. А. Соболевой и др.
Основные направления структурализма
797
Теперь кратко рассмотрим третье большое разветвление структу-
рализма— глоссематику. Глоссематика (от греч. уХыааа ‘язык’),
или, иначе, датский (копенгагенский) структурализм выступает на
историческую арену несколько позже, чем Пражский кружок, а
именно в ЗО-е годы (почти одновременно со школой Блюмфилда).
Виднейшими представителями глоссематики были Виго Брёндаль
(1887—1942), X. Ульдалль (1907—1957) и особенно — главный тео-
ретик этого течения Луи Ельмслев (1899—1965). По сравнению с
рассмотренными выше направлениями, глоссематика содержит
меньше ценного и интересного, особенно если иметь в виду прелом-
ление общей теории в конкретных исследовательских работах.
В теоретической концепции датских структуралистов опреде-
ляющим является рассмотрение языка как системы «чистых отно-
шений», убеждение, что только абстрагирование от «субстанции»
позволит языкознанию стать точной и обобщающей наукой. В «пла-
не содержания» отказ от субстанции, ведет к последовательному
устранению всего «экстралингвистического» в смысловой стороне
языковых фактов, к игнорированию реального значения языковых
единиц и исключительному учету одной только дифференциальной
«значимости». В «плане выражения» отказ от субстанции выглядит
как полное игнорирование материального «воплощения» языковых
единиц, их воплощения в определенном звуковом или графическом
материале. Для глоссематика неважно, берется ли язык в устной или
письменной форме, имеем ли мы дело со звуками или с буквами.
«Так как глоссематическая единица р во французском языке опреде-
ляется не своими материальными особенностями (взрывным харак-
тером, билабиальностью, отсутствием голоса), а функциями (в кото-
рые она вступает), безразлично, будет ли она проявляться как буква
р или как звук р. Единицы языковой формы по своей природе алгеб-
раичны, их можно обозначать совершенно по-разному и вполне про-
извольно»50. Конечно, на практике полное игнорирование субстан-
ции оказывается просто невозможным.
Принципиально дедуктивный и априористический характер об-
щих методов глоссематики делает эти методы мало пригодными в
50 А. Мартине. О книге «Основы лингвистической теории» Луи Ельм-
слева// Новое в лингвистике. Вып. 1. М., 1960. С. 452. Излагая теорию
Ельмслева, Мартине убедительно полемизирует с нею, показывая, что
письменная форма языка отнюдь не равноценна устной (см.: Там же. С. 460)
и что материальная звуковая субстанция фонемы никак не может быть без-
различна для лингвиста (с. 456—457).
798
Статьи по общему языкознанию
качестве инструмента конкретного лингвистического исследования.
Тем не менее и в построениях глоссематиков есть ряд понятий и по-
ложений, уточняющих наши представления о структуре языка и о
принципах его исследования.
Так, например, интересна общая формулировка принципа «ком-
мутации» и «коммутационной проверки»: если замена в «плане со-
держания» или в «плане выражения» одного элемента другим ведет
к изменению и в противоположном плане, мы имеем дело с разными
самостоятельными единицами, или инвариантами; в противном слу-
чае, то есть если изменение в одном плане не сопровождается изме-
нением в противоположном плане, речь идет лишь о вариантах од-
ной и той же единицы51. Фактически «коммутационная проверка»
широко используется представителями самых разных фонологиче-
ских школ при выявлении репертуара фонем, то есть при выяснении
фонематичности / нефонематичности акустико-артикуляторных раз-
личий. Например /g/ и /к/ в русском языке разные фонемы, потому
что, скажем, гора и кора имеют разное значение, но [g] взрывное и
[у] фрикативное — варианты одной фонемы, потому что южнорус-
ское произношение слова гора через [у] не сопровождается каким-
либо изменением в его значении. Тот же принцип применяется и в
других областях. Например рукой и рукою — варианты одной фор-
мы, так как они не различаются по значению, в отличие, скажем, от
рукой и рука', или ‘дядя со стороны матери’ и ‘дядя со стороны отца’
не составляют в современном русском языке разных семантических
единиц, так как не различаются «в плане выражения», в отличие, ска-
жем, от древнерусского языка, в котором существовали уй и стрый.
Заслуга Ельмслева состоит в обобщении всех этих типов случаев, в
том, что он сформулировал универсальный принцип, охватывающий
общей формулировкой факты любого яруса языковой структуры,
отношения между единицами любого уровня. Методологическая
важность принципа «коммутационной проверки» состоит в этой его
всеобщности, равно как и в том, что он исходит из неразрывной свя-
зи двух «планов» языка — «плана выражения» и «плана содержа-
ния», из идеи, что один «план» просто не существует для лингвиста
без другого, хотя между ними и не наблюдается полного совпадения.
Ценными и продуктивными представляются введенные глоссема-
тиками понятия интенсивного и экстенсивного члена грамматиче-
51 См. Л. Ельмслев. Можно ли считать, что значения слов образуют
структуру? И Новое в лингвистике. Вып. II. С. 126 и сл. Ср.: Его же. Проле-
гомены к теории языка // Новое в лингвистике. Вып. I. С. 331 и сл.
Основные направления структурализма
799
ской оппозиции. Интенсивный член характеризуется более ограни-
ченной сферой употребления, то есть более узким кругом функций,
чем член экстенсивный. Например, в русском и других славянских
языках совершенный вид выступает как интенсивный член видового
противопоставления, а несовершенный, обслуживающий более ши-
рокую зону и обладающий более широким диапазоном функций, как
экстенсивный член52. Понятия интенсивного и экстенсивного члена
оппозиции близки приведенным выше понятиям маркированного и
немаркированного члена в концепции Пражской школы, но, пожа-
луй, допускают более отчетливое и строгое определение. Важное их
преимущество заключается в том, что они ориентированы не на про-
блематичное «общее значение» грамматических форм, а на весь
диапазон их реальных употреблений, неизбежно отражающих их ре-
альную полисемию.
Не касаясь других моментов глоссематической теории и совсем
не затрагивая ни лондонской школы53, ни тех представителей струк-
турализма, которые стоят вне охарактеризованных здесь течений,
перейдем к общим выводам.
Мы видели, что, при наличии известного минимума особенно-
стей, общих всем рассмотренным нами течениям, эти течения от-
нюдь не составляют единого, монолитного целого. Структурализм
многолик, очень богат оттенками, тонко дифференцирован. Естест-
венно, что и наш подход к структурализму не должен быть огуль-
ным. Явно несостоятельны и даже безнадежны попытки упрямого
отрицания структурализма как целого, огульные и бесплодные упре-
ки в адрес структуралистов по поводу так называемой «дегуманиза-
ции науки о языке». Неправильной была бы, конечно, и позиция бе-
зоговорочного согласия со всем тем, что пишут структуралисты или
любые авторы, считающие себя структуралистами. То, что нам нуж-
но сейчас, — это внимательное, глубокое изучение теории и практи-
ки структурализма, сугубо дифференцированный подход к концеп-
циям структуралистов, к их исследовательской технике, деловая
критика того в их лингвистических и общефилософских взглядах,
что является неправильным, неприемлемым, идеалистическим, —
52 См. X. К. Сервисен. Вид и время в славянских языках // Вопросы гла-
гольного вида. М., 1962. С. 184 и сл. О понятиях интенсивного и экстенсив-
ного члена см. также К. Togeby. Les temps du fran^ais I I Lingua. IV. 1955.
P. 391.
53 О лондонском школе см. в кн.: Основные направления структурализ-
ма. С. 307 и сл.
800
Статьи по общему языкознанию
критика принципиальная и компетентная по содержанию и спокой-
ная по тону — и, самое главное, тщательный, целеустремленный от-
бор всего передового и ценного в структурализме, всего, что так или
иначе может быть взято на вооружение и творчески использовано
советской лингвистической наукой.
БИОГРАФИЧЕСКИЕ
МАТЕРИАЛЫ
Ю. С, Маслов
АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА1
Я родился 5 мая (22 апр. ст. ст.) 1914 г. Детство и раннюю мо-
лодость провел в Киеве. Мой отец, Сергей Иванович Маслов (1880—
1957), был профессором Киевского университета и чл.-корр. Акаде-
мии наук УССР, работал в области истории древней русской и укра-
инской литературы и в области истории книги. Мать, Елена Митро-
фановна Маслова, урожд. Шуляк (1887—1934), тоже была филологом
по образованию, но опубликовала лишь несколько литературоведче-
ских работ и нигде не служила, посвятив себя воспитанию детей —
меня и младшего брата Алексея (убит на фронте под Ленинградом в
сентябре 1941 г.).
В 1931 г. в Киеве, по окончании средней школы, я поступил на
немецко-английское отделение украинского Института лингвисти-
ческого образования. Здесь на лекциях проф. М. Я. Калиновича и в
руководимом им семинаре впервые заинтересовался общим языко-
знанием. В 1934 г. переехал в Ленинград и в 1937 г. окончил Лин-
1 Публикуемая «Автобиографическая справка» написана в конце 1980 г.
в связи с приближавшимся тогда его семидесятилетием по просьбе декана
филологического факультета проф. В. Д. Андреева.
К изложенным фактам жизни и творческой биографии Ю. С. Маслова
необходимо добавить, что он продолжал плодотворно работать и все после-
дующие годы: до 1985 г. заведовал кафедрой общего языкознания, до конца
дней оставался ведущим профессором кафедры, выступал с глубокими до-
кладами, публиковал книги, статьи в нашей стране и за рубежом, способст-
вовал открытию двух новых отделений при кафедре.
Полную библиографию научных работ Ю. С. Маслова и литературы о
нем предполагается подготовить к печати в ближайшие годы. {Прим. ред.
сб. «Семантика и коммуникация».)
804
Биографические материалы
теистический факультет Ленинградского университета по немецко-
му отделению. В университете, а затем и в аспирантуре университе-
та (1937—1940) работал под руководством акад. В. М. Жирмунско-
го. Одновременно занимался также общим и славянским языкозна-
нием, в частности старославянским языком, под руководством
акад. Л. В. Щербы и общим языкознанием под руководством акад.
И. И. Мещанинова. Из других ленинградских лингвистов большое
влияние оказал на мое развитие проф. С. Д. Кацнельсон. В 1940 г. я
защитил в Ленинградском университете кандидатскую диссертацию
«Возникновение сложного прошедшего в немецком языке».
Преподавательскую работу начал в 1934 г., еще будучи студен-
том (преподавал немецкий язык в средней школе), а с 1936 г. пре-
подаю в высшей школе. В 1940—1941 гг. заведовал кафедрой язы-
кознания во 2-м Ленинградском пединституте иностранных языков
и читал там курс введения в языкознание и истории немецкого
языка.
С первых дней Великой Отечественной войны, в июне 1941 г.,
был мобилизован в ряды Советской Армии. В 1942 г. на Северо-
Западном фронте вступил в кандидаты, а в 1944 г. — в члены
Коммунистической партии. В сентябре 1944 г., будучи майором
Советской Армии, впервые побывал в Болгарии. Глубокое впечат-
ление произвел на меня тогда всенародный подъем, свидетелем
которого я был в Софии и в Варне, в Добриче, Провадии, Враце, в
с. Лютиброд и в других местах. Тогда я увлекся историей и куль-
турой Болгарии, начал заниматься болгарским языком и болгари-
стикой.
