Эдвард Сепир
ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ
ПО ЯЗЫКОЗНАНИЮ
И КУЛЬТУРОЛОГИИ
Переводы с английского
под редакцией и с предисловием
доктора филологических наук
проф. А. Е. КИБРИКА
Москва
Издательская группа «Прогресс»
«Универе»
1993

ФИЛОЛОГИ
МИРА

ББК81
С31
Редакционная коллегия серии «Филологи мира»
ТЬлстой Н.И. (председатель),
Авеличев А.К., Алпатов В.М., Гамкрелидзе Т.В., Дыбо ВА ., Зализняк АЛ.,
Иванов ВянЯс., Климов ГА,, Нерознак В.П., Слюсарева НА.,
Степанов Ю.С., Успенский БА., Ярцева В.Н.
Редактор Мазо В.Д.
Издание осуществлено при содействии Корнельского
университета (США).
Издательство благодарит проф. Корнельского университета Джона
Бауэрса за организацию финансовой поддержки издания.
4602000000-057
006(01Н>Э КБ—41—48— 1992
ЕВЫ 5-01-002079-3
Вступительная статья — А.Е. Кибрик, 1993
Перевод на русский язык, составление и
комментарии — «Прогресс», 1993

Э. СЕПИР И СОВРЕМЕННОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ
Имя Сепира известно, пожалуй, всякому современному филологу.
Сепир вошел в первую десятку фигур, наиболее значимых для ми*
ровой лингвистики XX в. И вместе с тем, отдавая дань почтения
этому хрестоматийному гиганту научной мысли, много ли знает со*
временный отечественный филолог о нем и о его научной концепции?
В русском переводе наиболее известна книга Э.Сепира «Язык», 1934,
но она давно уже стала библиографической редкостью и отсутствует
даже в лингвистических университетских библиотеках. Выдержки из
двух статей общего плана (статья «Язык» из «Энциклопедии соци­
альных наук» и «Положение лингвистики как науки») приведены в
«Истории языкознания XIX—XX веков в очерках и извлечениях»,
часть II, М., 1965, составленной В.А.Звегинцевым. И наконец, в
«Новой в зарубежной лингвистике», выл. XVI, 1985 была опубли­
кована статья «Градуирование». Все эти работы входят, несомненно,
в ядро сепировского научного наследия, но никоим образом его не
исчерпывают. Достаточно сказать, что издательство Mouton de
Gryuter некоторое время назад предприняло издание полного собра­
ния сочинений Э. Сепира (Collected works of Edward Sapir). Оно
будет состоять из 16 томов объемом от 450 до 800 страниц каждый.
Настоящее издание призвано предоставить возможность русско­
язычному читателю ознакомиться с многообразным научным творче­
ством Э. Сепира, охватывающим вопросы лингвистической теории, эт*
нологии и истории культуры.
1
Сепир родился 26 января 1884 г. в Германии в городе Лауэнбурге
(Померания). Его отец, Яков Сепир, эмигрировал в Америку в 1889 г.
Он исполнял обязанности раввина и кантора в нью-йоркских сина­
гогах. Строгое религиозное воспитание с многочисленными запретами,
казавшимися юному Сепиру ненужными и невыполнимыми, вызывали
у него противодействие. Значительно больше его увлекали научные
знания, музыка и литература. Победив в конкурсе, он получил пу­
литцеровскую стипендию для прохождения начального четырехлетие-
5

го курса обучения в Колумбийском университете, который он завер­
шил в двадцатилетием возрасте в 1904 г. степенью бакалавра.
Решающее влияние на его дальнейшую судьбу оказало знакомспю
с крупнейшим современным ему лингвистом и антропологом Францем
Боасом. Сепир вспоминал впоследствии, что Боас производил впе­
чатление человека, постигшего все тайны языка. На каждое общее
утверждение, казавшееся самоочевидной и окончательной истиной,
Боас мог немедленно привести противоречащие примеры из известных
ему индейских языков. Авторитет Боаса для Сепира в студенческие
и последующие годы был безусловным, он формировал его представ­
ления о том, что лингвистические занятия должны основываться на
конкретном знании разнообразных живых языков.
В 1905—1906 гг., еще будучи студентом Колумбийского универ­
ситета, Сепир проводит полевые исследования по языку и обычаям
одного из диалектов языка чинук-вишрам (штат Вашингтон), а также
по языку такелма (штат Орегон). Уже эти первые самостоятельные
опыты убедили его учителя Боаса, что перед ним серьезный, талант­
ливый исследователь, способный к неординарному научному анализу
и пониманию весьма необычных способов языкового выражения. Не
имея постоянного места работы, в 1907—1908 гг. Сепир является
временным сотрудником Колумбийского университета, где проводит
полевую лингвистическую работу среди индейцев яна. Затем, в
1909—1910 гг. он отправляется в Пенсильванский университет, сперва
как стипендиат, а затем как инструктор. Там он получает возмож­
ность для поездок в поле к индейцам юте и работает с информантом
по языку пайуте. Это были годы становления научного мировоззрения
и метода, невероятной энергии, финансовых трудностей и больших
надежд.
Параллельно со своими занятиями различными индейскими
языками Сепир пишет и защищает в Колумбийском университете
в 1909 г. докторскую диссертацию, посвященную языку такелма.
В 1910 г. Сепир получает по рекомендации Боаса место заведу­
ющего только что созданного отделения антропологии в Геологиче­
ской инспекции Национального музея в Оттаве и переезжает в Ка­
наду.
Двадцатишестилетний Сепир обретает наконец постоянное место
жительства и постоянную работу. Вскоре по приезде в Оттаву он
женится, появляются дети — двое сыновей и дочь.
После бурной университетской жизни, разнообразных личностных
контактов пребывание в Оттаве, вдали от друзей и учителей, похоже
на почетную ссылку. Интеллектуальная изоляция в узком кругу му­
зейных сотрудников, многочисленные административные заботы —
надо формировать коллектив сотрудников, строить долгосрочную про­
грамму работы отделения, добиваться финансирования — все это
немалая плата за научную независимость. Но молодой Сепир полон
энергии и планов. Он совершает длительные полевые выезды на ос­
тров Ванкувер к индейцам нутка, собирает материалы по языкам
6

сарси, тлингит, кутчин и ингалик. Сепира по праву можно считать
одним из крупнейших мастеров полевой работы. На его счету 14
экспедиций, описание 17 индейских языков, принадлежащих различ­
ным языковым семьям, а также западноафриканский язык джабо
(}аЬо). Любовь к полевой работе Сепир пронес через всю жизнь: за
три года до своей смерти он планирует использовать свой профес­
сорский отпуск для экспедиции в Китай, и этому воспрепятствовало
лишь резкое ухудшение его здоровья.
Канадский период занимает особое место в биографии Сепи­
ра. Это время активной эмпирической исследовательской работы
и глубоких теоретических раздумий, формирования своего мето­
да и своей теории. К этому периоду, в частности, относится и
его книга «Язык», которую он писал с лета 1920 г. по апрель
1921 г. (существует легенда, опровергаемая некоторыми из его
друзей, что он написал «Язык» за два месяца). Впрочем, не­
важно, сколько времени потребовалось Сепиру, чтобы изложить
свои обобщения о языке на бумаге, важно, что эта книга сразу
же привлекла к себе внимание мировой общественности и вы­
двинула его в ряд ведущих теоретиков.
Вместе с тем Сепир не оставлял надежды на возвращение в
Соединенные Штаты. Одну из таких попыток еще в 1914 г.
парировал Ф .Боас, писавший ему, что «любые шаги такого рода
будут серьезной ошибкой в вашей жизни»1. Но к середине двад­
цатых годов желание Сепира изменить образ жизни резко уси­
ливается. Благотворные следствия вынужденного одиночества ис­
черпаны, перспективы развития антропологических исследований
в Канаде после мировой войны неблагоприятны, его научный
вес неадекватен занимаемому им положению. Наступает кризис
и в семейной жизни. Долго и тяжело болеет его жена Флоренс
Делеон, которая умирает в 1924 г. Сепир обращается во многие
ведущие американские университеты и в 1925 г. получает при­
глашение занять место ассоциированного профессора социологии
и антропологии в Чикагском университете.
В Чикаго Сепир с головой окунается в университетскую жизнь.
Он, так долго молчавший, получает восторженную и жаждущую его
слушать аудиторию, благодарных учеников. Сепир проявляет себя
как блестящий учитель и лектор. Будучи не только уникальным спе­
циалистом, но и талантливым популяризатором, Сепир может высту­
пать перед любой аудиторией. Д.Дженнесс вспоминает2, как он од­
нажды наблюдал Сепира среди группы возбужденных детей и моло­
дежи от 6 до 20 лет, зачарованно слушавших его более часа. Сепир,
держа в руках три клочка бумаги — белый, черный и желтый, — рас­
1 S I p I r Edward. Appraisals of his life and work. Ed. by K.Koemer.
Amsterdam / Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 1984, p. 175.
2 Op. cit., p. 11.
7

сказывал простым и ясным языком, как это может лишь великий
учитель, о природе человеческих рас.
Но Сепир умел владеть не только такой аудиторией. Один из его
студентов Д.Маедельбаум (который впоследствии издал том избранных
произведений Сепира3) так писал об учительском даре Сепира: «Студен­
ты Сепира испытывали подчас такой благоговейный трепет от безмерно­
сти его знаний и проницательности его интеллекта, что они буквально
цепенели в его присутствии. Но как только они преодолевали свою за­
стенчивость, они обнаруживали в Сепире наставника, исполненного са­
мого искреннего сочувствия, и добрейшего из людей. Если кто-либо из
нас был способен в его присутствии предложить необычную идею или
свежее и значимое свидетельство необходимости пересмотра какого-либо
традиционного понятия, он всегда был готов, более того, полон страстно­
го желания обсудить эту идею и развить ее далее... Многие из постулатов,
которые он так наглядно формулировал в своих лекциях, он никогда не
публиковал. Его проницательный ум подобно искусному скальпелю мог
проникать сквозь запутанные хитросплетения внешней формы культуры
и подбирать ключи к сути человеческого поведения. Он мог объяснять
ход своей мысли так ясно, таким блистательным слогом, что мы сами
чувствовали себя вместе с ним героями в мире идей»4.
В 1927 г. Сепир становится полным профессором антропологии и
общей лингвистики. Он находится в расцвете своих сил, и судьба благо­
волит ему. В 1926 г. он вторично женился, и его жена (Джейн Мак-Кле-
наген) становится его верной и надежной спутницей до конца его дней.
У них родится двое сыновей. Сепир становится знаменитостью, уже не
он ищет места, а американские университеты ищут способы привлечь его
к себе. И в 1927 г. Сепир получает крайне соблазнительное и перспектив­
ное предложение от Йельского университета, куда он переходит вместе с
большинством своих учеников и аспирантов.
Сепир по-прежнему много и продуктивно работает, постоянно расши­
ряя круг своих интересов. Он получает всеобщее официальное призна­
ние; он член многих научных обществ, Президент Лингвистического об­
щества Америки в 1931 г., Президент Антропологического общества Аме­
рики в 1938 г., его избирают в Американскую Академию. Но нельзя ска­
зать, что американская лингвистика в целом в полной мере усвоила уроки
Сепира и пошла по предложенному им пути. Как известно, в 30 —50-х гг.
в американской лингвистике господствующим направлением была так на­
зываемая дескриптивная лингвистика, и появление книги Л.Блумфилда
«Язык» в 1934 г. несомненно отодвинуло в тень одноименную книгу Се­
пира5. Хотя историографы умалчивают об отношениях между этими дву­
3 Selected writings of Edward Sapir in language, culture and personality.
Ed. by D.Mande1baum.UnlvofCaliforniaPress.1949.
’Sapir Edward. Op. clt., p.25—26.
5 Кстати, Блумфилд в свое время написал пространную и уважительную ре­
цензию (The classical weekly. Vol. 15, 1922: 142 —143; на книгу Сепира, не
лишенную, впрочем, выпадов против психологической и когнитивной ее направ­
ленности.
8

мя лидерами американской лингвистики, несомненно, что этнологическая
и антропологическая ориентация сепировского взгляда на язык не полу­
чала должной поддержки. Можно думать, что Сепир в конце своей жиз­
ни, находясь на вершинах внешнего официального внимания и почита­
ния, не мог себя не чувствовать внутренне одиноким. Вместе с тем Сепир
далеко еще не исчерпал свой научный потенциал, но болезнь сердца под­
точила его здоровье и силы. После нескольких сердечных приступов Се­
пир умер в возрасте 55 лет 4 февраля 1939 г. «Эдвард Сепир, — писала
его вдова в 1967 г., — умирал с ощущением, что ему удалось достичь
важного рубежа. В последние годы он стал, конечно, менее энергич­
ным — задолго до того, как стало ясно, что первопричиной была его
болезнь. Во всяком случае, он отказался даже от надежды преодолеть
этот рубеж до того, как осознал факт, что он болен. Его работа с языками
доставляла ему такое удовольствие, что он был способен сохранять таким
образом состояние ’занятости’, но он глубоко ощущал, что он умирает,
не высказав до конца всего того, что он должен сказать»6. Возможно, эти
слова отражают печальную биографическую реальность, но гений Сепира
состоит как раз в том, что ему удалось о многом сказать так и такое, что
сказать человеку, владея доступными ему средствами, казалось бы, абсо­
лютно невозможно.
2
Большую часть своей академической карьеры Сепир занимал дол­
жности по отделению антропологии, и это наложило особый отпеча­
ток на все его научное мировоззрение. Но главным делом его жизни
был, несомненно, язык. Такая двойственность научной деятельности
Сепира обернулась в конечном счете великим благом, потому что это
позволило ему избежать распространенного соблазна профессиональ­
ного изоляционизма, сохраняло в нем способность и готовность к
интегральному взгляду на природу языка, который как объективная
данность существует не сам для себя, а в сокровенной связи со всеми
проявлениями человеческого духа. Открытый, незашоренный взгляд
Сепира на язык естественно приводил его к размышлениям, сбли­
жавшим его концепцию с идеями, находящимися на стыке смежных
наук о человеке — этнологии, психологии, социологии, психиатрии,
фольклористики, теории религии. Сепир удивительным образом со­
хранил в XX в. гуманистический взгляд на мир. Широта его инте­
ресов простиралась и за пределы собственно научных сфер. Сепир
превосходно музицировал и, более того, сочинял музыку. На протя­
жении многих лет он также писал стихи. (Если свои музыкальные
опыты он не предавал широкой публичной огласке, то стихи он ре­
гулярно печатал в периодических журнальных изданиях.)
6 Ор. си., р. 192.
9

Сепир написал более 200 работ, часть которых увидела свет лишь
после его смерти, а некоторые — до сих пор ждут своей первой публика-
ции в полном собрании сочинений. Настоящий том, естественно, пред­
ставляет собой скупую выборку из научного наследия Сепира, но хочется
надеяться, что он дает некоторое представление о чрезвычайном разнооб­
разии его интересов.
Для удобства читателя публикуемые работы сгруппированы по
тематическому принципу. Надо при этом иметь в виду, что предла­
гаемая группировка не является абсолютной, поскольку ряд работ
одновременно относится к разным разделам.
3
Значительное место в томе занимает книга Сепира «Язык. Вве­
дение в изучение речи». Как указывалось выше, эта книга уже из­
давалась на русском языке. Включение ее в данное издание обуслов­
лено фундаментальностью работы, важностью ее для широкого чита­
теля и для понимания научной теории Сепира и в то же время —
практической недоступностью первой русской публикации.
Перед составителем вставала непростая проблема текста перевода.
Первый перевод был осуществлен А. М. Сухотиным и в известной мере
тоже стал классикой. Поэтому было решено от идеи нового перевода
отказаться. Вместе с тем внимательное прочтение перевода А.М.Су-
хотина потребовало внесения в него существенных изменений терми­
нологического, стилистического, а иногда и текстологического харак­
тера. Таким образом, можно считать, что «Язык» в этом издании
дается в дополненном и обновленном переводе А.М.Сухотина.
Для оценки «Языка» существенно понимать, кому эта книга ад­
ресована. Ее чтение не предполагает глубокой профессиональной под­
готовки читателя, и поэтому Сепир избегает строгой специальной
терминологии, сложной транскрипции и все проблемы излагает «с
нуля», проходя вместе с читателем путь от наблюдения очевидных
языковых фактов до широчайших теоретических обобщений. Но в то
же время это никоим образом не учебник и не популяризация при­
нятой в науке точки зрения. Это изложение глубоко авторской по­
зиции по фундаментальным проблемам языкознания, новое слово о
языке для современников Сепира, сочинение научное в высшем смыс­
ле этого слова. Более того, 70 лет, прошедшие со времени написания
книги, практически не состарили ее. И сегодня она представляет
собой увлекательное чтение как для неофита, так и для искушенного
профессионала. Конечно, лингвистическая терминология за это время
значительно обогатилась, некоторые разделы науки, в частности фо­
нология, проделали длинный путь развития.
Несмотря на то что «Язык» — наиболее читаемое произве­
дение Сепира в лингвистическом мире, нельзя сказать, что кон­
цепция Сепира в полной мере воспринята, усвоена и ассимили­
рована наукой. Сепир проявил в «Языке» редчайшее понимание
10

нетленных лингвистических ценностей, которые не перестают
быть таковыми в зависимости от той или иной научной моды.
Рассуждая о сути языка в первой главе книги, Сепир значитель­
ное внимание уделяет связи языка с мышлением. Для Сепира язык
не есть набор формальных средств, автономных от мыслительного
процесса, это лишь две грани одного и того же психического про­
цесса. <Поток речи не только следует за внутренним содержанием
сознания, но он параллелен ему в самых различных условиях, на­
чиная с таких мыслительных состояний, которые вызваны вполне
конкретными образами, и кбнчая такими состояниями, при которых
в фокусе внимания находятся исключительно абстрактные значения
и отношения между ними и которые обычно называются рассужде­
ниями... Язык можно считать лишь внешней гранью мышления на
наивысшем, наиболее обобщенном уровне символического выраже­
ния... Язык не есть ярлык, заключительно налагаемый на уже гото­
вую мысль...» (с. 36), «Язык и шаблоны нашей мысли неразрывно
между собой переплетены, они в некотором смысле составляют одно
и то же» (с. 193^|
Идея параллельности мыслительной и языковой деятельности
имеет основополагающее значение для понимания природы языка, но
она и до сих пор, по существу, игнорируется, и из нее не сделано
соответствующих методологических и практических выводов. Эта
идея заново постулируется в недрах современной когнитивной линг­
вистики.
Хотелось бы обратить также внимание на термин «грамматические
процессы», активно используемый в IV главе. Он применяется Се­
пиром в связи с обсуждением морфологической структуры слова, но
интересно, что эта структура описывается не в ее статике, а дина­
мически. Хотя Сепир не акцентирует внимание на динамике языка,
но, по существу, он предвосхищает лингвистическую парадигму
60 —70-х гг. Не менее знаменательно его предвосхищение нострати-
ческой теории. Говоря об историческом развитии языка и реконст­
рукции праиндоевропейского языка, Сепир, между прочим, отмечает:
«...нет никакой причины полагать, что этот начальный 'индоевропей­
ский’ (или 'арийский') праязык... не был в свою очередь лишь одним
из 'диалектов' какой-то языковой группы, либо в значительной мере
угасшей, либо представленной в настоящее время языками, до того
разошедшимися с нашими, что мы, при наших ограниченных сред­
ствах, не можем установить их взаимное родство» (с. 142).
Сепировский взгляд на язык органично уравновешивает синхрон­
ную и диахронную стороны языка. Для него это не взаимоисключа­
ющие оси, а лишь два дополнительных угла рассмотрения одного и
того же явления. Если быть более точным, то для Сепира сущест­
вовала еще третья составляющая — типологическая. И каждая из
них в отдельности неполноценна без двух других. Именно самооче­
видность такого синтеза дала возможность Сепиру сформулировать
понятие drift — языкового дрейфа, которое было отмечено как но­
11

ваторское еще его современниками, но впоследствии, по существу,
ни опровергнуто, ни развито. Анализируя феномен неизбежного ис­
торического изменения языков, Сепир отделяет явления, легко под­
дающиеся этому процессу, от таких более медленно изменяющихся
характеристик, «которые продолжают объединять диалекты еще дли­
тельное время после того, как те превратились в совершенно отдель­
ные языковые образования» (с. 157). Сепир констатирует: «Каждое
слово, каждый грамматический элемент, каждое выражение, каждый
звук и каждая интонация постепенно меняет свои очертания, подчи­
няясь незримому, но объективно существующему дрейфу, составля­
ющему суть жизни языка. Все с очевидностью говорит за то, что
этому дрейфу присуще некое постоянное направление» (с. 157). Этот
дрейф как генетическая программа, заложенная в структуру языка,
проявляет себя в независимом однонаправленном изменении родст­
венных языков: «Движущая сила такого наиболее фундаментального,
сформировавшегося еще в до-диалектальный период дрейфа часто
столь велика, что языки, уже давно разобщившиеся, проходят через
те же самые или поразительно схожие фазы развития» (с. 157—158).
Сепир отрицает мистический характер этой скрытой в языке силы и
выражает уверенность, что в будущем она будет познана.
Сепира не оставляет мысль, что языковые изменения происходят
не хаотичным, случайным образом, а регулируются некоторым меха­
низмом, тесно связанным с внутренней структурой языка. Понять
природу этого механизма невозможно, не подобрав ключи к сути
языковой структуры. В этих своих попытках Сепир выступает как
один из основателей современной типологии. Новую типологию он
строит, отталкиваясь от неудач своих предшественников. Типология
XIX в. — это классификация языков в области морфологической
техники. Сепира не удовлетворяет формальный и поверхностный ха­
рактер этих классификаций: «Классификации эти не столько охва­
тывают известные нам языки, учитывая их особенности, сколько вти­
скивают их в свои узкие, негибкие рамки» (с. 118).
Стремясь «понять язык в его истинной сущности» (с. 120), Сепир
не уравнивает элементы языковой структуры — он последовательно
проводит мысль, что языковая структура устроена иерархически, в
ней имеются более внешние, поверхностные и более глубинные эле­
менты. Именно элементы второго типа в наибольшей мере ответст­
венны за формирование типа языковой структуры, и именно эти эле­
менты должны учитываться в типологических классификациях. И
именно поэтому Сепира не удовлетворяет «деление языков на изо­
лирующие, аффиксальные и символические» — «оно чересчур делает
упор на внешнем, техническом выражении» (с.130). Кстати, показа­
телен диахронический тест Сепира, помогающий отличить поверхно­
стные характеристики языка от глубинных: «Языки находятся в бес­
прерывном процессе изменения, но было бы вполне разумным пред­
положить, что они дольше сохраняют именно то, что является в их
структуре наиболее фундаментальным» (с. 136).
12

В основу своей классификации Сепир кладет семантический прин­
цип. В главе V он выделяет четыре типа грамматических значений:
конкретные, деривационные, конкретно-реляционные и чисто-реляци­
онные, из которых два типа — полярные: конкретные (предметы,
действия, качества) и абстрактные/чисто реляционные (устанавлива­
ют связи между конкретными значениями, придавая высказыванию
законченную синтаксическую форму), а два занимают промежуточную
позицию между этими полюсами: деривационные (модифицируют
конкретные значения) и конкретно-реляционные (сохраняя большую
конкретность, чем чисто-реляционные значения, они указывают на
отношения, выходящие за пределы того слова, к которому они не­
посредственно относятся). Принципиально важен для Сепира универ­
салистский тезис, что конкретные и абстрактные значения выража­
ются в каждом языке, а свое исчисление типов языков он строит на
наличии/отсутствии промежуточных видов грамматических значений.
Сепир при этом отчетливо осознает, что выделенные им промежуточ­
ные типы довольно условны и не всегда конкретное языковое зна­
чение можно отнести к тому или иному типу, но он сохраняет дис­
кретность своей типологической классификации (в этом ее некоторая
слабость). Сепир обогащает свою четырехчленную классификацию не­
зависимыми параметрами поверхностной морфологической техники
(изолирующая — агглютинативная — фузионная — символическая;
аналитическая — синтетическая — полисинтетическая), благодаря че­
му она становится некоторым аналогом типологической шкалы, и на
этой шкале он размещает свои языковые примеры.
Взгляд Сепира на задачи лингвистического метода ярко демон­
стрирует сделанное им попутное наблюдение, связанное с тем, что
такие географически далекие языки, как греческий и такелма, ока­
зались соседствующими на его типологической шкале. «Их сходство
идет дальше обобщенных фактов, отмеченных в таблице. Может так­
же показаться, что языковые характеристики, о которых легко думать
вне всякой связи друг с другом, которые, казалось бы, с точки зрения
теории никак между собой не связаны, обнаруживают между тем
тенденцию сгруппировываться или двигаться вместе в кильватере не­
коего скрытого, но властно их контролирующего импульса к форме,
который управляет их дрейфом. Поэтому, если мы только убедились
в интуитивном' сходстве двух данных языков, в присущем им обоим
одинаковом внутреннем ощущении формы, нам не придется чересчур
удивляться тому, что каждый из них ищет и избегает одних и тех
же направлений языкового развития. Мы в настоящее время еще
весьма далеки от того, чтобы уметь точно определить, в чем именно
заключается это основополагающее чувство формы. Мы можем в луч­
шем случае только смутно его ощущать и должны по большей части
довольствоваться одной лишь констатацией его симптомов... Наста­
нет, быть может, день, когда мы будем в состоянии восстанавливать
по этим симптомам стоящие за ними великие основополагающие схе­
13

мы» (с. 135). Увы, самое большее, что мы можем сделать через 70
лет, — это солидаризироваться с надеждами Сепира.
Хотя С т и р , естественно, не употребляет ходового ныне термина
«универсалия», но он является, по существу, приверженцем универ­
салистского подхода к языку. Он убежден, что эти всеобщие языко­
вые характеристики коренятся в содержательной стороне языка и в
прагматических условиях его существования: «Внутреннее содержа­
ние всех языков одно и то же — интуитивное знание опыта.
Только внешняя их форма разнообразна до бесконечности, ибо. эта
форма... не что иное, как коллективное искусство мыш­
ления, искусство, свободное от несущественных особенностей инди­
видуального чувства» (с. 193). Далее, Сепир понимает язык как вза­
имосвязанную систему уровней, в которой действуют глубокие имп-
ликативные отношения между фундаментальными и внешними ее ха­
рактеристиками. Именно с этих позиций он рассматривает звуковую
технику языка: «...раз звуки речи существуют лишь постольку, по­
скольку они являются символическими носителями существенных зна­
чений и пучков значений, почему бы мощному дрейфу в сфере зна­
чений, а также ее постоянным характеристикам не оказывать поощ­
ряющего или сдерживающего влияния на направление фонетического
дрейфа? Я полагаю, что такого рода влияния могут быть вскрыты
и что они заслуживают гораздо более внимательного изучения, чем
это делалось до сих пор» (с. 167).
Примечательно наблюдение Сепира над когнитивно-прагматиче­
ской значимостью префиксальной/суффиксальной альтернативы тех­
нического построения словоформы: «Мне представляется, что есть
психологически довольно существенное отличие между языком, на­
перед устанавливающим формальный статус корневого элемента, еще
до того, как он назван... и таким языком, который начинает с кон­
кретного ядра слова, а статус этого ядра определяет рядом последу­
ющих ограничений, каждое из коих урезывает в некоторой степени
то общее, что предшествует» (с.122).
Нет возможности отметить все те идеи данной книги, которые
определяют сепировскую концепцию языка и которые имеют осново­
полагающее значение не только для нынешнего этапа развития лин­
гвистики, но и для ее будущего. Вообще надо отметить, что Сепиру
присущ дар предвидения новых горизонтов лингвистики и формули­
рование гипотез, которые пока что не могут быть доказаны с по­
мощью имеющихся у нее средств. Отмечу еще только одно предпо­
ложение, связанное с реконструкцией исторического процесса фор­
мирования технических средств означивания мысли. В связи со своей
классификацией значений, в которой конкретные (корневые) значе­
ния противопоставляются реляционным значениям, Сепир высказы­
вает мнение, что «все реальное содержание речи, заключающееся в
потоке произносимых гласных и согласных звуков, первоначально
ограничено было сферой конкретного; отношения не выражались пер-
14

воначалыго посредством внешних форм, но подразумевались и уста­
навливались при помощи линейного порядка и ритма» (с. 112).
Хотя книга «Язык» посвящена в основном внутренней структуре
языка, две последние главы затрагивают антропологическую пробле­
матику — о взаимоотношении языков с расами и культурой, а также
о языке как средстве литературы. В связи с проблемой переводимости
литературных произведений Сепир предлагает различать «два различ­
ных вида или уровня искусства — обобщающее, внеязыковое искусство,
доступное передаче без ущерба средствами чужого языка, и специфи­
чески языковое искусство, по существу не переводимое» (с. 196).
4
Раздел «Общие проблемы языка» включает ряд статей, непосредст­
венно примыкающих к проблематике книги «Язык». Все они написаны
Сепиром в более поздние годы и, таким образом, представляют собой раз­
витие идей, впервые систематически изложенных им в «Языке».
Первые четыре работы — это статьи из «Энциклопедии соци­
альных наук» (1933): «Символизм», «Коммуникация», «Диалект» и
«Язык».
В статьях «Символизм» и «Коммуникация» рассматривается се­
миотическая природа естественного языка в общем ряду других зна­
ковых систем (всевозможные типы сигнализации, жесты, церемони­
альные акты, этикет, математическая нотация и т.п.). Сепир отличает
референциальный (отсылочный) символизм от конденсационного (за­
местительного) символизма. Если первый тип связан с формальной
работой сознания, то второй — со сферой бессознательного.
В статье «Диалект» дается авторское понимание этого термина,
несколько отличающееся от нашей отечественной традиции. В основе
его лежит идея близкого родства и восхождение к единому до-диа-
лектальному языку. Именно в этом контексте русский и белорусский
имеют для Сепира статус диалектов, а не языков.
Статья «Язык» фрагментарно была включена в «Хрестоматию»
В.А.Звегинцева, здесь она воспроизводится полностью. В этой статье
Сепир дает чрезвычайно емкое изложение своей целостной концепции
языка как средостения всех поведенческих функций человека. Язык
«настолько глубоко коренится во всем человеческом поведении, что
остается очень немногое в функциональной стороне нашей сознатель­
ной деятельности, где язык не принимал бы участия» (с.231). Не
поняв язык, нельзя понять человека ни в его психической, интел­
лектуальной и культурной и социальной сферах, ни в его истории.
Ряд мотивов книги «Язык» перелагается здесь Сепиром заново, в
более афористичной и завершенной форме, заметна и определенная
эволюция взглядов автора. Так, уделяя довольно значительное вни­
мание функциям языка, Сепир призывает не преувеличивать значи­
мость его коммуникативной функции. «Более правильным представ­
ляется утверждение, что изначально язык является звуковой реали-
15

эацией тенденции рассматривать явления действительности символи­
чески, что именно это свойство сделало его удобным средством ком­
муникации и что в реальных обстоятельствах социального взаимо­
действия он приобрел те усложненные и утонченные формы, в ко­
торых он нам известен ныне» (с.231). Сепир упоминает также ряд
производных функций языка — как фактора социализации (язык
как символ социальной солидарности всех говорящих на данном язы­
ке), как фактора унификации и одновременно развития индивиду­
альности, как способа накопления и передачи культуры, как средства
поддержания социального комфорта и т.д.
В статье «Грамматист и его. язык» (1924) Сепир упоминает о
мыслительных процессах, связанных с той областью психики, которая
называется интуицией, и отсутствие интереса у психологов к этой
проблематике он связывает с тем обстоятельством, что инструментом
проникновения в эту сферу является язык — далекий от них предмет.
«Мы имеем все основания предполагать, — утверждает Сепир, —
что языки являются по существу культурными хранилищами обшир­
ных и самодостаточных сетей психических процессов, которые нам
еще предстоит точно определить» (с.255). Эта идея удивительным
образом перекликается с современными попытками реконструкции
когнитивных процессов по данным языковой деятельности. Скепти­
цизм Сепира относительно психологов тоже, к сожалению, оправдыва­
ется — указанные попытки осуществлены в основном с лингвистиче­
ского конца, хотя еще в 20-е гг. Сепир призывал объединить в этом
направлении усилия лингвистов, психологов и философов (с.253). В
данной статье, в связи с рассуждениями о несоизмеримости членения
опыта в разных языках, высказывается также идея, которая позже
вошла в историю языкознания как гипотеза относительности Сепи­
р а —Уорфа, хотя идея лингвистической относительности формулиру­
ется самим Сепиром весьма осторожно (ее радикальный вариант при­
надлежит его ученику Уорфу). Статья «Статус лингвистики как на­
уки» (1929) обращена к широкой научной общественности (в основу
ее положен доклад, прочитанный на совместной междисциплинарной
конференции лингвистов, антропологов и популяризаторов научных
знаний в 1928 г.). В ней Сепир обосновывает тезис, что «языкознание
одновременно одна из самых сложных и одна из самых фундамен­
тальных наук» (с.263), — это как бы продолжение той концепции,
которая была отражена в предыдущей статье. Но здесь основное
внимание уделяется междисциплинарным связям лингвистики, по­
скольку «язык доказывает свою полезность как инструмент
познания (разрядка моя. — А . К .) в науках о человеке и в
свою очередь нуждается в этих науках, позволяющих пролить свет
на его суть» (с.260), таких, как антропология, культурология, со­
циология, психология, философия. Предвидит Сепир и установление
связей лингвистики с естественными науками.
Соотношение теоретического и описательного языкознания обсуж­
дается Сепиром в статье «Отношение американистики к общему язы-
16

незнанию», опубликованной посмертно (1947). В ней Сепир настаи­
вает на необходимости для каждого профессионального лингвиста
преодолевать эмпирическую ограниченность знакомства с какой-либо
одной группой языков, ведущую к всевозможным типологическим
предрассудкам и заблуждениям. Языки американских индейцев (и
не только они) в этом отношении «являются бесценным опытным
полем для серьезных лингвистических размышлений» (с.268). Сепир
указывает также на необычайную плодотворность полевых исследо­
ваний для начинающих лингвистов. «Попытки индуктивным путем
определить состав фонетической системы или морфологии языка со­
вершенно иной структуры» (с.269) наиболее эффективно воспитыва­
ют правильный метод лингвистических исследований, которые «тре­
буют одновременно и тонкого восприятия каждой конкретной формы
выражения, и готовности признать великое разнообразие возможных
форм» (Грамматист, с.251). «Можно даже пойти далеко и утверж­
дать, что только лингвист, прошедший через такой опыт, имеет реаль­
ные представления о том, что такое язык» (с.269). Это очень серьезный
урок Сепира-педагога, который неплохо было бы усвоить всем.
Исследованию возможного влияния среды обитания на язык по­
священа статья «Язык и среда» (1922), значительная часть которой
имеет негативный характер. Сепир признает такого рода влияние
только на содержательную сторону языка, в основном на лексику.
Последняя статья данного раздела «Речь как черта личности»
(1927) перебрасывает мостик между двумя областями знания — лин­
гвистикой в собственном смысле слова и антропологией. Цель про­
веденного Сепиром исследования — уяснить, в какой мере и в какой
форме специфическая неповторимость личности выражается в языке.
Содержание же данного, в какой-то мере уникального исследования —
языковые средства в аспекте социальном и индивидуальном. Соци­
альный аспект Сепир последовательно разделяет на два слоя — язы­
ковой (разделяемый всем сообществом говорящих на данном языке
людей) и групповой (характеризующий некоторую однородную соци­
альную группу). С позиций этой трехэлементной классификации Се­
пир проводит изысканный анализ вариативности таких элементов
языковой формы, как голос, голосовая динамика (включающая ин­
тонацию, ритм, плавность речи, темп), произношение звуков, лексика
и стиль. Здесь, как и во многих других областях, Сепир выступает
первопроходцем, причем первопроходцем без последователей. Тут он
оказывается впереди не только 20-х, но и 90-х гг.
5
По свидетельству современников, Сепир в своих исследованиях
индейских языков проявил себя как блестящий фонетист, достигав­
ший совершенного анализа самых необычных звуковых систем, от­
личавшийся скрупулезной точностью записи звучащей речи. Необхо­
17

димость фиксации материала бесписьменных языков способствовала
формированию фонологического подхода к анализу речи. Но у Се­
пира этот подход не ограничился стихийным фонологизмом, а привел
его к формулированию основ фонологической теории и понятия фо­
немы. Образцом обоснования фонологической теории является его
статья «Психологическая реальность фонем» (1933). В отличие от
тех лингвистов, для которых фонема — это только абстрактная на­
учная сущность, точка пересечения отношений в системе, для Сепира
это в то же время психологическая реальность говорящего. «Много­
летний опыт записи и анализа бесписьменных индейских и африкан­
ских языков привел меня к убеждению, что неискушенный носитель
языка слышит не фонетические элементы, а фонемы» (с.300). Статья
представляет собой увлекательный протокол процесса исследователь­
ского анализа языковых данных с помощью привлечения интуиции
информанта. Сепир убедительно показывает, что носитель языка ис­
пользует не только фонологический инвентарь единиц, но и их мор-
фонологическую значимость. Сейчас, конечно, никого уже не надо
убеждать, что эти уровни анализа необходимы, но трудно привести
какую-либо другую работу, в которой сама процедура открытия лин­
гвистической истины описывалась бы так конкретно, просто и увле­
кательно.
В эпоху, когда психолингвистики как особой науки еще не су­
ществовало, Сепир провел интереснейший психолингвистический экс­
перимент по выявлению символических коннотаций между качеством
гласных и смысловой оппозицией «маленький/болыпой», установив,
что гласные * — а соответствуют полюсам этой шкалы. Это заклю­
чение сделано на основе анализа статистически достоверных опытных
данных по восприятию псевдослов — искусственных звуковых цепо­
чек, произносимых как слова английского языка. Описание исследо­
вания содержится в статье «Об одном исследовании в области фо­
нетического символизма» (1929).
Методика фонетической реконструкции исходной фонетической
системы родственных языков излагается в статье «Понятие фонети­
ческого закона» (1931). Сепир использует данные проведенной Блум­
филдом реконструкции консонантной системы алгонкинских языков
и ведет читателя по лабиринтам лингвистического рассуждения, при­
водящего к открытию нетривиальной научной истины. Это эссе —
блестящий пример педагогического сочинения.
Наконец, работа «Глоттализованные проходные в навахо, нутка
и квакнутль (с замечанием об индоевропейском)» (1938) показывает
Сепира как тончайшего исследователя конкретной материи языка,
выдающегося практика лингвистического анализа. Статья при пере­
воде несколько сокращена за счет технических деталей, но по ней
видно, с какой любовью Сепир относился ко всякому языковому
факту и как много он мог за ним увидеть. Эта работа в данном томе —
чуточку приоткрытая верхушка того айсберга, каковым является на­
учное творчество Сепира.
18

6
В наследии Сепира представлены также работы, касающиеся бо­
лее высоких языковых уровней. В сборник включено по одной работе
из области морфосинтаксиса и семантики. Как известно, термин «мор-
фосинтаксис» появился недавно и Сепир им не пользовался, но его
статья «Проблема именной инкорпорации в языках американских ин­
дейцев», написанная, кстати, в типологическом ключе, посвящена од­
ному из интереснейших явлений, находящихся на стыке морфологии
и синтаксиса — инкорпорации. Отталкиваясь от узкого определения
инкорпорации Крёбером как объединения в одном слове именного
объекта и глагола, Сепир приводит богатый фактический материал,
требующий расширенного толкования этого явления — как «объеди­
нения именной основы с глагольной, независимо от того, какова в
ее логическом смысле синтаксическая функция имени» (с.361). Дан­
ную статью вместе с предыдущей объединяет присущий Сепиру метод
типологически значимых обобщений исходя из скрупулезного анализа
собственноручно добытых и сопоставленных данных. Этот метод, ко­
нечно, чрезвычайно трудоемок, но зато он дает надежные результаты.
Интерес Сепира к семантике наблюдается еще в его книге
«Язык». Вспомним, что исходным пунктом его морфологической
классификации языков была классификация грамматических значе­
ний. Там же он намечал программу будущих типологических иссле­
дований конкретных разновидностей грамматических значений — ро­
да, падежа, числа, вида, времени, наклонения, способа получения
информации и т.д. (с. 107 —108) (эта программа в наше время ус­
пешно претворяется в жизнь). Но особенно усиливается семантиче­
ская ориентация Сепира в последнее десятилетие его жизни (т.е. на
фоне безраздельного господства дескриптивистской моды). В сборник
включена его статья «Целостность» (1930), по духу близкая к его
поздней работе «Градуирование» (как уже говорилось, публиковав­
шейся в русском переводе). Эта работа — провозвестник того на­
правления в лингвистике, которое стало активно развиваться спустя
три десятилетия. Сепир преодолевает целую пропасть, отделяющую
лингвистику формы от лингвистики содержания. У него нет ни пре­
цедента, ни терминологии, ни даже концептуальной поддержки —
дух захватывает, как он мог взяться за такое. Чтобы правильно оце­
нить эту работу, надо понимать, на каком пустыре Сепир ее создавал.
Обладая гениальным даром ощущения языковой формы и разумного
пользования тем, что называют здравым смыслом, он достигает тон­
чайшего анализа семантических противопоставлений в области значе­
ния ’объединение в целое’, ’целостность’ (to tality ). Неблагодарное
занятие пересказывать эту работу, тем более что сейчас она требовала
бы перевода на язык современной семантики, более строгих форму­
лировок, тестирования адекватным языковым материалом и, видимо,
определенных корректив. Но в этой работе в концентрированном виде
проявился гений Сепира.
19

7
По объему, несомненно, американистика составляет львиную до­
лю научного творчества Сепира. В настоящий сборник включены
лишь некоторые из его работ, имеющие не только специальную, но
и общелингвистическую значимость. Раздел «Американистика» от­
крывается широко известной работой, в которой он подводит итоги
своих многолетних размышлений о генетической классификации ин­
дейских языков («Языки Центральной и Северной Америки» (1929)).
Эта статья обосновывает его гипотезу, высказанную им rta одной
странице в 1921 г. (A bird’s eye view of American languages north
of Mexico. — «Science», 1921, 54, p. 408). По этой гипотезе число
языковых семей в Северной Америке сокращается с 55 (как было в
предшествующей классификации) до 6. Несмотря на имевшиеся кри­
тические высказывания в адрес гипотезы Сепира, эта классификация
остается до сих пор хрестоматийно известной. Сепир собирался рас­
пространить свою классификацию на Южную Америку, но скудость
сведений о многих языках не позволила ему это сделать.
«Некоторые внутриязыковые свидетельства северного происхож­
дения индейцев навахо» (1936) есть изящное приложение методики,
изложенной Сепиром ранее в работе о временной перспективе (см. ни­
же). В качестве исходного объекта рассуждения берутся четыре сло­
ва. Их детальный лингвистический, культурологический, этимологи­
ческий и сравнительно-исторический анализ доказывают, что в языке
сохранились вещественные следы пребывания индейцев навахо на
другой территории.
Статья «Аномальные речевые приемы в нутка» (1915) дает пред­
ставление о раннем Сепире: языковой материал был собран им в
1910 г. Эта статья производит впечатление экзотичностью языкового
материала. Сепир анализирует грамматические значения, связанные
с указаниями на социальное положение, возраст, пол и многие другие
характеристики (карлики, горбуны, левши, трусы) слушающего или
лица, являющегося предметом речи. Параллельно он указывает на
весьма специфические формальные приемы выражения этих значений
(например, консонантные замены). Характерно, что даже в этой де­
скриптивной по существу статье Сепир стремится к объяснению не­
обычных феноменов, выявлению их исторических истоков и первич­
ной мотивации.
По экзотичности языкового материала к этой работе примыкает
статья «Мужской и женский варианты речи в языке яна» (1929), в
которой описываются многообразные различия между речью мужчин
и женщин. В целом, обобщая конкретные фонетические альтернации,
женская речь выступает как редуцированная форма мужской. Сепир
высказывает допущение, что, «возможно, редуцированные женские
формы являются условными символами менее центрального или менее
ритуально значимого статуса женщин в обществе» (с.461).
20

Раздел завершается краткой заметкой «Два навахских каламбура»
(1932), в которой дается тонкий анализ двусмысленных высказыва­
ний и связанных с ними конситуативных обстоятельств.
8
Раздел «Культура, социум и личность» открывает нам Сепира в
совершенно новой ипостаси. Статья «Культура, подлинная и мнимая»
(1924) написана в публицистическом духе скептицизма по отношению
к высшим достижениям культуры, якобы воплощенным в американ­
ском образе жизни, но по содержанию она значительно шире. В ней
рассматриваются различные трактовки термина «культура» и связан­
ные с ними коннотации. Противопоставляя подлинную культуру мни­
мой, Сепир исходит из того, что «подлинная культура не является
с необходимостью ни высокой, ни низкой; она всего лишь по природе
своей гармонична, уравновешенна и самодостаточна, и в этом — ее
неотъемлемые свойства» (с.473). Статья проникнута гуманизмом, по­
ниманием непреходящих человеческих ценностей, верой в совершен­
ствование духовного «я».
Отдельное место в творчестве Сепира занимает монографическое ис­
следование «Временная перспектива в культуре коренного населения
Америки: опыт методологии» (1916). Это первое крупное научное про­
изведение Сепира, получившее отклик в научном мире. В этом труде
Сепир систематизировал всевозможные методики реконструкции ранних
культурных состояний общества. Значительное место занимает анализ
собственно лингвистической техники такой реконструкции.
Статьи «Обычай» и «Личность» были написаны для «Энциклопедии
социальных наук» (1934). Проблема личности (personality) глубоко вол­
новала Сепира, он многократно возвращается в своих работах к оппози­
ции «индивидуальное/социальное». Эта оппозиция затрагивается им и в
статьях «Нужна ли нам суперорганика» (1917) и «Бессознательные сте­
реотипы поведения в обществе» (1927). Но в центре внимания последней
статьи — бессознательное структурирование языкового поведения. Хотя
все поведенческие стереотипы приобретаются каждым человеком в про­
цессе его индивидуального опыта, они «в их окончательном виде разнятся
от индивида к индивиду (а часто и от поколения к поколению) самым
минимальным образом» (с.604).
Генезису первобытных обществ, их социального устройства и куль­
турных систем посвящена статья «Антропология и социология» (1927).
9
Краткий обзор включенных в данный сборник статей показывает,
сколь разнообразно научное творчество Сепира, сколь фундаменталь­
ны его результаты, сколь во многих областях он оказался первоот­
21

крывателем. Более того, для нас Сепир являет собой такой тип уче­
ного, который сегодня, в эпоху торжества узкой специализации, уже
почти немыслим. В Сепире поражает его способность охватить явле­
ние целиком, сохранив все существенные для него живые связи, не
обеднив и не извратив его. И при этом не скользить по внешней
поверхности явления, а проникать в самые сокровенные его глубины,
десятикратно усиливая рациональное знание могучей интуицией. Не
быть рабом догмы, а следовать естественным путем, повторяющим
структуру самого явления. Энциклопедизм Сепира проистекает не из
желания количественных нагромождений, а из сути изучаемого им
объекта — языка. Все, с чем связан язык, то есть все то, что пред­
определяет его бытие, и все то, что предопределяет язык своим бытием, —
все это интересно и важно Сепиру. Испив из освежающего родника
многомерной сепировской мысли, лишний раз убеждаешься в пороч­
ности тех перегородок, усердным расставлением которых прослави­
лась наука XX в., и укрепляешься в вере, что когда-то эти перего­
родки падут.
Дитя ли Сепир своего времени? Если бы это было так, то сле­
довало бы ожидать последовательного развития его идей, а, как мы
видели, это далеко не так. Создается впечатление, что Сепир при­
ходит к нам не столько из прошлого, сколько из будущего, и его
общечеловеческий взгляд на язык — это намек на то, к какому
рубежу лингвистике еще предстоит подойти7.
А.Е.Кибрик
7 Пользуясь случаем, хочу выразить признательность сыновьям Э.Сепира Фи­
липу Сепиру и Дэвиду Сепиру, коллегам Регне Дарнелл, Майклу Сильверстейну,
Джорджу Стокингу за внимание и интерес, проявленные к данному изданию.
Приношу также благодарность М.Б.Бергельсон, А.А.Кибрику, С.А.Крылову, оз­
накомившимся со вступительной статьей и сделавшими ряд полезных замечаний.
Воспроизведенные в книге фотографии Э.Сепира были любезно предостав­
лены издательству Ф.Сепиром. С особой благодарностью (от себя лично и от
всех читателей) хочу отметить неоценимую инициативу профессора Корнельского
университета Джона Бауэрса, оказавшего данному изданию — в критической
для него экономической ситуации — существенную материальную поддержку.
Благодарю Ф.С.Крылова и Н.Н. Попова за техническую помощь в осуществле­
нии компьютерного набора.

Э. Сепир в годы пребывания в Оттаве

Э. Сепир — профессор Йельского университета

В Нью-Хэмпшире

ЯЗЫК. ВВЕДЕНИЕ В ИЗУЧЕНИЕ РЕЧИ
Предисловие
Цель этой небольшой книжки — не столько собрать факты,
сколько установить некоторую перспективу по общим вопросам
языка. Я не останавливаюсь в ней сколько-нибудь подробно на
психологической подоснове речевой деятельности, а факты от­
дельных языков, описательного или исторического характера,
привлекаю лишь для иллюстрации общих принципов. Основная
моя задача — показать, чтб есть язык в моем понимании, как
он изменяется в пространстве и времени и как он соотносится
с прочими проявлениями человеческой сущности, такими, как
мышление, природа исторических процессов, расы, культуры, ис­
кусства.
Мне думается, что установление такого рода общей перспективы
будет полезно как для лингвистов, так и для широкой публики, в
известной мере склонной относить предмет лингвистики к области
педантических изысканий праздных умов. Для профессиональных ис­
следователей языка, если только они не желают оставаться на своей
бесплодной и чисто технической позиции, понимание более широких
связей их науки является совершенно необходимым. Из современных
видных авторов по вопросам духовной культуры Кроче, один из
весьма немногих, постиг основное значение языка. Он указал на тес­
ную связь языка с проблемой искусства. Я чрезвычайно обязан ему
за эту глубокую мысль. Языковые формы и исторические процессы
языкового развития, кроме их чрезвычайно интересных внутренних
свойств, представляют огромную познавательную ценность для пони­
мания некоторых наиболее сложных вопросов психологии мышления
и того изумительного, сложнейшего движения в жизни человеческого
духа, которое мы называем историей, или прогрессом, или эволю­
цией. Эта их ценность предопределяется в первую очередь неосозна­
ваемой и не рационализуемой природой языковой структуры.
Я устранил из своего изложения большую часть узкоспециальных
терминов и всю специфически научную символику. Во всей книге
нет ни одного диакритического значка. Всюду, где возможно, рас­
суждение ведется на материале английского языка. Однако оказалось
необходимым, следуя замыслу книги, включающему рассмотрение тех
разнообразнейших форм, в коих находит свое выражение человече­
26

ская мысль, ссылаться и на примеры из языков экзотических. До­
казывать необходимость этого, конечно, не приходится. В целях эко­
номии места я вынужден был отказаться от изложения многих идей
и принципов, коснуться которых мне хотелось бы. Некоторые мысли
намечены вскользь одной беглой фразой. Тем не менее я полагаю,
что в этой книге собрано вместе достаточно данных, которые могли
бы послужить стимулом для более глубокой проработки столь мало
исследованной области.
Считаю долгом выразить мою сердечную признательность за
дружеские советы и полезные указания многим моим друзьям, чи­
тавшим работу в рукописи, и прежде всего профессорам Кали­
форнийского университета А.Л.Крёберу и Р.Лови, профессору
Рид-колледжа В.Д.Валлису и профессору Иллинойского универси­
тета Дж.Зейтлину.
Эдуард Сепир.
г. Оттава (пров. Онтарио, Канада)
8 апреля 1921 г.

1.Введение:
Определение языка
Человеческая речь — явление столь обычное в нашей повседнев­
ной жизни, что мы редко задумываемся над определением ее. На
первый взгляд может показаться, что человеку столь же свойственно
говорить, как и ходить, и лишь немногим менее, чем дышать. А
между тем достаточно небольшого размышления, чтобы убедиться в
том, что эта естественность речи есть лишь видимость. В самом деле,
процесс овладения речью представляет собою нечто вполне отличное
от процесса обучения ходьбе. В отношении этой последней функции
культура — иными словами, передаваемая из поколения в поколение
совокупность социальных навыков — не играет сколько-нибудь су­
щественной роли. Способность регулировать мускульную и нервную
активность, которая необходима для ходьбы, обеспечена каждому ре­
бенку комплексом факторов, именуемых биологической наследствен­
ностью. Можно сказать, что самое устройство соответствующих му­
скулов и соответствующих отделов нервной системы приспособлено
именно для ходьбы и иных подобных движений. Нормальное чело­
веческое существо в самом прямом смысле предназначено к тому,
чтобы ходить, и это не потому, что старшие будут учить ребенка
этому искусству, а потому, что организм его с самого рождения или
даже с момента зачатия подготовлен к производству всех тех затрат
нервной энергии и всех тех мускульных движений, которые требу­
ются при ходьбе. Короче говоря, ходьба есть врожденная, биологи­
ческая функция человека.
Ситуация с языком совершенно иная. Справедливо, конечно, что
человек в некотором смысле предназначен к тому, чтобы говорить,
но это всецело связано с тем, что рождается он не только в природе,
но и в лоне общества, которое не может не приобщить его к своим
традициям. Устраните общество, и все основания будут за то, что
он научится ходить, если только выживет, но равным образом не­
сомненно и то, что он никогда не научится говорить, т.е. сообщать
свои мысли согласно традиционной системе определенного общества.
Если удалить новорожденного из социального окружения, в котором
он появился на свет, и перенести его в совершенно иную среду, он
и в своем новом окружении овладеет искусством ходить примерно
так же, как и в старом окружении, но речь его будет резко отличаться
от речи его родной среды. Следовательно, способность ходить есть
28

общечеловеческая способность, и различия в образе ее осуществления
ограничены весьма узкими рамками и носят чисто индивидуальный
характер, случайный и несущественный. Речь же есть человеческая
деятельность, различия в которой, при переходе нашем от одной
социальной группы к другой, никакими рамками не ограничены; и
это потому, что речь есть чисто историческое наследие коллектива,
продукт длительного социального употребления. Она многообразна,
как и всякая творческая деятельность, быть может не столь осознан­
но, но все же не в меньшей степени, чем религии, верования, обычаи,
искусства различных народов. Ходьба есть органическая, инстинк­
тивная функция (не являясь, конечно, сама по себе инстинктом),
речь — неинстинктивная, приобретенная, «культурная» функция.
Есть одно обстоятельство, которое часто препятствует признанию
языка чисто условной системой звуковых символов и вызывает в
обыденном сознании представление об инстинктивной основе языка,
каковой в действительности у него нет. Это то общеизвестное наблю­
дение, что под воздействием эмоции, например в припадке страданья
или необузданного веселья, мы невольно испускаем звуки, которые
слушающий истолковывает как обозначения самой эмоции. Но между
таким невольным выражением чувства и нормальным типом сообще­
ния мыслей в речи — разница колоссальная. Звуковое выражение
первого рода, действительно, инстинктивно, но оно не символично;
иными словами, возглас страдания или радости сам по себе не ука­
зывает на эмоцию; он, так сказать, неотделим от нее и не служит
средством сообщения о том, что испытывается та или иная эмоция.
Он служит лишь более или менее автоматической разрядкой эмоци­
ональной энергии; можно сказать, что он есть составная часть или
частичка самой эмоции. Кроме того, такого рода инстинктивные кри­
ки едва ли можно рассматривать как сообщения в строгом смысле.
Они ни к кому не обращены; если их слышат, то слушают их, как
собачий лай, как звук приближающихся шагов, как шум ветра. Го­
ворить, что они сообщают слушающему нечто, можно лишь в том
же общем смысле, в каком можно сказать, что любой звук или даже
любое явление окружающего мира сообщает что-то воспринимающему
сознанию. Если невольный крик страданья, условно изображаемый
через «Ой!», рассматривать как подлинный речевой символ, равный
такому высказыванию, как, скажем, «Я в большом горе», то не менее
законно было бы истолковывать появление туч как символический
эквивалент определенного сообщения такого рода: «По-видимому, бу­
дет дождь». Но ведь определение языка, расширенное до таких пре­
делов, чтобы покрыть все случаи подобных умозаключений, стано­
вится в полном смысле бессодержательным.
Не следует совершать ошибку, отождествляя наши условные меж­
дометия (все эти «ох» и «ах» и «цыц») с инстинктивными криками
как таковыми. Эти междометия лишь условная фиксация естествен­
ных звукоиспусканий. Поэтому они значительно разнятся в отдель­
ных языках в зависимости от специфической фонетической природы
29

каждого языка. Это дает основание считать их составной частью речи
в точном культурном смысле этого термина. Они столь же не тож­
дественны с инстинктивными криками как таковыми, сколь не тож­
дественны слова вроде сискоо 'кукушка’ и кШбеег 'перепел' с кри­
ками носящих эти названия птиц или сколь не совпадает с настоящей
бурей изображение бури в увертюре к опере Россини «Вильгельм
Телль». Иными словами, междометия и звукоподражательные слова
нормальной речи относятся к своим естественным прообразам, как
искусство — явление чисто социальное или культурное — к природе.
Могут возразить, что, хотя при переходе от языка к языку междо­
метия несколько различаются, они все же представляют разительное,
как бы семейное сходство, а потому мо1ут считаться порождением
какой-то общей инстинктивной основы. Но ведь относительно них
можно сказать примерно то же, что и относительно различных на­
циональных форм живописного изображения. Японская картина, изо­
бражающая гору, и непохожа и вместе с тем похожа на типичную
современную европейскую картину, изображающую такого же рода
гору. И та и другая отражает одно и то же явление природы и в
равной мере стремится его «имитировать». Но ни та, ни другая не
есть это самое явление природы и, строго говоря, не порождена им
непосредственно. Оба эти способа изображения между собою не тож­
дественны потому, что они исходят из различных исторических тра­
диций и выполнены различной живописной техникой. Совершенно
так же и междометия языков японского и английского внушены об­
щим естественным прообразом — инстинктивными криками, и поэ­
тому неизбежно имеют черты сходства. Различаются же они иногда
в большей, иногда в меньшей степени потому, что они построены из
исторически различных материалов, на основе различных техник,
различных языковых традиций, фонетических систем, речевых навы­
ков, присущих каждому из этих двух народов. Сами же инстинктив­
ные крики примерно тождественны у всего человечества, подобно
тому как и человеческий скелет и нервная система, можно сказать,
«фиксированы», т.е. являются характерными, лишь слегка и «слу­
чайно» различествующими, чертами человеческого организма.
Междометия относятся к наименее важным речевым элементам.
Рассмотрение их ценно главным образом потому, что можно показать,
что и они, изо всех звучаний языка явно наиболее близкие к инс­
тинктивным звукоиспусканиям, только внешне похожи на явления,
инстинктивные по природе. Поэтому если бы даже удалось доказать,
что язык в целом, в своих самых отдаленных исторических и пси­
хологических основах, можно возводить к междометиям, все же из
этого бы не следовало, что язык есть инстинктивная деятельность.
Но в действительности все попытки объяснить таким путем проис­
хождение речи оказались бесплодными. Нет никаких положительных
данных, исторических или иных, могущих убедить нас в том, что
вся масса речевых элементов и речевых процессов возникла из меж­
дометий. Междометия составляют весьма небольшую и функциональ­
30

но незначительную долю языковой лексики; ни в какую эпоху и ни
в каком конкретном языке, о которых мы имеем сведения, мы не
усматриваем сколько-нибудь заметной тенденции к превращению их
в основную ткань языка. Они в лучшем случае не что иное, как
декоративная кайма пышной и замысловатой ткани языка.
То, что сказано о междометиях, в еще большей мере относится
и к звукоподражательным словам. Такие слова, как whippoorwill ’ко­
зодой жалобный’, to mew ’мяукать’, to caw ’каркать’, ни в каком
смысле не являются естественными звуками, инстинктивно или авто­
матически воспроизведенными человеком. Они в такой же степени
подлинные создания человеческого ума, взлеты человеческого вооб­
ражения, как и все прочее в языке. Они непосредственно не порож­
дены природой, они только внушены ею и как бы играют с ней.
Таким образом, ономатопоэтическая (звукоподражательная) теория
происхождения речи, согласно которой язык есть результат посте­
пенного развития из звуков подражательного характера, в действи­
тельности не подводит нас к такому состоянию речи, когда она была
более инстинктивна, нежели какой мы наблюдаем ее теперь. Что же
касается самой этой теории, то она едва ли более правдоподобна,
чем теория междометий. Совершенно верно, что множество слов, ко­
торые мы ныне не ощущаем как звукоподражательные, могут быть
возведены к такой некогда существовавшей фонетической форме, ко­
торая дает серьезное основание видеть их происхождение в подра­
жании естественным звукам. Таков, например, английский глагол to
laugh ’смеяться’. И все-таки совершенно невозможно доказать и нет
никаких достаточных оснований предполагать, что хоть сколько-ни­
будь значительная часть элементов речи или хотя бы один из эле­
ментов ее формального аппарата происходили из звукоподражатель­
ного источника. И как бы мы ни были склонны, исходя из общих
соображений, приписывать существенную роль подражанию естест­
венным звукам в языках первобытных народов, факты свидетельст­
вуют о том, что эти языки не обнаруживают особого предпочтения
к словам звукоподражательным. Атабаскские племена в районе реки
Маккензи, принадлежащие к наиболее первобытным туземным наро­
дам Америки, говорят на языках, в которых подобного рода слова,
по-видимому, почти или даже вовсе отсутствуют, в то время как их
достаточно много в столь развитых языках, как английский и немец­
кий. Этот пример показывает, сколь мало изначальная природа языка
связана с подражанием естественным звукам.
Теперь нами уже достаточно расчищен путь для того, чтобы
предложить подходящее определение языка. Язык есть чисто чело­
веческий, не инстинктивный способ передачи мыслей, эмоций и же­
ланий посредством системы специально производимых символов. Эти
символы — символы прежде всего слуховые, и производятся они так
называемыми «органами речи». Человеческой речи как таковой не
присуща сколько-нибудь заметная инстинктивная основа, хотя многие
инстинктивные эвукопроизнесения и природное окружение и могут
31

служить стимулами для развития некоторых элементов речи, а многие
инстинктивные стремления (двигательные и иные) — придавать осо­
бую окраску или форму языковому выражению. Такого рода чело­
веческие или животные сообщения (если только можно их называть
«сообщениями», поскольку они обнаруживаются в непроизвольных,
инстинктивных криках) не являются в нашем понимании языком.
Я только что упомянул об «органах речи», и на первый взгляд
может показаться, что упоминание о них равносильно .признанию,
что сама речь есть инстинктивная, биологически предопределенная
деятельность. Но термин этот не должен вводить нас в заблуждение.
Строго говоря, никаких органов речи не существует; это название
мы относим к тем органам, которые случайным образом оказались
полезными для производства звуков речи. Легхие, гортань, небо, нос,
язык, зубы и губы действительно используются для этого, но рас­
сматривать их как первичные органы речи нет больших оснований,
чем считать пальцы по существу органами игры на рояле или же
колени — органами молитвы. Речь не есть простая деятельность,
выполняемая одним или несколькими органами, приспособленными
биологически для этой цели. Это — чрезвычайно сложная и посто­
янно изменяющаяся система приспособительных реакций в мозгу, в
нервной системе, в органах артикуляции и слуха, направленных на
достижение конечной цели коммуникации. Можно сказать, что легкие
развились в связи с биологически необходимой функцией, именуемой
дыханием; нос развился как орган обоняния; зубы — как органы,
служащие для раздробления пищи перед тем, как она подвергается
процессу пищеварения. Если же эти и иные органы постоянно ис­
пользуются в акте говорения, то это только потому, что всякий орган,
поскольку он существует и поскольку он подчиняется волевому кон­
тролю, может быть использован человеком для вторичных целей. С
физиологической стороны речь является надстроечной функцией или,
точнее говоря, совокупностью надстроечных функций. Она только
использует в меру возможности те органы и функции, нервные и
мускульные, которые возникли и продолжают сохраняться для со­
вершенно иных назначений.
Правда, психофизиологи говорят о локализации речи в мозгу.
Это значит только то, что звуки речи локализуются в слуховом сек­
торе мозга или в какой-то ограниченной его части совершенно так
же, как и иного рода звуки, и что связанные с речью моторные
процессы (как-то: движения голосовых связок в гортани, необходи­
мые для произнесения гласных движения языка, необходимые для
артикуляции некоторых согласных движения губ и многие другие)
локализуются в моторном секторе мозга совершенно так же, как все
прочие импульсы к различного рода моторным действиям. Равным
образом в зрительном секторе мозга локализуется контроль всех про­
цессов зрительного восприятия, связанных с чтением. Разумеется, те
отдельные точки или пучки точек локализации в различных секторах
мозга, которые относятся к каким-либо элементам языка, ассоциатив­
32

но связаны в мозгу, так что внешний, иначе психофизический, аспект
языка представляет собою сложное переплетение ассоциируемых ло­
кализаций в мозгу и в низших областях нервной системы, причем
слуховые локализации, без сомнения, наиболее существенны для ре­
чи. И тем не менее локализованный в мозгу речевой звук, даже
ассоциированный со специфическими движениями «органов речи»,
необходимых для его произнесения, весьма далек от того, чтобы быть
элементом языка. Он должен быть, сверх того, ассоциирован с ка­
ким-либо элементом или группой элементов опыта — скажем, со
зрительным образом или рядом зрительных образов или с ощущением
какого-либо отношения — для того, чтоб приобрести хотя бы руди­
ментарную языковую значимость. Этот «элемент» опыта есть содер­
жание или «значение» языковой единицы; ассоциированные слухо­
вые, моторные или иные мозговые процессы, образующие непосред­
ственную подоснову актов говорения и актов слушания речи, — не
что иное, как сложный символ и сигнал для этих «значений», о чем
подробнее дальше. Итак, мы сразу же устанавливаем, что язык как
таковой однозначным образом не локализуется и не может быть ло­
кализован, ибо он сводится к особым символическим отношениям, с
физиологической точки зрения произвольным, между всевозможными
элементами сознания, с одной стороны, и некоторыми определенными
элементами, локализуемыми в слуховых, моторных или иных мозго­
вых и нервных областях, с другой. Если про язык можно сказать,
что он точно «локализован» в мозгу, то это лишь в том общем и,
скорее, бессодержательном смысле, в каком можно говорить про все
аспекты сознания, про все человеческие интересы и виды деятельно­
сти, что они находятся «в мозгу». Следовательно, у нас нет иного
выхода, как признать, что язык есть вполне оформленная функцио­
нальная система в психической, или «духовной», конституции чело­
века. Мы не можем определить его сущность одними лишь психо­
физическими терминами, и это несмотря на то, что его психофизи­
ческая основа весьма существенна для его функционирования у от­
дельного индивида.
С точки зрения физиолога или психолога, мы как будто бы
совершаем недопустимую абстракцию, желая трактовать предмет речи
без постоянного и эксплицитного соотнесения с этой основой. А меж­
ду тем такая абстракция вполне оправдана. Мы можем с успехом
исследовать назначение, форму и историю речи, — точно так же,
как мы исследуем природу любого иного проявления человеческой
культуры, например искусства или религии, — как некую обществен­
но установленную или культурную сущность, оставляя без внимания
физические и психологические механизмы как сами собой разумею­
щиеся. Поэтому надо со всей определенностью подчеркнуть, что в
этом нашем введении в изучение языка мы не будем касаться тех
явлений физиологии и физиологической психологии, которые связа­
ны с речью. Наша трактовка проблемы языка не стремится быть
исследованием генезиса и функционирования конкретного механизма;
33

мы ставим себе иную задачу — исследовать функцию и форму тех
условных символических систем, которые называются языками.
Я уже отметил, что сущность языка заключается в соотнесении
условных, специально артикулируемых звуков или их эквивалентов
к различным элементам опыта. Слово house ’дом' не есть языковой
факт, если под ним иметь в виду только одно из следующих явлений:
или акустический эффект, производимый на ухо составляющими это
слово и произносимыми в определенном порядке согласными и глас­
ными, или моторные процессы и осязательные ощущения, составля­
ющие его артикуляцию, или зрительное восприятие этой артикуляции
со стороны слушающего, или зрительное восприятие слова 'дом', на­
писанного или напечатанного на странице, или моторные процессы
и осязательные ощущения, сопровождающие написание этого слова,
или воспоминание об одном или всех этих явлениях опыта. Лишь
тогда, когда все эти, а возможно, и еще некоторые иные связанные
между собою явления опыта автоматически ассоциируются с образом
дома, они начинают приобретать характер символа, слова, элемента
языка. Но и самого факта ассоциации еще недостаточно. Можно
услышать взятое в отдельности слово, произнесенное в связи с кон­
кретным домом, при таких впечатляющих обстоятельствах, что ни
это слово, ни образ дома вообще не войдут в сознание в отдельности
от всего остального, что происходит в то же самое время. Не из
такого рода ассоциаций состоит речь. Ассоциация должна быть чисто
символической; иначе говоря, слово должно быть закреплено за об­
разом, всегда и везде обозначать его, не должно иметь иного назна­
чения, кроме как служить как бы фишкой, которой можно восполь­
зоваться всякий раз, как представится необходимым или желатель­
ным указать на этот образ. Такая ассоциация, основанная на выборе
и в некотором смысле произвольная по своему характеру, требует
значительного упражнения сознательного внимания. Но с течением
времени эта ассоциация делается в силу привычки почти столь же
автоматической, как и другие, и более быстрой, чем большинство из
них.
Но мы забежали несколько вперед. Если бы символ <дом>, будь
он слуховым, моторным или зрительным явлением опыта или обра­
зом, связывался лишь с единичным образом когда-то виденного оп­
ределенного дома, то и такой символ можно было бы, пожалуй, с
некоторой натяжкой счесть за элемент речи, а между тем ясно, что
образованная из таких элементов речь имела бы мало или вовсе не
имела бы ценности для целей общения. Мир опыта должен быть до
крайности упрощен и обобщен для того, чтобы оказалось возможным
построить инвентарь символов для всех наших восприятий вещей и
отношений; и этот инвентарь должен быть налицо, чтобы мы могли
выражать мысли. Элементы языка — символы, фиксирующие явле­
ния опыта, — должны, следовательно, ассоциироваться с целыми
группами, определенными классами этих явлений, а не с единичными
явлениями опыта. Лишь при этом условии возможно общение, ибо
34

единичный опыт пребывает в индивидуальном сознании и, строго
говоря, не может быть сообщен. Для его сообщения требуется отне­
сение его к определенному классу явлений, которые коллектив вос­
принимает как тождественные. Таким образом, единичное впечатле­
ние, полученное мною об определенном доме, должно быть отожде­
ствлено с моими прочими впечатлениями о нем. Далее, мое обобщен­
ное воспоминание или мое «представление» этого дома должно быть
слито с теми представлениями, которые составили о нем другие ви­
девшие этот дом люди. Явление индивидуального опыта, с которого
мы начали, таким образом расширяется, охватывая все возможные
впечатления или образы, которые возникли или могут возникнуть о
данном доме у мыслящих существ. Это первое упрощение опыта ле­
жит в основе большого количества элементов речи, так называемых
собственных имен, т.е. названий отдельных индивидов или предметов.
Это и есть тот тип упрощения, который обусловливает и составляет
предмет истории и искусства. Но мы не можем удовольствоваться
этой мерой обобщения безбрежного моря опыта. Мы должны подойти
к самой сути вещей, мы должны более или менее произвольно объ­
единять и считать подобными целые массы явлений опыта для того,
чтобы обеспечить себе возможность рассматривать их чисто условно,
наперекор очевидности, как тождественные. Этот дом и тот дом и
тысячи других сходных явлений признаются имеющими настолько
много общего, невзирая на существенные и явные различия в деталях,
что их оказывается возможным классифицировать под одинаковым
обозначением. Иными словами, речевой элемент «дом» есть символ
прежде всего не единичного восприятия и даже не представления
отдельного предмета, но «значения», иначе говоря, условной оболоч­
ки мысли, охватывающей тысячи различных явлений опыта и спо­
собной охватить еще новые тысячи. Единичные значащие элементы
речи суть символы значений, а реальный поток речи можно рассмат­
ривать как фиксацию этих значений в их взаимной связи.
Неоднократно ставился вопрос, возможно ли мышление вне речи,
а также не являются ли речь и мышление лишь двумя гранями
одного и того же психического процесса. Вопрос этот тем более тру­
ден, что с ним связан целый ряд недоразумений. Прежде всего, впол­
не очевидно, что — необходимо ли для мышления его символическое
выражение или нет — сам поток речи как таковой не всегда указует
на наличие мысли. Мы видели, что типичный языковой элемент вы­
ражает некое значение. Но из этого вовсе не следует, что реальное
использование языка всегда или хотя бы в большинстве случаев имеет
отношение к значениям. Мы в нашей повседневной жизни оперируем
не столько значениями, сколько конкретными явлениями и специфи­
ческими отношениями. Если я, например, скажу: I had a good brekfast
this morning 'Сегодня я хорошо позавтракал', — ясно, что я не
разрешаюсь от бремени какой-то сложной мысли, а что содержанием
моего сообщения является лишь некое приятное воспоминание, сим­
волически выраженное в формах привычного высказывания. Каждый
35

элемент в этом предложении характеризует особый концепт или от­
ношение между концептами, или то и другое вместе, но все это
предложение в целом не несет серьезной концептуальной нагрузки.
Словно бы динамо-машину, способную производить достаточно энер­
гии для приведения в движение элеватора, использовали только для
того, чтобы привести в действие электрический звонок. Эта аналогия
по своей сути глубже, чем может показаться на первый взгляд. Язык
мы вправе рассматривать как такое орудие, которое пригодно в лю­
бых психических состояниях. Поток речи не только следует за внут­
ренним содержанием сознания, но он параллелен ему в самых раз­
личных условиях, начиная с таких мыслительных состояний, которые
вызваны вполне конкретными образами, и кончая такими состояни­
ями, при которых в фокусе внимания находятся исключительно аб­
страктные значения и отношения между ними и которые обычно на­
зываются рассуждениями. Следовательно, в языке постоянна лишь
его внешняя форма; внутреннее же его содержание, его психическая
значимость или интенсивность меняется в зависимости от того, на
что обращено внимание, каково направление умственной деятельно­
сти, а также, разумеется, в зависимости и от общего умственного
развития. С точки зрения языка мышление может быть определено
как наивысшее скрытое или потенциальное содержание речи, как
такое содержание, которого можно достичь, толкуя каждый элемент
речевого потока как в максимальной степени наделенный концепту­
альной значимостью. Из этого с очевидностью следует, что границы
языка и мышления в строгом смысле не совпадают. В лучшем случае
язык можно считать лишь внешней гранью мышления на наивысшем,
наиболее обобщенном уровне символического выражения. Наш взгляд
на природу языка можно сформулировать еще следующим образом;
язык по своей сути есть функция до-рассудочная. Он смиренно сле­
дует за мышлением, структура и форма которого скрыты и лишь
при определенных обстоятельствах могут быть истолкованы; вопреки
общераспространенному, но наивному взгляду, язык не есть ярлык,
заключительно налагаемый на уже готовую мысль.
На вопрос, можно ли думать без слов, от большинства людей
мы, вероятно, получим ответ: «Да, но это нелегкое дело; и все-таки
это возможно». Итак, язык только внешний покров? Но не лучше
ли сказать, что язык не покров, а скорее заранее приготовленный
путь или шаблон? И в самом деле, в высшей степени правдоподобно,
что язык есть орудие, первоначально предназначенное для использо­
вания на уровне более низком, чем уровень концептуальной струк­
туры, и что мысль возникает как утонченная интерпретация его со­
держания. Иными словами, продукт развивается вместе с орудием,
и говорить о мышлении, что оно в своем генезисе и своем повсе­
дневном существовании немыслимо вне речи, столь же правомерно,
как утверждать невозможность математического рассуждения без ры­
чага соответствующей математической символики. Никто не станет
настаивать на том, что даже наиболее трудная математическая теорема
36

органически зависит от произвольной системы символов, но невоз­
можно и предположить, чтобы человеческий ум был способен дойти
до этой теоремы и доказывать ее без соответствующей символики. Я
убежден в том, что разделяемое многими мнение, будто они могут
думать и даже рассуждать без языка, является всего лишь иллюзией.
Эта иллюзия возникает, как мне кажется, благодаря ряду факторов.
Наиболее очевидным из этих факторов является неумение различать
образное мышление и мысль. В самом деле, лишь только мы в нашем
сознании станем сопоставлять один образ с другим, как мы придем,
пусть к молчаливому, потоку слов. Мышление можно считать есте­
ственной областью, отличной от искусственной сферы речи, но речь
есть единственный возможный путь, приводящий нас к этой области.
Другой, еще более богатый источник, порождающий иллюзию, будто
в мышлении можно отвлечься от речи, заключается в непонимании
того, что язык не тождествен с его звуковым выражением. Звуковая
символика речи может быть полностью замещена моторной или зри­
тельной символикой (так, например, многие могут читать чисто зри­
тельно, т.е. безо всякого связующего звена внутреннего потока зву­
ковых образов, соответствующих напечатанным или написанным сло­
вам) или какими-нибудь иными, трудно поддающимися определению,
более тонкими и менее уловимыми способами субституции. Поэтому
утверждение, будто человек думает без слов, на том только основа­
нии, что он не сознает сопутствующих его мысли слуховых образов,
ни в коей мере нельзя признать веским. Можно пойти дальше и
предположить, что символическое выражение мысли в некоторых слу­
чаях осуществляется вне поля сознания и что, следовательно, ощу­
щение свободного, внеязыкового течения мысли при определенных
типах умственной деятельности является относительно (но только от­
носительно) оправданным. Со стороны психофизической это означало
бы, что мозговой эквивалент речи — слуховые, или соответственно
зрительные или моторные, центры мозга вместе с соответствующими
каналами ассоциации настолько мало затрагиваются во время мыс­
лительного процесса, что вовсе не доходят до сознания. Мы имели
бы здесь такое положение, при котором мысль скользит поверх за­
топленных гребней речи, а не шествует с нею рука об руку. Совре­
менная психология показала нам, сколь властно действует символика
в сфере подсознания. Поэтому теперь легче, чем было лет двадцать
назад, понять, что даже наиболее утонченная мысль есть лишь осоз­
наваемый двойник неосознанной языковой символики.
Еще несколько слов о связи языка и мышления. Выдвинутая
нами точка зрения ни в коей мере не исключает возможности раз­
вития речи в существенной зависимости от развития мышления. Мы
считаем возможным утверждать, что язык возник до-рассудочно; как
именно и на каком именно уровне умственной деятельности, — мы
не знаем, но мы не должны воображать, что высоко развитая система
речевых символов выработалась сама собою еще до появления точных
значений, до того, как сложилось мышление при помощи значений.
37

Мы, скорее, должны предположить, что появление мыслительных
процессов, как особого рода психической деятельности, относится
почти к самому началу развития речи, а также что значение, раз
возникнув, неизбежно воздействовало на жизнь своего языкового сим­
вола, способствуя дальнейшему росту языка. Этот сложный процесс
взаимодействия языка и мышления мы со всей наглядностью наблю­
даем и теперь. Орудие делает возможным продукт, продукт способ­
ствует усовершенствованию орудия. Зарождению нового значения с
неизбежностью сопутствует более или менее суженное или расширен­
ное использование прежнего языкового материала; значение не по­
лучает своего особого и независимого существования, пока оно не
нашло своего специального языкового воплощения. В большинстве
случаев новый символ вырабатывается из уже существующего язы­
кового материала по образу и подобию наличных в языке прецеден­
тов. Как только слово готово, мы инстинктивно чувствуем со своего
рода облегчением, что мы вполне овладели значением. Лишь тогда,
когда в нашем распоряжении оказывается соответствующий символ,
мы начинаем владеть ключом к непосредственному пониманию того
или иного значения. Были бы мы готовы умереть за «свободу», бо­
роться за «идеалы», если бы сами эти слова не звучали уже в нашем
сознании? Но, как мы знаем, слова не только ключи; они могут
стать и оковами.
Язык есть прежде всего слуховая система символов. Конечно, по­
скольку он артикулируется, он вместе с тем и моторная система, но
моторная сторона речи, совершенно очевидно, является вторичной
для слушающего. У нормальных людей импульс к речи прежде всего
осуществляется в сфере слуховых образов и лишь потом передается
моторным нервам, контролирующим органы речи. Но моторные про­
цессы и сопутствующие им моторные ощущения сами по себе не
являются конечным, завершающим этапом речевой деятельности. Они
и для говорящего и для слушающего лишь средство и контроль,
служащие для слухового восприятия. Сообщение, реальная цель речи,
с успехом достигается лишь тогда, когда слуховые восприятия слу­
шающего превращаются в его сознании в соответствующий поток об­
разов или мыслей, или и тех и других. В то же время речевой цикл,
если на него смотреть как на чисто внешний инструмент, начинается
и кончается в мире звуков. Соответствие между начальным слуховым
образом и окончательными слуховыми ощущениями есть социальное
доказательство или подтверждение успешности протекания этого про­
цесса. Как мы уже видели, типическое течение этого процесса может
претерпевать бесконечные модификации или переходы в иные экви­
валентные системы, не теряя при этом своих сущностных формаль­
ных характеристик.
Важнейшей из этих модификаций является сокращение речевого
процесса, осуществляемое в мышлении. Без сомнения, формы этой
модификации весьма разнообразны в соответствии со структурными
или функциональными особенностями индивидуального ума. Наиме­
38

нее модифицированная форма — это так называемый «разговор с
самим собой», или «мысли вслух». В данном случае говорящий и
слушающий объединены в одном лице, общающемся, так сказать, с
самим собою. Больший интерес представляют еще более сокращенные
формы, при которых звуки речи вовсе не артикулируются. Таковы
всякие разновидности внутренней речи и нормального мышления.
Раздражаются либо только слуховые центры, либо импульс к язы­
ковому выражению передается также и моторным нервам, сообщаю­
щимся с органами речи, но задерживается или в мышцах этих ор­
ганов, или где-то в самих моторных нервах, либо, возможно, слухо­
вые центры затрагиваются лишь слегка или вовсе не затрагиваются
и речевой процесс непосредственно проявляется в моторной сфере.
Возможны также и другие типы сокращения речевого процесса. То,
что внутренняя речь, без каких-либо слышимых или видимых арти­
куляций на самом деле сопровождается возбуждением моторных нер­
вов, явствует из неоднократно наблюдаемого явления: органы речи,
особенно в области гортани, утомляются в результате особо напря­
женного чтения или усиленной работы мысли.
Все эти рассмотренные модификации речевого процесса сводятся
в конечном счете к типическому процессу нормальной речи. Вели­
чайший интерес и значение представляет возможность переносов всей
в целом системы речевой символики на элементы, отличные от тех,
которые используются в типическом процессе. Как мы уже видели,
этот типический процесс осуществляется в виде звуков и производя­
щих эти звуки движений; зрение не играет в данном случае никакой
роли. Предположим, однако, что мы не только слышим артикулиру­
емые звуки, но и видим самые эти артикуляции, как они выполня­
ются говорящим. Ясно, что стоит только достигнуть достаточного
уровня совершенства в восприятии этих движений речевых органов,
чтобы открылась возможность иного типа речевой символики, при
котором звучание замещается зрительным образом соответствующих
звучанию артикуляций. Такого рода система не имеет особого значе­
ния для большинства из нас, ибо мы уже владеем системой слухо­
моторной, по отношению к которой зрительная система будет в луч­
шем случае лишь несовершенной субституцией, поскольку не все ар­
тикуляции доступны зрительному восприятию. И однако, общеизве­
стно, сколь великую пользу могут извлечь глухонемые из «чтения
по губам» в качестве подсобного средства понимания речи. Важней­
шим из зрительных видов речевой символики является, конечно, сим­
волика написанного или напечатанного слова, которой со стороны
моторной соответствует система специально приспособленных движе­
ний, направленных на писание, печатание на машинке или какой-либо
иной графический способ фиксации речи. Важным обстоятельством,
способствующим распознаванию этих новых типов речевой символи­
ки, наряду с тем фактом, что они все лишь побочные продукты
нормальной речи, является то, что каждый элемент (буква или на­
писанное слово) в этой новой системе соответствует конкретному эле­
39

менту (звуку, группе звуков или произносимому слову) в первичной
(звуковой) системе. Можно, таким образом, сказать, используя ма­
тематическую терминологию, что письменный язык находится в од-
но-однозначном соответствии со своим устным двойником. Письмен­
ные формы суть вторичные символы произносимых; они — символы
символов, но вместе с тем их соотносимость с произносимыми сим­
волами так велика, что они могут не только теоретически, но и в
реальной практике чтения и, возможно, при определенных типах
мышления полностью замещать произносимые. И все же слухо-мо­
торные ассоциации, вероятно, всегда наличествуют хотя бы в скрытой
форме,— иначе говоря, играют роль подсознательную. Даже те, кто
читает и думает безо всякого использования звуковых образов, в
конечном счете находятся от них в зависимости. Они только поль­
зуются специфическим средством, своего рода валютой зрительных
символов в качестве условного субститута экономических благ и услуг
первичной звуковой символики.
Возможности символических замещений практически безгранич­
ны. Наглядным примером может служить телеграфный код Морзе,
в котором буквы письменной речи изображаются посредством условно
установленных сочетаний длинных и коротких отстукиваний. Здесь
замещаются скорее написанные слова, чем звуки устной речи. Буква
телеграфного кода есть в этом смысле символ символа символа. Из
этого, разумеется, вовсе не следует, что опытному телеграфисту, для
того чтобы понять смысл телеграфного сообщения, требуется заменить
данное сочетание отстукиваний соответствующим зрительным образом
слова, прежде чем представить себе его нормальный слуховой образ.
Конкретный способ прочитывания такого телеграфного сообщения,
без сомнения, сильно разнится у отдельных индивидов. Все-таки
вполне допустимо, если не сказать вероятно, что многие телеграфисты
приучились думать непосредственно — поскольку речь идет о чисто
сознательной стороне процесса мысли — в терминах особой, прояв­
ляющейся в отстукиваниях, слуховой символики, или же, если у них
сильно развита природная склонность к моторной символике, в тер­
минах соответствующей осязательно-моторной символики, имеющей
место при посылке телеграфных сообщений.
Другую интересную группу таких замещений образуют различные
языки жестов, используемые глухонемыми, монахами-траппистами,
давшими обет вечного молчания, и сообщающимися группами людей,
находящимися на таком расстоянии, при котором друг друга видеть
можно, а слышать нельзя. Некоторые из таких систем представляют
собою одно-однозначные эквиваленты нормальной системы речи; дру­
гие же, вроде символики военных сигналов или языка жестов рав­
нинных индейцев Северной Америки (доступного пониманию различ­
ных племен, говорящих на взаимно непонятных языках), суть заме­
щения неполные, ограниченные способностью выражать лишь наибо­
лее существенные речевые элементы, безусловно необходимые для
взаимообщения при исключительных обстоятельствах. Относительно
40

этих последних систем, а также и таких еще менее полных симво­
лических средств, которые употребляются на море или на охоте,
могут возразить, что в них обычный язык не играет вовсе никакой
роли, а идеи передаются непосредственно путем совершенно незави­
симого символического процесса или как бы инстинктивной подра­
жательности. Но такое мнение было бы ошибочно. Понимаемоеть
этих не вполне четких символических средств опирается не на что
иное, как на автоматический и безмолвный перевод в терминах обыч­
ного течения речи.
Из всего вышеизложенного мы с неизбежностью должны сделать
вывод, что всякое произвольное сообщение идей, если это не есть
нормальная речь, либо представляет собою непосредственное или
опосредованное замещение типической символики устной речи, либо
по меньшей мере предполагает наличие собственно языковой симво­
лики в качестве посредствующего звена. Это факт чрезвычайной важ­
ности. Слуховые образы и соответствующие моторные образы, обус­
ловливающие артикуляцию, какими бы окольными путями мы ни
подходили к интересующему нас вопросу, являются историческим
источником всякой речи и всякого мышления. Еще большую важность
имеет другое положение. Та легкость, с которой речевая символика
может быть перенесена с одной формы восприятия на другую, с
техники на технику, сама по себе показывает, что самые звуки речи
не составляют языка, что суть языка лежит скорее в классификации,
в формальном моделировании, в связывании значений. Итак, язык,
как некая структура, по своей внутренней природе есть форма мысли.
Вот этот абстрагированный язык в гораздо большей степени, чем фи­
зические факты речи, и будет занимать нас в настоящем исследовании.
Нет более показательной общей характеристики языка, чем его
универсальность. Можно спорить, имеет ли то или другое человече­
ское племя нечто такое, что достойно имени религии или искусства,
но мы не знаем ни одного народа, который бы не обладал вполне
развитым языком. Самый культурно отсталый южноафриканский
бушмен говорит при помощи богатой формами символической систе­
мы, которая, по существу, вполне сопоставима с речью образованного
француза. Само собою разумеется, что более абстрактные значения
далеко не полно представлены в языке дикарей и что в нем нет
богатой терминологии и тонкого различения оттенков, отражающих
высшую культурную ступень. Но ведь та разновидность языкового
развития, которая параллельна историческому росту культуры и ко­
торую мы на ее позднейших стадиях ассоциируем с литературой, в
лучшем случае явление поверхностное. Подлинный фундамент языка —
развитие законченной фонетической системы, специфическое ассоци­
ирование речевых элементов с значениями и сложный аппарат фор­
мального выражения всякого рода отношений, — все это мы находим
во вполне выработанном и систематизированном виде во всех изве­
стных нам языках. Многие первобытные языки обладают богатством
форм и изобилием выразительных средств, намного превосходящими
41

формальные и выразительные возможности языков современной ци­
вилизации. Даже и в отношении инвентаря речи не искушенный в
лингвистике человек должен быть готов к самым изумительным не­
ожиданностям. Ходячее мнение о чрезмерной бедности речевого вы­
ражения, которая будто бы свойственна первобытным языкам, по­
просту миф. Едва ли меньше, чем универсальность речи, впечатляет
ее почти что невероятное разнообразие. Те из нас, кто изучал языки
французский или немецкий или, еще лучше, латинский или грече­
ский, знают, в сколь разнообразных формах может воплощаться
мысль. Но ведь формальное отличие английского речевого канона от
латинского относительно невелико по сравнению с тем, что мы знаем
о более экзотических языках. Универсальность и разнообразие чело­
веческой речи приводят нас к весьма важному выводу. Мы должны
умозаключить, что язык представляет безмерно древнее достояние
человеческого рода, независимо от того, являются ли все формы речи
историческим развитием единой начальной формы или нет. Сомне­
ваюсь, можно ли относить какое-либо другое культурное достояние
человечества, будь то искусство добывания огня или обтесывания
камня, к более древней эпохе, чем язык. Я склонен полагать, что
возникновение языка предшествовало даже самому начальному раз­
витию материальной культуры и что само развитие культуры не мог­
ло, строго говоря, иметь места, пока не оформился язык, инструмент
выражения значения.

II. Элементы речи
Мы уже неоднократно упоминали об «элементах речи»; под этим
термином мы разумели, грубо говоря, то, что обычно называется
«словами». Теперь мы должны, более пристально рассмотрев эти эле­
менты, ознакомиться с самим материалом языка. Самым простейшим
элементом речи (а под «речью» мы будем разуметь звуковую систему
речевой символики, поток произносимых слов) является индивиду­
альный звук, хотя, как мы увидим ниже, звук сам по себе, по своему
составу, есть не однородная единица, а равнодействующая целого
ряда независимых, хотя и тесно между собою связанных работ ор­
ганов речи. И однако, индивидуальный звук, собственно говоря, вов­
се не является элементом речи, ибо речь есть значащая функция, а
звук гак таковой значением не облечен. Бывают единичные случаи,
когда отдельный звук служит независимым значащим элементом (как,
например, франц. а ’имеет’ и ä ’к’ или лат. i ’иди’), но подобные
явления суть случайные совпадения между индивидуальным звуком
и значащим словом. Такие совпадения оказываются случайными не
только в теории, но и с точки зрения исторического факта: так,
только что приведенные примеры представляют собою в действитель­
ности сокращенные формы первоначально более полных звукосоче­
таний: лат. habet и ad и индоевроп. ei. Если рассматривать язык
как постройку, а его значащие элементы как кирпичи этой постройки,
то звуки речи можно было бы сравнить лишь с бесформенной и
необожженной глиной, из которой сделаны кирпичи. В этой главе
мы больше не будем касаться звуков как таковых.
Подлинными значащими элементами языка обычно являются ком­
бинации звуков, выступающие в качестве слов, значащих частей слов
и словосочетаний. Каждый из этих элементов характеризуется тем,
что он служит внешним знаком определенной идеи, будь то единичное
значение или единичный образ, или же ряд таких значений или
образов, связанных в одно целое. Отдельное слово может быть, но
может и не быть тем простейшим значащим элементом, с которым
мы имеем дело. Каждое из таких английских слов, как sing, sings,
singing, singer, выражает вполне определенную и понятную идею,
хотя идея эта ни с чем не связана и поэтому функционально не
представляет для нас практической ценности. Нетрудно убедиться в
43

том, что эти слова двоякого сорта. Первое слово, sing, есть нераз­
ложимая фонетическая единица, соответствующая представлению об
определенном специфическом действии. Все остальные слова также
содержат это базовое значение, но в зависимости от присоединения
тех или иных фонетических элементов в этом значении происходят
некоторые сдвиги, связанные с его видоизменением или уточнением.
Можно сказать, что эти слова выражают усложненные значения, раз­
вившиеся из основного. Поэтому слова sings, singing и singer мы
можем анализировать как двучленные выражения, заключающие в
себе основное значение — значение темы или содержания (sing) —
и другое значение, более абстрактного порядка, именно значение ли­
ца, числа, времени, условия, функции, в отдельности или в комби­
нации.
Если мы выразим такое слово, как sing, алгебраическим сим­
волом А, то такие слова, как sings и singer, мы должны будем обоз­
начить формулой А + Ь1. Элемент А может быть либо цельным и
самостоятельным словом (sing), либо только базовой единицей —
так называемым корнем, или основой2, или, иначе, «корневым эле­
ментом» (.sing-) слова. Элемент b (-s,-ing,-er) служит показателем
дополнительного и, как правило, более абстрактного значения; если
принять термин «форма» в его самом широком смысле, то можно
сказать, что этот элемент накладывает формальные ограничения на
основное значение. Мы его называем «грамматическим элементом»,
или аффиксом. Как мы увидим далее, грамматический элемент, или,
точнее, грамматическое наращение, не непременно следует за корне­
вым элементом, т.е. не непременно является суффиксом. Граммати­
ческое наращение может быть и префиксом, т.е. элементом, пристав­
ляющимся спереди (как, например, ип- в слове unsingable ’невос-
певабильный’), оно может и вставляться в самое тело основы (как,
например, п в латинском vinco ’побеждаю', которое противопостав­
лено его отсутствию в v id ’я победил’), а может также сводиться к
полному или частичному повторению основы или же к некоторому
видоизменению внутренней формы основы (изменение гласной, как,
напр., в sang ’пел’ и song ’песня’; изменение согласной, как, напри­
мер, в dead ’мертвый’ и death ’смерть’; изменение ударения; наконец,
сокращение основы). Особенностью всех этих разного типа грамма­
тических элементов или же грамматических модификаций является
то, что в огромном большинстве случаев всякий такой грамматический
элемент самостоятельно использован быть не может и для того, чтобы
выразить какое-либо осмысленное представление, он должен быть
как бы привязан или припаян к корневому элементу. Поэтому нашу
формулу А + Ь нам лучше представить в виде А + (Ь); круглыми
скобками мы выражаем неспособность элемента выступать самостоя­
тельно. Мало того что грамматический элемент не существует в от­
1 Заглавными буквами мы будем обозначать только корневые элементы.
2 Эти термины взяты здесь не в их узкотехническом смысле.
44

дельности, вне соединения с корневым элементом; он, по общему
правилу, получает присущую ему меру значимости, лишь будучи при­
соединен к определенному классу корневых элементов. Так, напри­
мер, -S английского he hits ’он ударяет’ символизирует нечто совер­
шенно отличное от -г слова books ’книги’ именно потому, что hit
’ударять’ и book ’книга’ относятся, в функциональном отношении,
к разным классам. Впрочем, мы должны поспешить оговориться, что
из часто встречающегося совпадения корневого элемента с отдельным
словом вовсе не следует, будто он всегда или даже обычно может
употребляться как слово. Так, например, элемент hört-, компонент
таких латинских форм, как hortus ’сад’, horti ’сада’ и horto ’саду’,
является, конечно, абстракцией, но все же в нем заключено более
легко схватываемое значение, чем в -ing от singing. Ни тот, ни
другой из этих двух элементов (hört- и -ing) не существует в качестве
самостоятельно осмысленного и достаточного элемента речи. Следо­
вательно, и корневой элемент как таковой, и грамматический элемент
выделяются нами лишь путем абстракции. Если sing-er мы обозна­
чили формулой А + (Ь), то hort-us следует обозначить через (А) +
(Ь).
Итак, первый обнаруживаемый нами элемент речи, о котором
можно сказать, что он действительно «существует», есть слово. Но
до того как определить, что такое слово, мы должны попристальнее
рассмотреть тип таких слов, как sing. В конце концов вправе ли мы
отождествлять подобное слово с корневым элементом? Представляет
ли оно простое соответствие между значением и языковым выраже­
нием? Абстрагированный нами от sings, singing и singer элемент
sing-, которому мы вправе приписывать общую неизменную концеп­
туальную значимость, представляет ли собою тот же самый языковой
факт, что и слово sing? Подобный вопрос может на первый взгляд
показаться нелепостью, но достаточно небольшого размышления, что­
бы убедиться в полной основательности такого сомнения. В самом
деле, слово sing не может свободно использоваться для обозначения
своего же собственного концептуального содержания. Существование
таких, очевидно родственных ему форм, как sang ’пел’ и sung ’пе­
тый’, сразу же обнаруживает, что sing не может относиться к про­
шедшему времени и что по крайней мере значительная часть его
употреблений ограничена настоящим временем. С другой стороны,
употребление sing в качестве «инфинитива» (в таких выражениях,
как to sing ’петь’ и he will sing ’он будет петь’) обнаруживает
наличие весьма определенной тенденции обозначать словом sing со­
ответствующее значение во всей его ничем не ограниченной полноте.
Но вместе с тем, если бы sing являлось точным, вполне адекватным
и постоянным выражением единого неизменного значения, не были
бы возможными такие чередования корневой гласной, какие мы на­
блюдаем в sang, sung и song, и не имело бы место такое положение,
при котором sing служит специально для выражения настоящего вре­
мени во всех лицах, кроме одного (третьего лица единственного числа —
45

sings). В действительности sing есть своего рода половинчатое слово,
колеблющееся между состоянием подлинного корневого элемента и
состоянием модифицированного слова такого типа, как singing. Хотя
у него нет внешнего признака, указывающего на присутствие в его
содержании чего-то сверх обобщенной идеи, мы все же чувствуем,
что вокруг него как бы реет колеблющаяся дымка добавочной зна­
чимости. Такое слово, по-видимому, лучше было бы выразить не
формулой А, а формулой А + (0). Мы как бы относим sing к типу
А + (Ь), но с оговоркой, что (Ь) исчезло. Такое «ощущение** данного
слова вовсе не беспочвенно, ибо исторические факты самым непре­
ложным образом показывают нам, что теперешнее английское sing
первоначально сводилось к целому ряду совершенно различных слов
типа А + (Ь), которые впоследствии слились в одно. В каждом из
этих первоначальных слов было свое (Ь), переставшее существовать
в качестве осязаемого фонетического элемента, но в ослабленной сте­
пени еще сохраняющее некоторую свою силу. В таком сочетании,
как I sing ’я пою’, слово sing восходит к англосаксонскому singe;
инфинитив sing восходит к singan; императив sing — к sing. Начиная
с того времени, как стали разлагаться прежние формы английского
языка — это относится примерно к эпохе норманнского завоевания, —
в английском языке стал развиваться процесс созидания простых
слов-значений, без каких-либо формальных добавлений, но процесс
этот окончательно еще не восторжествовал, за исключением неизме­
няемых наречий и других подобных единиц. Если бы типичное не­
разложимое слово английского языка действительно было чистым сло­
вом-значением — тип А, — а не причудливым переходным типом —
тип А + (0), то все эти наши sing, и work, и house, и тысячи
других слов можно было бы ставить в один ряд с подлинными сло­
вами-корнями других языков3. В качестве примера такого слова-корня
можно принести хотя бы из языка нутка* слово hamot ’кость’, с
которым соответствующее английское слово можно сопоставить лишь
внешне. Hamot означает ’кость’ в совершенно неопределенном смыс­
ле, тогда как с нашим словом (англ, bone) неразрывно связано пред­
ставление о единичности. Говорящий на языке нутка индеец может
выразить идею множественности одним из имеющихся в его языке
способов, если он специально пожелает это сделать, но вообще это
не обязательно; hamot употребляется и для единственного числа, и
для множественного во всех тех случаях, когда нет надобности от­
тенить различие между числами. Мы же всякий раз, как говорим
'кость’ (не считая побочного употребления этого слова в значении
материала), не только определяем природу данного предмета, но и
утверждаем — хотим ли мы этого или нет, — что речь идет лишь об
3 Дело не в общем изолирующем характере таких языков, как китайский (см.
главу V J). Слова-корни могут встречаться и действительно встречаются в языках
всех разновидностей, даже в языках наивысшей степени сложности.
* lia этом языке говорит группа индейских племеи на острове Ванкувер.
46

одном из соответствующих предметов. Отличие английского от нутка
как раз и состоит в наличии этого дополнительного значения.
Таким образом, мы приходим к различению четырех формальных
типов слов: А (нутка hamot); А + ( 0 ) (sing, bone); А + (b) (singing);
(А) + (Ь) (лат. hortus). Есть еще один принципиально возможный
тип; А + В, соединение в едином слове двух (или нескольких) са­
мостоятельно встречающихся корневых элементов. Примером подо­
бного рода слова может служить английское fire-engine ’пожарная
машина’ (буквально ’огонь-машина’) или же встречающаяся в языке
сиу форма, дословно означающая ’есть-стоять’ (т.е. 'есть стоя’). Од­
нако часто случается, что один из этих двух корневых элементов до
такой степени функционально подчиняется другому, что начинает
приобретать характер грамматического элемента. Такой тип мы можем
изобразите формулой А + Ь; в результате постепенной утраты внеш­
ней связи между подчиненным элементом Ь и его самостоятельным
соответствием В, этот тип может сливаться с более распространенным
типом А + (Ь). Примером на А + b является слово beautiful ’кра­
сивый’, где -ful явно носит отпечаток своего происхождения. С другой
стороны, слово вроде homely ’домашний, обыденный’ определенно отно­
сится к типу А + (Ь), потому что никто, кроме ученого-лингвиста, не
сознает связи между -1у и самостоятельным словом like ’подобный’.
Конечно, в действительности эти пять (или шесть) основных типов
могут до бесконечности усложняться. Так, ( 0 ) может выражать од­
новременно несколько значений: иными словами, формальная моди­
фикация базового значения слова может обозначать более чем одну
категорию. Например, в таком латинском слове, как cor ’сердце’, не
только выражено определенное конкретное значение, но и в самой
его форме, которая к тому же короче корневого элемента в целом
(cord-), заключены три различных, но переплетающихся формальных
значения, а именно единичности, рода (средний род) и падежа (субъ­
ектно-объектный падеж). Таким образом, полной грамматической
формулой для сог должно быть: А + (0) + (0) + (0), тогда как
чисто внешней фонетической его формулой является (А) —, где (А)
обозначает абстрактную «основу» cord-, а знак минус — утрату части
ее состава. Характерным для такого слова, как сог, является то, что
эти три конкретных значения не только подразумеваются в нем, когда
слово занимает свое место в предложении, но и крепко-накрепко
связаны с самым его существом и никогда не могут быть из него
устранены ни при каком из возможных его использований.
Иного рода усложнения связаны с многообразием составных ча­
стей. Так, в слове может быть несколько элементов типа А (мы уже
обозначили эту возможность в нашем типе А + В), несколько эле­
ментов типа (А), типа b и типа (Ь). Короче говоря, различные типы
могут между собою комбинироваться до бесконечности. Сравнительно
простой язык, вроде английского или даже латинского, может слу­
жить для иллюстрации лишь скромной доли этих теоретических воз­
можностей. Но если мы станем свободно черпать примеры из обшир­
47

ной языковой сокровищницы, из языков экзотических наряду с язы­
ками более нам близкими, мы убедимся, что едва ли есть такая
возможность, которая не реализована в действительности. Один при­
мер достаточен для тысячи случаев, один сложный тип — для сотен
возможных типов. Я беру пример из языка пайуте, на котором го­
ворят индейцы степных нагорий юго-западной части штата Юта. Сло­
во ми-1о-кисЬит-рипки-^аш-уиз\у1-уа-п1й-т(й)5 представляется не­
обычайно длинным даже для этого языка, но все же не является
каким-то психологическим чудищем. Оно означает ’те, которые со­
бираются сидеть и разрезать ножом черную корову {или черного
быка)’, а если придерживаться порядка составляющих его элементов,
то — 'нож-черный-биэон-ручной-раэрезать-сидеть (мн.ч.)-буд.вр.-при-
частие-одушевл.мн.ч.’. В соответствии с нашей символической систе­
мой, формулой для этого слова должно быть (Е) + (Е) + С + б +
А + В + (¿) + (Ь) + 0) + (0). Слово это есть множественное число
от причастия будущего времени составного глагола ’сидеть и разре­
зать’: ’А’ + В. Элементы: (в), обозначающий будущее время, (Ю —
суффикс причастия, и 0 ) , обозначающий множественное число оду­
шевленного рода, — суть грамматические элементы, в изолированном
виде ничего не выражающие. Символ ( 0 ) служит для обозначения
того, что слово в целом, в добавление к уже выраженному в нем
значению, заключает еще одну реляционную идею — идею субъект-
ности; иными словами, данная форма может быть использована толь­
ко как субъект предложения, а не для выражения объекта или иного
синтаксического отношения. Корневой элемент А ( ’разрезать’) еще
до соединения с сочиненным элементом В ( ’сидеть’) сам связан с
двумя именными элементами или группами элементов, а именно с
инструментально употребленной основой (Ю ( ’нож’) (которая может
также употребляться в качестве корневого элемента именных форм,
но не может использоваться в данной ее форме в качестве самосто­
ятельного имени) и с употребленной в роли объекта группой (Е) +
С + <1 ( ’черная корова или черный бык’). Эта группа в свою очередь
состоит из корневого элемента прилагательного (Е) ( ’черный’), са­
мостоятельно неупотребляемого (представление ’черный’ может быть
самостоятельно выражено через глагольное причастие: ’черным-быва-
ющий’) и составного имени С + б ( ’бизон-ручной’). Корневой элемент
С собственно означает ’бизон’, а элемент б — собственно говоря,
самостоятельно встречающееся имя со значением ’лошадь’ (первона­
чально ’собака’ или ’прирученное животное’ вообще) — регулярно
употребляется как бы в качестве подчиненного элемента, указываю­
щего на то, что животное, обозначенное основой, к которой он при­
соединен, принадлежит человеку. Следует иметь в виду, что весь
5 Как в том, так и в других примерах, взятых из экзотических языков, я
вынужден из тактических соображений упрощать имеющиеся в действительности
фонетические формы. Это не может затронуть существо вопроса, поскольку нам
важна форма как таковая, а не фонетическая оболочка.
48

комплекс (F) + (Е) + C + d + A + B функционально является не
чем иным, как своего рода глагольной основой, соответствующей эле­
менту sing- в такой английской форме, как singing; что этот комп­
лекс продолжает сохранять свой глагольный характер при присоеди­
нении к нему временного элемента (g), причем этот элемент (g)
следует рассматривать не как придаток к одному только В, но как
нечто связанное со всем означенным комплексом, выступающим в
качестве единой основы; наконец, что элементы (h) + (i) + ( 0 )
формально превращают глагольное выражение в имя.
Пора остановиться на определении того, что же мы в точности
разумеем под словом. Вне всякого сомнения, первое наше побуждение —
определить слово как языковой символ, соответствующий отдельному
значению. Но мы уже выяснили, что подобное определение никуда
не годится. В действительности не представляется вообще возможным
определить слово с функциональной точки зрения, ибо отдельное
слово может выражать и единичное значение (конкретное, абстракт­
ное или чисто реляционное, как, например, of, by или and), и
законченную мысль (как, например, латинское dico ’говорю’ или как
формально изощренная глагольная форма на языке нутка, означаю­
щая: ’я привык есть’ (занимаясь таким-то и таким-то делом), по
двадцать круглых предметов (например, яблок)’). В последнем слу­
чае слово становится тождественным предложению. Слово есть только
форма, есть нечто определенным образом оформленное, берущее то
побольше, то поменьше из концептуального материала всей мысли в
целом в зависимости от «духа» данного языка. Поэтому-то отдельные
корневые и грамматические элементы, носители изолированных зна­
чений, сравнимы при переходе от одного языка к другому, а цело­
стные слова — нет. Корневой (или грамматический ) элемент и пред­
ложение — таковы первичные функциональные
единицы речи, первый — как абстрагированная минимальная едини­
ца, последнее — как эстетически достаточное воплощение единой
мысли. Формальные же единицы речи, слова, могут
совпадать то с одной, то с другой функциональной единицей; чаще
всего они занимают промежуточное положение между двумя крайно­
стями, воплощая одно или несколько основных корневых значений
и одно или несколько вспомогательных. Формулируя вкратце, мы
можем сказать, что корневые и грамматические элементы языка, аб­
страгируемые от реальности речи, соответствуют концептуальному ми­
ру науки, абстрагированному от реальности опыта, а слово, наличная
единица живой речи, соответствует единицам действительно воспри­
нимаемого опыта, миру истории и искусства. Предложение является
логическим двойником законченной мысли лишь постольку, посколь­
ку оно воспринимается как состоящее из корневых и грамматических
элементов, скрытых в тайниках его слов. Оно также — психологи­
ческий двойник опыта, искусства, поскольку оно воспринимается (как
это обычно и бывает в действительности) как искусная игра слова
со словом. По мере того как возрастает необходимость высказать
49

мысль единственно и исключительно ради нее самой, слово стано­
вится все менее и менее применимым средством. Таким образом,
совершенно понятно, почему математики и особенно логики вынуж­
дены отказаться от слова и прибегать к выражению своей мысли при
помощи системы символов, каждый из которых имеет одну строго
определенную значимость.
Нам могут возразить: но разве слово не такая же абстракция,
как и корневой элемент? Разве оно не столь же условно выделяется
из предложения, как и наименьший значимый элемент из слова? И
в самом деле, некоторые исследователи языка так и рассматривали
слово как абстракцию, но, как мне кажется, с весьма сомнительными
основаниями. Существуют, правда, некоторые особые случаи, в час­
тности в некоторых в высшей степени синтетических туземных язы­
ках Америки, когда не всегда легко разобраться, следует ли данный
элемент языка трактовать как самостоятельное слово или же как
часть более длинного слова. Однако эти переходные случаи, как бы
они ни были иной раз головоломны, все же не в состоянии подорвать
принцип психологической реальности слова. Языковой опыт, будь он
выражен в стандартизованной письменной форме или же засвидетель­
ствован в каждодневном употреблении, непререкаемо показывает, что,
как правило, не составляет никакого труда осознать слово как пси­
хологически нечто реальное. Неопровержимым доказательством этого
может служить хотя бы тот факт, что у наивного индейца, совер­
шенно непривычного к понятию написанного слова, никогда не чув­
ствуется серьезного затруднения при диктовке ученому-лингвисту тек­
ста на родном языке слово за словом; у него, конечно, есть склон­
ность связывать слова одно за другим, как в обыкновенной речи, но
если его попросить говорить с расстановкой и если он понял, что от
него требуется, он способен сразу же выделять слова как таковые и
повторять их как отдельные единицы. В то же время он решительно
отказывается выделять корневые и грамматические элементы на том
основании, что при этом «не получается смысла»6. Что же в таком
случае является объективным критерием слова? Пусть говорящий и
6 Этот мой изустный опыт, приобретенный за время неоднократных полевых
обследований американских индейских языков, прекрасно подтверждается также
личным опытом другого сорта. Дважды мне приходилось обучать толковых мо­
лодых индейцев письму на их родных языках согласно применяемой мною фо­
нетической системе. Я их учил только одному: в точности передавать звуки как
таковые. Оба с некоторым затруднением научались разложению слова на состав­
ляющие его звуки, но нисколько не затруднялись в определении границы слов.
Это оба они делали с полной непосредственностью и точностью. Н а сотнях стра­
ниц рукописного текста на языке нутка, полученного мною от одного из этих
юных индейцев, все слова, будь то абстрактные реляционные единицы, вроде
наших that и but, или же сложные слова-предложения вроде приведенного выше
примера на языке нутка, без единого исключения выделены совершенно тах же,
как выделил бы их я или всякий иной ученый. Эти эксперименты с наивными
людьми, говорящими и записывающими на своем родном языке, более убедитель­
ны в смысле доказательства объективного единства слова, нежели множество чи­
сто теоретических доводов.
50

слушающий ощущают слово, но как же нам теоретически обосновать
их ощущение? Если не функция является конечным критерием слова,
то в чем же его критерий?
Легче поставить этот вопрос, чем на него ответить. Самое лучшее,
что мы можем сказать, это следующее: слово есть один из мельчай­
ших вполне самодовлеющих кусочков отдельных «смыслов», на ко­
торые разлагается предложение. Оно не может быть без разрушения
смысла разложено на более мелкие частицы, и по крайней мере не­
которые из них после такой операции будут казаться взявшимися
неизвестно откуда. Этот непритязательный критерий при практиче­
ском его использовании дает лучшие результаты, чем можно было
бы предположить. В таком предложении, как It is unthinkable ’Это
немыслимо’ попросту невозможно разгруппировать составляющие его
элементы на какие-нибудь иные более мелкие «слова», чем на it, is
и unthinkable. Можно выделить think ’мыслить’ и thinkable ’мысли­
мый’, но ни un-, ни -аЫе, ни is-un не удовлетворяют нас как само­
довлеющие осмысленные единицы — нам приходится сохранить
unthinkable в качестве неделимого целого, в качестве своего рода
законченного произведения искусства. Наряду с «ощущением» от­
дельного слова, слову присущи часто, но отнюдь не постоянно, и
некоторые внешние фонетические характеристики. Главнейшей такой
характеристикой является ударение. Во многих языках, быть может
даже и в большинстве языков, каждое отдельное слово выделяется
объединяющим его ударением, т.е. усиленным произнесением одного
из его слогов, которому подчиняются остальные слоги. На какой
именно слог падает ударение, зависит, само собой разумеется, от
специфического «духа» языка. Значение ударения как объединяющей
характеристики слова явствует из таких английских примеров, как
unthinkable ’немыслимый’, characterizing ’характеризующий’. Анали­
зировавшееся нами выше слово на языке пайуте характеризуется как
строго отграниченное фонетическое единство целым рядом черт, глав­
нейшими из которых являются ударение на его втором слоге (w i'-
’нож ') и беглость («оглушенность», если употреблять технический
термин фонетики) его конечной гласной (-mü, одушевленное мно­
жественное). Такие явления, как ударение, ритм и качество со­
гласных и гласных внутри слова, часто помогают при определении
внешних границ слова, но их ни в коем случае не следует истол­
ковывать, как это иногда делают, в качестве источников психоло­
гического существования слова. Они в лучшем случае только уси­
ливают ощущение единства слова, возникающее на совершенно
иных основаниях.
Мы уже видели, что у важнейшей функциональной единицы речи —
у предложения, как и у слова, есть свое не только строго логическое
или абстрактное, но и психологическое существование. Определить
предложение не составляет трудности. Оно есть выраженное в речи
суждение (proposition). Оно сочетает субъект высказывания с каким-
либо утверждением в отношении этого субъекта. Субъект и «преди­
51

кат» (сказуемое) могут быть объединены в одном слове, как, напри­
мер, в латинском dico ’говорю’; каждый из них может быть выражен
самостоятельно, как, например, в соответствующем английском сло­
восочетании I say ’Я говорю’, каждый из них или они оба могут
быть распространены таким образом, что это приведет к образованию
самых разнообразных сложных суждений. Однако, сколько бы ни
вводилось этих распространяющих элементов (слов или их функци­
ональных компонентов), в предложении сохраняется ощущение его
единства, поскольку каждый из этих элементов занимает определен­
ное место с целью уточнения смысла субъекта высказывания или
ядра его предикативной части7. Такое предложение, как The mayor
of New York is going to deliver a speech of welcome in French ’Мэр
Нью-Йорка собирается произнести приветственную речь по-француз­
ски’, сразу же нами ощущается как единое утверждение, не могущее
быть сокращенным посредством переноса части его элементов в дан­
ной их форме в предшествующее или последующее предложение.
Входящие в его состав представления, выраженные словами: of
New York ’Нью-Йорка’, of welcome ’приветственную’ и in French
’по-французски’, могут быть отброшены без нарушения грамматиче­
ской правильности предложения. The mayor is going to deliver a
speech ’Мэр собирается произнести речь’ — совершенно понятное
суждение. Но дальше этого по пути сокращения мы идти не можем.
Так, например, мы не можем сказать Mayor is going to deliver ’Мэр
собирается произнести’8. Сокращенное нами таким образом предло­
жение сводится к субъекту высказывания ( the mayor ’мэр’ и пре­
дикату (is going to deliver a speech ’собирается произнести речь’).
Принято считать, что настоящим субъектом подобного предложения
является только слово mayor, а настоящим предикатом — is going
или даже только is, а прочие элементы являются подчиненными по
отношению к этим двум основным. Однако подобный анализ чисто
схематичен и лишен психологической ценности. Гораздо лучше от­
крыто признать тот факт, что смысл каждого из этих двух основных
компонентов предложения-суждения иногда невозможно выразить по­
средством единичного слова. Есть языки, способные выразить такое
суждение, как The mayor is-going-to-deliver-a-speech, двумя словами:
словом-субъектом и словом-предикатом, но английский язык не до
7 4Сочиненные предложения», вроде I shall remain, but you may go ’Я останусь,
а вы можете идти’, лишь с большими оговорками метут рассматриваться как
действительно единые высказывания, как настоящие предложения. Они — пред­
ложения скорее в стилистическом смысле, а не со строго формальной лингвисти­
ческой точки зрения. Такая пунктуация: I shall remain. But you may go 'Я
останусь. А вы можете идти’ — столь же внутренне оправдана, как и I shall
remain. Now you may go ’Я останусь. Вы теперь можете идти'. Ощущаемая нами
более тесная связь в первой паре суждений способствует принятию данного
условного способа ее изображения, но это отнюдь не должно смущать исследо­
вателя.
8 Разве что, быть может, в газетном заголовке. Но ведь эти заголовки при­
надлежат языку лишь в относительном смысле.
52

такой степени синтетичен. Мы хотим здесь обратить внимание именно
на то, что в основе каждого законченного предложения лежит готовый
образец, предложение-тип, характеризуемый определенными фор­
мальными чертами. Эти определенные типы или как бы фундаменты
предложений могут служить основой для любых построений, потреб­
ных говорящему или пишущему, но сами они в закостенелом виде
«даны* традицией подобно корневым и грамматическим элементам,
абстрагируемым из отдельного законченного слова. Из этих основных
элементов по аналогии со старыми словами могут сознательно созда­
ваться новые слова, но едва ли новые типы слов. Таким же путем
постоянно образуются и новые предложения, но всегда по строго
традиционным образцам. При этом распространенное предложение
допускает, как правило, значительную свободу в отношении того, что
можно назвать «несущественными* частями. Вот эта мера свободы и
дает нам возможность проявлять наш индивидуальный стиль.
Освященная обычаем ассоциация корневых элементов, граммати­
ческих элементов, слов и предложений со значениями или с группами
значений, объединенных в целое, и составляет самый факт языка.
Важно отметить, что во всех языках наблюдается некоторая произ­
вольность выбора ассоциативной связи. Так, например, идея hide
’скрывать’ может быть выражена также и словом conceal ’утаивать’,
а представление three times ’три раза’ также и через thrice ’трижды’.
Многообразность выражения отдельного значения всегда ощущается
как источник языковой силы и богатства, а не как бесполезная рас­
точительность. Гораздо досаднее случайность между некоторой идеей
и ее языковым выражением в области абстрактных и реляционных
значений, в особенности когда значение воплощено в грамматическом
элементе. Так, бессистемность выражения множественности в таких
словах, как book-s ’книги’, oxen (мн. число от ох) ’быки’, sheep
’овца/овцы ’, geese (мн. число от goose) ’гуси’, ощущается, на мой
взгляд, скорее как неизбежное и традиционное неудобство, а не как
желанная роскошь. Очевидно, что подобная несистематичность языка
возможна лишь до некоторого предела. Правда, многое языки идут
невероятно далеко в этом отношении, но история языков убедительно
показывает, что рано или поздно наиболее редко употребляющиеся
ассоциации изгоняются за счет более жизнеспособных, — иными сло­
вами, что всем языкам присуща тенденция к экономии выражения.
Если бы эта тенденция совершенно не действовала, не могло бы быть
грамматики. Факт наличия грамматики универсального свойства язы­
ка есть попросту обобщенное выражение того предощущения, что
сходные значения и отношения удобнее всего символизировать сход­
ными формами. Будь язык вполне «грамматичен*, он был бы совер­
шеннейшим орудием выражения значения. К несчастью или к сча­
стью, нет языка, тиранически последовательного до конца. Во всех
грамматиках есть «исключения*.
До сих пор мы исходили из положения, что языковая материя
отражает только мир значений и, применительно к тому, что я ос­
53

мелился назвать «до-рассудочным» планом, — мир образов, служа­
щих как бы сырьем для значений. Иначе говоря, мы исходили из
того, что язык движется исключительно в мыслительной или позна­
вательной сфере. Теперь нам пора расширить нашу картину. Волевая
сторона сознания также до некоторой степени обслуживается налич­
ными в языке средствами. Почти во всех языках есть особые способы
выражения приказаний (в повелительных формах глагола, например)
и пожеланий, неосуществляемых или неосуществимых (Would he
might cornel 'Пришел бы онГ или Would he were herel ’Был бы он
здесь!’). Что же касается эмоций, то для них в языке значительно
меньше выхода. И ведь на самом деле эмоция, как известно, имеет
тенденцию выражаться без слов. Междометия, если не все, то, во
всяком случае, большинство их, следует отнести на счет эмоциональ­
ной экспрессии, а также, может быть, и ряд языковых элементов,
выражающих некоторые модальности, как-то дубитативные и потен­
циальные формы (формы сомнения и возможности), которые можно
интерпретировать как отражение эмоциональных состояний нереши­
тельности или сомнения, т.е. ослабленного страха. В общем, следует
признать, что в языке властвует мышление, а воля и эмоция высту­
пают в нем как определенно второстепенные факторы. В конце кон­
цов, это вполне понятно. Мир образов и значений — бесконечная и
постоянно меняющаяся картина объективной реальности, — вот из­
вечная тема человеческого общения, ибо эффективная деятельность
возможна преимущественно, если не исключительно, в терминах
именно этого мира. Желания, стремления, эмоции есть лишь лично­
стная окраска объективного мира; они входят в частную сферу от­
дельной человеческой души и имеют сравнительно небольшое значе­
ние для других. Все это отнюдь не означает, что воля и эмоции
вовсе не выражаются. Они, строго говоря, всегда в каком-то смысле
присутствуют в нормальной речи, но выражение их не носит подлин­
но языкового характера. Нюансы эмфазы, тона и фразового члене­
ния, варьирование скорости и плавности речи, сопутствующие ей те­
лодвижения, — все это отражает кое-что из внутренней жизни им­
пульсов и чувств; но поскольку все эти выразительные средства яв­
ляются в конечном счете не более как измененными формами инс­
тинктивных звукоиспусканий и движений, общих у человека с жи­
вотными, их нельзя покрывать общим понятием языка как культур­
ной по своей сущности категории, как бы неразрывно они ни были
связаны с живой реальностью человеческой речи. И этого инстинк­
тивного выражения волевых и эмоциональных переживаний в боль­
шинстве случаев достаточно, а часто даже более чем достаточно для
целей общения.
Правда, есть такие авторы по вопросам психологии языка9, ко­
торые отрицают познавательный по преимуществу характер языка и,
напротив того, пытаются именно в области чувства обнаружить ис­
9 Н апр., блестящий голландский ученый Як. ван-Гиннекен.
54

точник большинства его элементов. Признаюсь, что я абсолютно не­
способен придерживаться подобной точки зрения. Единственно, что
верно в такого рода утверждениях, — это, на мой взгляд, то поло­
жение, что у большинства слов, как вообще у всех элементов созна­
ния, есть своя побочная чувственная окраска, слабый, но отнюдь не
менее реальный, а порою даже предательски могущественный отго­
лосок удовольствия или страдания. Но, как правило, эта чувственная
окраска не есть нечто присущее самому слову; она скорее как бы
психологический нарост на самом теле слова, на его концептуальном
ядре. Чувственная окраска не только изменяется от одной эпохи к
другой (что, разумеется, верно и относительно концептуального со­
держания), но и чрезвычайно разнится у отдельных индивидов, в
зависимости от личных ассоциаций каждого, и меняется даже время
от времени в отдельном индивидуальном сознании, по мере того как
под воздействием жизненного опыта данное сознание формируется и
подчиняется тем или иным настроениям. Конечно, у многих слов
бывают и социально принятые чувственные оттенки и целые их серии,
превышающие и превосходящие размах индивидуальных ассоциаций,
но все же они крайне непостоянны и неуловимы. Редко бывает, чтобы
они определяли центральную, первичную характеристику слова. Мы
все, например, готовы признать, что у таких английских слов, как
storm ’гроза’, tempest ’буря’ и hurricane ’ураган’, не говоря уже о
легких различиях в их значении, есть свои отличные чувственные
оттенки, примерно одинаковым образом ощущаемые всеми чуткими
к слэву людьми, говорящими и читающими по-английски. Из этих
трех слов storm мы ощущаем как наиболее общее по значению и,
несомненно, наименее «пышное» слово; tempest не только связывается
с морем, но, по-видимому, в сознании многих обладает очарованием
вследствие специфической ассоциации со знаменитой пьесой Шекс­
пира; у hurricane больше прямолинейности, больше непосредственной
беспощадности, чем у его двух синонимов. Но у отдельных индивидов
чувственная окраска этих слов, по-видимому, разнится чрезвычайно.
Для некоторых tempest и hurricane могут показаться «мягкими», ли­
тературными словами, а более простое storm представляется облада­
ющим свежей, суровой силой, не имеющейся у двух других (доста­
точно вспомнить о storm and stress). Если мы в нашем отрочестве
потратили много дней на чтение книг о приключениях на побережье
Карибского моря, слово hurricane кажется нам окрашенным в приятно
бодрящие тона; но если нам самим приходилось быть застигнутыми
ураганом, слово hurricane может показаться нам холодным, угрюмым,
зловещим.
Наука, строго говоря, не нуждается в чувственных оттенках слов;
философ, желающий добраться до истины, а не просто убедить, об­
наруживает в них своего коварного врага. Но человек редко зани­
мается чистой наукой, отвлеченным мышлением. Обыкновенно его
умственная деятельность окунается в горячий поток чувства, и он
хватается за чувственные оттенки слов как за средство возбуждения
55

желаемой реакции. Само собою понятно, что эти оттенки широко
используются художниками слова. Но любопытно отметить, что и
для художника в них таится опасность. Слово, чья обыденная чув­
ственная окраска слишком единообразно всеми разделяется, стано­
вится бесцветным и затасканным, превращается в клише. Художнику
то и дело приходится бороться с прилепившейся к слову чувственной
окраской, приходится возвращать слову его чистое концептуальное
значение, добиваясь чувственного эффекта творческим путем, путем
индивидуального сочетания значений и образов.

III. Звуки языка
Как мы уже видели, собственно фонетическая структура речи
не относится к внутренней сущности языка, и отдельный звук
артикулируемой речи вовсе не является языковым элементом.
Но вместе с тем речь до такой степени неразрывно связана со
звуками и их артикуляцией, что мы едва ли можем уклониться
от хотя бы самого общего рассмотрения вопросов фонетики.
Опыт показал, что ни чисто внешние формы языка, ни его ис*
торическое развитие не могут быть вполне поняты без обраще­
ния к тем звукам, в которых воплощены его формы и его ис­
тория. Детальный обзор всего содержания фонетики был бы
чрезмерно техничен для читателя-неспециалиста и слишком да­
лек от нашей основной темы, а следовательно, не оправдал бы
занятого им места, но мы все же вправе подвергнуть рассмот­
рению некоторые важнейшие факты и идеи, связанные со зву­
ками языка.
Человек, не искушенный в вопросах фонетики, представляет
себе дело так, что в акустическом отношении язык, на котором
он говорит, состоит из сравнительно небольшого количества от­
дельных звуков, каждому из которых в существующем алфавите
более или менее точно соответствует особая буква или, в более
редких случаях, две или три буквы на выбор. Что же касается
иностранных языков, то они в общем представляются, — если
отвлечься от некоторых разительных особенностей, не ускольза­
ющих и от некритического уха, — состоящими из тех же зву­
ков, что и родной язык данного субъекта, которому вместе с
тем кажется, что в них, в этих иностранных языках, есть ка­
кой-то таинственный «акцент», некая непонятная фонетическая
специфика, не зависящая от звуков как таковых, но создающая
вокруг этих языков атмосферу странности. Это наивное впечат­
ление в значительной мере обманчиво в обоих отношениях. Ф о­
нетический анализ убеждает нас, что количество ясно различи­
мых звуков и их оттенков, обычно используемых говорящими на
данном языке, значительно превышает то число звуков, которое
57

осознается самими говорящими. Вероятно, из сотни англичан не
найдется ни одного, хотя бы смутно сознающего, что t в таком
слове, как sting ’жало’, в звуковом отношении вовсе не совпа­
дает с тем t, которое мы имеем в teem ’кишеть’; в этом по­
следнем слове звук t отчетливо произносится с «придыханием»,
отсутствующим в первом случае вследствие наличия предшеству­
ющего s; едва ли средний англичанин сознает и то, что еа в
слове meat ’мясо’ определенно меньшей длительности, чем еа в
слове mead ’мед’; далее, что конечное s в таком слове, как
heads ’головы’, не есть тот же отчетливый жужжащий звук г,
как, например, s в слове please ’пожалуйста’. Даже тем ино­
странцам, которые практически вполне овладели английским
языком и избавились от грубейших фонетических ошибок своих
менее осмотрительных соплеменников, сплошь и рядом не уда­
ется соблюдать эти менее заметные фонетические различения,
благодаря чему в их английском произношении нам всем, хотя
и смутно, слышится некий еле уловимый, весьма своеобразный
«акцент». Мы не в состоянии разложить этот «акцент» как
цельное акустическое впечатление на ряд хотя бы и легких, но
специфических ошибок в произношении, по той простой причи­
не, что сами не отдаем себе ясного отчета в своем собственном
фонетическом капитале. Если сравнивать фонетические системы
двух взятых наудачу языков, — скажем, английского и русско­
го, — по всей вероятности окажется, что лишь весьма неболь­
шое количество фонетических элементов одного из этих языков
встречает полную аналогию в другом. Так, например, звук t в
таком русском слове, как там, не совпадает ни с английским
t в sting, ни с английским t в teem. От обоих он отличается
своей «зубной» артикуляцией, иначе говоря, тем, что он произ­
водится прикосновением кончика языка к верхним зубам, а не
как по-английски, — прикосновением передней части спинки
языка к краю десны выше зубов: кроме того, он отличается от
t в слове teem еще и отсутствием заметного придыхания перед
переходом к артикуляции следующей гласной; таким образом, по
своему акустическому эффекту русское t носит более определен­
ный, более «металлический» характер, нежели английское. Да­
лее, английское / не встречается в русском языке, которому в
свою очередь свойственны два различных /-звука, едва ли под­
дающиеся точному воспроизведению нормальным англичанином, —
«твердое», как бы гуттуральное I и «мягкое» палатализованное
/, лишь весьма приблизительно передаваемое по-английски соче­
танием букв 1у. Даже т, звук столь простой и, как может по­
казаться, столь постоянный, различен в обоих языках. В таком
русском слове, как мост, звук т не тождествен звуку т в
английском слове most ’больше’: при артикуляции русского т
губы в большей степени округляются, так что слуховое впечат­
ление получается более тяжелым, более громким. Не стоит и
58

говорить, что гласные английского и русского языков расходятся
совершенно: едва ли хотя бы две из них вполне совпадают.
Я задержался на этих примерах, почти не представляющих
для нас специального интереса, только для того, чтобы опереть­
ся на, так сказать, экспериментальные данные в подтверждение
поразительного разнообразия звуков речи. Даже полного инвен­
таря акустических ресурсов всех европейских языков, языков
более нам доступных, при всем его непредвиденном объеме, все-
таки окажется недостаточно для составления себе верного пред­
ставления о действительном диапазоне человеческой артикуляции.
Во многих из языков Азии, Африки и туземных языков Амери­
ки представлены целые классы звуков, большинству из нас вов­
се не известные. Произносить их вовсе не обязательно труднее,
чем хорошо знакомые нам звуки; дело только в том, что про­
изнесение их сопряжено с совершенно непривычными для нас
мускульными работами органов речи. Можно смело сказать, что
общее количество возможных звуков значительно превышает то
их число, которое действительно используется. В самом деле,
опытному фонетисту не составляет труда придумать такие звуки,
которые ранее были обнаружены. Одна из причин, мешающих
нам поверить, что диапазон возможных звуков бесконечно ши­
рок, заключается в том, что мы привыкли представлять себе
звук как нечто простое, неразложимое, тогда как в действитель­
ности он есть равнодействующая целого ряда производимых от­
дельных мускульных работ. Достаточно незначительного измене­
ния в характере одной из этих работ, чтобы получился новый
звук, родственный прежнему вследствие тождественности всех
прочих работ органов речи, но акустически от него отличный,
поскольку человеческое ухо обладает высокой степенью чувстви­
тельности ко всем тонкостям звуков, производимых нашим рече­
вым аппаратом. Другая причина скудости нашего фонетического
воображения заключается в том, что хотя наше ухо и изощри­
лось в восприятии звуков речи, но мускулы наших речевых ор­
ганов с самого нашего раннего возраста приспособились исклю­
чительно к производству отдельных работ или их сочетаний,
требуемых для произнесения традиционных звуков нашего язы­
ка. Все или почти все иные работы органов речи стали для нас
как бы навсегда недоступными вследствие их полного неисполь­
зования или же постепенного вытеснения. Конечно, способность
к производству таких необычных работ утрачена нами не окон­
чательно, но чрезвычайное затруднение, испытываемое нами при
выучивании новых для нас звуков чужих языков, с достаточной
убедительностью показывает, до какой степени у большинства
людей строго ограничена возможность произвольного управления
своими органами речи. Это явление выступает с особой яркостью,
если сравнить относительное отсутствие свободы в произвольных
движениях органов речи с почти полной свободой в выборе жес­
59

тов1. Строгая ограниченность нашей артикуляции — это та це­
на, которую нам приходится платить за уменье пользоваться на­
шей системой языковых символов. Нельзя в одинаковой мере
быть и абсолютно свободным в выборе любых движений органов
речи, и в то же время с убийственной уверенностью осуществ­
лять их строгий отбор2.
Имеется, следовательно, бесконечно большое число артикулируемых
звуков, доступных органам речи; из этих богатейших ресурсов каждый
данный язык использует строго определенный, экономично отобранный
набор звуков. Каждый из этого множества возможных звуков обусловлен
рядом независимых мускульных работ, одновременно осуществляемых
для производства данного звука. Мы лишены возможности представить
здесь полное описание деятельности каждого органа речи (в той мере, в
какой эта деятельность имеет отношение к языку); мы также не можем
систематически заняться классифицированием звуков и на базе способов
их производства3. Мы ограничимся лишь небольшим общим очерком.
Органами речи являются: легкие и бронхи; горло, в особенности опреде­
ленная его часть, именно так называемая гортань, или, в просторечии,
«адамово яблоко» (кадык); нос; язычок, т.е. мягкий, остроконечный и
очень подвижный орган, прикрепленный к задней части неба; небо, раз­
деляющееся на заднее, подвижное «мягкое небо», иначе называемое «не­
бной занавеской» (velum), и «твердое небо»; язык; зубы и губы. Небо,
заднее небо, язык, зубы и губы можно рассматривать как общую резони­
* Обращаю внимание ка «произвольность» движений органов речи. Когда мы
громко кричим или бормочем или каким-либо иным образом даем звучать нашему
голосу, как это с нами случается наедине с природой в радостный весенний день,
мы работу органов речи не подчиняем вовсе своему произвольному контролю. В
этих случаях мы почти наверняка артикулируем такие звуки, которые мы не
могли бы произвольно произнести в обычной речи.
2 Если речь в ее акустическом и артикуляционном аспекте в самом деле столь
строгая система, чем же объясняется, — могут задать вопрос, — то обстоятель­
ство, что нет двух одинаково говорящих людей? Ответить на это не трудно. Все
то в речи, что выходит за пределы строго ограниченного артикуляционного кар­
каса, является по сути дела не речью, а только лишь добавочным, более или
менее инстинктивно обусловленным голосовым сопровождением акта речи, на
практике от него неотделимым. Вся личностная окраска речи, — не есть языковой
факт, совершенно так же, как побочное выражение желания и эмоции в боль­
шинстве случаев чуждо языковому выражению. Речь, как и все элементы куль­
туры, требует концептуального отбора, требует устранения случайностей инстин­
ктивного поведения. То, что ее «суть* никогда в чистом виде не реализуется на
практике, поскольку ее носители - снабженные инстинктом существа, верно,
конечно, относительно любого аспекта культуры.
3 Чисто акустические классификации, на первый взгляд представляющиеся более
подходящими для анализа, в настоящее время пользуются меньшей популярностью
у исследователей-фонетистов, нежели классификации по органам речи. У этих
последних классификаций то преимущество, что они более объективны. Кроме
того, акустическое качество звука зависит от его артикуляции, хотя в языковом
сознании именно это качество, акустическое, является первичным, а не вторичным
фактом.
60

рующую камеру, чья постоянно меняющаяся форма, главным образом
обусловливаемая чрезвычайной подвижностью языка, и есть важнейший
фактор, придающий выдыхаемой струе воздуха то или иное определенное
звуковое качество4. Легкие и бронхи лишь постольку являются органами
речи, поскольку они служат источником и проводником выдыхаемой воз­
душной струи, без наличия которой невозможно производство артикули­
руемых звуков. Они не производят никаких специфических звуков речи
и не придают звукам никаких акустических свойств, за исключением раз­
ве акцента или ударения. Возможно, что различия в ударении вызывают­
ся слабыми различиями в степени сокращения легочных мускулов, но
даже и это влияние легких отрицается некоторыми исследователями, объ­
ясняющими колебания ударения, столь заметно окрашивающие речь, еле
уловимыми движениями голосовых связок. Эти голосовые связки пред­
ставляют собою две маленькие, почти параллельно расположенные и в
высшей степени чувствительные мембраны внутри гортани, образуемой в
главной своей части двумя большими и несколькими более мелкими хря­
щами и рядом небольших мускулов, управляющих движениями голосо­
вых связок.
Прикрепленные к хрящам голосовые связки — то же самое для
аппарата человеческой речи, что два вибрирующих язычка для клар­
нета или струны для скрипки. Они способны по меньшей мере на
три различных типа движений, имеющих огромное значение для про­
изводства звуков речи. Они могут сдвигаться или раздвигаться, они
могут вибрировать наподобие язычков кларнета или струн скрипки,
и, наконец, они могут ослабляться или натягиваться в направлении
своей длины. Движения этого последнего рода позволяют голосовым
связкам производить вибрации различной «длины» или различных
степеней напряженности, от этих-то движений и зависит различие в
частоте основного тона, наблюдаемое не только при пении, но и в
тончайших модуляциях обыденной речи. Два других способа движе­
ния связок предопределяют природу голоса (условным термином «го­
лос» именуется используемое в речи дыхание). Если голосовые связ­
ки раздвинуты, позволяя дыханию выходить свободно, мы имеем то,
что технически называется «глухостью». Все производимые в таких
условиях звуки являются глухими. Сюда относится простой, свободно
поступающий в полость рта выдох, приблизительно совпадающий со
звуком, изображаемым через А, а также значительное число особых
артикуляций в полости рта, как, например, р и 5. С другой стороны,
голосовые связки могут плотно сомкнуться, не вибрируя. Когда это
происходит, поток выдыхаемого воздуха на время задерживается.
Слышимый при этом легкий перерыв дыхания, или «задержанный
^ Под «качеством» здесь разумеется свойственный звуку как таковому характер
н резонанс. Общее «качество» индивидуального человеческого голоса есть нечто
совсем иное: оно определяется по преимуществу индивидуальными анатомическими
свойствами гортани и никакого лингвистического интереса не представляет.
61

кашель», не признается в английском языке в качестве определенного
звука, но тем не менее нередко встречается*. Эта мгновенная задер­
жка, технически именуемая 4 гортанным взрывом», встречается в ка­
честве специального элемента речи во многих языках, как, например,
в датском, латышском, некоторых китайских диалектах и почти во
всех американских индейских языках. Между двумя крайностями
безголосости, между вполне открытым выдохом и задержанным вы­
дохом, находится то положение, при котором возможен голос. При
этом положении голосовые связки сомкнуты, но не настолько плотно,
чтобы препятствовать воздуху проходить насквозь; связки вибрируют,
в результате чего получается музыкальный тон различной высоты.
Получаемый таким образом тон называется «голосовым тоном» (звон­
костью). У него может быть бесконечное множество качеств в зави­
симости от точного расположения верхних органов речи. Наши глас­
ные, носовые (как т и п ) и такие звуки, как Ь, z и /, суть звонкие
звуки. Наиболее удобной проверкой звонкости звука является воз­
можность произнесения его тем или иным тоном, иначе говоря, воз­
можность петь иа этот звук*6. Голосовые (звонкие) звуки суть наи­
более слышимые элементы речи. Вследствие этого они являются но­
сителями, можно сказать, всех облеченных значимостью различий по
ударности, высоте тона и слогообраэованию. Глухие звуки суть ар­
тикулируемые шумы, разрывающие поток голоса кратковременными
моментами молчания. Промежуточным в акустическом отношении
между вполне безголосыми (глухими) звуками и звуками голосовыми
(звонкими) является ряд иных характерных типов звучания, как-то
бормотанье и шепот7. Эти и еще некоторые другие типы голоса срав­
нительно несущественны в английском языке и в большинстве прочих
европейских языков, но есть такие языки, где подобные звуки зани­
мают значительное место в нормальном течении речи.
Нос не активный орган речи, но значение его велико как резо­
нирующей камеры. Он может быть разъединен со ртом, служащим
другой большой резонирующей камерой, посредством поднятия по­
движной части мягкого неба, в результате чего преграждается доступ
воздушной струи в полость носа; если же мягкое небо находится в
свободном положении и прохода не закрывает, воздушная струя про­
никает в нос и в рот, образующие в таком случае общую резониру­
ющую камеру. Такие звуки, как Ь и а, суть звонкие «ртовые» звуки,
* Как, напр., в конце отрывисто произнесенного not (изображаемого иногда
как поре!) или, напр., при чрезмерно тщательном произнесении at all, когда
между t я а слышится легкая задержка.
6 «Петь» употреблено здесь в широком смысле. Нельзя петь без перерыва на
такие звуки, как Ь или d, но можно легко напевать мотив на ряд звуков Ь или d
на манер пиццикато иа струнных инструментах. Ряд тонов, наполненных на дли­
тельных согласных типа т, г или I, дает эффект гудения, жужжания или бульканья.
В самом деле, звук гудения есть не что иное, как непрерывный носовой звонкий
эвис, который можно тянуть одним тоном или, если угодно, на разные тона.
' Шепот в обыденной речи есть комбинация звуков безголосых со звуками
«шепотными», как этот последний термин понимается в фонетике.
62

иначе говоря, образующая голос струя воздуха не получает при них
носового резонанса. Но когда мягкое небо опущено и резонирующая
камера увеличена полостью носа, звуки b и а получают особое
«носовое** качество и становятся соответственно звуком т и наза­
лизованным гласным звуком, изображаемым по-французски через ап
(напр., sang ’кровь’, tan t ’столько’). В английском языке единствен­
ными звуками®, нормально выступающими с носовым резонансом,
являются т, п и звук пд в таком слове, как sing ’петь’. Однако
на практике все звуки могут быть назализованными, и не только
гласные (назализованные гласные свойственны языкам всех частей
света), но и такие звуки, как I и г . Безголосые (глухие) носовые
вполне возможны. Они встречаются, например, в уэльсском (валлий­
ском) языке и во многих американских индейских языках.
Артикуляция органов, образующих ртовую резонирующую камеру,
бывает двоякого рода. Вьщох с голосом или без него, назализованный
или не назализованный, либо может проходить через рот вполне свободно
без всякой задержки, либо может быть временно задержан или направлен
сквозь значительно суженный проход, о стенки которого в таком случае
производится трение воздуха. Между двумя последними типами артику­
ляции имеются и переходные. Вьщох, не встречающий задержки, получа­
ет особую окраску или особое качество соответственно изменению формы
ртовой резонирующей камеры. Форма эта определяется главным образом
положением подвижных органов — языка и губ. В зависимости от того,
поднят ли язык или опущен, сокращен ли или вытянут, напряжен ли или
нет, а губы сжаты («округлены*) в той или иной мере или же сохраняют
свое нормальное положение, — в зависимости от всего этого получается
множество различных звуковых качеств. Эти образуемые во рту звуковые
качества и есть гласные. Теоретически их число безгранично, практиче­
ски же ухо в состоянии различать о1раничекное, хотя все же поразитель­
но большое количество разновидностей резонанса. Гласные, как назали­
зованные, так и не назализованные, нормально бывают звонкими (с го­
лосовым тоном) звуками; впрочем, в некотором, и не особо малом, коли­
честве языков попадаются и глухие гласные9.
Остальные ртовые звуки обычно объединяются под названием «со­
гласных*. При произнесении их выдыхаемая струя воздуха тем или иным
образом задерживается, в результате чего получается меньший резонанс
и более отчетливое, более резкое качество тона. Группу согласных звуков
обычно разделяют на четыре основных типа артикуляции. Вьщох может
временно быть полностью задержан в определенной точке полости рта;
получаемые таким образом звуки, вроде t, d или р, называются «смыч-
9 Если не считать невольной назализации всех звонких звуков в речи тех, кто
гнусавит.
* Их можно также определить как свободный выдох без голоса с различными
вокалическими тембрами. В данном слове из языка пайуте, приведенном на с.48,
первое и и конечное й произносятся без голоса.
63

ними» или «взрывными»10. Или же выдыхаемый воздух длительно про­
бивается по узкому, не вполне закрытому проходу. Примерами таких
«спирантов», или «фрикативных», как их называют, могут служить s, г,
и у. Третьим видом согласных являются «латеральные», или полусмыч-
ные. Происходит, действительно, смыкание в центральной точке артику­
ляции, но выдыхаемому воздуху удается проскользнуть по двум боковым
выходам или одному из них. Так, например, английское d сразу же пре­
вращается в /, звук, равным образом звонкий и артикулируемый там же,
где и d, стоит нам только с обеих сторон от точки смыкания поджать
боковые стенки языка в достаточной степени для прохождения выдыха­
емого воздуха. Латеральные звуки могут образовываться в различных
местах. Они могут быть и безголосыми (глухими), как, например, уэльс­
ское И, и голосовыми (звонкими). Наконец, задержка выдоха может быть
быстро перемежающейся; иными словами, активный орган смыкания,
обычно кончик языка, реже язычок11, можно заставить вибрировать в
точке соприкосновения или рядом с нею. Звуки эти — «вибранты», или
«раскатистые согласные»; нормальное английское г — далеко не типич­
ный их пример. Они хорошо развиты во многих языках, но обычно лишь
в своей звонкой форме; изредка, впрочем, как, например, в языках уэль­
сском (валлийском) и пайуте, встречается и глухая форма.
Разумеется, для определения согласной одного указания на ртовый
характер ее артикуляции недостаточно. Следует принимать во внимание
и место артикуляции. Соприкосновения органов речи могут происходить
в разнообразных точках, начиная с корня языка и до губ. Нам нет надоб­
ности вдаваться в подробности этой довольно сложной темы. Соприкос*
новение происходит или между корнем языка и зевом12, между какой-ли­
бо частью языка и какой-нибудь точкой неба (например, при звуках к,
ch или 0 , между какой-либо частью языка и зубами (например, при
английском th в таких словах, как thick ’толстый’ и then ’там’), между
зубами и одною из губ ( на практике всегда между верхними зубами и
нижней губой, например при /), или между обеими губами (например,
при р или английском w ). Артикуляции языка изо всех наиболее слож­
ные, поскольку подвижность языка допускает, чтобы различные точки
его поверхности, например кончик, артикулировали, соприкасаясь с це­
лым рядом противолежащих точек. Этим обусловлено множество артику­
ляционных позиций, для англичан необычных, как, например, типично
«зубная» позиция русских или итальянских t u d •, или, например, «це­
ребральная» позиция в санскрите и других языках Индии, при каковой
позиции кончик языка артикулирует против твердого неба. Поскольку
нигде, ни в какой точке, нет перерыва на всем пространстве от края зубов
до язычка и от кончика языка до самого его корня, ясно, что все сопря­
^Применительно к назализованным смычным, именно m и я, нельзя говорить,
конечно, о настоящем смыханин, поскольку в носу нет возможности какой-либо
определенной артикуляцией задержать выдыхаемую струю воздуха.
1 'Теоретически и тубами можно так артикулировать. Впрочем, в естественной
речи «губные вибранты» представляют, конечно, редкое явление.
12Такая позиция, так называемая «фаукальная», — явление редкое.
64

женные с языком артикуляции образуют непрерывный органический (и
акустический) ряд. Одни позиции переходят в другие, но каждый язык
отбирает ограниченное количество четко выделяемых позиций, характер­
ных для его системы согласных, пренебрегая переходными или крайними
позициями. Нередко язык допускает некоторую степень свободы в опре­
делении требуемой позиции. Это, например, верно в отношении англий­
ского звука к, артикулируемого в таком слове, как kin ’родственник', —
значительно более впереди, нежели в слове cool ’прохладный’. Психоло­
гически мы пренебрегаем этим различием как несущественным и механи­
ческим. В другом языке такое различие, или лишь слегка более заметное,
может оказаться значащим в той же мере, как различение в позициях
между k слова kin и t слова tin ’олово’.
Раз мы изучили способы артикуляции звуков речи, классифици­
ровать их по месту образования — дело простое. Любой звук найдет
соответствующее себе место, стоит только должным образом ответить
на следующие четыре главных вопроса: Каково положение голосовых
связок при его произнесении? Проходит ли выдыхаемый воздух толь­
ко в рот, или же ему представлена возможность проникать и в нос?
Проходит ли он через рот свободно, или же он в какой-либо точке
задерживается, и если да, то как именно? Каковы в точности точки
артикуляции во рту13? Этой четырехмерной классификации звуков,
разработанной во всех ее детальных разветвлениях14, достаточно для
описания всех (во всяком случае, на практике) звуков языка13.
Фонетическая характеристика конкретного языка не будет, однако,
представлена с исчерпывающей полнотой, если мы ограничимся только
тем, что установим, какие именно звуки использует он из той почти бес­
конечной гаммы, которую мы только что вкратце обозрели. Остается еще
весьма важный вопрос о динамике этих фонетических элементов. Теоре­
тически могут существовать два языка, состоящие из точь-в-точь одина­
ковых рядов согласных и гласных и все же производящие совершенно
различные акустические эффекты. Один из них может не признавать
заметных различий по долготе, иначе «количеству», фонетических эле­
ментов, а другой может весьма последовательно проводить эти различе­
ния (различение долгих и кратких гласных свойственно, по-видимому,
большинству языков; во многих, как, например, в итальянском, швед­
ском и оджибва, по долготе и краткости различаются согласные). Или
же один из языков, скажем английский, может быть весьма чувствителен
к относительной ударности слогов, тогда как в другом, скажем во фран-
13«Точхи артикуляции» следует понимать со включением позиций язы ка н губ
при гласных.
14Включая по четвертому пункту ряд специальных видов резонанса, которые
мы не имели возможности рассмотреть в отдельности.
13При этом, следует добавить, учитываются лишь звуки экспираторные, т.е.
произносимые с выдохом воздуха. В некоторых языках, как, напр., в языках
готтентотском н бушменском в Южной Африке, имеется еще ряд ниспнраторных
звуков, производимых всасыванием воздуха сквозь различные преграды в полости
рта. Это так называемые «щелкающие звуки» (clicks).
65

цузеком, ударение будет иметь значительно меньшее значение. Есть еще
интонационные различия, неотделимые от использования языка на прак­
тике, причем в одних языках, например английском, они не затрагивают
слова как такового и носят более или менее случайный или в лучшем
случае стилистический характер, тогда как в других языках, например в
шведском, литовском, китайском, тайском и в большинстве африканских,
они более тонко градуируются и присущи, как интегральные характери­
стики, самим словам. Некоторые заслуживающие внимания акустиче­
ские различия могут объясняться также разнообразием способов слогооб-
раэовання. Но, вероятно, наибольшее значение имеют весьма разнообраз­
ные способы сочетания фонетических элементов. У каждого языка в этом
отношении свои особенности. Так, например, звукосочетание ts встреча­
ется и в английском, и в немецком языках, по-английски оно может сто­
ять лишь в конце слова (например, в hats ’шляпы’), тогда как по-немецки
оно свободно выступает в качестве психологического эквивалента отдель­
ного звука (например, в Zeit 'время', Katze 'кошка'). Некоторые языки
допускают значительные скопления согласных или сочетания гласных
(дифтонги), в других же никогда не встречаются рядом две согласные
или две гласные. Зачастую тот или иной звук появляется лишь в специ­
альной позиции или при наличии специальных фонетических условий.
По-английски, например, звук г слова azure 'лазурь* не может появляться
в начале слова, а особое качество t в слове sting 'жало' обусловлено тем,
что ему предшествует s. Эти динамические факторы в своей совокупности
столь же важны для правильного уяснения фонетической природы дан­
ного языка, как и сама система звуков, иногда даже более.
Мы уже видели, что у фонетических элементов или у таких динами­
ческих явлений, как количество н ударение, может быть различная пси­
хологическая «значимость». Английское ts слова hats есть не что иное,
как t плюс функционально самостоятельное s, тогда как у ts немецкого
слова Zeit такая же интегральная значимость, как, скажем, у t англий­
ского слова time 'время'. Далее, звук t в слове time заметно отличается
от того же звука в слове sting, но это различие человеком, говорящим
по-английски, не осознается. Оно не облечено «значимостью». Если же
мы возьмем звуки типа t, имеющиеся в языке хайда, на котором говорят
индейцы на островах Королевы Шарлотты, то увидим, что такое же точно
артикуляционное различие обладает реальной значимостью. В таком сло­
ве, как sting 'два', t произносится в точности, как в английском слове
sting, а в слове sta ’от’ t определенно «аспирировано», как в time. Иными
словами, объективное различие, несущественное в английском, в языке
хайда сопряжено с функциональной значимостью; с точки зрения психо­
логического ощущения в языке хайда звук t слова sting в той же мере
отличается от звука t слова sta, в какой с точки зрения английского языка
отличается звук t слова time от звука d слова divine ’божественный’.
Дальнейшее исследование приводит к тому интересному результату, что
на слух индейцев хайда различие между английским t в слове sting и d
в слове divine столь же несущественно, как для наивного английского уха
различие между звуками t в словах sting и time. Из этого следует, что
66

объективное сравнение звуков в двух или нескольких языках не имеет
психологического или исторического значения, если эти звуки прежде
всего не «взвешены», если их фонетические «значимости» не определе­
ны. Фонетическая же значимость звуков определяется их, так сказать,
общим поведением и функционированием в живой речи.
Эти соображения касательно фонетической значимости приводят
нас к важной концепции. За чисто объективной системой звуков,
свойственной данному языку и обнаруживаемой лишь в результате
усердного фонетического анализа, существует более ограниченная
«внутренняя» или «идеальная» система, которая, хотя она не осоз­
нается как таковая наивным носителем языка, все же может скорее,
чем какая-либо другая, быть введена в его сознание в качестве го­
товой модели, в качестве действующего психологического механизма.
Эта внутренняя звуковая система, как бы она ни была заслонена
другой системой — механической, психологически незначимой, явля­
ется реальным и наисущественнейшим началом в жизни языка. В
качестве модели, определяющей и число, и соотношение, и функци­
онирование фонетических элементов, она может сохраняться на дол­
гое время и после изменения своего фонетического содержания. Мо­
жет случиться, что у двух исторически родственных языков или ди­
алектов нет ни единого общего звука, а модели их идеальных зву­
ковых систем могут оказаться тождественными. Я этим нисколько не
хочу сказать, будто сама модель не подвержена изменению. Модель
может сократиться или развернуться, может изменить свой функци­
ональный характер, но темп ее изменения несравненно медленнее,
нежели темп изменения самих звуков. Итак, каждый язык в той же
мере характеризуется своей идеальной звуковой системой и лежащей
в ее основе фонетической моделью (которую можно было бы назвать
системой символических атомов), как и своей определенной грамма­
тической структурой. И фонетическая, и концептуальная структура
демонстрируют инстинктивное тяготение языка к форме16.
16Концепция идеальной фонетической системы, иначе говоря, фонетической мо­
дели языка, в должной мере не осознается учеными-лингвистами. В этом отно­
шении неискушенный наблюдатель языка, если у него хорошее ухо н инстинк­
тивное чувство языка, зачастую далеко опережает педантичного фонетиста,
сплошь и рядом утопающего в массе своих наблюдений. В иной связи я уже
ссылался на проделанный мною опыт по обучению индейцев письму на их родном
языке. На него вполне можно сослаться и в данном случае. Я убедился, что
представляется затруднительным или даже невозможным научить индейца соблю­
дать такие фонетические различия, которые не соответствуют «элементам фоне­
тической модели его языка», как бы эти различия ни поражали наш объективный
слух, и, с другой стороны, что тонкие, еле уловимые фонетические различия при
условии их соответствия «элементам фонетической модели» легко и охотно ото­
бражаются на письме. Наблюдая за тем, как мой переводчик из племени топка
пишет на своем языке, я часто испытывал своеобразное чувство, что он транс­
крибирует идеальный поток фонетических элементов, различаемых им, делая это
с чисто объективной точки зрения неадекватно, но в соответс твии с истинным
смыслом реального звучания речи.