В 1946 г. я возвратился в Ленинград и возобновил преподава-
тельскую работу в Ленинградском университете. Читал лекции по
введению в языкознание и по истории и теоретической грамматике
болгарского языка, вел практические занятия, связанные с этими
курсами. В 1950—1960 гг. работал также в Институте славяноведе-
ния АН СССР, где участвовал в коллективной теме по болгарской
грамматике. В 1957 г. в Ученом совете Института славяноведения в
Москве защитил докторскую диссертацию «Глагольный вид в со-
временном болгарском языке». В 1959 г. был утвержден в звании
профессора. С 1960 г. заведую кафедрой общего языкознания в Ле-
нинградском университете, читаю курсы введения в языкознание,
общего языкознания, спецкурсы по общему и славянскому языко-
знанию, руковожу аспирантами.
Мои научные работы посвящены вопросам славянского, общего и
германского языкознания, прежде всего — проблемам грамматики, в
Автобиографическая справка
805
первую очередь аспектологии, т. е. учению о глагольном виде и со-
предельных с ним явлениях. Наиболее важные работы — цикл ста-
тей (1949—1964) и книга (1963) о глагольном виде в болгарском
языке; статьи (начиная с 1948 г.) по аспектологии русского, других
славянских и отчасти некоторых неславянских языков и по общей и
сопоставительной аспектологии; книги «Очерк болгарской грамма-
тики» (1956) и «Введение в языкознание» (1975). Далее отмечу ста-
тьи по теории морфемы и морфологического членения (1953—1978),
по теории чередований (1965—1979), по вопросам графики и орфо-
графии (1952—1974), по уровням языковой структуры (1967—1968),
а также составление и редактирование сборника переводов работ за-
рубежных лингвистов «Вопросы глагольного вида» (1962). В на-
стоящее время в Москве и в Софии подготавливается издание моей
«Грамматики болгарского языка» (коренная переработка «Очерка»
1956 г. — добавлен раздел синтаксиса, совершенно перестроено рас-
смотрение словообразования, написано теоретическое введение,
сильно переделаны и другие части книги).
В качестве докладчика я принимал участие в работе ряда между-
народных конференций и съездов: международного совещания сла-
вистов в Белграде (1955), IV, V и VI международных съездов слави-
стов (Москва, 1958; София, 1963; Прага, 1968), X и XII международ-
ных конгрессов лингвистов (Бухарест, 1967; Вена, 1977). Выезжал
для чтения лекций по вопросам славянского и общего языкознания в
Болгарию (трижды), в Чехословакию, Венгрию, Англию, Австрию и
Данию согласно приглашениям университетов и научных учрежде-
ний этих стран.
В 1943 г. на Северо-Западном фронте был награжден орденом
Красной Звезды, а в 1963 г., в дни празднования 1100-летия славян-
ской письменности, болгарским орденом Кирилла и Мефодия I сте-
пени.
Являюсь председателем секции общего языкознания Научно-
методического совета по высшему филологическому образованию
при Минвузе СССР и членом Научного совета по теории советского
языкознания при Академии наук СССР.
С 1938 г. я женат. Жена — Сарра Семеновна Лашанская — язы-
ковед, доктор филологических наук, доцент кафедры скандинавской
филологии Ленинградского университета2. Наш сын, С. Ю. Маслов —
2 Сарра Семеновна Лашанская умерла в ночь на 11 сентября 1990 г., че-
рез две недели после смерти Юрия Сергеевича. (Прим. ред. сб. «Семантика
и коммуникация».)
806
Биографические материалы
математик, доктор физ.-мат. наук, работает ст. науч. сотр. одного из
ленинградских научно-исследовательских институтов3.
Дополнительные сведения см. в статьях, появившихся в связи с
моим 60-летием в СССР (Бондарко А. В., Дмитриев П. А., Фоняко-
ва О. И. Юрий Сергеевич Маслов (К 60-летию со дня рождения) //
Научные доклады высшей школы. Филологические науки. 1974.
№ 6; Зиндер Л. Р. Ю. С. Маслов. К 60-летию со дня рождения //
Вестник Ленингр. ун-та. 1974. № 8. С. 159—160) и в Болгарии (Анд-
рейчин Л., Иванова К. Проф. Юрий Сергеевич Маслов на шейсет го-
дини И Български език. Год XXIV. 1974. Кн. 6. С. 487—489; Тарасо-
ва Л. Н. Кавалер на ордена «Кирил и Мефодий» // Днес и утро. 1974.
№ 10), а также в различных рецензиях на мои работы (Попов К. По
въпроса за «българским конюктив» // Език и литература. Год XVII.
1963. № 5. С. 100—106; Иванчев Св. Важен труд въерху морфоло-
гията на българския глаголен вид// Български език. Год XV. 1965.
Кн. 4—6; Молошная Т. Н. О категории вида русского глагола в рабо-
тах Ю. С. Маслова и А. В. Исаченко И Лингвистические исследова-
ния по общей и славянской типологии / Отв. ред. М. М. Гухман. М.,
1966. С. 237—241; Иванов М. Ценен труд на съветски учен за съвре-
менен български език// Български език и литература. 1967. Кн. 5.
С. 59—64), в частности в рецензии на «Введение в языкознание» (...)
Список моих работ, опубликованных в «Български език» (1974.
Т. 24. Кн. 6), содержит отдельные неточности. В частности, в рубри-
ку «За него» ошибочно отнесены №89, 90, 91, 93, подлежавшие
включению в основную часть списка... Из ряда учеников, прохо-
дивших под моим руководством аспирантуру, хочу особо выделить
здесь двоих: 1) А. В. Бондарко, ныне д-ра филол. наук, ст. науч. сотр.
Института языкознания, проф. Пединститута им. Герцена в Ленин-
граде и 2) Г. К. Венедиктова, канд. филол. наук, ст. науч. сотр. Ин-
ститута славяноведения и балканистики АН СССР в Москве.
3 Сергей Юрьевич Маслов трагически погиб в автомобильной катастро-
фе 29 июля 1982 г. в возрасте 43 лет. (Прим. ред. сб. «Семантика и комму-
никация».)
Л. А. Вербицкая
СЛОВО О МАСЛОВЕ
Юрий Сергеевич Маслов! Удивительный человек, истинный ин-
теллигент, настоящий ученый, гордость и слава нашей филологиче-
ской науки.
Почти вся жизнь Юрия Сергеевича связана с Петербургским уни-
верситетом. Лишь самое начало его творческой жизни проходило в
Киеве, где Юрий Сергеевич родился и учился в украинском Инсти-
туте лингвистического образования, а в 1934 г. уже преподавал не-
мецкий язык на курсах комсостава в Киеве.
Отец — известный филолог-славист, член-корреспондент Акаде-
мии наук Украинской ССР Сергей Иванович Маслов; учителя —
Виктор Максимович Жирмунский, руководивший занятиями по гер-
манистике, и Лев Владимирович Щерба, учивший славистике.
Учитель, соавтор и друг в течение всей жизни — Лев Рафаилович
Зиндер.
Широкий диапазон научных исследований, глубина подхода к
языковым явлениям характеризуют всю научную деятельность
Юрия Сергеевича.
Кандидатская диссертация, защищенная в 1940 г. под руковод-
ством В. М. Жирмунского, была посвящена проблемам германского
перфекта; докторская — в 1957 г. связана с вопросами глагольного
вида в болгарском языке.
А перед этим — огромная работа по изучению теоретических во-
просов грамматики германских языков, углубленное изучение гла-
гольных категорий в славянских языках, создание теории славянско-
го глагольного вида, развитие идей Потебни и Фортунатова.
Юрий Сергеевич разрабатывал многие проблемы общего языко-
знания, опираясь на лучшие традиции филологической науки Петер-
808
Биографические материалы
бургского университета: теорию языковых уровней и знаковую тео-
рию языка, проблему морфемы, морфологической структуры слова и
морфологической типологии языков, вопросы омонимии и синони-
мии, типы звуковых чередований и теоретические проблемы письма.
В научном наследии Ю. С. Маслова можно выделить три основ-
ных и взаимосвязанных направления, реализующих единую обще-
языковедческую концепцию ученого.
Во-первых, развитие теории изучения глагольного вида в самосто-
ятельную область лингвистики — аспектологию. Именно Ю. С. Мас-
лов создал целостную систему основных понятий современной ас-
пектологии. На материале древних и живых германских и славян-
ских языков Юрий Сергеевич показал процессы возникновения и
функционирования глагольной видо-временной системы, соотноше-
ние грамматической категории вида и способов глагольного дейст-
вия. «Глагольный вид в современном зарубежном языкознании»
(1962), «К основаниям сопоставительной аспектологии» (1978),
«Очерки аспектологии» (1984), научные доклады на факультетских
конференциях — во всех этих работах прослеживается живая мысль
Юрия Сергеевича, поражает логика рассуждений и глубина проник-
новения в суть лингвистических явлений.
Второе направление и любовь всей жизни — болгаристика. Пер-
вая книга Ю. С. Маслова — «Очерк болгарской грамматики» (1956).
Спустя 25 лет появляется первая в нашей стране «Грамматика бол-
гарского языка», которая одновременно вышла и в Софии.
За фундаментальные работы по болгарской грамматике Юрий
Сергеевич был удостоен ордена Кирилла и Мефодия и звания почет-
ного доктора Софийского университета.
Третья область интересов Ю. С. Маслова — различные проблемы
общего языкознания и его истории. Почти 30 лет Юрий Сергеевич
возглавлял кафедру общего языкознания, многие годы читал основ-
ные теоретические курсы («Введение в языкознание», «Общее язы-
кознание», «История лингвистических учений»), различные спец-
курсы по широкому спектру проблем общего языкознания.
Лекции, общение со студентами много значили для Юрия Серге-
евича. Он заставлял студентов думать, находить правильные ответы
на сложные вопросы, которые возникали при анализе языковой ма-
терии, постоянно искал новые, интересные для студентов формы за-
нятий.
И уже будучи больным, закончив последнюю лекцию последне-
го в жизни курса, радовался, что довел его до конца, завершил
учебный год.
Л. А. Вербицкая. Слово о Маслове
809
Он был удивительным человеком во всем: огромный талант, раз-
носторонняя эрудиция, необыкновенная скромность, деликатность,
высокая филологическая культура, острый ум, блестящая лекторская
одаренность и простота, даже некоторая застенчивость. С одной
стороны, интеллигентность, мягкость — и необыкновенная сила во-
ли, какой-то внутренний стержень — с другой.
А речь Юрия Сергеевича! Приехав в Ленинград из Киева, он в
совершенстве овладел петербургским произношением и особенности
этого варианта нормы сохранил на всю жизнь. Помните, как произ-
носил он слово интеллигенция, с некоторым смягчением (с’), и ко-
нечно произносил (кап’её’па)?
И еще — огромная любовь к жене и другу, видному ученому-
скандинависту Сарре Семеновне Масловой-Лашанской, трогатель-
ная забота о ней в течение всей жизни.
Студенты-филологи начинают проникать в сложный мир языко-
знания с помощью учебника Юрия Сергеевича «Введение в языко-
знание». Учебник этот — результат чтения лекций по этому курсу в
течение многих лет, результат раздумий автора о различных разде-
лах науки о языке. И о чем бы ни писал Ю. С. Маслов: о морфоло-
гии, морфонологии, лексикологии, типологии, фонетике, теории
письма, — во всем виден ученый-исследователь, умеющий просто и
доступно рассказывать о сложных языковых явлениях.
Удивительно то, что книга эта нужна всем: студентам, аспиран-
там, молодым преподавателям, профессорам — каждый находит в
ней свое и часто что-то новое и интересное.
Всех, кто знал Юрия Сергеевича и работал с ним, не оставляет
чувство вины: он был достоин самых высоких научных наград и по-
четных званий и не получил их. Но он всегда ощущал любовь и бла-
годарность студентов, учеников, коллег, друзей, и, наверное, это по-
могало ему жить.
Ученики Юрия Сергеевича продолжают развивать его идеи, кол-
леги и друзья помнят его всегда, и поэтому он с нами.
Л. Р. Зиндер
Ю. С. МАСЛОВ — ОБЩИЙ ЯЗЫКОВЕД
(несколько слов об ученике)
Юрий Сергеевич Маслов появился в Ленинградском университе-
те в 1934 году. Из тогдашних его преподавателей остался в живых я
один, но я уверен, что не только я обратил внимание на серьезное и,
можно сказать, зрелое отношение Юрия Сергеевича к науке. Надо
думать, что своими интересами он, кроме личных лингвистических
способностей, был обязан своему отцу — Сергею Ивановичу, одно-
му из ведущих профессоров филологического факультета Киевского
университета, и, особенно, другу их семьи, незаурядному учено-
му — Михаилу Яковлевичу Калиновичу, более известному у нас как
автор русско-украинского словаря. Как вспоминает одна из ближай-
ших учениц Калиновича — И. П. Сунцова, у которой Юрий Сергее-
вич участвовал в семинаре по древнеиндийскому эпосу, именно Ми-
хаил Яковлевич уговорил родителей Юрия Сергеевича отпустить его
в Ленинград, когда в Киеве закрыли университет и открыли педаго-
гический институт — 1нститут народным освпи.
В Ленинградском университете Юрий Сергеевич поступил на
второй курс руководимого В. М. Жирмунским немецкого цикла ка-
федры романо-германской филологии; кроме того, он продолжал за-
ниматься и санскритом.
Первым серьезным шагом Юрия Сергеевича в науку была защи-
щенная им в 1940 г. кандидатская диссертация, посвященная анали-
зу германского перфекта в противопоставлении претериту. Тема эта
с общелингвистической точки зрения связана с тогда еще мало раз-
работанной проблемой скрытых грамматических значений и катего-
рий. Проведенный Ю. С. Масловым глубокий анализ этого противо-
Л. Р. Зиндер. Ю. С. Маслов — общий языковед
811
поставления, считавшегося в то время в германистике, вслед за
В. Штрайтбергом, аналогом противопоставления совершенного и
несовершенного вида славянских языков, позволил Юрию Сергее-
вичу опровергнуть его теорию.
Дальнейшее исследование этого вопроса привело его к занятиям
славянскими языками, и он пишет в основном на материале болгар-
ского языка докторскую диссертацию, которая представляет собой
важную веху в становлении новой общелингвистической дисципли-
ны — аспектологии. Его кредо в этом направлении, заключающееся
в тонком различении грамматической категории вида и скрытой ка-
тегории предельности-непредельности, наиболее полно было сфор-
мулировано в его книге «Очерки по аспектологии»1.
Методологическое значение аспектологии для лингвистики в це-
лом Ю. С. Маслов сформулировал в главе 1 «Типология славянских
видо-временных систем и функционирование форм претерита в
„эпическом14 повествовании» коллективной монографии следующим
образом: «В современной науке о языке все более актуальным ста-
новится изучение реального, живого функционирования языковой
системы в разнообразных речевых ситуациях и в различных типах
текстов. Задача такого изучения ставится и по отношению к отдель-
ным фрагментам системы языка — отдельным функционально-
семантическим и грамматическим системам и подсистемам, в част-
ности, к таким важным для структурирования текста, как система
видо-временных категорий и форм»2. Не построение абстрактных
схем, а выявление реального «функционирования языковой систе-
мы» — вот в чем Юрий Сергеевич видел задачу языковедения, и в
частности аспектологии. С нее он начал свою научную деятельность,
ей он, как мы видим, оставался верен до конца своих дней.
Однако Юрий Сергеевич не замыкался на этой теме, среди его
трудов мы находим немало работ, посвященных самым разным формам
языка. Будучи убежденным приверженцем учения основоположни-
ков Ленинградской лингвистической школы И. А. Бодуэна де Кур-
тенэ и Л. В. Щербы, Ю. С. Маслов стремился понять и раскрыть
язык как единое целое и увидеть в разных языках, в каждом из них в
отдельности то общее, что проявляется в неразрывности понятий
«человек» и «язык». «Нет языка — нет человека», «нет человека —
нет языка».
1 Маслов Ю. С. Очерки по аспектологии. Л., 1984. (См. также наст, изд.,
с. 21—302. —Прим, ред.)
2 Теория грамматического значения и аспектологические исследования.
Л., 1984. С. 22.
812
Биографические материалы
Ценя в Юрии Сергеевиче указанные качества, Б. А. Ларин и при-
влек его к чтению курса «Введение в языковедение», а затем и пере-
дал ему заведование кафедрой общего языкознания.
Едва ли можно оспаривать, что важнейшее место в научном на-
следии Ю. С. Маслова занимает его «Введение в языкознание», вы-
шедшее в свет в двух изданиях — в 1975 г. и в 1987 г. Хотелось бы
отметить, что для заслуживающего звания университетского про-
фессора читаемый им курс, а также написание соответствующего
учебника — это высокое научное творчество3, в котором без упро-
щенчества излагается система знаний, основанная на теоретических
предпосылках, принимаемых автором.
В упомянутом учебнике мы находим множество важных мыслей,
характеризующих его взгляды. Во вступительных замечаниях (во
2-м издании они названы «Что такое наука о языке?») дается такое
определение языковедения: «Языковедение (языкознание, лингвис-
тика) — наука, изучающая языки (в принципе — все существующие,
когда-либо существовавшие и могущие возникнуть в будущем), а тем
самым, и человеческий язык вообще. Внутри языковедения ус-
ловно (разрядка моя. — Л. 3.) различают частное и общее языкове-
дение»4. Об общем языковедении сказано: «Общими особенностями
человеческого языка занимается общее языковедение. Оно исследу-
ет сущность и природу языка, проблему его происхождения и общие
законы его развития и функционирования, оно разрабатывает самые
методы исследования языков»5.
Далее в главе первой следуют рассуждения о сущности языка, о
его функциях, о языке и речи. Интересно отметить, что в разъясне-
нии этих понятий Ю. С. Маслов в 1-м и 2-м изданиях идет разными
путями; в 1-м издании это путь чисто лингвистический, а во 2-м, так
сказать, более широкий. Здесь он начинает с констатации, что «об-
щение в широком смысле слова существует не только в человече-
ском обществе, но и в животном мире, а в наши дни мы должны
также учитывать общение человека с машиной. Во всех случаях об-
щение есть передача некоторой информации, преднамеренно или же
непроизвольно посылаемой отправителем ее и воспринимаемой по-
3 Напомню, что знаменитый профессор О. Хвольсон прославился своим
учебником физики, а не собственными исследованиями. То же можно ска-
зать и об акад. В. И. Смирнове, авторе учебника высшей математики для
технических вузов, который славился тем, что он знает всю математику.
4 Маслов Ю. С. Введение в языкознание. М., 1975. С. 3.
5 Там же.
Л. Р. Зиндер. Ю. С. Маслов — общий языковед
813
лучателем»6. После ссылки на И. П. Павлова Ю. С. Маслов продол-
жает: «Человеческое общение — феномен, глубоко отличный от того,
что мы наблюдаем в мире животных, качественно более
сложный. Человеческое общение осуществляется главным обра-
зом с помощью звукового языка (а также с помощью письма и в дру-
гих — производных по отношению к языку — формах). Вместе с
тем, заметную роль в общении людей играют и невербальные (не-
языковые) формы, в своих истоках общие у человека и животных»7.
Имеются в виду мимика и жесты.
Говоря о функциях языка, Юрий Сергеевич называет наряду с
коммуникативной мыслеформирующую функцию. Совершенно оче-
видно, что он имеет в виду не функцию языка, т. е. его предназначе-
ние для некоей цели, а свойство языка, его онтологическую сущ-
ность. Вне языка нет мысли.
Безусловно удался Юрию Сергеевичу раздел «Язык и речь». В
современной лингвистической литературе, в частности в так назы-
ваемой «лингвистике текста», имеется много сложных определений
текста. Юрий Сергеевич, отправляясь от щербовской триады — рече-
вая деятельность, языковая система, языковой материал, — говорит
о проявлении речевой деятельности в речевом акте, в котором созда-
ется текст, т. е. «речевое произведение любой протяженности — от
однословной реплики до целого рассказа, поэмы или книги»8.
Тема данной статьи не требует того, чтобы останавливаться на
всех разделах рассматриваемой книги. Остановлюсь лишь еще на
одном, близком мне, разделе фонетики (фонологии). Юрий Сергее-
вич был одним из последовательных представителей Ленинградской
фонологической школы. В методическом отношении очень удачно
разъясняются понятия фонемы, аллофонемы, фона. Термином «фо-
нема» Юрий Сергеевич хотел подчеркнуть единство понятий «фо-
нема» и «аллофонема». Заканчивает он так: «Фонема есть „общее“,
ее варианты (т. е. аллофоны. — Л. 3.) — „особое", а ее экземпляры
(т. е. фоны. —Л. 3.) — „отдельное", „единичное", в котором вопло-
щается это общее и особое»9. Итоговое определение фонемы звучит
так: «Фонемой называется кратчайшая звуковая единица данного
языка, способная быть в нем единственным внешним различителем
экспонентов морфем и слов»10. Учебник Ю. С. Маслова — единст-
6 Маслов Ю. С. Введение в языкознание. 2-е изд. М„ 1987. С. 7.
7 Там же. С. 7—8.
8 Там же. С. 11.
9 Там же. С. 53.
10 Там же. С. 54.
814
Биографические материалы
венный, в котором говорится о языках слогового строя. (Разумеется,
речь не идет об учебниках для востоковедов.)
Завершая эти заметки, еще раз хочу отметить, что Ю. С. Маслов
от германистики через славистику пришел к общему языковедению.
Юрий Сергеевич отличался широтой взглядов и всегда был открыт
для всего нового и прогрессивного в науке.