IV. Форма в языке:
грамматические процессы
Вопрос о форме в языке может быть представлен двояким обра­
зом. Мы можем либо рассматривать используемые языком формаль­
ные средства, его «грамматические процессы», либо устанавливать
распределение значений в соответствии со способами их формального
выражения. Каковы формальные модели языка? И какие типы по­
нятий составляют содержание этих формальных моделей? Эти две
точки зрения совершенно различны. Английское .слово unthinkingly
’необдуманно’ с формальной стороны, в общем, параллельно слову
reformers ’реформаторы’, поскольку каждое из них состоит из кор­
невого элемента, могущего выступать в качестве самостоятельного гла­
гола (think, form), с предшествующим этому корневому элементу
иным элементом (un-, re-), облеченным определенной и вполне кон­
кретной значимостью, но не употребляемым самостоятельно, и со
следующими за ним еще двумя элементами i-ing, -ly, -er, -s), огра­
ничивающими применение корневого значения в реляционном смысле.
Такая формальная модель — (Ь) + А + (с) + (d )1 типична для
данного языка; при помощи ее может быть выражено бесчисленное
количество функций. Иными словами, всевозможные идеи, выража­
емые подобными приставляемыми спереди или сзади элементами
(префиксами и суффиксами), хотя и обнаруживают тенденцию объ­
единяться в группы, все же не образуют естественных функциональ­
ных систем. Так, например, нет логического основания, почему фун­
кция числа должна формально выражаться способом (окончанием
-$), аналогичным с выражением идеи, заключенной в -1у. Нет ничего
удивительного в том, что в другом языке значение образа действия
(-/у ) может быть оформлено средствами модели, совершенно отлич­
ной от той, которая служит для выражения множественности. Первое
значение могло бы быть выражено самостоятельным словом (скажем,
thus unthinking), а последнее — префиксом (скажем, pluraP-reform—
er). Существует, конечно, бесчисленное множество и других возмож­
ностей. Даже внутри одного лишь английского языка можно с оче­
видностью обнаружить взаимную независимость формы и функции.*2
* Относительно символов см. гл. II.
2 «Plural» служит здесь символом префикса, указывающего на множествен­
ность.
68

Так, заключающаяся в ип- идея отрицания может легко быть столь
же адекватно выражена суффиксальным элементом (-less) в таком,
например, слове, как thoughtlessly 'необдуманно, легкомысленно’.
Подобное двоякое формальное выражение функции отрицания было
бы немыслимым в некоторых языках, например эскимосском, где
возможен только суффиксальный элемент. Далее, представление о
множественности, заключающееся в -s слова reformers, вполне столь
же определенно выражено в слове geese 'гуси', где использован со­
вершенно иной прием. Вместе с тем чередование гласных (goose —
geese) ни в коем случае не ограничено случаем выражения идеи
множественности: оно может выступать и в качестве показателя вре-
меннбго различения (например, sing—sang 'пою—пел’, throw —threw
’бросаю—бросал’). Но ведь и выражение прошедшего времени по-
английски не всегда связано с чередованием гласных. В подавляющем
большинстве случаев эта же идея выражается посредством особого
суффикса (die-d ’умер’, work-ed ’работал’). Функционально died и
sang аналогичны, так же как и reformers и geese, формально же мы
должны распределить эти слова совсем иначе. И в die-d и в re-form-
er-s применен способ приставления сзади грамматических элементов;
и в sang, и в geese грамматическая форма сводится к тому факту,
что их гласные разнятся с гласными других, тесно с ними связанных
по форме и значению слов (goose, sing, sung).
Каждый язык обладает одним или несколькими формальными спо­
собами для обозначения связи второстепенного значения с главным
значением, выраженным в корневом элементе. Некоторые из этих
грамматических процессов, как, например, суффиксация, чрезвычай­
но широко распространены; другие, как, например, чередование глас­
ных, менее обычны, но далеко не редки; наконец, третьи, как мена
ударения и чередование согласных, в качестве функциональных про­
цессов выступают лишь в виде исключения. Не все языки в такой
же мере иррегулярны, как английский, в отношении функциональ­
ного распределения своего запаса грамматических процессов. Обычно
такие основные значения, как множественность или время, переда­
ются лишь посредством одного какого-либо способа, но у этого пра­
вила столь много исключений, что мы не можем с уверенностью
выставить его в качестве принципа. Куда бы мы ни обратились,
всюду мы натыкаемся на то явление, что модель есть нечто одно, а
использование ее — нечто совсем иное. Приводимые ниже немногие
примеры многочисленности выражения одних и тех же функций в
различных языках могут помочь еще большему закреплению той мыс­
ли, что форма и функция взаимонезависимы.
В древнееврейском, как и в других семитских языках, глагольное
значение как таковое выражено тремя, реже двумя или четырьмя
характерными согласными. Так, сочетание sh-m-r выражает идею ’сто­
рожить’, сочетание g-n-b — идею ’воровать’, n-t-n — идею ’давать’.
В действительности эти последовательности согласных являются лишь
абстрагированным представлением реально существующих форм. Эти
69

согласные объединяются вместе в различные формы с помощью спе­
циальных гласных, варьирующих в зависимости от того значения,
которое желательно выразить. Часто также используются префик­
сальные и суффиксальные элементы. Техника внутренней перегла­
совки выявляется на следующих примерах: shamar ’он сторожил’,
shomer ’сторожащий’, shamur ’сторожимый’, shmor ’сторожить’. Ана­
логично: ganab ’он своровал’, goneb ’ворующий’, ganub ’воруемый’,
gnob ’воровать’. Но не все инфинитивы образуются по типу shmor
и gnob или иным типам внутренней перегласовки. В некоторых гла­
голах для образования инфинитива служит суффиксальный элемент
£, например, ten-eth ’давать’, heyo-th ’быть’. Далее, местоименные
значения могут выражаться самостоятельными словами (например,
anoki ’я ’), префиксальными элементами (например, e-shmor ’я буду
сторожить’) или суффиксальными (например, shamar-ti 'я сторо­
жил’). На языке насс, одном из индейских языков Британской Ко­
лумбии, множественное число образуется четырьмя различными спо­
собами. Большинство имен (и глаголов) во множественном числе уд­
ваиваются, т.е. часть корневого элемента повторяется, например gyat
’человек’, gyigyat ’люди’. Второй способ состоит в употреблении не­
которых специальных префиксов, например, ап’оп ’рука’, ka-an'on
’руки', wai ’весло’, lu-wai ’весла’. Множественное число образуется
также посредством внутреннего чередования гласных, например,
gwula ’плащ’, gwila ’плащи’. Наконец, четвертый вид множественного
числа состоит в присоединении к имени суффиксального граммати­
ческого элемента, например waky ’брат’, wakykw ’братья’.
На материале всех этих разнообразных примеров, число коих
можно увеличивать до бесконечности, нельзя не прийти к выводу,
что языковая форма может и должна изучаться как система модели­
рующих средств (types of patterning), независимо от ассоциируемых
с ними функций. Мы тем более вправе прибегать к такого рода
методу, что все языки обнаруживают любопытную тенденцию к раз­
витию одного или нескольких грамматических процессов за счет дру­
гих, всегда при этом в той или иной степени утрачивая ту явную
функциональную значимость, которая могла на первых порах иметься
у данного процесса, и как бы забавляясь самой игрой используемых
способов выражения. При этом несущественно, что в таких случаях,
как английские чередования типа goose—geese ’гусь—гуси’, f o u l-
defile ’грязный—загрязнять, осквернять', sing—sang—sung 'пою—
пел—петый’, мы можем доказать, что здесь перед нами исторически
различные процессы: например, чередование гласных в sing и sang
как особый тип грамматического процесса является на несколько сто­
летий более ранним, чем внешне параллельное явление goose—geese.
Как бы то ни было, остается бесспорным, что английскому языку
присуща (или в ту эпоху, когда возникли формы, подобные geese,
была присуща) тенденция использовать чередование гласных в каче­
стве значащего языкового средства. Не будь готовой установки в
виде уже существующих типов чередования, вроде sing—sang—sung,
70

в высшей степени сомнительно, чтобы специфические условия, осу*
ществившие эволюцию форм типа teeth ’зубы’ и geese ’гуси’ от tooth
’зуб’ и goose ’гусь’, были достаточно сильны, чтобы заставить язы­
ковое чувство говорящих принять эти новые типы образования мно­
жественного числа в качестве психологически возможных. Вообще
следовало бы обращать больше внимания, чем это обычно делается,
на эту предрасположенность к форме как таковую, свободно распро­
страняющую свое влияние в некоторых предопределенных направле­
ниях и в значительной степени подавляемую в других случаях ввиду
отсутствия соответствующих контролирующих типовых образцов. Для
установления правильной перспективы в этом вопросе необходимо
ознакомиться с разнообразными типами языков. В предыдущей главе
мы выяснили, что у каждого языка есть своя внутренняя фонетиче­
ская система, отвечающая определенному образцу (модели). Теперь
же мы усматриваем, что у него есть определенная предрасположен­
ность к следованию образцам (моделированию) и в области грамма­
тического формообразования. Обе эти скрытые в языке и властно
его направляющие к определенной форме тенденции действуют как
таковые, безотносительно к потребности выражения тех или других
значений и к задаче внешнего оформления тех или других групп
значений. Само собой разумеется, что эти тенденции могут реализо­
ваться только в конкретном функциональном выражении. Ведь для
того, чтобы сказать каким-то определенным образом, мы прежде всего
должны иметь, что сказать.
Рассмотрим теперь несколько систематичнее, хотя и вкратце, те раз­
личные грамматические процессы, которые устанавливаются лингвисти­
ческим исследованием. Они могут быть расклассифицированы по ниже­
следующим шести главным типам: цдрядок слов; сложение; аффиксация,
включающая использование префиксов; внутреннее изменение корневого
или.грамматического элемента, затрагивающее как гласные, так и соглас­
ные¡^редупликация; акцентуационные различия, охватывающие явления
как силового ударения (ударение в узком смысле), так и музыкального
(интонация). Бывают еще специальные количественные процессы, как-то
удлинение или сокращение гласных и удвоение согласных, но их можно
рассматривать как частные подтипы внутреннего изменения. Возможно,
что существуют и другие формальные типы, но едва ли о них стоит упо­
минать в столь общем обзоре. Важно иметь в виду, что явление языка
лишь в том случае свидетельствует о наличии определенного «процесса»,
если ему присуща функциональная значимость. Такое чередование со­
гласных по-английски, как, например, в book-s ’книги’ и bag-s ’мешки’($
в первом слове, г во втором ),.не обладает функциональной значимостью.
Это — чисто внешнее, механическое изменение, вызванное наличием
предшествующей глухой согласной k в первом случае и звонкой соглас­
ной д — во втором. Акустически это автоматическое чередование иден­
тично чередованию между именем house [haus] ’дом’ и глаголом to house
[hauz] ’приютить’. Однако в этом последнем случае чередование сопря­
жено с существенной грамматической функцией, с функцией изменения
71

имени в глагол. Следовательно, эти два чередования относятся к совер­
шенно различным психологическим категориям. Только второе из них
может служить иллюстрацией перехода одной согласной в другую, ис­
пользованного в качестве грамматического процесса.
Простейшим, во всяком случае, наиболее экономным способом вы­
ражения грамматического значения является соположение двух или
более слов в некоей определенной последовательности без каких-либо
особых их модификаций, призванных выражать имеющуюся между
этими словами связь. Поставим рядом два выбранных наудачу про­
стых английских слова, скажем sing praise. Такое соположение двух
слов не выражает по-английски никакой законченной мысли и с до­
статочной ясностью не устанавливает связи между идеей «петь» (sing)
и идеей «хвалить» (praise). Тем не менее оказывается психологически
невозможным услышать или увидеть эти два слова вместе, не поста­
равшись хоть сколько-нибудь связным образом их осмыслить. Такая
попытка едва ли может обещать вполне удовлетворительный резуль­
тат, но важно именно то, что, коль скоро два или более корневых
значения в непосредственной последовательности одно за другим
предлагаются человеческому уму, этот последний силится как-то вза­
имно увязать сопряженные с ними значимости. В таком случае, как
sing praise, различные лица, по всей вероятности, придут к различ­
ным условным решениям. Соположение этих двух слов дает, в числе
прочих, следующие возможности развертывания их смысла в обычно
принятых формах: sing praise (to him)I 'воспой (ему) хвалу’, или
singing praise, praise expressed in a song ’воспеваемая хвала, выра­
женная в песне хвала’, или to sing and praise ’петь и хвалить’, или
one who sings a song of praise ’поющий хвалебную песнь’ (ср. такие
английские составные слова, как killjoy, т.е. one who kills joy ’тот,
кто убивает радость’, или he sings a song of praise (to him) ’он поет
(ему) хвалебную песнь’. Теоретические возможности соединения
этих двух понятий в осмысленное сочетание или даже в законченную
мысль бесконечно разнообразны. Ни одна из них вполне не годится
для английского языка, но есть много языков, для которых то или
другое из этих истолкований представляется нормальным. Какая фун­
кция внутренне присуща конкретной последовательности слов, всеце­
ло зависит от духа отдельного языка.
Некоторые языки, как латинский, выражают почти все отношения
посредством модификаций в пределах самого слова. В этих языках
порядок слов является скорее средством риторическим, нежели грам­
матическим в строгом смысле. Скажу ли я по-латыни Hominem femina
videt ’Мужчину женщина видит’, или Femina hominem videt ’Жен­
щина мужчину видит’, или Hominem videt femina ’Мужчину видит
женщина’, или Videt femina hominem ’Видит женщина мужчину’,
разницы либо мало, либо вовсе нет, если только не считать оттенков
риторического или стилистического порядка. The woman sees the man —
вот точный, выраженный по-английски, смысл каждого из этих пред­
ложений. На языке чинук, индейском языке в бассейне реки Колум­
72

бия, допускается такая же свобода в расположении слов, и это по­
тому, что отношение между глаголом и двумя именами так же не­
преложным образом фиксировано, как и по-латыни. Разница между
этими двумя языками сводится только к тому, что в латыни отно­
шения имен друг к другу и к глаголу выражаются формами самих
этих имен, а в языке чинук формальное бремя возлагается исклю­
чительно на глагол, полное содержание которого может быть выра­
жено более или менее адекватно через она-его-видит. Стоит только
откинуть латинские падежные суффиксы (-а и -ет, русск. -а и -у)
и чинукские местоименные префиксы {она-его-), и мы уже не сможем
быть столь же равнодушны к порядку слов. Мы будем вынуждены
экономить свои ресурсы. Иными словами, порядок слов приобретет
для нас реальную функциональную значимость. Языки латинский и
чинук находятся на одном краю. Такие же языки, как китайский,
тайский и вьетнамский, в которых каждое слово, поскольку оно об­
лечено соответственной функциональной значимостью, должно зани­
мать свое определенное место, находятся на другом, противополож­
ном краю. Большинство же языков оказывается посередине между
этими двумя крайностями. Так, например, по-английски мала грам­
матическая разница, скажу ли я Yesterday the man saw the dog ’Вчера
человек видел собаку’ или The man saw the dog yesterday ’Человек
видел собаку вчера’, но отнюдь не безразлично, скажу ли я Yesterday
the man saw the dog ’Вчера человек видел собаку' или Yesterday the
dog saw the man ’Вчера собака видела человека’, или еще скажу ли
я Не is here ’Он (есть) здесь’ или же Is he here? ’Он здесь?’, т.е.
’Здесь ли он?’, В последней группе примеров в первом случае су­
щественнейшее различие между субъектом и объектом всецело зависит
от расстановки слов в предложении, а во втором случае небольшая
перемена в порядке слов и составляет всю разницу между утверж­
дением и вопросом. Само собою разумеется, что в данных случаях
английский принцип порядка слов является столь же действительным
средством выражения, как и использование по-латыни падежных суф­
фиксов или вопросительной частицы. Здесь дело не в функциональ­
ной бедности, но в формальной экономии.
Мы уже имели случай рассматривать процесс сложения, объеди­
нения в одном слове двух или нескольких корневых элементов. С
психологической стороны этот процесс тесно связан с явлением по­
рядка слов, поскольку отношение между элементами лишь подразу­
мевается, а не выражается эксплицитно. Он тем отличается от про­
стого соположения слов в предложении, что слагаемые элементы ощу­
щаются как составные части единого словесного организма. В таких
языках, как китайский и английский, в которых широко развит прин­
цип строгого порядка слов, нередко обнаруживается и тенденция к
развитию составных слов. От такого свойственного китайскому языку
сочетания слов, как jin tak ’человек-добродетель’ в значении ’чело­
веческая добродетель’, только один шаг к таким более условным и
психологически более слитным соположениям, как fie n tsz ’небо-сын’,
73

т.е.'император’, или shui fu ’вода-человек’, т.е. 'водонос'. В этом
последнем случае мы можем попросту писать shui-fu в одно слово,
ибо значение этого сочетания в целом расходится с точной этимоло­
гической значимостью его составных частей, как, например, и по-ан­
глийски значение слова typewriter 'пишущая машинка’ (буквально
’шрифтописец’) не адекватно простому сложению значений слов type
'шрифт' и writer 'пишущий'. По-английски единство слова typewriter,
сверх того, охраняется еще усиленным ударением на первом слоге и
возможностью присоединения ко всему слову в целом такого суф­
фиксального элемента, как признак множественности -s. В китайском
языке составные слова также объединяются общим ударением. И все
же хотя в своем первоисточнике процесс сложения, быть может, и
восходит к типичным расположениям слов в предложении, в насто­
ящее время он по большей части является совершенно особым спо­
собом выражения отношений. Во французском языке, как и в анг­
лийском ; царит строгий порядок слов, но в нем нет ничего похожего
на свойственную английскому языку способность соединять слова в
более сложные единицы. С другой стороны, в классическом греческом
языке, несмотря на его относительную свободу в расположении слов,
очень было развито образование составных слов.
Любопытно обратить внимание на то, сколь разнятся языки в
отношении своей способности к использованию процесса сложения.
Можно было бы, исходя из общих принципов, умозаключить, что
столь простой прием, какой мы имеем в таких словах, как typewriter,
blackbird 'черный дрозд’ (букв, 'черный-птица') и множество других,
является почти что всеобщим грамматическим процессом. Однако это
не так. Есть много языков, как-то языки эскимосский, нутка и — за
ничтожными исключениями — семитские, в которых немыслимо сло­
жение корневых элементов. Что еще удивительнее, так это то, что
многим из этих языков не только ни в малейшей мере не чужды
сложнейшие словообразовательные процессы, но, наоборот, свойст­
венны такие формы синтеза, которые далеко превосходят то, на что
способны греческий язык и санскрит. Можно было бы предположить,
что, например, слово в языке нутка, означающее: «когда, по их сло­
вам, он был в четырехдневном отсутствии», заключает в себе по
меньшей мере три корневых элемента, соответствующие понятиям
«отсутствовать», «четыре» и «день». В действительности же слова
этого языка совершенно неспособны к сложению в нашем смысле.
Каждое из них неизменно строится из одного корневого элемента и
большего или меньшего числа суффиксальных элементов, из коих
некоторые могут иметь столь же конкретное значение, как и сам
корневой элемент. В приведенном нами примере корневой элемент
выражает идею «четыре», а значения «день» и «отсутствовать» вы­
ражены суффиксами, столь же слитыми с корневым ядром слова,
как английский элемент -е г слит с sing или hunt в таких словах,
как singer 'певец' и hunter 'охотник'. Итак, тенденция к синтезиро­
ванию слов отнюдь не то же самое, что тенденция к сложению кор­
74

невых элементов, хотя последнее нередко выступает в качестве гото­
вого средства для осуществления синтезирующей тенденции.
Разнообразие типов словосложения поразительно. Типы эти раз­
личаются по их функции, по природе слагаемых элементов и их
порядку. В весьма многих языках словосложение не выходит за пре­
делы той функции, которую можно назвать ограничительной, т.е.
при наличии двух или нескольких слагаемых элементов один огра­
ничивается в своем значении другими, которые ничего не добавляют
в формальное построение предложения. Так, например, по-английски
слагаемые элементы red ’красный’ в redcoat ’красный мундир’ (про­
звище британских солдат) или over ’сверху’ в overlook ( ’прогля­
деть’, т.е. ’не замечать’) только модифицируют значение основных
терминов coat ’одежда’ и look ’глядеть’, ничуть сами не участвуя
в той предикации, которая выражена предложением в целом. Но
некоторые языки, например ирокезский и науатль3, пользуются ме­
тодом сложения значительно шире. Так, по-ирокезски сложение име­
ни в его корневой форме с последующим глаголом служит типичным
способом выражения падежных отношений, в частности субъекта или
объекта. Я-мяс-есть — таков обычный ирокезский способ выражения
предложения «Я ем мясо*. В других языках подобные же формы
могут выражать пространственные и инструментальные или еще ка­
кие-нибудь отношения. Такие английские формы, как killjoy ’брюзга’,
’тот, кто портит удовольствие’(букв. ’убей-радость’) и marplot ’поме-
х л’(букв. ’расстрой-замысел’), также иллюстрируют соединение глаго­
ла с именем, но получившееся в результате слово имеет строго имен­
ную, а не глагольную функцию: так, мы не можем сказать Не
marplot. Некоторые языки допускают сложение элементов всех или
почти всех типов. Например, в языке пайуте могут соединяться имя
с именем, прилагательное с именем, глагол с именем (в результате
получается имя), имя с глаголом (получается глагол), наречие с гла­
голом, глагол с глаголом. В языке яна, одном из индейских языков
Калифорнии, можно свободно соединять имя с именем и глагол с
именем, но не глагол с глаголом. С другой стороны, по-ирокезски
можно соединять только имя с глаголом, но отнюдь не имя с именем,
как по-английски, и не глагол с глаголом, как в ряде других языков.
Наконец, у каждого языка свои характерные типы в отношении по­
рядка словосложения. По-английски определяющий элемент всегда
предшествует; в некоторых других языках он ставится сзади. Иногда
оба типа встречаются в одном и том же языке, например в языке
яна «говядина» называется горько-оленина, а «оленья печенка» пе­
редается через печенка-олень. Связанный с глаголом объект предше­
ствует глагольному элементу в языках пайуте, науатль и ирокезском
и следует за ним в языках яна, цимшиан4 и алгонкинских.
3 Язык ацтеков, на котором доныне говорят во многих местностях Мексихи.
4 Индейский язык в Британской Колумбии, близхо родственный упоминавше­
муся выше языку касс.
75

Изо всех грамматических процессов несравненно чаще всего встре­
чается аффиксация. Есть, правда, языки, вроде китайского и тай­
ского, вовсе не пользующиеся грамматическими элементами, которые
не облечены одновременно самостоятельной значимостью в качестве
корневых элементов, но такие языки — редкость. Из трех типов
аффиксации — использования префиксов, суффиксов и инфиксов —
суффиксация наиболее распространена. В самом деле, более чем ве­
роятно, что суффиксы выполняют больше формообразующей языко­
вой работы, нежели все прочие способы, вместе взятые. Следует
отметить, что имеется немало аффиксирующих языков, абсолютно не
использующих префиксальных элементов, но обладающих сложным
аппаратом суффиксов. Таковы языки турецкий, готтентотский, эски­
мосский, нутка и яна. В некоторых из них, как, например, в трех
последних, имеются сотни суффиксальных элементов, многие из ко­
торых облечены вполне конкретными значениями, в подавляющем
большинстве языков требующими выражения посредством корневых
элементов. Обратные случаи, а именно использование префиксальных
элементов при полном исключении суффиксов, встречаются значи­
тельно реже. Хорошим примером может служить кхмерский язык
(иначе, камбоджийский), хотя, впрочем, и в нем есть смутные следы
прежних суффиксов, переставших функционировать в качестве тако­
вых и воспринимаемых ныне входящими в состав корневого элемента.
В значительном большинстве известных нам языков налицо и пре­
фиксы и суффиксы, но относительная важность этих двух групп
аффиксальных элементов, разумеется, чрезвычайно различна. В не­
которых языках, как латинский и русский, одни только суффиксы
связывают слово с остальными членами предложения, а роль пре­
фиксов сведена к выражению таких идей, которые ограничивают кон­
кретное значение корневого элемента, не влияя на его поведение во
фразе. Примером этого типа распределения элементов может служить
латинская форма remittebantur ’они были посланы обратно’. Пре­
фиксальный элемент ге- ’обратно’ ограничивает в некотором отноше­
нии присущее корневому элементу mitt- значение ’посылать’, а суф­
фиксы -eba-, -nt- и -иг выражают менее конкретные, более строго
формальные представления о времени, лице, множественности и пас­
сивности.
С другой стороны, есть и такие языки, как, например, группа
языков банту в Африке или атабаскские языки5 в Северной Америке,
в которых грамматически значимые элементы предшествуют корне­
вому элементу, а следующие за ним сравнительно менее с ним свя­
заны. Например, на языке хула слово te-s-e-ya-te ’Я пойду’ состоит
из корневого элемента -уа - ’идти’, из трех префиксов и одного фор­
мально вспомогательного суффикса. Элемент te- указывает, что дей­
ствие происходит в разных точках пространства или сплошь по всему
пространству; можно сказать, что у него нет четко отграниченного
5 Включая такие языки, как навахо, апаче, хула, кэрриер, чипевиан, лушу.
76

значения отдельно от тех глагольных корней, с которыми он обычно
соединяется. Второй префиксальный элемент -s- определить еще труд­
нее. Все, что мы можем сказать, сводится к тому, что он употреб­
ляется в глагольных формах «определенного» времени и что он обоз­
начает действие развивающееся, а не начинающееся или заканчива­
ющееся. Третий префикс -е- есть местоименный элемент ’я ’ употреб­
ляемый только в «определенных» временах. В высшей степени важно
уяснить себе, что употребление -е- обусловлено употреблением -s- или
иных альтернативных префиксов и что te- равным образом в дейст­
вительности связано с -S- . Все сочетание te-s-e-ya представляет креп­
ко слаженное грамматическое единство. Обозначающий же будущее
время суффикс -te- не более необходим для его формальной за­
конченности, чем префикс ге- в рассмотренном выше латинском
слове; он, правда, не является элементом, способным выступать
самостоятельно, но его функция, в сущности, ограничительная, а
не строго формальная6.
Не всегда, впрочем, мы можем ясно противопоставить функцио­
нально группу суффиксов данного языка группе его префиксов. Ве­
роятно, в большинстве языков, пользующихся аффиксами обоих ти­
пов, каждая группа служит и для ограничительных, и для формаль­
ных и реляционных функций. Мы можем только сказать, что каждый
язык стремится схожие функции выражать или одним, или другим
способом. Если какой-либо глагол выражает некое время с помощью
суффикса, то у нас все данные предположить, что и другие времена
он выразит аналогичным образом и что все прочие глаголы прини­
мают суффиксальные временные элементы. Равным образом мы впра­
ве ожидать, что местоименные элементы, поскольку они вообще вклю­
чаются в глагол, включаются в него в виде либо только префиксов,
либо только суффиксов. Но эти правила отнюдь не абсолютны. Мы
уже видели, что в древнееврейском языке местоименные элементы в
одних случаях приставляются спереди, в других — сзади. В чима-
рико, одном из индейских языков Калифорнии, позиция местоимен­
ных аффиксов зависит от глагола: к одним глаголам они приставля­
ются спереди, к другим — сзади.
Нет необходимости приводить много примеров префиксации и
суффиксации. Одного на каждую категорию достаточно для иллюст­
рации их формообразовательных возможностей. Сообщение, которое
6 Это может показаться странным для английского читателя. Мы обычно по­
лагаем, что время есть функция, которой свойственно быть выраженной чисто
формальным средством. Это представление обязано своим существованием тому
предрассудку, который внушен нам латинской грамматикой. В действительности
же английское будущее время (I shall go ’Я пойду’, буке. ’Я должен пойти’)
вовсе не выражается аффиксацией; сверх того, оно может быть выражено и
формой настоящего времени, как иапр., Tomorrow 1 leave this place ’Завтра я
покидаю эго место’, где временная функция оказывается присущей самостоятель­
ному наречию. Суффикс -te в языке хула столь же, хотя, впрочем, и в меньшей
мере, не связан со значимостью самого слова, хах не связано tomorrow ’завтра’
с грамматическим «ощущением» формы I leave ’покидаю’.
77

мы бы выразили фразой «Я пришел, чтобы отдать ей это», переда­
ется на языке чинук7 через i-n-i-a-1-u-d-ara. Это слово (а это есть
действительно вполне единое слово с ясно слышимым ударением на
первом а) состоит из корневого элемента -d- ’давать’, шести функ­
ционально различных, хотя фонетически и неустойчивых, префик­
сальных элементов и одного суффикса. Из этих префиксов t- ука­
зывает на только что прошедшее время; -л- обозначает местоименный
субъект ’я ’; -*- — местоименный объект ’это’8; -а- — второй место­
именный объект ’ее’; -/- — предложный элемент, указывающий, что
предшествующий местоименный префикс следует рассматривать как
косвенный объект (ее-для-, т.е.’ей’)'; наконец, -к- — элемент, который
нелегко объяснить удовлетворительным образом, но, в общем, ука­
зывающий на удаление от говорящего; суффикс же -am видоизме­
няет значение глагола в пространственном отношении; он дополняет
представление, выраженное корневым элементом, добавочным пред­
ставлением о «прибытии» или вообще о «движении с такой-то опре­
деленной целью». Ясно, что на языке чинук, как и на языке хупа,
ббльшая часть грамматической структуры связана с префиксами, а
не с суффиксами.
Обратный случай, когда грамматически значащие элементы накап­
ливаются, как в латыни, на конце слова, представлен языком фокс,
одним из наиболее изученных алгонкинских языков долины Мисси­
сипи. Возьмем форму eh-kiwi-n-a-m-oht-ati-wa—ch(i) 'тогда они все
вместе заставили (его) убегать от них’. Корневым элементом здесь
будет kiwi-, глагольная основа с общим значением неопределенного
беспорядочного движения туда и сюда. Префиксальный элемент eh-
едва ли нечто большее, чем адвербиальная частица, указывающая на
ограничение во времени; наиболее подходит его перевести через 'тог­
да'. Из семи суффиксов, заключающихся в этом изысканно сложном
слове, -я- является, по-видимому, только фонетическим элементом,
служащим для связывания глагольной основы с последующим -а- 9;
•а- есть «вторичная основа»10, выражающая идею «бегства»; -т- обоз­
начает причинность в отношении одушевленного объекта11; -о(Ы)•
7 Диалект вишрам.
8 Собственно, ’его’, поскольку чинук, как языки латинский или французский,
знает грамматический род. В зависимости от той или другой характерной формы
названий предметов под них могут подставляться «он»,«она» или «оно».
9 Такой анализ спорен. Возможно, что -п- обладает функцией, пока еще не
выясненной. Алгонкинские языки необычайно сложны и представляют много не-
разоеш енкых частных проблем.
19 «Вторичные основы» суть с формальной точки зрения суффиксальные эле­
менты, никогда не появляющиеся без поддержки настоящего корневого элемента,
но выполняющие столь же конкретные во всех отношениях функции, как и сами
корневые элементы. Вторичные глагольные основы этого типа характерны для
языков алгонкинских и яка.
11 В алгонкинских языках все лица и вещи рассматриваются либо как оду­
шевленные, либо как неодушевленные, подобно тому как по-латыни или по-не­
мецки они все распределяются по мужскому, женскому или среднему роду.
78

выражает действие в пользу субъекта (так называемый «средний»,
или «медиопассивный» залог по-гречески); -а(ti)- есть элемент вза­
имности, ’друг друга’; -wa-ch(i) есть третье лицо одушевленного мно­
жественного (-we- — признак множественного числа, -chi— признак
лица) так называемых «сослагательных» форм. Слово в целом может
быть переведено более буквально (и все же в смысле грамматического
ощущения лишь приблизительно) следующим образом: ’Тогда они
(одушевленные) принудили некое одушевленное существо скитаться,
убегая то от одного, то от другого из них’. В эскимосском, нутка,
яна и иных языках налицо подобные же сложные нагромождения
суффиксальных элементов, но выполняемые ими функции и прин­
ципы их комбинирования весьма разнятся от одного языка к другому.
Мы отложили для особого рассмотрения весьма любопытный тип
аффиксации, а именно так называемую «инфиксацию». Она совер­
шенно неизвестна английскому языку, если только не считать -п- в
слове stand ’стоять’ (ср. stood ’стоял’) инфиксальным элементом.
Ранние индоевропейские языки, как-то латинский, греческий и сан­
скрит, достаточно широко пользовались инфиксацией носовых звуков
для различения настоящего времени определенного класса глаголов
от прочих форм (ср. латинское vinc-о’побеждаю’ с vic-i ’я победил’;
греческое lamb-an-o ’беру’ с e-lab-on ’я взял’). Есть, однако, более
разительные примеры этого процесса, такие примеры, в которых он
выполняет определенную функцию более отчетливо, чем в языках
латинском и греческом. Он особенно развит во многих языках Юго-
Восточной Азии и Малайского архипелага. Хорошими примерами из
кхмерского языка могут служить: tmeu ’тот, кто ходит’ и daneu
’ходьба’, оба производные от deu ’ходить’. Другие примеры можно
привести из языка бонток-игорот на Филиппинских островах. Так,
инфиксальный элемент -in- выражает идею продукта от совершения
действия; напр., kayu ’древесина’, kinayu ’собранная древесина, дро­
ва’. В этом языке инфиксы также широко употребляются и в глаголе.
Так, инфиксальный элемент -ит- характерен для многих непереход­
ных глаголов с личными местоименными суффиксами; например, sad
’ждать’, suraid-ak ’Я жду’; kineg ’молчащий’, kuminek-ak 'Я молчу’.
В других глаголах он выражает будущее время, например, tengao-
’праздновать’, tumengao-ak ’Я буду праздновать’. Прошедшее время
часто выражается инфиксальным -in-; если в слове уже имеется ин-
фиксальное -ит-, оба элемента, комбинируясь, дают -in-m, например,
kinminek-ak ’Я молчал’. Ясно, что процесс инфиксации в этом языке
(и родственных ему) столь же жизненен, сколь жизненны в других
языках более распространенные способы префиксации и суффикса­
ции. Тот же процесс встречается и во многих туземных языках Аме­
рики. В языке яна множественное число иногда образуется при по­
мощи инфикса: например, k ’uruwi ’знахари’, k ’uwi ’знахарь’; на
языке чинук инфикс -/- используется в некоторых глаголах для вы­
ражения повторности действия, например, ksik-ludelk 'Она погляды­
вает на него’, iksik-lutk ’Она глядела на него’ (корневой элемент
79

•tk~). Особо интересный тип инфиксации встречается в сиуанских
языках, где некоторые глаголы вставляют местоименные элементы
в самое нутро корневого элемента; например, на языке сиу cheti
’разложить костер’, chewati 'Я раскладываю костер’; shuta ’про­
махнуться’, shuunta-pi ’Мы промахиваемся’.
В качестве подсобного, но отнюдь не маловажного грамматическо­
го процесса может выступать внутреннее изменение гласных или со­
гласных. В некоторых языках, как, например, в английском (sing,
sang, sung, song; goose, geese), чередование гласных является одним
из главнейших способов выражения фундаментальных изменений
грамматической функции. Этот процесс, во всяком случае, настолько
живуч, что приводит иногда наших детей к языковым новшествам.
Нам всем знакомы случаи, когда подрастающий малыш говорит о
том, что он что-то brung, по аналогии с такими формами, как sung
и flung. По-древнееврейски, как мы уже видели, чередование гласных
имеет еще большее значение, чем в английском. Что верно относи­
тельно древнееврейского, верно, разумеется, и относительно всех про­
чих семитских языков. Несколько примеров арабского12 так называ­
емого «ломанного» множественного числа могут служить дополнением
к формам древнееврейского глагола, приведенным мною в другой
связи. Имя balad ’местность’ образует форму множественного числа
bilad13, gild ’кожа’ образует множественное число gulud; ragil ’чело­
век’, множественное число — rigal; shibbak ’окно’, множественное
число — shababik. Схожие явления обнаруживаются в хамитских
языках Северной Африки, например на языке шилх14* izbil ’волос’,
множественное число — izbel; a-slem ’рыба’, множественное число —
i-slim-en; sn ’знать’, sen ’быть знающим’; rmi ’уставать’, rumni ’быть
усталым’; ttss13 ’засыпать’, ttoss ’спать’. Поразительно похожи на
английские и греческие чередования типа sing — sang и leip-o ’ос­
тавляю’, leloip-a ’я оставил’ следующие явления из языка сомали16:
al 'я есть’, il ’я был’; i-dah-a ’говорю’, i-di ’я говорил’, deh ’говори’.
Велико значение чередований гласных и во многих американских
индейских языках. В группе атабаскских языков многие глаголы ме­
няют качество или количество своей корневой гласной при измене­
ниях по временам и наклонениям. На языке навахо глагол ’кладу
(зерно) в некое вместилище’ будет bi-hi-sh-ja’, где -ja корневой
элемент; в прошедшем времени будет bi-hi-ja’ с долгим а, за которым
следует «гортанный взрыв»17, а в форме будущего времени bi-h-de-
sh-ji гласная вовсе меняется. В других типах глаголов этого языка
12 Египетский диалект.
13 В этих формах ест» и изменения ударения и долготы гласных, но упрощения
ради мы вынуждены пренебречь ими.
] 4 Берберский язык в Марокко.
19 Некоторые берберские языки допускают такие сочетания согласных, которые
кажутся нам непроизносимыми.
16 Один из хамитских языков в Восточной Африке.
17 См.с.62.
80

используются другие правила чередования, например yan-a-ni-ye ’вы
переносите (тюк) в (хлев)’; прошедшее время yah-i-ni-yin (с долгим
i в -yin; -п использовано здесь для обозначения назализации); буду­
щее время yah-a-di-yehl (с долгим е). В другом индейском языке,
йокуц*8, явление чередования гласных затрагивает и именные, и гла­
гольные формы. Так, от buchong 'сын' образуется множественное
число bochang-i (тогда как форма объекта buchong-a); enash ’дед’,
множественное число — inash-a; глагол engtyim ’спать’ образует фор­
му со значением длительности ingetym-ad ’быть спящим’ и прошедшее
время ingetym-ash.
Чередование согласных в качестве функционального процесса, по-
видимому, гораздо менее распространено, чем чередование гласных;
но все же нельзя сказать, чтобы оно было вполне редким явлением.
В английском языке есть интереснейший ряд случаев, когда некото­
рые имена и соответствующие им глаголы разнятся лишь тем, что
конечная их согласная то глухая, то звонкая. Примеры: wreath (с
глухим th ) ’венок’, но to wreathe (со звонким th ’вить венок’, house
’дом’, но to house ( с произнесением s как г) ’приютить’. То обсто­
ятельство, что перемена в качестве согласной воспринимается здесь
как средство различения имени и глагола, находит себе подтвержде­
ние в том, что многие американцы распространяют этот прием на
такое имя существительное, как rise ’подъем’ (например, the rise of
democracy ’подъем демократии’), произнося его наподобие rice ’рис',
в отличие от глагола to rise (где s произносится как г) ’подниматься’.
В кельтских языках начальные согласные подвергаются различ­
ного рода изменениям в зависимости от грамматической связи между
данным словом и предшествующим ему. Так, в современном ирланд­
ском языке слово Ьо ’бык’ может при наличии соответствующих
условий превращаться в bho (произносится wo) или т о (например,
ап Ьо ’бык’ в форме субъекта, но tir па т о ’страна быков’, в при­
тяжательной форме множественного числа). В отношении глаголов
это явление приводит к одному из самых разительных последствий —
к «аспирации» начальных согласных в прошедшем времени. Если
глагол начинается, скажем, на t, то в формах прошедшего времени
это t превращается в th (ныне произносимое как h); если он начи­
нается на д, в тех же формах начальный согласный превращается в
gh (произносимое как звонкий спирант *19 g или как у , в зависимости
от качества последующего гласного). В современном ирландском язы­
ке принцип чередования согласных, возникший в древнейший период
языка в качестве побочного следствия, при определенном фонетиче­
ском окружении сделался одним из основных грамматических про­
цессов.
Пожалуй, столь же замечательны, как эти явления в ирландском
языке, те чередования согласных, которые наблюдаются в африкан­
|8 На нем говорят на юге центральной части Калифорнии.
19 См.с.62.
81

ском языке фула в Западной Африке. В этом языке все имена,
принадлежащие к классу лиц, образуют множественное число изме­
нением своих начальных д, / , d, b, ft, ch и р соответственно в у
(или о»), у, г, w, h, 5 и f, например jim-o ’товарищ’, yim-’be ’то­
варищи’; pio-o ’бьющий’, fio-’be ’бьющие’. В высшей степени любо­
пытно, что имена, принадлежащие к классу вещей, образуют един­
ственное и множественное числа как раз обратным порядком, напри­
мер, yola-re ’лужайка’, jola-je ’лужайки’; fitan-du ’душа’, pital-i 'ду­
ши’. Обратимся еще к языку нутка, где наблюдается аналогичное
явление: именно встречающиеся во многих глагольных суффиксах
звуки t,tl 20 превращаются в формах, выражающих повторность, в
hl: например, hita-’ato ’выпасть’, hita-’ahl ’выпадать’, mat-achisht-utl
’слететься на воду’, mat-achischt-ohl ’слетаться на воду’. Далее, свой­
ственный некоторым элементам звук Ы изменяется в формах множе­
ственного числа в особый A-звук, например, yak-ohl ’(человек) с
изъязвленным лицом’, yak-oh ’(люди) с изъязвленными лицами’.
Нет ничего более естественного, чем факт широкого распространения
редупликации, иными словами, повторения всего или части корневого
элемента. Этот процесс обычно используется с самоочевидным символиз­
мом для обозначения таких понятий, как распределение, множествен­
ность, повторность, обычность действия, увеличение в объеме, повышен­
ная интенсивность, длительность. Даже и английскому языку процесс
этот знаком, хотя он и Не всегда признается одним из типичных формо­
образующих средств нашего языка. Такие слова, как goody-goody ’паинь­
ка’ и to pooh-pooh ’фыркать на ...’, вошли в состав нашего нормального
словаря, но ведь метод удвоения порою используется еще свободнее,
нежели в этих стереотипных примерах. Такие выражения, как а big big
man ’большой-большой человек’ или Let it cool till it’s thick thick ’Осту­
жайте, пока не станет густым-густым’, гораздо распространеннее, в осо­
бенности в речи женщин и детей, чем позволяют это предполагать наши
учебники. В особый разряд входит действительно огромное количество
слов (многие из которых относятся к изобразительной или экспрессивной
лексике с оттенком презрительной оценки), образуемых путем редупли­
кации плюс изменения либо гласной, либо начальной согласной, как на­
пример, sing-song ’бубнить’, riff-raff ’никчемный, подонок’, wishy-washy
’бурдовый’, harum-skarum ’беспечный’, roly-poly ’пухлый’. Слова этого
типа имеют почти всеобщее распространение. Такие примеры, как рус­
ское чудо-юдо, китайское ping-pang ’стук дождевых капель о крышу’21,
тибетское kyang-kyong ’ленивый’ и маньчжурское ротроп-раграп ’подсле­
поватый’, как по форме, так и по экспрессии поразительно напоминают
вышеприведенные английские слова. Но едва ли можно утверждать, что
в английском языке процесс редупликации обладает особой грамматиче­
ской значимостью. Для иллюстрации такого явления нам следует обра­
титься к иным языкам. Такие случаи, как готтентотское go-go ’пристально
2® Эти двубуквенные Начертания передают простые звуки.
21 Откуда название игры пинг-понг.
82

рассматривать’ (от go ’смотреть’), сомалийское fen-fen ’обгладывать кру­
гом’ (от fen ’глодать’), чинукское iwi-iwi ’осматриваться, обследовать’
(от iwi ’появляться’) или цимшианское am’am ’несколько хороших’ (от
am ’хороший’), не слишком отходят от естественного и базового значения
этого процесса. Более абстрактная его функция обнаруживается в языке
эве 72, в котором инфинитивы и отглагольные прилагательные образуют­
ся от глаголов посредством удвоения, yi 'идти', yiyi ’идти, хождение’; wo
’делать’, wowo 2223 ’сделанный’, mawomawo ’не подлежащий деланию’(с
удвоением и глагольной основы, и отрицательной частицы). Удвоение в
каузативных формах характерно для готтентотского языка, например
gam-gam24 ’заставить сказать’ (от gam ’говорить’). Тот же процесс при­
меняется в готтентотском языке и для производства глаголов от имен,
например, khoe-khoe ’говорить по-готтентотски’ (от khoe-b ’человек, гот­
тентот’), а также и в языке квакнутль, например, metmat ’есть моллюски’
(от корневого элемента met- ’моллюск’).
Наиболее характерны те случаи редупликации, когда повторяется
лишь часть корневого элемента. При этом представляется возможность
установить наличие целого ряда формальных типов такого частичного
удвоения в зависимости от того, используется ли одна или несколько
корневых согласных, сохраняется ли, ослабляется ли или изменяется
корневая гласная, захватывает ли процесс удвоения начало, середину или
конец корневого элемента. Функции частичного удвоения развиты еще
более пышно, чем функции простого удвоения, хотя, впрочем, основное
связанное с ним представление почти всегда, по крайней мере на началь­
ной стадии, касается повторности или длительности. Примеры, иллюст­
рирующие эту основную функцию, можно привести со всех концов зем­
ного шара. Случаи начального удвоения являют, между прочим, следу­
ющие языки; шилх—ggen ’быть спящим’ (от gen ’спать’), фула — ререи-
’do ’лжец’Ог.е. ’кто всегда лжет’), множественное число fefeu-’be (oTfewa
’лгать’); бонток-игорот — anak ’дитя’, ananak ’дети’; kamu-ek ’спешу’,
kakamu-ek ’еще более спешу’; цимшиан — gyad ’человек’, gyigyad ’лю­
ди’; насс — gyibayuk ’убегать’, gyigyibayuk ’убегающий’. Сравнимые по
характеру с вышеприведенными, но с удвоением конца слова, примеры
из нижеследующих языков: сомали — иг 'тело', множественное число
игаг; хауса — suna ’имя’, множественное число sunana-ki; вашо25 — gusu
’бизон’, gususu ’бизоны’; такелма 26 — himi-d- ’разговаривать’, himim-d
’иметь обыкновение разговаривать’. Еще чаще, чем простое удвоение, это
частичное удвоение корневого элемента во многих языках выполняет та­
кие функции, которые никоим образом не представляются связанными с
идеей увеличения. Наиболее очевидным примером может, по-видимому,
служить начальное удвоение в наших древнейших индоевропейских язы­
22 Африканский язык Гвинейского побережья.
23 В отглагольных прилагательных тон второго слога отличается от тона пер­
вого слога.
24 Здесь опущен начальный клике, см. с. 65, сноска 3.
23 Индейский язык в штате Невада.
26 Индейский язык в штате Орегон.
83

ках, служащее для образования перфекта от многих глаголов (например,
санскритскоеdadarsha ’я увидел', греческоеleloipa ’я оставил’, латинское
tetigi 'я коснулся’, готское lelot ’я пустил’). В языке нутка удвоение
корневого элемента часто употребляется совместно с некоторыми суф­
фиксами, например от hluch- ’женщина’ образуется hluhluch-’ituhl ’меч­
тать о женщине’, hluhluch-k’ok ’женоподобный’ . Психологически схожи­
ми с греческими и латинскими примерами являются многие случаи в
языке такелма, где есть такие глаголы, основа которых выступает в двух
разновидностях: одной, употребляемой в настоящем и прошедшем, и дру­
гой — в будущем времени и некоторых наклонениях и производных от­
глагольных формах. В первой разновидности в конце есть удвоение, от­
сутствующее во второй; например, al-yebeb-i’n 'я ему показываю (или
показывал)’, al-yeWn ’я ему покажу’.
Мы подходим теперь к наиболее трудноуловимому изо всех грамма­
тических процессов — к роли ударения (будь то силовое ударение или
тоновое, «интонация»). Главнейшая трудность в выделении ударения в
качестве функционального процесса заключается в том, что оно зачастую
комбинируется с чередованиями в количестве или качестве гласных или
же осложняется наличием аффиксальных элементов; вследствие этого его
грамматическая значимость кажется иногда вторичным, а не первичным
моментом. По-гречески, например, подлинно глагольные формы харак­
теризуются тем, что отодвигают ударение от конца слова настолько, на­
сколько это только допускается общими правилами об ударении, тогда
как в именах царит относительно ударения ббльшая свобода. Тем самым
имеет место поразительное различие в ударении между такой глагольной
формой, как eluthemen ’мы были освобождены’, с ударением на втором
слоге слова, и производной от того же глагола причастной формой lutheis
’освобожденный’, с ударением на последнем слоге. Наличие характерных
глагольных элементов е- и -теп в первом случае и именного элемента -s
во втором случае способствует затемнению значимости, присущей этой
мене ударения. Значимость эта выступает вполне отчетливо в таких анг­
лийских парах, как to reftind ’уплачивать’ и a refund ’уплата’, to extract
’извлекать’ и an Extract ’извлечение’, to lack luster ’быть тусклым’ и
lack-luster eyes ’тусклые глаза’, где различие между глаголом и именем
всецело зиждется на перемещении ударения. В атабаскских языках не­
редки случаи мены места ударения, связанной с изменением значения,
как, например, в языке навахо ta-di-gis ’ты моешься’ (с ударением на
втором слоге), ta-di-gis ’он моется’ (с ударением на первом слоге)27.
И тоновое ударение может выступать как момент функционально зна­
чимый, и даже, по-видимому, чаще, чем силовое ударение. Однако, фун­
кциональное или, быть может, лучше сказать, грамматическое использо­
вание интонаций еще не доказывается тем, что различия по тону оказы­
ваются фонетически существенными в том или другом языке, как-то в
китайском (например, feng ’ветер’ с ровным тоном, feng ’служить’ с ни­
27 Впрочем, представляется вероятным, что эти атабаскские чередования имеют
исходно тональный характер.
84

сходящим тоном) или в классическом греческом (например, lab-on ’взяв­
ший’, с простым или высоким тоном на причастном суффиксе -on, gunaiIc­
on ’женщин’, со сложным или нисходящим тоном на падежном суффиксе
-on). В этих случаях тон есть только присущее корневому элементу или
аффиксу свойство, подобно любой гласной или согласной. Иначе обстоит
с такими китайскими чередованиями, как chung (ровный тон) ’середина’
и chung (нисходящий тон) ’попасть в середину’; mai (восходящий тон)
’покупать’ и mai (нисходящий тон) ’продавать’; pei (нисходящий тон)
’спина’ и peí (ровный тон) 'тащить на спине’. Нельзя сказать, чтобы
случаи этого типа были в китайском языке особо распространены и чтобы
в нем в настоящее время наблюдалась определенная склонность к разли­
чениям по тону, символизующим противопоставление имен и глаголов.
Однако есть языки, в которых подобные различения имеют самое глу­
бокое грамматическое значение. Явление это особенно распространено в
Западной Африке. Например, на языке эве от subo ’служить’ образуются
две удвоенные формы: инфинитив subo-subo ’служить’, с низким тоном
на первых двух слогах и с высоким тоном на последних двух, и прила­
гательное subosubo ’служащий’, в котором все слоги с высоким тоном.
Еще более поразительные явления обнаруживает язык шиллук, один из
языков с верховьев Нила. Множественное число имен нередко отличается
от единственного только тоном, например, yit (высокий тон) ’ухо’, yit
(низкий тон) ’уши’. В области местоимений три формы различаются
только тоном: е ’он’ с высоким тоном и со значением субъекта, -е ’его’
(например, a chwol-e ’он позвал его’) с низким тоном и со значением
объекта, -е ’его’(например, wod-e ’его дом’) со средним тоном и с притя­
жательным значением. От глагольного элемента gwed- ’писать’ образуют­
ся gwed-o ‘пишет’ с низким тоном, пассив gwet ’было написано’ с нисхо­
дящим тоном, императив gwet ’пиши!’ с восходящим тоном, и отглаголь­
ное имя gwet ’писание’ со средним тоном. В туземных языках Америки
тоновое ударение тоже играет иногда роль грамматического процесса.
Хорошим примером такого тонального языка может служить язык тлин-
гит, на котором говорят индейцы южного побережья Аляски. В этом язы­
ке многие глаголы меняют тон корневого элемента в зависимости от вре­
мени; hun ’продавать’, sin ’прятать’, tin ’видеть’ и многие другие корне­
вые элементы относятся с низким тоном — к прошедшему времени, с
высоким тоном — к будущему. Другой тип использования тона иллюст­
рируется формами языка такелма* hel ’песня’, с нисходящим тоном, но
hel ’пой’, с восходящим тоном; другой пример: sel (нисходящий тон)
’черная краска’, sel (восходящий тон) ’выкрась!’. Одним словом, ясно,
что тональный акцент, как и силовое ударение и изменения гласных или
согласных, далеко не столь редко используется в качестве грамматическо­
го процесса, как мы могли бы это предположить, исходя из наших рече­
вых навыков.

У. Форма в языке:
грамматические значения
Как мы уже видели, отдельное слово выражает либо простое зна­
чение, либо комбинацию взаимосвязанных и образующих психологи­
ческое единство значений. Далее мы рассмотрели в чисто формальном
плане важнейшие процессы, которые используют все известные нам
языки с целью воздействия на базовые значения, воплощенные в
неразложимых словах или в корневых элементах, посредством их
модификации или добавления вспомогательных значимых показате­
лей. Теперь мы должны несколько подробнее вникнуть в природу
мира значений, в той мере, в какой этот мир отражается и система­
тизируется в языковой структуре.
Возьмем в качестве материала для нашего рассмотрения простое
предложение, включающее различного рода значения: The farmer kills
the duckling ’Земледелец убивает утенка’. Достаточно самого беглого
анализа, чтобы обнаружить в этом предложении наличие трех само­
стоятельных главных значений, связанных между собою в различных
отношениях. Эти три значения следующие: ’земледелец’ (субъект вы­
сказывания), ’убивать’ (характеристика того действия, о котором со­
общается в предложении) и 'утенок' (другой субъект1 высказывания,
играющий существенную, но, так сказать, пассивную роль в этом
действии). Мы можем зрительно себе представить земледельца и
утенка, и нам также не составляет труда нарисовать в своем вооб­
ражении картину убийства. Иными словами, речевым элементам •«зем­
леделец» (farmer), 'убивать' (kill) и ’утенок’ (duckling) соответству­
ют значения конкретного порядка.
Но достаточно несколько более внимательного лингвистического
анализа, чтобы убедиться в том, что оба субъекта высказывания, как
бы просто мы ни могли зрительно себе их представить, не выражены
вполне столь же прямо, столь непосредственно, сколь прямо и не­
посредственно мы воспринимаем их. «Farmer» ( ’земледелец, кресть­
янин’), с одной стороны, есть вполне цельное значение, с другой
стороны, это — «one who farms» ( ’тот, кто обрабатывает землю’).
Значение, выраженное в корневом элементе (farm-), вовсе не есть
значение лица, но значение хозяйственной деятельности (to farm ’об­
1 Здесь «субъект» следует понимать не как технический термин.
86

рабатывать землю’)» которое в свою очередь опирается на значение
определенного рода вещи (a farm ’ферма’, ’крестьянское хозяйство’).
Равным образом значение duckling ( ’утенок’) несколько отстоит от
того значения, которое выражено корневым элементом этого слова
duck ( ’утка’). Этот элемент, который может встретиться в качестве
самостоятельного слова, относится к целому классу животных, взрос­
лых и детенышей, тогда как duckling ( ’утенок’) ограничено в своем
применении детенышами этих животных. В слове farmer имеется суф­
фикс -er С-ец’), «агентивный» суффикс, функция которого указывать
на лицо, выполняющее данный род деятельности, в нашем случае —
деятельность, выражающуюся в обработке земли. Он превращает гла­
гол to farm в «имя деятеля» совершенно так же, как он превращает
глаголы to sing ’петь’, to paint ’писать красками’, to teach ’учить’
в соответствующие «имена деятеля» singer ’певец’, painter ’живопи­
сец’, teacher ’учитель’. Элемент -ling ( ’-енок’) встречается реже, но
все же его значение вполне очевидно. Он прибавляет к основному
значению представление о чем-то более маленьком (например, в та­
ких словах, как gosling ’гусенок’, fredgeling ’птенчик’) или же пред­
ставление своего рода «презрительности» (как в weakling ’слабенькое
существо’, princeling ’князек’, hireling ’наймит’). Агентивный суф­
фикс -er С-ец’) и уменьшительный -ling ( ’-енок’) выражают довольно
конкретные значения (примерно те же, что слова «деятель» и «ма­
ленький»), но конкретность их не акцентирована. Они не столько
выделяют самостоятельные значения, сколько подчеркивают связь од­
них значений с другими. Суффикс -er в слове farmer не адекватен
словам ’тот, кто (обрабатывает землю)’, он только указывает на то,
что человек, именуемый нами «farmer», настолько тесно связан с
деятельностью по обработке земли, что мы условно можем считать
его занятым всегда этого рода деятельностью. Он, конечно, может
приехать в город и делать что-то другое, а не только обрабатывать
землю, но языковой ярлычок «farmer» все же за ним сохраняется.
Язык обнаруживает здесь своего рода беспомощность или, если угод­
но, упорную тенденцию смотреть поверх непосредственно диктуемой
функции, полагаясь на воображение и на привычку заполнять пере­
ходы мысли и частности применения, отличающие одно конкретное
значение (to farm) от другого, «производного» значения (farmer).
Ни один язык не был бы в состоянии выражать каждую конкретную
идею самостоятельным словом или корневым элементом. Конкрет­
ность опыта беспредельна, ресурсы же самого богатого языка строго
ограничены. Язык оказывается вынужденным разносить бесчисленное
множество значений по тем или иным основным концептуальным руб­
рикам, а некоторые конкретные или полуконкретные значения ис­
пользовать в функции связующих элементов. Идеи, выражаемые эти­
ми связующими элементами, — будь это самостоятельные слова, аф­
фиксы или модификации корневого элемента, — можно назвать «де­
ривационными» (производящими) или «квалифицирующими» (опре­
деляющими). Некоторые конкретные значения, как «убивать», в ан­
87

глийском kill выражены непосредственно корнем; другие же, как
<земледелец» и «утенок», в словах farmer и duckling выражены
производно от других (деривативно). В соответствии с этими двумя
способами выражения имеются два типа значений и языковых эле­
ментов: корневые (farm, kill, duck) и деривационные (-er, -ling).
Когда слово (или единая группа слов) содержит в себе дериваци­
онный элемент (или отдельное слово с деривационной функцией),
конкретное значение корневого элемента (farm-, duck-) начинает уле­
тучиваться из сознания и уступает место новой конкретности (farmer,
duckling), синтетичной более в способе выражения, нежели в содер­
жании мысли. В разбираемом нами предложении значения «обраба­
тывать землю» (farm) и «утка» (duck) вовсе отсутствуют как тако­
вые; наличие их вскрывается лишь в результате формального ана­
лиза языкового выражения.
Анализ слов farmer и duckling в нашем предложении, как мы
видим, ничего практически не дает для понимания смысла и реши­
тельно ничего не дает для ощущения структуры предложения в це­
лом. Под углом зрения всего предложения деривационные элементы
-er и -ling не что иное, как конкретные детали внутреннего строения
двух его членов (farmer, duckling), которые воспринимаются как
цельные единицы выражения. Тот факт, что для данного предложе­
ния совершенно несуществен такого рода анализ составляющих его
слов, наглядно обнаруживается в том, что если мы заменим слога
farmer и duckling корневыми словами man ( ’человек’) и chick ( ’цып­
ленок’), то получим, правда, новое материальное содержание, но от­
нюдь не новую структурную форму. Мы можем пойти дальше и
действие «убивать» заменить другим, скажем «брать». Получится но­
вое предложение The man takes the chick ’Человек берет цыпленка’,
совершенно отличное от первого в отношении того, что оно сообщает,
но не в том, как оно сообщает. Даже не прибегая вовсе к сознатель­
ному анализу, мы инстинктивно чувствуем, что оба предложения сле­
дуют одной и той же модели, что структурно это в основном то же
предложение, отличающееся только в каждом случае своим матери­
альным наполнением. Иными словами, оба они выражают тождест­
венные реляционные значения и выражают их тождественным спо­
собом. Способ этот сводится к следующим трем моментам: исполь­
зование чисто реляционного слова the в одинаковых позициях; оди­
наковая порядковая последовательность составляющих предложение
конкретных членов (субъект — предикат, в свою очередь состоящий
из глагола и объекта); использование суффиксального элемента s в
глаголе.
Стоит изменить один из этих моментов, и предложение окажется
преобразованным в меньшей или большей степени, и притом в чис­
то-реляционном, нематериальном отношении. Если устранить the
(Farmer kills duckling, Man takes chick), предложение станет невоз­
можным; оно не будет соответствовать ни одной из принятых в языке
формальных моделей, и оба субъекта высказывания будут казаться
88

висящими как бы в безвоздушном пространстве. Мы не будем ощу­
щать связи между каждым из них и тем, что этому соответствует в
сознании говорящего и его слушателя. Лишь тогда, когда перед каж­
дым именем будет поставлено the, наше недоумение будет рассеяно.
Мы поймем, что «земледелец* и «утенок*, о которых нам нечто
сообщается, те самые земледелец и утенок, о которых мы говорили,
или о которых мы слышали, или о которых мы думали только что
перед этим. Если я встречу человека, который не видит этого зем­
ледельца и ничего о нем не знает, и сообщу ему, что *the farmer
kills the duckling*, он вытаращит на меня глаза, недоумевая, о каком
земледельце и о каком утенке идет речь. Если же я все-таки сочту
нужным сообщить об этом событии, я должен буду говорить об «а
farmer up my way* (о некоем повстречавшемся мне земледельце) и
об «л duckling of his* (о некоем принадлежащем ему утенке). Важная
функция, выполняемая этими словечками the и а, сводится к уста­
новлению определенной или неопределенной референции.
Если устранить первое the, а также откинуть суффиксальное -s,
получится совершенно иная связь отношений. Предложение Farmer,
kill the duckling ’Земледелец, убей(те) утенка’ предполагает такую
обстановку, при которой я обращаюсь к самому земледельцу, а не
то, что я говорю о нем; из него также следует, что земледелец еще
не убивает утенка, а только получает от меня приказание совершить
это действие. Субъектное отношение первоначального предложения
превратилось в звательное, и действие выражено в форме повеления,
а не в форме утверждения. Из этого следует, что, если о земледельце
должно нечто утверждаться, словечко the нужно вернуть на свое
место, а суффикс -s отбросить нельзя. Этот последний элемент ясно
выражает или, лучше сказать, помогает выразить момент утвержде­
ния, отличный от момента приказания. Далее, если речь должна идти
о нескольких земледельцах, нельзя сказать The farmers kills the
duckling, но непременно The farmers kill the duckling ’Земледельцы
убивают утенка’. Ясно, что -s несет с собой представление о единич­
ности субъекта. Если имя в единственном числе, глагол должен иметь
соответствующую форму; если имя во множественном числе, глагол
выступает соответственно в иной форме2. Сравнение с такими фор­
мами, как I kill ’Я убиваю’ и You kill ’Вы убиваете, ты убиваешь’,
показывает, кроме того, что -s относится исключительно к такому
лицу, которое не есть ни тот, кто говорит, ни тот, к кому обращена
речь. Из этого мы заключаем, что -5 наряду с выражением единич­
ности выражает еще и категорию лица. А сравнение с таким пред­
ложением, как The farmer killed the duckling 'Земеледелец убил утен­
ка’, обнаруживает, что это перегруженное -s включает еще и четкое
указание на настоящее время. Утверждение как таковое и указание
на лицо можно рассматривать как реляционные по природе своей
2 Разумеется, чистая «случайность*, что -5 означает множественное число в
именах и единственное число в глаголах.
89

значения. Очевидно, что и число ощущается нами, говорящими по-
английски, как категория отношения; в противном случае не было
бы основания выражать это значение дважды — в имени и в глаголе.
Время равным образом явно ощущается как реляционное значение;
если бы было иначе, мы бы были вправе говорить The farmer killed-s
по образцу с The farmer kill-s. Все четыре значения, неразъединимо
содержащиеся в суффиксе -s, ощущаются как реляционные; из них
два по необходимости являются таковыми. Различие между истинно
реляционным значением и таким, которое так только ощущается и
трактуется, хотя это и не следует из природы вещей, получит под­
робное разъяснение в дальнейшем.
Наконец, я могу радикально нарушить связь отношений внутри
предложения, изменив порядок его элементов. Если взаимно переме­
стить слова farmer и kills, получится предложение Kills the farmer
the duckling, которое легче всего истолковать как необычный, но
все же понятный способ выражения вопроса: Does the farmer kill the
duckling? ’Убивает ли земледелец утенка?’. В этом новом предложе­
нии действие не разумеется как по необходимости имеющее место.
Оно, быть может, совершается, а может быть, и нет, ясно лишь одно —
что говорящий желает узнать действительное положение дел и ожи­
дает, что лицо, к кому он обращается, даст ему требуемую инфор­
мацию. Вопросительному предложению, в отличие от утвердительно­
го, присуща совершенно иная «модальность»; оно предлагает явно
иное отношение говорящего к своему собеседнику. Еще более рази­
тельная перемена в отношениях между лицами произойдет, если мы
взаимно переместим the farmer и the duckling. Предложение The
duckling kills the farmer ’Утенок убивает земледельца’ включает те
же самые субъекты высказывания и одинаково характеризует род
совершаемого действия, как и первое предложение, но только роли
этих субъектов высказывания оказываются переставленными. Утенок
занял место земледельца и наоборот; в грамматических терминах это
можно выразить так: что было «субъектом», стало «объектом», что
было объектом, стало субъектом.
Ниже мы подытоживаем в виде вывода произведенный нами ана­
лиз взятого нами предложения в отношении выраженных в нем зна­
чений и тех грамматических процессов, которые использованы для
их выражения.
I. КОНКРЕТНЫЕ ЗНАЧЕНИЯ
1. Первый субъект высказывания: farmer.
2. Второй субъект высказывания: duckling.
3. Действие: kill.
— Эти значения можно разложить на:
А. КОРНЕВЫЕ ЗНАЧЕНИЯ
1. Глагол: (to)farm.
2. Имя: duck.
3. Глагол: kill.
90

Б. ДЕРИВАЦИОННЫЕ ЗНАЧЕНИЯ
1. Агентивность: выражена суффиксом -ег.
2. Уменьшительность: выражена суффиксом -ling.
II. РЕЛЯЦИОННЫЕ ЗНАЧЕНИЯ
Референция:
1. Определенная референция в отношении первого субъекта
высказывания: выражена первым the, поставленным спереди.
2. Определенная референция в отношении второго субъекта
высказывания: выражена вторым the, поставленным спереди.
Модальность:
3. Утвердительная: выражена постановкой «субъекта» перед
глаголом, отражена и в суффиксе -s.
Личные отношения:
4. Субъектность слова farmer: выражена постановкой этого
слова перед kills, а также суффиксом -s.
5. Объектность слова duckling: выражена постановкой этого
слова после kills.
Число:
6. Единственное — первого субъекта высказывания: выра*
жено отсутствием суффикса множественного числа в farmer, а
также суффиксом -s в последующем глаголе.
7. Единственное — второго субъекта высказывания: выра­
жено отсутствием суффикса множественного числа в duckling.
Время:
8. Настоящее: выражено отсутствием суффикса прошедшего
времени в глаголе, а также суффиксом -s.
Таким образом, в этом коротком, состоящем из пяти слов пред­
ложении выражено тринадцать различных значений, из которых три
являются корневыми и конкретными, два деривационных и восемь
реляционных. Быть может, наиболее поразительным результатом это­
го анализа является новое подтверждение того любопытного факта,
до какой степени велико несоответствие в нашем языке между фун­
кцией и формой. Метод суффиксации используется как для дерива­
ционных, так и для реляционных элементов; самостоятельные слова
или корневые элементы выражают как конкретные идеи (предметы,
действия, качества), так и реляционные (артикли the и а; слова,
выражающие падежные отношения, как of, to, for, with, by; слова,
выражающие пространственные отношения, как in, on, at); одно и
то же реляционное значение может быть выражено более одного раза
(так, единственное число выражено и негативно в самом имени
farmer, и позитивно в глаголе); на один элемент может быть возло­
жено выражение не одного какого-либо определенного значения, а
91

целого ряда сопутствующих значений (так, конечное s в слове kills
выражает не менее четырех логически независимых отношений).
Наш анализ может показаться несколько педантичным, но это
только потому, что мы так привыкли к своим избитым шаблонам
выражения, что они стали ощущаться нами как неизбежные. Но ведь
только путем анализа, разрушающего привычные представления, воз­
можно достичь понимания фундаментальных различий в способах
выражения. Только научившись ощущать случайное, нелогичное и
непоследовательное в структуре своего собственного языка, мы ока­
зываемся в состоянии осознавать способы выражения различных
классов значений в чужеродных типах речи. Не все то, что ■«чуже­
странное, тем самым является нелогичным или неестественным. Весь­
ма часто именно привычное для нас в свете более широкой перспек­
тивы обнаруживается как курьезное исключение. С чисто логической
точки зрения представляется вполне очевидным, что нет никакой ра­
зумной причины, почему значения, выраженные в приведенном нами
предложении, должны быть выделены, трактованы и сгруппированы
именно так, а не как-нибудь иначе. Это предложение есть продукт
скорее исторических и бессознательных психологических сил, неже­
ли логического синтеза элементов, схваченных в их строгой индиви­
дуальности. В большей или меньшей степени это мы наблюдаем во
всех языках, хотя, впрочем, в формах многих из них мы находим
более связное, более последовательное, чем в наших английских фор­
мах, отображение неосознанного членения мира в конкретных значе­
ниях, которое, как бы оно ни было осложнено и затемнено ирраци­
ональными факторами, всегда в известной мере наличествует в речи.
Достаточно беглого просмотра других языков, близких и далеких,
чтобы сразу же увидеть, что некоторые из тех тринадцати значений,
которые оказались включенными в каше предложение, могут не толь­
ко быть выражены в иной форме, но что они могут быть и иначе
сгруппированы, что некоторые из них могут быть вовсе опущены, а
что другие значения, не требующие выражения в английском языке,
могут рассматриваться как совершенно необходимые для вразуми­
тельной передачи суждения. Прежде всего возможен иной способ
трактовки тех значений, которые выражены в английском предложе­
нии. Обратившись к немецкому языку, мы усматриваем, что в рав­
нозначном предложении (Der Bauer tö tet das Entelein) определенная
референция, выраженная английским артиклем the, неразрывно свя­
зана с тремя другими значениями — числа (и der, и das явно един­
ственного числа), падежа (der — падеж субъекта; das — субъекта или
объекта, в данном случае — объекта, поскольку субъект уже выражен)
и рода (der — мужского рода, das — среднего); это новое реляци­
онное значение — значение рода — в английском предложении не
выражено вовсе. Бремя выражения падежа, рода и числа в немецком
предложении несут по преимуществу референциальные частицы (ар­
тикли), а не слова, выражающие конкретные значения (Bauer,
Entelein), к которым эти реляционные значения логически относятся.
92

В отношении конкретных значений любопытно также отметить, что
немецкий язык расщепляет идею 4убивать» на основное значение
«мертвый» (to t) и деривационное со значением «заставлять сделать
так-то или стать таким-то» (при помощи вокалического чередования
tôt-); немецкое töt-et (разлагаемое на tot- + перегласовка + -et) 'за­
ставляет стать мертвым’ в формальном отношении примерно соответ­
ствует английскому dead-en-s ’мертвит', хотя идиоматическое приме­
нение этого последнего слова иное3.
Продолжая наше путешествие по языкам, посмотрим, каков метод
выражения в языке яна. Соответствующее предложение на этом языке
в буквальном переводе будет звучать примерно так: «убива-ет он
земледелец4, он на утка-енок», где «он» и «на» — несколько неук­
люжие способы передачи общего местоимения 3-го лица (он, она,
оно, они) и объектной частицы, указывающей, что последующее имя
связано с глаголом не как субъект. Суффиксальный элемент в «уби­
ва-ет» соответствует нашему глагольному суффиксу, с теми, однако,
существенными отличиями, что он не указывает на категорию числа
в субъекте и что утверждение высказывается как истинное, что го­
ворящий за него ручается. Число лишь косвенно выражено в пред­
ложении, поскольку отсутствует специфический глагольный суффикс,
указывающий на множественность субъекта, и поскольку нет специ­
фических элементов множественности в обоих именах. Если бы дан­
ное утверждение высказывалось со слов другого человека, был бы
использован совершенно иной «модально-временной» суффикс. Ука­
зательное местоимение («он») не заключает в себе ничего, касающе­
гося числа, рода или падежа. Род как реляционная категория в языке
яна совершенно отсутствует.
Перевод нашего предложения на язык яна показывает, что неко­
торые из значений, которые нам представляются необходимыми, мо­
гут быть вовсе опущены; оба перевода, и на язык яна, и на немецкий,
показывают еще и то, что могут требовать выражения такие значения,
которые для человека, говорящего по-английски, или, вернее, для
английских речевых навыков, представляются излишними. Можно
было бы продолжать наши примеры и привести их бесчисленное
множество для иллюстрации подобных отступлений от английской
языковой формы, но мы удовольствуемся лишь немногими указани­
ями. В китайском предложении «Человек убить утка» (все три слова
по-китайски односложные), которое можно рассматривать как прак­
тически равнозначащие нашему предложению «Человек убивает ут­
ку», совершенно отсутствует для китайского сознания то ощущение
3 ’Заставлять стать мертвым’ или ’заставлять умереть’ в смысле ’убивать’ —
способ выражения, чрезвычайно распространенный. Он встречается, напр., в язы­
ках нутка и сиу.
4 Земледелие не было известно племени яна. Глагольная идея «обрабатывать
землю», вероятно, была бы выражена синтетическим образом, примерно «рыть-
эемля» или «расти-заставлять». Суффиксальные элементы, соответствующие на­
шим -er, -Кпд, в языке яна имеются.
93

чего-то детского, неполного и неоформленного, которое испытываем
мы от такого буквального перевода. Каждое из этих трех конкретных
понятий (два из них — предметы и одно — действие) по-китайски
непосредственно выражено односложным словом, являющимся вместе
с тем и корневым элементом; оба реляционных значения, «субъект»
и «объект», выражены только позицией конкретных слов впереди и
после слова, выражающего действие. Вот и все. Определенность или
неопределенность референции, число, неизбежно выраженная в гла­
голе категория лица, время, не говоря уже о роде, — все это не
получает выражения в китайском предложении, которое, тем не ме­
нее, является вполне адекватным сообщением, при условии, конечно,
что имеется тот контекст, тот задний план взаимного понимания,
который существенно необходим для полного уразумения всякой ре­
чи. Но это вовсе не вредит содержанию сообщения, ибо ведь и в
английском предложении мы оставляем без выражения многое такое,
что либо принимается как само собою разумеющееся, либо уже было
развернуто или будет развернуто в течение разговора. Так, например,
ничего не было сказано ни по-английски, ни по-немецки, ни на языке
яна, ни по-китайски о пространственных отношениях земледельца и
утки, говорящего и слушающего. Видны ли говорящему и земледелец,
и утка, о которых идет речь, или же один из них ему не виден, и
находятся ли оба они вообще в возможном поле зрения говорящего,
слушающего или в какой-то неопределенной точке, про которую толь­
ко указывается, что она «не здесь». Иными словами: убивает ли
земледелец (невидимый нам, но стоящий за дверью, неподалеку от
меня, причем ты сидишь вон там, от меня далеко) утенка (принад­
лежащего тебе)? или же убивает земледелец (который живет по
соседству с тобою и которого сейчас мы вон там видим) утенка
(принадлежащего ему)? Выражение подобных «указательных» кате­
горий, которое в применении к нашему примеру мы попытались,
несколько неуклюже, перефразировать средствами нашего языка, со­
вершенно чуждо нашему мышлению, но оно представляется вполне
естественным, даже неизбежным для индейцев квакиутль.
Каковы же те безусловно необходимые значения, которые должны
находить выражение в речи, для того чтобы язык удовлетворительно
выполнял свое назначение служить средством общения? Ясно, что
прежде всего мы должны иметь в своем распоряжении богатый запас
основных, корневых значений, конкретное содержание речи. Для того
чтобы говорить о предметах, действиях, качествах, мы должны иметь
соответствующие символы в виде самостоятельных слов или корневых
элементов. Никакое человеческое суждение, как бы абстрактно оно
ни было, немыслимо вне связи в одной или нескольких точках с
конкретным чувственным миром. Во всяком вразумительном сужде­
нии должно быть выражено по крайней мере два корневых понятия,
хотя в исключительных случаях один из них или даже оба могут
подразумеваться из контекста. И далее, должны быть выражены та­
кие реляционные значения, которые прикрепляют конкретные зна­
94

чения одно к другому и придают суждению его законченную, типовую
форму. Эта типовая форма суждения не должна оставлять сомнения
относительно характера тех отношений, которые устанавливаются
между конкретными значениями. Мы должны знать, какое конкрет­
ное значение непосредственно или опосредованно связано с другим,
с каким именно и как именно. Если мы хотим говорить о каком-то
предмете и каком-то действии, мы должны знать, связаны ли они
между собою сочинительной связью (например, Не fond of wine and
gambling ’Он любит вино и курение’У, или предмет разумеется как
отправная точка, как «деятель* действия, как «субъект*, которому
«предицируется* действие, или же, наоборот, он выступает как ко­
нечная точка, «объект* действия. Если требуется сообщить нечто вра­
зумительное относительно земледельца, утенка и действия, именуе­
мого убийством, не будет достаточным произнести языковые символы
этих конкретных понятий, расположив их в любом порядке, кое-как,
в надежде, что слушатель сам сумеет построить какую-то систему
отношений между ними, руководствуясь только общим принципом
правдоподобия. Основные синтаксические отношения должны быть
выражены с ясностью, не допускающей перетолкований. Можно
умолчать о времени, месте и числе и о множестве других значений
всякого рода, но нельзя увернуться от вопроса, кто кого убивает.
Ни один из известных нам языков не может от этого увернуться,
равно ках он и не может выразить что-либо, не прибегая к символам
для конкретных значений.
Таким образом, мы опять наталкиваемся на различение сущест­
венных, или обязательных, реляционных значений и необязательных.
Первые выражаются повсюду, вторые же в одних языках развиты
скудно, в других языках разработаны с ошеломляющей расточитель­
ностью. Но что мешает нам влить эти «необязательные», или «вто­
ричные», реляционные значения в огромное море деривационных,
квалифицирующих (определяющих) значений, о которых мы уже го­
ворили? Есть ли, в конце концов, какое-либо существенное различие
между определяющим значением, выраженным, например, отрица­
тельной частицей un- в английском слове unhealthy ’нездоровый’, и
реляционным значением вроде понятия числа в слове books ’книги’?
Если unhealthy может быть примерно перефразировано, как not
healthy ’не здоровый’, нельзя ли и books столь же законно перефра­
зировать с некоторым насилием над нашим языком, как several book
'несколько книга’? В самом деле, есть такие языки, в которых мно­
жественное число, если вообще выражается, мыслится в том же уме­
ренном, ограниченном, можно даже сказать, случайном смысле, в
каком мы ощущаем частицу отрицания в слове unhealthy. В таких
языках значение числа вовсе не облечено синтаксической значимо­
стью, с ним не связывается представление о выражении отношения,
оно попадает в группу деривационных или даже основных значений.
Но в нашем языке, как и в языках французском, немецком, латин­
ском, греческом, т.е. как раз в тех, с которыми мы наиболее знакомы,
95

идея числа не просто добавляется к понятию данной вещи. В ней
может быть нечто и от этой чисто квалифицирующей значимости, но
власть ее распространяется гораздо дальше. Она подчиняет себе мно­
гое другое в предложении, оформляя другие значения, даже такие,
у которых, казалось бы, нет никакого прямого отношения к числу,
она подчиняет себе формы, о которых говорится, что они «согласу­
ются* с основным, непосредственным носителем представления о чис­
ле. Если мы говорим Man falls 'Человек падает’, но Men fall ’Люди
падают’, это не потому, что произошло существенное изменение в
характере совершаемого действия, и не потому, что идея множест­
венности, присущая значению 'люди', должна, по самой природе
идей, связываться и с действием, совершаемым этими людьми. То,
что мы делаем в этих предложениях, есть то самое, что большинству
языков свойственно делать, в большей или меньшей степени и сот­
нями различных способов, а именно смело перекидывать мост между
двумя по природе различными типами значений, между конкретными
значениями и абстрактно-реляционными, придавая последним как бы
окраску и оперение первых. В результате своего рода метафориче­
ского насилия материальное значение вынуждается исполнять обязан­
ности реляционного, как бы сплетается с ним.
Развиваемое нами положение становится еще очевиднее, если при­
влечь в поле нашего рассмотрения категорию рода. Такие две анг­
лийские фразы, как the white woman th at comes ’белая женщина,
что приходит’ и the white men th at come ’белые мужчины, что при­
ходят’, не дают никаких оснований полагать, что род, подобно числу,
может выступать в качестве вторичного реляционного значения. Ка­
жется в достаточной мере странным, что можно понятия полов муж­
ского и женского — понятия грубо материальные, в философском
смысле случайные — использовать в качестве средств связи между
качеством н лицом, между лицом и действием; если бы мы не изучали
классических языков, нам нелегко было бы не считать безусловной
нелепостью и такое положение, при котором столь ослабленные в
своей значимости реляционные значения, выраженные двумя словеч­
ками «the* (артикль) и «that* ( ’что, который’), дополнительно на­
гружаются представлениями о числе и поле.
А между тем такое именно положение, и еще в усугубленном виде, мы
наблюдаем в латинском языке. Латинские фразы Illa alba femina quae
venit ’Та белая женщина, которая приходит’ и lili albi homines qui venîunt
Т е белые мужчины, которые приходят’, если их переводить с сохране­
нием их состава значений, сводятся к следующему: Тот-один-женский-
деятель5 один-женский-белыы-деятель женский-действующий-один-жем-
щина который-один-женский-деятель другой6 один-теперь-прилгодитъ’ и
5 ’Деятель’7 а не 'испытывающий действие’. Этим мы пытаемся выразить, по
необходимости в достаточной степени неуклюже, идею «номинатива* (субъект-
ность) в оппозиции к «аккузативу»(объемность),
6Т.е.нетыинея.
96

'mom-несколько-мужской-деятель несколько-мужско й-белый-деятель
мужской-действующий-несколько-лужчымд который-несколько-муж-
ской-деятель другой-несколъко-теперь-прыходитъ’. Каждое слово вклю­
чает не менее четырех значений: одно корневое значение (либо собственно
конкретное белый, мужчина, женщина, приходить, либо указательное —
тот, который) и три реляционных значения из следующего множества
категорий: падеж, число, род, лицо и время. Логически только падеж7
(отношение значений женщина и мужчины к последующему глаголу, зна­
чения который к его антецеденту, значений тот и белый к значениям
женщина и мужчины и значения который к значению приходить) при­
нудительно требует выражения, и притом только в связи с непосредст­
венно затрагиваемыми значениями (так, например, нет никакой надобно­
сти оповещать о том, что белизна есть «действующая» белизна, или бе­
лизна «деятеля»8. Остальные реляционные значения либо попросту из­
лишни (род всюду; число в указательных и относительных словах, в
прилагательных и в глаголе), либо не относятся собственно к существу
синтаксической формы предложения (число в имени; лицо; время). Ум­
ный и чуткий китаец, привыкший вникать в самую суть языковой формы,
мог бы воскликнуть по поводу такого латинского предложения: «Какая
педантичная образность!» Для китайца, когда он впервые сталкивается с
нелогичной осложненностью наших европейских языков, трудно, должно
быть, освоиться с такой языковой ситуацией, при которой внутреннее
содержание речи до такой степени переплетено с ее внешними формами
или, лучше сказать, при которой в принципе конкретные значения столь
широко используются для выражения столь ослабленных реляционных
связей.
7 Под «падежом» здесь разумеются не только субъектно-объектные отношения,
но также и определительные.
8 В атом есть надобность лишь постольку, поскольку латинский язык исполь­
зует этот метод в качестве, так сказать, окольного, несколько неуклюжего способа
для установления определительного отношения между цветом и конкретным объ­
ектом или лицом. В самом деле, по-латыни нельзя высказать прямо, что данное
лицо является белым, можно только высказать так: то, что является белым,
тождественно тому лицу, которое есть то-то, или действует так-то, или подвер­
гается такому-то действию. Первоначальное ощущение латинского словосочетания
Illa alba femina ’та белая женщина’ лучше всего может быть выражено следующим
образом: «Тот некто, белый некто,(именно) данная женщина»; здесь мы имеем
три субстантивные идеи, связанные между собою своею рядоположенностыо, дол­
женствующей сообщить об их предметной тождественности. Яэыхи английский и
китайский выражают определительную связь непосредственно порядком слов. По-
латыни слова illa ’та’ и alba ’белая’ могут занимать почти что любое положение
в предложении. Важно отметить, что субъектная форма слов illa и alba, по сути
дела, вовсе ие определяет отношения этих квалифицирующих значений к значе­
нию femina. Такое отношение могло бы быть формально выражено путем атри­
бутивного падежа, скажем родительного (woman of whiteness ’женщина белизны’).
По-тибетски применяются оба способа — и порядка слов, и подлинной падежной
связи woman white ’женщина белый’ (т.е. ’белая женщина’) или white-of woman
’белый-от женщина’ (т.е. женщина белизны; женщина, которая белая; белая
женщина).
97

Я несколько преувеличил конкретность наших вспомогатель­
ных или, лучше сказать, несинтаксических реляционных значе­
ний, для того чтобы резче подчеркнуть основные факты. Само
собою разумеется, что у француза нет в уме точного представ­
ления о половом различии, когда он говорит об un arbre ’не-
что-мужское дерево’) и об une pomme ( ’нечто-женское яблоко’).
Равным образом у нас нет, вопреки утверждению грамматистов,
вполне ясного ощущения настоящего времени, противопоставляе­
мого прошедшему и будущему времени, когда мы говорим, что
Не comes ’Он приезжает’9. Это явствует из того, что мы ис­
пользуем настоящее время и для обозначения действия, проис­
ходящего в будущем (Н е comes to-morrow ’Он приезжает за­
втра’), и для обозначения действия вообще, не определенного в
отношении времени (Whenever he comes, I am glad to see him.
’Всякий раз, когда он приезжает, я рад его видеть’, где comes
’приезжает’ относится скорее к прошлым событиям или возмож­
ным будущим, нежели к событию, происходящему сейчас). В
приведенных нами французских и английских примерах первич­
ные идеи пола и времени выветрились под воздействием фор­
мальной аналогии и расширенного использования их в реляци­
онной сфере, на которые как бы указывают формы рода и вре­
мени, в настоящее время ограничены настолько неопределенно,
что при выборе той или другой формы мы руководствуемся бо­
лее тиранией обычая, чем потребностью выразить их конкретное
содержание. Если процесс выветривания конкретного содержания
этих форм будет еще далее развиваться, мы в конце концов
сможем оказаться в обладании системой форм, окончательно ут­
ративших свою жизненность, сохраняющихся лишь в силу инер­
ции и с безумной расточительностью дублирующих вторичные,
синтаксические функции друг друга. Этим отчасти объясняется
сложность систем спряжения столь многих языков, в которых
формальные различия не сопровождаются соответствующими
функцциональными различиями. Так, например, должна была
быть эпоха, предшествующая, впрочем, нашим самым ранним
документальным свидетельствам, когда в английском языке тип
образования временных форм, таких, как drove ’гнал’ и sank
’оседал’ отличался по значению, хотя бы в слабо выраженной
степени, от типа killed ’убивал’, worked ’работал’, который ны­
не установился в языке в качестве преобладающего способа об­
разования «претерита* (общего прошедшего времени); это функ­
циональное различие носило тогда примерно такой же значимый
характер, как теперешнее различение претерита этих обоих ти­
пов и «перфекта* has driven ’прогнал’, has killed ’убил’, кото­
9 Если отвлечься, конечно, от того специального контекста, который оживляет
и уточняет такого рода предложение.
98

рое в свою очередь может стереться когда-нибудь в будущем10.
Таким образом, форма живет дольше, чем ее концептуальное со­
держание. И форма и содержание беспрерывно меняются, но в
общем форма имеет тенденцию удерживаться и тогда, когда дух
уже улетучился или видоизменил свою сущность. Иррациональ­
ная форма, форма ради формы, как бы мы ни называли эту
тенденцию держаться за установившиеся формальные различе­
ния, столь же присуща жизни языка, как сохранение форм по­
ведения, намного переживших свое былое значение.
Есть и другая могучая тенденция, способствующая развитию фор­
мальных противопоставлений, не соответствующих в точности опре­
деленным концептуальным различениям. Это — тенденция к уста­
новлению классификационных схем, которым должны подчиняться
все языковые значения. Если наш ум настроился на то, что все вещи
непременно хороши либо дурны, или непременно черны либо белы,
трудно дойти до уразумения того, что какая-то отдельная вещь может
быть и хорошей и дурной (иными словами, ни той, ни другой) или
и черной и белой (иными словами, серой), и еще труднее понять,
что категории хорошего-дурного или черкого-белого в некоторых слу­
чаях могут вовсе быть неприменимы. Язык в некоторых отношениях
столь же неразумен и упрям в своих классификациях, как и настро­
енный в указанном направлении ум. Он хочет иметь свои строго
разграниченные голубятни и не терпит перелетов из одной в другую.
Всякое значение, требующее выражения, должно подчиняться клас­
сификационным правилам игры, наподобие того, как при некоторых
статистических обследованиях даже самый убежденный атеист должен
быть по необходимости зарегистрирован как католик, протестант или
иудей или же вовсе быть пропущенным в переписи. Мы в английском
языке настроили свой ум таким образом, что всякое действие должно
мыслиться в отношении к одному из трех стандартных времен. По­
этому, если мы желаем высказать суждение, которое соответствует и
вчерашней и завтрашней действительности, мы должны сделать на­
тяжку, будто настоящий момент может быть растянут в обе стороны,
охватывая таким образом целую вечность11. Во французском же язы­
ке раз навсегда установлено, что всякий предмет относится либо к
мужскому роду, либо к женскому, независимо от того, одушевленный
ли он или нет; аналогичным образом во многих американских и
восточноазиатских языках всякий предмет должен мыслиться при­
10 Это в значительной мере уже произошло в современных французском и
немецком языках, где различение претерита и перфекта носит более стилистиче­
ский, нежели функциональный характер: претерит литературнее перфекта, иначе
сказать, нейтральнее по своей окраске.
11 Поэтому: временная форма в предложении The square root of 4 is 2 ’Корень
квадратный из 4 есть 2’ совершенно такая же, как в предложении Му uncle Is
here now ’Мой дядя сейчас находится (т.е. есть) здесь’. Многие «первобытные»
языки более философичны, различая подлинно «настоящее» время от «обычного»
иля «общего» времени.
99

надлежащим к тому или иному классу в зависимости от своей внеш­
ней формы (например, предмет кольцеобразный, шарообразный,
длинный и тонкий, цилиндрический, листообразный, массовидкый
вроде сахара); без указания на принадлежность его к определенному
классу он не может быть сосчитан (например: «две картошки шаро­
образного класса», «три ковра листообразного класса»); даже то, что
он «существует* или что с ним «нечто происходит*, выражается
различно в зависимости от его класса (так, в языках атабаскских и
яна «нести* или «бросить* камешек совсем не то, что нести или
бросить чурбан, — эти ситуации не в меньшей степени различаются
с точки зрения языка, чем с точки зрения мускульного ощущения).
Подобного рода примеры можно было бы множить до бесконечно­
сти. Дело как будто бы обстоит так, что в какую-то давнопрошед­
шую эпоху несознательный ум племени наспех проинвентаризи­
ровал свой опыт, доверился этой скороспелой классификации, не
допускающей пересмотра, и наделил наследников своего языка на­
укой, в которую они перестали всецело верить, но которую не в
силах опрокинуть. Догма, предписываемая традицией к неукосни­
тельному исполнению, становится окостенелым формализмом. Ка­
тегории языка образуют систему пережившей себя догмы, догмы
бессознательного. Они весьма часто лишь наполовину реальны как
значения: их жизненность все более и более тускнеет, превращаясь
в форму ради формы.
Есть еще третья причина, способствующая появлению этой
незначащей формы, или, лучше сказать, незначащих разли­
чий формы. Это — механическое действие фонетических процес­
сов, приводящих сплошь и рядом к таким формальным разли­
чениям, которым не соответствует и никогда не соответствовало
никакое функциональное различение. Многое в иррегулярности и
общей формальной сложности наших систем склонения и спря­
жения обязано своим существованием таким процессам. Множе­
ственное число от слова hat ’шляпа' — hats, от слова self ’сам’ —
selves. 3 первом случае множественное число символизуется чи­
стым окончанием -s , во втором случае — звуком г вместе с
изменением f в v в корневом элементе слова. Здесь перед на­
ми не объединение в одну категорию форм, первоначально вы­
ражавших в достаточной мере различные значения — что, как
мы видели, вероятно, имело место в отношении таких парал­
лельных форм, как drove и worked, — но просто механиче­
ское раздвоение одного и того же формального элемента без
сопутствующего возникновения нового значения. Поэтому этот
тип развития форм, как бы он ни был интересен для общей
истории языка, непосредственно нас не касается, поскольку мы
стремимся только к уразумению природы грамматических значе­
ний и их тенденции вырождаться в чисто формальные фишки.
100

Теперь мы можем соответственным образом пересмотреть нашу
первоначальную классификацию выражаемых в языке значений и
предложить следующую схему:
/. Основные (конкретные) значения (как-то: предметы, дей­
ствия качества): нормально выражаются самостоятельными слова­
ми или корневыми элементами; не заключают в себе никаких
отношений12.
II. Деривационные значения (в общем, менее конкретные, чем
значения типа I, более конкретные, чем значения типа III): обычно
выражаются путем аффиксации некорневых элементов к элементам
корневым или же путем внутреннего изменения этих последних; от­
личаются от значений типа I тем, что представляют собою значения,
не связанные с содержанием суждения в целом, а только сообщающие
корневому элементу добавочное приращение значения, являясь тем
самым внутренне связанными специфическим образом со значениями
типа I13.
III. Конкретно-реляционные значения (еще более абстракт­
ные, но все же не лишенные вполне некоторой доли конкретно­
сти): обычно выражаются путем аффиксации некорневых элемен­
тов к элементам корневым, но в общем более отдаленно с ними
связаны, чем элементы типа И, или же выражаются путем внут­
реннего изменения корневых элементов; существенно отличаются
от значений типа II тем, что указывают прямо или имплицитно
на отношения, выходящие за пределы того отдельного слова, к
которому они непосредственно относятся, и таким образом явля­
ются переходными к типу IV.
IV . Чисто-реляционные значения (чисто абстрактные): обычно
выражаются путем аффиксации некорневых элементов к элементам
корневым (в таком случае эти значения зачастую переплетаются со
значениями типа III) или же путем внутреннего изменения последних,
посредством самостоятельных слов или позицией; служат для взаим­
ной связи конкретных элементов суждения, придавая ему тем самым
законченную синтаксическую форму.
12 Если ие считать, конечно, существенного момента отбора и контраста, не­
избежно наличествующего при всяком установлении значения, противопоставлен­
ного другому. Значения «мужчина» и «белый» находятся в неразрывной связи
со значениями «женщина» н «черный», но эта связь имеется лишь на уровне
концептуального содержания и не представляет непосредственного интереса для
грамматики.
13 Так, суффикс -ег слова farmer ’земледелец' можно рассматривать как ука­
зание на особое субстантивное значение (предмет или вещь), являющееся обыч­
ным субъектом того глагола, х которому это окончание присоединено. Это «субъ­
ектное» отношение (A fanner farms 'Земледелец обрабатывает землю’) присуще
самому слову н специфично для него; его не существует для предложения в
целом. Равным образом суффикс -ling слова duckling ’утенок’ задает специфи­
ческое атрибутивное отношение, касающееся лишь корневого элемента, а не всего
предложения.
101

Природа этих четырех классов значений, в отношении их кон*
кретности и их способности выражать синтаксические отношения, мо­
жет быть символизована следующим образом:
Материальное
( I. Основные значения
содержание
\ II. Деривационные значения
Отношение
/ HI. Конкретно-реляционные значения
\ IV. Чисто-реляционные значения
Эти схемы не следует фетишизировать. В ходе конкретного ис­
следования часто возникают сложные проблемы, и мы зачастую мо­
жем оказаться в затруднении, как сгруппировать данную совокупность
значений. Это особенно верно в отношении экзотических языков,
представляющих часто такие случаи, где анализ слов в предложении
вполне для нас ясен, но нам все же не удается обрести внутреннее
«ощущение» его структуры, которое бы позволило нам безошибочно
определить, что является «материальным содержанием», а что «от­
ношением». Значения типа I присущи всем видам человеческой речи,
равно как и значения типа IV. Типы II и III обычны, но не обяза­
тельны; в особенности тип III, представляющий в действительности
психологическое и формальное смешение типов II н IV или же типов
I и IV, является таким классом значений, который в некоторых язы­
ках может вовсе отсутствовать. Логически между значениями I и IV
непреодолимая пропасть, но нелогический, своевольный, метафори­
ческий гений языка перекидывает мост через эту пропасть, образуя
непрерывную гамму значений и форм, начиная с самых грубых ма­
териальностей («дом» или «Джон Смит») и кончая наиболее отвле­
ченными отношениями. Особенно знаменательно то, что разложимые
самостоятельные слова принадлежат в большинстве случаев либо к
группе I, либо к группе IV и реже к группам II и III. Вполне
возможно, чтобы конкретное значение, выражаемое простым словом,
целиком потеряло свою материальную значимость и передвинулось
непосредственно в сферу чистых отношений, в то же время сохраняя
свою самостоятельность как отдельное слово. Это, например, бывает
в языках китайском и кхмерском, когда глагол «давать» используется
в абстрактном смысле в качестве чистого символа «косвенно-объект-
иого» отношения (например, по-кхмерски «Мы делать рассказ этот
давать всем тем людям, которые имеют детей», т.е. «Мы составили
этот рассказ для всех тех, у кого есть дети»).
Бывает, разумеется, немало переходных случаев между груп­
пами I и II и группами I и III, не говоря уже о менее резких
переходах между группами II и III. К первому типу относится
целый ряд случаев, когда самостоятельное слово, пройдя перво­
начальную стадию своего использования в качестве вторичного,
102

определяющего элемента в сложном слове, в дальнейшем превра­
щается в чисто деривационный аффикс, не утрачивая, однако,
отпечатка своей прежней самостоятельности. Так, например, зна­
чимый элемент full в английском слове tea-spoonful 'полная чай­
ная ложка’ (как мера) психологически зависает между статусом
самостоятельного корневого значения (ср. full ’полный’), вспо­
могательного элемента в сложном слове (ср. brim-full ’полный
до краев’) и статусом простого суффикса (ср. dutiful ’исправ­
ный, исполнительный’, duty ’долг’), где первоначальная кон­
кретность уже не чувствуется. В общем, чем синтетичнее языко­
вой тип, тем труднее и даже произвольнее различение групп
IиII.
Но дело не только в постепенной утрате конкретности в направ­
лении от группы I к группе IV. Дело также и в том, что и внутри
самих этих выражаемых в языке основных групп значений ощущение
чувственной реальности неодинаково. Поэтому в отношении многих
языков представляется почти что неизбежным устанавливать более
дробные классификации, отделяя, например, более конкретные зна­
чения группы II от более абстрактных. Однако мы всегда должны
остерегаться соблазна приписывать таким более абстрактным значе­
ниям группы II тот чисто формальный, реляционный характер, ко­
торый мы почти неизбежно связываем с абстрактными значениями,
в наших языках попадающими в группу III. Приписывать им такой
характер возможно лишь в том случае, если это подтверждается оче­
видными фактами самого данного языка. Один-два примера помогут
нам обосновать эти весьма важные различения14. В языке нутка име­
ется необычно большое количество деривационных аффиксов (выра­
жающих значения группы II). Некоторые из них по содержанию
вполне материальны (например, «в доме», «мечтать о»), другие —
как, например, элемент множественности и аффикс уменьшительно­
сти, — гораздо абстрактнее по своему содержанию. Первые значи­
тельно более тесно связаны с корневым элементом, нежели вторые,
которые могут приставляться лишь к образованиям, имеющим харак­
тер цельных слов. Поэтому, если требуется сказать: «the small fires
in the house’/ ’маленькие огни в доме’, — а в языке нутка это
можно выразить одним словом, — следует сперва образовать слово
’fire-in-the-house'/'огонь-в-доме’, а затем присоединить к нему эле­
менты, соответствующие значению ’small’/ ’маленький’, значениям
нашего множественного числа и артикля (англ, ’the’), причем эле­
14 Вот именно это неумение почувствовать внутреннюю «значимость», или «то­
нальность» выраженного тем или другим грамматическим элементом значения,
отличного от его внешней значимости, и приводило ученых сплошь и рядом х
непониманию природы языков, далеких по своей структуре от европейских. Не
все то, что называют «временем», или «наклонением», или «числом», или «ро*
дом», или «лицом», совпадает по существу с тем, что разумеется под этими
терминами в языках, скажем, латинском или французском.
103

мент, устанавливающий определенную референцию (the definiteness
of reference) аналогично английскому артиклю ’th e’, ставится в самом
конце слова. Цельное слово ’fire-in-the-house-the’/ ’oroHb-B-flOMe-(ap-
тикль)’15 мы могли бы, с некоторым насилием над нашим языком,
передать через ’the house-fire’/ ’домо-огонь’. Но является ли слово
на языке нутка со значением ’the small fires in the house’/ ’маленькие
огни в доме’ истинным эквивалентом того, что мы можем выразить
(условно) через the house-firelets 'д о м о-о г о н ь к и ’16? Ничуть.
Прежде всего, элемент множественности предшествует деминутиву в
языке нутка: ’fire-in*the-house-plural-small*the’/ ’огонь-в-доме-множе-
ственность-маленький-артикль’, так сказать, ’the nouse-fireslet’/ ’до*
мо-огни-ек’; тем самым сразу же вскрывается существенное обстоя­
тельство, что значение множественности ощущается не столь абстрак­
тно, не столь реляционно, как в нашем языке. Более адекватная
передача была бы: 'th e house-fire-several-let’/ 'домо-огонь-несколько-
е к \ где, впрочем, ’several’/ ’несколько’ — слово слишком тяжелое,
a-’le t’/ ’-ек’ слишком летучий элемент (но слово ’small’ ’маленький’
опять же слишком тяжело). По правде говоря, мы не можем сред­
ствами нашего языка выразить присущее всему этому слову ощуще­
ние, которое колеблется где-то между ’the house-firelets’/ ’домо-огонь-
ки’ и ’the house-fire-several-small’ ’домо-огонь-несколько-маленький*.
Но что окончательно отрезает всякую возможность сравнивать наше
окончание в образованном нами слове ’house-firelets’/ ’домо-огоньки’
с аффиксальными элементами со значением ’-several-small’/ ’-не-
сколько-маленький’ в языке нутка, так это то, что этим элементам
в предложении ничего не соответствует, ничто с ними не согласуется.
Мы бы сказали 'the house-firelets burn’/ 'домо-огоньки горят’, а не
’горит’, на языке же нутка ни глаголу, ни прилагательному, ничему
иному в предложении нет никакого дела до множественности или
уменьшительности огня. Поэтому в языке нутка, хотя и имеется ру­
беж между конкретными и менее конкретными значениями внутри
группы II, все же эти менее конкретные значения не выходят за
пределы группы и не приводят нас к той более абстрактной сфере,
куда относятся наши окончания множественного числа. Но читатель
может возразить, что во всяком случае аффикс множественности в
этом языке стремится выделиться из группы более конкретных аф­
фиксов; и не представляет ли, со своей стороны, уменьшительный
аффикс в языке нутка чего-то более тонкого, менее осязательного по
*3 Суффиксальные артикли встречаются также в языках датском, шведском
и множестве других. Элемент языха нутка со значением 'in the house’/ ’в доме’
отличается от нашего ’house’/ ’дом-’ тем, что он приставляется сзади и никогда
не выступает в качестве самостоятельного слова, кроме того, он ие находится
ии в какой генетической связи с тем словом, которое на языке нутка означает
’ДОМ’ .
16 Если допустить существование слова flrelet.
104

своему содержанию в сравнении с английскими -le t и -lin g , немец­
кими -chert и -fein?1718
Может ли такое значение, как значение множественности, где-либо
быть относимым в разряд наиболее материальных значений группы
II? Да, такие случаи бывают. В языке яна в третьем лице глагола
не различается единственное и множественное число. Тем не менее
понятие множественности может быть и почти всегда бывает выра­
жено путем присоединения суффиксального элемента (-Ьа-) к корне­
вому элементу глагола. 'It burns in the east’/ ’Горит на востоке’ пе­
редается глаголом ya-hau-si ’burn-east-s’ гореть-восток-ит’,а. 'They
burn in the east’/Т о р я т на востоке’ будет: ya-ba-hau-si. Обратим
внимание, что аффикс множественного числа непосредственно сле­
дует за корневым элементом (уа-), отделяя его от пространственного
элемента (-hau-). Не требуется никакой сложной аргументации для
доказательства, что значение множественности едва ли здесь менее
конкретно, чем значение пространственной отнесенности ’in the
east’/ ’на востоке’, и что в общем рассматриваемая форма по ощу­
щению соответствует не столь нашему ’They burn in the east’/Т о р я т
на востоке' (Ardunt oriente), сколь чему-то вроде ’Bum-several-east-s,
it plurally burns in the east’/Тореть-несколько-восток-ит, это множе­
ственно горит на востоке’, т.е. такому выражению, которое мы не
можем адекватно передать из-за отсутствия нужных формальных шаб­
лонов, в которые можно было бы его втиснуть.
Но можем ли мы сделать еще один шаг и найти такие случаи,
когда бы категория множественности оказалась чисто материальной
идеей, так что наше значение books ’книги’ выразилось бы через
plural book ’множественная книга’, где значение plural ’множествен­
ная’ подобно значению ’белая’ в контексте white book ’белая книга’,
мы бы однозначно относили к группе I? Наши выражения many
books ’много книг’ и several books ’несколько книг’, очевидно, к
таким случаям не относятся. Даже если бы мы могли сказать many
book ’много книга’ и several book ’несколько книга’ (как мы говорим
many a book ’каждая книга’; each book ’любая книга’), все же зна­
чение множественности не выделялось бы с тою четкостью, которая
нам требуется для нашего случая: со значениями ’много’ и ’несколь­
ко’ связаны некоторые представления о количестве, о большей или
меньшей численности, которые не существенны для идеи множест­
венности как таковой. Мы должны обратиться к языкам Центральной
17 Без сомнения, уменьшительный аффикс в языке нутка имеет дополнитель­
ный оттенок эмоциональности, в отличие от наших аффиксов типа -ling. Это
обнаруживается в том, что ои может использоваться при глаголах, как и при
именах. При разговоре с ребенком есть тенденция прибавлять этот аффикс к
каждому слову в предложении, независимо от того, присуще ли слову уменьши­
тельное значение или нет.
18 Si есть третье лицо настоящего времени; -hau- ’восток’ есть аффикс, а не
присоединяемый корневой элемент.
105

и Восточной Азии, чтобы найти тот тип выражения, который мы
ищем. Так, например, по-тибетски nga-s mi mthong19. T-by man see,
by me a man is seen, I see a man’/ ’Я-через человек видеть, мною
человек виден, я вижу человека’ можно одинаково понять и как Т
see men’/ ’Я вижу людей’, если не было сочтено нужным подчерки­
вать наличие множественности20. Если же признается нужным это
подчеркнуть, можно сказать nga-s mi mams mthong ’By me man plural
see’/ ’Мною человек множественный виден’, где mams совершенно
точный концептуальный аналог нашего s в books ’книги’, но вполне
лишенный всяких реляционных связей. Rnams следует за своим име­
нем, как всякое иное определяющее слово — ’man plural’/ ’человек
множественный’ (неважно, два ли человека или миллион) совершенно
так же, как ’man white’/ ’человек белый’. Подчеркивать тут множе­
ственность не больше оснований, чем белизну, разве что мы желаем
настаивать на ней.
То, что верно относительно идеи множественности, естественно,
столь же верно и относительно многих других значений. Нет никакой
необходимости в том, чтобы они непременно попадали туда же, куда
мы склонны их относить, следуя своему языковому чувству. Они
могут уклоняться и в сторону группы I, и в сторону группы IV,
этих двух полюсов языкового выражения. И не подобает нам смот­
реть свысока на индейца из племени нутка и на тибетца, упрекая
их в материализации значения, представляющегося нам абстрактным
и реляционным, чтобы в свою очередь и англичанин не подвергся
упреку со стороны француза, ощущающего тонкое реляционное раз­
личие между femme blanche ’белая женщина’ и homme blanc ’белый
мужчина’, которое он не находит в более грубозернистых английских
эквивалентах white woman и white man. А африканец из племени
банту, будь он философом, мог бы пойти дальше и счесть странным,
что мы относим к группе II целую категорию — уменьшительность,
которую он определенно ощущает принадлежащей к группе III и
которой он пользуется наряду с множеством других классификаци­
онных значений21 для выражения связей между субъектами/объек-
тами и атрибутами/предикатами наподобие того, как русский или
немец оперируют своими родами, и, пожалуй, даже с еще большей
изощренностью.
Схема распределения значений, как они выражены в языке, есть
скорее скользящая шкала, а не результат философского анализа яв­
лений опыта; поэтому-то мы и не можем сказать наперед, куда
именно отнести данное значение. Иными словами, мы должны отка­
заться от проведения строгой классификации категорий. Какой прок
19 Это оборот классического языка, а не современного разговорного.
20 Совершенно так же, ках в нашем выражении Не паз written books 'Он
написал книги’ нет спецификации большего или меиьшего количества (иемиого,
несколько, много).
21 Таких, как класс лиц, класс животных, класс орудий, аугментативный класс.
106

относить время и наклонение сюда, а число туда, если следующий
язык, который мы привлекаем в поле нашего рассмотрения, относит
время чуточку «ниже* (ближе к полюсу I), а наклонение и число
чуточку «выше* (ближе к полюсу IV). Для той цели, которую мы
себе поставили в нашем общем исследовании вопросов языка, нет
особой надобности и в составлении общего инвентаря типов значений,
обычно находимых в группах II и III и IV: есть слишком много
различных возможностей. Было бы, конечно, интересно показать, ка­
ковы наиболее типичные имя-образующие и глаголо-образующие эле­
менты группы И; в каких различных направлениях могут классифи­
цироваться имена (родовые различия; имена лиц и не-лиц; одушев­
ленные и неодушевленные; нарицательные и собственные; различия
по внешнему виду предметов); как разработаны значения числа
(единственное и множественное; единственное, двойственное и мно­
жественное; единственное, двойственное, тройственное и множествен­
ное; единичное, распределительное и собирательное); какие времен­
ные различия устанавливаются в глаголе или в имени («прошедшее
время*, например, может быть неопределенным прошедшим, ближай­
шим, отдаленным, мифическим, совершенным, предварительным); до
какой степени тонкости развили некоторые языки категорию «вида*22
(вид моментальный, дуративный, континуальный, инцептивный, пре­
рывистый, дуративно-инцептивный, итеративный, моментально-итера­
тивный, дуративно-итеративный, результативный и др.); какие мо­
дальности (наклонения) устанавливаются в глаголе (изъявительное
наклонение, повелительное, возможное, сомнительное, желательное,
отрицательное и множество других)23*****29; какие возможны различения
в категории лица (например, мыслится ли ’we’/ ’мы’ как множест­
венное число от Т /’я’, или же оно столь же отлично от Т /’я\
как и от ’you’/ ’вы’ или ’he’/ ’он’? — оба случая представлены в
конкретных языках; далее, включает ли ’we’/ ’мы’ того, к кому об­
ращена речь, или нет, — «инклюзивная* и «эксклюзивная* формы);
22 Этот термин заимствован из грамматихи славянских яэыхов. Вид указывает
иа способ протекания действия, на характер действия с точки зрения его дли­
тельности. Английское cry ’плакать’ не определено в отношении вида, be crying
’быть плачущим’ — дуративного вида, cry out ’вскрикнуть’— моментального,
burst Into tears ’заплакать’ — инцеппаного, keep crying ’не переставая плакать’ —
континуального, start in crying ’начать плакать' — дуративно-инцептивного, сгу
now and again ’то и дело плакать’ — итеративного, cry out every now and then
или cry In fits and starts ’поплакивать’ — моментально-итеративного. To put on
a coat ’одеться’— моментального вида, to wear a coat ’быть одетым’ — резуль­
тативного. Как явствует из наших примеров, вид в английском языке выражается
системой грамматических форм. Во многих язы ках вид имеет намного большее
значение, чем время, с которым склонен его путать наивный исследователь.
29 Под «модальностями* я разумею не фактическую констатацию, скажем, от­
рицания или неуверенности как таковых, а формальную их выраженность. Есть,
например, языки с разработанным аппаратом отрицательных форм глагола, по­
добно тому как в греческом языке модальность пожелания грамматически выра­
жена оптативом (желательным наклонением).
107

какова общая схема пространственных отношений, так называемых
указательных категорий ( ’этот’ и ’тот’ в бесконечном развитии от­
тенков24; как часто форма выражает источник и характер того знания,
которое лежит в основе сообщения говорящего (есть ли это знание
из личного опыта, или с чужих слов23, или это есть умозаключение);
как выражаются синтаксические отношения в и м е н и (субъектное и
объектное, агентивное, инструментальное, страдательное23; различные
типы «родительного падежа» и косвенно-объектных отношений) и,
соответственно, в глаголе (активность и пассивность; действие и со­
стояние; переходность и непереходность; безличность, возвратность,
взаимность, неопределенность в отношении объекта и многие другие
специальные ограничения в начальной и конечной точках протекания
действия)? Эти детали, как бы ни были существенны многие из них
для понимания «внутренней формы» языка, уступают по своей общей
значимости тем, более коренным различиям, которые обнаруживаются
в установленных нами четырех группах. Для читателя-неспециалиста
совершенно достаточно осознать, что язык стремится к двум полюсам
языкового выражения — к материальному и реляционному содержа­
нию, и что между этими полюсами располагается длинный ряд про­
межуточных значений.
Говоря о словах и различных их формах, мы уже успели кос­
нуться многого из того, что относится собственно к предложению как
целому. У каждого языка есть свой особый метод или особые методы
связывания слов в более крупные единства. Значимость этих методов
находится в определенной зависимости от степени осложненноеTM от­
дельного слова. Чем синтетичкее язык, иначе говоря, чем явственнее*2526
1А. Ср. с. 94.
25 Вследствие такой классификации по источникам осведомленности во многих
языках формы глагола, свойственные, например, повествованию мифического со­
держания, отличаются от форм, обычно употребляемых в повседневном общении.
Мы же либо полагаемся на контекст для различения этих оттенков, либо выра­
жаем их окольным путем, прибегая к дополнительным словам, как, например,
'Не is dead, as I happen to know' 'Насколько мне известно, он умер', ’They say,
he is dead' 'Говорят, что он умер', Не must be dead by the looks of things 'Судя
по всему, он, по-видимому, умер'.
26 Мы говорим: I sleep 'н сплю и I go 'Я иду', совершенно так же, как I
kill him ’Я убиваю его', но Не kills me 'Он убивает меня*. Между тем т е 'меня'
в последнем примере, по меньшей мере, столь же близко психологически к 1 'л'
в I sleep ’Я сплю1, как это последнее к I 'Я ' в I kill him 'Я убиваю его’. Только
формально можем мы классифицировать представление I ’я ’ в I sleep 'я сплю'
как представление действующего субъекта. Собственно говоря, я подчиняюсь си­
лам, находящимся вне моего контроля, совершенно так же, когда я сплю, как
и когда кто-то меня убивает. Многие языки устанавливают ясное различие между
субъектом действия и субъектом состояния U go 'Я иду’ и I kill him ’Я убиваю
его’, в отличие от I sleep 'Я сплю’, I am good ’Я умелый', I am killed 'Я убит’)
или же между транзитивным (переходным) субъектом и интранзитивным (непе­
реходным) субъектом (I kill him 'Я убиваю его’, в отличие от I sleep ’Я сплю’,
I am good ’Я умелый', I am killed 'Я убит', I go 'Я иду’). Субъект непереходный
и субъект состояния могут бьггь или не быть тождественными объекту переходного
глагола.
108

роль каждого слова в предложении указывается его собственными
ресурсами, тем меньше надобности обращаться, минуя слово, к пред­
ложению в целом. Латинское Agit ’Он делает / действует / посту­
пает’ не нуждается в посторонней помощи для установления его места
в предложении. Скажу ли я Agit dominus ’Делает хозяин’ или Sic
femina agit ’Так женщина делает (поступает)’, чистый результат син­
таксического ощущения слова agit практически один и тот же. Оно
может быть только глаголом, предикатом предложения, и может мыс­
литься только как утверждение о действии, которое совершается ли­
цом (или предметом), отличным от тебя или меня. Не так обстоит
дело с таким словом, как английское act. Покуда мы не определили
его роли в предложении, слово act синтаксически беспризорно: одно
дело — They act abominably ’Они поступают отвратительно’, другое
дело — That was a kindly act 'Это был добрый поступок’. В латин­
ском предложении каждый его член уверенно говорит за себя, анг­
лийское же слово, образно говоря, нуждается в услугах своих сото­
варищей. И все же сказать, что достаточно разработанная структура
слова компенсирует внешние синтаксические принципы, было бы
ложной и опасной постановкой вопроса. Элементы слова специфиче­
ским образом соотносятся друг с другом и следуют друг за другом
в строго определенной последовательности. А это равносильно тому,
что слово, состоящее из двух или нескольких элементов, а не только
из одного корневого элемента, есть кристаллизация предложения или
какой-то части предложения, что такая форма, как agit, психологи­
чески27 есть своего рода эквивалент такой формы, как age is ’делай
он’. Ломая, таким образом, стену, разделяющую слово и предложе­
ние, мы вправе спросить: каковы же в конечном счете основные
принципы связывания слова со словом и элемента с элементом, ко­
роче говоря, принципы перехода от обособленных представлений,
символизуемых каждым словом и каждым элементом, ко всему в
целом предложению, соответствующему мысли?
Ответ прост и вытекает из предыдущего изложения. Наиболее
основным и наиболее могучим изо всех связывающих принципов яв­
ляется принцип линейного порядка. Попробуем помыслить какую-то
более или менее конкретную идею, скажем цвета, и присвоим ей
символическое обозначение red ’рыж[ий]’; далее помыслим другую
конкретную идею, скажем лица или предмета, и обозначим ее сим­
волом dog ’пес’; наконец, возьмем третью конкретную идею, ска­
жем действия, и припишем ей символ run ’беж[ать]’. Едва ли воз­
можно поставить рядом эти три символа — Red dog run ’Рыж[ий]
пес беж[ать], чтобы не соотнести их как-то между собой, например,
(The) red dog runs ’Рыжий пес бежит’. Я весьма далек от желания
утверждать, будто суждение всегда рождается таким аналитическим
путем, я только утверждаю, что самый процесс соположения значе­
ний, символа с символом, заставляет нас по крайней мере «ощутить»
27 В конечном счете также и исторически: примерно, age to 'делай тот'.
109

какое-то между ними отношение. К некоторым синтаксическим связям
мы очень чувствительны, например, к определительному отношению
качества (red dog ’рыжий пес’) или к субъектному отношению (dog
run ’пес бежать’), или к объектному отношению (kill dog ’убить
пес’); к другим мы более безразличны, например, к обстоятельствен­
ному отношению (Today red dog run ’Нынче рыжий пес бежать’ или
Red dog to-day run ’рыжий пес нынче бежать’, или Red dog run
to-day 'рыжий пес бежать нынче’ — все такие последовательности
суть эквивалентные суждения или суждения в зародыше). Таким об­
разом, слова и элементы, раз только они поставлены в каком-то
порядке, не только имеют тенденцию к установлению какого-то рода
отношений между собою, но и притягиваются друг к другу в большей
или меньшей степени. Можно предполагать, что именно эта бблыпая
или меньшая степень притягивания и приводит, в конце концов, к
образованию тех крепко спаянных сочетаний элементов (корневой
элемент или корневые элементы плюс один или несколько грамма­
тических элементов), которые мы уже имели случай рассматривать.
По всей видимости, эти сложные слова — не что иное, как поряд­
ковые последовательности, стянувшиеся воедино и выделившиеся из
ряда других порядковых последовательностей и обособленных эле­
ментов в потоке речи. Покуда они еще полны жизни, иначе говоря,
покуда они функциональны в каждом своем элементе, они могут
держаться в психологическом отдалении от своих соседей. Но по
мере того как они утрачивают свою жизненность, они возвращаются
в объятия предложения как целого, и последовательность самостоя­
тельных слов вновь приобретает то значение, которое было частично
перенесено на окристаллизовавшиеся сочетания элементов. Речь та­
ким образом постоянно то усиливает, то ослабляет связи между сво­
ими последовательностями. В высоко интегрированных формах речи
(латинский язык, эскимосский) «энергия» последовательности, в
значительной мере замкнутая внутри сложных словесных образова­
ний, превращается в своего рода потенциальную энергию, которая
не может иногда быть высвобождена в течение тысячелетий. В более
аналитичкых формах речи (китайский язык, английский) эта энергия
подвижна, готова ко всяким услугам, которые мы можем от нее по­
требовать.
Едва ли можно сомневаться в том, что образование устойчивых
групп элементов или сложных слов из тех или иных последователь­
ностей предложения зачастую происходит под определяющим влия­
нием акцентуации. Такое английское слово, как withstand ’противо­
стоять’, было прежде просто словосочетанием with stand, т.е. ’про­
тив28 стоять’, в котором неударяемое наречие неудержимо притяги­
валось к последующему глаголу и теряло свою самостоятельность в
качестве знаменательного элемента. Подобным же образом француз­
28 Относительно with в значении ’против’ ср. немецкое wider ’против’.
110

ское будущее пота irai ’(я) пойду’ есть лишь результат сращения
под воздействием объединяющего ударения первоначально самостоя­
тельных слов ir29 a'i ’to-go I-have’/ ’идти я-имею’. Но ударение не
только связывает или объединяет речевые последовательности, кото­
рые сами по себе предполагают наличие некоторого синтаксического
отношения. Оно вместе с тем есть наиболее естественное средство из
находящихся в нашем распоряжении для подчеркивания языкового
контраста, для выделения ведущего элемента в последовательности,
поэтому мы не должны удивляться тому, что ударение не в меньшей
степени, чем порядковая последовательность, может служить само­
стоятельным символом наличия определенных отношений. Возможно,
что противопоставление таких форм в английском языке, как go'
between ’тот, кто идет посредине’ и to go between’ ( ’идти посреди­
не’), есть явление по своему происхождению вторичное, но имеются
всяческие основания полагать, что аналогичные различения во все
времена имели место в истории языков. Такая последовательность,
как see' man ’видеть человек’, может подразумевать наличие такого
типа отношения, при котором ’видеть’ определяет последующее сло­
во, отсюда —’a seeing man’ / ’видящий человек’ или ’a seen (or
visible) man’/ ’видимый человек’ или же является предикацией по
отношению к этому слову, отсюда ’the man sees’/ ’Человек видит’
или ’the man is seen’/ ’Человек видим’, тогда как сочетание вроде
see man' ’видеть человек’ может указывать, что слово под ударением
некоторым образом ограничивает применение первого слова, скажем
в качестве прямого объекта, отсюда ’to see a man’ ’видеть человека’
или ’(Не) sees the man’ ’(Он) видит человека’. Такие чередования
типов отношения, символизуемые различием в ударении, играют су­
щественную роль и часто встречаются во многих языках30.
Видеть в порядке слов и в акцентуации первичные способы вы­
ражения всех синтаксических отношений и рассматривать нынешнюю
реляционную значимость, присущую отдельным словам и элементам,
как явление вторичное, обусловленное переносом на них новых зна­
чений, — гипотеза, хотя и несколько рискованная, но все же не
лишенная некоторой обоснованности. Так, мы можем предполагать,
что латинское -т (окончание винительного падежа) в таких словах,
как, например, feminam ’женщину’, dominum ’хозяина’ и civem
’гражданина’, первоначально31 не указывало на то, что ’женщина’,
’хозяин’ и ’гражданин’ в данном предложении связаны с глаголом
объектным отношением, а означало нечто гораздо более конкретное32,
Ср. латинское ire ’идти’; ср. также наше выражение I have to go ’Я имею
пойти’, т.е. должен пойти.
т° В китайском не меньше, чем в английском.
31 Под словом «первоначально* я, конечно, разумею эпоху, предшествующую
тому самому раннему состоянию индоевропейских языков, которое мы можем
восстанавливать сравнительным методом.
32 Возможно, что оно служило элементом, обозначающим принадлежность име­
ни к какому-то классу.
111

а объектное отношение выражено было позицией или акцентировкой
слова (корневого элемента), непосредственно предшествующего эле­
менту -т; лишь в дальнейшем, по мере постепенного ослабления сво­
его более конкретного значения, это -т приняло на себя синтакси­
ческую функцию, первоначально ему не принадлежавшую. Такого
рода эволюцию посредством переноса можно проследить во многих
случаях. Так, предлог o f в такой английской фразе, как the law of
the land 'закон страны', в настоящее время столь же бесцветен по
своему содержанию, является таким же чисто реляционным показа­
телем, как и суффикс «родительного* падежа -is в латинском lex
urbis 'закон города'. Мы знаем, однако, что первоначально этот пред­
лог был наречием, по своему значению достаточно конкретным33, оз­
начавшим 'прочь, в направлении от', и что синтаксическое отношение
первоначально выражалось падежной формой34 второго имени. По­
скольку падежная форма утратила свою значимость, функция ее была
перенята наречием. Если бы в самом деле оправдалось наше пред­
положение о том, что выражение всякого рода синтаксических отно­
шений, в конце концов, можно возвести к этим двум обязательным
динамическим характеристикам речи — к порядковой последователь­
ности и ударению35 — из этого следовало бы следующее принципи­
альное положение: все реальное содержание речи, заключающееся в
потоке произносимых гласных и согласных звуков, первоначально
ограничено было сферой конкретного; отношения не выражались пер­
воначально посредством внешних форм, но подразумевались и уста­
навливались при помощи линейного порядка и ритма. Иными сло­
вами, отношения ощущались интуитивно и могли только «просачи­
ваться* при посредстве динамических факторов, которые сами по
себе воздействуют на интуицию.
Есть один особый способ выражения отношений, столь часто по­
лучавший развитие в истории языка, что мы должны несколько на
нем задержаться. Это способ «согласования*, или схожей сигнали­
зации. Он основан на том же принципе, что и пароль или этикетка.
Все лица или предметы, отзывающиеся на одинаковый пароль или
одинаково заштампованные, признаются тем самым как-то между со­
бою связанными. Раз они отмечены печатью своей связанности, не­
важно, где соответствующие слова находятся и как они себя ведут
в предложении; мы знаем, что они между собою соотносятся. Мы
знакомы с принципом согласования по фактам языков латинского и
греческого. Многие из нас изумлялись таким надоедливым рифмова­
ниям, как, например, Vidi ilium bonum dominum 'Я увидел того
доброго хозяина’ или quarem dearum saevarum ’из каковых строгих
33 Ср. параллельное ему исторически наречие off ’прочь’.
34 Эта форма была, в конечном счете, формой «отложительного» падежа (аб-
лаЗДва>- «.
30 По всей видимости, сюда же наряду с ударением следует относить и инто­
нацию.
112

богинь’. Существенным в приеме согласования является не звуковой
отголосок как таковой, выступает ли он в виде рифмы или аллите­
рации36, хотя, впрочем, в своих наиболее типичных и первоначальных
формах согласование почти всегда сопровождается звуковым повто­
ром. Сущность принципа согласования заключается попросту в том,
что слова (элементы), между собою соотносящиеся, в особенности
если они синтаксически равноценны или же связаны одинаковым об­
разом с другим словом или элементом, внешне отмечаются одина­
ковыми или функционально равнозначащими аффиксами. Примене­
ние этого принципа значительно разнится в зависимости от духа каж­
дого конкретного языка. В латинском и греческом, например, имеется
согласование между именем и определяющим словом (прилагатель­
ным или указательным словом) в отношении рода, числа и падежа,
между глаголом и субъектом — только в отношении числа, а между
глаголом и объектом согласование отсутствует.
В языке чинук имеются в наличии более многообразные типы согла­
сования между именем в функции субъекта или объекта и глаголом. Каж­
дое имя классифицируется по трем категориям: мужской род, женский
род, средний род37, двойственное число и множественное числа. Слово ’жен­
щина’ —женского рода, 'песок' —среднего, ’стол’ —мужского. Поэтому, если
я хочу сказать 'Женщина кладет песок на стол’, я должен приставить к
глаголу определенные классные или родовые префиксы, согласуемые с
соответствующими именными префиксами. Таким образом, получается
предложение: ’Артикль (жен.)-женщина она (жен.)-эго (ср.)-это (муж.)-
на-класть артикль (ср.)-песок артикль (муж.)-стол’. Если про ’песок’
желательно сообщить, что его ’много’, а про ’стол’ — что он ’большой’,
эти новые идеи выражаются как абстрактные имена, каждое с присущим
ему классным префиксе»« ( ’много’ среднего или женского рода, ’большой’ —
мужского) и с притяжательным префиксом, относящимся к определяемому
имени. Прилагательное, таким образом, взывает к имени, а имя — к глаго­
лу. Предложение ’Женщина кладет много песка на большой стол’ при­
мет, следовательно, такой вид: 'Артикль (жен.)-женщина она (жен.)-это
(ср.)-это (муж.)-на-класть артикль (жен.)-того (ср.)-многость артикль
(ср.)-песок артикль (муж.)-того (муж.)-великость артикль (муж.)-стол\
Отнесение слова ’стол’ к мужскому роду повторяется, таким образом,
трижды — в имени, в прилагательном и в глаголе. В языках банту38
принцип согласования действует весьма схоже с тем, что мы видим в
языке чинук. В этих языках имена тоже классифицируются по множеству
36 Как в языках банту или чинук.
37 Пожалуй, лучше сказать «общий род». Чинукский «средний род» может отно­
ситься к лицам, как и к вещам, он может также употребляться в отношении множе­
ственного числа. «Мужской род» и «женский род», как это имеет место и по-немецки
и ПО-француэски, охватывают большое количество неодушевленных имен.
96 На них говорят в большей части южной половины Африки, а на языке
чинук, распадающемся на несколько диалектов, — в долине нижнего течения р.
Колумбии. Поразительно видеть, как человеческий ум дошел до одинаковых форм
выражения в двух столь не связанных исторически районах.
ИЗ

категорий и соотносятся с прилагательными, указательны ми и относи­
тельными местоимениями и глаголами посредством префиксальных эле­
ментов, указывающих на классную принадлежность и образующих
сложную систему согласований. В таком предложении, как 'Тот свире­
пый лев, который приходил сюда, околел’, класс, к которому относится
’лев’ и который можно назвать классом животных, будет называться при
помощи согласующихся префиксов не менее шести раз — в указательном
местоимении («тот»), в определяющем прилагательном, в самом имени,
в относительном местоимении, в субъектном префиксе глагола придаточ­
ного предложения и в субъектном префиксе глагола главного предложе­
ния ( ’околел’). В этом настойчивом стремлении внешне выражать связи
слов между собою мы узнаем тот же дух, что царит в лучше нам знакомом
латинском словосочетании ilium bonum dominum ’того доброго хозяина'.
В психологическом отношении способ порядковой последовательно­
сти и акцентуации, с одной стороны, и согласования, с другой, находятся
на противоположных полюсах. Тогда как первые два основаны на подра­
зумевании, на остроте языкового чутья, метод согласования боится ма­
лейшей двусмысленности, стремится повсюду наклеивать свои не вызы­
вающие сомнений ярлычки. Там, где господствует согласование, прояв­
ляется тенденция не считаться с порядком слов. В языках латинском и
чинук самостоятельные слова свободны в отношении позиции, в языках
банту — в несколько меньшей степени. Однако, как в языке чинук, так
и в языках банту средства согласования и порядковой последовательно­
сти в равной мере важны для различения субъекта и объекта, поскольку
классные префиксы в глаголе относятся к субъекту, объекту или косвен­
ному объекту в зависимости от позиции, которую они занимают один по
отношению к другому. Это опять же приводит нас к тому знаменательно­
му факту, что линейный порядок в каждом языке в той или иной мере
выступает в качестве наиболее фундаментального средства выражения
синтаксических отношений.
Внимательный читатель, вероятно, изумлен, что мы до сих пор
столь мало уделяли внимания пресловутым «частям речи». Причину
этого искать недалеко. Наша условная классификация слов по частям
речи есть лишь смутное, колеблющееся приближение к последова­
тельно разработанному инвентарю опыта. Начать с того, что мы во­
ображаем, будто все «глаголы» обязательно имеют отношение к дей­
ствию как таковому, будто «имя» есть название какоГо-то определен­
ного предмета или лица, вид которого ум может себе представить,
будто все качества непременно выражаются той группой слов, кото­
рую мы покрываем термином «прилагательные». Но достаточно об­
ратиться к нашему словарю, чтобы обнаружить, что части речи да­
леко не соответствуют такому упрощенному анализу действительно­
сти. Мы говорим: It is red ’Это (есть) красное’ и определяем red
’красное’ как качественное слово или прилагательное. Нам показа­
лось бы странным представить себе такой эквивалент высказывания
is red ’(есть) красное’, в котором все сказуемое (прилагательное и
глагол-связка) мыслилось бы как глагол, совершенно так же как мы
114

считаем глаголами такие слова, как extends ’протягивает’ или lies
’лежит’, или sleeps ’спит’. Но стоит нам «дуративное» представление —
представление о длительном наличии красного цвета — заменить
идеей становления или перехода из одного состояния в другое, как
мы, минуя параллельные формы: It becomes red 'Это становится крас­
ным’, It turns red ’Это превращается в красное’, можем попросту сказать
It reddens ’Это краснеет’. Никто не станет отрицать, что reddens ’крас­
неет’ — такой же добропорядочный глагол, как sleeps ’спит’ или даже
walks ’идет’, а между тем It is red ’Это (есть) красное’ относится к
It reddens ’Это краснеет’ примерно так же, как Не stands ’Он стоит’
относится к Не stands up 'Он встает’ или Не rises ’Он подымается’.
То, что мы не можем сказать: It reds 'Это краснит’ в смысле It is red
’Это (есть) красное’, объясняется лишь специфическими особенностями
нашего языка и вообще индоевропейских. Есть сотни языков, на кото­
рых так выразиться можно. Более того, есть много таких языков, в
которых то, что мы назвали бы прилагательным, может быть выражено
только посредством образованного от глагола причастия. Red ’красный’
в таких языках есть лишь производное — being red ’сущий красным’,
подобно тому как наши sleeping ’спящий’ или walking ’идущий’ суть
производные от первичных глаголов.
Подобно тому как мы можем оглаголить идею качества в таких слу­
чаях, как, например, reddens ’краснеет’, мы можем представить себе ка­
чество или действие и в виде вещи. Мы говорим о height of a building
'высоте дома’, или о the fall of an apple ’падении яблока’, как будто бы
эти идеи были вполне параллельны таким, как the roof of a building
’крыша дома’ или the skin of an apple ’кожура яблока’, забывая, что
высота, падение (выраженные именами) не перестали указывать на ка­
чество и действие, хотя мы и заставили их как бы говорить голосом пред­
метов. Совершенно так же, как есть языки, выражающие наши прилага­
тельные глаголами, есть и такие, которые выражают их именами. В языке
чинук, как мы видели, ’the big table’/ ’большой стол’ будет ’the-table
its-bigness’/ ’стол его-великость’, а в тибетском та же идея может быть
выражена через ’the table of bigness’/ 'стол великости’, весьма схоже с
тем, как мы вместо a rich man ’богатый человек’ можем сказать a man
of wealth ’человек богатства’ [ср.русск. умный человек — человек боль­
шого ума. — Прим, перев.].
Но нет ли таких определенных идей, которые нельзя выразить
иначе, как путем таких-то и таких-то частей речи? Что может быть
сделано с таким словечком, как to ’к’, в предложении Не came to
the house ’Он подошел к дому’? Однако, мы можем сказать: Не
reached the house ’Он достиг дома’, вовсе устраняя предлог и при­
давая глаголу оттенок, включающий идею пространственного отноше­
ния, выражаемого словечком to ’к ’. Но попробуем настаивать на
самостоятельном выражении идеи пространственного отношения. Бу­
дем ли мы тем самым вынуждены держаться за наш предлог? Ни­
сколько, мы можем превратить его в имя. Мы можем сказать нечто
вроде следующего: Не reached the proximity of the house ’Он достиг
115

близости дома’ или Не reached the house-locality ’Он достиг место­
расположения дома’. Вместо Не looked into the glass ’Он взглянул
в зеркало’ можно было бы сказать: Не scrutinized the glass-interior
’Он обозрел внутренность зеркала’. Такие выражения в нашем языке
кажутся напыщенными, так как они не вполне естественно подходят
под наши формальные шаблоны, но в других языках мы постоянно
находим, что пространственные отношения выражаются именно таким
путем. Иначе говоря, пространственное отношение номинализуется.
Продолжая в том же духе, мы можем рассматривать различные части
речи и показать, что они не только тесно примыкают одна к другой,
но и в поражающей степени превращаемы реально одна в другую.
Конечным результатом такого рассмотрения будет очевидная уверен­
ность в том, что «часть речи» отражает не столько наш интуитивный
анализ действительности, сколько нашу способность упорядочивать
эту действительность в многообразные формальные шаблоны. Часть
речи вне налагаемых синтаксической формой ограничений есть как
бы блуждающий огонек. Поэтому никакая логическая схема частей
речи — их число, характер и разграничение — не представляет ни
малейшего интереса для лингвиста. У каждого языка своя схема. Все
зависит от формальных размежеваний, наличествующих в нем.
И все-таки мы не должны заходить слишком далеко. Нельзя за­
бывать, что речь состоит из последовательности суждений. При этом
различение субъекта и предиката имеет столь фундаментальное зна­
чение, что подавляющее большинство языков специально его подчер­
кивает, создавая своего рода формальную преграду между этими дву­
мя частями суждения. Субъект высказывания есть имя. Поскольку
чаще всего субъектом высказывания является либо лицо, либо вещь,
имена группируются вокруг конкретных значений данного типа. По­
скольку то, что предицируется субъекту, обычно есть деятельность
(activity) в широчайшем смысле этого слова, переход от одного со­
стояния бытия к другому, — формы, выделенные для надобностей
предикации, иначе говоря глаголы, группируются вокруг значений,
связанных с деятельностью. Какой бы неуловимый характер ни но­
сило в отдельных случаях различение имени и глагола, нет такого
языка, который вовсе бы пренебрегал этим различением. Иначе об­
стоит дело с другими частями речи. Ни одна из них для жизни
языка не является абсолютно необходимой39.
39 В языке яна имя н глагол достаточно явственно различаются, хотя, впрочем,
у них есть некоторые общие черты, сближающие их между собою в большей
степени, чем нам это представляется возможным. Других же частей речи, собст­
венно говоря, нет. Наше прилагательное неотличимо от глагола. То же самое
можно сказать о числительном и вопросительном местоимении (напр., ’быть
чем?’), некоторых «союзах» и наречиях (напр., to be and ’быть и’ и to be
not ’быть не’; говорится: and-past-I go ’и-(прош.вр.)-я идти’, т.е. and I went ’и
я пошел’). Наречия и предлоги — либо имена, либо просто деривационные гла­
гольные аффиксы.

VI. Типы языковой структуры
До сих пор, разбирая вопросы языковой формы, мы касались лишь
отдельных слов и отношений между словами в предложениях. Мы не
подходили к отдельным языкам в целом, не ставили вопроса, к какому
общему типу они относятся. Мимоходом нам приходилось отмечать, что
один язык может достигать крепко слаженного синтеза в такой области,
где другой язык довольствуется более аналитичным, поштучным исполь­
зованием своих элементов, или что в одном языке синтаксические отно­
шения являются в чистом виде, тогда как в другом они комбинируются с
некоторыми другими представлениями, заключающими в себе нечто кон­
кретное, сколь бы абстрактными они ни ощущались на практике. Таким
путем мы имели возможность извлечь некоторое указание на то, что сле­
дует разуметь, когда мы говорим об общей форме того или другого языка,
ибо каждому, кто вообще думал об этом вопросе или хоть немного почув­
ствовал дух какого-либо иностранного языка, должно быть ясно, что в
основе каждого языка лежит как бы некоторая базисная схема (basic
plan), что у каждого языка есть свой особый покрой. Этот тип, или ба­
зисная схема, или «гений» языковой структуры, есть нечто гораздо более
фундаментальное, нечто гораздо глубже проникающее в язык, чем та или
другая нами в нем обнаруживаемая черта. О природе языка мы не можем
составить себе адекватное представление при помощи простого перечис­
ления различных фактов, образующих его грамматику. Переходя от ла­
тинского языка к русскому, мы чувствуем, что приблизительно тот же
горизонт ограничивает наши взоры, и это несмотря на то, что сменились
ближайшие, знакомые нам придорожные вехи. Когда мы подходим к
английскому языку, нам начинает казаться, что окрестные холмы стали
несколько более плоскими, и все же общий характер пейзажа мы узнаем.
Но когда мы дошли до китайского языка, оказывается, что над нами сияет
совершенно иное небо. Переводя эти наши метафоры на обычный язык,
мы можем сказать, что все языки друг от друга отличаются, но некоторые
отличаются значительно более, чем другие, а это равносильно утвержде­
нию, что возможно разгруппировать их по морфологическим типам.
Собственно говоря, мы наперед знаем, что невозможно установить
ограниченное количество типов, с полным учетом в них всех особенностей
тех тысяч языков и диалектов, на которых говорит человечество. Подобно
всем прочим человеческим установлениям, речь слишком изменчива и
117

слишком неуловима, чтобы подчиняться вполне непреложной классифи­
кации. Даже применяя до самых мелочей разработанную классифика­
цию, мы можем быть вполне уверены, что многие языки придется насиль­
но подгонять под тот или иной тип. Для того чтобы вообще включить их
в схему, окажется необходимым переоценить значимость того или иного
их признака или пренебречь временно некоторыми противоречиями в их
механизме. Но доказывает ли трудность классификации бесполезность
этого занятия? Я этого не думаю. Было бы чересчур просто сложить с
себя бремя созидательной работы мысли и встать на ту точку зрения, что
у каждого языка своя единственная в своем роде история и, следователь­
но, своя уникальная структура. Такая точка зрения выражает лишь пол­
правды. Подобно тому как схожие социальные, экономические и религи­
озные установления выросли на разных концах мира из различных исто­
рических антецедентов, так и языки, идя разными путями, обнаруживали
тенденцию совпасть в схожих формах. Более того — историческое изу­
чение языков вне всяких сомнений доказало нам, что язык изменяется не
только постепенно, но и последовательно, что он движется неуправляемо
от одного типа к другому и что сходная направленность движения наблю­
дается в самых отдаленных друг от друга уголках земного шара. Из этого
следует, что неродственные языки сплошь да рядом самостоятельно при­
ходят к схожим морфологическим системам. Поэтому, допуская наличие
сравнимых типов, мы вовсе не отрицаем специфичности исторического
процесса; мы только утверждаем, что под покровом внешнего хода исто­
рии действуют могущественные движущие силы, направляющие язык
(как и другие продукты социальной жизни) к сбалансированным моде­
лям, иными словами, к типам. Мы, как лингвисты, удовлетворимся кон­
статацией, что эти типы существуют и что некоторые процессы в жизни
языка направлены на их изменение. Почему же образуются схожие типы
и какова природа тех сил, которые их создают и разрушают? Вот вопро­
сы, которые легче задать, чем на них ответить. Быть может, психологам
будущего удастся вскрыть конечные причины образования языковых ти­
пов.
Приступая к самой работе по классификации языков, мы сразу же
убеждаемся, что это дело нелегкое. Предлагалось уже много разнообраз­
ных классификаций, и во всех них заключены ценные элементы, но ни
одна из них не является вполне удовлетворительной. Классификации эти
не столько охватывают известные нам языки, учитывая их особенности,
сколько втискивают их в свои узкие, негибкие рамки. Затруднения при
классификации возникают разного рода. Во-первых (и это самое глав­
ное), трудным оказывается избрать точку зрения. На какой основе сле­
дует классифицировать? Язык представляется нам столь многогранным,
что мы легко можем сбиться с толку. И достаточно ли одной точки зре­
ния? Во-вторых, опасно делать обобщения, исходя из материала отобран­
ных в ограниченном количестве языков. Привлечь к рассмотрению толь­
ко языки, скажем, латинский, арабский, турецкий, китайский и, быть
может, про запас еще эскимосский или сиу, — значит обречь себя на
неудачу. Мы не вправе предполагать, что небольшой выборки экзотиче­
118

ских типов достаточно для дополнения тех немногих более нам близких
языков, в которых мы непосредственнее заинтересованы. В-третьих, гу­
бительным для лингвистов было их стремление к единой простой форму­
ле1. Есть нечто неотразимое в таком методе классификации, при котором
в основу кладутся два полюса, — к примеру сказать, языки китайский и
латинский, — и к этим двум полюсам подгоняется все, что только оказы­
вается возможным, а все прочее отбрасывается к некоему «переходному
типу». Отсюда ведет свое происхождение поныне популярная классифи­
кация языков на «изолирующие», «агглютинативные» и «флективные».
Иногда языки американских индейцев выделяются особо в своеобразный
«полисинтетический» арьергард агглютинативных языков. Употребление
всех этих терминов может быть оправдано, но, пожалуй, не в том смысле,
в каком ими обычно пользуются. Во всяком случае, представляется весь­
ма затруднительным все известные языки распределить по вышеуказан­
ным группам хотя бы потому, что группы эти взаимно не исключают друг
друга. Язык может одновременно быть и агглютинативным, и флектив­
ным, или флективным и полисинтетическим, или даже полисинтетиче­
ским и изолирующим, как это мы увидим несколько ниже.
Есть еще и четвертая причина, почему предпринимавшиеся классифи­
кации языков в общем оказались бесплодными. Изо всех причин эта,
вероятно, более всего способствовала затемнению вопроса. Эго — эволюци­
онистский предрассудок, просочившийся в социальные науки к середине
прошлого столетия и только теперь начинающий терять свою тираниче­
скую власть над нашими умами. Переплетаясь с этим научным предрас­
судком и в значительной мере упреждая его, был и другой предрассудок,
более человеческого свойства. В своем огромном большинстве лингвисты-
теоретики сами говорили на языках одного и того же определенного типа,
наиболее развитыми представителями которого были языки латинский и
греческий, изучавшиеся ими в отроческие годы. Им ничего не стоило
поддаться убеждению, что эти привычные им языки представляют собою
«наивысшее» достижение в развитии человеческой речи и что все прочие
языковые типы — не более чем ступени на пути восхождения к этому
избранному «флективному» типу. Все, что согласовывалось с формаль­
ной моделью санскрита, греческого языка, латыни и немецкого, прини­
малось как выражение «наивысшего» типа, все же, что от нее отклоня­
лось, встречалось неодобрительно как тяжкое прегрешение или, в лучшем
случае, рассматривалось как интересное отступление от нормы2. Несом­
1 По возможности триединой.
2 Один прославленный американский специалист по вопросам культуры и язы­
ка во всеуслышание изрек, что, по его мнению, как бы ни уважать говорящих на
агглютинативных языках, все же для «флективной» женщины преступно выйти
замуж за «агглютинативного» мужчину. Как будто ставились на карту колоссальные
духовные ценности! Поборники «флективных» языков привыхли гордиться даже
иррациональностями латинского и греческого языков, за исключением случаев, когда
им оказывается угодным превозносить глубоко «логический» характер этих языков.
Между тем трезвая логика турецкого или китайского языка оставляет их равно­
душными. К великолепным иррациональностям и формальным сложностям многих
«диких» языков у них сердце не лежит. Сентименталисты — народ трудный!
119

ненно, что всякая классификация, исходящая из предвзятых оценок или
же работающая на удовлетворение чувства, обрекает себя на ненаучность.
Лингвист, настаивающий на том, что латинский морфологический тип,
вне всякого сомнения, знаменует наивысший уровень языкового разви­
тия, уподобляется тому зоологу, который стал бы рассматривать весь
органический мир как некий гигантский заговор для выращивания ска­
ковой лошади или джерсейской коровы. В своих основных формах язык
есть символическое выражение человеческой интуиции. Она может офор­
мляться на сотни различных ладов, безотносительно к материальной раз­
витости или отсталости народа, пользующегося данными речевыми фор­
мами и, как правило (о чем даже едва ли стоит говорить), их не осозна­
ющего. Поэтому, если мы стремимся понять язык в его истинной сущно­
сти, мы должны очистить наш ум от предвзятых «оценок»3 и приучить
себя взирать на языки английский и готтентотский с одинаково холод­
ным, хотя и заинтересованным, беспристрастием.
Вернемся к нашему первому затруднению. Какую точку зрения
примем мы для нашей классификации? После всего того, что мы в
предыдущей главе сказали о грамматической форме, должно быть
ясно, что мы уже не можем теперь противопоставлять языки, име­
ющие форму и не имеющие формы, чем охотно грешили некоторые
прежние авторы. Всякий язык может и должен выражать основные
синтаксические отношения, даже если в его словаре и не представлено
ни одного аффикса. Из этого мы заключаем, что всякий язык есть
оформленный язык. Если не принимать во внимание выражение чи­
стых отношений, язык может, конечно, быть «бесформенным», бес­
форменным в механическом и, скорее, поверхностном смысле, т.е.
не знать употребления не-корневых элементов. Иногда делались по­
пытки сформулировать языковые различия на основе понятия «внут­
ренней формы». Например, в китайском языке нет формальных эле­
ментов в чистом виде, нет «внешней формы», но в нем обнаружи­
вается острое чувство отношений в смысле различения субъекта и
объекта, определения и предиката и т. д. Иными словами, в нем
есть «внутренняя форма» в том же самом смысле, как и в латинском,
хотя внешне он язык «бесформенный», а латинский — внешне «фор­
мальный». С другой стороны, предполагается, будто есть языки4,
основных отношений по-настоящему не фиксирующие и довольству­
ющиеся более или менее тщательным выражением материальных
3 Я разумею оценки формы как таковой. Обладает ли язык или не обладает
обширным и удобным словарем — вопрос иного порядка. Действительный объем
словаря данного языка в данное время ие представляет реального интереса для
лингвиста, ибо все языки располагают ресурсами для создания новых слов, стоит
только возникнуть надобности в них. Далее, нас ни в малейшей степени не
волнует вопрос о том, обладает ли данный язык большой практической ценно­
стью и служит ли он орудием великой культуры. Все эти соображения, как бы
они ни были важны с других точек зрения, не имеют никакого отношения к
сальной ценности.
Напр., малайский, полинезийские.
120

идей, порою даже с чрезмерным показом «внешней формы», а ус­
тановление чистых отношений возлагающие на догадку по контексту.
Я определенно склоняюсь к мнению, что это предположение о «внут­
ренней бесформенности» некоторых языков есть иллюзия. Вполне,
конечно, возможно, что в этих языках отношения выражаются не
такими же нематериальными средствами, как в китайском, и не так,
как в латинском5, или что принцип порядка слов подвержен в них
большим колебаниям, чем в китайском, или же что тенденция к
сложным деривациям освобождает язык от необходимости выражать
некоторые отношения теми явными средствами, к которым в подо­
бных случаях прибегает язык более аналитический6. Из всего этого
вовсе не следует, будто в данных языках нет настоящего ощущения
этих базовых отношений. Мы поэтому не сможем применять термин
«внутренняя бесформенность» иначе, как в том весьма видоизменен­
ном смысле, что синтаксические отношения могут фузионно совме­
щаться с иными типами значений. К этому классификационному кри­
терию нам придется вернуться несколько позже.
Более оправданной была бы классификация, которая основана на наи­
более типичных формальных процессах7, представленных в данном язы­
ке. Языки, в которых слово всегда отождествляется с корневым элемен­
том, окажутся выделенными в «изолирующую» группу в противовес тем
языкам, которые либо аффигируют модифицирующие элементы (аффи-
гирующие языки), либо обладают способностью менять значение корне­
вого элемента посредством внутренних изменений (редупликация; чере­
дования гласных и согласных; изменения в долготе/силе (quantity), уда­
рении и интонации). Языки последнего типа могут быть не без некоторого
основания названы «символическими»8. Аффигирующие языки, естест­
венно, должны распасться на такие, где преобладает префиксация, на­
пример, банту или тлингит, и такие, где преимущественно или исключи­
тельно господствует суффиксация, например, эскимосский, алгонкинские
и латинский. Но эта четырехчленная классификация (языки изолирую­
щие, префиксальные, суффиксальные, символические) наталкивается на
два существенных затруднения. Во-первых, большинство языков попада­
5 Где, как мы видели, синтаксические отношения отнюдь не свободны от при­
меси конкретности.
6 Весьма схоже с тем, как английское cod-liver oil 'рыбий жир' {букв, 'тре­
ска-печень-жир’) до некоторой степени обходит задачу явного выражения отно­
шений между тремя именами. Ср. по контрасту франц. huile de foie de morue
(букв, ’жир от-печень от-треска’).
1 См. главу IV.
8 Есть, по-видимому, реальная психологическая связь между символизацией и
такими значащими чередованиями, как drank ’пью’, drank ’пил’, drunk ’пьяный’
или китайск. mai (с восходящим тоном) ’покупать’ и mai ( с нисходящим тоном)
'продавать*. Неуправляемая тенденция к символизации справедливо подчеркива­
ется в новейшей психологической литературе. По моему личному ощущению,
переход от sing 'пою’ к sang 'пел* по производимому им ощущению вполне
тождествен чередованию символических цветов, напр., зеленого — символ без­
опасности, красного — символ опасности. Но мы, возможно, весьма разнимся в
силе, с которой мы ощущаем символизацию в языковых менах такого типа.
121

ет в более чем одну из перечисленных групп. Так, например, семитские
языки одновременно и префиксальные, и суффиксальные, и символиче­
ские. Во-вторых, классификация эта в чистом своем виде представляется
поверхностной. Она связывает воедино языки, по своему духу резко раз­
личающиеся, на основании только некоторого внешнего формального
сходства. Совершенно очевидно, что пропасть отделяет префиксальный
язык типа кхмерского с его префиксами (и инфиксами), используемыми
только для выражения деривационных значений, от языков банту, где
префиксальные элементы имеют широчайшее применение в качестве сим­
волов синтаксических отношений. Ценность этой классификации значи­
тельно повышается, если ее использовать лишь применительно к выра­
жению реляционных значений9. В этом модифицированном виде мы вер­
немся к ней, используя ее в качестве вспомогательного критерия. Мы
увидим, что термины «изолирующий», «аффиксальный» и «символиче­
ский» реально значимы. Но вместо различения языков префиксальных и
суффиксальных, как мы увидим, гораздо целесообразнее проводить дру­
гое противопоставление, в основе которого лежит относительная сила свя­
занности аффиксальных элементов с ядром слова10.
Можно воспользоваться также другой достаточно полезной систе­
мой противопоставлений, но и на нее нельзя полагаться всецело,
чтобы опять же не сделать нашу классификацию поверхностной. Я
имею в виду понятия «аналитического», «синтетического» и «пол­
исинтетического» типов. Эти термины говорят сами за себя. Анали­
тический язык либо вовсе не соединяет значения в составе цельных
слов (китайский), либо прибегает к этому в скромных размерах (ан­
глийский, французский). В аналитическом языке главенствующую
роль играет предложение, слово же представляет меньший интерес.
В синтетическом языке (латинский, арабский, финский) значения
более тесно между собою связаны, слова обставлены богаче, но вместе
с тем обнаруживается общая тенденция ограничивать более узкими
9 Чисто или «конкретно-реляционных». См. главу V.
10 Несмотря иа мою неохоту подчеркивать различие между префиксальными и
суффиксальными языками, мне все-таки кажется, что за ним стоит бблыпая ре­
альность, чем обычно думают лингвисты. Мне представляется, что есть психоло­
гически довольно существенное отличие между языком, наперед устанавливающим
формальный статус корневого элемента, еще до того, как он назван (а это и
есть то, что свойственно языкам тликгит, чинук н банту), и таким языком, ко­
торый начинает с конкретного ядра слова, а статус этого ядра определяет рядом
последующих ограничений, каждое из коих урезывает в некоторой степени то
общее, что предшествует. Сущность первого метода таит в себе нечто как бы
диаграммное или архитектурное, второй же есть метод досказывают задним чис­
лом. В наиболее разработанных префиксальных языках слово производит на нас
впечатление как бы кристаллизации неустойчивых элементов, слова же типичных
суффигирующих языков (турецкого, эскимосского, нутка) суть «определяющие»
образования, в которых каждый прибавляемый элемент по-своему определяет фор­
му каждого нового целого. На практике столь трудно приложить эти едва уло­
вимые, хотя и важные различия, что в элементарном исследовании нет иного
выхода, как пренебречь ими.
122

рамками степень конкретной значимости отдельного слова. Полисин­
тетический язык, как показывает самое название, синтетичен еще в
большей степени. Слова в нем до крайности осложнены. Значения,
которые мы никогда бы не подумали трактовать как подчиненные,
символизуются деривационными аффиксами или «символическими»
изменениями корневого элемента, а наиболее абстрактные понятия,
включая синтактические отношения, также могут быть выражены в
слове. В полисинтетическом языке нет никаких новых принципов,
примеры которых не были бы уже представлены в более известных
синтетических языках. Полисинтетический язык относится к синте­
тическому примерно так же, как синтетический к аналитическому
языку такого типа, как английский11. Все три термина — чисто ко­
личественного и относительного порядка; иначе говоря, язык может
быть «аналитичным» под одним углом зрения, «синтетичным» — под
другим. Мне думается, что термины эти более полезны для опреде­
ления некоторых тенденций развития (drifts) языка, нежели в каче­
стве абсолютных показателей. Часто бывает весьма поучительным об­
ратить внимание на то, что язык в течение своей истории становился
все более и более аналитичным или же что он обнаруживает при­
знаки, по которым можно судить о его постепенной кристаллизации
от простой аналитической основы до высоко развитой синтетической
формы12.
Теперь мы подходим к различию между «флективным» языком
и «агглютинативным». Как я уже отмечал, такое противопоставление
является полезным и, более того, необходимым, но оно обычно за­
темнялось множеством всяких несообразностей и бесполезными уси­
лиями покрыть этими терминами все многообразие языков, за иск­
лючением тех, которые, подобно китайскому, носят явно изолирую­
щий характер. Значение, которое всего лучше вкладывать в термин
«флективный», может быть вскрыто путем беглого рассмотрения не­
которых базисных черт языков латинского и греческого, которые
всегда считались характерными для флективных языков. Прежде все­
го, бросается в глаза, что эти языки более синтетические, чем ана­
литические. Но это еще не дает нам многого. По сравнению с мно­
гочисленными другими языками, похожими на них по своим общим
структурным характеристикам, латинский и греческий не так уже
синтетичны; с другой стороны, их нынешние потомки, итальянский
11 Впрочем, английский язык аналитичек только по своей тенденции. По срав­
нению с французским он все еще гораздо сиктетичнее, по крайней мере в неко­
торых отношениях.
*2 Первый процесс усматривается в языках английском, французском, датском,
тибетском, китайском и во множестве других. Вторая тенденция, мне кажется,
может быть доказана в отношении некоторых американских индейских языков,
например чинук, кавахо. Под их нынешней умеренно полисинтетической формой
скрывается аналитическая подоснова, которая в одном случае может быть при­
мерно охарактеризована как подобная английской, в другом случае — как подобная
тибетской.
123

и новогреческий, хотя и гораздо аналитичнее13 их, все же не столь
далеко отошли от них в структурном отношении, чтобы быть зачис­
ленными в совершенно особую языковую группу. Флективный язык,
на этом мы должны настаивать, может быть и аналитическим, и
синтетическим, и полисинтетическим.
Техника языков латинского и греческого — техника аффиксации,
с определенным уклоном в сторону суффиксации. Агглютинативные
языки столь же, сколь латинский и греческий, типично аффигирую-
щие языки, причем одни из них предпочитают префиксацию, другие
же более склонны к использованию суффиксов. Аффиксация сама
по себе не предопределяет флективноеTM. Возможно, что все зависит
от того, с аффиксацией какого именно типа мы имеем дело. Если
сравнить такие английские слова, как farmer ’земледелец, фермер’ и
goodness ’доброта’, с такими словами, как height ’высота’ и depth
’глубина’, нельзя не поразиться значительной разнице в аффигиру-
ющей технике этих двух рядов. Аффиксы -ег и -ness приставляются
чисто механически к корневым элементам, являющимся одновременно
и самостоятельными словами (farm 'обрабатывать землю’, good ’до­
брый’). Эти аффиксы ни в каком смысле не являются самостоятельно
значащими элементами, но вложенное в них значение (агентивность,
абстрактное качество) они выражают безошибочно и прямо. Их упот­
ребление просто и регулярно, и мы не встречаем никаких затрудне­
ний в присоединении их к любому глаголу или к любому прилага­
тельному, хотя бы даже и только что появившемуся в языке. От
глагола to camouflage ’маскировать’ мы можем образовать имя
camouflager ’тот, кто маскирует, маскировщик’, от прилагательного
jazzy ’джазовый’ можно совершенно свободно произвести имя
jazziness ’джазовость’. Иначе обстоит дело с height ’высота’ и depth
’глубина’. В функциональном отношении они совершенно так же свя­
заны с high ’высокий’ и deep ’глубокий’, как goodness ’доброта’ с
good ’добрый’, но степень спаянности между корневым элементом и
аффиксом у них ббльшая. Их корневой элемент и аффикс, хотя
структурно и выделяются, не могут быть столь же просто оторваны
друг от друга, как могут быть оторваны good и -ness в слове goodness.
Конечное -t в слове height не есть типичная форма аффикса (ср.
strength ’сила’, length ’длина’, filth ’грязнота’, breadth ’ширина’,
youth ’юность’), a dep- не тождественно слову deep ’глубокий’. Эти
два типа аффиксации можно обозначить как «сплавливающий» (фу­
гирующий) и «сополагающий». Если угодно, технику сополагания
мы можем назвать «агглютинативной».
Но не выдвигается ли тем самым «фузирующая» техника в каче­
стве существеннейшего признака флективности? Боюсь, что и тут мы
не подошли вплотную к желанной цели. Если бы английский язык*10
SX— —
10 Это в особенности относится к романской группе языков: итальянскому,
испанскому, португальскому, французскому, румынскому. Новогреческий не столь
явно аналитичек.
124

был в значительной степени насыщен сращениями типа depth, но
если бы наряду с этим множественное число в нем употреблялось
независимо от глагольного согласования (например, во множествен­
ном числе The books falls подобно тому, как в единственном The
book falls ’Книга падает’, или же в единственном числе The book
fall подобно тому, как во множественном The books fall ’Книги па­
дают’), личные окончания — независимо от времени (например, в
прошедшем времени The book fells подобно тому, как в настоящем
The book falls ’книга падает’, или же в настоящем времени The book
fall подобно тому, как в прошедшем The book fell ’Книга упала’) и
местоимения — независимо от падежа (например, в винительном па­
деже I see he ’я вижу он’ подобно тому, как в именительном Не
sees me 'Он видит меня', или же в именительном падеже Him sees
the man ’Его видит человека’ подобно тому, как в винительном The
man sees him 'Человек видит его’), мы бы поколебались охаракте­
ризовать его как флективный. Сам по себе факт «фузии* не кажется
достаточно ясным показателем наличия флективного процесса. В са­
мом деле, есть большое число таких языков, которые подвергают
«фузии*, т.е. сплавливают корневые элементы и аффиксы самым
искусным и запутайнейшим образом, какой только можно где-либо
найгги, не обнаруживая вместе с тем признаков того своеобразного
формализма, который столь резко выделяет такие языки, как ла­
тинский и греческий, в качестве представителей флективного типа.
Что верно относительно фузии, одинаково верно и относи­
тельно «символических* процессов14. Некоторые лингвисты гово­
рят о чередованиях типа drink ’пью’ — drank ’пил’, будто они
представляют высшую точку флективности, своего рода спириту-
ализовэнную сущность чистой флективной формы. Однако в та­
кой греческой форме, как pepomph-a ’я послал’, в отличие от
р етр -о ’посылаю’, с ее тройным символическим изменением кор­
невого элемента (удвоение ре-, изменение е в о, изменение р в
pH), флективный характер с наибольшей яркостью выражен в
специфическом чередовании показателей 1-го лица единственного
числа -а в перфекте и -о в настоящем времени. Нет большей
ошибки, как воображать, будто символические изменения корне­
вого элемента, даже при выражении таких абстрактных значе­
ний, как число и время, всегда связаны с синтаксическими осо­
бенностями флективного языка. Если под «агглютинативным*
языком мы разумеем такой, где аффиксация происходит по тех­
нике соположения, то мы можем только сказать, что имеются
сотни фузирующих и символических языков, не подходящих под
это определение агглютинативности, которым тем не менее со­
вершенно чужд дух флективности, свойственный языкам латин­
скому и греческому. Мы можем, если нам угодно, называть та­
кие языки флективными, но мы должны в таком случае быть
14 См. с. 121.
125

готовыми к радикальному пересмотру нашего представления о
флективности.
Надо усвоить себе, что фузию корневого элемента и аффикса
можно понимать в более широком психологическом смысле, чем я
до сих пор указывал. Если бы образование множественного числа
имен в английском языке всегда следовало типу book ’книга’ —
books ’книги’, если бы не было таких противоречащих моделей, как
deer ’олень’ — deer ’олени’, ох ’вол’ — oxen ’волы’, goose ’гусь’ —
geese ’гуси’, осложняющих обычное формальное выражение множе­
ственности, — едва ли можно было бы сомневаться, что слияние
элементов book и -s в целом слове books ощущалось бы несколько
менее полным, чем оно ощущается ныне. Наше ощущение, или как
бы бессознательное рассуждение по поводу этого факта можно изо­
бразить так: поскольку формальная модель, представленная в слове
books, тождественна по своему использованию той модели, которая
представлена в слове oxen, элементы множественности -s и -еп не
обладают той вполне определенной, вполне автономной значимостью,
которую мы на первых порах склонны им приписывать. Они суть
элементы множественности лишь постольку, поскольку идея множе­
ственности приписывается таким-то и таким-то конкретно выбранным
значениям. Поэтому слова books и oxen не вполне отвечают пред­
ставлению о механической комбинации символа вещи ( book, ох) и
ясного символа множественности. Связь между элементами в book-s
и ох-en психологически не вполне ясна, окутана какой-то дымкой.
Частица той силы, которая заключена в элементах -s и -еп, перехва­
тывается, присваивается самими словами book и ох, совершенно
так же, как концептуальная сила суффикса -th в слове dep-th явно
слабее, чем суффикса -ness в слове good-ness, несмотря на функци­
ональный параллелизм между depth и goodness. Чем больше неясно-
сти в отношении связи между элементами, чем меньше оснований
считать аффикс обладающим всей полнотой значимости, тем резче
подчеркивается единство цельного слова. Наш ум требует точки опо­
ры. Если он не может опереться на отдельные словообразующие эле­
менты, он тем решительнее стремится охватить все слово в целом.
Такое слово, как goodness, иллюстрирует «агглютинацию», books —
«регулярную фузию», depth — «иррегулярную фузию», geese —
«символическую фузию» или «символизацию»13.
Психологическая выделяемость аффиксальных элементов при
агглютинации может быть еще резче выражена, чем у суффикса
-ness в слове goodness. Собственно говоря, значение -ness не ус­
танавливается с такой полной определенностью, как это могло15
15 Нижеследующие формулы могут оказаться полезными для тех, кто мыслит
математически. Агглютинация с ■ а+Ь; регулярная фузия: с “ а+(Ь—х)+х; ир­
регулярная фузия: с ■ (а—х)+(Ь—уЖх+у); символизация: с ■ (а-х)+х. Я ни­
сколько не намерен утверждать, будто процессу фузии присуща какая-то мистиче­
ская значимость. Вполне похоже на то, что он развивается как чисто механический
продукт фонетических сил, приводящих ко всякого рода иррегулярностям.
126

бы быть. Оно находится в зависимости от предшествующего
корневого элемента, поскольку требуется, чтобы этому суффиксу
предшествовал корневой элемент определенного типа, именно
прилагательное. Тем самым присущая суффиксу значимая сила
заранее в известной мере ограничена. Однако в данном случае
фузия эта столь неявная и примитивная, в то время как в ог­
ромном большинстве прочих случаев аффиксации она, наоборот,
совершенно очевидна, что вполне естественно не заметить ее на­
личия и прежде всего подчеркивать сопологающий, или агглю­
тинативный, характер этого аффигирующего процесса. Если бы
-яess можно было, в качестве элемента со значением абстрактно­
го качества, присоединять к корневым элементам любого типа,
если бы от fight ’сражаться’ можно было бы образовать слово
fightness ( ’действие или качество сражения’) от water ’вода’ —
слово waterness ( ’качество или состояние воды’), от away
’прочь’ — слово awayness ( ’состояние бывания прочь’), подо­
бно тому как от good ’добрый’ мы образуем слово goodness
( ’состояние бывания добрым’), мы бы продвинулись значительно
ближе к агглютинативному полюсу. Язык, способный таким об­
разом синтезировать свободно сочетаемые элементы, можно счи­
тать представителем идеального агглютинативного типа, в особенно­
сти если значения, выражаемые при помощи агглютинируемых эле­
ментов, суть значения реляционные или, по крайней мере, отно­
сятся к наиболее абстрактному классу деривационных смыслов.
Поучительные формы можно привести из языка нутка. Вер­
немся к нашему примеру ’огонь в доме’16. На языке нутка
inikw-ihl ’fire in the h o u se /’огонь в доме’ не является столь
определенно формализованным словом, как это может показаться
судя по переводу. Корневой элемент inikw- ’огонь’ в действи­
тельности столь же глагольный термин, сколь и именной, его
можно передавать то через ’огонь’, то через ’гореть’ в зависи­
мости от синтаксических условий предложения. Наличие дерива­
ционного элемента -Ш 'in the house'/ ' в доме' не устраняет
этой неопределенности или общности: inikw-ihl есть столь же
'fire in the house’/ ’огонь в доме’, сколь и ’burn in the
house’/ ’гореть в доме’. Для того чтобы с полной определенно­
стью номинализовать или вербализовать это слово, к нему надо
присоединить аффиксальные элементы строго именной или гла­
гольной значимости. Например, inikw-ihl-’i, с артиклем в виде
суффикса, есть определенно именная форма: ’the burning in th e
house/the fire in the house’/ ’горение в доме/огонь в доме’;
inikw-ihl-ma, с суффиксом изъявительного наклонения, столь же
явно глагольная форма: ’it burns in the house’/ ’горит в доме’.
Насколько мала степень фузии между ’fire in the house’/ ’огонь
в доме’ и номинализующим или вербализующим суффиксом, яв-
16 См. с. 103.
127

ствует из того, что формально индифферентное inikwihl не есть
абстракция, выделенная путем анализа, но вполне законченное
слово, могущее самостоятельно быть использованным в предло­
жении. Артикль -’i и показатель изъявительности -та — не фу-
зионные, сплавленные со словом формообразующие аффиксы, а
только надбавки, выполняющие формальную роль. Но пока к
слову inikwihl мы не прибавили -’i или -та, мы все время
остаемся в неизвестности, глагол ли это или имя. Мы можем
придать ему идею множественного числа: inikw-ihl-’minih; это
опять же либо ’fires in the house’/ ’огни в доме’, либо ’burn
plurally in the house’/ ’множественно гореть в доме’. Мы мо­
жем к идее множественного числа добавить идею уменьшитель­
ности: inikw-ihl-’minih-’is ’Иtie fires in the house’/ ’маленькие
огни в доме’, либо ’burn plurally and slightly in the
house’/ ’множественно и слегка гореть в доме’. Ну, а если мы
еще прибавим суффикс прошедшего времени -tí? Будет ли
inikw-ihl-’minih-'is-it непременно глаголом: ’Several small fires
were burning in the house’/ ’Несколько маленьких огней
горели в доме’? Нет, не будет. Это сочетание элементов
можно номинализовать: inikwihl’minih’isit-’i означает the former
small fires in the house / the little fires that were once burning
in the house’/ ’прежние маленькие огни в доме, горевшие ког­
да-то маленькие огни в доме’. Мы не получим безусловно гла­
гольного значения, пока не прибегнем к форме, исключающей
всякую возможность иного толкования, например, к форме изъ­
явительного наклонения: inikwihlminih’isit-a ’Several small fires
were burning in the house’/ ’Несколько маленьких огней горели
в доме’. Таким образом, мы убеждаемся, что элементы -Ш ,
’minih, -’is и -it, совершенно независимо от относительно конк­
ретного или абстрактного характера их значения, а также неза­
висимо от степени внешней (фонетической) их связанности с
предшествующими им элементами, обладают такой психологиче­
ской самостоятельностью, которой совершенно лишены наши аф­
фиксы. Они суть элементы типично агглютинативные, хотя у
них не больше внешней самостоятельности, не больше возмож­
ности жить независимо от корневого элемента, к которому они
присоединяются, чем у -ness в слове goodness или у -s в слове
books. Из этого вовсе не следует, будто в агглютинативном язы­
ке не может широко быть использован принцип фузии как
внешней, так и психологической, или даже принцип символиза­
ции. Это есть вопрос тенденции. Обнаруживается ли в данном
языке явный уклон в сторону агглютинативной техники? Если
да, то такой язык надо признать «агглютинативным». Как тако­
вой он может быть префиксальным или суффиксальным, анали­
тическим, синтетическим или полисинтетическим.
Вернемся к вопросу о флективности. Флективный язык, вроде
латинского или греческого, использует технику фузии, и этой фузии
128

присуща как внутренняя психологическая, так и внешняя фонетиче­
ская значимость. При этом недостаточно, чтобы фузия обнаружива­
лась только в сфере деривационных значений (группа I I )17, она дол­
жна охватывать и синтаксические отношения, выражаемые либо в их
чистой форме (группа IV), либо, как в латинском и греческом, в
виде «конкретно-реляционных значений* (группа III)18. Что касается
языков латинского и греческого, то их флективность по существу
сводится к сплавлению (фузии) элементов, выражающих логически
не чисто реляционные значения, с элементами корневыми и элемен­
тами, выражающими деривационные значения. Для того чтобы можно
было говорить о «флективности*, необходимы и наличие фузии как
общей техники, и выражение реляционных значений в составе слова.
Но определять подобным образом флективность, это равносильно
тому, чтобы подвергнуть сомнению ценность этого термина в качестве
классификационного признака для выделения одной из основных
языковых групп. К чему руководствоваться двойственным принци­
пом, охватывающим одновременно и технику выражения, и содержа­
ние выражаемого? Надо было бы ясно договориться, на каком из
двух признаков флективности мы делаем упор. Термины «фузион-
ный* и «символический* противопоставляются термину «агглютина­
тивный*, который, со своей стороны, вовсе не соотносителен с тер­
мином «флективный*. Как быть с языками фузионными и символи­
ческими, выражающими реляционные значения не в слове, а на уров­
не предложения? И не следует ли нам делать различие между агг­
лютинативными языками, выражающими эти значения в слове, на­
17 См. главу V.
18 Если мы станем отрицать приложимость термина «флективный* к фузион-
кым языкам, выражающим синтаксические отношения в чистой форме, т.е. без
примеси таких значений, как число, рол и время, только потому, что такую
примесь мы привыкли наблюдать в языках латинском и греческом, — мы при­
дадим понятию «флективность* более произвольное содержание, чем это является
необходимым. Вместе с тем не подлежит сомнению, что сама по себе техника
фузии имеет тенденцию перекидывать мост между группами значений II и IV,
создавая группу III. И все-таки возможность таких «флективных* языков отри­
цать не следует. Так, в современном тибетском языке, в котором значения группы
II лишь едва выражены, если вообще выражены, а реляционные значения (напр.,
падежи родительный, агентивный и орудный) выражаются без добавления фоне­
тического материала, мы видим много интересных случаев фузии и даже симво­
лизации. Напр., m l dl 'man th is/the тап Ч ’человек это т1} есть абсолютивная
форма, которая может быть использована в качестве субъекта при непереходном
глаголе. Если же глагол переходный (собственно, пассивный), то (логический)
субъект принимает агентивную форму. Таким образом, mi di превращается в mi
di ’by the man’( ’человеком (этим;)’, т.е. гласная указательного местоимения (ина­
че артикля) просто удлиняется. (По-видимому, происходит и изменение слогового
тоиа.) Это, конечно, явление чисто флективного порядка. Тот факт, что совре­
менный тибетский язык имеет все основания считаться языком изолирующим, а
наряду с этим обнаруживает явления фузии и символизации, подобные вышеука­
занному, может служить забавной иллюстрацией несостоятельности ходячей лин­
гвистической классификации, рассматривающей «флективные* и «изолирующие*
языки как совершенно особые миры.
129

подобие языков флективных, и такими, которым это не свойственно?
Для нашей цели общей классификации мы отвергли деление языков
на аналитические, синтетические и полисинтетические как основанное
на чисто количественном признаке. Деление языков на изолирующие,
аффиксальные и символические также признано нами неудовлетво­
рительным по той причине, что оно чересчур делает упор на внешнем,
техническом выражении. Деление на изолирующие, агглютинативные,
фузионные и символические — схема более удовлетворительная, но
все же и она скользит по поверхности. Мне думается, что мы по­
ступим лучше, если воспользуемся понятием «флективности» в ка­
честве ценной идеи для создания более широкой и последовательно
развитой схемы, в качестве отправной точки для построения класси­
фикации, основанной на природе выражаемых в языке значений. Две
другие классификации: одна, основанная на степени синтезирования,
другая — на степени фузирования, могут быть сохранены в качестве
перекрещивающихся схем, позволяющих производить дальнейшие
подразделения в наших основных концептуальных типах.
Надо вспомнить, что во всех языках непременно выражаются кор­
невые значения (группа I) и реляционные идеи (группа IV). Из
двух остальных основных групп значений — деривационных (группа
И) и смешанно-реляционных (группа III) — обе могут отсутствовать
в языковом выражении, обе могут быть в наличии или только одна.
Это сразу же дает нам простой, точный и абсолютно всеобъемлющий
метод классификации всех известных языков.
Языки бывают:
A. Выражающие только значения групп I и IV; иначе говоря,
языки, в которых синтаксические отношения выражены в чистом виде
и которые не обладают способностью модифицировать смысл корне­
вых элементов посредством аффиксов или внутренних изменений19.
Это чист о-pеляционные языки без де­
ривации, или, более сжато, простые чисто­
реляционные языки. Это те языки, которые подходят
ближе всего к самой сути языкового выражения.
B. Выражающие значения групп I, II и IV; иначе говоря, языки,
в которых синтаксические отношения выражены в чистом виде и
которые вместе с тем обладают способностью модифицировать смысл
корневых элементов посредством аффиксов или внутренних измене­
ний. Это — чист о-pеляционные языки с де-
19 Я полностью отвлекаюсь от возможности соединения двух или нескольких
корневых элементов в цельное слово или словоподобную составляющую (см.
с.74 —76). В настоящем обзоре языковых типов нарочно акцентировать внимание
на технике словосложения значило бы слишком и безо всякой надобности ус­
ложнять нашу задачу. В большинстве языков, не имеющих никаких деривацион­
ных аффиксов, тем не менее свободно происходит сложение корневых элементов
(самостоятельных слов). Такие составные образования часто обладают устойчи­
востью, напоминающей цельность неразложимых слов.
130

ривацией, или сложные чист о-pел я ц и о н-
ные языки.
C. Выражающие значения групп I и III20, иначе говоря, языки,
в которых синтаксические отношения выражаются в обязатель­
ной связи со значениями, не вполне лишенными конкретности,
но которые, не считая этой смешанной формы выражения, не обла­
дают способностью модифицировать смысл корневых элементов по­
средством аффиксов или внутренних изменений21. Это — с м е -
ш а н н о-p еляционные языки без дери­
вации, или простые смешанн о-pеляци­
онные языки.
D. Выражающие значения групп I, II и III; иначе говоря, языки,
в которых синтаксические отношения выражаются в смешанной
форме, как в типе С, и которые вместе с тем обладают способностью
модифицировать смысл корневых элементов посредством аффиксов
или внутренних изменений. Это — смешанн о-pеля ци­
онные языки с деривацией, или слож­
ные смешанно-реляционные языки. Сюда
относятся наиболее нам знакомые «флективные» языки, а также весь­
ма многие «агглютинативные» языки, как «полисинтетические», так
и просто синтетические.
Эта концептуальная классификация языков не стремится, повто­
ряю, отразить внешнюю языковую технику. По существу, она отве­
чает на два основных вопроса касательно передачи значений в язы­
ковых символах. Во-первых, пользуется ли язык своими корневыми
значениями в чистом виде, или же он образует свои конкретные идеи
путем объединения в единое целое неотделимых элементов (типы А
и С, с одной стороны, типы В и О, с другой)? И, во-вторых, поль­
зуется ли язык своими основными реляционными значениями, теми,
что безусловно необходимы для упорядочивания элементов предло­
жения, не примешивая к ним ничего конкретного, или же нет (типы
А и В, с одной стороны, типы С и О, с другой)? Из этих двух
вопросов второй, как мне кажется, наиболее фундаментальный. По­
этому мы можем упростить нашу классификацию и представить ее
в следующем виде:
^ Можно считать, что в этих языках, равно как в языках типа О, все или
большинство реляционных значений выражаются в «смешанной» форме, т.е. что,
например, значение субъектности не может быть выражено без одновременного выра­
жения числа или рода, или, что, например, активная форма глагола должна обладать
и характеристикой определенного времени. Поэтому группу 1П должно разуметь как
включающую или, лучше, поглощающую группу IV. Конечно, теоретически некоторые
реляционные значения могут быть выражены в чистом виде, другие же в смешанной
ф о т е , но на практике нелегко было бы установить это различие.
21 Нельзя провести вполне строгую границу между типами С и О. Разница
между ними в значительной мере количественного порядка. Язык определенно
смешанно-реляционного типа, но со слабо развитой способностью к деривации,
как языки банту или французский, можно с достаточной обоснованностью от­
нести к типу С, даже если в нем имеются некоторые деривационные аффиксы.
Грубо говоря, языки типа С можно рассматривать как крайне аналитичные («очи­
щенные») формы типа Э.
131

I. Чисто-реляционные языки:
II. Смешанно-реляционные языки:
{А.ПростыеВ.Сложные
{С.Простые
D. Сложные
Такая классификация — слишком общая и слишком широкая, чтобы
служить удобной основой для описательного обзора многочисленных раз­
новидностей человеческой речи. Она требует дальнейшей детализации.
Каждый из типов A,B,C,D может быть подразделен на агглютинативный,
фузионный и символический подтипы, в соответствии с преобладающим
способом модификации корневого элемента. В типе А мы дополнительно
различаем изолирующий подтип, характеризуемый отсутствием всяких
аффиксов и всяких модификаций корневого элемента. В изолирующих
языках синтаксические отношения выражаются позицией слов в предло­
жении. Это также верно и в отношении многих языков типа В, поскольку
термины «агглютинативный», «фузионный» и «символический» приме­
нимы в них лишь к способу трактовки деривационных значений, а не
реляционных. Такие языки можно называть «агглютинативно-изолирую­
щими», «фузионно-иэолирующими» и «символико-изолирующими».
Это приводит нас к тому важному общему положению, что способ
трактовки одной группы значений не обязан ни в малейшей степени сов­
падать со способом трактовки другой группы. Для указания этой разницы
в трактовке могут быть, при желании, использованы составные термины,
в которых первый элемент будет относиться к значениям группы II, а
второй — к значениям групп III и IV. Под «агглютинативным» языком
нормально будет разуметься такой, в котором агглютинируются либо все
его аффиксальные элементы, либо подавляющее их большинство. В «аг-
глютинативно-фузионном» языке деривационные элементы агглютиниру-
ются, возможно, в виде префиксов, а реляционные элементы (чистые или
смешанные) фузируются (сплавливаются) с корневым элементом либо в
качестве другого ряда префиксов, следующих за префиксами первого
ряда, либо в виде суффиксов, либо частью префиксов, частью суффик­
сов. Под «фузионно-агглютинативным» языком мы будем понимать та­
кой, в котором деривационные элементы фузируются (сплавливаются),
а элементы, указывающие на отношения, пользуются большей самостоя­
тельностью. Все эти и подобные им различия не только теоретически
возможны, но и могут в изобилии быть проиллюстрированы описатель­
ными фактами морфологии языков. Далее, если будет сочтено желатель­
ным подчеркнуть степень осложненности отдельного слова, могут быть
добавлены в качестве описательных терминов термины «аналитический»,
«синтетический» и «полисинтетический». Само собою разумеется, что
языки типа А необходимо языки аналитические, языки типа С также по
преимуществу аналитические и, по-видимому, не развиваются дальше
синтетического уровня.
Но мы не должны увлекаться терминологией. Много зависит от того,
на какую черту, на какую точку зрения делается преимущественный
132

упор. Развиваемый здесь метод классификации языков обладает тем
крупным преимуществом, что его можно уточнить или упростить в соот­
ветствии с теми или иными потребностями. Степенью синтезирования
можно всецело пренебречь; «фузию* и «символизацию* часто бывает
полезно объединить под общим наименованием «фузии*; даже различие
между агглютинацией и фузией можно, еслиугодно, оставить в стороне,
либо как сопряженное с трудностями для своего установления, либо как
не относящееся к предмету обсуждения. Языки, как-никак, представляют
собою чрезвычайно сложные исторические структуры. Не столь важно
расставить все языки по своим полочкам, сколь разработать гибкий ме­
тод, позволяющий нам каждый язык рассматривать с двух или трех са­
мостоятельных точек зрения по его отношению к другому языку. Все это
вовсе не противоречит тому, что некоторые языковые типы являются
более устойчивыми и чаще представленными в действительности, чем
другие, теоретически столь же возможные. Но мы пока еще слишком
плохо осведомлены о структурной природе великого множества языков,
чтобы иметь право на построение классификации, которая была бы боль­
ше чем предварительной и экспериментальной.
Читатель получит несколько более яркое представление о разнообра­
зии морфологии языков, если просмотрит прилагаемую аналитическую
таблицу ряда языковых типов. Графы II, III и IV указывают на группы
значений, под этими цифрами рассмотренные в предыдущей главе. Бук-
рами a fbtc,d обозначены процессы: а — изоляция (позиция в предложе­
нии), b — агглютинация, с — фузия, d — символизация. В тех случаях,
где используется более одной из этих техник, они расположены в порядке
их относительной важности22.
22 Определяя принадлежность языка к тому или другому типу, надо следить
за тем, чтобы не оказаться введенным в заблуждение такими структурными его
чертами, которые являются лишь пережитками нз более древних стадий, не яв­
ляются продуктивными и не используются в качестве образца при непроизволь­
ном структурировании языка. Во всех языках разбросаны такие окаменелости. В
таких английских словах, как spinster [первоначально 'пряха1, ныне употребля­
ется в значении 'старая дева'. — Прим, перев.] и Webster [первоначально 'ткач,
ткачиха', ныне встречается лишь в качестве фамильного имени. — Прим. перев.],
окончание -ster есть старый агентивный суффикс, но, поскольку дело идет о
языковом ощущении нынешнего поколения, такого суффикса не существует вовсе;
spinster н Webster совершенно разобщились с этимологическими группами spin
Спрясть') и weave ('ткать') — web ('ткань'). Равным образом и в китайском
языке есть множество родственных слов, различающихся между собой своею на­
чальной согласной, гласной, тоном или наличием или отсутствием конечной со­
гласной. Даже если в отдельных случаях китаец и ощущает их этимологическое
родство, он все же не может приписать никакой особой функции фонетической
вариации как таковой, которая, следовательно, не образует живого явления в
языковом механизме и должна быть игнорирована при определении общей формы
языка. В этом отношении необходимо соблюдать сугубую осторожность, в осо­
бенности иностранцу, склонному подходить к изучаемому языку с чрезмерной
пытливостью, а потому зачастую рискующему усматривать жизненность в таких
пережиточных явлениях, которых туземец вовсе не воспринимает.
133

Основной тип
II
III
IV
Техника
Синтезирование языков
Примеры
А
(Простые чисто-ре-
а Изолирующий
Аналитический
Китайский; аннамский
ляционные языки)
(«0
_
а%Ь
А налитический
Эве (Гвинея)
Изолирующий (слабо агглюти-
(Ь)
нативный)
—
а, Ь, с Агглютинативный (слегка аг- Аналитический
С овр. тибетский
в
глю тинативно-фузионны й)
(Сложные чисто-ре- 6, ё
__
а А гглютинативно-изолирующий Аналитический
П олинезийские
ляционные языки)
Ь
с
Ь
=
а, (Ь)
а
Ъ
А гглютинативно-изолирующий
Фузионно-иэолирующии
Агглютинативный
Полисинтетический
А налитический
Синтетический
Хайда
Камбоджийский
Турецкий
Яна (Сев. Калифорния)
ь.а
<Ь)
Ъ Агглютинативный (чуть сим - Полисинтетический
волический)
Синтетический (слегка)
с, ё, (Ъ)
—
а, Ь Фузионно-агглютинативный
Класс, тибетский
(чуть символический)
Синтетический (слегка
Ь
—
с Агглюгинативно-фузионный
Сиу
полисинтетический)
Салина (Ю .-З. Калифор­
ния)
Шнллук (Верх. Нил)
с
—
с Фузионный
Синтетический
с
ё,с
(ё)
ё, с, а Символический
Аналитический
(Простые окшаннмю-
лвдюнные ¡шки)
(»
6
-
Агглютинативный
Синтетический
Банту
(с)
с, <70
а Фузионный
Аналитический (слегка Французский*
п
синтетический)
и
(Сложные смешанно- Ь, с , </
Ь
Ь Агглютинативный (ч уть сим ­ Полисинтетический
Нутка (остр. Ванку­
реляционные языки)
с,(«0
Ъ
_ волический)
Фузионно-агглютинативны й Полисинтетический
вер)”
Чинук (нижн. теч. р. Ко­
с,(10 с,«ал;
(слегка)
лумбии)
— Фузионный
Полисинтетический
А лгонкинские
с
с,ё
а Фузионный
Аналитический
Английский
с,ё
с,ё
— Фузионный (чуть символиче­
ский)
Фузионный (сильно символи­
ческий)
Символико-фузиоиный
С интетический
Латинский, греческий,
с,6,ё
с,ё
(а)
Синтетический
санскрит
Такелма (Ю .-З. Орегон)
•М ожет почти столь
ё,с
с,ё
(а)
С интетический
Семитские (арабский,
древнееврейский)
же обоснованно быть отнесенным и к типу О.
••Весьм а близок к сложному чисто-реляционному.
примечание: Скобки указывают на слабое развитие данного процесса.