СПИСОК НАУЧНЫХ РАБОТ Ю. С. МАСЛОВА1
Ю. С. Маслов — автор около 150 научных работ, которые публи-
ковались, помимо русского, на болгарском, английском, немецком и
чешском языках, а также переводились на английский, испанский и
венгерский языки.
Полный список опубликованных трудов Ю. С. Маслова печатает-
ся впервые2. В него входят семь монографий (не считая переизда-
ний), около 90 статей и рецензий, 14 статей в энциклопедических
изданиях, а также тезисы докладов и выступлений на конференциях,
переводы и комментарии к редактируемым сборникам. Отдельно
приводится список посмертных публикаций (после 1990 г.) и список
редактировавшихся Ю. С. Масловым монографий и сборников.
В списке научных работ Ю. С. Маслова указываются, помимо
выходных данных каждой публикации, имеющиеся рецензии на нее,
а также сведения о переизданиях, переводах и близких по содержа-
нию работах автора (сокращенных или расширенных по сравнению с
упоминаемой публикацией). Знаком «*» помечены работы, публи-
1 В основу приводимых библиографических материалов положены ру-
кописи, подготовленные самим Ю. С. Масловым в 1984—1985 гг. для (не-
состоявшегося) издания персональной библиографии под редакцией
А. М. Бушуя. Списки дополнены некоторыми не учтенными в нем неболь-
шими работами, а также посмертными публикациями. Рукописи предостав-
лены А. В. Бондарко и Е. С. Масловой. Библиографические списки отредак-
тированы и подготовлены к печати Т. А. Майсаком.
2 В 1974 г. в связи с 60-летнем Ю. С. Маслова в журнале «Български
език» был опубликован список его трудов на начало 1974 года (см. ниже
«Материалы о Ю. С. Маслове», № 4); данный список, по свидетельству са-
мого Ю. С. Маслова, «содержит некоторые неточности» (см. выше «Авто-
биографическую справку», с. 806).
816
Список научных работ Ю. С. Маслова
куемые в настоящем издании, в том числе вошедшие (в ряде случаев
в переработанном виде) в «Очерки по аспектологии».
1940
1. Возникновение сложного прошедшего в немецком языке: Тез.
дис. ... канд. филол. наук. ЛГУ, 1940. Отд. отт. 7 с.
1948
*	2. Вид и лексическое значение глагола в современном русском
литературном языке// Изв. АН СССР. Отд-ние лит. и яз. 1948. Т. 7.
Вып. 4. С. 303—316.
[Переизд.: № 124. С. 48—65.]
*	3. Из истории второго причастия германских языков И Язык и
мышление. XI / Отв. ред. И. И. Мещанинов. М.; Л.: Изд-во АН
СССР, 1948. С. 194—207.
1949
4. Из наблюдений над категориями вида и времени в современном
болгарском языке: Аорист глаголов несовершенного вида И Докл. и
сообщ. филол. фак. Ленингр. ун-та. Вып. 1. Л., 1949. С. 138—150.
* 5. К вопросу о происхождении посессивного перфекта // Учен,
зап. ЛГУ. 1949. № 97. Сер. филол. наук. Вып. 14. С. 76—104.
[Переизд.: № 124. С. 224—248 (перераб.).]
1951
6.	Критические заметки по болгарской грамматике (Рец. на кн.:
Л.Д. Андрейчин. Грамматика болгарского языка. М., 1949.) // Учен,
зап. Ин-та славяноведения АН СССР. Т. 4. М., 1951. С. 364—372.
7.	Сталинские труды по языкознанию и изучение славянских
языков // Вести. ЛГУ. 1951. № 5. С. 45—66.
8.	Научная сессия Ленинградского университета 1950 г. Секция
филологии: [Хроника] // Вестник ЛГУ. 1951. № 5. С. 177—180.
1952
9.	О морфологических средствах современного болгарского язы-
ка // Учен. зап. ЛГУ. № 156. Сер. филол. наук. Вып. 15. Вопросы
грамматического строя и словарного состава языка. I / Отв. ред.
С. Г. Бархударов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1952. С. 155—193.
Список научных работ Ю. С. Маслова
817
10.	О некоторых спорных вопросах нормативной грамматики,
орфоэпии и орфографии болгарского литературного языка // Краткие
сообщ. Ин-та славяноведения АН СССР. Вып. 7. Вопросы славян-
ского языкознания. М.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 28—46.
1953
11.	К вопросу о морфеме // ЛГУ. Науч, сессия 1952—1953 гг.:
Тез. докл. по секции филол. наук. Л., 1953. С. 29—31.
[Развитие данной темы: № 33, 84—85, 104, 149.]
12.	Новая попытка периодизации истории болгарского языка: (По
поводу ст.: Вл. Георгиев. Опыт за периодизация на историята на
българския език // Изв. на Ин-та за български език. Кн. 2. София,
1952) И Вопросы языкознания. 1953. № 5. С. 103—108.
13.	О морфологическом членении глагольных форм и морфоло-
гической классификации глаголов в современном болгарском лите-
ратурном языке: [Докл. и заключ. слово] // Краткие сообщ. Ин-та
славяноведения АН СССР. Вып. 10. Основные вопросы грамматики
современного болгарского литературного языка: Обсуждение проек-
та «Основные вопросы болгарской грамматики» на совещании в ИС
АН СССР 12—14 мая 1952 г. / Отв. ред. С. Б. Бернштейн. М.: Изд-во
АН СССР, 1953. С. 68—92, 104—107.
14.	[Выступление на совещании по болгарской грамматике] //
Краткие сообщ. Ин-та славяноведения АН СССР. 1953. Вып. 10.
С. 56—61.
15.	Имперфект глаголов совершенного вида в славянских языках
// Вопросы славянского языкознания. Вып. 1 / Отв. ред. С. Б. Берн-
штейн. М.: Изд-во АН СССР, 1954. С. 68—138.
Рецензия: Н. Kolln. Sov£tska jazykov&la. V. 1955. S. 456—459.
[Переизд.: № 124. С. 111—143 (фрагмент).]
1955
16.	Изучение южных и западных славянских языков в СССР за
последние 10 лет: [Докл. сов. делегации на междунар. совещании
славяноведов в Белграде]. М.: Изд-во АН СССР, 1955. Отд. отт.
24 с.
[Переизд.: № 24.]
17.	К вопросу о системе форм пересказывательного наклонения //
Сб. в чест на академик Александър Теодоров-Балан по случай девят-
818
Список научных работ Ю. С. Маслова
десет и петата му годишнина. София: Българската академия на нау-
ките, 1955.С. 311—318.
18.	О своеобразии морфологической системы глагольного вида в
современном болгарском языке // Краткие сообщ. Ин-та славянове-
дения АН СССР. 1955. Вып. 15. С. 28^47.
1956
19.	Из проблематики славянского глагольного вида // ЛГУ. Науч,
сессия 1955—1956 гг.: Тез. докл. по секции филол. наук. Л., 1956.
С. 38—41.
20.	Международное совещание славяноведов в Белграде: [Хрони-
ка] // Вопросы языкознания. 1956. № 1. С. 156—159.
21.	Очерк болгарской грамматики: Учеб, пособие для ун-тов. М.:
Изд-во лит. на иностр, яз., 1956. 292 с.
Рецензии: 1) К. Horalek И International Journal of Slavic Linguis-
tics and Poetics. 1959. 1—2. P. 298—300; 2) R. Bernard 11 Re-
vue des etudes slaves. 1959. 36. P. 355; 3) Cm. Стоянов. Забе-
лежителен синтетичен труд по българска граматика // Списа-
ние на Българската академия на науките. 1960. Кн. 3.
С. 112—118; 4) М. Иванов. Ценен труд на съветския учен за
съвременен български език // Български език и литература.
1967. 5. С. 59—64.
[Переработка (в расширенном виде): № 109.]
22.	Рец.: Ant. Dostal. Studie о vidovem systemu v staroslovdnStinS.
Praha, 19541I Вопросы языкознания. 1956. № 3. С. 116—124.
1957
23.	Глагольный вид в современном болгарском языке: Автореф.
дис. ... докт. филол. наук. Л., 1957. 27 с.
[Публ. дис. (в сокр.): № 30.]
24.	Изучение южных и западных славянских языков в СССР за
последние 10 лет // Beogradski Medunarodni Slavistidki Sastanak (15—
21.IX. 1955). Beograd, 1957. C. 229—240.
[= Переизд. № 16.]
1958
25.	[Каковы основные задачи и проблемы типологии славянских
языков?] // Сб. ответов на вопросы по языкознанию: (К IV Между-
нар. съезду славистов). М., 1958. С. 14—17.
Список научных работ Ю. С. Маслова
819
26.	[Каково было видовое значение глагольных основ в прасла-
вянском языке?] // Сб. ответов на вопросы по языкознанию:
(К IV Междунар. съезду славистов). М., 1958. С. 100—103.
27.	По въпроса за видовата дефективност (несъотносителност на
глаголите от свършен и несвършен вид) в българския и в руския език
И Български език. 1958. Год 8. № 6. С. 499—513.
[На рус. яз.: № 49.]
28.	Роль так называемой перфективации и имперфективации в
процессе возникновения славянского глагольного вида: [Докл. на
IV Междунар. съезде славистов, Москва. 1—10 сентября 1958 г.] М.:
АН СССР, 1958. Отд. отг. 39 с.
[Переизд.: № 35.]
1959
29.	Вопросы происхождения глагольного вида на IV Междунар.
съезде славистов // Вопросы языкознания. 1959. № 2. С. 151—157.
30.	Глагольный вид в современном болгарском литературном
языке (значение и употребление) // Вопросы грамматики болгарско-
го литературного языка / Отв. ред. С. Б. Бернштейн. М.: Изд-во АН
СССР, 1959. С. 157—312.
Рецензия: Т. Н. Молошная. О категории вида русского глагола в
работах Ю. С. Маслова и А. В. Исаченко // Лингвистические
исследования по общей и славянской типологии. М., 1966.
С. 237—241.
[Переизд.: № 124. С. 143—180 (фрагмент, перераб.).]
*	31. Категория предельности / непредельности глагольного дейст-
вия в готском языке И Вопросы языкознания. 1959. № 5. С. 69—80.
[Переизд.: № 124. С. 209—224 (перераб.).]
♦	32. Zur Entstehungsgeschichte des slavischen Verbalaspektes // Zeit-
schrift fur Slawistik. 1959. Bd 4. Hft 4. C. 560—568.
[На рус. яз., перераб.: № 124. C. 102—110.]
1961
*	33. О некоторых расхождениях в понимании термина «морфема»
// Учен. зап. ЛГУ. № 301. Сер. филол. наук. Вып. 60. Проблемы язы-
кознания: Сб. в честь акад. И. И. Мещанинова / Отв. ред. Ю. С. Мас-
лов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1961. С. 140—152.
[Развитие данной темы: № 84—85, 104, 149; см. также № 11.]
820
Список научных работ Ю. С. Маслова
34. Проблема сходства и различия между славянскими и герман-
скими языками в области глагольного вида // Тез. докл., предназнач.
для обсуждения на 1-й Всесоюз. конф, по вопросам славянско-гер-
манского языкознания (27—30 ноября 1961 г.). Мн., 1961. С. 22—24.
* 35. Роль так называемой перфективации и имперфективации в
процессе возникновения славянского глагольного вида // Исследова-
ния по славянскому языкознанию / Отв. ред. Н. И. Толстой. М:
Изд-во АН СССР, 1961. С. 165—195.
Дискуссия по докладу: см. № 41.
[То же: № 28 (с некот. изм.).]
1962
36. От редактора // Вопросы глагольного вида: Сб. / Отв. ред.
Ю. С. Маслов. М.: Иностр, лит., 1962. С. 5—6.
* 37. Вопросы глагольного вида в современном зарубежном языко-
знании // Вопросы глагольного вида: Сб. / Отв. ред. Ю. С. Маслов.
М.: Иностр, лит., 1962. С. 7—32.
38.	Примечания // Вопросы глагольного вида: Сб. / Отв. ред.
Ю. С. Маслов. М.: Иностр, лит., 1962. С. 395—416.
39.	К семантике болгарского конъюнктива // Учен. зап. ЛГУ.
№316. Сер. филол. наук. Вып. 64. Славянское языкознание: Сб. ст. /
Отв. ред. Б. А. Ларин. Л.: Изд-во ЛГУ, 1962. С. 3—10.
Рецензия: Конст. Попов. Език и литература (София). 18. 1963.
С. 100—106.
40.	О морфологической структуре славянского спряжения // Все-
союзная конференция по славянской филологии: Программа и тез.
докл. Л., 1962. С. 104—105.
[Развитие данной темы: № 71, 73, 95.]
41.	Соотношение процессов перфективации и имперфективации в
истории и в морфологическом механизме славянского глагольного
вида (Резюме доклада) // IV Международный съезд славистов: Мате-
риалы дискуссии. Т. 2. Проблемы славянского языкознания / Отв.
ред. Н. И.Толстой. М.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 185—187.
[Дискуссия по докл.: выступления А. В. Исаченко (ЧССР), В. В. Бо-
родич (СССР), Р. Ружички (ГДР)] // IV Междунар. съезд сла-
вистов: Материалы дискуссии. Т. 2. Проблемы славянского
языкознания / Отв. ред. Н. И. Толстой. М.: АН СССР, 1962.
С. 203—205, 207.]
Список научных работ Ю. С. Маслова
821
42.	[Выступление по докл. Ш. Корбе (Франция) «Префиксация и
структура глаголов в русском языке»] // IV Междунар. съезд слави-
стов: Материалы дискуссии. Т. 2. Проблемы славянского языкозна-
ния / Отв. ред. Н. И. Толстой. М.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 291.
1963
43.	Значение данных болгарского языка для общей теории сла-
вянского глагольного вида // V Междунар. съезд славистов (София,
сентябрь 1963 г.). Славянское языкознание: Докл. сов. делегации.
М.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 197—229.
[Дискуссия по докл.: выступления Г. Галтона (США), И. Немца
(ЧССР), Ж. Кшишковой (ЧССР), Св. Иванчева (НРБ), Я. Сафа-
ревича (ПНР), М. Деяновой (НРБ), К. Ивановой (НРБ)] // Сла-
вянска филология: Материал и от V международен конгрес на
славистите. Т. 7. София, 1965. С. 175—180.
44.	Към типологията на глаголния вид // Език и литература. 1963.
№ 1.С. 3—10.
45.	Морфология глагольного вида в современном болгарском ли-
тературном языке. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1963. 183 с.
РЕЦЕНЗИИ: 1) St. Peciar. Jazykovedny dasopis. XV. 1964. S. 188;
2) Св. Иванчев. Важен труд върху морфологията на българския
глагол // Български език. 1965. XV. С. 430—437; 536—542.
[Переизд.: № 124. С. 84—90 (фрагмент); пер. на венг. яз.: № 119
(фрагмент).]
* 46. Омонимы в словарях и омонимия в языке (к постановке во-
проса) И Вопросы теории и истории языка: Сб. в честь проф. Б. А. Ла-
рина / Отв. ред. Ю. С. Маслов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1963. С. 198—202.
47. С какви морфологични средства се изразяват в историята на
славянските езици глаголно-видовите различия? // Славянска фило-
логия: Материали за V международен конгрес на славистите. Т. 1.
София, 1963. С. 156—157.
48. Имало ли е още в старобългарски (старославянски) «бал-
канизми»? // Славянска филология: Материали за V международен
конгрес на славистите. Т. I. София, 1963. С. 318.
1964
*	49. Заметки о видовой дефективности (преимущественно в рус-
ском и болгарском языках) // Славянская филология: Сб. ст. / Отв.
ред. Б. А. Ларин, Г. И. Сафронов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1964. С. 82—94.
[На болг. яз.: № 27.]
822
Список научных работ Ю. С. Маслова
*	50. К утрате простых форм претерита в германских, романских и
славянских языках // Проблемы сравнительной филологии: Сб. ст. к
70-летию чл.-корр. АН СССР В. М. Жирмунского. М.; Л.: Наука,
1964. С. 192—201.
[Переизд.: № 124. С. 248—257 (перераб.).]
1965
51.	Какие языковые единицы целесообразно считать знаками? И
Тез. докл. и сообщ. на науч, дискуссии по проблеме «Язык и мыш-
ление». М.: Наука, 1965. С. 69—72.
[Развитие данной темы: № 53, 65, 69.]
52.	Основные направления структурализма // Программа и тезисы
семинара по курсу «Общее языкознание» (для преподавателей пед.
инт-ов). Л., 1965. С. 19—21.
[Развитие данной темы: № 63, 68.]
53.	Знаковая теория языка // Программа и тезисы семинара по
курсу «Общее языкознание» (для преподавателей пед. инт-ов). Л.,
1965. С. 21—24.
[Переиздания: № 69; см. также № 51,65.]
* 54. Система основных понятий и терминов славянской аспекто-
логии // Вопросы общего языкознания / Отв. ред. Ю. С. Маслов,
А. В. Федоров. Л.: Изд-во ЛГУ, 1965. С. 53—80.
55.	Современный болгарский язык и теория славянского гла-
гольного вида: [Резюме доклада] // Славянска филология: Мате-
риали от V международен конгрес на славистите. Т. 7. София, 1965.
С. 170—172.
56.	[Выступление по докл. П. Гарда (Франция) «Verbes indetermi-
nes et verbes itdratifs dans les langues slaves»] // Славянска филология:
Материали от V международен конгрес на славистите. Т. 7. София,
1965. С. 33—34.
57.	[Выступление по докл. С. Иванчева (Болгария) «Към характе-
ристиката на глаголния вид в славянските езици»] // Славянска фи-
лология: Материали от V международен конгрес на славистите. Т. 7.
София, 1965. С. 73—74.
58.	[Выступление по докл. Э. Кошмидера (ФРГ) «Aspekt und
Zeit»] И Славянска филология: Материали от V международен кон-
грес на славистите. Т. 7. София, 1965. С. 141—142.
Список научных работ Ю. С. Маслова
823
59.	Drei Typen der Lautaltemationen // Philologica Pragensia. 1965.
VIII. № 2—3. С. 276—282.
[Развитие данной темы: № 83, 107.]
1966
60.	Проф. А. В. Федоров (к 60-летию) // Вести. ЛГУ. 1966. № 8.
С. 162—163. [В соавт. с Б. Г. Реизовым].
61.	[Рец. на кн.:] Е. Koschmieder. Beitrage zur allgemeinen Syntax.
Heidelberg, 1965 //Вопросы языкознания. 1966. № 5. С. 123—129.
62.	[Рец. на кн.:] С. С. Elert. Phonologic Studies of Quantity in
Swedish. Uppsala, 1964 // Вопросы языкознания. 1966. № 6. С. 107—
111. [В соавт. с С. С. Масловой-Лашанской].
63.	Основные направления структурализма // Рус. яз. в шк. 1966.
№5. С. 3—16.
[Переизд.: № 68; см. также № 52.]
1967
64.	За някои фонемни редувания в съвременния български кни-
жовен език (опит за фонологичната им интерпретация) // Български
език. 1967. №6. С. 514—521.
*	65. Какие языковые единицы целесообразно считать знаками? И
Язык и мышление / Отв. ред. Ф. П. Филин. М.: Наука, 1967.
С. 284—294.
66.	Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка //
Xе Congjts International des linguistes: Resumes des communications.
Bucarest, 1967. C. 231.
[Переизд.: № 74; см. также № 67, 72, 78.]
67.	Промежуточные ярусы в структуре языка // Проблемы языко-
знания: Докл. и сообщ. сов. ученых на X Междунар. конгрессе лин-
гвистов (Бухарест, 28.VIII—2.IX.1967). М.: Наука, 1967. С. 27—30.
[Развитие данной темы: № 72, 78; см. также № 66, 74.]
*	68. Основные направления структурализма И Уч. зап. Ленингр.
гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена. Т. 354. Вопросы общего языкозна-
ния: Материалы респ. семинара преподавателей общего языкознания
/ Отв. ред. А. Г. Руднев. Л., 1967. С. 59—79.
[= Переизд. № 63; см. также № 52.]
824
Список научных работ Ю. С. Маслова
*	69. Знаковая теория языка // Учен. зап. Ленингр. гос. пед. ин-та
им. А. И. Герцена. Т. 354. Вопросы общего языкознания: Материалы
респ. семинара преподавателей общего языкознания / Отв. ред.
А. Г. Руднев. Л., 1967. С. 109—126.
[См. также № 51, 53, 65.]
1968
70. Бележки за някой основни понятия от общата морфология //
Български език и литература. 1968. № 1. С. 3—18.
♦	71. Некоторые спорные вопросы морфологической структу-
ры славянских глагольных форм // Сов. славяноведение. 1968. № 4.
С. 48—62.
[См. также № 44, 73, 95.]
* 72. Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка //
Вопросы языкознания. 1968. № 4. С. 69—79.
[См. также № 66, 67, 74, 78.]
73.	Some controversial points in the morphological structure of the
Slavonic verb // VI Междунар. съезд славистов в Праге 1968: Резюме
докладов. Прага, 1968. С. 32.
[См. также № 44, 71, 95.]
1969
74.	Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка //
Actes du Xе Congres International des Linguistes. I. Bucarest, 1969. P. 401.
[Дискуссия по докл.: выступления H. А. Сыромятникова и
Т. П. Ломтева (СССР) и С. Кароляка (ПНР) и заключительное
слово Ю. С. Маслова] И Actes du Xе Congres International des
linguistes. I. Bucarest, 1969. C. 401—402.
[= Переизд. № 66; см. также № 67, 72, 78.]
75.	[Выступление по докл. Г. Хаммарстрема (Австралия) «On lin-
guistic terminology»] // Actes du Xе Congres International des linguistes.
I. Bucarest, 1969. C. 324.
76.	[Выступление по докладу Г. В. Рамишвили (СССР) «К вопро-
су о внутренней форме языка»] // Actes du Xе Congres International
des linguistes. I. Bucarest, 1969. C. 258.