Едва ли стоит особо подчеркивать, что приведенные мною при*
меры языковых типов далеко не исчерпывают всех возможностей
языковой структуры, а также что два языка, одинаково классифи­
цируемые, не должны непременно обнаруживать много сходства в
отношении своих поверхностных свойств. Наша классификация ка­
сается лишь наиболее фундаментальных и обобщенных проявлений
духа, техники и степени осложненности каждого данного языка. Тем
не менее во многих случаях мы можем установить тот высоко пока­
зательный и примечательный факт, что языки, относимые нами к
одному и тому же классу, обнаруживают своего рода параллелизм и
в отношении таких деталей или структурных особенностей, которые
не предусмотрены нашей классификационной схемой. Так, интерес­
нейшая параллель может быть проведена по структурным линиям
между языками такелма и греческим23, т.е. такими языками, которые
географически столь отдалены друг от друга и исторически столь
между собою не связаны, как только могут быть два наудачу взятых
языка. Их сходство идет дальше обобщенных фактов, отмеченных в
таблице. Может даже показаться, что языковые характеристики, о
которых легко думать вне всякой связи друг с другом, которые,
казалось бы, с точки зрения теории никак между собой не связаны,
обнаруживают тем не менее тенденцию сгруппировываться или дви­
гаться вместе в кильватере некоего скрытого, но властно их контро­
лирующего импульса к форме, который управляет их дрейфом. По­
этому, если мы только убедились в интуитивном сходстве двух дан­
ных языков, в присущем им обоим одинаковом внутреннем ощущении
формы, нам не придется чересчур удивляться тому, что каждый из
них ищет и избегает одних и тех же направлений языкового развития.
Мы в настоящее время еще весьма далеки от того, чтобы уметь точно
определить, в чем именно заключается это основополагающее чувство
формы. Мы можем в лучшем случае только смутно его ощущать и
должны по большей части довольствоваться одной лишь констатацией
его симптомов. Эти симптомы постепенно накапливаются в наших
описательных и исторических грамматиках отдельных языков. На­
станет, быть может, день, когда мы будем в состоянии восстанавли­
вать по этим симптомам стоящие за ними великие основополагающие
схемы.
Ходячая классификация языков на «изолирующие», «агглютина­
тивные» и «флективные» (лучше «фузионные»), — классификация
по существу чисто техническая, — не может служить сколько-нибудь
надежным ключом для раскрытия интуитивно ощущаемых форм язы­
ка. Не знаю, может ли нас подвести ближе к цели предлагаемая
мною классификация по четырем понятийным группам. По моему
личному мнению, может, но ведь вообще классификации — эти ак­
куратные построения спекулятивного разума — вещь ненадежная.
^ Здесь, конечно, разумеется греческий язык не сам по себе, а лишь как
пличный представитель индоевропейских.
135

Они должны проверяться при всяком удобном случае и лишь после
достаточной проверки могут претендовать на общее признание. Тем
временем мы попробуем подкрепить нашу классификацию путем при­
влечения довольно любопытного, хотя и простого исторического кри­
терия. Языки находятся в беспрерывном процессе изменения, но было
бы вполне разумным предположить, что они дольше сохраняют имен­
но то, что является в их структуре наиболее фундаментальным. Об­
ратимся теперь к известным нам группам родственных языков24. Пе­
реходя в этих группах от одного языка к другому или прослеживая
их линию развития, мы часто встречаемся с фактом постепенного
изменения их морфологического типа. В этом нет ничего удивитель­
ного, ибо нет никаких оснований к тому, чтобы язык всегда оставался
вереи своей первоначальной форме. Любопытно, однако, отметить,
что из трех перекрещивающихся классификаций, представленных в
нашей таблице (типы значений, техника и степень синтезирования),
легче всего подвергается изменению степень синтезирования; измен­
чива, но в гораздо меньшей мере, и техника, а типы значений об­
наруживают тенденцию удерживаться дольше всего.
Приведенный в таблице иллюстративный материал, конечно,
слишком скуден, чтобы служить в этом отношении реальной базой
для доказательства, но он все же, в меру возможного, достаточно
показателен. Единственные усматриваемые по нашей таблице изме­
нения типов значений внутри групп родственных языков — это
переход от типа В к типу А (шиллук в противопоставлении с
языком эве25, классический тибетский в противопоставлении с совре­
менным тибетским и китайским) и от типа D к типу С (французский
язык в противопоставлении с латинским26. Но ведь тип А относится
к типу В, а тип С к типу D, как простая форма к сложной форме
внутри какого-то более широкого, фундаментального типа (чисто-ре­
ляционного, смешанно-реляционного). Убедительных примеров пере­
хода от чисто-реляционного к смешанно-реляционному типу и обратно
я привести ие могу.
Таблица с достаточной ясностью показывает, сколь мало отно­
сительной устойчивости обнаруживается в техническом строе языка.
Хорошо известны факты, что высоко синтетические языки (латынь,
^ Т.е. таких, о которых на основании документальных или сравнительных
данных можно утверждать, что они происходят нз общего источника. См. главу
VII.
26 Это крайне-восточный и крайне-западный представители «суданской* груп­
пы, недавно установленной Д.Вестерманом. Родственная связь между языками
эве н шиллук в лучшем случае чрезвычайно дальняя.
26 Этот случай к тому же несколько сомнителен. Я отнес французский язык
к типу Cf а не к типу D со значительными колебаниями. Все зависит от того,
как оценивать элементы вроде -а/ в таком слове, как national ’национальный1
(nation ’нация'), -té в таком слове, как bonté ’доброта’ (bon ’добрый’), re- в
таком слове, как retourner ’возвращаться’ (tourner ’поворачивать’). Они вполне
обычны, но столь же ли они жизненны, столь же ли мало окаменелы или книжны,
как английские -ness, -ful и un- ?
136

санскрит) сплошь и рядом разлагались до состояния аналитических
(языки французский, бенгальский) или что агглютинативные языки
(финский) во многих случаях постепенно усваивали черты «флек-
тивности», но из этих фактов, по-видимому, редко выводилось то
естественное заключение, что противопоставление языков синтетиче­
ских и аналитических или агглютинативных и «флективных» (фузи-
онных) не представляет, в конце концов, ничего особенно фундамен­
тального. Обращаясь к индокитайским языкам, мы видим, что ки­
тайский представляется почти что образцовым, какой только можно
найти, изолирующим языком, тогда как в классическом тибетском
обнаруживаются не только фузионные, но и явно символические
особенности (например, g-tong-ba ’давать', прошедшее время Ь-
tang, будущее время g-tang, повелительная форма thong); но оба они
чисто-реляционные языки. Эве либо изолирующий, либо только едва
агглютинативный язык, а шиллук, хотя и строго аналитический, яв­
ляется вместе с тем одним из наиболее резко выраженных символи­
ческих языков, какие мне только известны; оба эти суданских
языка — чисто-реляционные. Между языками полинезийскими и
кхмерским родство далекое, хотя фактически несомненное; при том
что у последнего более выражены фузионные черты, чем у первых27,
они совпадают в общем им типе сложных чисто-реляционных языков.
Языки яна и салина по своему внешнему облику крайне несхожи.
Язык яна высоко полисинтетический и вполне типически агглютина­
тивный, салина — не более синтетичен, чем латинский, и такой же,
как и он, иррегулярный и компактно фузионный («флективный»)
язык, оба (и яна, и салина) языки чисто-реляционные. Языки чинук
и такелма, отдаленно родственные языки Орегона, очень далеко ото­
шли друг от друга не только в отношении общих линий техники и
синтезирования, но и почти во всех деталях своей структуры; оба
они сложные смешанно-реляционные языки, хотя и в весьма различ­
ных направлениях. Факты, подобные этим, как будто подкрепляют
предположение, что в противопоставлении языков чисто-реляционных
и смешанно-реляционных (или конкретно-реляционных) мы имеем
дело с чем-то более глубоким, более всеобъемлющим, нежели в про­
тивопоставлении языков изолирующих, агглютинативных и фузион-
ных28.
■*
—
■
" Несмотря на более изолирующий характер кхмерского языка.
28 В такой книге, как эта, невозможно, разумеется, дать адекватное представ­
ление о языковой структуре во всех ее разнообразных формах. Возможны лишь
скудные схематичные указания. Для того чтобы вдохнуть жизнь в нашу схему,
потребовалась бы особая книга. В такой книге нужно было бы заострить наиболее
резко выступающие структурные характеристики большого числа языков, подо­
бранных с таким расчетом, чтобы дать читателю возможность охватить формаль­
ную организацию резко расходящихся типов.

VII. Язык как продукт истории:
тенденция развития (дрейф) языка
Всякому известно, что язык изменяется. Два человека одного по­
коления и одной местности, говорящие на одном и том же диалекте
и вращающиеся в той же социальной среде, никогда не будут оди­
наковы по складу речи. Тщательное изучение речи каждого из них
вскроет бесчисленные различия в подробностях — в выборе слов, в
структуре предложения, в относительной частоте использования тех
или иных форм и сочетаний слов, в произношении отдельных глас­
ных и согласных и их сочетаний, во всех тех чертах, которые при­
дают жизнь разговорному языку, как-то: быстрота речи, акцентуация
и интонация. Можно даже, пожалуй, сказать, что говорят они на
слегка различающихся диалектах одного и того же языка, а не на
одном и том же языке.
Есть, однако, существенная разница между личностными и диа­
лектальными различиями. Если мы возьмем два близко родственных
диалекта, скажем, английский язык, на котором говорят «средние
классы» Лондона, и тот английский язык, который обычно слышится
из уст жителя Нью-Йорка, то заметим, что как бы ни отличались
между собою говорящие индивиды в каждом из этих городов, все
же общая масса лондонцев образует одну компактную и сравнительно
одинаковую группу в противоположность массе обитателей Нью-Йор­
ка. Индивидуальные их различия покрываются или поглощаются не­
которым более общим их сходством, скажем, в произношении и лек­
сике, которое резко обнаружится при противопоставлении языка од­
ной группы в целом языку другой. Это значит, что есть своего рода
идеальная языковая сущность, которая господствует над речевыми
навыками членов каждой группы, что чувство почти безграничной
свободы, ощущаемое индивидом при пользовании своим родным язы­
ком, находится как бы на сдерживающем поводу у какой-то регули­
рующей нормы. Один индивид следует норме лишь в той мере, ко­
торая лично ему свойственна, другой — ближе к установившейся
средней норме в том именно отношении, в каком первый наиболее
явно от нее отходит, но в свою очередь расходится с нею в каком-то
другом отношении, и так далее. Возвыситься до уровня диалекта
индивидуальным различиям мешает не только то обстоятельство, что
они в каждом отдельном случае мало существенны, — бывают вполне
138

отчетливые диалектальные различия, не более значительные, чем ин­
дивидуальные различия внутри диалекта; причина этого заключается
главным образом в том, что индивидуальные различия речи молча­
ливо «корректируются» или уничтожаются согласованностью обычая.
Если всех говорящих на данном диалекте расположить по порядку
в соответствии со степенью их приближения к средней речевой норме,
едва ли можно сомневаться в том, что они составят последовательно
градуированный ряд, группирующийся вокруг хорошо определенного
центра или нормы. Разница в говорении между любыми двумя со­
седними индивидами в этом ряду1 окажется ничтожной, если только
не прибегать к микроскопически точному лингвистическому исследо­
ванию. Разница же между двумя наиболее крайними членами ряда
наверно будет значительная, настолько значительная, что ее можно
приравнять к подлинному диалектальному различию. Сказать, что
эти нетипичные индивиды говорят на различных диалектах, мешает
нам то, что особенности их речи, взятые в целом, не могут быть
соотнесены с какой-либо иной нормой, кроме нормы всего их ряда.
Если бы речь одного из членов такого ряда могла оказаться сов­
падающей в действительности с другим диалектальным радом2, у нас
бы вовсе не было настоящих границ между диалектами (и языками).
У нас просто был бы непрерывный рад индивидуальных различий,
охватывающий все протяжение исторически объединенной языковой
территории, рассечение же этой обширной территории (в некоторых
случаях обнимающей части отдельных материков) на определенные
диалекты и языки было бы совершенно произвольным действием, не
имеющим иного оправдания, кроме одного лишь соображения прак­
тического удобства. Но такая концепция природы диалектальных раз­
личий не соответствует фактам, насколько они нам известны. Могут
найтись изолированные индивиды, говорящие на смешении двух ди­
алектов одного языка, и если число и значение их возрастает, они
могут даже дойти до создания новой, своей собственной диалекталь­
ной нормы — такого диалекта, в котором сглажены расхождения
породивших его диалектов. С течением времени такой компромиссный
диалект может поглотить эти прежние диалекты, хотя чаще последние
будут иметь наклонность неограниченно долго удерживаться в каче­
стве побочных форм захватившего область диалекта. Но такие явле­
ния — а они довольны часты в истории языка — явно вторичного
порядка. Они тесно связаны с такими моментами в социальном раз­
витии, как образование национальности, возникновение литературы,
претендующей на нечто большее, чем только на местное значение,
1 Поскольку, конечно, они не выпадают из нормальной речевой группы по
причине явной неправильности их речи или же потому, что они изолированные
иностранцы, в позднем возрасте усвоившие данный яэых.
* Обращаю внимание, что здесь я говорю о речи индивида, взятой в целом.
Совершенно другое дело выделять в ней какие-нибудь частные особенности про­
изношения или словоупотребления и сравнивать или отождествлять их с чертами
другого диалекта.
139

прилив сельского населения в города и всякие иные тенденции, раз­
рушающие ту крайнюю степень территориальной раздробленности,
которая неискушенному человеку всегда кажется естественной.
Объяснение вопроса о возникновении диалектальных расхождений
еще не найдено. Очевидно, недостаточно сказать, что когда на одном
диалекте или на одном языке говорят в двух разных местностях или
в двух разных социальных слоях, то он естественно получает раз­
личные формы, которые с течением времени настолько расходятся,
что заслуживают наименования диалектов. Это, конечно, справедливо
только отчасти. Диалекты, прежде всего, принадлежат весьма опре­
деленно отграниченным социальным группам, достаточно однородным
для обнаружения общих чувств и стремлений, необходимых для об­
разования нормы. Но тотчас же возникает трудный вопрос: если все
индивидуальные различия внутри диалекта постоянно нивелируются
до уровня диалектальной нормы, если у индивидуальных особенно­
стей нет заметной тенденции к образованию диалектального расхож­
дения, то почему же вообще существуют диалектальные различия?
Не должна ли норма, где бы и когда бы она ни подвергалась угрозе,
автоматически себя утверждать? Не должны ли индивидуальные раз­
личия каждой местности, даже при отсутствии общения между ними,
сменяться равнодействующей одинаковой общепринятой речи?
Если бы индивидуальные поверхностные различия были бы един­
ственным типом вариации языка, мы бы не могли, думается мне,
объяснить, почему и как возникают диалекты, почему происходит
так, что языковой прототип (праязык) постепенно распадается на
ряд взаимно непонятных языков. Но язык не есть нечто существу­
ющее только в пространстве, как бы ряд отражений одной и той же
вневременной картины в различных индивидуальных сознаниях.
Язык движется во времени по своему собственному течению. Язык
дрейфует. Если бы даже не было распадения языка на диалекты,
если бы каждый язык продолжал существовать как прочное само­
довлеющее целое, он все же постоянно удалялся бы от какой-то
определенной нормы, развивая беспрестанно новые черты и посте­
пенно превращаясь в язык, столь отличный от своей первоначальной
сущности, что становился бы в действительности новым языком. Ди­
алекты возникают не вследствие самого факта индивидуальных раз­
личий, но вследствие того обстоятельства, что две или более группы
индивидов настолько разобщаются, что начинают дрейфовать по от­
дельности, независимо друг от друга. До тех пор, пока они тесно
держатся вместе, никакая сумма индивидуальных различий не может
привести к образованию диалектов. В действительности, разумеется,
ни один язык не может распространяться по обширной территории
или хотя бы на сколько-нибудь значительной площади без того, чтобы
не обнаружить диалектальных различий, ибо невозможно удержать
многочисленное население от разъединения на группы по местностям,
в каждой из которых язык имеет тенденцию к самостоятельному дрей­
фу. Под влиянием преобладающих в наши дни культурных условий,
140

которые противодействуют развитию всяческих местных особенно­
стей, тенденция к диалектальному дроблению постоянно наталкива­
ется на сопротивление, а отчасти «корректируется» вышеуказанным
стремлением к единообразию. И все-таки даже в такой молодой стра­
не, как Америка, диалектальные различия немаловажны.
В условиях первобытного общества политические группировки ма­
лы, а тенденции к местной ограниченности чрезвычайно велики. По­
этому естественно, что языки первобытных народов и языки него­
родского населения распадаются на великое множество диалектов.
Существуют места на земном шаре, где почти у каждого селения
свой особый диалект. Жизнь географически ограниченной общины
замкнута и активна; речь ее, соответственно с этим, своеобразна.
Весьма сомнительно, чтобы какой-либо язык мог распространиться
на сколько-нибудь широкой территории, не раздробляясь на отдель­
ные диалекты. Едва только старые диалекты оказываются сближен­
ными в результате их взаимодействия или же вытесненными вслед­
ствие распространения и возросшего влияния одного какого-либо
культурно преобладающего диалекта, как нарождается как бы новое
поколение диалектов, разрушающих нивелирующую работу прошлого.
Примером этого может служить то, что случилось в Греции. Во вре­
мена классической древности греки говорили на множестве местных
диалектов, из коих некоторые были представлены в литературе. С
ростом культурного преобладания Афин диалект этого города, так
называемый аттический, распространился за счет других, пока, на­
конец, в так называемый эллинистический период вслед за македон­
ским завоеванием этот аттический диалект, в своей вульгаризованной
форме известный под именем «койне», не сделался стандартной
речью всей Греции. Но это языковое единообразие3 продолжалось
недолго. За прошедшие тысячелетия, отделяющие нынешних греков
от их классических предков, койне постепенно распалось на ряд ди­
алектов. Теперь Греция представляет такое же разнообразие в язы­
ковом отношении, как и во времена Гомера, хотя современные мес­
тные диалекты, за исключением диалекта самой Аттики, и не явля­
ются прямыми потомками старых диалектов, предшествовавших вре­
менам Александра4. Опыт Греции не одинок. Старые диалекты всегда
устраняются только для того, чтобы дать место новым. Языки могут
изменяться в самых различных направлениях в отношении и фоне­
тики, и морфологии, и словаря, а поэтому неудивительно, что, раз
языковое единство нарушено, язык рассыпается в разные стороны.
Едва ли возможно предполагать, что язык, распавшийся на местные
3 Сомнительно, вправе ли мы говорить о языковом единообразии даже во вре­
мена господства койне. Трудно допустить, чтобы неаттические группы греческого
населения, переходя иа койке, ие окрашивали свою речь диалектальными осо­
бенностями, обусловленными их прежними речевыми навыками.
4 Единственным исключением является захоиский диалект Лакедемона. Он не
происходит от хойие, ко представляет собой прямой отпрыск дорического диа­
лекта Спарты.
141

разновидности, будет развиваться по строго параллельным линиям.
Если речь какой-либо местности начала дрейф в своем особом на­
правлении, можно считать несомненным, что она все более и более
будет удаляться от своих языковых сородичей. Если нет налицо сдер­
живающего воздействия междудиалектальных взаимовлияний, о ко­
торых я говорил выше, диалекты, входившие прежде в одну общую
группу, непременно должны разойтись в разные стороны.
С течением времени каждый диалект сам распадается на поддиа­
лекты, постепенно получающие значение настоящих диалектов, тогда
как первичные диалекты развиваются во взаимно непонятные языки.
Так продолжается этот процесс почкования, пока расхождение не
возрастает до такой степени, что только ученому-лингвисту, воору­
женному документальными доказательствами и методом сравнитель­
ной реконструкции, удается установить, что данные языки генеало­
гически родственны, — иными словами, что они представляют неза­
висимые линии развития из отдаленной общей начальной точки.
Вполне достоверен факт, насколько мы вообще можем говорить о
достоверности в истории, что такие столь мало схожие между собой
языки, как современные ирландский, английский, итальянский, гре­
ческий, русский, армянский, персидский и бенгальский, суть лишь
конечные точки линий движения, сходящихся в глубине веков у од­
ного общего исходного пункта. Естественно, нет никакой причины
полагать, что этот начальный «индоевропейский» (или «арийский»)
праязык, который мы можем частью воссоздать, частью хотя бы смут­
но разгадать, не был в свою очередь лишь одним из «диалектов»
какой-то языковой группы, либо в значительной мере угасшей, либо
представленной в настоящее время языками, до того разошедшимися
с нашими, что мы, при наших ограниченных средствах, не можем
установить их взаимное родство5.
Те языки, о которых известно, что они генетически родст­
венны, т.е. что они суть разошедшиеся формы одного общего
праязыка, могут рассматриваться как образующие «языковое се­
мейство». О языковом семействе ничего окончательного сказать
нельзя. В самом деле, устанавливая его, мы только утверждаем,
что можем идти именно до такого предела, но не далее. На
любом этапе наших изысканий неожиданный луч света всегда
может обнаружить, что данное «семейство» есть не что иное,
как «диалект» иной, большей группы. Термины: диалект, язык,
ветвь, семейство, само собою разумеется, термины чисто относи­
тельные. Они будут меняться в зависимости от расширения или
сужения нашей перспективы6. Было бы напрасно размышлять о
5 Хотя есть немало указаний на то, какие именно языки могли бы быть этими
отдаленнейшими родственниками индоевропейских языков. Впрочем, относительно
этого вопроса нет единого мнения, и он едва ли может рассматриваться в линг­
вистической работе совершенно общего характера.
6 Термин «диалект» как нечто противопоставляемое принятой норме литера­
турного языка в наше рассмотрение не входит.
142

том, сможем ли мы когда-нибудь доказать или нет, что все
языки происходят из одного общего источника. З а последнее
время лингвисты смогли дать более широкие исторические обоб­
щения, чем те, какие казались прежде возможными, подобно то­
му как исследователи культуры смогли указать на наличие ис­
торических связей между культурными зонами или институтами,
которые ранее считались совершенно изолированными друг от
друга. Человеческий мир сближается не только в перспективе
будущего, но и с точки зрения ретроспективного культурно-ис­
торического анализа. Тем не менее мы еще далеки от возмож­
ности свести всю массу существующих языков к небольшому
числу «языковых семейств». Мы все еще принуждены опериро­
вать с довольно значительным их числом. Некоторые из них,
как, например, индоевропейское семейство или индокитайское,
раскинуты на громадных пространствах; у других, как, напри­
мер, у баскского языка7, поразительно небольшая область рас­
пространения, и их, по всей видимости, следует считать измель­
чавшими остатками некогда более широко распространенных
языковых групп. Что же касается вопроса о едином или мно­
жественном происхождении речи, то весьма вероятно, что язык
как человеческое установление (или, если угодно, как человече­
ская «способность») развился в истории человечества единовре­
менно, что вся сложная история языка есть единое культурное
явление. Однако такая теория, построенная на «общих принци­
пах», не представляет настоящего интереса для лингвистической
науки. Все то, что находится вне доказуемого, должно быть ос­
тавлено философам и беллетристам.
Мы должны вернуться к понятию «дрейфа» языка. Если при­
знать, что исторические перемены, происходящие в языке, и громад­
ное скопление мелких изменений, с течением времени приводящих к
полной смене языковой модели, по существу не тождественны с теми
индивидуальными вариациями, которые мы постоянно можем наблю­
дать непосредственно вокруг себя, и если вариации эти рождаются
лишь с тем, чтобы погибнуть без следа, тогда как столь же или еще
более мелкие перемены, составляющие суть дрейфа языка, навек за­
печатлеваются в его истории, — не значит ли это приписывать ис­
тории языка некое мистическое свойство? Не приписываем ли мы
языку силы по собственному влечению изменяться самому, вне и
помимо невольной наклонности индивидов колебать установившуюся
норму? И если этот дрейф языка не есть просто ряд индивидуальных
вариаций, видимых в вертикальном изменении, т.е. в историческом
разрезе, а не в горизонтальном, т.е. в повседневном быту, то что же
он такое? Язык существует лишь постольку, поскольку им пользу­
ются, говорят на нем, воспринимают его, пишут на нем и читают.
Все значащие изменения, происходящие в языке, должны прежде
7 На котором говорят во Франции и Испании в области Пиренейских гор.
143

всего проявляться в виде индивидуальных отступлений от речевой
нормы. Все это совершенно верно, но отсюда все же нисколько не
вытекает, будто дрейф языка в целом может быть понят8 в результате
исчерпывающего научного описания одних лишь индивидуальных ва­
риаций речи, которые сами по себе — явления случайные9, подобно
волнам морским, ходящим взад и вперед в бесцельном движении. У
языкового дрейфа есть свое направление. Иными словами, в нем
воплощаются, закрепляются только те индивидуальные вариации, ко­
торые движутся в определенном направлении, подобно тому как толь­
ко некоторые движения волн в бухте соответствуют приливу и от­
ливу. Дрейф языка осуществляется через не контролируемый гово­
рящими отбор тех индивидуальных отклонений, которые соответст­
вуют какому-то предопределенному направлению. Направление это
может быть в общих чертах выведено из прошлой истории языка. С
течением времени какая-то новая черта в дрейфе языка становится
частью или частицей общепринятой речи, но первоначально она мо­
жет долго существовать лишь как тенденция в речи у небольшого,
быть может, самого ничтожного числа людей. Осматриваясь кругом
и наблюдая речевую практику, едва ли мы отдаем себе отчет в том,
что в нашем языке есть какой-то «уклон», что изменения, которые
должны произойти в языке в ближайшие столетия, в некотором смыс­
ле уже предвосхищаются в иных неясных тенденциях настоящего и
что при окончательном осуществлении их они окажутся лишь про­
должением тех изменений, которые уже совершились ранее. У нас,
скорее, такое чувство, что наш язык фактически представляет собою
прочную систему и что те небольшие перемены, которым суждено в
нем осуществиться, могут развиваться в любом направлении. Но это
чувство обманчиво. Самая неуверенность наша относительно деталей
надвигающихся перемен в языке только сугубо подчеркивает пред­
определенное постоянство их направления.
Иной раз мы можем почувствовать, как захватывает нас процесс
языкового дрейфа, даже если мы с ним боремся. Вероятно, боль­
шинство из тех, кто прочтет такую английскую фразу, как Who did
you see?, — признает ее «неправильной». Мы, люди начитанные,
все еще стараемся говорить Whom did you see? ’Кого вы видели?’,
но чувствуем при этом некоторую неловкость (быть может, нелов­
кость, соединенную с гордостью). Мы склонны и вовсе отбросить
этот оборот и выразиться Who was it you saw? ’Кто тот, кого вы
видели?’, почтительно прикрывая литературную традицию (whom)
фигурой умолчания10. Народ своих выражений не стесняется. Выра­
жение Whom did you see? подходит к стилю эпитафий, но Who did
8 Или, скор«е, учуян, ибо мы, по правде схазать, его вполне еще не понимаем.
9 Не вполне случайные, конечно, а относительно.
10 В относительных оборотах мы тоже склонны избегать объектной формы
местоимения who и вместо the man whom I saw предпочитаем говорить the man
that I saw или the man I saw ( ’человех, хоторого я видел).
144

you see? — естественная форма для нетерпеливого вопроса. Для того
чтобы отдать себе отчет в направлении общего движения языка, мы,
разумеется, должны обращаться к никем не контролируемой речи
народной массы. Вполне безопасно высказать пророчество, что через
какие-нибудь две сотни лет, считая от сегодняшнего дня, ни один
хотя бы самый образованный юрист не скажет Whom did you see?
К тому времени whom сделается таким же восхитительным архаиз­
мом, каким мы теперь воспринимаем елизаветинское his вместо itsu .
Никакие логические или исторические аргументы не помогут спасти
это несчастное whom. Ссылка на такую пропорцию: / : те ж he :
him - who : whom, (’я : меня - он : его * кто : кого’) убедительна
в теории, но не принимается в расчет на практике.
Мы можем даже взять на себя смелость утверждать, что боль­
шинство из нас втайне желали бы употреблять оборот «Who did you
see?». Большая тяжесть спала бы с наших плеч, если бы некий
божественный авторитет, более властный, чем поднятый кверху перст
педагога, предоставил нам в этом отношении полную свободу выбора.
Но мы не можем слишком откровенно опережать дрейф языка и
вместе с тем поддерживать престиж своей образованности. Мы дол­
жны притвориться находящимися в неведении, куда мы идем, и до­
вольствоваться своим внутренним противоречием — сознательным
приятием претящей нам формы whom и бессознательным стремлением
к whon . А пока мы балуем себя контрабандным использованием за­
претного выражения, употребляя who в некоторых сомнительных слу­
чаях, когда можно некоторым образом неосознанно оправдать нашу
ошибку. Вообразите, что кто-нибудь, в то время как вы слушаете
его невнимательно, бросит замечание John Smith is coming to-night
’Джон Смит придет сегодня вечером’. Вы не расслышали имя и
спрашиваете не Whom did you say?, но Who did you say?, ’Кто, вы
сказали?’. Возможно, что произойдет некоторая заминка при выборе
формы, но прецедент обычных оборотов вроде Whom did you see?
не покажется, вероятно, достаточно веским, чтобы употребить выра-1112
11 Its некогда было столь же грубым отклонением от нормы, как теперь who
в обороте Who did you see?. Оно возникло и укрепилось > английской речи
потому, что старинное разделение между мужским, женским и средним родами
было медленно, ко верно вытеснено новым разделением на класс неодушевленных
и класс одушевленных. Последняя классификация оказалась слишком жизненною,
чтобы допустить на практике противопоставление существ мужского пола и оду­
шевленных предметов (his) существам женского пола (her). Пришлось создать
форму its по аналогии с формами вроде man's для удовлетворения растущего
чувства формы. Дрейф в этом направлении был достаточно силен, чтобы санк­
ционировать форму, ранее считавшуюся грубой грамматической ошибкой.
12 Психоаналитики поймут эту механику. Механизмы «подавления импульсов»
и их симптоматической символизации могут быть иллюстрированы в самых не­
ожиданных уголках индивидуальной и групповой психологии. Более общая пси­
хология, нежели та, которую мы видим у Фрейда, вероятно, покажет, что они
имеют место при нащупывании абстрактной формы, при логической или эстети­
ческой систематизации опыта, совершенно так же, как и в сфере фундаменталь­
ных инстинктов.
145

жение Whom did you say?. Специалист-языковед, вероятно, заметит,
что прецедент этот тут ни при чем, так как выражение вроде Who
did you say? 'Кто, вы сказали?’ не строго аналогично выражению
Whom did you see? 'Кого вы видели?’, или Whom did you mean?
’Кого вы разумеете?’. Это скорее сокращенная форма какого-то вы­
ражения вроде Who did you say is coming to-night? ’Кто, сказали
вы, придет сегодня вечером?’. Это и есть то своеобразное оправдание,
о котором я выше упоминал, и в нем есть своя логика. Но сообра­
жение это представляется скорее обманчивым, и это вопреки нашему
грамматисту, так как в ответ на вопрос вроде: You’re a good hand
at bridge, John, aren’t you? ’Вы хороший игрок в бридж, Джон, не
правда ли?’, несколько застигнутый врасплох Джон, вероятно, про­
бормочет: Did you say me? ’Вы про меня сказали?’ и едва ли Did
you say I? ’Вы сказали я ? ’. Однако — логика за последним оборотом
(Did you say I was a good hand at bridge? ’Вы сказали, что я
хороший игрок в бридж?’. Дело в том, что у whom нет достаточной
жизненности, чтобы пройти через столь небольшие трудности, кото­
рые те преодолевает шутя. Пропорция: I : те - he : him - who :
whom логически и исторически правильна, но психологически шатка.
Whom did you see? — оборот правильный, но есть что-то фальшивое
в этой правильности.
Стоит углубиться в причину нашей любопытной неохоты употреб­
лять выражения со словом whom, особенно в его вопросительном
смысле. Единственно ясно различаемые объектные формы, сущест­
вующие в английском языке, это — те, him, her (последняя не
вполне отчетливо объектная, вследствие тождества ее с притяжатель­
ной формой her), us, them и whom ( ’меня, его, ее, нас, их, кого’).
Во всех прочих случаях объектная форма совпала с субъектной,
отождествилась с ней морфологически (вопроса о позиции в предло­
жении мы сейчас не касаемся). Обозревая весь этот ряд объектных
форм, мы сразу замечаем, что форма whom психологически одинока.
M e, him, her, us и them образуют крепкую, вполне законченную
группу объектных форм личных местоимений, строго параллельную
ряду субъектных форм: I, he, she, we, they ’я, он, она, мы, они’.
Формы who и whom формально суть «местоимения», но психологи­
чески они не ощущаются входящими в ту же группу, что местоимения
личные. У whom явно слабая позиция, у него фланг, открытый для
нападения, ибо слова одной и той же функциональной группы имеют
склонность держаться вместе, и, если одно из них отбивается в сто­
рону, существование его подвергается опасности. Между тем другие
вопросительные и относительные местоимения {which, what, that ’ко­
торый, какой, что’), с которыми whom должно было бы держаться
вместе, не различают субъектной и объектной форм. Психологически
неправильно проводить черту формального разграничения между
whom и личными местоимениями, с одной стороны, и остальными
вопросительными и относительными местоимениями, с другой. Фор­
мальные группы должны быть симметрически соотнесены, если не
146

отождествлены, с функциональными группами. Если бы у which,
what и tha t были объектные формы, параллельные с whom, поло­
жение whom было бы более устойчивое. При нынешнем же положе­
нии в этом слове есть что-то неэстетическое. Оно предполагает фор­
мальную модель, отсутствующую в данной функциональной группе.
Поскольку мы утратили силу создавать новые объектные формы и
не в состоянии так преобразовать эту группу which — what — that,
чтобы сделать ее параллельной с меньшей группой who — whom,
единственная возможность выправить иррегулярность формального
распределения заключается в том, чтобы вовсе отказаться от whom.
Как только это будет сделано, who объединится со своей группой,
и наше бессознательное стремление к симметрии форм получит удов­
летворение. Мы не беспричинно втайне злобствуем на Whom did you
see?1*.
Но есть и другие обстоятельства, способствующие отходу от ис­
пользования whom. Слова who и whom в их вопросительном смысле
психологически родственны не только местоимениям which и what,
но и группе вопросительных наречий where, when, how ’где, когда,
как’, которые все неизменяемы и в общем эмфатичкы. Я считаю
возможным выставить такое положение, что в английском языке су­
ществует довольно сильное ощущение, что вопросительное местоиме­
ние или наречие, типически являющееся в предложении элементом
эмфатическим, не должно изменяться. Окончание -т в слове whom
ощущается как нечто тормозящее риторическую действенность слова.
Его нужно откинуть, чтобы дать вопросительному местоимению вы­
явить всю скрытую в нем силу. Есть еще третье, и весьма сильное,
основание избегать whom. Противоположность между субъектным и
объектным рядами личных местоимений (I, he, she, we, they : me,
him, her, us, them) сопряжена в английском языке с разной позицией
в предложении. Мы говорим I see the man 'Я вижу человека’, но
The man sees me ’Человек видит меня’; Не told him ’Он сказал ему’,
но никогда Him he told 'Ему он сказал’ или Him told he ’Ему сказал
он’. Обороты, подобные двум последним, суть чисто поэтические и
архаические; они противоречат нынешней тенденции развития языка.
Даже при вопросительном обороте не говорят Him did you see?.
Только в предложениях типа Whom did you see? изменяемая форма
объекта употребляется теперь перед глаголом. В предложении Whom
did you see? такой порядок слов обязателен по причине наличия в
нем вопросительного whom: вопросительное местоимение или наречие
нормально стоит на первом месте в предложении (W hat are you
^Заметьте, что здесь разница с whose ’чей’. Последнее слово лишено поддер­
жки аналогичных притяжательных форм в своей собственной функциональной
группе, но аналогическая сила великого множества притяжательных форм имен
существительных (man's, boy's}, равно как некоторых личных местоимений (his,
ш ) и предикативных притяжательных форм (hers, yours, theirs), достаточна,
чтобы придать ему жизненность.
147

doing? 'Что вы делаете?’, When did he go? 'Когда он пошел?, Where
are you from? 'Откуда вы?’). В элементе whom предложения Whom
did you see? таится, следовательно, противоречие между формой,
свойственной предложению, содержащему изменяемую форму объек­
та, и формой, естественной для предложения с вопросительным ме­
стоимением или наречием. Такие выходы из создавшегося противо­
речия, как Did you see whom? или You saw whom?14, слишком про­
тивопоставлены характерному для английского языка дрейфу, чтобы
быть принятыми. Наиболее радикальное решение Who did you see?
есть тот оборот, к которому постепенно стремится язык.
Эти три конфликта — в отношении вхождения в формальную
группу, риторического выделения и порядка слов — дополняются
четвертым затруднением. Эмфатическое whom с его тяжелым звуко­
вым составом (полудолгой гласной, за которой следует губной со­
гласный) является резким контрастом к тотчас следующему за ним
легко скользящему слогу. В выражении whom d id обнаруживается
невольная задержка, вследствие чего оно звучит неуклюже. Тем са­
мым ему выносится фонетический приговор, и это происходит совер­
шенно независимо от того, что оно уже было признано нами неудов­
летворительным в связи с выше проанализированными грамматиче­
скими факторами. В отношении же таких параллельных оборотов,
как what d id и when did , такое просодическое возражение неприло-
жимо. Гласные слов what и when короче, и их конечные согласные
легко растворяются в последующем d, которое произносится при том
же положении языка, что и t и п. Свойственный человеку инстинкт
ритма не позволяет нам быть довольными сочетаниями whom did,
подобно тому как тот же инстинкт не позволяет поэту в стремитель­
ном стихе Употреблять такие слова, как dreamed ’мечтал’ и hummed
’жужжал’. Ни наше чутье ритма, ни подбор слов поэтом не являются,
как правило, осознанными. Возможно, что не все одинаково чувст­
вительны к ритмическому течению речи, но весьма вероятно, что
ритм служит неосознаваемым языковым руководством даже и для
тех, кто мало заботится об использовании его в искусстве. Во всяком
случае, ритмы поэта составляют лишь более чуткое и стилизованное
применение тех ритмических тенденций, которые характерны для по­
вседневной речи того народа, на чьем языке он творит.
Мы обнаружили не менее четырех факторов, влияющих на нашу
еле уловимую непредрасположенность к употреблению Whom did you
see?. Необразованные люди, безо всякого угрызения совести говоря­
щие Who did you see?, обладают более острым чутьем подлинного
дрейфа языка, нежели ученые грамматисты. Разумеется, эти четыре
14 За исключением некоторых идиоматических оборотов, как, напр., You saw
whom? ’Вы видели кого?’, что равносильно следующему: You saw so and so and
that so and so Is who? ’Вы видели такого-то и такой-то есть кто?’. В подобных
предложениях whom произносится громко и протяжно, чтобы подчеркнуть то
обстоятельство, что лицо, о котором шла речь, слушателю неизвестно или им не
идентифицировано.
148

ограничивающих фактора не действуют в отрыве один от другого.
Раздельные их энергии — дерзнем использовать этот термин меха­
ники — введены в «русло» единой силы. Эта сила, будучи конкрет­
ным воплощением общего дрейфа языка, регистрируется в нашей
психике как легкое колебание при употреблении слова whom. Коле­
бание это, по-видимому, совершенно не осознается, хотя оно может
быть сразу же обнаружено, стоит только на него обратить внимание.
Естественный носитель языка15, конечно, не сознает или, вернее, не
знает истинных причин данного явления. Каким образом в таком
случае можем мы быть уверены в правильности той интерпретации,
которую мы предположили, а именно, что на самом деле действуют
все означенные факторы, а не только некоторая их часть? Разумеется,
не все они всюду и всегда в равной мере могущественны. Действен­
ность их неодинакова: она возрастает или падает в зависимости от
данного индивида и данного оборота речи16. Но что каждый из этих
факторов реально существует, в некоторых случаях может быть под­
тверждено методом их последовательного исключения. Если при от­
сутствии того или иного фактора отмечается легкое ослабление в
соответствующей психологической реакции («колебание» в нашем
случае), то мы можем заключить, что фактор этот в прочих упот­
реблениях подлинно присутствует. Второй из наших четырех факто­
ров действует только по отношению к вопросительному употреблению
слова whom, четвертый фактор гораздо сильнее действует при воп­
росительном местоимении, чем при относительном. Мы можем, сле­
довательно, понять, почему предложение, вроде Is he the man whom
you referred to? ’Тот ли это человек, кого вы имели в виду?’, хотя
и ие столь идиоматично, как Is he the man (that) you referred to?
(обратим внимание, что оно нарушает первый и третий фактор),
все же не так трудно примиримо с нашим врожденным чутьем анг­
лийской речи, как Whom did you see?. Если исключить четвертый
фактор из вопросительного предложения с whomi7, например, Whom
are you looking at? ’Кого вы разглядываете?’, где гласная, следующая
за whom, освобождает это слово от его фонетической тяжеловесности,
то ощутима, если я не ошибаюсь, меньшая заминка в употреблении
whom. Who are you looking at? может показаться даже несколько
режущим ухо, тогда как Who did you see? ласкает ухо.
^ Исследователи языка не могут быть вполне естественными в своем отноше­
нии к родной речи. Пожалуй, правильнее было бы сказать не «естественный»,
а «наивный».
16 Возможно, что именно ата вариативность значимости, которая свойственна
существенным компонентам общей тенденции дрейфа языка, является ответствен­
ной за возникновение диалектальных различий. Каждый диалект продолжает об­
щую тенденцию дрейфа языка-родоначальника, но не в равной мере воспринимает
действенную силу каждого компонента этой тенденции. Тем самым оказываются
неизбежными сперва небольшие, а потом все более возрастающие отклонения от
первоначальной линии дрейфа.
Большинство предложений, начинающихся с вопросительного whom, обычно
сопровождается последующими did или does, do. Но не все.
149

Мы можем составить шкалу «степеней колебания» примерно в
следующем виде:
Степень 1: факторы 1,3. The man whom I referred to.
Степень 2: факторы 1,3,4.The man whom they referred to.
Степень 3: факторы 1,2,3. Whom are you looking at?
Степень 4: фахторы 1,2,3,4. Whom did you see?
Мы можем рискнуть высказать догадку, что, когда наконец на­
ступит пора исчезновения whom из английской речи, обороты вроде
Whom did you see? устареют окончательно, а фразы вроде The man
whom I referred to еще будут некоторое время держаться. Быть в
этом уверенным, однако, нельзя, ибо мы никогда не можем сказать,
выделены ли нами все факторы, предопределяющие дрейф. В нашем
конкретном случае мы оставили без внимания один фактор, который
может оказаться решающим в истории who и whom в их значении
относительных местоимений. Это — бессознательное стремление ос­
тавить этим словам только их вопросительную функцию, а их фун­
кцию относительных местоимений всецело перенести на that или по­
просту выражать порядком слов в предложении (например, The man
th at I referred to или The man I referred to ’Тот человек, которого
я имел в виду’). Если дрейф языка реализуется в этом направлении,
затрагивающем не непосредственно whom как таковое, а лишь whom
как объектную форму для who, — относительное местоимение who
устареет еще до того, как полностью проявят себя факторы, дейст­
вующие против whom. Такого рода соображение поучительно потому,
что оно показывает, до какой степени знание общего представления
о дрейфе языка еще недостаточно для ясного уразумения того, каково
направление этого дрейфа. Нам нужно знать кое-что об относительной
потенции и скорости развития отдельных компонентов дрейфа.
Едва ли необходимо указывать, что конкретные дрейфы, участ­
вующие в использовании whom, интересны нам не сами по себе, а
как симптомы действующих в языке более широких тенденций. В
данном случае различимы по меньшей мере три существенно важных
дрейфа. Каждый из них действовал в течение столетий, каждый из
них обнаруживается и в других частях нашего языкового механизма,
каждый почти наверняка будет продолжаться еще сотни, возможно
тысячи лет. Первый из них — это обычная тенденция к сглаживанию
различия между формами субъектной и объектной, что само по себе
есть лишь дальний отголосок постепенного исчезновения древней ин­
доевропейской системы синтаксических падежей. Эта система, лучше
всего сохраняющаяся ныне в литовском языке18, была уже значи­
тельно ослаблена в древнегерманском языке, чьими современными
диалектальными формами являются языки английский, голландский,
18 Лучше, чем даже в древнейших дошедших до нас памятниках латинского
и греческого языков. Только древние индоиранские языки (санскрит, авестий­
ский) обнаруживают в отношении падежных форм столь же или еще более ар­
хаичное состояние общеиндоевропейской речевой системы.
150

немецкий, датский и шведский. Семь индоевропейских падежей (име­
нительный, родительный, дательный, винительный, отложительный,
местный, орудийный) в нем уже были сведены к четырем (имени­
тельный, родительный, дательный, винительный). Мы это устанав­
ливаем путем тщательного сопоставления и реконструкции на мате­
риале древнейших документально до нас дошедших германских ди­
алектов (готского, древнеисландского, древневерхненемецкого, англо­
саксонского). В группе западногерманских диалектов, при изучении
которых нашими древнейшими и наиболее ценными источниками яв­
ляются древневерхненемецкий, древнефриэский и древнесаксонский,
мы все еще видим эти четыре падежа, но фонетическая форма па­
дежных слогов оказывается в них уже в значительной мере редуци­
рованной, а в некоторых парадигмах слитой для ряда падежей. Па­
дежная система фактически остается в силе, но явно движется к
дальнейшему разложению. В эпоху англосаксонского и раннего сред­
неанглийского языка произошли дальнейшие изменения в том же
направлении. Фонетическая форма падежных слогов еще более ре­
дуцировалась, и различие между винительным и дательным падежами
в конце концов исчезло. Образовавшийся «объектный* падеж есть
собственно амальгама из прежних форм винительного и дательного;
так, в местоимении 3-го лица единственного числа him прежний да­
тельный падеж (мы до сих пор говорим I give him the book ’Даю
ему книгу’, что не есть сокращение выражения I give to him; cp.
готское imma, совр. немецкое ihm) объединил функции прежнего
винительного (англосаксонское hine, ср. готское ina, совр. немецкое
ihn) и дательного. В результате фонетических процессов и морфо­
логического выравнивания стерлось различие и между именительным
и винительным; так что только в некоторых местоимениях удержа­
лось различение форм субъекта и объекта.
В конце средних веков и в новое время произошло сравнительно
мало явных изменений в прежней падежной системе английского язы­
ка, если не считать постепенной замены форм личного местоимения
2-го лица ( thou (субъект) — thee (объект) в единственном числе и
уе (субъект) — you (объект) во множественном числе) общей не­
дифференцированной формой you. И тем не менее падежная система
в целом (в именах — субъектно-объектная, то есть абсолютивная, и
притяжательная формы; в некоторых местоимениях — субъектная,
объектная и притяжательная) в психологическом отношении сущест­
венно ослабела. В настоящее время она гораздо менее отчетлива, чем
это обычно думают. Притяжательная форма очень мало жизненна,
кроме как в местоимениях и одушевленных именах. Теоретически
еще можно сказать the moon’s phases ’фазы луны’ и a newspaper’s
vogue ’популярность газеты’, но на практике мы предпочитаем почти
всегда аналитические обороты, как the phases of the moon и the vogue
of a newspaper. Этот дрейф явно направлен к использованию при­
тяжательных форм только для одушевленных имен. Все притяжа­
тельные местоименные формы, за исключением форм its и частично
151

their и theirs, также относятся лишь к одушевленным. Знаменательно,
что форма theirs едва ли когда употребляется при указании на не­
одушевленные имена, что нет особой охоты употреблять в этом случае
и форму their и что форма its также начинает замещаться на выра­
жение o f it. Для современного языка более обычен оборот the
appearance of it ’ появление этого’ или the looks of it ’внешний вид
этого (неодушевленного)’, нежели its appearance. Крайне любопытно
отметить, что сказать its young ’его (животного) детеныш* идиома­
тически предпочтительнее, чем the young of it. В данном случае мы
имеем дело с формой лишь по видимости среднего рода, по ощуще­
нию же это форма одушевленности; психологически она попадает в
один ряд с his children ’его дети’, а не с the pieces of it ’куски
этого’. Может ли быть, что столь обычное слово, как its, начинает
на практике встречать затруднения в своем использовании? Не об­
речено ли оно на исчезновение? Было бы опрометчиво утверждать,
будто оно обнаруживает признаки приближающейся дряхлости, но
несомненно и то, что оно решительно теряет свою силу*®. Как бы то
ни было, не будет преувеличением сказать, что имеется ощутимый
дрейф в сторону ограничения притяжательного словоизменения толь­
ко одушевленными именами и местоимениями.
Как же обстоит дело с чередованием субъектной и объектной фор­
мы в местоимениях? Факты таковы, что форма whom является сла­
бым членом своей пары, что в you оба падежа совпали (в it, that
и what они, насколько нам известно, никогда не различались1920), а
что her в качестве объектного падежа несколько ослаблено ввиду
формальной тождественности с притяжательным her, но есть ли хоть
какое-нибудь основание подвергать сомнению жизненность таких че­
редований, как I see the man ’Я вижу человека’ и The man sees me
'Человек видит меня’? Ясно, что различие субъектного / и объектного
те, субъектного he и объектного him и соответствующих форм в
других личных местоимениях входит в самую сердцевину английского
языка. Мы можем к черту отбросить whom, так или иначе уверты­
ваться от употребления its, но свести I я те к одному падежу —
не значило бы это сделать язык до неузнаваемости не-английским?
Нет никаких тенденций языкового движения в направлении таких
чудовищ, как Me see him или I see he. Правда, что фонетическое
расхождение между I я те, he я him, we я us чересчур велико,
чтобы обусловить сколько-нибудь серьезную возможность уравнения
этих форм. Но из этого не следует, будто падежное различение в
целом продолжает быть жизненным. Одним из наиболее коварных
19 Если действительно произойдет исчеэвовение its, у слова этого будет пре­
любопытная история. Окажется, что оно сыграло только роль посредника между
his в его использовании для не-лиц (см. сноску на с. 145) я позднейшим анали­
тическим o f it.
20 Если отрешиться от того факта, что that восприняло и такие функции,
которых раньше у него не было. Первоначально это был лишь именительно-ви­
нительный падеж среднего рода.
152

свойств языкового дрейфа является то, что, когда он не в силах
разрушить лежащую на его пути преграду, он обезвреживает ее, вы­
травляя из нее прежнее содержание. Он использует в своих интересах
даже своих врагов. Это приводит нас ко второму из основных вы­
деленных нами дрейфов — к тенденции фиксированной позиции в
предложении, определяемой синтаксической связью слова.
Нам нет надобности углубляться в историю этого сугубо важного,
дрейфа. Достаточно сказать, что по мере того, как словоизменение
английского языка становились все более скудным по мере того, как
формы самих слов все хуже и хуже справлялись с задачей выражения
синтаксических отношений, позиция слова в предложении постепенно
принимала на себя функции, первоначально ей чуждые. The man в
предложении The man sees the dog ’Человек видит собаку’ выражает
субъект, в предложении The dog sees the man ’Собака видит человека’ —
объект. Этим предложениям строго параллельны следующие: Не sees
the dog ’Он видит собаку’ и The dog sees him ’Собака видит его’.
Зависит ли всецело или хотя бы преимущественно субъектная зна­
чимость слова he и объектная значимость слова him от различия в
форме? Мне это представляется сомнительным. Мы могли бы при­
держиваться этого взгляда лишь в том случае, если бы возможно
было сказать The dog sees he ’Собаку видит он’ или Him sees the
dog ’Его видит собака’. Такие обороты когда-то были возможны, но
в нынешнем английском языке они немыслимы. Иными словами, по
меньшей мере частично ощущение падежа в формах he и him должно
быть отнесено на счет их позиции перед глаголом или после него.
Не вытекает ли из этого, что he и him, we и m s не столько субъектная
и объектная формы, сколько формы предглагольная и послеглаголь-
ная21, примерно так же, как ту и mine в настоящее время пред-
ыименная и послеименная формы притяжательного местоимения ( т у
father ’мой отец’, но father mine ’отец мой’; It is my book ’Это моя
книга’, но The book is mine ’Книга — моя’). То, что такая интерп­
ретация отвечает нынешнему дрейфу английского языка, опять же
подтверждается разговорным языком. Народ говорит It is me, а не
It is I ’Это я ’, что считается «правильным», но что в сущности столь
же фальшиво, как и проанализированное нами Whom did you see?
В современном английском языке уживаются нижеследующие парал­
лельные, но противоречивые обороты: I’m the one и I t’s т е ’Это я ’,
We’re the ones и It’s us that will win out ’Это мы одержим победу’.
Едва ли можно сомневаться в том, что наступит день, когда It is I
станет столь же невозможно по-английски, как ныне невозможно по-
французски C’est je вместо C ’est moi.
21 Если не считать вопросительного оборота: Am I? Is he? ’Я ли? Он ли?’.
Эмфатическое ударение что-нибудь да значит. Наблюдается сильная тенденция к
тому, чтобы прежние «объектные» формы несли на себе более сильное ударение,
нежели «субъектные». Вот почему ударение в таких выражениях, как Не didn't
go, did he? или isn't he? 'Он не пошел, не так ли’, переносится на глагол; это
ударение не связано с логическим выделением.
153

Сколь отлично ощущается нами соотношение I : те по сравнению
с тем, как оно ощущалось во времена Чосера, обнаруживается в
чосеровском обороте It am I. Субъектный характер слова / был тогда
настолько четок, что был в состоянии подчинить себе форму пред­
шествующего глагола, невзирая на слово it, начинающее предложе­
ние; чосеровский оборот ощущался явно ближе к латинскому Sum
ego, нежели к теперешнему It is I или разговорному It is me. Мы
располагаем и рядом других любопытных фактов, показывающих,
что английские личные местоимения утратили некоторую долю своей
былой синтаксической силы. Если бы he ’он’ и she ’она’ были субъ­
ектными формами как таковыми, если бы они, так сказать, не стре­
мились обратиться в беспадежные абсолютивы, подобно man или лю­
бому другому имени, мы бы не имели возможности лепить такие
составные слова, как he-goat ’козел’(буке, ’он-козел’) и she-goat ’ко­
за’ (буке.’она-козел’), психологически аналогичные образованиям
вроде bull-moose ’олень-самец’(буке, ‘бык-олень’) и mother-bear ’мед­
ведица’ (буке.’мать-медведь’). Далее, когда мы интересуемся полом
новорожденного младенца, мы спрашиваем Is it a he or a she? (буке.
’Есть это он или она?’), как если бы he ’он’ и she ’она’ были
эквивалентами слов самец и самка или мальчик и девочка. Итак,
мы можем сделать вывод, что падежная система в английском языке
в действительности слабее, чем это кажется, и что она обречена тем
или иным путем быть сведенной к единой абсолютивной (беспадеж-
ной) форме для всех имен и местоимений, кроме одушевленных.
Одушевленные имена и местоимения имеют все данные сохранить
особые притяжательные формы еще в течение неопределенно долгого
периода времени.
Вместе с тем мы видим, что в прежнюю систему падежных форм
вторглись две новые категории: категория позиции (предглагольной,
послеглагольной) и классификационная категория (класс одушевлен­
ных, класс неодушевленных). Величайший теоретический интерес
представляет то, что в своих притяжательных формах одушевленные
имена и местоимения все более и более резко отграничиваются от
неодушевленных имен и местоимений (the man’s, но of the house,
his, но of it) и что в общем лишь одушевленные местоимения раз­
личают формы предглагольную и послеглагольную22. Эти факты по­
казывают, что, как бы английский язык ни устремлялся все далее и
далее по пути все большей аналитичности, он все-таки отнюдь не
обнаруживает дрейфа в сторону выражения «чисто»- реляционных
значений на манер языков Индокитая23. Упор на конкретность в
выражении реляционных значений явно сильнее разрушительной си­
^ Формы they : them в группе неодушевленных местоимений можно рассмат­
ривать как своего рода заимствование из группы одушевленных, к которой они,
в смысле психологического ощущения, более непосредственно относятся.
23 См. с. 136-137.
154

лы самого могучего и настойчивого дрейфа, какой мы только знаем
в истории и предыстории английского языка.
Дрейф английского языка к упразднению большинства падежных
различий и связанный с ним дрейф к использованию позиции слова
в предложении в качестве наиважнейшего грамматического средства
сопровождаются и в некотором смысле предопределяются последним
из трех основных дрейфов, о наличии которых я упоминал. Это —
дрейф к неизменяемости слова. Анализируя предложение с whom, я
уже указывал, что риторическое ударение, свойственное вообще во­
просительным местоимениям, в этом местоимении несколько ослаб­
лено вследствие его изменяемости {who, whose, whom). Это стрем­
ление к простому, безоттеночному соответствию между идеей и сло­
вом, насколько это возможно неизменяемым, чрезвычайно сильно в
английском языке. Им обусловливается множество тенденций, на пер­
вый взгляд кажущихся между собою не связанными. Возможно, что
некоторые прочно установившиеся формы, вроде 3-го лица единст­
венного числа настоящего времени на -s ( как в форме works ’рабо­
тает’) или множественного числа на -s (как в форме books ’книги’),
потому устояли против дрейфа к неизменяемости слова, что они сим-
волизуют какие-то более сильные потребности формального выраже­
ния, которые мы еще не вполне понимаем. Любопытно отметить, что
производные слова, достаточно далеко отошедшие от конкретного зна­
чения, заключенного в корневом слове, и сами становящиеся само­
стоятельными концептуальными центрами, не затрагиваются этим не­
уловимым дрейфом. Лишь только производное слово подвергается
опасности быть ощущаемым как некий оттенок, как некая прикраса
первичного значения, оно имеет тенденцию поглощаться корневым
словом, исчезает как слово. Английские слова жаждут пространства,
отделяющего их друг от друга, им не свойственно объединяться в
кластеры со слегка варьирующим центральным значением, расходясь
одно от другого на небольшое расстояние. Такое слово, как goodness
’доброта’, имя качества, почти что имя отношения, связанное в своем
значении с конкретной идеей ’добрый’ без обязательного предициро-
вания этого качества (например, I do not think much of his goodness
’Я не высокого мнения о его доброте’), достаточно отстоит от good,
чтобы не бояться быть им поглощенным. Равным образом слово
unable 'неспособный' может отстоять свое существование перед лицом
слова able ’способный, талантливый’, потому что оно разрушает сфе­
ру влияния этого последнего; unable в психологическом отношении
столь же отлично от able, как, скажем, blundering ’ошибающийся’
или stupid ’глупый’. Иначе дело обстоит с наречиями на -1у. Они
настолько тесно примыкают к соответствующим прилагательным, что
лишены той своеобразной жизненности, какую английский язык тре­
бует от своих слов. Выражение Do it quickly! ’Делай быстро!’ пси­
хологически затянуто. Оттенок, заключенный в слове quickly ’быст­
ро’, слишком близок к значению quick ’быстрый, быстро’, круг их
конкретного содержания почти настолько совпадает, что этим двум
155

словам нет возможности спокойно ужиться одно подле другого. По
этой именно причине наречиям на -1у грозит быть затертыми не в
очень отдаленном будущем, и это несмотря на их явную полезность.
Другим примером такого пожертвования весьма полезными формами
в угоду стремлению к резкому противопоставлению оттенков может
служить группа whence ’откуда’, wither ’куда’, hence ’отсюда’, hither
’сюда’, thence ’оттуда’, thither ’туда’. Эти слова не смогли удержать­
ся в живом употреблении, так как они слишком решительно вторга­
ются в круг значений слов where ’где’, here ’здесь’ и there ’там’. В
слове wither мы слишком остро ощущаем, что оно повторяет все
содержание слова where. Тот факт, что к значению where прибавля­
ется существенный оттенок направления, скорее раздражает нас, не­
жели дает нам удовлетворение. Мы предпочитаем одним и тем же
словом выражать и оттенок местопребывания, и оттенок направленности
движения ( Where do you live? ’Где вы живете?’ подобно Where are you
going? 'Куда вы идете?’), или же, если требуется, утрировать значение
направленности ( Where are you running to? ’Куда вы бежите?’).
Далее, в высшей степени показательно для природы дрейфа от
словесных кластеров, что английскому языку претят не собственно
оттенки как таковые, а накладывание формального клейма на эти
оттенки. Английский язык в действительности богат синонимами и
группами психологически тесно примыкающих друг к другу слов, но
эти синонимы и группы слов взаимно не связываются этимологически.
Мы удовлетворены словами believe ’верить’ и credible ’вероятный’
именно потому, что они держатся в отдалении одно от другого. Good
’хороший’ и well ’хорошо’ лучше уживаются, чем quick и quickly.
Английская лексика чрезвычайно разнообразна, потому что каждое
английское слово стремится к обособлению. Не потому ли английский
язык долгое время был столь исключительно восприимчив к чуже­
родным словам, что он стремится разгораживать свои слова по зам­
кнутым клеткам, или, наоборот, не потому ли механическое внедре­
ние массы французских и латинских заимствований, отсутствовавших
в нем на начальных этапах его развития, столь притупило охоту к
использованию природных возможностей английского языка, что эти
возможности постепенно сократились до крайности? Я подозреваю,
что оба эти предположения верны. Они не противоречат, а дополняют
друг друга. Я не считаю, однако, возможным согласиться с тем,
будто заимствование слов в английском языке носило столь механи­
ческий и внешний характер, как это принято изображать. В тенден­
ции английского языка к развитию, существовавшей уже в период,
следующий за норманнским завоеванием, должно было быть нечто
такое, что благоприятствовало усвоению новых слов. Заимствуемые
слова компенсировали какое-то внутреннее ослабление самого языка.

VIII. Язык как продукт истории:
фонетический закон
Вместо абстрактных рассуждений о языковых изменениях я пред­
почел подвергнуть довольно подробному анализу колебания, возни­
кающие при использовании такой фразы, как Whom did you see?,
и указать на некоторые характерные для английского языка дрейфы,
как конкретного, так и общего порядка, связанные с этими колеба­
ниями. Что верно в отношении отдельного оборота, взятого нами за
исходную точку, верно и в отношении всего прочего в языке. Ничто
в нем не стоит на месте. Каждое слово, каждый грамматический
элемент, каждое выражение, каждый звук и каждая интонация по­
степенно меняют свои очертания, подчиняясь незримому, но объек­
тивно существующему дрейфу, составляющему суть жизни языка. Все
с очевидностью говорит за то, что этому дрейфу присуще некое по­
стоянное направление. Темп его до чрезвычайности различен в зави­
симости от обстоятельств, определить которые не всегда оказывается
легко. Мы уже видели, что литовский язык ближе сейчас к индоев­
ропейскому праязыку, чем был гипотетический прагерманский язык
пять веков или тысячу лет до нашей эры. Немецкий язык развивался
гораздо медленнее английского: в некоторых отношениях он стоит
примерно на полпути между английским языком и англосаксонским;
в других отношениях он разошелся с линией англосаксонского язы­
кового развития. Когда в предыдущей главе я указывал, что диалекты
образуются вследствие того, что язык, территориально распавшийся,
не может на всех местных территориях следовать одному и тому же
дрейфу, я, конечно, имел в виду, что он не может следовать в точ­
ности одному и тому же дрейфу. У общего дрейфа языка имеются
свои собственные глубины. На поверхности движение сравнительно
быстро. В отношении некоторых своих свойств диалекты расходятся
стремительно. Тем самым эти явления проявляют себя как менее
фундаментальные, менее присущие духу языка, чем более медленно
изменяющиеся характеристики, которые продолжают объединять ди­
алекты еще длительное время после того, как те превратились в
совершенно отдельные языковые образования. Но это не все. Дви­
жущая сила такого наиболее фундаментального, сформировавшегося
еще в до-диалектальный период дрейфа часто столь велика, что язы­
157

ки, уже давно разобщившиеся, проходят через те же самые или по­
разительно схожие фазы развития. Во многих таких случаях совер­
шенно очевидно, что не может быть и речи о взаимовлияниях между
диалектами.
Такой параллелизм в дрейфе может иметь место как в фонетике,
так и в морфологии, или же он может одновременно затрагивать и
ту, и другую области. Приведем этому интересный пример. Англий­
ский тип образования множественного числа в таких словах, как foot
’нога’ : feet, m ouse ’мышь’ : mice, строго параллелен немецкому Fuss :
Fusse, Maus : Mäuse. Казалось, можно было бы предположить, что
формы их языков восходят к древнегерманским или западногерман­
ским чередованиям того же типа, но документальные свидетельства
убедительно показывают, что в прагерманском языке не было такого
способа образования множественного числа. Следов такрй перегла­
совки («умлаут») нет в готском, древнейшем из известных нам гер­
манских языков. Еще знаменательнее тот факт, что перегласовка не
появляется в самых старых дошедших до нас древневерхненемецких
текстах, а начинает развиваться лишь в самом конце древневерхне­
немецкого периода (около 1000 г. нашей эры). В средневерхненемец­
ком периоде перегласовка распространилась на все диалекты. Типич­
ные древневерхненемецкие формы: в единственном числе fuoss, во
множественном числе fuossi1; в единственном числе mus, во множе­
ственном числе musi. Соответствующие средневерхненемецкие формы:
fuoss, füesse; mus, müse. Современные немецкие формы Fuss : Füsse,
Maus : Mäuse регулярно развились из этих средневековых форм.
Обращаясь к англосаксонскому языку, мы находим, что нынешние
английские формы соответствуют англосаксонским fot, fet; mus, mys2.
Эти формы употребительны уже в самых ранних имеющихся в нашем
распоряжении английских памятниках, относящихся к V III в., и,
таким образом, старше на три столетия или более, чем соответству­
ющие средневерхненемецкие формы. Иными словами, немецкому язы­
ку в этом отношении потребовалось по меньшей мере триста лет,
чтобы подчиниться фонетико-морфологическому дрейфу3, уже давно
развившемуся в английском языке. Уже один тот факт, что затро­
нутые перегласовкой гласные в родственных словах (древневерхне­
немецкое ио, англосаксонское о) не всегда одни и те же, показывает,
что явление это произошло в языках немецком и английском в разные
1 Я слегка видоизменяю древне- н средневерхненемецкую орфографию, при­
ближая ее к употребляемой ныне. Эти чисто орфографические изменения несу­
щественны. Гласная и в mus — звук долгий, очень близкий к английскому оо в
слове moose [mu: s] ’американский лось’.
* Гласные этих четырех слов долгие: о как в слове rode [roud] ’ехал’, е
как а в слове fade [feid] ’вянуть’, и как в слове brood [bru:d] ’стая’, у как
немецкое й.
3 Или, лучше сказать, этапу этого дрейфа.
1S8

периоды4. Очевидно, в раннем германском языке, задолго до развития
английского и немецкого как таковых, действовала какая-то общая
тенденция или совокупность тенденций, приведшая в конце концов
оба эти диалекта на вполне параллельные пути.
Как же, совершенно обособленно друг от друга, развились эти
чередования типа fot : fet, fuoss : füesse? Мы теперь подошли к
наиболее, вероятно, центральной проблеме языковой истории — к
проблеме постепенных фонетических изменений. На «фонетические
законы» приходится значительная и фундаментальная доля предмета
лингвистики. Их влияние далеко выходит за сферу собственно фо­
нетики, вторгаясь, как мы увидим, в область морфологии. Дрейф,
проявляющийся вначале как легкая фонетическая перестройка или
еле заметное нарушение нормы, может через тысячелетия привести
к глубочайшим структурным изменениям. Например, такой простой
факт, как растущая тенденция автоматически переносить ударение на
первый слог слова, может в конце концов привести к принципиаль­
ному изменению типа языка, редуцируя его конечные слоги до нуля
и вынуждая к использованию все более и более аналитической или
символической5 техники. Английские фонетические законы, обусло­
вившие появление слов foot, feet, mouse и mice из ранних западно-
германских прототипов fot, foti, mus, musi6, могут быть вкратце поды­
тожены следующим образом:
1. Долгое о в foti ’ноги’ под воздействием последующего i окра­
силось в долгое о, т.е. о сохранило свое огубленное качество и свой
средний подъем языка, но предвосхитило переднюю позицию языка,
как при i; в результате получилось б. Это ассимиляционное измене­
ние происходило регулярно, т.е. всякое ударяемое долгое о, за коим
следовало i в последующем слоге, автоматически развивалось в долгое
б; таким образом tothi ’зубы’ превратилось в tôthi, fodian ’кормить’
— в fôdian. Несомненно, что на первых порах чередование о и б не
ощущалось как само по себе облеченное значимостью. Оно, возможно,
было лишь неосознаваемым механическим приспособлением артику­
ляции, вроде того, что можно наблюдать ныне в речи мно-
4 Англосаксонское fet развилось, с утратой «огубления», из более древнего fôt,
которое фонетически совершенно так же относится к fot, как туз, (т.е. mfis) к
шиз. Средневерхненемецкое йе (совр. немецкое и) развивалось не из «умлаута-
ровакного» прототипа средневерхненемецкого ко и англосаксонского о, а непос­
редственно из диалектального (древневерхненемецкого) но. Исходным прототипом
было долгое о. Если бы этот прототип подвергся перегласовке еще в ранний
германский или западногерманский период, мы бы имели до-немецкое чередование
fot : fOtl; это более старое о не могло бы дать в результате йе. К счастью, мы
в данном случае не нуждаемся в таких умозаключениях, хотя, впрочем, постро­
енный на умозаключении сравнительный метод, если им пользоваться осмотри­
тельно, и бывает иногда чрезвычайно полезен. Историк языка даже не может
без него обойтись.
* См.с.121.
6 Прагерманское fot(s), fotlz, mus, muslz; индоевропейские pods, podes, mus,
muses. Гласные первых слогов — все долгие.
159

гих, видоизменяющих звук и в таких английских словах, как you
’вы’ и few ’несколько’, в направлении немецкого й, но все же не
настолько отступая от и, чтобы отказываться считать who ’кто’ и
you удовлетворительно рифмующимися словами. В дальнейшем зву­
ковое качество б должно было настолько далеко отойти от качества
о, что б проникло в сознание7 как явственно отличный звук. Как
только это случилось, выражение множественности в fôti, tôthi и
подобных словах сделалось символическим и фузионным, а не только
фузионным.
2. Долгое и в musi ’мыши’ под воздействие последующего i ок­
расилось в долгое й. Это изменение тоже было регулярным: lusi
’вши’ превратилось в lüsi, kui ’коровы' в küi (впоследствии свелось
к kü; еще теперь сохраняется в ki- слова kine, устарелой формы
множественного числа от современного английского cow ’корова’),
fulian ’грязнить’ превратилось в fülian (еще теперь сохраняется в
•file слова defile ’осквернять’). Психологическая сторона этого фонети­
ческого закона совершенно аналогична тому, что изложено под п.1.
3. Старый дрейф в направлении редукции конечных слогов, рит­
мическое следствие сильного германского ударения на первом слоге,
наконец, явно себя обнаружили. Конечное -i, бывшее первоначально
важным функциональным элементом, уже давно утратило существен­
ную долю своей значимости, оказавшуюся перенесенной на символи­
ческое изменение гласного (о : б). Оно поэтому имело мало шансов
устоять против данного дрейфа. Оно помутнело и стало бесцветным
-е; fôti превратилось в foie.
4. Слабое -е в конце концов исчезло. Вероятно, формы fôte и fot
долго сосуществовали как речевые варианты в зависимости от рит­
мических условий предложения, примерно как Füsse и Füss ныне
сосуществуют в немецком языке.
5. Долгое б в fôt утратило свою «огубленность» и превратилось в
долгое е (наше нынешнее а в слове fade). Чередование fot : foti через
промежуточные этапы fot : fôti, fôte, fôt перешло в fot : fet. Аналогично
tôth перешло в teth, fôdian в fedian, впоследствии fedan. Новое долгое е
«совпало» со старым долгим е, уже существовавшим в языке (например,
her ’здесь’, he ’он’). Отныне эти два совпавших звука имеют общую ис­
торию. Поэтому-то в нынешнем английском he ’он’ гласный тот же, что
и в feet ’ноги’, teeth ’зубы’ и feed ’кормить’. Иными словами, прежняя
звуковая модель о, е, после временной замены через о, б, е, вновь появи­
лась в виде о, е, с тем, однако, отступлением, что теперь е получило
больший «удельный вес», чем раньше.
6. Fot : fet, mus : müs (писалось mys) — таковы типичные формы
англосаксонской литературы. В самом конце англосаксонского пери­
ода, примерно в 1050—1100 гг. звук й — и долгий, и краткий — перешел
в неогубленный звук i. Mys стало произноситься mis с долгим »
7 Или достигло такой стадии неосознаваемого звукового моделирования, кото­
рая всегда находится на !рани перехода в осознаваемое. См. с. 6 /.
160

(рифмуясь с нынешним английским словом niece ’племянница’). Это
изменение аналогично изложенному под п.5, но произошло несколь­
кими столетиями позже.
7. Во времена Чосера (около 1350—1400 гг.) сохранились еще
формы fot : fet (писались foot, feet) и mm : mis (писались весьма
различно, но mom, myse наиболее типичные написания. Около 1500
г. всякое долгое », как первичное (например, в словах write ’писать’,
ride ’ехать’, wine ’вино’), так и восходящее к англосаксонскому й
(например, в словах hide ’шкура’, bride ’новобрачная’, mice ’мыши’,
defile ’осквернять’), дифтонгизовалось в ei (т.е. е как в слове met
+ краткое i). Шекспир слово mice произносил meis.
8. Около того же времени долгое и дифтонгизовалось в ou (т.е., о как
в современном шотландском not + и как в слове full ’полный’). Чосеров­
ское mm : mis теперь стало шекспировским mom : meis. Это изменение,
возможно, обнаружилось несколько позднее, чем изложенное под п.7; все
английские диалекты дифтонгизовали древнегерманское долгое t8, но
долгое недифтонгизованное и еще поныне сохраняется в нижнешотланд­
ском диалекте, где слова house ’дом’ и mouse ’мышь’ рифмуют с нормаль­
ным английским произношением loose ’освобождать’. Изменения 7 и 8
между собою аналогичны, как были и изменения 5 и 6; изменение 8,
по-видимому, запоздало по сравнению с 7, подобно тому, как столетиями
раньше 6 запоздало по сравнению с 5.
9. Незадолго до 1550 г. долгое е в fet (писалось feet) заняло
место, освободившееся от прежнего долгого i, ныне дифтонгизован-
ного (см. п.7), т.е. е приняло позицию верхнего подъема языка,
превратилось в i. Современное (и шекспировское) «долгое е» есть,
таким образом, фонетически то же самое, что прежнее долгое i. От­
ныне feet стало рифмоваться с прежним write и с современным ан­
глийским произношением beat ’бить’.
10. Примерно тогда же долгое о в fot (писалось foot) заняло место,
освободившееся от прежнего долгого и, ныне дифтонгизованного (см.
п.8), т.е. о приняло позицию верхнего подъема языка, превратилось в и.
Современное (и шекспировское) «долгое о» есть фонетически то же са­
мое, что прежнее долгое и. Отныне foot стало рифмоваться с прежним
out ’вне’ и с современным английским произношением boot ’сапог’. Из­
менения,изложенные под п. 7 и 10, привели к тому, как Шекспир произ­
носил слова meis, mom, fit, fut; его произношение meis и mous показались
бы теперь несколько «манерной» передачей современного нам произно­
шения слов mice и morne, его произношение fit звучало бы теперь фак­
тически тождественно с современным нам произношением слова feet
(впрочем, возможно, было несколько более «протяжным»), а его произ­
ношение foot, рифмующееся с boot, было бы теперь сочтено проявлением
явно «шотландского» акцента.
И . Постепенно артикуляционная позиция первой гласной дифтон­
га в слове mice (см. п.7) была оттянута назад и опущена в отношении*
* К ак жбольшинство голландски» и немецких диалектов.
161

подъема языка. В результате получился дифтонг, произношение ко­
торого в настоящее время в отдельных английских диалектах раз­
лично, но по среднему его качеству наиболее точной можно считать9
его передачу через ai (т.е. как а в английском слове father ’отец’,
но короче, плюс краткое 0 . То, что ныне называется «долгим i* (в
таких словах, как ride ’ехать’, bite ’кусать’, mice ’мыши’), есть в
действительности дифтонг ai. Слово mice ныне произносится mais.
12. Аналогично с изложением под п. 11, первый гласный дифтонга
в слове mouse (см. п.8) утратил свою огубленность и стал артику­
лироваться с опущенным языком. Получившийся в результате диф­
тонг может фонетически быть передан через au, хотя, впрочем, и
его произношение значительно разнится в зависимости от диалекта.
Слово mouse, следовательно, ныне произносится maus.
13. Гласный в слове foot (см. п. 10) сделался «открытым» по
качеству и короче по количеству, т.е. совпал с прежним кратким и
таких слов, как full ’полный’, wolf ’волк’, wool ’шерсть’. Это изме­
нение произошло во многих словах с первоначальным долгим и (чо­
серовское долгое закрытое о), как, например, forsook ’покинул’, hook
’крюк’, book ’книга’, look ’смотреть’, rook ’грач’, shook ’встряхнул’;
все эти слова первоначально имели такой же гласный, что и слово
boot ’сапог’. Прежний гласный все еще, однако, сохраняется в боль­
шинстве слов этого класса, как-то: fool ’дурак’, moon ’луна’, spool
’катушка’, stoop ’нагибать’. В высшей степени характерным следст­
вием медлительности распространения «фонетического закона» явля­
ется тот факт, что в отношении некоторых слов доныне наблюдаются
колебания в произношении. Такие, например, английские слова, как
roof ’крыша’, soot ’сажа’ и hoop ’обруч’, можно услышать и с «дол­
гим» гласным, как в boot, и с «кратким», как в foot. Иными словами,
в настоящее время нельзя окончательно установить, в чем заключа­
ется «фонетический закон», определивший переход от прежнего foot
(рифмовавшегося с boot) к теперешнему foot. Мы знаем, что имеется
энергичный дрейф к краткому, открытому гласному, как в foot, но
будут ли или нет все слова с прежним долгим и в конце концов им
затронуты, мы наперед сказать не можем. Если все они или почти
все будут захвачены этим дрейфом, то изложенный под п. 13 фоне­
тический закон окажется столь же «регулярным», столь же всеобъ­
емлющим, как и большинство предыдущих двенадцати. Если же нет,
то, возможно, удастся в конце концов установить, если предшеству­
ющий опыт соответствует действительности, что подвергшиеся изме­
нению слова образуют естественную фонетическую группу, иначе го­
воря, что действие «закона» ограничено строго определенными усло­
виями, например, что все слова, оканчивающиеся на глухой соглас­
ный (как-то: р, t, k, f) , затронуты им (например, hoof ’копыто’,
foot ’нога’, look ’смотреть’, roof ’крыша’), а все слова, оканчиваю­
щиеся на звук и или на звонкий согласный, остались им не затро­
9 По крайней мере для Америки.
162

нутыми (например, do ’делать’, food ’пища’, move ’двигать’, fool
’дурак’). Каков бы ни был конечный исход, у нас есть все основания
полагать, что ко времени завершения действия 4фонетического зако­
на» распределение «долгих» и «кратких» гласных в словах со звуком
и не будет казаться до такой степени беспорядочным, как это пред­
ставляется в нынешний переходный момент10. Таким образом, мы
приходим к тому основному выводу, что фонетические законы не
действуют со спонтанным автоматизмом, что они суть лишь стандар­
тная формула для доведенного до своего логического конца дрейфа,
который сперва обнаруживается в психологически наименее защищен­
ной точке, а затем постепенно проникает сквозь ряд фонетически
аналогичных форм.
Поучительно изобразить в виде таблицы последовательного изме­
нения форм внешнюю историю слов foot, feet, mouse, mice за по­
следние 1500 лет11:
I. fot : foti; mus : musí (западногерманский)
II. fot : föti; mus : miisl
III. fot : föte; mus : müse
IV.fot:föt;mus:mus
V. fo t : fe t; mus : mus (англосаксонский)
VI. fot : fet, mus : mis (Чосер)
VII. fot : fet, mous : meis
VIII. fu t (с долгим и) : fit; mous : meis (Шекспир)
IX. fut : fit; maus : mais.
X. fu t (с кратким и) : fit; maus: mais (английский 1900 г.)
Нет надобности перечислять фонетические законы, постепенное
действие которых противопоставило современные немецкие эквива­
ленты первоначальных западногерманских форм их английским со­
ответствиям. Нижеследующая таблица дает суммарное представление
о смене форм в немецком языке12:
I. fo t : fo ti; mus : musi (западногерманский)
II. fossTM : jfossi; mus : musi
III. ftioss : fuossi; mus : musi (древневерхненемецкий)
IV. fuoss : füessi; mus : musi
10 Возможно, что наряду с чисто фонетическими факторами в истории этих
гласных действуют факторы н иного порядха.
11 Орфография упрощенно фонетическая. Все гласные под ударением — дол­
гие, за исключением особо оговоренного случая; неударяемые гласные — храткие.
12 Ряды форм после ряда, обозначенного цифрой I, не следует понимать ках
хронологически соответствующие рядам аиглийсхой таблицы. О рфография и здесь
упрощенно фонетическая.
19 Через ss я обозначаю особый долгий глухой эвух типа 5, этимологически и
фонетически отличный от древнегерманского s. Он всегда восходит к древнему
t. В старинных памятниках он обычно пишется в виде варианта буквы г, но его
не следует смешивать с современным немецким г(ш ts). По-видимому, это было
зубное (ш епелявое) s.
163

V. fuoss : fiiesse; mus : muse (средневерхненемецкий)
VI. fuoss : fHesse) mus : müzeu .
VII. fuos ; füese; mus : rnüze
VIII. fuos : fuese) mous : môüze
IX. fus : fuse; mous : môüze (Лютер)
X. fus ; fuse; maus : moize (немецкий 1900 г.)
Мы не считаем нужным приступать к выяснению и обсуждению
всех тех психологических проблем, которые скрываются за этими
сухими таблицами. Самоочевиден общий параллелизм отраженных в
них изменений. В самом деле, мы можем сказать, что в настоящее
время английские и немецкие формы более похожи друг на друга,
чем каждые из них в отдельности на западногерманские прототипы,
от которых самостоятельно произошли и те и другие. Обе таблицы
свидетельствуют о тенденции к редукции неударных слогов, о пере­
гласовке корневого элемента под влиянием последующего гласного,
о повышении подъема языка у долгих гласных среднего подъема (в
английскомпереходотоки,отек внемецкомоток«,отйе
к»), о дифтонгизации прежних гласных верхнего подъема (переход
ванглийскомязыкеотiкetиai;внемецкомот5койикот;в
обоих языках от и к ou и к au). Эти параллели не могут быть
случайными. Они коренятся в общем для них дрейфе, сформировав­
шемся в до-диалектальный период.
Фонетические изменения «регулярны». Если не считать одного
еще не окончательно установившегося фонетического закона (англий­
ская таблица, X), все прочие представленные в наших таблицах фо­
нетические законы распространяются на все случаи употребления со­
ответствующего звука или, если фонетическое изменение чем-либо
обусловлено, на все случаи употребления того же звука в одинаковых
условиях15. Примером первого типа изменения может служить пере­
ход в английском языке всякого прежнего долгого i в дифтонг ai
через ei. Переход этот едва ли мог быть внезапным и автоматическим,
я Z следует понимать как французское или английское г, а не в его немецком
использовании. Собственно говоря, это z (интервокальное -s-) было звуком не звон­
ким, а слабым, глухим, промежуточным сибилянтом между нашими 5 и z. В со­
временном оно озвончилось до степени г. Важно не смешивать это s —z с глухим
интервокальным s, возникшим впоследствии из более древнего шепелявого ss. В
современном немецком языке (если не считать некоторых диалектов) старые s и ss
в настоящее время не различаются в конце слова (в словах Maus ’мышь’ и Fuss
’йоге’ конечные сибилянты тождественны), но доныне могут различаться как звон­
кий и глухой s в позиции между гласными (Mäuse ’мыши’ и Fusse ’ноги’.)
19 У фонетических законов на первый взгляд исключения есть, но при более
пристальном исследовании почти всегда обнаруживается, что исключения эти ие
столь реальны, как это кажется. Существованием своим они обыкновенно обязаны
расстраивающему влиянию морфологических аналогий или особым причинам пси­
хологического порядка, препятствующим нормальному развипоо фонетического
дрейфа. Изумительно, сколь мало исключений приходится отмечать в истории язы­
ка, если ие считать «выравнивания по аналогии» (морфологического замещения).
164

но он был достаточно скор, чтобы не допустить иррегулярности в
развитии, вызванной пересечением дрейфов. Второй тип изменения
иллюстрируется развитием англосаксонского долгого о в долгое е
через о под влиянием последующего I. В первом случае мы можем
сказать, что аг механически заняло место долгого г, во втором случае —
что прежнее долгое о «расщепилось» на два звука: долгое о, впос­
ледствии и, и долгое е, впоследствии г. Первого типа изменение не
нарушает прежней фонетической модели, формального распределения
звуков по группам; изменение второго типа несколько перекраивает
модель. Если ни один из тех двух звуков, на которые «расщепляется»
прежний звук, не является новым звуком, это означает, что проис­
ходит фонетическое выравнивание, что две группы слов, каждая со
своим особым звуком или сочетанием звуков, отныне совпадают в
единой группе. Такого рода выравнивание чрезвычайно часто встре­
чается в истории языка. Например, в английском языке, как мы
видели, все прежние долгие гласные й, утратив свою огубленность,
оказались неотличимыми от всей массы долгих т. А это значит, что
долгий гласный i получил больший, чем прежде, удельный вес в
фонетической системе. Любопытно отметить, сколь часто в языках
обнаруживалось стремление загнать первоначально различавшиеся
звуки на какие-то излюбленные артикуляционные позиции, несмотря
на возникающие при этом смешения1 . В новогреческом языке, на­
пример, гласная г есть историческая равнодействующая не менее чем
десяти этимологически различных гласных (Долгих и кратких) и диф­
тонгов классической афинской речи. Итак, факты с достаточной оче­
видностью доказывают существование фонетических дрейфов общего
типа в направлении определенных звуков.
Чаще всего фонетический дрейф носит еще более общий характер.
Он есть не столько движение к определенному ряду звуков, сколько
к определенным типам артикуляции. У гласных обнаруживается тен­
денция к более верхнему или более нижнему подъему языка, у диф­
тонгов — к слиянию в монофтонги, у глухих согласных — к пере­
ходу в звонкие, у смычных — к переходу в спиранты. В действи­
тельности почти все фонетические законы, отмеченные в наших двух
таблицах, являются лишь частными случаями таких более общих фо­
нетических дрейфов. Так, например, повышение английского долгого
о до степени и и долгого е до степени i было лишь частью общей
тенденции к большему подъему языка при артикуляции долгих глас­
ных, равно как и переход £ в зз в древневерхненемецком языке был
лишь частью общей тенденции к замене прежних глухих смычных
согласных глухими спирантами. Единичное звуковое изменение, даже
если нет налицо фонетического выравнивания, обычно грозит разру­
шить прежнюю фонетическую систему, ибо вносит дисгармонию в
группирование звуков. Единственный возможный способ восстановить
18 Эти смешения, впрочем, более теоретические, нежели реальные. У язы ка есть
бесчисленное множество способов для избежания двусмысленности на практике.
165

прежнюю систему, не идя наперекор общему дрейфу, это подчинить
аналогичному изменению прочие звуки того же фонетического ряда.
Если по той или иной причине р сменяется своим звонким соответ­
ствием Ь, прежний ряд р, t, k выступает уже в несимметричном виде
b, t, k. Такой ряд по своему фонетическому эффекту не равноценен
прежнему ряду, хотя он ему и соответствует этимологически. Общая
фонетическая система в связи с этим оказывается нарушенной. Но
если t и k тоже сменяются своими звонкими соответствиями d u g ,
прежний ряд оказывается возрожденным в новом виде: b, d, д. Си­
стема как таковая сохранена или же восстановлена при условии,
конечно, что новый ряд b, d, д не смешивается с прежним рядом
Ь, d, д иного исторического происхождения. Если такого прежнего
ряда нет, образование ряда b, d, д не встретит затруднений; если
же он уже есть, прежняя звуковая система может быть сохранена в
неприкосновенности лишь путем какого-то изменения прежних звуков
Ь, d, д. Они могут стать придыхательными bh, dh, gh, или спиран-
тизованными, или назализованными, или же могут развиться еще
каким-нибудь иным путем, сохраняющим их обособленность как ряда,
противопоставленного прочим рядам звуков. Такого рода изменения
звуков без нарушения фонетической системы или с минимальным ее
нарушением являются, по-видимому, наиболее существенной тенден­
цией в истории звуков речи. Фонетическое выравнивание и «расщеп­
ление» до некоторой степени противодействует ей, но в общем и
целом она остается центральным неосознаваемым регулятором направ­
ления и скорости развития звуковых изменений.
Стремление к удержанию системы, тенденция к «корректирова­
нию» ее нарушений при посредстве сложной цепи дополнительных
изменений, развивающихся часто в течение столетий и даже тысяче­
летий, — эти психические подводные течения языка чрезвычайно
трудно осознать в терминах индивидуальной психологии, а между
тем их историческая реальность не подлежит сомнению. Мы едва ли
понимаем, в чем заключается первичная причина расстройства фоне­
тической системы и каковы те силы, которые определяют выбор тех
или иных индивидуальных изменений для восстановления ее на новой
основе. Многие лингвисты совершали роковую ошибку, считая зву­
ковое изменение как бы физиологическим явлением, тогда как оно
есть явление строго психологическое, или же пытались разрешить
проблему, играя такими словечками, как «тенденция к наибольшему
облегчению артикуляции» или «совокупный результат ошибочного
восприятия» (например, со стороны детей, обучающихся говорению).
Такие упрощенные объяснения не годятся. «Облегчение артикуля­
ции» может являться одним из факторов, но это в лучшем случае
только субъективное понятие. Индейцы находят безнадежно трудны­
ми самые простые для нас звуки и сочетания звуков; один язык
поощряет такое фонетическое развитие, какого другой язык во что
бы то ни стало силится избежать. «Ошибочное восприятие» не объ­
ясняет того особо знаменательного дрейфа в отношении звуков речи,
166

на котором я настаивал. Гораздо лучше признать, что мы до сих
пор не поняли первичной причины или первичных причин медленного
дрейфа в области фонетики, хотя зачастую мы и можем определить
некоторые способствующие ему факторы. По всей видимости, мы не
сделаем в этом направлении сколько-нибудь заметных шагов, пока
не подвергнем изучению интуиционную подоснову речи. Как мы мо­
жем понять природу дрейфа, расстраивающего и преобразующего фо­
нетические системы, если мы вовсе не удосужились изучить звуковую
систему как таковую и «удельный вес» и психологические связи меж­
ду отдельными элементами (конкретными звуками) в этих системах?
Каждый лингвист знает, что за фонетическим изменением сплошь и
рядом следует преобразование в морфологии, но вместе с тем он считает
возможным утверждать, что морфология мало или вовсе не оказывает
влияния на ход фонетической истории. Я склоняюсь к тому мнению, что
нынешняя наша тенденция рассматривать фонетику и грамматику как
взаимно не соотносящиеся области языка представляется ошибочной. Го­
раздо вероятнее, что эти области и исторические линии их развития фун­
даментальным образом связаны друг с другом, но ухватить суть этих
связей мы в полной мере пока не можем. В конце концов, раз звуки речи
существуют лишь постольку, поскольку они являются символическими
носителями существенных значений и пучков значений, почему бы мощ­
ному дрейфу в сфере значений, а также ее постоянным характеристикам
не оказывать поощряющего или сдерживающего влияния на направление
фонетического дрейфа? Я полагаю, что такого рода влияния могут быть
вскрыты и что они заслуживают гораздо более внимательного изучения,
чем это делалось до сих пор.
Это возвращает нас к нашему оставшемуся без ответа вопросу:
как случилось, что и в английском, и немецком языке развилось
любопытное чередование неизмененного гласного в единственном чис­
ле (foot, Fuss) с измененным гласным во множественном (feet,
Ffisse)? Было ли до-англосаксонское чередование fot : fóti чисто ме­
ханическим явлением, без всякой побочной морфологической обус­
ловленности? Так оно всегда утверждается, и действительно все внеш­
ние факты подкрепляют этот взгляд. Переход о в о и далее в е
отнюдь не есть нечто свойственное только множественному числу. Ои
встречается и в форме дательного падежа единственного числа (fet),
также восходящей к древнейшему foti. Кроме того, и во множест­
венном числе fet есть форма лишь именительного и винительного
падежей; в родительном падеже будет fota, в дательном fotum. Лишь
столетиями позже чередование о—е стало служить средством разли­
чения числа; о распространилось на все единственное число, е — на
множественное. Лишь тогда, когда произошло это перераспределение
форм17, ясно установилась нынешняя символическая значимость че­
редования foot : feet. Далее, мы не должны забывать, что о изме­
нилось в die) во всех прочих случаях грамматического и дериваци­
17 Явление, обычно называемое «выравниванием по аналогии».
167

онного формообразования. Так, доанглосаксонскому hohan (впослед­
ствии hon) 'висеть’ соответствовало höhith, hehith (впоследствии
hehth) ’висит’; именам dom ’приговор’, blöd ’кровь’, fod ’пища’ со-
ответствовали глагольные дериваты dömian (впоследствии deman) ’ре­
шать’, bl6dian (впоследствии bledan) 'истекать кровью’, födian (впос­
ледствии fedan) ’кормить’. Все это как будто указывает на чисто
механический характер изменения о в о и далее в е. Столь много
взаимонесвязанных функций оказалось, в конце концов, обслужен­
ным этой перегласовкой, что мы не можем допустить, чтобы она
была мотивирована какой-нибудь одною из этих функций.
Соответствующие факты немецкого языка вполне аналогичны ан­
глийским. Лишь в дальнейшей истории языка перегласовка сделалась
значащим показателем числа. Примем во внимание еще и следующее.
Переход foti в föti предшествовал переходу föti в föte, föt. Это
можно счесть «счастливой случайностью», ибо если бы foti измени­
лось в fote, fot до того, как конечное i оказало влияние на гласный
предшествующего слога, между формами единственного и множест­
венного числа разницы бы не было, что в англосаксонском языке
для имени мужского рода было бы явлением аномальным. Но была
ли «случайностью» последовательность фонетических изменений?
Примем во внимание еще два факта. Все германские языки знакомы
были с перегласовкой, облеченной функциональной значимостью. Че­
редования типа современных английских sing ’петь’, sang ’пел’, sung
’петый’, по-англосаксонски singan, sang, sungen внедрились уже в
языковое сознание. Далее, тенденция к ослаблению конечных слогов
уже тогда была очень сильной и обнаруживалась тем или иным путем
в течение столетий. Мне думается, что эти дополнительные факты
помогают нам уразуметь действительную последовательность фонети­
ческих изменений. Мы вправе даже утверждать, что о (и и) не могло
подвергнуться изменению в о (и и), пока разрушительный дрейф не
дошел до такой точки, когда задержка в изменении гласного привела
бы вскоре к морфологическому затруднению. Наступил такой момент,
когда окончание множественного числа -t (и аналогичные окончания
с i в других формах) стало ощущаться слишком слабым для удов­
летворительного несения своего функционального бремени. Непроиз­
вольно англосаксонский ум — да будет мне позволено упростить всю
сложность обстановки — воспользовался возможностью, заключенной
в индивидуальных вариантах произношения, до той поры автомати­
чески нейтрализуемых, чтобы переложить на них некоторую часть
этого бремени. Эти индивидуальные варианты восторжествовали по­
тому, что они как нельзя лучше способствовали реализации общего
фонетического дрейфа без разрушения контуров морфологии данного
языка. А наличие символического чередования (sing, sang, sung) дей­
ствовало как притягательная сила на возникновение нового чередо­
вания того же характера. Все эти факторы в равной мере действи­
тельны и в отношении немецкой смены гласных. Вследствие того,
что разрушительный фонетический дрейф осуществлялся в немецком
168

языке более медленным темпом, нежели в английском, предохраня­
ющее от морфологического расстройства изменение ио в Не (и в й)
не потребовалось и, действительно, не произошло ранее, чем через
триста или более лет после аналогичного английского изменения; и
это, по моему мнению, есть факт в высшей степени знаменательный.
Фонетические изменения иногда могут неосознанно поощряться в ин­
тересах удержания в неприкосновенности психологических расстоя­
ний между словами и между формами слов. Общий дрейф хватается
за индивидуальные варианты в произношении, позволяющие ему со­
хранить существующие морфологические соотношения или создать
новые, к которым устремляется язык.
Итак, я выдвигаю предположение, что фонетическое изменение
складывается по меньшей мере из трех основных стихий, а именно:
1) общий, в одну сторону направленный дрейф, о природе которого
мы почти ничего не знаем, но о котором мы можем подозревать, что
характер его по преимуществу динамический (например, тенденции
к усилению или ослаблению ударения, к большей или меньшей звон­
кости звуков); 2) выравнивающая тенденция, направленная на со­
хранение или восстановление фундаментальной фонетической систе­
мы языка; 3) предохраняющая тенденция, выступающая тогда, когда
основной дрейф угрожает слишком серьезным морфологическим рас­
стройством. Я ни на минуту не воображаю, будто всегда возможно
выделить эти три стихии или будто этого чисто схематического ана­
лиза достаточно для выяснения тех сложных сил, которыми обус­
ловлено конкретное фонетическое развитие. Фонетическая система не
является неизменной, но изменяется она куда медленнее, чем входя­
щие в ее состав звуки. Любой имеющийся в ней фонетический эле­
мент может претерпеть радикальное изменение, а сама система со­
хранится в неприкосновенности. Было бы нелепо утверждать, будто
нынешняя фонетическая система английского языка тождественна с
древней индоевропейской, и все же весьма любопытно отметить, что
даже теперь английские ряды начальных согласных
рЬк
Ь<1д
/■¿АЛ
в точности соответствуют санскритским рядам
ЬЛд
Ькйкдк
рЬк
Отношение между фонетической системой и индивидуальным звуком
в общем параллельно между морфологическим типом языка и одной из
его специфических морфологических черт. И фонетическая система, и
фундаментальный тип языка чрезвычайно консервативны, как бы ни про­
тиворечили этому утверждению явления поверхностного порядка. Что из
них консервативнее, мы сказать не можем. Я подозреваю, что они связа­
169

ны между собою каким-то особым образом, каким именно — мы в насто­
ящее время не можем полностью уразуметь.
Если бы всем фонетическим изменениям, вызванным к жизни фо­
нетическим дрейфом, дано было реализоваться, то весьма вероятно,
что в большинстве языков обнаруживались бы в большом количестве
иррегулярности в морфологии, находящиеся в полном отрыве от ос­
новной формальной схемы этих языков. Звуковые изменения проис­
ходят механически. Поэтому они затрагивают то какую-либо морфо­
логическую группу в целом — это еще не беда, — то одну лишь
часть морфологической группы, а это может повести к расстройству
системы. Так, старая англосаксонская парадигма склонения
Единств.ч.
Множеств.ч.
Именителъный-Вннительный fot
fet (раньше /bit)
Родительный
fotes
fota
Дательный
fet (раньше foti) fotum
не могла долго оставаться в таком виде. Чередование о : е было
желательным явлением в том отношении, что оно резко отграничивало
единственное число от множественного. Форма дательного падежа
единственного числа fet, хотя и оправданная исторически, скоро стала
ощущаться как бы неуместной. По аналогии с более простыми и
чаще встречающимися парадигмами создана была форма fote (ср.,
например, fisc ’рыба’, дательный падеж единственного числа fisce).
Fet, в качестве формы дательного падежа, вышло из употребления.
Отныне гласный о распространился по всему единственному числу.
Как следствие этого, формы падежей родительного и дательного мно­
жественного числа, с гласным о, стали казаться неуместными. Форма
именительного-винительного fet употреблялась, конечно, гораздо ча­
ще, чем соответствующие формы родительного и дательного. Эти по­
следние не могли, в конце концов, не подчиниться аналогии с fet.
Поэтому в самом начале среднеанглийского периода мы видим, что
старая парадигма уступила место более регулярной, а именно:
Единств.ч.
Именительный-Винительный
*fot
Родктелышй
*fotes
Дательный
fote
Миожеств.ч.
•fet
fete
feten
Формы, отмеченные звездочкой, это — те старые ячейки, вокруг
которых образовалась новая парадигма. Формы без звездочек не про­
исходят непосредственно от своих формальных прототипов. Они —
подстановки по аналогии.
История английского языка кишит такими примерами выравнива­
ния и распространения по аналогии. Было время, когда elder и eldest
были единственными возможными формами сравнительной и превос­
ходной степени от old ’старый’ (ср. немецкие alt, älter, der älteste;
гласным, следовавшим за old-, alt- первоначально был *, который и
изменял качество корневого гласного). Общая аналогия с подавляю­
щим большинством английских прилагательных привела, однако, к
170

замене форм elder и eldest формами с неизмененной гласной older
и oldest. Слова elder и eldest сохранились лишь пережиточно в ка­
честве более или менее архаичных обозначений соответственно стар­
ших и самых старших брата и сестры. Это иллюстрирует то поло­
жение, что слова, психологически оторвавшиеся от своих этимологи­
ческих или формальных групп, обнаруживают тенденцию сохранения
следов фонетических законов, которые иначе ничего приметного в
языке бы не оставили, или же следов морфологического процесса,
уже давно утратившего свою жизненность. Внимательное изучение
таких пережитков, или атрофированных форм, может быть полезным
для реконструкции ранней истории данного языка и для плодотвор­
ных предположений о его отдаленнейших связях.
Аналогия не только переделывает формы внутри родственной
группы форм (т.е. «парадигмы») — ее влияние может простираться
значительно дальше. Так, из ряда функционально равнозначных эле­
ментов иногда выживает только один, а остальные подчиняются по­
стоянно расширяющемуся влиянию аналогии. Это, например, случи­
лось в английском языке с множественным числом на -s. Первона­
чально ограниченное определенным, правда, весьма многочисленным,
классом имен мужского рода, множественное число на -s постепенно
распространилось на все имена, за исключением небольшой их гор­
сточки, доныне сохраняющей почти окончательно вымершие типы
образования множественного числа (foot ’нога’ : feet, goose ’гусь’ :
geese, tooth ’зуб’ : teeth, mouse ’мышь’ : mice, louse ’вошь’ : lice;
ox ’вол’ : oxen, child ’дитя’ : children, sheep ’овца’ : sheep, deer
’олень’ : deer). Таким образом, аналогия не только регулирует ир­
регулярности, появившиеся в результате фонетических процессов, но
и расстраивает издавна установившуюся систему форм обычно в на­
правлении ее упрощения и упорядочения. Эти преобразования по
аналогии почти что всегда являются симптомами общего морфологи­
ческого дрейфа языка.
Морфологическое явление, представляющееся случайным послед­
ствием фонетического процесса, как, например, английское множест­
венное число с измененным гласным, подвержено распространению
по аналогии не в меньшей мере, чем старые морфологические явле­
ния, возникшие по причинам нефонетического порядка. Раз гласный
е в таком среднеанглийском слове, как fet, был отнесен к формам
лишь множественного числа, не было теоретически никаких препят­
ствий к тому, чтобы чередование типа fot : fet и mus : mis устано­
вилось в качестве продуктивного типа различения категории числа в
именах. В действительности этого не произошло. Образование мно­
жественного числа по типу fot : fet упрочилось ненадолго. Призван­
ное на время к жизни одним из поверхностных дрейфов в языке,
оно в среднеанглийский период было отброшено в сторону более
могучим дрейфом, направленным на использование простых разли­
чительных форм. Для столь прозрачной символизации, как чередо­
вание типа foot ; feet, время было упущено, — она уже не пред­
171

ставляла для английского языка никакого серьезного интереса. Те
примеры этого типа, которые возникли законно, т.е. в результате
чисто фонетических процессов, были на время допущены, но тип как
таковой никогда не имел шансов на распространение.
Иначе обстояло дело в немецком языке. Весь ряд фонетических
изменений, покрываемых термином «умлаут», в том числе и переход
и в й и au в oi (пишется äu), обрушился на немецкий язык в такую
пору, когда общий дрейф к морфологическому упрощению еще не
был сильным, а потому появившиеся в связи с этим новые типы
формообразования (например, Fuss ’нога' : Füsse; fallen ’падать’ :
fällen ’валить’; Horn ’рог’: Gehörne 'множество рогов’; Haus ’дом’:
Häuslein ’домик’) могли не только удержаться в неприкосновенности,
но и распространиться на такие формы, которые не относились за*
конно к их сфере влияния. «Умлаут» доныне очень живой символи­
ческий процесс в немецком языке — возможно, даже более живой
теперь, нежели в средние века. Такие образовавшиеся по аналогии
формы множественного числа, как Baum ’дерево’ : В ейте (ср. в
средневерхненемецком bourn : bourne), и производные образования,
как lachen ’смеяться’ : Gelächter ’смех’ (ср. в средневерхненемецком
gelach), показывают, что перегласовка установилась в качестве про­
дуктивного морфологического процесса. В некоторых диалектах этот
процесс развился еще дальше, чем в стандартном немецком языке,
по крайней мере в некоторых отношениях. Так, например, в языке
идиш18 «умлаутное» множественное число распространилось и на сло­
ва, для которых нет соответствующих прототипов множественного
числа в средневерхненемецком или таких же соответствующих парал­
лелей в современном немецком литературном языке, как-то: tog ’день’ :
teg ’дни’ (по-немецки Tag : Tage) по аналогии с gast ’гость’ : gest
’гости’ (по-немецки Gast : Gäste), shuch19 ’башмак’ : shich ’башмаки’
(по-немецки Schuh : Schuhe), по аналогии с fus ’нога’ : fis ’ноги’.
Возможно, что «умлаут» пройдет положенный ему путь развития и
перестанет быть в немецком языке живым функциональным процес­
сом, но время это пока еще далеко. Осознание же «умлаута» как
явления чисто фонетического порядка полностью улетучилось не­
сколько столетий тому назад. В настоящее время «умлаут» — строго
морфологический процесс, ни в коей мере не механическое приспо­
собление артикуляции. Мы имеем в нем прекрасный пример того,
как простой фонетический закон, сам по себе не наделенный значи­
мостью, может, в конце концов, окрасить или преобразовать обшир­
ные области морфологии языка.
18 Идиш (еврейский язык) обособился от прочих немецких диалектов в конце
XV — начале XVI в. Поэтому он может служит» хорошим критерием при оп­
ределении силы тенденции к «умлауту», тем более что в нем развился мощный
дрейф в сторону аналитической техники.
19 Ch как в немецком Buch ’книга’.

IX. Как языки влияют друг на друга
Подобно культурам, языки редко бывают самодостаточными.
Потребности общения заставляют говорящих на одном языке
вступать в непосредственный или опосредованный контакт с го­
ворящими на соседних или культурно доминирующих языках.
Это общение может быть дружеским или враждебным. Оно мо­
жет развиваться в плане ординарных деловых и торговых отно­
шений или же состоять в заимствовании или взаимном усвоении
духовных ценностей — искусства, науки, религии. Трудно найти
вполне изолированный язык или диалект, — и менее всего сре­
ди первобытных народов. Бывают столь небольшие по численно­
сти племена, что для них браки с другими племенами, говоря­
щими на иных диалектах или даже на вовсе неродственных
языках, — явление самое обычное. Можно даже высказать
предположение, не имеют ли смешанные браки, межплеменные
торговые отношения и общекультурные взаимные связи на низ­
ших ступенях развития даже относительно большее значение,
чем у нас. Каков бы ни был уровень или характер взаимного
контакта между соседними народами, он в общем итоге всегда
достаточен для установления какой-то степени языкового взаимо­
влияния. Зачастую влияние развивается преимущественно в од­
ном направлении. Естественно, что у языка страны, на которую
смотрят как на средоточие культуры, больше данных оказывать
заметное влияние на другие языки, распространенные по сосед­
ству с ним, нежели испытывать на себе их влияние. Китайский
язы к в течение веков наводнял лексикон языков корейского,
японского и вьетнамского, ничего от них взамен не получая. В
средневековой и новой Европе французский язык оказывал схо­
жее, хотя, вероятно, не столь подавляющее влияние. Английский
язык заимствовал великое множество слов из французского язы­
ка норманских завоевателей, позже и из придворного француз­
ского языка Иль-де-Франса, усвоил оттуда же некоторое коли­
чество аффиксальных элементов деривационной значимости (на­
пример, -ess, как в слове princess ’принцесса’, -ard, как в слове
drunkard ’пьяница’, -ty как в слове royalty ’королевский сан’),
получил от контакта с французским как бы некий лишний сти­
173

мул в своей общей тенденции к развитию аналитизма1 и даже
претерпел под влиянием французского — правда незначительное —
изменение своей фонетической системы (например, начальные v
и У в таких словах, как veal ’телятина’ и judge ’судья’; в
словах англосаксонского происхождения эти звуки могут встре­
чаться только после гласных, например, over ’сверх’, hedge ’из­
городь’). Английский язык со своей стороны не оказал сколько-
нибудь заметного влияния на французский.
Самый простой вид влияния, оказываемого одним языком на дру­
гой, сводится к «заимствованию» слов. Когда есть налицо культурное
заимствование, есть полное основание ожидать соответствующего за­
имствования слов. Когда древние германские народы северной Евро­
пы, вследствие своего торгового или военного контакта с римлянами,
ознакомились с виноделием и мощеными дорогами, было только ес­
тественно, что они приняли латинские слова в качестве наименований
для нового напитка (vinum ’вино’, английское wine и немецкое Wein)
и неизвестного им рода дороги (strata [via] ’мощеная дорога, мосто­
вая’, английское street и немецкое Strasse ’улица’). Позже, когда в
Англии было введено христианство, множество связанных с ним слов,
как bishop ’епископ’ и angel ’ангел’, проникло в английский язык.
И процесс этот непрерывно продолжался до наших дней: каждая
новая культурная волна приносила с собою новый груз лексических
заимствований. Тщательное изучение таких заимствованных слов мо­
жет служить интересным комментарием к истории культуры. Роль
различных народов в развитии и распространении культурных цен­
ностей можно почти в точности установить путем выяснения, в какой
мере их лексика просачивалась в лексику других народов. То, на­
пример, что образованный японец едва ли может построить литера­
турно хотя бы одну фразу, не используя китайских ресурсов, или
что доныне языки тайский, бирманский и кхмерский пестрят заим­
ствованиями из санскрита и пали, проникшими столетия назад вместе
с индийским буддизмом, или что, аргументируя в пользу или против
преподавания латыни и греческого, мы неизбежно насыщаем нашу
аргументацию словами, пришедшими к нам из Рима и Афин, — все
эти факты косвенно дают нам указания на значение в мировой ис­
тории древней китайской культуры, буддизма, классической среди­
земноморской цивилизации. Можно насчитать пять языков, игравших
преобладающую роль в истории в качестве проводников культуры.
Это языки классический китайский, санскрит, арабский, греческий и
латинский. В сравнении с ними даже такие культурно важные языки,
как древнееврейский и французский отходят на второй план. Нас
1 Впрочем, прежние исследователи английского языка чрезмерно преувеличи­
вали это обшее «дезинтегрирующее» воздействие французского языка на средне-
английский. Еще задолго до того, как он стал подвергаться французскому вли­
янию, английский язык уже далеко продвинулся в сторону более аналитической
структуры.
174

может несколько огорчить тот факт, что общекультурное влияние
английского языка в этом отношении представляется почти что ни­
чтожным. Английский язык широко распространился в результате
колонизации англичанами огромнейших территорий, но нет никаких
данных, которые бы свидетельствовали о том, чтобы он проник в
лексическое нутро каких-либо иных языков, наподобие того как
французский окрасил своей лексикой английский или как арабский
наводнил своими словами персидский и турецкий. Этот факт сам по
себе показателен для суждения о силе национализма, как политического,
так и культурного, в течение последнего столетия. В наше время ок­
репло психологическое сопротивление заимствованию или, вернее, но­
вым источникам заимствования2; такого сопротивления не было сколько-
нибудь заметно в средние века или в эпоху Возрождения.
Но может ли заимствование слов встречать сопротивление, более
глубинное по своей природе? Обычно считается, что характер и раз­
меры заимствования зависят исключительно от исторических фактов
культурного общения; считается, что если, например, немецкий язык
меньше английского заимствовал из языков латинского и француз­
ского, то это только потому, что у Германии с культурными обла­
стями классического Рима и Франции были менее глубокие связи,
чем у Англии. Это в значительной мере верно, но это не вся правда.
Мы не должны преувеличивать физическое значение норманнского
завоевания и не должны недооценивать того обстоятельства, что гео­
графически центральное положение Германии делало ее особо чувст­
вительной к французским влияниям XVII и XVIII вв. Представляется
весьма вероятным, что психологическая позиция самого заимствую­
щего языка в отношении языкового материала в значительной мере
обусловливает его восприимчивость к чужеродным словам. В англий­
ском языке уже давно развивалась тенденция к вполне объединен­
ному, неразложимому слову, независимо от того, односложное оно
или многосложное. Такие слова, как credible ’вероятный’, certitude
’достоверность’, intangible ’неосязаемый’, вполне приемлемы в анг­
лийском, потому что каждое из них выражает единую, точно выде­
ленную идею и потому что их формальное разложение (cred-ible,
cert-itude, in-tang-ible) не представляется необходимым для неиску­
шенного ума (cred-, cert- и tang- не обладают по-английски реальной
значимостью, сравнимой со значимостью good- в goodness ’доброта’).
Такое слово, как intangible, коль скоро оно прижилось, есть уже
почти столь же простая, психологически неделимая единица, как лю­
бой односложный корень (например, vague ’смутный’, thin ’тонкий’,
grasp ’хватать’). В немецком же языке многосложные слова имеют
тенденцию разлагаться на значащие элементы. Поэтому многие фран­
цузские и латинские слова, в свое время заимствованные по мере
проникновения определенных культурных влияний, не смогли удер­
^ Ибо я теперь новым научным инструментам я патентованным медицинским
средствам мы даем греческие я латинские названия.
175

жаться в языке. Латино-немецкие слова, вроде kredibel ’вероятный’
и франко-немецкие вроде reüssieren ’успевать’, не давали возможно­
сти неискушенному уму усвоить их согласно обычным нормам ощу­
щения и трактования слова. Неискушенный ум как бы спрашивал:
«Я готов принять ваше kredibel, если вы будете столь любезны объ­
яснить мне, что значит kred-ь. Поэтому-то немецкий язык, когда
возникала надобность в новых словах, считал, как общее правило,
более для себя легким создавать их из собственных своих ресурсов.
Психологический контраст между языками английским и немецким
в их отношении к чужеродному лексическому материалу есть такого
рода контраст, который может быть прослежен во всех частях земного
шара. На атабаскских языках Северной Америки говорят народы, у
которых поразительно разнообразные культурные связи с другими
народами, и все же мы не можем усмотреть, чтобы какой-либо ата­
баскский диалект сколько-нибудь широко заимствовал3 слова из ка­
кого-нибудь соседнего языка. Эти языки всегда находили более лег­
ким создавать новые слова путем сложения имеющихся под рукой
элементов. В них по этой причине проявилась высокая степень со­
противляемости языковому отражению внешнего культурного опыта
говорящего на них населения. Кхмерский и тибетский языки в их
реакции на санскритское влияние являют в высшей степени поучи­
тельный контраст. Оба эти языка — аналитические, каждый из них
коренным образом отличается от изысканно сложного, флективного
языка Индии. Кхмерский язык — изолирующий, но, в противопо­
ложность китайскому, он включает много многосложных слов, эти­
мологический состав которых роли не играет. Поэтому-то, подобно
тому как в английский проникли заимствования из французского и
латинского, в кхмерском языке открылся свободный доступ великому
множеству санскритских слов, многие из коих сохраняются в широ­
ком употреблении и поныне, — им не было оказано психологического
сопротивления. Иное мы видим в тибетском языке. Хотя классическая
тибетская литература была лишь рабским сколком с индийской буд­
дийской литературы и нигде буддизм не утвердился столь прочно,
как в Тибете, представляется прямо удивительным, сколь мало сан­
скритских слов нашло себе доступ в этот язык. Тибетский язык
оказал величайшее сопротивление многосложным санскритским сло­
вам из-за того, что слова эти не могли автоматически разлагаться на
значащие слоги, как бы это требовалось для удовлетворения тибет­
ского чувства языковой формы. Поэтому тибетскому языку пришлось
значительное большинство санскритских слов передавать собственны­
ми эквивалентами. Тибетское чувство формы получило удовлетворе­
ние, хотя, с другой стороны, буквальные переводы иностранных тер­
минов сплошь и рядом должны были казаться насилием над подлин­
ной тибетской речью. Даже собственные имена санскритских ориги­
налов тщательно переводились по своим составным элементам на ти-
3 Можно даже сказать, что почти вовсе не заимствовал.
176

бегский язык; так, например, имя Surya-garbha ’sun-bosomed’/ ’солнце’
чревный’ было передано по-тибетски Nyi-mai snying-po ’sun-of heart*
the, the heart (or essence) of the sum'/'солнце-от сердце-это, сердце
(или сущность) солнца’. Изучение того, как язык реагирует на на­
плыв чужеродных слов, отбрасывает ли их, переводит ли или сво­
бодно перенимает, — может дать много ценного для уяснения при­
сущих ему формальных тенденций.
Заимствование чужеродных слов всегда сопряжено с их фонети­
ческими изменениями. Конечно, в них встречаются чуждые звуки
или особенности акцентуации, которые не подходят под фонетические
нормы заимствующего языка и которые поэтому подвергаются изме­
нению, с тем чтобы насилие над этими нормами было сведено к
возможному минимуму. Сплошь и рядом встречаются фонетические
компромиссы. Такое английское слово, как недавно проникшее из
французского camouflage ’маскировка’, в том виде, как оно обычно
ныне произносится, не отвечает ни английскому, ни французскому
фонетическому типу. Придыхательное k, неясный гласный второго
слога, особое качество I и последнего а и, главное, сильное ударение
на первом слоге, — все это результат неосознанного приспособления
к английским произносительным нормам. Всеми этими чертами анг­
лийское слово camouflage резко отличается от того же слова, произ­
носимого французами. С другой стороны, наличие долгого интенсив­
ного гласного в третьем слоге и конечная позиция звука zh (как г
в слове azure ’лазурь’) явно чужды английскому языку, совершенно
так же, как в среднеанглийском начальные ; и о* должны были на
первых порах казаться необычными, не вполне отвечающими англий­
ской норме (теперь эта необычность уже изжита). Во всех этих че­
тырех случаях — начальное начальное v, конечное zh, безударное
долгое а — английский язык не перенял новых звуков, а только
расширил употребление старых.
Случается, что проникает новый звук, по-видимому, лишь для
того, чтобы скоро потом исчезнуть. Ко времени Чосера старое анг­
лосаксонское й (писалось у ) уже давно потеряло свою огубленность
и превратилось в *, но появился новый звук й в целом ряде заим­
ствованных из французского слов в таких словах, как due ’должный’,
value ’ценность’, nature ’природа’). Новое й продержалось недолго;
оно превратилось в дифтонг ш и слилось с исконным дифтонгом iw
таких слов, как new ’новый’ и slew ’убил’. В конце концов этот
дифтонг преобразился в уи, переменив место ударения: dew ’роса’(из
англосаксонского deaw), как и due (во времена Чосера сШ). Такого
рода факты показывают, с каким упорством сопротивляется язык
радикальному нарушению его фонетической системы.
И тем не менее мы видим, что языки влияют друг на друга в
фонетическом отношении, и это совершенно не связано с усвоением
звуков вместе с заимствуемыми словами. Один из самых любопытных4
4 См. с. 174.
177

фактов, который должна отметить лингвистика, это — наличие по­
разительных фонетических параллелей в совершенно неродственных
или весьма отдаленных по родству языках, распространенных в ог­
раниченной географической области. Эти параллели становятся осо­
бенно показательными, если их рассматривать контрастивно в широ­
кой фонетической перспективе. Вот несколько примеров. В герман­
ских языках, в целом, отсутствуют назализованные гласные. А между
тем в некоторых верхненемецких (швабских) диалектах имеются на­
зализованные гласные там, где прежде был гласный плюс носовой
согласный (я). Случайность ли, что это как раз те диалекты, которые
распространены по соседству с французским языком, широко исполь­
зующим назализованные гласные? Далее, у языков голландского и
фламандского есть некоторые общие фонетические черты, противо­
поставляющие их, скажем, севернонемецким и скандинавским диа­
лектам. Одна из этих черт — это наличие непридыхательных глухих
смычных (р , £, к), обладающих особым металлическим качеством,
напоминающим соответствующие французские звуки. Эти смычные
резко отличаются от более сильных, придыхательных смычных, пред­
ставленных в английском, севернонемецком и датском языках. Даже
если мы признаем, что непридыхательные смычные более архаичны,
что они — сохранившиеся потомки древних германских согласных,
не представляется ли все же знаменательным историческим фактом,
что голландские диалекты, соседние с французским, оказались ог­
ражденными от изменения этих согласных, которое соответствовало,
по-видимому, общему германскому фонетическому дрейфу? Еще бо­
лее разительную картину являет специфическое сходство в отношении
некоторых фонетических черт между русским и другими славянскими
языками и неродственными им урало-алтайскими языками5 Повол­
жья. Так, например, специфическому гласному звуку, русскому ы6,
можно найти урало-алтайские аналогии, но вместе с тем он полностью
отсутствует в языках германских, греческом, армянском и индоиран­
ских, т.е. в ближайших индоевропейских родичах славянских языков.
Мы вправе по меньшей мере предположить, что этот славянский
гласный исторически находится в какой-то связи со своими урало­
алтайскими параллелями. Один из наиболее головоломных случаев
фонетического параллелизма мы находим в многочисленных амери­
канских индейских языках, распространенных к западу от Скалистых
гор. Даже при самом пристальном рассмотрении мы можем устано­
вить наличие по меньшей мере четырех совершенно неродственных
языковых групп на территории от Южной Аляски до центральной
Калифорнии. И тем не менее у всех, за редчайшими исключениями,
языков на этом громадном пространстве имеются некоторые общие
5 Угрофинскими и тюркскими (татарскими).
6 В терминах Суита его, по-видимому, можно определить хак задний (или,
лучше, между задней и «средней» позицией), верхнего подъема, узкий, кеогуб-
ленный. Он в общем соответствует индоевропейскому долгому и.
178

существенные фонетические черты. Важнейшая из них — это наличие
«глотталиэованного» ряда смычных согласных совершенно особого
образования и вполне специфического акустического эффекта7. В се­
верной части означенной территории все языки, родственны ли они
между собой или нет, обладают также различными глухими /-звуками
и рядом «велярных» (задненебных) смычных согласных, этимологи­
чески отличных от обычного ряда к. Трудно поверить, чтобы эти
три столь специфические фонетические черты, указанные мною, мог­
ли развиться независимо в соседних языковых группах.
Как же объяснить эти и сотни им подобных фонетических совпа­
дений? В отдельных случаях мы, быть может, имеем дело в дейст­
вительности с явлениями, восходящими к общему источнику, обус­
ловленными генетическим родством, доказать которое при нынешнем
уровне наших знаний мы не в состоянии. Но такое объяснение много
нам не даст. Оно, например, должно быть решительно отвергнуто в
отношении двух из трех приведенных мною европейских примеров:
и назализованные гласные, и славянское ы безусловно вторичного
происхождения в индоевропейских языках. Как бы мы ни рассмат­
ривали подобного рода явления, мы не можем избежать вывода, что
некоторые звуки речи или некоторые особые способы артикуляции
обнаруживают тенденцию распространяться вширь по определенной
территории, наподобие того как те или иные элементы культуры
излучаются как бы из единого географического центра. Можно пред­
положить, что индивидуальные варианты произношения, появляющи­
еся на стыках языковых областей, вследствие ли непроизвольного
косвенного влияния чужих речевых навыков или же вследствие пря­
мого переноса чужеродных звуков в речь двуязычного населения, в
дальнейшем постепенно усваиваются фонетическим дрейфом языка.
Поскольку в фонетическом отношении каждый язык дорожит не
столько своими звуками как таковыми, сколько объединяющей их
системой, нет в действительности никаких препятствий к тому, чтобы
он непроизвольно усваивал чужеродные звуки, которым удалось про­
никнуть в его гамму индивидуальных вариантов, конечно при ус­
ловии, что эти новые варианты (или количественно окрепшие преж­
ние варианты) согласуются с направлением исконно присущего ему
дрейфа.
Небольшая иллюстрация может помочь уяснению этой точки зре­
ния. Предположим, что два соседних неродственных языка, А и В,
оба имеют глухие звуки типа / (вроде уэльсского //). Мы делаем
предположение, что это не случайность. Допустим, что сравнительное
лингвистическое исследование позволяет нам установить, что глухим
/•звукам в языке А соответствуют ряды сибилянтов в родственных
ему языках, что прежнее чередование £ : $Л сменилось новым чере­
7 По-видимому, имеются аналогичные или почти аналогичные звуки в некото­
рых языках Кавказа.
179

дованием / (глухое) : s8. Следует ли из этого, что и в языке В
глухое / имело ту же историю? Ничего подобного. Быть может, языку
В свойственна определенная тенденция к явно слышимой придыха*
тельности конца слова, вследствие чего конечное /, как и конечные
гласные, первоначально сопровождалось заметным придыханием. У
говорящих могла развиться склонность несколько предварять это глу*
хое придыхание на конце слова и тем самым «оглушать» последнюю
часть конечного I (наподобие того как звук / в таких английских
словах, как felt ’войлок', обнаруживает тенденцию к частичному ог*
лушению в предварение глухости последующего £). И все же это
конечное / со скрытой тенденцией к оглушению могло бы никогда
не развиться в настоящее глухое /, если бы наличие глухих /-звуков
в языке А не послужило неосознаваемым стимулом или косвенным
толчком к более радикальному сдвигу в соответствии с присущим
языку В дрейфу. А раз конечное глухое / появилось, его чередование
в родственных словах со срединным звонким / вполне естественно
повело к его проникновению и в середины слов. И в результате
оказывается, что и у А, и у В имеется общая существенная фонети­
ческая черта. В конце концов, их фонетические инвентари, разуме­
емые лишь как совокупности звуков, могут даже совершенно уподо­
биться друг другу, хотя, впрочем, этот крайний случай едва ли ве­
роятен на практике. Что весьма знаменательно во всех таких фоне­
тических взаимовлияниях, — это сильнейшая тенденция каждого язы­
ка охранять в неприкосновенности свою фонетическую систему. По­
скольку в данных неродственных языках одинаковые звуки выстра­
иваются по различным рядам, поскольку им присущи иные «значи­
мости» и разный «удельный вес», постольку про эти языки нельзя
говорить, будто они в отношении своего материала отошли от линии
присущего им дрейфа. И в фонетике, и в лексике мы должны ос­
терегаться преувеличенной оценки межязыковых влияний.
Я уже мимоходом указывал, что английский язык перенял от
французского некоторое количество морфологических элементов. Ан­
глийский язык использует также некоторые аффиксы, идущие из
латыни и греческого. Кое-какие из этих чужеродных элементов, как
-ize (например, в слове materialize ’материализовать’) или -able (на­
пример, в слове breakable ’ломкий’, ср. break ’ломать’), продуктивны
и поныне. Но примеры, подобные этим, едва ли могут служить на­
стоящим доказательством морфологического влияния одного языка
на другой. Не говоря уже о том, что они относятся к сфере дери­
вационных значений и не затрагивают центральной морфологической
задачи выражения реляционных идей, они ничего не внесли нового
в специфическую структуру английского языка. Английский язык уже
был подготовлен к связи pity ’жалость’ с piteous ’жалкий’ благодаря
уже существовавшим в нем таким парам, как luck ’удача’ и lucky
8 Такая эволюция может бьпъ действительно установлена в отношении одного
из атабаскских яаыхов Ю кона.
180

'удачливый’; material и materialize просто расширили ряд системы
форм, известной по таким парам, как wide ’широкий’ и widen ’рас*
ширять’. Иными словами, морфологическое влияние, оказанное ино­
странными языками на английский, если опираться только на при­
меры, подобные мною приведенным, едва ли по существу отличается
от обычного заимствования слов. Усвоение суффикса -ize едва ли в
большей мере отразилось на внутреннем строении языка, нежели то
обстоятельство, что он воспринял то или иное количество новых слов.
Вот если бы в английском языке развилось новое будущее время по
образцу синтетического будущего французского языка или если бы
он усвоил из латинского и греческого их использование удвоения в
качестве функционального средства (латинское ’трогать’ tango :
tetigi; греческое ’оставлять’ leipo : leloipa), лишь тогда мы были бы
вправе говорить о настоящем морфологическом влиянии. Но такие
далеко идущие влияния не наблюдаются. На всем протяжении исто­
рии английского языка едва ли мы можем отметить хотя бы одно
существенное морфологическое изменение, которое бы не было пред­
определено направлением его естественного дрейфа, хотя в отдельных
случаях мы и можем предполагать, что этот дрейф в присущем ему
направлении был несколько ускорен косвенным влиянием форм фран­
цузского языка9.
Важно подчеркнуть непрерывное, самодовлеющее морфологиче­
ское развитие английского языка и весьма скромные размеры тех
влияний, которым его внутреннее строение подвергалось извне. Ис­
тория английского языка иногда изображалась в таком виде, будто
он был охвачен своего рода хаосом в связи с приходом норманов,
которые будто бы все поставили вверх дном в англосаксонском язы­
ковом наследии. Современные ученые более умеренны в своих суж­
дениях. Тот факт, что далеко идущее развитие в направлении ана­
литичности могло бы иметь место и независимо от тех внешних вли­
яний, каким подвергался английский язык, подтверждается историей
датского языка, который пошел даже дальше английского в отноше­
нии некоторых выравнивающих тенденций. Пример английского язы­
ка особо показателен. Английский язык наводнялся заимствуемыми
из французского словами на исходе средних веков, как раз в ту
эпоху, когда его дрейф к аналитическому типу был особенно силен.
Таким образом, он одновременно видоизменялся и изнутри, и на
поверхности. Удивительно поэтому не то, что он перенял некоторое
количество внешних морфологических черт, наслоившихся на его
грамматический инвентарь; удивительно другое, а именно, что, во­
преки тем преобразующим влияниям, которым он подвергался, он
все же остался до такой степени верен своему собственному типу и
^ В области синтаксиса можно, правда, отметить некоторые французские и
латинские влияния, но сомнительно, проникли ли они глубже сферы письменного
языка. Многое в области этого рода влияний относится скорее к литературному
стилю, нежели собственно к морфологии.
181

исторической линии своего дрейфа. Картина, устанавливаемая на дан­
ных английского языка, всецело подтверждается всем тем, что мы
достоверно знаем из истории других языков. Нигде мы не видим
ничего, кроме поверхностных морфологических взаимовлияний. Из
всего этого мы можем сделать один из нижеследующих выводов: что
действительно существенное морфологическое влияние не вполне,
быть может, невозможно, но во всяком случае его действие настолько
медлительно, что оно едва ли может быть прослежено на том срав­
нительно малом отрезке языковой истории, который доступен нашему
наблюдению; либо что для глубоких морфологических потрясений
извне необходимы особо благоприятные условия, скажем, исключи­
тельная неустойчивость языкового типа или же необычная степень
культурного взаимообщения, т.е. такие условия, которых мы не на­
ходим в нашем документально достоверном материале; либо, наконец,
что мы вообще не вправе умозаключить о способности одного языка
непосредственно оказывать преобразующее морфологическое влияние
на другой язык.
И вместе с тем мы все же не можем не считаться с тем поража­
ющим фактом, что определенные морфологические черты зачастую
оказываются распространенными на большой территории среди су­
щественно различных языков, столь даже различных, что их принято
считать генетически неродственными. Иногда мы можем предпола­
гать, что морфологическое сходство есть чисто случайное совпадение,
что одинаковое морфологическое явление независимо возникло в не­
родственных языках. Но территориальное распространение некоторых
морфологических фактов иногда столь специфично, что нельзя от
него попросту отмахнуться. За ним должна стоять какая-то истори­
ческая обусловленность. В связи с этим нелишне вспомнить, что по­
нятие «языкового семейства» никогда не окончательно10 в ограничи­
тельном смысле. Мы можем только сказать с законной долей уве­
ренности, что такие-то и такие-то языки восходят к общему источ­
нику, но мы не можем говорить, что такие-то другие языки генети­
чески между собою не связаны. Мы можем лишь ограничиться ут­
верждением, что не располагаем совокупными данными в пользу их
родства, а следовательно, что вывод об общности их происхождения
не является абсолютной необходимостью. А раз это так, не представ­
ляется ли вероятным, что ряд фактов морфологического сходства
между различными языками на определенной территории есть лишь
пережиток общности их типа и фонетического состава, затемненный
до неузнаваемости в результате разрушающей работы разнонаправ­
ленных дрейфов? Между современными языками английским и ир­
ландским есть еще как будто достаточно лексического и морфологи­
ческого сходства, чтобы позволить нам сделать относительно обосно­
ванный вывод об их генетическом родстве, и притом только на основе
свидетельств их современного состояния. Конечно, такой вывод по­
10 См. с.142.
182

казался бы несколько легковесным по сравнению с тем, который мы
действительно можем сделать об их родстве, привлекая для доказа­
тельства имеющиеся в нашем распоряжении исторические и сравни­
тельные данные. Однако, даже только на современных данных обос­
нованный вывод в этом случае не так уж плох. Но пройдут еще два
или три тысячелетия, и черты сходства между английским и ирланд­
ским языками, вероятно, до того сгладятся, что, пожалуй, придется
регистрировать их, если исходить только из их описательных харак­
теристик, как языки «неродственные». У них еще будут общими
некоторые основные морфологические черты, но по достоинству оце­
нить их будет затруднительно. Только в свете контрастной перспек­
тивы, в сравнении с еще более далекими языками, такими, как ба­
скский или финский, эти пережиточные черты сходства получат по­
длинную историческую значимость.
Можно только подозревать, что многие из наиболее знамена­
тельных совпадений морфологического порядка в признаваемых
«неродственными» языках следует объяснять именно как такого
родЗ пережитки. Теория «заимствования» представляется совер­
шенно неподходящей для объяснения тех фундаментальных
структурных черт, таящихся в самой сердцевине языкового це­
лого, общность которых устанавливается, скажем, в языках се­
митских и хамитских, в различных суданских языках, в языках
малайо-полинезийских, мон-кхмерских11 и мунда12, в языках ата­
баскских, тлипгит и хайда. Мы не должны слишком поддавать­
ся робости специалистов, которым порой решительно недостает
того, что я назвал «контрастной перспективой».
Делались попытки объяснить территориальное распространение
этих фундаментальных структурных черт при помощи теории диф­
фузии. Мы знаем, что мифы, религиозные идеи, типы социальной
организации, хозяйственные изобретения и иные элементы культуры
распространяются от пункта к пункту, постепенно оседая, как у себя
дома, в таких культурах, которым они первоначально были чужды.
Мы также знаем, что не менее свободно, чем культурные ценности,
распространяются и слова, что могут «заимствоваться» и звуки, что
даже морфологические элементы могут перениматься. Мы можем пой­
ти дальше и установить, что некоторые языки, по всей видимости,
переняли те или другие структурные черты в результате испытанного
ими влияния со стороны соседних языков. Рассмотрение подобных
случаев13, однако, почти неизбежно вскрывает тот знаменательный
факт, что мы имеем дело лишь с поверхностными наростами на мор­
11 Группа языков юго-восточной Азии, наиболее известным представителем ко­
торых является кхмерский язык.
Группа языков северо-восточной Индии.
13 Я имею в виду, например, наличие послелогов в верхнечинукском диалекте,
что, очевидно, объясняется влиянием соседних сахаптинских языков, а тахже
использование в языке такелма инструментальных префиксов, которые, по всей
видимости, были внушены соседними «хоканскими» языками (ш аста, карой).
183

фологической ткани языка. Поскольку непосредственные имеющиеся
в нашем распоряжении исторические свидетельства не дают нам до­
подлинно убедительных примеров глубоко проникающего морфоло­
гического влияния путем диффузии, т.е. распространения вширь, по­
стольку нам лучше не слишком полагаться на теорию диффузии.
Таким образом мы, как правило, предпочитаем относить бблыпую
часть совпадений и расхождений языковой формы — фонетической
системы и морфологии — за счет автономного дрейфа каждого языка,
а не объяснять их осложняющим воздействием обособленных явле­
ний, распространившихся и сгруппировавшихся то в том, то в другом
направлении. Язык, вероятно, наиболее самодовлеющий, наиболее ус­
тойчивый и способный к сопротивлению изо всех социальных фено­
менов. Легче уничтожить его, нежели подвергнуть разложению его
индивидуальную форму.

X. Язык, раса и культура
У языка есть свое окружение. Народ, на нем говорящий, принад­
лежит к какой-то расе (или нескольким расам), т.е. к такой группе
человечества, которая своими физическими свойствами отличается от
прочих групп. Язык не существует и вне культуры, т.е. вне социально
унаследованной совокупности практических навыков и идей, харак­
теризующих наш образ жизни. У антропологов повелось изучать че­
ловека с трех сторон — расы, языка и культуры. Одной из первых
их забот при обследовании таких естественных зон, как, скажем,
Африка или Тихий океан, является разбиение этих зон на области
под этим трояким углом зрения. Эти области определяются следую­
щими вопросами: каковы и как географически распределяются важ­
нейшие в биологическом отношении разновидности человеческих су­
ществ (например, центральноафриканские негры и египетские белые,
австралийские черные и полинезийцы)? Каковы наиболее широкие
языковые группировки, так называемые «языковые семейства», и ка­
ково распространение каждой из них (например, хамитские языки
на севере Африки и языки банту на юге; малайо-полинезийские языки
Индонезии, Меланезии, Микронезии и Полинезии)? Как народы на
данной территории распределяются в плане культуры? Каковы важ­
нейшие «культурные зоны» и каковы господствующие идеи в каждой
из них (например, мусульманский север Африки, первобытная охот­
ничья, неземледельческая культура бушменов на юге; культура авс­
тралийских туземцев, бедная в материальном смысле, но богато раз­
витая в обрядовом отношении; более передовая и высоко специали-
зованная культура Полинезии)?
Рядовой человек не задумывается над тем, каково его место в
общей системе всего человечества. Он ощущает себя представителем
составляющей некое законченное целое части человечества, то ли «на­
циональности», то ли «расы», и полагает, что все, имеющееся у него,
как у типичного представителя этой обширной группы, образует некое
единство. Если он англичанин, он чувствует себя членом «англосак­
сонской» расы, чей «гений» сформировал английский язык и «анг­
лосаксонскую» культуру, выражением которой является этот язык.
Наука не столь опрометчива. Она допытывается, в какой мере со­
гласуются между собой классификации по этим трем признакам —
185

расовому, языковому и культурному, присуще ли их совпадение, ког­
да таковое имеет место, самой природе вещей или оно лишь порож­
дение внешней истории. Ответ на этот вопрос не обнадеживающий
для «расовых» сентименталистов. Историки и антропологи считают,
что расы, языки и культуры не распределены параллельным образом,
что их зоны распространения самым причудливым образом перекре­
щиваются и что их история развивается по обособленным путям.
Расы перемешиваются так, как не перемешиваются языки. С другой
стороны, языки могут распространяться далеко за пределы своей пер­
воначальной родины, захватывая территории новых рас и новых
культурных зон. Язык может даже вовсе исчезнуть в области своего
первоначального распространения и продолжать существовать у на­
родов, враждебно настроенных против тех, кто некогда на этом языке
говорил. Далее, случайности исторического развития постоянно пе­
рекраивают границы культурных зон, вовсе, однако, не стирая су­
ществующих языковых рубежей. Коль скоро мы проникнемся твердой
уверенностью в том, что раса — в единственном вразумительном, а
именно биологическом смысле этого термина — в высшей степени
безразлична к истории языков и культур, что эти последние не более
объяснимы непосредственно на почве расы, нежели на основе физи­
ческих и химических законов, мы тем самым встанем на такую точку
зрения, при которой окажемся совершенно недоступны таким мисти­
ческим лозунгам, как славянофильство, англосаксонство, тевтонство
или латинский гений, что не помешает нам, конечно, ими интересо­
ваться. Пристальное изучение территориального распределения язы­
ков и его истории может служить весьма суровым комментарием ко
всем этим сентиментальным верованиям.
Нетрудно показать, что языковая группа ни в малейшей мере не
соответствует обязательно какой-либо расовой группе или культурной
зоне. Мы иногда даже видим, как отдельный язык перекрещивается
с расовыми и культурными границами. Английский язык не есть
язык единой расы. В Соединенных Штатах несколько миллионов
негров не знают другого языка, кроме английского. Это их родной
язык, формальный покров их внутренних мыслей и переживаний;
это такая их неотчуждаемая собственность, такое же «ихнее», как и
самого английского короля. Но и англоязычное белое население Аме­
рики не образует обособленной расы, разве что в противопоставлении
с неграми. Из трех основных белых рас Европы, устанавливаемых
антропологией, — балтийской, или северно-европейской, альпийской
и средиземноморской — каждая насчитывает многочисленных англо­
язычных представителей в Америке. Но историческое ядро англо­
язычных народов, то относительно «несмешанное» население, которое
поныне проживает в Англии и колониях, не представляет ли оно
чистую и обособленную расу? Доказательств в пользу такого утвер­
ждения нет никаких. Английский народ сплавлен из многих отдель­
ных племенных элементов. Кроме старого «англосаксонского», иными
словами, северногерманского элемента, который условно считается ос­
186

новным, к английской крови относятся нормано-французский1, скан­
динавский, 4кельтский»2 и докельтский элементы. Если под «англи-
чанами» мы разумеем также шотландцев и ирландцев3, то термин
«кельтский» нам приходится относить по меньшей мере к двум со­
вершенно отличным расовым элементам — к низкорослому, смуглому
типу населения Уэльса и к более высокому, более светлому, часто
рыжеволосому типу горных шотландцев и части ирландцев. Даже
если мы ограничимся одним саксонским элементом, не представляю­
щим, кстати сказать, никакой «чистоты», мы все же не преодолеем
наших затруднений. Мы можем в общих чертах отождествить этот
племенной элемент с расовым типом, ныне преобладающим в южной
Дании и прилегающих частях северной Германии. Если так, мы дол­
жны удовольствоваться констатацией, что, тогда как английский язык
исторически теснее всего связан с фризским, во вторую очередь с
другими западногерманскими диалектами (нижнесаксонский или
«платдейч», голландский, верхненемецкий) и лишь в третью очередь
со скандинавскими, — специфически «саксонский» расовый тип, рас­
пространившийся в Англии в V и VI столетиях, более всего совпадает
с типом современных датчан, говорящих на одном из скандинавских
языков, и значительно разнится от типа говорящего по-верхненемецки
населения центральной и южной Германии4.
Но что если мы попробуем пренебречь этими более тонкими раз­
личиями и сделаем допущение, что «тевтонский», иначе балтийский
или северноевропейский, расовый тип соответствует территориально­
му распространению германских языков? Не почувствуем ли мы под
ногами более твердую почву? Ничуть, мы очутимся перед лицом еще
ббльших затруднений. Прежде всего, основная масса говорящего по-
немецки населения (центральная и южная Германия, немецкая Швей­
цария, немецкая Австрия) принадлежит вовсе не к высокой, белоку­
* В свою очередь, сплав из северно-«француэского» и скандинавского элементов.
2 «Кельтская» кровь на территории Англии и Уэльса отнюдь не ограничена
пределами говорящих по-кельтски районов — Уэльса и до недавнего времени
Корнуэля. Есть все основания полагать, что германские завоеватели (племена
англов, саксов и ютов) не истребили поголовно британских кельтов нынешней
Англии и даже не загнали их целиком в пределы Уэльса и Корнуэля (пора
покончить со всеми этими историческими рассказами о «загоне» покоренных на­
родов в горные дебри и на далекие окраины), а попросту перемешались с ними
и навязали им свою власть и язык.
3 В действительности едва ли возможно рассматривать эти три народа как
совершенно отдельные. Эти термины окрашены скорее в локально-сентименталь­
ные ю на, ие представляя никакой этнической определенности. Смешанные браки
на протяжении столетий делали свое дело, и только в некоторых удаленных от
центра районах встречаем мы относительно чистые типы, например, горных шот­
ландцев на Гебридских островах. В Америке же английский, шотландский и
ирландский элементы перемешались вплоть до полного слияния.
4 Проникновение верхненемецкого языка в северную Германию — явление не­
давнего времени; оно связано с распространением, за счет вытесняемого «плат­
дейч», стандартизованного литературного языка, основанного на верхнесаксон­
ском, одном из верхненемецких диалектов.
187

рой, длинноголовой5 «тевтонской» расе, а к более низкорослой, бо­
лее смуглой, короткоголовой6 альпийской расе, хорошими предста­
вителями которой являются также жители центральной Франции,
французские швейцарцы и многие из западных и северных славян
(например, чехи и поляки). Территориальное распространение этого
«альпийского» населения частично соответствует распространению
древних континентальных «кельтов», чей язык повсюду оказался вы­
тесненным языками италийскими, германскими и славянскими. Лучше
всего вообще избегать термина «кельтская раса», но если уже пред­
ставилась бы необходимость наделить его каким-либо содержанием,
то он, по-видимому, скорее бы подошел к западной части альпийских
народов, нежели к двум упомянутым мною выше группам населения
Британских островов. Эти последние, несомненно, были «кельтизо-
ваны» и по языку, и отчасти по крови, совершенно так же, как
столетиями позже почти вся Англия и часть Шотландии была «тев-
тонизована» англами и саксами. Собственно говоря, нынешние «кель­
ты» (т.е. народы, говорящие на языках ирландском гаэльском, мен-
ском, шотландском гаэльском, уэльсском, бретонском) являются кель­
тами, а большинство нынешних немцев — германцами лишь в язы­
ковом отношении, т.е. в том же смысле, в каком можно считать
«англичанами» американских негров, американиэованных евреев,
шведов из штата Миннесота и американских немцев. С другой сто­
роны, принадлежащее к балтийской расе население отнюдь не говорит
и даже никогда не говорило только на германских языках. Самые
северные «кельты», как горные шотландцы, представляют собою, по-
видимому, ответвление этой же расы. Никто не знает, на каком языке
они говорили перед тем, как были кельтизованы, но нет решительно
никаких данных предполагать, чтобы они говорили на германском
языке. Их язык мог быть столь же далек от любого из известных
индоевропейских языков, как теперь языки баскский или турецкий.
Наконец, к востоку от скандинавов обитают представители той же
расы — финны и близкие им народы, говорящие отнюдь не по-гер­
мански, а на языках, о родстве которых с индоевропейскими нет
положительных данных.
Но это еще не все. Географическое положение германских языков7
делает в высшей степени вероятной гипотезу, согласно которой они воз­
никли в результате усвоения какого-то индоевропейского диалекта (воз­
можно, кельто-италийского прототипа) балтийским народом, говорив­
5 «Долихоцефальной».
6 «Брахицефальиой».
7 Используя имеющиеся в нашем распоряжении данные, мы можем с большой
долей вероятности высказать предположение, что языки эти первоначально рас­
пространены были на сравнительно небольшой территории, а именно в северной
Германии и Скандинавии, т.е. на самой окраине всей совокупной территории
индоевропейских по языку народов. Центр тяготения этих последних, лет за
тысячу до нашей эры, лежал, по-видимому, в южной России.
188

шим на языке или группе языков, генетически отличных от индоевропей­
ских8. Таким образом, не только в настоящее время английский язык не
есть язык единой расы, но и его прототип первоначально был, по всей
видимости, чужим языком для той расы, с которой английский язык
наиболее тесно связан. Нам не приходится всерьез принимать тот взгляд,
будто английский язык или группа языков, к которой он относится, есть,
в каком-либо вразумительном смысле, выражение расы, будто ему при­
сущи качества, отражающие темперамент или чтений» какой-то особой
породы человеческих существ.
Можно было бы, если бы позволило место, привести и другие, еще
более разительные примеры несоответствия между расой и языком. Ог­
раничимся только еще одним примером. Малайо-полинезийские языки
образуют точно очерченную группу, охватывающую южную оконечность
Малайского полуострова и необъятное множество островов к югу и вос­
току (за исключением Австралии и большей части Новой Гвинеи). На
всем этом обширном пространстве представлены по меньшей мере три
особые расы: негроиды — папуасы Новой Гвинеи и Меланезии, малай­
ская раса Индонезии и полинезийцы прочих островов. Все полинезийцы
и малайцы говорят на языках малайо-полинезийской группы, тогда как
языки папуасов относятся частью к этой группе (меланезийские языки),
частью к совершенно иной языковой группе («папуасской») в Новой Гви­
нее9. Тогда как расовый рубеж проходит здесь между папуасами и по­
линезийцами, в лингвистическом отношении важно противополагать ма­
лайские языки, с одной стороны, меланезийским и полинезийским, с фугой.
Что верно относительно расы, верно и относительно культуры. В осо­
бенности на более первобытных ступенях, где вторично объединяющее
действие «национального»10 идеала еще не проявляется и не нарушает
естественного, если можно так выразиться, положения вещей, с особой
8 Хотя это только гипотеза, лингвистических данных в ее пользу больше, чем
можно было бы думать. Имеется поразительное множество общих германским
языкам и характерных для них слов, не возводимых к известным индоевропей­
ским корневым элементам и могущих быть пережитками гипотетического догер-
манского языка. Таковы: англ, bouse, нем. Haus *дом’; англ, stone, нем. Stein
'камень'; англ, sea, нем. See ’море'; англ, wife, нем. Weib ’жена, женщина’.
9 Только крайняя восточная часть этого острова населена папуасами, говоря­
щими по-меланезийски.
10 «Национальность» есть широкое объединение прежде всего по эмоциональ­
ным признакам. Исторические факторы, создающие ощущение национального
единства, весьма разнообразны: политические, культурные, языковые, географи­
ческие, иногда специфически религиозные. Подлинно (юсовые факторы тоже иног­
да играют роль, хотя упор на принадлежность к «расе» обычно имеет скорее
психологическое, нежели строго биологическое значение. В пределах той терри­
тории, где господствует общность национального чувства, и язык и культура
становятся все более однородными и специфичными, так что языковые и куль­
турные границы обнаруживают по меньшей мере тенденцию к совпадению. Однако
и в самых благоприятных случаях языковое объединение никогда не абсолютно,
а культурное объединение носит в общем поверхностный, так сказать, политиче­
ский характер, не проникая вглубь и вширь.
189

очевидностью выступает внутренняя несвязанность языка и культуры.
Совершенно неродственные языки обслуживают одну и ту же культуру,
а близко родственные языки, иногда один и тот же язык, относятся к
различным культурным сферам. Этому можно найти отличные примеры
у американских индейцев. Атабаскские языки образуют вполне объеди­
ненную, в структурном отношении резко выделенную группу, какую
только можно себе представить11. Носители этих языков принадлежат к
четырем различным культурным зонам: к области первобытной охот­
ничьей культуры западной Канады и внутренней Аляски (племена лушу
и чипевиан), к области бизоновой культуры прерий (племя сарси), к
области высоко развитой обрядовой культуры юго-запада (племя навахо)
и к области особо специализированной культуры северо-западной Кали­
форнии (племя хула). Культурная восприимчивость говорящих на ата­
баскских языках племен находится в поразительном контрасте с недо­
ступностью их языков чужеродным влияниям12. Индейцы хула — типич­
ные представители той культурной зоны, к которой они относятся. В
культурном отношении совершенно не отличимы от них их соседи —
юроки и кароки. Между хулами, юроками и кароками происходит самое
деятельное культурное взаимообщение, доходящее до того, что все три
племени обычно присутствуют на важнейших религиозных церемониях
каждого из них. Трудно сказать, какие элементы их общей культуры
восходят к тому или другому племени, - до такой степени они объеди­
нены своей совместной деятельностью, своими чувствами и мышлением.
Но их языки не только не близки один другому, они относятся к трем
совершенно отличным языковым группам, каждая из которых имеет ши­
рочайшее распространение в Северной Америке. Язык хула, как мы ви­
дели, — язык атабаскский и как таковой находится в отдаленном родстве
с языками хайда (острова Королевы Шарлотты) и тлингит (Южная Аля­
ска); язык юрок — один из двух изолированных в Калифорнии языков
алгонкинского семейства, центр тяготения которого лежит в области Ве­
ликих Озер; язык карок есть самый северный представитель хоканской
группы, простирающейся далеко на юг за пределы Калифорнии и отда­
ленно родственный языкам на побережье Мексиканского залива.
Вернемся к английскому языку. Большинство из нас охотно при­
знает, я думаю, что общность языка у Великобритании и Соединен­
ных Штатов отнюдь не свидетельствует о подобной же общности
культуры. Принято говорить, что народы этих двух стран владеют
«англосаксонским» культурным наследием, но не видим ли мы массы
существенных различий в их жизни и чувствованиях, — различий,
прикрываемых тенденцией «образованного» слоя утверждать, как не­
что само собою разумеющееся, наличие этого общего наследия. Если
Америка все-таки в некоторых отношениях еще может казаться «ан­
глийской», то это только пережиточно, как бывшая колония Англии;
11 Даже семитские языхи, несмотря на их ярко выраженную индивидуальность,
не являю тся в такой степени выделенными.
12 См. с .176.
190

ее доминирующий культурный дрейф направлен отчасти в сторону
автономного и обособленного развития, отчасти в сторону слияния с
европейской культурой в целом, по отношению к которой культура
Англии только одна из граней. Мы не можем отрицать, что обладание
общим языком служит и еще долго будет служить вернейшим путем
к установлению культурного взаимопонимания между Англией и Аме­
рикой, но несомненно и то, что другие факторы, из которых неко­
торые все более нарастают, решительно действуют наперекор этому
нивелирующему влиянию. Общность языка не может до бесконечно­
сти обеспечивать общность культуры, если географические, полити­
ческие и экономические детерминанты культуры перестают быть оди­
наковыми в разных ареалах его распространения.
Язык, раса и культура не соотносятся в обязательном порядке.
Из этого вовсе не следует, что они никогда не могут соотноситься.
Есть, конечно, некоторая общая тенденция к совпадению расовых и
культурных границ с границами языковыми, хотя в каждом данном
случае последние могут не быть столь же существенными, как первые.
Так, мы устанавливаем достаточно резкую линию размежевания меж­
ду полинезийскими языками, расой и культурой, с одной стороны,
и языками, расой и культурой Меланезии, с другой, и это несмотря
на наличие значительного количества перекрещиваний13. Однако, ра­
совое и культурное разделение, в особенности первое, наиболее су­
щественно, тогда как языковое разделение имеет значительно мень­
шее значение, поскольку полинезийские языки всего лишь особое
диалектальное подразделение меланезийско-полинезийской группы в
целом. Можно найти и еще более определенно выраженные совпаде­
ния. Язык, раса и культура эскимосов резко противопоставлены язы­
ку, расе и культуре их соседей14, в южной Африке бушмены по
своему языку, расе и культуре являют еще более разительный контраст
с соседними неграми банту. Такого рода совпадения, разумеется,
представляют огромный интерес, но только не в смысле исконной
психологической связанности между этими тремя факторами — расы,
языка и культуры. Совпадение границ по всем этим трем линиям
свидетельствует лишь о наличии вполне очевидной исторической свя­
занности. Если негры башу и бушмены столь резко друг другу про­
тивопоставлены во всех отношениях, то это только потому, что пер­
вые сравнительно недавние пришельцы в южную Африку. Оба народа
развивались в полнейшем обособлении один от другого; их нынешнее
соседство — явление настолько недавнего времени, что не могло да­
леко продвинуть медлительный процесс культурного и расового сбли­
жения. Чем дальше мы удаляемся в глубь времен, тем ближе мы
^ Ф идж тицы, например, принадлежащие к папуасской (негроидной) расе,
по своим культурным и языковым связям более полинезийцы, чем меланезийцы.
14 Хотя, впрочем, и здесь встречаются существенные перекрещивания. Эски­
мосы крайнего юга Аляски культурно ассимилировались с соседними тлингитами.
В северо-восточной Сибири равным образом нет резкой культурной грани между
эскимосами и чукчами.
191

подходим к такому состоянию, когда относительно немногочисленное
население на протяжении многих и многих поколений занимало ог­
ромные территории, а контакт с другими человеческими массами не
был столь деятелен и продолжителен, как это стало впоследствии.
Географическая и историческая изоляция, обусловливавшая расовую
дифференциацию, естественно, способствовала и развитию резких
различий в языке и культуре. Тот факт, что расы и культуры, всту­
пающие в историческое взаимодействие, стремятся к постепенной вза­
имной ассимиляции, тогда как соседящие языки ассимилируются
лишь случайно и поверхностно15, показывает, что нет глубокой при­
чинной зависимости между развитием языка и специфическим раз­
витием расы и культуры.
Но осмотрительный читатель возразит, вероятно, что должна же
быть некоторая зависимость между языком и культурой и между
языком и по крайней мере тем неосязаемым аспектом расы, который
мы называем «темпераментом». Не представляется ли возможным,
что особые коллективные качества ума, способствовавшие оформле­
нию культуры, определили и специфическое развитие особого мор­
фологического языкового типа? Этот вопрос подводит вплотную к
наиболее сложным проблемам социальной психологии. Сомнительно,
достигли ли мы достаточно ясного понимания природы исторического
процесса и конечных психологических факторов, определяющих язы­
ковое и культурное развитие, чтобы быть в состоянии вразумительно
ответить на такой вопрос. Я могу лишь самым беглым образом кос­
нуться моих собственных взглядов по этому вопросу или, вернее,
моей общей точки зрения. Было бы весьма трудно доказать, что
«темперамент», то есть общая эмоциональная настроенность народа16,
существенным образом обусловливает занимаемую культурой точку
зрения и ее дрейф, как бы он явно ни обнаруживался в индивиду­
альном использовании элементов той или другой культуры. Но даже
если признать, что темперамент участвует в созидании культуры, —
в чем и как именно, сказать трудно, — из этого вовсе не следует,
что он имеет значение и в создании языка. Нет никакой возможности
показать, чтобы форма языка находилась в малейшей связи с наци­
ональным темпераментом. Направление ее варьирования, ее дрейф
неумолимо ограничены рамками, определяемыми ее предшествующей
15 Вытеснение одного языка другим не есть, конечно, типичный случай язы­
ковой ассимиляции.
16 «Темперамент» — термин, которым трудно оперировать. Значительная доля
того, что обычно относят к национальному «темпераменту», в действительности
представляет собой лишь сумму навыков, осуществление традиционных идеалов
поведения. Например, в культуре, которая не расположена к выразительности,
естественное стремление к проявлению эмоций всякий раз подавляется. Было бы
грубой ошибкой из »того культурного ф акта— тенденции к подавлению эмоций -
умозаключать о темпераменте народа. Как общее правило, мы можем обнаружи­
вать человеческое поведение лишь постольку, поскольку оно опосредовано куль­
турой. Темперамент, собственно говоря, нечто в высшей степени неуловимое.
192

историей; она столь же безразлична к ощущениям и настроениям
говорящих, как течение реки к атмосферным явлениям в окружающей
природе. По моему убеждению, бессмысленно искать в структуре
языков различия, соответствующие темпераментным вариациям, о ко­
торых предполагается, что они связаны с расой. В этой связи полезно
вспомнить, что эмоциональный аспект нашей психической жизни
лишь весьма скудно выражен в строении языка17.
Язык и шаблоны нашей мысли неразрывно между собою перепле­
тены; они в некотором смысле составляют одно и то же. Поскольку
нет никаких данных предполагать существование заметных расовых
различий в устройстве человеческого мышления, постольку бесконеч­
ное разнообразие языковой формы как проявление бесконечного раз­
нообразия актуального процесса мысли не может быть показателем
этих расовых различий. Это лишь с внешней стороны может пока­
заться парадоксом. Внутреннее содержание всех языков одно и то
же — интуитивное знание опыта. Только внешняя их форма
разнообразна до бесконечности, ибо эта форма, которую мы назы­
ваем морфологией языка, не что иное, как коллективное искус­
ство мышления, искусство, свободное от несущественных особен­
ностей индивидуального чувства. Таким образом, в конечном счете
язык не более зависит от расы как таковой, чем, скажем, сонетная
форма поэтического произведения.
Не могу я признать и настоящей причинной зависимости между
культурой и языком. Культуру можно определить как то, ч т о
данное общество делает и думает. Язык же есть то, к а к думают.
Трудно усмотреть, какие особые причинные зависимости можно ожи­
дать между отобранным инвентарем опыта (культурой — ценностным
отбором, осуществляемым обществом) и тем особым приемом, при
помощи которого общество выражает всяческий свой опыт. Дрейф
культуры, иначе говоря, ее история, есть сложный ряд изменений в
инвентаре отобранного обществом опыта—приобретений, потерь, из­
менений в оценках и в системе отношений. Дрейф языка, собственно
говоря, вовсе не связан с изменениями содержания, а только с из­
менениями формального выражения. Можно мысленно изменить в
языке каждый звук, каждое слово, каждое конкретное значение, ни
в малейшей мере не затрагивая его внутренней реальности, подобно
тому как можно влить в любую форму воду, известку или расплав­
ленное золото. Если бы можно было показать, что у культуры, не­
зависимо от ее реального состава, есть присущая ей врожденная фор­
ма, ряд определенных контуров, мы бы имели в культуре нечто,
могущее послужить в качестве основания сравнения с языком и, по­
жалуй, средства связи с ним. Но покуда нами не обнаружены и не
выделены такие чисто формальные стороны культуры, лучше будет,
если мы признаем развитие языка и развитие культуры несопоста­
вимыми, взаимно не связанными процессами. Из этого следует тщет­
17 См. с. 54.
193

ность всяких попыток связывать определенные типы языковой мор­
фологии с какими-то соответствующими ступенями культурного раз­
вития. Собственно говоря, всякие такого рода сопоставления просто
вздор. Самый беглый обзор фактов подтверждает это наше теорети­
ческое положение. И простые, и сложные языки, в их бесконечном
множестве разновидностей, можно найти на любых уровнях культур­
ного развития. Поскольку дело касается языковой формы, Платон
шествует с македонским свинопасом, Конфуций — с охотящимся за
черепами дикарем Асама.
Само собой разумеется, что содержание языка неразрывно связано
с культурой. Общество, не имеющее представления о теософии, не
нуждается в наименовании ее; туземцы, никогда не видевшие лошади
и не слышавшие о ней, вынуждены были изобрести или заимствовать
слово для именования этого животного, когда они с ним познакоми­
лись. В том смысле, что язык в своей лексике более или менее точно
отражает культуру, которую он обслуживает, совершенно справедли­
во и то, что история языка и история культуры развиваются парал­
лельно. Но этот поверхностный и внешний вид параллелизма не пред­
ставляет реального интереса для лингвиста, если только появление
или заимствование новых слов косвенно не бросает света на фор­
мальные тенденции языка. Лингвист никогда не должен впадать в
ошибку отождествления языка с его словарем.
Я думаю, что я правильно поступил, ведя в этой и в предыдущей
главе свое рассуждение преимущественно в негативном плане. Нель­
зя, пожалуй, лучше познать подлинную сущность речи иначе как
поняв, чем она не является и чего она не делает. Поверхностные
связи языка с другими историческими процессами настолько тесны,
что нужно сознательно их откинуть, если мы хотим постичь его в
его настоящей сути. Все то, что мы до сих пор установили в отно­
шении языка, свидетельствует об одном, а именно, что это наиболее
значительное и колоссальное создание человеческого духа не что
иное, как совершенная форма выражения для всякого подлежащего
передаче опыта. Эта форма может до бесконечности варьироваться
индивидом, не теряя при этом своих различительных черт; и, как
всякое искусство, она постоянно преобразуется. Язык есть наиболее
массовое и наиболее всеохватывающее из известных нам искусств,
гигантская и анонимная подсознательная работа многих поколений.