77.	Э. А. Якубинская-Лемберг как славист // Славянская филоло-
гия: Сб. ст.: Посвящ. памяти Э. А. Якубинской-Лемберг / Отв. ред.
П. А. Дмитриев. Л.: Изд-во ЛГУ, 1969. С. 9—12.
Список научных работ Ю. С. Маслова
825
1970
78.	Промежуточные ярусы в структуре языка // Хрестоматия по
общему языкознания. Вып. 1 / Сост. Н. А. Слюсарева. М.: Изд-во
Ун-та дружбы народов им. П. Лумумбы, 1970. С. 70—74.
[См. также № 66, 67, 72, 74.]
1971
79.	Вид глагола И Большая сов. энцикл. 3-е изд. Т. 5. М.: Сов. эн-
цикл., 1971. С. 29. Стб. 74—75.
[См. также № 134.]
80.	Время грамматическое // Большая сов. энцикл. 3-е изд. Т. 5.
М.: Сов. энцикл., 1971. С. 435^136. Стб. 1293—1294.
[См. также № 135.]
81.	Глагол И Большая сов. энцикл. 3-е изд. Т. 6. М.: Сов. энцикл.,
1971. С. 576. Стб. 1715—1716.
[См. также № 136.]
82.	Членные формы болгарского литературного языка с точки
зрения лингвистической типологии // Исследования по славянскому
языкознанию: Сб. в честь 60-летия проф. С. Б. Бернштейна / Отв.
ред. Е. В. Чешко. М.: Наука, 1971. С. 181—188.
83.	Morfologicka typologie fon6movych altemaci a pojem introflexe
(introfixace) П Miscellanea Linguistica. Profil Ostrava, 1971. S. 9—13.
(Acta Universitatis Palackianae Olomucensis. Facultas Philosophica.
Philologica Supplementum).
[См. также № 59, 107.]
1972
84.	Понятие основы и форматива в дериватологии и в парадигма-
тике И Актуальные проблемы русского словообразования: Материа-
лы респ. науч. конф. (12—15 сентября 1972 г.). Ч. 1. Самарканд,
1972. С. 7—13.
85.	[Выступления на конференции по словообразованию в Са-
марканде: о книге А. Н. Тихонова, о морфеме, об интерфиксах и
асемантемах, ответ на вопрос] // Актуальные проблемы русского
словообразования: Материалы респ. науч. конф. (12—15 сентября
1972 г.). Ч. 2. Самарканд, 1972. С. 91—96; 195—197; 200—201;
225—226.
[Развитие данной темы: № 104, 149; см. также № 11, 33, 84.]
826
Список научных работ Ю. С. Маслова
1973
* 86. Заметки по теории графики И Philologica: Исследования по яз.
и лит.: Памяти акад. В. М. Жирмунского / Отв. ред. В. Н. Ярцева. Л.:
Наука, 1973. С. 220—226.
87.	[Рец. на кн.:] С. Д. Кацнельсон. Типология языка и речевое
мышление. Л., 1972 // Вопросы языкознания. 1973. № 3. С. 126—131.
88.	М. И. Стеблин-Каменский (к 70-летию со дня рождения) //
Вести. ЛГУ. 1973. № 20. С. 158—159. [В соавт. с А. В. Десницкой].
* 89. Универсальные семантические компоненты в содержании
грамматической категории совершенного/несовершенного вида И
Сов. славяноведение. 1973. № 4. С. 73—83.
1974
90.	Ирина Петровна Иванова (к 70-летию со дня рождения) // На-
уч. докл. высш. шк. Филол. науки. 1974. №6. С. 121. [В соавт. с
Л. П. Чахоян].
91.	Към харакгеристиката на българската правописна система // В
памет на професор Стойко Стойкое (1912—1969): Езиковедски из-
следвания. София: Българска акад, на науките, 1974. С. 121—126.
92.	О признаках глагольного вида // Studia Indoeuropejskie / Etudes
indo-europeennes: [Сб. в честь проф. Я. Сафаревича]. Wroclaw et al.,
1974. С. 135—140.
* 93. Zur Semantik der Perfectivitatsopposition // Wiener Slavistisches
Jahrbuch. 1974. 20. S. 107—122.
[На рус. яз.: № 124. C. 70—84 (перераб.).]
1975
94. Введение в языкознание: Учеб, пособие для студ. филол. спец,
ун-тов. М.: Высш, шк., 1975. 327 с.
Рецензии: 1) Глухов В. М. И Рус. яз. в шк. 1975. № 6. С. 113—115;
2) Слюсарева Н. А. II Иностр, языки в шк. 1976. № 5. С. 105—
109; 3) Смирнов С. В. II Науч. докл. высш. шк. Филол. науки.
1978. № 2. С. 107—109; 4) Смирнов С. В. II Keel ja kiijandus.
1977. № 1. С. 54—55; 5) RehacekL. И Ceskoslovenska rusistika.
1978. № 23/4. S. 176—178; 6) HoreckyJ. П Slavica slovaca. 1978.
№ 13. S. 93—94.
[Переизд.: № 130, 150; на исп. яз.: № 123 (фрагменты).]
Список научных работ Ю. С. Маслова
827
* 95. Проблемы морфологической структуры слова в славянских
языках // Славянская филология. Вып. 3. Л., 1975. С. 45—50.
[См. также № 44, 71, 73.]
96. Программа курса «Введение в языкознание» для филологиче-
ских факультетов университетов. М.: Изд-во МГУ, 1975. 8 с.
* 97. Русский глагольный вид в зарубежном языкознании послед-
них лет. (I) // Изв. Воронеж, пед. ин-та. Т. 146. Вопросы русской ас-
пектологии. Воронеж: Гос. Воронеж, пед. ин-т., 1975. С. 28—47.
[Продолж.: см. № 101.]
1976
98.	Из проблематиката на съпоставителната аспектология // Език
и литература. 1976. № 6. С. 1—10.
[См. также № 102, 103, 106.]
99.	[Рец. на кн.:] Бернштейн С. Б. Очерк сравнительной грамма-
тики славянских языков. [Т. 2.] Чередования. Именные основы. М.,
1974 // Изв. АН СССР: Сер. лит. и яз. 1976. Т. 35. № 1. С. 88—90.
100.	[Рец. на кн.:] S.-G. Andersson. Aktionalitat im Deutschen. Upp-
sala, 1972 // Вопросы языкознания. 1976. № 2. С. 126—129.
1977
* 101. Русский глагольный вид в зарубежном языкознании послед-
них лет. II И Учен. зап. Тартуского гос. ун-та. Вып. 434. Вопросы
русской аспектологии. II. Тарту, 1977. С. 23—46.
[Часть I см. № 101.]
102. Prinzipien und Methoden der kontrastiven Aspektologie I I
XII. Intemationaler Linguisten-Kongress. Kurzfassungen: Wien, 1977.
S. 188.
[См. также №98, 103, 106.]
1978
♦ 103. К основаниям сопоставительной аспектологии // Проблемы
современного теоретического и синхронно-описательного языкозна-
ния. Вып. 1. Вопросы сопоставительной аспектологии / Отв. ред.
Ю. С. Маслов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1978. С. 4-^4.
[Перевод на англ, яз.: № 126; см. также № 98, 102, 106.]
828	Список научных работ Ю. С. Маслова
* 104. К семантической типологии морфем // Русский язык: Вопро-
сы его истории и соврем, состояния. Виноградовские чтения I—VIII
/ Отв. ред. Н. Ю. Шведова. М.: Наука, 1978. С. 5—18.
[См. также № 11,33, 85, 149.]
105.	Aspect, Tense and Manner of Action // Parkh. Research Bulle-
tin of Panjabi Language and Literature. Vol. 2. Chandigarh, 1978.
C. 29—34.
106.	Prinzipien und Methoden der kontrastiven Aspektologie // Pro-
ceedings of the Xllth International Congress of Linguists, Vienna... 1977.
Innsbruck, 1978. C. 695—697.
[См. также № 98, 102, 103, 106.]
1979
* 107. О типологии чередований // Звуковой строй языка / Отв. ред.
Р. И. Аванесов. М: Наука, 1979. С. 195—201.
[См. также № 59, 83.]
1980
108.	Структура повествовательного текста и типология славян-
ских видо-временных систем // Svantevit, Dansk Tidskrift for slavistik
(Erhus), 1980. VI: 1. S. 43—70.
[Развитие данной темы: № 124. С. 181—208; 125.]
1981
109.	Грамматика болгарского языка: Учеб, для студентов филол.
фак. ун-тов. М.: Высш, шк., 1981.407 с.
Рецензии: 1) Иванова К. И Български език. 1982. Т. 32. Кн. 3.
С. 230—233; 2) Молошная Т. Н., Попова Т. В. И Сов. славяно-
ведение. 1982. №6. С. 119—122; 3) Усикова Р.П. Учебник
грамматики болгарского языка // Вести. Моск, ун-та. Сер. 9,
Филология. 1982. № 4. С. 79—82.
[Болг. вар-т: № 116; см. также № 21.]
110.	К типологической характеристике болгарского языка: [Ре-
зюме докл.] И Първи международен конгрес по българистика: Резю-
мета. II. София, 1981. С. 21—22.
111.	Към типологическата характеристика на българския език:
Сфера на морфологическата типология // Език и литература. 1981.
Кн. 5. С. 6—9.
Список научных работ Ю. С. Маслова
829
112.	О категории состояния в болгарском языке // Теория языка,
методы его исследования и преподавания: К 100-летию со дня рож-
дения Л. В. Щербы / Отв. ред. Р. И. Аванесов. Л.: Наука, 1981.
С. 172—177.
* 113. Functional completeness and morphological regularity of the as-
pectual paradigm // The Slavic Verb. An Anthology Presented to Hans
Christian Sorensen 16th December 1981 / Eds P. Jacobsen, H. L. Krag.
Copenhagen: Rosenkilde and Bayer, 1981. P. 103—106.
[На рус. яз.: № 124. C. 65—70 (перераб.).]
1982
114.	Л. В. Щерба — лингвист-теоретик и педагог. Л.: Наука, 1982.
104 с. [В соавторстве с Л. Р. Зиндером].
Рецензия: Фонякова О. И., Лизалова Л. И Sbomik praci filozofickd
faculty Bmdnske univerzity. 1985. Rod. 34. S. 168—171. (R. jazy-
kovddna A. C. 33).
115.	Программа курса «Введение в языкознание»: Для гос. ун-
тов. М.: Изд-во МГУ, 1982. 11 с.
116.	Граматика на българския език. София: Наука и изкуство,
1982.401 с.
Рецензии: 1) Първев X Нова граматика на българския език И Бъл-
гарския език и литература. 1983. № 4. С. 62—64; 2) Пашов П.,
Бояджиев Т., Ницолова Р. // Съпоставително езикознание.
1984. Кн. 4. С. 56—64.
[Перевод (с небольш. изм.) № 109; см. также № 21.]
1983
* 117. Морфологическая конверсия в славянских языках // Сравни-
тельно-типологическое исследование славянских языков и литератур:
КIX Междунар. съезду славистов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1983. С. 6—24.