XI. Язык и литература
Языки для нас нечто большее, чем системы передачи мыслей. Они —
невидимые покровы, облекающие наш дух и придающие предопре­
деленную форму всяческому его символическому выражению. Когда
выражение приобретает необычную степень многозначительности, мы
называем его литературой12. Искусство настолько есть выражение лич­
ности, что нам неприятно ощущение его связанности с какой бы то
ни было предопределенной формой. Возможности индивидуального
выражения безграничны; язык, в частности, есть наиболее текучее
изо всех средств выражения. И все-таки у этой свободы должно быть
какое-то ограничение, заключающееся в сопротивлении самого сред­
ства выражения. В большом искусстве создается иллюзия абсолютной
свободы. Формальные ограничения, налагаемые материалом — кра­
сками, графическими штрихами, мрамором, звуками рояля и т.п., —
ие воспринимаются; получается как бы некая безграничная полоса
простора между самым полным использованием формы со стороны
художника и тем максимумом, который по природе своей способен
дать материал. Художник интуитивно подчиняется неизбежной тира­
нии материала, заставляя его грубую природу сливаться со своим
замыслом'. Материал «исчезает» именно потому, что нет ничего в
замысле художника, что бы указывало на существование иного ма­
териала. И сам автор художественного произведения движется, и мы
вместе с ним движемся в сфере данного средства выражения, подобно
тому как рыба движется в воде, не ведая о существовании иной
1 Я предпочитаю не останавливаться на определении того, какая степень вы­
ражения достаточно «многозначительна», чтобы стать достойной наименования
искусства иди литературы. Дело в том, что я в точности этого не акаю. Нам
лучше принимать литературу как нечто данное.
2 Это «интуитивное подчинение» ничего не имеет общего с порабощением ху­
дожественной условности. Весьма многие бунты в современном искусстве как рва
вывваим были стремлением навлечь и» материала именно то, что он ив самом
деве может дать. Импрессионист стремится к свету и красочности именно потому,
что живопись может ему их дать; «литературность» в живописи, сентиментальное
аоидействие «рассказа» претит ему, ибо он не хочет, чтобы специфика исполь­
зуемой нм художественной формы тускнела от тени, бросаемой другим средством
художественного выражения. Равным образом н позт, как никогда прежде, на­
стаивает на том, что слова значат как раз то самое, что они в действительности
значат.
195

среды. И лишь только тогда, когда художник преступает законы
используемого им средства выражения, мы неожиданно для себя об­
наруживаем, что это средство существует и требует повиновения.
Язык есть средство литературы в том же смысле, как мрамор,
бронза или глина суть материалы, используемые скульптором. По­
скольку у каждого языка есть свои различные особенности, постольку
и присущие данной литературе формальные ограничения и возмож­
ности никогда не совпадают вполне с ограничениями и возможностя­
ми любой другой литературы. Литература, отлитая по форме и суб­
станции данного языка, отвечает свойствам и строению своей матри­
цы. Писатель может вовсе не осознавать, в какой мере он ограни­
чивается, или стимулируется, или вообще зависит от той матрицы,
но, как только ставится вопрос о переводе его произведения на другой
язык, природа оригинальной матрицы сразу дает себя почувствовать.
Все его эффекты были рассчитаны или интуитивно обусловлены в
зависимости от формального «гения» его родного языка; они не могут
быть выражены средствами другого языка, не претерпев соответст­
вующего ущерба или изменения. Поэтому Кроче* совершенно прав,
утверждая, что художественное литературное произведение неперево­
димо. И вместе с тем литературные произведения все же переводятся,
иногда даже с поразительной адекватностью. Это приводит нас к
постановке вопроса, не включает ли искусство художественной лите­
ратуры два различных вида или уровня искусства — обобщающее,
внеязыковое искусство, доступное передаче без ущерба средствами
чужого языка, и специфически языковое искусство, по существу не
переводимое*4. Я полагаю, что подобное различение вполне законно,
хотя на практике мы никогда не наблюдаем эти два уровня в их
чистом виде. Литература движется в языке как в своем средстве, но
это средство обнимает два пласта: скрытое в языке содержание —
нашу интуитивную регистрацию опыта, и особое строение данного
языка — специфическое «как» этой нашей регистрации опыта. Ли­
тература, которая питается по преимуществу (никогда полностью)
низшим пластом, — скажем пьеса Шекспира, переводима без всякого
ущерба для своего содержания. Если же литература движется более
по верхнему, чем по низшему, уровню — хороший пример являет
* См. Croce Beaedetto. Aesthetic.
4 Вопрос о переводимости произведений искусства представляет, как мне ка­
жется, подлинный теоретический интерес. Как бы мы ни говорили о священной
неповторимости данного художественного произведения, мы отлично знаем, хотя
я не всегда признаем это, что не все произведения в равной мере недоступны
переносу. Этюд Шопена неприкосновенен; он всецело движется в мире звуков
рояля. Ваковская фуга допускает перенос в другой ряд музыкального выражения
без серьезного ущерба для своей эстетической значимости. Шопен играет на языке
рояля, как если бы иного языка не существовало (средство выражения «исчеза­
ет»); Бах пользуется языком рояля только как удобным способом дать внешнее
выражение художественному замыслу, отработанному на обобщенном язы ке зву­
ков.
196

лирика Суинберна, — она фактически непереводима. Оба типа ли­
тературного выражения могут быть и значительны, и заурядны.
В атом различении нет, действительно, ничего таинственного. Оно
может быть до некоторой степени пояснено путем сравнения литера­
туры с наукой. Научная истина не индивидуальна, она, по сути дела,
не окрашена тем особым языковым средством, в котором она вопло­
щена. Она столь же полно может быть выражена и по-китайски3, и
по-английски. И тем не менее у нее должен быть свой способ выра­
жения, который может быть только языковым. В самом деле, пости­
жение научной истины по существу есть процесс языковой, поскольку
мышление есть не что иное, как язык, свободный от своего внешнего
покрова. Таким образом, подлинное средство научного выражения
есть своего рода обобщенный язык, своего рода символическая ал­
гебра, по отношению к которой все известные языки только переводы.
Можно адекватно переводить научную литературу, потому что ори­
гинальное научное выражение само есть перевод. Литературное про­
изведение индивидуально и конкретно, но из этого вовсе не следует,
что его значимость в полном смысле неотделима от случайных качеств
средства его выражения. Подлинно глубокая символика, например,
не зависит от словесных ассоциаций отдельного языка; она прочно
покоится на интуитивной подоснове всяческого языкового выражения.
Художественная «интуиция», по терминологии Кроче, формируется
непосредственно, исходя из обобщенного человеческого опыта (мыс­
лей и ощущений), по отношению к которому частный опыт самого
художника представляет в высшей степени индивидуализованный от­
бор. На этом более глубоком уровне отношения между мыслями не
облечены специфическим языковым одеянием; ритмы свободны, они
не прикованы в первую очередь к традиционным ритмам того языка,
которым художник пользуется. Некоторые художники, чей дух дви­
жется в значительной мере в неязыковом (лучше сказать, в обобщен­
ном языковом) пласту, встречают даже некоторое затруднение для
своего выражения в окостенелых единицах своего языка. Создается
впечатление, что они бессознательно стремятся к обобщенному языку
искусства, к своего рода словесной алгебре, так относящейся к со­
вокупности всех известных языков, как совершенная система мате­
матических символов относится ко всем окольным способам выраже­
ния математических отношений, на которое только способна обычная
речь. Языковое выражение их искусства часто представляется напря­
женным, оно порою звучит как перевод с неизвестного оригинала,
каковым оно, собственно говоря, в действительности и является. Та­
кие художники — Уитмены и Браунинги — поражают нас скорее
величием своего духа, нежели прелестью своего искусства. Их отно­
сительная неудача в высшей степени симптоматична — как указание
^ При условии, конечно, что китайский язык обладает необходимой научной
терминологией. Как и во всяком языке, такая терминология, если потребуется,
может быть в нем создана без особых затруднений.
197

на проникновение в литературу особого языкового средства выраже­
ния, более общего и более интуитивного, чем какой-либо отдельный
язык.
Принимая в должное внимание этот двойственный характер сло­
весного выражения, мы все же не можем не признать, что величайшие
или, иначе сказать, наиболее нас удовлетворяющие художники слова,
Шекспиры и Гейне, это как раз те, которые умеют подогнать или
приладить свою глубочайшую интуицию под естественное звучание
обыденной речи. В их творчестве отсутствует впечатление напряжен­
ности. Их индивидуальная интуиция представляется законченным
синтезом абсолютного искусства интуиции и индивидуализированного
искусства, присущего языковому средству выражения. Читая, напри­
мер, Гейне, мы впадаем в иллюзию, что весь мир говорит по-немецки.
Материал «исчезает*.
Каждый язык сам по себе есть некое коллективное искусство вы­
ражения. В нем таится совокупность специальных эстетических фак­
торов — фонетических, ритмических, символических, морфологиче­
ских, которые не полностью совпадают с тем, что наличествует в
любом другом языке. Эти факторы могут либо сливать свои потенции
с потенциями того неведомого, абсолютного языка, о котором я упо­
минал, — таков метод Шекспира и Гейне, — либо же они могут
ткать свою технически особую художественную ткань, усиливая или
преобразуя свойственные данному языку способы выражения. Искус­
ство этого последнего типа, технически более «литературное* искус­
ство Суинберна и множества других изящных «меньших* поэтов, по
своим результатам более хрупко. Оно построено на одухотворении
материала, а не на самом духе. Достижения Суинбернов столь же
симптоматичны, как и полунеудачи Браунингов. Они показывают, в
какой мере литературное искусство опирается на коллективное ис­
кусство самого языка. Наиболее крайние виртуозы техники иногда
до того сверхиндивидуализируют это коллективное искусство, что де­
лают его совершенно невыносимым. Не всегда пожелаешь иметь плоть
и кровь затвердевшими до состояния слоновой кости.
Художник должен использовать присущие речи эстетические ре­
сурсы. Пусть он будет благодарен за богатство красок той палитры,
которая ему предоставлена, за легкость трамплина, которым он поль­
зуется. Но не его специальная заслуга те счастливые качества, ко­
торые заключены в самом данном языке. Этот язык следует прини­
мать как нечто данное, со всеми его свойствами гибкости или кос­
ности, и в отношении к нему оценивать творчество художника. Ко­
локольня на низине выше, чем палочка на Монблане. Иными сло­
вами, мы не должны совершать нелепости, восхищаясь французским
сонетом только из-за того, что гласные в нем звучнее наших гласных,
или же осуждая прозу Ницше за то, что она заключает в своем
составе такие сочетания согласных, которые бы показались ужасными
на английской почве. Такое суждение о литературе было бы равно­
сильно восторженной оценке «Тристана и Изольды* из-за любви к
198

звучанию охотничьих рожков. Один язык может превосходно выпол­
нять то, требовать чего от другого языка было бы почти бессмыс­
ленно. Недостатки языка в общем компенсируются его достоинства­
ми. Английский вокализм по своей природе есть нечто более тусклое,
чем шкала гласных французского языка, но этот недостаток англий­
ского языка возмещается его ббльшим ритмическим разнообразием.
Весьма даже сомнительно, представляют ли свойственные данной фо­
нетической системе звучания столь же существенную эстетическую
ценность, как соотношения между ее звуками, образующие целостную
гамму схождений и противопоставлений. Поскольку в распоряжении
художника имеется звуковой материал для его последовательного рас­
положения и ритмического противопоставления, малую роль играют
чувственные качества отдельных элементов этого материала. Фонети­
ческий фундамент языка представляет, однако, только один из фак­
торов, определяющих до некоторой степени направление его литера­
туры. Гораздо важнее его морфологические свойства. Для развития
литературного стиля в данном языке представляется в высшей сте­
пени существенным, способен ли он или неспособен образовывать
составные слова, синтетична ли его структура или аналитична, рас­
полагаются ли слова в предложении сравнительно свободно или же
их последовательность подчиняется строго определенному порядку.
Основные характеристики стиля, поскольку вопросы стиля суть тех­
нические вопросы образования и расположения слов, определяются
самим языком, и притом с такой же неизбежностью, с какой общий
акустический эффект стиха определяется звуками языка и его сис­
темой ударения. Эта языковая обусловленность стиля столь мало
ощущается художником, что вовсе не связывает индивидуальности
его выражения. Она скорее указует путь тому стилистическому раз­
витию, которое наиболее подходит естественным свойствам данного
языка. Ни в малейшей мере не похоже на то, чтобы истинно великий
стиль существенно противопоставлялся основным формальным моде­
лям языка. Он не только включает их в себя, но он построен на
них. Достоинства стиля таких писателей, как В.Х. Хедсон или
Джордж Мур6, к тому и сводятся, что стиль их более свободно и
экономно выполняет то самое, что свойственно выполнять языку, на
котором они пишут. Стиль Карлайля, хотя индивидуальный и силь­
ный, — собственно не стиль: это тевтонская манерность. Проза Миль­
тона и его современников тоже, строго говоря, не английский язык;
это полулатынь, изложенная пышными английскими словами.
Изумительно, сколько времени потребовалось европейским лите­
ратурам для осознания того, что стиль не есть нечто абсолютное,
нечто извне налагаемое на язык по греческим и латинским образцам,
что стиль — это сам язык, следующий свойственным ему шаблонам
и вместе с тем предоставляющий достаточно индивидуальной свободы
6 Если не говорить об особенностях словаря, выбора н использования слов как
таковых.
199

для выявления личности писателя как художника-творца, а не только
акробата. Мы теперь лучше понимаем, что действенное и прекрасное
в одном языке в другом языке может быть пороком. Языкам латин­
скому и эскимосскому, с их высоко развитой флективностыо, свой­
ственна изощренно сложная структура, которая в английском языке
показалась бы несносной. В английском языке допускается, даже
требуется такая вольность, которая показалась бы неоправданной в
китайском языке. А китайскому языку, с его не изменяющимися сло­
вами и фиксированной их последовательностью, присущи такая сжа­
тость фразы, такой жесткий параллелизм и молчаливая многозначи­
тельность, которые были бы слишком пресны, слишком математичны
для духа английского языка. Пусть мы не можем усвоить себе пыш­
ную цветистость латыни или пуантилизм китайских классиков, —
это не мешает нам относиться с симпатией к духу этих чуждых нам
речевых техник.
Я думаю, что любой современный английский поэт отнесется с
уважением к выразительной сжатости, безо всяких усилий достигае­
мой любым китайским стихотворцем. Вот пример7*:
Wu-river stream mouth evening sun sink,
North look Liao-Tung, not see home.
Steam whistle several noise, sky-earth boundless,
Float float one reed out Midde-Kingdom.
У-река®, потока устье, вечер, солнца закат,
Север гляжу Ляо-Дун9, не вижу дома.
Пара несколько свистов, небо-земля без грани,
Плыть-плыть тростником из Срединного царства.
Это коротенькое четверостишье (в подлиннике всего 28 слогов)
можно растолковать примерно так: «У устья реки Янцзы при закате
солнца я гляжу на север в сторону Ляо-Дуна, но не вижу своего
дома. Пароходный свисток несколько раз свистит в безграничном
пространстве, где встречаются небо и земля. Пароход, плывя по вол­
нам, как полый тростник, уходит прочь из Срединного царства10».
Но мы не должны чрезмерно завидовать сжатости китайского языка.
Наш более растянутый способ выражения таит в себе свои красоты,
равно как и у более компактной пышности латинского стиля есть
своя особая прелесть. Есть почти столько же естественных идеалов
литературного стиля, сколько есть языков. Бблыная часть этих иде­
алов имеется только в потенции, ожидая творческого воздействия
7 Это отнюдь не кахое-ннбудь великое произведение, а просто рядовое стихо­
творение, написанное одним моим юным другом-хитайцем по случаю его отъезда
из Шанхая в Канаду.
®Старое название царства у устья реки Янцзы.
9 Область в Манчжурии.
10 То есть, Китая.
200

художников слова, которые так никогда и не появятся. Впрочем, и
в засвидетельствованных текстах первобытных устных преданий и
песен попадается много мест, уникальных по своей силе и красоте.
Структура языка часто создает такое соединение понятий, которое
поражает нас как стилистическое откровение. Отдельные алгонкин­
ские слова подобны крошечным образным поэмам. Мы не должны
чрезмерно преувеличивать свежесть содержания, которую по меньшей
мере наполовину следует относить на счет свежести нашего воспри­
ятия, но тем не менее совершенно очевидна возможность в корне
различных литературных стилей, каждый из которых характерен сво­
им отличным от других способом удовлетворять стремление челове­
ческого духа к прекрасной форме.
Вероятно, ничто лучше не может пояснить формальной зависимо­
сти литературы от языка, как различия в стихотворной технике по­
этических произведений. Метрическое стихосложение было вполне
естественно для греков, и не просто потому, что поэзия выросла в
связи с пением и пляской11, но потому, что чередования долгих и
кратких слогов были вполне живыми фактами в повседневной жизни
языка. Тональные ударения, бывшие лишь второстепенными явлени­
ями акцентировки, помогали придавать слогу его количественную ин­
дивидуальность. Перенесение греческих размеров в латинское стихо­
сложение было делом сравнительно мало затруднительным, так как
латинский язык тоже характеризовался острым чувством различения
гласных по их количеству. Впрочем, латинское ударение было более
резко выражено, чем греческое. Поэтому, видимо, чисто количест­
венные размеры по образу греческих ощущались в латинском языке
как явление более искусственное, чем в том языке, откуда они были
заимствованы. Попытки перенести в английские стихи латинские и
греческие размеры никогда не были успешны. Динамической основой
английского языка являются не количественные различия12, но раз­
личия по ударению, чередование ударных и неударных слогов. Это
обстоятельство обусловливает совершенно иной характер английского
стихосложения; оно определило собою развитие его форм и доныне
определяет эволюцию появляющихся новых стихотворных форм. Ни
ударение, ни количественная сторона слога не есть характерный пси­
хологический фактор в динамике французского языка. Французскому
слогу свойственна большая звучность, и он существенно не меняется
в зависимости от ударения или большей или меньшей длительности.
Количественные или акцентные размеры были бы столь же искусст­
венны во французской поэзии, как акцентные размеры в классической
греческой или количественные или чисто силлабические в английской.
11 Поэзия повсюду неотделима в своем генезисе от поющего голоса и плясового
р п м а. Между тем акцентный и силлабический типы стихосложения по сравнению
с количественным, по-видимому, являю тся нормально преобладающими.
12 Количественные различия гласных в английском языке объективно сущест­
вуют, во у них нет той внутренней психологической значимости, какую они имели
в греческом.
201

Французское стихосложение принуждено было развиваться на основе
единых слоговых групп. Ассонанс и сменившая его рифма приняты
были с распростертыми объятиями, как почти что необходимые сред­
ства артикуляционного выделения в однообразном потоке звучащих
слогов. Английский язык благосклонно отнесся к проникшей из
Франции рифме, хотя сколько-нибудь серьезно и не нуждался в ней
для своего ритмического хозяйства. Поэтому в английской поэзии
рифма всегда играла роль, строго подчиненную по отношению к уда­
рению, как своего рода декоративное украшение, и сплошь и рядом
вовсе устранялась. Не является психологической случайностью, что
рифма позже появилась в английских стихах, чем во французских,
и раньше была оставлена13. Китайское стихосложение развивалось
примерно в том же плане, что и французское. В китайском языке
слог представляет еще более интегральное звуковое единство, чем во
французском, тогда как количественная сторона слога и ударение
настолько неопределенны, что не могут служить основой для системы
стихосложения. Сочетание слогов — столько-то и столько-то слогов
на ритмическую единицу — и рифма являются поэтому двумя веду­
щими факторами китайского стихосложения. Третий фактор, чередо­
вание слогов с ровным тоном и слотов с переменным (восходящим
или нисходящим) тоном, есть явление специально китайское.
Резюмируем: латинское и греческое стихосложение основано на
принципе контрастирующих долгих и кратких слогов; английское сти­
хосложение — на принципе контрастирующих ударных и безударных
слогов; французское стихосложение — на принципах числа слогов и
созвучий; китайское стихосложение — на принципах числа слогов,
созвучий и контрастирующих тонов. Каждая из этих ритмических
систем основывается на неосознаваемом динамическом строе языка,
как он звучит в устах говорящего на нем народа. Изучите внима­
тельно фонетическую систему языка, и прежде всего его динамиче­
ские особенности, и вы сможете сказать, какого рода стихосложение
в нем развито, или, в случае если история подшутила над его пси­
хологией, какого рода стихосложение должно было бы в нем раз­
виться и рано или поздно разовьется.
Каковы бы ни были звуки, акцентировка и формы языка,
как бы они ни запечатлевались на облике его литературы, по­
мимо них есть еще особый неуловимый закон компенсации, да­
ющий простор художнику слова. Если художник стеснен в од­
ном направлении, то в другом направлении он может свободно
развернуться. И в общем ему хватает средств для выражения
того, что ему требуется выразить. В этом нет ничего удивитель­
ного. Язык сам по себе есть коллективное искусство выражения,
13 Верхарн яе foui рабом александрийского стиха, и все же ои заметил Симонсу
по поводу его перевода «Зорь» ("Les Aubes"), что, одобряя использование не­
рифмованных стихов в английском переводе, ои считал foi их «лишенными смыс­
ла» во французском стихотворении.
202

сумма тысяч и тысяч индивидуальных интуиций. Индивид теря­
ется в коллективном творчестве, но вместе с тем выражение его
личности оставляет там некоторый след в меру той податливости
и упругости, которая присуща всем коллективным творениям че­
ловеческого духа. Язык всегда готов или быстро может быть
подготовлен к выражению индивидуальности художника. Если
же не появляется художник слова, то это, по сути, дела не
оттого что данный язы к представляет слишком несовершенное
орудие, а оттого что культура народа не благоприятствует раз­
витию такой личности, стремящейся к подлинно индивидуально­
му словесному выражению.

ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ ЯЗЫКА
Символизм
Термин «символизм», «символика» (symbolism) охватывает мно­
жество разных внешне несходных способов поведения. В своем пер­
воначальном значении он применялся только к предметам или мет­
кам, намеренно употребляемым с целью привлечь особое внимание
к какому-либо лицу, предмету, идее, событию или запланированной
деятельности, связанной лишь ассоциативно или вообще не связанной
с этим символом в каком-либо естественном смысле слова. Постепен­
ное расширение значения терминов «символ» и «символизм» привело
к тому, что сейчас они охватывают не только такие тривиальные
предметы и метки, как черные шары со значением отрицательного
отношения при голосовании или звездочки (*) и крестики (+), ука­
зывающие читателю, что внизу страницы следует искать дополнитель­
ную информацию, но и более замысловатые предметы и средства —
например, флаги или сигнальные огни, значение которых заключено
обычно не в них самих, а в их указании на идеи и действия, которые
существенно воздействуют на жизнь общества. Такие сложные сис­
темы обозначения, как речь, письмо и математическая нотация, тоже
должны охватываться термином «символизм», ибо звуки и метки,
используемые в них, очевидно, не имеют значения сами по себе, но
могут быть значимыми лишь для тех, кто знает, как интерпретировать
их через то, к чему они отсылают. Определенное направление в
поэзии называется символическим или символистским потому, что ее
буквальное содержание — лишь намек на более широкий круг зна­
чений. В человеческих отношениях тоже велика доля такого поведе­
ния, которое может быть названо символическим — например, когда
церемониальный поклон направлен не столько на реальное лицо,
сколько на должность, которую это лицо занимает. Психоаналитики
в последнее время применяют термин «символический» почти ко вся­
кой эмоционально нагруженной схеме поведения, имеющей функцию
бессознательного удовлетворения подавленного влечения, например
когда человек повышает голос, отрицательно реагируя на ничего не
подозревающего незнакомца, который вызывает у него бессознатель-
Symbolism. — «Encyclopaedia of the Social Sciences», New York: Macmillan,
1934, 14, pp. 492-495.
204

ное напоминание об отце и пробуждает подавленное враждебное от­
ношение к отцу.
Среди широкого множества значений, в которых употребляется
это слово, как кажется, на первый план выступают две постоянных
характеристики. Одна из них — то, что символ всегда выступает
как заместитель некоторого более тесно посредничающего типа пове­
дения, откуда следует, что всякая символика предполагает существо­
вание значений, которые не могут быть непосредственно выведены
из ситуационного контекста. Вторая характеристика символа — то,
что он выражает сгусток энергии; т.е. его действительная значимость
непропорционально больше, чем на первый взгляд тривиальное зна­
чение, выражаемое его формой как таковой. В этом можно непос­
редственно убедиться, сравнив чисто декоративную функцию несколь­
ких штрихов на бумаге с волнующей значимостью внешне столь же
несущественных штрихов, интерпретируемых конкретным обществом
в значении «убийство» или «Бог». Эта роковая трансцендентность
формы столь же хорошо проявляется в контрасте между невольным
миганием глаза и в точности таким же подмигиванием, которое оз­
начает «Он не знает, какой он осел, но мы-то с тобой знаем!».
Полезно различать два типа символики. Первый из них, который
можно назвать референциальной символикой, охватывает такие фор­
мы, как устная речь, письмо, телеграфный код, национальные флаги,
флажковая сигнализация и другие системы символов, которые при­
нято использовать в качестве экономного средства обозначения. Вто­
рой тип символизма столь же экономен и может быть назван кон­
денсационным символизмом (condensation symbolism), ибо это —
чрезвычайно сжатая (condensed) форма заместительного поведения
для прямого выражения чего-либо, которая позволяет полностью
снять эмоциональное напряжение в сознательной или бессознательной
форме. Телеграфный код может послужить чистым примером рефе­
ренциальной символики. А типичным примером конденсационной
символики, согласно интерпретации психоаналитиков, следует считать
внешне бессмысленный ритуал омовения у больного, страдающего
навязчивым неврозом. В реальном поведении оба типа обычно сме­
шиваются. Так, некоторые формы письма, конвенционализованная ор­
фография, специфическое произношение и словесные лозунги, будучи
на первый взгляд референциальными, легко приобретают характер
эмоционализованных ритуалов и становятся чрезвычайно важными
как для индивида, так и для общества в качестве заместительных
форм выражения эмоций. Если бы письмо было чисто референци­
альной символикой, то проводить реформы орфографии было бы не
так уж трудно.
Символы референциального типа как особый класс несомненно
развились позднее, чем конденсационные символы. Вероятно,
ббльшая часть референциальной символики восходит к бессознатель­
но вызываемому символизму, насыщенному эмоциональным качест­
вом, который постепенно приобретал чисто референциальный харак­
205

тер по мере того, как связанная с ним эмоция исчезала из данного
типа поведения. Так, потрясение кулаком воображаемому врагу ста­
новится самостоятельным и в конечном счете — референциальным
символом гнева, когда никакого врага — ни настоящего, ни вообра­
жаемого - не имеется в виду. Когда происходит эта утрата эмоци­
ональности, символ становится сообщением о гневе как таковом и
подготовительной ступенью к чему-то вроде языка. То, что обычно
называется языком, возможно, изначально восходило именно к таким
самостоятельным и утратившим эмоциональность крикам, которые ра­
нее снимали эмоциональное напряжение. После того как из вторич­
ных продуктов поведения стала вырабатываться референциальная
символика, появилась возможность более осознанно создавать рефе­
ренциальные символы путем сокращенного или упрощенного копиро­
вания обозначаемого предмета, как, например, в случае пиктографи­
ческого письма. При еще большей изощренности референциальный
символизм может быть достигнут простым общественным соглашени­
ем — например, если пронумерованный чек произвольно приписы­
вается чьей-либо шляпе. Чем менее первичен и ассоциативен символ,
чем более он оторван от своего первоначального контекста и чем
менее эмоционален, тем больше он приобретает воистину референци­
альный характер. Не следует забывать еще об одном условии, необ­
ходимом для успешного развития референциального символизма, —
возросшей сложности и однородности символического материала. Аб­
солютно аналогично обстоит дело в языке, где все значения регулярно
выражаются формальными структурами (patterns), возникающими из
внешне произвольных цепочек отдельных звуков. Когда материал
символической системы становится достаточно разнообразным и вме­
сте с тем однородным по типу, символизм становится все более и
более богато организованным, созидательным и осмысленным в своих
собственных терминах, а обозначаемые предметы (referents) обычно
задним числом рационализуются. В результате получается, что такие
сложные системы значения, как сентенциальная форма или музы­
кальная форма, значат (mean) гораздо больше, чем обозначают (refer
to), если можно так выразиться. В высокоразвитых системах обоз­
начения отношение между символом и обозначаемым предметом ста­
новится все более и более разнообразным и всеохватывающим.
В конденсационном символизме по мере роста самостоятельности
символов возрастает также богатство значений. Однако главное эво­
люционное различие между символизмом такого типа и референци­
альным символизмом состоит в следующем: референциальный симво­
лизм развивается по мере совершенствования формальных механиз­
мов сознания, а конденсационный все глубже и глубже пускает корни
в сферу бессознательного и распространяет свою эмоциональную ок­
раску на типы поведения и ситуации, на первый взгляд далеко уда­
ленные от первоначального значения символа. Таким образом, оба
типа символов берут свое начало от ситуаций, в которых знак оторван
от своего контекста. Сознательное совершенствование формы превра­
206

щает такой отрыв в систему обозначения. А бессознательное распро­
странение эмоциональной окраски превращает его в конденсационный
символ. Есть случаи, когда символическое выражение на первый
взгляд носит чисто референциальный характер, но в действительности
связано с массой подавленных эмоций, чрезвычайно важных для
4 Ego». В подобных случаях — например, когда мы имеем дело с
национальным флагом или с прекрасным стихотворением — два те­
оретически различных типа символического поведения сливаются во­
едино. Тогда мы сталкиваемся с символами особой мощности, порой
даже внушающими страх, ибо бессознательные значения, исполнен­
ные эмоциональной силы, начинают осознаваться как простые обоз­
начения.
Обычно говорят, что общество особенно подвержено влиянию сим­
волов в таких эмоционально нагруженных сферах, как религия и
политика. Флаги и лозунги — типичные примеры из политической
сферы; кресты и другие церковные атрибуты — типичные примеры
из религиозной сферы. Но фактически вся культура, равно как и
поведение индивида, тяжело нагружены символизмом. Даже относи­
тельно простые формы поведения далеко не столь функциональны,
сколь они кажутся, но включают в свою мотивацию бессознательные
и даже оставшиеся без ответа импульсы, благодаря которым поведе­
ние должно рассматриваться в качестве символа. Многие, возможно
почти все, причины — не более, чем осуществляемые ex post facto*
осознания поведения, контролируемого бессознательной потребно­
стью. Даже тщательно разработанная, хорошо документированная на­
учная теория с этой точки зрения может быть лишь символом неиз­
вестных потребностей «Ego». Ученые борются за свои теории не
потому, что они верят в их истинность, но потому, что они желают,
чтобы они были истинны.
Будет полезно привести примеры некоторых менее очевидных ти­
пов символизма в социализованном поведении. Этикет имеет по мень­
шей мере два символических уровня. На относительно очевидном
уровне символизма этикет предлагает членам общества множество
правил, которые в сжатой и строго конвенционализованной форме
выражают заботу общества о его членах и их отношения друг к
другу. Есть, однако, и другой уровень этикетного символизма, при
котором мало принимаются в расчет или вообще не учитываются
такие специфические значения, но этикет интерпретируется как целое
в качестве мощного символизма статуса. С этой точки зрения, пра­
вила этикета важно знать не потому, что чувства 4своих» и «чужих»
удобно выявляются по внешним признакам, но потому, что манипу­
лятор, тот, кто пользуется данным правилом, доказывает, что он —
член эксклюзивной группы. Благодаря богатству значений, развив­
шихся внутри этикета (как положительных, так и отрицательных),
*Задним числом (лат.). — Прим, нерва.
207

человек с тонким чутьем может путем холодного следования правилам
реально выразить значительно более ядовитую враждебность, чем бы
он выразил, презрев этикет, очевидным всплеском враждебности. В
этом случае этикет — необычайно тонкая символическая игра, в ко­
торой индивиды с их реальными отношениями играют роль игроков,
а общество — роль искусного третейского судьи.
Образование — тоже полностью символическая сфера поведения.
Многое из того, что касается направленности и значимости его ло­
гических оснований, не может быть проверено. Никто не знает и
вряд ли способен понять, в какой мере каждый конкретный человек
может хорошо овладеть латынью, французским языком, математикой
или историей. Упражнения на освоение такого знания сами по себе
представляют не более, чем символические жесты. Для обучения со­
циальной психологии, как бы ни понимать ее содержание и методы,
можно выделить особенно богатое и хорошо структурированное мно­
жество символов, выражающих общественные потребности индивида
и позволяющих ему ориентироваться относительно окружающих. То,
что некоторый индивид имеет ученую степень бакалавра, может сви­
детельствовать, а может и не свидетельствовать, что он знает или
некогда знал что-то о римской истории и тригонометрии. Для ученой
степени существенно то, что она помогает индивиду сохранить опре­
деленное положение, которое социально или экономически более же­
лательно, чем некоторое другое положение, которого можно достичь
без помощи этой ученой степени. Общество испытывает недоверие к
функционированию определенных единиц в образовательном процессе
и вынуждено приносить символические жертвы, изобретая такие по­
нятия, как воспитание сознания.
Следует обратить внимание на то, что нередко символические зна­
чения можно распознать с первого раза, когда символическая значи­
мость (value), вообще-то бессознательная или сознательная лишь во
второстепенном смысле, исчезает из некоторой социализованной схе­
мы поведения (pattern of behavior), а предполагаемая функция, ко­
торая вплоть до этого времени считалась более чем достаточной для
объяснения и сохранения этой схемы поведения, теряет свою значи­
тельность (significance) и рассматривается в лучшем случае лишь как
бесполезная рационализация. Например, председательство в каком-
либо комитете имеет символическую значимость лишь в таком обще­
стве, где принято верить в две вещи: что административные функции
каким-то образом возвышают личность над теми, кем она управляет;
и что идеальное общество — демократическое, и те, кто от природы
обладают большими способностями, чем другие, каким-то образом
автоматически оказываются на более высокой ступени администра­
тивной лестницы. Если бы люди наконец почувствовали, что адми­
нистративные функции — не более, чем символические автоматизмы,
то председательство в комитете воспринималось бы лишь как застыв­
ший символ, а та специфическая значимость, которая сейчас ощуща­
ется как исконно присущая ему, стала бы исчезать.
208

Важная область исследования — индивидуальный символизм в
использовании культурных стереотипов. Индивидуальные символиз-
мы часто более значимы, ибо они скрыты от сознания и служат
пружинами реального поведения. Интерес к науке может быть тща­
тельно сублимированным символом бессознательного тяготения к то­
му, с чем считается связанным человек, играющий важную роль в
формировании чьей-то личности (например, сокрушению религии
или, наоборот, к открытию Бога), а эти мощные привязанности в
свою очередь служат символами подавленной ненависти или любви.
Многие филантропические устремления вдохновлены бессознатель­
ным желанием вглядеться в судьбы, которые ты, к твоему удоволь­
ствию, не можешь разделить. Само общество, усовершенствуя свои
жесткие механизмы благотворительной деятельности, не может в каж­
дом случае или даже в подавляющем большинстве случаев подвергать
благотворительный поступок прагматической критике, но должно для
большинства продолжать удовлетворяться организацией благотвори­
тельности как символическим жестом, способствующим облегчению
страданий. Таким образом, индивид и общество, в бесконечном вза­
имном обмене символическими жестами, строят пирамидальную
структуру, называемую цивилизацией. 4Кирпичиков», которые лежат
в основании этой структуры, совсем немного.

Коммуникация
Совершенно очевидно, что для формирования общества, его объеди­
нений и подразделений, а также для обеспечения взаимопонимания меж­
ду его членами необходимы какие-то процессы коммуникации. Хотя мы
часто говорим об обществе как о статичной структуре, определяемой тра­
дицией, однако в более точном смысле это совсем не так: общество пред­
ставляет собой в высшей степени запутанную сеть актов частичного или
полного взаимопонимания между членами организованных объединений
разного размера и сложности — от влюбленной пары или семьи до Лиги
Наций или той постоянно увеличивающейся части человечества, которая
попадает в сферу действия прессы через все ее транснациональные раз­
ветвления. Общество только кажется статичной суммой социальных инс­
титутов: в действительности оно изо дня в день возрождается или твор­
чески воссоздается с помощью определенных актов коммуникативного
характера, имеющих место между его членами. Таким образом, нельзя
говорить о существовании республиканской партии как об отдельной сущ­
ности, а лишь о существовании ее в той степени, в какой ее традиции
постоянно поддерживаются или обогащаются такими простыми актами
коммуникации, как голосование Джона Доу за республиканскую партию
(что представляет собой передачу некоторого типа сообщения) либо фор­
мальная или неформальная встреча нескольких человек в определенном
месте в определенное время, собравшихся с тем, чтобы обменяться мне­
ниями и в конечном счете решить, какие проблемы общенационального
масштаба, реальные или предполагаемые, следует сделать предметом об­
суждения на предстоящем через несколько месяцев собрании членов ре­
спубликанской партии. Республиканская партия как историческая сущ­
ность — всего лишь результат абстракции тысяч и тысяч таких единич­
ных актов коммуникации, которые имеют определенные устойчивые ре­
ферентные свойства, общие для них всех. Если распространить этот при­
мер на любую мыслимую сферу, в которой происходит коммуникация,
мы вскоре убедимся, что любой культурный стереотип и любой единич­
ный акт социального поведения эксплицитно или имплицитно включают
коммуникацию в качестве составной части.
Communication. — In: «Encyclopaedia of the Social Sciences». New York:
Macmillan, 1931, 4, pp. 78-81.
210

Удобно проводить разграничение между некоторыми фундамен­
тальными средствами, или первичными процессами, коммуникатив­
ными по своей природе, и некоторыми вторичными средствами, об­
легчающими процесс коммуникации. Возможно, это разграничение не
столь существенно с психологической точки зрения, однако имеет
большое историческое и социальное значение ввиду того, что фунда­
ментальные процессы являются общими для всего человечества, тогда
как вторичные методы возникают лишь на относительно изощренных
уровнях развития цивилизации. В числе первичных коммуникативных
процессов, имеющих место в обществе, можно назвать следующие:
язык; жестикуляция, в самом широком понимании этого слова; ими­
тация публичного поведения и большая и плохо определенная группа
имплицитных процессов, производных от публичного поведения, ко­
торые довольно условно можно назвать «социальным намеком».
Язык является самым эксплицитным из известных нам видов ком­
муникативного поведения. Здесь нет необходимости давать языку оп­
ределение, укажем лишь, что во всех известных нам случаях язык
состоит из абсолютно полного референциального аппарата фонетиче­
ских символов, способных задавать любой известный социальный ре­
ферент, в том числе все распознаваемые данные из области воспри­
ятия, которыми располагает традиция общества, обслуживаемого дан­
ным языком. Язык — это преимущественно коммуникативный про­
цесс во всех известных нам обществах, и чрезвычайно важно отме­
тить, что, каковы бы ни были недостатки примитивного общества в
плане хультуры, язык этого общества все равно создает аппарат ре­
ференциального символизма, столь же надежный, полный и творче­
ски активный, как и аппарат самых изощренных языков, какие мы
только знаем. Применительно к теории коммуникации это означает,
что методы понимания означающих представителями рода человече­
ского в равной степени надежны, сложны и богаты оттенками в лю­
бом обществе, примитивном или развитом.
Жест — это нечто гораздо большее, чем движения рук и других
видимых и способных двигаться частей тела. Интонация нашей речи
может с таким же успехом обозначать отношения и чувства, как и
сжатые кулаки, взмах руки, пожатие плеч или поднятие бровей. Об­
ласть жестов постоянно взаимодействует с собственно языком, однако
имеется множество фактов психологического и исторического харак­
тера, демонстрирующих наличие тонких и тем не менее твердых гра­
ниц между ними. Приведем лишь один пример: логично построенное
сообщение, передаваемое в языковых (в узком смысле) символах в
устной или письменной форме, может полностью противоречить со­
общению, одновременно передаваемому с помощью системы жестов,
состоящей из движений рук и головы, интонации и дыхательной
символики. Первая система может быть полностью сознательной, вто­
рая полностью бессознательной. Языковая коммуникация в отличие
от жестовой является в большей степени официальной и социально
признанной; таким образом, во многом неосознанные символы жестов
211

можно интуитивно интерпретировать в данном контексте как психо­
логически более значимые, чем реально использованные слова. В
случаях, подобных данному, имеет место конфликт между экспли­
цитной и имплицитной коммуникацией в ходе накопления социаль­
ного опыта индивидуума.
Основное условие консолидации общества — имитация публичного
поведения. Хотя такая коммуникация и не является с точки зрения
исходного намерения коммуникативной, тем не менее она всегда имеет
обратную коммуникативную значимость, поскольку в процессе вклю­
чения в образ жизни общества человек в результате принимает зна­
чения, неразрывно связанные с этим образом жизни. Если, скажем,
человек приучается ходить в церковь, поскольку другие члены сооб­
щества подают ему в этом пример, все это выглядит так, как если
бы было получено сообщение и совершено предписанное этим сооб­
щением действие. Функцией языка является формулировка и логи­
ческое обоснование полного содержания этих неформальных сообще­
ний в ходе накопления социального опыта индивидуума.
Еще менее коммуникативным по характеру, чем публичное пове­
дение и его имитация, является «социальный намек» как сумма новых
актов и новых значений, которые имплицитно порождаются этими
типами социального поведения. Так, определенный метод борьбы с
церковными установлениями в данном обществе, на первый взгляд
противоречащий условным значениям этого общества, может тем не
менее стать полностью социально значимым в результате воздействия
сотен предшествующих актов коммуникации, принадлежащих куль­
туре всей группы в целом. Важность несформулированных и невер-
бализованных сообщений в обществе столь велика, что человек, ин­
туитивно не владеющий ими, вполне может ошибиться в оценке не­
которых типов поведения, даже если он будет прекрасно осведомлен
об их внешней форме и сопровождающих их языковых символах.
Формулирование этих менее явных намерений общества — в значи­
тельной степени задача художника.
Коммуникативные процессы действуют не только в обществе как
некотором целом: они бесконечно разнообразны по форме и значению
для разных типов личностных отношений, иэ которых складывается
общество. Так, фиксированный способ поведения или языковой сим­
вол вовсе не обязательно имеют одинаковую коммуникативную зна­
чимость в пределах семьи, среди членов одной экономической группы
и всей нации в целом. В самом общем виде можно сказать, что чем
уже круг и чем выше уровень понимания, уже достигнутый к данному
моменту, тем более экономным может быть коммуникативный акт.
Всего одно слово, произнесенное в группе близких людей, несмотря
на свою внешнюю неопределенность и неоднозначность, может пред­
ставлять собой гораздо более точное сообщение, чем целые тома тща­
тельно подготовленной корреспонденции, которой обмениваются два
правительства.
212

Имеется, по-видимому, три основных класса методов, направлен­
ных на облегчение первичных коммуникативных процессов в обще­
стве. Их можно обозначить как: языковые преобразования (language
transfers); символизм, возникающий в рамках определенных специ­
альных ситуаций; создание физических условий, благоприятных для
осуществления коммуникативного акта. Самым известным примером
языкового преобразования является письмо. Другой пример — азбука
Морзе. У этой и многих других коммуникативных техник есть одна
общая особенность: несмотря на внешнее несходство этих техник, в
основе их внутренней структуры лежит исходная символическая ор­
ганизация, источником которой является сфера речи. Поэтому с пси­
хологической точки зрения роль таких преобразований заключается
в том, что они распространяют коммуникативный характер речи на
ситуации, в которых по той или иной причине речь оказывается
невозможной.
Для более специфического класса коммуникативных символов по­
словный перевод обратно в речь неосуществим, в речи можно лишь
передать исходный замысел сообщения. К этому классу относятся
такие символические системы, как сигнализация флажками, исполь­
зование сигналов семафора на железной дороге, сигналы горна в
армии и дымовые сигналы. Интересно заметить, что, хотя данные
системы возникли на позднем этапе развития общества, по своей
структуре они совсем не так сложны, как собственно язык. Они
предназначены отчасти для оказания помощи в ситуациях, в которых
ни язык, ни какая-либо форма языкового преобразования оказыва­
ются неприменимыми, отчасти там, где требуется обеспечить автома­
тический характер желательного ответа. Таким образом, поскольку
значения в языке развиты чрезвычайно богато, может оказаться не­
надежным и даже опасным полагаться на язык в тех случаях, когда
ожидается простейший ответ типа «да» или «нет».
Очевидно, что важное значение имеет развитие физических усло­
вий, позволяющих осуществлять коммуникацию. К числу наиболее
показательных примеров принадлежат железная дорога, телеграф, те­
лефон, радио, самолет. Следует заметить, что, например, железная
дорога или радио сами по себе не являются средствами коммуника­
ции, они становятся таковыми лишь вследствие того, что облегчают
представление стимулов, действующих в качестве символов коммуни­
кации или содержащих намеки на коммуникативное значение. Так,
телефон будет бесполезен, если партнер на другом конце провода не
понимает языка того, кто ему звонит. Точно так же с коммуника­
тивной точки зрения абсолютно несущественно, что железная дорога
доставляет меня в некоторое место, если только никакие общие ин­
тересы не связывают меня с обитателями этого места. Игнорирование
этих очевидных фактов привело к тому, что некоторые авторы пре­
увеличивают важность распространения в современном мире таких
изобретений, как железная дорога и телефон.
213

История цивилизации характеризуется постоянным расширением
сферы действия коммуникации. В типичном примитивном обществе
коммуникация ограничена и распространяется на членов племени и
в лучшем случае на небольшое количество окружающих племен, от­
ношения с которыми носят скорее эпизодический, чем постоянный
характер; роль этих соседних племен заключается в том, что они
служат своего рода посредником между значимым психологическим
миром — миром культуры своего племени — и огромным незнакомым
и нереальным миром, лежащим за его пределами. В нашей собствен­
ной современной цивилизации за появлением новой парижской мо­
дели платья быстро следует ряд обязательных событий, в результате
которых та же модель появляется в таких отдаленных местах, как
Берлин, Лондон, Нью-Йорк, Сан-Франциско и Иокогама. Глубинной
причиной столь удивительного изменения в сфере действия и скоро­
сти распространения коммуникации является постепенное распрост­
ранение культурных свойств, иными словами, значимых культурных
реакций. Среди различных типов распространения культурных
свойств огромное значение принадлежит распространению самого язы­
ка. Важное значение имеют, конечно, и вторичные технические сред­
ства, облегчающие осуществление коммуникации.
Увеличение количества средств, расширяющих сферу действия
коммуникации, имеет два важных последствия. Во-первых, увеличи­
вается собственно дальность коммуникации, так что в некотором от­
ношении весь цивилизованный мир с психологической точки зрения
становится эквивалентным примитивному племени. Во-вторых, умень­
шается значение обычной географической близости. Вследствие тех­
нического характера таких изощренных коммуникативных средств,
географически удаленные друг от друга области могут в плане по­
ведения быть в действительности гораздо ближе друг к другу, чем
соседние регионы, которые с исторической точки зрения должны
иметь больший объем общих знаний. Это, естественно, порождает
тенденцию социологической и психологической перекройки карты ми­
ра. Уже в настоящее время можно говорить о том, что удаленные
друг от друга представители «научного мира» образуют социальную
общность вне каких-либо определенных географических границ. Дру­
гой пример: мир городской культуры в Америке довольно резко про­
тивопоставлен миру сельской культуры. Ослабление роли географи­
ческого фактора в социальной организации должно в конце концов
серьезно изменить наше отношение к значению личных связей, со­
циальных классов и даже национальностей.
За облегчение коммуникации приходится платить, так как все
труднее становится удерживать направляемое сообщение в тех гра­
ницах, на которые оно рассчитано. Простой пример, иллюстрирую­
щий эту новую проблему, — нежелательность говорить некоторые
вещи по телефону. Другой пример — незаметно подступающее па­
дение в цене литературных и художественных ценностей благодаря
предвидимому и экономически выгодному «расширению спроса». Все
214

действия, требующие определенной близости для понимания, стано-
вятся затруднительными и поэтому избегаются. Еще неизвестно, не
является ли создание новых препятствий для коммуникации факто­
ром, постоянно регулирующим очевидное расширение публичной ком­
муникации. Опасение быть слишком легко понятым можно во многих
случаях определить как опасение быть понятым слишком многими —
в действительности столь многими, что это может ставить под угрозу
психологическую реальность образа расширенного «я*, противопо­
ставленного «не-я». Однако в целом раздражающим или угрожающим
воспринимается скорее то, что является препятствием для коммуни­
кации. В современном мире наиболее важным из таких препятствий
является, несомненно, огромное разнообразие языков. Громадный
объем энергии, затрачиваемый на осуществление задачи перевода,
обусловливает горячее желание насколько возможно облегчить язы­
ковые трудности. В конце концов представляется фактически неиз­
бежным, что цивилизованный мир примет некоторый язык междуна­
родной коммуникации, например, английский или эсперанто, который
может быть предназначен для собственно денотативных целей.

Диалект
В специальном лингвистическом употреблении термин «диалект»
имеет несколько иные коннотации, чем соответствующее слово в
обычном употреблении. Для лингвиста не существует принципиальной
разницы между «диалектом» и «языком», генетические связи кото*
poro, пусть и отдаленные, с некоторым другим языком могут быть
продемонстрированы. Предпочтительно термин «диалект» употребля­
ется по отношению к форме речи, которая не настолько отличается
от другой формы речи, чтобы их носители не понимали друг друга.
Так, диалектами одного языка можно считать русский и белорусский.
Аналогично эльзасский, швабский и швейцарский немецкий являются
диалектами или группами диалектов единого народного языка. Од­
нако само по себе взаимопонимание между носителями форм речи —
не самый важный критерий, который интересует лингвиста. Гораздо
больше его интересует наличие и степень исторических взаимосвязей,
проявляющихся в речи. С точки зрения лингвиста, венецианский и
сицилийский являются в равной степени диалектами итальянского
языка, хотя с точки зрения взаимопонимания между их носителями,
эти диалекты вполне можно было бы назвать отдельными языками.
Русский, польский, чешский, болгарский и сербский, которые услов­
но считаются отдельными языками из-за наличия соответствующих
национальных образований, в такой же степени являются диалектами
общеславянского языка (или праязыка), в какой венецианский и си­
цилийский — диалектами гипотетического общеитальянского языка.
Если в одно и то же время функционируют явно близкие формы
речи, лингвист никогда не скажет, что одна из них представляет
собой диалект другой, а лишь только то, что они в равной степени
являются диалектами одного общего прототипа, известного или ги­
потетически восстановленного. Когда эти формы расходятся настоль­
ко, что не только становятся взаимонепонимаемыми, но и вообще не
обнаруживают очевидной связи между собой, скорее будет использо­
ваться термин «язык», а не «диалект», однако в принципе различий
между ними нет. Так, в определенном смысле все романские, кельт-
Dlalect. — la: «Encyclopaedia of the Social Sciences». New York: Macmillan,
1931, S, pp. 123-126.
216

ские, германские, славянские языки и все индоарийские языки -- это
просто группы диалектов общеарийского, или общеиндоевропейского,
языка.
Группа диалектов — это всего лишь проявление в социализован-
ноЙ форме универсальной тенденции к индивидуальному варьирова­
нию речи. Эти вариации влияют на фонетическую форму языка, его
формальные характеристики, словарь и такие просодические призна­
ки, как интонация и ударение. Ни один из известных языков (если
только он искусственно не культивировался для ритуальных или ка­
ких-либо других не общепринятых целей), насколько мы знаем, не
устоял против тенденции распада на диалекты, каждый из которых
в конце концов мог приобрести статус отдельного языка. Можно
проводить разграничение между диалектами, образованными в ре­
зультате внутренней дифференциации, и диалектами, обязанными
своим происхождением смене языка. Общество, принимающее язык,
отличный от языка, ранее используемого в данном обществе, неосоз­
нанно вносит в этот новый язык особенности своей собственной фор­
мы речи, достаточно значимые для того, чтобы придать используе­
мому иностранному языку диалектную окраску. Многие лингвисты
отводят важную роль в образовании диалектов воздействию субстрат­
ных языков. Например, считается, что некоторые характерные осо­
бенности и кельтских, и германских языков обязаны своим сущест­
вованием сохранению в них фонетических особенностей доарийских
языков.
В менее техническом или в чисто бытовом употреблении термин
«диалект» имеет несколько иные коннотации. Считается, что челове­
ческая речь делится и стандартизуется на некоторое количество об­
щепризнанных форм, называемых «языками», каждый из которых в
свою очередь имеет ряд менее значимых вариантов, известных под
названием диалектов. Диалект рассматривается как отступление от
стандартной нормы, во многих случаях даже как ее искажение. С
исторической точки зрения такой подход неправомерен, поскольку
подавляющее большинство так называемых диалектов — это просто
регулярно развивавшиеся в разных направлениях более ранние фор­
мы речи, предшествовавшие засвидетельствованным языкам.
Весьма распространенная путаница в данном вопросе в основном
возникает потому, что вопрос о языке рассматривается как произ­
водный от вопроса о той национальности в составе более широкой
культурной и этнической группы, которая с течением времени адап­
тируется и поглощает местные традиции. Язык такой национальности
обычно основан на местном диалекте и распространяется за счет дру­
гих диалектов, которые вначале обладали таким же престижем, что
и ныне культурно более значимый диалект.
Так, например, из огромного количества диалектов, на которых
говорят в Германии, в немецкоязычных кантонах Швейцарии и в
Австрии, лишь очень немногие могут считаться модифицированными
формами верхненемецкого (Hochdeutsch), избранного в процессе
217

культурного развития на роль языка литературы, церкви, театра и
вообще любой культурной деятельности. Диалекты немецкоязычных
народностей восходят непосредственно к древневерхненемецкому язы­
ку раннего средневековья, тому немецкому языку, который уже тогда
был богато представлен в виде диалектов. Современный стандарти­
зованный язык школьного образования возник в истории немецкого
языка сравнительно поздно в результате принятия одного из верх­
несаксонских диалектов в качестве общепризнанного средства офи­
циального общения между немецкоязычными землями. В распрост­
ранении этой формы немецкого языка в качестве признанного стан­
дарта большую роль сыграла Библия Лютера. Однако на то, чтобы
Hochdeutsch приобрел общепризнанную фонетическую форму и стал
рассматриваться в качестве нормализованной формы устного обще­
ния, потребовалось много времени. И по сию пору значительная часть
немцев, включая и образованные слои, двуязычны в том смысле, что
в официальных целях используют стандартный немецкий язык, а в
повседневном общении — местный диалект.
Истории всех других национальных языков Европы и других ча­
стей света в той или иной степени повторяют историю немецкого
языка. По тем или иным причинам культурного характера внутри
языкового сообщества, раздробленного на большое число диалектов,
один из местных диалектов принимается в качестве предпочтительной
или желательной формы речи. Этот принятый всеми местный диалект
становится символом культурных ценностей и распространяется в
ущерб другим местным формам речи. Словарь, форма и в конце
концов произношение становятся все более и более обязательными.
Говорящие на местных диалектах начинают стесняться своих специ­
фических речевых форм, поскольку последние лишены престижной
значимости стандартизованного языка; и в конце концов создается
иллюзия существования основного языка, обслуживающего обширную
область, являющуюся территорией проживания нации или националь­
ности, и множества местных форм речи как некультурных и испор­
ченных вариантов основной нормы. Однако хорошо известно, что эти
отклонения от стандартной нормы с исторической точки зрения го­
раздо более архаичны, чем норма, от которой, как считается, они
отклоняются.
Местные диалекты — это в некотором смысле языки меньшинства,
однако термин «язык меньшинства» следует зарезервировать для со­
вершенно иной формы речи — той, которая используется националь­
ным меньшинством, живущим в составе политически оформленной
нации. Примером такого языка мог бы служить баскский язык, рас­
пространенный на юго-западе Франции и севере Испании, или бре­
тонский язык Бретани. Эти языки не являются ни диалектами фран­
цузского языка, ни диалектами испанского, а представляют собой
исторически совершенно самостоятельные языки, которые в культур­
ном отношении оказались на вторых ролях.
218

Вполне естественно, что не существует жесткой границы между
диалектом и местным вариантом меньшей значимости, таким, напри­
мер, как английский язык Новой Англии в противоположность анг­
лийскому языку среднего Запада. В более старых диалектах связь
со стандартизованной речью несомненно вторична, в то время как
для таких местных вариантов, как американский язык Новой Англии
или американский язык Среднего Запада, стандартный английский
язык, хотя и в расплывчатом виде, все-таки присутствует в сознании
каждого носителя в качестве естественной основы этих вариантов,
которые таким образом психологически (а может быть, и историче­
ски) являются вариантами этой стандартной нормы. Конечно, гово­
рящий на местном диалекте в Швейцарии или йоркширском диалекте
английского языка мог бы выстроить националистическую доктрину
в защиту своего местного диалекта в противоположность принятому
языку культурно значимой группы. Однако будь такая попытка сде­
лана в отношении английского языка американского Среднего Запада,
она выглядела бы крайне странно в силу того, что эта разновидность
английского языка оценивается в лучшем случае как последующее
отклонение от более ранней нормы. Но как это обычно бывает с
социальными явлениями, символическое отношение в таких случаях
важнее, чем объективные исторические факты.
Начиная с момента формирования основных национальных языков
Европы и вплоть до конца средних веков действовало множество
социальных и политических факторов, представляющих собой угрозу
для статуса местных диалектов. По мере того, как усиливалась власть
суверена, возрастал и престиж языка его двора, постепенно проникая
во все возможные сферы официальной жизни. В то время как рим­
ско-католическая и греческая церкви, языки которых использовались
в качестве священных языков церковной службы, мало интересова­
лись проблемой соотношения народной и стандартизованной речи,
протестантские течения, которых в большей степени беспокоила не­
посредственная связь верующих с богом, естественно, подчеркивали
значение народной речи и прилагали усилия для распространения
избранной формы народной речи на все более обширные территории.
Стандартизацию английского и немецкого языков часто связывают с
воздействием Библии Лютера и Библии короля Якова. В более поз­
дний период огромную роль в распространении стандартизованных
форм речи сыграли возросший уровень всеобщего образования и не­
обходимость установления взаимопонимания в деловой сфере.
Однако, несмотря на всевозможные воздействия такого рода, ве­
дущие к стандартизации, местные диалекты, особенно в Европе, на­
стойчиво ей сопротивлялись, проявляя при этом достойную удивления
жизнеспособность. Очевидно, консервативность диалектов не является
исключительно отрицательным фактором, порождающим инерцион­
ность речи и препятствующим проникновению культурного влияния
во все уголки данной местности. В значительной степени консерва­
тивность представляет собой положительный фактор, обусловливаю­
219

щий сопротивление местных диалектов чему-то такому, что смутно
осознается как враждебное. Это легко понять, если взглянуть на язы­
ки и диалекты не как хорошие или плохие по своей внутренней сути
формы речи, а как на символы социальных отношений. До наступ­
ления современной индустриальной эпохи культура в основном но­
сила весьма локальный характер, несмотря на унифицирующее воз­
действие правительства, религии, образования и бизнеса. Культура,
которая постепенно просачивалась из больших городов, воспринима­
лась как нечто чужеродное и поверхностное, несмотря на ее высокую
престижность. Местная речь ассоциировалась с родственными узами
и самыми ранними эмоциональными переживаниями человека. Поэ­
тому изучение стандартизованного языка едва ли представлялось ес­
тественным где-либо, кроме нескольких центров, в которых более
высокая культура казалась вполне уместной. Но даже и там обычно
возникал разрыв между стандартизованным языком образованных
классов и просторечием местных жителей. В результате кокни пси­
хологически так же отдален от стандартного английского языка Ве­
ликобритании, как и диалекты крестьян Йоркшира и Девона. На
европейском континенте, особенно в Германии и Италии, культура,
представленная, например, стандартизованным немецким или стан­
дартизованным итальянским, до недавнего времени представляла со­
бой крайне маломощную психологическую структуру, и официальный
язык такой культуры едва ли мог выполнить задачу адекватной сим­
волизации в высшей степени отличающихся друг от друга народных
культур германоязычных и италоязычных регионов.
Век просвещения (XVIII столетие) был в целом настроен враж­
дебно по отношению к диалектам, а вот следовавший за ним роман­
тизм придал народному языку некий ореол, который, возможно, был
связан с идеализацией местных языков как символов национальной
солидарности и территориальной целостности. Очень немногие писа­
тели XVII—XVIII вв. отнеслись бы серьезно к использованию диа­
лекта в литературном произведении. И лишь позже могли произойти
такие события, как романтическое возрождение нижнешотландского
языка в лирике Роберта Бернса, усилия Фрица Ройтера создать ниж­
ненемецкий (Plattdeutsch) литературный язык, попытка Мистраля
возродить давно утерянную славу провансальского языка. Можно
предположить, что такое возрождение интереса к различиям языков —
не что иное, как преходящий этап в истории современного человека.
А если так, то это тесно связано с ростом национализма в последнее
время. Сомнительно, чтобы такие страны, как Литва, Эстония и Че­
хословакия, могли бы с такой легкостью доказать свое право на
существование, если бы не ощущение, что точно так же, как для
каждой национальности необходим свой язык, каждому <свободному»
языку для выполнения присущей ему миссии необходима своя наци­
ональность и территориальная независимость. По-видимому, лучшим
примером того, что можно было бы назвать лингвистическим роман­
тизмом, является попытка ирландских националистов возродить в
220

активном виде гаэльский язык — такую речевую форму, которая
никогда не подвергалась стандартизации в литературных целях (за
исключением фольклора) и которая глубоко чужда большинству на­
иболее образованных представителей из числа ирландских национа­
листов.
Уважение к местным формам речи, несомненно, получило поддер­
жку со стороны лингвистов-профессионалов с характерной для них
тенденцией рассматривать все языки и диалекты как одинаково важ­
ные в исторической перспективе. Однако очень сомнительно, чтобы
в конце концов языковой локализм смог оказаться победителем. Об­
раз мыслей современных людей становится все более реалистическим
и прагматическим в сфере деятельности и все более концептуальным
и нормативным в сфере мышления. Обе эти тенденции по своей
внутренней сути враждебны языковому локалиэму любого рода и тем
самым, естественно, препятствуют консервативности диалектов. Обя­
зательное обучение, обязательная военная служба, современные сред­
ства связи и урбанизация — вот лишь некоторые наиболее очевидные
факторы, играющие роль в распространении этих тенденций, линг­
вистический аспект которых можно сформулировать в следующем
виде: слова должны либо вести к осуществлению однозначных дей­
ствий со стороны членов всей той группы, которая представляет собой
единую культурную общность, либо, если говорить о мыслительной
сфере, должны ассоциироваться с понятиями все менее и менее ча­
стного характера. И поэтому в конце концов мы можем с полным
основанием рассматривать такие события, как возрождение гаэльского
языка в Ирландии и попытки спасти от культурного вымирания язы­
ки и диалекты меньшинств, как нечто вроде небольших завихрений
в общем могучем потоке стандартизации речи, который начался на
исходе средневековья. В современную эпоху эта проблема является
более сложной, чем в классический или средневековый период, по­
скольку в соответствии с современными представлениями процесс
стандартизации должен протехать в демократической, а не в аристо­
кратической форме.
Сделаем одно замечание относительно социально-психологического
аспекта диалектных форм речи. Как правило, отчетливо выраженные
диалектные особенности расценивались как показатели пониженного
статуса, однако если самосознание местного населения высоко развито
и если значение местной социальной группы для жизни нации в
целом это допускает, то местный диалект может стать символом сво­
его рода извращенной гордости. Именно такое уникальное зрелище
представляют собой примеры нижнешотландского языка как признан­
ного и прекрасно организованного лингвистического механизма и кок­
ни как механизма нежелательного н уродливого. Эти оценки явля­
ются фактами, внешними по отношению к языку, но они имеют столь
же решающее значение в мире культурных символов.
Если человек вырос в сообществе, использующем свой особый
диалект, и впоследствии становится членом другого сообщества с
221

иным типом речи, то возникают некоторые весьма интересные про­
блемы личностного характера, связанные со статусным, или аффек­
тивным, символизмом этих различающихся форм речи. Людей, ко­
торые испытывают внутреннее чувство неуверенности относительно
своей роли в обществе, часто можно обнаружить благодаря тому, что
они неосознанно выдают свою неуверенность, испытывая колебания
при выборе произношения, интонации или подборе слов. Когда под
влиянием эмоционального стресса такие люди бывают отброшены на­
зад к своему прежнему эмоциональному опыту — иными словами,
происходит «регресс* — они, вполне вероятно, могут вновь вернуться
к своей прежней диалектной речи. По-видимому, проблема отношения
человека к различным диалектам и языкам, с которыми ему прихо­
дится иметь дело, чрезвычайно значима, ее значение выходит за рам­
ки анекдотических ситуаций; она представляет собой важнейший ас­
пект более общей проблемы — воздействия на личность нагрузок в
процессе культурных изменений.

Язык
Дар речи и упорядоченного языка характеризует все известные
человеческие общности. Нигде и никогда не было обнаружено ни
одного племени, которое не знало бы языка, и все утверждения про­
тивного — не более как сказки. Не имеют под собой никаких осно­
ваний и рассказы о существовании народов, словарный состав кото­
рых якобы настолько ограничен, что они не могут обойтись без по­
мощи сопроводительных жестов и поэтому не в состоянии общаться
в темноте. Истина заключается в том, что язык является совершен­
ным средством выражения и сообщения у всех известных нам наро­
дов. Из всех аспектов культуры язык, несомненно, первым достиг
высоких форм развития, и присущее ему совершенствование является
обязательной предпосылкой развития культуры в целом.
Существует ряд характеристик, которые применимы ко всем язы­
кам — живым или мертвым, письменным или бесписьменным. Во-
первых, язык в основе своей есть система фонетических символов
для выражения поддающихся передаче мыслей и чувств. Иначе го­
воря, языковые символы являются дифференцированными продукта­
ми голосовой деятельности, сопряженной с гортанью высших млеко­
питающих. Теоретически можно предположить, что нечто подобное
языковой структуре могло бы развиться из жестов или иных движе­
ний тела. Тот факт, что письмо, возникшее уже на высоких ступенях
развития человека, представляет прямую имитацию системы устного
языка, доказывает, что язык как чисто техническое и логическое
изобретение не зависит от употребления артикулированного звука.
Тем не менее, действительная история человека и обилие антрополо­
гических данных с безусловной определенностью свидетельствуют в
пользу того положения, что звуковой язык предшествовал всем дру­
гим видам коммуникативного символизма, которые, как письмо, ис-
Language. — In: «Encyclopaedia of the Social Sciences». New York: Macmillan,
1933, 9, pp. 155-169 (■= SW, pp. 7-32).
Имеется сокращенный перевод этой работы (Сепир Э. Язык. — В кн.:
Зжегинцев В. А. История языкознания XIX—XX вв. в очерках и из*
влечениях. Издание 3-е. Часть 2. М ., 1965), текст которого был частично ис­
пользован переводчиком при подготовке настоящего перевода (с разрешения О .В.
Звегинцевой). — Прим. ред.
223

пользовались в замещающей функции или же, как жест, только со­
провождали речь. Используемый для языковой деятельности речевой
аппарат — одинаков у всех известных нам народов. Он состоит из
гортани с тонко регулируемыми голосовыми связками, носа, языка,
твердого и мягкого нёба, зубов и губ. Хотя первоначальные импуль­
сы, образующие речь, локализуются в гортани, более точная фоне­
тическая артикуляция обусловлена, главным образом, деятельностью
мускулов языка — органа, первичная функция которого не имеет
никакого отношения к производству звуков, но без которого в про­
цессе реальной речевой деятельности было бы невозможно развитие
эмоциональных криков в то, что мы называем языком. Именно в
силу этого обстоятельства речь (speech), да и сам язык (language),
обычно называется «языком» (tongue), то есть именем этого органа.
Таким образом, язык не является простой биологической функцией
даже в отношении простого производства звуков, так как первичные
двигательные навыки гортани должны были подвергнуться чрезвы­
чайно основательной перестройке посредством языковых, лабиальных
и назальных модификаций, прежде чем «орган речи» оказался гото­
вым для работы. Может быть, именно потому, что «орган речи» —
это разбросанный (diffused) и вторичный комплекс разных видов
физиологической активности, не соответствующих первичным функ­
циям соответствующих органов, язык смог освободиться от непосред­
ственной телесной выразительности.
Вместе с тем существенным свойством всех языков является не
только их фонетичность, но также и их «фонематичность». Между
артикуляцией голоса в форме звуковой последовательности, непос­
редственно воспринимаемой как простое ощущение, и сложным струк­
турированием этой звуковой последовательности на такие символиче­
ски значимые единицы, как слова, словосочетания и предложения,
происходят очень интересные процессы фонетического отбора и обоб­
щения, которые легко ускользают из внимания, но которые чрезвы­
чайно важны для развития специфически символического аспекта
языка. Язык это не только последовательность артикулированных
звуков; его значимая структура зависит от бессознательного отбора
фиксированного количества «фонетических позиций» или звуковых
единиц. В каждом конкретном употреблении они подвергаются неко­
торым индивидуальным модификациям. Однако при этом чрезвычай­
но важным является то, что в результате бессознательного отбора
звуков в качестве фонем между различными фонетическими позици­
ями возникают определенные психологические барьеры, так что речь
перестает быть только эмоциональным потоком звуков и превраща­
ется в символически значимое произведение, состоящее из ограни­
ченного количества единиц. Здесь напрашивается прямая аналогия с
теорией музыки. Даже самая замечательная и динамичная симфония
строится из ряда материально различимых музыкальных единиц, или
нот, которые в своей физической реальности наплывают друг на дру­
га и образуют беспрерывный поток звуков, но в эстетическом аспекте
224

строго отграничены друг от друга, так что они могут создавать слож*
ные математические формулы значимых отношений. Фонемы любого
языка в своей основе образуют целостную систему, свойственную дан­
ному языку, и слова этого языка, — если и не всегда в реальном
поведении, то по крайней мере на уровне бессознательной теории, —
должны строиться именно из этих фонем. Языки очень разнообразны
по своей фонематической структуре. Но каковы бы ни были детали
этой структуры, непреложным остается факт, что не существует язы­
ков без четко определенной фонематической системы. Различие меж­
ду звуком и фонемой можно показать на простом английском при­
мере. Если слово matter ‘дело’ произнести нечетко, например, как
во фразе W hat’s the matter? ‘В чем дело?’, звук t, в производство
которого не была вложена энергия, необходимая для выражения его
физических характеристик, может обнаружить стремление перейти в
</. Тем не менее это «фонетическое» d не будет восприниматься как
функциональное d, но только как особый экспрессивный вариант t.
Очевидно, что функциональное отношение между звуком t в слове
matter и его (/-образным вариантом совершенно иное, чем отношение
между t в слове town ‘город’ и d в слове down ‘вниз’. В каждом
языке можно проводить различие между вариантами чисто фонети­
ческими (экспрессивными или неэкспрессивными) и такими, которые
обладают символической функцией фонематического характера.
Во всех известных языках фонемы образуют определенные и ус­
ловные последовательности, которые тотчас узнаются говорящими как
значимые символы, имеющие предметную отнесенность. В англий­
ском, например, сочетание д и о дает слово до ‘идти’, представля­
ющее нерасчленимое единство: значение, закрепленное за этим сим­
волом, нельзя получить из соединения «значений» д и о, взятых по
отдельности. Иначе говоря, хотя функциональными единицами язы­
кового механизма являются фонемы, но истинными единицами языка
как символического образования являются условные сочетания таких
фонем. Размер подобных единиц и законы их организации широко
варьируются в различных языках, а накладываемые на них ограни­
чения образуют фонематический механизм, или «фонологию», дан­
ного языка. Однако теоретические основы звукового символизма ос­
таются одинаковыми для всех языков. Формальное поведение нераз­
ложимого символа также варьируется в широких пределах в различ­
ных языках мира. В качестве такой единицы может выступать или
цельное слово, как в только что приведенном английском примере,
или отдельные значимые элементы, вроде суффикса -ness в слове
goodness. Между значимым и неразложимым словом или компонентом
слова и целостным значением связной речи располагается вся слож­
ная сфера формальных процедур, интуитивно используемых говоря­
щими на данном языке с целью построения из теоретически изоли­
руемых единиц эстетически и функционально полноценных символи­
ческих сочетаний. Эти процедуры образуют грамматику, которую
можно определить как систему формальных механизмов, интуитивно
225

осознаваемых говорящим на данном языке. Видимо, не существует
других типов культурных систем, которые бы так удивительно варь­
ировались и обладали таким обилием деталей, как морфология из­
вестных нам языков. Несмотря на бесконечное разнообразие деталей,
можно утверждать, что все грамматики в равной степени устойчивы.
Один язык может быть более сложным и трудным в грамматическом
отношении, чем другой, но вместе с тем бессмысленно утверждать
(как это иногда делается), что один язык более грамматичен или
формализован, чем другой. Наши попытки рационального осознания
структуры нашего языка способствуют большей сознательности речи
и изучающей ее научной дисциплины, что, конечно, само по себе
интересно с психологической и социальной точек зрения, но это имеет
весьма отдаленное отношение к вопросу о формах в языке.
Помимо этих общих формальных особенностей, язык обладает оп­
ределенными психологическими качествами, делающими его изучение
особенно важным для исследований в области социальных наук. Во-
первых, язык воспринимается как совершенная символическая систе­
ма, использующая абсолютно однородные средства для обозначения
любых объектов и передачи любых значений, на которые способна
данная культура, независимо от того, реализуются ли эти средства
в форме реальных сообщений или же в форме такого идеального
субститута сообщения, как мышление. Содержание всякой культуры
может быть выражено с помощью ее языка, и не существует таких
элементов языкового материала, ни содержательных, ни формальных,
которые не символизировали бы никакого реального значения, каково
бы ни было к этому отношение тех, кто принадлежит к другим куль­
турам. Новый культурный опыт часто делает необходимым расшире­
ние ресурсов языка, но такое расширение никогда не носит характера
произвольного пополнения уже существующих материальных или
формальных ресурсов. Это только дальнейшее применение использу­
емых принципов, и во многих случаях не намного большее, чем
метафорическое расширение значений старых слов. Очень важно ус­
воить, что, как только устанавливается та или иная форма языка,
она может передавать говорящим на данном языке значения, которые
не просто копируют характерные особенности опыта как такового,
но которые в значительной мере должны объясняться как проекция
потенциальных значений на сырой материал опыта. Когда человек,
который за всю свою жизнь видел только одного слона, тем не менее
без всякого колебания говорит о десяти слонах, о миллионах слонов,
о стаде слонов, о слонах, идущих по двое или по трое, о поколении
слонов, — это оказывается возможным потому, что язык обладает
силой расчленять опыт на теоретически разъединимые элементы и
осуществлять постепенный переход потенциальных значений в реаль­
ные, что и позволяет человеческим существам переступать пределы
непосредственно данного индивидуального опыта и приобщаться к
более общепринятому пониманию окружающего мира. Это общепри­
нятое понимание образует культуру, которая не может быть адекватно
226

определена посредством описания лишь тех наиболее характерных
стереотипов общественного поведения, которые доступны непосредст­
венному наблюдению. Язык эвристичен не только в том простом
смысле, который был показан в приведенном элементарном примере,
но и в более широком смысле, в соответствии с которым его формы
предопределяют для нас определенные способы наблюдения и истол­
кования действительности. Это значит, что по мере того как будет
расти наш научный опыт, мы должны будем учиться бороться с
воздействием языка. Предложение The grass waves in the wind 'Трава
колышется под ветром’ {букв, ‘в ветре’) по своей языковой форме
входит в тот же класс эмпирических знаний о пространственных
отношениях (relational dass of experience), что и The man works in
the house ‘Человек работает под крышей’ {букв, ‘в доме’). Ясно, что
язык доказал свою полезность как промежуточный способ решения
проблемы выражения эмпирического опыта, с которым соотносится
это предложение, так как он обеспечил осмысленное употребление
определенных символов для таких логических отношений, как дея­
тельность и локализация. Если мы воспринимаем предложение как
поэтическое и метафорическое, это происходит потому, что другие
более сложные типы опыта с соответствующими им символическими
способами обозначения дают возможность по-новому интерпретиро­
вать эту ситуацию и, например, сказать: The grass is waved by the
wind ‘Трава волнуется ветром’ или The wind causes the grass to wave
'Ветер заставляет траву волноваться’. Самое главное заключается в
том, что, независимо от того, насколько искусными окажутся наши
способы интерпретации действительности, мы никогда не в состоянии
выйти за пределы форм отражения и способа передачи отношений,
предопределенных формами нашей речи. В конечном счете фраза Friction
causes such and such a result ‘Трение приводит к таким-то и таким-то
результатам’ не очень отличается от The grass waves in the wind ‘Трава
колышется под ветром’. Язык в одно и то же время и помогает, и
мешает нам исследовать эмпирический опыт, и детали этих процессов
содействия и противодействия откладываются в тончайших оттенках
значений, формируемых различными культурами.
Следующей психологической характеристикой языка является тот
факт, что, хотя язык может рассматриваться как символическая си­
стема, сообщающая, обозначающая или иным способом замещающая
непосредственный опыт, он в своем конкретном функционировании
не стоит отдельно от непосредственного опыта и не располагается
параллельно ему, но тесно переплетается с ним. Это подтверждается
широко распространенными, особенно среди примитивных народов,
поверьями о физической тождественности или прямом соответствии
слов и вещей, что является основой магических заклинаний. Даже
пребывая на нашем культурном уровне, нередко трудно провести чет­
кое разграничение между объективной реальностью и нашими язы­
ковыми символами, отсылающими к ней; вещи, качества и события
вообще воспринимаются так, как они называются. Для нормального
227

человека всякий опыт, будь он реальным или потенциальным, про­
питан вербализмом. Это объясняет, почему, например, многие люби­
тели природы не чувствуют, что они находятся в реальном контакте
с ней до тех пор, пока они не овладеют названиями многочисленных
цветов и деревьев, как будто первичным миром реальности является
словесный мир, и никто не в состоянии приблизиться к природе,
пока не овладеет терминологией, каким-то магическим образом вы­
ражающей ее. Именно это постоянное взаимодействие между языком
и опытом выводит язык из неприветливого ряда таких чистых и
простых символических систем, как математическая символика или
сигнализация флажками. Это взаимопроникновение языкового сим­
вола и элемента опыта — не только сокровенный ассоциативный
факт, но также и факт, обусловленный конкретной ситуацией. Важно
понять, что язык не только соотносится с опытом или даже форми­
рует, истолковывает и раскрывает его, но что он также замещает
опыт — в том смысле, что в процессах межличностного поведения,
составляющих большую часть нашей повседневной жизни, язык и
деятельность взаимно дополняют друг друга и выполняют работу
друг друга в прочно организованной цепи челночно взаимодейству­
ющих звеньев. Если кто-нибудь говорит мне: «Одолжи мне доллара,
я могу, не говоря ни слова, вручить ему деньги или же дать их со
словами: «Вот, возьми», либо я могу сказать: «У меня нета, или
«Я дам тебе завтраа. Все эти ответы структурно эквивалентны с
точки зрения некоторой более общей схемы поведения. Совершенно
ясно, что если при анализе язык предстает в качестве символической
системы обозначений, то он далеко не сводится к ней, если учесть
ту психологическую роль, которую играет язык в поведенческом про­
цессе. Причина той почти уникальной степени близости к человеку,
благодаря которой язык резко выделяется среди прочих известных
символических явлений, заключается, по-видимому, в том, что он
усваивается в самом раннем возрасте.
Именно потому, что язык начинает изучаться рано и постепенно,
в постоянной связи с особенностями и требованиями конкретной си­
туации, язык, несмотря на свою квазиматематическую форму, редко
выступает в функции чистой системы обозначений. Он стремится
быть таковой только в научной речи, но и в этом случае возникают
серьезные сомнения, что идеал чистых обозначений вообще применим
к языку. Обыденная речь характеризуется непосредственной экспрес­
сивностью, и всегда следует иметь в виду, что чисто формальная
система звуков, слов, грамматических форм, словосочетаний и пред­
ложений, если ее рассматривать исключительно с точки зрения по­
ведения, осложняется намеренной или ненамеренной экспрессивной
символикой. Выбор слов в конкретном контексте может передать не­
что совершенно противоположное тому, что они значат буквально.
Одно и то же внешнее сообщение истолковывается по-разному в за­
висимости от того, какой психологический статус занимает говорящий
с точки зрения его личных отношений, и с учетом того, не воэдей-
228

ствовали ли такие первичные эмоции, как возбуждение, злоба или
страх, на произносимые слова таким образом, что придали им про­
тивоположный смысл. Впрочем, нет оснований опасаться, что экс­
прессивный характер языка может остаться незамеченным. Он на­
столько очевиден, что всегда привлекал к себе внимание. А вот что
часто игнорируется и, кстати говоря, не так-то просто для понимания, —
это то, что квазиматематические схемы (как мы их назвали) языка,
описываемого в грамматиках, хотя и не являются реальными с точки
зрения контекста, обладают тем не менее огромной интуитивной жиз­
ненностью. Эти схемы, никогда на практике не отграничиваемые от
экспрессивных схем, нормальный индивид тем не менее может легко
выделить. То обстоятельство, что большая часть слов или фраз может
почти безгранично варьировать свое значение, свидетельствует о том,
что в языковом поведении сплетаются в необыкновенно сложные ком­
плексы доступные выделению стереотипы двоякого рода. В общих
чертах их можно определить как стереотипы обозначения и стерео­
типы экспрессии.
То, что язык является совершенной системой символизации опыта,
что в конкретном контексте поведения он неотделим от деятельности
и что он является носителем бесчисленных нюансов экспрессивности, —
все это не вызывающие сомнения психологические факты. Но суще­
ствует еще четвертая психологическая особенность, которая более
свойственна языку образованных людей. Она заключается в том, что
системы значимых форм, реализующиеся в языковом поведении, не
всегда нуждаются в речи в прямом смысле этого слова для сохра­
нения своей материальной целостности. В своей основе история пись­
ма — это цепь попыток сформировать независимую символическую
систему на основе графических средств представления; она сопро­
вождалась постепенным осознанием того, что звуковой язык является
более мощной символической системой, чем любая графическая, и
что настоящий прогресс в искусстве письма заключается в отказе от
принципов, из которых оно первоначально исходило. Действующие
системы письма — как алфавитные, так и иные -- представляют
собой фактически более или менее точные способы передачи речи.
Исходная языковая система может сохраняться и в более отдаленных
способах передачи; наилучший пример тому — телеграфный код
Морзе. Интересно, что принцип перевода языка из одной формы в
другую не чужд и бесписьменным народам мира. Во всяком случае,
некоторые из видов сигнализации с помощью барабана или рожка,
употребляемые туземцами Западной Африки, по сути являются сред­
ствами передачи структурной организации речи, часто до мельчайших
фонетических подробностей.
Было сделано много попыток установить происхождение языка,
но большей частью они не выходят за пределы умозрительных мыс­
ленных упражнений. В целом лингвисты утратили интерес к этой
проблеме — и по следующим двум причинам. Во-первых, стало ясно,
что не существует истинно примитивных (в психологическом смысле)
229

языков, что современные исследования в области археологии безгра­
нично далеко отодвинули прошлое человеческой культуры и что по­
этому бесцельно выходить за пределы перспектив, открывающихся
исследованием реально существующих языков. Во-вторых, наше зна­
ние психологии и в особенности символических процессов в целом
не настолько основательно и глубоко, чтобы оказать реальную по­
мощь при решении проблемы происхождения речи. Возможно, про­
блема происхождения языка не относится к числу тех проблем, ко­
торые можно решить средствами одной лингвистики; вполне вероят­
но, она представляет часть более широкой проблемы генезиса сим­
волического поведения и его специализации в области гортани, пер­
воначально выполнявшей только экспрессивные функции. Быть мо­
жет, более пристальное изучение поведения детей в заданных усло­
виях способно будет дать некоторые важные выводы, однако вместе
с тем представляется опасным на основе подобных экспериментов
делать заключения о поведении доисторического человека. Больше
оснований полагать, что активно ведущиеся сегодня исследования по­
ведения высших обезьян помогут нам составить некоторое представ­
ление о генезисе речи.
Наиболее популярными из ранних теорий были теория междомет­
ная и ономатопоэтическая. Первая возводит речь к непроизвольным
крикам экспрессивного характера, а вторая исходит из предположе­
ния, что слова нынешних языков представляют собой условные фор­
мы подражаний природным звукам. Обеим этим теориям свойственны
два роковых изъяна. Хотя действительно и междометные и ономато­
поэтические элементы обнаруживаются в большинстве языков, они,
как правило, относительно несущественны и находятся в некотором
противоречии с более обычной языковой материей. Уже сам тот факт,
что они постоянно создаются заново, свидетельствует о том, что они
скорее относятся непосредственно к экспрессивному пласту речи, ко­
торый пересекает основную плоскость референциальной символики.
Второй недостаток еще более серьезный. Суть проблемы происхож­
дения языка заключается не в попытке установить типы звуковых
элементов, образующих историческое ядро языка. Задача скорее за­
ключается в выяснении того, каким образом голосовые артикуляции
любого вида освободились от своей первоначально экспрессивной зна­
чимости. Все, что в настоящее время можно сказать то этому поводу,
сводится к тому, что, хотя речь как доведенное до совершенства
устройство является чисто человеческим достижением, ее истоки, оче­
видно, восходят к способности высших обезьян решать ряд задач
посредством выведения общих форм или схем из деталей конкретных
ситуаций. Привычка истолковывать некоторые отобранные элементы
ситуации в качестве знаков желанного целого могла постепенно при­
вести первобытного человека к неясному ощущению символизма, а
затем на протяжении длительного времени и по причинам, которые
едва ли удастся отгадать, среди тех элементов опыта, которые чаще
всего истолковывались в символическом смысле, оказалась голосовая
230

деятельность, сама по себе большей частью бесполезная или носящая
вспомогательный характер, но часто сопровождающая значимую де­
ятельность. В соответствии с этой точкой зрения язык представляет
собой не столько прямое развитие звуковой экспрессии, сколько ак­
туализацию (в формах звуковой экспрессии) тенденции овладеть дей­
ствительностью, но не непосредственно манипулируя всякий раз ее
элементами, а методом сведения данных опыта к уже известным фор­
мам. Звуковая экспрессия только внешне схожа с языком. Тенденция
выводить происхождение речи из эмоциональной экспрессии не может
привести к чему-либо приемлемому с точки зрения научной теории,
и поэтому должна быть сделана попытка увидеть в языке постепенно
развившийся продукт особой техники или тенденции, которую можно
назвать символической, и квалифицировать эту относительно несуще­
ственную или неполную часть как указывающую на целое. Таким
образом, язык достиг своего нынешнего состояния не в силу своей
замечательной выразительности, а вопреки ей. Речь как деятельность
есть чудесное слияние двух организующих систем — символической
и экспрессивной; ни одна из них не смогла бы достичь нынешнего
совершенства без воздействия другой.
Трудно с точностью установить функции языка, так как он на­
столько глубоко коренится во всем человеческом поведении, что ос­
тается очень немногое в функциональной стороне нашей сознательной
деятельности, где язык не принимал бы участия. В качестве первич­
ной функции языка обычно называют общение. Нет надобности ос­
паривать это утверждение, если только при этом осознается, что воз­
можно эффективное общение без речевых форм и что язык имеет
самое непосредственное отношение к ситуациям, которые никак нель­
зя отнести к числу коммуникативных. Сказать, что мышление, ко­
торое едва ли возможно в каком-либо разумном смысле без симво­
лической системы, вносимой языком, является такой формой обще­
ния, при которой говорящий или слушающий воплощается в одном
лице, - это значит лишь уклониться от сути дела. Аутическая детская
речь свидетельствует, видимо, о том, что коммуникативный аспект
речи преувеличен. Более правильным представляется утверждение,
что изначально язык является звуковой реализацией тенденции рас­
сматривать явления действительности символически, что именно это
свойство сделало его удобным средством коммуникации и что в ре­
альных обстоятельствах социального взаимодействия он приобрел те
усложненные и утонченные формы, в которых он нам известен ныне.
Помимо очень общих функций, выполняемых языком в сферах мыш­
ления, общения и выражения чувств, можно назвать и некоторые
производные от них функции, которые представляют особый интерес
для исследователей общества.
Язык — мощный фактор социализации, может быть, самый мощ­
ный из существующих. Под этим разумеется не только очевидный
факт, что без языка едва ли возможно серьезное социальное взаи­
модействие, но также и тот факт, что обычная речь выступает в
231

качестве своеобразного потенциального символа социальной солидар­
ности всех говорящих на данном языке. Психологическая значимость
этого обстоятельства далеко не ограничивается ассоциацией конкрет­
ных языков с нациями, политическими единствами или более мел­
кими локальными группами. Между признанным диалектом или це­
лым языком и индивидуализированной речью отдельного человека
обнаруживается некоторый тип языковой общности, которая редко
является предметом рассмотрения лингвистов, но чрезвычайно важна
для социальной психологии. Это разновидность языка, бытующая
среди группы людей, связанных общими интересами. Такими груп­
пами могут быть семья, ученики школы, профессиональный союз,
преступный мир больших городов, члены клуба, дружеской компании
из четырех — пяти человек, прошедших совместно через всю жизнь,
несмотря на различие профессиональных интересов, и тысяча иных
групп самого разнообразного порядка. Каждая из них стремится раз­
вить речевые особенности, выполняющие символическую функцию
выделения данной группы из более обширной группы, в которой
малая группа может целиком раствориться. Полное отсутствие отли­
чительных языковых примет у столь мелких групп смутно ощущается
как недостаток или признак эмоциональной бедности. В пределах
конкретной семьи произнесение в детстве «Дуды* вместо «Джорджи*
может привести к тому, что первая форма утверждается навсегда. И
это домашнее произнесение знакомого имени в применении к данному
лицу превращается в очень важный символ солидарности конкретной
семьи и сохранения чувств, объединяющих ее членов. Постороннему
не легко дается привилегия говорить «Дуды*, если члены семьи чув­
ствуют, что он еще не имеет права преступить порог той степени
фамильярности, которая символизируется употреблением «Джорджи*
или 4Джордж*. И опять-таки никто не скажет trig ‘тригонометрия’
или math ‘математика’, если только он не прошел через столь зна­
комый и выстраданный опыт учебы в школе или в высшем учебном
заведении. Употребление подобных слов сразу же обнаруживает при­
надлежность говорящего к неорганизованной, но тем не менее пси­
хологически реальной группе. Математик-самоучка едва ли употребит
слово math по отношению к науке, которой он занимается, так как
скрытые студенческие нюансы этого слова ничего не говорят ему.
Чрезвычайная важность мельчайших языковых различий для симво­
лизации таких психологически реальных групп, противопоставленных
политически или социологически официальным группам, инстинктив­
но чувствуется большинством людей. «Он говорит, как мы* равно­
значно утверждению «Он один из наших*.
Язык, помимо своей основной функции как средства общения,
выступает в роли социализующего фактора еще в одном важном ас­
пекте. Это установление социального контакта между членами вре­
менно образуемой группы, например во время приема гостей. Важно
не столько то, что при этом говорится, сколько то, что вообще ведется
разговор. В частности, когда между членами данной группы нет глу­
232

бокого культурного взаимопонимания, возникает потребность заме­
нить его легкой болтовней. Это успокаивающее и вносящее уют ка­
чество речи, используемой и тогда, когда, собственно, и сообщить
нечего, напоминает нам о том, что язык представляет собой нечто
большее, чем простая коммуникативная техника. Ничто лучше этого
не демонстрирует того, до какой степени жизнь человека как живо­
тного, возвышенного культурой, находится во власти вербальных суб­
ститутов физического мира.
Роль языка в накоплении культуры и ее историческом наследо­
вании очевидна и очень существенна. Это относится как к высоким
уровням культуры, так и к примитивным ее формам. Большая часть
культурного фонда примитивного общества сохраняется в более или
менее четко определенной языковой форме. Пословицы, лечебные
заклинания, стандартизованные молитвы, народные предания, песни,
родословные — это лишь некоторые из внешних форм, используемых
языком в качестве средств сохранения культуры. Прагматический
идеал образования, стремящийся свести к минимуму влияние стан­
дартизованных знаний и осуществляющий образование человека пу­
тем возможно более непосредственного контакта с окружающей его
действительностью, несомненно, не принимается примитивными на­
родами, которые, как правило, столь же тесно привязаны к слову,
как и сама гуманистическая традиция. Мало других культур, кроме
китайской классической и еврейской раввинской, заходили так дале­
ко, чтобы заставить слово как основную единицу действительности
заменять вещь или индивидуальный опыт. Современная цивилизация
в целом, с ее школами, библиотеками, бесконечными запасами зна­
ний, мнений, фиксированных в словесной форме чувств, немыслима
без языка, обладающего вечностью документа. В целом мы, видимо,
склонны преувеличивать различие между «высокими» и «низкими»
или насыщенными и развивающимися (emergent) культурами, осно­
вываясь на традиционно сохраняемом вербальном авторитете. Види­
мо, действительно существующее огромное различие заключается ско­
рее в различии внешней формы и содержания самой культуры, не­
жели в психологических отношениях, складывающихся между инди­
видом и его культурой.
Несмотря на то что язык действует как социализующая и унифи­
цирующая сила, он в то же время является наиболее мощным и
единственно известным фактором развития индивидуальности. Харак­
терные качества голоса, фонетическая организация речи, быстрота и
относительная четкость произношения, длина и строение предложе­
ний, характер и объем словаря, употребительность наукообразной
лексики, способность слов откликаться на потребности социальной
среды, и в частности ориентация речи на языковые привычки своих
собеседников, — все это многочисленные комплексные показатели,
характеризующие личность. «Действия говорят громче слов», — с
прагматической точки зрения это, может быть, и замечательный афо­
ризм, но он свидетельствует о недостаточном проникновении в при­
233

роду языка. Языковые привычки человека весьма существенны как
бессознательные индикаторы наиболее существенных черт его лично­
сти, и в психологическом отношении народ является более мудрым,
чем этот афоризм, когда волей или неволей уделяет много внимания
психологической значимости языка человека. Обычный человек ни­
когда не довольствуется одним лишь содержанием речи, но очень
чувствителен к скрытому смыслу языкового поведения, хотя этот
скрытый смысл почти не поддается сознательному анализу. В общем
и целом не будет преувеличением сказать, что одна из действительно
важных функций языка заключается в постоянной сигнализации того,
какие психологические места занимают его носители в обществе.
Кроме этого, весьма общего, типа личностного самовыражения или
реализации, следует иметь в виду важную роль, исполняемую языком
как заместительным средством выражения для тех индивидов, кото­
рые испытывают повышенные трудности в приспособлении к среде
с помощью первичных схем действий. Даже в самых примитивных
культурах удачно подобранное слово, по-видимому, является более
мощным средством воздействия, нежели прямой удар. Неблагоразум­
но говорить, что «слова — это только слова» (-«mere words»), ибо
это значит ставить под сомнение важность и, может быть, даже само
существование цивилизации и личности.
Языки мира можно классифицировать на основе структурного или
генетического принципа. Точный структурный анализ сложное дело,
и поэтому не существует еще основанной на нем классификации,
которая учла бы все поражающее многообразие форм. Следует раз­
личать три критерия классификации: относительная степень синтеза
или оформленности (elaboration) слов языка; степень спайки частей
слова друг с другом; и то, в какой мере основные реляционные
понятия языка прямо выражены как таковые. Что касается синтеза,
то языки выстраиваются в ряд от изолирующего типа (где отдельное
слово по сути неразложимо) до типа, представленного многими язы­
ками американских индейцев (где отдельное слово нередко выступает
как функциональный эквивалент предложения со многими конкрет­
ными референциальными отсылками, выражение которых в большин­
стве языков требует употребления нескольких слов). Удобно разли­
чать четыре стадии синтеза: изолирующий тип, слабо синтетический
тип, вполне синтетический тип и полисинтетический тип. Классиче­
ский пример первого типа — китайский язык, в котором слова, не
будучи затронуты ни внутренними изменениями, ни добавлением пре­
фиксальных либо суффиксальных элементов, способны выражать та­
кие понятия, как число, время, наклонение, падежное отношение и
тому подобные. Этот тип языка — по-видимому, один из самых
редких - лучше всего представлен некоторыми языками Восточной
Азии. Кроме китайского, можно привести такие примеры, как сиам­
ский (тайский), современный тибетский, аннамский (вьетнамский) и
кхмерский (камбоджийский). Более старый взгляд, при котором та­
кие языки считались находящимися на самой примитивной стадии
234

языковой эволюции, сегодня может быть отброшен как устаревший.
Весь материал свидетельствует в пользу противоположной гипотезы —
что такие языки представляют собой логический предел аналитиче­
ского развития некогда более синтетических языков, которые вслед­
ствие процесса фонетической дезинтеграции оказались вынуждены за­
ново выражать аналитическими средствами комбинации понятий, пер­
воначально выражавшиеся в пределах единого слова. Слабо синтети­
ческий тип языка лучше всего представлен наиболее известными со­
временными европейскими языками — такими, как английский,
французский, испанский, итальянский, немецкий, голландский и дат­
ский. В таких языках слова в некоторой степени изменяемы, однако
степень оформленности слова весьма умеренна. Например, формы
множественного числа в английском и французском языках относи­
тельно просты, между тем как системы времен и наклонений во всех
языках этого типа склонны в дополнение к более старым синтетиче­
ским способам использовать аналитические. Третья группа языков
представлена такими языками, как арабский и древнейшие индоев­
ропейские языки типа санскрита, латинского и греческого. Все это —
языки с высокой степенью формальной сложности, в которых такие
обобщающие понятия, как род, число, падеж, время и наклонение,
выражаются весьма изощренно и разнообразно. Благодаря богатству
сведений, извлекаемых из формы отдельного слова, предложение
обычно не столь динамично и организованно, сколь в языках двух
первых вышеупомянутых типов. Наконец, в полисинтетических язы­
ках к формальной сложности выражения основных реляционных по­
нятий добавляется способность организовывать несколько логически
отдельных конкретных понятий в некоторое упорядоченное целое в
пределах единого слова. Классическими примерами этого типа могут
служить эскимосский и алгонкинские языки.
С точки зрения механической связности, объединяющей элементы
слова, языки удобно подразделять на четыре типа. Первый из них,
в котором вообще нет такого процесса комбинации, это вышеупомя­
нутый изолирующий тип. Ко второй группе языков принадлежат все
те языки, в которых слово может быть адекватно представлено в
виде механической суммы элементов, каждый из которых имеет свое
более или менее четко установленное значение и каждый из которых
регулярно используется во всех других словах, в которые входит
соответствующее связанное понятие. Это так называемые агглютина­
тивные языки. По-видимому, большинство языков используют агглю­
тинативную технику, преимущество которой состоит в том, что здесь
логическая разложимость сочетается с экономией средств. Алтайские
языки (типичным примером которых может служить турецкий) и
африканские языки банту по форме агглютинативны.
В третьем типе (в так называемых флективных языках) степень
спайки корневого элемента, или основы, слова и модифицирующих
префиксов или суффиксов больше, чем в агглютинативных языках,
так что во многих случаях становится трудно выделить основу и
235

противопоставить ее наращиваемым элементам. Однако более важным
является тот факт, что в этом случае соответствие между языковыми
элементами и обозначаемыми понятиями будет не столь одно-одно-
эначным, как в агглютинативных языках. Например, в латинском
языке понятие множественности выражается многими разными спо­
собами, которые, по-видимому, фонетически мало связаны друг с
другом. Например, конечный гласный или дифтонг в слове equi ‘ло­
шади’, dona ‘дары’, mensae ‘столы’ и конечный гласный и согласный
в слове hostes ‘враги’ — функционально эквивалентные элементы,
распределение которых зависит от чисто формальных и исторических
факторов, логически не существенных. Далее, в глаголе понятие мно­
жественности выражается очень по-разному, например, сочетанием
двух последних согласных в слове amant ‘они любят’. Одно время
было модным оказывать предпочтение «химическим* свойствам флек­
тивных языков типа латинского и греческого в сравнении с чисто
механическими свойствами таких языков, как турецкий. Но эти оцен­
ки сегодня можно отбросить как устаревшие и субъективные. Оче­
видно, они были обусловлены тем, что специалисты, писавшие на
английском, французском и немецком языках, не смогли подняться
выше рационалистического осознания тех языковых структур, с ко­
торыми они были лучше всего знакомы, как находящихся в положе­
нии идеального превосходства.
В качестве ответвления флективных языков может рассматривать­
ся четвертая группа — языки, в которых процессы сращивания, обус­
ловленные действием сложных фонетических законов, в конце концов
привели к созданию моделей внутренней мены (internal change) в
ядерных элементах речи. Такие известные английские примеры, как
слова sing ‘петь’, sang ‘пел’, sung ‘спетый’, song ‘песня’, дают не­
которое представление о характере этих структур, которые могут
быть названы «символистическими* (symbolistic). Можно выделять
такие разновидности внутренней мены, как качественная мена глас­
ных (changes in vocalic quality), мена согласных (changes in
consonants), количественная мена (changes in quantity), различные
виды редупликации и повторов (repetition), акцентная мена (changes
in stress accent) и, наконец (в китайском и во многих африканских
языках), мена высоты тона (changes in pitch). Классическим приме­
ром этого языкового типа может служить арабский язык, в котором,
так же как и в других семитских языках, ядерные значения (nuclear
meanings) выражаются последовательностями согласных, которые, од­
нако, должны сочетаться со значимыми гласными, схемы расположе­
ния которых несут определенные функции, независимые от значений,
передаваемых консонантной решеткой.
Возможно, степень оформленности и способы разложения слова
логически и психологически не столь важны, сколь отбор (selection)
и интерпретация (treatment) основных реляционных понятий как
грамматических. Однако осуществить удовлетворительную понятий­
ную классификацию языков было бы необычайно трудно, ибо поня­
236

тия и классификации идей, выражаемые языковой формой, необы­
чайно разнообразны. Так, в индоевропейских и семитских языках
родовая классификация существительных — основной принцип стро­
ения. Но в большинстве других языков мира этот принцип отсутст­
вует, хотя налицо другие способы классификации существительных.
Время или падеж тоже могут быть формально важны в одном языке —
например, в латинском, но относительно несущественны для грамма­
тики другого языка, хотя логические отношения (logical references),
лежащие в основе таких форм, конечно, должны каким-то образом
обрабатываться механизмами языкового хозяйства — например, пу­
тем использования специальных слов в составе данного предложения.
Может быть, наиболее фундаментальная понятийная основа клас­
сификации — это выражение основных синтаксических отношений
как таковых в противоположность их выражению в обязательном
сочетании с понятиями конкретного характера. Например, в латин­
ском языке понятие подлежащего при некотором сказуемом, строго
говоря, никогда не выражается в чистом виде, ибо нет никакого
отдельного символа, выражающего это отношение. Его невозможно
передать, не зафиксировав одновременно с ним число и род субъекта
данного предложения. Однако существуют языки, в которых синтак­
сические отношения выражаются в чистом виде, без примеси сопут­
ствующих смысловых элементов (implications) нереляционного харак­
тера. Таким образом, можно говорить о чисто реляционных языках
в противоположность смешанно-реляционным. Большинство извест­
ных нам языков принадлежит ко второму типу. Само собой разуме­
ется, такая концептуальная классификация прямо не связана с двумя
вышеупомянутыми типами классификации.
Генетическая классификация языков стремится распределить их
по группам и подгруппам в соответствии с основными направлениями
исторической связи, устанавливаемой либо на основе свидетельства
памятников, либо посредством тщательного сравнения изучаемых язы­
ков. Вследствие всеобъемлющего воздействия постепенных фонетиче­
ских изменений и других причин языки, представляющие первона­
чально не что иное, как диалекты одной и той же формы речи,
разошлись настолько далеко, что истолкование их как результатов
специфического развития общего прототипа представляется отнюдь
не очевидным. В генетическую классификацию языков мира был вло­
жен огромный труд, но многие проблемы все еще ждут своего ис­
следования и разрешения. В настоящее время с определенностью из­
вестно, что существует некоторое количество больших языковых
групп, или, как их еще называют, семейств, члены которых можно,
говоря в общих чертах, рассматривать как прямые потомки языков,
поддающихся теоретической реконструкции в своих основных фоне­
тических и структурных чертах. Впрочем, ясно, что языки могут и
настолько разойтись, что сохраняют очень незначительные следы пер­
воначальных родственных связей. Поэтому весьма рискованно было
бы полагать, что данные языки не являются разошедшимися членами
237

единой генетической группы только на том основании, что мы рас­
полагаем негативными свидетельствами. Единственным правомерным
различием является различие между языками, известными как исто­
рически родственные, и языками, об историческом родстве которых
нет данных. Заведомо родственные языки недопустимо противопо­
ставлять заведомо неродственным.
В силу того факта, что языки отличаются друг от друга в разной
степени, а также ввиду существенного воздействия культурной диф­
фузии, приведшей к тому, что намеренно насаждаемые языки, такие,
как арабский, латинский и английский, распространились по большей
части земного шара за счет других языков, — в силу этого сложились
весьма разнообразные условия в отношении распространения языко­
вых семейств. Например, в Европе в настоящее время превалируют
две языковых семьи — индоевропейские языки и угро-финские язы­
ки. Баскский язык Южной Франции и Северной Испании является
пережитком иной и, по-видимому, изолированной группы. С другой
стороны, в аборигенной Америке языковая дифференциация носит
крайний характер; здесь можно обнаружить большое количество по
существу неродственных языковых семей. Некоторые из них занима­
ют очень небольшое пространство, но другие, как алгонкинские и
атабаскские языки Северной Америки, распространились по огромной
территории. Методика установления языковых семей и определения
характера отношений между языками, входящими в эти семьи, слиш­
ком сложна, чтобы заниматься ею здесь. Достаточно сказать, что
случайное сравнение слов не может дать никаких результатов. Опыт
показывает, что между языками той или иной группы должны су­
ществовать строгие фонетические отношения, а что касается основных
морфологических черт, то они сохраняются в течение достаточно дол­
гого периода времени. Так, современный литовский язык по своей
структуре, лексике и в значительной степени по своей фонематиче­
ской структуре (phonemic pattern) очень приближается к языку, ко­
торый считается прототипом всех индоевропейских языков в целом.
Несмотря на то что структурная классификация теоретически не
имеет отношения к генетической и что языки способны оказывать
друг на друга влияние не только в области фонетики и словаря, но
также в известной степени и в структурном отношении, языки одной
генетической группы довольно редко обнаруживают несопоставимые
структуры. Так, даже английский, наименее консервативный из ин­
доевропейских языков, имеет значительное количество общих струк­
турных черт с таким отдаленным по времени языком, как санскрит,
в противоположность, например, отсутствию таких сходств с баскским
или финским. Или: как бы ни различались айсорский, современный
арабский и семитские языки Абиссинии, они обнаруживают много­
численные сходные черты в фонетике, лексике и в структуре, которые
резко отделяют их, например, от турецкого языка или африканских
языков в верховьях Нила.
238

Причины языковых изменений, включающие много чрезвычайно
сложных психологических и социологических процессов, еще не по­
лучили удовлетворительного объяснения, однако существует некото­
рое количество общих явлений, наличествующих достаточно явствен­
но. Исконные изменения могут, в практических целях, отделяться от
изменений, обусловленных контактами с другими языковыми общно­
стями. Вообще говоря, между этими двумя группами изменений мо­
жет и не существовать четкой демаркационной линии, так как язык
каждого индивида представляет собой особое психологическое един­
ство, вследствие чего все исконные изменения в конечном счете могут
рассматриваться как особенно далекие или утонченные формы изме­
нений, обусловленных контактами. Но это различие имеет, однако,
большое практическое значение, тем более что среди антропологов и
социологов существует тенденция обращаться со всеми языковыми
изменениями как с изменениями, возникшими под влиянием внешних
этнических и культурных воздействий. Огромное количество иссле­
дований по истории конкретных языков и языковых групп очень
ясно показывает, что наиболее мощными дифференцирующими фак­
торами являются не внешние влияния, как они обычно понимаются,
а скорее очень медленные, но могущественные неосознаваемые изме­
нения в одном и том же направлении, которые заложены в фонема­
тических системах и морфологии самих языков. Эти «тенденции»
развития в значительной степени обусловлены неосознаваемым чув­
ством формы и становятся неизбежными из-за неспособности челове­
ческих существ реализовать идеальные модели раз и навсегда уста­
новленным образом.
Языковые изменения подразделяются на фонетические изменения,
изменения формы и изменения в словаре. По-видимому, важнейший
и наименее доступный прямому наблюдению тип — это фонетические
изменения. Факторы, способствующие фонетическим изменениям, ве­
роятно, очень сложны и, несомненно, включают действие скрытых
символизмов, определяющих взаимоотношения разных возрастных
групп. Однако не все фонетические изменения могут быть объяснены
в терминах социального символизма. Представляется, что многие из
них связаны с действием бессознательных стремлений к экономии
усилий при произнесении звуков или звукосочетаний. Самая порази­
тельная черта внутренних фонетических изменений — это высокая
степень их регулярности. Именно эта регулярность, чем бы она ни
была вызвана в конечном счете, в большей мере, чем какой-либо
другой отдельный фактор, обеспечивает завидную степень точности,
достигнутую лингвистикой как исторической дисциплиной. Изменения
грамматической формы нередко отдую т по пятам за разрушитель­
ными фонетическими изменениями. Во многих случаях можно уви­
деть, как нерегулярности, вызванные дезинтегрирующим воздействи­
ем фонетических изменений, «разутюживаются» аналогическим рас­
пространением более регулярных форм. Суммарный результат этих
корректировочных изменений ощутимо видоизменяет многие детали
239

языковой структуры — нередко даже ее основные характеристики.
Изменения в лексике вызываются весьма разнообразными причинами,
большинство которых носит культурный (а не чисто языковой) ха­
рактер. Например, слишком частое употребление слова может пре­
вратить его в избитое общее место, так что возникает необходимость
заменить его новым словом. С другой стороны, изменение установки
может сделать некоторые слова со свойственными им традиционными
оттенками значения неприемлемыми для более молодого поколения,
так что они склонны устаревать. Возможно, важнейший источник
изменений словарного состава — создание новых слов по аналогии
с несколькими конкретными словами.
Из языковых изменений, связанных с более очевидными типами
контакта, наиболее важную роль в истории языка сыграло «заимст­
вование» слов через языковые границы. Это заимствование, естест­
венно, идет рука об руку с взаимопроникновением культур. Анализ
происхождения слов некоторого языка нередко представляет собой
убедительное свидетельство того, каково было направление культур­
ного влияния. Например, наша английская лексика весьма сильно
расслоена в культурном отношении. Различные пласты заимствований
из античной латыни, средневекового французского, латыни и грече­
ского гуманистов эпохи Возрождения и современного французского
служат довольно точным средством измерения времени, масштаба и
характера различных иностранных культурных влияний, которые
способствовали формированию английской цивилизации. Знаменате­
лен с исторической точки зрения факт отсутствия немецких заимст­
вований в английском языке вплоть до самого последнего времени
(при том, что в эпоху Возрождения и позднее было заимствовано
множество итальянских слов). Проникновение культурно значимых
слов, обозначающих понятия, относящиеся к искусству, литературе,
церкви, военному делу, спорту, бизнесу, содействовало росту межна­
циональной лексики, призванной преодолеть эффект изоляции, вы­
званный тем, что и сегодня в мире говорят на многих языках. Такие
заимствования были многосторонними, но число действительно важ­
ных языков-источников удивительно невелико. Наиболее значитель­
ные среди них — китайский, заимствованиями из которого пронизана
лексика корейского, японского и вьетнамского языков; санскрит, воз­
действие которого на культурную лексику Центральной Азии, Индии
и Индокитая было огромно; арабский, греческий, латинский и фран­
цузский. Английский, испанский и итальянский также имели большое
значение как источники культурных заимствований, но их воздейст­
вие на другие языки представляется не столь сильным. Культурное
воздействие языка не всегда прямо пропорционально его собственной
литературной значимости и месту, занимаемому в мировой культуре
его носителями. К примеру, древнееврейский, будучи языком, пере­
дающим чрезвычайно значимую культурную традицию, не оказал
столь значительного влияния на другие языки Азии, как арамейский,
один из родственных ему семитских языков.
240

Фонетическое влияние иностранного языка может быть весьма зна­
чительно, и есть веские основания утверждать, что диалектные осо­
бенности часто возникают как результат бессознательного переноса
фонетических навыков языка, воспринятого в детстве, на язык, вы­
ученный позднее. Независимо от этих изменений, происходящих в
речи, можно отметить тот замечательный факт, что характерные фо­
нетические особенности имеют тенденцию к распространению на об­
ширных территориях, вне зависимости от лексики и строя языков,
вовлеченных в этот процесс. Один из самых поразительных примеров
подобного распространения можно обнаружить среди индейских язы­
ков Тихоокеанского побережья Калифорнии, Орегона, Вашингтона,
Британской Колумбии и южной Аляски. Здесь имеется много языков,
принадлежащих, насколько мы можем судить, к генетически не род­
ственным группам, но имеющих много общих важных и характерных
фонетических особенностей. Сходным образом распределены одни и
те же фонетические особенности одновременно в славянских и не
родственных им угро-финских языках. Подобные процессы фонети­
ческой диффузии возникают потому, что двуязычные носители бес­
сознательно способствуют переносу фонетических особенностей через
обширные территории. Человек на первобытной стадии развития су­
ществует не замкнуто, и двуязычие, возможно, играет столь же важ­
ную роль в общении различных групп на этом этапе, как и на более
развитых.
Существуют разные мнения относительно чисто морфологического
воздействия одного языка на другой в противоположность более
внешним фонетическому и лексическому влияниям. Несомненно, эти
влияния следует принимать во внимание, но нельзя преувеличивать
их значение. К примеру, несмотря на то, что семитские и индоевро­
пейские языки столетиями находились в контакте, мы не знаем ни
одного языка, в строении которого соединились бы черты этих язы­
ковых групп. Точно так же и в японском, изобилующем лексическими
заимствованиями из китайского, нельзя найти никаких следов влия­
ния структуры китайского языка.
Один из видов воздействия, не являющийся ни собственно лек­
сическим, ни формально-языковым в обычном смысле слова, до сих
пор привлекал к себе недостаточно внимания: это воздействие семан­
тической модели (meaning pattern). Для современной европейской
культуры примечательно, например, то, что конкретные выражения,
служащие для передачи определенных идей, могут чрезвычайно раз­
личаться от языка к языку, но объемы их значений стремятся к
уподоблению, так что лексика одного языка во многом представляет
собой психологический и культурный перевод лексики другого. Про­
стой пример такого рода — перевод выражений типа Your Excellency
‘Ваше превосходительство’ эквивалентными, но этимологически не
родственными выражениями в русском языке. Другой пример подо­
бного рода — любопытный параллелизм терминов родства в англий­
ском, французском и немецком языках. Такие термины родства, как
241

mother-in-law 'теща, свекровь’, belle-mère ‘теща, свекровь’ и
Schwiegermutter ‘теща, свекровь’, не эквивалентны, строго говоря,
ни этимологически, ни по своему буквальному значению, но постро­
ены они совершенно одинаковым образом. Так, mother-in-law ‘теща,
свекровь’ и father-in-law ‘тесть, свекор’ соответствуют в системе тер­
минов родства выражениям belle-mère ‘теща, свекровь’ и beau-père
‘тесть, свекор’, а также Schwiegermutter ‘теща, свекровь’ и
Schwiegervater. Эти выражения ясно показывают диффузное распро­
странение лексической модели, которая, возможно, выражает, в свою
очередь, растущее ощущение равнозначности родства по крови и родства
по браку.
Важность языка в целом для определения, выражения и передачи
культуры не подлежит сомнению. Роль языковых элементов — их
формы и содержания — в более глубоком познании культуры также
ясна. Из этого, однако, не следует, что между формой языка и фор­
мой обслуживаемой им культуры существует простое соответствие.
Тенденция рассматривать языковые категории как непосредственное
выражение внешних культурных черт, ставшая модной среди неко­
торых социологов и антропологов, не подтверждается фактами. Не
существует никакой общей корреляции между культурным типом и
языковой структурой. Изолирующий, агглютинативный или флектив­
ный строй языка возможен на любом уровне цивилизации. Точно так
же отсутствие или наличие в каком-либо языке, например, грамма­
тического рода не имеет никакого отношения к пониманию социаль­
ной организации, религии или фольклора соответствующего народа.
Если бы такой параллелизм существовал, как это иногда полагают,
было бы невозможно понять быстроту, с которой распространяется
культура, несмотря на наличие глубоких языковых различий между
заимствующим и дающим народами.
Иными словами, культурное значение языковой формы лежит ско­
рее в подоснове, чем на поверхности определенных культурных сте­
реотипов. Как свидетельствуют факты, очень редко удается устано­
вить, каким образом та или иная культурная черта оказала влияние
на базовую структуру языка. До известной степени такое отсутствие
соответствия может быть обусловлено тем обстоятельством, что язы­
ковые изменения протекают иными темпами, чем большинство куль­
турных изменений, происходящих обычно с большей скоростью. Если
не говорить об отступлении перед другими языками, занимающими
его место, языковое образование, главным образом благодаря своему
бессознательному характеру, сохраняет независимое положение и не
позволяет своим основным формальным категориям поддаваться серь­
езным влияниям со стороны меняющихся культурных потребностей.
Если бы формы культуры и языка даже и находились в полном
соответствии друг с другом, природа процессов, содействующих язы­
ковым и культурным изменениям, быстро нарушила бы это соответ­
ствие. Это фактически и имеет место. Логически необъяснимо, почему
мужской, женский и средний роды в немецком и русском языках
242

сохраняют свое существование в современном мире, но всякая наме­
ренная попытка уничтожить эти необязательные роды была бы бес­
плодной, так как обычный носитель языка фактически и не ощущает
здесь каких-либо несуразностей, усматриваемых логиками,
Другое дело, если мы перейдем от общих форм к элементам со­
держания языка. Лексика — очень чувствительный показатель куль­
туры народа, и изменение значений, утеря старых слов, создание
или заимствование новых — все это зависит от истории самой куль­
туры. Языки очень неоднородны по характеру своей лексики. Раз­
личия, которые кажутся нам неизбежными, могут полностью игно­
рироваться языками, отражающими совершенно иной тип культуры,
а эти последние в свою очередь могут проводить различия, непонят­
ные для нас.
Подобные лексические различия выходят далеко за пределы имен
культурных объектов, таких, как наконечник стрелы, кольчуга или
канонерка. Они в такой же степени характерны и для ментальной
области. В некоторых языках, например, очень трудно выразить раз­
ницу, которую мы чувствуем между to kill ‘убить’и to murder ‘со­
вершить убийство’, по той простой причине, что правовые нормы,
определяющие наше употребление этих слов, не представляются ес­
тественными для всех обществ. Абстрактные термины, которые столь
необходимы для нашего мышления, редко встречаются в языках на­
родов, формулирующих нормы своего поведения более прагматиче­
ски. С другой стороны, наличие или отсутствие абстрактных имен
может быть связано с особенностями формальной организации языка.
Существует большое количество «примитивных» языков, структура
которых позволяет с легкостью создавать и использовать абстрактные
имена действия и качества.
Существуют и иные, более специальные, языковые стереотипы,
представляющие особый интерес для социологов. Один из них за­
ключается в наложении табу на определенные слова и имена собст­
венные. Например, очень широко распространенным обычаем среди
примитивных народов является табу, которое накладывается не толь­
ко на употребление имени недавно умершего человека, но и на любое
слово, которое ощущается говорящими как этимологически связанное
с этим именем. Это приводит к тому, что соответствующие понятия
выражаются описательно или же необходимые термины заимствуются
из соседних диалектов. Иногда определенные имена или слова явля­
ются особо священными и поэтому могут произноситься только в
особых условиях, в соответствии с чем возникают чрезвычайно стран­
ные модели поведения, направленные на то, чтобы воспрепятствовать
использованию таких запрещенных слов. Примером является обычай
евреев произносить имя бога не как Я гее или Иегова, но как Адонай
‘мой господь'. Такие обычаи кажутся нам странными, но не менее
странным для многих примитивных народов может показаться наше
стремление всячески избегать произнесения «неприличных» слов в
нормальных социальных ситуациях.
243

Другим видом особых языковых явлений является употребление
эзотерических выражений, как, например, паролей или специальной
терминологии, используемой при различных церемониях. У эскимо*
сов, например, знахари употребляют особую лексику, непонятную
для тех, кто не является членом их «гильдии». Специальные диа­
лектные формы или иные особые языковые стереотипы широко при­
меняются примитивными народами в текстах их песен. В некоторых
случаях, как в Меланезии, на тексты песен оказывают влияние со­
седние диалекты. Подобные явления представляют забавную анало­
гию с нашим обычаем петь песни скорее по-итальянски, по-француз­
ски или по-немецки, чем по-английски, и очень возможно, что исто­
рические процессы, приведшие к параллельным обычаям, обладают
схожей природой. Можно упомянуть еще и о воровских жаргонах и
детских тайных языках. Это приводит нас к специальным жестовым
языкам, многие из которых непосредственно основываются на звуко­
вой или письменной речи. Они, видимо, существуют на всех уровнях
культуры. Язык жестов равнинных индейцев Северной Америки воз­
ник в результате потребности в средстве общения для племен, гово­
рящих на взаимно непонятных языках. В рамках христианской ре­
лигии можно отметить возникновение языка жестов у монахов, дав­
ших обет молчания.
Не только язык или лексика, но даже и внешние формы его
письменной фиксации могут приобретать значение символов сенти­
ментального или социального различия. Так, хорватский и сербский
представляют в общем один и тот же язык, но они используют разные
письменные формы: первый употребляет латинские буквы, а второй —
кириллицу греческой православной церкви. Это внешнее различие,
связанное с религиозными различиями, обладает важной функцией
препятствовать народам, говорящим на близких языках или диалек­
тах, но в силу причин эмоционального характера не желающим об­
разовать более крупное единство, осознать, насколько они на самом
деле близки.
Отношение языка к национализму и интернационализму представ­
ляет ряд интересных социологических проблем. Антропология про­
водит строгое различие между этническими образованиями, основан­
ными на единстве расы, на единстве культуры и на единстве языка.
Выясняется, что они не обязательно должны совпадать, да они и
фактически редко совпадают. Всяческое подчеркивание национализ­
ма, характерное для нашего времени, привело к тому, что вопрос о
символическом значении расы и языка приобрел новое значение, и
что бы ученые ни говорили, обычный человек склонен видеть в куль­
туре, языке и расе только различные аспекты единого социального
образования, отождествляемого обычно с такими политическими еди­
ницами, как Англия, Франция, Германия и т.д. Указать, как это с
легкостью делают антропологи, что культурные единства и нацио­
нальные образования перекрывают группировку по языкам и расам,
еще не значит для социологов разрешить эту проблему, так как они
244

чувствуют, что понятие нации или национальности для человека, не
рассматривающего их аналитически, включает в себя — обоснованно
или необоснованно — понятие как расы, так и языка. С этой точки
зрения действительно представляется безразличным, подтверждают
ли история и антропология популярные представления о тождествен­
ности национальности, языка и расы или нет. Важнее то обстоятель­
ство, что каждый конкретный язык стремится превратиться в надле­
жащее выражение национального самосознания и что, невзирая на
все противодействие специалистов по физической антропологии, такая
группа будет создавать для себя самой некоторую расу, которой при­
дется приписать мистическую способность создания двуединства неко­
торого языка и некоторой культуры, выражающего ее психические осо­
бенности.
Что же касается языка и расы, то в прошлом большинство чело­
веческих рас действительно отграничивалось друг от друга благодаря
значительным языковым различиям. Но этому обстоятельству, одна­
ко, не следует придавать большого значения, тах как языковая диф­
ференциация в пределах одной расы столь же значительна, как и
та, которая может быть обнаружена по разные стороны расовых гра­
ниц, хотя эти два вида дифференциации никоим образом не соответ­
ствуют границам более дробных расовых единств. Даже важнейшие
расовые образования не всегда четко разделяются языками. Это, в
частности, имеет место в случае с малайо-полинезийскими языками,
на которых говорят народы, в расовом отношении столь же различ­
ные, как малайцы, полинезийцы и темнокожие меланезийцы. Ни один
из великих языков современности не следует за расовыми делениями.
На французском, например, говорит чрезвычайно смешанное населе­
ние, куда входит северный тип на севере Франции, альпийский —
в центре и средиземноморский — на юге, причем все эти расовые
подгруппы свободно расселяются и в других частях Европы.
Хотя языковые различия всегда были важными символами разли­
чий в культуре, однако лишь в последнее время, с его чрезмерным
развитием идеала суверенной нации и вытекающим отсюда стремле­
нием обнаруживать языковые символы, служащие этому идеалу су­
веренности, языковые различия стали факторами, способствующими
антагонизму. В Древнем Риме и во всей средневековой Европе было
множество различий в культуре, параллельных языковым различиям.
Политический статус римского гражданина или факт принадлежности
к римско-католической церкви как символ места, занимаемого инди­
видом в обществе, имел гораздо большее значение, чем тот язык или
диалект, на котором он говорил. Вероятно, столь же некорректно
было бы утверждать, что языковые различия виноваты в националь­
ном антагонизме. Представляется значительно более разумным пред­
положить, что политическая и государственная единица, будучи уже
единожды образована, использует господствующий язык как символ
своей идентичности, откуда постепенно и возникает специфически
245

современное ощущение, что всякий язык как таковой должен быть
выражением четко определенной национальной принадлежности.
В прежнее время, по-видимому, почти не делалось систематиче­
ских попыток навязать язык народа-победителя подчиненному наро­
ду, хотя в результате процессов, связанных с распространением куль­
туры, нередко случалось, что такой язык завоевателя постепенно пе­
ренимался порабощенным населением. Об этом свидетельствует рас­
пространение романских языков и современных арабских диалектов.
С другой стороны, видимо, столь же часто группа завоевателей ока­
зывалась культурно и лингвистически поглощенной, а ее собственный
язык — исчезал, не угрожая непременно привилегированному поло­
жению самой этой группы. Так, в Китае иностранные династии всегда
подчинялись более высокой культуре китайцев и перенимали их язык.
Таким же образом индийские мусульмане-могулы, оставаясь верными
своей религии, сделали один из индийских диалектов крупным ли­
тературным языком мусульманской Индии — хиндустани. Однознач­
но репрессивное отношение к языкам и диалектам подчиненных на­
родов, как кажется, характерно только для политического курса ев­
ропейских стран в относительно недавнее время. Попытка царской
России уничтожить польский язык, запретив его преподавание в шко­
лах, и столь же репрессивная политика современной Италии, пыта­
ющейся уничтожить немецкий язык на территории, недавно отторг­
нутой у Австрии, — яркие примеры усиленного подчеркивания роли
языка хак символа политической лояльности в современном мире.
Чтобы противостоять этим репрессивным мерам, национальные
меньшинства часто стремятся поднять свой язык до положения пол­
ностью общепризнанного средства выражения культурных и художе­
ственных ценностей. Многие из этих возрожденных или полуискус-
ственных языков вошли в употребление на волне сопротивления по­
литической или культурной враждебности. Таковы гаэльский язык в
Ирландии, литовский язык в недавно созданной республике, иврит
сионистов. Другие языки такого рода вошли в употребление более
мирно, вследствие живого интереса к местной культуре. Таковы со­
временный провансальский язык на юге Франции, нижненемецкий в
северной Германии, фризский язык и норвежский лансмол. Остается
весьма неясным, смогут ли в перспективе иметь успех эти постоянные
попытки создать настоящие культурные языки на базе местных ди­
алектов, которые уже давно потеряли былую литературную значи­
мость. Неспособность современного провансальского удерживать свои
позиции и весьма сомнительный успех гаэльского языка заставляют
полагать, что вслед за нынешней тенденцией воскрешать малые языки
придет новая нивелировка речи, более удобно выражающая посте­
пенно растущую интернационализацию.
Логическая необходимость в международном языке в наше время
приходит в странное противоречие с тем безразличием и даже враж­
дебностью, с которой большинство людей относится к самой возмож­
ности его существования. Предпринимавшиеся попытки решения этой
246

проблемы, из которых практически наиболее успешным было, веро­
ятно, создание эсперанто, затронули лишь небольшой процент людей,
чей интерес к международным делам и запросы, возможно, и привели
к желанию иметь простое и стандартизованное средство международ­
ного общения, по крайней мере, для определенных целей. В то же
время в малых европейских странах, таких, как Чехословакия, успех
эсперанто был умеренным, и ясно почему.
Сопротивление международному языку мало обосновано как с точ­
ки зрения логики, так и с точки зрения психологии. Предполагаемая
искусственность такого языка, как эсперанто или любых других пред­
лагавшихся эквивалентных ему языков, нелепо раздута, ибо на самом
деле в этих языках нет практически ничего такого, что бы не было
взято из общего фонда слов и форм, развившихся в европейских
языках. Такой международный язык, конечно, может иметь лишь
статус вторичной формы речи, предназначенной для строго ограни­
ченных целей. С этой точки зрения изучение искусственного между­
народного языка представляет не более трудную психологическую
проблему, чем изучение любого другого языка, который усваивается
во взрослом состоянии по книгам с сознательным применением грам­
матических правил. Отсутствие интереса к проблеме международного
языка, несмотря на настоятельную нужду в нем, — блестящий пример
того, сколь мало общего с усвоением языковых навыков имеет логи­
ческая или интеллектуальная необходимость. Приобретение даже са­
мого поверхностного знания иностранного языка можно до некоторой
степени уподобить отождествлению с народом или культурой. Чисто
инструментальная ценность такого знания нередко равна нулю.
Недостаток любого сознательно конструируемого международного
языка состоит в том, что такой язык не ощущается как представитель
отдельного народа или культуры. Поэтому его изучение имеет крайне
невысокую символическую значимость для взрослого человека, за­
крывающего глаза на то, что такой язык, по необходимости легкий
и регулярный, помог бы разом решить многие его трудности в обу­
чении и повседневной жизни. Лишь будущее покажет, смогут ли
логические достоинства и теоретическая необходимость международ­
ного языка преодолеть преимущественно символическое сопротивле­
ние, с которым он вынужден сталкиваться. По крайней мере, в любом
случае понятно, что один из великих национальных языков — таких,
как английский, испанский или русский, — при надлежащем ходе
вещей может оказаться de facto международным языком без какой-
либо сознательной попытки придать ему этот статус.

Грамматист и его язык
Человек нормального склада ума склонен пренебрежительно отно­
ситься к занятиям лингвистикой, пребывая в убеждении, что нет
ничего более бесполезного. Столь малая полезность, которую он ус­
матривает в этих занятиях, связана исключительно с возможностями
их применения. В самом деле, рассуждает неспециалист, французский
язык стоит изучать потому, что существуют французские книги, ко­
торые заслуживают прочтения. Древнегреческий язык если и стоит
изучения, то потому, что на этом любопытном и ныне мертвом языке
написано некоторое количество пьес и стихов, до сих пор обладающих
могущественной властью над нашими сердцами. Что же касается про­
чих языков, то для них существуют прекрасные переводы на анг­
лийский.
Ныне стало общеизвестным фактом, что лингвист вовсе не обяза­
тельно испытывает глубокий интерес к тем вечным ценностям, кото­
рые язык нам подарил. Он обращается с языком во многом так же,
как зоолог обращается с собакой. Зоолог тщательно исследует собаку',
он может расчленять собаку для более скрупулезного исследования
этого животного; наконец, обнаруживая сходства между собакой и
ее близкими сородичами, волком и лисицей, и различия между со­
бакой и ее более далекими родственниками типа кошки и медведя,
зоолог находит для собаки место в эволюционной схеме живой при­
роды и тем завершает исследование. Только как вежливый гость на
светском приеме, но отнюдь не как зоолог, он может проявить уме­
ренный интерес к милым трюкам песика Таузера, при этом он от­
лично сознает, что все эти трюки были бы невозможны без предва­
рительного развития собаки как вида. Возвращаясь к филологу и
дилетанту, оценивающему деятельность филолога, отметим, что и со
стороны первого проявляется аналогичное равнодушие к той красоте,
которая сотворена инструментом, столь раздражающим ценителя-ди-
летанта. И все же аналогия здесь неполная. Когда Таузер демонст­
рирует свои собачьи умения или когда Порто спасает тонущего че­
ловека, они при этом сохраняют свой статус — статус собаки, однако*155
The grammarian and his language. — «American Mercury», 1924, 1, pp. 149-
155.
248

собака даже как предмет внимания зоолога представляет некоторый
интерес для всех нас. А когда Ахиллес оплакивает гибель своего
любимого Патрокла, а Клитемнестра совершает свои злодеяния, то
что нам делать с греческими аористами, которыми мы праздно вла­
деем? Есть традиционный ряд правил, объединяющий и организую­
щий их в схемы. Эти правила называют грамматикой. Человека же,
который владеет грамматикой и которого называют грамматистом,
остальные люди считают холодным и безликим педантом.
Нетрудно понять, почему в Америке лингвистика имеет столь низ­
кую общественную оценку. Чисто прагматическая полезность изуче­
ния языка, конечно, признается, однако у нас нет и не может быть
того постоянного интереса к иноязычным способам выражения мысли,
который столь естествен для Европы с ее смешением языков, стал­
кивающихся в повседневной жизни. При отсутствии ощутимого прак­
тического мотива для лингвистических штудий вряд ли есть серьезные
шансы для развития мотивов, теоретически более удаленных от прак­
тических нужд людей. Однако было бы глубоко ошибочно связывать
наше общее равнодушие к филологическим предметам исключительно
с тем обстоятельством, что английский язык сам по себе удовлетво­
ряет все наши практические потребности. В самом языке или, скорее,
в различиях между языками, есть нечто раздражающее американцев,
их образ мыслей. Этот образ мыслей сугубо рационалистичен. Вполне
сознательно мы склонны относиться с неодобрением к любому объ­
екту, идее или положению вещей, которые не могут быть исчерпы­
вающим образом рассмотрены. Этот дух рационализма, как мы можем
наблюдать, буквально пронизывает все наше научное мировоззрение.
Если ныне в Америке отмечается рост популярности психологии и
социологии, то это в основном связано с господствующим в обществе
представлением об этих науках как о непосредственно преобразуемых
в реальную денежную ценность в форме эффективного образования,
эффективной рекламы и социального совершенствования. Однако и
в этом случае американец видит нечто аморальное в любой психоло­
гической истине, которая не в состоянии выполнить какую-либо пе­
дагогическую задачу, считает расточительным любое социологическое
занятие, которое не может быть ни практически использовано, ни
отвергнуто. Если мы применим такой рационалистический тест к язы­
ку, обнаружится явная практическая неполноценность исследования
нашего предмета. Ведь язык есть всего-навсего инструмент, нечто
вроде рычага, необходимого для адекватной передачи наших мыслей.
А наш деловой инстинкт говорит нам, что размножение рычагов,
занятых выполнением одной и той же работы, — весьма неэконо­
мичное занятие. Ведь любой способ «выбалтывания» мыслей ничуть
не хуже, чем все прочие. Если другие народы прибегают к другим
рычагам общения, то это их личное дело. Иными словами, феномен
языка не представляет ровным счетом никакого интереса, это не та
проблема, которая должна интриговать пытливый ум.
249

Думается, существует два пути придания лингвистике как науке
необходимого достоинства. Ее можно рассматривать либо как исто­
рическую науку, либо — в дескриптивном и сравнительном плане —
как формальную. Ни одна из этих точек зрения не предвещает ничего
хорошего для возбуждения у американцев интереса к этой области
знания. История всегда должна выходить за рамки своего объекта,
прежде чем ее принимают всерьез. Иначе ее считают сугубо «чистой*
историей. Если бы мы могли продемонстрировать, что некоторые об­
щие изменения языка как-то соотносятся со стадиями культурной
эволюции, мы, вероятно, приблизились бы к успеху в привлечении
внимания к лингвистике; однако же медленные изменения, которые
постепенно преображают субстанцию и форму нашей речи и посте­
пенно придают ей совершенно другой облик, как представляется,
проходят отнюдь не параллельно какой-либо схеме культурной эво­
люции из числа предложенных к настоящему времени. Поскольку
«биологическая*, или эволюционная, история есть единственный род
истории, к которой мы испытываем подлинное уважение, к истории
языка сохраняется прохладное отношение — такое же, как к истории,
фиксирующей случайную последовательность событий, о которой
столь ревностно печется германская ученость.
Однако прежде чем укрепить нашу веру в лингвистику как ис­
следование формы, нам следует бросить призывный взгляд в сторону
психолога, ибо он может оказаться весьма полезным союзником. Пси­
холог и сам обращается к языку, в котором он обнаруживает некий
вид «поведения*, некий специализированный тип функциональной
адаптации, впрочем, не настолько специализированный, чтобы его
нельзя было рассматривать как ряд привычных действий речевого
аппарата. Мы можем пойти и дальше, если для поддержки мы вы­
берем нужного нам психолога, и рассматривать речевое поведение
просто как «субвокальную активность гортани*. Если подобные пси­
хологические откровения относительно природы речи и не объясняют
древнегреческих аористов, завещанных нам поэтами-классиками, они,
по крайней мере, звучат очень приятно для филолога. К сожалению,
филолог не может долго довольствоваться весьма неточным понятий­
ным аппаратом психолога. Этот аппарат может в некоторой степени
повлиять на подход к науке о языке, однако реальные насущные
проблемы филологии столь сложны, что лишь немногие психологи
сознают их сложность, хотя вовсе не исключено, что психология,
обретя необходимую силу и тонкость, может внести много содержа­
тельного в решение филологических проблем. Что же касается пси­
хологической проблемы, интересующей лингвиста более других, то
это отражение внутренней структуры языка в бессознательных пси­
хических процессах, а отнюдь не индивидуальная адаптация к этой
традиционно сохраняемой структуре. Само собой разумеется, однако,
что эти две проблемы тесно взаимосвязаны.
Если мы, используя пространные выражения, говорим, что бла­
городнейшая задача лингвистики состоит в понимании языка скорее
250

как формы, нежели как функции или исторического процесса, то
этим мы вовсе не хотим сказать, что язык может быть вполне понят
только как форма. Формальное строение речи в любое конкретное
время и в любом конкретном месте представляет собой результат
длительного и сложного исторического развития, которое, в свою
очередь, остается неясным без постоянного обращения к функцио­
нальным факторам. В то же время форма еще в большей степени
поддается квалификации как «чистая», нежели созидающий ее исто­
рический процесс. Для нашего сугубо прагматического американского
сознания форма сама по себе представляется имеющей малую или
нулевую реальность, и именно поэтому мы столь часто бываем не­
способны представить ее и осознать, с помощью каких новых струк­
тур идеи и обычаи уравновешиваются или стремятся к достижению
равновесия. В настоящее время мы вполне можем предположить, что
то относительное равновесие и устойчивость, которые характерны для
развития культуры, в значительной степени обязаны нашему привыч­
ному восприятию формальных контуров и формальных хитросплете­
ний нашего опыта. Там, где жизнь состоит из проб и экспериментов,
когда мысли и чувства постоянно выставляют свои костлявые локти
иэ унаследованного запаса сухих, негибких образцов — вместо того,
чтобы изящно сгибать их в соответствии с их предназначением, форма
неизбежно ощущается как бремя и деспотизм, а не как нежное объ­
ятие, каковым ей следует быть. По-видимому, мы не слишком пре­
увеличим, если скажем, что именно недостаток культуры в Америке
ответствен в некоторой степени за непопулярность лингвистических
исследований, ибо эти последние требуют одновременно и тонкого
восприятия данной конкретной формы выражения, и готовности при­
знать великое разнообразие возможных форм.
Замечательным свойством любого языка является его формальная
завершенность. Это одинаково верно в отношении таких «примитив­
ных» языков, как, скажем, эскимосский или готтентотский, так и в
отношении тщательно документированных и нормализованных языков
наших великих культур. Под «формальной завершенностью» я по­
нимаю некое глубоко своеобразное свойство языка, которое часто
упускается из виду. Каждый язык обладает четко определенной и
единственной в своем роде фонетической системой, с помощью кото­
рой он и выполняет свою функцию; более того, все выражения языка,
от самых привычных и стандартных до чисто потенциальных, укла­
дываются в искусный узор готовых форм, избежать которых невоз­
можно. На основе этих форм в сознании носителей языка склады­
вается определенное ощущение или понимание всех возможных смыс­
лов, передаваемых посредством языковых выражений, и — через эти
смыслы — всего возможного содержания нашего опыта, в той мере,
разумеется, в какой опыт вообще поддается выражению языковыми
средствами. Если пытаться выразить это свойство формальной завер­
шенности речи иными словами, то можно сказать, что язык устроен
таким образом, что, какую бы мысль говорящий ни желал сообщить,
251

какой бы оригинальной или причудливой ни была его идея или фан­
тазия, язык вполне готов выполнить любую его задачу. Говорящему
вовсе не нужно создавать новые формы или навязывать своему языку
новую формальную ориентацию — если только его, беднягу, не пре­
следует чувство формы другого языка и не увлекает склонность к
бессознательному искажению одной речевой системы по аналогии с
другой. Мир языковых форм, взятый в пределах данного языка, есть
завершенная система обозначения, точно так же, как система чисел
есть завершенная система задания количественных отношений или
как множество геометрических осей координат есть завершенная си­
стема задания всех точек данного пространства. Математическая ана­
логия здесь вовсе не столь случайна, как это может показаться. Пе­
реход от одного языка к другому психологически подобен переходу
от одной геометрической системы отсчета к другой. Окружающий
мир, подлежащий выражению посредством языка, один и тот же для
любого языка; мир точек пространства один и тот же для любой
системы отсчета. Однако формальные способы обозначения того или
иного элемента опыта, равно как и той или иной точки пространства,
столь различны, что возникающее на их основе ощущение ориентации
не может быть тождественно ни для произвольной пары языков, ни
для произвольной пары систем отсчета. В каждом случае необходимо
производить совершенно особую или ощутимо особую настройку, и
эти различия имеют свои психологические корреляты.
Формальная завершенность не имеет ничего общего с богатством
или бедностью словаря. По мере расширения опыта носителям языка
бывает иногда удобно или даже — из практических соображений —
необходимо заимствовать слова из иностранных источников. Они мо­
гут расширять значения слов, которыми те уже располагают, созда­
вать новые слова с помощью своих собственных языковых средств
по аналогии с уже существующими выражениями или брать у других
народов выражения и применять их к новым, вводимым в обиход
понятиям. Любой из этих процессов влияет на форму языка не в
большей мере, чем обогащение некоторой части пространства в связи
с введением новых объектов влияет на геометрическую форму той
области, которая определяется принятой системой отсчета. Было бы
нелепо утверждать, что кантовскую «Критику чистого разума» можно
с ходу изложить на непривычных к этому наречиях эскимосов или
готтентотов, однако абсурдность подобного утверждения весьма отно­
сительна. Существенно в данной связи то, что культура этих перво­
бытных народов еще не достигла такого уровня, при котором для
них представляло бы интерес формирование абстрактных концепций
философского толка. Однако отнюдь не нелепым выглядит утверж­
дение, что в формальных особенностях языков эскимосов или гот­
тентотов нет ничего такого, что затемняло бы ясность или скрывало
бы глубину кантовской мысли, — наоборот, можно предположить,
что высоко синтетическая и риторичная структура эскимосского языка
с большей легкостью выдержит груз кантовской терминологии, чем
252

его родной немецкий. Более того, если занять по отношению к этим
языкам более выифышную позицию, то отнюдь не покажется неле­
пым утверждение, что и эскимосский, и готтентотский языки обла­
дают полным формальным аппаратом, необходимым в качестве це­
ментирующей основы для выражения кантовской мысли. Если эти
языки и не обладают требуемым кантовским словарем, то за это
следует осуждать не сами языки, а эскимосов и готтентотов. Языки
же как таковые вполне открыты для добавления философского груза
в их лексический запас.
У неискушенных туземцев, не имевших поводов для размышлений
о природе причинности, возможно, и нет слова, адекватно передаю­
щего смысл нашего философского термина «причинность»,
(causation), но этот недостаток относится всего лишь к словарю и
не представляет никакого интереса с точки зрения языковой формы.
Ибо с этой точки зрения термин «причинность» — это просто один
из бесконечного числа примеров, иллюстрирующих определенный
способ выражения. В лингвистическом отношении, т.е. с точки зрения
ощущения формы, «причинность» — это всего лишь определенный
способ выражения понятия «акт каузации» (act of causing) - идеи
об определенном типе действия, воспринимаемом как некая вещь,
как некая сущность. А ведь ощущение формы такого слова, как
«причинность», хорошо знакомо эскимосскому языку и сотням других
«примитивных» языков. Они не испытывают никаких затруднений в
выражении идеи о некотором конкретном действии, например, «сме­
яться», или «говорить», или «бежать», в виде некоторой сущности —
«смех», «речь» или «бег». Если тот или иной язык и не может легко
приспособиться к данному типу выражения, то он может свободно
свести контексты, в которых такие формы употребляются в других
языках, к другим формальным структурам, которые в конечном счете
делают то же самое. Так, мы имеем функционально эквивалентные
выражения типа «смех приятен» (laughter is pleasurable), «смеяться
приятно» (it is pleasant to laugh), «смеются с удовольствием» (one
laughs with pleasure) и так далее ad infinitum [до бесконечности],
но все подобные выражения, передавая одно и то же содержание,
воплощают в себе совершенно разные ощущения формы. Бее языки
способны выполнять всю ту символическую и смысловую функцию,
для которой предназначен язык вообще, — либо в реальном, либо
в потенциальном плане. Формальная техника выполнения этой фун­
кции есть сокровенная тайна каждого языка.
Очень важно получить некоторое представление о природе этого
ощущения формы, скрытого во всех языках, сколь бы удивительным
ни было разнообразие его реальных манифестаций в разных типах
речи. В данной связи возникает масса запутанных, ускользающих от
научного анализа проблем, прояснение которых потребует совместных
усилий со стороны лингвистов, логиков, психологов и критически
настроенных философов.
253

Все же имеется один великий вопрос, который нам следует раз*
решить безотлагательно. Если эскимос и готтентот не располагают
никаким понятием, адекватным нашему понятию причинности, сле­
дует ли из этого, что их языки неспособны выразить причинное
отношение? Конечно же, нет. В английском, немецком и древнегре­
ческом языках мы располагаем определенными языковыми средства­
ми для перехода от некоторого исходного действия или состояния к
его каузативному корреляту, например, англ, to fall ’падать’ - to
fell ’каузировать падать’; wide ’широкий’ - to widen ’расширять’ ;
нем. hangen ’висеть, быть подвешенным, висячим’ - hängen ’подве­
шивать, каузировать быть подвешенным, висячим’; древнегреч. pherö
’нести’ - phoreo ’каузировать нести’. Эта способность ощущать и
выражать причинное отношение ни в коей мере не зависит от спо­
собности восприятия причинности как таковой. Последняя способ­
ность относится к сфере сознания и интеллекта по своей природе;
она требует значительных умственных усилий, как большинство со­
знательных процессов, и характеризуется поздним этапом эволюции.
Первая же способность находится вне сферы сознания и интеллекта
по своей природе, развивается очень быстро и очень легко на ранних
этапах жизни племени и индивида. Тем самым, мы не испытываем
никаких теоретических затруднений в объяснении того факта, что те
концепции и отношения, которыми первобытные народы совершенно
не способны владеть на уровне сознания, выражаются вне контроля
сознания в языках этих народов — и при этом нередко чрезвычайно
точно и изящно. По существу, причинное отношение, выражаемое
лишь фрагментарно в современных европейских языках, во многих
«примитивных» языках передается с удивительно строгой философ­
ской последовательностью. В нутка, индейском языке острова Ван­
кувер, нет такого глагола или глагольной формы, которые не имели
бы точного каузативного коррелята.
Излишне говорить, что я выбрал понятие причинности только в
иллюстративных целях и вовсе не потому, что я придаю ему какую-
либо особую лингвистическую значимость. Итак, каждый язык обла­
дает законченной в своем роде и психологически удовлетворительной
формальной ориентацией, но эта ориентация залегает глубоко в под­
сознании носителей языка — реально они ее не осознают.
Современная психология, как представляется, не располагает адек­
ватными средствами для объяснения образования и передачи подо­
бных глубинных (submerged) формальных систем, какие обнаружи­
ваются в языках мира. Обычно говорят, что в раннем детстве усва­
иваются сперва отдельные языковые реакции, а затем, по мере их
закрепления в форме устойчивых навыков, автоматически проявля­
ются, когда в этом возникает необходимость, формально аналогичные
реакции; специфические реакции-прецеденты открывают путь для но­
вых реакций. Иногда говорят, что эти реакции по аналогии являются
в значительной степени результатом сомнений в полезности более
ранних реакций, непосредственно усваиваемых из социального окру­
254

жения. Такого рода подход не усматривает в проблеме языковой
формы ничего кроме того, что относится к четкому управлению не­
которой группой мышц с целью достижения желаемого результата
задачи, как, например, при забивании гвоздя молотком. Мне остается
лишь полагать, что объяснения подобного типа страдают серьезной
неполнотой и что они совершенно не учитывают врожденного внут­
реннего стремления индивида к совершенствованию формы и выра­
зительности и к бессознательному структурированию групп взаимо­
связанных элементов опыта.
Тот вид мыслительных процессов, о котором сейчас идет речь,
относится к той захватывающей и почти не понятой области психики,
для которой было предложено название «интуиция». Психология едва
лишь коснулась этой области, но ее невозможно игнорировать до
бесконечности. Психологи до сих пор не отваживались всерьез за­
няться этими трудными проблемами, и именно поэтому они прояв­
ляют столь малый интерес к объяснению всех тех типов мыслитель­
ной деятельности, которые неизбежно поднимают проблему формы,
такой, как язык, музыка и математика. Мы имеем все основания
предполагать, что языки являются по существу культурными храни­
лищами обширных и самодостаточных сетей психических процессов,
которые нам еще предстоит точно определить. По-видимому, боль­
шинство лингвистов убеждено, что процесс усвоения языка, в осо­
бенности приобретения ощущения формальной структуры языка, в
значительной степени бессознателен и включает механизмы, которые
по своей природе резко отличны и от чувственной, и от рациональной
сферы. Несомненно, в нашем ощущении формы присутствуют гораздо
более глубинные элементы, чем все те, которые удалось предугадать
большинству теоретиков искусства, и вполне разумным представля­
ется предположение, что по мере совершенствования методов психо­
логического анализа проявится одна из величайших ценностей линг­
вистического исследования, а именно — тот свет, который оно про­
льет на психологию интуиции, сама же «интуиция», возможно, ока­
жется не чем иным, как «предощущением» отношений.
Нет сомнения и в том, что критическое исследование языка может
также оказаться весьма любопытным и неожиданно полезным для
философии. Немногие философы снисходили до исследований мор­
фологии «примитивных» языков, да и структурным особенностям
своей собственной речи они уделяли внимание лишь бегло и повер­
хностно. Когда благоговейно держат в своих руках разгадку тайн
Вселенной, подобные исследования кажутся мелкими и банальными;
когда же возникает подозрение, что по крайней мере некоторые ре­
шения великой загадки зависят от мастерства иносказательного ис­
пользования правил латинской, греческой или английской граммати­
ки, банальность лингвистического анализа становится не столь несом­
ненной. В гораздо большей степени, чем философ осознает это, он
является жертвой обмана собственной речи; иными словами, форма,
в которую отливается его мысль (а это в сущности языковая форма),
255

поддается прямому соотнесению с его мировоззрением. Так, внешне
бесхитростные языковые категории могут принимать внушительный
облик космических абсолютов. И если философ желает избавиться
от философского буквоедства, для его собственной пользы ему стоит
критически взглянуть на языковые основания и ограничения собст­
венного мышления. Тогда ему не придется сделать унизительное для
себя открытие, что многие новые идеи, многие внешне блестящие
философские концепции суть не более, чем перестановки известных
слов в формально допустимых конструкциях. В недавно опублико­
ванной книге «Значение значения» (The Meaning of Meaning) Огден
и Ричердс сослужили философии прекрасную службу, показав, сколь
легко самые искушенные мыслители позволяли себе быть обманутыми
формальными намеками их собственной привычной манеры выраже­
ния. Быть может, наиболее продуктивный путь проникновения в суть
наших мыслительных процессов и устранения из них всего случай­
ного и несущественного, что привносится их языковым облачением,
состоит в обращении к серьезному исследованию экзотических спо­
собов выражения. По крайней мере, я не знаю никакого лучшего
способа уничтожения фиктивных «сущностей».
Это приводит нас к пониманию природы языка как символической
системы, как способа отображения всех мыслимых разновидностей
нашего опыта. Естественно, но при этом довольно наивно полагать,
что, когда мы хотим передать другим какую-либо мысль или впечат­
ление, мы составляем нечто вроде грубого и беглого перечня реально
существующих элементов и отношений, заключенных в этой мысли
или этом впечатлении; что такой перечень или анализ совершенно
однозначен и что наша языковая задача состоит всего-навсего в отборе
и группировке нужных слов, соответствующих единицам объективно
проведенного анализа. Так, наблюдая объект, подобный тем, которые
мы называем «камень», который перемещается в пространстве по
направлению к земле, мы непроизвольно анализируем это явление
посредством двух конкретных понятий — понятия камня и понятия
акта падения, и, соотнося эти два понятия с помощью определенных
формальных средств, свойственных английскому языку, мы говорим:
the stone falls 'камень падает’. Мы полагаем — впрочем, достаточно
наивно, - что подобный анализ ситуации является едва ли не един­
ственно возможным. Однако, если обратиться к другим языкам и
посмотреть, какими способами они выражают это очень простое впе­
чатление, то довольно скоро станет понятно, сколь многое может
быть добавлено к нашей форме выражения, изъято из нее или пе­
регруппировано в ней без существенного изменения реального содер­
жания нашего сообщения об этом физическом факте.
В немецком и французском языках мы вынуждены присвоить
«камню» категорию рода — возможно, фрейдисты смогут объяснить
нам, почему этот объект относится к мужскому роду в одном языке,
а в другом -- к женскому; в языке чиппева мы не можем выразить
соответствующую мысль без указания того внешне несущественного
256

для нас факта, что камень является неодушевленным объектом. Если
мы считаем род несущественным, то русские могут удивляться тому,
почему мы полагаем необходимым каждый раз указывать, восприни­
мается камень или любой другой объект сходного рода как опреде­
ленный или неопределенный, т.е. почему имеет значение различие
между the stone и a stone. «Stone falls» [существительное без артик­
ля] звучит вполне хорошо для Ленина, как вполне хорошо это зву­
чало для Цицерона. А если мы считаем варварством игнорирование
различия по определенности, то индеец квакнутль из Британской
Колумбии отнесется к этому вполне сочувственно, но при этом спро­
сит, почему мы не делаем следующего шага и не указываем тем или
иным образом, является ли камень видимым или невидимым для
говорящего в момент произнесения фразы, к кому камень ближе —
к говорящему, адресату речи или какому-то третьему лицу. «Несом­
ненно, это звучало бы превосходно на языке квакнутль, мы же для
этого слишком заняты!» И при этом мы требуем непременного вы­
ражения единственности падающего объекта; индеец же квакнутль —
в отличие от индейца чиппева — может обобщить ситуацию и сделать
утверждение, применимое равным образом и к одному и к нескольким
камням. Более того, ему не нужно определять время падения. Китаец
спокойно обходится минимумом эксплицитных формальных средств
и довольствуется экономным утверждением stone fall ’камень падать’.
Могут возразить, что эти различия в анализе одной и той же
ситуации носят чисто формальный характер; они не подрывают общей
необходимости конкретного разложения ситуации на два компонента —
«камень» и то, что с камнем происходит, — в данном конкретном
случае «падение». Однако эта необходимость, столь явственно нами
ощущаемая, есть не что иное, как иллюзия. В языке нутка совокупное
впечатление от падения камня членится совершенно по-другому: спе­
циально обозначать камень нет необходимости, но может быть ис­
пользовано отдельное слово — глагольная форма, которая практиче­
ски не отличается большей неоднозначностью, чем наше английское
предложение. Эта глагольная форма состоит из двух главных эле­
ментов, первый из них обозначает общее движение или положение
камня или камнеподобного предмета, а второй — направление вниз.
Мы сможем получить некоторое представление об ощущении, свя­
занном с данным словом в языке нутка, если предположим сущест­
вование непереходного глагола типа to stone ’камнить’, обозначаю­
щего положение или движение камнеподобного предмета. Тогда наше
предложение The stone falls ’Камень падает’ может быть передано
посредством чего-то вроде It stones down ’Камнит вниз’. При таком
способе выражения предметное качество камня имплицируется обоб­
щенным глагольным элементом «to stone», тогда как специфический
вид движения, данный нам в опыте при падении камня, восприни­
мается как разложимый на обобщенное понятие движения некоторого
класса объектов и более конкретное понятие направления. Другими
словами, хотя нутка не испытывает никаких затруднений при опи­
257

сании падения камня, в этом языке отсутствует глагол, непосредст­
венно соответствующий нашему понятию «падать».
Можно было бы до бесконечности приводить примеры несоизме­
римости членения опыта в разных языках. Это привело бы нас к
общему выводу об одном виде относительности, которую скрывает
от нас наше наивное принятие жестких навыков нашей речи как
ориентиров для объективного понимания природы опыта. Здесь мы
имеем дело с относительностью понятий или, как ее можно назвать
по-другому, с относительностью формы мышления. Эту относитель­
ность не столь трудно усвоить, как физическую относительность Эйн­
штейна; не столь тревожна она для нашего чувства безопасности, как
психологическая относительность Юнга, которую едва лишь начинают
понимать; однако наша относительность наиболее легко ускользает
от научного анализа. Ибо для ее понимания сравнительные данные
лингвистики являются условием sine qua non. Быть может, самое
существенное следствие признания относительности формы мышле­
ния, проистекающее именно из лингвистических исследований, состо­
ит в расширении нашего интеллектуального кругозора. В наибольшей
степени сковывает разум и парализует дух упрямая приверженность
догматическим абсолютам.
Для определенного склада интеллекта лингвистика отличается тем
глубоким и прекрасным свойством, которое присуще математике и
музыке и которое можно описать как созидание из простых исходных
элементов некоторого самобытного мира форм. Лингвистика не обла­
дает ни размахом, ни инструментальным могуществом математики,
не обладает она и универсальным эстетическим очарованием музыки.
Однако под ее суровой, скучноватой, технической внешностью скрыт
тот же классический дух, та же свобода в рамках ограничений, ко­
торая одушевляет математику и музыку в их чистейших проявлениях.
Этот дух антагонистичен романтизму, который столь буйно расцвел
в современной Америке и столь глубоко растлил нашу науку с ее
исступленными желаниями.

Статус лингвистики как науки
Можно считать, что подлинно научный период в истории лингвистики
начинается со сравнительного изучения и реконструкции индоевропей­
ских языков. В ходе своих обстоятельных исследований индоевропеисты
постепенно выработали методику, пожалуй, более совершенную, нежели
методы других наук, имеющих дело с человеческими институтами. Мно­
гие формулировки, предложенные компаративистами, занимавшимися
индоевропейскими языками, по своей четкости и регулярности близки к
формулам, или так называемым «законам», естественных наук. В основе
сравнительно-исторического языкознания лежит гипотеза о регулярном
характере звуковых изменений, а большая часть морфологических пре­
образований понимается в компаративистике как побочный продукт ре­
гулярного фонетического развития. Многие были бы склонны отрицать,
что регулярность звуковых изменений психологически обусловлена, но в
свете опыта, накопленного лингвистикой на сегодняшний день, нельзя не
признать, что именно этот подход позволил достичь наибольших успехов
в области проблематики истории языка. Почему следует исходить из ре­
гулярности фонетических изменений и почему такие регулярности долж­
ны иметь место — на эти вопросы рядовой лингвист вряд ли в состоянии
дать удовлетворительные ответы. Однако из этого вовсе не следует, что
можно было бы значительно усовершенствовать методы лингвистического
исследования, если отказаться от хорошо проверенной гипотезы и от­
крыть путь для разного рода психологических и социологических объяс­
нений, не связанных непосредственно с тем, что мы сейчас уже знаем об
историческом развитии языков. Психологические и социологические объ­
яснения той регулярности лингвистических изменений, которая давно
уже известна всем изучающим язык, конечно, желательны и даже необ­
ходимы. Но ни психология, ни социология не в состоянии предписывать
лингвисту, какие именно законы истории языка он должен формулиро­
вать. В лучшем случае данные дисциплины могут побудить лингвиста
энергичнее, чем раньше, стараться понять историю языка в более широ-
The status of linguistics as a science. — «Language», 1929, N» S, pp. 207—214.
Прочитано на совместной конференции Американского лингвистического обще­
ства, Американской ассоциации антропологии и секций Н и L Американской
ассоциации по распространению научных знаний. Ныо-Йорх, 28 декабря 1928 г.
259

ком контексте человеческого поведения вообще — как индивидуального,
так и общественного.
Разработанные индоевропеистами методы были с явным успехом
использованы и в исследованиях языков других семей. Совершенно
очевидно, что методы эти столь же безотказно действуют примени­
тельно к «примитивным» бесписьменным языкам Азии и Африки,
как и применительно к значительно лучше известным формам речи
более развитых народов. Возможно, что как раз в языках этих более
цивилизованных народов фундаментальная регулярность языковых
процессов значительно чаще нарушалась такими противоречащими ей
тенденциями, как заимствования из других языков, смешение диа­
лектов, социальная дифференциация речи. Чем больше мы занима­
емся сравнительными исследованиями родственных «примитивных»
языков, тем очевиднее становится тот факт, что фонетические законы
и выравнивание по аналогии — это основные ключи к пониманию
процесса развития различных языков и диалектов из одного общего
праязыка. Это положение хорошо подтверждают исследования про­
фессора Леонарда Блумфилда в области центральных алгонкинских
языков и мои — на материале атабаскских языков: они являются
убедительным ответом тем, кто отказывается верить в почти всеобъ­
емлющую регулярность действия всех этих неосознаваемых языковых
сил, взаимодействие которых приводит к регулярным фонетическим
изменениям и связанным с ними морфологическим преобразованиям.
Возможность предсказать правильность специфических форм в том
или ином бесписьменном языке на основании сформулированных для
него фонетических законов существует не только чисто теоретически —
сейчас уже можно привести немало реальных примеров таких под­
твердившихся предсказаний. Не может быть никаких сомнений в том,
что методам, первоначально разработанным в индоевропеистике,
предназначено сыграть существенную роль и в исследованиях всех
других языков; кроме того, при помощи этих методов, в результате
постепенного их совершенствования, мы, возможно, получим и под­
тверждение гипотезы об отдаленном родстве языков разных групп,
в пользу чего сейчас говорят лишь единичные поверхностные факты.
Однако основная цель данной статьи — не демонстрация достиг­
нутых лингвистикой результатов, а скорее привлечение внимания к
некоторым точкам соприкосновения между лингвистикой и другими
научными дисциплинами и, кроме того, обсуждение вопроса о том,
в каком смысле о лингвистике можно говорить как о «науке».
Значимость лингвистических данных для антропологии и истории
культуры давно уже стала общепризнанным фактом. В процессе раз­
вития лингвистических исследований язык доказывает свою полез­
ность как инструмент познания в науках о человеке и в свою очередь
нуждается в этих науках, позволяющих пролить свет на его суть.
Современному лингвисту становится трудно ограничиваться лишь сво­
им традиционным предметом. Если он не вовсе лишен воображения,
то он не может не разделять взаимных интересов, которые связывают
260

лингвистику с антропологией и историей культуры, с социологией,
психологией, философией и — в более отдаленной перспективе — с
физиологией и физикой.
Язык приобретает все большую значимость в качестве руководящего
начала в научном изучении культуры. В некотором смысле система куль­
турных стереотипов всякой цивилизации упорядочивается с помощью
языка, выражающего данную цивилизацию. Наивно думать, что можно
понять основные принципы некоторой культуры на основе чистого на­
блюдения, без того ориентира, каковым является языковой символизм,
только и делающий эти принципы значимыми для общества и понятными
ему. Когда-нибудь попытка исследования примитивной культуры без
привлечения данных языка соответствующего общества будет выглядеть
столь же непрофессиональной, как труд историка, который не может
воспользоваться в своем исследовании подлинными документами той ци­
вилизации, которую он описывает.
Язык — это путеводитель в «социальной действительности». Хотя
язык обычно не считается предметом особого интереса для обществоведе­
ния, он существенно влияет на наше представление о социальных процес­
сах и проблемах. Люди живут не только в материальном мире и не только
в мире социальном, как это принято думать: в значительной степени они
все находятся и во власти того конкретного языка, который стал средст­
вом выражения в данном обществе. Представление о том, что человек
ориентируется во внешнем мире, по существу, без помощи языка и что
язык является всего лишь случайным средством решения специфических
задач мышления и коммуникации, — это всего лишь иллюзия. В дейст­
вительности же «реальный мир» в значительной мере неосознанно стро­
ится на основе языковых привычек той или иной социальной группы. Два
разных языка никогда не бывают столь схожими, чтобы их можно было
считать средством выражения одной и той же социальной действительности.
Миры, в которых живут различные общества, — это разные миры, а вовсе
не один и тот же мир с различными навешанными на него ярлыками.
Понимание, например, простого стихотворения предполагает не
только понимание каждого из составляющих его слов в его обычном
значении: необходимо понимание всего образа жизни данного обще­
ства, отражающегося в словах и раскрывающегося в оттенках их
значения. Даже сравнительно простой акт восприятия в значительно
большей степени, чем мы привыкли думать, зависит от наличия оп­
ределенных социальных шаблонов, называемых словами. Так, напри­
мер, если нарисовать несколько десятков линий произвольной формы,
то одни из них будут восприниматься как «прямые» (straight), другие —
как «кривые» (crooked), «изогнутые» (curved) или «ломаные»
(zigzag) потому только, что сам язык предлагает такое разбиение в
силу наличия в нем этих слов. Мы видим, слышим и вообще вос­
принимаем окружающий мир именно так, а не иначе, главным об­
разом благодаря тому, что наш выбор при его интерпретации пред­
определяется языковыми привычками нашего общества.
261

Итак, для решения наиболее фундаментальных проблем человеческой
культуры знание языковых механизмов и понимание процесса историче­
ского развития языка, несомненно, становятся тем более важными, чем
более изощренными становятся наши исследования в области социально­
го поведения человека. Именно поэтому мы можем считать язык
символическим руководством к пониманию
культуры. Но значение лингвистики для изучения культуры этим
не исчерпывается. Многие объекты и явления культуры настолько взаи­
мосвязаны с их терминологией, что изучение распределения культурно
значимых терминов часто позволяет увидеть историю открытий и идей в
новом свете. Эти исследования, уже принесшие плоды в изучении исто­
рии некоторых европейских и азиатских культур, должны принести поль­
зу и в деле реконструкции культур примитивных.
Для социологии в узком смысле данные лингвистики имеют не
меньшее значение, чем для теоретической антропологии. Социолога
не могут не интересовать способы человеческого общения. Поэтому
крайне важным для него является вопрос о том, как язык во взаи­
модействии с другими факторами облегчает или затрудняет процесс
передачи мыслей и моделей поведения от человека к человеку. Далее,
социолог не может оставить без внимания и вопрос о символической
значимости, в социальном смысле, языковых расхождений, возника­
ющих во всяком достаточно большом обществе. Правильность речи,
то есть то явление, которое может быть названо «социальным стилем»
речи, имеет к социологии значительно большее отношение, чем к
эстетике или грамматике. Специфические особенности произношения,
характерные обороты, нелитературные формы речи, разного рода
профессионализмы — всё это символы разнообразных способов са­
моорганизации общества, которые имеют решающее значение для по­
нимания развития индивидуальных и социальных свойств. Но уче­
ный-социолог не в состоянии оценить важность этих явлений до тех
пор, пока у него нет вполне ясного представления о той языковой
основе, с помощью которой только и можно оценить этот социальный
символизм языкового характера.
Обнадеживающим представляется тот факт, что языковым данным
все большее внимание уделяется со стороны психологов. До сих пор
еще нет уверенности в том, что психология может внести что-либо
новое в понимание речевого поведения человека по сравнению с тем,
что лингвисту известно на основании его собственных данных. Од­
нако все большее признание получает справедливое представление о
том, что психологические объяснения языковых фактов, сделанные
лингвистами, должны быть переформулированы в более общих тер­
минах; в таком случае чисто языковые факты могут быть рассмотрены
как специфические формы символического поведения. Ученые-психо­
логи, на мой взгляд, ограничивают себя слишком узкими рамками
психофизических основ речи, не углубляясь в изучение ее символи­
ческой природы. Это, по-видимому, связано с тем, что фундамен­
тальная значимость символизма для человеческого поведения еще не
262

осознана ими в достаточной степени. Однако представляется вполне
вероятным, что именно изучение символической природы языковых
форм и процессов могло бы в наибольшей степени обогатить психо­
логическую науку.
Любое действие может быть рассмотрено либо как чисто функцио­
нальное в прямом смысле слова, либо как символическое, либо как со­
вмещающее в себе оба эти плана. Так, если я толкаю дверь, намереваясь
войти в дом, смысл данного действия заключается непосредственно в том,
чтобы обеспечить себе свободный вход. Но если же я -«стучусь в дверь»,
то достаточно лишь слегка поразмыслить, чтобы понять: стук сам по себе
еще не открывает передо мной дверей. Он служит всего-навсего знаком
того, что кто-то должен прийти и открыть мне дверь. Стук в дверь — это
замена самого по себе более примитивного акта открывания двери. Здесь
мы имеем дело с рудиментом того, что можно назвать языком. Громадное
количество всяческих действий является в этом грубом смысле языковы­
ми актами. Иначе говоря, эти действия важны для нас не потому, что
сами они непосредственно приводят к какому-либо результату, а потому,
что они служат опосредующими знаками для более важных действий.
Примитивный знак имеет некоторое объективное сходство с тем, что он
замещает или на что указывает. Так, стук в дверь непосредственно соот­
носится с подразумеваемым намерением эту дверь открыть. Некоторые
знаки становятся редуцированными формами тех функциональных дей­
ствий, которые они (¿означают. Например, показать человеку кулак —
это редуцированный и относительно безвредный способ обозначить ре­
альное его избиение, и если такой жест начинает восприниматься в обще­
стве как достаточно выразительный метод замещения угроз или брани, то
его можно считать символом в прямом смысле слова.
Символы этого типа — первичны, поскольку сходство такого сим­
вола с тем, что он замещает, остается вполне очевидным. Однако со
временем форма символа изменяется до такой степени, что всякая
внешняя связь с замещаемым им понятием утрачивается. Так, нельзя
усмотреть никакой внешней связи между окрашенной в красно-бело­
синий цвет материей и Соединенными Штатами Америки — сложным
понятием, которое и само по себе не так легко определить. Поэтому
можно считать, что флаг — это вторичный, или отсылочный
(referential), символ. Как мне кажется, понять язык с точки зрения
психологии — это значит рассмотреть его как чрезвычайно сложный
набор таких вторичных, или отсылочных, символов, созданных об­
ществом. Не исключено, что и примитивные выкрики, и другие типы
символов, выработанные людьми в процессе эволюции, первоначально
соотносились с определенными эмоциями, отношениями и понятиями.
Но связь эта между словами или их комбинациями и тем, что они
обозначают, сейчас уже непосредственно не прослеживается.
Языкознание одновременно одна из самых сложных и одна из
самых фундаментальных наук. Возможно, подлинно плодотворное со­
единение лингвистики и психологии все еще дело будущего. Можно
полагать, что лингвистике суждено сыграть очень важную роль в
263

конфигурационной (configurative) психологии (Gestalt psychology),
поскольку представляется, что из всех форм культуры именно язык
совершенствует свою структуру сравнительно независимо от прочих
способов структурирования культуры. Можно поэтому думать, что
языкознание станет чем-то вроде руководства к пониманию «психо­
логической географии» культуры в целом. В повседневной жизни
изначальная символика поведения совершенно затемнена многофунк­
циональностью стереотипов, приводящих в недоумение своим разно­
образием. Дело в том, что каждый отдельно взятый акт человеческого
поведения является точкой соприкосновения такого множества раз­
личных поведенческих конфигураций, что большинству из нас очень
трудно разграничить контекстные и внеконтекстные формы поведе­
ния. Так что именно лингвистика имеет очень существенное значение
для конфигурационных исследований, потому что языковое структу­
рирование в весьма значительной степени является самодостаточным
и почти не зависит от прочих тесно взаимодействующих друг с другом
неязыковых структур.
Примечательно, что и философия в последнее время все в большей,
нежели раньше, степени начинает заниматься проблемами языка. Давно
прошло то время, когда философы простодушно могли переводить грам­
матические формы и процессы в метафизические сущности. Философу
необходимо понимать язык хотя бы для того, чтобы обезопасить себя от
своих собственных языковых привычек, поэтому неудивительно, что, пы­
таясь освободить логику от грамматических помех и понять символиче­
скую природу знания и значение символики, философы вынуждены изу­
чать основы самих языковых процессов. Лингвисты занимают престиж­
ную позицию, содействуя процессу прояснения скрытого еще для нас
смысла наших слов и языковых процедур. Среди всех исследователей
человеческого поведения лингвист в силу самой специфики предмета
своей науки должен быть наибольшим релятивистом в отношении своих
ощущений и в наименьшей степени находиться под влиянием форм своей
собственной речи.
Несколько слов о связи лингвистики с естественными науками. Язы­
коведы многим обязаны представителям естественных наук — особенно
физики и физиологии — в том, что касается их технического оснащения.
Фонетика, необходимая предпосылка для точных методов исследования
в лингвистике, немыслима без углубления в акустику и физиологию ор­
ганов речи. Лингвисты, которые интересуются в первую очередь факти­
ческими подробностями реального речевого поведения отдельной лично­
сти, а не социализованными языковыми структурами, должны постоянно
обращаться к помощи естественных наук. Однако очень вероятно, что и
накопленный в результате лингвистических исследований опыт также мо­
жет в значительной мере способствовать постановке ряда собственно аку­
стических или физиологических задач.
В общем и целом ясно, что интерес к языку в последнее время
выходит за пределы собственно лингвистических проблем. И это не­
избежно, так как понимание языковых механизмов необходимо как
264

для изучения истории, так и для исследования человеческого пове*
деиия. Можно только надеяться в этой связи, что лингвисты острее
осознают значение их предмета для науки в целом и не останутся в
стороне, огораживаясь традицией, которая грозит превратиться в схо­
ластику, если не вдохнут в нее жизнь занятия, выходящие за пределы
изучения только формального устройства языка.
Каково же, наконец, место лингвистики в ряду других научных
дисциплин? Является ли она, как и биология, естественной наукой
или все-таки гуманитарной? Мне представляется, что имеются два
обстоятельства, в силу которых существует явная тенденция рассмат­
ривать языковые данные в контексте биологии. Во-первых, это тот
очевидный факт, что реальная техника языкового поведения приспо­
соблена к весьма специфическим физиологическим особенностям че­
ловека. Во-вторых, регулярность и стандартность языковых процессов
вызывает квазиромантическое ощущение контраста с абсолютно сво­
бодным и необусловленным поведением человека, рассматриваемым
с точки зрения культуры. Однако регулярность звуковых изменений
лишь на поверхностном уровне аналогична биологическому автома­
тизму. Как раз потому, что язык является столь же строго социали­
зированной частью культуры, как и любая другая ее часть, но при
этом он обнаруживает в своих основах и тенденциях такую регуляр­
ность, какую привыкли наблюдать и описывать лишь представители
естественных наук, он имеет стратегическое значение для методологии
общественных наук. З а внешней беспорядочностью социальных явле­
ний скрывается регулярность их конфигураций и тенденций, которая
столь же реальна, как и регулярность физических процессов в мире
механики, хотя строгость ее бесконечно менее очевидна и должна
быть понята совсем по-другому. Язык — это в первую очередь про­
дукт социального и культурного развития, и воспринимать его сле­
дует именно с этой точки зрения. Его регулярность и формальное
развитие, безусловно, основываются на биологических и психологи­
ческих предпосылках. Но эта регулярность и неосознанный характер
основных языковых форм не превращают лингвистику в простой при­
даток биологии или психологии. Языкознание лучше всех других
социальных наук демонстрирует своими фактами и методами, несом­
ненно более легко устанавливаемыми, чем факты и методы других
дисциплин, имеющих дело с социологиэированным поведением, воз­
можность подлинно научного изучения общества, не подражая при
этом методам и не принимая на веру положений естественных наук.
Особенно важно подчеркнуть, что лингвисты, которых часто и спра­
ведливо обвиняют в неспособности выйти за пределы милых их сер­
дцу моделей основного предмета их исследований, должны осознать,
какое значение их наука может иметь для интерпретации человече­
ского поведения в целом. Хотят они того или нет, им придется все
больше и больше заниматься теми проблемами антропологии, социо­
логии и физиологии, которые вторгаются в область языка.