[См. также № 121.]
118.	Результатив, перфект и глагольный вид // Типология резуль-
тативных конструкций (результатив, статив, пассив, перфект) / Отв.
ред. В. П. Недялков. Л.: Наука, 1983. С. 41—54.
[Пер. на англ, яз: № 131; см. также № 124. С. 32—47.]
119.	Az igeszemldlet morfoldgiaja a mai bolgar irodalmi nyelvben //
Orosz ds szovjet altalanos nyelveszet. Budapest, 1983.264—280. old.
[На рус. яз.: № 45 (фрагмент).]
830
Список научных работ Ю. С. Маслова
120.	A szerzokrol [Об авторах] // Orosz es szovjet altalanos nyelv-
eszet. Budapest, 1983. 586—612. old.
121.	Die morphologische Konversion im Slavischen // IX Междунар.
съезд славистов. Киев. Сентябрь 1983: Резюме докл. и письм. сообщ.
М.: Наука, 1983. С. 160.
[См. также № 117.]
122.	Специфика на видо-временната система на българския гла-
гол // България 1300. Статии и изследвания на ленинградските
българисти. София, 1983. С. 277—289.
1984
123.	Introduction a la linguistica // Lectures de lingiiistica general. I—
III Red. Arturo J. Castro, Alcides Toirac Farragut. La Habana, 1984. T. I.
P. 108—325. T. II. P. 3—109; 154—244.
[Перевод ряда глав и разделов № 94.]
* 124. Очерки по аспектологии. Л.: Изд-во ЛГУ, 1984. 263 с.
Рецензии: 1) Кабакчиев К. // Съпоставително езикознание. 1986.
Кн. 1. С. 72—75; 2)Климонов В.Д. И Zeitschrift fur Slawistik.
1986.31.5. S. 755—760.
125.	Типология славянских видо-временных систем и функцио-
нирование форм претерита в «эпическом» повествовании И Теория
грамматического значения и аспектологические исследования / Отв.
ред. А. В. Бондарко. Л.: Наука, 1984. С. 22—42.
[То же: № 124. С. 181—208 (перераб., сокр.); см. также № 108.]
1985
126.	An outline of contrastive aspectology H Contrastive Studies in
Verbal Aspect in Russian, English, French and German / Ed. Yu. S. Mas-
lov. Heidelberg: Groos, 1985. P. 1—44. (Studies in Descriptive Linguis-
tics. Vol. 14).
[Hapyc. яз.: № 103.]
1986
127.	Предисловие II Кацнельсон С. Д. Общее и типологическое
языкознание. Л.: Наука, 1986. С. 3—8.
128.	К характеристике болгарского языка с точки зрения морфо-
логической типологии // Вопросы языка и литературы народов бал-
Список научных работ Ю. С. Маслова
831
канских стран: Межвуз. сб. / Отв. ред. А. В. Десницкая. Л.: Изд-во
ЛГУ, 1986. С. 9—14.
1987
* 129. Перфектность // Теория функциональной грамматики. Введе-
ние. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис / Отв.
ред. А. В. Бондарко. Л.: Наука, 1987. С. 195—209.
130.	Введение в языкознание. Изд. 2-ое, перераб. и доп. М.: Выс-
шая школа, 1987. 272 с.
[То же: № 94; см. также № 150.]
1988
131.	Resultative, perfect, and aspect // Typology of resultative con-
structions / Ed. V. P. Nedjalkov. Amsterdam: Benjamins, 1988. P. 63—
85. Chapt. 2. (Typological Studies in Language. Vol. 12).
[На рус. яз.: № 118.]
1990
♦	132. Аспектология // Лингвистический энцикл. словарь I Гл. ред.
В. Н. Ярцева. М.: Сов. энцикл., 1990. С. 47—48.
*	133. Будущее время // Лингвистический энцикл. словарь / Гл. ред.
В. Н. Ярцева. М.: Сов. энцикл., 1990. С. 77.
*	134. Вид глагольный // Лингвистический энцикл. словарь / Гл.
ред. В. Н. Ярцева. М.: Сов. энцикл., 1990. С. 83—84.
[См. также № 79.]
*	135. Время глагольное И Лингвистический энцикл. словарь / Гл.
ред. В. Н. Ярцева. М.: Сов. энцикл., 1990. С. 89.
[См. также № 80.]
♦	136. Глагол И Лингвистический энцикл. словарь / Гл. ред. В. Н. Яр-
цева. М.: Сов. энцикл., 1990. С. 104—105.
[См. также № 81.]
*	137. Имперфект И Лингвистический энцикл. словарь / Гл. ред.
В. Н. Ярцева. М.: Сов. энцикл., 1990. С. 174.
♦	138. Настоящее время И Лингвистический энцикл. словарь / Гл.
ред. В. Н. Ярцева. М.: Сов. энцикл., 1990. С. 323—324.
*	139. Перфект // Лингвистический энцикл. словарь / Гл. ред.
В. Н. Ярцева. М.: Сов. энцикл., 1990. С. 372.
832
Список научных работ Ю. С. Маслова
♦	140. Претерит // Лингвистический энцикл. словарь / Гл. ред.
В. Н. Ярцева. М.: Сов. энциклопедия, 1990. С. 396.
*	141. Прошедшее время // Лингвистический энцикл. словарь / Гл.
ред. В. Н. Ярцева. М.: Сов. энцикл., 1990. С. 403—404.
*	142. Спряжение // Лингвистический энцикл. словарь / Гл. ред.
В. Н. Ярцева. М.: Сов. энцикл., 1990. С. 485.
[Переизд. № 132—142: Языкознание: Большой энцикл. словарь.
2-е цзд. / Гл. ред. В. Н. Ярцева. М.: Большая Рос. энцикл., 1998.]
Посмертные публикации
1991
143.	О «Грамматике Пор-Рояля» и ее месте в истории языкозна-
ния II А. Арно, К. Лансло. Всеобщая рациональная грамматика («Грам-
матика Пор-Рояля»). Л., 1991. С. 3—14.
144.	А. Арно, К. Лансло. Всеобщая рациональная грамматика
(«Грамматика Пор-Рояля») / Перев. Ю. С. Маслова, Е. Д. Панфилова,
М. В. Гординой. Л., 1991. С. 18—101.
145.	Комментарии [к изданию «Грамматики Пор-Рояля»] И А. Ар-
но, К. Лансло. Всеобщая рациональная грамматика («Грамматика
Пор-Рояля»). Л., 1991. С. 102—127.
1993
* 146. У истоков славянской аспектологии // Из истории науки о
языке: (Памяти проф. Ю. С. Маслова) / Отв. ред. Л. В. Сахарный.
СПб.: Изд-во СПбУ, 1993. С. 21 —40.
147. Извлечения из «Чешской грамматики» XVII в. Лаврентия
Бенедикта Нудожерского / Перев. с лат. и примеч. Ю. С. Маслова //
Из истории науки о языке: (Памяти проф. Ю. С. Маслова) / Отв. ред.
Л. В. Сахарный. СПб.: Изд-во СПбУ, 1993. С. 142—154.
1996
*	148. Автобиографическая справка // Проблемы современного тео-
ретического и синхронно-описательного языкознания. Вып. 4. Се-
мантика и коммуникация. СПб., 1996. С. 6—9.
Список научных работ Ю. С. Маслова
833
1997
*	149. Синтетосемия и синтетоморфия // Морфемика: Принципы
сегментации, отождествления и классификации морфологических
единиц: Межвуз. сб. / Отв. ред. С. И. Богданов, А. С. Герд. СПб.:
Изд-во СПбУ, 1997. С. 156—168.
[См. также № 104.]
150.	Введение в языкознание. М.: Высш, шк., 1997. 272 с.
[То же: № 94; см. также № 130.]
2004
151.	Болгарский язык И Языки мира: Славянские языки. Балтий-
ские языки. [В печати].
Работы, опубликованные под редакцией Ю. С. Маслова
1.	Иванова И. П. Вид и время в современном английском языке /
Отв. ред. Ю. С. Маслов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1961. 200 с.
2.	Проблемы языкознания: Сб. в честь акад. И. И. Мещанинова /
Отв. ред. Ю. С. Маслов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1961. 258 с. (Учен. зап.
ЛГУ. 1961. № 301. Сер. филол. наук. Вып. 60.).
3.	Вопросы глагольного вида / Отв. ред. и сост. Ю. С. Маслов.
М.: Иностр, лит., 1962. 438 с.
Рецензия: Н. Krizkova. Sbomik v otazkach slovsndho vidu // Slovo a
slovesnost. 1964. 2. S. 149—150.
4.	Вопросы теории и истории языка: Сб. в честь проф. Б. А. Ла-
рина / Отв. ред. Ю. С. Маслов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1963. 342 с.
5.	Вопросы общего языкознания / Отв. ред. Ю. С. Маслов,
А. В. Федоров. Л.: Изд-во ЛГУ, 1965. 167 с.
6.	Бондарко А. В., Буланин Л. Л. Русский глагол: Пособие для
студ. и учит. / Отв. ред. Ю. С. Маслов. Л.: Просвещение, 1967. 192 с.
7.	Цыхун Г. А. Синтаксис местоименных клитик в южнославян-
ских языках / Отв. ред. Ю. С. Маслов. Мн., 1968. 134 с.
8.	Программа по введению в языкознание / Отв. ред. Ю. С. Мас-
лов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1971. 11 с.
9.	Касевич В. Б. Элементы общей лингвистики / Отв. ред.
Ю. С. Маслов. М.: Наука, 1977. 184 с.
834	Список научных работ Ю. С. Маслова
10.	Вопросы сопоставительной аспектологии / Отв. ред.
Ю. С. Маслов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1978. 196 с. (Проблемы современно-
го теоретического и синхронно-описательного языкознания. Вып. 1).
Рецензия: Veyrenc J. Bulletin de la Societe linguistique. 1979. Vol.
74. Fasc. 2. P. 67—69.
11.	Orosz ёв szovjet altaldnos nyelveszet. Szoveggyujtemeny. Szer-
kesztette Dezso Laszlo es Ju. Sz. Maszlov. Budapest: Tankonyvkiadd,
1983. 616 c. [Русское и советское общее языкознание: Антология /
Сост. Л. Дежё и Ю. С. Маслов].
12.	Contrastive Studies in Verbal Aspect in Russian, English, French
and German I Ed. Ju. S. Maslov. Heidelberg: Groos, 1985. 8 + 177 p.
(Studies in Descriptive Linguistics. Vol. 14).
Рецензия: Данчев А. Съпоставително езикознание, 1987. XII.
С. 63—66.
[На рус. яз.: № 10.]
13.	Ред.: КашкинВ. Б. Функциональная типология перфекта. Во-
ронеж: Изд-во ВГУ, 1991. 128 с.
БИБЛИОГРАФИЯ МАТЕРИАЛОВ
О Ю. С. МАСЛОВЕ
В данный список входят главным образом биографические мате-
риалы — юбилейные заметки, воспоминания и пр., за исключением
«Автобиографической справки» (см. Список научных работ, № 148),
а также рецензий на работы Ю. С. Маслова, которые приведены вы-
ше в примечаниях к соответствующим научным публикациям.
1.	Бондарко А. В., Дмитриев П. А., Фонякова О. И. Ю. С. Маслов
(к 60-летию со дня рождения) // Науч. докл. высш. шк. Филол. науки.
1974. №6. С. 122—123.
2.	Зиндер Л. Р. Ю. С. Маслов (к 60-летию со дня рождения) И
Вести. ЛГУ. 1974. № 8. С. 159—160.
3.	Андрейчин Л., Иванова К. Проф. д-р Юрий Сергеевич Маслов
на шейсет години // Български език. 1974. XXIV. Кн. 6. С. 487—489.
4.	Чукова М. Научни трудове на проф. Ю. С. Маслова И Българ-
ски език. 1974. XXIV. Кн. 6. С. 490-495.
5.	Тарасова Л. И. Кавалер на ордена «Кирил и Методий» // Днес и
утро. 1974. № 10.
6.	Андреев В. Д. Проф. Ю. С. Маслов // Българистика и българи-
сти. София, 1981. С. 325—327.
7.	Иванчев Св. Предисловие // Маслов Ю. С. Грамматика болгар-
ского языка. М.: Высшая школа, 1981. С. 14—20.
8.	Иванчев Св. Предисловие // Маслов Ю. С. Граматика на бъл-
гарския език. София: Наука и изкуство, 1982. С. 14—23.
836
Библиография материалов о Ю. С. Маслове
9.	Маслов, Юрий Сергеевич // Енциклопедия България. Т. 4. Со-
фия, 1984. С. 92—93.
10.	Бондарко А. В., Козинцева Н. А., Акимова Т. Г. Ю. С. Маслов
(к 70-летию со дня рождения) // Науч. докл. высш. шк. Филол. науки.
1984. №4. С. 93.
11.	Фонякова О. И., Мразек Р. К семидесятилетию проф. Ю. С. Ма-
слова // Slavica Slovaca. 1985. Rod. 20. Cis. 3. S. 283—285.
12.	Богданов В. В., Богданов С. И., Бондарко Л. В. и др. Памяти
Ю. С. Маслова И Вести. Ленингр. ун-та. Сер. 2, История, языкозна-
ние, литературоведение. 1991. Вып. 2. С. 124—125.
13.	Бондарко А. В., Козинцева Н. А. Юрий Сергеевич Маслов //
Науч. докл. высш. шк. Филол. науки. 1991. № 2. С. 126—128.
14.	Памяти Юрия Сергеевича Маслова (1914—1990 гг.) И Из ис-
тории науки о языке: (Памяти проф. Ю. С. Маслова) / Отв. ред.
Л. В. Сахарный. СПб.: Изд-во СПбУ, 1993. С. 5—7.
♦ 15. Зиндер Л. Р. Ю. С. Маслов — общий языковед (несколько
слов об ученике) // Из истории науки о языке: (Памяти проф.
Ю. С. Маслова) / Отв. ред. Л. В. Сахарный. СПб.: Изд-во СПбУ,
1993. С. 8—11.
16. Панфилов Е. Д. О работе Ю. С. Маслова над русским коммен-
тированным изданием «Грамматики Пор-Рояля» // Из истории науки
о языке: (Памяти проф. Ю. С. Маслова) / Отв. ред. Л. В. Сахарный.
СПб.: Изд-во СПбУ, 1993. С. 12—16.
* 17. Вербицкая Л. А. Слово о Маслове И Проблемы современного
теоретического и синхронно-описательного языкознания. Вып. 4.
Семантика и коммуникация. СПб., 1996. С. 3—5.
18.	Дмитириев П. А., Сафронов Г. И. Ю. С. Маслов и кафедра
славянской филологии // Славянская филология. Вып. 8: Межвуз.
сб.: Памяти проф. Ю. С. Маслова / Отв. ред. Г. И. Сафронов. СПб.,
1999. С. 3—11.
19.	Маслов, Юрий Сергеевич // Ведущие языковеды мира: Эн-
цикл. / Сост. А. П. Юдакин. М., 2000. С. 482—484.
УКАЗАТЕЛЬ ПЕРВЫХ ПУБЛИКАЦИИ
Работы, помещенные в настоящем томе, впервые были опубликованы в
следующих изданиях.
Очерки по аспектологии — Маслов Ю. С. Очерки по аспектологии. Л.: Изд-
во ЛГУ, 1984.
К основаниям сопоставительной аспектологии — Проблемы современного
теоретического и синхронно-описательного языкознания. Вып. 1. Во-
просы сопоставительной аспектологии. Л: Изд-во ЛГУ, 1978. С. 4—44.
Система основных понятий и терминов славянской аспектологии — Вопро-
сы общего языкознания. Л.: Изд-во ЛГУ, 1965. С. 53—80.
Универсальные семантические компоненты в содержании грамматической
категории совершенного/несовершенного вида — Сов. славяноведение.
1973. №4. С. 73—83.
Заметки о видовой дефективности — Славянская филология: Сб. ст. Л.:
Изд-во ЛГУ, 1964. С. 82—94.
Перфектность — Теория функциональной грамматики. Введение. Аспектуаль-
ность. Временная локализованность. Таксис. Л.: Наука, 1987. С. 195—209.
Роль так называемой перфективации и имперфективации в процессе воз-
никновения славянского глагольного вида — Исследования по славян-
скому языкознанию. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 165—195.
Из истории второго причастия германских языков — Язык и мышление. XI.
М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1948. С. 194—207.
Глагол (Глагол, Спряжение, Вид глагольный, Имперфект, Перфект, Прете-
рит)— Лингвистический энцикл. словарь. М.: Сов. энцикл., 1990.
С. 104—105, 485, 83—84, 174, 372, 396.
Время (Время глагольное, Прошедшее время, Настоящее время, Будущее
время) — Лингвистический энцикл. словарь. М.: Сов. энцикл., 1990.
С. 89,403—404, 323—324, 77.
838
Указатель первых публикаций
Аспектология — Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Сов.
энциклопедия, 1990. С. 47—48.
У истоков славянской аспектологии — Из истории науки о языке: (Памяти
проф. Ю. С. Маслова). СПб: Изд-во СПбУ, 1993. С. 21—^40.
Вопросы глагольного вида в современном зарубежном языкознании — Во-
просы глагольного вида: Сб. М.: Иностр, лит., 1962. С. 7—32.
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании последних лет —
Изв. Воронеж, пед. ин-та. Т. 146. Вопросы русской аспектологии. Воро-
неж: Гос. Воронеж, пед. ин-т, 1975. С. 28—47.
Русский глагольный вид в зарубежном языкознании последних лет. II —
Учен. зап. Тартуского гос. ун-та. Вып. 434. Вопросы русской аспектоло-
гии. II. Тарту, 1977. С. 23^16.
Какие языковые единицы целесообразно считать знаками? — Язык и мыш-
ление. М.: Наука, 1967. С. 284—294.
Знаковая теория языка — Учен. зап. Ленингр. гос. пед. ин-та им. А. И. Гер-
цена. Т. 354. Вопросы общего языкознания: Материалы респ. семинара
преподавателей общего языкознания. Л., 1967. С. 109—126.
Об основных и промежуточных ярусах в структуре языка — Вопросы язы-
кознания. 1968. № 4. С. 69—79.
О некоторых расхождениях в понимании термина «морфема» — Учен. зап.
ЛГУ. №301. Сер. филол. наук. Вып. 60. Проблемы языкознания: Сб. в
честь акад. И. И. Мещанинова. Л.: Изд-во ЛГУ, 1961. С. 140—152.
К семантической типологии морфем — Русский язык: Вопросы его истории
и соврем, состояния. Виноградовские чтения I—VIII. М.: Наука, 1978.
С. 5—18.
Синтетосемия и синтетоморфия — Морфемика: Принципы сегментации,
отождествления и классификации морфологических единиц: Межвуз.
сб. СПб.: Изд-во СПбУ, 1997. С. 156—168.
Некоторые спорные вопросы морфологической структуры славянских гла-
гольных форм — Сов. славяноведение. 1968. № 4. С. 48—62.
Проблемы морфологической структуры слова в славянских языках — Сла-
вянская филология. Вып. 3. Л., 1975. С. 45—50.
Морфологическая конверсия в славянских языках — Сравнительно-
типологическое исследование славянских языков и литератур: К IX Ме-
ждунар. съезду славистов. Л.: Изд-во ЛГУ, 1983. С. 6—24.
О типологии чередований — Звуковой строй языка. М.: Наука, 1979.
С. 195—201.
Омонимы в словарях и омонимия в языке (к постановке вопроса) — Вопро-
сы теории и истории языка: Сб. в честь проф. Б. А. Ларина. Л.: Изд-во
ЛГУ, 1963. С. 198—202.
Заметки по теории графики — Philologica: Исследования по яз. и лит.: Па-
мяти акад. В. М. Жирмунского. Л.: Наука, 1973. С. 220—226.
Основные направления структурализма — Учен. зап. Ленингр. гос. пед.
ин-та им. А. И. Герцена. Т. 354. Вопросы общего языкознания: Мате-
Указатель первых публикаций	839
риалы респ. семинара преподавателей общего языкознания. Л., 1967.
С. 59—79.
Автобиографическая справка — Проблемы современного теоретического и
синхронно-описательного языкознания. Вып. 4. Семантика и коммуни-
кация. СПб., 1996. С. 6—9.
Л. А. Вербицкая. Слово о Маслове. — Проблемы современного теоре-
тического и синхронно-описательного языкознания. Вып. 4. Семантика
и коммуникация. СПб., 1996. С. 3—5.
Л. Р. Зиндер. Ю. С. Маслов — общий языковед (несколько слов об учени-
ке) — Из истории науки о языке: (Памяти проф. Ю. С. Маслова). СПб:
Изд-во СПбУ, 1993. С. 8—11.
Научное издание
Юрий Сергеевич Маслов
ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ
Аспектология. Общее языкознание
Издатель А. Кошелев
Оригинал-макет подготовил В. Гусев
Подписано в печать 24.04.2004. Формат 60x90 '/|6.
Бумага офсетная № 1, печать офсетная.
Усл. печ. л. 52,5. Тираж 1000. Заказ № 10139
Издательство «Языки славянской культуры».
ЛР№ 02745 от 04.10.2000.
Тел.: 207-86-93. Факс: (095) 246-20-20 (для аб. Ml53).
E-mail: Lic@scontvju
Оптовая и розничная реализация — магазин «Гнозис».
Тел.: (095) 247-17-57, Костюшин Павел Юрьевич (с 10 до 18 ч.).
e-mail: gnosis@pochta.ru
Адрес: Зубовский б-р, 17, стр. 3, к. 6.
(Метро «Парк Культуры», в здании изд-ва «Прогресс».)
Foreign customers may order this publication
by E-mail: koshelev.ad@mtu-net.ru
or by fax: (095) 246-20-20 (for ab. Ml53).
Электронный вывод и печать в ППП «Типография «Наука*
121099, Москва, Шубинский пер., 6