Отношение американистики
к общему языкознанию*
Значение американистики для языковеда, занимающегося общими
проблемами языка, настолько очевидно, что его не стоит подчерки­
вать особо. Однако некоторые замечания о том, как языки амери­
канских индейцев могут пролить свет на общие проблемы лингвисти­
ки, могут оказаться полезны. Множество примеров общей ценности
американистики приведены Фр. Боасом во «Введении» к его «Руко­
водству по языкам американских индейцев».
Одной из проблем, с которой сталкивается общий языковед, яв­
ляется распределение фонетических элементов. Уже хорошо известно,
что звуки и группы звуков распределяются в географическом отно­
шении так же, как любая другая культурная характеристика, и со
строго антропологической точки зрения нет никаких оснований пред­
полагать, что их распределение обязательно будет соответствовать
направлениям, предписываемым генетической классификацией язы­
ков. Аборигенные языки Америки представляют особенно плодотвор­
ную область для таких исследований.' Например, примечательно, что
фонетические системы языков, распространенных вдоль тихоокеан­
ского побережья к югу от ареала проживания эскимосов, имеют много
общих черт, несмотря на то что они отнюдь не принадлежат к одной
генетической группе. Фонетика языка цимшиан, например, во многих
специфических отношениях совпадает с фонетикой таких языков, как
квакнутль и нутка, хотя цимшиан почти наверняка родствен языкам,
распространенным далеко к югу и его родство с квакнутль и нутка
в лучшем случае крайне отдаленное, а весьма возможно, и вовсе
отсутствует. Время от времени указывают на аналогичные явления в
других частях света. Так, армянский язык обязан некоторыми своими
фонетическими особенностями контактам с кавказскими языками, хо­
тя сам армянский является типичным индоевропейским языком. Об-
The relation of American Indian linguistics to general linguistics. — «Southwestern
Journal of Anthropology», 1947, vol. 3, N> 1, pp. 1—4.
•Эта посмертная публикация текста, хранящегося в Фонде Боаса при Американском
философском обществе, стала возможна благодаря любезности Общества. Ч.Ф. Вёглик
и Морис Сводеш любезно обратили наше внимание на эту работу. — Р ед. (Л.Спайер)
266

ласть изучения американских индейских языков можно рассматривать
как предметный урок огромного значения для общей теории истори­
ческой фонетики, поскольку беспорядочное распределение многих
языковых семей на континенте оказалось чрезвычайно благоприятным
для распространения фонетических черт далеко за пределы одной
генетической группы. Приобретенный при изучении индейских язы­
ков опыт должен иметь важные методологические последствия для
интерпретации истории фонетики в таких областях, как индоевропе­
истика и семитология.
Сказанное о фонетике в значительной степени справедливо и для
морфологических характеристик. В целом, мы можем исходить из
предположения, что некоторый данный тип языковой структуры стре­
мится сохраниться в течение чрезвычайно длительного периода вре­
мени. Но нельзя отрицать, что важные структурные изменения могут
происходить, и часто происходят, вследствие контакта с чуждыми в
структурном отношении языками. Те из индейских языков, которые
относительно хорошо изучены, ведут себя в этом отношении весьма
различным образом. Например, атабаскские языки исключительно
консервативны в отношении формы, так же как в фонетике и словаре,
несмотря на их широчайшее и неравномерное распространение. Меж­
ду чипевиан, хупа и навахо — тремя языками, выбранными соот­
ветственно из северной, тихоокеанской и южной групп атабаскских
языков, - гораздо меньше формальных различий, чем между бал­
тийскими и славянскими языками в пределах индоевропейской семьи.
Мы имеем здесь дело с языками, которые кажутся чрезвычайно ус­
тойчивыми к экзотическим влияниям. С другой стороны, некоторые
существенные морфологические характеристики, видимо, распростра­
нились по значительной территории, занятой языками разных семей.
Хорошим примером такого распространения является наличие инст­
рументальных префиксов в глаголе в языках группы пенути — майду
(север центральной части Калифорнии) и такелма (юго-запад Оре­
гона), для которых такие префиксы в целом не характерны. Пред­
ставляется весьма вероятным, что здесь мы имеем дело с влиянием,
оказываемым на соседние языки такими языками хока, как шаста и
карок (северо-западная Калифорния). Эти инструментальные префик­
сы обнаруживаются также в шошонских языках, которые примыкают
к рассматриваемому ареалу с востока. Внимательное изучение такого
рода явлений значительно помогло бы уточнить наши представления
об относительной устойчивости или неустойчивости грамматических
характеристик. Даже если значение диффузии формальных языковых
характеристик как объяснение языковых сходств окажется не столь
всеобъемлющим, как полагают некоторые приверженцы теории диф­
фузии, тем ж менее верно, что перекрестное влияние диффузии дол­
жно расцениваться гораздо более серьезно, чем это делают компара­
тивисты и исследователи исторической грамматики в Старом Свете.
Здесь также американистике суждено стать важным предметным уро­
ком для методологии лингвистики. Однако, при всей значимости язы­
267

ков американских индейцев для изучения проблем диффузии более
важен внутренний анализ этих языков. Как хорошо известно, в фор­
мальном отношении они необычайно разнообразны, и вряд ли будет
преувеличением сказать, что нет такого морфологического типа, ко­
торый не был бы представлен среди индейских языков. Часто ука­
зывалось, что многие из этих языков в высокой степени синтетические
или полисинтетические по структуре, но, с другой стороны, не так
уж мало языков аборигенной Америки с аналитической структурой.
Учитывая путаницу, которая до сих пор преобладает в суждениях
об отношении формальных характеристик языка к расовым и куль­
турным характеристикам, изучение индейских языков особенно важ­
но, поскольку среди них мы находим максимальное морфологическое
разнообразие в пределах относительно единообразной расы и при
полном отсутствии соответствий с выделяемыми этнологами культур­
ными группами. Это означает, что языки американских индейцев
молчаливо опровергают тех, кто пытается установить врожденную
психологическую связь между формами культуры и языка. Безуслов­
но, содержание языка отражает культуру чрезвычайно последователь­
но, но его морфологические очертания представляются в целом не­
зависимыми от подобного культурного влияния. Что это означает в
психологическом отношении — будет установлено в будущем. Оче­
видно, что в настоящее время важно собрать как можно больше ма­
териала по этой проблеме. Языки американских индейцев особенно
пригодны для того, чтобы предоставить нам эти необходимые данные.
Среди аборигенного населения Америки можно найти такие области,
в которых относительно единообразная культура встречается у наро­
дов, говорящих на крайне различных по форме языках. Такие об­
разования, как культурная область Западного (Северо-западного) по­
бережья, культурная область Равнин и культурная область пуэбло,
резко противоречат родственным связям распространенных в их пре­
делах языков. Поэтому, если существует принципиальная связь меж­
ду культурными формально-языковыми явлениями, она не может
быть того рода, какую обычно ищут философы и социологи. И здесь
опять индейские языки являются бесценным опытным полем для
серьезных лингвистических размышлений.
Лингвист, знакомый со структурой только одной ограниченной
группы языков, таких, как индоевропейские или семитские, неизбеж­
но рискует обобщать формальные характеристики, которые в конце
концов локальны по своему распространению, или отвергать как не­
мыслимые понятийные особенности, в изобилии представленные за
пределами изучаемой им группы языков. Языки американских ин­
дейцев предоставляют широкие возможности для преодоления обоих
этих возможных заблуждений. Индоевропеист, например, обнаружит,
что именная классификация, основанная на противопоставлениях по
полу, крайне редко встречается в Америке, и эта отрицательная ин­
формация не может не заставить его по-новому оценить возможную
генетическую ценность наличия категории рода в индоевропейских
268

и семито-хамитских языках. Опять-таки, редкость формально выра­
женных компаратива и суперлатива прилагательного в индейских
языках оттеняет эту формальную характеристику индоевропейских
языков и сообщает ей вес, которого она сама по себе, возможно, и
не имеет. С другой стороны, развитие вторичных падежей из постпо­
зитивных локативных частиц, которое обычно расценивается как до­
вольно необычная черта некоторых индоевропейских языков, находит
многочисленные параллели в других языках мира, включая индейские
языки Америки. Понятийное разделение аспекта и времени выступает
во многих индейских языках очень отчетливо, в то время как в
индоевропейских и семито-хамитских языках эти две категории обыч­
но различным образом сочетаются. Таковы лишь некоторые из сотен
примеров основных лингвистических понятий, или, скорее, грамма­
тического анализа основных понятий, которые могут быть извлечены
из языков американских индейцев. Вряд ли найдется такой специ­
фический элемент грамматической структуры, который не обогатился
бы в свете данных языков американских индейцев. Можно с уверен­
ностью сказать, что ни одно основательное общее исследование языка
не может состояться без постоянного обращения к этим данным.
Следует сказать еще несколько слов о важности полевых иссле­
дований индейских языков для тех, кто собирается ими профессио­
нально заниматься. В современной лингвистической подготовке дол­
жно все больше и больше подчеркиваться значение прямого контакта
с речью, а не с зафиксированным обычными способами языком. Для
молодого индоевропеиста или семитолога имеют огромное педагоги­
ческое значение попытки индуктивным способом определить состав
фонетической системы или морфологию языка совершенно иной
структуры, чем ранее изучавшиеся им языки. Такой опыт освобож­
дает его от многочисленных заблуждений и предоставляет ему самые
убедительные доказательства фонетической и грамматической цель­
ности языка, который передается из поколения в поколение исклю­
чительно устным путем. Можно даже пойти далеко и утверждать,
что только лингвист, прошедший через такой опыт, имеет реальные
представления о том, что такое язык. Для подобной подготовки нель­
зя придумать ничего более подходящего, чем изучение одного или
более аборигенных языков Америки. Эти языки легко доступны, и
во многих случаях можно найти надежных переводчиков. «Язык»
Э.Сепира и «Язык» Л.Блумфилда многим обязаны личному опыту
авторов в непосредственном изучении языков американских индейцев.

Язык и среда
В настоящее время наблюдается отчетливая тенденция объяснять
многое явления человеческой цивилизации как результат воздействия
окружающей среды, в которой эта цивилизация существует. Есть да­
же и совершенно крайняя точка зрения, сводящая все проявления
человеческой жизни или мысли к влиянию среды. Я не имею наме­
рения отстаивать или оспоривать положение о том, что явления ок­
ружающей среды в значительной мере воздействуют иа характер
культуры, так же как не собираюсь рассматривать вопрос о том, в
какой степени влияние среды нарушается теми или иными факторами.
Мне представляется, однако, что думать, будто бы любая особенность
человеческой культуры может быть сведена к тому или иному фи­
зическому фактору окружающей среды, означает основываться на за­
ведомо ложной посылке. Строго говоря, среда может непосредственно
воздействовать лишь на индивида, а в тех случаях, когда мы имеем
дело с той или иной чертой общественной культуры, обусловленной
исключительно средой, мы должны интерпретировать эту черту как
результат суммирования влияний факторов среды на отдельных пред­
ставителей данного общества. Такую форму воздействия среды на
социальные группы нельзя, однако, назвать самой обычной. Доста­
точно, чтобы в этих группах каждый отдельно взятый индивид имел
возможность непосредственно реагировать на свое окружение и ув­
лекать за собой остальных членов группы, чтобы они, осознанно или
неосознанно, разделили с ним то воздействие, которому он подвергся.
Вообще говоря, сомнительно, возможно ли воздействие на отдельно
взятого человека факторов окружающей среды в чистом виде, не
осложненных какими-либо факторами иного рода; однако допустим,
что это так.
Важно, что в реальном обществе даже самое элементарное явление
среды либо подкрепляется, либо трансформируется социальными
факторами. Следовательно, любую попытку рассмотреть какой бы то
Language and environment. - «American Anthropologist», n.$., 1912, Nt 14,
pp. 226—242. Прочитано на заседании Американской антропологической ассоци­
ации. Вашингтон, округ Колумбия, 28 декабря 1911 г.
270

ни было элемент культуры как обусловленный исключительно воз­
действием окружающей среды нужно считать заблуждением. Однако
и сами социальные факторы, которые видоизменяют характер воз­
действия внешней среды в узком смысле слова, также можно считать
явлениями среды, поскольку тот или иной индивид находится в ок­
ружении социальных факторов и соответственно на них реагирует.
С другой стороны, социальные факторы можно метафорически срав­
нить с явлением наследственности, поскольку они тоже передаются
от поколения к поколению. То, что эти традиционные социальные
факторы и сами подвергаются изменениям, в частности, под воздей­
ствием среды, свидетельствует о сложности проблем происхождения
и истории культуры. В целом, лучше всего пользоваться термином
череда* только по отношению к таким видам воздействия (главным
образом, физического характера), которые не зависят от воли чело­
века. Но говоря о языке, понимаемом как система символов, отра­
жающих явления и физического, и социального окружения, в которое
помещена данная группа людей, было бы удобно включать в понятие
среды как физические, так и социальные факторы. В понятие фи­
зической среды входят географические особенности, например, топо­
графия страны (побережье, долина, равнина, плоскогорье или горная
местность), климат, количество осадков и то, что может быть названо
хозяйственной основой жизни людей - флора, фауна, минеральные
ресурсы. Понятие социальной среды включает в себя разнообразные
общественные факторы, которые формируют образ жизни и мышле­
ния каждого отдельного индивида. Среди наиболее важных социаль­
ных факторов - религия, мораль, формы политической организации
общества и искусство.
В соответствии с принимаемой нами классификацией воздейству­
ющих факторов окружающей среды можно ожидать, что в языке
должны быть отражены оба набора этих факторов, - если допустить,
что язык подвергается материальному воздействию факторов, связан­
ных с условиями существования его носителей. Точнее говоря, фи­
зическая среда отражается в языке, конечно, только через среду со­
циальную. Так, например, простого факта существования какого-либо
вида животных в физическом окружении того или иного народа не­
достаточно для возникновения обозначающего это животное языково­
го символа. Для этого нужно, чтобы члены данной общности хорошо
знали это животное и чтобы они испытывали к нему хоть некоторый
интерес. Иначе говоря, в том, что касается языка, любое воздействие
окружающей среды в конечном счете сводится к влиянию среды со­
циальной. И все же представляется полезным разграничивать такие
социальные факторы, которые более или менее явно восходят к фак­
торам физической среды, и такие, которые очевидным образом с
воздействием физической среды не связаны. Подвергаться воздейст­
вию в языке может либо его значимая сторона -- содержание (т.е.
словарь), либо фонетическая система (т.е. система звуков, использу­
ющихся для построения слов), либо, наконец, его грамматическая
271

форма (т.е. формальные процессы и логические или психологические
классификации, используемые в речи). Два основных вида грамма­
тической формы -- это морфология, или формальная структура слов,
и синтаксис, или способы объединения слов в большие единицы и
предложения.
Наиболее отчетливо отражается физическая и социальная среда в
словарном составе языка. Полный словарь того или иного языка не
без оснований можно рассматривать как комплексный инвентарь всех
идей, интересов и занятий, привлекающих внимание данного обще­
ства; окажись в нашем распоряжении такой полный тезаурус языка
какого-либо племени, мы могли бы составить себе достаточно точное
представление о физической среде и основных особенностях культуры
людей, говорящих на этом языке. Не так уж трудно привести при­
меры языков, словарь которых несет на себе печать той физической
среды, в которой существуют его носители. В наибольшей мере это
относится к языкам примитивных народов, так как их культура не
достигла еще такой степени сложности, чтобы интегрировать в себе
практически все человеческие интересы. С этой точки зрения языки
примитивных народов оказываются сопоставимыми с языками неко­
торых особых подгрупп в составе более цивилизованных народов.
Типичный словарь племени американского побережья, такой, напри­
мер, как словарь индейцев нутка с его точными обозначениями для
множества видов морских животных, позвоночных и беспозвоночных,
можно сравнить со словарем языка рыболовов-басков, живущих на
юго-западе Франции и на севере Испании. По контрасту с языками
таких «прибрежных» народов можно отметить языки жителей пус­
тынных плато, например южных пайутов в Аризоне, Неваде и Юте.
В словарях этих народов мы находим обозначения многочисленных
географических особенностей, которые в некоторых случаях кажутся
слишком детальными для того, чтобы иметь практическое значение.
Вот некоторые из известных нам топографических терминов: водораз­
дел; риф; песчаная равнина; полукруглая долина; круглая долина или
лощина; часть горной равнины, ограниченная хребтами; безлесная ров­
ная долина, окруженная горами; равнина; пустыня; хребет; плато; без­
водный каньон; каньон с небольшой речкой; старое русло реки; узкое
глубокое ущелье; склон горы или каньона, освещаемый солнцем; не-
освещаемый солнцем склон горы или каньона; холмистая местность,
пересеченная несколькими хребтами, — и множество подобных.
Важно отметить, что в сильно специализированных словарях нутка
и южных пайутов отражаются не сами по себе фауна или особенности
рельефа, а именно заинтересованность людей в этих свойствах среды
их обитания. Если бы нутка добывали себе пищу, охотясь на суше
или разводя овощи, то, без сомнения, их словарь не был бы в такой
степени насыщен «морскими» терминами, несмотря на их жизнь вбли­
зи моря. Столь же очевидно, что насыщенность языка пайутов то­
пографическими терминами, которые были перечислены выше, обус­
ловлена тем, что такая подробность обозначений просто необходима
272

для жителей этой негостеприимной полубезводной местности, где
нужно очень точно описывать, например, местоположение любого
родника, а в ряде случаев это возможно лишь через указание на
особенности рельефа. На прямо противоположном примере англий­
ского языка можно еще нагляднее показать, что заинтересованность
носителей языка в особенностях окружающей среды в значительно
большей степени, нежели само наличие этих особенностей, предоп­
ределяет словарный состав языка. Тот, кто не занимается ботаникой
и не интересуется народной медициной или другими проблемами,
связанными с ботаникой, вряд ли будет в состоянии назвать бесчис­
ленные виды растений, составляющие его окружение, как-нибудь ина­
че, чем просто «сорняк». В то же время в языках некоторых индей­
ских племен, пропитание которых в значительной степени составляют
корни и семена диких растений и тому подобные «овощи», могут
быть представлены весьма точные обозначения для каждого из этих
неразличимых с нашей точки зрения сорняков. Часто даже исполь­
зуются различные названия для разных состояний одного и того же
вида растений — в зависимости от того, сырое оно или как-то при­
готовлено, в зависимости от его цвета или от степени его созревания.
Специализированные словари такого рода, имеющие отдельные слова
для обозначения понятий acorn ’желудь’ или camass ’квамассия’, рас­
пространены среди индейцев Калифорнии и Орегона. Еще один по­
учительный пример того, в какой степени состав словаря предопре­
деляется интересом людей к тем или иным реалиям, представляют
собой обозначения луны и солнца в некоторых из индейских языков.
В то время как мы считаем необходимым разграничивать эти понятия,
немало индейских племен вполне довольствуются одним словом для
их обозначения, а точная референция возможна лишь через контекст.
И если мы попытаемся выразить недовольство тем, что такое неоп­
ределенное обозначение будто бы не отражает естественного природ­
ного различия, индеец вполне может ответить нам тем же, указав на
столь же собирательный характер нашего слова «сорняк» по сравне­
нию с его собственным очень точным «растительным» словарем. Все,
разумеется, зависит от точки зрения, предопределяемой интересом.
Если не забывать об этом, то становится очевидным, что наличие
или отсутствие общего обозначения для какой-то группы понятий в
значительной мере связано с тем, имеется ли у людей интерес к
соответствующим явлениям окружающей среды. Чем более необходи­
мым представляется носителям данной культуры проводить разгра­
ничение в пределах данного круга явлений, тем менее вероятно су­
ществование в их языке общего для них понятия. И наоборот, чем
меньшее значение имеют некоторые элементы среды для данной куль­
туры, тем больше вероятность того, что все они покрываются един­
ственным словом общего характера. Все это рассуждение можно ре­
зюмировать — если пример может выступать как резюме, — отметив,
что для неспециалиста любое живое существо, которое не является
ни человеком, ни четвероногим, ни рыбой и ни птицей, — это жук
273

или червь, и наоборот, слово «млекопитающее» и соответствующее
этому слову понятие будут ему почти непонятными.
Существует очевидное различие между словами, которые являются
просто словами и не способны к дальнейшему членению, и такими
словами, которые, без сомнения, являются с формальной точки зре­
ния вторичными и поддаются членению даже при поверхностном их
рассмотрении. Lion ’лев’ — -- это лев, и только, но mountain-lion
’пума, пантера’ означает нечто большее, чем только соответствующее
животное. Там, где для обозначения простого понятия используется
прозрачный описательный термин, чаще всего оказывается, что пред­
ставление о данном явлении среды появилось относительно недавно
или, во всяком случае, относительно недавно появилось само слово.
Разрушительное воздействие фонетических изменений в конце концов
превращает описательные по своей природе названия в чистые яр­
лыки, простые нечленимые слова. Я останавливаюсь здесь на этой
проблеме, ибо по тому, имеют ли лексические единицы прозрачный
или непрозрачный характер, можно, с известными оговорками, судить
о времени появления соответствующих понятий в языке. Если люди
употребляют слово lion, то это значит, что данное животное известно
им уже на протяжении многих поколений; использование же слова
mountain-lion {буке, горный лев), означает что они узнали о таком
звере только вчера. Еще яснее эту мысль можно проиллюстрировать
на примере географических названий. Только тот, кто знаком с ис­
торией языка, может увидеть, что за словами Essex ’Эссекс’, Norfolk
’Норфолк’ и Sutton ’Саттон’ на самом деле скрываются East Saxon
’Восточная Англия’, North Folk ’Северный народ’ и South Town
’Южный город’; для непрофессионала же эти названия членимы не
в большей степени, чем слова butter ’масло’ и cheese ’сыр’. Совер­
шенно очевидно, что существует огромная разница между территори­
ями, которые в течение длительного времени населены исторически
гомогенными группами людей и которые изобилуют совершенно не­
ясными с точки зрения этимологии названиями, и недавно заселен­
ными территориями с такими названиями, как Newtown ’Новый го­
род’, Wildwood 'Дикий лес’ и Mill Creek ’Мельничный ручей’. Ко­
нечно, многое зависит и от грамматической системы самого языка;
так, языки американских индейцев с их довольно высокой степенью
синтетичности в меньшей мере, чем, например, английский, склонны
утрачивать системную структуру своих терминов.
Итак, мы убедились в том, что тщательное изучение словаря по­
зволяет сделать некоторые выводы о физической и социальной среде
обитания тех, кто этот словарь использует; более того, исследуя сте­
пень прозрачности самих слов, можно понять, насколько существен­
ными являются те или иные элементы среды для носителей данного
языка. Некоторые индоевропеисты, в частности, Шредер, пытались
на основании изучения словарей родственных языков сделать и более
далеко идущие выводы. Они отбирали слова, употреблявшиеся во
всех или хотя бы в некоторых из родственных языков,* и на этой
274

основе пытались получить представление о словаре гипотетического
языка-основы, а следовательно, и о круге понятий, которыми поль­
зовались носители этого реконструируемого языка. Здесь мы имеем
дело с некоторым подобием лингвистической археологии. Несомнен­
но, что многие индоевропеисты зашли, в общем-то, слишком далеко,
пытаясь реконструировать культуру на основании данных сравнитель­
но-исторического исследования языков, но полученные ими резуль­
таты не следует полностью отвергать, хотя мы и знаем теперь, что
многие слова могут долго сохраняться в языке уже и после утраты
своего первоначального значения. К сожалению, на основании сопо­
ставления столь далеко разошедшихся друг от друга языков и, сле­
довательно, очень далеко отстоящего от нас во времени их реконст­
руируемого прототипа можно получить лишь весьма незначительный
объем сведений о наиболее интересных для нас аспектах культуры.
Мы не нуждаемся в обширных сопоставительных исследованиях, что­
бы поверить в то, что давным-давно у людей были руки и родители,
хотя нам было бы очень интересно узнать, имели ли эти люди пред­
ставление, например, о соли. Конечно, при этом нужно постоянно
помнить, что в истории языков мы очень часто имеем дело с вто­
ричными заимствованиями. Тем не менее, в общем случае адекватные
представления о фонетике и морфологии изучаемого языка позволяют
серьезному ученому отличить исконную форму от заимствованной. В
Америке в области сопоставительной лингвистики до сих пор сделано
недостаточно, чтобы можно было говорить о каких-то осязаемых ре­
зультатах, позволяющих найти решения тех или иных проблем ис­
тории культуры, но все же не может быть никаких сомнений в том,
что при условии более интенсивных исследований в этом направлении
такие результаты не заставят себя ждать. Несомненно и то, что тща­
тельное исследование с этой точки зрения алгонкинских, сиу и ата­
баскских языков в конечном итоге принесет немало интересного. Для
иллюстрации приведу только один взятый наугад пример: такие фор­
мы, как осо-Ы ’Р1пиз (ешййзНа’ в языке науа и о7 о-шр‘и ’ель’ в
южном пайуте указывают на юто-ацтекскую основу око-, обозначав­
шую некий вид сосны или ели.
Если в словаре находят свое отражение основные элементы фи­
зической среды, то в еще большей степени это относится к элементам
среды социальной. Значительная часть - если не большинство -
элементов, составляющих физическую среду, повсеместно распреде­
ляется во времени и в пространстве, так что существуют естественные
рамки, ограничивающие вариативность лексических единиц, посколь­
ку они служат для выражения понятий, отражающих физический
мир. Культура же может развиваться в любом направлении и дости­
гать любой степени сложности. Поэтому мы не должны удивляться
тому, что словари разных народов, сильно отличающихся по харак­
теру и уровню развития культуры, отражают эти значительные раз­
личия. Отличия между богатыми, содержащими разветвленные поня­
тия, словарями таких языков, как английский или французский, с
275

одной стороны, и языками примитивных народов, с другой, дейст­
вительно существуют, и обусловлены они в значительной степени
тем, что имеется и существенная разница между очень сложной и
сильно специализированной культурой франко- и англоговорящих на­
родов Европы и Америки и относительно простой и недифференци­
рованной культурой примитивных народов. Подобное многообразие
словарей, отражающих социальную среду, существует во времени так
же, как и в пространстве, то есть система понятий, отражающих
состояние культуры, а следовательно, и соответствующий лексикон,
постоянно обогащаются и усложняются одновременно с процессом
развития культуры данного общества. То, что словарь в значительной
степени должен отражать уровень развития культуры, становится,
таким образом, практически само собой разумеющимся, так как сло­
варь, содержательная сторона языка, всегда выступает в виде набора
символов, отражающих культурный фон данного общества. Если под
сложностью языка понимается тот круг разных интересов, который
отражается в словаре, то становится очевидным и факт наличия по­
стоянной корреляции между степенью сложности языка и культуры.
Если же под сложностью языка понимать, в соответствии с тради­
цией, уровень развития его морфологической или синтаксической си­
стемы, то подобной связи, конечно же, не существует. В действи­
тельности можно даже привести свидетельства в пользу существова­
ния противоположной корреляции и утверждать, что имеется тенден­
ция к упрощению морфологической системы языка в результате ус­
ложнения культуры. Примеры такого рода столь многочисленны, что
приводить их нет необходимости, по крайней мере, здесь. Единст­
венное, что заслуживает упоминания сейчас, - это тот факт, что
история английского и французского языков свидетельствует о по­
стоянном упрощении грамматической структуры, начиная с первых
зафиксированных образцов и до наших дней. С другой стороны,
вовсе не следует и переоценивать эту тенденцию. Существование це­
лого ряда довольно простых языковых систем среди примитивных
народов опровергает представление о строгом соответствии между
уровнем развития или формой культуры и формальной организацией
языка.
Существует ли еще какой-нибудь элемент структуры языка, кроме его
содержательной стороны - словаря, в котором можно было бы обнару­
жить связь с физической или социальной средой существования носите­
лей этого языка? Иногда утверждают, что от физической среды в той или
иной степени зависит общий характер фонетической системы, так что
языки тех людей, которые живут в горах или в других условиях, ослож­
няющих борьбу за существование, вырабатывают режущие слух формы
речи, в то время как у народов, которым природа благоприятствует, фо­
нетические системы бывают очень приятными на слух. Подобные теории
столь же легко опровергнуть, сколь правдоподобными они кажутся. Нет,
конечно, сомнений в том, что совсем не трудно привести множество при­
меров режущих слух фонетических систем в языках горцев (таковы, на­
276

пример, фонетические особенности кавказских языков); столь же легко
найти примеры акустически очень приятных форм речи среди народов,
живущих в благоприятнейших физических условиях. Однако отнюдь не
труднее указать и на прямо противоположные случаи. Так, аборигены
северо-западного побережья Америки без особого труда находят себе про­
питание в стране, изобилующей многочисленными формами съедобных
морских животных; нельзя также сказать, что они живут в слишком су­
ровых климатических условиях, однако по степени «фонетической рез­
кости» язык их вполне может соперничать с кавказскими языками. С
другой стороны, наверное, ни один из народов не живет в более трудных
физических условиях, чем эскимосы, а при этом фонетическая система
их языка не только производит впечатление довольно приятное по срав­
нению с языками жителей северо-западного побережья, но и, пожалуй,
превосходит в этом отношении языки американских индейцев в целом.
Конечно же, имеется немало случаев, когда языки с похожими фонети­
ческими системами распространены на непрерывной территории с прак­
тически одинаковыми физическими условиями, хотя во всех этих случаях
можно легко показать, что мы имеем дело не с непосредственным воздей­
ствием среды, а с менее очевидными психологическими факторами,
сравнимыми, быть может, с теми, которые влияют на диффузию эле­
ментов культуры. Фонетические системы таких языков, как тлингит,
хайда, цимшиан, квакиутль и салишские, похожи не потому, что их
носители живут в одинаковых условиях среды, а потому, что они про­
живают на географически смежных территориях и поэтому могут ока­
зывать друг на друга психологическое влияние.
Оставляя подобные общие рассуждения об отсутствии непосред­
ственной связи между физической средой и фонетической системой
в целом, укажем на некоторые поразительные случаи, с одной сто­
роны, фонетического сходства между языками, на которых говорят
в совершенно различных условиях и которые принадлежат к абсо­
лютно разным культурным образованиям, а с другой стороны - на
не менее удивительные примеры фонетических различий между язы­
ками, на которых говорят на смежных территориях при одинаковых
или очень сходных условиях и при одном и том же типе культуры.
Примеры эти служат подтверждению высказанной ранее мысли. Ис­
пользование тонального акцента как средства различения слов свой­
ственно китайскому и соседствующим с ним языкам Юго-Восточной
Азии, эве и другим языкам западной Африки, готтентотскому языку
в южной Африке, шведскому, языку тева в Нью-Мексико и языку
такелма на юго-западе Орегона. В этом случае мы имеем дело с
практически полным диапазоном всевозможных условий среды оби­
тания и культуры. Назализованные гласные имеют место не только
во французском и португальском, но в таких языках, как эве, иро­
кезские и сиу. Согласные, которые принято обозначать термином
ейхгНз»*, распространены не только во многих языках Америки на
*Сепир здесь имеет в виду эйективные смычные согласные. — Прим, первв.
277

западе Скалистых гор, но и в сиу, а также в грузинском и других
кавказских языках. Гортанная смычка как значимый элемент системы
представлена не только во многих, пожалуй, даже в большинстве
языков американских индейцев, но также и в датском и в латышском
(одном из балтославянских языков на западе России). Такие свое­
образные звуки, как арабские «хриплое» Ы и «сжато-гортанное»
гаш обнаруживаются почти в таком же виде в нутка. И так далее
до бесконечности. С другой стороны, английский и французский
языки с точки зрения обслуживаемых ими культур можно считать
родственными, и в то же время они обнаруживают поразительные
различия в своих фонетических системах. Возвращаясь к американ­
ским аборигенам, мы видим, что две столь близкие - с точки зрения
культуры — группы племен, как ирокезы и восточные алгонкины,
говорят на языках, абсолютно непохожих друг на друга ни в области
фонетики, ни в морфологии. Индейцы юрок, карок и хупа, живущие
на крайне ограниченной территории северо-запада Калифорнии, об­
разуют чрезвычайно тесное культурное единство; однако и здесь мы
обнаруживаем, что различия между фонетическими системами их
языков очень велики. И так далее до бесконечности. По-видимому,
не остается ничего иного, кроме как постулировать полное отсутствие
корреляции между физической или социальной средой и фонетиче­
ской системой языка как в том, что касается ее общего акустического
облика, так и в распределении отдельных фонетических единиц.
Можно предположить, что отсутствие корреляции между типом
фонетической системы языка и его средой объясняется довольно слу­
чайным характером самой фонетической системы. Яснее говоря, фо­
нетическая система развивается как бы механически, то есть вне вся­
кой связи с сознательными действиями людей, поэтому трудно ожи­
дать, что она тем или иным образом зависит от условий среды, а
если все-таки подобное воздействие имеет место, то оно является
очень отдаленным и опосредованным. Напротив, морфологическая си­
стема языка, по-видимому, тесно связана с набором понятий, который
представляет собой ментальную основу жизнедеятельности определен­
ной группы людей, поскольку именно в морфологии отражается тот
специфический тип мышления, который характеризует носителей дан­
ного языка. А поскольку этот набор понятий, в свою очередь, пред­
определяется условиями физической и социальной среды, то разумно
было бы постараться проследить соотношение между явлениями сре­
ды и грамматической структурой языка. В то же время отрицательные
свидетельства в этом случае имеют ту же силу, что и в предыдущем
рассуждении. Мы можем рассматривать содержательную сторону мор­
фологии как состоящую из некоторых ментальных (психологических
и логических) категорий, приобретающих грамматическое значение,
и из формальных средств их выражения. Принципиальные различия
между этими двумя группами морфологических явлений можно про­
иллюстрировать на примере того, что соседние языки могут влиять
(или, во всяком случае, походить друг на друга) лишь в пределах
278

какой-нибудь одной группы явлений, никак не затрагивая в этом
плане другую группу явлений. Так, редупликация как грамматическое
средство широко распространена в языках американских индейцев,
хотя выражаемые при этом значения могут быть в различных языках
совершенно разными. Здесь мы имеем дело с широким распростра­
нением чисто формального приема. С другой стороны, значение пред­
положительности, т.е. такого знания о событии, которое основывается
скорее на умозаключении, чем на каком-то определенном источнике
сообщения, тоже достаточно типично для языков американских ин­
дейцев, но средства его выражения в разных языках различны. Здесь
мы имеем дело с широким распространением чисто понятийной ка­
тегории, приобретшей грамматическое значение.
Если рассмотреть с этой точки зрения значительное число языков,
то можно найти немало примеров удивительного сходства или пол­
ного подобия как формальных морфологических средств, так и грам­
матических значений, хотя и создается впечатление, что прямых со­
ответствий с условиями среды при этом не существует. Примеры
первого рода — это чередования гласных в именных и глагольных
основах индогерманских и семитских языков, а также языков такелма
и яна; наличие инфиксации грамматических элементов внутри имен­
ной или глагольной основы в малайском, мон-кхмер и сиу. Следует
заметить, что, несмотря на очень специфический характер указанных
грамматических средств, распространены они в языках, существую­
щих в абсолютно разных условиях среды. С другой стороны, пока­
зательным примером грамматически выражаемой мыслительной кате­
гории, известной своим неравномерным распространением и охватом
языков, существующих в весьма разнообразных условиях, является
категория грамматического рода, основывающаяся на противопостав­
лении полов. Такая категория имеется, например, в индогерманских
и семитских языках; в готтентотском в Южной Африке; в языке
чинук в нижнем течении реки Колумбии. Ярким примером является
также наличие синтаксических падежей, главным образом, субъект­
ного и объектного, в индогерманских и семитских языках и в юте,
а также противопоставление инклюзива и эксклюзива в первом лице
множественного и двойственного числа в готтентотском, ирокезском,
в меланезийских языках и в языках квакиутль и шошонских.
Еще одним доказательством отсутствия обсуждаемой корреляции
является тот факт, что соседние языки, на которых говорят люди,
живущие в практически одинаковых условиях среды — как физиче­
ской, так и социальной, — часто обнаруживают существенные грам­
матические различия. Достаточно будет привести лишь несколько
примеров такого рода. Племена салиш и чинук, живущие в нижнем
течении реки Колумбии и на западном побережье штата Вашингтон,
представляют собой культурное единство и находятся в практически
одинаковых физических условиях, однако морфологические системы
языков этих племен обнаруживают существенные расхождения. В са-
лишских языках для выражения самых разных грамматических зна­
279

чений широко используется редупликация, в то время как в чинук
это явление, хоть и представлено в ограниченной мере, но никаких
грамматических значений не выражает. С другой стороны, выражение
категории рода, базирующейся на противопоставлении полов, очень
строго проводится в именной и глагольной системах чинук, а среди
салишских языков только некоторые диалекты, распространенные на
побережье, выражают родовые различия при помощи преноминаль-
ных артиклей, в то время, как во внутренних говорах категории рода
нет совсем. Может быть, еще более удивительный случай абсолютного
несходства морфологических систем в соседних языках, распростра­
ненных в пределах одного культурного ареала, представляют собой
яна и майду, на которых говорят индейцы на севере центральной
части Калифорнии. В майду мы находим большое количество грам­
матикализованных префиксов и редупликацию, которая используется
для выражения некоторых грамматических значений. В яна нет ни
префиксов, ни редупликации. С другой стороны, в майду совершенно
отсутствуют такие характерные черты морфологии яна, как исполь­
зование разных грамматических форм в речи мужчин и женщин и
система из нескольких сотен грамматикализованных суффиксов (не­
которые из которых имеют столь конкретное значение, что могут
быть интерпретированы скорее как вторичные глагольные основы,
чем как собственно суффиксы). Обращаясь к языкам Старого Света,
находим, что венгерский сильно отличается от соседних индогерман­
ских языков отсутствием категории рода и наличием гармонии глас­
ных - свойства в первую очередь фонетического, но имеющего и
существенное грамматическое значение.
В каком-то смысле отсутствие непосредственной связи между сре­
дой и особенностями фонетической или морфологической системы
языка разочаровывает. Возможно ли в принципе, чтобы тот культур­
ный комплекс, который выражается в содержательной стороне языка,
не имел никакого отражения в его формальной организации? Если
присмотреться внимательнее, то в ряде случаев кажется, что хотя бы
некоторые следы такого отражения в грамматической форме все-таки
обнаруживаются. В большей степени это верно для языков синтети­
ческого строя, оперирующих большим количеством префиксов и суф­
фиксов с весьма конкретными значениями. Так, наличие в квакнутле
и нутка суффиксов-локализаторов, конкретизирующих любое дейст­
вие как происходящее на ровном берегу, в море или на скалах —
при том, что большинству других языков такая конкретизация вовсе
не свойственна, - явным образом указывает на некоторые особенно­
сти среды обитания этих индейцев и их «хозяйственные» интересы.
Равным образом, если мы видим, что такие понятия, как покупка;
устройство празднества, во время которого едят ту или иную пищу;
поднесение потлача; требование определенного дара во время цере­
монии инициация девушки и т. п., в языке нутка выражаются спе­
циальными грамматическими суффиксами, то единственно верным мо­
жет быть лишь вывод о том, что каждое из этих действий очень
280

типично для представителей данного племени и, следовательно, со*
ставляет важный элемент его культуры. Этот тип корреляции можно
проиллюстрировать и на примере наличия разных сериальных форм
числительных для разных классов объектов в квакиутль, нутка и
салишских языках, а в наибольшей степени в языке цимшиан. Данная
грамматическая особенность предполагает разные способы счета и,
видимо, связана с понятием собственности, которое, как мы знаем,
чрезвычайно развито у индейцев западного побережья. Используя эти
достаточно очевидные случаи как образец, кто-нибудь может пред­
положить, будто есть основания любой факт грамматики интерпре­
тировать с точки зрения отражаемого им явления культурной или
физической среды, например, что можно поставить наличие/отсут-
ствие в языке грамматической категории рода в зависимость от по­
ложения женщины в данном обществе. Думается, что этого гипоте­
тического примера достаточно, чтобы продемонстрировать, к какому
полету фантазии может привести подобный способ аргументации. Ес­
ли же мы предпримем еще более тщательный анализ случаев, которые
вроде бы свидетельствуют о наличии корреляции между средой и
грамматикой, то вскоре убедимся, что в этой корреляции участвуют
не сами по себе грамматические формы, а только значения, ими
выражаемые, то есть, и здесь мы в конечном счете имеем дело с
уже знакомой нам корреляцией между средой и словарем. В случае
с рассмотренными выше суффиксами языка нутка интерес с точки
зрения морфологии представляет лишь тот факт, что в этом языке
некоторые элементы, используемые для вербализации существитель­
ных, суффиксально присоединяются к именной основе. Этот психо­
логический факт никак не может быть поставлен в зависимость от
какого бы то ни было известного нам явления культуры или физи­
ческой среды. Характерный способ, при помощи которого осуществ­
ляется в языке вербализация существительных, как и степень конк­
ретности значения, передаваемого этими суффиксами, представляют
для лингвиста сравнительно небольшой интерес.
Таким образом, мы, пусть и неохотно, но все-таки вынуждены
допустить, что, кроме отражения реалий среды в словаре, в самом
языке не существует ничего такого, что можно было бы поставить в
зависимость от этих реалий. Но в таком случае возникает вопрос о
том, с чем же связано столь огромное разнообразие фонетических
систем и типов языковой морфологии в разных языках. Быть может,
решению проблемы о соотношении между культурой и средой (в
широком смысле), с одной стороны, и языком, с другой, может спо­
собствовать просто предположение о разной скорости изменения или
развития этих систем. Языковые свойства, безусловно, в значительно
меньшей степени могут быть осознаны говорящим, нежели элементы
культуры. Не претендуя здесь на анализ психологических различий
между двумя этими типами явлений, отмечу, что, по-видимому, из­
менения в области культуры, по крайней мере в какой-то степени,
являются результатом осознаваемых процессов (или таких процессов,
281

осознать которые не составляет труда), в то время как языковые
изменения могут быть объяснены (если они вообще объяснимы) как
результат гораздо более тонких психологических процессов, не кон­
тролируемых сознанием или волей. Если это так — а есть все ос­
нования так считать, — то мы должны признать, что изменения в
сфере культуры не параллельны языковым изменениям и, следова­
тельно, они не находятся в причинно-следственных отношениях друг
с другом. Такая точка зрения делает оправданным предположение о
существовании в прошлом такой, довольно примитивной, стадии раз­
вития, когда связь между средой и языковой формой была более
определенной, нежели сейчас, поскольку различия в темпе и харак­
тере изменений в области языка и культуры, обусловленные самой
природой этих явлений, в течение долгого времени расшатывали и
в итоге почти полностью разрушили эту связь.
Теперь мы можем представить себе, пусть и довольно схематично,
процесс развития языка и культуры в следующем виде. Поведение
людей в примитивной группе с едва еще различимыми зачатками
языка и культуры предопределялось, по-видимому, в достаточно зна­
чительной степени групповой психологией, обусловливавшейся час­
тично племенным сознанием, частично физической средой. На основе
тех или иных тенденций в этой групповой психологии и подвергались
медленным изменениям язык и культура. А раз и язык, и культура
непосредственно предопределяются прежде всего фундаментальными
факторами племенного сознания и физической среды, то развитие их
происходило в известной степени параллельно, то есть явления куль­
турной деятельности получали свое отражение в грамматической си­
стеме языка. Иными словами, дело не только в том, что слова слу­
жили символами для отдельных элементов культуры — что верно в
отношении языка на любой из стадий развития общества, -- но и в
том, что, как мы можем предположить, грамматические категории и
процессы сами по себе тоже отражали соответствующие (значимые с
точки зрения культуры) типы мысли и деятельности. Таким образом,
до некоторой степени верным является представление о том, что на
протяжении значительного временного отрезка язык и культура на­
ходились в состоянии прямой взаимосвязи и взаимодействия. Но та­
кое состояние не может продолжаться до бесконечности. Вследствие
постепенного изменения групповой психологии и физической среды
более или менее глубоким изменениям начинают подвергаться формы
и содержание как культуры, так и языка. Впрочем, ни язык, ни
культура прямым отражением групповой психологии и физических
условий, конечно же, не являются; само их существование и преем­
ственность зависят от силы традиций. Поэтому, несмотря на то что
обе эти формы цивилизации с течением времени изменяются, суще­
ствует и консервативная тенденция, сдерживающая такие изменения.
Здесь мы наконец подходим к самой сути занимающей нас проблемы.
Элементы культуры в силу того, что они служат более непосредст­
венным нуждам общества и легче осознаются людьми, не только из­
282

меняются быстрее, чем элементы языковой системы, но и сама форма
организации культуры, определяющая относительную значимость того
или иного ее элемента, постоянно видоизменяется. Элементы языко­
вой системы хоть и могут претерпевать определенные изменения, но
изменения эти не ведут к полной перестройке всей системы вследст­
вие подсознательного характера грамматической классификации. Са­
ма по себе грамматическая система склонна оставаться неизменной.
Иначе говоря, консервативная тенденция, сдерживающая чрезмерно
быстрое развитие, гораздо отчетливее проявляется в отношении фор­
мальной основы языка, чем в отношении культуры. Из этого с не­
обходимостью следует, что формы языка с течением времени пере­
стают выполнять функцию символов для соответствующих форм
культуры, в этом и заключается основная мысль данной статьи. Дру­
гое следствие состоит в том, что формы языка более адекватно от­
ражают состояние прошлых стадий культуры, нежели ее современное
состояние. Я не утверждаю тем самым, что на определенном этапе
развития язык и культура оказываются совершенно не связанными
друг с другом, просто скорости их изменения различаются столь
значительно, что обнаружить эту взаимозависимость становится почти
невозможно.
Хотя формы языка не могут изменяться так же быстро, как со­
ответствующие формы культуры, почти не вызывает сомнения тот
факт, что резкое изменение культурной организации общества сопро­
вождается ускорением языкового развития. Если же довести эту
мысль до логического завершения, то мы вынуждены будем признать,
что быстрое усложнение культуры с необходимостью ведет к соот­
ветствующим, хотя и не столь быстрым, изменениям языковой формы
и содержания. Это положение полностью противоречит общеприня­
тому мнению о том, что языку цивилизованных обществ консерватизм
свойствен в большей степени, нежели языку народов примитивных.
Конечно, тенденция ускорения языковых изменений с возрастанием
степени сложности культуры может сдерживаться одним из важней­
ших элементов любой достаточно развитой культуры, а именно ис­
пользованием вторичного набора языковых символов, несомненно бо­
лее консервативного, нежели первичная звуковая система символов,
и оказывающего на нее консервативное влияние. Я имею здесь в
виду письмо. И все же мне кажется, что в том очевидном парадоксе,
к которому мы пришли, содержится значительная доля истины. Я
не склонен считать случайностью тот факт, что быстрое развитие
культуры в Западной Европе на протяжении последних 2000 лет
сопровождалось языковыми изменениями, которые представляются
необыкновенно быстрыми. И хотя привести строгие доказательства
моей точки зрения невозможно, я все же сомневаюсь в том, что
многие языки примитивных народов претерпели в соответствующий
период времени столь же существенные изменения.
У нас нет времени подробнее обсуждать гипотезу, объясняющую,
почему не удается обнаружить причинно-следственных отношений
283

между языком и средой; быть может, метафора позволит уловить ее
суть. Два человека отправляются в путь с условием, что каждый
идет сам по себе, не помогая другому и опираясь только на свои
собственные силы, лишь общее направление их движения должно
совпадать. Долгое время эти люди, еще не очень уставшие, будут
держаться вместе. Однако с течением времени проявятся такие фак­
торы, как физическая сила, выносливость, умение ориентироваться
и так далее. Реально пройденный каждым из них путь будет все
больше и больше отклоняться от того, который прошел другой, или
того, который был первоначально запланирован; сами путники будут
все дальше отдаляться друг от друга. Так же и в истории; явления,
которые когда-то находились в причинно-следственных отношениях,
с течением времени расходятся все дальше и дальше.

Речь как черта личности
Всякого, кто в принципе расположен к аналитическому мышле­
нию, поражает чрезвычайная сложность различных типов человече­
ского поведения, и можно предположить, что явления, к которым
мы в нашей обыденной, повседневной жизни относимся как к чему-то
само собой разумеющемуся, столь же удивительны и необъяснимы,
как и все удивительное и необъяснимое, что может быть обнаружено
в этом мире. Так приходит и осознание того, что вопреки нашим
представлениям речь — это материя очень далекая от простоты и
самоочевидности, что она в очень значительной степени доступна
утонченному анализу с позиций исследования человеческого поведе­
ния и что в ходе такого анализа могут накапливаться некоторые
идеи, важные для изучения проблем личности.
Речь поразительно интересна вот чем: с одной стороны, мы на­
ходим ее трудной для анализа; с другой — мы в огромной мере
направляемы ею в нашем повседневном опыте. В этом, наверное,
есть нечто парадоксальное, но как самый что ни на есть простак,
так и проницательнейший из ученых прекрасно осознают, что мы не
реагируем на исходящие от нашего окружения сигналы, основываясь
на одних лишь только своих знаниях. Некоторые из нас более других
наделены интуицией, это правда, но нет никого, кто бы в своем
интуитивном исследовании личности был полностью лишен способ­
ности накапливать речевые впечатления и руководствоваться ими.
Нас учат, что когда человек разговаривает, то он говорит нечто такое,
что он хочет сообщить (communicate) другому. Конечно, это не обя­
зательно так. Как правило, человек намеревается что-то сказать, но
то, что он на самом деле сообщает, может значительно отличаться
от того, что он собирался выразить. Наше суждение о человеке часто
формируется на основании того, чего он не сказал, и в нашем не­
желании ограничиваться в этом случае одним лишь явным содержа­
нием речи может заключаться большая мудрость. Читать между строк
следует даже тогда, когда эти строки не записаны на бумажном листе.
Speech as a personality trait. — In: «American Journal of Sociology», 1927,
vol. 32, pp. 892-905.
285

Размышляя над проблемой анализа речи с точки зрения изучения
личности, автор пришел к мнению о возможности подойти к этой
проблеме с двух различных сторон. Можно было бы предпринять
два совершенно различных аналитических начинания, которые пере­
секались бы самым замысловатым образом. В рамках первого подхода
в исследовании проводилось бы различие между индивидом и обще­
ством, поскольку общество изъясняется не иначе как через посредство
индивида. При втором подходе исследование обращалось бы к раз­
личным уровням речи — начав с низшего уровня, каковым является
сам человеческий голос, оно доходило бы до раскрытия способов
формирования законченных предложений. В повседневной жизни мы
говорим, что некий человек посредством своей речи внушает нам
определенные впечатления, но мы редко когда делаем попытку раз­
ложить эту очевидную поведенческую единицу на составляющие ее
уровни. Мы можем поверить в блеск идей человека, который на
самом деле всего лишь обладает приятно звучащим голосом. И в
такого рода недоразумения мы бываем склонны впадать довольно
часто, хотя вообще-то нас не так просто одурачить. Мы можем про­
следовать через всю речевую ситуацию, не будучи при этом в состо­
янии точно указать пальцем на то место в речевом комплексе, которое
побуждает нас делать то или иное суждение о личности. Подобно
тому как собака знает, повернуть ли ей налево или направо, мы
знаем, что нам надо высказать совершенно определенное суждение,
но мы вполне можем ошибиться, если попытаемся указать, какие
мотивы нас к этому побудили.
Обратимся сперва к обоснованию исследования первого типа, то
есть к различению социальной и чисто индивидуальной точек зрения.
Для доказательства необходимости такого разграничения развернутая
аргументация не нужна. Мы, человеческие существа, вне общества
не существуем. Посаженный в камеру-одиночку, человек по-прежнему
принадлежит обществу, ибо с ним остаются его мысли, а мысли эти,
сколь бы патологическими они ни были, сформировались при по­
средстве общества. С другой стороны, нашему опыту никогда не бы­
вают доступны социальные стереотипы поведения как таковые, сколь
бы велик ни был наш интерес к этим последним. Возьмем столь
простой социальный поведенческий стереотип, как слово «лошадь».
Лошадь — это животное о четырех ногах, она ржет, и у нее есть
грива, но на деле социальный стереотип, обеспечивающий референ­
цию к этому животному, в чистом виде не существует. Все, что суще­
ствует, — это произнесение мною слова «лошадь» сегодня, вчера и завтра.
Каждый из фактов такого произнесения отличен от другого. В каж­
дом из них есть что-то своеобразное. Голос, во-первых, никогда не
бывает одним и тем же. Качественные характеристики эмоций, со­
провождающих каждую артикуляцию, различны; различна и интен­
сивность эмоций. Нетрудно убедиться, почему необходимо отличать
социальную точку зрения от индивидуальной, ведь у общества име­
ются свои стереотипы, свои установленные способы действия, свои
286

особенные «теории» поведения, тогда как индивид располагает только
ему свойственным способом, позволяющим ему обращаться со специ­
фическими стереотипами общества, «подгибая» их ровно настолько,
чтобы сделать их «своими», а не чьими-либо еще. Для нас настолько
интересны как индивиды мы сами и другие люди, отличные (пусть
даже в самой малой степени) от нас, что мы находимся в постоянной
готовности отмечать малейшие отклонения от базового поведенческого
стереотипа. Для того, кто к этому стереотипу не привык, подобные
отклонения показались бы столь малозначительными, что могли бы
остаться вовсе им незамеченными. Но для нас как индивидов они
крайне важны — до того, что мы склонны забывать о наличии общего
социального стереотипа, относительно которого осуществляется варь­
ирование. У нас часто возникает впечатление, что мы демонстрируем
оригинальность или выделяемся каким-то иным способом, тогда как
на самом деле мы всего лишь воспроизводим социальный стереотип
с добавлением тончайшего налета индивидуальности.
Перейдем теперь ко второму подходу — к исследованию речи на
ее различных уровнях. Если бы мы провели критический обзор того,
что передается посредством голоса и как реагируют на голос люди,
мы бы нашли их взгляды на различные элементы речи относительно
наивными. Разговаривая, человек производит на нас некоторое впе­
чатление, но, как мы убедились, у нас нет ясности по поводу того,
что вносит в формирование этого впечатления наиболее существенный
вклад — его голос или же передаваемые этим голосом идеи. В ре­
чевом поведении выделяется несколько различных уровней, каждый
из которых представляет собой множество реально существующих
феноменов для лингвистов и психологов, и теперь нам необходимо
рассмотреть все эти уровни для того, чтобы получить какое-то пред­
ставление о сложности обычной человеческой речи. Я буду затраги­
вать различные уровни поочередно, делая о каждом краткие замеча­
ния по ходу изложения.
Самый низший или наиболее базовый уровень речи — это голос.
Он стоит ближе всего к наследственному достоянию индивида, рас­
сматриваемого безотносительно к обществу; этот уровень является
«низким» в том смысле, что отсчитывается от психофизической ор­
ганизации, даваемой человеку от рождения. В голосе представлен
сложный пучок реакций, и, насколько известно автору, никому еще
не удалось дать исчерпывающее описание того, что такое голос и
каким изменениям он может подвергаться. Какой-либо книги или
очерка, в которых классифицировались бы многие различные типы
голоса, как будто бы не существует, как нет и терминологии, спо­
собной отдать должное ошеломляющему разнообразию голосовых яв­
лений^1, и тем не менее наши суждения о людях весьма часто под­
держиваются именно впечатлениями от тонких нюансов человеческого
голоса. В более общем плане голос часто может рассматриваться как
форма жеста. Будучи увлеченными той или иной мыслью или охва­
ченными некоторой эмоцией, мы можем самовыражаться с помощью
287

рук или прибегать к каким-то иным видам жестикуляции, и голос
при этом принимает участие в общей жестовой игре. С нашей ны­
нешней точки зрения, однако, представляется возможным выделить
голос в качестве особой функциональной единицы.
Голос обычно считается материей сугубо индивидуальной, однако
будет ли вполне правильным сказать, что он дается нам от рождения
и безо всяких изменений сохраняется в течение всей жизни? Или
же наряду с индивидуальным, голос обладает также и некоторым
социальным качеством? Все мы, по-моему, чувствуем, что в немалой
степени подражаем голосам других людей. Мы прекрасно знаем, что
если по той или иной причине звучание голоса, которым наделила
нас природа, вызывает критическое к нему отношение, то мы стара­
емся его модифицировать, чтобы он как инструмент речи не вызывал
социального неприятия. В голосе всегда есть нечто такое, что следует
отнести к социальному фону — точно так же, как в случае с жестами.
Жесты не так просты и индивидуальны, как это кажется на первый
взгляд. По большей части они специфичны для того или иного об­
щества. Аналогичным образом, мы занимаемся непроизвольной под­
стройкой гортани, что вызывает в голосе существенные видоизмене­
ния — несмотря на его личностный и относительно фиксированный
характер. Поэтому, выводя из голоса фундаментальные черты лич­
ности, мы должны стараться отграничить социальный элемент от чи­
сто личностного. Не будучи в этом достаточно осторожны, мы можем
допустить серьезную ошибку в своих суждениях. Скажем, человек
обладает резким или хриплым голосом, на основании чего мы могли
бы заключить, что он по сути своей «груб» (coarse-grained). И уго­
дили бы тем самым пальцем в небо, если бы оказалось, что его
жизнь проходила вне уютных стен, в таком обществе, где не отка­
зывают себе в удовольствии знатно посквернословить и вообще на­
рочито огрубляют голос, в то время как изначально, может статься,
у этого человека был очень мягкий голос, характерный для деликат­
ной душевной организации, который постепенно ожесточался под вли­
янием общества. Личностные свойства, которые мы стараемся вычле­
нить, скрыты под их внешними проявлениями, и нам предстоит раз­
вить научные методы, позволяющие добраться до «естественного»,
предположительно неизмененного голоса. Для того чтобы проинтер­
претировать голос с точки зрения его личностной значимости, необ­
ходимо хорошо представлять себе, в какой мере он является чисто
индивидуальным, обусловленным естественным строением гортани,
специфическими особенностями дыхания и еще тысячью и одним фак­
тором, которые биологи когда-нибудь окажутся в состоянии опреде­
лить. В этом месте можно было бы спросить: зачем придавать такую
важность качественной характеристике голоса? Какое она имеет от­
ношение к личности? В конце концов, голос человека прежде всего
формируется природными факторами, голос — это то, чем наделил
нас Бог. Да, это так, но разве в сущности это не верно и по отно­
шению к личности в целом? Коль скоро психофизический организм
288

в очень значительной мере целостен, то мы на основании общих
принципов можем утверждать, что рассматривая то, что именуется
нами личностью, мы имеем право придавать важность тому, что на­
зывается голосом. Находит ли личность в голосе столь же адекватное
выражение, как в жестах или в манере держаться, мы не знаем.
Возможно, что в голосе она, по сравнению с последними свойствами,
выражается даже более адекватно. В любом случае, однако, ясно,
что нервные процессы, контролирующие производство голоса, долж­
ны фигурировать в числе индивидуальных черт нервной организации,
определяющих специфику личности.
Базовая качественная характеристика голоса^ — изумительно ин­
тересная головоломка. К несчастью, мы не располагаем лексиконом,
который был бы адекватен бесконечному разнообразию голосов. Мы
говорим о высоком (high-pitched) голосе. Мы называем голос «гус­
тым» ("thick”; здесь и далее по абзацу кавычки в оригинале. —
Перев.) или же «тонким» ("thin"); мы считаем голос «гнусавым»
("nasal"), если с носовой частью дыхательного аппарата говорящего
что-то не в порядке. Если бы нам нужно было составить инвентарь
голосов, мы бы обнаружили, что никакие два голоса не являются
совершенно схожими. И в то же время мы постоянно ощущаем, что
в голосе индивида есть нечто показательное для его личности. Мы
можем даже дойти до предположения о том, что голос в некотором
смысле является символическим показателем личности в целом. Ког­
да-нибудь, когда у нас будет больше сведений о физиологии и пси­
хологии голоса, станет возможно объединить наши интуитивные суж­
дения о качестве голоса с научным анализом его формирования. Мы
не знаем, что в точности заставляет голос производить впечатление
«густого», «дрожащего» ("vibrant"), «монотонного» или «бесцветно­
го» ("flat") и так далее. Чем воодушевляет нас голос одного человека,
тогда как голос другого оставляет совершенно безразличными? По­
мню, как много лет назад я услышал выступление президента одного
колледжа и сразу же решил, что то, что он говорил, не может пред­
ставлять для меня никакого интереса. Я при этом имел в виду сле­
дующее: независимо от того, насколько интересными и относящимися
к делу были его замечания сами по себе, личность его не могла меня
заинтересовать, поскольку в его голосе было что-то антипатичное мне,
что-то разоблачающее его в личностном плане. В его выступлении
проявлялось — было такое интуитивное впечатление — некое лич­
ностное свойство, какой-то смысл, который, как я понимал, не мог
так просто состыковаться с моим собственным восприятием вещей.
Я не слушал то, что он говорил, я оценивал лишь качество его
голоса. Мне могут возразить, что все это совершеннейший идиотизм.
Возможно, но я полагаю, что все мы имеем обыкновение поступать
в точности так же и что при этом мы в сущности правы — не
интеллектуально, но интуитивно. А посему задачей интеллектуального
анализа становится рационально обосновать для нас то, что нам и
так известно в донаучной форме.
289

Едва ли стоит пытаться перечислить основные типы голоса; толку
от этого будет мало. Достаточно сказать, что на основании голоса
про человека можно было бы много чего узнать. Так, можно решить,
что он сентиментален; что он чрезвычайно благожелателен, однако
лишен сентиментальности; что он жесток — доводится слышать го­
лоса, производящие впечатление ярко выраженной жестокости. На
основании голоса можно допустить, что человек, лексикон которого
груб, тем не менее добросердечен. Подобного рода наблюдения входят
в повседневный опыт всякого человека. Суть лишь в том, что мы не
привыкли придавать таким суждениям научной значимости.
Мы убедились, что голос представляет собой явление столь же
социальное, сколь и индивидуальное. Тот, кто провел бы достаточно
глубокое исследование, мог бы, по крайней мере в теории, вычленить
социальную составляющую голоса и отбросить ее (конечно, дело это
непростое). Можно найти, например, людей с очень приятными го­
лосами, но таковыми эти голоса сделало общество. А потом можно
было бы вернуться к тому, что представлял бы собой голос вне
специфичной для него истории социального развития. Эта ядерная,
или первичная, качественная характеристика голоса во многих —
возможно, во всех — случаях имеет символическую значимость. Та­
кие примеры бессознательного символизма, разумеется, не ограничи­
ваются одним лишь голосом. Если вы морщите брови, это символ
определенного отношения, или установки (attitu de). Если вы экспан­
сивно размахиваете руками, это символизирует изменившуюся уста­
новку по отношению к вашему непосредственному окружению. Таким
же образом и голос в значительной степени служит бессознательной
символизации общей установки того или иного человека.
Так что с голосом могут произойти любые случайности, которые
лишат его «предопределенной* ему формы. Однако, несмотря на эти
случайности, голос все равно будет представать перед нами как воз­
можность некоторого открытия. Факторы, которые портят исходную
картину, обнаруживаются во всех формах человеческого поведения,
и здесь, как и везде, мы должны делать на них поправку. Первичная
структура голоса — это такая вещь, доступ к которой получить сразу
же мы не можем и должны поэтому раскрывать ее, постепенно сте­
сывая различные наслаивающиеся на нее структуры, социальные и
индивидуальные.
Каков следующий уровень речи? То, что мы обычно называем
голосом, — это собственно голос плюс множество вариаций поведе­
ния, которые переплетены с голосом и придают ему его динамическое
качество. Это уровень голосовой динамики. Двое говорящих могут
иметь почти совпадающее базовое качество голоса, однако их «голо­
са*, в обычном понимании этого термина, будут чрезвычайно раз­
личными. Обычно мы не всегда аккуратно различаем собственно го­
лос и голосовую динамику. Одним из наиболее важных аспектов
голосовой динамики является интонация — очень интересное иссле­
довательское поле как для лингвиста, так и для психолога. Интона­
290

ция — гораздо более сложная вещь, чем это принято считать. В ней
можно выделить три уровня, сплетающихся в едином поведенческом
стереотипе, который мы можем назвать «индивидуальной интона­
цией». Во-первых, в интонации присутствует очень важный социаль­
ный элемент, который следует отграничить от индивидуального варь­
ирования; во-вторых, этот социальный элемент детерминирован дво­
яким образом. В нашем распоряжении имеется некоторый набор ин­
тонаций, являющихся необходимой принадлежностью нашей речи. Ес­
ли я говорю, например: Is he coming? ’Он придет?’, я повышаю тон
на последнем слове. Меж тем, в природе не существует никакой
причины, объясняющей, почему я это делаю в предложениях данного
типа. Мы склонны полагать такой навык естественным, даже само­
очевидным, однако сравнительное изучение динамических навыков в
большом количестве несходных языков убеждает нас, что в целом
такое допущение необоснованно. Вопросительная установка может
быть выражена другими способами, такими, как использование спе­
циальных вопросительных слов или особых грамматических форм.
Повышение голоса в вопросительных предложениях определенного
типа — это один из значимых стереотипов английского языка, и,
следовательно, такое повышение не является экспрессивным в смысле
индивидуальной экспрессии, хотя мы иногда и ощущаем его таковым.
Но это не все. В интонации существует второй уровень социально
обусловленного варьирования — это тональная трактовка голоса в
целом, совершенно безотносительно к собственно языковым интона­
ционным стереотипам. В каждом данном обществе присутствует по­
нимание того, что наш индивидуальный интонационный диапазон не
может быть слишком широк. Модулируя наш голос, мы не должны
забираться в своих пассажах слишком высоко; средняя высота тона
должна быть такой-то и такой-то. Другими словами, общество требует
от нас ограничиваться определенным интонационным диапазоном и
определенными характерными модуляциями, то есть следовать спе­
цифическим для данного общества мелодическим стереотипам. Если
бы мы сравнили речь английского сельского джентльмена с речью
фермера из Кентукки, то мы нашли бы их интонационные навыки
заметно различающимися, несмотря на наличие некоторых сущест­
венных черт сходства, существующих в силу того факта, что язык,
на котором они говорят, является по существу одним и тем же.
Никто не осмеливается отступать от соответствующего интонационно­
го стандарта слишком далеко. И однако же, мы не знаем таких двух
индивидов, которые бы говорили с совершенно одинаковыми инто­
нациями. Когда кто-нибудь приезжает откуда-то издалека, он инте­
ресен нам как представитель некоего социального типа. Южанин,
житель Новой Англии или Среднего Запада — каждому из них при­
суща своя характерная интонация. Но когда индивид погружен в
нашу собственную социальную группу и является ее представителем,
он интересен нам именно как индивид. Если мы имеем дело с людь­
ми, чьи социальные навыки те же, что и у нас, то нас интересуют
291

демонстрируемые ими тонкие интонационные различия, поскольку об*
щий для них социальный фон нам достаточно хорошо известен, чтобы
мы могли оценить эти тонкие различия. Мы не правы, делая те или
иные выводы о личности на основании интонации без учета интона­
ционных навыков, которые присуши речевому сообществу данного
индивида или которые были привнесены из иностранного языка. Пока
мы не оценили социального фона, мы реально не можем судить о
речи человека. Когда японец говорит монотонно, мы не вправе счи­
тать, что он являет собой пример того типа личности, который пред­
ставлял бы каждый из нас, если бы воспроизводил присущую японцу
мелодику предложения. Более того, когда мы слышим, как голос
итальянца проносится по всей возможной тональной гамме, мы склон­
ны считать, что он темпераментен или что он — интересная личность.
И все же мы не знаем, темпераментен ли он хотя бы в самой малой
степени, до тех пор, пока нам неизвестно, каковы обычные речевые
навыки итальянцев и какие способы мелодической игры итальянское
общество допускает для своих членов. Следовательно, базовая инто­
национная кривая — при объективном рассмотрении — может с точки
зрения индивидуальной экспрессивности иметь лишь второстепенную
значимость.
Интонация — это всего лишь один из многих аспектов голосовой
динамики. Рассмотрению подлежит также и ритм речи. Здесь опять-
таки необходимо различать несколько слоев. Прежде всего, базовый
темп речи задается языковым окружением, взрастившим человека, а
отнюдь не обязан своим существованием индивидуальным свойствам
личности. У нас, в английском языке, имеются очень отчетливые
ритмические особенности. Так, мы склонны значительно усиливать
одни слоги и до минимума ослаблять другие, и вовсе не потому, что
мы хотим что-то подчеркнуть. Просто язык наш устроен таким об­
разом, что мы должны подчиняться его характерному ритму, выделяя
какой-то определенный слог в слове или ритмической группе за счет
других. Есть языки, которые не следуют этому обыкновению. Если
француз в своих словах делает ударения на наш английский манер,
мы обоснованно можем заключить, что он пребывает в нервозном
состоянии. Более того, существуют ритмические формы, обусловлен­
ные социализованными навыками конкретных групп, — ритмы, на­
кладывающиеся на базовые ритмы данного языка. В каких-то частях
нашего общества не допускается использование эмфатических ударе­
ний, другие же допускают или требуют большей степени эмфатично-
сти. Общество, где ценится вежливость, в гораздо меньшей степени
будет позволять своим членам упражняться с ударениями и интона­
цией, нежели общество, которое образует публика на бейсбольном
или футбольном матче. Короче говоря, у нас имеются две разновид­
ности ритмов, имеющих социальную значимость, — ритмы языка и
ритмы социальной экспрессии. И, опять же, наряду с этим мы имеем
индивидуальные ритмические факторы. Некоторые из нас склонны
к большей отчетливости в обозначении ритмов, к более явному вы­
292

делению определенных слогов, к растягиванию большего количества
гласных, к большей свободе в сокращении гласных, на которые не
падает ударение. Другими словами, в дополнение к социальным име­
ются также индивидуальные ритмические вариации.
Существуют и иные, помимо интонации и ритма, динамические фак­
торы. Среди них — относительная плавность/ гладкость (continuity)
речи. Множество людей говорят с усилием, обрывками, тогда как
речь других течет плавно вне зависимости от того, есть им что сказать
или нет. Для последних не важно, имеется ли в их распоряжении
нужное слово; важна лишь гладкость языкового выражения. И вновь
— гладкость речи бывает социальной и индивидуальной, равно как
социальным и индивидуальным бывает темп речи. Когда говорят, что
наши высказывания произносятся быстро или медленно, то подразу­
меваться при этом может лишь то, что мы опережаем некоторый
присущий данному обществу темп речи либо отстаем от него. И опять
здесь, в случае темпа, индивидуальная привычка и ее диагностическая
ценность для изучения личности должны соизмеряться с принятыми
социальными нормами.
Итак, на втором уровне языкового поведения мы имеем ряд фак­
торов, таких, как интонация, ритм, относительная плавность/глад­
кость и темп, каждый из которых при анализе распадается на два
различных уровня, социальный и индивидуальный; более того, со­
циальный уровень в общем случае также должен быть разделен на
два уровня — уровень того социального стереотипа, который мы
называем языком, и уровень нерелевантных с точки зрения языка
речевых навыков, но характерных для каждой конкретной социаль­
ной группы.
Третий уровень анализа речи — это произношение (pronunciation).
Здесь опять же часто говорят о «голосе*, тогда как на самом деле
имеются в виду индивидуальные нюансы произношения. Человек,
скажем, произносит определенные согласные или гласные со специ­
фической окраской (timbre) или каким-либо иным характерным спо­
собом, и мы имеем склонность приписывать эти произносительные
вариации его голосу, хотя на самом деле они могут не иметь ничего
общего с качественной характеристикой его голоса. В произношении
мы снова должны отграничить социальные шаблоны от индивидуаль­
ных. Общество предписывает нам произносить определенные соглас­
ные и гласные, которые, так сказать, были отобраны в качестве кир­
пичей и раствора для строительства данного языка. Особенно сильно
уклоняться от этого предписания мы не можем. Мы знаем, что ино­
странец, который изучает наш язык, не сразу справляется с нашими
специфическими звуками. Он использует ближайшие к ним по про­
изношению звуки, которые он может найти в своем собственном язы­
ке. Было бы явно неверно делать выводы о природе личности на
Основании подобных произносительных ошибок. Но в то же время
существуют и такие индивидуальные вариации в произнесении зву­
293

ков, которые в высшей степени важны и во многих случаях симп­
томатичны для изучения личности.
Одна из наиболее интересных глав в трактате о языковом пове­
дении, глава, которая пока не написана, должна быть посвящена
экспрессивно-символической природе звуков — совершенно безотно­
сительно к тому, что с референциальной точки зрения обозначают
слова, в которых эти звуки встречаются. В собственно языковом
плане звуки не имеют значения, однако, захотев проинтерпретировать
их психологически, мы, вероятно, обнаружим, что между реальным
значением слов и бессознательной символической значимостью зву­
ков, как они реально произносятся индивидами, существует тонкая,
хотя и мимолетная, связь. По-своему, интуитивно, это знают поэты.
Но то, что поэты, используя художественные средства, делают вполне
осознанно, бессознательно делается и нами, причем если и со скуд­
ными средствами, то зато с широчайшим размахом. Было замечено,
например, что в экспрессивной сфере существуют определенные тен­
денции произношения диминутивных форм. Разговаривая с ребенком,
вы, сами того не сознавая, меняете ваш «произносительный уровень*.
Слово tiny ’крохотный, малюсенький’ может превратиться в teeny.
Нет никакого правила английской грамматики, которое оправдывало
бы такое изменение гласного, однако символическая природа слова
teeny выражена в большей степени, чем у слова tiny, и причину
этого следует искать в фонетическом символизме. Когда мы произ­
носим ее в teeny, между языком и небом остается мало места; в
первой же фазе произнесения i в tiny такового места много*. Другими
словами, вариант ее имеет жестовую значимость, подчеркивающую
идею, или скорее ощущение, малости. В данном конкретном случае
тенденция к символическому выражению уменьшительности разитель­
на, поскольку она вызвала переход к совершенно новому слову, но
мы постоянно осуществляем подобную символическую подстройку ме­
нее явными способами, не осознавая этого.
Некоторые люди в большей степени, чем другие, тяготеют к сим­
волическому использованию звуков. Человек, например, может ше­
пелявить, поскольку бессознательно прибегает к символическому вы­
ражению определенных черт, которые заставляют тех, кто знаком с
ним, говорить о нем как об изнеженном «маменькином сынке*. Его
произношение обусловлено не тем, что он не может правильно вы­
говаривать звук s, а тем, что он определенным образом самовыра­
жается посредством шепелявости. У него нет дефекта речи, хотя,
конечно, встречается шепелявость, которая является речевым дефек­
том и которую следует отличать от символической шепелявости. В
*В принятой в отечественных англо-русских словарях последних десятилетий бри­
танской «джоунэовской* транскрипции интерпретируемое Сепиром качественное раз­
личие по степени подъема между [1:] в «teeny» и [1] в «tiny» не отмечается, фикси­
руется лишь различие по долготе. В американской же лексикографической традиции
качественное различие принято отмечать, в том числе иногда с помощью используемой
здесь Сепиром «квазиорфографической» транскрипции. — Прим.перев.
294

сфере артикуляции имеется много других бессознательных символи­
ческих привычек, для описания которых у нас нет принятой терми­
нологии. Мы, однако, не можем плодотворно обсуждать такие вари­
ации до тех пор, пока нами не установлена социальная норма про­
изношения и пока у нас нет точного представления о том, какие
отклонения допустимы внутри этой нормы. Если кто-нибудь отправ­
ляется в Англию, Францию или какое-либо другое иностранное го­
сударство и записывает там, какое воздействие воспринятые им осо­
бенности голосов и произношения оказывают на интерпретацию зна­
чения, то все, что он сообщит, едва ли будет иметь ценность, если
только предварительно им не было проведено кропотливого исследо­
вания социальных норм, по отношению к которым индивидуальные
феномены выступают в качестве вариантов. Замеченная вами шепе­
лявость может быть предписываемой данным обществом и, следова­
тельно, может не быть психологической в оговоренном выше смысле.
Нельзя выстроить абсолютной психологической шкалы для голоса,
интонации, ритма, темпа или же произношения гласных и согласных,
не установив в каждом случае социальный фон речевого навыка.
Значимо всегда варьирование, а не объективное поведение как тако­
вое.
Очень важен четвертый речевой уровень, уровень лексики
(vocabulary). Все мы говорим по-разному. Существуют слова, кото­
рыми некоторые из нас никогда не пользуются. Существуют и другие,
любимые слова, которые мы используем постоянно. Особенности лич­
ности в значительной мере отражаются в подборе слов, однако и
здесь мы должны тщательно различать социальную лексическую нор­
му и более значимый личностный выбор слов. Некоторые слова и
выражения не используются в определенных кругах, другие же яв­
ляются отличительным признаком территориальной, статусной или
профессиональной принадлежности. Слушая человека, принадлежа­
щего к определенной социальной группе, мы бываем заинтригованы
его словарем, а возможно, и попадаем под притягательное воздействие
этого последнего. Не будучи проницательными аналитиками, мы
вполне можем увидеть личностные черты в том, что представляет
собой всего лишь манеру выражаться, принятую в обществе, к ко­
торому принадлежит данный человек. Индивидуальное варьирование
существует, но его можно должным образом оценить лишь с оглядкой
на социальную норму. Иногда мы выбираем те или иные слова, по­
скольку они нам нравятся; иногда мы третируем их, поскольку они
нам надоели, раздражают или пугают нас. Мы не собираемся попа­
дать в их плен. В общем, здесь имеется простор для очень тонкого
анализа того, как определяется социальная и индивидуальная значи­
мость слов.
Наконец, в качестве пятого уровня выступает стиль. Многие люди
разделяют иллюзию того, что стиль — это нечто, принадлежащее
литературе. Реально же стиль — это речевая повседневность, харак­
теризующая как социальную группу, так и индивида. Всем нам при­
295

сущи свои индивидуальные стили разговора и продуманного выступ­
ления, и они отнюдь не так случайны и произвольны, как мы по­
лагаем. Индивидуальные способы группировки слов и формирования
из них более крупных единиц, как бы слабо они ни были разрабо­
таны, имеют место всегда. Разделить социальную и индивидуальную
детерминанты стиля было бы очень сложной задачей, но теоретически
она разрешима.
Итак, в нашем распоряжении имеются следующие данные, с ко­
торыми мы можем иметь дело в попытках добраться до личности
некоторого индивида — в той мере, в какой наши попытки основы­
ваются на фактах, извлекаемых из его речи. У нас есть его голос.
У нас есть динамика его голоса, иллюстрируемая такими факторами,
как интонация, ритм, плавность и темп. У нас есть произношение,
лексика и стиль. Давайте взглянем на эти данные, исходя из того,
что они образуют систему из стольких-то и стольких-то уровней, на
основе которых формируются экспрессивные стереотипы. Можно по­
чувствовать, как осуществляется индивидуальное структурирование
на одном из этих уровней, и основываться на этом чувстве при ин­
терпретации остальных уровней. Объективно, однако, два или более
уровней данного речевого акта могут производить экспрессивный эф­
фект как сходства, так и контраста. Можно проиллюстрировать это
на гипотетическом примере. Мы знаем, что многие из нас, будучи
поставленными природой или обычаями в ущербное положение, вы­
рабатывают компенсаторные реакции. В случае шепелявого человека,
которого мы назвали «неженкой», в целом женоподобный тип арти­
куляции, скорее всего, сохранится, но другие аспекты его речи, вклю­
чая голос, могут свидетельствовать о некоторых его компенсаторных
усилиях. Он может иметь пристрастие к мужскому интонационному
типу, или, прежде всего, он может сознательно или бессознательно
выбирать слова, долженствующие показать, что он настоящий муж­
чина. Здесь перед нами предстает очень интересный конфликт, на­
шедший воплощение в сфере речевого поведения. Он представлен
здесь, как и во всех других поведенческих типах. Человек может
выразить на одном из уровней структурирования то, что невыразимо
на другом. Или он может подавлять на одном уровне то, что он не
умеет подавлять на другом, в результате чего может возникнуть «дис­
социация», которая в конечном счете, вероятно, представляет собой
не что иное, как заметное расхождение в экспрессивном содержании
функционально связанных стереотипов.
Помимо специфических выводов, которые могут быть сделаны из
принадлежащих любому из этих уровней речевых явлений, есть много
совершенно самостоятельной интересной работы, которая связана с
изучением сотканной из различных уровней психологии речи. Может
статься, что некоторые трудноуловимые голосовые явления представ­
ляют собой переплетение различных произносительных стереотипов.
Мы иногда ощущаем, что голосом передаются две различные вещи,
296

и голос при этом воспринимается как расщепленный на «верхний»
и «нижний» уровни.
Из нашего беглого обзора должно быть ясно, что если мы про­
ведем поуровневый анализ речи индивида и тщательно рассмотрим
каждый из этих уровней в социальной перспективе, то в наших руках
окажется ценный инструмент психиатрической работы. Возможно, что
исследование предложенного типа, если оно будет достаточно глубо­
ким, позволит нам прийти к некоторым очень существенным заклю­
чениям, касающимся личности. Интуитивно мы приписываем голосу
и речевому поведению, осуществляемому посредством голоса, огром­
ное значение. При этом, как правило, мы не можем сказать чего-либо
большего, чем «Мне нравится голос этого человека» или «Мне не
нравится, как он говорит». Проводить исследование индивидуальной
речи сложно отчасти в силу специфически мимолетного ее характера,
а отчасти по причине особых трудностей в разграничении социальных
и индивидуальных детерминант речи. В свете всех этих затруднений
результаты работ по анализу речи, выполненных исследователями по­
ведения, не так значительны, как нам бы хотелось, но это не освобож­
дает нас от ответственности за проведение таких исследований.
КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА
'^Несмотря на бурное развитие в XX в. фонологии, сперва сегментной, а потом
н супрасегментной (последняя с середины 70-х гг. переживает подлинный бум),
пессимистическая оценка Сепиром степени изученности просодических явлений,
по свидетельству С.В.Кодзасова, в основном сохраняет свою справедливость н
поныне. Бум выражается в основном в бесконечных формальных модификациях
моделей описания немногочисленных частных явлений, тогда как все их огром­
ное разнообразие по-прежнему остается почти не описанным.
'2,По сообщению С.В.Кодзасова, то, что Сепир называет базовой качественной
характеристикой голоса, в самое недавнее время приобрело-таки терминологи­
ческое обозначение «фонационное качество голоса».

ФОНЕТИКА И ФОНОЛОГИЯ
Психологическая реальность фонем
Понятие «фонемы» (функционально значимого элемента в строго
определенной звуковой системе, характеризующей некоторый язык),
противопоставленное понятию «звука», или «фонетического элемен­
та» как такового (объективно определяемой единицы в артикулятор­
ном или перцептуальном универсуме речи), становится все более и
более привычным для лингвистов. Трудности, которые, как кажется,
многие продолжают ощущать при различении этих двух категорий,
должны, вероятно, исчезать по мере роста понимания того, что ни­
какая сущность в человеческом опыте не может быть определена
адекватно как механическая сумма или производное ее физических
свойств. Эти физические свойства, разумеется, необходимы, чтобы
передать нам реальный сигнал для идентификации данной единицы
как некоторой функционально значимой точки в сложной системе
отношений, однако замечательно, сколь многими из этих свойств —
для всякого заданного контекста — можно пренебречь, при том, что
какая-то одна из этих характеристик, обладающая на данный момент
в силу социальной договоренности необычной знаковой силой, может
приобрести решающее значение для определения данной единицы,
совершенно не соответствующее ее «физическому весу».
Однако как только мы принимаем, что все значимые для вос­
приятия единицы есть результат пропускания физических сущностей
через фильтр функциональных отношений, как только мы обнару­
живаем, что никогда не сможем установить шкалу изменения значе­
ний, которая была бы кокгруентна шкале физических величин, мы
имплицитно признаем разграничение — осознаем мы это или нет —
между фонемой и звуком в той специфической области опыта, ко­
торая известна как язык (актуализованкый как речь). Утверждение,
что данную фонему недостаточно определить в артикуляционных и
акустических терминах и она нуждается в отождествлении в качестве
члена целостной системы звуковых отношений, присущих данному
языку, в конце концов, не более загадочно, чем утверждение о том,
что для нас неприемлемо определение клюшки для гольфа как пред-
The psychological reallty of phonèmes. — Первоначально опубликовано по-
3|ранцузски под названием «La Réalité Psychologique des Phonèmes». — «Journal
e Psychologie Normale et Pathologique», 1933, 30, pp. 247-263.
298

мета такой-то формы и таких-то размеров. Мы должны понять, по­
чему сходный объект, не столь отличающийся на вид от первого,
вовсе не является клюшкой и почему третий объект, обладая совсем
иным цветом и значительно большей длиной и весом, чем первый,
тем не менее является, несомненно, клюшкой.
Некоторые лингвисты, как кажется, считают, что фонема является
довольно полезным понятием для отвлеченных лингвистических по­
строений — при фонетическом обсуждении языковой формы или при
сравнении родственных языков, — но малорелевантна для реально­
стей речи. Для автора настоящей статьи такая точка зрения пред­
ставляется поворотом в противоположную от реализма сторону. По­
добно тому как физик или философ определяет объект в терминах
таких абстрактных категорий, как масса, объем, химическая струк­
тура и положение в пространстве, — совершенно так же абстракци­
онист в области языка, чистый и простодушный фонетист, сводит
произносимую речь к простым физическим процессам. Для физика
три деревянных объекта отличаются друг от друга по одним и тем
же основаниям, а категория «клюшка» есть романтическое вторжение
в строгие шкалы природы. Однако наивное человеческое существо
чувствует себя гораздо увереннее в мире своих клюшек и шестов,
нежели в мире безымянных объектов, определяемых в физических
терминах. Что касается речи, точные фонетические состояния могут
быть выявлены только на основе тщательных наблюдений и часто за
счет отключения от прямого потока фонетической (лучше сказать
«фонематической») интуиции. В физическом мире наивный говоря­
щий и слушающий производят и ощущают звуки, но те единицы,
которые они внутренне оценивают как произносимые и слышимые,
есть «фонемы». Они упорядочивают существенные элементы языко­
вого опыта в функциональные и эстетически детерминированные фор­
мы, каждая из которых вычленяется на основе своих специфических
закономерных связей внутри целостной системы звуковых отношений.
Для наивного говорящего и слушающего звуковые единицы различа­
ются не как пяти- или шестидюймовые объекты, а как клюшка и
шест. Если фонетист обнаруживает в объективном речевом потоке
нечто, не являющееся ни «клюшкой», ни «шестом», он, как фонетист,
имеет право выделить единицу, «промежуточную между клюшкой и
шестом». Однако функционально такая единица есть фикция, ее ре­
ляционное поведение не только побуждает наивного говорящего или
слушающего классифицировать ее как «клюшку» или «шест», но и
действительно слышать и чувствовать ее как таковую.
Если фонематическая установка в психологических терминах яв­
ляется более базисной, чем строго фонетическая, она должна обна­
руживаться в интуитивных оценках речевых единиц наивными носи­
телями языка, которые полностью владеют своим языком практиче­
ски, но не имеют логически обоснованного или в явной форме сис­
тематизированного его знания. В случаях, когда фонетические харак­
теристики слабо выражены или неопределенны, могут возникать
299

«ошибки* анализа (или скорее то, что изощренный внешний наблю­
датель склонен таковыми считать), которые в действительности от­
ражают фонематически правильную интуицию. Такие «ошибки*, как
правило, игнорируемые лингвистом в практике полевой работы, могут
давать ценные свидетельства в пользу динамической реальности фо­
немной структуры языка.
Многолетний опыт записи и анализа бесписьменных индейских и
африканских языков привел меня к убеждению, что неискушенный
носитель языка слышит не фонетические элементы, а фонемы. Эта
проблема достигает стадии практической проверки в случае, когда
вы хотите научить образованного туземца — скажем, такого, который
достаточно хорошо читает и пишет по-английски, а также наделен
интеллектуальной любознательностью, — писать на его собственном
языке. Степень трудности этой задачи, конечно, зависит от умствен­
ного развития туземца и внутренней сложности языка, однако не
последнюю роль играет здесь «интуитивная фонематическая ориен­
тация* учителя. Многие уважаемые лингвисты имели разочаровыва­
ющий опыт при работе с вполне образованными туземцами, причем
они не подозревали, что неудачи связаны не с туземцами, а с ними
самими. Особенно трудно, если не невозможно, научить туземца за­
мечать чисто механические фонетические вариации, которые не имеют
для него фонематической реальности. Учитель, который исходит из
набора абсолютных фонетических возможностей и который бессозна­
тельно, несмотря на весь предшествующий тренинг, склонен проециро­
вать фонематические оценки своего собственного языка на то, что он
слышит и записывает в экзотическом, может легко сбить туземца с
толку. Туземец без труда отождествляет «кликсы*, которым его учат,
с теми единицами, которым уже научила его фонологическая интуиция,
но он чувствует себя неуверенно, когда ему указывают на чисто фоне­
тические различия, кажущиеся достаточно реальными, когда он фоку­
сирует на них свое внимание, но затем, поскольку их объективная
реальность не подтверждена интуицией, всякий раз ускользающие из
его сознания.
Для подтверждения фонематического, а не фонетического харак­
тера слухового восприятия и записи я выбрал пять примеров из тех
многих случаев, с которыми я сталкивался в ходе моей работы с
туземцами и студентами. В каждом из них, как будет показано ниже,
мы имеем явные свидетельства бессознательной реинтерпретации объ­
ективных фактов, связанной с тем, что фонологические сведения не
в полной мере к ним адаптированы.I.
I. Когда я работал с языком южный пайуте в юго-западной части
штата Ута и на северо-западе Аризоны, я потратил некоторое время,
пытаясь научить моего информанта, молодого человека средних ин­
теллектуальных способностей, фонетической записи своего языка.
Южный пайуте необычайно сложен с фонологической точки зрения,
и, поскольку я в то время особое внимание уделял скорее фонети-
300

ческой точности, нежели фонематической адекватности, я сомневался,
удастся ли мне научить информанта в достаточной для моих требо­
ваний мере, даже если я потрачу на это гораздо больше времени и
усилий, чем это потребовалось мне самому. В качестве сравнительно
простого обраэца я выбрал слово р<г0 а ‘ «на воде» (глухой лабиаль­
ный взрывной; ударное долгое а; звонкий билабиальный спирант;
безударное краткое а; финальная аспирация). Я попросил Тони раз­
делить слово на слоги, определить путем тщательного прослушива­
ния, какие звуки и в каком порядке входят в каждый слог, а затем
попытаться записать каждый из полученных фонетических элементов
подходящим символом. К моему удивлению, Тони дал такое деление
на слоги: ра-, пауза, ра ‘. Я говорю «к удивлению», поскольку я
сразу же обнаружил тот парадокс, что Тони «слышал» не в терминах
реальных звуков (звонкий аспирант 0 объективно сильно отличается
от начального глухого смычного р ), но в терминах этимологической
реконструкции: ра' ’вода’ плюс послелог *-ра‘ ’на’. Легкой паузы
после основы было достаточно, чтобы Тони перешел от собственно
фонетической формы послелога к теоретически реальной, но объек­
тивно не существующей форме.
Чтобы понять поведение Тони, которое ни в коей мере не
было обусловлено ни небрежностью, ни склонностью говорящих
на этом языке «смешивать звуки» (если использовать ходячее
выражение), мы должны совершить экскурс в фонологию южно­
го пайуте. Интерпретация смычных согласных может быть сум­
мирована в следующей таблице:
Поствокальные
Иници­
альные 1. Спи-
рантиэо-
ванные
2. На­
зальные 3. Геминированные
а.После
звонкого
гласного
б.После
глухого
гласного
Лабиальные
Р
р
тр
Р'
Р
Дентальные
г
гШ
t•
г
Гуттуральные
к
V
к'
к
Лабиализованные гуттуральные
кхю
уи>
•х\кх»>
ки)
Поствокальные формы согласных типов 1, 2 и За могут под­
вергаться дальнейшим модификациям: перед глухим гласным
звонкие спиранты становятся глухими (0 , Я ,х, Х & )1, а назали­
зованные и геминированные становятся аспирированными ( т р ‘,1
1 V? означает глухое хе.
301

р-‘; п1', <•'; 1]Л‘, Л-‘; т)А1У, Л-ИО. Невозможно здесь дать под­
робное изложение фонологических процессов, которые приводят
к чередованиям в данном артикуляторном ряду, но важно знать,
что спирантиэованные, назализованные и геминированные взрыв­
ные встречаются лишь в поствокальной позиции и что они по
большей части предопределены природой предшествующей им еди­
ницы (основы или суффикса), которая, можно сказать, имеет при­
сущую им силу спирантизации, назализации или геминации. Ос­
нова р а - является спирантизирующей, таким образом, спиранти-
зация теоретической формы *-ра‘ ’на’ в -рц‘ параллельна спиран­
тизации рэ- ’след’ в *Ро- в сложном слове типа ра-рэ- 'во­
дяной след*. Другими словами, системность языка обусловливает
тот факт, что пропорция ро- : -рг- ведет к пропорции *ра‘ :
-Ра*2 и, хотя *ра‘ ’на’ не существует в действительности как
независимый элемент, актуализуясь всегда как одна из трех
возможных поствокальных форм, его теоретическое наличие вне­
запно становится явным, когда перед носителем язы ка ставится
задача медленного членения слова на слоги. Тогда обнаружива­
ется, что наблюдаемое в речи -ра', становясь самодостаточной
слоговой единицей в условиях отсутствия предшествующего сло­
га, ощущается как фонологическое р а ', хотя, отличается от него
в двух существенных фонетических аспектах (звонкий, а не
глухой; спирант, а не смычный).
Все это имеет важное значение для выработки максимально
правильной орфографии южного пайуте, если под «максимально
правильной» мы имеем в виду орфографию не наиболее адек­
ватную фонетически, но наиболее соответствующую звуковой си­
стеме этого языка. Как внутренние, так и внешние данные дают
основание считать, что спирантиэованная форма согласного есть
его нормальная или первичная форма после гласного, а назали­
зованные и геминированные формы являются следами имевшихся
в прошлом назального и других согласных, утративших вышед­
ший из употребления элемент предшествующего форманта3. От­
сюда следует, что поствокальное -р - имеет более тесную фун­
кциональную связь с простым начальным р-, чем поствокаль­
ное -р- (после глухого гласного), которое должно всегда интер­
претироваться как вторичная форма -р -. Эти отношения сумми­
рованы в следующей таблице теоретических нефинальных форм.
2 Это теоретическое *ра', выступающее только как -фа', -тра', va*
в поствокальной позиции,неследует смешивать со вторичным ~рй* (тип36)
< -ре1(тип За;.
у Аналогия с французским liaison или, в еще большей мере, с тремя предпо­
лагаемыми типами древнеирландских согласных (спирантизованкыми или «аспи-
рированнымиь, назализованными или «эклипсированными», а также геминиро-
ванными) является очевидной.
302

Фонетическая орфография Фонологическая орфография
1. pa-
pa-
2. papa-
papa-
3. равА-
papa-
4. papa-
papa-
5. pApa-
papa-
6. pap'A-
pap-a-
Фонетическая орфография является более подробной и — в ка­
ком-то смысле — более адекватной, но она противоречит сути данного
языка в одном важном аспекте: она отождествляет второе р в типе
5 с начальным р, что фонологически неубедительно. С другой сто­
роны,- фонологическая орфография бесполезна для того, кто не ов­
ладел фонологией языка, поскольку она ведет, или, как кажется,
должна вести, к неправильному произношению, что в конечном итоге
делает чтение такой записи совершенно непонятным для носителя
языка. Однако для носителя языка, прошедшего некоторое обучение,
не может бьГть никаких серьезных трудностей, так как фонетические
формы возникают из фонологических только в результате применения
абсолютно механических фонетических законов спиратизации, смеще­
ния ударения и оглушения. Здесь нет необходимости останавливаться
на этих законах5, однако мы можем продемонстрировать их действие
с помощью следующей таблицы теоретических финальных форм:
Фонетическая орфография Фонологическая орфография
1. pádA
2. pafta'
papa
papa*
3. pa'0A
4. pá^a
papa
papa-
5. páp'A
6. pApa4
7. páp'A
8. pá'pa*
9. mapáOA
10. mapápa1
papa
papa*
papa
papa*
mapapa
mapapa*
11. mapá OA
mapa.pa
12. mapá’Pa1
mapa'pa’
13. mapáp'A
mapapa
14. mapáp'a*
mapapa'
15. mapá'p'A
mapa'p'a
16. mapáApa*
17. MApáOA6
mapapa'
map'apa
18. MApipa'
19. MApá'dA
20. MApá'Pa'
mapapa'
mapa'pa
mapa'pa'
21. MApápA
mapapa
22. MApápV
mapapa*
23. MApáp A
map-a’p‘a
24. MApáApa'
mapa'p'a'
| Л означает глухой а.
5 Они детально описаны в S а р 1 г Е. The Southern P&lute Language. —
«Proceedings of the American Academy of Arts and Sciences»., 65, 1930.
• M означает глухое m.
303

Очевидным образом, в языке такого рода спиранты (как глухие,
так и звонкие) и глухие гласные являются не фонемами, а чисто
фонетическими вариантами взрывных согласных и звонких гласных
при определенных условиях. Долгие согласные и долгие гласные яв­
ляются субфонемами. Первые есть производные от простых фонем
(взрывных согласных) — они возникли под влиянием скрытых фо­
нологических (и морфологических) причин, присутствующих ныне
или в прошлом. Вторые фонологически разложимы на короткую глас­
ную плюс другую короткую гласную, т.е. на два слога (моры), второй
из которых начинается нулевым согласным.
Таким образом, южный пайуте дает нам пример языка, в котором
необычайно простая фонемная структура реализована фонетической
структурой неординарной сложности. Тони своей «ошибкой» бессоз­
нательно фиксирует этот контраст.
II. Работая над сарси, одним из языков атабаскской группы, рас­
пространенным в канадской провинции Альберта, я столкнулся с не­
обходимостью решить вопрос о том, являются ли некоторые слова,
которые кажутся омонимами, ими в действительности или же они
отличаются каким-то тонким фонетическим признаком, который не­
посредственно неслышим. Одной из таких омонимичных или пред­
полагаемо омонимичных пар была dini 7 ’этот’ и dini ’это производит
звук’. На ранней стадии нашей работы я спрашивал своего перевод­
чика, Джона Уитни, звучат ли эти два слова сходным образом, и
он отвечал без колебания, что они различны. Это утверждение, од­
нако, не доказывало, что он объективно прав, поскольку совершенно
омонимичные слова могут давать говорящему иллюзию фонетического
различия из-за различия контекстов, в которых они выступают, или
ввиду различия позиций, которые они занимают в соответствующих
парадигмах8.
7 Гравис означает здесь низкий тон, а акут — высокий. Сарси является то­
нальным языком.
8 Так, в английском языке слово led ’вел’ (например, I led him away ’Я
отводил его’) ощущается как имеющее гласную, производную от гласной слова
lead (например, I lead him away 'Я отвожу его’), и не является поэтому психо­
логически омонимичным слову lead ’свинец’, в котором гласная ощущается как
исходная (ср. также the leading of the wlndowpane ’освинцовываиие оконного
стекла’; the leaded glass ’освинцованное стекло’; the different leads, now recognized
by chemists 'разные виды свинца, обнаруженные химиками’. Следовательно, омо­
нимия слов led и lead иного психологического порядка, нежели омонимия слов
yard ’двор, станция’ (Не plays in my yard ’Ои играет в моем дворе’) и yard
’ярд’ (I want a yard of silk ’Я хочу ярд шелка’), поскольку зги два слова входят
в параллельные системы форм (ср. Their yards were too small to play in 'Их
дворы были слишком малы, чтобы в них играть’: I want two yards of silk 'Я
хочу два ярда шелка’; yard upon yard of railroad tracks ’станция за станцией
железнодорожных трактов’ : yard upon yard of lovely fabrics ’ярд за ярдом
чудесных тканей’). Вероятно, неискушенному носителю языка, который не знает
правописания слов led и lead, легче убедить себя, что имеется фонетическая
разница между этими двумя словами, нежели между двумя словами yard.
304

Когда я спросил его, в чем состоит различие, он затруднился
ответить, и чем больше он повторял эти слова, тем большую загадку
представляло для него определение их фонетического различия. Тем
не менее он продолжал оставаться уверенным в том, что различие
имеется. Временами мне казалось, что я смог уловить какую-то лег­
кую фонетическую разницу, состоящую, например, в том, что: ( 1)-ш
из ’этот’ имеет несколько более низкий тон, чем - т из ’это произ­
водит звук’; (2 ) имеется легкое ударение на сГ\- из слова ’этот’ (его
состав: основа <й- ’этот’ плюс суффикс -тА ’лицо’) и сходное легкое
ударение на -п( из слова ’это производит звук’ (его состав: префикс
<Л- плюс глагольная основа - т ) ; (3) -ш из ’этот’ оканчивается на
чистый гласный с легким придыхательным отступом или без него,
тогда как -п( из ’это производит звук’ имеет более явный придыха­
тельный отступ, т.е. звучит как -ш‘. По мере появления этих гипотез
Джон проверял их и скрепя сердце принимал, однако легко было
видеть, что его интуиция это не подтверждает. Единственное удобо-
понимаемое предположение, которое выдвинул он сам, было явно
неверным, а именно, что -ш из ’это производит звук’ оканчивается
на ¿. Джон утверждал, что он «чувствует в этом слоге, однако,
когда он начал проверять его снова и снова, он вынужден был при­
знать, что он не может ни услышать звук £, ни почувствовать, как
язык его артикулирует. Нам пришлось отложить эту проблему, и я
про себя пришел к выводу, что фонетической разницы между словами
просто нет и что Джон пытался убедить себя, будто она есть, по­
скольку он чувствовал, что между ними должно быть какое-то внеш­
нее различие, раз они так сильно различаются по грамматической
форме и функции.
В то время я недостаточно знал фонологию сарси, чтобы понять
таинственную теорию «£►. Позднее выяснилось, что в сарси имеются
фонологически противопоставленные типы конечных гласных: нейт­
ральные или простые гласные и гласные со скрытой консонантностью,
т.е. гласное, некогда имевшие после себя согласный, который исчез
в абсолютной форме слова, но появляется, когда слово присоединяет
суффикс, начинающийся на гласный, либо обнаруживает свое про­
шлое существование через прочие сандхиальные явления. Одним из
этих исчезающих согласных является V , по отношению к которому
-‘ можно рассматривать как его ослабленную форму. Получилось так,
что в настоящее время все конечные гласные произносятся с приды­
хательным отступом в абсолютной форме слова и, таким образом,
нет объективного различия между вторичным -', которое можно обоз­
начить как -(‘) (фонологический нуль), и этимологически обуслов­
ленным -', которое может влиять на некоторые из соседних суффик­
сальных согласных или, в некоторых случаях, переходит на один из
других согласных, в частности V . Слог -ш из ’этот’, который в
абсолютной форме произносится как -ш‘, фонологически есть просто
-п1; в то же время -п! из ’это производит звук’, в абсолютной форме
произносимое как -п{‘, может быть фонологически представлено как
305

-т»Ц’ ( - т ^ ’-). Мы сможем лучше понять данные факты, если увидим,
как эти два слога ведут себя перед относительным суффиксом -И
’тот, кто...’ и инференциальным -1а9** ’оказалось, что’:
Сразу же видно, что d\ni ’этот’ ведет себя как слово, окан­
чивающееся на нейтральный гласный (ввиду стяжения í + i в
сверхдолгий гласный и сохранности согласного / в суффиксе
-Id), тогда как dini ’это производит звук’ обнаруживает скры­
тую консонантность, что проявляется в оглушении -1а и в появ­
лении интервокального -t‘-.
Ясно, что фонетические оценки Джона были любительскими, тогда
как фонологические — тонкими и точными. Его реакция отражает
ощущение, что diní ’этот’ = rfiní, dim ’это производит звук’ = dim ',
и что -ni1 “ -nit‘. Уверенность Джона в различии этих слов при
условии их объективной идентичности совершенно аналогична вос­
приятию средним англичанином таких слов, как sawed ’пиливший’
и soared ’паривший’, как фонетически не идентичных. Очевидно, что
и sawed и soared могут произноситься как so-d 12, но формы с -ing
от этих двух глаголов (sawing, soaring), произносимые как so-in и
scv'-in, и сандхиальные формы в предложениях типа Saw on, my boy!
'Пили, мой мальчик!' и Soar into the sky! ’Воспари в небо!’ создают
ощущение, что so d из sawed=so-d, тогда как so-d из soared=sor-d.
В одном случае нуль остается нулем, в другом случае превращается
в г. У образованных, но лингвистически неподготовленных людей
различие в орфографии всегда вызывает ощущение фонетического
различия. Это является очевидным заблуждением, по крайней мере
для значительной части англоязычных носителей, которое ставит те­
легу перед лошадью. Даже если бы английский не был письменным
языком, парадигматически предопределяемое фонологическое разли­
чие между дублетами типа sawed и soared продолжало бы «ощущать­
ся» в виде истинного фонетического различия как плод коллективной
иллюзии.
9 Отсутствие тонального маркера указывает на то, что слог произносится на
среднем уровне тона.
го а*** — сверхдолгое а, состоящее из долгого а, за которым следует слабое
реартикулируемое а. Слоги такого типа возникают в сарси в результате контр­
акции старых финальных гласных к последующих суффиксальных гласных. Из­
менение качества от -< к -в'* вызвано историческими факторами: -п( ’лицо’ есть
старое *-л1 (с неполным гласным), релятивное -\ есть старое *-ё; два неполных
гласных стягиваются в долгое открытое *-ее, поскольку атабасское е дает в сарси
а, старое ’-е"* дает -4*.
■'•1' — это глухой латеральный спирант, подобный валлийсхому 11.
12 Это замечание относится к британскому, но не нормальному американскому
употреблению.
10
dlnf ’этот’
И dlnf 'это производит звук’
306

III. Среди моих учеников из числа американских индейцев, с
которыми я занимался практической фонетикой, наибольших успехов
достиг Алекс Томас: он делал записи на своем родном языке (нутка) 13
чрезвычайно быстро и замечательно точно. Орфография Алекса, ес­
тественно, насквозь фонологична по духу, и в значительной степени
на основе изучения его текстов я научился в должной мере оценивать
психологическое различие между звуком и фонемой. Всякий, кто
знает фонетическую систему нутка, легко поймет его орфографию.
Так, hi 14, фонологически параллельное si или ni, реально произно­
сится как be, с гласной, которая значительно ближе к е в английском
слове met, чем к гласному в слове sit. Это обусловлено особой при­
родой ларингальных согласных, которые имеют настройку на тембр
а и вызывают смещение последующих гласных i и и в направлении
е и о, соответственно. Орфографические формы ¡ti и hu совершенно
однозначны, поскольку фонологически противопоставленные им слоги
типа be и ho отсутствуют.
Другой аллофонической (mechanical) особенностью нутка явля­
ется удлинение согласных после краткого гласного. Эта чисто меха­
ническая долгота не имеет морфологической или фонологической зна­
чимости и игнорировалась в орфографии Алекса. Таким образом,
слова, которые он записывал как hisi'k и hisa, должны нормально
произноситься как h is ik ' и h esa\ Однако иногда случается, что дол­
гий согласный, особенно s- и s , возникает при встрече согласных на
морфемном стыке (например, s+s > s- и s+s > s- или — менее часто
— s+s и s+¡ > s ). В таких случаях долгий согласный ощущается не
как результат механического удлинения простого согласного, но как
сочетание двух идентичных согласных; так, запись Алекса
ts iq ñ t’fassatfiii15 ’мы ходили туда, только чтобы поговорить’ анали­
зируется как tsiqSitf-as-’sa-(’a)tt-ni. Звук s из -’as ’пойти, чтобы’ и
s из -sa ’только’ сохраняют свою фонологическую независимость, и
нормальное интервокальное -s- из -’as atf интерпретируется как -ss-.
Подобным же образом, kwis-Ha ’делать иначе’ анализируется как
kwis-sifa. Далее, как кажется, отсутствует реальное фонетическое раз­
личие между -S - (фонологическое -s-) таких слов, как tiasatf 'палка
стоит вертикально на берегу’ (-tfa-satf), произносимое как tíasatf, и
-S '- из -’assatt ’сверху’. Здесь снова мы имеем объективно идентичные
фонетические факты, которые получают разные фонологические ин­
терпретации.
13 На этом языке говорят на восточном побережье острова Ванкувер (Британ­
ская Колумбия).
£ — глухой ларннгальный спирант, почти идентичный арабскому /иг.
13 Я слегка модифицировал орфографию Алекса, так чтобы ока соответство­
вала моей нынешней орфографии, но эти изменения представляют собой чисто
механические субституции, тахие, как Ы вместо Ь, и ни в коей мере не влияют
на Суть обсуждаемых проблем. Буква ц означает веляризованное к (¡рабское к ), И
— латеральную аффрикату, и — ее глоттализованную форму.
307

IV. В более ранней орфографической системе, которой был обучен
Алекс, глоттализованные взрывные и аффрикаты трактовались иначе,
нежели глоттализованные назальные и полугласные. Первые обозна­
чались как р1, И, Ш, Ыт, <7/, ц1ч>, Ш, М (-й) и Ы(-Ю\ вторые
как 'т ,’п ,’у и 'хе. Объяснялось это традицией. Глоттализованные
взрывные и аффрикаты, как особый тип согласных, были рано рас­
познаны во многих языках американских индейцев Ф. Боасом и опи­
саны им как «(оЛев», т.е. как взрывные и аффрикаты, «произноси­
мые с подчеркнутой силой артикуляции». Звуки ’т, ’в, ’/, ’у и ’о>
были распознаны Боасом значительно позже, первоначально в ква-
кнутле, и описаны как назальный, латеральный и полугласный с
предшествующей гортанной смычкой. Орфография для этих соглас­
ных (позднее открытых также в цимшиан, нутка, хайда и ряде дру­
гих языков, но не столь распространенных, как так называемые
«(оНеэ») отражает способ их произнесения, тогда как орфография
для глоттализованных взрывных и аффрикат была чисто условной
и отражала лишь их более энергичное произнесение1617. С чисто фо­
нетической точки зрения, глоттализованные взрывные и аффрикаты,
будучи в целом подобными по артикуляции глотталиэованным сонан­
там, не являются и не могут являться им тождественными. Например,
при произношении глотталиэованного р (р ’ в нашей нынешней и р!
в нашей прежней записи) происходит синхронное смыкание губ и
голосовых связок, так что между двумя смычками возникает закрытая
воздушная камера, далее происходит резкое размыкание губной смыч­
ки и, после мгновенной паузы, размыкание глоттальной смычки.
Именно размыкание губной (или другой оральной) смычки перед
размыканием гортанной придает этим согласным как бы «щелкаю­
щий» характер1'. С другой стороны, при произнесении глоттализо-
ванного т (наше ’в») гортанная смычка должна размыкаться в на­
16 Последнее, однако, верно не во всех случаях. В некоторых языках глот­
тализованные взрывные и аффрикаты действительно отличаются от соответству­
ющих неглотталиэованных несколько более энергичной артикуляцией, в других
заметного различия по «силе артикуляции» нет. В тех атабасских языках, которые
я слышал (сарси, кутчнн, хупа, навахо), аспирировакные глухие взрывные и
аффрикаты (типа t‘, k‘, ts‘) гораздо «сильнее», чем соответствующие им глот­
тализованные Ci’, к’, ts’). Таким образом, нет обязательной корреляции между
ларингальным типом артикуляции (звонкий, глухой, глоттализованный) и силой
артикуляции (fortls, lents). Что касается языка нутка, мне не кажется, что глот­
тализованные смычные («fortes», по Боасу) значительно отличаются по силе от
обычных. В тех же языках, которые фонологически противопоставляют сильные
и несильные согласные и одновременно обладают глотталиэованными, нет при­
чины, по которой глоттализованные согласные не могли бы выступать как в
сильной, так и в слабой форме. И действительно, хак показал князь Трубецкой,
некоторые из яэыхов Северного Кавказа обладают как сильными, так и слабыми
глотталиэованкыми смычными.
17 Эти согласные очевидным образом идентичны «эйективным» Д.Джоунза.
Имеется и другой, явно менее распространенный тип глоттализованных смычных,
при котором оральное и глоттальное размыхание синхронны.
308

чальной частя длительности т, хотя губное и глоттальное смыкание
по-прежнему синхронны18. Грубо говоря, 'р можно разложить на р+’,
тогда как 'т — на ’+ т. Поэтому такое орфографическое различие,
хак р\ и ’от, которое я унаследовал от американской традиции, на
чисто фонетическом уровне вполне оправданно.
Теперь мы переходим к естественно возникшему тесту на фоно­
логическую интуицию, который позволил проверить, являются ли р ’
и ’т согласными одного и того же типа. Алекс легко научился за­
писывать согласные типа о ’ и к ’ (р\ и £$1 в прежней транскрипции),
например, р ’арЧ ’ухо’ (прежнее р 1арЮ, Ь ’а’ак ’поток’ (прежнее
Ы а’ак). К моему удивлению, Алекс сам начал записывать т\ в сло­
вах типа ^ та ’г т ^ и ’старший (брат или сестра)’ — он записал его
как ш Г ат^ эи. Другими словами, мы имеем здесь ценные свидетель­
ства психологической реальности класса глотталиэованных согласных,
включающего как р ' (с опережающим раскрытием оральной смычки),
так и 'т (с опережающим раскрытием глоттальной смычки). Фоно­
логически последовательная орфография требовала бы записи р ’ и
т ’ ( или р1 и т 1). Снова фонетическое «невежество» наивного ту­
земца оказалось фонологически более адекватным, чем «знание» уче­
ного. Фонологическое обоснование «ошибки» Алекса не вызывает
трудностей. Согласные типа р ’ совершенно аналогичны согласным
типа 'т по следующим причинам.
1. Согласные обоих типов встречаются в начале слога, и, поскольку
слова в нутка не могут иметь начальные кластеры, как р ', так и ’ш ощу­
щаются носителями языка как неразложимые фонологические единицы.
Другими словами, гортанная смычка выделяется из 'т не в большей сте­
пени, чем из р \ Сходным образом, аффрикаты и глотталиэованные аф­
фрикаты являются фонологически неразложимыми единицами.
2. В конце слога встречаются все согласные, кроме глоттализо-
ванных смычных, глотталиэованных сонантов, полугласных, назаль­
ных19, гортанной смычки и А. Это правило объединяет согласные
типа ’т в одну группу с согласными типа р'.
3. Многие суффиксы, которые начинаются на гласный, вызывают
«отвердение» 20 предшествующего согласного, иначе говоря, глоттали-
зуют его. Под влиянием отвердения р,Ь, А превращаются в р \ £’, А',
тогда как т и п — в ’т и 'п. Например, совершенно так же, как
суффиксы / -а’а 21 (/-а ’а) ’на скалах’ и / -а/« 'во вместилище’ из­
18 Произношение ’m, ’п, ’w и ’у как простой последовательности гортанной
смычки плюс сонорный отвергается носителем яэыха нутка хах неправильное.
19 З а т и п может следовать аспирированная гласная «-тембра, которая пред­
ставляет собой редуцированную форму гласных а, и или i. Слогам (или полу-
слогам) типа т и п1 предшествует {, ассимилированный рефлекс а, и или «',
таким образом, «V и im* восходят, хотя и не всегда, к последовательностям типа
ama. umi, ат. Простые -ет и -en дают -ар, -at.
20 Термин заимствован из описания аналогичного явления в квакнуть, сделан­
ного Боасом.
21 Символ / означает, что суффикс вызывает «отвердение».
309

меняют основу winap- ’пребывать’ в winap’ (wi n'ap'a’a ’пребывать
на скалах’) и основу wik- ’отсутствовать’ в w ik’- (wik’afcs ’отсутст­
вовать во вместилище’), точно так же t ’íum (чередующееся с t ’fu’p-)
’быть горячим’ изменяется в t'íu ’m- (чередующееся с t ’íu p '-) (на­
пример, tíu ’ma ’a ’быть жарко на скалах’ и t'fu ’mahs ’быть горячо
во вместилище’); сравните t ’íu p ’i tsh ’лето, жаркий сезон' (-t’lup- +
/-i tch ’сезон’) и kan ’стоять на коленях’ (например, kanil ’стоять
на коленях в доме’), переходящее в ka’n (например, ka’na^s ’стоять
на коленях в каноэ’). Поскольку, как кажется, нет основ, оканчива­
ющихся на h или ’, группа 'т, 'п, 'w, 'у 22 функционально соотно­
сится с группой т, п, w, у таким же образом, как группа, пред­
ставленная фонемой р ’, к группе, представленной фонемой р. Иными
словами, морфология убедительно поддерживает фонологическую
пропорцию р : р ’ = т : ’т. Это подтверждает, что именно глубинные
фонологические соотношения обусловили восприятие Алексом ’т как
единицы, подобной р ’, а потому и записываемой аналогичным обра­
зом. В других языках, имеющих иные связи внутри фонологической
и морфологической системы, такой параллелизм орфографии может
быть совершенно не оправдан, и фонетические различия, которые
объективно существуют между ’т и р ’, должны получить иную пси­
хологическую оценку.
V. Ведя в течение ряда лет курс практической фонетики, я за­
метил у своих студентов одну слуховую иллюзию. Она проявлялась
столь часто, что трудно было избежать желания объяснить ее на
основе общей фонологической теории. Я обнаружил, что после того,
как студенты научаются узнавать гортанную смычку как фонетиче­
скую единицу, у многих из них возникает тенденция слышать ее
после слова, заканчивающегося на ударную краткую гласную ясного
тембра (а, е, е, i). Эта иллюзия не возникает, как кажется, в отно­
шении слов, заканчивающихся на долгий гласный, на гласный отно­
сительно неопределенного качества (э) или безударный гласный.
Так, бессмысленные слова типа sme или pt/á при диктовке оши­
бочно воспринимаются и записываются как sme’ и p t/á’, тогда как
тенденция слышать конечную гортанную смычку в словах типа pila
или pilá- значительно слабее. Какова причина такого типа «гипер­
слышания»? Достаточно ли объяснение, что студентам нравится иг­
рать с только что выученным звуком и такая настроенность на него
заставляет их слышать этот звук в том потоке акустических стимулов,
к которым привлекается их внимание? Несомненно, что такая общая
интерпретация довольно корректна, однако для фонолога она недо­
статочна, так как не дает удовлетворительного объяснения границам
этой иллюзии.
22 Фонологические детали, связанные с отношением 'w и ’у к w и у, а также
к другим согласным, слишком сложны и не могут быть рассмотрены здесь до­
статочно кратко.
310

Следует помнить, что родным языком моих студентов является
английский. Мы можем поэтому заподозрить, что иллюзия конечной
гортанной смычки обусловлена некоторой особенностью фонологиче­
ской структуры английского языка. Однако английский не имеет гор­
танной смычки. Как же тогда английская фонология может объяснить
избыточное восприятие согласного, который ей внутренне чужд? По­
лагаю, что здесь нет противоречия: студенты, которые воспринимали
конечную гортанную смычку при диктовке слов, пользовались этим
экзотическим фонетическим элементом в соответствии с прочно ус­
военной, хотя и совершенно бессознательной, фонологической мо­
делью. Для объяснения этой иллюзии требуется привлечение как осо­
бенностей процесса обучения с последующей настройкой на распоз­
навание заученной единицы, так и законов английской фонологии.
При исследовании типов слогов, которые могут нормально образовы­
вать односложное слово или занимать конечную ударную позицию в
слове, обнаруживается три рода слов:
A. Слова, оканчивающиеся на долгий гласный или дифтонг, на­
пример: sea, flow, shoe, rewiew, apply.
B. Слова, оканчивающиеся на долгий гласный или дифтонг плюс
один или более согласных, например: ball, cease, dream, alcove,
amount.
C. Слова, оканчивающиеся на краткий гласный плюс один или
более согласных, например: back, fill, come, remit, object.
Теоретически возможный четвертый класс:
D. Слова, оканчивающиеся на краткий гласный, например: фран­
цузские fait, ami; русское хорошо не существуют в английском. Но­
сители английского языка произносят слова типа D «растянутым»
способом, который переводит их в тип А (например, ami' вместо
ami). Отметим, что, казалось бы, нарушающая систему возможность
нефинальных ударных слогов, оканчивающихся на краткий гласный
(например, fiddle, butter, double, pheasant), оправдывается англий­
ской теорией слогоделения, которая предполагает, что слоговая гра­
ница проходит по последующему согласному (d , t, Ь, г в приведен­
ных примерах), так что ударные слоги этих слов реально принадле­
жат к типу С, а не к типу D. Интервокальные согласные типа d в
fiddle или г в pheasant, несмотря на фонетическую краткость, фоно­
логически двухкомпонентны: они одновременно заканчивают один
слог и начинают другой. Если слогораздел смещается с согласного
назад, предшествующий гласный тут же удлиняется, несмотря на
свою «краткость» (тип А), и мы тогда получаем диалектное амери­
канское произношение слов типа fiddle и pheasant, при котором удар­
ные гласные сохраняют свое исходное качество, но продлеваются,
достигая длительности «долгих» гласных в словах типа feeble, reason
и ladle.
Теперь мы готовы к объяснению той иллюзии, с которой мы на­
чали. Слова типа sme и pilá бессознательно проверяются как воз­
можные члены классов А или С. Если уж слушатель обречен быть
311

жертвой собственной фонологической системы, то возможны две ил­
люзии. Поскольку конечный акцентированный краткий гласный яв­
ляется непривычной единицей, он может быть «узаконен» либо за
счет удлинения (ошибочно услышанные sm r и pili- попадают тогда
в класс А), или за счет добавления конечного согласного (класс
С). Мы можем назвать этот воображаемый согласный «х» и записать
smex и pilix . Тот факт, что некто добавил гортанную смычку к
набору своих консонантных средств, объясняет его стремление решить
фонологическую проблему, символизированную написаниями smex и
pildx, за счет этой гортанной смычки и слышать sme’ и p ili’. Гор­
танная смычка — это согласный, наиболее неопределенный и незна­
чимый для уха англичанина и американца, и он замечательно под­
ходит — как только его существование обнаружено — в качестве
актуализации фонологически требуемого конечного согласного мини­
мальной степени сонорности. Иллюзия конечной гортанной смычки —
это, по существу, иллюзия обобщенного согласного («х »), необходи­
мого для отнесения диктуемых слов в некоторую категорию (тип С).
Или, говоря более аналитично, английская фонология создает базу
(-х) иллюзии, тогда как процесс обучения придает ей форму
Описанное восприятие гортанной смычки в словах типа D — это
существенно более изощренная форма ошибки, чем восприятие ко­
нечной гортанной смычки в качестве р, t или k, которое часто имеет
место на ранней стадии обучения общей фонетики.
Опасность восприятия гортанной смычки в случае, когда диктуе­
мые слова оканчиваются на долгий гласный или дифтонг, разумеется,
гораздо менее вероятна, поскольку такие слова соответствуют нор­
мальному английскому образцу (тип А). Причина, по которой такая
ошибка не возникает обычно при восприятии диктуемых слов с ко­
нечным безударным кратким гласным (типа 6 ne, stili), состоит в
том, что такие слова также соответствуют некоторому английскому
образцу, хотя в этой позиции допускается меньшее количество разных
гласных (например, Idea, very, follow), нежели в позиции перед ко­
нечным согласным.

Концепция фонетического закона и ее проверка
на материале языков североамериканских индейцев
Леонардом Блумфилдом
Значительное место в научном изучении языка занимает форму­
лирование и применение фонетических законов1. Законы эти ни в
коей мере не сопоставимы с законами физики, химии или любой
другой естественной науки. Они представляют собой всего лишь кон­
статацию серий фонетических изменений, характеризующих данный
язык в определенное время. Так, фонетический закон, приложимый,
например, к некоторому звуку в истории английского языка, прило­
жим только к этому звуку на протяжении строго определенного пе­
риода времени, но ни в коем случае не должен быть применен ни
к истории того же звука в течение какого-либо другого временнбго
интервала, ни к такому же звуку любого другого языка. Опыт по­
казывает, что звуковая система любого языка обнаруживает время
от времени склонность к некоторым изменениям. Однако известно,
что подобные сдвиги в произношении происходят в строгом соответ­
ствии с определенными правилами. Например, сопоставив английский
язык с такими родственными ему языками, как латынь, греческий и
санскрит, можно показать, что звук f из слова father 'отец’ восходит
к р. Изменение р изначальной формы праицдоевропейского слова, к
которому восходит слово father, сохраненной в лат. pater и греч.
patêr, — не было изолированным явлением: это подтверждается мно­
гочисленными примерами того же процесса. Так, англ, foot ’нога’
соответствует греч. pous (gen. podos); five ’пять' — греч. pente; full
’полный’ — лат. piënus; for ’для, за’ соотносимо с латинским pro.
Сопоставление английского с некоторыми другими языками, такими,
как немецкий, шведский, датский, древнеисландский и готский, по-
The concept of phonetic law as tested in primitive languages by Leonard
Bloomfield. — In: R 1 c e Stuart A., ed., Methods in Social Science: A Case
Book (Chicago: University of Chicago Press, 1931), pp. .297—306. Работы Л.Блум­
филда: A Set of Postulates for the Science of Language. — «Language», 1926, 2,
pp. 153—164; On the Sound-System of Central Algonquian, ibid., 1925, 1, pp.
130—156; A Note on Linguistic Change, ibid. 1926, 4, pp. 99—100; см. также
материалы Э.Сепира по атабаскским языкам (рукопись).
” При подготовке данного разбора проф. Сепиру было предложено подробно
остановиться на его собственных исследованиях в связи с их близостью с работами
Блумфилда. — Прим. ред. амер. изд.
313

называет, что языки эти тоже имеют f там, где другие — менее
родственные английскому — языки той же семьи сохранили р.
Ввиду того что латынь, греческий, санскрит и славянские языки
разнятся между собой приблизительно в той же мере, в какой любой
из них отличается от языков германской группы — в том числе и
от английского, — справедливым представляется предположение, что
их сходство — результат сохранения старого состояния, а не след­
ствие параллельного развития и что /* в английском и близких ему
языках — вторично и является результатом изменения древнего р.
Данное заключение может быть представлено в виде фонетического
закона, который гласит: «Общеиндоевропейское р переходит в языках
германской группы в /V. Изменение это не может быть датировано
абсолютно точно, но, несомненно, произошло оно по крайней мере
не позднее периода, непосредственно предшествовавшего первым кон­
тактам германских племен с римлянами — поскольку во всех гер­
манских словах и названиях, встречающихся у классиков, результат
этого изменения уже налицо. Важно отдавать себе отчет в том, что
из приведенных нами фактов — которые легко умножить — могут
быть сделаны два вывода. Во-первых, переход р в ( является регу­
лярным. Это означает, что при наличии примеров, когда /“ восходит
к р, нет случаев, когда оно же восходит к о>, Ь или какому-либо
другому звуку. Во-вторых, данные других индоевропейских языков сви­
детельствуют о том, что изменение происходило именно в направлении
от р к /, а не от /■ к р, что, кстати, находится в согласии с общим
фонетическим наблюдением, согласно которому переход смычного со­
гласного в спирант (непрерывный, фрикативный согласный) — явление
более распространенное, чем изменение спиранта в смычный согласный.
Значительное число таких законов было сформулировано для многих
индоевропейских и семитских языков. Очевидно, что помимо этого суще­
ствует еще множество факторов, способствующих изменениям в языке;
однако именно фонетический закон справедливо рассматривается линг­
вистами как наиболее важный и, может быть, единственный фактор, с
которым они должны иметь дело. Ввиду того что всем звуковым измене­
ниям в языке свойственна регулярность, лингвист обычно не удовлетво­
ряется тем, чтобы отметить лишь некоторые сходства в родственных, по
его мнению, языках, но стремится по возможности сделать все от него
зависящее, чтобы составить формулы фонетических соответствий, кото­
рые связали бы воедино все соотносимые друг с другом слова. До тех пор
пока эти формулы не открыты, о предполагаемом родстве тех или иных
языков может свидетельствовать, например, сходство их грамматического
строя; однако окончательным доказательством является именно установ­
ление диалектных* фонетических законов, позволяющих строго выво­
дить все соотносимые слова родственных языков из одного и того же
прототипа.
*См. статно Э.Сепира «Диалект» в наст. сб. — Прим. ред.
314

Есть ли какие-либо основания полагать, что регулярные фонети­
ческие изменения в какой-то степени менее свойственны языкам при­
митивных народов, чем языкам более цивилизованных наций? На
этот вопрос следует ответить отрицательно. Даже очень беглый обзор
материала позволяет увидеть, что языки американских индейцев или
негритянских племен дают не менее обильный материал для иллю­
страции этих процессов, чем, например, латынь, греческий или анг­
лийский. И если фонетические законы и в самом деле несколько
сложнее сформулировать для «примитивных» языков, то связано это
вовсе не с их специфическими качествами, а лишь с несовершенством
методики, применявшейся исследователями.
Очень хороший пример для проверки действия фонетических за­
конов на материале «примитивных» языков представляет собой ал­
гонкинская семья языков североамериканских индейцев. Семья эта
состоит из большого числа очень разных языков, которые, однако,
очевидным образом родственны друг другу в области грамматики и
словаря. Блумфилд выбрал четыре наиболее распространенных языка
из центральной группы этой семьи и разработал для них полную сис­
тему фонетических законов, касающихся их вокалической и консонан­
тной структуры. В Таблице I приведены пять из этих законе» для того,
чтобы дать представление о характере фонетических соответствий.
В таблице показано развитие комбинаций согласных со вторым
элементом £ в языках фокс, оджибва, плейнз-кри и меномини. Пра-
центральноалгонкинский язык (ПЦА) — конечно, всего лишь теоре­
тическая реконструкция на основе живых диалектных форм.
Таблица I
ПЦА
Фокс
Оджибва Плейна-кри Меномини
1. t e k .......................
hk
ck
sk
t$k
2. c k .......................
ck
ck
sk
sk
3. xk ........................
hk
hk
sk
hk
4. h k .......................
hk
hk
hk
hk
5. n k .......................
g
ng
hk
hk
Необходимо отметить, что из таблицы вовсе не следует, будто
определенному сочетанию с £ в одном диалекте строго соответствует
определенное сочетание с £ в другом; таблица свидетельствует только
о наличии в диалектах некоторых соответствий, что позволяет ре­
конструировать общие для них праформы. Так, сочетанию sk в ди­
алекте плейнз-кри может соответствовать в языке фокс как со­
четание ££, так и сочетание сА2. Сочетание sk в диалекте плейнз-кри,
которому соответствует сочетание ££ языка фокс, восходит, конечно,
^ С соответствует звуку на месте sh в английском ship; tc — звуку на месте
сА в слове chip; х — звуку на месте сА в немецком ach.
315

не к тому же самому сочетанию, что sk, которому в фокс соответ­
ствует сочетание ck\ это следует из того факта, что в языке меномини
в первом случае наблюдается либо tsk, либо hk, а во втором—только
sk. Ни один из диалектов не отражает исходной фонетической модели
абсолютно адекватно, так что ее приходится реконструировать логи­
ческим путем на основе имеющихся серий диалектных соответ­
ствий.
Методология фонетического исследования, положенная в ос­
нову данной таблицы, та же, что и методология, применяемая
в индоевропейском языкознании. Современному немецкому ei из
слова mein ’мой’ соответствует дифтонг i английского mine, но
из этого не следует, что для каждого современного немецкого ei
имеется соответствие в виде этого английского дифтонга. Факти­
чески значительному числу немецких слов с ei соответствуют ан­
глийские слова с о, как, например, home ’дом’. Таким образом,
с одной стороны, mine соответствует нем. mein, thine ’твой’ —
нем. dein, wine ’вино’ — нем. Wein, с другой — для англ,
home соответствием является нем. Heim, для soap ’мыло’ —
Seife, для loaf ’буханка хлеба’ — Laib. В результате мы дол­
жны сделать вывод о том, что современному немецкому ei
соответствуют исторически два разных звука. В данном конк­
ретном случае имеются и достоверные факты, подтверждающие
истинность этого предположения. Те звуки, которые образуют
соответствие, проиллюстрированное на примере англ, mine ::
нем. mein, восходят к древневерхненемецкому Г и англосаксон­
скому Г; а те, которые образуют соотношение англ, home :: нем.
Heim, — к древневерхненемецкому ei, англосаксонскому 5.
Можно теперь вкратце суммировать изложенное выше следую­
щим образом. Прагерманское t изменилось в некоторый диф­
тонг в английском и в такой же практически дифтонг в не­
мецком, а звук, который может быть реконструирован как ai
(ср. готское ai в словах типа haims ’дом’), перешел в а в
англосаксонском (откуда совр. англ, о) и в et в древневерх­
ненемецком (откуда дифтонг современного немецкого язы ка).
В отношении рассмотренных примеров необходимо отметить
еще и тот факт, что вывод о наличии в прагерманском двух
разных звуков мог быть сделан и при отсутствии историче­
ских свидетельств, только на основании характера соответст­
вий в английском и немецком языках.
В Таблице II в качестве примеров приводятся реальные сло­
ва, иллюстрирующие рассматриваемые фонетические законы.
Примеры эти не являются единичными — они в большинстве
случаев представляют целые классы слов. Подлинная же об­
щность фонетических законов простирается значительно шире,
чем было показано в Таблице I, об этом свидетельствуют при­
меры, приведенные в Таблице III. В этой серии звук р зани­
мает место звука k Таблицы I.
316

Таблица I I
ПЦА
Фокс
Оджнбва Плейнэ-крн Меномини
1,ф-а1ака&кш«
’ивбо*
-1па$аски- -ауаказк -ШакаЫси-
фкеЬскуNoа
кеЬкуй*а
коЫсЬу
’он стар’
2.ф1скииNo
аскиим 1скиёй
1зкбЫNo
'огонь’
3. *тахкезпн
таЬказ&Ы таЬк1х1п тазк1з1п тпаЫсД*1п
’мокасин'
(уменып.)
4.фпбЬкита
поЬкита
’моя теща’
поЬкипИз обЬкит
обЬкитеЬ
•поЬкитеЬза
поЬкитеза
’моя бабушка’
’моя бабушка’
5.ЧапкескашЯ1Уа
tageckawftwa tanglckawad 1аЬк1зка*г&1? tahkAskawew
’он пинает его’
Таблица I I I
ПЦА
Фохс
Оджнбва Плейнэ-крн Меномини
1. & р ....................
?
Ьр
?
*Ч>
2. с р .......................
Ьр
ср
зр
зр
3. х р .......................
Ьр
Ьр
зр
Ьр
4. к р .......................
Ьр
Ьр
Ьр
Ьр
5. ю р .......................
р
тЬ
Ьр
Ьр
Блумфилд, однако, обнаружил, что имеется одна алгонкинская
основа, содержащая консонантную группу с к, которая не отражает
ни одного из описанных соответствий. Это основа слова со значением
‘красный’ (см. Таблицу IV).
Таблица IV
ПЦА
Фокс
Оджнбва Плейнэ-крн Меномини
5. фте$киз1*га
'он красный’
тескгшша т1скиг1 пиЬкЫш (теЬкбп)
Таблица V
ПЦА
Ф окс
Оджнбва Плейнэ-крн Меномини
6. $ к ....................
ск
ск
Ьк
Ьк
317

Для этого ряда соответствий Блумфилд сформулировал отдельный
закон (Таблица V). Следует иметь при этом в виду, что знак q не
является знахом фонетической транскрипции в прямом смысле слова.
Это только «ярлык», использованный для того, чтобы заполнить пу­
стующую клетку в системе. Он может обозначать звук типа ch из
немецкого слова ich или некоторый другой звук или сочетание звуков.
Цель введения такого знака —показать, что данные сочетания ck и
hk центральноалгонкинских диалектов восходят не к тому же звуку,
что и другие ck, hk этих диалектов.
Сам Блумфилд обосновывает правомерность умножения числа за­
конов на основании одного только ряда соответствий следующим об­
разом: «Поскольку нет сведений о контактах этих языков, в резуль­
тате которых была бы возможна аналогическая замена hk на ck или
наоборот, и поскольку заимствование основы со значением ‘красный’
представляется маловероятным, приходится предположить наличие
другого звука в данной основе в праязыке, к которому восходят
алгонкинские диалекты».
Иногда, однако, обстоятельства позволяют практически проверить
допущение, подобное тому, которое сделал Л.Блумфилд, введя в опи­
сание знак ffc. Может быть обнаружен родственный язык, в котором
теоретически выведенная прототипическая форма представлена мате­
риально. Собственно говоря, именно это и произошло в случае с
центральноалгонкинскими языками. Через некоторое время после то­
го, как Блумфилд сформулировал шестой закон, ему пришлось ра­
ботать с диалектом суомпи-кри в Манитобе. Замечательно, что в этом
диалекте сочетание htk оказалось представленным в словоформах со
значением ‘красный’, например: muhtkusiw ’он красен’, но не встре­
тилось ни в одной другой основе. Другими словами, дополнительные
сведения, полученные при изучении этого диалекта, полностью под­
твердили изолированное положение в центральноалгонкинском прая­
зыке того сочетания, которое было обозначено Блумфилдом через
qk. Таким образом, сформулированный Блумфилдом закон был по
своей сути лишь теоретически обоснованным предсказанием сущест­
вования в системе особой, явно отличающейся от других, фонетиче­
ской модели. Основывалось же оно, в сущности, только на предпо­
ложении о регулярности звуковых изменений в языке.
Опыт, приобретенный Блумфилдом при исследовании централь­
ноалгонкинских диалектов, почти полностью аналогичен моему опыту
изучения атабаскских языков. Эти языки составляют довольно круп­
ную языковую семью и распространены на различных территориях
Североамериканского континента. Северная их группа занимает об­
ширную область, протянувшуюся от западного берега Гудзонского
залива до самой Аляски. Сюда относятся такие языки, как анвик
(на Аляске), кэрриер (в Британской Колумбии), чипевиан, хэр, лу­
щу, кутчин, бивер и сарси. Эту группу в дальнейшем нашем изло­
жении будут представлять чипевиан и сарси. Географически изоли­
рованная тихоокеанская группа состоит из нескольких диалектов
318

юго-западного Орегона и северо-западной Калифорнии. Далее будут
приводиться примеры из языка хупа. Языки южной группы атаба­
скской семьи распространены в основном в Нью-Мексико, Аризоне
и прилегающих районах; сюда входят языки навахо, апаче и липан.
Эту группу в дальнейшем будет представлять язык навахо. Несмотря
на огромные расстояния, отделяющие атабаскские языки друг от дру­
га, вполне возможным представляется установить несколько фонети­
ческих законов, последовательно связывающих эти диалекты друг с
другом. На навахо, хупа и чипевиан говорят индейские племена с
совершенно разными культурными традициями, однако сами эти язы­
ки выводятся при помощи регулярных фонетических законов из од­
ного праязыка столь же легко, как, например, немецкий, нидерланд­
ский и шведский.
Таблица VI
Праатабаскский
Х упа
Чнпевнан
Навахо
Сарск
L 1 . 1 ..........................
s
V
s
a
2. г ..............................
s
6
Z
z
3. dz ..........................
dz
dÔ
dz
dz
4. ta ..........................
t$
tu
ta
ta
5. ta' ..........................
to’
tu’
ta’
ta’
И. 1. с ......................
W
$
c
a
2. J ..............................
W
Z
J
z
3. dj ..........................
dj
dz
dj
dz
4. te ..........................
tcw
ta
te
to
5. te ’ ..........................
te’
ta’
te’
ta’
ш . î. * ......................
W
c
s
c
2. У ..........................
У
У
y
У
з. g y ..........................
gy
dj
dz
dj
4. k y ..........................
ky
te
ts
te
5. ky’ ......................
ky’
te’
ts’
te’
В Таблице VI показано распределение в избранных нами четырех язы­
ках рефлексов праатабаскских звуков в трех наборах консонантных ини-
циалей, каждый из которых включает пять согласных. Иными словами,
в таблице суммировано развитие 1S первоначально различных согласных.
Каждую строку при этом следует рассматривать как обобщенное правило,
представляющее весь класс подобных примеров3.
3 Апостроф обозначит особый тип консонантной артикуляции, характеризую­
щийся одновременным смыканием глоттиса и артикулирующих органов в ротовой
полости; размыкание глоттиса при этом предшествует размыханию в полости рта.
/ соответствует французскому j из слова jour; d j — английскому j из слова just;
$ — немецкому сп из слова Ich; W — приблизительно то же, что w h английского
what; и соответствует th английского thick; 6 — английскому th из then.
319

Таблица заслуживает внимательного изучения, так как предпо­
лагает целый ряд импликаций. Легко видеть, что ни в одном из
диалектов фонетическая система праатабаскского языка не сохрани­
лась в неприкосновенности. Серия I осталась неизменной в навахо
и сарси и почти неизменной в хупа, но претерпела изменения в
чипевиан. Согласные серии II полностью сохранились в навахо, но
в сарси дали те же результаты, что и согласные I серии; в то же
время в хупа представлено совершенно своеобразное развитие, а в
чипевиан результаты изменений совпадают с исходными формами се­
рии I. Формы серии III нигде не сохранились в неприкосновенности,
хотя подверглись всего лишь незначительной модификации в хупа;
но в чипевиан и сарси результаты перехода совпали с исходными
формами серии II, а в навахо — I. Из таблицы хорошо видно, что
звук з языка сарси является неоднозначным по своему происхожде­
нию: он может восходить как к з, так и к с атабаскского праязыка.
С другой стороны, тот звук з языка сарси, которому соответствует
з в навахо или хупа, может представлять собой только рефлекс
праатабаскского з. Однозначно и происхождение ¿с того же языка
— оно может соответствовать только исходному Ьу. Любопытен и
поучителен тот факт, что среди рассмотренных языков именно хупа
и чипевиан наиболее близки по своей структуре, хотя полное зву­
ковое совпадение в их формах наблюдается только в одном случае
(III, 2 ).
Рассмотрим теперь практический пример того, как реальная фор­
ма определенного слова может быть предсказана при помощи данной
таблицы. Если имеются родственные формы языка сарси с £с, языка
навахо с £з и языка чипевиан с 1$, то что должно им соответствовать
в хупа? Согласно таблице — ку.
Таблица VII
ПраатабасхскиЙ
Хупа
Чипевиан
Навахо
Сарси
•куда ’дождь’
tCf
’идет ливень’
+ у соответствует назализованному а , хах, например, во француэсхом а п . А
представляет собой особое веляризованное а , являющееся в сарси регулярным
рефлексом праатабасхского а .
В Таблице VII представлены соответствия звуку ky из праатаба­
скского слова со значением ‘дождь’ в трех диалектах. Когда я пер­
воначально реконструировал эту форму, то предположил наличие в
ней инициального ky — несмотря на отсутствие этого слова в хупа —
только на основании диалектных соответствий. Ни ts, ни te не могли
быть признаны исходными единицами, хотя эти звуки были пред­
ставлены в известных диалектах, a ky — нет. Пустое место в колонке
для языка хупа не могло быть заполнено, потому что соответствую­
щего слова не было в записях П. Е. Годдарда.
320

Однако летом 1927 г. я, работая с языком хупа, обнаружил форму
kyag-kyoh4 со значением ‘буря с градом’. Второй элемент этого со­
четания означает ‘большой, сильный’, а первый, безусловно, пред­
ставляет собой недостающую форму, соответствующую атабаскскому
‘дождь’. То есть, старое составное слово, обозначавшее первоначально
'сильный дождь’, приобрело в языке хупа значение ‘буря с градом’.
При этом форма, соответствующая атабаскскому ‘дождь’, именно та­
кова, какой она и должна была быть согласно ее соответствиям в
других диалектах; правильность реконструкции исходной атабаскской
формы на основе имевшихся данных была тем самым полностью
подтверждена.
В Таблице VIII приводятся основные из тех диалектных форм,
которые были доступны при реконструкции атабаскского ‘дождь’.
Отметим, что ни одна из них не содержит звука ky, который должен
быть принят в качестве исходной инициали данного слова. Дело в
том, что атабаскские звуки типа ky в большинстве случаев изменились
в сибилянты, сохранившись лишь в хупа и некоторых других диа­
лектах, часть которых распространена на территориях, очень сильно
удаленных от области распространения хупа. Таким образом, рекон­
струируя ту или иную форму, мы должны руководствоваться не толь­
ко очевидными статистическими закономерностями, но и теми воз­
можностями, которые предоставляет метод структурирования имею­
щегося — хотя и не исчерпывающего — материала.
Таблица VIII
Диалектные формы со значением ‘дождь’
анвик (Аляска) ............................................................... tc*jN*
кэрриер (Британская Колумбия).....................................tcan
чипевиан ......................................................................... tef
тар . ,................................................................................te?
л у щ у ................................................................................telen
кутчин ............................................................................ tscin
би в ер ......................................................................... . tep
c a p o t .........................................................................................tea
навахо ............................................................................ n-t-tsj
* л соответствует открытому о, как, например, в немецком voll;
р — назализованное о . N — глухой я.
Для тех, кто заинтересован в обобщенной формулировке тех по­
нятий и допущений, на которых основано вышеизложенное, могут
быть предложены следующие извлечения из «Постулатов к науке о
языке» Л.Блумфилда:
«Дефиниция. — Минимальный квант звукового континуума на­
зывается фонемой или смыслоразличительным звуком.
4 р соответствует английскому п д из слова sing.
321

Тезис. — Число фонем в языке на несхолько порядков меньше
числа звуковых форм.
Тезис. — Каждая форма состоит только из фонем. ...Так на­
зываемые «небольшие различия между звуками» несущественны
для языка.
Тезис. — Реальное число комбинаций фонем в морфемах («мини­
мальных языковых формах») и словах любого языка на несколько
порядков меньше числа теоретически возможных их комбинаций.
Тезис. — Любой язык изменяется со скоростью, позволяющей
современникам понимать друг друга без затруднений.
Тезис. — Чем больше те или иные носители языка общаются
между собой, тем вероятнее, что результаты изменений в их речи
окажутся одинаковыми.
Тезис. — Фонемы и их классы могут постепенно изменяться.
Дефиниция. — Такие изменения называются звуковыми изме­
нениями.
Тезис. — Изменения могут затрагивать фонемы и классы фо­
нем, находящиеся в окружении других фонем или их классов.
Дефиниция. — Такие изменения называются обусловленными
звуковыми изменениями».
В конце «Заметки о звуковых изменениях», в которой обсужда­
ются формы языка суомпи кри, имеющего в основе со значением
'красный’ сочетание А£А, Л Блумфилд отмечает:
«Постулат о безысключительности фонетических изменений,
пи-видимому, всегда будет оставаться всего-навсего недоказанным
предположением, поскольку используемые нами для анализа фор­
мы могут подвергаться воздействию и в связи с языковыми из­
менениями другого типа (аналогическими заменами, заимствова­
ниями и т.д ). Однако и в качестве всего лишь предположения
он создает все условия для осуществления реконструкций, которые
были бы невозможны при его отсутствии. Иными словами, утвер-
ждение о том, что фонемы могут подвергаться изменениям (а
звуковые изменения не знают исключений), - гипотеза, прове­
ренная практически; и, насколько мы можем судить об этом, она
вполне соответствует действительности»
В заключение следует заметить, что для гуманитарных наук в
целом значение сопоставительных исследований, подобных описан-
ным в данной работе, состоит в том, что они подчеркивают чрезвы­
чайную важность (в ряде случаев) анализа комплексных стереотипов
культурного поведения — вне зависимости от огромного разнообразия
их конкретного наполнения Именно в силу крайнего консерватизма
згих стереотипов часто оказывается возможной реконструкция точной
формы каких-либо конкретных культурных феноменов*
* Работа написана в декабре 1923 ¡., исправлена автором в феврале 1929 г -
Прим. рад. амер, иэд.

Об одном исследовании
в области фонетического символизма
Языковой символизм имеет или может иметь двоякую природу.
В большинстве случаев соотношение содержательных и структурных
элементов языка символично в смысле простого обозначения одних
единиц через другие; иначе говоря, осмысленные комбинации гласных
и согласных (слова, значимые части слов и словесные группы) при­
обретают свою функциональную значимость в силу того, что имеются
произвольные ассоциации между ними и их значениями, устанавли­
ваемые в различных социумах в ходе неограниченно длительного про­
цесса исторического развития. В том, что эти ассоциации в сущности
произвольны, легко убедиться, рассмотрев такую, например, пропор­
цию:
фонетическая единица «boy* ; идея (или референт) «boy 'мальчик'* =
фонетическая единица «man* : идея (или референт) «man 'мужчина'*.
Если сопоставить значения «boy* и «man*, то нетрудно по­
чувствовать определенную связь между ними, а именно — уве­
личение по параметрам роста и возраста. Однако чисто фонети­
ческое соотношение «boy* : «man* никак с этим не связано.
Если оценивать слова «boy* и «man* с точки зрения референ­
циальной символики языка, то они представляют собой дискрет­
ные и абсолютно несопоставимые фонетические единицы, по­
скольку звуковая группа «boy* имеет не больше общего со зву­
ковой группой «man* на возможной шкале оцениваемых фоне­
тических вариантов, чем любая случайно выбранная пара звуко­
вых групп, например, «run* и «bad*.
Этот, совершенно лишенный ассоциаций, тип символизма, конеч­
но, очевиден, он составляет самую сущность языковой формы. Но
A study in phonetic symbolism - «Journal of Experimental Psychology*, 1929,
12, pp. 225 - 239. Публикация Поведенческого исследовательского фонда Чи­
кагского института проблем юношества (руководитель Герман М Адлер), Ser. В,
No. 132. За ценные замечания при подготовке данной работы я многим обязан
проф. Г.А. Карру (Чикагский университет).
323

имеются и другие типы языкового выражения, предполагающие на­
личие более фундаментального, психологически первичного символиз­
ма1. В качестве иллюстрации можно привести интонацию вопроса,
например, в предложении You say he's dead? 'Вы говорите, он
мертв?' по сравнению с интонацией соответствующего утвердитель­
ного предложения You say he's dead 'Вы говорите, он мертв', а также
эмфатическое уменьшительное ее в слове teeny 'ма-а-аленький' по
сравнению с нейтральным i в слове tiny 'маленький’. В обоих случаях
фонетические различия, несомненно, ощущаются как нечто непосред­
ственно выражающее различие в значениях, в отличие от контраста
4 boy* и «man*. Можно назвать этот вид символизма «экспрессив­
ным * в отличие от чисто референциального символизма, о котором
шла речь выше. Само собой разумеется, что в реальной речи оба
эти типа выражения сливаются в единый поток; при этом в значи­
тельном большинстве языков экспрессивный символизм развит далеко
не в той же степени, что референциальный.
Мы имеем законное основание задаться вопросом, существуют ли
в речи значительного большинства обычных носителей языка какие-
либо тенденции к предпочтительному выражению экспрессивных зна­
чений не только при помощи средств речевой динамики (ударения,
тона, длительности), но и при помощи собственно фонетических
средств в обычном понимании? Можно ли, иначе говоря, показать,
что имеется тенденция осуществлять символизацию на основе конт­
растов гласных и согласных, несмотря на произвольное использова­
ние тех же самых гласных и согласных в социально строго закреп­
ленных ситуациях референции. Данная работа и представляет собой
предварительное сообщение о некоторых аспектах еще продолжаю­
щегося исследования, направленного на то, чтобы обнаружить подо­
бные скрытые типы символизма, которые, как можно предположить,
действительно существуют. Область исследования чрезвычайно об­
ширна и трудна для описания, так что нельзя надеяться на то, что
неправильные интерпретации в данном случае полностью исключены.
Поэтому я ограничусь здесь лишь смысловым контрастом «большой*
: «маленький* как наиболее вероятным кандидатом на достижение
хоть в какой-то степени осязаемых результатов.
Главная задача исследования — установить, могут ли те или иные
различия гласных и согласных ощущаться как наделенные символи­
ческим значением величины вне всякой связи с теми конкретными
ассоциациями, которые имеют эти гласные и согласные в составе
значимых слов языка говорящего. Как представляется, полученные
к настоящему времени результаты довольно убедительно свидетель­
ствуют о реальности подобных ощущений, чем бы они ни были вы­
званы. Кроме того, стало очевидным, что испытуемые сильно раз­
нятся друг от друга по их чувствительности к восприятию предрас­
1 О двух символических пластах в речи см. S а р i г Е. Language as a Form
of Human Behavior. — «English Journal>,1927, 16, pp. 421—433.
324

положенноеTM определенных звуковых контрастов к символизации тех
или иных различий в значениях.
Для экспериментов заранее было подготовлено несколько разных
списков. На ранних этапах работы различные типы звуковых конт­
растов изучались независимо друг от друга. Например, противопо­
ставление гласных а/х (с точки зрения их стабильных фонетических
качеств) было представлено во всех 60-ти парах слов-стимулов; ауди­
торы же должны были указать в каждом случае, какое слово из
данной пары искусственных слов обозначает большую, а какое —
меньшую разновидность предмета, с которым эти слова произвольным
образом соотнесены. Так, искусственные слова mal и mil произноси­
лись в данной последовательности при произвольно приписанном им
значении ’стол’, а испытуемые должны были решить, не кажется ли
им, что слово mal означает больший или меньший стол при сравнении
с mil.
В первых экспериментах использовались списки из 60-ти пар
слов-стимулов, каждый список подразделялся на две части. Пер­
вая группа из 30 пар включала в себя только слова, состоявшие
из звуков английского языка, носителем которого был испытуе­
мый; во вторую входили 30 пар слов, представлявшие тот же
самый фонетический контраст (напр., а / О, но имевшие в своем
составе звуки, незнакомые аудитору. Каждая из частей далее под­
разделялась на подгруппы по функциональному признаку: суще­
ствительные; глаголы — в зависимости от того, сочетаются ли
они с большим или меньшим субъектом действия; прилагательные —
в зависимости от того, относятся ли они к большему или меньшему
предмету; глаголы — в зависимости от большего или меньшего
объекта действия; глаголы — в зависимости от того, какое дей­
ствие они обозначают — интенсивное или обычное. Следует за­
метить, что слова-стимулы были подобраны таким образом, чтобы
избежать ассоциаций со значимыми словами, специально для этого
и составлялась вторая часть списка.
Если на результаты, полученные от значительного числа ис­
пытуемых, положиться как на симптоматичные, то можно утвер­
ждать, что влияние случайных ассоциаций с реальными словами
оказалось меньшим, чем ожидалось, поскольку процент ответов в
пользу того или иного гласного как символизирующего больший
объект был во второй группе меньшим, чем в первой (в тех слу­
чаях, когда вообще отмечались различные значения для разных
частей списка). Так, аудитор 1К отметал, что из 30-ти первых
пар, представлявших контраст а /х, 22 примера с в «и в самом
деле» содержали коннотацию «большой», в пяти случаях эта кон­
нотация была приписана словам с г, а слова-стимулы еще трех
пар, по мнению испытуемого, не отличались друг от друга по
этому параметру. Фактическое соотношение в пользу а как глас­
ного, которому скорее внутренне присуща коннотация «большой»,
325

чем •«маленький», в данном случае 2 2 /2 7 , т.е. 81%. Во второй
группе из 30-ти пар с тем же контрастом в 2 1 -м случае IK при­
писал элемент значения «большой» словам с а, в пяти случаях
воспринял слова с i как имеющие коннотацию «маленький», а
в четырех парах различий между словами-стимулами по этому
признаку отмечено не было. Здесь соотношение в пользу а (по
сравнению с г) как гласного с коннотацией «большой» — 2 1 /2 6 ,
или те же 81%. В экспериментах, где исследовался контраст а /е
(краткое е французского été), соотношение в пользу а было 2 4 /2 9
(83%) для первой части списка и 73% для второй.
Представляется, что на основании этих первых экспериментов
можно сделать выводы о том, что ( 1 ) наблюдается тенденция к воз­
действию вокалических и консонантных контрастов на ощущения мно­
гих — более чем половины — аудиторов; воздействие это, по-види-
мому, лишь в незначительной степени вызвано ассоциациями с ре­
альными словами; (2 ) различия между восприятием контрастов в
фонетически «возможных» /«невозможных» контекстах оказываются
на удивление незначительными; (3) уверенность испытуемого в на­
личии символических различий варьирует в зависимости от характера
фонетического контраста. Последнее положение имеет существенное
значение и ниже будет обсуждено подробнее.
Данные эксперименты, хотя и позволили обнаружить много инте­
ресного, все же имели один существенный недостаток. Очевидность
характера противопоставлений согласных и гласных в группах из
пар слов-стимулов, предъявлявшихся аудиторам, могла привести к
систематизации ответов со стороны испытуемых — это напрашивалось
само собой. Иными словами, средний участник эксперимента не мог
после нескольких ответов не заметить, что от него ожидают после­
довательных реакций и что, если, например, гласный а, контрасти­
рующий с е или г, кажется ему подходящим для символизации боль­
шей величины, то во всех остальных случаях ответы могли быть
чисто автоматическими. Основной же целью эксперимента было вы­
звать именно спонтанные ощущения символического контраста, не
опосредованные какими-либо умозаключениями. По этой причине был
подготовлен новый, как представляется, более эффективный в этом
смысле эксперимент, материалом для которого послужили 1 00 пар
слов-стимулов, представлявших все анализируемые контрасты. Ника­
ким логическим способом эти пары упорядочены не были, как не
был фиксированным и порядок предъявления стимулов внутри пар
с одним и тем же контрастом. В таблице, составленной по итогам
эксперимента, первая пара представляла противопоставление д/ i , вто­
рая — е/а , третья — s /z и так далее на протяжении всего списка.
При этом контраст, например, гласных а и i был реализован не
только в 1-й, но и в 41-й, 81-й и 87-й парах. Так что можно было
надеяться, что систематизация реакций будет сильно затруднена, если
не исключена совсем, а полученные ответы будут нормальными спон­
326

танными оценками, основанными на первичных предположениях от-
носительно принадлежности стимула к тому или иному символиче­
скому классу (связанному с вариациями по величине).
Во втором эксперименте принимали участие 500 аудиторов, в
основном, учащиеся средней школы при Чикагском университете.
Их можно разделить на следующие группы: б испытуемых в воз­
расте 11-ти лет, 30 — 12-ти, 8 6 — 13-ти, 94 — 14-ти, 124 —
15-ти, 81 — 16-ти, 33 —17-ти, 10 — 18-ти, а также 21 студент
университета, 8 взрослых, которые уже не были студентами, и 7
лиц китайской национальности. Аудиторы имели специальные
бланки с пробелами для каждой из пар слов-стимулов; все испы­
туемые были подробно проинструктированы о том, что в произ­
носимых экспериментатором парах им предстоит оценивать первое
слово в сравнении со вторым как обозначающее объект большей
либо меньшей величины. Если аудитор не ощущал различий по
этому признаку, никаких отметок не делалось. Условия экспери­
мента, который доставлял его участникам такое же удовольствие,
как занимательная игра, оценивались испытуемыми как неслож­
ные. Можно полагать, что полученные результаты являются до­
стоверными в той степени, в какой только могут быть достовер­
ными результаты исследований подобного рода: были соблюдены
все меры предосторожности для того, чтобы аудиторы давали про­
стые и недвусмысленные ответы; стимулы произносились самим
экспериментатором — во избежание путаницы, которая могла бы
возникнуть вследствие небольших вариаций в произношении.
Исследовавшиеся контрасты можно разделить по фонетическому
или акустическому признаку на пять основных групп и две перифе­
рийные, которые были не столь важны для анализа. В первой кон­
траст составляли гласные a, ä, е, е, i. П р и этом в
каждой из пар гласные не
отличались друг от друга по
длительности, чтобы независимые символические разли­
чия, связанные с этим параметром, были исключены из рассмотрения
в эксперименте, где исследовались качественные противопоставления
звуков. Фонетическое качество гласных было следующим: гласный
типа немецкого а из слова Mann (а), гласный типа английского а
из слова hat (ä), гласный типа английского е из слова met (е),
гласный типа французского е из слова été (е) и гласный типа фран­
цузского i из слова fini (О- Можно отметить, что по мере движения
от а к i фонетический контраст между гласными постепенно ослаб­
ляется. Так, наиболее ярким он является в паре a /i, менее ярким —
в парах ä/i и а/е, еще более слабым —в парах г/i и а/е и
минимальным — в парах а/а, ä/г, г/е и e/i. Иначе говоря, только
на основании абсолютно объективных фонетических знаний можно
предположить, что с увеличением степени контрастности гласных со­
327

отношение ответов аудиторов будет все сильнее отличаться от чисто
случайного соотношения 50% / 50%. В этой связи крайне интересным
представлялось бы не только установить предпочитаемые символиче­
ские связи, но и определить, отражают ли вариации соотношений
полученных ответов объективные различия между самими звуками,
как они определены в фонетике и акустике.
Во второй группе был представлен контраст гласных по шкале а ,
J, о, и, т.е. по степени лабиализации; в третьей — противопостав­
ление лабиализованных задних гласных (и, о, о) и нелабиалнзован-
ных передних (t, е , е, &, é); в четвертой — глухих и звонких со­
гласных, например, s/z, f/v, p/b\ в пятой — контраст между смыч­
ными согласными и фрикативными (спирантами), например, между
р и /*, х (ch немецкого Bach) и k.
В данной работе не представляется возможным описать экспери­
мент и его результаты во всех подробностях. Поэтому я ограничусь
лишь двумя таблицами. В первой показано распределение реакций
аудиторов на стимулы, представлявшие контраст a /i\ ответы распре­
делены по группам аудиторов (И — 18-летние, студенты, взрослые,
лица китайской национальности).
Таблица I
Процент ответов аудиторов в пользу А как гласного,
символизирующего 4большой* по сравнению с I
Количество испытуемых
Номер пары
63086941248133102187
Возраст
1112131415161718Ст.Взр.Кит.
1 ..................... 83,3 86,7 90,6 92,3 83,1 84,0 78,8 80,0 85,0 100,0 100,0
41 ................. 100,0 70,0 82,7 78,0 76,4 71,6 69,7 50,0 95,2 100,0 85,7
81 ................. 83,3 93,3 74,7 72,2 81,8 80,0 77,4 100,0 70,0 85,7 85,7
87 ................. 83,3 83,3 84,1 86,0 91,8 86,1 72,7 80,0 90,0 100,0 42,9
Среда.
87,5 83,3 83,0 82,1 83,3 80,4 74,6 i 77,5 8 5 ,0^ 96,4 78,6
Легко видеть, что процентное соотношение ответов в пользу а в
паре а/1 варьирует от 75% до почти 96%; для самой большой группы
из 124-х 15-летних аудиторов оно составляет 83%, а для самой ма­
ленькой (11-летних) достигает 87,5%. Очевидно, что, невзирая на
бесконечное разнообразие человеческих индивидуальностей, в том,
что касается общей символической значимости данного фонетического
контраста или его специфической значимости в каких-то конкретных
случаях, у носителей английского языка в силу тех или иных причин
существует ощущение, что из этих двух гласных в основном именно
а имеет потенциальные символические ассоциации с объектами боль­
шей величины. Представляется также, что о том же свидетельствует
328

и небольшое число ответов, полученных от испытуемых-китайцев.
Далее, по-видимому, нет оснований полагать, будто у аудиторов, чей
возраст превышает 11 лет, имеет место стабилизация символических
ощущений. Случай с восемью взрослыми испытуемыми не показате­
лен, так как это были университетские преподаватели английского
языка, участвовавшие в эксперименте вместе со своими студентами.
Они обычно относятся к таким экспериментам сдержаннее, чем ауди­
торы, на которых выбор пал случайно. Иначе говоря, хотя рассмат­
риваемые символические связи у них и постоянны, но вполне воз­
можно, что сформировались они в довольно раннем возрасте, и нет
оснований считать уровень образования фактором, заметно влияющим
на результаты эксперимента. Это общее положение подтверждается
и всеми другими результатами, особенно же интересно отметить, что
данные, полученные от испытуемых-китайцев, почти полностью по­
вторяют результаты экспериментов с участием носителей английского
языка. Необходимы такие же эксперименты и с участием детей млад­
шего возраста, а также иностранцев других национальностей, чтобы
проследить, как влияют на результаты национальная принадлежность
и возраст, или чтобы признать эти факторы несущественными.
Таблица II
Структурированное распределение ответов в паре <А/1*
для информантов в возрасте 13 — 16 лет
Группа
13 лет
(86 чел.)
14 лет
(94 чел.)
15 лет
(124 чел.)
16 лет
(81 чел.)
А
а:е (2) 86,0
8:1 (3) 84,7
а:1 (4) 83,0
*:1 (2) 82,0
а:1 (4) 82,1
8:1 (3) 80,3
а:1 (4) 83,3
8:1 (3) 80,0 8:1 (3) 87,0
е:1 (2) 81,8
а:1 (4) 80,4
В »:« (1) 76,4
•а:е (3) 75,3
е:1 (2) 78,2
а:е (2) 76,9
8:е (1) 74,9
*а:е (3) 73,1
е:1 (2) 76,8
а:е (2) 72,8
е:1 (1) 72,7
а:* (2) 75,7
8:е (1) 74,8
С е:1 (1) 67,8
а:8 (1) 62,5
е:1 (1) 67,5
е:е (1) 60,3
а:е (1) 69,5
•а:е (3) 68,6 •а:е (3) 70,7
е:1 (1) 70,2
е:е (1) 60,4
Б
е:е (1) 53,6
а:& (1) 56,5
а:8 (1) 59,0
е:е (1) 58,3
8:а (1) 58,7
П р и м е ч а н и е . В скобках указывается «расстояние» между гласными в парах.
329

Во второй таблице сделана попытка показать различия в симво­
лической значимости вокалических противопоставлений в сериях
гласных от а до I. Приводятся данные по 4-м группам аудиторов
(от 13-ти до 16-ти лет, всего 385 человек). При сопоставлении ре­
акций на разные пары гласных была обнаружена закономерность,
позволяющая предварительно разбить все ответы на четыре группы
(А, В, С, О). В первой группе (здесь наиболее показательны пары
а /г, а /г ) число ответов в пользу ближайшего к а гласного как име­
ющего коннотацию «большой» достигает более 80%. Вторая группа
отличается от первой тем, что в ней процент ответов в пользу более
широкого гласного заметно ниже (73 —78%), типичным примером в
этом случае может служить контраст а /г . В третьей группе, которую
можно проиллюстрировать противопоставлением е/*, число ответов в
пользу е снижается до 60—70%; в четвертой же, где контраст между
гласными минимален, процент ответов в пользу более широкого глас­
ного не превышает 60%.
Таблица была составлена главным образом на том основании, что
бросаются в глаза явные «зияния» между значениями процентных
соотношений ответов в пользу того или иного гласного во всех воз­
растных группах. Заслуживает внимания тот факт, что подобное
«структурированное распределение» ответов характеризует совершен­
но в равной мере все четыре возрастные группы как в том, что
касается разграничения по степени контрастности гласных (похоже,
что этот признак ощущают многие аудиторы), так и в отношении
фактического распределения вокалических контрастов в зависимости
от процента ответов в пользу более широкого гласного. Конечно,
реальность и границы способности к разграничению вокалических
противоположений по степени их контрастности должны быть тща­
тельно проверены на основе дополнительных экспериментов.
В целом, можно утверждать, что символическое разграничение
контрастов происходит обнадеживающе параллельно тому разбиению,
которое основывается на фонетических знаниях. Это может означать,
что: 1 ) зависимость ответов испытуемых от ассоциаций с реальными
словами невелика, так как значения слов, насколько мы вообще сей­
час можем об этом судить, не связаны с подобными качествами зву­
ков; 2 ) мы действительно имеем дело с достаточно независимым пси­
хологическим фактором, который — в силу отсутствия лучшего тер­
мина — может быть назван «фонетическим символизмом».
Однако один из вокалических контрастов выпадает из ожидаемой
картины. Это противопоставление а /е , отмеченное в таблице звез­
дочкой. Хотя а по сравнению с е н воспринимается в большинстве
случаев как гласный с коннотацией «большой», похоже, что суще­
ствует какой-то фактор, который заставляет аудиторов колебаться и
приводит к ослаблению контраста в этой паре. Принимая во внимание
тот факт, что объективное «расстояние» между а н е составляет три
ступени, следует ожидать, что эта пара попадет в группу А, но в
действительности она то оказывается последней в группе В, то даже
330

опускается в группу С. Мне кажется, что можно предложить инте­
ресное и вполне убедительное объяснение этому феномену. Краткое
е (как, например, во французском слове été) не свойственно англий­
скому языку. Испытуемые, слыша этот гласный в соседстве с а,
который акустически далек от е, обычно не воспринимают того, что
реально произнесено, а проецируют на этот звук характеристики дол­
гого е-образного гласного, знакомого им по таким словам, как raise
или lake. Иначе говоря, символизация, основанная на качественном
контрасте, имеет тенденцию получать противоположную интерпре­
тацию из-за случайного взаимодействия с символизацией, основан­
ной на контрасте по количеству. Пример этот наводит на размыш­
ления как иллюстрация значимости языкового фактора в его про­
тивоположении чисто фонетическому, хотя и не совсем в том смыс­
ле, как термин «языковой фактор» обычно понимается. Картину
в данном случае искажает, по-видимому, не ассоциация с какими-
либо конкретными английскими словами, а сама по себе ф о-
нетическая система английского языка3. Впрочем,
о том, что даже и она для объяснения результатов эксперимента
имеет ограниченное значение, свидетельствует тот факт, что в парах
стимулов, представлявших контрасты e /i, г /е , акустическая близость
этих гласных не позволяет данной непроизвольно возникающей ко­
личественной интерференции проявиться в ответах аудиторов. Все эти —
и подобные — результаты нуждаются в интерпретации. В первую
очередь возникает искушение проверить, не наблюдается ли в реаль­
ных английских словах какой-либо особой дистрибуции звуков, объ­
ясняющей полученные данные. Однако простое объяснение через ас­
социативные связи не представляется убедительным. Значимость на­
ходящихся в полном соответствии с реальной фонетической шкалой
ответов в целом слишком велика, чтобы можно было в конечном
итоге избежать при их интерпретации использования в той или иной
степени понятия «естественный» или «экспрессивный» символизм,
противопоставленного социально закрепленному словесному симво­
лизму. Вряд ли можно оспорить вывод о том, что довольно значи­
тельная часть рядовых носителей языка чувствует, что при прочих
равных условиях слово с гласным а скорее обозначает нечто большее,
чем то же слово с гласным i, е, г или а. Грубо говоря, звучание
определенных гласных и согласных вызывает ощущение большей ве­
личины, чем звучание других гласных и согласных. Для проверки
этого вывода было бы полезно подобрать большое число реальных
слов со случайной дистрибуцией звуков, разбить на группы с эле­
ментами значения «большой» и «маленький» те из них, в которых
данные коннотации вычленяются без затруднений, и посмотреть, име­
ет ли место корреляция между типами звуков и типами значений в
^ О важности в языке «звуковой модели» или «фонетической системы» в от­
личие от звуков самих по себе см. S а р 1 г Edward. Sound Patterns in Language. —
«Language», 1925, 1, pp. 37-51.
331

наборах из равного числа фонетически противопоставленных слов, а
если такая корреляция действительно есть, — проверить, является
ли дистрибуция звуков в этих словах такой же, как и в материалах
нашего эксперимента.
Причиной существования описанного выше неосознаваемого сим­
волизма могут быть — если временно исключить из рассмотрения
языковую интерференцию — акустические или кинестетические фак­
торы либо их сочетание. Возможно, что внутренне присущий опре­
деленному гласному «объем* может быть большим, чем «объем* дру­
гих гласных и что одного этого достаточно для объяснения получен­
ных результатов. С другой стороны, по-видимому, аудитор может
бессознательно чувствовать, что положение языка при произнесении
того или иного гласного символически скорее связано с понятием
«большой*, чем положение языка при произнесении другого гласного.
В случае с i язык поднят высоко к нёбу и довольно значительно
продвинут вперед. Иначе говоря, вибрирующая струя воздуха про­
ходит через узкую резонансную полость. При произнесении а язык
очень сильно (по сравнению с О опущен и отодвинут назад, так что
воздушная струя проходит теперь через гораздо более широкую ре­
зонирующую полость. Кинестетическое объяснение столь же просто,
сколь и акустическое, и состоит, собственно говоря, в том, что более
широкая в пространственном отношении артикуляция скорее симво­
лически соотносится с ощущением большей величины, нежели узкая.
При обсуждении полученных данных с самими испытуемыми, кото­
рые казались очень заинтересованными в их разумном объяснении,
складывается впечатление, что участники эксперимента слегка раз­
нятся в отношении психологической основы этой символизации: у
одних они связаны, по-видимому, лишь с акустическими факторами,
в то время как для других существенное значение имели и кинесте­
тические.
Предложенный способ обобщения результатов (в виде таблицы,
часть которой приведена выше) имеет существенный недостаток:
в этом случае стираются значимые индивидуальные различия. Для
предварительного отчета такой метод подходит, так как позволяет
сделать хотя бы некоторые заключения, но было бы важно понять
и то, каковы истинные пределы вариативности среди испытуемых
в зависимости от их способностей воспринимать символическую
ценность звуковых контрастов. Результаты следовало бы пересмот­
реть, чтобы определить индивидуальные индексы «символической
чувствительности* к звукам.
Между тем, был проведен и третий эксперимент с группой спе­
циально отобранных аудиторов, направленный на выявление их ин­
дивидуальных особенностей. Были получены интересные результаты.
332

В этом эксперименте за отправную точку принималось искус­
ственное «слово*, которому исследователь или аудитор приписы­
вали произвольное значение. Испытуемых просили постараться
вызвать как можно более устойчивую ассоциацию между этим зна­
чением и воображаемым словом. Затем в слове изменяли тот или
иной сегмент — гласный или согласный — и спрашивали у ауди­
торов, не кажется ли им, что произошло и какое-либо изменение
значения. Ответы нужно было давать спонтанно, не обдумывая
их. Это продолжалось до тех пор, пока испытуемый был в со­
стоянии поддерживать «игру*; в ряде случаев критический момент
наступал очень быстро, а иногда эксперимент продолжался до­
статочно долгое время. Порой оказывалось, что более 50-ти от­
дельных «слов* образуют согласованную систему, в которой зна­
чения составляющих ее элементов были очевидным образом обус­
ловлены интуитивно воспринимаемыми символическими связями
между варьирующимися звуками. Иногда наблюдалось влияние
ассоциаций с реальными словами, но в целом — вопреки ожида­
нию — этот фактор не играл существенной роли. Обнаружилось,
что аудиторы сильно отличаются друг от друга по способности
без усилий придерживаться однажды сформированной системы и
подгонять к ней значения новых «слов* в соответствии с симво­
ликой предшествовавших стимулов. Некоторые из испытуемых
обычно давали совершенно одинаковые ответы на повторяющиеся
стимулы, хотя одним из условий эксперимента было сразу же
забывать их. Такое постоянство обусловливалось системным кон­
текстом. У других же аудиторов связи утрачивались очень быстро.
Я надеюсь подробно описать эти любопытные вариации в вос­
приимчивости к звуковому символизму, т.е. потенциальной значи­
мости связей в группах звуков, в заключительном отчете об этом
исследовании.
В данном же, сугубо предварительном, отчете есть всего лишь
возможность привести несколько извлечений из ответов двух ауди­
торов — КР и JS. Слову mila испытуемый КР приписал значение
'ручей*. От КР было получено 53 ответа, отправной точкой для ко­
торых послужило это значение. Показательными являются следующие
примеры.
1. шйа: ’Ручей*.
2. шйа: ’Ручеек*.
3. mêla: ’Ручей побольше; скорее похоже на реку; быстрее;
уже не напоминает ручеек, который течет по лугу’.
4. mêla: ’Больше, уже не течет; большое озеро, похоже на
озеро Верхнее’.
5. mêla: 'Небольшое озеро для рыбалки*.
6 . mêla: ’Ручей меньше, чем mila, но больше, чем mila’.
7. mâla: 'Больше, чем ручей. Может быть, вода, текущая в
ущелье; сливается с пейзажем*.
333

8 . mina: ’Вода, сочащаяся вниз по ущелью через камни, раз­
бросанные по склону’.
9. тёпа: ’Чуть больше, но все еще маленький. Вода течет через
гравийный карьер’.
1 0 . тёп а: 'Глубокий, узкий, быстрый поток, мчащийся через
расщелину в камнях’.
14. mini: ’Очень маленький, но быстрый поток, выбивается из
камней струей’.
18. müla: ’Довольно большой, беспорядочно текущий ручей
ночью’.
19. mola: ’Океан ночью’.
20. mola: 'Океан днем’.
21. mala: ’Сверкающий океан’.
2*. mila (2 1 -й ответ после No 2): 'Маленький ручей’. (Скачок
обратно, к одному из первых ответов, происходит моментально,
без колебаний).
14*. mini (15-й ответ после No 14): ’Струя воды из камней,
маленькая, но быстрая’.
48. wfla: ’Может быть, дождливая погода, но больше похоже
на росу на мокрой траве. Относится к тому же ряду'.
49. wéla: ’Мокрые деревья после дождя. Нет ощущения водь:
как объема. Все сырое, более сырое, чем wila'.
Отнюдь не все аудиторы демонстрировали такие способности, как
КР, но у неожиданно большого их числа наблюдалось стремление
систематизировать звуковые символические связи. Несколько ответов
JS, основанных на том же стимуле, интересно рассмотреть для срав­
нения. Значение 'ручей' предложено исследователем и принято ис­
пытуемым как удовлетворительное.
1. mîla: 'Ручей'.
2. mêla: 'Кажется, что-то более широкое. Ручей стал намного
спокойнее’.
3. mila: 'Снова стал шумным, меньше размером, видно камни
от которых и шум".
4. mêla: 'Превращается в стоячую воду с растущим в ней тро­
стником. Тростник сдерживает воду, поэтому получаются заводи
В середине есть течение, а по краям - стоячая вода’.
5 mala: ’Почти озеро Какое-то неинтересное озеро'
6 màla: ’Больше цвета Может быть, раньше было мелкое
сейчас цвет более глубокий, более зеленые тени. Все еше озеро
7 mêla. ’По сравнению с mêla - нет заводей Опять становится
немного шумным Довольно маленький. Не такой веселый и жи­
334

вой, как mita. Нет большой разницы в размерах между mêla и
mila. Только более глубокий звук’.
6 *. mala ( 4 -й ответ после Ms 6 ): ’Симпатичная широкая заводь,
многокрасочная. Тени и вода глубокого зеленого цвета, как будто
в воде отражаются деревья’.
1*. шПа ( 1 1 -й ответ после Ms 1 ): 'Довольно симпатичный шум­
ный ручей’.
17. míle: ’Маленькие водяные брызги. Крошечный ручеек уда­
ряет в скалу и разбрызгивается во все стороны’.
18. mili: 'Воды нет. Кусочек довольно густого леса, очень влаж­
ного. Воды не видно, но она где-то есть. Вы не видите воды, но
точно знаете, что она там есть. Слишком сыро, чтобы гулять’.
6 *. mala (23-й ответ после Me б, между ними было много
ответов, весьма далеких от б-го): 'Быстрое течение по ту сторону
озера. Не просто запруда. Несколько островов, которые кажутся
точками. Солнце заходит. На этой стороне острова черные тени.
Там, где я, темнее всего. Меня влечет к себе дальний свет’.
Сопоставление извлечений из двух разных списков позволяет уви­
деть ряд интересных совпадений и отличий. Оба информанта систе­
матизируют свои ответы, но КР делает это более строго, так сказать,
«геометрически*. У JS лежащая в основе ответов «геометрия» обо­
гащается воображением. Между прочим, внимательный читатель мог
заметить, что значительное число приведенных здесь примеров из
третьего эксперимента подтверждает независимо от них полученные
результаты первого и второго экспериментов, связанные с символикой
величины. Это справедливо для большинства серий ответов третьего
эксперимента и весьма показательно, так как испытуемым не пред­
лагалось оценивать ни различия по величине, ни какие-либо другие
определенные различия между стимулами.
Исследования, подобные описанному выше, как представляется,
очень полезны, так как позволяют продемонстрировать наличие тен­
денции к системной организации символических связей в соответствии
с неосознанной, или интуитивной, логикой, которая совсем не обя­
зательно основывается на опыте восприятия стимулов в их обычном
функциональном аспекте. Что же касается такого специфического ти­
па исследования, как восприятие отдельных звуков, то приведенные
выше результаты дают все больше оснований утверждать, что экс­
прессивные типы символизма обнаруживаются достаточно отчетливо
и что для объяснения этих явлений нет нужды привлекать влияние
специфических функционально-лингвистических факторов.

Глоттализованные проходные
в навахо, нутка и квакиутле
(с замечанием об индоевропейском)
1 . Хорошо известно, что значительное число языков американских
индейцев имеет в составе своих ^фонем глоттализованные взрывные
и аффрикаты (в частности, р, £, & q ,
£fq,с,с).Для
примера можно привести такие языки и группы языков, как дакота,
виннебаго, понка и другие сиуанские языки; тонкава; читимаша; Ку­
тенай; салишские языки; сахаптинские языки; чинук; тлингит; хайда;
цимшиан; квакиутль и нутка1; чимакуан; атабаскские языки (в час­
тности, навахо); алей; сиуслау; кус; такелма; карок; шаста; ачомави
и ацугеви; помо; чимарико; яна; кламат и модок; калапуйя; юрок;
юки; винтун; йокуц; вашо; керес; языки тапоан; кайова; языки майя;
кечуа. В большинстве этих языков глоттализованные согласные яв­
ляются сильными (fortes), как, например, в чинуке и в атабаскских;
в других языках, например в читимаша и таос (тано)2, они являются
слабыми (lenes). В подавляющем большинстве случаев глоттальный
отступ следует за оральным, в точности как в грузинском и других
кавказских языках. Эти глоттализованные согласные иногда называ­
ют ойективными». В некоторых языках, однако, оральный и глот­
тальный отступ происходят одновременно. Пример языка, имеющего
глоттализованные этого типа, дает южный пайуте, где они, впрочем,
не являются истинными фонемами, поскольку могут рассматриваться
как сочетание смычного и ?.
Globalized continuants in Navaho, Nootka, and Kwakiutl (with a note on
Indo-European). — «Language**, 1938, 14, pp. 248-274. Перевод дается с неко­
торыми сокращениями.
* Приводимые в работе формы навахо взяты из полевых записей автора. Фор­
мы языка нутка цитируются по книге Sapir Е., Swadesh М. Nootka texts. -
«William Dwight Whitney Linguistic Series*. Philadelphia, Linguistic Society of
America, 1939. Квакнутльские формы приводятся по работам Ф.Боаса, в частно­
сти: Kwakiutl. — In: «Handbook of American Indian Languages. Bureau of American
Ethnology*, Bulletin 40, pt.l. Washington, G.P.D., 1911, pp. 423—557; Ethnology
of the Kwakiutl, pt.2. — In: «Bureau of American Ethnology, 35th Annual Report.
Washington, G.P.D., Vocabulary, pp. 1389—1466; A Revised List of Kwakiutl
Suffixes*. — «International Journal of American Linguists*, 1924, 3, pp. 117—131;
Notes on the Kwakiutl Vocabulary, — Ibid., 1931, 6, pp. 163—178.
2 Согласно данным Морриса Сводеша и Джорджа Л.Трейджера соответственно.
336

2. Глоттализованные проходные (continuants) встречаются гораздо
реже, нежели глоттализованные смычные. Глухие спиранты с глот­
тальным наложением надежно, засвидетельствованы в тлингите, где
мы имеем ряд: s, x w, х, х, f w , который не следует смешивать с
параллельным рядом глоттализованных смычных: с, ft, Hw, q, qw .
В атабаскском языке часта-коста х является регулярным рефлексом
общеатабаскского б’, который чаще в качестве рефлексов имеет £
(навахо) или q (хупа).
Как кажется, большее распространение, чем глоттализованные глу­
хие спиранты, имеют глоттализованные сонорные: у, ti, т, п, q, I.
У этих согласных глоттальная смычка совпадает с начальной фазой
сонантной артикуляции, которая на этот момент оглушается, за глот­
тальным отступом немедленно следует звонкая часть сонанта. Про­
изношение такой фонемы как сочетания (например, ? + у ) всегда
отвергается носителем языка как неправильное, тем более что такие
кластеры встречаются. В нутка, например, слово tana ’ребенок’ не
может быть силлабифицировано как са?=па, так как нет слогов, за­
канчивающихся на ?. поскольку слог может начинаться лишь еди­
ничным согласным, то п — истинная фонема, открывающая слог. В
навахо ту же самую фонему п следует отличать от кластера ?п, так
п представлено в xànà'nà?3 ’он снова выполз’, тогда как ?п в xà?nà*
’поперек’. Отмечены и другие языки, обладающие этими звуками.
Хайда имеет у, w, т, п, tj и /, причем у и w встречаются даже
чаще, чем обычные у и w. Йок^ц, цимщиан и квакиутль имеют у,
w,т,пиt.Нуткаимеету,w,тип.Внавахоестьпит,а
также — очень редко — у, эти звуки встречаются здесь лишь в
начале основы, причем не в начале слова.
, 3. Примеры этих фонем в инициальной позиции в нутка таковы:
у ата ’разновидность ягоды’, ya* q ’долгий’ (контрастирует с yaq-?i‘
tq ’тот, кто’; yowá-X ’исполненный удивления, благодарный’ (контра­
стирует с уоэ^а' ’нагревание, подача горячего воздуха’; wa‘ — ’при­
стыженный, застенчивый’ (контрастирует с wa* ’сказать*); wafwaf ’ви­
ски’ (контрастирует с waf — si& ’идти домой’); wi‘ -ya’ ’расщеплять
на тонкие пластинки’ (контрастирует с w i'-y a ’никогда’); wic-a ’ки­
вать головой’ (контрастирует с wica- ’делат|> хорошо’); т а - ’держание
во рту’ (контрастирует с т а - ’обитать’); т о ’ q ’вылетание искр при
добывании огня трением’ (контрастирует с moq- ’иметь жидкость во
рту’; n ^‘ pi ’луна светит* (контрастирует с па* р-ав’свернуть коль­
цом’); nas ’смотреть’ (контрастирует с nas-ok ’сильный, твердый’);
nixw ’икра лососевых, почки’ (контрастирует с nixwak ’дешевый’);
noc-sifc ’готовить на пару’ (контрастирует с noc-Г ’гора’). Примеры
для неначальной позиции: Kol-i’^ol ’имеющий хороший голос’ (контр­
астирует с ?о* -yoqw а ’делание для него’^); -wi, -wi ’знак чего-то’
(контрастирует с -wi, -wi ’первый’); -ma, -ma*’в той мере, в какой,..’
3 ~ высокий тон, — НИЗКИЙ тон.
337

(контрастирует с -та- ?аЛ ’намереваясь'; ?о- ши]1*4 ’найти это’
(контрастирует с ^ о '-п а я а ’^использовать как приманку’).
4. Поведение у, а>, т и п в нутка очевидным образом показывает,
что это настоящие фонемы, резко отличающиеся от неглотгализован-
ных у, га, т и я и этимологически невыводимые (по крайней мере,
в первом приближении) из сочетаний «? + сонорный согласный»
(или «сонорный + ?>). Однако эти согласные столь необычны, что
возникает искушение попытаться найти факты, проливающие свет на
их происхождение, хотя при чисто дескриптивной интерпретации фо­
нем некоторого языка нет нужды в такого рода фактах. Мы можем,
отвлекшись от нутка, обратиться за объяснением к навахо, поскольку
ни п и тп, ни % не являются фонемами общеатабаскского уровня и
сравнительное исследование атабаскских звуков должно объяснить их
появление в навахо. К счастью, это простая задача. Правда, и здесь
имеется несколько основ, в которых начальное п, как кажется, сле­
дует считать неразложимой фонемой, например -пе* Ь (импф.), -па?
(пф.) ’ползти’. Однако в горючих случаях легко показать, что синх­
ронно явно неразложимое п возг^кло как результат контракции со­
четания ^4(1 + л». Так, основа -ш слова ?1* т ? ’гром’ и основа -п!
слова <Пп1 ’стонать’ явно восходят к прежним *-<1-П1? и *-<1- т соот­
ветственно. Фонема -</- из -<1т? есть редуцированная форма <11-, вхо­
дящего в состав глагола <11- ... -ш ’говорить’, основа которого (-п!
’производить звук’) идентична тому -ш, к которому восходит -П1
слова ’стонать’, и близкородственна тому -ш?, к которому восходит
•п1? слова ’гром’. То, что это так, показывают данные родственных
языков, в которых мы имеем либо наблюдаемую комбинацию 4(1 +
л», либо соответствующие рефлексы в словах для ’гром’. В навахском
сИп1 'он стонет’ префикс <Ь- представляет собой тот же звукообозна­
чающий элемент, что и в <И- ... -п{ ’говорить’ и других бесчисленных
глаголах со значением производства звука, слова или речи, тогда как
-</- из прежнего *-с!-ш есть автореферентный элемент, следовательно,
<Иш этимологически означает нечто вроде ’он говорит (производит
звук) относительно себя самого’, т.е. ’он производит звук без цели
коммуникации’. М^жет быть показано, что глоттальный элемент фо­
немы л из -т? и -т, восходя к одному и тому же смычному соглас­
ному, происходит из разных морфологических единиц. Иными сло­
вами, мы имеем здесь дело с чисто механическим морфофонемати­
ческим новообразованием, обусловленным слиянием двух исходных
фонем, ¿ил, независимо от того, к каким этимологическим сущно­
стям они восходят. Ввиду значительного семантического отличия слов
’гром’ и ’стонать’ от ’сказать’ и отсутствия явной парадигматической
связи между ?!’п1? и сИш, с одной стороны, и <11- ... -п1, с другой,
разумно считать, что предложенный анализ, будучи очевидным для
лингвиста, занимающегося реконструкцией, не оправдывает трактовку
фонемы я как реализации сочетания 4(1 + л» на синхронном уровне.
Если такая интерпретация была возможна на некоторой более ранней
стадии развития языка, она вряд ли допустима с чисто дескриптивной
338

точки зрения в настоящее время. Наиболее адекватное описание мы
получим в случае трактовки -пе* Ь(-па?), т ? , -п! и других подобных
основ как обладающих особой фонемой п, отдаленная история кото­
рой не должна влиять на ее включение в систему фонем современного
навахо.
Однако имеется два важных соображения, которые ослабляют си­
лу вышеприведенной аргументации, Все прочие согласные фонемы
(помимо редких т и у, о которых несколько слов будет сказано
ниже), общим числом 32, встречаются не только в начале основы,
но и в начале слова, тогда как п, т и ^ встречаются в начале основы,
но не слова. Это заставляет предположить (вне зависимости от ис­
торических и морфологических соображений), что л, ¿г и у имеют
вторичный, производный фонемный статус. Эта гипотеза поддержи­
вается и вторым — более важным — обстоятельством: все случаи т
и у (их всего несколько) и подавляющее большинство случаев л (это
употребительная фонема) не являются столь изолированными, как
те, о которых только что шла речь, но обнаруживают явную мор­
фофонематическую соотнесенность с т , у и л соответственно. Чтобы
показать это, нам придется войти в детали морфологии навахо. Важ­
ной чертой глагольной парадигмы навахо являются следы «¿-эффек­
та* в некоторых ее пунктах. Это касается главным образом двух
пунктов: субъектного местоименного префикса первого лица двойст­
венного/множественного числа (-г - < М* б-) и медиопассивных
форм (для них был характерен элемент *-б-). В этих двух группах
форм необходимо изменять либо начало основы, либо форму консо­
нантного префикса, непосредственно предшествующего основе, или
же — очень часто — оба элемента.
Таблица ¿-модифицированных инициалий основ, за вычетом
не представляющих интереса иррегулярностей, выглядит следующим
образом:
Исходный согласный
?
г
5,*
У
У
т
п
I5
5. < ...> Представляется, следовательно, что глоттализованные
звонкие проходные в навахо возникли первоначально как вто­
ричные фонемы в результате слияния старого ¿ с непосредст­
венно следующими п и т , а иногда и с непосредственно следу­
ющим у . Процессы -¿п-, - ¿ т - > -п-, - т могут рассматриваться
как чисто фонетические законы, тогда как -¿у- > -у - противо­
речит всем известным аналогиям, которые в качестве регулярно­
го фонетического развития предполагают - у . Поэтому следует
339
^-модификация
IIд , иногда ;
Ъ Редко у
т
кX

сделать вывод, что $ возникает не в результате действия нор­
мального фонетического закона, но как особый тип морфофонем­
ной аналогии. Возможно, аналогии такого рода играли большую
роль в лингвистической истории, чем это обычно предполагает­
ся. У нас на глазах разворачивается интереснейшее зрелище
«изготовления» особого класса фонем в навахо. Их функцио­
нальная зависимость от более обычных, неглоттализованных
форм звонких проходных (я, т , у ) продолжает оставаться со­
вершенно явной, тем не менее случаи типа -n e‘ h 'ползти' (ко­
торое не может быть легко возведено к *-d-ne*h, хотя почти
наверняка к нему восходит) обнаруживают тенденцию к более
независимому статусу глоттализованных звонких проходных в
системе фонем навахо.
6 . Теперь мы должны вернуться к нутка. По отношению к навахо
этот язык занимает крайнюю противоположную точку, поскольку его
глоттализованные звонкие проходные обнаруживают незначительные
признаки связи с соответствующими неглоттализованными. Глоттали­
зованные пары явно были совершенно независимыми фонемами в
течение весьма длительного времени, и сравнение с квакиутлем, на­
ходящимся с нутка в отдаленном родстве45, подтверждает это, по­
скольку в обоих языках эти согласные занимают одинаковую пози­
цию. Приведем пример, иллюстрирующий это сходство: форме пор-
'один' в нутка соответствует форма пат — в квакиутле (конечно­
слоговое т в нутка дало р , перед этим р исходное а лабиализова­
лось £ 0 о). Поскольку никакого явного биконсонантного прототипа
для я- в этом и подобных случаях предположить не удается, мы
должны отнести фонему я, а также у, w, т и / к раннему вакаш-
скому5 периоду.
Имеются, однако, некоторые процессы, которые заставляют пред­
положить, что у, Ж, т и ft в нутка — вторичного происхождения,
по крайней мере, частично. Эти процессы обнаруживаются и в ква­
киутле, так что возникновение глоттализованных звонких проходных
относится по меньшей мере, к вакашскому периоду. Среди этих про­
цессов один из наиболее важных — «отвердение» (hardening) соглас­
ных в случае, когда за ними непосредственно следуют суффиксы,
которым присуща способность вызывать «отвердение». Основой про­
цесса «отвердения» является глоттализация. Так, в квакиутле р, t,
kw , с, q, I, х w (мы, выбрали представительную группу согласных)
«отвердевают» в р, t, rw , с, q, l] w соответственно; q , несомненно,
восходящее к вакашскому уровню, в нутка переходит в ?, «задушен­
4 Степень генетического родства нутка и квакиутля едва ли больше, чем, ска­
жем, русского и немецкого.
5 Вакашский — это термин, используемый американистами для лингвистиче­
ской группы, которая включает две основные ветви: квакиутльскую, состоящую
из собственно квакиутля, белла-белла и китамата, и нутканскую, состоящую из
собственно нутка (известен также как ат)у нитинат и мака.
340

ную» (strangulated) гортанную смычку, фонематически отличную от
?i тогда как -/- переходит в Прочие «отвердевшие» согласные в
нутка сохранились. Приведем несколько примеров из этого языка:
hap- ’волосы' + ' -itol[R] 'сновидение о ...'* дает hahipitol 'сновидение
о волосах'; hopt- 'в укрытии' + '-а?а 'на скалах’ дает hoptaf ?a *в
укрытии на скалистом берегу';^ ? ik w- 'пара братьев' + ' -akXi 'в
арьергарде, последним' дает ? ik wak&i 'два брата приходят последни­
ми'; toc 'большое яйцо' + абсолютивный суффикс ’-ор дает tocop;
hol 'танец' + '-as 'на дворе, в деревне' дает hoyas 'танец в деревне';
?oxw — 'весло (абсолютов ?oxwa p) + 'afcs 'в су^не^’ дает 'owahs
'весло в каноэ'. Таким образом, неначальные у, w, т и п в части
случаев восходят к результатам «отвердения» спирантов, таких, как
- f- и -XW-. Главные типы возникновения этих согласных в результате
«отвердения» в нутка таковы:
-и-
4отвердеваете в
>-п-
-т-
?•т-
*
?•1/-.
-S-
«
)
т
4
и
%-
-xw-
•и>-
-А- (редко)
иногда -ZV-
Фонема 5 в нутка восходит главным образом к вакашскому х
(глухой препалатальный спирант), А (ларингал, подобный арабскому
# ) развилось из (глухой велярный спирант) или из его лабиа­
лизованной формы -¿‘* 4 и «отвердение» # в -а>- всегда предполагает
исходное вакашское
Следовательно, из четырех глоттализован-
ных звонких прохбдных два (я и т) могут быть прямым результатом
процесса глоттализации, связанного с какой-то особенностью начала
суффикса, а два других (у и хю) могут возникать более опосредо­
ванным образом в результате глоттализации, озвончения и утраты
фрикции или сдвига артикуляционной позиции глухих спирантов ли­
бо их прототипов ({, 5 , *х, х'",*х"), обусловленных все той же осо­
бенностью суффикса. Нет сомнения, что три этимологических источ­
ника для у и два (или три) этимологических источника для хю пер­
воначально имели в качестве^ рефлексов рять различных глоттализо-
ванных фонем (вероятно, -/-, -у-, -у**-, -у~-). Подтверждением
служит тот факт, что в квакиутле «отвердевшие» формы -Л, -5- и
~х---- это соответственно -/-, -с- и -п-; последний рефлекс показывает,
что «отвердевшее» вакашское -у- отличалось от первичного у, свой­
ственного как квакиутлю, так и нутка.
Что представляла собой эта «особенность инициали суффикса»,
не может быть определено достоверно в настоящий момент. Вероятно,6
6 ’ — символ для обозначения «отвердевающего» влияния суффикса. И озна­
чает, что суффикс вызывает редупликацию основы, Ь — что суффикс вызывает
удлинение гласного основы.
341

это не было простым присутствием глоттальной смычки, так как име­
ется несколько суффиксов, начинающихся со смычки ?, которая ос­
тается неабсорбированной предшествующим согласным. Таковы, на­
пример, суффиксы -?ato ’выпасть, удалиться’, -?okt ’полученный пу­
тем... ’, -?аt 'осведомленный о ...’. Сочетание his- ’ударить’ + -?okt
дает his-?okt ’полученный путем насилия’, а не *hiyokt (в отличие
от hiyo-Я. ’ударить на скалах’ < his- + -’o i. ’на скалах’). Возможно,
имелся какой-то слабый согласный, скажем -А-, следующий за ? в
случае суффиксов «отвердения», действие которого проявлялось в
переносе ? на предшествующий слог, результатом чего была глот­
тальная абсорбация или «отвердение», тогда как к оставалось, чтобы
начинать следующий слог. Позднее, когда в неинициальной позиции
исчезли почти все к (кроме аналогических, возникающих обычно в
редупликациях, например, hihis-, дистрибутивная форма от his-), сло­
гораздел сместился, создавая впечатление простой глоттальной абсор­
бции. Если эта идея верна, his?okt восходит к прежнему his-?okt,
тогда она KoKoyi h ’ловля сельди’ < )tos- ’сельдь’ (абсолютов f.os-mit)
+ 4 h[R] ’охота, собирание’ восходит к *fc.oi.os-?hixw > *-K.o?hi xw >
-Jtozi y^» -fajyi l), причем суффиксальное -?- отвечает за глоттализа­
цию -у-, а исчезнувшее -А- —^за «смягчение» (softening), (см.ниже)
глоттализованного спиранта (-$-?), превратившее его в -у -. < ...>
7. Гипотеза о том, что «отвердение» в нутка и квакиутле обус­
ловлено совместным действием двух исторически раздельных процес­
сов («глоттализацией» и «смягчением»), получает подкрепление в
связи с тем фактом, что существует независимый, но соотносимый
эффект «смягчения», производимый некоторыми суффиксами на не­
посредственно предшествующий согласный. Эффект «смягчения»
очень ясно выражен в квакиутле, который обладает тремя рядами
взрывных и аффрикат («промежуточные», или глухие слабые, аспи-
рированные глухие сильные и глоттализованные, например, b, р, f>).
«Смягчающие» суффиксы изменяют аспирированные глухие взрыв­
ные и аффрикаты в соответствующие промежуточные (в частности,
t ъ d, с ъ }). Поскольку в нутка старые промежуточные и аспири­
рованные объединились в единую серию глухих сильных (неаспири-
рованных перед гласными, аспирированных в финали слога), преж­
ний процесс «смягчения» наглядно представлен только на спирантах,
притом в существенно сокращенном объеме. Те суффиксы, которые
(подобно ‘-if7 ’в доме’ и ‘-is ‘на берегу’) оказывают «смягчающее»
действие,меняютfву(или»),jиsву,а/ и^(еслионо
восходит к *^rw ) в w. Например, -of ‘место’ + ‘-is дает -owis ’место
на берегу’, ? ih ‘большой’ + ‘-а-йЛ (начинательность) дает ?i'waciX
’становиться большим’, -maf ’двигаться туда-сюда' + 41 ‘в доме’ дает
*-mayil> *-тай > -mil" ’двигаться туда-сюда в доме’ (прежние ai и
аи монофтонгизировались в г и о- соответственно). Нельзя предпо­
ложить, что «смягчение» обусловлено просто механическим ослабле­
7 ‘ — означает способность «смягчать».
342

нием под влиянием последующего нерезкого гласного, так как в ква-
киутле и нутка имеется много суффиксов, начинающихся на гласный,
которые не оказывают влияния на предшествующий согласный. Таким
образом, «смягчение» и «отвердение», оказывая параллельное воз­
действие, должны иметь общее фонологическое свойство, восходящее
к вакашскому периоду, и весьма вероятно, что это свойство состояло
в наличии слабого согласного, который ныне исчез. В настоящее
время А- весьма употребительный начальный согласный как в кваки-
утле, так и в нутка, но редко встречается в других позициях. Как
мы видели, он выступает поствокально в редуплицированных формах,
где его наличие легко объясняется действием аналогии. Достаточно
симптоматично, что современное интервокальное -А- само обнаружи­
вает тенденцию «смягчаться» и палатализоваться в -у- после i в
некоторых очень употребительных основах, например, Ыуй < *ЫЬй
(дистрибутив от ’в том месте*), Ыу1ч- и ЫЫя- ’различные вещи*
(дистрибутив от Ыя ’все*). «Отвердение» не есть процесс, противо­
положный «смягчению», как это понималось Боасом, но некое «глот-
тализованное смягчение». «Лениция» ОешНоп) и «глоттализованная
лениция» (в1оН&11ге<1 1епШоп) представляются лингвистически пред­
почтительными терминами. < ...>
8 . Процесс «отвердения» перестал действовать задолго до диалек­
тного дробления нутка. Мы не можем непосредственно доказать на­
личие старого -?-, который его вызывал, поскольку то -?-, которое
появляется перед «отвердевающим» суффиксом, когда основа закан­
чивается на гласный (например, Ка ’палкообразный объект, стоящий
вертикально’ + ’-а ?а ’на скалах’ дает Яа?а*?а), обнаруживается также
перед «смягчающими» суффиксами в аналогичной позиции (напри­
мер, Ял + Ч б ’на берегу’ дает КеУхь < *Ял?15). Эта глоттальная
смычка, будучи возможным рефлексом фонемы, которая действитель­
но вызывала «отвердение», может также быть и просто заполнителем
зияния, поскольку слог должен начинаться согласным и вокалическая
контракция не может иметь места между начальной моносиллабиче-
ской основой, оканчивающейся на гласный, и начальным гласным
суффикса, который способен «отвердить» или «смягчить» или начи­
нается с ингерентного ?, при том, что такая контракция происходит
в последующих слогах или когда суффикс не оказывает возмущаю­
щего действия на предшествующий согласный (например, не только
Ял- + '-а?а * Ял?а?а, Яа- +
но также Яа- + -?г-?а
’достичь нахождения на скалах’ = *Ха?г?а > Яе?г?а противостоит
формам типа Ял- + -а в ’на поверхности’ = Ял б ). Развитие, вероятно,
протекало таким образом: исходные формы типа *Ял-?г- сохранились,
формы типа *Ял-а$ рано стянулись, а формы типа *Ял-?Ьа ?а ("от­
вердение") потеряли -А- и сравнялись с первым типом. Четвертый
же исходный тип, т.е. *Я.а-Ы$ ("смягчение"), также утратил -А- и дал
двусложное *Яа1з, которое затем было аналогически переоформлено
в *Яа?15 вместо потенциальной монофтонгизации в *Я.г5. Так про­
343

изошло выравнивание форм с «отвердением» и «смягчением» с фор-
мами, сохранившими исходное -?-8. < ...>
9, В нутка имеются отдельные интересные случаи, когда цепочка
«-?- + гласный + звонкий проходной» чередуется с глоттализованным
звонким проходным. Таким образом, этот класс согласных может
возникать в результате абсорбции ? следующим согласным после вы­
падения разделяющего их гласного. Вероятно, эти случаи — пере­
житок некогда активного процесса. Так, основа ko?oq — ‘ругать’
(вероятно, результат монофтонгизации прежнего *ka?auq-) чередует­
ся с kowaq-, иначе говоря, исходное *ko?awaq- редуцируется либо
в *ko?awq- (с потерей второго -о-) > ko?oq, либо в *ko?waq (с
потерей первого -а-) > kowaq (конечнослоговое ? невозможно в
нутка, хотя очень распространено в квакиутле).<♦..>
10. Гораздо более многочисленными, чем такие изолированные при­
меры, являются случаи чередования -w-, -m-, -n- с -y-, -w-, -m-, -я- без
какого-либо следа ^предшествующего Они иллюстрируются, такими
примерами: -nok, -nokwiX : nkw- [R] ’в, на, из руки’ (например, XiXis-nok
’белорукий’, yayak-nok ’с болячками на руках’ : sosi-nkoX ’взяться ру­
кой’ < *soso-nokwi-X, titinkom ’вещь для вытирания рук’ < *titi-nokwi
-та , kwikwi-nk-so ’рука’ с неясного происхождения основой kwi- и сусЬ-
фиксом -so, а, возможно, также в hofi-nk ’окоченевшая рука’) 9; -ni, -ni*
: -п ’прийти’ (например, ?o-ni ’тот, который приходит’ : hini-n ’прийти’
пустая основа hiña- + *-ni); -niq-, -ni*q- ’вниз по склону’ : nq (например,
po-ni q-saX ’несколько бегут вниз по склону к берегу’: hiti-nq-is ’вниз по
склону на берегу’ < пустая основа hita + *-niq + 4 s) ; -cowat[L] ’на ...
стороне’ : -cot; -wiíta ’из каноэ’: oíta < *-wfta (например, taq-wifta
’достичь прямо из каноэ’: hinoíta ’выйти из каноэ’ < hiña- + *-wíta);
nayaq- ’ребенок’, абсолютив nayaq-ak : nan i'q a 'укачивание’ < редупли­
кация *na-naiq = *nanayq-.
Вполне очевидно, что в такого рода случаях мы имеем дело с
дивергентным развитием одного элемента при разных фонетических
условиях. Чтобы понять, как оно происходило, мы должны принять
во внимание тот факт, что последовательность «гласный + ? + глас­
ный» (при условии, что первый гласный принадлежит второму или
какому-либо последующему слогу слова) стягивается в долгий глас­
ный, который может подвергнуться вторичному сокращению. Правила
контракции достаточно сложны, что видно из примеров: т а - ’обитать’
+ ’-as ’на земле’ дает ma?as ’племя’, но форма множественного числа
образуется с помощью редупликации и ¿-инфиксации — m atm as
8 То, что -?- в te?is чисто аналогического происхождения, как представляется,
подтверждается тем фактом, что ряд суффиксов с обычными гласными, которые
не влияют на предшествующие согласные, также вставляют -?- после конечного
гласного основы.<...>
, 9 связанном виде -nkw - ‘в руке' [R] сохранилось в квакиутльской форме
cancankw-a ‘мыть руки', имеющей вторичную основу cenkw-; ср. кв. coxw- ’мыть’,
н. ¿о-. Это позволяет предположить, что альтернация глоттализованного/неглот-
тализованного п в нутка восходит к вакашскому периоду.
344

’племена’; 4U- + ’-akJCi ’сзади’ дает Üa?akK.i ’палка воткнута сзади’,
но hayo ’десять’ + ’-akli дает haya-Mti ’имеющий десять сзади’ при
дистрибутиве hahayakKi; ti- ’валун’ + ’-atóü = ti?akKi, но ’-akJCi +
ингерентный посессив ’-at = ’-ak&at. Если теперь мы обратимся к
случаям типа постконсонантное -nokw- : поствокальное -nkw-, мы при­
дем к выводу, что эти дивергентные формы являются рефлексами
исходного -?Vnokw (где V означает a, i или о); что -?V - стянулось
с предшествующим a, i или о в -V -, которое часто сокращалось в
-V-, а оно, в свою очередь, сливалось с последующим -no-, давая
-in-, и что, с другой стороны, когда V подвергалось элизии, ?, будучи
неспособным абсорбироваться предшествующим согласным, сливалось
с последующим п, давая к. Так, *JtiXis?anokw (здесь V *= а)>
*4üXis?nokw > Kt&isnok, тогда как *titi?anokwima > ’ tita* nokwima с
последующим сокращением (из-за редуплицированной формы слова
?) в *titanokwima > titin 1 kom1. Сходным образом, *na?ayaq- > *na?yaq-
> nayaq-, но *nana?ayaq- > *nanayaq- > *na nay<i- > naniq-. Ины­
ми словами, чередования n : n, m : m, y : w : w в неинициальной
позиции коррелируют с такими силлабическими чередованиями, как
ma?as : mas. Если произвести обобщение этих случаев и случаев
«отвердения», окажется, что многие (а, может быть, и все) примеры
глоттализованных звонких проходных в медиальной позиции в нутка
обусловлены глоттальной абсорбцией, причем порождающее этот про­
цесс ? может как предшествовать, так и ,следовать за проходным
согласным (например, -?n > -n-, -ríih- > -п- ).
11. Внимательное сопоставление лексического материала квакиут-
ля и нутка дает несомненное подтверждение предлагаемых интер­
претаций. Одно из убедительных сопоставлений: ’-а?апо*10 ’веревка’
в квакиутле: -anot[L] ’по всей длине’ в нутка. Здесь *-a?ano-, тре­
буемое предложенным построением для объяснения -ano' - в нутка,
прямо представлено квакиутльским соответствием. Мы пока недоста­
точно хорошо знаем вакашскую фонологию, чтобы объяснить, почему
абсорбция имела место в нутка, но не в квакиутле. Очевидным об­
разом, разнообразные процессы контракции имели в нутка гораздо
более широкую область действия, чем в квакиутле.
Тем не менее, также и в квакиутле имеется несколько примеров
глоттализованных звонких проходных в медиальной позиции, воз­
никших вследствие слияния ? с последующими у, w, т, п, I. На­
пример < ...> , ?ame'ía ’испортить, сделать ошибку’ < *?a?ams- + ’-Га
(здесь -у -, «смягченный» рефлекс s, вокализуется в -е - перед со­
гласным); ?ayaso- ’рука’ с первичной редупликацией11 < *?a?ayaso\
<...>
w Боас записывает -aanó (op.clt., 511), но все случаи с V- и -Vty в квакиутле
должны интерпретироваться как ?V и -V?V,-. Плавные вокалические инициали и
комбинации гласных с плавными гласными невозможны в квакиутле и нутка.
" Такие редупликации наблюдаются в существительных, означающих парные
части тела, например, глаз, ухо, нога, почка.
345

Огромное число вторичных у и w в квакиутле возникает, когда
гласные е- ( г < aya) и о- (о' < а дай) распадаются соответственно на
ау и aw, а эти гетеросиллабические группы подвергаются затем от­
вердению в ау и aw. Например, ?awage? ’место между’ < ?о- -
(основа со значением локализации) + ’-ag- ’между’ + -е? (субстан-
тиватор); сасауа ’стараться набрать воды’ < се- ’набрать воды’ +
’-a[R]. Еще более интересна группа случаев, столь же многочислен­
ная, когда е ? и о ? распадаются перед гласными на ау и aw. На­
пример, noqayas ’его разум’ < noqe? ’разум’ + -as ’его’; Xawes ’и
его’ < Хо ’и’ + -es ’его’. И, наконец, вторично лабиализованные
гуттуральные и велярные спиранты (xw, $w) развивают w при нали­
чии последующего ?, например, bo xwi d ’покинуть’ < bo- + -^?i d.
12. Вряд ли можно ожидать сохранения старой вакашской альтерна­
ции «глоттализованный звонкий проходной»: «? + гласный + звонкий
проходной» в позиции начала слова, поскольку нутка и квакиутль —
беспрефиксные языки и такие альтернации не могут приобрести морфо­
фонематическую значимость (если только она не возникнет в связи с
редупликациями). Тем не менее такое развитие можно предположить в
ряде случаев (хотя и спорных). Так, в нутка yaq- ’длинный’ может ин­
терпретироваться как редуцированная форма прежнего ?ауа- ’много’ +
*-q- ’в длину’. Более ясный случай — диалектная форма nie, fnc-?is
’короткий’ (уклуэлет и сев. нутка), синонимичная цишаатской форме 12
?ane-?is. Еще один пример дает слово пата- ’только’, вероятно, соотне­
сенное с ?апа- (см.выше). Возвращаясь к квакиутлю, мы ^находим два
ярких примера альтернации w с «?- + гласный + -о>». Это wa-la-s ’боль­
шой’ (ед.ч.) : ?awo (мн.ч.) и wa- ’размер, мера’ (ед.ч.) : ?awa-, ?awo-
(мн.ч.). <...>
13. При сравнении квакиутля и нутка обнаруживается еще не­
сколько случаев, когда глоттализованные звонкие проходные в начале
слова можно считать вторичными. Однако сначала укажем на наличие
достаточного числа соответствий, которые дают основание с уверен­
ностью утверждать, что начальные глоттализованные звонкие проход­
ные приобрели фонематический статус еще в вакашский период или,
по крайней мере, что ? + у, w, т, п, I были в это время допустимыми
начальными кластерами. Кроме уже цитированного соответствия н.
пор- ’один’ : кв. п э т, можно привести: н. yak- ’в поле зрения’: кв.
yaxw-a ’появление земли’; н. mina- t-i ’отмель для рыболовства’: кв.
m^na-la ’скопище рыбы в устье реки’; н. moqw ’раскаленный добела’ <
*mel-qw- : кв. шэ1- ’белый’; н. na-s ’дневной свет’ : кв. п а-1а ’день,
свет;. < ...>
Однако отнюдь не все случаи y-, w-, m-, n-, I- столь архаичны,
как в приведенных примерах. Некоторые из них вторичны или ука­
зывают на старую вакашскую альтернацию типа у- : ?ау-. Таковы,
например: н. т а - ’держать в зубах’: кв. ? ат - ’закрытый, сжатый’;
¿e?iX- ’освещать’ : кв. ?аа ?q-a ’зажигать костер’.
12 Цишаат мы принимаем за базисный диалект нутка.
346

14. В квакиутле имеется ряд слов на ha-, которые выглядят как нере­
гулярные редуплицированные формы. Поскольку перед у, w, т, п, /’это
ha- встречается значительно чаще, чем можно было ожидать, исходя из
относительной редкости этих фонем, мы оказываемся перед возможно­
стью того, что еще одним источником глотталиэованных звонких проход­
ных в квакиутле является цепочка «А + звонкий проходной». Исходное
*hya-, согласно этой гипотезе, давало бы уа, а старая редупликация
•hahya должна дать haya, позднее уа- должно редуплицироваться в уа$а-.
В качестве релевантных примеров можно предложить: hayexw-ano ma
’прийти танцевать’ < *ЬаЬуаху1Чсм.ниже подтверждение в нутка);
hayano ’круглоголовая дубинка’ < *hahyano(?); hayamot ’знак’
< *hahya-mo t; hamo ’голубь’ < *hahmo-; hanakw-e la ’делать быстро’
'< *hahnakw-; hala-la ’колебаться’ < *hahla\
}?}
15. В нутка *hy-, *hw-, *hm-, *hn- не превратились в y-, w-, m-,
n-, a просто утратили h-. Об этом свидетельствует не только отсут­
ствие форм типа hay-, которые могли бы объясняться как развивши­
еся из hahy, но — косвенным образом — глагольные формы: w e ? ^
’состояние снаЧед.ч.): ho i í (мн.ч.), восходящие к *wa?i^o : *haw?ifco
< *hwa?iko : редупликация *hahw(a)?ij(o. Любопытно, что эта ин­
терпретация подтверждается детским словом со значением ’сон’ —
ho'5, которое восстанавливается как *haug, что должно быть старым
упрощением *hawa?i^o. В квакиутле имеются, однако, и случаи глот­
талиэованных звонких проходных, которые^ как кажется, соответст­
вуют формам с А- в нутка, например, кв. yexw- ’танцевать’, haÿaxw-
апотпа ’прийти танцевать’ (см.выше): н. ho-yaî ’танец’ < ‘ hohyaxî
< *hexwhyaxw-la, кв. wiïn- ’прятать’ < *hwun- < *hw¿mn- : н. hopt
’в укрытии’ < *homn < *hwamn; кв. wat- ’водоросль’ < *hwat- : н.
hos-min, hoc-smin ’водоросль’ < *hot-smin < *hwat-sma-; кв. w al- ’ос­
тановиться’ < *hwal-: h . hawi-1-, hawi- < *haway- < *hawa l-.
Если исключить случаи, когда Асохраняется перед гласным или перед
о из фэ, оно вынужденно исчезает, как в вышеприведенном примере с
we?i£. Таким образом, из соответствий типа кв. ^ : н. у восстанавливается
более раннее ^(возможно, вакашское) hy. Некоторые примеры: кв. we -
’как, где’ < *way-’ < *hway- : н. wa-s-’ ’где’ < *hwas- ; кв. was- ’собака’
< *hwas- : н. wa-win- ’охотиться на оленя по-волчьи’; кв. ma?os ’работать’
< *hma?au-s- : н. mamo ’работая’ < *hmahmaw-. Этого типа соответствие
встречается также в медиальной позиции: кв. xawe ’гагара’ : н. ha wi
’разновидность гагары’ < *xahwi.
Поскольку ? и глоттализованные согласные в конце слога в нутка
невозможны, некоторые случаи начальной глоттализации сонантов,
вероятно, обусловлены абсорбцией глоттального элемента. Явный слу­
чай такого типа: н. то- ’сжигание’ < *тэ1- < *тэ?1- или < *mel?-
: кв. тэ1 'зажечь огонь’. Имеется, однако, ряд случаев, когда глот­
тализованные звонкие проходные в нутка соответствуют неглоттали-
зованным согласным в квакиутле: н. nowi- ’отец’: кв. no'mas ’старик’;
н. niJC- ’ленивый’: кв. пэХ.-а ’лежать на спине’. Причина этой дивер­
генции далеко не ясна. <...>
347

Имеются примеры чередования глоттализованных и неглоттализо-
ванных начальных согласных и внутри квакнутля: т о - ’собрать1:
mew-es ’кучка на берегу’; ÿo-£a ’холодный ветер’: yo xw ’ветер’;
wííl- ’арестовать’: wæl 'остановить’; mens- ’мерить’ : шэпу-ауо ’мера’
< mans- + ’-ayo 'инструмент измерения’.
16. Последний пример возвращает нас к гипотезе (см.§ 7 и сноску
1), что «смягчение» в квакиутле и нутка обусловлено эффектом,
который оставляет после себя -А-. Она позволяет объяснить развитие
исходного *hmens-hayo в *manshayo > *manzayo > menyayo. В этой
связи рассмотрим еще один интересный факт. В квакиутле имеется
немало форм с инструментальным и пассивным суффиксом -yo*, -$о,
который выступает на месте нормального ’-ayo, ’-a yo, например, пэ1-
уо 'песня' (< ’поющий инструмент’) (вместо ожидаемого *nefayo
< nal- 'петь' + *-ауо), се*1а-уо ’черпалка’, iam-yo ’веревка’; сравните
qan-yo 'нить* (< ’инструмент для шитья’), degam-yo ’полотенце для
лица’. Квакиутльским формам *-ауо,6-ayo, -yo , -yo, в нутка, вероятно,
соответствуют -yo, -уо* (после согласных), -со, -¿о*(после гласных). Все
эти формы лучше всего выводятся на основе вакашского *-hayo, *-hayo,
чередующегося с *-hyo*, *-hyo. Но в нутка формант, соответствующий
нормальному квакиутльскому *-ауо, *а*уо, имеет форму -yak (после со­
гласных), -сак (после гласных). Похоже на то, что вакашский, подобно
нутка, различал инструментальное *-?ауо, *-?уо и пассивизирующее
*-hayo, *-hyo и что эти две формы слились в квакиутле. Таким же
образом можно объяснить, почему несколько важных существительных
с инструментальным значением имеют вызывающий «отвердение» ком­
понент ’-ayo вместо «смягчающего» -ayo <...>
17. Итак, как было показано, глоттализованные проходные воз­
никают в результате слияния ? или h с последующими и предшест­
вующими у , w, т, п, I, а иногда в результате слияния, других со­
гласных, например, d с последующими звонкими проходными. Есте­
ственно, детали в разных языках неодинаковы, но все рассмотренные
случаи имеют то общее, что относительно слабый согласный в соче­
тании с сонорным не исчезает полностью, но абсорбируется этим
сонорным, так что возникает новая фонема. Такие новые фонемы,
характеризуемые глоттальным наложением, первоначально находятся
в морфофонематической связи с простыми сонорными. Со временем,
однако, они приобретают статус независимых фонем. Было бы инте­
ресно проанализировать ситуацию с этими согласными в хайда, цим-
шиан, йокуц и других языках американских индейцев, где они встре­
чаются, чтобы увидеть, есть ли основание считать их вторичными
фонемами, возникшими при абсорбции. В сущности, согласные этого
типа сродни назализованным гласным многих языков, в которых п
и т , первоначально следовавшие за гласным, были ими поглощены,
так что возникла новая группа фонем. Общеизвестным примером,
конечно, являются французские гласные. Случаи такого рода позво­
ляют сделать методологически интересное предположение: если не­
который язык имеет два набора фонем, причем набор В разумно
348

рассматривать как идентичный набору А с точностью до некоторого
дополнительного признака, относительная редкость которого лингви­
стам хорошо известна, тогда можно предполагать (но, разумеется,
не утверждать), что набор В возник в результате поглощения фо­
немами набора А некоторой фонемы, имеющей артикуляционное сход­
ство с этим дополнительным признаком. Такие новые фонематические
категории, как назализация, глоттализация, аспирация, лабиализа­
ция, палатализация, ларингализация, эмфатичность, тональные раз­
личия, — все они могут возникать как продукт абсорбции.
Оставшуюся часть настоящей работы мы хотим посвятить демон­
страции того, как явления, которые мы рассматривали в навахо и,
особенно, в нутка и квакнутле, могут пролить свет на некоторые
индоевропейские фонологические процессы, в частности на предысто­
рию греческого языка. Предполагая, что индоевропейский язык об­
ладал четырьмя сларингалами», а именно, ’ (глоттальная смычка,
сопровождавшаяся ¿-тембром полного гласного в его первичной фор­
ме), ? (другая глоттальная фонема, сопровождавшаяся а-тембром
полного гласного в его первичной форме), х (предположительно,
глухой велярный спирант ■ #-, в хеттском) и у (предположи­
тельно, звонкий велярный спирант, арабский «гайн», -А- в хет­
тском), мы не имеем права утверждать, что при падении гласного
между таким «ларингаломь и некоторым последующим согласным
этот ларингал исчезал без всякого следа. Поступая так, мы перено­
сили бы на ранний период те представления о синкопе гласных,
которые относятся к поздним стадиям развития многих индоевропей­
ских диалектов. Если, например, «протетическое» а — в греческом
ареКусо, ароКул побуждают нас, в соответствии с ларингальной ги­
потезой, постулировать исходное *хате1§- (или скорее *хате1л£13)
или * ?а те ^ - (или скорее *?ате1А§-), мы не должны имплицитно
отказываться от этой гипотезы, когда имеем дело с результатами
редукции гласных, и принимать, что х- или ?- исчезает вместе с -а-.
Тот факт, что мы имеем формы на т - (например, с.-ирл. Ь ^ 1 т <
‘тЬвпп, гот. шПикв, тох. та1ке) в более поздних диалектах вовсе
не основание для постулирования аблаута *хате1- : *те1- для раннего
периода. Мы должны либо продолжать верить в наши ларингалы и
говорить об аблауте *хате1- : *хте1- или отказаться от них и иметь
дело только с традиционным *ате1- : *те1-. Не исключено, что в
большинстве случаев такие индоевропейские последовательности, как
*хт-,
*?у- и *у1-, просто превратились в т-, о>-, у - и /- (или
их последующие рефлексы), однако у нас не больше права принимать
это как исходную посылку, чем принимать, что в поздний период
13 Мы используем <А> для обозначения любого из четырех ларингалов, когда
желательно говорить в общих терминах или когда есть основание предполагать
наличие ларингального согласного, но недостает данных для решения, какой имен­
но имел место. Сходным образом часто бывает удобно использовать «А», когда
иа основании ¿-тембра последующего гласного мы можем предположить наличие
? или х , но ие имеем основания для выбора между ними.
349

догреческое $т- имело те же рефлексы, что и т - . «Потеря» элементов
часто является обманчивой, она объясняется нашей тенденцией не
уделять достаточного внимания возможным явлениям абсорбции.
Если мы теперь предположим индоевропейские ряды 'у-9 угю-> 'т
V , '/-, 'г-; ?у-9 ?хю-> ?т-9 ?п-9 ?/-, ?гху-> хги-> хт -, х п дяг-,
то мы должны исследовать, что происходит с этими кластерами (в
начале слова и в других позициях) в каждой из главных ветвей
индоевропейской семьи. В конечном итоге окажется несомненно более
экономичным искать несовпадающие рефлексы этих кластеров в ин­
доевропейских диалектах, чем переупростить задачу, предполагая ра­
дикальную редукцию в индоевропейский период. Хеттское xwantes
'ветры' (интерпретируется как Ьи-и-\Уа-апЧе-е§) должно прояснить
ситуацию. При сходном анализе греческих рефлексов той же самой
основы (и.-е. *ха>уе’-, обычно реконструируемое как
'дуть') мы
оказываемся в состоянии выдвинуть ценную гипотезу относительно
ранней греческой фонологии. Старое *ха>уе'- : *х\уе'-, как можно
предполагать, не обязано развиваться в раннее греческое *гч/ё- : *\уё-,
поскольку нет никаких оснований превокальному вести себя точно
таким же образом, как х - в консонантном кластере х&~. Реальное
развитие могло протекать более менее следующим путем:
1. •xawe'- или •xewe*« 14 (тавтосиллабиче-
ское)
: *xwe’-
2. •hawe’- (или •hewe’-)
•hwe’-
3. •hawe’- (или *hewe,->
•we’-
4. •hawe- (или *hewfc-)
*we-
5.
6.
•awi-
•awi-
(или *awe-)
•we-
•he-
Под w — имеется в виду w, которое абсорбировало предшеству­
ющую аспирацию, т.е.,4вероятно, глухое w, но мы не способны ска­
зать, было ли такое w (стадии 3 — 5) настоящей фонемой или
просто консонантным кластером. Когда оно находилось в регулярном
морфофонематическом отношении к /г, оно могло ощущаться как кла­
стер, подобно sk- или ¿/-, но когда возникло много нерегулярных
соотношений типа aw-: w 9 его независимый фонематический статус
стал более вероятным. Греческие формы, которые актуализируют на;
ше построение, таковы: ixr\-oi 'он дует' : ai-v-co 'я вею* < *wa-n-y6
< и.-е. *xwa (')-п-уб-Л.
Сходным образом, хотя легко разделить греческие формы еХхсо,
оХкоо, оКкг), оХкад на основе индоевропейского ‘ selk-при сравнении
с латинским sulcus и др.-англ. sulh 'плуг', звуковой метод требует,
чтобы мы отказались отделить еХксо от его греческих родственников.
14 «а» должно использоваться теми, кто придерживается ларингальной гипотезы,
только применительно к реальному шва — простому приглушенному гласному,
возникшему при редукции полного краткого гласного. Так называемое «schwa
indogermanicum», для которого обычно используется знак «а», должно дать ряд
э\ э.\ эх, эу.
350

Подобно тому, как мы настаивали на сведении aiio i и aivco, тем
самым выдвигая важную гипотезу относительно интерпретации индо­
европейского xw - в раннем греческом, точно так же мы здесь не
можем отделить &ка> от аКо%, аиХа£, ша£ш, гомер. á)X£ ’борозда’,
лаконийского estanca ’плуг’. Анализируя этот ряд, мы вынуждены
постулировать ‘ Aawelk — в качестве исходной основы, и тогда труд­
ность сопоставления еХкю с явно параллельной литовской формой
velkü (общеславянское vleka) исчезает. Другими словами, соответст­
вие гр. he-: лит. ve- означает и.-е. ’ xwe-.или *?we-, или *’we, а
греческие формы для слова •«плуг» сужают выбор (несмотря на труд­
ность интерпретации некоторых деталей) до ларингала с д-тембром,
отсюда основа *^awelk- = *xawelk- или *?awelk-. Еще одно трудное
слово, которому не было предложено удовлетворительной этимоло­
гии, — это 'e-repos, которое может по происхождению отличаться от
диалектного варианта а-терод. Если мы определим его значение
как «(один или) другой» и свяжем с rje ’или’, лат. aut-, ve-, санск.
va, то мы придем к исходной основе *Aawe-; *Awé-teros (< *xwe-
или *?we-) дает *hwé-teros или *?we-teros, любое из них через стадию
глухого w приводит к hé-teros. Таким образом, латинский аблаут аи-
: -ve обнаруживает значимую связь с греческим А-. Следуя по этой
тропе, мы, теперь без труда связываем гр. есотерод, еотера : лат. vesper
и гр. ¿ста: лат. Vesta. Мы пока не можем решить, совпали ли индо­
европейские xw-, 7w- и ’w- в раннегреческий период в hw-, 7w- либо
глухом w, или же упростились до xw- и 'w-, а далее до hw-, или же
сохраняли различия в течение долгого времени. Все, что мы можем
сказать в настоящее время, — это что рефлексы индоевропейских xw-,
7w- и ’w- отличны от w- в греческом, как он нам известен.
Такого же результата мы достигаем, когда исследуем греческие
рефлексы индоевропейского y-(i-). Согласно современным представ­
лениям, эта фонема регулярно дает греческое А- (например, оа :
санскр. yás < и.*е. *yó-s),^ но имеется ряд отклонений (например,
fcuyov : санскр. yugám : £есо : санскр. yásámi; ^шатод: лит. justas),
в которых мы находим «нерегулярное» £- вместо «регулярного» А-.
Почему звонкий проходной (у) ветвится на глухой проходной (А) и
звонкую аффрикату id z), когда почти все релевантные аналоги в
греческом указывают на глухой источник (в частности, s), а также
на то, что звонкие согласные перед гласными сохраняют звонкость,
если только не происходит оглушения под влиянием предшествующих
глухих (например, dy- > dz-, но sw- > hw- > h-)7 Предположение
о том, что переход у- > А- типичен, а у- > dz- нет, основывается
лишь на статистических соображениях. Гораздо более естественным
кажется предположение, что у- регулярно переходит в dz- (ср. лат.
mljor > ит. maggiore, jocus > giuoco), тогда как рефлекс А- обус­
ловлен оглушением старого у- каким-то глухим согласным, который
утратился. Ларингальная гипотеза позволяет, как и в случае с и.-е.
tt>-, постулировать два разных прототипа: и.-е. у- и и.-е. ’y-, ?у-,
xy-, у ’*, у7-, ух-, первый из которых давал С, тогда как кластеры
351

второго типа давали А-, вероятно, через стадию двух различающихся
фонем: у- и у -. В примерах типа £uyov и £есо все имеющиеся данные
указывают на и.-е. у -, иначе говоря, ничто не указывает на возмож­
ность трактовать и.-е. *yewg- и *yes- как редуцированные формы
основ типа *'eyewg- (*?ayewg-, ‘xayewg-) и ‘ 'eyes- (*?ayes-, *xayes-),
В то же время в случае гр. Ьд : санскр. yas мы имеем дело не с
исходным ‘уб-s, но с редуцированной формой основы ‘ ’еу^/о- (ср.
санскр. ayd-m, лат. еа < *'еуа-Д), отсюда *’yo-s. Также и в случае
гр. *ауюд: санскр. yaj- мы не можем постулировать исходного *уа£-,
поскольку полное а , согласно ларингальной гипотезе, само опреде­
ляется как результат трансформации е под влиянием предшествую­
щего ? или х у следовательно, мы должны постулировать *уДа§-, пред­
ставленное как *у?а§- или *уха§-. В какое время у - этой основы
подверглось глоттализации или оглушению в у-, мы не знаем. Веро­
ятно, и.-е. формы типа *yag- < *y?ag- существовали задолго до поз­
дних греческих форм типа *уо-, развившихся из *'уо-. Характерно,
что, как кажется, нет исконных примеров гр. £а < и.-е. *уа-. Не
существовало и.-е. *уа- (хотя могли быть, конечно, *уа?- или ‘ уах-
> *уа-), но только *уе-, ‘ уо-, *уэ -.
Также и в случае г-, мы можем теперь объяснить, почему^греческий в
качестве рефлексов дает частично ег- (например, epvBpog : санскр.
rudhirah), частично йг- (р). Простое г- развивает протетическое е- (его не
следует путать с большим классом псевдопротетических гласных, кото­
рые являются остатком сочетаний ларингалов с гласными, которые изна­
чально начинали основы, например, гр. ovopa : лат. nomen < ‘увпау-тэп
: *YneY"m0n>отсюда палатализованное п- в тох. п о т), в то время как ряд
7-, ?г-, хг- трансформируется в р-, вероятно, через фонемы г- и г-. Таким
способом легко объяснить, почему сохранившееся начальное г всегда име­
ет густое придыхание в греческом. Эта особенность вряд ли может отра­
жать спонтанное развитие раннего греческого г-, но, вероятно, обуслов­
лена тем фактом, что большинство случаев начального г- в греческом
отражает инициали типа 'ег-, ?аг-, хаг- (сюда позднее присоединились
рефлексы группы sr-). Подходящая к случаю иллюстрация: p(S£eiv 'ры­
чать': гомер. IpvYOvta ’мычание' < ‘ ’rug- : *'erug-.
Таким образом, греческая история индоевропейских w-yу-> г-, которая
полна неразрешимых проблем при традиционном подходе, превращается
в симметричную и фонетически ясно интерпретируемую последователь­
ность изменений при переходе на точку зрения ларингальной гипотезы:
И.-е
Ранний греческий
Греческий
we->e-(ewe- > ее-)
he-
dze- (возможно, через dye-)
he­
re-, re-
ere-
hre-
352

Трудно представить известные факты более наглядным способом.
Хотя продолжают сохраняться многочисленные трудноразрешимые
частные вопросы, однако в целом способность ларингальной гипоте­
зы, которая возникла в связи с совсем другим кругом фактов, дать
объяснение трудной фонологии индоевропейских а>-, у- и г- в грече­
ском является хорошим подтверждением ее правильности.
Несомненно, имеются и другие типы абсорбции ларингалов в гре­
ческом и в других языках. Весьма вероятно, например, что греческий
некогда имел настоящую фонему (а не просто ассимилированное
Л в -где-, -цА-, т\АА-, которые записывались как -уу-,-уА-, -УХ“), так
как иначе трудно понять, почему для презентации этого звука вы­
биралось у, а не V. Если бы греческое у всегда было аллофонического
происхождения, как в еууаюд *в земле*< еп^аюэ, оно бы неизбежно
записывалось как V, например, •елгуаюд. То, что л регулярно обоз­
началось с помощью -у-, внутренне неподходящего символа, показы­
вает, что оно могло, подобно V и ц, быть независимой фонемой.
Возможно, следовательно, что целый ряд слов, которые ныне счита­
ются имеющими смычное д, в более ранний период произносились
с л* Если мы спросим, как такая фонема могла возникнуть в грече­
ском, нам не придется далеко ходить за ответом. Либо и.-е. х, либо
и.-е. у могли быть абсорбированы предшествующим или последую­
щими т или я, давая г\. Какой же именно из кластеров (хт, хя ,
ут, уя, тх, п х} ту или яу) в действительности дал л и при каких
условиях это имело место, есть дело детального исследования. Для
иллюстрации можно привести два случая. Индоевропейские слова со
значением ’обнаженный* известны как трудные. Если мы начнем с
лит. пида, мы сразу увидим, что принципы ларингальной гипотезы
требуют постулировать ларингальный согласный перед (< и.-е.
Это может быть лишь -у-, ларингал, который, объединяясь с
предшествующим е} образует вторичное 5 во многих (но не всех)
и.-е. диалектах, т.е. единицу совсем иной природы, чем долгая сту­
пень о. Следовательно, в качестве исходной формы мы имеем
* п ^ * 0 8 . Другие диалекты используют иные суффиксы и имеют
сдвиг ударения и нулевую ступень гласного в первом слоге. Одним
из этих дериватов был *nyдgwn6s > раннее гр.
> *131^*^68
> *г)иЬп6 з > ^ишпоБ, что является, вероятно, ранним произноше­
нием слова уируод. Другой формой деривата типа -по- было, очевид­
но, *пуеб®поз > *nog*nos в тех диалектах, в которых и.-е. уе- совпало
с о-, отсюда санскр. nagnah, авесг. таупа-.<...> Устойчивый о-тембр
и.-е. слова для 'ночь* (лат. посО , несомненно, как указал Стурте-
вант, связанного со словом 'обнаженный*, а также и в гр. у^ кт —
оба являются характерными следами у-ларингала (см., например, гр.
ау-от^од). Мы понимаем теперь, почему хеттский имеет е (а не а
< и.-е. о) в родственных словах: пеки-тап^ 'обнаженный*, пеки^
'постельное время’ — ведь и.-е. уе не давало в хеттском о > а.
Следовательно, соответствие хет. пеки1- : лат. пос^ не есть пример
в : о-аблаута, но представляет собой независимые рефлексы и.-е.
353

*i»Yeg“4 ’постельное время’ > ’ночь’. Таким образом, реконструкция
и.*е. пу- позволяет дать объяснение всем родственным и.-е. формам.
Обратимся теперь к ‘ xamelAg- (или ?amelAg-) ’доить’. В боль­
шинстве и.-е. диалектов его редуцированные параллели *хше1А§-
(или *?те1А§-) потеряли начальный ларингал. Но форма
*xm(a)laAg-t ’молоко’, по-видимому, дала *tj(e)laAk-t в том диалекте
(или диалектной группе), который в греческом дал *qalakt > уаХа,
у<£Хакт-, а в латыни *i)lakt > lac, lact*. Нет необходимости предпо­
лагать, даже если позднее окажется, что и.-е. хш- регулярно пере­
ходило в латинское т-, что lact* является собственно италийской фор­
мой. Это может быть культурным заимствованием из и.-е. диалекта,
в котором указанный способ развития был регулярным, в частности,
разумеется, это может быть греческое слово. Мы хотим лишь отме­
тить, что, приняв в качестве исходной основы *xamelA§- (а не
*?amelAg-) на основе гр. ацеХуш, сцдоХуг|, мы вправе ожидать раз­
вития *xmeleAg > ’tjeleAg-.

МОРФОСИНТАКСИС И СЕМАНТИКА
Проблема именной инкорпорации
в языках американских индейцев
Термин «инкорпорация» часто используется при обсуждении
структуры языков американских индейцев. Несмотря на все возра­
стающий объем сведений об индейских языках, при том, что неук­
лонно возрастающая часть собранных в последние десятилетия дан­
ных с точки зрения их качества значительно превосходит использо­
вавшийся ранее иллюстративный материал, нельзя утверждать, что
этот термин всегда правильно понимается или удовлетворительно оп­
ределяется. В настоящей работе совсем не предполагается обсуждать,
характерно или нет явление, которое можно назвать «именной ин­
корпорацией», для языковых семей Америки в целом, — она лишь
ставит целью дать приемлемое определение этого термина и показать,
что в некоторых из семей данное явление действительно существует.
Эта попытка может показаться не слишком новаторской, она и не
задумана как таковая. Однако, поскольку д-р Крёбер решился в не­
давно опубликованной работе*1 показать мифический или, во всяком
случае, теоретически маловероятный характер явления именной ин­
корпорации, представляется уместным принять его скрытый вызов и
привести в качестве опровержения некоторые новые данные.
С двумя-тремя отрицательными положениями д-ра Крёбера охотно
согласится каждый. Во-первых, так называемая местоименная инкорпо­
рация и именная инкорпорация совсем не обязательно связаны друг с
другом. Очень многие языки американских индейцев, а также другие
языки используют аффигируемые к глаголу элементы с местоименным
значащем; по синтаксической роли эти показатели очень часто являются
субъектными, не так часто, но и не редко — объектными; еще реже они
выражают дативные, аблативные или другие падежные отношения (так,
в языке васко показатели со значениями «ему» и «меня» в примерах «Я
даю это ему» и «Он берет это у меня» столь же полно «инкорпорирова­
ны» в глагольный комплекс, как и субъектные показатели «я» и «он» и
объектный «это»). Как указывает д-р Крёбер, неверно рассматривать эти
The problem of noun Incorporation in American languages. — «American
Anthropologist», n.s., 1911, v. 13, pp. 250- 282.
1 Kroeber A.L. Noun Incorporation in American Languages. — «XVI.
Internationaler Amerikanlsten-Kongress», 1909, pp. 569—576.
355

местоименные элементы как действительно «инкорпорированные* фор­
мы независимых личных местоимений; будучи формально более просты­
ми, чем последние, и достаточно часто этимологически не связанными с
ними, эти местоименные элементы, скорее всего, должны считаться фор­
мальными или флективными по характеру. Не имеет значения, могут ли
они, в конкретных случаях, считаться развившимися из исходно незави­
симых элементов, которые образовали с глаголом морфологическое целое
через промежуточные стадии проклитик или знклитик; исторические со­
ображения не должны совмещаться с дескриптивным анализом, иначе
морфологические изменения в языке теряют смысл. В случае с приведен­
ными выше предложениями из языка васко2,«инкорпорированные* эле­
менты -я- ‘я, мне’, 'это' и -i- 'ему’, очевидно, не являются собственно
инкорпорированными формами или результатом вторичного развития со­
ответствующих независимых личных местоимений naika, taxka и уахка,
а показатель -tc- 'он' (как субъект переходного глагола) и вовсе не связан
с независимым местоимением. Вне конкуренции по необычности пример
из языка такелма. В нем имеется не менее восьми различных аффиксов
для обозначения первого лица единственного числа Омой, я, меня') в
имени и глаголе (оя-, -Vek-t*k\ -t*ef , -t*e*, л п, -n, -x i), и ни один из
них не связан этимологически с независимым местоимением gf. Таким
образом, ясно, что инкорпорация имени или именного корня в глагол во
многих случаях не аналогична местоименной «инкорпорации*. Можно
было бы даже утверждать, исходя из общих соображений, что именная и
местоименная инкорпорация имеют тенденцию взаимно исключать друг
друга. Основное предназначение местоименного аффикса — указание на
имя или его замещение, причем в первом случае часто обозначается син­
таксическая позиция имени; поэтому в языке с местоименной инкорпора­
цией именная инкорпорация была бы излишней, и vice versa. То, что этот
теоретический вывод отнюдь не полностью подтверждается языковыми
данными, показывает, как мало можно полагаться на априорные сообра­
жения. Мы увидим, однако, что именная инкорпорация может в дейст­
вительности существовать без подлинной местоименной инкорпорации
или, скорее, без словоизменения.
Во-вторых, очевидно, что глагольные аффиксы, которые указывают
на имена, другими словами, содержат идею субстантивности, не являются
случаями именной инкорпорации, если они этимологически не связаны с
независимыми именами или именными основами, с которыми представ­
ляются связанными логически. Такие аффиксы обычно имеют инструмен­
тальное (сиу, шошоне) или локативное (квакиутль, салиш) значение, но
могут применяться и для выражения логического объекта или даже, в
случае непереходных глаголов, субъекта (что характерно для квакиутль,
чемакум и салишских языков). Однако, коль скоро они лексически отли­
чаются от собственно именных основ, их следует рассматривать исклю­
чительно как грамматические элементы, каким бы конкретным ни пред­
ставлялось их значение. Логически эти аффиксы соотносятся с независи­
2 Относится к семье языков чинук.
356

мыми именами с тем же или сходным значением так же, как временные
аффиксы — с независимыми наречиями времени. Такое «встраивание»
именных значений в глагольную форму в качестве скорее деривационного
элемента, чем части сложного слова, безусловно, присуще ряду семей
индейских языков; это явление относится скорее к сфере «полисинтетиз­
ма», чем именной инкорпорации. Верно, что, как указывает д-р Крёбер,
наименования частей тела особенно способны получать такую граммати­
ческую трактовку, но все же совершенно неверно предполагать, как де­
лает тот же исследователь, будто аффиксы со значением частей тела
обычно образуют закрытый класс, отличный от аффиксов всех остальных
типов. В языках сиу в этих элементах, в данном случае префиксах, го­
раздо отчетливее выражается идея инструментального действия, чем от­
сылка к отдельным частям тела. Так, ра- в понка означает не столько
‘рукой’, сколько ‘нажимая рукой’, в то время как та- и ти- в понка, ba­
il Ьс- ь дакота обозначают вовсе не части тела, а независимо от тела идею
инструментальности и могут быть переведены соответственно как ‘путем
резания, ножом’ и ‘стреляя’; аналогичным образом па- в понка может
быть переведено как ‘нагреванием, огнем'3**. Очень сомнительно, чтобы
(используя пример д-ра Крёбера) уа- в дакота имело бы более опреде­
ленную отсылку к имени ’рот’, чем па- в понка к имени ‘огонь’. В шо­
шонском диалекте южный пайуте, так же как в языках сиу, имеется ряд
инструментальных префиксов, обозначающих части тела, хотя подобная
связь более явно выражена в пайуте, чем в дакота или понка. Как и в
последних, в пайуте инструментальные префиксы этимологически не свя­
заны с именными основами, обозначающими соответствующие части тела.
Примеры; ta- ‘ногой’ (именная основа патра-), q î* ‘зубами’ (именная
основа tar\wa-), та- ‘рукой’ (возможно, исходно связано с именной ос­
новой тоео-) , tco- ‘головой’ (именная основа t ‘0,tsi-). Следует, однако,
отметить, что эти префиксы со значением частей тела необходимо объе­
динять в одну группу с рядом других инструментальных префиксов, от­
сылающих к иным, не обозначающим части тела, именам или к способу
действия, напрямую не связанному с каким-либо конкретным объектом.
Таковы префиксы ta- *с помощью метательного оружия, бросанием’, tsi-
‘концом длинного объекта, концом палки’, wU-* ‘острием или целым
длинным объектом, любой частью палки, кроме ее конца’, qu- ‘огнем,
сжиганием’. «Субстантивные» аффиксы («substantiváis») в салишских
3 См.: Boas Fr. Notes on the Ponka Grammar. — In: «15a * Session du
Congrès International des Americanistes», 2, p. 328; Boas Fr. and S w a n -
ton J. Siouan. — In: «Handbook of American Indian Languages». Washington,
1911, pt.I, § 13, pp. 902-905.
* i обозначает неогубленный задний гласный верхнего подъема, практически
неогублсяный закрытый и. Другими исследователями он воспринимался как не­
ясный или нечетко артикулированный передний огубленный гласный и обозна­
чался соответственно как й или о. Наряду с i, в юте есть настоящий звук 6,
соответствующий о в южном пайуте. п соответствует пд, как в англ. sing.
3 U является фонетическим вариантом » н встречается преимущественно после
губных согласных. Он не так высок, как », н, кажется, имеет некоторую «внут­
реннюю огубленность»; иногда трудно отличить этот звук от А (англ, и в but).
357

языках и в квакиутль, кроме того, включают не только элементы со зна­
чением частей тела, но также отсылающие к другим важным понятиям,
выражаемым именами, таким, как ‘огонь’, ‘дом’, ‘круглый объект’.
Таким образом, оказывается, что попытка д-ра Крёбера отделить эле­
менты со значением частей тела как таковые от всех остальных субстан­
тивных аффиксов не вполне подтверждается фактами. Действительно, в
американских языках существует тенденция выделять отношения и дей­
ствия, связанные с частями тела, но эта тенденция представляет в основ­
ном психологический, а не морфологический, интерес. Следовательно,
нет оснований, почему именные основы, обозначающие части тела, нельзя
было бы считать случаем именной инкорпорации в тех же условиях, при
которых таковыми считаются другие именные основы. Основное, что тре­
буется установить в каждом конкретном случае, — не то, соотносятся ли
инструментальные, локативные, объектные или другие субстантивные
аффиксы с частями тела, а то, идентичны либо близко родственны они
независимым именам или нет. По словам д-ра Крёбера, «знакомство с
любым числом американских индейских языков и с той ролью, которую
элементы этого класса играют по крайней мере в некоторых из них, при­
водит к настолько сильному убеждению в их особых свойствах, что даже
очевидное использование в функции прямого объекта независимых имен­
ных основ со значением частей тела в однословных глагольных комплек­
сах? представляется зависящим от уникальной природы этих основ, а не
от того, что перед нами случай явной именной инкорпорации»67. Это убеж­
дение не разделяется автором настоящей работы, которого инкорпорация
интересует скорее как формальное или морфологическое, чем лексиче­
ское или психологическое явление. Важность строгого разграничения су­
щественного формального различия между элементами со значением ча­
стей тела, этимологически отличных от именных основ, и инкорпориро­
ванных основ имен частей тела станет очевидной при анализе префиксов
со значением имен тела в языке такелма.
Относительно третьего положения нам нечего возразить д-ру Крё-
беру. Многие языки американских индейцев образуют глаголы от
именных основ с помощью различных словообразовательных аффик­
сов с глагольным, обычно транзитивным, значением. Например, в
пайуте от основы qani- ‘дом’ образуется глагол qanintcu- ‘строить
дом’ и qanixyai-8 'иметь дом’, в яна от основы hauyauba- 'олений
жир’ образуется hauyauba*inigui‘a- ‘быть наполненным только олень­
им жиром’. В этих производных глаголах имена ‘дом’ и ‘олений
жир’ не могут считаться инкорпорированными, поскольку глагольные
элементы -ntcu-, xyai и е/ш£ш'*а- являются не глагольными основами,
а вербализующими аффиксами, морфологически сопоставимыми с ан­
глийским аффиксом -ize в глаголах типа materialize ‘материализо­
6 Курсив мой. Выделенные курсивом слова практически определяют объектную
именную инкорпорацию для ограниченного класса имен.
7 Kroeber A.L. Loc. cit., р. 572.
8 ху — палатализованный х, примерно соответствует ch в нем. ich.
358

ваться’, pauperize ‘доводить до нищеты’. Вряд ли можно утверждать,
что глаголы такого типа связаны с именной инкорпорацией, посколь­
ку они иллюстрируют хорошо известное в индоевропейских языках
явление. Эскимосский — язык, особенно богатый вербализующими
суффиксами, считается полисинтетическим, но серьезные исследова­
тели никогда не использовали его в качестве источника примеров
именной инкорпорации.
Что же такое тогда именная инкорпорация? Д-р Крёбер определяет ее
следующим образом: «Именная инкорпорация — это объединение в од­
ном слове именного объекта и глагола, выступающего сказуемым предло­
жения»9. Это определение кажется на первый взгляд приемлемым, и,
основываясь на нем, будет нетрудно доказать существование именной ин­
корпорации в американских языках. Анализируя определение, мы отме­
чаем, что необходимо выполнение двух условий: имя должно образовы­
вать с глаголом-сказуемым единое слово, и это имя должно быть объектом
данного глагола. Первое требование является по существу морфологиче­
ским, второе — чисто синтаксическим; другими словами, первое требует
определенного типа словообразования, в то время как второе ставит ус­
ловием существование определенного типа логического отношения между
двумя элементами, входящими в образованное таким образом слово. В
принципе не отрицая теоретической допустимости такого определения,
мы считаем, что объединение морфологического критерия с независимым
синтаксическим в целом сильно ограничивает сферу применения такого
определения при рассмотрении столь фундаментальной проблемы, какой
представляется именная инкорпорация. Именная инкорпорация по пре­
имуществу либо морфологическое, либо синтаксическое явление; попыт­
ка считать его одновременно и тем, и другим вносит в эту трактовку
известную долю искусственности. Аналогичный случай поможет понять,
что имеется в виду. Образование сложных имен можно определить как
соединение в одном слове двух независимых слов или основ, в результате
чего получается новое имя. В данном случае нет никаких ограничений на
синтаксические отношения между двумя элементами сложного слова.
Steam-engine ‘паровая машина’, concert-singer ‘певец, выступающий в
концертах’ и song-writer ‘позт-песенник’ по морфологическим критериям
относятся к одному классу; все три примера состоят из двух имен, объе­
диненных в одно слово, и первое из них некоторым образом определяет
второе. В то же время синтаксические или логические отношения между
двумя членами этих сложных имен в каждом случае различны. В примере
steam-engine слово steam можно считать связанным со словом engine ин­
струментальным отношением, так что слово steam-engine логически экви­
валентно или заменяет синтаксически более определенное выражение ‘ма­
шина, работающая при помощи пара’; слово concert ‘концерт’, напротив,
определяет слово singer ‘певец’ в локативном отношении, другими слова­
ми, concert-singer логически эквивалентно выражению ‘певец е концерте’;
наконец, слово song ‘песня’ в логическом отношении является объектом
9 Kroeber A.L. Loc. cit., р. 569.
359

слова writer ‘писатель, поэт\ и последнее из приведенных сложных слов
эквивалентно выражению ‘тот, кто пишет песни’. Короче говоря, в этих
трех именах мы имеем один морфологический тип слова и три синтакси­
ческих или логических типа (инструментальный, локативный и объект­
ный). Здесь нам могут возразить, что с грамматической точки зрения
приписывать первым членам приведенных сложных имен определенное
синтаксическое значение неправомерно, поскольку значения инструмен-
тальности, локативности и объектности не имеют грамматаческого выра­
жения, а предполагаются из чисто логических соображений. Несомненно,
для такого возражения есть основания, но точно такой же аргумент мож­
но выдвинуть при рассмотрении глаголов, в которых глагольная основа
каким-либо образом модифицирована соединенной с ней именной осно­
вой. Если по аналогии с выбранными сложными именами мы образуем
три глагола — to steam-run ‘работать на пару’, to concert-sing ‘петь в
концерте' и to song-write ‘писать песни', — то становится очевидно, что
слова steam, concert и song соотносятся с соответствующими глаголами
run, sing и write как имя инструмента, локативное имя и прямой объект.
Эти отношения, однако, такие же чисто логические, неграмматические в
случае с глаголами, как и в случае с именами. Что касается грамматики,
нет никаких причин, по которым to song-write или steam-engine не могут
быть поняты в смысле ‘писать с помощью песни' или ‘машина, сделанная
из пара'; такая интерпретация абсурдна только с точки зрения логики.
Так оказалось, что в английском языке, как и в большинстве индоевро­
пейских языков, глаголы rana song-write или steam-run, то есть сложные
глаголы, в которых первым членом является имя, образуются редко или
совсем не образуются10. Однако теоретически нет никаких препятствий
для существования таких глаголов; то, что они существуют, станет оче­
видно еще до конца данной статьи.
10 Глаголы типа to typewrite (пнсать на пишущей машинке*, безусловно, только
кажутся исключениями: это всего лишь глаголы вторичного образования, для
которых исходными формами являются отыменные дериваты от уже существую­
щих сложных имен. Аналогичным образом греч. ооркофауесо ‘я ем плоть’ — не
производное от несуществующего глагола фссуесо, а отыменный глагол, образован­
ный от сложного имени ааркофауо; ’мясоедение’. Таким же образом лат. aedlfico
‘я строю’ образован не напрямую от именной основы aedi- ’дом* и несуществу­
ющего глагола facC, а либо от именной основы aedlfec- ’строитель дома, бук*.
домо-строитель', либо по аналогии — от глаголов типа pontifico, которые в свою
очередь образованы от именных основ (напр., pontifec-). С другой стороны, хотя
такие имена, как man-eater ’людоед’, не могут считаться убедительным доказа­
тельством именной инкорпорации, следует допустить существование весомых ис­
ключений к утверждению д-ра Крёбера относительно того, что такие примеры не
могут относиться к именной инкорпорации, «потому что eater ’поедатель, -еЪ*
функционально является именем» (К г о е Ъ е г A.L. Loe. cit., р. 570). Это
может быть и не так и зависит от характера языков рассматриваемой языковой
семьи. Слово man-eater ’людоед’ не обязательно состоит, как в английском языке,
из слов man ’человек’ и eater ’поедатель’, но может быть агентивным именем,
образованным непосредственно от сложного глагола man-eat ’людоедствовать'.
Man + eater морфологически не равно man-eat + ег.
360

Здесь предлагается называть именной инкорпорацией само явление
объединения именной основы с глагольной, независимо от того, ка­
кова в ее логическом смысле синтаксическая функция имени. Глаголы
типа to song-write, которые д-р Крёбер считает единственными при­
мерами именной инкорпорации, в лучшем случае расцениваются как
особый разряд более широкого типа сложных глаголов с именным и
глагольным компонентами. Собственно говоря, различить объектное
и не-объектное употребление инкорпорированного имени часто бывает
так же трудно, по крайней мере в некоторых индейских языках, как
определить синтаксическую роль определяющего члена в сложном
имени. Так, I h it his face ‘Я ударил его по лицу’ часто может быть
понято в локативном смысле как I h it him in the face 'Я ударил его
в лицо’, и даже такой простой пример, как I eat meat ‘Я ем мясо’,
может быть иногда понят в инструментальном смысле как I feed on
or with meat ‘Я питаюсь мясом’. Здесь не утверждается, что во всех
семьях индейских языков, в которых существует именная инкорпо­
рация, синтаксические функции инкорпорированного имени варьиру­
ют, но то, что они различны в нескольких языках, призванных ил­
люстрировать объектную инкорпорацию (такелма, яна, шошонские),
оправдывает формулирование как можно более широкого определения
для данного явления. Это определение имеет чисто морфологический,
а не синтаксический, характер. Психологически самым интересным
здесь является то, что логические отношения, которые во многих,
возможно, в большинстве языков, выражаются синтаксическими сред­
ствами, в некоторых языках американских индейцев выражаются, по
крайней мере отчасти, морфологически, или, если угодно, средствами
словосложения. I song-write букв. ‘Я песне-пишу’ является такой
заменой синтаксическому выражению I write songs ‘Я пишу песни’,
ио эта замена логически и психологически аналогична замене выра­
жения as white as snow ‘белый как снег’ на snow-white ‘снежно-бе­
лый’. В обоих случаях грамматическое выражение логического отно­
шения, иными словами — синтаксическое отношение, жертвуется в
пользу словосложения, в котором логическое отношение только под­
разумевается. Отказ от синтаксиса в пользу морфологии или слово­
производства является, в сущности, общей тенденцией в целом ряде
языков американских индейцев.
Чем шире и содержательнее понятие, тем настоятельнее оно нуж­
дается в классификации, чтобы его можно было использовать прак­
тически. Очевидно, что в понятии «именная инкорпорация» так, как
оно определено выше, объединены несколько четко различающихся
процессов и явлений, и далее мы увидим, что в конкретных способах
использования именной инкорпорации те индейские языки, которые
подпадают под общую категорию «инкорпорирующих», часто суще­
ственно различаются между собой, проявляя известное своеобразие.
Не имеет большого смысла классифицировать именную инкорпора­
цию на чисто логических основаниях; все априорные схемы языковых
процессов, основанные на логических посылках, неизбежно обрастают
361

искусственными ограничениями при попытках опробовать их на кон­
кретных языках. Здесь будут рассматриваться только такие виды
именной инкорпорации, в существовании которых мы можем быть
уверены, исходя из некоторого знакомства с рядом индейских языков.
Инструментальный, локативный и объектный тип инкорпорации
имени уже упоминались. В качестве соответствия объектному упот­
реблению инкорпорированных имен в переходных глаголах можно
ожидать субъектное их употребление в непереходных глаголах; это
явление, несмотря на скептицизм д-ра Крёбера11, может быть пока­
зано на примерах из ирокезских языков и языка пауни. Существуют
примеры, в которых инкорпорированное имя выступает не напрямую
как субъект глагола, но в логическом смысле находится в предика­
тивном отношении к субъекту или объекту. То есть такие предложе­
ния, как Не travels as spy ‘Он путешествует как шпион’ и I call him
an enemy ‘Я называю его врагом’, могут быть преобразованы в ин­
корпорирующие глаголы he spy-travels или spy-travels (не эквивален­
тный в данном случае выражению the spy travels ‘шпион путешест­
вует’) и I enemy-call him или I enemy-call (не эквивалентно выра­
жению I call the enemy ‘Я зову врага’). Подобные употребления
инкорпорированного имени могут быть названы предикатно-субъек­
тным (predicate subjective) и предикатно-объектным (predicate
objective). Следующий тип глагола с инкорпорированным именем ло­
гически аналогичен сложным именам так называемого типа бахуврихи
(bahuvrThi)12. В таких глаголах (обычно определительного значения)
инкорпорированное имя не является логическим субъектом глагола,
а бывает именем обладаемого при другом, иногда грамматически не
выраженном, имени. Так же как red-head означает не a read-head
‘рыжая голова', а ‘тот, у кого рыжие волосы, рыжеголовый’, так и
глагол типа бахуврихи с инкорпорированным субъектом, типа head-
is-read, будет означать не the head is read ‘волосы рыжие', a he has
a red head ‘у него рыжие волосы’. Такие глаголы иногда на первый
взгляд представляются сложными именами с глаголом или прилага­
тельным в качестве определяющего члена; это обманчивое сходство
часто имеют также непереходные, обычно отадъективного происхож­
дения, глаголы с инкорпорированным именным субъектом.
Основополагающее значение имеет различие между глаголами,
обозначающими обычное или повторяющееся действие, и глаголами,
обозначающими единичное действие. Например, выражение I meat-eat
может быть понято либо как I eat meat, I am a meat-eater ‘Я ем
мясо, я мясоед’, либо как I eat the meat (at one point of time) ‘Я
ем мясо (в данный момент)’; в первом случае глагол может быть
| | Kroeber A.L. Loe. cit., р. 573.
12 Санскритское слово, заимствованное из исконной индийской грамматической
терминологии. Оно означает ‘много-риса’, т.е. ‘имеющий много риса’, и само но
себе является примером того класса сложных слов, который терминологически
обозначает.
362

назван глаголом с общим значением (of general application), в по­
следнем — глаголом с конкретным значением (of particular
application). Различные синтаксические типы глаголов с инкорпори­
рованным именем, перечисленные выше, могут употребляться как в
общем, так и в конкретном значении. Например, I concert-sing может
означать либо I sing at concerts, my buisiness is that of singing in
concerts ‘Я пою в концертах, моя работа заключается в том, что я
пою в концертах’, или I am singing at the concert ‘Я пою в концерте’.
Однако глаголы типа бахуврихи почти всегда имеют общее значение.
Это различие между глаголами общего и конкретного типов сущест­
венно, поскольку в некоторых языках американских индейцев глаго­
лы с инкорпорированным именем всегда принадлежат или обнару­
живают тенденцию принадлежать к первому типу, а единичные дей­
ствия выражаются известным нам по индоевропейским языкам, или
некоторым весьма близким к нему, синтаксическим способом. В це­
лом, «общие* глаголы с инкорпорированным объектом встречаются
чаще, или по крайней мере в большем числе языков, чем глаголы
«конкретного* типа, и этот факт находится в поразительном и зна­
менательном соответствии с преимущественно «общим* значением
сложных имен.
Третий, и очевидный, способ классификации глаголов с инкорпо­
рированными именами состоит в различении языков, которые (как
ирокезские, пауни, шошонские и такелма) префигируюг инкорпори­
руемые имена к глагольной основе, и таких, которые (как яна и
цимшиан) суффигируют их. Это различие не имеет, однако, суще­
ственного значения, будучи связано в определенной степени с более
общим различием между преимущественно суффигирующим или пре-
фигирующим характером данного языка. Однако для языков, кото­
рые используют и префиксы, и суффиксы, важно отметить, с какими
группами аффиксов связано инкорпорируемое имя, поскольку это
может иногда помочь в понимании самой природы явления инкорпо­
рации. Если, например, в языке пайуте инкорпорируемое имя пре-
фигируется к глагольной основе и известно также, что практически
все реляционные элементы, включая местоименные аффиксы, суф-
фигируются, а наречные основы и элементы с инструментальным
значением префигируются, то становится достаточно очевидно, что,
судя по морфологическому статусу, инкорпорируемое имя играет
не синтаксическую, а словообразовательную роль; глагол to rabbit-
kill ‘кролико-убить’ морфологически сопоставим не с выражением
to kill-him ‘убить-его’, а скорее с выражением to quickly-kill ‘бы-
стро-убить’.
Давайте обратимся теперь к краткому обзору данных относительно
именной инкорпорации в ряде языков американских индейцев, кото­
рые в той или иной степени используют это явление. Для иллюст­
рации именной инкорпорации часто привлекаются данные языка на-
уатль. Имя объекта переходного глагола в науатль может либо ин­
корпорироваться в глагольный комплекс, помещаясь между глаголь­
363

ной основой и префигированным местоименным показателем субъекта
и теряя при этом именной суффикс i-tl, -tli, -in), либо оно может
употребляться независимо от глагола. Его синтаксическая роль обоз­
начается при этом объектным местоименным показателем, который
непосредственно предшествует глагольной основе; последнее явление
в изобилии встречается в Америке и часто называется объектной ме­
стоименной инкорпорацией. Например, в науатль можно сказать либо
ni-c-qua in nacatl ‘Я-его-ем мясо’, либо ni-nica-qua ‘Я-мясо-ем’. Од­
нако, согласно У. Леманну13, между этими предложениями есть су­
щественная разница в значении. Первое из них означает I eat the
flesh 'Я ем мясоЧконкретное действие), последнее — I eat flesh, I
am a flesh-eater ‘Я ем мясо, я мясоед’. Другими словами, именная
инкорпорация объекта, как представляется, имеет место в науатль —
по крайней мере по данным Леманна — только в глаголах, названных
выше глаголами с общим значением. Не всегда, однако, в науатль
инкорпорированное имя выступает в синтаксической функции объек­
та, и этот факт, хотя он не всегда отмечается, имеет, естественно,
принципиальное значение. В предложении
ni-k-tle-watsa in nakatl14
‘I-it-fire-roast the meat’
я его-огне-жарю-мясо
‘Я жарю мясо на огне’
инкорпорированное имя tie- (абсол. форма tletl) ‘огонь’ имеет инс­
трументальное значение; в выражении
5 -ki-ketS-kotôn-kè in itstekki
(they) had-him-neck-cut the robber
(они) заставили-его-горло-перерезать вору
‘Они заставили его перерезать вору горло’
(o...kè обозначает перфект мн. числа) инкорпорированное имя ketS-
(абсол. форма ketstli) ‘горло’ эквивалентно локативу. В предло­
жении
SötSi-kweponi in no-kwik
flower-blossoms the my-song
my song blossoms like a flower
‘моя песнь цветет как цветок’
инкорпорированное имя sôtsi (абсол. форма Sôtsitl) выступает как
предикативный член по отношению к субъекту, и предложение ил­
люстрирует упоминавшийся выше предикатно-субъектный тип инкор­
13 Lehmann W. Ergebnisse und Aufgaben der mexikanischen Forschung.
— in: «Archiv für Anthropologie», 1907, v.VI, pp. 113—168. См. англ, пер.:
Ricci Seymour de. Methods and Results in Mexican Research. 1909, pp. 65,
66. Д-р Крббер не вполне прав, утверждая, что никогда не приводилось никаких
объяснений различиям в поведении именного объекта в языке науатль
(КгоеbегA.L.Loe.cit.,р.574).
14 Этот и последующие примеры заимствованы из кн.: M istel! F.
Charakteristik der hauptsächlichen Typen des Sprachbaues. Berlin, 1893, pp. 115,
120. Здесь сохранена ненормативная фонетическая орфография Мистели.
364

порации имени. Кстати, можно заметить, что три последних примера
имеют скорее частное, чем общее значение. Таким образом, представ­
ляется, что есть достаточно доказательств существования именной ин­
корпорации в языке науатль, при условии, конечно, что примеры
типа приведенных выше действительно употребляются. Очевидно так­
же, что инкорпорация объекта в науатль представляет собой лишь
частный случай синтаксического использования более общего процес­
са инкорпорации и что этот процесс более или менее аналогичен
образованию сложных имен (в сложных именах первый член теряет
суффикс, имеющийся в абсолютной форме).
По утверждению д-ра Крёбера, «инкорпорация имени в науатль
вызывает серьезные сомнения при отсутствии сведений об инкорпо­
рации во всех родственных языках. Шошонские диалекты еще плохо
изучены, но все же нам известно о них достаточно, чтобы утверждать,
что инкорпорация имени для них по крайней мере нетипична или
вовсе отсутствует»15. Однако на самом деле инкорпорация имени, вне
всякого сомнения, присутствует по крайней мере в некоторых шо­
шонских диалектах, что автор настоящей публикации недавно уста­
новил во время своего исследования языков юте и южный пайуте16.
Прежде чем привести примеры именной инкорпорации в шошон­
ских языках, следует указать, сколь мало именная инкорпорация
в данном случае связана с трактовкой местоименных элементов.
Выше утверждалось, что в языке пайуте инкорпорированные имена
префигируются, а местоименные элементы суффигируются к гла­
гольной основе. Но это лишь часть картины того, что имеет место
на самом деле. Собственно говоря, местоименные элементы вовсе не
аффигируются к глагольной основе, а присоединяются к ней как
энклитики. Можно привести так много внешне не вызывающих
сомнения примеров местоименной инкопорации в пайуте, что на пер­
вый взгляд это утверждение может показаться парадоксальным, но
на деле его не трудно доказать. В такой глагольной форме, как
15 Kroeber A.L. Loe. c lt, рр. 574, 575. Генетическое родство шошонских
языков и науатль не настолько определенно установлено или, во всяком случае,
не настолько близко, чтобы можно было судить об инкорпорации имени в науатль
на основании данных шошонских языков, тем более что «шошонсхие диалекты
eme плохо изучены».
16 В конце лета 1909 г. автор работал в течение месяца среди северных юте
шт. Юта. Значительное количество материалов по диалекту кайбаб языка пай­
уте, включая корпус текстов, было записано в течение четырех месяцев зимой
и весной 1910 г. от студента-пайуте индейской школы в Карлайле, шт. Пен­
сильвания. Диалект кайбаб распространен в юго-западных районах шт. Юта и
в северо-западных районах шт. Аризона. Он скорее фонетически, чем грамма­
тически, отличается от языков юте, как южного пайуте (в отличие от северного
пайуте, или павиоцо), так и от юте, относящегося к выделяемой д-ром Крёбером
семье «юте-чемеузви». Обе группы материалов были собраны для музея уни­
верситета шт. Пенсильвания.
365

tonávániáYian'117
I shall strike him
€Я ударю его*
(глагольная основа ton a-, суф. буд. времени -van ia-; видимое одуш.
3-е л. ед.ч. -ат^а-; 1 л. ед. ч. -ni), -aqa- ‘его' и -ni 4я* кажутся прочно
встроенными в глагольный комплекс, так что даже конечный а аф­
фикса -vánia стягивается с начальным а элемента -aqa- в долгий 5.
Тем не менее, если мы начнем предложение со слова qan*ívaq‘wi
‘house-in* ‘в доме’, мы можем сказать:
qanívaqwiaqan41 ton aváni418
house-in-him-I strike-shall
‘Я ударю его в доме*.
Такое употребление вряд ли можно объяснить иначе, как рассмат­
ривая зависимые местоимения в качестве энклитических элементов,
которые могут присоединяться к любому слову в предложении, и,
конечно, очень часто — к глаголу. Таким образом, очевидно, что
если можно привести примеры настоящей именной инкорпорации в
пайуте, то, следовательно, именная и местоименная инкорпорация не
подразумевают одна другую.
Из рукописных материалов по языку пайуте, находящихся в рас­
поряжении автора, был выбран ряд примеров именной инкорпорации;
следует учесть, что все приводимые формы реально встречаются в
текстах. Сначала приводятся примеры инкорпорации имени объекта:
qam* ÚyaainmpUya*1 ’(he) used to hunt jack-rabbits* *(Он) охотился
на зайцев* (qam»U- *заяц\ yaai- ’охотиться*, -nUm- — показатель
привычного способа действия, -pUyai — показатель отдаленного про­
шедшего времени).
cü'quc*u qam Ú V ^q aqa4 ’having killed one jack-rabbit’ ’убив одного
зайца’ (cü’q*uc-u — объектная форма от cü’yuc-u ’один’, p ^ q a -
’убить одного человека или животное*; р в интервокальной позиции
превращается в о, и -uv- обычно превращается в -uvw-t vw оглушается
17 ‘ обозначает аспирацию; — долготу предшествующего согласного; * —
твердый приступ; прописными буквами и надстрочными w, у, п обозначаются
звуки, эквивалентные соответствующим полнозвучным гласным и звукам w, у, п
и являющиеся их редуцированными вариантами; о — открытый гласный; й, б,
i — открытые долгие гласные; сочетания обозначений долгих гласных, за ко­
торыми следует обозначение того же гласного прописной буквой, отражают долгие
гласные с паразитическим пазвуком; у после к обозначает палатализацию пред­
шествующего заднего согласного; х обозначает слабый х, развившийся из 4 перед
сравнительно велярным q; *у — палатализованная аспирация, как слабый ch в
нем. ich; у ~~ звонкий велярный спирант (северонем. д в слове Tage); v —
билабиальный, склонный становиться лабиодентальным, особенно в позиции перед
t; vw — билабиальный с внутренней огласовкой, в акустическом отношении
средний между билабиальным v и w ; V и R обозначают глухие с и г (слабо
вибрирующий апикальный г); р, t и q — смычные согласные, произносимые с
мгновенной смычкой голосовой щели; относительно i, U и А см. прим. 4 и 5; / -
палатализованный I — воспринимается как неясно артикулируемый i.
18 Конечный а- в -vania отпадает.
366

в V " перед -q a i — подчинительный суффикс, указывающий на
идентичность субъекта основного и подчинительного предложений).
q5mÚxw** oin ár)** ’jack-rabbits that he had killed’ ’зайцы, которых
он убил’ (qo'oi- ’убить нескольких людей или животных’, q между
двумя гласными превращается в у или х, и -Ux- обычно превращается
в -Uxw-; -п а- — суффикс имени и глагола, -ачуа ’его’) 19.
uxqwán'6 °xweaituipU'yaiyan‘8 ’(he) caused her to go for wood’ ’(он)
заставил ее пойти за дровами’ ( ’“ qwa- ’дрова’, абсол. форма 4“ qwáp 't,
по0- ’нести на спине’, -xw*ai- — словообразовательный суффикс со зна­
чением ’пойти сделать что-л.’, -t*ui- — каузативный суффикс, -аца ’ее’).
<uxqwáiya*vaiylx u ’while bringing back wood’ ’неся обратно дрова’
(yl*vaiyl- сложный глагол, состоящий из уа*- ’(пойти и) принести’
и paiyl- ’возвращаться’, - x tt финальная форма от -yu-, подчинитель­
ного суффикса, показывающего, что субъекты главного и подчинен­
ного предложения не идентичны).
na*}qávaq,wlpantuxy*um4 'пока ты трясешь своими ушами’ (naqqava-
’ухо’, абсолютная форма naqqávaV1, ‘"“ pantuxwi- ’трясти’, w превраща­
ется в тру в интервокальном положении, -хуи— палатализованная форма
подчинительного суффикса -xu-, -yu-, -‘...’mi ’ты’).
wanánwactcIxw'aip'Uya’ ’он пошел ставить силки на зайцев’
(wan-а- ’силки на зайцев’, watcl- ’ставить, устанавливать’).
w u, p v cayai‘yu ’в поисках ножа’ (wií- ’нож’, абсол. форма wiit-si-;
p‘u‘cayai- ’искать’, -yu подчинительный суффикс, употребляющийся
после -yai- вместо t-yu-).
t'^síp uV’^ca'yaik1Уа,вы ищете кремень! ’ (t‘a‘ sip-U- ’кремень’, -k ya —
палатализованная форма от -q-a, обозначающего множественное число
субъекта).
qátsin'norópUya* ’(он) потыкал палкой в поисках крыс’ (qá- ’кры­
са', абсол. форма qátsi-, tsin*noro- ’тыкать палкой’).
Любопытно отметить, что некоторые именные основы утрачивают
конечный гласный, а иногда даже конечные согласный и гласный
при инкорпорации в определенные глаголы. Например, naiywa- ’тро­
па’ (абсол. форма nariwáV1) иногда принимает форму nam-, nan-,
nar)- (в зависимости от места образования последующего смычного
согласного), а также па- и, с полным оглушением, Аналогичным
образом n’ír)wU- ’человек’ выступает как ním-, ni'n-, n ftj 20, ni и Bli.
Можно привести пару примеров:
nampúc-aya1‘kup-Uya‘ ’(он) стал искать тропу’ (п ат- ’тропа’, -ku-
показатель начинательного способа действия).
nícítcaqw'aixya ‘ ’насмехаясь над человеком’ (ш- ’человек’,
cTtcaqw'ai- ’насмехаться’, -xyai — палатализованная форма подчини­
тельного суффикса -xai-, -yai).
19 Эго именная форма, буквально означающая ’его кролико-убийство’, или ’его
кролико-убитые’. Она, однако, подразумевает существование глагола qám'>úxweo b
* « в действительности в этих формах не исчезает, поскольку ow восходит к т .
367

В то время как один-два из приведенных примеров глаголов с
инкорпорированным именным объектом можно считать имеющими об­
щее значение, большинство из них явно обозначают конкретные дей­
ствия. Поскольку в пайуте объект глагола может выражаться, и часто
выражается, неинкорпорированным именем с окончанием аккузатива
~а или -у а , возникает вопрос, когда для выражения объекта исполь­
зуется именная инкорпорация, а когда — синтаксический метод. На
этот вопрос пока нельзя дать удовлетворительного ответа. Можно
только предположить, что действия, которые могут быть названы
типичными или характерными, то есть такие, которые на практике
тесно связаны с объектом, например, охота на зайцев (rabbit-killing),
поиск тропы (looking for a trail), установка силков (setting a net),
как правило, обозначаются глаголами с инкорпорированными объек­
тами, в то время как «случайные» или нехарактерные действия (на­
пример, случайное обнаружение жилища, находка камня) обознача­
ются глаголами с независимыми, синтаксически определенными име­
нами. Однако нужно допустить, что четкое различие между «харак­
терным» и «случайным» действием провести было бы трудно.
Помимо объектной, в пайуте существуют также другие типы имен­
ной инкорпорации. Достаточно привести несколько примеров:
wiiton*о pU ya‘ ‘(он) ударил ножом’
q'w*‘sfxw,‘pap UYaiyaq *a ’(он) ударил его хвостом’ (q w*‘sl- ’хвост’,
абсол. форма q'w*‘siVl, k'wl‘pa- ’ударять’, -aqa — ’оно’, местоим. 3
л. ед. ч. видимое).
ax6 rovwik yaxu,q w a,m‘u ‘пока они подлизывали это’ (ахо- ’язык’,
абсол. форма axomp'1, tovwi- — глагольная основа, в изолированной
позиции не обнаруженная, -k ya = -q a- показатель мн. числа субъекта,
-хи- подчинительный суффикс, -eqwa- — ’оно’, местоимение 3 л.ед.
числа невидимое, -emU — ’они’, местоимение 3 л. мн. числа неви­
димое).
qwiit;niwAp UYaiyar|‘* ’он закоптил его, окутал его дымом’ (qwil-,
ср. qwiT-kya-Ri ’дым’, tiqwa- ’окутать’, -аг|а ’его’).
niriwCm ariewUp UYaiyam*Um'^ ’они опять превратили их в людей’
(n'iriwU- ’человек’, maq'wU- 21 ’приводить в какое-л. состояние, пре­
вращать’ -amU- ’их’, видимое, - '...m U — показатель одуш. субъекта
двойств, числа).
Первые три из этих примеров показывают очевидное употребление
инкорпорированного имени для обозначения инструмента*, в четвер­
том случае мы, видимо, имеем дело с локативным употреблением, в
2* Это не каузативный суффикс, а глагольная основа.
С этим утверждением трудно согласиться. Инструментальное значение при­
суще этим примерам не самим по себе, а их переводам. Данные иберокавказских
языков свидетельствуют, что вполне допустима такая языковая интерпретация
соответствующих ситуаций, когда манипулируемый предмет категоризуется как
ближайший объект действия; в дагестанских языках соответствующие глаголы
управляют именем в номинативе, а не в инструментале, что согласуется с объ­
ектной трактовкой инкорпорированных имен в пайуте. — Прим.ред.
368

то время как последний глагол иллюстрирует предикатно-объектный
тип именной инкорпорации.
Для пайуте характерны сложные глаголы, то есть, глаголы, со­
ставленные из двух или даже трех глагольных основ. Как правило,
действия, обозначаемые этими сложными глагольными основами,
мысленно связываются. Так, to sing-stand ’петь стоя’ логически эк­
вивалентно выражению ’стоять и петь’; тем не менее существует ряд
глагольных основ, в которых префигированная глагольная основа вы­
ступает как синтаксический эквивалент объекта. Поскольку последний
тип сложных глаголов имеет некоторое отношение к проблеме объ­
ектной именной инкорпорации, приведем несколько примеров:
payiin*nit-ivwitcu*ApUya* ’(он) выучился ходить’ (payain*ni- ’хо­
дить’, образовано от глагольной основы payai- и суффикса длитель­
ного способа действия -n*ni-; tiv wit,cu*a- ’научиться’).
уaAit-Хуarjq'iq•arj*w* ’заставьте его охотиться!’ (yaai- ’охотиться’, tiya-
’осуществлять’, -qqi- — показатель косвенного способа действия, -q’a- —
показатель мн.числа субъекта, - ‘...r|wa ’его’, невидимое).
tixwi/ n a tiv witc 'upUyaii r|‘w* ’(он) попросил его рассказать исто­
рию’ (tixw ina- ’рассказать историю’, tivwitcu- 'просить, требовать’,
-Hpva ’его’, невидимое).
mvwdRatonenl‘tir]wava‘pUya‘ ’(он) издал звук, будто отряхнул снег
с ног’ (nivwa- ’снег’, абсол. форма nivwaV \ t ‘*‘ton*ni-. ’отряхнуть с
ног’, tnywava- ’издать звук’).
С синтаксической точки зрения эти сложные глаголы сопоставимы
с глаголами, инкорпорирующими именные объекты. Представляется
достаточно очевидным, что для пайуте характерна общая тенденция
модифицировать значение глагола или ограничивать сферу его при­
менения, объединяя его с префигированной основой. Эта вторая ос­
нова может быть основой имени или глагола, или, следует добавить,
прилагательного (например, “ At-IntTqa- 'хорошо питаться, есть хо­
рошую еду’, от основы Ma ti- ’хороший’, регулярно оформляемой но­
совым согласным, и t ‘b qa- ’есть’). Таким образом, именная инкор­
порация есть не что иное, как особый случай глагольного словосло­
жения (verb composition), если употреблять этот термин в самом
широком значении, а объектная именная инкорпорация есть лишь
конкретное синтаксическое выражение более широкого явления. Важ­
но отметить, что инкорпорированные именные основы, независимо от
того, обозначают они части тела или нет, не имеют родственных
связей с группой некорневых инструментальных префиксов, о кото­
рых говорилось выше. Некоторые из этих инструментальных пре­
фиксов встречались в приведенных примерах с именной инкорпора­
цией (ри-, р*“‘- ’глазами’, tsi- ’концом палки’, t ‘*‘- ’ногой’); в каждом
из случаев инкорпорированное имя объекта (напр., ’нож’, ’крыса’,
’снег’) предшествует глагольной основе с ее инструментальным пре­
фиксом. Не следует смешивать два различных класса префиксальных
элементов из-за употребления инкорпорированного имени со значе­
369

нием инструмента (напр., ’хвостом'); сходство между ними в данном
случае чисто синтаксическое, а не морфологическое.
Наконец, в пайуте существует ряд непереходных глаголов с ин­
корпорированным именным субъектом; такие глаголы, по всей види­
мости, обозначают в особенности природные явления и состояния.
Ср. следующие примеры:
т у ^ у а т а '^ ’snow-sits’ 'вершина горы покрыта снегом’ (nïvwa-
’снег’, qarï- ’сидеть’, -yï — показатель настоящего времени).
nïvwâvi,yt ’snow-lies’ ’на склоне горы лежит снег’ (Svi- ’лежать’).
рауагп,уГ ’water-slts’ ’там озеро’ (ра- ’вода’).
pSyIn ax qaRIpUya‘ букв, ’fog began to sit’ ’стал опускаться туман’
(pâylna- ’туман, облако’, абсол. форма pâyinaV1; -xqaR1- = q'Mqarï-
’начинать садиться, опускаться’, редуплицированная форма с инцеп-
тивным значением от qarï- ’сидеть’).
От таких глаголов образуются причастия настоящего времени на
-Rï или -nt'1 (после гласного i показатель -R 1 превращается в -te'1
или -n tc1)» которые употребляются как имена. Например: payârïR1
’water-sitting, lake’ ’озеро’, pan^qwint* ’water-running, stream’, ’по­
ток’, qâivayarïR1 ’roountain-sitting, peak’, ’горная вершина, пик’,
qdivâvitc'1' ’mountain-lying, plateau’, ’плато’ 22. Глагольное происхож­
дение таких имен настолько ясно осознается, что во множественном
числе глагольная основа должна заменяться на соответствующую ей
по значению основу множественного числа. Так, глаголу qarï- во
множественном числе соответствует основа yuxwi-, payârîR' ’озеро’
превращается в paiyuxwitc1 ’озёра’. То, что мы имеем в таких слу­
чаях дело с инкорпорированными субъектами, а не со сложными
именами, в которых определяющий глагол или прилагательное сле­
дуют за именной основой, доказывается такими формами, как
р '‘ykyâxw it'u (p'tykya- ’болеть’, qwit u- ’задний проход’, абсол. форма
k ^ 'tu m p '1) — именем типа бахуврихи со значением ’тот, у кого
больной задний проход’ (имя собственное), и p'1'ykyâolYaipUya‘ Чу
него) больная спина’ (ой- ’спина’, абсол. форма oaV‘, -yai- — сло­
вообразовательный суффикс со значением ’иметь’) — производное
от имени ’больная спина’. В таких настоящих сложных именах оп­
ределяющее прилагательное или глагол предшествуют глагольной ос­
нове.
Сопоставляя именную инкорпорацию в науатль и шошонских язы­
ках, представленных языком пайуте, мы обнаруживаем ряд порази­
тельных совпадений. И в науатль, и в пайуте инкорпорированное
имя префигируется к глагольной основе; в обоих языках оно часто
утрачивает суффикс, обнаруживаемый в абсолютной форме имени; в
22 Таким образом мы избавляемся от класса слов, кажущихся сложными име­
нами, в которых определительный, по всей видимости, элемент следует за осно­
вой, вместо того чтобы предшествовать ей. См.: К г о е b е г A.L. Noun
Composition in American Languages. — «Anthropos>, 1910, v.V, p. 213. В юте и
пайуте, вопреки предположениям Крёбера, нет особого разряда имен на рЯ-.
370

обоих языках инкорпорированное имя обозначает не только объект,
но и инструмент, место и предикат по отношению к субъекту или
объекту; именная инкорпорация в обоих языках является лишь осо­
бым способом изменения основного значения глагола путем префик­
сации к основе глагола другой основы23, кроме того, в обоих языках
объектные отношения чаще выражаются синтаксическими средствами,
чем именной инкорпорацией, которая, по-видимому, применяется при
обозначении «общих», или «характерных» действий, в отличие от
«специфических», или «случайных». Более того, как в науатль, так
и в пайуте явление инкорпорации имени является в сущности сло­
жением независимых основ, и эта точка зрения подкрепляется тем
фактом, что в обоих языках сложные слова образуются с порази­
тельной легкостью и их число весьма велико. Еще слишком рано
утверждать, является ли причиной этих сходств часто провозглаша­
емое генетическое родство науатль и шошонских языков и, таким
образом, общее свойство юто-ацтекских языков. В любом случае было
бы справедливым сказать, что представленные здесь данные не от­
вергают юто-ацтекскую гипотезу, а, напротив, скорее поддерживают
ее.
Язык яна был выделен Диксоном и Крёбером2425 в особый морфо­
логический класс, противопоставленный «центрально-калифорнийско­
му» типу; Поэтому для нас не будет неожиданностью обнаружить,
что в яна существует «не-калифорнийский» тип именной инкорпора­
ции. Инкорпорированное имя в яна, как все аффиксы, суффигиру-
ется к глагольной основе. Некоторые деривационные аффиксы, на­
пример а>Ит1- 25 'с одной стороны’ и показатель косвенного способа
действия -та-, могут предшествовать инкорпорированному имени,
другие, такие, как -ди• ’немного’ и каузативный показатель -*а-, ре­
гулярно следуют за ним. За деривационными суффиксами второй
группы следуют временные и модальные суффиксы, а за ними, в
свою очередь, личные окончания. Таким образом, инкорпорированное
имя очень прочно входит в глагольный комплекс, никогда не распо­
лагаясь в его начале или конце. В абсолютной форме все имена в
яна оканчиваются либо на краткий корневой гласный, либо — если
основа состоит из одного слога или оканчивается на долгий гласный,
дифтонг или согласный — на суффигированное -па. При инкорпо­
рировании имя теряет это -па и присоединяет ч, если основа окан­
чивается на любой краткий гласный, кроме ч; именные основы, на­
чинающиеся с Ь или </, иногда изменяют эти согласные в ха или г.
Инкорпорированная форма -туаЬ имени Ьсша ’олень’ (основа Ьа-)
иллюстрирует некоторые из этих правил.
23 Примеры сложных глаголов с префигированными адъективными и глаголь­
ными основами в науатль см. в кн.: М i s t е 1i F. Loc. cit., p.115.
24 См. карты в их статье «The Native Languages of California» — «American
Anthropologist», n.s., 1903, v. V, pp. 1—26.
25 О фонетике яна см.: S a p i г E. Yana Texts. — «University of California
Publications in American Archaeology and Ethnology», 1913, v. 9, pp. 4,3.
371

Инкорпорированное имя часто имеет объектное значение, хотя его
локативное, предикатно-субъектное употребление или употребление в со­
ставе модели бахуврихи также достаточно обычно. Поскольку инкорпо­
рированное имя, независимо от его синтаксической роли, ведет себя в
отношении позиции и фонетических изменений совершенно одинаково,
очевидно, что с точки зрения данных яна, рассматривать объектную ин­
корпорацию как отдельное явление было бы крайне неестественно. Ниже
приводятся некоторые примеры именной инкорпорации в яна, первые
примеры иллюстрируют тип объектной инкорпорации:
klutxcusindja ’я хочу пить’ (klut-26 ’хотеть, жаждать’, -xai- —
инкорпорированная форма от xana, h4na ’вода’, -si- — показатель
настоящего времени, -ndja ’я ’).
klunmiydusindja ’я голоден’ (-miyau-, редуцированная форма от
mo'yauna ’пища, еда’).
klut'ausindja ’я хочу отня’ (е пазвук; аи- — инкорпорированная
форма от duna ’огонь’).
kturuwawisindja ‘я хочу иметь дом’ (kluru- из klut- в позиции
перед w; wawi ‘дом’).
kluruw&sindja ’я хочу оленины’ (-wai- — инкорпорированная фор­
ма от Ьапа ’олень, оленина’).
mitcl4ugumman‘t ‘ (23, I) 27 ’и впрямь у них был огонь’ (mite!-,
mitsl- ’иметь’, -gumma- ’действительно, верно’, -n*t‘, редуцированная
форма от *ni-t‘i- — показатель отдаленного прошедшего и квотатива).
mitsl auha'nigi (164, 4) ’давайте зажжем огоньГ (-ha — показатель
гортатива, * — пазвук, -nigi ’мы’).
mitslduwilmisindja ’я держу огонь в одной руке’ (-wilmi- ’на одной
стороне’).
mitslwawi* (181, 9) ’обзаведись домом, остепенись!’ (-wawT- ’дом’, *—
показатель императива).
mitslam&tslitslgisinu (181, 9) ’у тебя будут дети’ ( ‘am&tsli- ’ре­
бенок’, не употребляется без диминутивного суффикса мн. числа
-tslgi-: -si- — 2 л. настоящего или будущего времени, -пи ’ты’).
mits!djuk!uts!Tei (177, I) ’иметь смелость’, букв, ’иметь сердце’
(-djuklutsll-, абсол. форма djuklutsli ’сердце’, -*i — показатель ин­
финитива).
‘¿i'yausindja (28, 2 ) ’я принес огонь’ (*ai- ’нести’,-* у- — пазвук).
auwi'aurusk'inigi ’мы пошли за огнем’ (auwi- ’взять’, * — пазвук,
-ги- ’п о й т и сделать’, -sk‘i- — 1 л. мн. ч. наст. вр.).
Некоторые из этих примеров могут быть отнесены к «конкретно­
му» типу, в то время как другие могут рассматриваться как глаголы
«общего» значения. При обычном способе выражения объектного от­
ношения имя объекта в абсолютной форме следует за глаголом, а
между ними помещается синтаксическая частица gi, которая употреб­
26 Северный диалект яна. Центральный диалект имеет более архаичную форму
klup-; эта форма основы сохраняется в северном диалекте яна перед назальными.
27 Отсылки даются к странице и строке «Yana Texts».
372

ляется для обозначения не-субъектного характера последующего име­
ни. Иногда имя объекта не только инкорпорируется, но повторяется
также как синтаксический объект с предшествующим gi. Например,
за приведенной выше формой ‘ai'yausindja в тексте следует слово
gi'iuna ’(объект) огонь’. Аналогичным образом мы имеем форму
auwi*4usan*t‘iw ai eau‘ (167, 3) ’огонь был унесен1 (-sa- ’прочь’, -w- —
усеченная форма пассивного суффикса -wa-28, ai — неодуш. место-
имение 3 л. ед. ч., аи‘ ’огонь’, форма ж.р.). В буквальном переводе
это предложение означало бы ’(it)-had-been-fire-taken-away it fire’
’(он)-был-огне-унесен он огонь’. Представляется, что в яна, так же
как в пайуте, инкорпорация имени-объекта в основном осуществля­
ется в глаголах, обозначающих характерные действия в глаголах той
категории, к которой можно со всеми основаниями отнести глаголы
желания и обладания. Тот факт, что не существует четкого различия
между обозначением объекта посредством инкорпорации или синтак­
сическими методами, доказывается предложениями mitslklalplasinig
ai *4una (164, 6 ) ’у нас будет огонь’ (-k!al-p!a- ’поддерживать’, -si- —
1 л. мн.ч. буд. вр., -nig — усеченная форма от -nigi), в котором
глагол и объект не объединяются в одно слово; тем не менее в ло­
гическом отношении это предложение аналогично приведенной выше
форме mitstauha'nigi ’давайте зажжем огонь!’. Поскольку инкорпо­
рированные именные объекты особенно часто встречаются с klut- ’же­
лать’ и mits!- ’иметь’, нам могут возразить, что эти элементы — не
настоящие глагольные основы, а префиксы, с помощью которых об­
разуются отыменные глаголы. Прежде всего, в яна не существует
префиксов. Во-вторых, klut- и mitsl употребляются также без инкор­
порированных имен; например, существуют формы klutdju'a- ’лю­
бить, желать’ и mitclk’i* (120, 13) ’приходить к (нему)’, букв, ’при­
ходить сюда’ (-k‘i ’сюда’, * — показатель инфинитива).
Ниже приводятся примеры локативного и предикатно-субъектного
употребления инкорпорированных имен в яна:
butdjaliieai‘gadiiisiwandjа ’он ударяет меня по икре’ (biff- ’уда­
рять’, d jalil'ai’gadu ’икра ноги’, -wandja ’он меня’).
s e / mawal'asindja ’я даю ему пить’ (s e — форма каузатива от s-T-
’пить’, -та- — суффикс косвенного способа действия, -wal- — инкорпо­
рированная форма от balla 29 ’рот’, -*а— каузативный суффикс).
djTyadjas (131, 3) ’это имеет вкус человечины’ (djT- ’иметь
вкус’, -уа- — инкорпорированная форма от уапа ’человек’, -dja-
’прочь’, роль этого элемента здесь неясна; -s — показатель наст,
в р ., форма женской речи).
djlwai* (131, 3) ’иметь вкус оленины’.
uldja’dumal'guisasi ’это пахнет собачиной’ (ul-...-sa- ’иметь запах,
пахнуть’, dja‘dumal‘gu ’собака’).
28 Инкорпорированный субъект пассива морфологически идентичен инкорлори-
ованному объекту переходного глагола. Это верно также для языка науатль.
29 - /я- ассимилируется в
373

gaklüwi* (175, 9) ’говори как шаман, призови твоего духа-охра-
нителяР (ga- 'разговаривать, произносить’, kluwi 'шаман', * — по­
казатель императива).
Первые два примера иллюстрируют локативное, последние четыре —
предикатно-субъектное употребление инкорпорированного имени.
В яна широко представлены глаголы типа бахуврихи. Приведем
примеры:
‘¿ikludalsindja ’у меня больные руки’ ( ‘aiktu- ’болеть’, -dal- —
инкорпорированная форма от dälla ’рука’).
dartewäihandja ’у меня было много оленины’ (dart*- 'быть в изо­
билии’, -ha- — показатель прошедшего времени).
tlini'auguhandja ’у меня было мало огня’ (tlint- 'недоставать—
пазвук, -gu- ’немного’).
tclup'tc'uisi ’у него (неодуш.) хорошие семена’ (tclup*- ’быть хоро­
шим’, -tc'ui- — инкорпорированная форма от tc ’una ’глаз, семя’),
u ’waisi ’у него два оленя’ (и‘- ’быть двумя’).
bAivvilmidalsi ’он однорукий’ (bai- ’быть одному’; wilmi- ’на одной
стороне').
k'Qwawisindja ’у меня нет дома, я бездомный’ (k ’fi- ’не быть’).
k'Gwaisk'inigi 'у нас нет оленины'.
Эти глаголы, возможно, нельзя рассматривать как вторичные про­
изводные от сложных имен, поскольку в сложных именах определи­
тельный член должен быть именным. Следовательно, если первый
элемент сложного имени является глагольным, глагольная основа сна­
чала должна быть превращена в причастие с помощью суффикса
-mau-; например, ’один человек’ будет bäigumauyäna (24, 12) ’один-
только-сущий человек'. Понятие ’много’, отрицание ’не’ и числитель­
ные в яна выражаются настоящими глагольными основами, что до­
казывается такими глагольными формами, как d£rt ‘si Честь) много’,
djimängun't^ (25, 9) ’их было только пятеро’ (djiman- ’быть впяте­
ром’), и k'uk‘in*t4l69, 5) ’она не пришла’ (-k‘i- ’сюда’). Сложные
имена типа бахуврихи в яна являются в действительности просто
субстантивированными производными от глаголов бахуврихи, а не
комбинациями глагольной и именной основ. Например, dja'dumäl'gu
’висящие-уши, собака’ (d ja‘- ’висеть’, -du- ’вниз’, mäl*gu ’ухо’) яв­
ляется производным от глагола dja'dumläl'guisi ’его уши висят’, так
же как, собственно, p ’ubilla ’плавающая туда-сюда, утка’ (р ‘и- ’пла­
вать’, —bil—’туда и сюда’; -1а — форма именного окончания -па с
ассимиляцией) — от p ’ubiisi ’он плавает вокруг’.
Инкорпорированное имя в яна имеет те же морфологические осо­
бенности, что и многочисленные деривационные глагольные суффик­
сы. Это доказывается, помимо всего прочего, тем, что оно может
быть, образно говоря, ■«погружено» в них, причем некоторые пре­
фиксы могут предшествовать, другие -- следовать за инкорпориро­
ванным именем. Таким образом, инкорпорированное имя по отноше­
нию к глагольной основе имеет значение наречия, при условии, что
деривационный суффикс рассматривается как адвербиалиэующий, а
374

не как вторая глагольная основа30. Морфологический параллелизм
таких глаголов, как к!и(хашпс^а ’я хочу воды* и к^завШ ф а ’я хочу
уйти* (-¡а- ’прочь’), очевиден. В юто-ацтекских языках, где незави­
симые глагольные основы свободно соединяются в сложные глаголы,
можно было бы рассматривать инкорпорацию имени как разновид­
ность словосложения; однако в яна, где за глаголом регулярно сле­
дуют элементы, которые, при всей конкретности их семантики, ни­
когда не употребляются независимо, представляется более обоснован­
ным рассматривать именную инкорпорацию как разновидность дери­
вации или, в лучшем случае, как нечто среднее между словосложе­
нием и деривацией.
Синтаксически более важной, но морфологически менее явно вы­
раженной, чем в яна, является именная инкорпорация в языке та-
келма. Так как автор уже достаточно подробно описал это явление
в готовящейся к печати работе «Язык такелма в юго-западном Оре­
гоне» 31 нет надобности останавливаться на нем подробно. Все инкор­
порированные имена в такелма префигируются к глагольной основе,
в отличие от элементов местоименной природы, которые неизменно
суффигируются, независимо от того, относятся они к субъекту или
объекту. Таким образом, здесь мы также видим, что как морфоло­
гические процессы именная и местоименная инкорпорация не зависят
друг от друга. Существует еще одно различие между этими двумя
классами элементов. Местоименные суффиксы так тесно спаяны с
глагольной основой (или глагольной основой плюс деривационные
суффиксы), как только можно себе представить, — так же, как,
например, в индоевропейских языках; с другой стороны, инкорпори­
рованные имена, и префиксальные элементы в целом, присоединя­
ются к глагольной основе весьма свободно. Инкорпорация имен в
такелма — нечто большее, чем простое соположение, но меньшее,
чем словосложение или деривация; лучше всего она может быть обоз­
начена как проклисис основ, причем основа часто совпадает с абсо­
лютной формой имени.
Основы, обозначающие части тела, занимают некоторое особое ме­
сто в такелма. Поскольку они практически не употребляются само­
стоятельно, без посессивных суффиксов, которым, как правило, пред­
шествуют один или более формальных суффиксов, соединяющих их
с основой, префиксация чистых основ имен частей тела к глагольной
основе более очевидным образом придает таким именным основам
вид инкорпорированных имен, чем прочим именам.
30 См. описание фрагмента языка яна в журнале «American Anthropologist»,
ал., 1909, V. XI, р. 110.
31 Готовится к печати как часть издания: «Bureau of American Ethnology,
Bulletin 40», pt. 2 (В о a s Fr., ed. «Handbook of American Indian Languages»,
pt.2). Cm. § 34 —36 очерка о языке такелма. (Иэдаио в Вашингтоне в 1922 г.
— Прим, перев.)
375

Например, инкорпорированной формой имени sal-x-dek*32 ’моя нога’
(-¿¿к* ’моя’) является sai-, имени dan-a-t‘k ‘ ’моя скала’ (-t‘k‘ ’моя’) —
dan*, совпадающая с абсолютной формой dan. Кроме того, ряд основ,
обозначающих части тела, развили общелокативное значение, в котором
все следы исходного конкретного значения утрачены. Например, dak-
(ср. dig-ax-dek' ’моя голова’) означает не только ’голова (объект), голо­
вой, в голове’, но также ’над, сверху’. Тем не менее, существуют некото­
рые широкоупотребительные префиксы со значением частей тела, такие,
как I- ’рука’, которые не имеют вторичного локативного значения. Сле­
дует избегать преувеличения различий между основами, обозначающими
части тела, и другими именными основами. Некоторые основы, обозна­
чающие части тела, действительно, инкорпорируются чаще и употребля­
ются более широко, чем прочие основы, но то, что отношение чистой
основы к абсолютной форме с посессивным суффиксом тождественно для
обоих классов имен и что, кроме того, именные основы, не обозначающие
части тела, с такой же очевидностью инкорпорируются в инструменталь­
ном значении, показывает, что инкорпорирование основ, обозначающих
части тела, более основательно влияет на их форму, чем тот же процесс
по отношению к другим именам, но существенно они не различаются.
Именные основы с инструментальным значением обязательно следуют за
локативным префиксом (в функции которого не обязательно выступает
именная основа), а именные основы, обозначающие прямой объект, пред­
шествуют локативному префиксу. Таким образом, очевидно, что инкор­
порация любой именной основы, если та употребляется в инструменталь­
ном значении и следует после зависимого элемента, легко доказуема. Ес­
ли же имя употребляется в объектной функции, то, как правило, наличие
инкорпорации может быть убедительно доказано только для основ, обоз­
начающих части тела. Другие именные основы в такой позиции могут
рассматриваться как не зависящие от глагола. Однако важно заметить,
что именная основа в объектной функции, как правило, предшествует
глаголу и что отсутствует местоименный суффикс для обозначения объ­
екта в третьем лице33. Эти два соображения, вкупе с общей аналогией
именам частей тела, можно считать доводами в пользу существования
нежесткой инкорпорации именных основ, не обозначающих части тела.
Можно привести следующие примеры инкорпорированных имен в
инструментальной и объектной функциях, как со значением частей
тела, так и в других значениях:
wa(it!ox6 xi (114, 4 ) 34 ’он собрал их вместе’ (wa- — локативный
префикс ’вместе’;-*Т- ’рука’, инкорпорированная форма с инструмен­
32 О фонетике языка такелма см.: S а р i г Е. Takelraa Texts. —
«Anthropological Publications. University of Pennsylvania Museum». 1909, v. II,
pn. 8-It.
33 За исключением, может быть, случаев, когда объект — лицо, и тогда может
употребляться суффикс -k’wa. Существенно, что этот суффикс не допускает пред­
шествования глаголу какого-либо имени объекта.
34 Отсылки к странице и строке «Takelma Texts».
376

тальным значением, ср. î-üx-dèk* ’моя рука’; -tloxox- — основа аори­
ста от глагола 'собирать'; -i — инструментальный суффикс).
da*sgeklélha ( 1 0 2 , 3) ’он продолжал слушать’ (da*- ’ухо’, инкор­
порированная форма с инструментальным значением, ср. da*-nx-dèk‘
’мое ухо’; -sgekleTha, форма континуативного способа действия от
основы аориста -sgekli1 ’слушать’).
xSpli‘nôuk ,wa (188, 20) ’он грел свою спину’ (ха- ’спина’, инкор­
порированная форма с объектным значением, ср. xâ-hàm-t‘k‘ ’моя
спина’; pli1 ’огонь’, инкорпорированная форма с инструментальным
значением, ср. pliy-à-t‘k' ’мой огонь'; -n6 ttg- — основа аориста от
глагола ’греть’; -k’wa ’свой’).
gwenwayasgutlùsgathi (144, 3) ’(своим) ножом он перерезал им
шеи’ (gwen- ’шея’, инкорпорированная форма с объектным значе­
нием, ср. gwen-hau-x-dèk1 ’моя шея’; waya ’нож’, инкорпорированная
форма с инструментальным значением, ср. wayà-t’k ’ ’мой нож’;
sgutlusgat- — дистрибутивный способ действия от основы аориста
sg6 ud- ’резать’; -hi — инструментальный суффикс).
wili-wa*it!ânida (28, 13) ’ты будешь вести дом’ (wili ’дом’, нежестко
инкорпорированная форма в значении объекта; wa- ’вместе’; -*i- ’рукой’;
-tlan- — глагольная основа ’держать’; -i— инструментальный суффикс;
-da* — показатель субъекта 2 л. ед. ч. будущего времени).
wai-s'ügüs'axgwa(n ’мне хочется спать’ (wai- ’сон, сонливость’, ин­
корпорированное имя, отдельно не встречается, в функции объекта,
ср. глагольную основу wai- ’спать’; s-Ogüsax- — редуплицированная
основа аориста от глагола ’смущаться ( ? )’; -gwa- — комитативный
суффикс со значением обладания; -'п — субъектный показатель 1 л .ед.
ч. аориста переходного глагола).
Инкорпорированное имя, хотя и редко, встречается также в субъ­
ектном или предикатно-субъектном значении в непереходных глаго­
лах. Ниже приводятся примеры каждого из этих употреблений;
ЬааЬеек!иуН>к‘с1ае ’утро, предполуденное время’ (Ьа*- — локатив­
ный префикс со значением ’вверху’; Ьее ’солнце’, инкорпорировано
как субъект; kliy‘k ‘ — основа аориста от глагола ’идти’; -da* —
подчинительный суффикс аориста).
mot’wok’ (17, 13) ’он навестил родителей своей жены, букв. ’он-
эяте-прибыл’ (mot*- ’зять’, обычно в абсолютной форме не употреб­
ляется; wèk‘ — форма аориста со значением ’он прибыл’).
Прежде чем мы расстанемся с примерами из языка такелма, сле­
дует отметить, что все приведенные глагольные формы отличаются
особенностями в употреблении. В целом представляется, что этому
языку свойственна явная тенденция к именной инкорпорации, но про­
цесс слияния не зашел в нем настолько далеко, чтобы придать ин­
корпорированному имени, если только оно не обозначает часть тела,
характерный облик инкорпорированной основы. Иначе говоря, такел­
ма находится посередине между такими типичными крайностями в
отношении инкорпорации, как атабаскские и ирокезские языки.
377

Нельзя представить себе более яркого примера инкорпорирующих
языков, чем ирокезские языки. Частота, с которой именная инкор­
порация встречается в ирокезских языках, такова, что всего в двад­
цати строках текста на языке онейда, помещенного д-ром Боасом в
конце его недавней работы по ирокезским языкам35, обнаружено не
менее девятнадцати случаев этого явления, в число которых входят
пять пассивных и возвратных глаголов36. Поскольку в этой работе
д-р Боас описал и проиллюстрировал основные факты ирокезской
именной инкорпорации, мы можем ограничиться обзором некоторых
из этих фактов и отдельными примерами.
Неодушевленные имена регулярно инкорпорируются в глагольный
комплекс, когда употребляются в качестве субъекта или объекта, а также,
очевидно, в предикатно-субъектной (или объектной) функции. Одушев­
ленное имя, видимо, не столь часто инкорпорируется, как неодушевлен­
ное; одушевленный субъект, по данным Боаса, на самом деле никогда не
инкорпорируется37*. Имеют значение три обстоятельства, указывающие,
насколько прочный комплекс образует инкорпорированное имя с глаголь­
ной основой. Во-первых, инкорпорированная именная основа, в случае,
если в абсолютной форме она оформлена одним из имяобразующих пре­
фиксов да- или о-, теряет этот префикс; во-вторых, она всегда помеща­
ется между предшествующим субъектным или объектным местоименным
элементом и глагольной основой, которой, однако, непосредственно пред­
шествует один из пяти гласных а, е>t, £, о, в зависимости от формального
класса глагола; в-третьих, многие инкорпорированные имена принимают
суффикс (обычно -sla- или -zla- 36 -gwa- или вставное ‘), исходно, види­
мо, абстрактного глагольного значения, перед характерным гласным гла­
гольной основы. Форма местоименного элемента, предшествующего ин­
корпорированному имени, зависит от вокалического класса, к которому
относится имя (имеется пять парадигм местоименных префиксов, соот­
ветствующих пяти названным гласным39). Этот вокалический класс ин­
корпорированного имени ни в коей мере не связан с классом последую­
щей глагольной основы или с префиксом имени в абсолютной форме.
35 Boas Fr. Notes on the Iroquois Language. — In: «Putnam Anniversary
Volume», N.Y., 1909, pp. 427-460.
36 Пассивные и возвратные формы образуются в ирокезских языках путем
инкорпорации так называемых «пустых» имен, если использовать удобный ки­
тайский термин. Это основы -d- и -dad- (обе — д-класса). См. Boas Fr.
Loc. cit., p. 457, сноски 6, 11.
37 Функция инкорпорированного имени -dAnlô 'друг' (Boas Fr. Loc. cit.,
p.458, сноска 46) является, скорее, предикатно-субъектной, чем собственно субъ­
ектной: 'они не были хорошими друзьями, т.е. не были в дружеских отношениях',
а не 'друзья были плохими'.
36 В языке онейда. Соответствует -sera- в языке мохаук.
39 См. соответствующие парадигмы в: В о a s Fr. Loc. cit., pp. 442, 443. Cp.
С u о q J.A. Études philologiques sur quelques langues sauvages de l'Amérique.
S.I., 1866, p. 99.
378

Некоторые избранные примеры именной инкорпорации в онейда
заимствованы из текста д-ра Боаса; анализ форм взят преимущест­
венно из примечаний к тексту.
yot‘a‘ízum (455, 4) 40 ’тропа кончилась’ (уо- — объектная форма4'
3 л. ед. ч. не-мужского рода класса a-; -t‘a‘- = -d- + ‘a’-; -d- —
пассивный показатель глаголов a-класса; -V - — инкорпорированная
форма, без суффикса, абсолютной формы о-‘а‘а ’тропа’, объекта гла­
гольной основы; -izum состоит из префикса -i- неопределенной семан­
тики и перфектной глагольной основы -zum 'кончать' e-класса, но -е-
утрачен; Boas Fr. Loe. cit., p. 452).
yelA“nodádi (455, 6 ) ’кто-то шел с песней, пел по дороге’ (уе- —
неопределенный субъект 3 л. ед. ч. e-класса; -1А“п— инкорпорированная
форма, без суффикса, абсолютной формы ga-lA“ná ’песня’, e-класса; -о-
dadi состоит из показателя класса гласного -о- и основы настоящего вре­
мени -dadi ’нести’, регулярно употребляющейся с инкорпорированным
объектом).
lundnagla'slezáksgwe* (455, 5) ’они искали селения' (lun- « lum —
субъектная форма а-класса 3 л. мн. ч. м. р.; -d— показатель пассива42
nagla’sl— инкорпорированная форма, от абсолютной формы -naglá’sla
’селение’, где -sla — деривационный показатель, присоединенный к ос­
нове аориста naglat- ’жить’; -e-zaks состоит из показателя класса -е- и
основы настоящего времени -zaks ’искать’; -gwe*— показатель имперфек­
та).
dumwadesAnnáwi* (456, 9) ’там им дали имя’ (dum- — видимо, явля­
ется сочетанием трех различных префиксов; de- — дуальный префикс,
выражающий отношение имени к его носителю, практически эквивалентен
обозначению косвенного объекта, -d— префикс с демонстративным зна­
чением ’там’ и wa- — префикс аориста43; -wa- — 3 л. ед. ч. не-мужского
рода а-класса; -d- — показатель пассива; -e-sA“n-состоит из показателя
класса -е- и инкорпорированной формы от абсолютной формы o-’sA“ná
’имя’; -á-wi* состоит из показателя класса -а- и основы аориста -wi* ’да­
вать’).
sasagoyadagQ ne yekzá* (456, 1) ’он опять спас ребенка’, букв, ’тело-
взял ребенка’ (sa-, za- — стяженная форма от z- ’опять’ и wa- — аориста ого
префикса; sago- ’он ... кого-то’ — сочетание показателей субъекта 3 л. ед.
ч. м. р. и неопределенного объекта 3 л.; -ySda — инкорпорированная
форма, от абсолютной формы o-yada ’тело’; -go, -‘go — основа аориста
’собирать’ e-класса, с утраченным -е-; пе — артикль; yekza' ’ребенок’).
40 Отсылки даются к странице и строке; Boas Fr. Loe. cit. Описание фо­
нетики см. в: В о a s Fr. Loe. cit., pp. 427 —430.
44 Субъекты перфектных глаголов имеют объектное оформление. См.: Boas
Fr Loe. cit., p. 438.
42 Трудно понять, с какой целью здесь употреблена эта пассивная форма. Сле­
дует ли ее понимать как содержащую основу nagla’- 'жить', так что -d-nagla'sKa)-
оэдачает 'в которой живут’?
43 См. Boas Fr. Loe. cit., p. 451, сноска 6, второй абзац.
379

yonA“yéde (456, 6 ) ’камень стоял’ (yo- — объектный показатель44
3 л. ед. ч. не-мужского рода e-класса; -пА“у- — инкорпорированная
форма, при абсолютной форме o-nA“yáe ’камень’, е-класса; -б-de со­
стоит из^показателя класса -о- и глагольной основы -de ’стоять’).
JeyadÓdA“ (45, 8 ) ’снова было ее тело, опять она показалась’ (Je-
* z-ye-; z- ’опять’; -ye- — субъектный показатель45 неопределенного
3 л. e-класса; -yad- — инкорпорированная форма, при абсолютной
форме o-yáda ’тело’; -o-dAn состоит из показателя класса -о- и основы
настоящего времени -dAn ’быть таким’).
ni'onadlasodA“ (456, 7) ’их участь была бы такой’ (ni— адвербиаль­
ный префикс 'так, таким образом’; -‘.опа- — объектный показатель 3 л.
мн. ч. м. р. а-класса, из-за предшествующего префикса заменяет форму
-lona-; -días- = dlasw- перед последующим о- — инкорпорированная фор­
ма, при абсолютной форме a-dláswa ’судьба, участь’ e-класса; -o-dA" —
как глагольная форма в предыдущем примере).
Первые пять из этих форм иллюстрируют именную инкорпорацию
объекта, последние три — инкорпорацию субъекта. Два примера из
первой группы представлены пассивными формами, но не вызывает
сомнения, что инкорпорированное имя следует рассматривать как объ­
ект основы переходного глагола, а не как субъект вторичной пассив­
ной формы глагола; в подобных случаях местоименный субъект не­
мужского рода соотносится не с именным субъектом, что было бы
естественно с точки зрения английского языка, а с заменяющей ло­
гический субъект глагольной основой с показателем пассива -d- и с
инкорпорированной формой имени. Подобная морфологическая связь
форм пассива с переходными глаголами, а не с непереходными ха­
рактерна для целого ряда языковых семей Америки. В ирокезских
языках выражение 'тропа кончилась’ следует анализировать не как
'тропа есть-окончена’, а как ’(это есть) тропо-окончено’.
На первый взгляд представляется, что форма, подобная
yelA“nodádi, с ее местоименным субъектом (уе-) и именным объектом
(-1А"п), указывает, что инкорпорированный именной объект эквива­
лентен местоименному объектному префиксу, или, скорее, что соче­
тание местоименного субъектного (или объектного) префикса и ин­
корпорированного имени в функции объекта образует морфологиче­
ский, а также синтаксический эквивалент сложному субъектно-объ­
ектному местоименному префиксу; так, форма уе-1А“п ’кто-то-песню'
может быть напрямую сопоставлена с gumye- ’кто-то... это (ед. ч.
не-мужского рода)’. Здесь мы, наконец, как бы имеем пример соот­
ветствия, как по духу, так и по форме, между именной и местоимен­
ной инкорпорацией, и эту точку зрения можно было бы подкрепить
тем фактом, что как местоименные элементы, так и инкорпорирован­
ные имена префигируются к глагольной основе и следуют за неко­
44 Глаголы, обозначающие состояние, имеют в качестве местоименных логиче­
ских субъектов объектные формы. См.: Boas Fr. Loe. d t., p. 438.
45 Почему субъектный? Cp. предыдущую и последующую глагольную формы.
380

торыми адвербиальными префиксами (такими, как z- ’опять’, пре­
фиксом с демонстративным значением d-, показателем будущего вре­
мени А“-). Однако сравнение с другими глагольными основами по­
казывает несостоятельность этого мнения. Если бы оно было верным,
нам следовало бы ожидать, что непереходные глаголы с инкорпори­
рованным именем-субъектом обходились бы без местоименного субъ­
ектного (или объектного) префикса как избыточного, однако обра­
щение к таким формам, как yonA“y6 de ’он камне-стоял’ показывает,
что подобные финитные глагольные формы невозможны. Более того,
в таких формах, как sasagoyldagS ’он опять кого-то тело-собрал’, мы
в и д и м , что инкорпорация имени объекта (напр., -yada- ’тело’) не
исключает возможности наличия местоименного субъектно-объектного
префикса (напр., -sago- 'он... кого-то’). Очевидно, что инкорпориро­
ванное имя ни в коем случае не эквивалентно местоименному пре­
фиксу. Другими словами, именная инкорпорация в ирокезских язы­
ках, как и повсюду в Америке, не должна приравниваться к место­
именной замене, которую можно рассматривать как синтаксическое
явление, а является разновидностью деривации или словосложения46,
по крайней мере явно не синтаксическим или этимологическим про­
цессом, а морфологическим эквивалентом синтаксического, в логиче­
ском смысле, процесса.
Различие между субъектной и объектной именной инкорпора­
цией47, таким образом, имеет чисто логический или синтаксический
характер; морфологического смысла оно не имеет. Более важное раз­
личие показано приведенными выше примерами. В первых четырех
и в шестом примере инкорпорированный объект или субъект логи­
чески не определены посессивным местоимением или генитивной фор­
мой имени; инкорпорируется неопределенное имя. В пятом и в по­
следнем примерах, однако, инкорпорированный объект или субъект
логически определены посессивным местоимением или генитивной
формой либо, выражаясь более корректно, при переводе на индоев­
46 Тот факт, что в ирокезских языках две именные основы никогда не соеди­
няются в сложное слово и что все кажущиеся сложные имена, состоящие из
именной и глагольной (или адъективной) основы, в действительности являются
производными от глаголов с инкорпорированными именами, делает этот тип «сло­
восложения» чрезвычайно специфическим. Если бы, как в яна, инкорпорирован­
ные имена могли быть по морфологическим признакам объединены с адверби­
альными аффиксами, можно было бы не сомневаясь назвать образование таких
форм «деривацией». На самом же деле, именная инкорпорация в ирокезских
языках является более или менее sui generis (своеобразной. — Прим, перее.),
ее трудно отнести к какой-либо из известных морфологических категорий.
47 Различие между активными и стативкыми глаголами проводится в ирокез­
ских языках для всех глаголов независимо от того, имеют ли они инкорпориро­
ванное имя или нет. Термины «переходный» и «непереходный» в ирокезских
языках имеют мало смысла, если только мы не условимся называть «переход­
ными» такие глаголы, в которых есть субъектные и объектные местоименные
префиксы; все другие глагольные формы, даже имеющие инкорпорированные
именные объекты, следует тогда считать «непереходными».
381

ропейский язык именной объект или субъект, уже освобожденный от
глагола, был бы определен таким образом. Упомянутые три предло­
жения ( ’он опять взял тело ребенка', 'снова ее тело было’, 'их участь
была бы такой’) показывают то, что можно было бы назвать ’посес­
сивной’ именной инкорпорацией. Правило относительно таких случа­
ев в ирокезских языках может быть сформулировано следующим об­
разом: если имя, способное инкорпорироваться, выступает с опреде­
лением — посессивным местоимением или генитивной формой дру­
гого имени, именная основа инкорпорируется в глагол (образует с
глаголом квазисложное слово), в то время как его определение вы­
ступает как местоименный субъект48 или объект глагола, в зависи­
мости от того, является ли инкорпорированное имя синтаксическим
эквивалентом субъекта или объекта; если определением является фор­
ма генитива, она следует за глаголом как приложение к ее место­
именному представителю в глагольной словоформе. Таким образом,
приведенные выше три предложения имели бы в ирокезских языках
следующий вид: 'опять он-кто-то-забрал ребенка’, ’снова она-тело-бы-
л а \ ’такова они-участь-есть’. Эта конструкция чрезвычайно напоми­
нает глаголы типа бахуврихи (she was again so-bodied ’она опять
была тако-телая, с таким телом’, thus they are so-fated ’так они есть
тако-судьбые’, waga-dlasw-fyo I fate-good am, I am good-fated ’у меня
хорошая судьба’)49, отличаясь от них тем, что не ограничена нейт­
ральными глаголами и не обязательно подразумевает обычное или
постоянное действие. В нейтральном глаголе с непосессивным инкор­
порированным именем, вроде yonA“y6 de ’камень стоял’ обозначается
только один объект (или лицо) — ’камень’; в нейтральном глаголе
с посессивным инкорпорированным именем, вроде ni’onadls6 dAn ’та­
кова их участь’, обозначаются два объекта (или лица) — ’они’ и
’судьба’30, в то время как в активном глаголе с непосессивным или
посессивным инкорпорированным именем (в функции объекта) обоз­
начаются соответственно два и три объекта (или лица).
48 Объектный по форме, если глагол стативный.
49 То есть, ’мне везет, мне сопутствует удача’. См.: Boas Fr. Loe. cit., p.
459, сноска 52.
30 Это означает, что yo- ’это, оно’ в слове yonAny6/ de относится к -пА°у-
’камень’. Весьма возможно, однако, что местоименный объектный префикс 3 л.
не-мужского рода нейтральных и пассивных глаголов (уо- в первом и шестом
примерах, wa- в четвертом примере) относится не к инкорпорированному имен­
ному «субъекту» или показателю пассива -d-, а является по сути безличным, как
английское it в выражении it rains ’идет дождь’, так что даже такие глаголы
обозначают два различных «объекта». Если подобная трактовка префикса ед.ч.
не-мужского рода нейтральных глаголов верна, то проведенное выше различие
между непосессивной н посессивной именной инкорпорацией превращается в раз­
личие между безличной и личной инкорпорацией для нейтральных глаголов, и
непереходной и переходной (в определенном выше, особом для ирокезских язы­
ков, значении терминов «непереходный» и «переходный»), инкорпорацией — для
активных глаголов.
382

Типично инкорпорирующим языком является язык пауни. Следу*
ющими примерами мы обязаны любезности д-ра Боаса:
tati'tkahw Tt51 ’я рою землю’ (ta- — префикс индикатива; -t- ’я ’;
-itkähwTt = -itkär-pTt; -itkär- — инкорпорированная форма имени,
при абсолютной форме itkär" 'грязь’; -pit — основа глагола ’копать,
рыть’).
tlhlkstuen ’я делаю стрелу’ (tah = tatr-; tat- — как в преды­
дущем примере; -rtks — инкорпорированная форма от llks ’стре­
ла’; -st- = -sr-; -ru — основа глагола ’делать’; -“ — временной
суффикс).
tatkituh“ ’я делаю ступку’ (tat- — как в предыдущем примере;
-kituh- = -kitutr; kitut ’ступка’; -ru и — как в предыдущем при­
мере).
tikarihihu* ’камень большой’ (ti- — показатель 3 л. индикатива;
-karih- ** -karitr-; karit ’камень’; -rihu — основа глагола ’быть боль­
шим’).
tirahurarihu* ’олень большой’ (ti- как в предыдущем примере;
-rahurä- — инкорпорированная форма абсолютного имени nahuräk
’олень’, при -i+n-, образующих -ir-; -rihu* — как в предыдущем
примере).
Первые три примера демонстрируют инкорпорацию объекта, по­
следние два — субъекта. С первого взгляда очевидно, что инкорпо­
рация имени в пауни весьма сходна с аналогичным явлением в иро­
кезских языках. В обоих языковых семьях инкорпорированная имен­
ная основа помещается между предшествующим ей местоименным эле­
ментом и последующей глагольной основой, а местоименному пре­
фиксу, при необходимости, предшествует модально-временной пока­
затель (ср. ирокезский показатель аориста wa- и показатель будущего
времени А“- с ta- в пауни). Под действием специфических фонетических
законов сращение инкорпорированного имени с местоимением и гла­
гольной основой в единую словоформу заходит в пауни даже дальше,
чем в ирокезских языках. Следует отметить, что как в пауни, так и в
ирокезских языках, глаголы с инкорпорированными именами свободно
применяются для обозначения конкретных действий.
В дальнейшем, возможно, обнаружится, что значительное чис­
ло индейских языков других семей, в которых обычно не при­
меняется инкорпорация при обозначении конкретных действий,
тем не менее используют этот прием в глаголах общей семанти­
ки, включая глаголы типа бахуврихи. Таковы, видимо, алгон­
кинские языки:
** - обозначает долгий гласный с повышающейся интонацией, как в языке
такелма; 1 — 1, как в англ. К; * — произносимый шепотом и; к* — палатальный
к; “ — «назальный выдох с энергичным закрытием носовых ходов и положением
языка, приспособленным, очевидно, для артикуляции звука t (или, возможно,
к)» (письмо от д-ра Боаса); * — гортанная смычка.
383

кри: nandawawamiskwew ’он охотится за бобрами, он бобро-охот-
ник’ (amisk ’бобр’; nandonawew ’он ищет его’).
оджибва: páginindii 'у него распухшая рука’ (o-nindí 'его рука’;
págisi ’(это есть) распухшее’)52.
Другим языком, который подобным образом ограниченно
применяет инкорпорацию, является язык цимшиан. Примеры
таковы53:
g é í’Érla ’быть гарпунером тюленей’ (géi-g- ’загарпунить’; Érla
’тюлень’).
sEyéíwáyínu ’я полировщик весел’ (sE* каузативный префикс
со значением ’делать’; yet-g- ’гладкий’; wái ’весло’; -пи ’я ’, ин­
дикатив).
Мы представили достаточно доказательств тому, что инкорпорация
имени, даже если применение этого термина ограничить инкорпора­
цией субъекта или объекта, не редкость в языках американских ин­
дейцев. Чтобы не сложилось мнение, что именная инкорпорация ха­
рактерна для индейских языков Америки в целом, следует, однако,
указать, что она совершенно отсутствует в значительном числе, воз­
можно, в подавляющем большинстве, языков. Таковы атабаскские,
салишские54, чинукские, йокуц, сиу и эскимосские языки; тем не
менее атабаскские и эскимосские языки могут рассматриваться как
’полисинтетические’.
Мы убедились, что именная инкорпорация в обычном пони­
мании термина, т.е. объектная инкорпорация, не может быть
правильно описана без обращения к другим синтаксическим
употреблениям инкорпорированного имени. Объектная инкорпора­
ция достойна рассмотрения сама по себе с логической или пси­
хологической точек зрения, но что касается морфологии, то у
нас есть все основания рассматривать этот конкретный процесс
как особый случай (выражаясь синтаксическими терминами) бо­
лее общего процесса объединения именной и глагольной основы
в единую глагольную словоформу. Помимо объектной и субъект­
52 Эти примеры заимствованы из работы: Uhlenbeck С.С. Ontwerp
van eene vergelijkende Vormleer van eene vergelljkende Vormleer van eenige
Algonkintalen. — «Verhandelingen der kontinklljke Akademie van Wetenschapen te
Amsterdam, Afdeeling Letter-kunde», N.R., v. XI, N* 3, p. 65. В своей грамматике
языка фокс д-р Джоунз не относит инкорпорацию к числу продуктивных приемов
О о n е s W. Algonquian. — В кн.: «Handbook of American Indian Languages».
Washington, 1911, pt.I, pp. 735—873). Возможно, в алгонкинских языках имена
с инкорпорацией следует рассматривать как производные основы с субстантивным
значением, ср. фокс -winä- ‘рог’ и -‘kwä- ‘женщина’ (р. 796, 797).
53 Любезно предоставлены д-ром Боасом, ё — как е в англ, met; Е — гласный
неопределенного качества; д — палатальный д\ i — глухой палатальный /; г —
увулярный; ’ обозначает слабый гортанный смычный. Диалект собственно цим­
шиан. См. также: Boas Fr. Tsimshian. — In: «Handbook of American Indian
Languages», pt. I, p. 365, § 34.
54 «Субстантивные формы» в салншских языках и в языке квакиутль, как уже
указывалось, не являются случаями настоящей именной инкорпорации.
384

ной инкорпорации именных основ, были приведены примеры их
употребления в предикатно-объектной и предикатно-субъектной,
инструментальной, локативной функциях, и в том, что мы на­
звали формами бахуврихи. Было показано, что способ инкорпо­
рирования существенно различается в разных языковых семьях;
это относится к месту расположения, степени связи с глагольной
основой и морфологическому оформлению инкорпорированного
имени« Несмотря на все различия в деталях, есть одно сущест­
венное общее свойство. Нигде, даже в ирокезских языках, в
которых данный процесс, по-видимому, в наибольшей степени
носит синтаксический характер, инкорпорированное имя не мо­
жет рассматриваться как морфологический эквивалент местоимен­
ного аффикса. Это не значит, что именная инкорпорация не
имеет синтаксической значимости. Для данного процесса харак­
терно, что некоторые синтаксические отношения выражаются
тем, что может быть в разной степени названо словосложением
или деривацией (словообразованием)55.
55 После завершения настоящей статьи (июнь 1910 г.) Дж.П. Харрингтон опуб­
ликовал очерки двух диалектов таноанской семьи — тнва и тева. В тива в
глагольный комплекс могут инкорпорироваться как прямой, так и косвенный
объекты, располагаясь между местоименным префиксом и глагольной основой.
Такая инкорпорация обязательна для прямых объектов в единственном числе
(«American Anthropologist*, n.s., 1910, v. 12, p. 28). В тева прямой объект в
единственном числе может либо инкорпорироваться, либо не инкорпорироваться
(там же, р. 501). Глаголы с инкорпорированным именным объектом в языках
таяо являются, как и в науатль н шошонских языках, сложными словами с
именным и глагольным компонентами.

Целостность
Глоссарий терминов
1. Квантифицируемое (quantifiable): все то, что может быть оха­
рактеризовано количественно. Это понятие отвечает на вопрос «Что
имеется в таком-то количестве?» или «Что (какое количество) ха­
рактеризуется такой-то степенью?» («So and so much (many) what?»
or «To such and such a degree what?»).
2. Квантификатор (quantifier): выражение, представляющее собой
указание некоторого количества. Квантификатор измеряет или оценивает
степень (качества) квантифицируемого. Он отвечает на вопрос «Того-то
и того-то сколько или то-то и то-то в какой степени?» («How much or
How many or To what degree so and so?»). Выражение, не способное
ответить ни на один из этих вопросов, не есть квантификатор.
3. Квантификат (quantificate): такое квантифицируемое, которое
квантифицировано; языковое выражение, которое указывает, что про­
изведена квантификация квантифицируемого. Отвечает на вопрос
«Какое количество чего?» или «Какое количество в какой степени?»
(«How much (many) of what?» or «To what degree what?»). Кван­
тификат в свою очередь может быть использован для квантификации
другого объекта и сам тогда становится квантификатором, который
в этом случае именуется «квантификат-квантификатор» (специализи­
рованный квантификатор).
Замечание: Возьмем предложение Four men are coming
’Идут четверо мужчин’. В качестве ответа на вопрос Four what?
’Кого имеется четверо?’ выступает квантифицируемое men ’мужчин’.
В качестве ответа на вопрос How many men? ’Сколько мужчин?’
выступает квантификатор Four ’Четыре, четверо’. В качестве ответа
на вопрос How many of what? ’Какое количество чего?’ выступает
квантификат Four men ’Четверо мужчин’.
В предложении That rose is very red ’Эта роза очень красная’
вопрос very what? ’Какое количество характеризуется степенью
«очень»?’ выделяет квантифицируемое red ’красная’; вопрос То what
degree what? ’В какой степени красная?’ — квантификатор very
’очень’, а вопрос То what degree what? 'В какой степени какое ка­
чество?’ — квантификат very red ’очень красная’.
Totality — In: «Language monograph», 1930, М» 6, pp. 6 —28.
386

A cupful ’полная чашка’ как таковая является квантификатом,
означающим what is contained by a full cup ’то, что вмещается в
полную чашку', A cupful of tea ’чашка чаю’ — это квантификат
более высокого порядка, в котором tea ’чай’ — квантифицируемое,
a a cupful of — квантификатор (квантификат-квантификатор, специ­
ализированный квантификатор).
4. Прямой квантификатор: квантификатор, понимаемый непос­
редственно и не требующий для установления обозначаемого количе­
ства выполнения одной или нескольких промежуточных математиче­
ских операций, например: four ’четыре’, swarm ’рой, стая, масса’.
5. Вычисляемый квантификатор (calculated quantifier): кванти­
фикатор, понимаемый опосредованно, требующий для установления
обозначаемого количества выполнения одной или нескольких матема­
тических операций, например, the sum of 'сумма [чего-либо]', the
whole computed acreage of ’полная рассчитанная площадь земли [не­
которого участка] в акрах’.
6 . Объединитель (totalizer): квантификатор, функция которого со­
стоит в подчеркивании того факта, что в данном контексте кванти­
фицируемое не следует мыслить как способное к количественному
росту, например, all ’все’, the whole flock ’все стадо, вся стая’.
I. Отношения «целое — часть», типы объединяющих
в целое сущностей и типы целостности
Понятие «totality» ( ’целостность, объединенность в целое’) может
рассматриваться как некое первичное подсознательное понятие: оно
столь естественно и неизбежно формируется из эмпирической реаль­
ности, что сведение его к более простым понятиям весьма затрудни­
тельно, а для большинства людей, по-видимому, вообще невозможно.
Впрочем, представляется допустимым выводить это понятие из двух
видов психологического опыта человека: ( 1) ощущения выполненного
дела или невозможности его возобновления после того, как произве­
ден подсчет, формальный или неформальный, внутри некоторой груп­
пы, последовательности или произвольной совокупности объектов; ( 2)
ощущения невозможности или нежелания расчленять некоторый объ­
ект на более мелкие объекты. Эти ощущения, которые могут быть
схематично обозначены соответственно как ощущение «все» (all) и
ощущение «целое» (whole), особым образом взаимосвязаны друг с
другом. Они естественно возникают на основе нашего эмпирического
знакомства с объектами.
Объекты предстают нашему внутреннему миру так, как если бы они
функционировали двумя способами — с одной стороны, сохраняя свою
отдельность и особость, например, стол в противопоставлении к стулу, а,
с другой стороны, объединяясь в функциональные единства, например,
стол и стул — как необходимые части мебельного гарнитура, исключаю­
щие из такого их объединения некоторые другие объекты, скажем, людей.
387

Далее, такие объекты, как столы и стулья, могут быть рассмотрены как
объединения отдельных деталей, объектов вторичного или более низкого
в функциональном отношении порядка, и эти последние могут быть со­
браны — реально или в воображении — в некие «целостный» стол и
«целостный» стул. Мы можем производить учет и подсчитывать все де­
тали стола, пока мы не будем располагать «всеми» из них, необходимыми
для построения стола; равным образом мы можем производить учет и
подсчитывать отдельные предметы гарнитура, необходимые для форми­
рования «всех» его элементов.
Однако существует глубокое различие между деталью стола в от­
ношении к столу и столом в отношении к мебельному гарнитуру.
Детали обладают весьма малым содержанием или вообще не обладают
никаким содержанием. Они — всего лишь составляющие или функ­
ционально бессодержательные фрагменты некоторого объекта, кото­
рые наше сознание объединяет в единую структуру. В отличие от
них стол есть значимая сущность сам по себе и может быть соединен
со стулом лишь в ментальном мире — благодаря единому «смыслу»,
придаваемому понятию «мебельный гарнитур». Чем большее значение
мы придаем этому отвлеченному единству данного комплекта, тем
теснее становится его психологическое сходство с более непосредст­
венно данным в ощущениях единством — самим столом, и мы можем,
например, испытывать недовольство или даже раздражение по поводу
«разделенного комплекта». Чем живее в нас ощущение единства дан­
ного комплекта, тем уместнее применять к нему выражение «полный
комплект»; чем менее живо ощущение единства, тем естественнее для
нас говорить обо «всех предметах данного комплекта». Чем живее ощу­
щение единства стола, тем уместнее применять к нему такие выражения,
как «целый стол» («the whole table» or «the entire table»); чем менее
живо ощущение этого единства, тем менее неестественно становится го­
ворить о столе как о «совокупности таких деталей, которые все вместе
идут для изготовления стола» или обо «всех деталях стола».
Мы можем рассматривать эти ощущения «всего» и «целого» в
отвлечении от нашего восприятия и понимания отношения «целое —
часть» применительно к сущностям. Если мы размышляем об отно­
шении «целое — часть» так, как это надлежит делать по самой
психологической природе человека, т.е. с учетом операций по сохра­
нению, расчленению и объединению сущностей и с учетом нашего
кинестетического опыта осуществления подобных операций, то, желая
классифицировать сущности в терминах отношения «целое — часть»,
мы можем описывать их в терминах этих операций, а также подраз­
делять их в общих чертах на не объединимые в целое и объединимые
в целое (non-totalizable and totalizable). Сущность первого типа мож­
но назвать «сохраняемой сущностью», т.е. ее можно рассматривать
как объект, сохраняемый в своей целостности как таковой, мыслимый
целостно как таковой, не расчленяемый на части и не складываю­
щийся из отдельных частей. Подобная сущность не может мыслиться
как объединенная в целое, она может быть лишь индивидуализиро­
388

вана, например, «определенный стол», «определенный сыр» {the
table, the cheese). Сущность, объединимая в целое, — это такая
сущность, которая мыслится как подверженная различным операциям
складывания из отдельных частей, либо непосредственным, либо ос­
нованным на некоторых предварительных операциях расчленения.
Когда мы применяем к таким сущностям различные операции объе­
динения, мы получаем подразделение их на шесть типов.
1 . Сущность, мыслимая как делимая на части, но при этом «сопротив­
ляющаяся» такому делению. Подобная сущность задается как объедине­
ние в целое некоторой потенциальной (произвольной) совокупности объ­
ектов, например, the whole table ’весь стол’, the whole quantity of water
'все количество воды’. Этот тип можно назвать «целой сущностью».
2 . Сущность, мыслимая как совокупность частей, вычленяемых из
обычно неделимой сущности. О подобной совокупности можно сказать,
что она «стремится» к объединению в целое в форме сущности типа 1 ,
например, all the parts of the table 'все части стола’, рассматриваемые
как психологически «самонаправляемые» к объединению в «целый стол».
Выражение all of the table букв, ’все из чего состоит стол’ более или
менее адекватно отображает этот тип объединенной в целое сущности.
«All of the table» так относится к «the whole table», как дробь к 1.
Этот тип может быть назван «суммированной сущностью».
3. Данный тип — нечто среднее между типами 1 и 2 — сущность,
мыслимая как делимая на части, но при этом упорно сопротивляющаяся
деформации в суммированную сущность (тип 2), например, The whole o f
the table is of oak 'Стол целиком сделан из дуба’ The whole o f the water
is boiling ’Вода полностью кипит’. Здесь наше сознание, по-видимому,
задерживается скорее на целостности наблюдаемой сущности, нежели на
самой сущности как таковой. Этот тип может быть назван «подчеркнуто
целая сущность» (persistently whole existent) или «подтверждение целая
сущность» (reassertedly whole existent).
4. Совокупность сущностей, каждая из которых рассматривается
как обладающая независимой функциональной реальностью. Подоб­
ная совокупность не «стремится» к объединению в целое, но можно
сказать, что она как бы «движется» в этом направлении, например,
all the tables (or cheeses) 'все столы (или сыры)’, рассматриваемые
как психологически «направленные» к объединению: the whole set
of tables (or cheeses) ’полное множество столов (или сыров)’. Ком­
понент all ’все’ в такой совокупности состоит либо из ряда элементов
(скажем, из ряда случайно выбранных чисел или из случайным об­
разом выделенного числа сущностей, которые соединены вместе толь­
ко благодаря нашему мысленному отделению их от других сущностей —
например, three ’три’; five tables 'пять столов’; five cheeses 'пять
сыров’; all of the tables (or cheeses) 'все столы (или сыры)’ — в
этих случаях объединение в целое достигается лишь путем простого
перечисления); либо же из некоторого множества элементов, скажем,
a set o f tables 'множество/комплект столов’ (в данной комнате)
или a collection o f waters ’собрание [типов] вод’ (на выставке), ко­
389

торые могут мыслится как обладающие автономной функцией вне
зависимости от самого факта их соединения (целостность достигается
путем особого чисто формального их соединения вместе). Этот тип
может быть назван «совокупность» или «простая совокупность».
5. Совокупность, мыслимая как делимая на элементы или части
и «не сопротивляющаяся» такому делению. Такая общность объеди­
няется в целое на основе некоторой произвольной совокупности, на­
пример, the whole set o f tables 'полное множество столов’. Этот тип
может быть назван «полная совокупность».
6 . Этот тип — нечто среднее между типами 4 и 5 — совокупность,
воспринимаемая в аспекте угрозы ее распада и превращения в про­
стую совокупность, целостность которой принадлежит к типу all ’все',
причем угроза подобной деформации вызывает сопротивление — и
сопротивление это безуспешно, например, all o f the set o f tables 'все
из данного набора столов’ или, более кратко, all o f the tables (or
cheeses) 'все из столов (или сыров)’. Это действительно составная,
объединенная в целое сущность, в связи с которой ощущение объ­
единения в целое, строго говоря, уместное относительно суммирован­
ной сущности (тип 2 ), относится к полной совокупности (тип 5).
Мы совершенно естественно говорим all the tables ’все столы’, но
предпочитаем говорить all of the tables in this set ’все из столов в
данном наборе’. Этот тип может быть назван «восстановленный ком­
плект» или «подтвержденная совокупность».
Вероятно, из всех типов сущностей, содержащих отношение «целое —
часть», наиболее близки к интуитивному или первичному наблюдению
«неделимая», не объединенная в целое сущность, целая сущность (тип 1)
и простая совокупность (тип 4). Полная совокупность (тип 5) буквально
идет по пятам за типом 4, добавляя к нему ощущение неделимости, ха­
рактерное для типа 1; иными словами, совокупность можно рассматри­
вать в психологическом аспекте как вторичные объекты, создаваемые бла­
годаря перенесению на совокупность ощущения нераздельности. Выра­
жая ту же идею другими словами, the whole set of tables ’полное множе­
ство столов’ — это метафора, основанная на выражении the whole table
’весь стол’ и реинтерпретирующая выражение all the tables ’все столы’.
Тип 2, суммированная сущность, — возможно, наиболее сложная и изо­
щренная из всех сущностей с отношением «целое —часть»; она возникает
в результате распространения ощущения соединенности, характерной для
ощущения простой совокупности (тип 4), на целую сущность (тип 1).
Природу этого механизма переноса можно выразить, если, например,
сказать, что выражения all the parts of the table ’все части стола’ или all
of the table ’все, относящееся к столу’ представляют собой метафоры,
основанные на выражении all the tables ’все столы’ и реинтерпретирую­
щие выражение the whole table ’весь стол’. Разумеется, опыт, лежащий
в основе подобных переносов, сводится, с одной стороны, к соединению
исчисляемых единиц в тесно спаянные в функциональном отношении
множества, например, соединения множества столов, стульев и других
определенного рода объектов в хорошо обставленной комнате в опреде­
390

ленный мебельный гарнитур; а с другой стороны, к постоянному психо­
логическому расчленению объекта на исчисляемые фрагменты, причем
сам объект ретроспективно предстает как упорядоченная организованная
сумма этих полученных таким образом фрагментов.
Наметив шесть типов объединяемых в целое сущностей, мы по­
лучаем следующую схему видов объединения в целое.
Общее понятие: целостность ( объединение в целое).
1. Целостность сущности, сопротивляющейся делению, напри­
мер, The whole table is well made ’Весь стол хорошо изготовлен’,
The whole / quantity of / water is infected ’Вся вода (все ко­
личество воды) заражена’. (Целостность целой сущности.)
2. Целостность частей нормально не делимой сущности, напри­
мер, All the parts of the (or all of the) table are (or is) well made
’Все части стола (или все, относящееся к столу) хорошо изго­
товлены (хорошо изготовлено)’, A ll o f the water is infected 'Вся
вода повсюду заражена’. (Целостность суммированной сущности.)
3. Целостность сущности, упорно сопротивляющейся делению,
например, The whole o f the table is of oak ’Стол целиком сделан
из дуба’, The whole o f the water is infected ’Вода полностью
заражена’. (Целостность подчеркнуто целой сущности или под-
твержденно целой сущности.)
4. Целостность сущностей в некотором комплекте, например, АН
the tables have been brought in 'Все столы внесены’, All the kinds
o f waters are bottled ’Все воды (все виды вод) разлиты по бу­
тылкам’. (Целостность совокупности или простой совокупности.)
5. Целостность неделимого комплекта или индивидуализиро­
ванной совокупности, например, The whole set o f tables forms a
long line 'Все множество столов образует длинный ряд’. (Цело­
стность полной совокупности.)
6 . Целостность совокупности, безуспешно сопротивляющейся
угрозе разрушения, например, A ll o f the set o f tables are of oak
’Все из данного набора столов сделаны из дуба’, All o f the tables
(in this set) come from France 'Все из столов (в данном наборе)
прибыли из Франции’. (Целостность восстановленного комплекта
или подтвержденной совокупности.)
П. Сущности «индивидуализированные» и «собранные
в неопределенную массу» («неопределенно вещественные»)
До сих пор мы рассматривали сущности с отношением «целое —
часть», не ставя вопрос о том, обладают ли они какой-либо разли­
чимой структурой. Сущности могут мыслиться либо как обладающие
структурой, например, «стол», «земля, принадлежащая Х-у», «сыр,
своей массой образующий определенный объект», либо как не обла­
дающие структурой, например, «дерево» как материал, «земля, прости­
рающаяся в неопределенные дали», «сыр, мыслимый как пища, а не
391

как форма». Первый тип может быть охарактеризован как «индиви­
дуализированный», а второй — как «неопределенно вещественный».
Во многих языках эти два типа объектов имеют склонность по-раз­
ному характеризоваться с точки зрения их объединения в целое.
В английском языке целостность индивидуализированного объекта,
как правило, выражается следующим образом: the whole table ’весь
стол \ The whole land was annexed ’Вся земля была аннексирована';
целостность же неопределенно вещественного объекта проявляется в
таких выражениях, как A ll the milk has turned sour *Все молоко
скисло’, A ll the land was inundated ’Вся земля была затоплена'.
Отметим, что такие выражения, как the whole o f the land ’вся земля
целиком’ (тип 3) и all o f the land букв, ’вся площадь земли’ (тип
2), применяются только к индивидуализируемым объектам. Компо­
нент all в обозначениях неопределенно вещественных объектов под­
ходит, в частности, для обозначения абстрактных сущностей типа
talk ’разговор’, например, A ll of the talk is unnecessary ’Весь этот
разговор бесполезен’. The whole talk ’весь разговор’ непременно отно­
сится к ограниченному отрезку речевой деятельности (тип 1), all o f the
talk букв. 'все [все части] из разговора’ — к потенциально делимому
отрезку речевой деятельности с теми или иными фрагментами и ог­
раниченными во времени частями (тип 2), during the whole o f the
talk ’в течение всего разговора’ — к речевой деятельности, мыслимой
как некоторая совокупная единица (тип 3). Сущности, которые с
логической точки зрения предстают как совокупности типа piled-up
wood ’сваленные в кучу дрова’, могут метафорически мыслиться как
неопределенно вещественные объекты, поэтому мы предпочитаем гово­
рить all the wood ’все дрова’ скорее, чем all the pieces o f wood ’все
поленья дров’, собираемые в the whole pile of wood ’целая куча дров'1.
III. Поштучно выделяющие объединители
Существуют и другие различия в выражении целостности, которые
следует учитывать. Одно из наиболее важных — различие между
перечисляющими или поштучно выделяющими объединителями и
обычными показателями объединения в целое. Типичными предста­
вителями первых являются местоимения each ’каждый’ и every ’вся­
кий, каждый’; сами по себе они не выражают целостности непосред­
ственно, а необходимым образом предполагают ее в выражениях,
которые являются по форме индивидуализирующими. Иными слова­
ми, every а выделяет некоторый индивидуальный объект а только
1 Обратим внимание читателя на то, что мы вовсе не утверждаем, что в обыч­
ном английском языке употребления выражений the whole, all of, the whole of
и all непременно соответствуют нашим уточняющим противопоставлениям; напро­
тив, если и соответствуют, то лишь приблизительно. В реальной речевой практике
наблюдается смешение подобных противопоставлений.
392

для акцентирования того факта, что все другие объекты а данного
множества ни в чем существенном от него не отличаются. Each пред­
почтительно используется для обозначения элементов некоторой со­
вокупности, состоящей из двух компонентов, или, по крайней мере,
совокупности, незначительной в количественном отношении. Однако
в употреблении этих местоимений наблюдается явное смешение и пу­
таница, равно как и в употреблении соответствующих выражений со
значением взаимности each other и one another. Далее, each отлича­
ется от every еще и тем, что индивидуализирует объект более четко
в ущерб идее целостности, так что временами это понятие становится
весьма невыразительным при употреблении each, тогда как при упот­
реблении every оно всегда явно имеется в виду. Тем самым, each
наиболее уместно в таких контекстах, в которых каждый элемент
совокупности рассматривается как особым образом отобранный или
как-либо иначе специфицированный; поэтому естественно сказать
each member of a series A as compared with the corresponding member
of a series В ’каждый член ряда А в сравнении с соответствующим
членом ряда В’, здесь every имело бы затемняющий, соединительный
смысловой эффект. С другой стороны, естественно звучит not every
instance ’не всякий пример’, а не not each instance, ибо при отри­
цании и не может быть настоящей индивидуализации. Отметим, что
ббльшая индивидуализирующая сила слова each и ограниченность его
сочетаемости контекстом малочисленной и легко воспринимаемой со­
вокупности — это по существу две стороны одного психологического
факта: ибо чем меньше совокупность, тем более склонны к индиви­
дуализации его члены. Вероятно, наиболее точно различие между
each и every формулируется следующим образом: each скорее озна­
чает все объекты, берущиеся по одному в каждый данный момент
(иными словами, ’все, берущиеся по п в каждый данный момент’, где
n = 1), тогда как every означает скорее ’все объекты, накапливаемые
посредством последовательных прибавлений каждого очередного’.
Each и every применяются прежде всего к совокупностям типа 4,
однако, аналогично тому, как понятие all ’все’ может смешиваться
с понятием the whole (set) ’целое (целое множество)’, что приводит
к понятию all of ’все из’ (тип 6 ), оба эти понятия смешиваются с
all, а это приводит к понятиям, передаваемым такими выражениями,
как each of the men, each one of the men, every one of the men
'каждый из этих мужчин’. Вполне естественно сказать every one o f
the men in that regiment 'каждый из мужчин в том полку’, но не
every one o f the men in America 'каждый из мужчин в Америке’;
для выражения соответствующего смысла следует прибегнуть к вы­
ражениям every man in America 'всякий мужчина в Америке’ или
every American 'всякий американец’, если целостность всех мужчин
в Америке понимается не как некое достаточно существенное объе­
динение, а как статистическая совокупность.
Любопытно, что относительная значимость местоимений each
и every отражается в их позиции в составных собирательно-пе-
393

речисляющих объединителях each and every man, each and
every one o f the men. Это ощущение может быть отражено в
следующей схеме:
Противоположное ощущение приблизительно выражается в all and
sundry 'все вместе и каждый в отдельности’:
Еще один собирательный объединитель типа each and every пред­
ставлен выражением one and all 'все до одного, все как один’, в
котором идея перечисления носит столь беглый характер, что она
как бы поглощается идеей объединения:
Обращение этой схемы может быть, по-видимому, выражено
посредством to a man в таких оборотах, как They were
annihilated to a man ’Они были уничтожены все до единого':

Можно также выразить собирательно-перечислительное ощущение без
явного обращения к идее целостности, как в обороте to the last man —
They were annihilated to the last man ’Они были уничтожены все до
последнего человека’:
to
the last (man)
(all)
------------------- — -----------------------------------------------#
the last (man) to
(all)
рис. 9
Поскольку логическое all не ощущается здесь ни как результиру­
ющее целое, ни как данное целое, подвергающееся последующему
перечислению, ощущение направления в обороте to the last man не­
однозначно. Оно может интерпретироваться как проистекающее либо
из движения от единичного объекта к некоей целостности, получаемой
в результате завершения пересчета частных случаев, либо из движе­
ния от предполагаемой целостности к единичному объекту.
IV. Определенные н неопределенные объединители
Большие затруднения связаны с противопоставлением определенных
и неопределенных объединителей. В некотором смысле все объединители
являются определенными, поскольку в любой заданной совокупности all
не может быть неоднозначным и неопределенным в том же смысле, в
каком неопределенно some ’некоторые, некоторое количество’. Однако
явным образом ощущается различие в отношении к определенности меж­
ду выражениями all the people in the room 'все люди в этой комнате’ и
all the cardinal points ’все страны света’, т.е. all four of the cardinal points
’все четыре из стран света’. В первом случае целостность относится к
числу, которое не требуется знать заранее, во втором — к известному, но
явно не выраженному (т.е. предполагаемому) числу. All в all the people —
это неопределенный объединитель; all в all the cardinal points — импли­
цитно определенный объединитель; all four в all four of the cardinal points
’все четыре страны света’ или the four в the four of them ’четыре из
них’ — эксплицитно определенный объединитель. Во многих языках
имеются особые выражения для эксплицитно определенных объедините­
лей, в частности для парных совокупностей, например, в английском both
the men ’оба мужчины’, both o f the men 'оба из мужчин’, both parts o f it
’обе части этого’, где both представляет собой эквивалент all two ’все
два’, ср. франц. tous les deux. Такие выражения, как the regiment ’полк’
(тип 5), the pint (тип 1) во фразе Не drank the pint of milk ’Он выпил
пинту молока’ или the deck o f cards ’колода карт’ (тип 6 ), могут рассмат­
риваться как имплицитно определенные объединители особых типов.
395

V. Прямые и вычисляемые объединители
До сих пор мы имели дело с прямыми объединителями, которые, по­
добно всем квантификаторам вообще (т.е. выражениям со значением ко­
личества), могут быть одночленными квантификаторами (например, all,
the whole o f), квантующими квантификаторами (quanto-quantifiers) (на­
пример, both = all the two, all the three part of 'все три части [чего-либо]’)
или составными квантификаторами (each and every one of).
Существуют, разумеется, и вычисляемые объединители, из кото­
рых широко распространен в языке аддитивный тип, например the
sum ’сумма’ (в математическом смысле)2, the sum total 'общая сумма’;
есть выражения и более сложного порядка — типа net total 'конечная
сумма’, которые предполагают выполнение более одной математиче­
ской операции.
VI. Компонент all в универсальных утверждениях
До настоящего момента мы имели дело только с понятием целостности
в «перечислительных* (частно объединяющих в целое) утверждениях
(например, All th e people in this room are wealthy 'Все люди в этой ком­
нате богаты’) или в единичных утверждениях (например, The whole
cheese is spoiled ’Весь сыр протух’). Встает вопрос о том, следует ли
рассматривать компонент all в универсальных утверждениях (например,
A ll men are mortal ’Все люди смертны’) как истинный объединитель. Ведь
здесь речь идет о подлинной целостности, эксплицитно или имплицитно
определенной или даже неопределенной ( как в выражениях типа all the
men in this room ’все люди в этой комнате’, для которых не предполага­
ется никакого подсчета) — здесь речь идет о некотором классе объектов.
Любой частный экземпляр в данном классе, скажем, a man ’человек’ или
this or that particular man ’тот или иной конкретный человек’, не явля­
ется, строго говоря, определенной частью, долей этого класса (о котором
можно было бы говорить, что класс сокращен до одного экземпляра, если
этот последний как-либо выделен и изолирован); он всего лишь частный
представитель класса как такового. Тем самым, фраза A ll men are mortal
’Все люди смертны’ передает то же самое содержание, что и фразы Men
are mortal ’Люди смертны’, A ll the men who can be thought of are mortal
'Все люди, о которых можно помыслить, смертны’, The men who can be
thought of are mortal ’(Те) люди, о которых можно помыслить, смертны’,
Every man is mortal 'Каждый человек смертен’, Any man is mortal ’Любой
человек смертен’, Any men are mortal букв. 'Любые люди смертны’ или
A man is mortal ’Человек смертен’. Все эти выражения представляют
2 Этот смысл отличается, конечно, от смысла the sum в таких выражениях,
как the sum of money which I give you ’сумма денег, которую я тебе даю’; здесь
мы имеем дело с неопределенным квантификатором, эквивалентным выражению
the amount of ’общее количество [чего-либо]’.
396

собой всего лишь перифразы следующего универсального утверждения,
выраженного с большей логической эксплицитностью: Man is mortal ’Че­
ловек смертен’.
All и every в этих примерах, следовательно, являются не объеди­
нителями в строго логическом смысле, а показателями класса (class-
indicators). Ввиду того, что понятие класса возникает в нашем опыте
из накопления частных случаев, возникает некое иллюзорное ощу­
щение длительного перебора частных случаев, приводящего в конеч­
ном счете к некоему замкнутому целому (all). Иными словами, all
в All men are mortal психологически возникает из подсознательного
решения следующей нелогичной пропозиции:
This man (of those who are here) : all the men (who are here),
a sum = this man (of all possible men) : x, an unknown sum.
'Этот человек (из тех, которые находятся здесь) : все люди
(которые находятся здесь), сумма = этот человек (из числа всех
возможных людей) : х, неизвестная сумма’.
Однако х является не суммой, а классом, число элементов кото­
рого несущественно.
Псевдообъединительная природа all в универсальных утверждени­
ях особенно явно проявляется в английском языке тогда, когда мы
пытаемся заменить all на all of (тип 6 , целостность подтвержденной
совокупности), ср. например, аномальную фразу A ll o f men are mortal
и фразу All of the men are mortal 'Все из этих людей смертны’, —
что немедленно наводит на смысл объединяющего частного утверж­
дения, относящегося к некоторой конкретной совокупности, состоя­
щей из людей. Это происходит потому, что all of с дискретными
сущностями выражает целостность восстановленного комплекта или
подтвержденной совокупности, а класс «man* ’человек’ не является
таким комплектом или совокупностью. Далее, весьма существенно то
обстоятельство, что, говоря о сплошных массах или дискретных объ­
ектах, мыслимых как сплошная масса, либо в прямом (например,
«сыр»), либо в метафорическом (например, «красота», «человек»)
смысле, в универсальных утверждениях мы не можем свободно ис­
пользовать объединитель, уместный по отношению к сплошным мас­
сам (например, the whole cheese 'весь сыр’, the whole beauty of her
face 'вся красота ее лица’, the whole o f mankind букв, 'единость
человечества целиком’, метафорически мыслимые как некие комплек­
ты), но в общем случае вынуждены обращаться к псевдообъедини-
тельному all, употребляемому в универсальных утверждениях по от­
ношению к дискретным объектам. Так, мы говорим A ll cheese is а
food букв. 'Весь сыр является пищей’ [ ’Всякий сыр — пища’], A ll
beauty is perishable букв. ’Вся красота [всякая красота] преходяща’;
All man (or mankind) is mortal букв. 'Весь человек (или все чело­
вечество) смертен (смертно)’; последняя фраза формально аналогич­
на фразе A ll men are mortal 'Все люди смертны’. Подобные универ­
сальные понятия сплошных масс могут быть выражены и другими
способами, например, Cheese is a food ’Сыр — это пища’, A ll the
397

cheese that can be thought is' a food 'Весь сыр, о котором можно
помыслить, является пищей’. Если whole — подлинный объединитель
таких сущностей, как «cheese», — не может использоваться в уни­
версальных утверждениях с этими сущностями, то по аналогии от­
сюда следует, что all в универсальных утверждениях не только не
является (как лингвистически, так и логически) тождественным по­
длинному объединителю all, но представляет собой всего лишь пе­
реносное (метафорическое) использование этого последнего.
V II. Оценочные объединители
Мы пока рассматривали только те объединители, которые носят
абстрактный характер и не содержат оценки, т.е. чистые объедини­
тели, обозначающие некоторое количество и ничего более. Однако
абстрактные объединители, как и другие квантификаторы, могут так­
же содержать оценку, т.е. они могут указывать на некоторое понятие
той или иной оценочной категории, например, complete ’закончен­
ный’, full ’полный, исчерпывающий’, enough ’достаточный’.
Такие слова, как full, употребляются очень часто, и даже кажется,
что они имеют значимость чистых объединителей, но на самом деле
это лексические единицы, содержащие качественную оценку объеди­
нения в целое. Так, full — это лексическая единица, содержащая
качественную оценку объединения в целостный объем, применимая,
строго говоря, только к пространственным вместимостям.
Приведем примеры оценочных объединителей:
full ’полный’ (объединитель, применимый прежде всего к про­
странственно ограниченным сущностям и сопровождающийся ощу­
щением удовлетворения при завершении операции наполнения; ча­
сто переносится на другие типы сущностей).
enough, sufficient ’достаточный (достаточно)’ (объединитель со
значением соответствия норме, сопровождающийся ощущением
удовлетворения от выполнения некоторого требования).
complete ’полный, законченный’ (структурирующий объедини­
тель, сопровождающийся ощущением удовлетворения вследствие
достижения количественной стороны структуры).
entire ’целый’ (объединитель, отрицающий отсутствие, сопро­
вождающийся ощущением удовлетворения вследствие неспособно­
сти обнаружить какую-либо отсутствующую часть).
intact ’нетронутый’ (объединитель, отрицающий наличие вме­
шательства).
perfect ’совершенный, полный’ (объединитель, отрицающий нали­
чие недостатков или отрицающий отсутствие, причем отсутствие вос­
принимается как недостаток; ср. оценочные квантификаты, с. 406.).
Следует отметить, что такие слова, как all и whole, нередко упот­
ребляются скорее во вторичном, оценочном смысле, нежели в их
основном, абстрактном смысле. В предложениях типа I t’s all o f а
398

mile ’Это вся миля’ all o f a mile реально означает 'расстояние более
чем достаточное, чтобы быть названным милей’; если мы перифра­
зируем это предложение как It’s a good mile ’Это — добрая миля’,
мы получим более явное языковое выражение оценочного ощущения,
присущего обороту all of а. Обороты all of а и a good являются по
существу объединителями со значением превышения нормы, относя­
щейся к эксплицитно определенному типу (см. раздел IV). Во фразах
типа Whole lands were depopulated ’Население целых земель было
уничтожено’, Whole cheeses were devoured ’Целые сыры были сожра­
ны’, слово whole весьма далеко отстоит от чистого объединителя; с
ним сопряжено ощущение отрицаемого отсутствия, свойственное слову
entire. Большие сложности для логического анализа представляет сло­
во utter ’полный, явный, крайний’ во фразе She is an utter failure
'Она потерпела полный провал’; это объединитель отрицаемого от­
сутствия с сильным негативным оттенком (схематично: deplorably
entire 'прискорбно целый’).
VIII. Модифицированные объединители
Чистые и оценочные объединители, как и другие квантификаторы,
могут быть модифицированы, однако некоторые теоретически допусти­
мые типы модифицированных квантификаторов, как и следовало ожи­
дать, в реальном полном множестве объединителей отсутствуют. Так,
вряд ли возможен градуированный объединитель, подобный таким сло­
вам, как few ’немного, немногие’, many ’много’, тог е ’больше’ и most
’наиболее’. Если мы и употребляем такие выражения, как fuller ’полнее,
более полный’ или the most complete ’наиболее завершенный’, то вовсе
не потому, что мы естественным образом градуируем или оцениваем по­
нятие целостности, а просто вследствие того, что такие оценочные объе­
динители, как full и complete, могут пониматься в некотором переносном
или фигуральном смысле, допускающем градуальное ранжирование. Так,
fuller имплицирует смысл full, который реально означает abundant
’обильный, избыточный’ — понятие, принадлежащее к сфере much или
many 'много, многие’, а не к сфере all ’все’. Аналогичным образом, вряд
ли возможен избирательный объединитель, соотносимый с такими слова­
ми, как some 'некоторые, некоторое количество’ или any ’любой’, если
только мы не рассматриваем all of в выражении all o f the table букв. ’все
в столе’ (тип 2) и в составе all of the tables 'все из столов’ (тип 6) в
качестве таких избирательных объединителей — ввиду того, что их мож­
но считать объединительными пределами таких слов, как half the table
'половина стола’, three fourths o f the table 'три четверти стола’, half o f
the tables 'половина (количества) всех столов’, three fourths o f the tables
'три четверти (количества всех) столов’ соответственно.
Среди наиболее важных из модифицированных объединителей от­
метим следующие: дистрибутивные объединители, соответствующие
таким оборотам, как one by one ’один за другим, по одному’, two
399

each 'каждому по два', ср. также distributively all буке, 'распреде­
лений все', что можно перифразировать с помощью таких выражений,
как all of one (set) by all of another (set) букв. 'все из одного
(множества) по всем из другого (множества)', by totals 'по суммам',
in whole sets букв, 'по всем множествам'; избирательные дистрибу­
тивные объединители, например, all of each букв. 'все [элементы]
из каждого [множества]'; ограничивающие объединители, например,
quite all 'абсолютно все\ absolutely all 'абсолютно все\ Just the
whole o f it must be utilized, not merely a part 'Именно вся целая
совокупность этого должна быть использована, а не просто лишь
некоторая часть'; и, наконец, эксклюзивы (эксклюзивные объедини­
тели), например, You can buy only the whole set, not just one or
two pieces 'Вы можете купить только весь полный набор, а не один
или два предмета'.
IX. Отрицательные объединители
Отрицательные объединители, как правило, передают значение ча­
стичности. Иными словами, идея целостности, как таковая, отверга­
ется или рассеивается, и нашему сознанию предоставляется свобода
перемещаться по всей той части количественного ряда, которая рас­
положена в стороне, противоположной целостности. Однако в анг­
лийском языке подобные выражения со значением частичности не
являются в подлинном смысле утвердительными, напротив, в соот­
ветствующем отрицательном высказывании они передают некий по­
ложительный смысл, т.е. фраза N o t everybody came 'Не все пришли'
означает не Some came 'Кое-кто пришел', что лишь предполагается
(имплицируется), a Some did not come 'Кое-кто не пришел'. С ло­
гической точки зрения, отрицательный объединитель должен был бы
содержать в себе смысл объединенного в целое отрицания, т.е. до­
пускать значение, противоположное или противоречащее идее цело­
стности, однако такая интерпретация обычно исключается, а объеди­
ненное в целое отрицание (противоположность целостности) выража­
ется посредством отрицания значения соответствующего соединителя
(unitizer) или неопределенного избирателя (selective). Мы надеемся,
что собранные в таблице на с. 401 примеры внесут большую ясность
в нарисованную картину.
Отрицание отрицания, объединенного в целое, с логической точки зре­
ния представляет некий тип частичности, например, not none = some 'не
все = некоторые*, It wasn*t nothing I got = I got something букв. 'To, что
я получил, — это не было ничто = Я получил что-то', но такие конструк­
ции не употребительны в стандартном английском языке. Они, однако,
обычны для латинского языка, например, nonnulli 'не никто’, т.е. 'неко­
торые', non nunquam 'не никогда', т.е. 'иногда'. С другой стороны, в тех
случаях, когда отрицание относится не к объединенному в целое отрица­
нию, а к высказыванию в целом, совокупный смысл носит противополож-
400

ный характер, т.е. смысл объединенного в целое утверждения; например,
There was none but was not present 'He было такого человека, который
не присутствовал' = There was none who was not present 'He было никого,
кто не присутствовал' = Every one was present 'Каждый присутствовал',
All were present 'Все присутствовали'. Такие объединители с двойным
отрицанием можно назвать исправленными объединителями, ибо они
прямо противопоставлены отрицанию количества тем, что акцентируют
понятие целостности на противоположном полюсе количественной шка­
лы.
Положи-
тельный
объедини­
тель
Отрицатель­
ный объе­
динитель
Частичность
Ш
Отрицательный
соединитель;
отрицательный
неопределенный
избиратель
Объединен­
ное в целое
“
отрицание
(противопо­
ложность це­
лостности)
all the men not all
the men
some of the
men
not one man, not
one of the men;
not any man, not
a man, not any
of the men
по man, попе
of the men,
nobody
all of it
notallofit
some оfix
notonebitofit;
not any of it
noneofit
the whole
table
not the
whole table
some of the
table, a port
o f the table
not one part of
the table; not
any part of the
table
no part of the
table, none o f
the table
everybody,
every one
not
everybody,
not every
one
somebody,
some one,
some, some
(people),
certain ones
not one, not a
one; not anybody
none, nobody *
both of
them
not both
of them
one of the
two of them
not either (of the
two of them)
neither of
them
always
not always
sometimes
not ever, not at
any time
never, at no
time
enough
not enough
to some
extent
not to any*
extent, not any
(coll.)
quite
insufficiently
Исправленные объединители иногда выражаются в английском
языке непосредственно словом all, как в предложении I t’s all wheat
'Это все пшеница', которое обладает двойной отрицательной силой,3
3 В случае, когда any находится под ударением. Когда на a n y не падает явное
ударение, выражение not to any extent означает ’не в значительной степени’, т.е.
’не достаточно для удовлетворения (некоторых) требований’.
401

т. е. It's nothing but wheat букв. 'Это есть ничто, кроме пшеницы’,
It consists of nothing which is not wheat букв. 'Это состоит из ничего,
что не есть пшеница*.
X. Специализированные объединители
К специализированным объединителям относятся те, в которых
основная количественная идея ограничена таким образом, что оказы­
вается применимой лишь к некоторому конкретному классу сущно­
стей. Так, выражения the whole swarm of 'весь рой, вся стая*, the
complete herd of 'целое стадо', every one of the flock of 'каждый из
стада / стаи' представляют собой специализированные прямые кван­
тующие квантификаторы, обозначающие сообщества животных; all
three bushels of 'все три бушеля', a whole pint of 'полная пинта’ —
это специализированные прямые квантующие квантификаторы объема
или вместимости. Специализированные объединители — точно так
же, как и общие, — могут быть прямыми или вычисляемыми, и
каждый из них может быть не оценочным или оценочным, простым
или модифицированным. Приведем примеры: прямые специализиро­
ванные объединители, (а) не оценочные простые: all the acres of 'все
акры'; (б) не оценочные модифицированные: only the total acreage
of 'только полная площадь в акрах'; (в) оценочные простые: the
complete herd of 'полное стадо'; (г) оценочные модифицированные:
quite a full bushel of 'абсолютно полный бушель’, an ample sufficiency
of tonnage 'вполне достаточный тоннаж' « a more than sufficient
weight of (in terms of tons) 'более чем достаточный вес (выраженный
в тоннах)'; вычисляемые специализированные объединители, (а) не
оценочные простые: the whole computed acreage of 'полная вычис­
ленная площадь в акрах'; (б) не оценочные модифицированные;
absolutely all the remaining battalions 'абсолютно все оставшиеся ба­
тальоны'; (в) оценочные простые: the complete toll4 of (dead) 'все
полное множество (погибших)'; (г) оценочные модифицированные: а
merely sufficient quota5 of (immigrant laborers) 'вполне достаточная
квота (рабочих-иммигрантов)'.
XI. Квантификаты, подразумевающие объединение
Специализированные объединители представляют собой разновид­
ность квантификатов (таких квантифицируемых, которые квантифи­
цированы). Это объединяющие квантификаты (квантификаты, в ко-*3
4 Toll — подсчитанная (или вычисленная) полная совокупность (погибших)
людей.
3 Quota — некоторая установленная заранее целостность людей — целостность
людей, приписываемая определенной части некоего подразумеваемого целого.
402

торых квантифицирующий элемент имеет значение целостности),
которые предназначены для целей квантификации (возможно, по­
вторной). Они могут быть названы «квантификаты-объединители»
(quantificate-totalizers). В них идея целостности используется для
квантификации количественно определяемого класса сущностей, аб­
страгируемого от сущностей как таковых (например, flock, bushel,
acre), а все выражение используется для квантификации члена под­
разумеваемого класса (например, sheep ’овца’, potatoes 'картофель’,
land 'земл я'). Подобно всем другим квантификаторам, квантифика-
ты-объединители отвечают на вопрос «Сколько?» или 4В какой сте­
пени?».
Теперь окинем взором все различные виды объединяющих кван-
тификатов, в которых идею целостности обусловливает неквантита-
тивный тип опыта. Общее число возможных выражений такого рода,
конечно, огромно, и мы укажем здесь лишь их типы и для каждого
типа приведем один или два примера.
Объединяющие квантификаты (не объединители)
А. Объединяющие квантификаты, определяющие сущности или со­
бытия:
1 . Объединяющие избирательные квантификаты, например: all
these 'все эти', both of those ’оба из тех’, the whole of a certain
букв, 'все целое из определенного’.
2. Объединяющие упорядочивающие квантификаты, например:
at every point (in the system) 'в каждом пункте (системы)’,
throughout 'повсюду', the last (= the all-th), 'последний (= букв.
все-тый)'.
2a. Объединяющие пространственные квантификаты, напри­
мер: everywhere 'везде' (соответствует как all, так и whole),
at all places 'во всех местах' (соответствует только all),
throughout 'повсюду' (может применяться для обозначения ча­
стей пространства), all over 'повсюду'.
26. Объединяющие временные квантификаты, например:
always 'всегда' (соответствует как all, так и whole), at all times
(соответствует только all), throughout 'все время' (может при­
меняться для обозначения отрезков времени), ever 'всегда' (на­
пример: I am ever desirous of 'Я всегда ж аж ду../; не путать
с ever = at any time 'в любое время', например: If ever I am
desirous of 'Всякий раз, когда я жажду...').
3. Объединяющие квантификаты условия, например: under
all conditions ’при всех условиях’ (соответствует all), whether
(he comes) or not '(придет) ли (он) или нет’ (соответствует
both).
4. Объединяющие квантификаты цели, например: for all
purposes 'для всех целей’, for the whole purpose 'имея в виду
403

всю цель как таковую’, entirely in order to 'в целом для того
чтобы’.
5. Объединяющие квантификаты причины, например: for all
reasons ’по всем причинам’, each and every cause ’каждая причина’,
the whole cause 'вся причина’, completely determined ’полностью
обусловленный’.
6 . Объединяющие квантификаты требования (норм ы ), напри­
мер: corresponding to all requirements ’в соответствии со всеми
требованиями’, complete (в определенных контекстах, например,
a complete solution of the difficulty ’полное решение затрудне­
ния’).
7. Объединяющие квантификаты способа (качества) (объеди­
няющие квантификаторы), например: in every way ’во всех отно­
шениях’, of all kinds ’всех типов’, the whole range (of types)
’полный диапазон (типов)’, both sorts ’оба рода’, entirely of a
(given) kind ’всецело некоторого (данного) типа’, completely dark
’совершенно темный’.
8 . Объединяющие квантификаты ценности: например: perfect
’совершенный’.
В. Объединяющие квантификаты, являющиеся сущностями или
событиями.
9. Объединяющие квантификаты-сущности, например: the
whole world ’весь мир’, the universe ’вселенная’, all ’все’, every­
thing ’всё', both hemispheres ’оба полушария’, every atom (of his
body) ’каждый атом (его тела)’.
10. Объединяющие квантификаты-события, например: to get
completely dark ’стать совершенно темным’, to finish ’завершить’
(родственно как all, так и whole, например, to finish the count
’завершить подсчет’ и to finish the task ’завершить выполнение
задания’), to pervade ’распространяться, наполнять’ (родственно
whole и all of, но не all, относящемуся к дискретным объектам),
to consume ’тратить’, to annihilate ’уничтожать’, to reach up to
’простираться, доходить до’, to embrace (everything) ’охватывать
(все)’ (родственно совокупным объединителям типа each and
every, one and all).
He всегда бывает легко отнести реальные слова и выражения,
содержащие в своем значении идею количества, к тому или иному
типу, поскольку существуют многочисленные смешанные типы. Выше
мы объединили способ и качество в один тип, поскольку различие
между качеством и способом проявляется только в случае их актуа­
лизации в сущности (например, a wholly good man ’вполне хороший
человек’) или в событии (например, to dance wholly well ’танцевать
вполне хорошо’). Выражение (in) every way ’во всех отношениях’,
например, превосходит по рангу in every manner (of happening) ’лю­
бым способом (осуществления события)’ и (existent) of every sort
’(сущность) любого рода’, аналогично тому, как значение порядка
404

(организации) превосходит в концептуальной иерархии значение про­
странства и времени. При желании группа объединяющих квалифи­
каторов может быть подразделена на две группы — объединяющие
квалификаторы сущности и объединяющие квалификаторы события.
Следует обратить внимание на то, что некоторые выражения, с лин­
гвистической точки зрения представляющиеся чистыми и простыми
квантификаторами, на самом деле часто являются замаскированными
квантующими квалификаторами, например: I like every body ’Я люб­
лю всех’, т.е. I like every kind o f person ’Я люблю людей любого
типа' — в качестве ответа на вопрос W hat sort of people do you
like? ’Людей какого типа вы любите?; All land in this city is expensive
’Вся земля в этом городе дорога’, т.е. all the varieties o f land (even
such as is of inferior grade) ’все разновидности земли (даже такие,
которые имеют низкое качество)’. Отметим, что этот замаскирован­
ный объединяющий квалификатор имеет вид объединителя в универ­
сальном утверждении — что представляется достаточно естественным,
если мы примем во внимание тесное родство между понятиями ка­
чества и класса.
Объединяющие квантификаты могут быть прямыми или вычисля­
емыми, и любой квантификат может быть модифицированным. Ниже
мы приводим систематизированный список примеров, объединяющих
вычисляемые квантификаты:
Объединяющие вычисляемые квантификаты
1. Выбор: the sum of these ’сумма этих (предметов)’, 100% of а
certain ’100% (объектов) определенного рода’.
2. Порядок: at every computed point (in the system) ’в каждом
вычисленном пункте (в системе)’, the last ’последний’ (достигаемый
в результате последовательного вычитания объектов некоторой сово­
купности).
2а. Пространство: the whole area ’вся зона’, every accruing
allotment (of land) ’каждый прибавляемый участок (земли)’.
26. Время: a whole month, semester, cycle ’весь месяц, семестр,
цикл’.
3. Условие: all odds (in his favor) 'все преимущества (на его
стороне)’, under enough conditions (to secure his rights) ’при доста­
точных условиях (для обеспечения его прав)’ (оценочное).
4. Цель: for all calculated purposes ’для всех предусмотренных
целей’, every calculated goal ’каждая предусмотренная цель’.
5. Причина: for all calculated reasons ’в силу всех учтенных при­
чин’, altogether determinedly because ’по той вполне определенной
причине, что’.
6. Норма: corresponding by calculation to all requirements ’в со­
ответствии (соответствуя) — по предварительным расчетам — со все­
ми требованиями’, complete specifications ’полные уточнения (специ­
фикации)’.
405

7. Качество: in every calculated way 'во всех предусмотренных
заранее отношениях', entirely of a specified kind 'всецело определен­
ного рода', quite Ыаск 'совершенно черный'.
8 . Ценность: calculatedly perfect 'совершенный — как было рас­
считано', perfect on every score 'совершенный и полный по всем
пунктам' (применительно к расчетам).
9. Сущность: ail the (calculated) neurons 'все (учтенные) ней­
роны' (учет количественно определяемых сущностей обычно осу­
ществляется посредством учета некоторых качественных характе­
ристик).
10. Событие: to finish according to schedule 'завершить что-либо
в соответствии с расписанием (со схемой)’ (учет количественно оп­
ределяемых событий обычно осуществляется посредством учета неко­
торых характеристик способа).
Нам нет необходимости давать перечень модифицированных объ­
единяющих квантификатов, так как они легко могут быть получены,
если обратиться к определению допускающих квантификацию кате­
горий посредством модифицированных объединителей, например, just
perfect ’абсолютно совершенный' (ограниченный, приблизительно
объединяющий оценочный квантификат).
Здесь вполне законно задаться вопросом: в чем состоит принци­
пиальное различие между некоторыми оценочными квантификаторами
(например, enough, complété, entire) и некоторыми классами кван­
тификатов, скажем, квантификатов нормы или ценности, которые мо­
гут быть использованы для количественной характеристики (напри­
мер, perfect, full, complété)? Очевидно, что между этими классами
выражений не существует жестких границ. Проблема здесь упирается
в то, делаем мы акцент на количественном аспекте выражения — и
тогда количественное значение определяется некоторыми неколичест­
венными определителями — или на неколичесгвенном его аспекте —
и тогда значение количества само выступает просто как определитель.
В слове entire мы ощущаем, что акцент, по существу, находится на
идее объединения в целое — с дополнительным оттенком интеграции:
nothing missing 'ничего недостающего'. В perfect понятие целостности
явно подчинено понятию ценности, идеала. Иными словами, хотя
entire и perfect находятся на сравнительно небольшом расстоянии
друг от друга, entire обращено к таким словам, как ail, whole, total,
a perfect — скорее к словам типа suprême 'высший', excellent 'пре­
восходный, отличный, великолепный’. Complété, как представляется,
обращено как к entire, так и к perfect — в зависимости от контекста.
В предложениях типа This is a complété set of furniture 'Это полный
гарнитур мебели' акцент явным образом делается на целостности, с
определенным оттенком либо нормативности, либо объединительно-
сти; тем самым здесь мы имеем дело с нормативным объединителем.
Однако в словосочетании the complété angler 'искусный рыболов'
акцент делается не на перечислении качеств, требуемых для удачной
406

рыбной ловли, но скорее на успешном занятии этим видом спорта
благодаря всем взятым в совокупности качествам, необходимым для
этого последнего; тем самым здесь мы имеем дело с объединяющим
квантификатом нормы. В качестве перифраз последних примеров мо­
гут служить The set of furniture is complété ’Гарнитур мебели полон’,
но The angler is a finished sportsman ’Этот рыболов — настоящий
спортсмен’. Первый смысл характеризуется нормальной целостностью,
второй — целостной нормальностью (соответствием норме).
Пробным камнем при отнесении любого слова или выражения в
некотором данном контексте к тому или иному классу служит тот
вопрос, на который это слово или выражение дает подходящий ответ.
Если оно отвечает на вопрос «Сколько...?» или «В какой степе­
ни...?», то это квантификатор. Если нет — то это определитель не­
которого другого рода, который, разумеется, может содержать идею
количества.
Наконец, мы можем отметить также то обстоятельство, что, соб­
ственно говоря, такие специализированные объединители, как a whole
bushel of ’весь (полный) бушель [чего-либо]’, восходят к более или
менее гипотетическим квантификатам, принадлежащим к тому же
классу, что и a whole bushel (интерпретируемому как количественно
определенная часть пространства, а не как мера емкости). Теорети­
чески любой квантификат может стать специализированным кванти­
фикатором.
Так, everywhere ’везде’, пространственный квантификат, ста­
новится квантификатором в таких фразах, как Everywhere in
France one drinks wine ’Во Франции везде пьют вино’, что лин­
гвистически — скорее, чем концептуально — отлично от In the
whole o f France one drinks wine ’Во всей Франции пьют вино’.
Равным образом, the whole уеаг ’целый год’ — очевидным об­
разом временной квантификат, но в словосочетании a whole
уеаг of study 'целый год учения’ мы имеем дело просто со
специализированным объединителем, ибо здесь это сочетание ста­
ло мерой некоторой временной сущности. Under enough
conditions (to secure his rights) ’при достаточных условиях
(обеспечения его прав)’ — нормативно оценочный объединяющий
квантификат условия — может быть преобразован в а
sufficiently conditioned number o f rights ’достаточно обеспеченное
предварительными условиями множество прав’ — нормативно
оценочный объединяющий квантификатор условия. Первое выра­
жение отвечает на вопрос «При каком количестве условий?»
или, лучше сказать, «Обусловлено в какой мере?». Второе вы­
ражение отвечает на вопрос «Сколько прав?». Следовательно,
выражение a sufficiently conditioned number of 'достаточно обес­
печенное предварительными условиями множество [чего-либо]’,
будучи весьма примечательной разновидностью квантификатора,
относится к разряду столь же подлинных квантификаторов, как
five ’пять’ или ail ’все’.
407

Таблица объединителей
S
прямые
г ие оценочные простые
(чистые) J
<
оценочные
модифици­
рованные
простые
г
<
общие
(абстрактные)
<
модифици­
рованные
простые
'н е оценочные <
модифици­
рованные
вычисляемые^
простые
<
оценочные
МОДКфиПИ'
[рованные
''прямые
специализи­
рованные <
(конкретные)
простые
не оценочные
^оценочные
1
модифици­
рованные
простые
|модифици-
рованные
не оценочные
простые
4
вычисляемые <
модифици­
рованные
оценочные
простые
4модифици­
рованные
all, whole, each, every
both; none
absolutely the whole of, di-
stributlvely all; none at all
full, complete, enough
(sufficient), entire, intact,
perfect
quite enough, most
complete
the sum of, sum total of,
net total of
just the sum of
a calculatedly sufficient
amount of, netting the
entire
just a calculatedly sufficient
amount of, netting just
enough
swarm, the whole acreage o f
only the total acreage of
the complete herd of
an ample sufficiency of
tonnage of
the whole computed
acreage of
absolutely all the
remaining battalions of
the complete toll of (dead)
a merely sufficient quota
of
Замечание; примеры носят сугубо иллюстративный характер.

АМЕРИКАНИСТИКА
Языки Центральной и Северной Америки
Североамериканские языки
Языки, на которых во времена Колумба говорило коренное насе­
ление Америки (около 1 150 000 чел. О, поразительно разнообразны,
большинство из этих языков живы и поныне1 , хотя многими из
них пользуется лишь небольшая горстка людей. Некоторые из них,
как, например, сиу и навахо*3, , и сейчас остаются процветающими
языками.
Языки Америки разбиваются на определенное число отдельных
семей (stocks), характеризующихся фундаментальными различиями в
области словаря, фонетики и грамматических форм. Некоторые из
этих семей, как, например, алгонкинская, сиуанская и атабаскская,
состоят из большого числа отдельных языков; другие, по-видимому,
ограничены малым числом языков или наречий (dialects) или даже
одним языком. Так называемая «пауэлловская^5* классификация»
языков к северу от Мексики признает не менее чем 55 таких «семей»
(см. пересмотренную карту, изданную в 1915 г. Бюро по американ­
ской этнологии), не считая южноамериканской семьи аравак, исходно
представленной в Вест-Индии и, возможно, на юго-западном побе­
режье Флориды.
Территориальное распределение этих 55 семей неравномерно: 37
из них либо полностью, либо в большей части расположены в бас­
сейнах рек, впадающих в Тихий океан, в том числе 22 семьи непос­
редственно выходят на побережье Тихого океана. При этом на по­
бережье Атлантического океана выходят только 7 языковых семей.
На нижней Миссисипи и на побережье Мексиканского залива были
представлены языки десяти семей (не считая семьи аравак). К числу
наиболее широко распространенных семей относятся: эскимосская,
включающая эскимосские наречия, простирающиеся от восточной
Гренландии на запад, вплоть до южной Аляски и мыса Дежнева в
Сибири*6^, а также алеутский язык полуострова Аляска и Алеутских
Central and North American languages. - In: Encyclopaedia Britannica, 14th ed.;
London and New York: Encyclopaedia Britannica Co., 1929, vol. 5, p. 138—141
409

островов; алгонкинская, охватывающая большое число языков, рас­
пространенных вдоль Атлантического побережья от восточного Кве­
бека и острова Кейп-Бретон на юг, вплоть до побережья Северной
Каролины, а также во внутренних районах Лабрадора, в северной
части бассейна реки Св. Лаврентия, в области трех верхних Великих
Озер и верхней Миссисипи и на западе на равнинах Саскачевана и
верхней Миссури; ирокезская, состоящая из языков, изначально рас­
пространенных в трех изолированных регионах — в области озер
Эри и Онтарио и реки Св. Лаврентия, на востоке штатов Виргиния
и Северная Каролина и в области южных Аллеган (язык чероки);
мускогская (включая язык натчез), занимающая регион Мексикан­
ского залива от устья Миссисипи на восток вплоть до Флориды и
Джорджии и на север до Теннесси и Кентукки; сиуанская, разде­
ленная на четыре географически обособленных группы языков вос­
точную группу в Виргинии и Северной и Южной Каролине, малень­
кую южную группу (язык билокси) на южной Миссисипи основную
группу в долине Миссури (от восточной Монтаны и Саскачевана до
Арканзаса на юго-востоке) и ответвление основной группы (язык вин-
небаго) в области Глин-Бея, Висконсин; каддоанская, распространен­
ная на юге Равнин*^ ( от Небраски до Техаса и Луизианы на юге)
и в изолированном анклаве вдоль Миссури в Северной и Южной
Дакоте (язык арикара); шошонская, занимающая большую часть об­
ласти Большого Бассейна и прилегающую территорию в южной Ка­
лифорнии и на юго-западе Равнин (в Техасе), а также, в изоляции
от этого огромного пространства, три плоскогорья (mesas) в районе
пу эбло ^ в северной Аризоне (язык хопи); атабаскская, разделенная
на три географически обособленных группы языков — северную (в
долинах рек Маккензи и Юкон, начиная почти от Гудзонова залива
на запад до залива Кука на Аляске, и от Большого Медвежьего
озера и дельты реки Маккензи на юг до истоков Саскачевана), ти­
хоокеанскую (две изолированные области, одна из них в юго-запад­
ном Орегоне и северо-западной Калифорнии, а другая несколько юж­
нее в Калифорнии), и южную (значительная часть Аризоны и Нью-
Мексико, с прилегающими областями штатов Юта и Техас, а также
Мексики), помимо изолированных анклавов в южной Британской Ко­
лумбии, в штате Вашингтон и в северном Орегоне; и салишская на
юге Британской Колумбии, на большей части штата Вашингтон и на
севере Айдахо и Монтаны с двумя изолированными ветвями, одна
из которых, северная (язык белла-кула), расположена на побережье
Британской Колумбии, а другая, южная (язык тилламук), — в се­
веро-западном Орегоне.
Вот остальные 46 семей, выделяемые в классификации Пауэлла
(расположены в алфавитном порядке): ат а кам (побережье Мекси­
канского залива в Луизиане и Техасе); беотук (Ньюфаундленд; ныне
вымерший язык); чимакуанская (северо-западный Вашингтон); чи-
марико (северо-западная Калифорния); чинук (нижнее течение реки
Колумбии, в Вашингтоне и Орегоне); читимаша (южная Луизиана);
410

чумаги (юго-западная Калифорния); коауилътекская (нижнее течение
Рио-Гранде, в Техасе и Мексике); кус (побережье Орегона); коста-
ноанская (западная Калифорния к югу от залива Сан-Франциско);
веселен (юго-западная Калифорния; язык вымерший); хайда (острова
Королевы Шарлотты и часть южной Аляски); калапуя (северо-за­
падный Орегон); каранкава (побережье Техаса); карок (северо-за­
падная Калифорния); керес (несколько пуэбло на Рио-Гранде в Нью-
Мексико); кайова (южные равнины, в Канзасе, Колорадо, Оклахоме
и Техасе); кутенай (верхнее течение реки Колумбии в Британской
Колумбии и прилегающих частях Айдахо и Монтаны); лутуами,
включая языки кламат и модок (южный Орегон и северо-восточная
Калифорния); найду (восточная часть долины реки Сакраменто в
Калифорнии); нивок (центральная Калифорния); пинанская, или со­
норская (в южной Аризоне и далее на юг до мексиканского штата
Халиско); поно (западная Калифорния к северу от залива Сан-Фран­
циско); сахаптин (середина долины реки Колумбии в штатах Ва­
шингтон, Орегон и Айдахо); салинская (юго-запад Калифорнии);
шастанская, или шаста-ачомави (северная Калифорния и южный
Орегон); такелна (юго-западный Орегон); таноанская (некоторые
пуэбло в Нью-Мексико, Аризоне, а также изначально в Чиуауа в
Мексике); тинуква (Флорида; язык вымерший); тлингит (южная
Аляска); тонкава (Техас); цимшиан (западная Британская Колум­
бия); туника (по реке Миссисипи, в штатах Луизиана и Миссисипи);
вайилатпуанская, состоящая из языков молала и каюсе (северный
•Орегон); вакашская, состоящая из языков квакиутль и нутка (побе­
режье Британской Колумбии); вашо (западная Невада и восточная
Калифорния); винтун (северно-центральная часть Калифорнии); вий-
от (северо-западная Калифорния); яконанская (побережье Орегона);
яна (северная Калифорния); йокуц (южно-центральная часть Кали­
форнии); ючи (по реке Саванне, в Джорджии и Южной Каролине);
юки (западная Калифорния); юнанская (долина реки Колорадо в
нижнем течении в Аризоне, южной Калифорнии и южнее по всей
или по большей части нижней Калифорнии); юрок (северо-западная
Калифорния); зуньи (пуэбло в Нью-Мексико). В этот список позднее
был включен язык сиуслау (побережье Орегона) отдельно от яко-
нанской семьи.
Эта сложная классификация коренных языков Северной Америки,
вероятно, представляет собой лишь первое приближение к историче­
ской истине. Между некоторыми языковыми семьями, которые Пау­
элл классифицировал как независимые, явно существуют далеко иду­
щие структурные и словарные сходства. Некоторые словарные и фо­
нетические сходства, несомненно, связаны с заимствованием из одного
языка в другой, однако более глубинные сходства, подобные тем,
что могут быть обнаружены, например, между шошонскими, пиман­
скими языками и науатль (в Мексике) или между атабаскскими язы­
ками и языком тлингит, должны быть связаны с общим происхож­
дением, ныне чрезвычайно затемненным из-за действия фонетических
411

законов, грамматической эволюции, потерь, изменений под воздейст­
вием аналогии и заимствований из посторонних источников.
В настоящее время невозможно сказать, каково реально минималь­
ное число языковых семей в Америке к северу от Мексики, поскольку
научные сравнительные исследования этих сложных языков пока на­
ходятся в зачаточном состоянии. Однако весьма правдоподобно или,
по крайней мере, вполне возможно следующее сокращение числа язы­
ковых семей, уже предлагавшееся ранее: (1) вийот и юрок, с кото­
рыми могут быть объединены алгонкинские языки (в их число, воз­
можно, в качестве очень отдаленного родственника входит и язык
беотук); (2) ирокезские и каддоанские\ (3) юто-ацтекские, состоя­
щие из шошонских, пиманских и науатль; (4) атабаскские и тлин-
гит, а также хайда как более отдаленный родственник; (5) мосан-
ские, включающие салишские, чимакуанские и вакашские; (6) ama-
капа, туника и читимаша; (7) коауильтекские, тонкава и каран-
кава\ (8) кайова и таноанские; (9) такелма, калапуя и кус-сиус-
лау-яконанские; (10) сахаптин, вайилатпуанские и лут уам и; (11)
большая группа, известная под названием хоканской, состоящая из
языков карок, чимарико, шастанских, яна, помо, вашо, эсселен,
юманских, салинских, чумаш, а также сери и чонталь в Мексике;
(12) пенутийская, состоящая из мивок-костаноанских языков, йокуц,
майду и винтун.
Эта схема, более подробно разработанная по сравнению с пау-
элловской и дающая пищу для размышлений, хотя пока и далеко
не бесспорная во многих своих частях, принадлежит Сепиру*9'.
Приводимая ниже классификация языков не соответствует прямо
ни принятому для Северной Америки делению на расы и подрасы,
ни культурно-ареальным группировкам племен, выделяемым этногра­
фами. Так, среди племен, относящихся к атабаскской семье, есть
представители четырех основных культурных ареалов континента:
ареал Плато-Маккензи, южная оконечность ареала Западного Побе­
режья, ареал Равнин и Юго-Западный ареал.
Предлагаемая классификация
индейских языков Америки к северу от Мексики
(и некоторых языков Мексики и Центральной Америки)
I. Эскимосско-алеутские
II. Алгонкиио-вакашские
1. Алгонкино-ритванские
(1) алгонкинские
2. Кутеиай
3. Мосаиские (вакашско-салишские)
(2) беотук (?)
(3) ритванские
(а) вийот
(б) юрок
(1) вакашские (квакиутль-иутка)
(2) чимакуанские
(3) салиш
III. На-дене
1. Хайда
2. Континентальные на-деие
О) тлингит
412

IV. Пенутийские
1. Калифорнийские пенутийские
(1) мивок-костаноанские
(2) йокуц
(3) майду
(4) винтун
2. Орегонские пенутийские
(1) такелма
(2) береговые орегонские пенутийские
(а) кус
!б) сиуслау
в) якоианские
(3) калапуя
3. Чинук
4. Цимшиан
5. Пенутийские плато
(1) сахаптин
(2) вайилатпуанские (молала-каюсе)
(3) лутуами (кламат-модок)
6. Мексиканские пенутийские
(1) мише-соке
(2) уаве
V. Хоканско-сиуанские
1. Хоканско-коауильтекские
А. хоканские
(1) северные хоканские
(2) коауильтеко
(а) собственно коауильтеко
(б) котонаме
(в) комекрудо
£ карок
(а) чимарико
^ шаста-ачомави
(б) яна
(в) помо
(2) вашо
(3) эсселен-юманские
(а) эсселен
(б) юманские
(4) салинские-сери
(а) салинские
(б) чумаш
(в) сери
(5) текистлатекские (чонталь)
Б. субтиаба-тлаппанек
В. коауильтекские
(1) тонкава
(3) каранкава
2. Юки
3. Керес
4. Туиикские
Ш туиика-атакапа
(2) читимаша
5. Ирокезско-каддоанские
О) ирокезские
(2) каддоанские
6. Восточная группа
(1) ючи-сиуанские
(а) сиуанские
(б) ючи
(2) натчез-мускогские
(а) натчез
(б) мускогские
(с) тимуква (?)
VI.
1. Юто-ацгекские
(1) науатль
(2) пима
(3) шошонские
Ацтекско-таноанские
2. КаЙова-тЗноанские
(1) таноанские
(2) кайова
3. Зуиьи (?)
Языки аборигенов Северной Америки различаются между собой
и в фонологическом, и в морфологическом отношениях. Некоторые
из них полисинтетические (или «голофрастические») по структуре,
как, например, алгонкинские, яна, квакнутль-нутка или эскимосские.
Другие, как, например, такелма и йокуц, флективны по своему строю
и сравнимы по структурным очертаниям с латинским или греческим;
третьи, как, например, кус, будучи флективными, достигли относи­
тельно аналитического состояния, наподобие английского языка;
обычны и агглютинативные языки, по степени сложности в настоящее
время сравнимые с турецким — например, шошонские или сахаптин.
Термин «полисинтетический* означает, что данный язык значи­
тельно более синтетичен по форме, нежели обычно, что слово содер­
жит множество более или менее конкретных понятий, в большинстве
413

жит множество более или менее конкретных понятий, в большинстве
языков обозначаемых путем группировки независимых слов в пред­
ложении. Слово языка яна yabanaumawildjigummaha’nigi ‘пусть мы,
каждый [из нас], действительно движется на запад через [ручей]’
полисинтетично по своей структуре. В него входят элементы трех
типов — ядерный элемент, или «корень» (уа- ‘несколько людей дви­
жутся’); формальные элементы наклонения (mode)(-ha-, гортатив) и
лица (-nigi ‘мы’); и элементы модифицирующего характера, не встре­
чающиеся самостоятельно, но тем не менее выражающие идеи, кото­
рые обычно передаются самостоятельными словами (-banauma- ‘все’,
-wil ‘через’, -dji ‘на запад’, -gumma- ‘действительно’). Такие конст­
рукции нередко встречаются в коренных языках Америки, но отнюдь
не имеют универсального распространения.
Фонетически эти языки чрезвычайно различны. Некоторые, как,
например, пауни (каддоанская семья), имеют простую консонантную
систему; другие используют всевозможные утонченные консонантные
противопоставления и располагают многими необычными типами со­
гласных, как, например, глухое 1, «глоттализованные» согласные,
велярные звуки типа к , которые нечасто встречаются в других ме­
стах. Кутчин, атабаскский язык Аляски, располагает не менее чем
55 консонантными «фонемами» — четко разграниченными единицами
системы согласных звуков. Значительное число коренных языков Се­
верной Америки являются тональными (pitch) языками, т.е. исполь­
зуют тональные противопоставления между слогами, во всем, кроме
тона, тождественными, в целях передачи лексических или граммати­
ческих различий. К этим языкам относятся тлингит, атабаскские (не­
которые наречия этой группы утратили тон как обязательный элемент
языка), такелма, шаста-ачомави, юманские, таноанские. В качестве
примера тонального языка может служить навахо. Каждый слог в
словах этого языка произносится либо с высоким, либо с низким
тоном (pitch) или, реже, с падающим или восходящим тоном (tone).
Так, birii’ означает ‘его ноздря’, если оба слога имеют высокий тон,
‘его лицо’, если они имеют низкий тон, и ‘на его талии, в центре’,
если первый слог низкий, а второй высокий; yazTd значит ‘ты сып­
лешь это [песчанообразную массу] вниз’, если первый слог низкий,
а второй высокий, и ‘я высыпал это вниз’, если оба низкие.
Шесть основных группировок схемы Сепира могут быть охарак­
теризованы следующим образом.
I. Эскимосско-алеутские языки являются «полисинтетически­
ми» и флективными; используют только суффиксы и никогда не
используют префиксы, редупликацию, внутреннюю модификацию
корня или сложение независимых корней; обладают чрезвычайно
развитой в формальном отношении структурой глагола, особенно
по части наклонения и лица; проводят фундаментальное разли­
чие между переходными и непереходными глаголами, отобража-*
* Не вполне ясно, что здесь имел в виду Сепир. —Прим. ред.
414

емое в виде противопоставления агентивно-генитивного и абсолю­
тивного (объектного) падежей[,0].
И. Алгонкино-вакашские языки также являются «полисинтетиче­
скими» и — это в наибольшей степени относится к алгонкинским —
флективными, используют суффиксы и в меньшей степени — осо­
бенно алгонкинские и ритванские — префиксы; обладают значимыми
внутрикорневыми модификациями, включая редупликацию; имеют
слабо развитые падежи; в значительной степени демонстрируют про­
цесс образования именных и глагольных основ (themes) посредством
суффигирования к корням (stems) локативных, инструментальных,
адвербиальных и собственно глагольных элементов.
III. Языки на-дене, вероятно, наиболее специфические из всех,
являются тоновыми и, хотя внешне проявляют «полисинтетические»
черты, основаны, главным образом, на односложных элементах пре­
имущественно именного характера, которые располагаются относи­
тельно друг друга в фиксированном порядке и соединяются в мор­
фологически слабо спаянные «слова»; выражают категории залога и
«аспекта» (aspect) в большей степени, нежели времени; проводят
фундаментальное различие между активными и стативными (static)
формами глагола*" , обильно используют послелоги, следующие как
за именными, так и за глагольными формами; свободно производят
сложение именных корней. Корневые элементы этих языков, вероят­
но, всегда именные по смыслу, и глагол обычно является дериватом
от именной основы (base), которая может и не функционировать
самостоятельно.
IV. Пенутийские языки по структуре значительно менее громоз­
дки по сравнению с языками предыдущих трех групп, более крепко
спаяны, во многом аналогичны индоевропейским языкам; используют
суффиксы с формальным, а не конкретным значением; демонстриру­
ют множество типов внутрикорневых изменений; по большей части
обладают подлинными именными падежами. В языке чинук, по-ви­
димому, развились вторичные «полисинтетические» формы на базе
разрушенных пенутийских форм; при этом языки цимшиан и майду,
вероятно, подверглись существенному влиянию контактировавших с
ними языков: мосанских — с цимшиан, шошонских и хоканских —
с майду.
V. Хоканско-сиуанские языки преимущественно агглютинативны;
склонны использовать скорее префиксы, нежели суффиксы, в качестве
более формальных элементов, особенно местоименных элементов в гла­
голе; проводят различие между активными и стативными глаголами; сво­
бодно используют сложение корней и именную инкорпорацию.
VI. Ацтекско-таноанские языки умеренно «полисинтетичны»,
имеют много суффиксальных элементов формального значения;
про-водят резкое ф°Рмальное различие между именем и глаголом;
свободно используют редупликацию, сложение корней и именную ин­
корпорацию; располагают множеством послелогов. Местоименные эле­
менты, а в некоторых случаях и существительные имеют различаю-
415

шиеся формы подлежащего и дополнения, однако подлежащее не
дифференцировано, как в группах I и IV, в зависимости от пере­
ходности —непереходности конструкции.
Мексиканские и центрально-американские языки
Классификация коренных языков Средней Америки уступает по
степени разработанности классификации языков, распространенных
к северу от Мексики. На этих языках — точнее, на некоторых из
них — говорят большие группы населения, насчитывающие миллионы
людей, как, например, на языке науатль (или мексиканском) и на
языке майя на Юкатане; другие языки используются лишь очень
небольшими группами (это, например, языки субтиаба-тлаппанек в
Никарагуа и Герреро) или уже вымерли, как, например, ваикури в
Нижней Калифорнии. Науатль, майя (вместе с киче, кекчи и как-
чикель, которые относятся к майянской семье) и сапотек были язы­
ками великих культур, развивших идеографические системы письма.
Языки Средней Америки^2' для удобства могут быть сгруппиро­
ваны в три класса: А — южные ответвления семей, распространенных
главным образом к северу от Мексики; В — семьи, распространенные —
насколько это в настоящее время известно — только в Мексике и
Центральной Америке; С — северные ответвления южно-американ­
ских семей. Весьма вероятно, что в конечном счете между языками
группы В и более северными языками будут обнаружены связи.
К группе А относятся три отдельных семьи: юто-ацтекская с
двумя подразделениями — сонорским (или пиманским), представлен­
ным множеством наречий в северной Мексике, и науатль (или ац­
текским), распространенным в центральной Мексике и в ряде изо­
лированных южных анклавов — на тихоокеанском побережье в Оаха­
ке (наречие почутла), в трех обособленных районах в Сальвадоре и
Гватемале (пипиль), в двух районах в Никарагуа и одном в Коста-
Рике (никарао) и в районе Чирики'13^ в Коста-Рике (сигуа), причем
никарао и сигуа ныне вымерли, — а также предположительно с
языком куитлатеко в Мичоакане; хоканско-коауильтекская семья,
представленная собственно хоканскими языками, в том числе сери
(побережье Соноры), юманскими (в Нижней Калифорнии) и языком
текистлатеко, или чонталь (побережье Оахаки), коауильтекскими
языками (пакаванскими) в нижнем течении Рио-Гранде и языками
субтиаба-тлаппанек, распространенными в двух небольших районах
в Герреро, одном районе в Сальвадоре и одном в Никарагуа; и ата­
баскская семья (апачские племена в штатах Чиуауа и Коауила).
Собственно средне-американские языки (группа В) можно, за
некоторыми исключениями, классифицировать на 15 языковых семей.
Вот они в алфавитном порядке: чинантек (Оахака и западный Ве­
ракрус); ханамбре (в Тамаулипасе; вымер); хикаке (северный Гон­
дурас); ленка (Гондурас и Сальвадор); майянские (Юкатан и сосед­
416

ние штаты южной Мексики, Британский Гондурас и Гватемала) с
оторвавшейся группой наречий уастек в районе северо-восточного
побережья Мексики (Веракрус, Сан-Луис-Потоси, Тамаулипас); ми-
скито-сумо-матагалъпа, включая три весьма различные языковые
группы: мискито (побережье Никарагуа и Гондураса), сумо-улуа (во­
сточная часть Никарагуа и южный Гондурас) и матагалъпа (Ника­
рагуа; небольшой анклав какаопера в Сальвадоре); мише-соке-уаве,
используемые четырьмя неконтактирующими группами, а именно, н и ­
ше-соке (Оахака, Веракрус, Чьяпас и Табаско), тапачультех (юго-
запад Чьяпаса; вымер), агуакатек (Гватемала; вымер) и уаве (по­
бережье Оахаки); миштек-сапотек, группа языков, которую некото­
рые исследователи предпочитают считать состоящей из четырех не­
зависимых семей: миштек (Герреро, Пуэбла и западная Оахака),
амусго (Герреро и Оахака), сапотек (Оахака) и куикатек (северная
Оахака); оливе (Тамаулипас; вымер); отамийские, состоящие из трех
отдельных групп: отоми (значительная часть центральной Мексики,
масатек (Герреро, Пуэбла, Оахака; включает трике и чочо) и гео­
графически отдаленные чиапанек-манге ( чиапанек в Чьяпасе; манге
и родственные языки в трех не граничащих между собой областях в
Никарагуа и Коста-Рике); пая (Гондурас); тараскан (Мичоакан); то-
тонак (Идальго, Пуэбла и побережье Веракруса); ваикури (южная
часть Нижней Калифорнии; вымер); шинка (юго-восточная Гватемала).
Ответвлений южно-американских семей два: карибские языки
(побережье Гондураса и Британского Гондураса; переместились в по-
слеколумбовские времена с Антильских островов); чибчанские языки
(Коста-Рика и Панама). В Вест-Индии были представлены две юж­
но-американские семьи — карибская и аравакская, причем последняя —
более древний поток переселения, распространившийся на Большие
Антилы и, возможно, проникший во Флориду.
Что касается языков группы В, то некоторые авторы объединяют
языки чинантек, миштек-сапотек и отомийские в одну большую язы­
ковую семью миштек-сапотек-отоми. Языки шинка и ленка (а также
пая и хикаке?) могут оказаться южными ответвлениями пенутийских
языков Северной Америки. Язык ваикури, возможно, связан с юман-
скими. Никоим образом нельзя отвергать возможность, что такие важ­
ные средне-американские семьи, как майянская, тотонакская и тара­
скан, могут также войти в какие-то из более крупных объединений,
предложенных для Северной Америки; напр., майя, возможно, вхо­
дит в хока-сиуанское объединение, а тараскан — в ацтекско-таноан-
ские.
Средняя Америка, несмотря на свое особое культурное положе­
ние, явно представляет собой часть северо-американского языкового
комплекса как целого и связана с Северной Америкой бессчетным
числом нитей. Напротив, с точки зрения размещения языков Средняя
Америка и Южная Америка, по-видимому, разделены значительно
более резкой разграничительной линией. Эта линия проходит при­
близительно по границе между Никарагуа и Коста-Рикой; учитывая
417

поправки, касающиеся анклавов науатль и отомийских языков в Ко­
ста-Рике и аравакского поселения во Флориде, мы можем сказать,
что Коста-Рика, Панама и острова Вест-Индия с языковой точки
зрения относятся к Южной Америке. Чибчанская, аравакская и ка-
рибская семьи южного континента, очевидно, распространялись на
север во времена Конкисты, однако данные свидетельствуют, что при­
менительно к Мексике и Центральной Америке этническое и языковое
движение в целом было направлено на юг. Средняя Америка может
рассматриваться как гигантская ловушка для множества отдельных
перемещающихся на юг народов, и языковые данные, несомненно,
прольют в будущем значительный свет на запутанную проблему раз­
граничения этнических и культурных потоков, пересекавших этот ре-
гион1141.
Видимо, в качестве древнейших обитателей Средней Америки
предстают две языковые группы: мискито-сумо-матагальпа в Цент­
ральной Америке и миштек-сапотек-отоми с центром тяжести в южной
Мексике. Последняя семья имеет южные ответвления, достигающие
Коста-Рики. Пенутийские языки, концентрирующиеся в Орегоне и
Калифорнии, должно быть, довольно рано распространились далеко
на юг, поскольку они, по-видимому, представлены в Мексике и Цен­
тральной Америке языками мише-соке, уаве, шинка и ленка. Эти
южные ответвления ныне отрезаны от своих северных родственников
огромным числом вклинившихся языков, напр., хоканскими и ацтек-
ско-таноанскими. Майянские языки, явно по типу сходные с хокан-
ско-сиуанскими, возможно, мигрировали на юг примерно в столь же
древние времена. Вероятно, к более позднему периоду, нежели пе­
нутийские и майянские перемещения в Среднюю Америку, относится
хоканско-коауильтекский поток, представленный по крайней мере
тремя отдельными группами — коауильтекской (северо-восточная
Мексика), субтиаба-тлаппанек (Герреро, Никарагуа) и относительно
поздним потоком собственно хоканских языков (юманские; сери; чон-
таль в Оахаке). Не слишком ранним, вероятно, было юто-ацтекское
перемещение на юг, включавшее авангард из науатль-говорящих пле­
мен и арьергард из сонорско-говорящих племен (кора, уичоль, тара-
умаре, тепеуане). Язык науатль в конечном счете продвинулся на юг
вплоть до Коста-Рики. В последнюю очередь апачские диалекты шта­
та Чиуауа представляют в Мексике аванпост языковой группы на-
дене, на севере почти достигающей Арктики.
КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА
^Современные специалисты оценивают численность коренного населения Аме­
рики севернее Мексики к моменту начала колонизации примерно так же, как
и Сепир. Сейчас в США и Канаде проживает 1,5 млн. людей, причисляющих
себя к аборигенным этносам (данные 1981 г.). Общая численность коренного
418

населения двух американских континентов во времена Колумба» по раз­
ным оценкам, составляла 12 — 20 млн. чел. В настоящее время — ок.
35 млн.
^Согласно обычным оценкам, до колонизации Америки к северу от Мексики
были распространены порядка трех сотен языков. В начале 1960-х гг. в
авторитетном исследовании У.Чейфа на территории США и Канады было
выделено 220 живых идиомов (см.: Chafe W. Estimates regarding the
present speakers of North American Indian languages. — «International Journal
of American Linguistics», 1962, vol. 28, N 3, p. 162—171), из которых к
настоящему времени около сорока перестали существовать. Из оставшихся
шансы на выживание имеет менее половины, так как на прочих уже в начале
60-х гг. не говорили дети.
(3,Навахо и дакота (раньше этот язык часто именовали сиу; данное название
теперь закрепилось за языковой семьей, в которую входит дакота) и сейчас
остаются наиболее социолингвистически благополучными языками Северной
Америки. Так, согласно данным 1981 г., число навахо 166 тыс. чел., из них
языком навахо владеют ок. 100 тыс. При этом количество индейцев-навахо
быстро растет.
связи с тем, что в русской лингвистике и этнографии отсутствует устойчивая
традиция транслитерации названий индейских языков и племен, прн переводе
данной статьи и других статей Сепира лингвонимы и этнонимы транслите­
рировались на русский язык в соответствии с определенными, специально
выработанными, принципами. Вот важнейшие из этих принципов, касающихся
транслитерации лингвонимов.
1) В тех случаях, когда устойчивый русский эквивалент имеется, он исполь­
зуется, даже если не соответствует регулярным правилам транслитерации (см.
ниже): ирокезские, ацтекские языки; то же самое касается случаев, когда име­
ется общеизвестное географическое название, одноименное данному лингвони-
му, напр. гурон.
2) В прочих случаях транслитерация строится на основе орфографиче­
ского написания н произношения лингвонима/этноннма в языке-источнике
(язык-источник — рабочий термин, обозначающий язык, наиболее влиятель­
ный в регионе распространения того языка/этноса, название которого нужно
транслитерировать, и/или язык, с которым связана наиболее влиятельная
традиция изучения соответствующего языка/этноса). Для языков Америки к
северу от Мексики языком-источником является английский (кроме, возможно,
языхов Квебека). Для языков Латинской Америки (кроме Бразилии) — ис­
панский (возможно, в некоторых случаях — английский).
3) Когда языком-источником служит английский, последовательная
транслитерация представляет массу затруднений в силу отсутствия регулярных
соответствий между английским написанием и произношением лингвони-
мов/этнонимов. Полный алгоритм англо-русской транслитерации занял бы
много страниц текста, поэтому здесь перечисляются, причем в очень огруб­
ленной форме, лишь основные этапы этой процедуры:
а) произносимые согласные передаются ближайшими фоно-графическими
эквивалентами:b[b] —б, ch [с] — ч, h [h] —xt tk [0] —mит.п.;втех
случаях, когда возникает конфликт между фонетическим и графическим прин­
ципами транслитерации, приоритет отдается второму, кроме случаев особо
нестандартного произношения английских графем или их сочетаний: Cheyenne
[Saién] — шейенн, Jicarllla [hlkariya] — хнкарийа;
б) непроизносимые согласные не отражаются никах: Loucheux [-3Ú:] —
лушу, Chiricahua [-káwa] — чирикауа;
419

в) ударные и долгие гласные, а также дифтонги транслитерируются глав­
ным образом на основе написания, за исключением нескольких стандартных
диграфов (таких, как англ, оо, ее - рус. у , и ) к общеизвестных конвенций
передачи слов собственно английского происхождения (напр., англ, Сэ —
рус. a): Umpqua [Л-] — умпква, Salishan [-éi-] — салишские, Siuslaw
[sâleslo:] — сиуслау, Nootka
— нутка, Blackfoot - блэкфут;
г) безударные гласные транслитерируются главным образом на основе на­
писания: Beothuk [Ыббак] - беотук, Wakashan [wokæSan] — вакашские;
д) непроизносимые гласные транслитерируются на основе написания, кроме
«немого е> в конце, которое не отражается никак;
е) по возможности воспроизводятся морфологические характеристики язы­
ка-источника; так, английским названиям генетических группировок с адъек-
тивиаируюгцим суффиксом -ап (напр., Salishan, Penutian, Caddoan, Plman)
соответствуют русские формы иа -с к и й , причем тематический суффикс явля­
ется нулевым после основ на согласную (салишские), -й~ после основ на -и,
•е (пенутийские), -он- после основ на -у, -о (каддоанские), -я- после основ
на -а (пиманские); в ряде случаев характер основы неясен, и тогда выбрать
оптимальный вариант транслитерации весьма сложно: муског(ий/ей)ские, шо-
шон(ей/ий)ские, туник(ан)ские, салин(ан)ские.
4) Когда языком-источником является испанский, трудностей возникает на­
много меньше в силу почти полного изоморфизма между испанской орфогра­
фией и произношением. Испанское 1 в конце слога транслитерируется как ль,
непроизносимое h не отражается (Huichol — уичоль), х - в соответствии в
произношением (Mixe — н и ш е ) .
i5î Майор Джон Весли Пауэлл (1834—1902) —американскийнатуралист, классик
индеанистики, автор первой всеобъемлющей генетической классификации язы­
ков Северной Америки, послужившей базой для всех дальнейших исследований
в этой области (см.: Powell J.W. Indian linguistic families of America North
of Mexico. Seventh annual report, Bureau of American Ethnology. Washington,
D.C.: Government Printing Office, 1891, p. 1—142 (перепечатка: American Indian
languages, ed. by Preston Holder. Lincoln: University of Nebraska Press, 1966, p.
82—218); Powell J.W. [Map of] Linguistic families of American Indians
North of Mexico. Washington, D.C.: Bureau of American Ethnology, 1915). Ко­
личество отдельных семей, выделенных Пауэллом, —их было 58 —показывает,
что Пауэлл был весьма осторожным и консервативным исследователем, хотя в
нескольких случаях сделанные им объединения впоследствии не подтвердились.
161 Эскимосские языки были исторически распространены значительно западнее
мыса Дежнева — на сотни километров вдоль северного и южного побережий
Чукотки.
^Равнины, или Великие Равнины (Great Plains), - традиционный термин
американской этногеографии, обозначающий, в частности, один из основных
культурных ареалов Северной Америки. К западу от Равнин расположен
ареал Большого Бассейна.
«Об индейцах и культуре пуэбло см. комментарий 3 к статье «Некоторые
внутриязыковые свидетельства северного происхождения индейцев навахо».191
191Основное направление исследований Сепира как классификатора индейских
языков обычно характеризуется как радикальный «редукционизм», т.е. стрем­
ление минимизировать число несводимых друг к другу генетических единств.
Редукционизм Сепира и многих его современников — естественная попытка
осмыслить колоссальное языковое разнообразие Северной Америки, которая
по степени плотности генетических единств на единицу площади в несколько
раз превосходит Евразию (см.: Austerlitz R. Language family
420

density in North America and Eurasia. — Ural-Altalsche Jahrbücher, 1980, В.
52, S. 1-10). Хотя Сепир рассматривал свою классификацию как некую пред­
варительную схему, она оказала на американскую компаративистику чрезвы­
чайно сильное влияние, приобрела буквально хрестоматийный характер и в
течение нескольких десятилетий подвергалась лишь частным ревизиям. Од­
нако к 70-м гг. специалисты по отдельным языковым семьям накопили боль­
шое количество сомнений по поводу сепировских группировок, а также пря­
мых опровержений. Кроме того, сложилось крайне осторожное отношение к
установлению отдаленных генетических связей, основанному не столько на
сравнительно-исторических методах, сколько на структурно-типологических
параллелях. В результате большинство американистов пришло к отказу от
сепировской классификации как неверифицируемой в настоящее время гипо­
тезы. Манифестом этого нового консерватизма стал сборник 1979 г., содер­
жащий отчет о новейших исследованиях по большинству североамериканских
языковыхсемей(Сашрbе11L,МIthuа М.(eds.)Thelanguages
of Native America: Historical and comparative assessment. Austin: University
of Texas Press, 1979). В этом сборнике в качестве минимального числа на­
дежных генетических объединений Северной Америки (включая Централь­
ную) постулируется 62. Консервативный подход в американистике преобла­
дает и в настоящее время. Исключением стал новый «сверхредукцнониэм»
Дж.Гринберга (явно аналогичный по идеологии ностратической теории
В.М.Иллича-Свитыча и другим «редукционистским» гипотезам, развиваемым
на почве Евразии) — см. монографию: Greenberg J.H. Language in
the Americas. Stanford: Stanford University Press, 1987. Гринберг полагает,
что есть основания противопоставлять всего лишь три американских семьи:
эскимосско-алеутскую, на-деие и америндскую, включающую все остальные
языки обеих Америк. Концепция Гринберга в последнее время подвергается
очень резкой критике американистов и компаративистов, см.: Campbell L.
Review article: Language in the Americas by J.H.Greenberg. — «Language»,
1988, vol. 64, N 3, p. 591—615; M a t i s о f f J.A. On megalocomparisoa. —
«Language», 1990, vol. 66, Ns 1, p. 106—120.
1101В таких терминах Сепир описывает феномен эргативной падежной маркировки
в эскимосско-алеутских языках.
1111См. комментарий 9 к статье «Некоторые внутриязыковые свидетельства се­
верного происхождения индейцев навахо».
1121Сепир различает термины «Центральная» (Central) и «Средняя» (Middle)
Америка. Наряду с собственно географическим членением, согласно которому
в составе Северной Америки выделяется Центральная Америка (от Юкатана
до Панамского канала), существует также культурно-географическое членение
Северной Америки на: 1) Среднюю Америку, включающую Мексику, Вест-
Индию и Центральную Америку, т.е. всю Латинскую Америку вне Южной
Америки; 2) Северную Америку к северу от Мексики (не имеет стандартного
обозначения). Иногда термин «Средняя Америка» ошибочно употребляют в
значении «Центральная Америка». Термин «Мезо-, Месоамерика» (не исполь­
зуемый Сепиром) иногда применяется в вышеуказанном значении «Средняя
Америка», а иногда — в употреблении антропологов — обозначает особый
древний культурный очаг на юге Мексики и на западе Центральной Америки.
1131Лагуна Чирики и вулкан Чирики находятся на территории государства Па­
нама, недалеко от Коста-Рики.
(14]Обэор литературы о языках Средней Америки см.: С a m p b е 1 1 L.
Middle American languages. — Campbell L , M i t b u n M. (eds.)
The languages of Native America: Historical and comparative assessment. Austin:
University of Texas Press, 1979, p. 902 —1000.

Некоторые внутриязыковые свидетельства
северного происхождения индейцев навахо
В настоящее время специалисты по культурной антропологии, восста­
навливая культурную предысторию, уделяют мало внимания внутриязы­
ковым данным, и происходит это по двум причинам. Языковые данные
часто — если не сказать всегда — весьма коварный источник сведений о
реальности, поскольку слова могут совершенно изменять свои значения
и, кроме того, часто бывает трудно определить, связана ли общность на­
именований с древней взаимосвязью языков или с языковым заимствова­
нием — следствием культурных контактов. Во-вторых, с языковыми дан­
ными трудно работать, они полны фонологических ловушек, требуют в
высшей степени специальных знаний и при этом зачастую дают непро­
порционально малую прибавку к реальной культурной реконструкции
(inference). Тем не менее, при оптимальном использовании и должной
проверке языковые данные могут пролить неожиданный свет на глубины
культурного прошлого (remote cultural perspectives). Есть основания по­
лагать, что по мере расширения наших дескриптивных и сравнительных
знаний о бесписьменных языках значимость этих знаний в культурной
реконструкции и других видах умозаключений (inference) (среди кото­
рых не последнее место занимает исключение теоретически мыслимых
возможностей) также будет возрастать. Разумеется, в области америка­
нистики языковые данные пока принесли историку культуры лишь не­
значительную отдачу, но такое положение дел не обязательно должно
длиться до бесконечности.
Я постараюсь показать, что в самом языке навахо есть вещест­
венные свидетельства вторичности таких, несомненно, фундаменталь­
ных элементов навахской культуры, как, например, земледелие, и
что такие свидетельства, видимо, говорят о древней связи культуры
навахо с более северным природным окружением, нежели нынеш­
н е е ^ . На это можно вполне справедливо возразить, что само разме­
щение атапаскских языков*2* практически подтверждает эту истори­
ческую концепцию, однако размещение языков (dialectic distribution)
относится к внешним, а не внутренним языковым данным. Возможно,
если не предпочтительно, допущение, что атапаскоязычные племена
Internal linguistic evidence suggestive of the Northern origin of the Navaho. —
«American Anthropologist», 1936, vol. 38, p. 224—235.
422

вначале концентрировались на Юго-западе, а затем начали постепенно
распространяться на север последовательными миграционными вол­
нами. Можно было бы утверждать, что индейцы навахо и в еще
большей степени представители других апачских племен не обнару­
живают внешнего сходства с индейцами пу эбл о^ не по причине сво­
его недавнего появления в ареале культуры пуэбло, а потому, что
они, подобно валапай и другим юманским племенам Аризоны, пред­
ставляют более простую и архаичную культуру, оказавшуюся невос­
приимчивой к влиянию более развитых соседствующих культур (не
считая позднего налета культуры пуэбло). Правда, языковая одно­
родность южно-атапаскских наречий (dialects) так велика, а расхож­
дения между атапаскскими наречиями в северном ареале так глубоки,
что изложенная концепция, скорее всего, не убедит ни лингвиста, ни
этнолога, но здесь мы опять говорим о внешних языковых свиде­
тельствах. Эти внешние свидетельства намного мощнее, чем любые
свидетельства, выводимые из языковой (dialectic) структуры или сло­
варя, поскольку они более непосредственны и универсальны. Тем не
менее, более зыбкие внутриязыковые свидетельства также ценны как
подтверждение гипотезы, основанной на размещении языков.
Несомненно, в словаре навахо и апачских языков скрыто мно­
жество культурных данных. Но сейчас я ограничусь соображениями,
основанными на анализе четырех слов или групп слов.
1. Навахское название бутылочной тыквы — ’ad e’^ 1. Это слово
обозначает как растение, так и ‘ковш, черпак из выдолбленной тыквы’2.
Тыквенная погремушка, с другой стороны, именуется иначе (’¿rad)3. Од­
нако ’¿dfc-’ означает не только ‘тыквенный ковш’, но и вообще 'черпак,
ковш, ложка’, а тыквенный ковш рассматривается как ковш или ложка
par excellence. Поэтому мы обнаруживаем, что глиняная ложка называ­
ется «грязевая ’&!&-’» или «земляная ’a d e ’», а современная столовая лож­
ка называется «металлическая (исходно ‘кремневая’) ’ad e’»4. Далее, сло­
во ’Ade-’ (по форме — посессивное имя^1 -de- ’ с неопределенным посес­
сивным префиксом ’а- ‘чей-то’ или ‘принадлежащий чему-то’) значит не
только 'бутылочная тыква’, ‘тыквенный ковш’ и ‘ковш, ложка’ вообще —
а это естественная семья значений (words), — но также ‘рог’ или скорее
‘чей-то рог’, ‘рог какого-то животного’ (de ‘рог’ — абсолютная форма;
’¿-d£-’ ‘рог животного’ — форма, параллельная Ы-d e ’ ‘его [животного]
рог’). Ни в одном другом атапаскском наречии ’¿d e’ или соответствую­
щий эквивалент этого слова не означают ‘бутылочная тыква’ или ‘тык­
венный ковш’, и при этом, насколько я мог установить, только в апачских
1 См., напр.: Franciscans. A Vocabulary of the Navaho Language. 2 vols. St.
Michaels, Arizona, 1912, vol. 1, p. 99, статья «gourd»; vol. 2, p. 13, статья «idë’»,
где приводится латинский эквивалент Cucurbita.
2 См., напр.; Franciscans. An Ethnologic Dictionary of the Navaho Language.
St., Michaels, Arizona, 1910.
3 Op.cit., p. 401.
* Vocabulary, vol. 1, p. 186, статья «spoon».
423

языках это слово значит не только ‘рог’, но также и ‘ковш’ в общем
смысле. В языке чирикауа-апаче5 мы имеем посессивное -de-' ‘рог (живо­
тного)’ и ’ide-’ ‘чашка, миска, черпак’; в языке мескалеро-апаче: -бё ‘рог
(животного)’ и ’ide ‘чашка, миска, черпак’. И в навахо, и в апачских
форма ’ade ’, ’ide ’, ’id i в значении ‘тыквенный ковш’ или ‘черпак’ со­
храняет неопределенный посессивный префикс ’ä-, ’i- и в тех случаях,
когда сама является посессивной, например в навахо: Ь е ^ ё - ’ (получа­
ется в результате ассимиляции из *Ы-’Ыё- ’) ‘его тыквенный ковш’; в
чирикауа-апаче: Ы ^ ё -’ ‘его черпак’; в мескалеро-апаче: bi’idi-. Это ни в
малейшей степени не свидетельствует, что навахские слова ’ade-’ ‘чей-то
рог’ и ’ädi-’ ‘тыквенный ковш’ не связаны между собой, ибо в южно-ата­
паскских языках мы находим и другие примеры двойной посессивности
типа ‘его чей-то ...’, например в навахо: bi-t’a ’ ‘ее (т.е. птицы) перо’,
’ё-t’ä’ ‘чье-то (птичье) перо’, но be-’i t ’ä ’ ‘его-чье-то-перо’, т.е. ‘его (вто­
рично ему принадлежащее) перо, его перо (используемое как плюмаж)’.
Все это говорит о том, что навахское слово ’абё-’ ‘тыквенный ковш’ ис­
ходно значило ‘ковш’ вообще, а еще более исходным было значение ‘рог
животного’, которое было переинтерпретировано как ‘роговая ложка’,
подобно тому как у нас музыкальный инструмент, рожок (исходно —
«бараний рожок», использовавшийся для дудения), сейчас представляет
собой медный инструмент, не имеющий никакой видимой связи с рогами
животных. Семантическая история слова ’ade-’, следовательно, такова:
(1) рог животного; (2) ковш, сделанный из рога; (3) любой ковш; (4)
ковш из бутылочной тыквы; (5) бутылочная тыква, Cucurbita, из которой
делают ковши. Первый этап соответствует протоатапаскскому состоянию;
второй характерен для северных и тихоокеанских наречий, а также, ве­
роятно, протоюжных — такое развитие основано на широком употребле­
нии рогов в качестве ложек; третий этап — южно-атапаскский сдвиг зна­
чения, связанный с фактом, что ложки больше не делали из рогов; чет­
вертый и пятый — специфически навахское развитие (возможно, отчасти
характерное и для других апачских языков). Поскольку второй этап
больше не действителен для навахо, значения слова разбиваются на две
несвязанные группы (1; 3 —5) так, что ’ёбё-’ теперь воспринимается как
пара различных и несвязанных слов, тем более что у индейцев навахо ис­
пользование рогов оленя для изготовления ложек табуировано. Мой пере­
водчик Алберт Сандовал однажды сам выразил удивление, что одно и то же
навахское слово значит и ‘рог’, и 'бутылочная тыква, тыквенный ковш’.
Если мы обратимся к другим группам атапаскских языков, помимо
южных, мы обнаружим, что абсолютная форма *di ‘рог’, посессивная
форма *-de" ‘рог такого-то’ и форма с неопределенным посессивным
префиксом *1с ё-de ’ ‘рог животного’ встречаются и в остальных атапаск­
ских ареалах. Навахскому d i в кутчин соответствует ‘рог’, в хупа —
-de - (в сочетаниях); навахскому -di-’ в кэрриер соответствует -de, в чи-3
3 Приводимые мной чирикауа- и мескалеро-апачские формы цитируются по
рукописным материалам, любезно предоставленным мне д-ром Харри Хойером.
424

певиан — -de (согласно Ли161) (высокий тон в чипевиан соответствует
общеатапаскскому [навахо, апачские, сарси, кутчин] низкому), в хэр —
-de, влушу —-?i,вкутчин§’,вбивер —-de’,всарси —dà’,вхупа —
-de’, в като -de’, в маттоле -de’; а навахское ’à-dè-’ находит точные соот­
ветствия в чипевиан — 'è -de", хэр — e-de, лушу — e-?i, кутчин c’i-çl’,
батар-лушу — e-dye, хупа — ^ i-de’, означающие ‘рог животного’. Древ­
няя практика изготовления ложек из рога, которая для южных атапасков
может быть лишь восстановлена, лексически отражается в хупа, ср.
k ide -kin’, букв, ‘ручка рога’, а отсюда ‘ложка’, а также в хэр, ср. ede-
Îcwa ‘cuiller en corne’* ( k wa ‘тарелка, миска’, согласно Петито1' 1) и в
языке индейцев шип (esbatahot’ine), ср. ede-k’ a ‘corne aplatie’** (Пети-
то), откуда ‘ложка’. Вероятно, для навахского сознания слово ’àdè’ в
значении ‘бутылочная тыква’ имеет отношение к началу бытия (beginning
of things), поскольку это понятие используется в обрядах и в мифологии,
например, в составе понятия «Дети Тыквы» (Gourd Children)", однако
данное представление индейцев навахо имеет для решения исторических
вопросов значение не большее, чем их убеждение, что слово 1у ’ всегда зна­
чило ‘лошадь’ (а мы на основании сравнительных данных можем легко
доказать, что исходное значение этого слова — ‘собака’) и что предки навахо
познакомились с лошадью вскоре после Дня Творения согласно легенде о
происхождении мира, которая утверждает, что лошадь была создана в че­
тырех странах света из четырех ритуально пригодных для этой цели видов
материи^.
Итак, наш лингвистический анализ с очевидностью указывает два
исторически интересных факта: что бутылочная тыква не является
изначальным элементом южно-атапаскской культуры и что роговые
ложки, непосредственно не присутствующие в современной навахской
культуре, очевидно, должны были быть известны отдаленным атапа­
скоязычным предкам навахо или, по крайней мере, ранней южно-
атапаскской культуре. Эти выводы хорошо сочетаются с теорией им­
миграции навахо и апачей с севера (или с востока) на Юго-запад.
Если даже мы лишь признаем отсутствие бутылочной тыквы и на­
личие роговых ложек на раннем этапе навахско-апачской культуры,
детальный анализ навахского ’àdè'’ и родственных апачских слов
проливает свет на реконструкцию периода, предшествующего началу
серьезного влияния индейцев пуэбло на навахо и апачские племена.
2. Навахский глагол со значением 'семена лежат' выглядит как -sàs;
это перфективный нейтральный глагол^; ср. sisàs ‘семена лежат’, Asàs
‘семена лежат в ряд’. Очевидно, исходное значение этих форм — не
конкретно ‘семена лежат’, а, более широко, ‘масса мелких раздельных
частиц (напр., зерно, песок) лежит’. Соответствующий активный глагол*6
„ ‘Ложкаиз рога’( фр.) —Прим, перев.
‘Сплющенный рог’ (фр.) — Прим, перев.
6 См. Ethnologic Dictionary, р. 351, 353.
425

ná- sás означает не просто, например, ‘я разбрасываю семена’7, но также
‘я позволяю массе (зерна, песка) просыпаться (напр., из сумки); я рас­
сыпаю, разбрызгиваю (напр., песок, воду)’. Я не смог найти соответствий
этим глаголам в доступных мне материалах по другим атапаскским язы­
кам, и это приводит к заключению, что мы здесь наблюдаем — подобно
многочисленным сходным случаям изолированных глаголов в атапаск­
ских языках — навахское отыменное новообразование, а именно, семей­
ство глаголов, производных от существительного.
В настоящее время совершенно ясен тот факт навахской фонологии,
что все глагольные корни, начинающиеся на s (после гласных), являются
результатом стяжения «классификатора»1101-1- с начальным г или у; ины­
ми словами, -sás должно восходить или к -i-zás, или к -f-yás. Перфектив­
ный нейтральный глагол *si-i-zás или *si-t-yás аналогичен по форме тако­
му перфективному нейтральному глаголу, как sifcóz8 ‘ткань лежит’. Но
что же значит изначальное zas или yks? Несомненно, это ‘снег’ — навах­
ское zás, yás (эти две формы, из которых вторая более архаична, — один
из редких случаев диалектных различий в навахо). Следовательно, гла­
гол slsás должен был исходно означать ‘лежит, как снег (как снежинки)’,
а отсюда возникло значение ‘семена лежат’; производный активный гла­
гол násás исходно значил ‘я разбрасываю их (так, что они лежат), как
снег’, а отсюда ‘я сею семена вразброс’.
Как и в предыдущем примере, здесь современный культурный термин
не распространен широко среди атапаскских языков, а встречается только
в навахо (или в южно-атапаскских языках), однако не представляет тру­
да установить прямую связь с общеатапаскским термином, имеющим
иные культурные коннотации. Общеатапаскское *yáxs9 ‘снег’ находит от­
ражение в большинстве атапаскских наречий; yi6 в ингалик, yis в бабин
(согласно Дженнессу^111), yas в кэрриер, yá0 в чипевиан (согласно Ли),
zah в слейве, zyah в хэр и догриб, ziow в лушу, záh в кутчин, zas в каска
(согласно Дженнессу), yas в бивер, zas в сарси, yaxs в квалиоква, yahs в
хупа10, yas в като, yas в маттоле, zas в хикарийа-апаче, zás в мескалеро-
и чирикауа-апаче. Исходное значение общеаталаскского слова — не ‘снег’
вообще, а ‘снег, лежащий на земле’11; другой общеатапаскский термин,
7 См., напр., Vocabulary, статью «broadcast (in sowing)».
8стts.
9 Мотивы, которыми я руководствуюсь, реконструируя здесь * yâxs с высоким
тоном, а не *yàxs с низким тоном, технически слишком сложны, чтобы приводить
их здесь.
"Данное слово означает в хупа не ‘снег’, а ‘иней (на деревьях)’.
“ См., напр.: Fang-Kuei L i . A List of Cbipewyan Stems. —
«International Journal of American Linguistics», 1933, vol. 7, p. 146: <yaO — снег
на земле»; также для чипевиан — см.: L е G о f f L. Dictionnaire Francais-
Montagnais. Lyons, Marseilles, and Rome, 1916, статья «neige tombée»; для кэрриер
см.: Morice A.G. The Carrier Language, 2 vols. Mödling bei Wien, 1932, vol.
1, p. 23, где уei (в нашей транскрипции yej) ‘снег’ контрастирует с cet (в нашей
транскрипции Sel) ‘снег (тяжелый и еще не опустившийся на землю)’.
426

представленный в навахо в виде cí-1, означает ‘вьюга’ или ‘падающий снег’.
Узкое значение ‘снег, лежащий на земле’ — явно прототип современной
навахской формы, обозначающей 'семена лежат’. Итак, неземледельческий
термин ( ‘снег, лежащий на земле’) приобрел переносное и более общее зна­
чение в качестве классифицирующего глагол а^, означающего ‘мелкие раз­
дельные частицы лежат [наподобие снега] на земле’, а затем, в позднейшем
земледельческом контексте, развил специальное значение ‘семена лежат’.
Никакая другая BpeMeHHáfl последовательность значений не согласуется с
языковыми фактами.
3. Навахское слово ‘кукуруза’ — ná-d^’. Второй элемент, -сЦ'\
встречается в ряде сложных имен, обозначающих растения, и в их
составе обычно передается переводчиками-навахо как ‘кукуруза’,
напр.: h ásc ’e ’d ^ ’ ‘самшитовая колючка’ (box-thom), приблизительно
означает ‘божья-кукуруза’ (há-Síé ’d ^ ’ — это употребительное
(familiar) имя одного навахского бога, выступающее, в несколько
сокращенной форме, в качестве первого элемента в навахском обоз­
начении Говорящего Бога); cí ’dá- ‘крушина’ — возможно, ‘горькая
кукуруза’ (ср. díc’í ‘горько’); má’l'd |' ’ ‘кедровые орехи’ , букв.
‘койотья кукуруза’; gáhcóhd^ ’ ‘зимний запас жира’, букв, ‘заячья
кукуруза’. -ЕЦ' ’ имеет смысл переводить в этих сочетаниях как ‘куку­
руза’, а не как ‘пища’ — что было бы, конечно, более логично в
обозначениях типа «койотья пища» или «заячья пища», — потому,
что в посессивных формах краткий вариант -d^ ’ используется именно
в значении ‘кукуруза’ (напр., Ild4*’ ‘моя кукуруза’) вместо более
полной абсолютной формы ná* d4°. Нетрудно, впрочем, доказать,
что -d4 ’ ни в каком разумном смысле не является сокращением от
ná' d^ ’ ‘кукуруза’, а, напротив, представляет собой старое обозна­
чение ‘пищи’, сохраняющееся, в несколько завуалированной форме,
в вышеприведенных сочетаниях и в посессивных формах слова ‘ку­
куруза’ (sid4 ’ — ‘моя еда’ par excellence, а отсюда ‘моя кукуруза’).
Эта интерпретация неясна самому индейцу-навахо, поскольку в ре­
альном словоупотреблении он обозначает ‘пищу’ словом ci yá n, а
основным для -d4" считает значение ‘кукуруза’. Однако такая ин­
терпретация сразу подтверждается изнутри языка, если мы сравним
*d4'’ с медиопассивным^13* имперфективным нейтральным глаголом
-d4 ‘быть съедобным’ (напр., yid4 ‘это съедобно’), который, в свою
очередь, тесно связан с дуративным*'^ переходным глаголом -у4
^есть’ (от которого независимо произведено упомянутое выше имя
c’l'yá'n). Итак, похоже, что первичное значение -d4’’ — ‘нечто съе­
добное’, т.е. ‘пища’, а вторичное — в посессивных формах — ‘ку­
куруза’.
Элемент ná - в составе ná’d4" для индейцев навахо совершенно
непонятен. Он не вызывает никаких очевидных аналогий и не может
быть отождествлен с ná- ‘вокруг, здесь и там’ — употребительным
элементом континуативных глаголов. Можно было бы высказать ри­
скованную гипотезу о развитии значения n á 'd f'’ от исходного ‘куку­
руза здесь и там’ к ‘посеянная кукуруза, растущая кукуруза’ и,
427

наконец, к обобщенному ‘кукуруза’. Однако такие построения не бо­
лее серьезны, чем, например, попытка усмотреть в элементе -tide
английского слова eventide обычное слово tide, в то время как лю­
бому историку английского языка известно, что элемент -tide оста­
точный рефлекс древнего слова tide, синонимичного слову time и
родственного датскому tid или немецкому Zeit*. Наша задача не мо­
жет считаться полностью решенной до тех пор, пока мы не подтвер­
дим правдоподобную догадку об исходном значении ‘пища’ элемента
чЦ' ’ и не найдем лингвистически приемлемое объяснение для па -.
Первое требование можно выполнить, проанализировав нижеследую­
щие атапаскские соответствия, которые возводятся к форме *dán-é
(эта форма в свою очередь получена в результате стяженшт *dé-hán-e
‘то, что едят, пища’ — относительной (relative) формьг15’ на *-е,
образованной от формы *de-hán, дающей *-dán 'есться, быть съедоб­
ным’) и к посессивной форме — *-dán-e’, *-dán-e’ ‘пища такого-то’:
d^ne (согласно Ли), посесс. -dáñe в чипевиан, dání в сарси, dán,
посесс. -dán и чЦ' ’ в мескалеро-апаче, dán, посесс. -dán (также чЦ '’
в составе ná'dsj'’ ‘кукуруза’, возможно, заимствовано из навахо) в
чирикауа-апаче^ посесс. -da-n’ в составе ч1а-п’ sa’a-n ‘еда такого-то
лежит’ = ‘такой-то экономит на еде’ в хула, посесс. -da-ne’ ‘иму­
щество, собственность’ (вероятно, данное значение — результат рас­
ширения значения ‘пища’) в маттоле. Эти формы позволяют нам
уточнить статус навахского чЦ"’. Это рефлекс не абсолютной формы
*dáne ‘пища’, а посессивной формы *-dáne’ ‘пища такого-то’; абсо­
лютная форма (представленная в чипевиан как (Цпе , в сарси как
dání и в апачских как dán [произносится dán, поскольку односложное
ранне-южно-атапаскское *dän дало бы в навахо и в апачских *dán,
а ранне-атапаскское *dán дало бы в навахо и в апачских *(Ц] отра­
зилась бы в навахо как *dání, *dán. Апачские посессивные формы
на -dán представляют собой обобщение абсолютной формы dán, в то
время как отмеченное в мескалеро-апаче -сЦ ’пища такого-то’ — ис­
тинный рефлекс атапаскского *dán-e’ и точное соответствие навах­
ского -d i’’ ‘кукуруза’. Следовательно, мы на чисто лингвистических
основаниях устанавливаем, что такие навахские формы, как má’i'd ^ ’,
значат не ‘койотья пшца’, а ‘пища койота’. Тем самым, вдвойне невоз­
можно интерпретировать nád^-’ как ‘кукуруза здесь и там’ (форма с
таким значением, если бы она существовала в навахо, выглядела бы
как *ná'dáó). Мы неизбежно должны заключить, что ná d^-' исходно
означало 'пшца некоего n á -’, кем бы этот nä'- ни был.
Когда мы уже выяснили, что ná'- должно относиться к некоему
существу — человеку или животному, — мы быстро движемся к
удовлетворительному с точки зрения языка решению. Многие атапа-
Англ. eventide - слово архаичного, поэтического стиля, означающее ‘вечер,
вечерняя пора’; современное слово tide — ‘прилив и отлив’; англ, time, дат. tld и
нем. Zelt —‘время’. —Прим, перев.
428

скские наречия располагают рефлексами старого слова, означающего
‘враги, чужаки’ и предстающего в двух формах (*па-’ и *па- в
составе сложных, слов; с неопределенным посессивным префиксом
•1| ё-«ё-Ы ’, и *ке-па* - в составе сложных слов). Эти формы часто
используются применительно к конкретным соседним племенам. Вот
примеры отражения *к ё-ni' ’, e-de-ni' ’ (*de- — показатель со­
бирательности) и *к e-ni' в сочетаниях: э-d-na в кэрриер, Ч-пё в
чипевиан (согласно Ли) ‘враг, индеец из племени кри’, e-na-kie ‘эс­
кимос’ в слейве, e-h-da ‘враг’ , e-na-ke ‘эскимос’ в хэр, e-h-da в
^огриб, э-ne ‘враг, эскимос’ в лушу, a-ra-ke ‘эскимос’ в батар-лушу,
c’e*kw6i (стянуто из *с’а -п ё - ) ‘эскимос’ в кутчин, k i-na’ ‘индеец
племени юрок’ в хупа, ’¿-па’’ в навахо, ’1-nda' в мескалеро- и чи-
рикауа-апаче (-kie, -ke, -kwoi в некоторых из этих форм, аналогично
навахскому -кё, — суффикс множественной одушевленности.) Арха­
ичная форма без неопределенного префикса, “пё* -, засвидетельство­
вана в составе сложного слова в чипевиан — na-t’j-i ‘враг’ (согласно
Петито) (букв, ‘тот, кто действует как враг’) и, вероятно, в като —
па-cal ‘сирота’ ( ‘чужак’ + ‘ребенок, малыш’). В навахо па' - встре­
чается в составных именах, особенно в обозначениях чужих племен,
напр. па-tan ‘индейцы команчи’ (букв, ‘враги-много-определ.’), па-
-st’ezi ‘индейцы зуньи’ (стяжение из n a'y iit’ezi ‘враги’ + ‘те, кто
покрашены черным’), n a sg ili (явно переиначено, по образцу навах-
скйх названий племен, из mi* sgili ‘индейцы мескалеро’) 12, n a td h o
‘индейцы лагуна’ (видимо, также ‘индейцы ислета’?). Последнее из
этих племенных имен интерпретируется отцами-францисканцами13
как ‘враги у воды’, однако более естественно трактовать этот этноним
как относительную форму на -i (ассимилированное в -6), образован­
ную от n itd 'h ‘вражеская река’, вероятно, старого названия Сан-Хосе
(а также и Рио-Гранде?); данное название противопоставлено двум
нейтральным пониманиям слова t£>*h как обозначению двух рек Сан-
Хуан и Литл-Колорадо, протекающих через навахский ареал или
вблизи него и никогда полностью не пересыхающих. Это подтверж­
дается и приведенным отцами-францисканцами топонимом n i'to* (h)
silc ai’ обозначающим Грант, Нью-Мексико (natqo sale а!)14, букв.
‘вражеская река вытянула ноги’, ‘(место,где) Сан-Хосе разветвляет­
ся’. Эти факты имеют определенную лингвистическую значимость,
так как показывают, что навахские составные имена с па- - ‘враги’
могут значить не только ‘...враги’, но и ‘вражеские ... ’. Иными сло­
вами, и na'td'h, и ni'd4’ — это архаические навахские слова, харак­
теризующие базовые имена (-«река» и •♦пища») посредством припи­
сывания их врагам, в нашем случае индейцам пуэбло.
См.: Vocabulary, vol. 1, р. 127, статья «Mescalero Apache».
13 Op. clt., vol. i , p. 135, статья ♦nátqoho»; лучше перевести как ‘у реки',
поскольку данный этноним основан на слове tb' h, посесс. -to* h 'непересыхающая
река’, а не на слове tó 'вода'.
Ор. cit., vol. 1, p. 226.
429

Итак, навахское название кукурузы, п а сЦ ’, которое с большой
степенью достоверности может быть проинтерпретировано как древнее
сочетание ‘пища врагов’, ‘пища индейцев пуэбло’, свидетельствует,
что было время, когда навахо — земледельческий народ в исторические
времена — еще относились к кукурузе как к чуждой еде. Позже,
когда они приняли кукурузу как основной продукт питания и создали
столь много мифов и обрядов вокруг нее, для них стало немыслимым
само предположение, что в кукурузе может быть что-то чуждое для
иих; теперь они уже не могут почувствовать, что элемент па* - в
названии кукурузы родственен -п&" в слове ’апё-’ ‘враг’ и па- в
названиях племен. Эмоции, ассоциирующиеся с двумя понятиями,
оказались несовместимыми.
4. В навахо есть любопытный глагольный корень, который, по-
видимому, встречается лишь в очень узком круге глагольных упот­
реблений; этот корень имеет формы: в имперфективе -ke‘h (возможно,
правильно -кёЬ), в перфективе -kj, в прогрессиве и футуруме -k e i,
в узитативе и итеративе -keh, в оптативе -k ei. Этот корень исполь­
зуется в идиоматичном глаголе, обозначающем бессонницу, напр., в
итеративе bit sit’anaken ‘меня все время мучает бессонница’, в пер­
фективе bli slc’dnkj ‘я не заснул’. Форма глагола (ЬН ‘сон’ — под­
лежащее; элементе -с i- ‘прочь от’ предшествует непрямое местоимен­
ное дополнение^1” ) подсказывает: глагольный корень обозначает осо­
бый вид движения. Мой переводчик Алберт Сандовал не имел пред­
ставления о том, какая метафора лежит в основе этих употреблений,
однако сказал, что каким-то образом ощущает в них связь со сколь­
зящим движением: ‘сон ускользает от меня’. Это ощущение не имеет
никаких языковых подтверждений, оно представляет собой лишь ин­
терпретацию ad hoc, приспособленную к языковой форме. Этот тем­
ный глагол, заметил Сандовал, должно быть, имеет тот же корень
— в прогрессивном варианте -kei, — что и сакральное название
совы: cih&ix£'i yii nd keii ‘темнота с-ней та-что-приходит-скользя(?)-
назад, та что скользя(?) возвращается с темнотой’. Образ скольжения
здесь не слишком уместен. Простая форма прогрессива, которая дол­
жна была бы выглядеть как *yikei ‘скользитС?) вперед’, не исполь­
зуется в навахо. Единственное, что можно поделать с этими изоли­
рованными формами, — это рассматривать их как остатки древней
группы глаголов движения, которые, возможно, сохранились в дру­
гих атапаскских наречиях.
Если обратиться к материалу языка чирикауа-апаче, мы обнару­
жим такой глагольный корень: в моментальном имперфективе -кё' (в
континуативном -кё), в перфективе -kj, в прогрессиве и футуруме
-кёЧ, в узитативе и итеративе -кё, в моментальном оптативе (явно
по аналогии с имперфективом) -кё' (в континуативном -кё). Смысл
этого глагола — ‘несколько бегут, идут рысью’, что с трудом согла­
суется со значением ‘скользить’, предполагаемым для навахских
форм. Если кавахские и чирикауа-апачские слова исторически род­
ственны, на что указывает их формальный параллелизм, смысловые
430

различия, вероятно, связаны с тем, что в двух языках развились
узкие значения, отличные от третьего, исходного понятия. Ныне ди­
стрибуция значений глагольных корней, отмеченных в северных и
тихоокеанских атапаскских языках и, очевидно, родственных южно­
атапаскским корням, такова, что не оставляет сомнений относительно
характера этого третьего понятия. В следующей таблице корневых
форм сведены конкретно-языковые значения и их фонетические эк­
виваленты для четырех выбранных вариантов корня:
Моментальный Перфектов Прогрессив Длительный
имперфектов
имперфектов
Общеатапаскский
*-кёпх
•-kto
•-ke*nt •-ki
1. Ингалик ’плыть на
каноэ’
-kaix
-kan
-kai:
2. Лушу (то же)
-kai
-k?
-ka
3. Кутчии (то же)
-к*Ы
-kW&
kwa-
4. Кэрриер (то же)
-keh
-kei
-kef
-ke
5. Бивер (то же)
-ке (произ­
носится
-keh? )
-4
-kef
б. Хэр (то же)
-ке
-ke
7. Чипевиан (то же)
8. Сарси ’плыть иа каноэ;
-kaih
-k|
-kel
идти торговать’
-k&h
-ki (-kin-
перед во­
-kit
каличе­
ским суф­
фиксом)
9. Цецаут ’плыть на каноэ’ -ki*
-ke*
10. Часта-коста (то же)
И. Хула ’плыть на каноэ; не­
-xe
сколько объектов плывут’ -xiw
-xitl
-xtf
xe
12. Маттоле ’плыть на каноэ’ -kxix
-kxiri
-kxii
(относи­
тельная
13. Като ’несколько купаются’
форма)
-ke’(nepe-
hoc формы
КОНТИН.
перф., игер.)
14.Чирикауа-апаче ’несколь­
ко бегут, идут рысью’
-ke*
-ki
-kel
-ke
15. Навахо (только как ос­ -keh (npo- ■4
-ket
таточные формы с неяс­ ЮНОСИГСЯ
ным значением)
-keh ?)
431

Теперь история значений этих глагольных корней вполне ясна.
Первичным значением общеатапаскских глагольных корней, видимо,
было ’несколько объектов ( или людей) движутся по воде, плава­
ют’(см. данные хупа и като), а отсюда возникло ’группа перемеща­
ется по воде, плывет на каноэ (в качестве одного каноэ из отряда)’.
Оба значения сохраняются в хупа. Последнее значение, однако, могло
быть и первичным. По-видимому, узкое значение ‘группа перемеща­
ется по воде' под влиянием изменившихся условий среды в чири-
кауа-апаче перешло в новое значение ( ‘несколько бегут, идут
рысью’), хотя прежний множественный или собирательный оттенок
сохранился. В сарси значение ‘плыть на каноэ’ сейчас воспринима­
ется как довольно архаичное и относящееся к мифам и преданиям.
Нынешнее естественное значение — ‘идти торговать, идти пешком
(или ехать на лошади) за покупками’; это значение развилось из
значения ‘ехать на лодке ( или на каноэ) торговать на факторию
Компании Гудзонова залива’, которое в свою очередь является кон­
кретизацией общеатапаскского значения ‘плыть на каноэ’. Здесь так­
же постепенный переход к типично равнинному образу жизни, почти
или совершенно не предполагающему использования плавательных
средств, вызвал переосмысление употребительной группы слов. На-
вахские значения, видимо, происходят из более раннего значения
‘плыть на каноэ', которое, естественно, полностью стерлось из пле­
менной памяти. Обобщенное значение ‘плавать’, применимое и к еди­
ничному, и к множественному подлежащему, не может реконструи­
роваться для раннего состояния языка навахо, поскольку нигде в
атапаскских языках рефлекс формы *-кё'пх не засвидетельствован в
значении ‘один человек плавает’ и поскольку все атапаскские языки
чрезвычайно чувствительны к различию единичности и множествен­
ности в глагольных корнях, обозначающих характерные виды дви­
жения. Иначе говоря, похоже, что ‘я становлюсь сонным’* исходно
значило ‘сон отгребает от меня’; Сова ритуально описывалась как
‘та, что возвращает Темноту в своем каноэ’. Такие выражения, ви­
димо, возникли в контексте культуры, в которой плавание на каноэ
было настолько самим собой разумеющимся делом, что могло пере­
носиться на сверхъестественный мир.
Навахское пакёТ ‘он приходит домой «скользя»’ (от которого
образуется относительная форма па'кеИ — наименование совы) —
это результат стяжения из древне-атапаскской прогрессивной формы
*па-уё-(с1ё-)ке,111, имеющей точные рефлексы во многих других язы­
ках, напр., п£-у!-ка! ‘он возвращается назад на лодке, он возвраща­
ется после покупок’ в сарси; па-уа-кй (произносится -ке1?) ‘он гребет
У Сепира «I become sleepy*, то есть ‘я становлюсь сонным’. Однако, судя по
всему, здесь должно было бы быть «I become sleepless*, то есть ‘на меня напала
бессонница’. —Прим. перев.
432

назад’ в бивер15; na-s-keî (стянуто из *п£-уё-1-кё'п4) ‘я снова плыву
на судне, я возвращаюсь на лодке’ в кэрриер , na-ya-da-kai ‘он снова
гребет’ в ингалик.
Теперь данные, собранные в настоящей работе, могут быть по­
дытожены. (1) Предполагается, что существуют весомые внешнеязы­
ковые свидетельства, связанные с размещением языков, которые
prima facie* достоверно подтверждают северное происхождение навахо
и апачей. Все южно-атапаскские наречия (навахо, вестерн-апаче, ме-
скалеро- и чирикауа-апаче, хикарийа-апаче, липан и кайова-апаче)
явно образуют тесно связанное языковое единство, которое контра­
стирует с более сложным языковым членением среди тихоокеанских
и северных атапасков. Короче говоря, географический центр притя­
жения этих языков лежит на севере. (2) Если бы мы могли найти
в навахо такие внутриязыковые свидетельства о скрытых культурных
элементах, которые, так сказать, показали бы язык и культуру навахо
в очищенном от нынешнего юго-западного окружения виде, исходно
правдоподобное предположение о северном происхождении было бы
подкреплено. Такое дополнительное подкрепление изначально прав­
доподобной гипотезы обеспечивается при помощи лингвистического
анализа четырех навахских слов, обладающих культурными конно­
тациями. Культурологические выводы, которые можно извлечь из
этого анализа, таковы: бутылочная тыква не была исходным элемен­
том южно-атапаскской культуры; ложки в этой культуре исходно
изготовлялись из рога; сев вразброс не был знаком этой культуре;
маис, основной продукт питания в исторические времена, когда-то
воспринимался как чуждая пища — иными словами, юго-западный
сельскохозяйственный комплекс в данной культуре исходно отсутст­
вовал; наконец, мы можем получить некоторое представление — слабое,
но не заслуживающее пренебрежительного отбрасывания — о времени,
когда навахо, или южные атапаски в целом, пользовались каноэ. (3)
Все эти выводы усугубляют, в историческом смысле, культурный
разрыв между навахо и индейцами пуэбло. Этот разрыв уже дескрип­
тивно зафиксирован — хотя и в незначительной степени — благодаря
современным этнологическим данным. Первые четыре из культуро­
логических выводов, перечисленных выше, теоретически равно со­
вместимы и с отличным от культуры пуэбло юго-западным культур­
ным фоном, и с более северным культурным фоном.
•«Северное происхождение» отнюдь не подразумевает прямую ли­
нию движения с севера на юг через Большой Бассейн. Такая линия
миграции наименее правдоподобна. Значительно более вероятно, что
15 См.: Goddard. Pliny Earle. Beaver Dialect. — «American Museum
of Natural History, Anthropological papers», 1917, vol. 10, p. 506.
Cm.: Morice. The Carrier Language, vol. 1, p. 279.
" Cm.: Chapman John W. Ten’a Texts and Tales from Anvik,
Alasca. — «American Ethnological Society, Publications»,(1914) vol. 6 , p.
158j 1.1.
На первый взгляд, как будто бы (лат.) —Прим, персе.
433

движение народов происходило через западные Равнины. Если это
верно, анализ южно-атапаскской культуры должен вскрыть четыре
слоя: фундаментальный северный пласт, сопоставимый с культурой
племен бассейна реки Маккензи; ранний этап адаптации к западным
Равнинам, более архаичный по своим очертаниям, чем культура Рав­
нин, как она детально описывается сейчас этнологами; первое влияние
Юго-запада с тенденцией ассимиляции атапаскских племен относи­
тельно простой юго-западной культуре индейцев — не-пуэбло; и вто­
рое, отчетливо связанное с пуэбло, влияние Юго-запада. К этому,
конечно, должна быть добавлена значительная доля навахской спе­
цифики, основанной на влиянии пуэбло. Работа по разделению этих
слоев еще предстоит, но в любом случае такое разделение наверняка
достижимо лишь частично. Между тем, географическая последова­
тельность «чипевиан — сарси — кайова-апаче — хикарийа-апаче —
навахо» может выступать как реальная историческая гипотеза, хотя,
несомненно, равнинный характер культур сарси и кайова-апаче в обо­
их случаях имеет значительно более позднее происхождение, чем то
предполагаемое влияние Равнин, которое может быть установлено
для навахской пракультуры.
КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА
^ Язык навахо входит в апачскую группу атабаскской языковой семьи. Индейцы
кавахо проживают на Юго-западе США на территории штатов Аризона, Ко­
лорадо, Нью-Мексико. Навахо, как и другие апачские племена, уже обитали
в юго-западном ареале к моменту появления испанских первопроходцев.
Наряду с южной (апачской) ветвью, атабаскская семья также включает
тихоокеанскую ветвь (штаты Орегон и Калифорния) и северную ветвь на
Аляске и северо-западе Канады, то есть в непосредственной близости от Бе-
рингии, через которую происходила миграция предков индейцев из Азии. Хотя
южные атабаски наиболее многочисленны (их насчитывается ок. 200 тыс. чел.;
северных атабасков — ок. 20 тыс., тихоокеанских уже почти нет), макси­
мальное разнообразие языков — как количественное (21 язык; апачских язы­
ков — 7), так и качественное — представлено на севере.
В статье упоминаются многие атабаскские языки. Из иих язык хикарийа-
апаче распространен в штате Нью-Мексико, чирикауа-апаче в Нью-Мексико
и Аризоне, вестерн-апаче в Аризоне, мескалеро-апаче в Нью-Мексико и Те­
хасе, липан в Техасе и кайова-апаче в Оклахоме; хупа, матголе, като в Ка­
лифорнии, часта-коста в Орегоне; ингалик на Аляске, кутчин на Аляске и
на канадской территории Юкон, догриб, слейве, хэр и каска в районе Мак­
кензи, кэрриер, квалиоква и цецаут в провинции Британская Колумбия, бивер
и сарси в Альберте, чипевиан на больших пространствах Манитобы, Саска­
чевана, Северо-западных территорий. Лушу — ныне вышедшее из употребле­
ния название канадского диалекта языка кутчин. Батар-лушу — устаревшее
название канадского диалекта, видимо, относящегЬся к языку слейве. Бабин —
диалект языка кэрриер.
121 Этноним «атабаски* происходит от названия озера Атабаска (Athabasca),
расположенного в канадских провинциях Альберта и Саскачеван. В амери­
канской антропологии и лингвистике используются альтернативные варианты
434

с глухим и звонким губным Athapaskan и Athabaskan, — что отражается и
в русской терминологии. В переводе мы при транслитерации следуем за се-
пировским выбором (ср. статью «Языки Центральной и Северной Америки»
в наст. сб.). В принципе, предпочтительным является звонкий вариант (ата­
баски, атабаскские языки), так как, во-первых, американские ученые сейчас
чаще используют написание с -6- и, во-вторых, по-английски вне зависимости
от написания губной произносится звонко.
13* Пуэбло — принятое в американистике наименование культурно (хотя и не
лингвистически) гомогенной группы индейских племен, обитающих на Юго-
западе США. В отличие от апачей, предположительно пришедших на Юго-
запад около 1500 г., индейцы пуэбло — древние обитатели ареала. Для
культуры пуэбло характерны изощренная строительная и сельскохозяйствен­
ная технология, высокий уровень развития земледелия и ремесел. Апачи пе­
реняли некоторые элементы культуры пуэбло, в частности, полеводство.
Ш В данной статье Сепир использует транскрипцию, разработанную им для
навахо и других атабаскских языков в середине 30-х гг. (ср. комментарий
к статье «Два навахских каламбура» 1932 г.). Главная особенность этой
транскрипционной системы, применяемой компаративистами и по настоящее
время (в практических целях употребляются другие системы), состоит в от­
казе от диграфов и широком использовании диакритик. Акут и гравис обоз­
начают соответственно высокий и низкий тон; точка после гласной —долготу;
крючок под гласной — назализацию; апостроф после согласной — глоттали­
зацию (строго говоря, Сепир ставил апостроф не после, а над согласной
литерой).
15* «Посессивное имя» (possessed noun) в навахо — словоизменительная форма
имени обладаемого, содержащая посессивный префикс, указывающий харак­
теристики посессора (лицо, неопределенность и нек. др.). Имена неотторжи­
мой принадлежности обязательно содержат посессивный префикс, то есть
всегда являются посессивными, а имена отторжимой принадлежности могут
употребляться как с указанием посессора, так и в абсолютной форме. Об
этих и других упоминаемых ниже грамматических особенностях навахо см.
также:Sар1г Е.,Ноijег Н.Thephonologyandmorphologyofthe
Navaho language. Berkeley: University of California Press, 1967.
^ Ф а н г- К у э й Л и (Fang-Kuei Li) — классик атабасканистики, автор описаний
языков чипевиан, маттоле, сарси, выполненных в 1920—1930-х гг.
^ П е т и т о Эмиль Ф.С.Ж. (Petitot Emile Fortuné Stanislav Joseph ) — фран­
цузский миссионер и географ, в частности исследовавший атабаскские языки
Канады в 1860 — 1880-х гг.
^ Как известно, лошадь была завезена на Американский континент европейскими
колонизаторами. Навахо познакомились с лошадью через посредство испан­
цев.
^ Согласно терминологической традиции, заложенной Сепиром и сохраняющейся
по настоящее время, в атабаскских языках различаются, среди прочих, гла­
гольные категории модуса (mode) и активности. Модус — словоизменитель­
ная категория, содержащая семантические элементы вида, времени и накло­
нения; в атабаскских языках выделяются, в частности, такие модусы, как
перфектив, имперфектов, прогрессив (от которого образуется дериват — фу-
турум), узитатив (дериват — итератив), оптатив. Как правило, каждый гла­
гольный корень имеет несколько алломорфов, различающихся по модусу.
Категория активности мыслится как словоклассифицирующая, то есть неко­
торые глагольные лексемы характеризуются как активные, а другие — как
нейтральные (neuter). Активные глаголы имеют значительно более развитую
435

словоизменительную парадигму, нежели нейтральные. Все нейтральные гла­
голы одноместны, обозначают состояния, свойства, качества. Пациенс при
них выражается так же, как агенс при активных глаголах; тем самым, ата­
баскские языки аккуэативны, и нет никаких оснований говорить о том, что
в них представлена активная система кодирования семантических ролей (ср.:
Климов Г.А. Типология языков активного строя. М.: Наука, 1977).
[10] «Классификаторы* — сепировское название особой глагольной категории,
выражаемой в позиции непосредственно перед корнем и обозначающей раз­
личные модификации пропозициональной семантики глагола: каузацию, инт-
ранзитивиэацию и т.д. Данный термин не обоснован, однако общеупотреби­
телен и сейчас.
Д ж е н н е с с Даймонд (Jenness Diamond) — новозеландский и канадский ан­
трополог, исследовавший индейцев Канады в 1920—1940-х гг. Дженнесс в
1926 г. сменил Сепира на посту начальника отдела антропологии Канадского
национального музея.
^ Характерная особенность атабаскских языков — так называемые классифи­
цирующие глаголы, то есть глагольные корни, в значение которых встроено
ограничение на класс возможных пациенсов. Так, в навахо есть более дюжины
корней с общим значением ‘X лежит’, различающихся лишь классом Х-а:
одушевленное/круглый объект/плоский объект/множество мелких объек­
тов/...
^ В сепировской классификации навахских залоговых форм медиопассивными
называются глагольные формы от переходных глаголов, не выражающие объ­
ект и имеющие рефлексивное значение, напр., 'толстеть’, б у к в , 'откармли­
ваться’ (см. Sapir Е., Н о i J е г Н. The phonology and morphology
of the Navaho language. Berkeley: University of California Press, 1967, p. 93J.
Почему здесь глагол ‘есться’, ‘быть съедобным1 отнесен к медиопассивиым,
не вполне понятно.
Наряду с категорией модуса (см. коммент. 9 выше), Сепир выделяет также
независимо категорию вида (aspect). Различаются, в частности, дуративный,
континуальный, моментальный виды.
1151 Относительная форма в навахо — нефинитная форма глагола, составляющая
ядро относительного предложения и образующаяся путем прибавления реля-
тивизирующей энклитики к финитной глагольной форме.
1161 В навахо местоименные аргументы выражаются префиксами в составе глагола.
В форме slc’dnkj семантическая связь между префиксом si- — местоимением
i-го лица ед. числа — и дативным префиксом с’4- такая же, как между
местоимением и предлогом в русском о т м е н я .

Аномальные речевые приемы в кутка
Любопытную лингвистическую и культурную проблему представ­
ляет использование в речи различных языковых средств, косвенно
указывающих на социальное положение, пол, возраст или другие
характеристики говорящего, адресата или того лица, о котором го­
ворят, без называния этих характеристик напрямую. Когда мы гово­
рим ◄¡большая собака делает гав-гав» вместо ◄собака лает», нетрудно
понять, что мы разговариваем с ребенком, а не с серьезным взрослым
человеком. Так же, когда мы слышим, как кто-то говорит ◄thee»
вместо обычного 'you1, мы подозреваем, что говорящий — квакер.
Ни в одном из этих случаев нет прямого указания на ребенка как
адресата или квакера как говорящего. Подобные импликации есть в
любом языке, и чаще всего они выражаются при помощи особых
слов или выражений. Так, в языке нутка существуют особые слова,
которые употребляют, когда говорят на неприличные темы с женщи­
нами или в присутствии женщин; существует также целый ряд слов
◄детского» языка. Обычно таким образом характеризуют говорящего
или адресата, но возможно, хотя это случается реже, что так обоз­
начают третье лицо. Более специализированный тип таких персональ­
ных импликаций составляют случаи, когда употребляются не особые
слова или выражения, то есть лексические, стилистические или син­
таксические средства, а особые грамматические элементы, чередова­
ния гласных или согласных звуков, или добавляются звуки, не из­
меняющие значения слова, то есть используются морфологические
или фонетические средства.
Перечисление всех возможных, с точки зрения классификации лю­
дей, типов выражаемых в языке личных импликаций завело бы нас
слишком далеко. Однако два типа, относящиеся к различиям по полу
и по социальному статусу, выделяются наиболее отчетливо. В неко­
торых языках различаются слова или формы мужской и женской
речи. Такое различие проводится, или по крайней мере проводилось
раньше, в некоторых эскимосских диалектах, где, согласно данным
Abnormal types of speech in Nootka. — 4Canada, Geological Survey», Memoir 62,
Anthropological Series M 5. Ottawa, 1915.
437

Боаса , конечные р, £ и <7 произносились женщинами как назаль­
ные т, я, г| и л. В яна, неклассифицированном языке северной
Калифорнии, в женской речи оглушаются гласные в конце слова;
конечное - па (в южном яна -/и), окончание имени существительного,
в женской речи заменяется аспирацией; женщины удлиняют конечный
гласный в вопросе, в то время как мужчины присоединяют суффикс
-я. Многие языки, в которых проявляются различия по полу, раз­
личают пол говорящего. Однако в яна различается также пол чело­
века, к которому обращаются, и, таким образом, мужчины, обращаясь
к женщине, употребляют формы женской речи.
Более распространенным кажется различение в языке ранга или
социального статуса говорящего, адресата или лица, о котором гово­
рят. Сюда относятся характерные для некоторых языков Восточной
Азии и Индонезии этикетные формы, которые позволяют в речи раз­
личать социальные статусы говорящих относительно друг друга. Ана­
логичный пример из индейских языков — почтительные формы
в языке науатль, с помощью которых говорящий выражает уважение
к адресату или к лицу, о котором говорит. Морфологически эти
формы не что иное, как формы индиректива или каузатива на -На,
•На или -Ша с возвратными местоименными префиксами; выражение
«он сптьу таким образом, в более вежливой форме будет выглядеть
как «он побуждает себя спать». Сюда же относится употребление во
многих европейских языках (французском, немецком, русском и дру­
гих) 2-го или 3-го лица множественного числа, вместо более логич­
ного 2-го лица единственного числа, в разговоре с не очень хорошо
знакомыми людьми. Такое употребление находит параллель в яна,
где братья и сестры обращаются друг к другу, используя местоимение
множественного числа , похожие примеры из других калифорнийских
языков приводятся Годдардом4 и Кребером.
Эти предварительные замечания призваны лишь обозначить в це­
лом класс языковых явлений, к которому принадлежат приводимые
ниже, более специфичные, примеры из языка нутка. Они также по­
зволят сопоставить эти примеры с параллелями более общего харак­
тера и тем самым несколько убавить их экзотичность. Приводимые
данные были в основном собраны в ноябре 1910 г. во время этно­
графо-лингвистической экспедиции к индейцам народности нутка в
район пролива Алберни на острове Ванкувер, предпринятой в рамках
проекта геологических изысканий Канады. Информантом был Дэн
Уоттс, молодой вождь племени хопачасат (Нбр&Ыав’аШ*). Некото-1*3*5
1 В о a s F. Handbook of American Indian Languages. — «Bureau of American
Ethnology», Bull. 40, pt.I. Washington, 1911, p. /9.
I См. фонетический ключ в конце статьи.
3Sарiг Е.Yanatexts. —UCPAAE, 1910,vol.9,p.95,n. 139;p. 101,
n. 150.
Goddard P.E. Kato texts. - UCPAAE, 1909, vol. 5, p. 142, fn. 185.
5Kroeber A.L. The languages of the coast of California north of San
Francisco. — UCPAAE, 1911, vol. 9, p. 321 (Porno).
438

рые сведения были получены зимой 1913—1914 гг. от Алекса Томаса,
молодого индейца из племени цишаат (Tsliacá’atH a), обитающего в
той же местности.
В языке нутка имеется возможность, а часто и обычай включать в речь
информацию о физических свойствах человека, к которому обращаются
или о котором говорят, используя для этого отчасти суффиксальные сред­
ства и отчасти 4игру согласными». Игра согласными заключается либо в
замене некоторых согласных в слове, в данном случае сибилянтов, дру­
гими, фонетически близкими им согласными, либо во вставлении в слово
4 лишних» согласных или сочетаний согласных. К физическим типам,
которые обозначаются таким образом, относятся дети, слишком тучные и
низкорослые люди, люди с дефектами зрения, горбуны, хромые, левши
и обрезанные мужчины.
В разговоре с ребенком или о ребенке принято прибавлять к гла­
голу или другому слову диминутивный суффикс -’ÍS, хотя само по
себе это слово не имеет уменьшительного значения; таким же образом
может выражаться симпатия. Суффикс -’is предшествует временным,
модальным или местоименным показателям. Так, обычная словофор­
ма qwístci* ’делай так!’ (qwis- ’делать таким образом’, - tc ï — по­
казатель 2 л. ед. ч. императива ’иди и ...I’) принимает вид qwís’istci'
’делай так, малыш!’ в разговоре с ребенком. Аналогичным образом,
qwísma’ ’он делает так, таким образом’ (-та* — 3 л.ед. ч. наст. вр.
индикатива) изменяется в qwís’isma4, когда речь идет о ребенке. Ког­
да говорящий, обращаясь к ребенку, говорит о себе или о других,
употребление диминутивного суффикса, кажется, необязательно, раз­
ве только для того, чтобы выразить симпатию. Так, слово wafcíLaH
’я иду домой’ (wai ’возвращаться домой’, -ctX- инцептив, -аЯ ’я ’)
может быть изменено в walcíL’ísaH ’я иду домой, малыш’ при об­
ращении к ребенку, по отношению к которому говорящий хочет про­
демонстрировать свою любовь, но в разговоре с незнакомым ребенком
такую форму употреблять не станут. Как следует ожидать, умень­
шительные глагольные и другие словоформы употребляются в колы­
бельных песнях, в которых ребенок иногда будто бы говорит о себе
самом. Так, в колыбельной, которую якобы пела мать своему дете-
нышу-киту, встречаются слова ’oH*’ésokc ’émiti* ’(меня) зовут’ ( ’оНа
— ’быть’ диминутив, -oke 'принадлежит, относится’, ’.emití*
’имя’). По словам Дэна, уменьшительный суффикс иногда употреб­
ляют, чтобы унизить других людей, будто бы те, о ком идет речь
или к кому обращаются, значат не более чем дети в сравнении с
самим говорящим. Если таким приемом слишком часто пользуется
вождь, он слывет высокомерным.
В разговоре с тучными людьми, или о тучных людях, или людях
необычного роста суффигируемый элемент -aq‘ употребляется анало­
гично диминутивному -’¿5. Так, обычная форма hín t’ciLwe’in 1 ’гово­
рят, он идет' ( hin- ’п у с т о й’ глагольный корень ’быть, делать’, -t*-
усеченная форма от -in ’приходить’, -ciL- инцептив, -we’in квотатив)
превращается в hínt'ciLaq’we’in1; ’otsátciLma* ’он идет к нему (не­
439

одуш.)' Со- 'пустой' именной корень, означающий 'что-либо', -tsa-
'идти к, отправиться за', -tciL- показатель инцептива после гласного;
-та' 3 л. ед. ч. наст. вр. индикатива) становится 'otsatciLâq'ma4.
Другие примеры: ha'ékwaq'ma' 'он, неуклюжий, ест' ( ha’w- 'есть',
-okw- суффикс непереходного глагола) и ha’okwâqit'Hak' 'ел ли ты,
толстяк?' (-it 1 суф. прош. вр., -На- показатель вопросительного на­
клонения, -Л4- 2 л. ед. ч.).
О людях маленького роста говорят, употребляя уменьшитель­
ный суффикс; кроме того, в таких случаях все сибилянты ( s,
ts, te/, с, te, tc\) заменяются палатализованными шипящими (s,
ts, tel; произношение $ cp. с польск. s и скр. р; ts ср. спольск.
с), которые звучат как нечто среднее между свистящими и ши­
пящими; сам диминутивный суффикс -'ts превращается в -'ts.
Таким образом, hint'ciLwe’in1 'говорят, он идет’ становится
h in tfsiL'iswe’inl 'говорят, он, коротышка, идет’. Эти формы с
шипящими также употребляются для обозначения небольших
птиц, таких, как ласточка или крапивник. Иногда к слову, до­
бавляют семантически пустой ¿, как в выражении wikâHas
tôHaukf, от wikâHa toHauk*' 'я не боюсь’ (wik- глагольный ко­
рень 'не быть’, -àHa 1 л. ед. ч. наст. вр. индикатива, toH -
глагольный корень 'бояться', -u kc- интранзитивный суффикс,
имеющий в данном случае дифтонгизированную форму -au k* под
влиянием предшествующего Я с огласовкой на -а). В дальней­
шем мы еще встретим это консонантное чередование в другой
связи.
Так же, как карлики, обозначаются в речи люди, страдаю­
щие дефектами зрения. В эту категорию включаются те, кто
страдает косоглазием, кривые, но не слепцы. В этом случае так­
же добавляется диминутивный суффикс, и вдобавок все свистя­
щие и шипящие звуки заменяются глухими латеральными смыч­
ными или фрикативными (s и с превращаются в I, ts и te
становятся L, te! и tel становятся Ы ); сам уменьшительный
суффикс -'is принимает форму - it. Эта форма речи называется
LIaLlâtcklin1 'разговаривать как кривые' (ср. LlaLIàtck'sui 'одно­
глазый человек'). Так, qwismaa 'он делает так’ преобразуется в
qw tt'ilm a4*. Сходным образом tcIitciLma' 'он режет' (tc!i- ’ре­
зать', -tciL- показатель инцептива, -та* 3 л. ед. ч. наст. вр.
индикатива) становится LîiLiL’iîma*. Взрослого индейца по име­
ни Сэмми (или, на манер нутка, Sê/ mi), страдающего косогла­
зием, называют lê 'm i'it 'маленький косоглазый Сэмми'. Другого
индейца из того же племени, по имени То' mic, кривого на
один глаз, называют T ô 'm it'iî 'маленький одноглазый Томиш’.
Следует заметить, что люди с дефектами речи, особенно взрос­
лые, обижаются, если к ним обращаются подобным образом, по­
этому употреблять такие формы в их присутствии можно только
с очевидной целью выказать презрение или подразнить. Как бу­
дет видно из дальнейшего изложения, формы речи L!aL!âtck!inl
440

употребляются также для обозначения оленя6 или норки. Так,
мифологический персонаж Норка — tclastimits’mit' ’Норка-сын* —
обычно обозначается как LlaitimiL’mit'.
В разговоре о горбунах (k!wapi’) или при обращении к ним также
употребляют диминутивный суффикс; кроме того, в таких формах
обычные свистящие и шипящие звуки заменяются на специфические
’толстые* шипящие, которые произносят, выдвигая вперед нижнюю
челюсть; уменьшительный суффикс -'is принимает вид -’¿с. Будем
обозначать такие звуки через с. В такой речи слово qwisma' произ­
носится как qwic’icma*. Другие примеры: yatcukyicma* ’он идет’
(yats- ’идти’, -u ke- суф. непереходного глагола), tclotck^minlH ^icma'
’все они есть’ ( tcldtck*- ’быть в сборе’, ’minIHa показатель мн.ч.) и
tc!4xciL‘icma‘ 'он бьет острогой ( tslax- ’бить острогой’, -ctL- инцеп-
тив). Эти особые формы избегают употреблять в присутствии горбу­
нов, чтобы их не обидеть. Однако ребенок-горбун, с которым гово­
рящий хорошо знаком, вряд ли обидится, поэтому к нему обращаются
так, как описано выше. Так же можно обращаться к пожилой до­
бродушной горбунье, показывая этим, что она не чувствует себя об­
деленной и ее не так просто вывести из доброго расположения духа.
В последнем случае смешиваются чувства пренебрежения и симпатии.
Уменьшительный суффикс, на этот раз в обычном виде, употребляет­
ся также, когда говорят о хромых. Кроме того, в слово вставляются се­
мантически пустые элементы Lc или Let, которые предшествуют умень­
шительному суффиксу, но конкретная позиция которых зависит, по всей
видимости, от выбора говорящего. Так, hininI’aLmaf ’он идет’ Ш п- ’пу­
стой’ глагольный корень, -Ш- ’приходить’, aL- детерминативный суф­
фикс, маркирующий время действия, ’сейчас’, -та* 3 л. ед. ч. наст. вр.
индикатива) принимает вид hininlLci’itslaLma* (диминутивный суффикс
-’is и -a L регулярно соединяются в -’itslal) или hiLcmnl’itslaLma' ’хро­
мой идет’. Аналогичным образом, глагол tcljtci’aLma' ’он режет’ (-tciL
— инцептивный показатель — и - aL соединяются в -tci’aL) принимает
вид tcIitciLc’itslaLma', когда говорят о хромом. Слово tla’ne’is’i* ’ребе­
нок’ (tla’na- ’ребенок, сын, дочь’, -’is диминутивный суффикс, а под
влиянием последующего i превращается в умлаутированное е, -'V — но-
минализующий элемент, примерно соответствующий определенному ар­
тиклю в английском языке) принимает форму tlaLcne’is’i' ’молодой хро­
мой’ и может употребляться в разговоре о детях.
Говоря о левшах или с левшами, употребляют диминутивный суф­
фикс в его обычной форме, и, кроме того, после первого слога слова
вставляют семантически пустой элемент tcHа. Так, yal’aLma* ’он сей­
час (находится) там’ (yat ’быть там’, -'aL и -та\ как в упомянутых
выше примерах) становится yaltcHa’itslaLmaf (-’is и -'aL соединяются
6 Олень ассоциируется с больными глазами также в мифологии других индей­
ских племен. Пример из мифологии оджибва см.: R a d i п Р. Some myths and
tales of the Ojibwa of Southeastern Ontario. — 4Geological Survey of Canada*,
Memoir 48 (Me 2, Anthropological Series), p. 3 (episode d).
441

в ’^ ¡ а Ь ) ’он находится там, бедняжка малыш левша!’. Подобным
же образом, от слова вик'Л'ГаЬта' ’он берет это (сейчас)’ ($м- гла­
гольный корень ’брать’, -ИтИ инцептивный суффикс, принимающий
перед - а Ь вид -110)0 образуется форма 5»ксНак\у11ЛЫа1лпа<'. Дими­
нутивный суффикс может опускаться. Примеры: Ы1сНат п 1 от Ы тп1
’приходить’; и ИйсНЧйЬаН от Ы^спЬаН ’я бросаю это вниз’ (¿/г-
’бросать’, -ШЬ инцептивный суффикс, -аН 1 л. ед. ч. индикатива).
Форма, подобная последней, может употребляться в разговоре с лев­
шой, который хорошо знаком говорящему и поэтому не обидится на
насмешку. Принято, особенно среди шутников, употреблять подобные
формы, говоря о медведях, которых считают левшами '.
В разговоре с обрезанными мужчинами или о них употребляются
формы, которые называются ’Пс^кНп* ’издавать звуки с£г-’. В этих
формах после начального слога слова вставляется семантически пу­
стой элемент сОдного из индейцев племени цишаатТзНсй’аШ ,
по имени Т!бхггш ’Убивающий-Передвигаясь-от-Берега-к-Берегу’, ча­
сто в шутку называют Т 16сЪс1т з , потому что он родился без крайней
плоти. Еще призеры подобных форм: Ы сСпт1та<’ от Ып1п1та' ’он
идет’, и ЬасСоки от Ь&’оки ’есть’.
Аналогичные фонетические изменения претерпевают формы, которые
употребляют для обозначения некоторых групп людей с определенными
свойствами. Так, при обращении или в разговоре о прожорливых людях
употребляются формы, в которые после первого слога вставляется семан­
тически пустой элемент £сх. Например, от слова 'оН^эатаН ’я очень хочу
это съесть’ ( ’о- ’пустой’ корень, который приблизительно значит ’что-ли­
бо’, ’кое-что’, -Яв5а- вербализующий суффикс со значением ’хотеть
съесть’, -таН 1 л. ед. ч. наст. вр. индикатива, употребляется после глас­
ных) образуется форма 'гйсхНйтаН. Сходным образом, ЫптГаЬта1’
’в от он идет’ превращается в Ы^хп(пГа1ша|‘ 'вот он идет,.этот обжора'.
Такие 1сх-формы используются также для обозначения ворона, особенно
мифологического Ворона, известного своей прожорливостью.
Трусов высмеивают, говоря о них или обращаясь к ним 'малень­
ким голосом’, иначе говоря, тонким пискливым голосом, свидетель­
ствующим о робости.
Любопытно отметить, что некоторые из описанных приемов могут в
равной степени выражать идею небольшого роста, презрение или симпа­
тию — конкретный оттенок значения, несомненно, в значительной степе­
ни зависит от взаимоотношений между говорящим и тем, о ком говорят
или к кому обращаются. Я имею в виду, что жалость и симпатия по
отношению к несчастному горбатому или хромому ребенку или косогла­
зому пожилому человеку могут превратиться в презрение по отношению
к молодому человеку и справедливо вызовут обиду. Существенно, что
различные формы необычной речи, которые мы описали, используются
* В соответствии с данными П. Радина, индейцы виннебаго также считают
медведя левшой. На празднествах, устраиваемых медвежьим кланом этого пле­
мени, гости держат ложку в левой руке.
442

почти без ограничений в разговоре о третьих лицах или при обращении
к детям, но в целом их избегают употреблять, находясь в пределах слы­
шимости обозначаемых этими формами взрослых. Важно также, что ос­
меянию подвергаются качества, которые присущи данному лицу от рож­
дения, а не приобретены им случайно, так что этот человек по своей
природе отличается от нормальных людей и поэтому считается ущерб­
ным. Это может объяснить, почему слепота, которая чаще приобретается
в преклонном возрасте, нежели бывает врожденной, не становится объ­
ектом ■♦речевого осмеяния». Возможно, что слепота расценивается как
слишком серьезное увечье, чтобы о нем отзываться легкомысленно; это
соображение заслуживает внимания, если учесть всем известную чувст­
вительность индейцев.
Помимо обычного употребления диминутивных форм при обраще­
нии к ребенку или в разговоре о детях, в других языках Америки
трудно найти параллели специфичным формам речи, существующим,
как мы видели, в языке нутка. Близкий аналог диминутивным гла­
гольным формам языка нутка есть в юто-ацтекских языках. В языке
южных пайуте регулярный диминутивный суффикс -tsi-, с помощью
которого образуются уменьшительные имена и любые наречия, упот­
ребляется как глагольный суффикс при обращении к ребенку или в
разговоре о детях. Этимологически родствен этому элементу умень­
шительный суффикс -tzin (tli) в языке науатль. Производным от него
является глагольный суффикс -tzinoa, который, согласно Реми Си­
меону8, 4служит для выражения уважения или любви»; обычно он
употребляется, так же, как почтительные формы вроде вышеупомя­
нутых, вместе с возвратными префиксами. Реми Симеон приводит
следующие примеры; otechmo-chiuilitzino in Totecuyo ’наш Господь
создал нас’ (о- префикс претерита, tech- объектный префикс 1 л.
мн.ч., то- возвратный префикс 3 л., chiui- от chiua из-за последу­
ющего глагольного корня -И- ’делать’, -И суффикс датива, то-...-И
'для себя’, -tzino показатель почтительной формы, с апокопой конеч­
ного -а в форме претерита, in определенный артикль, to- посессивный
префикс 1 л. мн. ч., tecuyo именная основа ’господь’) и timo-
$auhtzinoa (цитируется по Олмосу) 'ты постишься’ (it- субъектный
показатель 2 л. ед. ч., то- показатель рефлексива9, fauh- от ?аиа -
глагольного корня со значением ’поститься’, -tzinoa показатель поч­
тительной формы). Эти формы можно передать примерно следующим
образом: ’наш Господь создал нас для себя, высокочтимый’ и ’ты
постишься, уважаемый господин’.
Специфические консонантные изменения в языках чинук, с по­
мощью которых выражаются диминутивное и аугментативное значе­
ния во всех частях речи, психологически неожиданно похожи на
®Dictionnaire de la langue Nahuatl ou Mexicaine. Paris, 1885, s.v. tzinoa.
9 Этот глагол рефлексивный по своей семантике.
443

только что рассмотренные случаи консонантной игры в нутка10. Здесь
изменение шипящих в свистящие для выражения уменьшительности
служит еще одним примером существующей в американских языках
тенденции к использованию сибилянтов в игре согласными. В яна
уменьшительность выражается заменой п на /. Такая замена регуляр­
но происходит при образовании уменьшительных имен на -р!а\ так,
ninimaupla ’носик' образовано от lilimau(na) 'нос'. Чередование / и
п — другой тип консонантной игры, имеющий некоторое распрост­
ранение в Америке; по-видимому, такое чередование существует в
сахаптинских языках. Подобное использование консонантной игры
для выражения различных отношений, несомненно, представляет ши­
рокие возможности в лингвистических исследованиях и заслуживает
большего внимания, чем ему до сих пор уделялось. Такой прием
может применяться в особенности для выражения пренебрежения,
симпатии, уважения, различий по полу и обозначения размеров
(большой / маленький).
Природа описанных выше консонантных изменений и вставок (на­
ращений) в той же степени риторическая или стилистическая, как и
грамматическая. Это подтверждается тем фактом, что аналогичные
приемы используются в качестве стилистических средств в индейских
мифах и песнях. Я уже указывал11, что в мифологии американских
индейцев некоторые персонажи отождествляются по особенностям ре­
чи. Игра согласными или другие сходные приемы в таких случаях
всегда приводят к очевидному юмористическому эффекту. Культур­
ный герой Квотиат (KwatiyatO в мифологии нутка вставляет в речи
ничего не значащий звук х после первого гласного слова; так, обыч­
ная форма hlnuse'i* ’выходи из воды!’ (Аш- пустой корень ’делать,
быть’, -use- умлаутированная из-за последующего i форма от -usa-
выходить из воды’, - Т ед.ч. императива) при употреблении в песне
принимает вид hlxnusa'e. В речи Оленя и Норки все сибилянты,
равно свистящие и шипящие, заменяются соответствующими лате­
ральными($исзаменяютсяна tsиtc—наL,tsIиtc—на
LI). Так, Олень говорит Limii вместо tcimis 'черный медведь, бари­
бал' и LlapaL вместо tctapats 'каноэ'.
Речь Оленя и Норки в мифологии нутка представляет интерес по двум
причинам. Прежде всего, следует отметить, что консонантные изменения
в речи этих персонажей совпадают с теми, которые используются при
разговоре о людях с дефектами зрения или с самими такими людьми,
причем в последнем случае употребляют еще и диминутивный суффикс
-'И (из -'is). Здесь мы сразу же видим тесную связь между двумя типами
10 См.: S а р i г Е. Preliminary report on the language and mythology of the
Upper Chinook. — «American Anthropologist», n.s., 1907, vol. 9, pp. 537—538,
и подробнее раздел «Diminutive and augmentative consonantism in Wishram» в
кн.: Boas F. Loc. cit., pp. 638 —645.
11 S a p i г E. Song recitative in Paiute mythology. — «Journal of American
Folk-lore», 1910, vol. 23, pp. 445 —472. Примеры из языков такелма, юте, чинук
и нутка приводятся иа с. 471.
444

консонантной игры. Во-вторых, речь Оленя и Норки у нутка составляет
интересную параллель, а вернее сказать, контраст, речи Норки в мифо­
логии квакиутлей. Последний персонаж регулярно заменяет все лате­
ральные звуки соответствующими сибилянтами (/, L, L и L\ заменяются
соответственно на s , ts, dz и i$l ), то есть происходит нечто прямо проти­
воположное тому, что в нутка. С точки зрения психологического аспекта
фонетики важно отметить, что в языках нутка и квакиутль сибилянтный
и латеральный ряды согласных взаимозаменяемы. Но Норка квакиутлей
этим не довольствуется. Он заменяет также все переднепалатальные (зву­
ки) на соответствующие сибилянты О т, /г, 5* и k \ становятся, соответст­
венно, 5, ts, dz, и Ы ). В записанных Боасом текстах о Норке есть и другие
фонетические чередования, но они не носят столь регулярного характера,
как два отмеченных. Примером таких чередований может служить про­
исходящая изредка замена / и 7 на у и ’у (так, sE’Ye употребляется
вместо lE 'le 'мертвый')12*Возможно, замена передне-палатальных на си­
билянты в квакиутль не случайно удивительно напоминает происходя­
щую в нутка замену на шипящие исконных вакашских (общих для
квакиутль и нутка) передне-палатальных, сохранившихся в кваки­
утль13. Так, форма nEdzg в речи Норки у квакиутлей вместо обычного
nEg ё поразительно похожа на регулярное соответствие этому имени в
нутка — nutci'. На подобные мысли наводит и то, что, a propos к
употреблению Норкой палатальных фрикативных сонантов (у и 'у)
вместо обычных латеральных сонантов (/ и 7), в нутка так называемые
«веляризующие* (hardening) суффиксы изменяют непосредственно
предшествующее i в 'у, который в таких случаях соответствует 7 в
языке квакиутль 14. Трудно определить, в какой степени эти факты
влияют на игру согласными в мифологии квакиутлей; возможное объ­
яснение будет предложено ниже.
Консонантная игра как стилистический прием в мифологии при­
меняется не только в Америке. Читая некоторые недавно изданные
бушменские тексты, автор натолкнулся на поразительные аналогии.
Бушменский Мантис, который, как Норка у квакиутлей, является
обманщиком, заменяет все обычные щелкающие звуки латеральными
щелкающими 15. Аналогичным образом Бабуин превращает все обыч­
ные щелкающие в сложные, состоящие из церебрального и денталь­
12 Об особенностях речи Норки см,: Boas F. and Hunt G. Kwakiutl
texts. Second series. — «Publications of the Jesup North Pacific Expedition*, 1906,
vol. 10, pp. 82—154, notes; Boas Fr. Kwakiutl tales. — «Columbia university
contributions to anthropology*, 1910, vol. 2, pp.126*154.
13 Cm. S a p i г E. Some aspects of Nootka language and culture. — «American
Anthropologist*, n.s., 1911, vof. 13, p.16.
u Cm . Boas F. Handbook of American Indian languages, pp. 430, 435;
S a p i r E. Some aspects of Nootka language and culture, p. 16.
15 В 1 e e k W.H. and Lloyd L.C. Specimens of Bushman folklore.
London, 1911, notes, pp. 6, 8.
445

ного щелкающего16. В обоих этих случаях явно преследуется цель
создать комический эффект.
Явление консонантной и вокалической игры представлено также
в индейских песнях. Песенный язык является чрезвычайно важной,
однако довольно плохо изученной, областью духовной культуры при­
митивных народов, и здесь мы коснемся только одной ее части. В
текстах песен часто встречается «испорченный» язык, но изучение
особенностей песенного языка в большинстве случаев показывает, что
обычные языковые формы изменяются в соответствии с определен­
ными стилистическими нормами, варьирующими в зависимости от
типа песен. Иногда в песнях употребляются звуки, отсутствующие в
данном языке. Если песни поются на языке другого племени, что
часто случается у американских индейцев, такой необычный звук
может оказаться просто заимствованным из чужого языка, как в слу­
чае траурных песен южных пайуте, которые поются предположитель­
но на языке мохаве и в изобилии содержат звук /, неизвестный в
языке пайуте. С другой стороны, новые звуки могут появляться спон­
танно или в подражание звукам чужой речи. Первой из причин,
возможно, объясняется частое употребление в некоторых песнях нут-
ка звука ц, который в целом этому языку чужд; последняя скорее
подходит для объяснения регулярной замены п на / во многих песнях
нутка. Это чередование п/1 опять-таки весьма показательно, посколь­
ку квакиутль, без сомнения сохраняя исконную вакашскую традицию,
имеет оба согласных, в то время как в нутка в родственных словах
обоим согласным соответствует я. Особый интерес в этой связи пред­
ставляет тот факт, что такие особые «песенные» звуки ( / в пайуте,
/ и г| в нутка) вне песен произносятся индейцами, по всей видимо­
сти, с трудом, что явствует из трудностей произнесения содержащих
такие звуки английских слов. Из этого следует очевидный вывод,
что реакция на один и тот же звук речи различна, в зависимости
от того, в какой связи он употребляется. Это явление имеет, конечно,
гораздо большее психологическое значение17. Распространение при­
нятых консонантных изменений в песнях, так же как уже отмеченных
нами сходных явлений в мифологии, не ограничено Американским
континентом. Недавно попавшийся автору на глаза пример — замена
глухих смычных на назальные плюс звонкие смычные в песнях па-*1
16Ibid., notes, рр. 18, 22. По крайней мере, так следует из орфографии Блика,
хотя, возможно, что сложный знак обозначает особый щелкающий звук, больше
нигде не встречающийся.
1'Звуки, не встречающиеся в фонетической системе языка, могут спонтанно
возникать в результате действия других типов консонантной (или вокалической)
игры, чем применяемые в песенном языке. Так, в языке вишрам (верхний чинук)
ряд аналогичных консонантных изменений с аугментативным значением (напр.,
переход р в 6, t в d, k в д ) привели к появлению d j — звука, несвойственного
чинукским языкам, — как аугменгативного коррелята звуков te и ts. См. Boas
F. Handbook of American Indian languages, pp. 638, 639, 640.
446

пуасов каресау из немецкой Новой Гвинеи. Так, обычное apil в
песнях принимает форму ambil 1 .
При поисках некоторого сравнительно простого исходного явле­
ния, которое могло бы служить источником разных типов консонан­
тной игры, показанной нами на примерах из языка нутка, прежде
всего приходят на ум замены гласных или чередования согласных у
людей с дефектами речи. Наиболее знакомое нам явление такого
рода в английском языке — шепелявость, которая означает просто
замену обычных альвеолярных сибилянтов (иногда также смычных)
на соответствующие дентальные или даже интердентальные фрика­
тивные. Имеются данные о пяти типах дефектов речи в нутка. Пер­
вый ,из них называется nmiklin1 (nini- редуплицированный корень,
-¡kin* ’издавать звук’) и заключается в непроизвольной назализации
всех гласных и фрикативных согласных. Так, обычное hayä’akaH ’Я
не знаю’ (-аН 1 л. ед. ч. наст. вр. индикатива) людьми с таким
дефектом речи произносится как h a y |' ’§k§H. Автор наблюдал тестя
Дэна Уоттса, гостившего у зятя — индейца из племени уклуэлет,
про которого Дэн сказал, что он «гнусавит*, из-за неспособности,
мускульного или неврологического происхождения, приподнять мяг­
кое н бо, чтобы перекрыть путь выдыхаемому воздуху через носовую
полость. Формы речи ninlklin* употребляются при разговоре о лосе.
Другой тип дефектной речи называется h ah lt'k lin 1 или hahätlin1
( hahatei- редуплицированный корень, -klin' ’издавать звук’) и пред­
положительно имеет причиной щель в н бе. Я не знаю определенно,
какова органическая основа дефекта артикуляции, но, судя по при­
мерам, те, кто ему подвержен, испытывают трудности с артикуляцией
в области твердого н ба. Возможно, причиной является волчья пасть
(расщепленное н бо). Все аффрикаты рядов ts и tc (очевидно, также
латеральные аффрикаты) становятся простыми дентальными смыч­
ными (типа t), в то время как звуки s, с, и t заменяются интерден­
тальными фрикативными ( 0 ) . Эти изменения производят акустиче­
ский эффект сильной шепелявости. Так, tclötck0 ’все’ превращается
в tlo t'k '; ’otsi’yukwaH ’я иду к нему’ (неодуш.) ( ’о- семантически
пустой именной корень с приблизительным значением ’что-то’,
•tsi'yukw- ’идти за’, -аН ’я ’) принимает вид ’ptl’yukwaH, и
tc!opftc!opfcintt ’растягивать вокруг горла; свитер’ (tcIpp'tclQp'c- ко­
рень с редупликацией, -inll ’возле горла’) становится tlo p 'tto p 'ö in lQ .
Последний пример основан на свидетельстве Дэна Уоттса; Алекс То­
мас предложил в качестве соответствия слову tclop'tclöp'cimH' ’сви­
тер’ в речи hahatlin1 форму tlpp'tlop'tim lt. Люди с дефектом речи
типа hahüt’klin1 объединяют, таким образом, три разных ряда соглас­
ных в один дентальный или интердентальный ряд. Когда к таким18
18 См. Father Schmidt W. Über Musik und Gasänge der Karesau-Papuas,
Deutsch New Guinea (отрывок). — «Bericht über den III. Kongress der
Internationalen Musikgesellschaft*, 1909, S. 297.
447

людям обращаются, их передразнивают. Внешнее сходство с явлением
консонантной игры здесь совершенно поразительное.
Это сходство еще более усиливается в случае третьего известного
нам типа дефекта речи в нутка, называемого tsîskar (tsisk- глагольный
корень, -аг глагольный суффикс со значением длительности), или
tsfskaq'strî (tsisk- глагольный корень, -aqfsuî, возможно, неправильно
воспринятая форма вместо -ak'suî ’возле губ*). Те, кто подвержен
этому дефекту, пришепетывают, произнося ts- сквозь постоянно не­
сомкнутые зубы. Собственно, все, кто говорит с дефектом речи типа
tsîska', заменяют звуки ряда s и с на палатализованные шипящие
(s). Так, 'otsi’yukwaH ’я иду к этому (неодуш.)’ превращается в
’otsi’yukwaH; si’yâsaH ’это (неодуш.) мое’ (si’yâs- ’быть моим’, от
местоимения si’ya’ ’я ’, -аН 1 л. ед. ч. наст. вр. индикатива) стано­
вится si'yäsaH. Вы помните, что такие же консонантные чередования
характерны для форм, которые употребляются при разговоре о нео­
бычно низкорослых людях или с самими такими людьми; такие фор­
мы, помимо этого, содержат еще диминутивный суффикс -'U (из
-’is). В данном случае налицо связь между непроизвольной заменой
согласных, вызванной дефектом речи, и игрой согласными, призван­
ной обозначить физический недостаток, хотя далеко не очевидно,
какого рода ассоциативные связи могут существовать между шепеля­
востью и низким ростом. Следует отметить, что людей, говорящих
с дефектом речи tsïsk a\ обычно передразнивают, когда о них говорят.
Это весомый аргумент в пользу нашей гипотезы.
Дефект речи kakâtr ’win1 'говорить, как человек без зуба’ (ср.
kâtxwak'sul ’иметь во рту не все зубы’) близок дефекту речи, назы­
ваемому hahâtlin*, но их не следует отождествлять. Люди с дефектом
kakat* ’win1 явно шепелявят, произнося © вместо s и с, t 0 вместо
ts, tQI вместо Ы и tel, но, видимо, t вместо te. Примеры: ’ê/ pinI0,
из ’ê/ pinls ’яблоки’, ’ô/ yinta©, из ’ô/ yintcas ’апельсины’, timl©, из
tcimls 'медведь’, tö !ö tkf, из tclôtck* ’все’, tölapat© , из telâpats ’ка­
ноэ’ (ср. соответствующую форму в речи hahâtlin1: tlâp at’). Подвер­
женные этому дефекту речи также передразниваются при обращении;
так, Алекса Томаса, до того как он поставил коронки на остатки
своих зубов, передразнивали в манере kakâtc 'w in .
Пятый, достаточно часто встречающийся, тип дефекта речи среди
нутка — заикание. Заик, так же как всех других людей с дефектами
речи, передразнивают.
Чрезвычайно поучителен случай превращения дефекта речи, из­
вестного в западной Гренландии под названием kutät oq19 из инди­
видуальной особенности речи, достаточно часто, впрочем, встречаю­
щейся в прибрежных эскимосских поселках, в диалектную характе­
ристику северных поселений района Упернавик. Особенность речи
19См. Thalbitzer W. Aphonetica! study of the Eskimo language. —
«Meddelelser om Grönland», 1904, vol. 31, pp. 178-180.
448

kutat'oq заключается в замене обычных палатальных (ряда к) на
велярные (ряда q), очевидно, по той причине, что произнести первые,
сомкнув основание языка и мягкое нёбо, труднее, чем вторые. Нужно
заметить, что при этом дефекте смешиваются два этимологически
различных ряда согласных, что может приводить, по крайней мере
теоретически, к двусмысленностям на уровне грамматики или лекси­
ки. В этом отношении формы kutat'oq параллельны формам, обра­
зующимся в результате дефектов речи или консонантной игры в нут-
ка. Дефектом kutat'oq часто страдают дети, но с возрастом его обычно
преодолевают. Однако некоторые взрослые, особенно женщины, всег­
да остаются kutat'oq, по привычке или по причине физиологического
либо анатомического изъяна. Что касается диалекта Упернавик, то
представляется очевидным, что обычай говорить в манере kutat'oq
едва ли является следствием индивидуальной неспособности или не­
брежности всех жителей местности; вероятнее всего, то, что когда-то
возникло как дефект речи, подверглось социализации и превратилось
в диалектную особенность. Поразительна аналогия между этим явле­
нием и формами, употребляемыми в нутка при разговоре о разного
рода ущербных от природы людях или с самими такими людьми.
Об объяснении и происхождении различных типов дефектов речи в
нутка можно только догадываться. Можно, впрочем, выдвинуть не­
которые предположения, частично уже приведенные выше. Прежде
всего, употребление определенных морфологических элементов для
указания на некоторые свойства лица, о котором говорят или к ко­
торому обращаются (-’is или -aq' в нутка, -tsi- в пайуте, -tzinoa в
науатль), не требует специальных комментариев, по крайней мере с
чисто лингвистической точки зрения. Далее, были установлены не­
которые точки соприкосновения между дефектами речи и «дразнил­
ками» с консонантной игрой, с одной стороны, и между последними
и формами с консонантной игрой, характеризующими мифологиче­
ские персонажи, — с другой. Я склонен предполагать, что чередо­
вание согласных в речи людей с неправильной артикуляцией, при­
водящее к юмористическому эффекту, послужило толчком к созна­
тельному использованию с юмористической целью тех же самых или
сходных чередований как в насмешливых высказываниях, так и в
формах, прямо или косвенно характеризующих мифологических пер­
сонажей. Насмешливые формы в нутка, в которых есть одновременно
диминутивный аффикс и консонантная игра, как с лингвистической,
так и с психологической точек зрения, представляют собой комбина­
цию жалости и симпатии, символизируемых употреблением димину­
тивного элемента, с презрением или шуточным отношением, подра­
зумеваемым имитацией дефекта речи. Мифологический персонаж, ко­
торого хотят высмеять, может быть, среди прочего, отнесен либо к
классу лиц с дефектами речи, либо к разряду пасынков природы. В
соответствии с этим, консонантная игра в речи таких персонажей
может возводиться либо к дефектам речи, либо к шуточным формам
(передразниваниям). Кстати, можно заметить, что мотив enfant
449

terrible явственно присутствует в отношении ко многим шуточным
персонажам индейской мифологии, и консонантная игра в некоторых
случаях символизирует такое отношение. Социализация речевых при­
емов kutàt'oq среди некоторых групп эскимосов несомненно указывает
на роль детской речи в формировании речи мифологических персо­
нажей. Норка у квакиутлей — чрезвычайно подходящий пример
enfant terrible, как в поступках, так и в речи. Не следует упускать
из виду возможности использования форм речи мифологических пер­
сонажей применительно к некоторому разряду лиц или к отдельному
лицу в обычной жизни. Это находилось бы в соответствии с хорошо
известным обычаем американских индейцев сравнивать отличающего­
ся какой-то особенностью характера или привычками человека с из­
любленным мифологическим персонажем20.
Существует, однако, еще один фактор, который, безусловно, ока­
зал большое влияние как на речь мифологических персонажей, так
и на специфически песенные формы. Это комический эффект или
эффект новизны, который возникает в результате имитации речи чу­
жаков, особенно говорящих на диалекте, достаточно далеком, чтобы
его речь воспринималась как забавная или привлекающая внимание,
но не столь далеком, чтобы быть совершенно непонятным и потому
не вызывать интереса. Этим объясняется употребление мифологиче­
скими персонажами инодиалектных форм, как в случае с Тхемсемом
и другими мифологическими персонажами у цимшиан, живущих
вдоль р. Насс и говорящих на диалекте собственно цимшиан, так
же, как племена района р. Скина21. Случаи, когда тексты песен
даются на Другом диалекте, не говоря об обычном использовании
совершенно отличного языка, часто встречаются как в Америке, так
и за ее пределами. Общеизвестно, со слов Кодрингтона, употребление
меланезийскими племенами в качестве песенного языка диалекта ка­
кого-нибудь соседнего племени. Так, например, меланезийцы Мота
(о-в Норфолк в составе о-вов Бэнкс) используют в своих песнях
диалект о-ва Сэдл. Аналогичным образом, в элементах клоунады,
столь характерных для ритуалов американских индейцев, часто при­
бегают к имперсонификации или имитации особенностей речи чуже­
земцев, что неизбежно вызывает общий смех. Важно отметить, что
во всех этих случаях точного воспроизведения обычно не достигают
и даже не преследуют такой цели, так что передача чужого стиля
речи зачастую сводится к ряду вокалических и консонантных замен.
Описывая выше замену передне-палатального k на ts в речи Норки
у квакиутлей, я указал на сходство этого явления с заменой исконных
вакашских передне-палатальных согласных ряда k на звуки ряда te
20 Некоторые интересные примеры приводятся в кк.: Skinner A. Notes
on the Eastern Cree and Northern Salteaux. — «American Museum of Natural
History, Anthropological Papers», 1902, vol. 9, p. 82.
21 В о a s F. Tsimshian texts. - «Bureau of American Ethnology», Bulletin
27. Washington, 1902, pp. 8, 18, 20, 30, 35, 46, 61-64, 78, 171.
450

в нутка. Возможно, что ts в речи Норки являются имитацией речи
северных племен нутка. Сложность с интепретацией этого явления
заключается в том, что нутка и квакиутль слишком далеко разошлись,
так что иллюстративные примеры замены k на te весьма немного­
численны, и лишь немногие из них очевидны для неспециалиста. В
целом, более вероятно предположить, что консонантные замены как
в нутка, так и в квакиутль основаны на общей для обоих языков
тенденции, возможно, свойственной детской речи, — тенденции про­
износить передне-палатальные как сибилянты. Данные об особенно­
стях детской речи у квакиутль оказались бы здесь весьма ценными.
Индейцы-нутка часто имитируют действительные или предполага­
емые особенности речи других племен нутка; при этом выделяются
не столько особенности словаря или грамматики, сколько общие ха­
рактеристики интонации или произношения (ср. «гнусавость» (nasal
twang) нашей Новой Англии или южную протяжность (drawl)). Для
целей настоящей работы язык нутка племен цишаатТs!iáca’a tНа и
Hopátclas’atH 8 района залива Бакли и верховьев канала Алберни
может быть принят за норму; конечно, зто чисто произвольное до­
пущение, но таковым являлось бы и любое другое решение. Следует
иметь в виду, что некоторые из особенностей речи племени совпадают
с индивидуальными речевыми дефектами.
По мнению индейцев цишаатТэиса’аШ 8, племя Houtcúq‘Lis’atH a
района бухты Учуклесит, на западном побережье канала Алберни,
говорит или говорило (от этого племени осталось лишь несколько
человек) на гортанном языке (in a rumbling fashion — LIoLIo’ én1);
они, якобы, чаще, чем другие племена, употребляют гортанные звуки.
Особенность, о которой идет речь, видимо, заключается в более ча­
стом, чем это обычно, использовании велярного резонанса в резуль­
тате сужения прохода между основанием языка и мягким н бом или,
возможно, гортанью.
Считается, что индейцы H o ’ái’atH* района р. Сарита и южного
побережья залива Бакли говорят в манере LláLlatclin'; которая со­
здает впечатление, будто говорящие плюются (spluttering effect).
Насколько можно судить, эта особенность речи заключается в боль­
шей, чем обычно, частотности звука te. Например, по сведениям
Алекса Томаса, H o.'ái’atH 3 говорят ’nátcciL вместо ’nácciL’смотреть
на что-л.’ (собственно говоря, это употребление, возможно, этимоло­
гически оправданно, поскольку ’пас-, а в других формах — ’natc-
употребляются как глагольные, корни в диалекте самого племени ци-
шаатТваса’аШ*); вместо tclayí’is ’дай мне воды’ {teta- именной ко­
рень ’вода’, -уТ- вербализующий суффикс ’давать’, -’is 2 л. ед. ч.
императива с объектом 1 л. ед. ч.) они произносят что-то вроде
tclatyí’is, хотя Алекс утверждал, что вставляемый звук не является
собственно звуком te. Во всяком случае, цишаатТs!icá’atH a исполь­
зовали вставление звука te как удобное средство вышучивания своих
соплеменников из H5.’ái’atH a, хотя формы со вставкой не передают
в точности особенностей племенной речи и не призваны это делать.
451

Например, само племя в шутку называется Н б^.’ ¿ГаШ а;
М и т ^ е п ^ в , основной залив на территории племени, называется
соответственно М ^ с т 4 я е т 1у1з. Очевидно, что здесь мы имеем дело
с примером шутливого употребления, основанного на особенности
племенного диалекта, по форме точно совпадающего с некоторыми
особенностями речи мифологических персонажей и формами, упот­
ребляющимися для высмеивания калек (ср. вставные х в речи Кво-
тиата и 1сНа для обозначения левшей).
,
Речь северных племен нутка, начиная с Ьа'5куГаШ а в районе
залива Клейукуст и далее на север, называют Ш К аН а‘, что обозна­
чает протяжную речь. По всей видимости, эта особенность, которая
часто служит предметом насмешек, заключается не столько в удли­
нении гласных, сколько в подчеркнутом повышении высоты тона,
которое сообщает речи скользящие модуляции. Все члены самого се­
верного из племен нутка Тс!Гя*и$’аШ а считаются заиками и соот­
ветствующим образом шутливо передразниваются.
При имитации речи нитинат (ЬШпа’аШ*), группы племен нутка
к югу от залива Бакли, которые говорят на сильно отличающемся
диалекте, к слову добавляется семантически пустой элемент -ад*,
поскольку этот слог считается характерным для нитинат. Этот прием
удивительно похож на использование суффигируемого -ад* для обо­
значения людей высокого роста.
Считается, что настоящие Нбр41с1а8’аШ а, жившие исконно в глу­
бине острова вдоль р. Сомасс и в окрестностях озера Спроат и озер
Грейт-Сентрал, говорили в манере tslska^ т.е. смешивали свистящие
и шипящие. Как мы видели, в этом заключается также распростра­
ненный среди нутка дефект речи. В случае с Н5р&с!ав’аШ* манера
1зТ8ка< объяснялась тем, что они переняли особенности салишского
диалекта, на котором изначально говорили (диалекта, очевидно, иден­
тичного или близкородственного упоминаемому Боасом пентлач
(РЁ пЬ а^); Тайи Боб, уважаемый среди современных Нбра1с1аз,аШ а
человек, отец которого, как еще помнят члены племени, говорил на
1зТ8ка‘, называет этот диалект Р1пЫа’а1с).
Что касается самих цишаатТ5!1са’аШ а, то, с точки зрения других
племен, они говорят очень быстро. Если кто-либо где-либо среди
индейцев нутка говорит слишком быстро, про него принято говорить,
что он цишаатТ811са,аШ я. Как мы убедились, следует признать, что
шутливые формы для некоторых групп людей связаны не только с
дефектами речи и мифологическими приемами, но в значительной
степени также с особенностями речи племени.
Наконец, не стоит сбрасывать со счетов возможность прямой пси­
хологической связи между чередованием согласных и типом личности
или отношением, которое это чередование символизирует. Совершен­
но очевидно, что, если исторические причины такого рода связи будут
выяснены, она будет осознаваться как прямая и четкая психологи­
ческая ассоциация и повлечет за собой установление других ассоци­
аций подобного рода. Я был бы даже склонен предположить, хотя
452

доказательства этому привести трудно или вовсе невозможно, что
некоторые ассоциации между звуком и персонажем или формой воз­
никли более или менее спонтанно, или, вернее сказать, вследствие
внутренних ассоциативных связей в сознании отдельного индивида
или групп индивидов между не связанными в других отношениях
явлениями» Такая индивидуальная ассоциация, если ей придать внеш­
нюю форму, может быть социализирована, так же, как может быть
социализирована любая индивидуальная идея. Тип ассоциаций, ко­
торый имеется здесь в виду, аналогичен хорошо известным в психо­
логии ассоциативным связям между звуком и цветом. Может быть
небезынтересно отметить в качестве психологического факта, что сам
автор ощущает, или полагает, что ощущает, внутренне присущее не­
которым чередованиям согласных в языке вишрам диминутивное или
аугментативное значение. Более того, ассоциация между шипящими
и горбатостью в нутка не кажется такой уж натянутой. Впечатление
«толщины» этих согласных, вкупе с выдвижением вперед нижней
челюсти при их произнесении, ассоциируется у меня с той же при­
земистой неуклюжестью, как и образ горбуна. Все это, впрочем, мо­
жет быть самовнушением ad hoc.
Итак, были предложены свидетельства исторической взаимосвязи
между различными языковыми и стилистическими явлениями, каса­
ющимися символического использования звуков. К ним относятся ди­
минутивные и аугментативные формы, шутливые формы, формы, ха­
рактеризующие речь мифологических персонажей и животных, и пе­
сенные формы. Кроме того, были представлены свидетельства в поль­
зу исторической связи этих достаточно специализированных языко­
вых приемов с гораздо более простыми явлениями дефектов речи,
детской речи и подражанием особенностям произношения чужеземцев.
Как возможное объяснение была выдвинута идея непосредственной
ассоциативной связи между некоторыми из указанных приемов и
обозначаемыми ими типами, по примеру прямой ассоциации между
явлениями, имеющими разное значение22.
Фонетический ключ
а — краткое, как в нем. Mann; е — краткое и открытое, как в
англ, met; i — краткое и открытое, как в англ, it; о — краткое и
открытое, как в нем. voll; и — краткое и открытое, как в англ, put;
е — краткое и закрытое, как во франц. été; i — краткое и закрытое,
как во франц. fini; 9 — краткое и закрытое, как во франц. chaud.
а — долгое, как в нем. Bahn; е — долгое и закрытое, как в нем. See;
г — долгое и закрытое, как в нем. Sie; 5 — долгое и закрытое, как в нем.
22 Здесь не воспроизводится таблица упоминаемых в статье языковых разрядов,
которая сопровождала первое ее издание. — Прим. ред.
453

roh; ê — долгое и открытое, как во франц. fête; о — долгое и открытое,
как в англ, saw, но основание языка опущено не так низко.
Е (в квакиутль) — краткий неясный звук, как е в. нем. Rose; I
(в нутка) — краткий открытый звук i неясного качества; 1 (в нутка) —
слабоартикулируемое (однако не глухое и не придыхание) г, завер­
шает слог после п или т\ а (в нутка) обозначает огласовку пред­
ыдущего Я (см. ниже).
с — как sh в англ, ship; te — соответствующая глухая аффриката,
соответствует ch в англ, church (в науатль обозначается через ch)\
d j — соответствующая звонкая аффриката, как j в англ, joy; s и is —
как в англ, sit и hats (в науатль обозначаются соответственно как г
и tz); s и ts — палатальные глухие сибилянт и аффриката, фоне­
тически находятся между s-c и is-ic; с и tç, с и te произносят,
выдвинув нижние зубы перед верхними; 0 — интердентальный глу­
хой спирант, как © в англ. thin.
q — глухой велярный смычный, как семитский qöf; qw — лаби­
ализованная форма предыдущего; х — глухой спирант ряда q\ х —
глухой спирант ряда к, не такой задний, как ch в нем. Bach; к и
д' (в квакиутль) — передние палатальные смычные (палатализован­
ные смычные ряда к), звучат примерно как ку и ду\ х ‘(в квакиутль) —
глухой спирант ряда k \ как ch в нем. ich; у — звонкий назальный
ряда /г, как пд в англ, sing; р (в эскимосском) — звонкий носовой
ряда q.
I — глухой латеральный спирант; L — соответствующая глухая
латеральная аффриката (в науатль передается через £/); L (в ква­
киутль) — соответствующая звонкая аффриката.
* — гортанная смычка; ’ (в нутка) — напряженная ларингальная
смычка, звучащая приблизительно как арабск. *ain; Н (в нутка) —
напряженный ларингальный спирант, соответствующий арабск. ha; с —
аспирация или рекурсивная стадия произнесения предыдущего глас­
ного или согласного (р е, t e, k e и q T — аспирированные глухие смыч­
ные); I обозначает глоттализованные глухие смычные и аффрикаты
(/?!, il, q \t LI, isl id , is!, ici, fc'O, т.е. такие, которые произносятся
с мгновенным закрытием голосовой щели, при этом воздух сначала
выходит из ротовой полости, а потом через гортань. Все другие со­
гласные произносятся, как в английском языке.
/ — знак ударения; * обозначает долготу предшествующего со­
гласного (кроме обозначения звуков ряда к в квакиутль); с, обоз­
начает назализацию гласного; + обозначает большую, чем обычно,
долготу предыдущего гласного или согласного.

Мужской и женский варианты речи
в языке яна
Как известно, некоторые языки обладают следующей особенностью: в
них формы, употребляемые мужчинами, отличаются от форм, употреб­
ляемых женщинами. Разумеется, эта особенность не имеет ничего общего
с грамматическим родом. В данной статье я предлагаю обратиться к раз­
личиям по полу в яна — языке Северной Калифорнии, который подраз­
деляется (или подразделялся) на четыре диалекта: северный, централь­
ный, южный и яхи*1. Здесь будут использоваться только данные первых
двух диалектов, хотя основные факты относятся ко всем четырем^. Ви­
димо, число языков, в которых противопоставление мужских и женских
форм столь развито, как в яна, невелико. Поэтому факты, представлен­
ные в этой статье, будут, как я надеюсь, общеинтересны для исследова­
телей языка и языковой психологии.
Чтобы прояснить суть дела, можно отметить, что в яна нет категории
рода. С другой стороны, есть небольшое число глагольных основ, кото­
рые обозначают исключительно деятельность, выполняемую либо мужчи­
ной, либо женщиной, напр. ш-, пТ- ‘мужчина идет', но ‘а- ‘женщина идет’,
Ьи-п-, Ьи-гТ- ‘мужчина танцует’, но фа-п. (Ца-гТ- ‘женщина танцует’^ . В
последнем случае различие в глаголе, вероятно, отражает фактическое
различие в характере танца. Далее, ряд глаголов, обозначающих более
или менее ано? дльный внешний вид, получают суффикс -уаЬ, если отно­
сятся к женщине, напр. Ы т а ь ’а ‘быть слепым' (о лице мужского пола),
но 1и1та1-уаЬ'а ‘быть слепой’. Это -уаЬ — инкорпорированная форма
суффиксального элемента -уа ‘лицо женского пола', часто встречающего­
ся в существительных, напр. к!й>у1 ‘знахарь', но к!и>у1-уа ‘знахарка',
Ьа^и^ ‘охотник', но Ьа^й-уа ‘охотница'.
Подавляющее большинство слов в яна имеет по два варианта:
полную, или мужскую, форму, и редуцированную, или женскую,
Male and female forms of speech In Yana. — In: «Teeuwen St.WJ., ed.,
Donum Natalicium Schrijnen*. Nijmegen-Utrecht, 1929, pp. 79-85.
1 Данные о языке яна см.: S а р i г Е. Yana Texts. - «Univ. Calif. Publ.
Am. Arch, and Ethn>, 1910, 9, pp. 1—235; The position of Yana in the Hokan
stock, ibid., 1917, 13, pp. 1—34; Yana terms of relationship, ibid., 1918, 13, pp.
153—173; The fundamental elements of Northern Yana, ibid., 1922, 13, pp. 21э —
234; Text analyses of three Yana dialects, ibid., 1923, 20, pp. 263—294. Орфог­
рафия яна, используемая здесь, объясняется в этих работах.
455

форму. Термины «мужская» и «женская форма» не вполне адекват­
ны, поскольку мужские формы используются только мужчинами при
обращении к мужчинам, в то время как женские формы используются
женщинами при обращении к мужчинам или женщинам и мужчинами
при обращении к женщинам. Иначе говоря, женские формы упо­
требляются примерно втрое чаще, чем мужские. Несомненно, не вста­
ет вопрос о табуированности мужских форм для женщин, поскольку
женщина без колебаний использует мужские формы, цитируя речь
мужчины, обращенную к мужчине, например рассказывая миф, в
котором один мужской персонаж обращается к другому.
По-видимому, есть два различных метода противопоставления
мужских и женских вариантов, в зависимости от фонетических и
грамматических факторов. Мужской вариант может совпадать с аб­
солютной, или теоретически основной, формой слова, и в этом случае
женский вариант образуется от мужского посредством фонетической
редукции конечного слога; или женский вариант совпадает с теоре­
тически основной формой слова, и в этом случае мужской вариант
образуется от женского путем добавления некоторого слога, выбор
которого зависит от категории данной формы. В обоих случаях муж­
ской вариант длиннее женского. Как мы увидим ниже, весьма спе­
цифические противопоставления по полу проявляются в интеррога-
тиве. Необходимо ясно указать, что формальные различия по полу
касаются только полных слов, а не основ или суффиксальных эле­
ментов как таковых. Так, мужские формы ’аи-па ‘огонь*, ’аи-’шф'а
‘мой огонь* соответствуют женским формам *аи' ‘огонь*, *аи-’пкс‘
‘мой огонь’; контраст между ’аи-па и ’аи* исчезает, как только к
абсолютной или тематической форме ’аи- добавляется суффиксальный
элемент (напр., ‘мой’). Аналогично, мужские формы k!йwi ‘знахарь’,
к!й>у1уа ‘знахарка’ соответствуют женским формам кКш* (-ш здесь
перешло в глухое гюплюс глухое ¿, или глухое хюс 1-образным тембром),
к!й\*п-уа (-уа перешло в глухое у с А-образным тембром); контраст
между к!ш*а и к!ияе>* не реализуется в формах, значащих ‘знахарка*,
так как суффикс -уа защищает элемент kIйwi- от редукции.
Конечно, в настоящей работе невозможно полностью описать все
правила образования форм, различающих пол, поскольку это потре­
бовало бы слишком большого числа грамматических деталей. Мы
сможем лишь проиллюстрировать основные фонетические и морфо­
логические противопоставления.
Один большой класс объединяет все неодносложные именные и мно­
гие глагольные формы, в которых абсолютная форма, совпадающая с
мужским вариантом, заканчивается на краткую гласную (а, г, и\ но не е,
о). В соответствующем женском варианте оглушается конечная гласная,
а также и предшествующая согласная, если она не является глухой сама
по себе. «Промежуточные», или «глухие слабые», смычные (Ь, б, g, сЦ)
становятся придыхательными глухими (рг, V, кс, ^ 0 . Следовательно,
женский вариант на -Ь**может быть результатом редукции форм -VI и
456

напр. в мужском варианте т-эа^Ч, в женском п!-»-**1 , ‘говорят, что он
уходит*; в мужском р*асН, в женском р*а^ 1 ‘место*.
Следующая таблица мужских и женских окончаний охватывает
имеющиеся примеры (-а заменяет здесь -а, А или -и):
Глоттальная см ы ч ка..............................
Промежуточные смычные ....................
Придыхательные глухие смычные . . . .
Глотталиэованные смычные....................
Спиранты...............................................
Полугласные ........................................
Плавные и носовые ..............................
Плавные и носовые с предшествующей
глоттальной смычкой ...........................
Мужские формы Женские формы
-’а
.»i
-Ьа
•pf*
-da
-t‘â
-ga
-dja
•k*a
-tc‘a
-pfa
-p‘a
-tra
-tu
•kfa
-k<a
-tc*a
-tc*a
•pla
< -p!â
-tla
-tla
-kla
-kl*
-tsla
-tsla
-ha, -xa
-X*
-sa, -ca
-wa
•s*, -ca
-or
-va
y
-la
-/• , -l‘â
-ra
-f*
-ma
-ma , -m‘a
•na
-i _«t
-я,-n
-’la
-r,-l‘a
•’ma
-’ma , -m*a
-’na
-’n* , n,a
Примеры:
Мужские формы
mô’i ‘есть, кушать’
lmamba ‘оленья печень’
wawipl* ‘маленький дом’
sigaga ‘перепелка’
gàgi ‘ворона’
mal’gu ‘ухо’
p’adla ‘снег’
mitsii ‘койот’
daba ‘река’
‘Ш ‘человек’
сиси ‘собака, лошадь’
tslorêwa ‘олень вапити’
‘tya 'след'
weyu ‘рог’
Tlala 'звезда’
îwülu ‘внутри’
waklâra ‘луна’
p'attlama ‘вид птицы’
ba'nlhu ‘dentalia’*
fak!àli’li ‘озеро’
marl’ml ‘женщина’
Женские формы
то
imamp
wawipl
s»malfk,up'atcrâmitslv
tslorêaf
wêyu
Tla/*
îwû/“
waklaf*
p'attlam41
DarûTn‘ü
'aklâUL’1
mari’m1
•Рассоха (y плуга), сошник, лемех (лат.). —Прим, перев.
457

Очень редки примеры конечной глоттальной смычки с предшест­
вующей гласной в абсолютной — мужской — форме. Наилучший пример
— окончание мягкого императива, -п^ага’, которое дает -п^аг’4 в
женском варианте, напр. ^ ¡ т п ^ а г а ’ ‘пожалуйста скажи ему’, в жен­
ском варианте (Чтподаг’4.
Особый подтип первого основного класса форм — второе лицо
единственного числа на -пита (мужской вариант), напр. ^ Г п и т а
‘ты говоришь’, (Лпш\уа,п и та 'тебе сказано, он говорит тебе’,
’аи’п и та ‘твой огонь’. Параллельная женская форма оканчивается
не на *-пит<а , как можно было бы ожидать, а просто на -пи. Однако
мужскую форму следует рассматривать не как сочетание абсолютного
-пи с мужским элементом -та , что согласовывалось бы со вторым
классом форм, а как форму, идентичную абсолютной форме на -пита.
Это становится ясно благодаря тому факту, что элемент -пита должен
постулироваться как для мужской, так и для женской форм в ин-
террогативе, напр., в мужском варианте ^ ¡ ’пит^п ‘ты говоришь?’,
в женской ^ ш ’пита. Более того, конечное - т а встречается без пред­
шествующего ему -пи- в таких формах, как мужское 1Ч тз1\уа’т а ‘я
говорю тебе’, женское ^ п Ы ш а’я*4.
Второй класс форм включает все именные формы, темьр3^ кото­
рых не оканчиваются на краткую гласную, все односложные именные
темы, указательные слова и многие глагольные формы. Все эти фор­
мы характеризуются добавочным мужским слогом. Все имена, темы
которых оканчиваются на долгие гласные ( ¿ , «, ё, о), дифтонги
(ш, аи, ш) или согласные, а также все односложные именные темы
суффигируют -па в мужском варианте, но остаются неизменными в
женском варианте, за исключением экскурсии (-'). Примеры:
Мужские формы
Женские формы
’1-па *дерево, палка'
уи-па 'очищенный желудь’
Ьа-па ‘олень’
у5-па ‘человек’
у&сга1-па ‘желудевая каша’
Чк^аи-па ‘мокасин’
‘КсНп-па ‘дикая кошка'
^ел’-па ‘медведь гризли’
V
#ук'уйЬс'аГ
ЧкПГчииГ
•КсИп* (центр, диал.)
*Ис\И* (северн. диал.)
No
Приведенное правило в некоторых случаях несколько затемняется
действием фонетических законов: напр., в северном диалекте конеч­
но-слоговые пит, если они не защищены непосредственно следую­
щим носовым, переходят в £ и р\ кроме того, V и р ’ перед носовыми
согласными переходят в глухие носовые с глоттальной смычкой. Если
тема оканчивается на 1 или глухое Г, суффикс -па ассимилируется
в -1а, напр., в мужском варианте баИ а ‘рука’, в женском баИ. В
диалекте яхи в некоторых случаях используется суффикс -па (-1а)
458

(напр., в мужском варианте ’аи-па 'огонь'), в некоторых — Ы (напр.,
в мужском варианте у§-Ы ‘человек’).
К указательным словам, оканчивающимся на -е, для образования
мужских форм добавляется *’е. Так, в мужском варианте а1ф е ’е ‘тот’,
в женском а1ф е; в мужском а1уе’е ‘вон тот’, в женском а1уе; в муж­
ском а1ве’е ‘вон (к) тому’, в женском а1§е.
Значительное число форм, в основном глагольных, получается
добавлением -’а или -Ч к абсолютным формам, используемым жен­
щинами. К этим формам относятся:
1. Третье лицо футурума на -$¡-4, напр. в мужском варианте
‘он сделает’, в женском
Ср. мужскую форму
‘он
делает’, женскую ^йв1.
2. Первое лицо футурума на -з1к 1б-'а, напр. в мужском варианте
^йз1к 1о’а ‘я сделаю’, в женском
3. Третье лицо узитатива на - т а -’а, напр. в мужском варианте
^шпа’а ‘он привык делать’, в женском ^йта.
4. Третье лицо дубитатива на -к1и-Ч, напр. в мужском варианте
1Йзак!иЧ ‘возможно, он уйдет’, в женском п|$ак1и.
5. Третье лицо пассива на ->дга-’а, напр. в мужском варианте
ар’ё^^лга’а ‘он убит’, в женском ар’ф Т ^а.
6 . Некоторые каузативные формы третьего лица, подвергшиеся
стяжению, напр.:
Исходная форма Каузативная форма
ФУТУРУМ ................
Муж. -si*l
-se'a
Жен. -si
-se
Уэитатив .............
Муж. -та’а
-ma1а
Жен. -та
-ma
Дубитатив.................
Муж. -klu'i
-klô’a
Жен. -к[и
-k!ô
Квотаткв .................
Муж. -t'l
-t'e'a
Жен. -td
-tfê
Так, от то - ‘есть’ образуются: мужская форма môt'i ‘говорят,
что он ест’, женская mot*1 , мужская môtfê’a ‘говорят, что он кормит’,
женская môt'ê.
7. Посессивные глагольные и именные формы, а также адверби­
альные сочетания, оканчивающиеся на -k'i-’a, напр. в мужском ва­
рианте lau tfk fi’a ‘говорят, что его X сильный” (результат стяжения
квотативного -tfi и посессивного -кЧ’а), в женском lau t'k'i, в мужском
mômauk'i’a ‘[он ест] его (т.е. другого) пищу’, в женском mômauk'i,
в мужском bâwisak’i’a ‘вечером’, в женском bâwisak'î.
’Английский перевод посессивной формы яна труднопереводим на русский
язы к: он выглядит как *his is said to be strong; за отсутствием лучшего варианта
английское субстантивированное his переведено на русский язы к как ‘его X ’. —
Прим, перев.
459

Особую группу глагольных форм составляют императивы. Муж­
ские варианты на -’i’ и -’а’ соответствуют женским на и -,а , т.е.
конечная глоттальная смычка исчезает в женских вариантах, напр.
в мужском варианте nisa’i’ ‘уходи!’ , в женском nisa’1. Отсутствие
конечной глоттальной смычки характерно также для женских импе­
ративов с первым лицом объекта, напр. в мужском варианте diwai-
dja’ ‘посмотри на меня!’, в женском diwai-tc*4 , в мужском diwai-k'igi
‘посмотри на нас!’, в женском diwaik'ik .
Вопросительные формы отличаются от двух классов форм, которые
мы уже рассмотрели, в том отношении, что в них суффиксы или энкли­
тики, используемые мужчинами и женщинами, различны. В обычном ин-
террогативе в мужских формах имеется элемент -п, требующий динами­
ческого ударения и падающего (не восходящего) тона на предшествую­
щей гласной, напр. ’au’asin ‘есть ли огонь?’. В соответствующей женской
форме конечная гласная удлиняется, обычно сохраняет свое исходное
качество и получает силовое ударение и падающий тон, напр. 'au’asl ‘есть
ли огонь?’. Однако некоторым формам на -а соответствует женский ин-
террогатив на -7 , напр. в мужском варианте tslewal'awa-randjan ‘произ­
вел ли я шум?’, в женском tsIewal’awarandjT; кроме того, формы, окан­
чивающиеся на дифтонг или согласную, получают в женском варианте
-уТ, напр. в мужском варианте ga’layau-nan ‘крик’, в женском варианте
ga’layau-yl. Женский интеррогатив от указательного слова удлиняет муж­
ское окончание -’е, напр. в мужском варианте aidje’en ‘вот тот?’, в жен­
ском aidje’e.
Другой интеррогатив, более эмфатический по сравнению с пред­
ыдущим, фактически выражается энклитикой — па в мужском ва­
рианте и ga в женском, — присоединяемой к соответствующей форме
со значением пола, напр., в мужском варианте tslewal’asi’nuga па
‘вы производите шум?’, в женском tslewal’asi’nuk'ga.
Как мы уже видели, большинство слов в яна имеют различающи­
еся мужской и женский варианты. Существуют, однако, некоторые
слова, которые совпадают в речи представителей обоих полов. К ним
относятся: 1 . синтаксические частицы (ai, показатель третьего лица
субъекта; aitc', артикль; dji, артикль при посессивных формах пер­
вого лица; dju, артикль при посессивных формах второго лица; к*",
показатель посессивности третьего лица; gi, объектная частица);
2 . субстантивные глаголы и ‘зто есть’ и be ‘это есть... который...’:
3. некоторые пассивные формы, оканчивающиеся на долгую гласную
(напр., ap’djTwara ‘он был убит’, t'lm T ‘быть адресатом речи’).
Далее, конечные краткие гласные выпадают перед словами, начи­
нающимися с нейтральных (smooth) гласных, так что в предложении
или словосочетании различие по полу иногда исчезает. В таких слу­
чаях проявляется исходный вид согласной, напр., мужской вариант
p fadi ‘место’ и женский p fa trl предстают в составе мужской формы
aitcf p fad aidja ‘место там’ и женской формы aitcf p'ad aitcTM соот­
ветственно. Имеются также морфологические процессы, требующие
сведения абсолютных форм внутри слова к формам, совпадающим с
460

женскими вариантами, напр., мужской вариант daluwi ‘обе руки’ и
женский daluw1 принимают в некоторых случаях вид daluw1 -, напр.
в мужском варианте d&KuvHc'i’a ‘его руки', в женском daluorcVi.
Подытоживая сказанное, можно сделать вывод, что женские и
мужские речевые варианты в языке яна ведут происхождение из двух
психологически отличных источников. В меньшей части случаев мы
имеем дело с различающими пол частицами. В подавляющем же боль­
шинстве случаев женские варианты лучше всего могут быть объяс­
нены как сокращенные формы, с точки зрения своего происхождения
не имеющие ничего общего с полом, но представляющие собой обо­
собившиеся женские варианты или редуцированные формы, мотиви­
рованные фонетической и морфологической экономией языка. Воз­
можно, редуцированные женские формы являются условными сим­
волами менее центрального или менее ритуально значимого статуса
женщин в обществе. Мужчины, общаясь с мужчинами, говорят более
полно и неторопливо; когда в общении участвуют женщины, пред­
почтительным оказывается укороченный способ произнесения! Такое
объяснение правдоподобно, однако женские формы в яна ныне пред­
ставляют собой сложную и совершенно формализованную систему,
во многих отношениях противопоставленную параллельной системе
форм, употребляемых при обращении мужчин к мужчинам.
КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА
Вслед за Р.Диксоном и А.Кр бером (Dixon R.B., К г о е b е г A.L.
New linguistic families in California. — In: «American Anthropologist», 1913,
vol. IS, pp. 647 —655) Сепир относил язык яна к хоканской семье (см. статью
«Языки Центральной и Северной Америки» в наст. сб.). В последнее время
многие американисты подвергают сомнению реальность хоканского генетиче­
ского объединения и предпочитают рассматривать язык яна как изолят в
рамках хоканской ареальной общности (см. Campbell L.,
М i t h u n M. Introduction: North American Indian historical linguistics in
currentperspective.- In:Campbe11 L.,Mithun M.Teds.)The
languages of native America: Historical and comparative assessment. Austin:
University of Texas Press, 1979, pp. 3—69; Jacobsen W.H. Hokan
interbranch comparisons. — Ibid., pp. 545—591; Langdon M. Some
thoughts on Hokan. - Ibid., pp. 592—649.) Диалекты яна иногда рассмат­
ривают также как языки, образующие небольшую семью. Язык яна ныне
мертв. О жизни одного из последних индейцев-яна (из племени яхи) по
имени Илей, с которым работал и Сепир, см. книгу: К р е б е р Т. Иши
в двух мирах. М.: Мысль, 1970.
(2] В данной статье используется транскрипционная система, позже вышедшая
из употребления. В этой системе, в частности, обратный апостроф *обозначает
придыхание или экскурсию, а восклицательный знак I — глоттализацию со­
гласных. с и j в более современных обозначениях передаются как s и z
соответственно. Курсивом выделяются глухие сонанты.
131 Термин «тема» у Сепира близок по значению к термину «основа».

Два навахских каламбура
Хорошо известен тот факт — часто отмечавшийся Боасом, — что
американские индейцы не склонны к загадкам и поговоркам. Те не­
многие исключения, которые были обнаружены, лишь подтверждают
это правило. Если к загадкам и поговоркам прибавить каламбуры —
а мы, вероятно, имеем основания это сделать, — начинает казаться,
что у американского индейца вообще отсутствует интерес к легкой
словесной игре. В индейских ритуалах много метафорического, в ле­
гендах значительную роль играют этимологии ad hoc, индеец знаме­
нит своим красноречием, но вкус к быстрой, шутливой переинтер­
претации привычных слов и выражений — основа удовольствия, до­
ставляемого нам загадками, поговорками и каламбурами, — выглядит
удивительно не по-индейски, чем бы это ни объяснялось.
И все же каламбуры отсутствуют не полностью, что и показывают
два следующих примера из языка навахо. Эти примеры были собраны
летом 1929 г. в поселке Кристал в Нью-Мексико.
Как-то раз, во время заседания совета, вождь одной из соперни­
чающих партий ска зал , xact’e’ п6Ь6п6<,,а'* ‘Вы, люди, решите один
вопросГ Один присутствовавший там калека прошептал своему сосе­
ду: nAcidi’a-' ‘Подними меня!* Тот отреагировал немедленно и, под­
няв калеку и держа его на руках, спросил: xadic n6h6nc’a ‘ ‘Куда
мне его положить?’ Все засмеялись. Говорят, что это любимый среди
индейцев навахо анекдот, а суть его связана с двойным значением
глагола пб-ho-ni- ... -’a 'f, который может означать как ‘решить во­
прос’, так и ‘положить его’.
Детальный анализ показывает, что этот каламбур тоньше, нежели
это кажется на первый взгляд. Чтобы полностью проникнуть в его
комический эффект, необходимо почувствовать по меньшей мере
тройную перемену языкового фронта. Основная игра слов проста и
сама по себе, можно полагать, вряд ли способна вызвать смех. Суть
этой игры — употребление глагольного корня -’к‘( ‘манипулировать
•«круглым» предметом’^ ’ в переносном смысле ‘обсуждать дело, сло-*1
Two Navaho puns. — «Language», 1932, vol. 8, pp. 217—219.
1 Гравис (à) обозначает низкий ток, акут (â) — высокий ток, циркумфлекс
(â) — падающий тон.
462

ва, план, дату, решение’. Такого рода вторичное употребление -’а '
(-’а)131 в абстрактном смысле очень распространено в навахо, напр.
tc’6-ho-ni- . . . -’а'* * ‘рассказывать’; n6-h6-ni- . . . -’к е ‘принимать
решение’; na-hi- . . . -’а ‘строить планы’;-a-ni-h6- . . . -t’&4‘=* -d-’a'O ^
‘дата назначается для кого-то’. Вызывает смех тот момент анекдота,
когда калека прошептал свою просьбу, ибо к весьма общему переносу
значения, отмеченному выше, добавилось то обстоятельство, что гла­
гол nd-dl- . . . ‘поднимать его’ (как и его коррелят ni-ni . . .
-’а'* ‘класть его’) в норме применяется не к одушевленным существам,
а лишь к таким неодушевленным ‘круглым’ предметам, как карто­
фелина, яблоко, часы или камень. Иначе говоря хитрец-калека, об­
ращая свою беспомощность в шутку, классифицировал собственное
скрюченное тело как ‘круглый предмет’; затем nacidi ’a r подставля­
ется вместо nacidH txe1, a xa dic n6hohc’af вместо ха‘ die n6honctxe f
(-t-txe‘f ‘манипулировать одушевленным существом’). Если бы прось­
ба была высказана физически здоровым мальчиком, каламбур пока­
зался бы несколько натянутым, ибо мальчик с трудом мог бы рас­
сматриваться в качестве поднимаемого и опускаемого предмета. Вто­
рой каламбурист мгновенно сообразил, как калека употребил -'к'(, и
это перевело каламбур в социальную плоскость и усилило его до
некоего подобия сатиры на нудную деятельность важных лиц. Нако­
нец, в кульминационной реплике каламбура ‘Куда мне его поло­
жить?’ переинтерпретируется элемент -ho-, который в одном употреб­
лении означает что-то вроде ‘дело, обстоятельство’, а в другом пред­
ставляет собой личное местоимение, означающее ‘вот этот’*6*. Эти
два употребления -Ь6- различны с точки зрения истории атабаскских
языков. Итак, первый элемент каламбура не имеет авторства и обес­
печивается самим языком; второй создан калекой-мазохистом, и тре­
тий — ответная реакция его приятеля, уравнявшего ‘большое дело
в наших руках’ с ‘этим бедолагой’.
Второй каламбур намного проще. Он рассказывается в форме
скорее шутки, нежели анекдота. «Такой-то ушел вон туда», — гово­
рит один. «Зачем?» — «xwojdotxa-f»; последний ответ может оши­
бочно пониматься как ‘он собирается дать одному человеку пинка’
(будущее время от семельфактивного глагола^ yi'ctxat ‘я даю ему
пинка’), а на самом деле означает ‘он (знахарь) совершит ритуальное
«песнопение»’ (будущее время от отыменного глагола x&ctx&4 ‘я со­
вершаю «песнопение»’, образованного от x it x i'i ‘ритуальное «песно­
пение»'). Здесь вновь элемент xw6- (= -h6- в предыдущем примере)
имеет как безличную, так и личную интерпретацию. Изюминка этой
шутки станет яснее, если вспомнить, что навахские знахари часто
приглашаются для выполнения исцеляющих ритуалов издалека и что
расстояния между отдельно стоящими навахскими хоганамиTM^ весьма
велики.
Сочетание двух особенностей навахо — во-первых, большого чис­
ла омонимичных элементов, возникших главным образом в результате
выравнивающего действия фонетических законов, и, во-вторых, ис­
463

ключительно сложной языковой структуры, позволяющей получать
вполне определенные значения при соединении элементов, обобщенных
и бесцветных самих по себе, — это сочетание превращает навахо в
язык, в высшей степени соблазнительный для любителя каламбуров.
КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА
^ В данной статье используется старая транскрипционная система, распростра­
ненная в начале XX в. и вскоре оставленная Сепиром (см. комментарий 4
к статье «Некоторые внутриязыковые свидетельства северного происхождения
индейцев навахо»). Вот более современные соответствия наиболее неясных
знаков:с— /—z,tc—с,'—А,е—е.
^ Данный глагольный корень относится к числу классифицирующих (см. ком­
ментарий 12 к статье «Некоторые внутриязыковые свидетельства северного
происхождения индейцев навахо»): он употребляется только с пациенсом,
относимым — непосредственно или на основе метафорического переосмысле­
ния — к классу округлых твердых предметов.
^ Обе приведенные здесь формы корня являются имперфективными алломор­
фами (см. комментарий 9 к статье «Некоторые внутриязыковые свидетельства
северного происхождения индейцев навахо»), ко
относится к моменталь­
ному виду, а -’4 — к континуативному (см. комментарий 14 к той же статье;
Н о 1 j е г Н. A Navajo lexicon. Berkeley: University of California Press,
1974, p. 9).
[4] Навахская глагольная лексема конституируется корнем, занимающим крайнюю
правую позицию, и набором словообразовательных префиксов. Большинство
словоизменительных префиксов занимают промежуточные позиции.
191 В скобках Сепир дает морфонологическую расшифровку формы Ч'й*', стро­
ящейся из «классификатора» -d- (см. комментарий 10 к статье «Некоторые
внутриязыковые свидетельства северного происхождения индейцев навахо»)
и корневой морфемы.
^ В навахо совпадают две формы приглагольных местоимений (-Ь6-), одна из
которых имеет нереферентное локативное значение, а вторая представляет
так называемое 4-е лицо — особую разновидность 3-го лица, относящуюся
только к референтам-людям и употребляющуюся в дейктических и анафори­
ческих контекстах.
Семельфактив — один из видов, выделявшихся в навахо Сепиром (см. ком­
ментарий 14 к статье «Некоторые внутриязыковые свидетельства северного
происхождения индейцев навахо»).
Хоган (англ, hogan, нав. ЬбуАп) — традиционное жилище навахской семьи —
чаще всего небольшого размера, с круглым основанием, сделанное из дерева
или камней и обмазанное землей.

КУЛЬТУРА, СОЦИУМ, личность
Культура подлинная и мнимая
Есть термины, обладающие замечательным свойством. По внешней
видимости они выделяют вполне определенные понятия, то есть та­
кие, которые претендуют на строго объективную обоснованность. На
практике же эти термины помечают весьма смутные мыслительные
области, границы которых сдвигаются, сужаются или расширяются
в зависимости от точки зрения того, кто этими терминами пользуется,
включая тем самым в диапазон значений такие представления, ко­
торые не только не вяжутся друг с другом, но отчасти и пребывают
в противоречии. Анализ подобного рода терминов быстро выявляет
тот факт, что за разноголосицей сопоставляемых им различных со­
держаний прослушивается некоторый общий тон, некоторое объеди­
няющее их ощущение. Именно этот относительно постоянный ореол
и позволяет столь разнородной совокупности представлений отзывать­
ся на один и тот же оклик. Так, то, что один человек назовет «пре­
ступлением», для другого будет «благородством», однако оба согла­
сятся, что преступление, как бы его ни понимать, есть нечто неже­
лательное, а благородство, в чем бы оно ни заключалось, достойно
уважения. Аналогичным образом, такой термин, как «искусство»,
можно заставить обозначать преразнообраэнейшие вещи, но что бы
он ни означал, сам термин предполагает уважительное внимание и
в норме рождает приятно утонченное состояние духа, ожидание не­
коего возвышенного удовлетворения. Если выдвинутая кем-то или
воплощенная в произведении искусства конкретная художественная
концепция нам неприятна, мы не выражаем своего неудовлетворения
словами «Тогда я не люблю искусство». Такое говорят, только уп­
ражняясь в духовном вандализме. Обычно мы обходим подобное за­
труднение, заявляя «Но это же не искусство, это всего лишь краси­
вость», или «Это просто сентиментальщина», или «Это не более чем
сырые впечатления, материал для искусства, но не искусство». Мы
расходимся в оценках значения вещей и отношений между ними, но
Culture, genuine and spurious. — In: «American Journal of Sociology», 1924,vol.
29, 1924, pp. 401 —429; отдельные фрагменты статьи были также напечатаны в «The
Dalhousie Review», 1922, vol. 2, pp. 165—178, и в «The Dial», 1919, vol. 67, pp.
233-236.
465

достаточно часто сходимся в том, каково значение того или иного
конкретного ярлыка. Сложности начинаются лишь тогда, когда встает
вопрос о том, на что же этот ярлык навесить. Подобного рода ярлыки —
быть может, их лучше было бы назвать пустующими престолами — суть
враги человечества, но нам ничего не остается, как мириться с ними.
Мы делаем это, возводя на них наших любимых претендентов. Со­
перничающие претенденты бьются насмерть; троны же, коих они до­
могаются, неколебимо сияют в золотом великолепии.
Мною движет желание выставить требования от имени претендента
на престол, именуемого «культурой». Все мы знаем, что культура —
что бы под этим словом ни понималось — является или считается
чем-то хорошим. Свои соображения о том, чем же она хороша, я и
намерен высказать.
Различные концепции культуры
При употреблении слова «культура» ему, похоже, приписывают
три основных смысла или группы смыслов. Прежде всего, это слово
используется этнологами и историками культуры как технический
термин, охватывающий любые социально наследуемые черты челове­
ческой жизни, материальной и духовной. Определенная таким обра­
зом, культура терминологически соотносима с самим понятием о че­
ловеке, ибо даже находящиеся на самых низких ступенях развития
дикари живут в социальном мире, характеризуемом сложной сетью
оберегаемых традицией привычек, обычаев и установлений. Правила
охотничьей игры южноафриканских бушменов, вера в амулеты у се­
вероамериканских индейцев, специфический тип трагедии в драмати­
ческом искусстве Афин времен Перикла и динамо-машина современ­
ной индустрии — все это в равной мере и без каких-либо различий
суть элементы культуры; каждый из них — продукт коллективных
духовных усилий человека, сохраненный в течение известного вре­
мени не как непосредственная, автоматическая результирующая неких
чисто наследственных свойств, но путем более или менее сознатель­
ных имитационных процессов, в совокупности охватываемых терми­
нами «традиция» и «социальная преемственность». С этой точки зре­
ния, все человеческие существа, или, во всяком случае, все группы
таковых, наделены культурой, хотя формы культуры и степени ее
сложности различаются в широких пределах. Для этнолога сущест­
вует много типов культур и бесконечное разнообразие их элементов,
но никаких ценностных, в обыденном понимании, характеристик им
не приписано. Определения «высшая» и «низшая», если этнолог во­
обще ими пользуется, отсылают не к моральной шкале ценностей, а
к стадиям, реальным или предполагаемым, в историческом поступа­
тельном развитии или в эволюционной схеме. Я не склонен исполь­
зовать термин «культура» в данном техническом смысле. Подходя­
щим его заменителем было бы слово «цивилизация», если бы в по­
466

вседневном употреблении оно не применялось скорее к более слож­
ным и изощренным формам из культурного спектра. Тем не менее,
при необходимости я все же буду пользоваться термином «цивили­
зация» вместо принятого в этнологии употребления слова «культура»,
чтобы избежать смешения с другими его употреблениями, которые
настоятельно предполагают обращение к шкале ценностей.
Второе применение термина встречается гораздо чаще. Оно от­
сылает к некоторому довольно условному идеалу индивидуальной
благовоспитанности, здание которой основывается на какой-то малой
толике усвоенных знаний и опыта, но состоит по большей части из
набора типовых реакций, санкционированных общественным классом
и долгой традицией. Требование искушенности в сфере интеллекту­
альных ценностей к претенденту на звание «культурного человека»
предъявляется, но лишь до определенных пределов. Гораздо большее
значение придается манерам, некоей изысканности поведения, при­
обретающей различные оттенки в зависимости от природы личности
того, кто усвоил идеал «культурности». В худшем случае такая изы­
сканность вырождается в презрительное отчуждение от привычек и
вкусов толпы; это хорошо известный культурный снобизм. В наибо­
лее утонченном варианте она развивается в снисходительно-прихот­
ливый цинический склад ума, в довольный собой скептицизм, кото­
рый ни за что на свете не позволит себе проникнуться непривычным
воодушевлением; облик этого типа культурного поведения более при­
влекателен для толпы, которая лишь изредка улавливает намеки на
скрытую за иронией обескураживающую игру, но подобное отношение
сопряжено, пожалуй, с еще более радикальным отчуждением, нежели
откровенный снобизм. Отчуждение того или иного сорта вообще яв­
ляется условием sine qua поп для культуры во втором понимании.
Еще один ее неотъемлемый атрибут — это тесная связь с прошлым.
Относящиеся к настоящему действия и взгляды видятся прежде всего
как вариации на темы неизменного прошлого, исполненного беско­
нечного богатства и славы; лишь запоздало спохватываясь, эти дей­
ствия и взгляды толкуют — если подобное толкование вообще имеет
место — как инструментарий построения будущего. Духи прошлого,
предпочтительно отдаленного, преследуют культурного в разбираемом
здесь смысле человека на каждом шагу. Он необыкновенно чувстви­
телен к малейшему их прикосновению; он уклоняется от того, чтобы
его индивидуальность выступала в качестве какого-либо творческого
начала. Но самый, пожалуй, замечательный факт, характеризующий
рассматриваемый культурный идеал, — это осуществляемый им вы­
бор из сокровищницы былого конкретных ценностей, которые он по­
лагает наиболее достойными поклонения. В общем случае в оправ­
дание выбора, который мог бы показаться странным человеку со
стороны, приводится ряд соображений, иногда подкрепляемых фи-
* Непременное условие (лат.). — Прим, перев.
467

лософскими догадками, однако те, кто результатам выбора не сочув­
ствуют, как правило, склоняются к той точке зрения, что все эти
соображения просто рационализируют выбор ценностей ad hoc и что
этот выбор по большей части обусловлен исторической случайностью.
Короче говоря, культурный идеал, о котором идет речь, — это
идеал внешнего облика, идеал облачения и обхождения. Можно быть
изящно облеченным одеждами, и обхождение часто бывает обворо­
жительным, но при всем при том облачение —дто всего лишь готовое
платье, а обхождение оно и есть об-хождение , оно остается чем-то
в конечном итоге внешним и не затрагивающим сути. Для Америки
данный культурный идеал, если иметь в виду его концентрирован­
ную, классическую форму, представляет собой более диковинное рас­
тение, чем для коридоров Оксфорда или Кембриджа, откуда его и
завезли на наши неотесанные берега, но с какими-то частями и от­
ростками этого растения мы встречаемся достаточно часто. Рассмат­
риваемый культурный идеал представлен многими формами, среди
которых классическая оксфордская форма является всего лишь наи­
более типичной. Существуют также китайские и талмудические па­
раллели. И где бы мы ни обнаруживали наш культурный идеал, он
предстает нам в облике этакой духовной фамильной реликвии, кото­
рая должна быть сохранена в неприкосновенности во что бы то ни
стало.
Труднее всего удовлетворительным образом определить и проил­
люстрировать третье использование термина «культура» — наверное,
потому, что те, кто им пользуются, очень редко бывают в состоянии
отчетливо объяснить, что же они сами при этом в точности имеют в
виду. Культуру в этом третьем понимании роднит с нашим первым,
техническим понятием подчеркнутое внимание скорее к групповому,
нежели к индивидуальному духовному достоянию. Со вторым же из
разобранных нами понятий ее сближает упор на выделение из того
обширного целого, которое этнологи называют культурным спектром,
или культурным потоком (stream of culture), таких факторов, кото­
рые по сути своей более ценны, более характерны, более значимы в
духовном смысле по сравнению с остальными. Сказать, что это третье
понимание охватывает все духовные элементы цивилизации в проти­
воположность чисто материальным, было бы неточно — отчасти по­
тому, что получающаяся концепция культуры, видимо, по-прежнему
включает в себя большое количество относительно тривиальных эле­
ментов, а отчасти по причине того, что некоторые из числа матери­
альных факторов вполне могут занимать ключевое место в культур­
ном целом. Ограничивать, как это часто делается, применение тер-*
*фПрименительно х каждому хонхретному случаю (лат.). — Прим, перев.
В оригинале обыгрывается многозначность англ, air, в число значений кото­
рого входят, с одной стороны, ’воздух’, ’эфир’, ’дуновение', а с другой — ’вид,
облик, манеры’: and tbe air remains an air, то есть нечто вроде «а манеры остаются
чем-то мимолетным и не слишком материальным». — Прим, перве.
468

мина «культура» к искусству, религии и науке опять же нежелатель­
но, ибо при этом слишком многое исключается из его содержания.
Пожалуй, ближе всего к истине мы подойдем, сказав, что концепция
культуры, суть которой мы в настоящий момент пытаемся уловить,
направлена на то, чтобы охватить в едином термине те общие уста­
новки, взгляды на жизнь и специфические проявления цивилизации,
которые позволяют конкретному народу определить свое место в ми­
ре! Когда говорят о культуре в этом третьем понимании, то подчер-
Йгеают не столько то, во что верит тот или иной народ или что им
создано, сколько то, каким образом созданное этим народом и то,
во что он верит, функционирует в его жизни, какое значение все
это имеет для данного народа. Разбираемому пониманию культуры
особенно свойственно внезапно выходить на авансцену при обсужде­
нии проблем, связанных с нацией* Ч когда делаются попытки обна­
ружить воплощенным в характере и в цивилизации какого-либо кон­
кретного народа некоторое специфическое преимущество, что-то ра­
зительно своеобразное, что отличало бы его от других народов. Куль­
тура при этом становится почти синонимом для таких категорий, как
«дух» или «гений» народа, но синонимия неполна, ибо в то время,
как эти небрежно употребляемые выражения относятся скорее к пси­
хологическим или псевдопсихологическим предпосылкам националь­
ной цивилизации, понятие культуры включает наряду с этими пред­
посылками также набор конкретных манифестаций, которые, как счи­
тается, для национальной цивилизации особенно характерны. Куль­
тура, таким образом, может быть кратко определена как цивили­
зация, взятая в той мере, в какой она воплощает в себе нацио­
нальный дух.
Очевидно, что здесь мы вступаем на особенно зыбкую почву. При­
нятое ныне предположение, в соответствии с которым так называемый
«гений» народа в конечном счете сводим к некоторым неотъемлемым
наследственным чертам биологической и психологической природы,
по большей части не выдерживает по-настоящему серьезной проверки.
Достаточно часто то, что предполагается наследственной расовой или
национальной характеристикой, оказывается при ближайшем рассмот­
рении результирующей чисто исторических причин. Определенный
способ мышления, характерный тип реакции, складывается в ходе
исторического развития как стандартный, или нормативный; в даль­
нейшем он служит образцом для выработки новых элементов циви­
лизации. На основании многочисленных примеров таких характерных
способов мышления или типов реакции и абстрагируется некий ос­
новополагающий национальный дух. До тех пор, пока он не стано-*
* Англ, spirit и genius соответственно. Насколько можно судить, автор не про­
тивопоставляет эти термины, по ходу развития текста раскавычивая их и упот­
ребляя без особой системы. В силу этого конкретный перевод в дальнейшем
определяется контекстными предпочтениями, обусловленными русскоязычной тра­
дицией употребления соответствующих понятий. — Прим, пврвв.
469

вится объектом поклонения в качестве некоего не подлежащего ана­
лизу психологического фетиша, специально оспаривать эти представ­
ления не возникает нужды. Этнологи сторонятся широких обобщений
и смутно определенных понятий. Поэтому к оперированию с катего­
риями вроде национального духа или гения они относятся с немалой
опаской. В значительной мере эта настороженность профессиональ­
ных исследователей цивилизации оправдывается шовинизмом нацио­
нальных апологетов, каждый из которых видит в духе своего народа
специфические черты превосходства, категорически отрицаемые у ме­
нее благословенных обитателей земного шара. И однако, здесь, как
это часто бывает, точное знание ученого в какой-то мере уступает
более наивному, но и более глубокому проникновению в суть вещей,
обеспечиваемому опытом и непосредственным впечатлением непрофес­
сионала. Отказывать гению того или иного народа в признании за
ним высшей психологической значимости не означает — после того,
как сделаны все необходимые оговорки, — отказывать ему в праве
на существование. По-прежнему остается верным то, что большие
группы людей повсеместно обнаруживают тенденцию думать и дей­
ствовать согласно с некоторыми установленными и почти что инстин­
ктивными формами, причем данные формы для этих людей в зна­
чительной мере специфичны. Вопрос о том, объясняются ли эти кон­
ституирующие в своем взаимодействии дух народа формы преиму­
щественно в терминах природного темперамента, исторического раз­
вития или же сочетания этих двух факторов, представляет интерес
для социального психолога, но нас он особенно беспокоить не должен.
В какой мере он важен, не всегда очевидно. Достаточно знать, что
на деле нации (использование этого слова не предполагает здесь ни­
каких политических импликаций) несут на себе — в мыслях и в дей­
ствиях их представителей — отпечаток «литейной формы», некоторой
матрицы, и в определенных элементах цивилизации следы этой мат­
рицы более различимы, нежели в других ее элементах. Специфиче­
ская культура нации — это такой набор элементов ее цивилизации,
в котором отпечатки матрицы выражены с наибольшей рельефностью.
На практике национальную культуру иногда удобно отождествлять с
духом нации.
Чтобы покончить с предварительными дефинициями, рассмотрим
пару примеров. Территория, через которую мы в настоящий момент
пробиваемся, вся целиком представляет собой заповедник субъекти­
визма, замечательный полигон для демонстрации национального тще­
славия. И все же во многих случаях мнения по поводу особенно
заметных культурных характеристик тех или иных народов оказы­
ваются интернациональными. Ни один человек, хотя бы поверхностно
интересовавшийся французской культурой, не остался безразличным
к таким ее свойствам, как ясность, отчетливая систематичность, урав­
новешенность, тщательность в выборе средств и хороший вкус, ко­
торые пронизывают столь многие аспекты национальной цивилиза­
ции. У этих свойств имеется своя слабая сторона. Мы знакомы с
470

излишней механистичностью, эмоциональной робостью или ограни­
ченностью (что отнюдь не то же самое, что эмоциональная сдержан­
ность), гипертрофией стиля в ущерб содержанию, которые обнару­
живаются в некоторых проявлениях французского духа. Пользуясь
термином «культура» в ограниченном выше смысле, можно сказать,
что те элементы французской цивилизации, в которых характерным
образом проявляются свойства ее гения, составляют культуру Фран­
ции; или, выражаясь несколько иначе, культурная значимость любого
элемента цивилизации Франции определяется тем светом, который
он проливает на французский гений. С этих позиций мы можем дать
культурологическую оценку таким чертам французской цивилизации,
как формализм французской классической драмы, упор во француз­
ской системе образования на изучение родного языка и его употреб­
ление классиками, распространенность эпиграмм в жизни и письмах
французов, интеллектуалистский склад, столь часто приобретаемый
во Франции эстетическими движениями, отсутствие в современной
французской музыке какой-либо напыщенности, почти полная непред-
ставленность экстатических тонов в религии, сильная тенденция к
бюрократии во французской системе управления. Для любой из этих
черт и для сотен других не составляло бы труда привести параллели
из английской цивилизации. Тем не менее, я осмеливаюсь полагать,
что в Англии их относительная культурная значимость меньше, чем
во Франции. Соответствующие им углубления культурной матрицы
цивилизации в случае Франции более рельефны. По-видимому, изу­
чение подобного рода черт позволяет как бы бросить беглый взгляд
на дух французской культуры с высоты птичьего полета.
Обратимся теперь к России, культуре которой присущ столь же
определенный склад, как и культуре Франции. Я упомяну только
один, но, быть может, самый значимый аспект русской культуры,
какой я ее вижу, — склонность русского рассматривать людей не
как представителей каких-либо типов, не как создания, извечно об­
лаченные в одеяния той или иной цивилизации, но как абсолютные
человеческие существа, существующие главным образом в себе и для
себя и лишь во вторую очередь — во имя цивилизации. Для русской
демократии создание демократических институтов является менее
фундаментальной целью, нежели действительное освобождение лич­
ности как таковой. Единственная вещь, которую русский восприни­
мает всерьез, — это изначальная, «корневая» человечность (elemental
humanity), неодолимое проявление человеческой сути, и в его миро-
видении эта изначальная человечность обнаруживает себя на каждом
шагу. Поэтому он с гордостью ощущает себя в равной степени рас­
кованно в общении и со своим соседом, и с Богом. Воистину, я не
сомневаюсь в том, что самому убежденному из русских атеистов об­
щаться с Богом проще, чем приверженцу религии из других стран,
для которого Бог — всегда нечто таинственное. К своему окружению
(в содержание этого термина я включаю все механизмы цивилизации)
русский обычно относится с немалым презрением. Он не слишком-то
471

готов мириться с подчинением глубин личности некоему институту в
качестве платы за блага цивилизации. Мы можем в бесчисленных
формах проследить эту всеохватную человечность, это прямо-таки
дерзкое прощупывание спеленатого цивилизацией подлинного «я»
(real self), В личностных отношениях мы можем заметить любопыт­
ную готовность русского пренебречь всеми институциональными пе­
регородками, отделяющими одного человека от другого; слабой сто­
роной этого свойства иногда оказывается вполне искренняя личная
безответственность. Отречение Толстого не было изолированным яв­
лением, это был символ глубоко сидящего в русском человеке без­
различия к институционализму, к ценностям, которыми обросла ци­
вилизация. В духовном смысле для русского легко ниспровергнуть
любое воплощение духа институционализма; дух этот — отнюдь не
то, по отношению к чему он хранит лояльность. Естественно, что
свойственная русским озабоченность стихийным проявлением челове­
ческой сущности с наибольшей наглядностью воплощается в сфере
искусства, где самовыражение получает наибольшую свободу. На
страницах произведений Толстого, Достоевского, Тургенева, Горького
и Чехова личность, преступая все границы, неистовствует в ужаса­
ющей игре с преступлением, в депрессиях и в апатии, в щедром
энтузиазме и идеализме. Многие из персонажей русской литературы
вглядываются в жизнь озадаченно и недоверчиво. 4Эта штука, кото­
рую вы называете цивилизацией, — это и есть жизнь?» — сотни
раз слышим мы их вопрос. Также и в музыке русский дух с на­
слаждением обнаруживает себя, упивается криками и жестами чело­
века как такового. Он обращается к нам в пронзительных интонациях
Мусоргского, равно как и в почти невыносимом отчаянии Чайков­
ского. Трудно представить себе магистральное направление русского
искусства пораженным где-либо гнилью сухого формализма; мы ожи­
даем, что сквозь оковы прорвется какой-то человеческий крик или
проблеск человеческого чувства*2'.
Я воздержался от любых попыток провести параллель между ду­
хом французской цивилизации и духом русской цивилизации, между
культурой Франции и культурой России. Близкие параллели вынуж­
дают уделять особое внимание различиям. Я удовлетворился простым
предположением о том, что в основе тех элементов цивилизации,
изучение которых относится к компетенции этнолога и историка куль­
туры, лежит некая сущность, и это и есть культура, адекватная ин­
терпретация которой сопряжена со сложностями и часто отдается на
откуп литераторам.
Подлинная культура
Вторую и третью интерпретации термина «культура» я и хотел
бы положить в основу разговора о подлинной (genuine) культуре,
то есть о том претенденте на престол, чьи требования нам предстоит
472

рассмотреть. Мы можем принять этот термин как обозначение спе­
цифической матрицы, формирующей национальную цивилизацию, в
то время как из второго понимания культуры как ориентированной
на традиции личностной утонченности мы позаимствуем понятие иде­
альной формы. Сразу хочу сказать, что в мои намерения менее всего
входит выступать в защиту какого-либо конкретного типа культуры.
Превозносить или осуждать те или иные основополагающие свойства
нашей цивилизации, ругать или хвалить какие-то из нитей ее духов­
ной ткани было бы пустым делом. Эти свойства и эти нити должны
приниматься за основу. Конечно, они подвержены медленным изме­
нениям, как и все в человеческой истории, однако для создания
подлинной культуры в радикальных изменениях основ — сколь бы
значительны ни были происходящие при этом преобразования — нет
нужды. Другими словами, подлинная культура вполне мыслима в
рамках любого типа цивилизации и на любой ступени ее развития,
она может быть усмотрена в формообразующей матрице любого на­
ционального духа. Она столь же легко представима в терминах ма­
гометанского полигамного общества или не знающего земледелия
«примитивного» общества американских индейцев, как и в терминах
привычных нам западных обществ. С другой стороны, то, что по
контрасту может быть названо «мнимой» («spurious») культурой,
столь же легко представить себе в условиях всеобщего просвещения,
как и в условиях относительного запустения и невежества.
Подлинная культура не является с необходимостью ни высокой,
ни низкой; она всего лишь по природе своей гармонична, уравнове­
шенна и самодостаточна, и в этом — ее неотъемлемые свойства. Она
представляет собой выражение в высшей степени вариативной и все
же в некотором смысле единой и последовательной жизненной уста­
новки, в соответствии с которой значимость любого элемента циви­
лизации видится в отношении его ко всем остальным ее элементам.
В идеале это культура, в которой ничто не является духовно бес­
смысленным, в которой ни один существенный компонент функцио­
нирующего целого не приносит с собой чувства крушения надежд,
не на то направленных и не вызывающих сочувствия усилий. Она
не является духовным гибридом противоречивых обрывков, гермети­
чески изолированных отсеков сознания, избегающих участия в гар­
моничном синтезе. Если определенная культура сопряжена с необхо­
димостью рабства, то она прямо признает это; если она испытывает
к рабству отвращение, то она нащупывает путь к такому экономиче­
скому устройству, которое исключает необходимость использования
рабского труда. Она не устраивает широкомасштабных демонстраций
своих бескомпромиссно противостоящих рабству этических идеалов
только лишь для того, чтобы в определенных дозах ввести эквивалент
рабской системы в свой экономический механизм. Или, если в рамках
некоторой культуры возводятся великолепные храмы, то это потому,
что данная культура ощущает необходимость символизировать в пре­
красных каменных сооружениях глубокий и жизненно важный рели­
473

гиозный импульс; если же культура готова отбросить институциона­
лизированную религию, то она готова также обойтись и без зданий,
служащих таковой религии. Она не выглядит сконфуженной, если
кто-либо прямо апеллирует к ее религиозному сознанию: пожалуйста,
желающие могут загладить вину перед последним, украдкой пожер­
твовав несколько долларов на поддержку религиозной миссии в Аф­
рике. Точно так же не занимается она и старательным обучением
своих детей тому, что, как ей известно, не является ни полезным,
ни жизненно важным ни для них, ни для их будущей взрослой
жизни. И она не обнаруживает терпимости к тысячам духовных не­
сообразностей, которые достаточно очевидны в жизни сегодняшней
Америки. Конечно, даже про самые чистые из доныне известных
примеров подлинной культуры было бы преувеличением сказать, что
они всегда были свободны от духовных диссонансов, от гнили ли­
шенных жизненности социальных обыкновений. Но все же великие
культуры, те, которые интуитивно ощущаются нами как здоровые
духовные организмы — например, афинская культура времен Перик­
ла или (возможно, в меньшей степени) культура елизаветинской Ан­
глии, — по крайней мере тяготели к подобной гармонии.
Следует ясно понимать, что охарактеризованный идеал подлинной
культуры не обязательно связан с тем, что мы называем эффектив­
ностью. Общество может быть восхитительно эффективным в том
смысле, что все виды деятельности в нем тщательно спланированы
применительно к цели извлечения максимальной пользы для общества
как целого, оно может не допускать ни малейших потерь — и при
этом как носитель культуры оно все равно способно оказаться низшим
организмом. Недостаточно, чтобы цели деятельности были приемлемы
для общества, чтобы у каждого его члена было смутное представление
о том, что он вносит свою лепту в достижение социального блага.
Само по себе все это прекрасно, но подлинная культура отказывается
рассматривать человеку как простой винтик, как сущность, чей един­
ственный raison d'être заключается в подчинении коллективной це­
ли, которая им не осознается или имеет лишь отдаленную значимость
для его интересов и чаяний. Деятельность индивида по преимуществу
должна непосредственно откликаться на его творческие и эмоцио­
нальные импульсы, она должна быть всегда чем-то большим, нежели
средством для достижения некоей цели. Великое культурное заблуж­
дение индустриализма^, как он развивался до настоящего времени,
заключается в том, что, оседлав для нас машины, он остается в
неведении относительно того, как избавить большую часть человече­
ства от опасности оказаться оседланным машинами. Телефонистка,
которая в течение большей части отпущенного ей на бодрствование
времени применяет свои способности для выполнения в конечном
счете высокоэффективной, но не отвечающей никаким ее духовным
запросам рутинной процедуры, — это ужасающая жертва цивилиза-
* Смысл существования (фр.). — Прим, перев.
474

ции. Если взглянуть на нее с точки зрения тех задач, которые при­
звана решать культура, то здесь налицо провал — тем более при­
скорбный, чем значительнее природная одаренность девушки. Стоит
высказать опасение, что сказанное про телефонистку верно и в от­
ношении большинства из нас, рабов-кочегаров у топок, разожженных
для демонов, которых мы могли бы сокрушить, если бы они не
являлись к нам под личиной благодетелей. Американский индеец,
разрешающий свои экономические проблемы посредством остроги и
силка, оперирует на относительно низком уровне цивилизации, но
им представлен несравненно более высокий, чем в случае нашей те­
лефонистки, образец решения тех вопросов, которые культура дол­
жна ставить перед экономикой. Речь здесь не идет о непосредственной
полезности, эффективной направленности, экономических усилиях
или сентиментальных сожалениях по поводу того, что время «есте­
ственного человека» миновало. Деятельность индейца, бьющего ост­
рогой лосося, представляет собой высший тип по сравнению с дея­
тельностью телефонистки или фабричного рабочего просто потому,
что при ее выполнении обычно не возникает чувства духовной фру­
страции, ощущения подчиненности тираническим, но при этом по
большей части незамысловатым требованиям, поскольку охота на ло­
сося естественным образом сочетается со всеми остальными видами
деятельности, в которых участвует индеец, а не выделяется из всего
его жизненного уклада этаким бесплодным пустырем чисто экономи­
ческих усилий. Подлинная культура не может быть определена как
сумма желаемых абстрактных результатов, как некий механизм. Мы
должны смотреть на функционирование культуры как на рост здо­
рового растения, самый малый листок и ветка которого органически
питаются соком из его сердцевины. Причем такого рода рост пред­
ложен здесь как метафора не только для жизни социальной группы;
имеется в виду применение ее также и к индивидууму. Культура,
которая не вырастает из коренных интересов и желаний ее носителей,
которая направлена от неких общих целей к индивидууму, — это
внешняя культура. Слово «внешняя» (external), которое столь часто
инстинктивно используется для описания подобной культуры, оказы­
вается при этом выбранным очень удачно. Подлинная культура —
культура внутренняя (internal) в том смысле, что она направлена от
индивидуума к тем или иным целям.
Мы уже убедились в отсутствии необходимого соответствия меж­
ду развитостью цивилизации и тем, в какой мере подлинной является
культура, формирующая ее духовную сущность. Этот тезис нуждается
в дальнейшем разъяснении. Под развитием цивилизации понимается
постоянно возрастающая степень усложненности, изощренности наше­
го общества и нашей жизни как индивидов, составляющих это об­
щество. Такая прогрессирующая усложненность — это неизбежный
совокупный результат процессов просеивания общественного опыта,
постоянно увеличивающейся сложности наших бесчисленных органи­
зационных форм и прежде всего — нашего стабильно растущего зна­
475

ния о природном окружении и, как следствие этого, нашего практи­
ческого овладения, для достижения экономических результатов, теми
ресурсами, которыми наделила нас и которые скрыла от нас природа.
Совокупное воздействие всех этих процессов усложнения в основном
и создает у нас ощущение того, что мы называем «прогрессом». За­
бравшись в офис, расположенный в здании, этажей на двадцать с
лишним более высоком, чем когда-либо могло пригрезиться нашим
отцам, мы ощущаем себя поднимающимися к высотам этого мира.
Устремляя наши тела сквозь пространство со все увеличивающейся
быстротой, мы ощущаем движение вперед. Говоря об усложненности,
я включаю в это понятие не только интеллектуальные или техниче­
ские успехи, но и большую часть тенденций, ведущих к более чис­
тому, более здоровому и, в значительной мере, более гуманному су­
ществованию. Ведь это замечательно — содержать руки в идеальной
чистоте, избавиться от оспы, пользоваться анестезией. Наша растущая
умудренность, наша увеличивающаяся озабоченность соблюдением
требований здравого смысла делают эти тенденции императивными.
Желать прекращения их прогрессивного развития было бы чистейшим
обскурантизмом. Однако не может быть иллюзии более странной,
нежели та — а мы почти все ее разделяем, — согласно которой коль
скоро обслуживающие нашу жизнь орудия ныне более специализи­
рованны и хитроумны, чем когда-либо ранее, и коль скоро мир ни­
когда не знал ничего более совершенного, чем рожденный современ­
ной наукой технический арсенал, то из этого с необходимостью дол­
жно следовать, что мы в равной степени достигли и более совершен­
ной жизненной гармонии, более глубокой и в большей степени удов­
летворяющей нас культуры. Это как если бы мы полагали, что слож­
ное математическое вычисление, в котором участвуют семи- и вось­
мизначные числа, не может не дать таких же чисел и в результате.
Мы, однако, знаем, что миллион, умноженный на ноль, дает ноль с
таким же успехом, как и умноженная на ноль единица. Правда за­
ключается в том, что усложненность, то есть то, что мы обычно
понимаем под прогрессом цивилизации, в конечном счете является
всего лишь количественным понятием, определяющим внешние усло­
вия для роста или упадка культуры. Мы правы в том, что верим в
прогресс цивилизации. Мы заблуждаемся, полагая, что поддержание
или тем более успешное развитие культуры является функцией та­
кового прогресса. Знакомство с фактами этнологии и истории куль­
туры прямо доказывает, что наибольшие высоты культуры часто до­
стигались на низких уровнях усложненности, а на высоких — фик­
сировались наиболее глубокие провалы. Цивилизация, как целое, ша­
гает вперед; культура приходит и уходит.
Любое глубокое изменение в поступательном движении цивилиза­
ции, в особенности любое преобразование ее экономических основа­
ний, сопровождается тенденцией к расшатыванию и трансформации
культурных ценностей. Старые культурные формы, вошедшие в при­
вычку реакции обычно стараются противостоять этому, опираясь на
476

силу инерции. Несоответствие этих привычных реакций новому ци­
вилизационному окружению приносит с собой определенную меру
духовной дисгармонии, что наиболее чувствительными индивидами
воспринимается как фундаментальная нехватка культуры. Иногда не­
соответствие преодолевается с большой быстротой, в других же слу­
чаях оно может сохраняться на протяжении нескольких поколений,
как это было в Америке, где хроническое состояние культурного
несоответствия в течение столь длительного периода сводило высшие
проявления нашей жизни к бесплодной поверхностной подражатель­
ности. Вообще говоря, подлинной культуре легче просуществовать на
более низком уровне цивилизации: дифференциация индивидуумов с
точки зрения их социальных и экономических функций при этом
столь намного меньше, чем на высших уровнях, что меньшей является
и опасность сведения индивида к положению неразличимого фраг­
мента социального организма. Каким образом воспользоваться неос­
поримыми преимуществами дифференциации функций и при этом не
упустить из поля зрения индивида как сердцевину культурных цен­
ностей — это большая и сложная проблема для любой быстро ус­
ложняющейся цивилизации. Мы в Америке далеки от ее разрешения.
В самом деле, можно усомниться, осознает ли эту проблему кто-ни­
будь, за исключением незначительного меньшинства. И тем не менее
охватившие ныне весь мир волнения в сфере трудовых отношений в
качестве одного из наиболее глубоких своих корней имеют своего
рода ощущение культурной ущербности современной формы индуст­
риализма.
Тем, сколь часто при низком уровне усложненности цивилизации
культура обнаруживает свою жизненную значимость, в наибольшей
степени бывает поражен, пожалуй, чуткий к материалу этнолог, изу­
чающий непосредственно ту или иную аборигенную цивилизацию. Он
не может не восхищаться гармоничностью и самосогласованностыо
жизни среднего представителя цивилизации типичного племени аме­
риканских индейцев; прочностью, с которой все компоненты его жиз­
ни — экономический, социальный, религиозный и эстетический —
связаны воедино в некое значимое целое, по отношению к которому
индеец отнюдь не является пассивным заложником, и прежде всего —
формообразующей ролью, зачастую определенно творческой, которую
этот индеец играет в механизме своей культуры. Когда политическая
девственность его племени оказывается разрушенной в результате
контакта с белыми, и старые культурные ценности лишаются атмос­
феры, необходимой для сохранения их жизненной значимости, индеец
оказывается в состоянии обескураживающей опустошенности. Даже
если ему удается преуспеть в достижении вполне приемлемого ком­
промисса со своим новым окружением, в участии в чем-то таком,
что его доброжелатели рассматривают каК великое продвижение на
пути к просвещению, он все равно будет склонен сохранять в себе
некое беспокойное чувство потери какого-то смутного и очень боль­
шого блага, какого-то состояния души, которое он затруднится оп­
477

ределить, но которое давало ему веселье и отвагу — такое веселье
и такую отвагу, какие нынешнее процветание едва ли когда будет
способно ему в полной мере компенсировать. Случилось то, что он
выскользнул из теплых объятий культуры в ледяную воду фрагмен­
тарного существования. Индеец уходит, и прискорбно при этом не
сокращение численности племен из-за болезней, и даже не презрение,
столь часто распространяющееся на индейцев, живущих в резерва­
циях, а исчезновение подлинных культур, хоть бы они и были по­
строены на не слишком изощренной материальной основе.
У нас нет права предъявлять к более усложненным уровням ци­
вилизации требования сохранить за индивидом все многообразие его
функций, но мы вполне вправе осведомиться, может ли индивид в
порядке компенсации резонно потребовать усиления культурной зна­
чимости, духовного возвышения тех функций, которые остались на
его долю. Если этого не происходит, то он должен быть признан
отброшенным назад. Ограничение функций происходит главным об­
разом в экономической сфере. Поэтому, если индивид намерен со­
хранить свою ценность как культурного существа, настоятельно не­
обходимым для него становится получение компенсации в неэконо­
мических, неутилитарных сферах — социальной, религиозной, науч­
ной, эстетической. С этой идеей компенсации в наше поле зрения
попадает важная проблема • проблема непосредственных и отдален­
ных целей человеческой деятельности.
Единственная функция человека, взятого просто как организм,
заключается в том, чтобы существовать, другими словами — поддер­
живать свою жизнь и продолжать свой род. Следовательно, забота
о пище, одежде и жилище для себя и для тех, кто от него зависит,
составляет непосредственную цель деятельности человека. Существу­
ют цивилизации, наподобие эскимосской, в которых, несомненно, на­
иболее значительная доля человеческой энергии затрачивается на до­
стижение этих ближайших целей, в которых большая часть деятель­
ности человека прямо или опосредованно вносит вклад в раздобыва-
ние и обработку пищи и материалов для одежды и жилища. Не
существует, однако, практически ни одной цивилизации, в которой
хоть какая-то доля доступной ей энергии не остается свободной для
обеспечения каких-то отдаленных целей, хотя, как правило, под воз­
действием процессов рационализации создается видимость того, что
преследование этих отдаленных целей способствует достижению целей
непосредственных. (Например, магический ритуал, который, будучи
рассмотрен с психологических позиций, выглядит предназначенным
для высвобождения мощных эмоционально-эстетических элементов че­
ловеческой природы и для придания им формы, почти всегда бывает
поставлен на службу каким-то банальным утилитарным нуждам — лов­
ле кроликов или лечению от болезни.) По сути дела, «примитивных»
цивилизаций, которые не затрачивают чрезвычайно большой доли
наличной у них энергии на преследование отдаленных целей, очень
немного; верно, однако, что эти отдаленные цели функционально или
478

псевдофункционально почти всегда переплетаются с непосредствен­
ными. На низших уровнях усложненности цивилизаций искусство
для искусства может быть психологическим фактом, но это опреде­
ленно не культурный факт.
На уровне, достигнутом нами, отдаленные цели тяготеют к тому,
чтобы вовсе отделиться от непосредственных и приобрести форму
духовного ухода или бегства от последних. Абсолютным такое раз­
деление двух классов целей никогда не является, и быть не может;
достаточно констатировать наличие мощного сдвига их в направлении
друг от друга. Этот сдвиг легко продемонстрировать на примерах,
взятых из нашего повседневного опыта. В то время как в большинстве
первобытных цивилизаций танцу свойственно быть ритуальной дея­
тельностью, по крайней мере внешне ассоциирующейся с целями эко­
номической природы, для нас это деятельность, которую мы со сму­
щением осознаем как направленную всего лишь на получение удо­
вольствия и которая не только порывает со сферой непосредственных
целей, но даже склоняется к тому, чтобы занять по отношению к
этой последней враждебную позицию. Когда в первобытной цивили­
зации свой танец исполняет великий вождь, то это нечто само собою
разумеющееся, часто он тем самым реализует особо почетную при­
вилегию. В нашем случае промышленный магнат либо вообще отка­
зывается танцевать, либо делает это, идя на полупрезрительную ус­
тупку тиранииt социальных обыкновений. С другой стороны, артист
«Ballet Russe» возвысил танец до совершенного инструмента само­
выражения, преуспел в обеспечении для себя адекватной, или более
чем адекватной, культурной компенсации за утрату позиций в мире
непосредственных целей. Промышленный магнат принадлежит к тому
относительно немногочисленному классу индивидов, которые унасле­
довали, в сильно усложненной форме, кое-что от того ощущения
контроля над достижением непосредственных целей, которое по праву
культуры принадлежало первобытному человеку; артист балета со­
хранил и усилил в себе ощущение творческого начала и естественной,
стихийной причастности к миру отдаленных целей, которое опять же
принадлежало первобытному человеку в силу того же права. Каждый
сберег для себя что-то из обломков затонувшей культуры.
Психология прямых и непрямых целей подвергается постепенной
модификации, которая на более высоких уровнях цивилизации за­
вершена пока что лишь отчасти. Непосредственные цели продолжают
распространять свою тираническую власть на наше жизненное уст­
ройство, но по мере того, как наше духовное «я» обогащается и во
все большей степени развивает в себе неудержимую тягу к более
утонченным формам существования, оно одновременно развивает и
нетерпимое отношение к разрешению более непосредственных жиз-
* «Ballet Russe», или, точнее, «Ballets Russes» — гремевшие в Европе хах раз
во время написания статьи балетные постановки, создававшиеся стараниями рус­
ского антрепренера С. Дягилева. — Прим, перев.
479

ненных проблем. Другими словами, непосредственные цели перестают
ощущаться как главные и постепенно становятся необходимыми сред­
ствами — но всего лишь средствами — для достижения более отда­
ленных целей. В свою очередь, эти отдаленные цели, которые до
сих пор рассматривались как сугубо случайный результат •«распле­
скивания» концентрировавшейся почти всецело на преследовании не­
посредственных целей энергии, становятся главными целями жизни.
Подобное изменение установки подразумевается в утверждении о том,
что искусство, наука и религия высшей цивилизации наилучшим об­
разом выражают ее дух или культуру. Кратко очерченная выше
трансформация целей — далеко не свершившийся факт; это скорее
смутно прослеживающаяся подвижка в истории ценностей, выражение
желания наиболее чутких представителей нашей культуры. Темпера­
мент одних людей заставляет их намного опережать такую подвижку,
другие же остаются далеко позади.
Трансформация целей обладает величайшей культурной значимо­
стью, поскольку она действует как мощный фактор сохранения куль­
туры на тех уровнях развития цивилизации, на которых неизбежным
становится фрагментарное экономическое функционирование индиви­
да. До тех пор пока индивид чувствует, что он не утратил контроля
за основными жизненными ценностями, он в состоянии найти свое
место в культурном наследии своего народа. Ныне, когда основные
жизненные ценности в столь значительной степени сдвинулись от
сферы непосредственных к сфере отдаленных целей, участие в до­
стижении последних становится культурной необходимостью для всех
тех, кто не хотел бы считать себя обделенным. Никакая гармония и
полнота жизни, никакая культура невозможны, когда деятельность
почти всецело замыкается в сфере непосредственных целей и когда
человеческое функционирование в этой сфере столь фрагментарно,
что ни понятность, ни интерес не являются его неотъемлемыми свой­
ствами. В этом как раз и заключается самая жестокая ирония совре­
менной американской цивилизации. Огромное большинство из нас,
лишенное какого-либо — за исключением малозначительного и куль­
турно бесплодного — участия в удовлетворении непосредственных
нужд человечества, вдобавок лишено как возможности, так и побу­
дительных мотивов к участию в производстве неутилитарных ценно­
стей. Часть времени мы — ломовые лошади; в остальное время —
равнодушные потребители товаров, не несущих в себе ни малейшего
отпечатка нашей личности. Другими словами, наш духовный голод
почти постоянно остается по большей части неутоленным.
Культурный индивид и культурная группа
Согласно трактовкам последнего времени, реального противопо­
ставления между понятиями культуры группы и культуры индивида
нет. Они взаимозависимы. Здоровая национальная культура никогда
480

не является пассивно воспринятым наследием прошлого, а, напротив,
предполагает активное творческое участие всех членов сообщества;
иначе говоря, она предполагает наличие культурных индивидов. Ав­
томатическое увековечение стандартизованных ценностей, не подвер­
гающихся постоянному реконструированию их индивидами, которые
желали бы вложить частичку своего «я» в полученные им от пред­
шественников формы, приводит к преобладанию безличных формул.
Индивид остается ни с чем; культура из образа жизни превращается
в нечто внешнее и перестает быть подлинной. Столь же верно, од­
нако, и то, что индивид беспомощен без культурного наследия, на
которое бы он мог опереться. Он не а состоянии, рассчитывая на
одни лишь свои духовные силы, соткать культурное полотно, рас­
цвеченное всеми красками его индивидуальности. Творение — это
подчинение формы своей воле, но не производство формы ех т Ы 1о .
Если пассивный продолжатель культурной традиции дает нам лишь
внешность, лишь оболочку былой жизни, то творец культуры из пу­
стоты едва ли способен продвинуться дальше маловразумительных
жестов и возгласов — неуклюжего приближения к образам, рожден­
ным а наших мечтах.
У нас имеет хождение странная идея о том, что в «новых» странах
имеется особо благоприятная почва для формирования зрелой пло­
дотворной культуры. Говоря о новизне, при этом имеют в виду, что
нечто старое пересаживается на почву, лишенную каких-либо исто­
рических связей. Было бы, однако, удивительно, если бы растение,
процветавшее на тучном черноземе, вдруг обрело бы новую плодо­
творящую силу, будучи пересаженным на скудные песчаники. Конеч­
но, мегафоры — опасная вещь, они ничего не доказывают, однако
здравость этой конкретной метафоры как будто бы подтверждается
опытом. И в самом деле, нет ничего более убогого, более бесстыдно
подражательного и поверхностного, менее плодотворного и менее спо­
собного вызывать при взгляде на себя радость и удовлетворение,
нежели культуры так называемых «новых стран». Окружающая среда
у этих пересаженных культур новая, а сами культуры — старые и
переживающие к тому же тяжелый период задержки в развитии.
Если в Америке с запозданием появляются признаки подлинного рас­
цвета культуры, то это не потому, что Америка все еще молода;
скорее, она взрослеет и начинает понемногу ощущать свой возраст.
В по-настоящему новой стране озабоченность непосредственными це­
лями существования сокращает проявление творческих способностей
в сфере более отдаленных целей до минимума. Конечным результатом
этого оказывается ощутимое отставание в развитии культуры. Старый
запас нематериальных культурных ценностей остается не востребо­
ванным жизнью, все более теряет свои качества и в конце концов
столь безнадежным образом перестает соответствовать экономическо­
му и социальному окружению, что наиболее чуткие в духовном плане
* Из ничего (лат.). — Прим, перев.
481

люди начинают склоняться к тому, чтобы вовсе порвать с этим за*
пасом и начать все заново, честно признав новизну окружающих
условий. Подобного рода новые старты неизменно оказываются на
первых порах непродуманными; им не скоро еще суждено принести
плоды подлинной культуры.
Лишь по видимости является парадоксом то, что примеры наибо­
лее глубокого и несомненного воздействия человеческой личности на
общество, наиболее плодотворные по своим последствиям культурные
мятежи мы обнаруживаем именно в таких окружающих условиях,
для которых характерно длительное, ничем не прерывавшееся под­
держание потока культуры во всем его богатстве. Отнюдь не зады­
хаясь в подобной атмосфере бесконечного. предшествования, творче­
ский дух приобретает пищу и энергию для своего развертывания и,
если он достаточно силен, возможность обрести свободу от этой ат­
мосферы, сохраняя при этом уравновешенность и самообладание, ко­
торые и не снились робким бунтарям из несформировавшихся куль­
тур. Никак иначе нам не удалось бы понять культурную историю
современной Европы. Только на зрелой и достигшей большого раз­
нообразия культурной почве могли родиться иконоборческие откро­
вения и предвидения людей, подобных Анатолю Франсу, Ницше,
Ибсену, Толстому. В Америке, по крайней мере в сегодняшней Аме­
рике, эти иконоборческие откровения и эти предвидения либо были
бы задушены в колыбели, либо, если бы им удалось обрести воздух
для дыхания, они не смогли бы вполне развиться, пребывая в жес­
токой и трагической изоляции. Не может быть здорового и энергич­
ного освоения культурного идеала индивидом вне почвы подлинной
общественной (communal) культуры, равно как не может быть по­
длинной общественной культуры без преобразования личностной
энергии, одновременно исполненной силы и насыщенной культурны­
ми ценностями, которые присущи данному времени и данному месту.
Культура высшего типа, таким образом, оказывается включенной в
бесконечную цепь, причем на то, чтобы отковать эту цепь, уходит
немало долгого и утомительного труда. Такая культура избегает двух
крайностей, могущих сопутствовать внешней культуре, — излишест­
ва, которое ложится на индивида непомерным грузом, и бесплодия.
Первая крайность представлена упадком Александрийской школы на­
ук и искусств, когда индивида в культуре уже не б ы л о ^ ; во второй
объединяются незрелость и упадок импортированной, лишенной род­
ной почвы культуры, в которой индивида еще нет. Обе эти крайности
могут соединяться в одной культуре, зачастую и в одном человеке.
Так, в Америке нередко можно найти людей, которые к бесплодной
и чисто утилитарной культуре привили уже мумифицированное изя­
щество. Можно подозревать, что для определенных кругов подобное
соположение несовместимых сфер даже типично.
Рассмотрим место индивида в современной сложной культуре чуть
более пристально. Я всегда настаивал на том, что подлинной является
та культура, которая дает своему носителю чувство внутреннего удов­
482

летворения, некое ощущение себя властелином собственного д у х а ^ .
На высших уровнях цивилизации это чувство почти устранено, как
мы убедились, из экономической сферы. Следовательно, оно должно
даже в большей степени, чем в случае более примитивных цивили­
заций, получать подпитку из внеэкономических сфер человеческой
деятельности. Индивид, таким образом, оказывается понуждаем —
или должен быть понуждаем, если он действительно хочет быть вклю­
ченным в культуру, — к тому, чтобы идентифицировать себя с ка­
кой-то частью многообразных внеэкономических интересов. В соот­
ветствии с принятой в настоящем исследовании точкой зрения такую
идентификацию не следует понимать как беспорядочное жадное на-
хватывание чего-то из внеэкономических сфер; на самом деле иден­
тификация осуществляется не ради себя самой, а для того, чтобы
дать духовному «я» человека средства для развития своих сил. Кон­
кретно это означает, например, что заурядный человек, наделенный
умеренной способностью выражать свои эстетические позывы в пла­
стической форме и по-своему честно и скромно реализующий этот
свой дар (может быть, доходя при этом до практически полного
пренебрежения всеми другими интересами), ipso facto культурен в
большей степени, чем человек блестящих дарований, который, не
вникая в детали, нахватался всего «лучшего», что было помыслено,
почувствовано и сделано, но которому никогда не удавалось непос­
редственно соотнести какую-либо часть этого широкого спектра с во­
леизъявлением своего «я», с сокровенными глубинами своей лично­
сти. Индивида, принадлежащего ко второму типу, мы назовем, при
всем его блеске, неглубоким (flat). Неглубокий человек не может
быть действительно культурным. Конечно, он может обладать высо­
кой культурой в общепринятом смысле слова «культура», но это
другое дело. Я, впрочем, не хотел бы, чтобы сказанное мною было
понято как утверждение о том, что для развития индивидуальной
культуры обязательно непосредственное проявление творческого на­
чала, хотя, конечно, оно в высшей степени желательно. До опреде­
ленной степени человек способен обрести искомое ощущение себя
властелином своей духовной жизни, протягивая связующие нити от
своей личности к личностям тех великих умом и сердцем людей, за
которыми общество признает существенные творческие заслуги. То
есть я хочу сказать, что это возможно в той мере, в какой подобного
рода протягивание нитей, такой замещающий собственное творчество
опыт добываются с известной затратой усилий, с трепетным отноше­
нием к их результату, неотделимым от всякого творческого усилия.
Достойно опасения, однако, то, что предполагаемая при этом само­
дисциплина имеет место не слишком часто. То, что я назвал протя­
гиванием связующих нитей от своего «я» к душе мастера, слишком
часто вырождается в этакое доставляющее удовольствие прислужни­
чество, в легкодумное отречение от своей собственной индивидуаль­
* В силу самого этого факта (лат.). — Прим, персе.
483

ности — явление тем более коварное, что сплошь и рядом встречается
его одобрительная оценка. Подобное приносящее усладу прислужни­
чество может вырождаться и далее, обращаясь в прямой порок. Те
из нас, кто не совсем слепы, могут видеть в некоторых из наших
знакомых, если не в нас самих, потакание своей приверженности к
эстетическим или научным благам, которое с уверенностью может
быть уподоблено злоупотреблению алкоголем. Обе эти привычхи, со­
пряженные с пренебрежением собой и потерей себя, суть признаки
расстройства личности, и обе они прямо противоположны формиро­
ванию культуры.
Таким образом, индивидуальное «я» в своем стремлении к куль­
туре обращается на накопленные культурные богатства своего обще­
ства не столько ради пассивного удовольствия их присвоения, сколько
ради получения стимула для развертывания личности и для того,
чтобы сориентироваться в мире (точнее, в одном из миров) культур­
ных ценностей. Эта ориентация, сколь бы условна она ни была,
необходима только для того, чтобы обеспечить человеческому «я>
modus vivendi , то есть тот или иной способ сосуществования с об­
ществом в целом. Индивиду нужно ассимилировать большую часть
того, что образует культурный фон его общества, освоиться с нема­
лым количеством мнений, которые разделяются в настоящее время
его народом, чтобы предотвратить свое самовыражение от угрозы
вырождения в социальное бесплодие. Духовный отшельник может
быть носителем подлинной культуры, но едва ли мы станем утвер­
ждать такое, если примем во внимание социальный аспект. Сказать,
что индивидуальная культура непременно органически вырастает на
богатой почве общественной культуры, — это далеко не то же самое,
что утверждать, будто первая с самого своего детства и навсегда
должна быть по отношению ко второй марионеткой на ниточках.
Когда индивидуальное «я» набралось достаточно сил для того, чтобы
стать на путь, наиболее отчетливо озаряемый собственным светом
этого «я», оно не только может, но и должно отбросить те леса, по
которым взошло наверх попервоначалу. Нет ничего в большей сте­
пени вызывающего жалость, чем упорство, с которым •«ходатаи от
культуры» пытаются сохранить или реанимировать культурные сти­
мулы, чья значимость для развития личности давно ушла в прошлое.
Например, сберегать или освежать свой греческий язык в тех мно­
гочисленных случаях, когда знание греческого утратило подлинную
связь с запросами духа, — это почти духовное преступление. Это
означает быть собакой на сене по отношению к своей собственной
душе. Если путь, озаряемый светом своего «я», ведет на позиции,
деструктивные по отношению к самим тем ценностям, на которых
«я» было взращено — как это произошло, хотя и очень по-разному,
с Ницше и с Толстым, — то оно, это «я», ни в малейшей мере не
теряет соприкосновения с подлинной культурой. Напротив, оно впол­
* Способ существования (лат.). — Прим, перев.
484

не может достичь высшей возможной для себя точки культурного
развития.
Однако в плане своего культурного развития Ницше и Толстой
представляют экстремальные типы, и можно не опасаться того, что
огромная армия культурного человечества когда-либо приблизится к
тому, чтобы занять столь суровые и столь оригинальные духовные
позиции. Подлинная опасность, в изобилии засвидетельствованная по­
вседневным опытом, заключается в подчинении безжалостным ниве­
лирующим силам нашего культурного наследия и в воздействии за­
урядного ума на заурядный ум. Эти силы будут всегда стремиться
к всеобщей стандартизации как содержания, так и духа культуры,
и поэтому на самом деле опасаться центробежного воздействия со
стороны мощных, самостоятельных личностей нет нужды. Без чего
мы, вообще говоря, как-нибудь обойдемся, так это без предостере­
жений относительно необходимости следовать культурной традиции,
позыв огласить которые столь часто ощущают в себе защитники куль­
туры. Настоятельно предупреждать следует скорее об обратном — о
необходимости следовать глубинной, сущностной природе своей соб­
ственной личности. На этом необходимо настаивать как на своего
рода профилактическом средстве от плоского и тоскливого однооб­
разия духовной перспективы, от анемичного притворства, от самодо­
вольной нетерпимости к будоражащей новизне — от всех этих так
прочно укорененных свойств нашей американской души.
Нельзя придумать лучшего теста на подлинность культуры, как
личностной, так и общественной, чем занимаемая ею позиция по от­
ношению к прошлому, к его институтам, к сокровищам его искусства
и культуры. Подлинно культурный индивид или подлинно культур­
ное общество не отвергают прошлого с презрением. Они почитают
творения прошлого, но не потому, что в изменчивом потоке истории
эти последние сверкают жемчужными вкраплениями, не потому, что
они, находясь вне нашей досягаемости, должны по необходимости
рассматриваться сквозь оберегающие их стекла музейных стендов.
Эти творения прошлого по-прежнему вызывают в нас глубочайший
интерес и симпатию потому и лишь постольку, поскольку мы можем
распознать в них выражения человеческого духа, волнующе сходного,
несмотря на все внешние различия, с нашим собственным. Сказанное
почти тождественно утверждению о том, что прошлое представляет
интерес для культуры только тогда, когда оно по-прежнему является
настоящим или может еще стать будущим. Сколь бы парадоксальным
это ни казалось, дух историзма всегда был отчасти антикультурной
силой, всегда в определенной мере невольно противодействовал ис­
пользованию культурного наследия прошлого. «Осторожно, — гово­
рит он, — эти мысли и эти чувства, которые вы столь опрометчиво
надеетесь вплести в свою духовную ткань, — они из другого времени,
из другого места, и мотивы их вам чужды. Склоняясь над ними, вы
достигаете лишь того, что отбрасываемая вашим собственным духом
тень скрывает их очертания». Холодная сдержанность, звучащая в
485

этих словах, отменно хороша для занятий исторической наукой; по­
лезна ли она в настоящий момент для построения культуры, сомни­
тельно. Мы теперь знаем об античной Греции неизмеримо больше,
чем знали ученые и художники Ренессанса; было бы, однако, безу­
мием претендовать на то, что наша деловитая утилизация эллинского
духа, как бы досконально мы его ни постигли, может быть сравнима
с тем вдохновением, с тем творческим стимулом, который люди Ре­
нессанса черпали из фрагментарной и искаженной традиции. Трудно
представить себе «ренессанс» такого типа расцветающим в критиче­
ской атмосфере сегодняшнего дня. Из-за страха впасть в анахронизм
мы принуждены ходить по тропам прошлого с такой осмотрительно­
стью, что, утомленные этой тяжкой обязанностью, вероятно, должны
в конце концов погрузиться в тяжкую дремоту, от которой нас раз­
будит только настойчивый стук настоящего. Может статься, что на
нашем нынешнем уровне усложненности такой дух критицизма и бес­
пристрастности не только неизбежен, но и существенно важен для
сохранения нами своей индивидуальности. Прошлое теперь в большей
степени является прошлым, чем когда-либо ранее. Вероятно, и ожи­
дать нам от него надо меньше, чем когда-либо. Или, скорее, не
ожидать ничего большего, чем широко открытых дверей, в которые
мы можем войти и грабительским образом присвоить любой элемент,
выбранный нами для наших прелестных мозаик. Может ли быть так,
что критическому чувству истории, оживляющему прошлое в научной
жизни, суждено умертвить его в жизни культуры? Происходит, ско­
рее, вот что: духовные потоки современности несутся столь стреми­
тельно, столь беспорядочно, что для нас оказывается затруднитель­
ным определить тот насущный для культуры ракурс, в котором дол­
жно рассматриваться прошлое, и в силу этого оно со временем ухо­
дит, становясь подобием разукрашенной мумии в руках мудрецов-
пандитов. И со временем те из нас, для кого культура — это не
знания и не манеры, а жизнь, будут задавать прошлому не столько
вопросы «что?», «когда?» и «где?», сколько вопрос «как?», и акцент
на этом их «как?» будет меняться в соответствии с запросами духа
каждого из них, духа, который волен прославлять, преобразовывать
и отвергать.
Суммируя то, что говорилось выше о месте индивида в нашей
теории культуры, мы можем сказать, что стремление к подлинной
культуре предполагает двоякого рода примирение противоположно­
стей. Наше «я» инстинктивно стремится к тому, чтобы чувствовать
себя властным над своей духовной сферой. В процессе обретения
этого чувства — не грубого, а соразмерного присущему нашему вре­
мени уровню усложненности — «я» вынужденно смиряться с огра­
ничениями и подвергаться формообразующему воздействию. Крайняя
дифференциация функций, которую навязывает человеку прогресс,
несет угрозу духу; нам ничего не остается, как покорно согласиться
на ограничение нашей деятельности, но нельзя допускать, чтобы па­
рение духа при этом чрезмерно стеснялось. В этом заключается пер­
486

вый и наиболее важный компромисс, предполагающий обретение всей
полноты духовного удовлетворения в жестких пределах необычайно
ограниченной экономической деятельности. Человеческое «я» должно
найти для себя место, где оно в состоянии если уж не вместить в
себя всю духовную жизнь той группы, к которой человек принадле­
жит, то по крайней мере уловить достаточное количество исходящих
от духовной жизни лучей, чтобы просиять и воспламениться самому.
Более того, наше «я> должно научиться соразмерять свои собствен­
ные стремления, свои насущные нужды со всей духовной жизнью
сообщества. Оно должно согласиться на заимствование из духовного
сознания этого общества и из его прошлого средств для своего су­
ществования — не только для того, чтобы вообще иметь какую-то
возможность для роста, но и для того, чтобы оно, это «я», могло
развиваться именно там, где его силы, большие или малые, приме­
нялись бы к тем областям духовной жизни, которые являются пред­
метом глубокой озабоченности других индивидов. И все же, несмотря
на все компромиссы, человеческое «я» вправе относиться к своему
развитию как к цельному, самостоятельному и именно духовному
росту, чьи утраты и обретения не нуждаются во внешнем оправдании.
Конечное оправдание духовного роста — сам этот духовный рост.
Концепция человеческого «я» как всего лишь инструмента для до­
стижения неких общественных целей — неважно, целей государства
или какого-либо иного социального института, — должна быть от­
брошена как ведущая в конечном счете к психологическим нелепостям
и к духовному рабству. Идет на уступки — если уступки имеют
место — именно человеческое «я*. Духовная свобода, как бы ее ни
понимать, — это не милостыня, порой безразлично, а порой нехотя
раздаваемая обществом в лице его институтов. И то обстоятельство,
что ныне во взглядах на отношение индивида к своей группе столь
ощутимо превалирует совсем иная философия, делает тем более на­
сущной необходимость настаивать на духовном первенстве индивиду­
альной души.
Нелишне заметить, что всякий раз, когда речь заходит о культуре,
внимание инстинктивно сосредоточивается на искусстве. Это в равной
мере относится как к культуре индивида, так и к культуре общества.
Точно так же, если нам хочется ухватить дух, гений минувшего вре­
мени или экзотической цивилизации, мы обращаемся прежде всего
к их искусству. Не слишком вдумчивый анализ не видит в этом
факте ничего, кроме того, что на первый план выдвигается именно
та красота и декоративность, которая соответствует привычному пред­
ставлению о культуре как о совершенстве, воплощенном в традици­
онные формы. При более проницательном анализе такая интерпре­
тация оказывается отброшенной. С точки зрения подобного анализа,
в искусстве с необходимостью обретают пристанище высшие прояв­
ления культуры, самая что ни на есть квинтэссенция духа цивили­
зации — по причине того, что искусство является аутентичным вы­
ражением опыта в призванной приносить удовлетворение форме; при
487

этом опыт понимается не логически упорядоченным наукой, а непос­
редственно и интуитивно явленным нам в жизни. Поскольку куль­
тура, в сущности, опирается на гармоничное развитие чувства хозя­
ина-мастера, — чувства, инстинктивно взыскуемого душой каждого
индивида, постольку сказанное может означать лишь то, что искус­
ство — форма сознания, в которой впечатления человеческого «я»
наиболее непосредственны и менее всего стеснены явной необходи­
мостью, — призвано в максимальной степени по сравнению со всеми
остальными проявлениями человеческого духа отражать культуру.
Соотносить наши жизни, наши интутивные ощущения, наши прехо­
дящие настроения с формами выражения, убедительными для других
и заставляющими нас жить в других новой жизнью, — это одно из
высших известных нам духовных наслаждений, высшая форма сли­
яния человеческой индивидуальности с духом цивилизации. Если бы
искусство когда-нибудь было подлинно совершенным в своих выра­
зительных средствах, оно было бы и в самом деле бессмертным.
Даже великое искусство, однако, обильно засорено условностями,
специфическими художественными изысками своего времени. По мере
того как эти последние меняются, непосредственность выражения в
любом произведении искусства начинает во все большей степени ощу­
щаться стесненною чем-то заранее заданным и чуждым, и это про­
должается до тех пор, пока былая непосредственность постепенно не
уходит в небытие. Пока искусство живет, оно принадлежит культуре;
по мере того как его охватывает холод смерти, оно начинает пред­
ставлять интерес только для изучения цивилизации. Таким образом,
во всяком восприятии искусства (равно как, впрочем, и при его
создании) обнаруживаются две стороны. Досадно, что та его сторона,
которая повернута к цивилизации, часто смешивается со стороной,
обращенной к культуре.
География культуры
Часто отмечаемой особенностью развития культуры является тот
факт, что она достигает величайших высот в сравнительно малых,
автономных группах. И впрямь сомнительно, может ли вообще по­
длинное обладание культурой распространяться за пределы таких ог­
раниченных групп, между членами которых имеется то, что может
быть названо непосредственным интенсивным духовным контактом.
Этот прямой контакт обогащается общим культурным наследием, пи­
тающим умы всех членов группы; тысячи мыслей и чувствований,
молчаливо разделяемых членами группы и образующих постоянно
мерцающий фон ее существования, придают прямому контакту жи­
вость и содержательность. Такими малыми, культурно автономными
группами были Афины времен Перикла, Рим императора Августа,
независимые города-государства позднего средневековья в Италии,
елизаветинский Лондон и Париж последних трех столетий. О неко­
488

торых из этих групп и их культурах принято говорить так, как если
бы они совпадали с много более обширными группами и культурами
или представляли последние. В очень большой степени случаи такого
словоупотребления представляют собой фигуры речи, подстановку ча­
сти вместо целого. Достойно изумления, например, насколько так
называемая «история французской литературы» является на самом
деле историей литературной жизни города Парижа, Кажется досто­
верным, что влияние узколокалнзованной культуры может распрост­
раняться, и часто распространяется, далеко за пределы ее ограни­
ченной сферы как таковой. Иногда локальная культура задает раз­
витие целой нации или обширной империи. Это достигается, однако,
только ценой выхолащивания духа культуры по мере удаления ее от
родного очага, вырождения ее в подражательную претенциозность.
Если бы мы поглубже осознали, каковы последствия быстрого рас­
пространения или навязывания культуры и до какой степени куль­
турные победы бывают оплачены разрушением зачатков здорового
самостоятельного развития, то мы бы с меньшим жаром приветство­
вали унифицирующие тенденции и были менее готовы считать их
прогрессивными по своему характеру. Культуре вполне может быть
задано ускорение извне, но ее подавление другой культурой, высшей
ли, низшей ли по отношению к данной, не дает культурного вы­
игрыша; вопрос же о том, сопровождается или нет такое подавление
выигрышем политическим, нас сейчас не занимает. Вот почему на­
меренная попытка непосредственного форсированного навязывания
культуры, неважно в какой мере подкрепляемого благими намерени­
ями, представляет собой оскорбление человеческого духа. Когда же
за подобной попыткой стоят не б л а те намерения, а безжалостность
военной силы, она, эта попытка, является величайшим преступлением
перед человеческим духом, которую только можно себе представить,
это — подлинное отрицание культуры.
Означает ли это, что мы должны повернуться спиной ко всем
интернационалистическим тенденциям и до скончания века прозябать
в нашем замкнутом национальном пространстве? Здесь мы сталкива­
емся с распространенным заблуждением, в соответствии с которым
интернационализм своим духом противостоит интенсивному развитию
автономных культур. Заблуждение это проистекает из неспособности
осознать то обстоятельство, что интернационализм, национализм и
местный патриотизм (localism) суть формы, которые могут получать
различное содержание. Мы не можем вразумительным образом об­
суждать интернационализм, пока мы не знаем, по отношению к чему
же мы должны быть интернационалистами. К несчастью, мы столь
одержимы идеей подчинения всех форм человеческих объединений
государству и отождествления рамок всех форм человеческой дея­
тельности с политическими границами, что нам трудно примирить
идею местной или ограниченно национальной культурной автономии
с чисто политическим суверенитетом государства и с экономико-по­
литическим интернационализмом.
489

Никто не в состоянии с определенностью сказать, каков будет
исход нынешних мировых конфликтов в более отдаленной перспек­
тиве. Они могут обострить, а не смягчить национально-политическую
вражду и тем повести дело к усилению государства. Но этот достой­
ный сожаления результат никак не может б4ыть более чем преходящим
этапом. Уже сейчас очевидно, что война основательно расчистила
путь к экономическому, а частично, как следствие, и политическому
интернационализму. Все те сферы деятельности, которые относятся
к достижению непосредственных целей и которые, с обретенной нами
высоты, предстают не более чем средствами для достижения целей
отдаленных, будут тяготеть к превращению в интернациональные
функции. Как бы в своих конкретных деталях ни оформились про­
цессы интернационализации, в основе они будут не чем иным, как
отражением той возрастающей нетерпимости человеческого духа к
поглощенности непосредственными целями, о которой я говорил вы­
ше. Такие общие для разных стран проблемы, как распределение
экономических благ, транспортировка товаров, контроль за торговы­
ми путями, чеканка денег, должны быть в конце концов переданы
в руки международных организаций по той простой причине, что
люди не будут до бесконечности сохранять преданность бессмыслице
национального управления функциями, которые по сути своей интер­
национальны. По мере того как интернациональность этих функций
будет детально осознаваться, наша нынешняя увлеченность нацио­
нальным престижем в экономической сфере обнаружит весь свой ду­
ховный кретинизм.
Все это имеет самое непосредственное отношение к возможным
перспективам развития культуры. До тех пор пока культура рассмат­
ривается как декоративный довесок к крупным политическим обра­
зованиям, можно с благопристойным видом доказывать, что сохра­
нение культуры увязано с поддержанием их престижа. Но постиже­
ние подлинной культуры невозможно иначе как на основе в высшей
степени индивидуального духовного развития; культура редко оста­
ется здоровой и изысканной, растекаясь по необъятной территории,
и в высших своих достижениях она отнюдь не испытывает желания
склоняться перед экономическими или политическими оковами. В на­
стоящий момент представить себе обобщенную интернациональную
культуру едва ли возможно. Национально-политические образования
имеют склонность присваивать культуру себе, и до определенной сте­
пени они в этом преуспевают, но лишь ценой значительного куль­
турного оскудения обширных частей своей территории. Если эконо­
мическая и политическая целостность этих контролируемых государ­
ством крупных образований постепенно подрывается вследствие раз­
вития интернациональных функций, то должен обнаруживать тенден­
цию к ослаблению и их культурный raison d ’être. При этом культура
со все большей настойчивостью должна тяготеть к относительно ма-
* Имеется в виду первая мировая война. — Прим, иерее.
490

лым социальным и незначительным политическим образованиям, —
образованиям, которые не настолько велики, чтобы поглотить чело­
веческую индивидуальность, которая нужна культуре как воздух.
Можно полагать, что, угодив меж этих двух процессов — между
интеграцией экономических и политических сил, ведущей к некоему
мировому суверенитету, и дезинтеграцией наших нынешних громозд­
ких культурных единиц в малые единицы, жизнь которых исполнена
подлинной животворящей силы и индивидуальности, — идол совре­
менного государства, с его неограниченным суверенитетом, в туман­
ном будущем исчезнет прочь. Политическое государство в его ны­
нешнем виде долго проходило испытание и не выдержало его. Наши
национально-политические образования слишком малы для того, что­
бы дать нам мир, и слишком велики для того, чтобы обеспечить нам
безопасность. Они слишком малы для разумного решения огромных
проблем в сфере непосредственных целей; они слишком велики для
плодотворного обогащения сферы отдаленных целей, для культуры.
Более, чем где-либо в другой части света, неудовлетворительный
характер культуры, пошедшей вширь, но при этом лишенной необ­
ходимой исходной глубины и индивидуальности, очевиден в Нью-
Йорке. Прискорбно обнаруживать, по существу, одни и те же, часто
и впрямь совпадающие в мельчайших деталях культурные проявле­
ния, материальные и духовные, и в Нью-Йорке, и в Чикаго, и в
Сан-Франциско. Это свидетельствует об отсутствии глубины в самой
культуре и о готовности к подражанию в ее носителях, что отнюдь
не вдохновляет. Даже если сейчас никакого определенного пути из
трясины поверхностной культуры и не просматривается, все равно
нет ничего хорошего в том, чтобы до скончания века нежиться в
самодовольстве. Нам пойдет лишь на благо, если мы обратим взоры
в глубины наших сердец и поищем, в чем же они нуждаются. Не
беда, если мы преувеличим нашу слабость; лучше отрезвление, чем
самопрославление. Мы имели обыкновение ставить себе в заслугу,
по сути дела чисто количественные результаты, которыми мы обязаны
скорее необычайно благосклонной к нам природе и благоприятству­
ющему нам стечению экономических обстоятельств, нежели чему-либо
в нас самих. Наши победы были блистательными, но они слишком
часто ничего не давали для культуры. Привычка к игре краплеными
картами наградила нас опасной установкой на пассивность, — опас­
ной, я хочу сказать, для культуры. Развалившись среди изобилия в
наших покойных креслах, мы ждем, что с нами случатся какие-то
великие культурные события. Мы завершили создание машин, и ма­
шины эти восхитительны; что же до культуры, то это «ей решать»,
когда она выйдет к нам в полном боевом облачении. Похоже, что
крохотное приращение индивидуальности, которое единственно и со­
здает культуру в человеческом «я» и в конечном счете строит куль­
туру в обществе, мы каким-то образом просмотрели. Ведь намного
легче наладить снабжение консервированной культурой.
491

Как раз сейчас большие ожидания связаны у нас с войной в
Европе. Несомненно, эта война и ее последствия отчасти вытряхнут
нас из нашего самодовольства и в какой-то мере впустят к нам бод­
рящие ветры культурного влияния, но, если мы не будем вниматель­
ны, эти влияния могут вскоре застыть в новых стандартах или вы­
родиться в очередной набор подражательных, неоригинальных уста­
новок и реакций. Война в Европе и ее последствия не могут быть
достаточным основанием для развития культуры у нас, это в лучшем
случае очередное стечение благоприятных обстоятельств. Если куль­
тура, сравнимая с перикловской, не расцветает сама собой, не сле­
дует этому слишком сильно изумляться. Рано или поздно мы должны
будем засесть за рутинную работу исследования глубин нашего со­
знания и извлечения на свет тех неподдельных крупиц опыта, кото­
рые нам удастся отыскать. Не всегда эти крупицы будут приятными
для глаз, и доставлять удовольствие они будут тоже не всегда, но
они будут подлинными. А потом мы можем начать строить. По про­
шествии времени — и время это будет долгим, ибо мы должны быть
терпеливы, — подлинная культура, или, даже лучше, ряд взаимо­
связанных автономных культур, будет нам вознаграждением. И Нью-
Йорк, и Чикаго, и Сан-Франциско будут жить каждый в полную
силу своей культуры, не оглядываясь друг на друга в попытке уви­
деть, кто же вырвался вперед в гонке внешних и чуждых ценностей,
но безмятежно не обращая внимания на соперников, потому что каж­
дый будет развиваться на почве подлинных культурных ценностей.
КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА
111 В оригинале — nationalities. Соотношение терминологических пар «nation vs.
nationality* и «нация vs. национальность* весьма своеобразно: при том, что
внутри каждой из них первый элемент обозначает категорию, более напол­
ненную политическим содержанием по сравнению со второй, содержание ко­
торой ближе к этническому полюсу шкалы, степень политизированности пер­
вого элемента в русской паре примерно соответствует степени политизиро­
ванности второго в английской (с чем и связана оговорка, делаемая Сепиром
в скобках). Англ, «nation* — это нация-государство, в русскоязычной тер­
минологии — категория теории государства и права, а не обыденного языка;
тогда как русской лексеме «национальность* примерно соответствует тоже
скорее терминологическое выражение«ethnic identity*. Очевидно, что в таком
рассогласовании отражается особенность исторического развития России, поч­
ти ие знавшей, по крайней мере, до недавнего времени, классического наци­
онализма западноевропейского (и североамериканского, в общем, тоже) образца
XIX в.
(2] По прошествии почти семи в высшей степени драматичных десятилетий не­
которые из тезисов Сепира относительно русской культуры — от «стихийной
человечности*, обернувшейся оргией антигуманизма, до предположительной
4антиформалистичности* русского искусства, давшего миру, в частности,
«Черный квадрат* К.Малевича, — прямо-таки взывают к комментарию. Та­
кой комментарий, однако, не может быть кратким, ибо Сепир, конечно, во
многом прав, так что рассуждения о приключениях «русского гения* в XX в.
492

требуют учета слишком большого числа фактов и мнений. Поэтому можно
ограничиться констатацией того» что во время написания статьи русская куль­
тура виделась из-за океана столь проницательному наблюдателю» как Сепир,
именно так, а не иначе, что само по себе интересно.
131 В оригинале употреблен термин «индустриализм*, который в принципе может
обозначать как противопоставленное традиционному индустриальное обще­
ство, так и обслуживающую его идеологию (см« о ней: Современная западная
социология. Словарь. — М., 1990). В русскоязычной традиции термин «ин­
дустриализм* употребляется лишь внутри весьма узкого сообщества историков
науки и технологии. Ср. также комментарий 5 ниже.
143 В «Энциклопедическом словаре* Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона (Т.1. СПб.,
1890, с. 375—376) этот пример Сепира детализируется следующим образом:
«Но большинству этих сочинений [поэтов-александрийцев] не доставало духа,
одушевлявшего прежде греческую поэзию, точно так же, как и столь важного
общения с настоящею национальною публикой, зато техника была в высшей
степени выверена и тонка, композиция искусно рассчитана, форма отменно
изящна; критика и изобильная учеиосгь должны были заменить то, что преж­
де давал гений. [...] Чувствуя недостаток в оригинальности, но признавая ее
достоинство и стремясь к ней, они дошли до предела, где всякая поэзия
исчезла*.
^ Здесь и далее автор пользуется выражением «spiritual mastery* (и просто
mastery). Следует иметь в виду, что в англ, mastery объединены значения
'власть, господство* и ’мастерство, виртуозность (как власть над материалом,
иад объектом деятельности)’. Такая структура полисемии представляется су­
щественной для развиваемых Сепиром взглядов; понятие mastery используется
им для обозначения могущего (и по идее долженствующего) иметься у че­
ловека чувства контроля над своей духовной жизнью. Оно могло бы быть
названо «чувством хозяина*, если бы это выражение не имело в русском
языке отчетливых экономических ассоциаций, отсутствующих у Сепира; в его
употреблении категория mastery применима и к неэкономическим сферам. По
сути дела, речь идет о некоей категории, которая должна служить отрицанием
того, что в гегельянско-марксистской традиции называется «отчуждением*.
Разработка представлений, так или иначе связанных с понятием отчуждения,
истоки которого могут быть увидены у Ж.-Ж. Руссо, интенсивно велась в
XX в. Э.Дюркгеймом (концепция аномии), отчасти М.Вебером, Г.Зиммелем,
а позднее Г.Маркузе, Э.Фроммом и X.Аренд в рамках гуманистической кри­
тики культуры индустриального общества, так что излагаемые Сепиром идеи
укладываются в некоторую весьма впечатляющую линию в развитии теоре­
тической мысли.

Временная перспектива в культуре
коренного населения Америки: опыт методологии
Культурная антропология все быстрее начинает осознавать себя
как сугубо историческая дисциплина. Данные, которыми она опери­
рует, как сами по .себе, так и в их взаимосвязи есть нечто иное, как
конечный результат последовательности событий, уходящих в глубо­
кое прошлое. Некоторых из нас больше интересуют психологические
законы развития человека, которые, как нам кажется, мы в состоянии
извлечь из предоставляемого нам этнологией и археологией матери­
ала, чем установление определенных исторических фактов и взаимо­
отношений, которые помогли бы сделать этот материал более понят­
ным, но совсем неочевидно, что формулирование таких законов от­
носится к компетенции антропологов, а не историков в привычном,
узком смысле. Если антропологи чаще, чем историки, на основании
описательных данных делали выводы об этнопсихологии, то мы дол­
жны нести ответственность за следующие два обстоятельства. Во-пер­
вых, следует принимать во внимание частое, по сути дела типичное,
отсутствие хронологических вех в изучении культур примитивных
народов, из-за чего ученые вынуждены игнорировать или недооцени­
вать значение хронологической интуиции и стремиться, в качестве
компенсации, к обнаружению общих законов, действующих вне вре­
менных ограничений. Во-вторых, культуры, с которыми имеет дело
антрополог, в целом гораздо менее сложны, чем известные нам по
документальным свидетельствам, поэтому исследователь склонен счи­
тать, что они не обременены вторичными или нетипичными ходами
развития, а значит, больше подходят в качестве основания для пси­
хологических обобщений. Кое-что может быть отнесено за счет того,
что данные, с которыми имеет дело антрополог, предоставляют ему
возможность наблюдать единовременно гораздо большее разнообразие
культур, чем это обычно бывает доступно историку, и в то же время
обеспечивают ему (либо он полагает, что обеспечивают) более досто­
верную перспективу для оценки типичных явлений в развитии куль-
Tlme perspective la aboriginal American culture: A study in method. — «Canada,
Degartment^of Mines, Geological Survey», Memoir 90, Anthropological Series Nt. 13.
494

туры в целом. Эти и, возможно, другие обстоятельства поясняют,
почему исследования в области культурной антропологии носят столь
общий и схематичный характер. Нельзя, однако, утверждать, что
конкретные данные нашей научной дисциплины могут с большим
основанием, чем данные о наиболее развитых современных культурах,
быть переданы как corpus vile* этнопсихологу. Не подлежит сомне­
нию, что труд этнопсихолога оправдан сам по себе, однако основной
проблемой остается то, что так называемая примитивная культура
состоит сплошь из явлений, которые, с точки зрения интересов эт­
нолога, должны быть представлены в исторической перспективе, то
есть в виде действительных событий, хоть и устанавливаемых на
основании косвенных данных, имеющих определенную последователь­
ность, определенную локализацию и определенные взаимосвязи.
Лишь немногие настолько самоуверенны, чтобы утверждать, будто
обширный и все возрастающий корпус этнологических данных ког­
да-либо сможет подвергнуться такой исторической интерпретации, но
чрезвычайно важно, чтобы историческая трактовка данных ставилась
в качестве цели перед исследователем-этнологом.
Условившись, что мы стремимся принять настолько строгий ис­
торический метод интерпретации культур американских индейцев, на­
сколько это возможно, мы оказываемся перед вопросом: как органи­
зовать это множество описательных данных в хронологическом по­
рядке? Все, что мы знаем о племени, в подавляющем большинстве
случаев, кроме разрозненных фактов о его внешней истории в течение
сравнительно короткого периода времени, сводится к тому, что прак­
тиковались такие-то и такие-то орудия и виды деятельности, были
распространены такие-то обычаи, существовали такие-то поверья в
период, лишь ненадолго отстоящий от современного. Если в отноше­
нии таких культур, как культура ацтеков, майя или индейцев Перу,
наше знание основывается на ранних письменных свидетельствах, то
в нашем случае мы, как правило, имеем дело с данными, относящи­
мися к определенной временнбй точке, в лучшем случае к короткому
промежутку времени — слишком короткому, чтобы пролить доста­
точно света на развитие культуры в целом. Наша задача может быть
метафорически определена как попытка перевести двухмерную фото­
графию реальности в трехмерную картину, лежащую в ее основе.
Можно ли выстроить временною перспективу исходя из плоской по­
верхности американской культуры, как мы вычисляем перспективу,
основываясь на плоской поверхности фотографии?
Прежде чем попытаться ответить на этот вопрос, мы должны четко
представить себе, чего мы ждем от такой временнбй перспективы. С
самого начала очевидно, что природа нашего материала устанавливает
пределы, не ощущаемые, или не столь отчетливо ощущаемые, исто­
риком. Прежде всего, мы можем рассчитывать выстроить абсолютную
'Подопытное животное (.лат.). - Прим. пере».
495

хронологию, то есть обнаружить что-то вроде точных дат, только в
очень ограниченных пределах. В некоторых случаях мы должны бу­
дем удовлетвориться приблизительной датой, с допустимой погреш­
ностью от нескольких лет до нескольких столетий или, для отдален­
ного прошлого, даже тысячелетий. В других, возможно, в подавля­
ющем большинстве случаев нам придется вовсе отказаться от уста­
новления дат и удовольствоваться установлением последовательности
событий. Второе ограничение не менее очевидно. Одно из характер'
ных свойств истории — особая роль в ней индивидуального и лич­
ного. Хотя важность отдельных событий и личностей для прогресса
человечества нельзя недооценивать, однако исторические реконструк­
ции в культурной антропологии могут иметь дело — за сравнительно
немногими исключениями — с обобщенными событиями и индивиду­
альностями. Вместо того чтобы говорить, например, об особом вли­
янии некоего конкретного шамана племени в течение неопределимого
периода времени в прошлом, культурная антропология будет вынуж­
дена объединить ряд подобных явлений и говорить о влиянии класса
шаманов в более или менее точно определенное время и в более или
менее точно определенном месте. Или, если встает вопрос о соци­
альных отношениях между двумя племенами, к примеру, хайда и
цимшиаи, она может в ряде случаев удовлетвориться общим опреде­
лением таких отношений, допуская, что они затрагивали племена
хайда и цимшиан в целом, хотя понятно, что в действительности в
такие отношения в каждом отдельном случае вступали отдельные
люди, большие семыг или кланы ^ — иными словами, подразде­
ления якобы затронутых исторических групп. Подобные подмены - целое
вместо части — в значительной степени неизбежны в этнологии. Сле­
дует честно признать существование этих двух ограничений, но они
ни в коей мере не должны помешать применению исторических ме­
тодов к области культурной антропологии. Они вносят исключительно
количественную, а не качественную, поправку в наш исходный идеал
исторического изучения. Достаточно часто, изучая не столь отдален­
ные от современности исторические события, исследователь в состо­
янии выявить достоверную последовательность событий и (в разум­
ных пределах) абсолютное время каждого из них; он также в состо­
янии точно определить природу социальных единиц, индивидуальных
или коллективных, действующих на каждой стадии исторического
процесса. Никогда не следует упускать подобные возможности изу­
чения динамики примитивных культур; они представляют особую
ценность не только при изучении недавних этапов культурного раз­
вития племени, но и являются неоценимым подспорьем при разра­
ботке методов исторической интерпретации сведений об отдаленном
прошлом. В целом, однако, достижение исторической перспективы
означает построение возможно более четкой временной последователь­
ности изучаемых процессов, в определенных, насколько это позволя­
ют обстоятельства, абсолютных временных пределах, при том что
496

участники этих процессов, как правило, определяются более условно,
чем в документированной истории.
Обратимся к конкретным примерам. Допустим, мы хотим устано­
вить, если это возможно, предшествовало ли передвижение некоторых
племен сиу (к примеру, омаха или понка) на западные Равнины
появлению у них определенного ритуала (скажем, ритуала курения
трубки мира) или произошло позже. Нам не нужно достоверно вы­
яснять, что за личности или какие социальные группы возглавили
движение на запад или какие силы были непосредственно связаны
с появлением ритуала; нам также вряд ли удастся определить воз­
можную дату или период времени, в течение которого произошли
оба явления. Тем не менее, совершенно очевидно, что, если мы ус­
тановим, которое из этих явлений произошло раньше, мы получим
ключ (возможно, только намек) к пониманию исторического отноше­
ния ритуала как к другим культурным комплексам у данных племен,
так и к тем же самым или сходным ритуалам у соседних племен (к
примеру, церемонии х а к о ^ у пауни). Если может быть доказано,
что церемония возникла после переселения племен сиу на Равнины,
мы получим основания подозревать, что это произошло под влиянием
соседних племен. Или, например, нас интересует относительная хро­
нология возникновения такого ряда связанных явлений среди индей­
цев нутка, как креационные мифы о Гром-Птице, использование изо­
бражения Гром-Птицы в настенных росписях, пляска Гром-Птицы,
аллюзии к Гром-Птице в именах собственных, и метафорическое упо­
требление эпитета «громоподобный» (thundering) применительно к
богатству. В зависимости от относительной датировки этих культур­
ных явлений мы должны будем предложить существенно различные
теории относительно их исторического отношения друг к другу, к
сходным явлениям среди квакиутлей и других соседних племен, а
также к особенностям культуры иной природы, но относящимся к
тому же разряду явлений, у данного и соседних племен. Важность
хронологической организации данных этнологии американских индей­
цев, безусловно, не вызовет возражений. Цель настоящей работы —
привлечь внимание к методам ее установления, как уже применяв­
шимся, так и возможным в будущем.
Находящиеся в нашем распоряжении данные можно в общем
виде разделить на две большие группы: прямые и косвенные
свидетельства. Под первыми понимаются данные, способные не­
посредственно указывать на временное соответствия, под вторы­
ми — свидетельства, извлекаемые из данных, которые сами по
себе не организованы в хронологической последовательности. До­
ступные для этнологии американских индейцев прямые свиде­
тельства, разумеется, хорошо известны и достаточно широко
применяются. Косвенные свидетельства, напротив, скорее подра­
зумеваются, чем ясно осознаются, и, хотя они нередко исполь­
зуются, подчас не называясь в открытую, из них можно извлечь
гораздо большую пользу, чем это принято считать.
497

Прямые свидетельства
для установления временнбй перспективы
Документальные свидетельства
Первый тип прямых свидетельств предоставляют исторические до­
кументы, такие, как «Jesuit Relations»' , «Путешествия» Кука^5', и
огромное количество других работ, которые любому сразу же придут
на ум. В течение более чем четырехсот лет, прошедших после от­
крытия Америки, аборигенные культуры, естественно, не оставались
статичными. В ряде районов произошли также массовые перемещения
населения. Сопоставление свидетельств, относящихся к разным пе­
риодам, часто позволяет нам определить максимальные и минималь­
ные сроки возникновения того или иного элемента культуры или
установить временное границы перемещения населения. Такого рода
свидетельства дали, например, Висслеру возможность подвести хро­
нологическую базу под столь важное культурное явление, как рас­
пространение лошади среди североамериканских индейцев16*. Они же
позволили Муни проследить постепенное перемещение шейеннов из
южных районов Миннесоты на восток Колорадо и Вайоминга* . С
другой стороны, упоминание каяков в одном из ранних норвежских
описаний эскимосов указывает нам минимальный возраст этого типа
лодок. Аналогичным образом, мы в состоянии определить минималь­
ный срок существования возрастных союзов среди некоторых племен
Равнин (например, мандан) на основании свидетельств таких иссле­
дователей, как Максимилиан*8' и Катлин . Естественно, к этому
же типу доказательств относятся датированные этнологические и ар­
хеологические экспонаты в музеях. Так, минимальный возраст боль­
шой, в форме птицы, раздвоенной погремушки*10* индейцев нутка
можно установить благодаря наличию в коллекции Британского му­
зея подобного предмета, вывезенного капитаном Куком, который ни­
чем не отличается от погремушек, до сих пор использующихся ин­
дейцами.
Можно использовать также, хотя и с большими предосторожно­
стями, отрицательные документальные свидетельства. Например, от­
сутствие в ранних записях упоминаний о растительных мотивах в
вышивке бисером, лосиным волосом или иглами дикобраза, в насто­
ящее время характерных для некоторых восточных племен (напри­
мер, гуронов, оджибва и кри), наводит на подозрения относительно
их недавнего происхождения под европейским влиянием. Такое же
подозрение относительно использования паруса среди индейцев За­
падного побережья кажется оправданным, поскольку парусов нет на
изображениях каноэ в старых книгах1. Однако ни в одном из этих
последних случаев отрицательные свидетельства не являются единст­
1 Я обязав этим замечанием д-ру Ч.Ф . Ньюкому.
498

венным доказательством. Каждый может представить множество дру*
гих имеющих отношение к индейцам примеров значимости для куль­
турной хронологии как положительных, так и отрицательных доку­
ментальных свидетельств.
Свидетельства местного населения
Второй тип прямых свидетельств составляют сообщения самих ме­
стных жителей о сроках и относительной последовательности событий
племенной истории, существующие как в виде преданий, так и в
форме устных рассказов. Сообщения такого рода часто служили ис­
точником сведений о передвижении племен в прошлом, но многие из
них касаются происхождения и распространения культурных явле­
ний. Когда речь идет о далеком прошлом, к таким сообщениям сле­
дует относиться с большой осторожностью, поскольку опыт показы­
вает, что по достижении определенного предела историческое и ми­
фологическое неразрывно переплетаются. Тем не менее, я считаю,
что иногда слишком явно проявлялась тенденция доверять всем ин­
дейским свидетельствам о миграциях и передвижениях племен или
кланов. Например, все перемещения кланов или тотемных групп^
из селения в селение, отраженные в мифологиях индейцев Северо-
западного побережья, окружены ореолом истории, или, вернее, ле­
генды, основанной на исторических событиях, поскольку мотивы и
сопровождающие такие передвижения обстоятельства часто носят
фантастический характер. Точно так же, рели в клановой легенде
индейцев хопи рассказывается, что жители такого-то пуэбло*12* пе­
реселились из таких-то мест, нам нужны более веские аргументы,
чем обычный высокомерный скептицизм, чтобы убедиться в полном
отсутствии исторической ценности этих утверждений. Тот факт, что
жители пуэбло Хано индейцев тева, расположенного в населенной
индейцами хопи местности Тусаян, упорно настаивают на своем про­
исхождении из долины Рио-Гранде, должен склонить нас к тому,
чтобы принимать за правду зафиксированные в индейской легенде
сведения о подобных передвижениях в прошлом. Опять-таки, нет
достаточных оснований, чтобы сомневаться в реальности северного
происхождения ацтеков, о чем говорится в их легендах. Лучшим
подтверждением этим легендам является тот факт, что все языки,
отдаленно родственные языку науатль (кора-уичоль, пима, шошон­
ские), распространены к северу от исторической родины ацтеков.
Свидетельства исконного населения о распространении или про­
исхождении видов орудий, социальном устройстве, церемониях и дру­
гих элементах культуры часто представляют огромнейшую ценность
для их исторической интерпретации, не считая, конечно, чисто ми­
фологической интерпретации, часто сопровождающей такие свиде­
тельства. Например, когда цимшиан утверждают, будто переняли тай­
ные союзы от северных квакиутлей, это свидетельство, полностью
499

подтверждаемое другими данными, проливает свет на относительную
хронологию распространения тайных союзов" ' среди индейцев За­
падного побережья. Далее, когда индейцы нутка, признавая заимст­
вование у квакиутлей некоторых плясок или песен, входящих в их
собственный волчий ритуал,, не склонны считать заимствованным сам
ритуал, это, конечно, не отрицает возможности заимствования, но
приводит нас к заключению, что раннее влияние квакиутлей, если
оно имело место, предшествовало заимствованию цимшианами у се­
верных квакиутлей всего комплекса ритуала, а это является фактом
огромной хронологической важности при изучении ритуальной куль­
туры народов Западного побережья. Возьмем другой пример. У нас
мало — либо совсем нет — оснований сомневаться в обоснованности
утверждений южных пайуте о том, что их погребальный ритуал, со
специфическим набором песен, сложился под влиянием западных
соседей — юма, — а медвежья пляска была значительно позже
заимствована от соседей на севере — юте. Таким образом, культура
аборигенного населения, изучаемая непосредственно с точки зрения
ее собственных данных, не является в конце концов столь ста­
тичной, как мы первоначально предполагали. При ближайшем рас­
смотрении всегда можно различить некоторые тенденции развития.
Если вернуться к нашей метафоре, можно сказать, что американ­
скую индейскую культуру можно сравнить не с обычной фотогра­
фией, а с панорамой звездного неба, выполненной при большой
экспозиции, на которой огромные космические просторы, действи­
тельно, предстают в виде плоскости, но размеры и направление
движения более близких .тел, планет изображаются в виде коротких
линий.
Следует коротко остановиться на особом типе аборигенных хро­
нологических свидетельств — датировке аборигенных памятников в
соответствии с исконной системой отсчета времени. Свидетельства
такого рода имеются для культур ацтеков и майя. Эти памятники
являются практически единственными в Америке прямыми отсылками
к определенным датам в отдаленном прошлом. Самая ранняя из этих
дат для майя относится, по нашим представлениям, к позднему клас­
сическому периоду, т.е. отстоит слишком далеко во времени от на­
чального периода развития культур на Американском континенте и
не помогает разрешить основной проблемы: о сроках заселения Аме­
рики человеком и о происхождении индейских культур. Тем не менее
самые ранние даты истории майя неоценимы, поскольку предостав­
ляют нам некоторые вехи в значительной временнбй перспективе,
свойственной американской индейской культуре в целом, ибо в самый
ранний поддающийся датировке период мы уже застаем чрезвычайно
сложную культуру, далеко превосходящую и гораздо дальше отсто­
ящую от того, что мы должны были бы считать ранней индейской
культурой, нежели культура многих североиндейских племен насто­
ящего или недавнего прошлого. Наше убеждение в том, что культура
американских индейцев развивалась на этом континенте или в другом
500

месте в течение длительного периода времени, не ослабевает от того,
что все предполагаемые находки останков третичного человека в Аме­
рике отвергаются.
Стратифицированные археологические свидетельства
Третий тип прямых хронологических свидетельств составляют
стратифицированные памятники, изучаемые археологией. Собственно
говоря, такие свидетельства, суть которых заключается в соотнесении
хронологической последовательности напластований артефактов и ос­
танков скелетов с последовательностью смен культур и народов, сле­
дует расценивать как косвенные, но степень надежности таких вы­
водов о порядке следования во времени позволяет считать их пря­
мыми свидетельствами. Этот метод дал блестящие результаты при
изучении доисторической Европы и Западной Азии и, вне всяких
сомнений, позволит нам узнать гораздо больше о ранней истории
культуры в других районах мира, чем это было возможно до сих
пор. Для Америки, однако, результаты, хотя и ценные сами по себе,
были все-таки более скромными, чем можно было ожидать. Я бы не
отважился судить, являются тому причиной особенности истории
культуры американских индейцев или недостатки полевых методов
исследователей — возможно, и то и другое. В пользу первого сооб­
ражения мы можем указать, что территория Америки настолько ве­
лика в сравнении с относительно небольшим по численности абори­
генным населением и так недавно, если сравнивать со Старым Све­
том, населена, что вероятность совмещения культур и народов в од­
ном месте крайне незначительна. Однако стратиграфический метод
исследования не обязательно ограничивается случаями, когда мы име­
ем дело с четко разграниченными слоями археологических находок,
но может быть с успехом применен также к изучению развития в
пределах одной и той же культуры, устанавливая относительную глу­
бину появления различных артефактов. Плодотворность такого мето­
да исследования была продемонстрирована описанием истории гон­
чарства в бассейне Галисгео, осуществленным Нельсоном на основа­
нии относительной частоты встречаемости черепков различных типов
гончарных изделий на разных уровнях раскопа'14*. Я убежден в том,
что стратиграфический метод в будущем даст возможность археологии
пролить гораздо больше света на историю американской индейской
культуры, чем ей это удавалось сделать в прошлом. В пользу воз­
растающей эффективности этого метода говорят результаты, достиг­
нутые с его помощью Доллом в изучении ракушечных куч алеутов^1 ,
недавнее исследование Боаса о различных слоях остатков гончарных
изделий в Примексиканской низменности^16* и исследования Уле в
местечке Пачакамак в Перу'17*, и это лишь немногие из возможных
примеров применения данного метода. Соотнесение полученных с по­
мощью археологии данных о временной последовательности с датами,
501

реконструируемыми на основании данных этнология, представляет
сложную теоретическую проблему, но на практике трудности оказы­
ваются значительно меньшими, чем можно было бы предполагать.
Лишь немногие решатся отрицать, что данные этнологии и археологии
образуют культурный континуум.
Косвенные свидетельства времеинбй перспективы
На этом мы кончаем рассуждения о находящихся в нашем
распоряжении прямых свидетельствах для установления вре-
меннбй последовательности в культуре американских индейцев.
Косвенные свидетельства на эту тему могут предоставить физи­
ческая антропология, дескриптивные культурные данные (этноло­
гия и археология отныне будут рассматриваться нами как два
аспекта одной научной дисциплины) и лингвистика. Принято
подчеркивать, что национальные, культурные и лингвистические
факторы вэаимонеэависимы. Подобное методологическое предосте­
режение не должно, однако, пониматься таким образом, будто
выводы, имеющие непосредственную значимость для истории
культуры, не могут быть выведены из данных физической ант­
ропологии и лингвистики. В реальной практике области распре­
деления единиц, относящихся к этим трем дисциплинам, никогда
не совпадая в полной мере, тем не менее во многих случаях
пересекаются. Так, хотя распространение физического типа жи­
телей Равнин не совпадает целиком с культурным ареалом Ве­
ликих равнин, очевидно, что в культурном отношении типичные
равнинные племена являются в то же время типичными пред­
ставителями физического типа Равнин. По мере удаления от ти­
пичных представителей культуры и физического типа мы наблю­
даем одновременный, хотя не обязательно равномерный, переход
к другим культурам и типам. Культурная и антропологическая
границы между индейцами-пуэбло и племенами Великих равнин
примерно совпадают. Эти совпадения, безусловно, составляют
важный исторический факт. Немаловажно также, что распрост­
ранение эскимосских языков, эскимосской культуры и эскимос­
ского физического типа почти полностью совпадает. Обратимся
к другому примеру. Языковые различия между алгонкинскими и
соседними ирокезскими племенами, несомненно, сопровождались
также различиями в культуре, хотя культурная пропасть опре­
деленно не была такой глубокой, как языковая. Нельзя утвер­
ждать, что культурные различия полностью соответствуют разли­
чиям в физическом типе и языке, но мне хотелось бы подчер­
кнуть, что многочисленные совпадения имеют по крайней мере
такую же историческую ценность, как и различия.
502

Данные физической антропологии
Остановимся сначала на косвенных свидетельствах, предоставля­
емых физической антропологией. Сами по себе физические особен­
ности, конечно, не имеют культурного значения (телесные деформа­
ции, например, деформации черепа1181, у народов Северо-западного
побережья или Юго-Востока являются, в сущности говоря, культур­
ными явлениями, проявляющимися как физические особенности), но
тот простой факт, что носители определенной культуры часто отли­
чаются от носителей других культур по физическому типу, часто
позволяет нам применять данные физической антропологии для куль­
турных целей. Находки эскимосских захоронений в местах, не засе­
ленных в настоящее время эскимосами, являются достаточным осно­
ванием, чтобы признать существование там эскимосской культуры в
прошлом, при условии, что здравый смысл предпочитается тирании
методологии. Точно так же примесь эскимосских физических черт у
индейцев Монтанье в районе озера Сент-Джонсон и в низовьях реки
Св. Лаврентия указывает на то, что часть современной территории
этого племени была некогда заселена эскимосами, что подтверждается
также и другими данными. Этот вывод важен для установления по­
следовательности передвижений алгонкинских племен.
Второй тип данных о культуре, имеющих значение для установления
хронологии, предоставляет статистический аспект физической антропо­
логии. Я имею в виду относительную плотность населения в любом дан­
ном ареале, определяемую по количеству захоронений или по известному
числу жителей, населявших данную территорию в определенный период
времени. Если большая территория заселена неплотно, мы склонны за­
ключить, что она заселена относительно недавно; плотная заселенность
ограниченной территории в целом свидетельствует о длительном сроке
пребывания на ней людей. Исходя из этих соображений, мы должны
сделать вывод, что внутренние районы Лабрадора были заселены алгон­
кинскими племенами (наскапи) позже, чем другие родственные им пле­
мена расселились вдоль побережья. Точно так же территория Великих
равнин, видимо, оставалась практически не заселенной в тот период, ког­
да Примексиканская низменность была уже густо заселена народами, на­
ходившимися на достаточно далеком от примитивного уровне развития
культуры; к выводу об относительно позднем заселении Равнин можно
прийти также и на основании других данных. Вместе с тем необходима
осторожность при использовании предлагаемого нами способа рассужде­
ний в связи с тем, что росту исконного населения сверх определенного
предела могут препятствовать географические факторы. Так, внутренние
районы Лабрадора вряд ли могли прокормить большее число охотников,
даже если бы они были заселены с незапамятных времен. Даже учитывая
все возможные оговорки, ценность данных о плотности населения как
свидетельства длительности пребывания людей на данной территории не
может подвергаться сомнению. Крайне желательно составление на основе
всех доступных старых источников карты, которая приблизительно по-
503

называла бы плотность коренного населения в различных частях Нового
Света до того, как условия жизни там были существенно нарушены с
приходом белых. С учетом географических ограничений это прольет не­
мало света на миграционные потоки в ранний период истории Америки.
Можно упомянуть также прямо не относящиеся сюда данные о
плотности населения, которые можно извлечь из количества архео­
логических находок на данной территории. Так, сопоставление «гу­
стоты» археологических находок в долине р. Огайо с находками в
средней части Атлантического побережья может свидетельствовать о
большей плотности населения и, соответственно, более раннем засе­
лении долины. На основании этого мы можем сделать вывод, что
алгонкинские племена побережья (делавэр) переселились на Атлан­
тическое побережье из долины р. Огайо, относительно чего мы, кста­
ти, имеем и другие доказательства.
Данные этнологии
Для наших целей более важны косвенные хронологические сви­
детельства, добытые при изучении самой американской индейской
культуры, чем сведения, извлеченные при анализе данных физиче­
ской антропологии или данных о плотности населения. В этой связи
остановимся на некоторых, в большей или меньшей степени различ­
ных, способах рассуждения, позволяющих извлекать нужную инфор­
мацию; несомненно, существуют и другие, не упомянутые здесь ме­
тодики, которые могут быть по меньшей мере столь же плодотворны.
Культурное упорядочение
Для реконструкции исторической последовательности на базе чи­
сто описательных данных культурной антропологии часто применялся
метод, который можно назвать методом упорядочения элементов куль­
туры в порядке их возрастающей сложности. Этот метод основывается
на молчаливом допущении, что развитие человека обычно происходит
от простого к сложному. Таким образом, простой тотемный столб,
состоящий из одной фигуры, как, например, у индейцев нутка, почти
наверняка окажется более древним, чем более сложные тотемные
столбы, скажем, у хайда или цимшиан, в которых несколько резных
фигур возвышаются одна над другой. Состоящее из двух частей при­
способление для добывания огня у многих индейских племен запад­
ной части Северной Америки, должно быть, относится к более ран­
нему периоду индейской и вообще культурной истории человечества,
чем буравное огниво эскимосов или пневматическое огниво ирокезов.
Неритуализованная шаманская практика восточных кри и других от­
504

носительно слабо развитых алгонкинских племен вполне может пред­
ставлять более древний уровень религиозной активности, чем более
сложные культы Медисин Лодж1191 или Мидевивин120' у оджибва и
меномини. Простейший тип мифа о добывании невесты, несомненно,
древнее, чем более сложная форма того же мифа как составная часть
клановых легенд. Использование отдельных амулетов, безусловно,
восходит к более далекому прошлому, чем использование наборов
амулетов в виде целительных или военных связок в соответствующих
ритуалах; перечисление можно продолжать до бесконечности. Прием
упорядочения используется не только при переходе от простого к
сложному, но также при организации элементов культуры в опреде­
ленной последовательности в соответствии с любым другом логиче­
ским критерием, а то, каким образом этот порядок должен интер­
претироваться, определяется теоретическими соображениями. Этот
метод применялся при реконструкции развития орнамента от реали­
стического к геометрическому, при этом движение осуществлялось не
от простого к сложному, а от логически первичного к логически
вторичному.
При отсутствии внешних хронологических вех различные теоре­
тические предпосылки вполне могут приводить к противоположным
хронологическим интерпретациям; можно также поддаться искуше­
нию разрушить временнбе упорядочение как субъективное и, следо­
вательно, исторически не оправданное. Впрочем, свидетельства, вы­
водимые из упорядочения, достаточно хорошо поддаются контролю
чисто логическими или концептуально-схематиэирующими построени­
ями. Они гораздо лучше согласуются с эволюционным, чем с сугубо
историческим методом интерпретации культуры. Они могут вовсе не
учитывать, либо учитывать лишь в незначительной степени, местные
или племенные различия, а также межплеменные влияния и таким
образом заменять историческое построение псевдоисторическим, вы­
глядящим абстрактно убедительным, но с трудом укладывающимся
в реально исторические рамки. Опасности метода упорядочения могут
быть показаны на следующем примере. Племена ирокезов и виандот,
как известно, подразделялись на несколько экзогамных кланов, но­
сящих имена тотемных животных, при этом члены каждого клана
имели имена собственные, также характерные для данного клана.
Кроме того, кланы объединялись в две экзогамные фратршг21 . Со­
седнее племя индейцев-оджибва миссисаук также состояло из экзо­
гамных кланов, носивших имена животных или растений и имевших
характерные наборы имен собственных. Метод упорядочения при ре­
конструкции истории культуры, следуя от простого к сложному,
представил бы эти факты таким образом, что тип социальной орга­
низации индейцев-миссисаук более древний, а фратриальная органи­
зация ирокезского племени является результатом последующего раз­
вития. Результаты изучения социальной организации оджибва, одна­
ко, приводят нас к выводу, что организация племени миссисаук,
наоборот, была заимствована в упрощенной форме у ирокезов, так
505

что в том, что касается отношений между ирокезами и миссисауками,
более сложный тип социальной организации, кланово-фратриальный,
должен считаться более древними Метод упорядочения, несмотря на
присущие ему как историческому методу недостатки, безусловно, мо­
жет предоставить очень ценные исторические результаты. Возможно,
с помощью этого метода можно достичь лучших результатов в уста­
новлении последовательности развития от простого к сложному в
области артефактов и процессов производства, особенно в тех слу­
чаях, когда реконструкция ограничивается культурой одного племени
или ограниченной территории.
Культурные связи
Я полагаю, что эффективным методом определения относи­
тельного возраста элементов культуры является изучение сущест­
вующих между ними связей, как закономерных (поддающихся
логической расшифровке), так и чисто случайных. Здесь следует
обратить внимание иа несколько моментов. Совершенно очевид­
но, что различные элементы и комплексы, которые в целом со­
ставляют культуру, никогда не бывают изолированными, а всту­
пают между собой в многообразные отношения. Одни являются
необходимыми или легко опознаваемыми следствиями других,
вторые — только иными формами общей основной идеи, третьи
лишь косвенным образом связаны между собой.
Принцип обязательной обусловленности
Первый принцип хронологической реконструкции, который следу­
ет соблюдать, заключается в следующем: элементы, которые обуслов­
ливают существование других элементов или комплексов, в обяза­
тельном порядке существовали раньше их. Очень простое применение
этого принципа — определение относительной хронологии выделы­
вания кож и постройки типи, крытых шкурами бизонов, у индейцев
Равнин. Этот тип жилища был прочно укоренен среди индейцев Ве­
ликих равнин, когда с ними впервые столкнулись белые, но очевидно,
что должна была существовать хорошо развитая технология очистки
и дубления шкур (возможно, с помощью вымоченных в воде оленьих
мозгов), прежде чем бизонью шкуру можно было использовать как
покрытие для типи. Из этого мы заключаем, что технология дубления
кож, известная многим племенам американских индейцев, относится
2 Эти замечания не следует ошибочно понимать в том смысле, будто фратрия
ирокезов обязательно является более древней социальной единицей, чем клан.
Относительное время возникновения фратрии и клана среди самих ирокезов,
безусловно, составляет совсем другую проблему.
506

к более древнему уровню культуры прерий, чем изготовление типи
из бизоньих шкур . Два наиболее широко распространенных и, воз­
можно, наиболее древних элемента культуры североамериканских ин­
дейцев — плетеные одеяла из кроличьих шкурок и деревянное ме­
тательное копье, применяемое при охоте на кроликов. Конечно, су­
ществуют и другие способы ловли кроликов, например, ловля в сил­
ки, так что вывод о большей древности охоты с копьем не вполне
оправдан. Тем не менее, деревянное копье настолько простой и под­
ходящий инструмент для этих целей, что я рискнул бы выдвинуть
предположение о более древнем его происхождении, нежели плете­
ного одеяла из кроличьих шкурок. Этот тезис получил бы подтвер­
ждение, если бы можно было доказать, что такой способ охоты по­
явился вначале на южной оконечности ареала Плато (например, сре­
ди шошонских племен) и постепенно распространился к северу и к
востоку. Конечно, доказательств этому нет. Один из наиболее харак­
терных и распространенных элементов орнамента среди эскимосов —
круг с точкой, с которым, по-видимому, тесно связан орнамент из
концентрических окружностей. Очевидно, что практически единствен­
ный способ, который могли применять эскимосы при изготовлении
этих орнаментов, — простейший бурав. Поэтому эскимосские орна­
менты из круга с точкой и из концентрических окружностей, какими
бы древними они ни были, более пооднего происхождения, чем сам
бурав. Ритуалы целительных связок*22* индейцев блэкфут сосредото­
чены вокруг идеи маниту, хотя они, вне всякого сомнения, гораздо
более позднего происхождения, чем появление типично индейского
представления о маниту.
. При применении принципа обязательной обусловленности всегда
следует иметь в виду, что элемент культуры может быть заимствован
без его хронологического предшественника. Так, использование куль­
тивируемой разновидности табака в качестве религиозного приноше­
ния не обязательно связано с выращиванием самого растения (хотя
наличие последнего является необходимым культурным антецеден­
том), поскольку племя, воспринявшее этот обычай, могло регулярно
покупать табак. Хронологический предшественник мог быть заменен
в заимствующем племени его аналогом, так что установленная хро­
нологическая последовательность распространяется не на всю рас­
сматриваемую территорию, а только на ее часть. Так, декоративный
орнамент, который в одном племени возникает вследствие применения
определенной технологии, в заимствовавшем его племени может быть
приспособлен к другому способу выполнения.
3 Безусловно, в данном случае не обязательно поднимать вопрос, является ли
общий вид канонического шалаша-типи с остовом из жердей, образцом которого
следует считать конической формы жилище из бересты у северных алгонхинов,
более поздним по происхождению, чем выделывание шкур.
507

Отражение одних элементов культуры
в других
Второй тип связи между элементами культуры походит на первый,
но отличается от него тем, что установленный порядок следования
не является обязательным. Я включаю сюда все такие случаи, когда
один из элементов культуры составляет как бы содержание другого.
Если это «содержание» составляет существенную часть нового обра­
зования, если оно не является вторичным или дополнительным, сле­
дует предположить, что оно и по происхождению первично. Мы мо­
жем тогда говорить, что более старый элемент культуры «отражен»
в более позднем по происхождению элементе или комплексе. Так,
элемент самоистязания в пляске солнца^23* у индейцев Равнин явля­
ется, очевидно, древней практикой, которая в определенных условиях
специализировалась; вероятно, она значительно более древняя, чем
сам комплекс пляски солнца. Этот элемент в другой связи встречается
среди индейцев квакиутль и нутка, что также указывает на его древ­
ность как элемента общеиндейской культуры Америки, хотя не стоит
отвергать возможности независимого возникновения этого явления в
обоих регионах.
Превосходные примеры «отражения» древних элементов в после­
дующих формах предоставляют описания орудий труда, обычаев и
верований в мифах. Чем чаще такое описание встречается и чем
стереотипнее оно выглядит, тем больше у нас, вообще говоря, осно­
ваний отнести данный элемент культуры к древним. Так, частое упо­
минание в семейных легендах нутка приключений во время китового
промысла является верным доказательством древности китобойного
промысла у этого племени и показывает, что он старше некоторых
типов семейных легенд. И наоборот, отсутствие упоминаний о неко­
торых элементах культуры в соответствующих мифах часто оказыва­
ется весомым доказательством (несмотря на его негативный характер)
сравнительно недавнего происхождения этих элементов. Тот факт,
что церемония тсаэк (церемония исцеления) у нутка никогда не упо­
минается в легендах, является достаточным основанием для предпо­
ложения, что, несмотря на важную роль этой церемонии в религи­
озной жизни племени, она была воспринята позже, чем, скажем,
волчья или китовая церемонии; отсутствие церемонии тсаэк у более
северных племен нутка подтверждает это.
Топонимы или имена собственные иногда также могут служить
ориентиром при определении относительной древности элементов
культуры. Если снова обратиться к примеру индейцев нутка, то тот
факт, что гораздо большее число имен собственных у нутка соотно­
сится с китобойным промыслом или связанными с ними ритуалами,
чем, скажем, с плясками волчьей церемонии или с потлачем*24', мо­
жет указывать на более раннее возникновение китобойного промысла.
Аналогичным образом, нельзя не признать, что индейцы хопи, дол­
жно быть, занимались земледелием в течение длительного времени,
508

поскольку большое количество их имен собственных соотносится с
культурой возделывания кукурузы. В целом следует сказать, что лю­
бое традиционное повествование склонно включать упоминания древ­
них элементов культуры.
Относительная устойчивость связей
Третий метод использования связей между элементами культуры
в целях хронологической реконструкции — относительная степень
жесткости или связанности, с которой элементы объединяются в ком­
плекс. Чем жестче связь, тем древнее по происхождению элемент
культуры; чем свободнее связь, тем относительно недавно возник дан­
ный элемент культуры, по крайней мере в рамках данного сопостав­
ления. Это означает, что многие явно сложные по природе культур­
ные комплексы, такие, как мифы и ритуалы, могут быть при бла­
гоприятных обстоятельствах развернуты во временную последователь­
ность; иными словами, генезис и развитие культурного комплекса
могут быть дедуктивным методом восстановлены из его собственной
структуры. Например, на более позднее происхождение ритуала боб­
ровой связки у индейцев блэкфут, по крайней мере в его современном
виде, по сравнению с ритуалом пляски солнца указывает его довольно
слабая связь с комплексом пляски солнца. Показательный пример
предоставляет сравнение относительной значимости или неизменяемо­
сти различных плясок в сложном комплексе плясок, входящих в
волчий ритуал индейцев нутка. Подавляющее большинство этих пля­
сок не имеет ничего общего с основным содержанием ритуала. Две
из этих плясок являются собственно волчьими плясками и, вероятно,
самыми древними во всей церемонии. Ряд других плясок, хотя и не
связаны непосредственно с волками, тем не менее типичны для ри­
туала в целом и неизменно исполняются; эти пляски довольно старые,
хотя, возможно, и более позднего происхождения, чем ядро ритуала,
имеющее отношение к волкам. Наконец, многие пляски имеют так
мало общего с ритуалом, что мы вынуждены сделать вывод об их
позднем происхождении. В число этих плясок входит пляска канни­
бала, которая, как мы знаем из других источников, была в недавние
времена заимствована у квакиутлей. Другой пример дополнительного
и, следовательно, позднего по времени элемента культуры — овощи в
рационе южных пайуте. Основной растительной пищей этого племени
были разнообразные дикорастущие растения (корневища, семена, как­
тусы, сосновые шишки), которые индейцы собирали и в различном
виде употребляли в пищу. Тем не менее они были отчасти знакомы
с земледелием и до прихода белых; они несистематически выращи­
вали в небольших количествах кукурузу, бобы и подсолнечник.
Дополнительный характер земледелия у южных пайуте доказывает,
что оно было заимствовано в сравнительно недавнее время у на­
родов пуэбло, живших южнее. Интересный тип дополнительных
509

характеристик представляют объяснительные (этиологические) эле­
менты во многих индейских мифах. В каждом, или почти каждом,
случае они, несомненно, более позднего происхождения, чем сами
сюжеты мифов.
Неприспособленность культуры к окружению
Сопоставляя элемент или комплекс элементов культуры у одного
племени со сходным элементом или комплексом у соседнего племени,
мы иногда сталкиваемся с тем, что, несмотря на вероятную значи­
мость и разработанность в обоих случаях, этот элемент культуры
более уместен в одном случае, чем в другом. Иногда причина этого
заключается в том, что такой элемент или комплекс элементов куль­
туры лучше подходит для одного географического или культурного
окружения, чем для другого. Например, медведь-гризли как тотем и
символ больше встречается у индейцев тлингит и цимшиан, чем хай­
да, хотя он распространен и среди последних, что почти наверняка
обусловлено географическими причинами, поскольку гризли не во­
дятся на родине индейцев хайда — островах Королевы Шарлотты.
У нас есть основания заключить, что медведь-гризли*25' как тотем
заимствован индейцами хайда у материковых племен. Напротив, ко­
сатка12 * как один из важнейших тотемов у цимшиан не может срав­
ниться по роли в социальной организации и поверьях с тем, какое
место она занимает среди хайда, у которых это важнейший тотем
одной из фратрий. Опять-таки есть основания сделать вывод, что
цимшиан заимствовали этот тотем у хайда, и связать большую роль
касатки среди хайда с тем, что они островные жители и имеют более
непосредственные отношения с таким характерным обитателем мор­
ских глубин, как касатка, нежели материковые племена. Аналогич­
ным образом, неуклюжие каноэ из коры вяза у ирокезов кажутся
менее приспособленными к культурной среде, чем различные виды
каноэ из березовой коры их соседей-алгонкинов. Мы можем отва­
житься высказать предположение, что ирокезское каноэ4 (выполнен­
ное из традиционного для ирокезов материала — коры вяза) является
несовершенной копией превосходящего его по качеству алгонкинского
каноэ, и связать далее это предположение с общим соображением,
что ирокезы были склонны передвигаться пешком, в то время как
алгонкины были более умелыми в передвижениях по рекам или по
морю. Логика рассуждений о временнбй последовательности, осно­
ванная на практике переноса технологии или стиля изготовления,
приспособленных к одному материалу, на материал, более доступный
в соседнем регионе, хорошо известна и не нуждается в комментариях.
4 В противоположность неглубокой долбленке — возможно, более старому типу
ирокезской лодки.
510

Применение критерия географической или культурной уместности
может предоставить широкие возможности для исторической интер­
претации явлений. Я упомяну только одну умозрительную проблему
такого рода. Исходя из огромного значения мотива Гром-Птицы в
культуре Северо-западного побережья, особенно в южной части куль­
турного ареала, можно вообразить, что там часто случаются грозы.
В действительности это совсем не так. Только изредка, преимущест­
венно зимой, можно услышать легкие раскаты грома в районе гор.
Стоит ли на основании этого делать вывод, что образ Гром-Птицы
как мифологический мотив постепенно просочился на Северо-запад­
ное побережье когда-то в отдаленном прошлом из района восточных
лесов и равнин, где этот мотив оправдан природными условиями,
через западные плато, вниз по реке Колумбия до Тихоокеанского
побережья, и на север до южных районов Британской Колумбии?3
Или с ббльшим основанием следует считать мотив Гром-Птицы на
Северо-западном побережье наследием, вынесенным из ареала перво­
начального обитания племен Тихоокеанского побережья, в котором
возникновение этого мотива имело более подходящее объяснение? В
любом случае поражает воображение значимость случаев культурных
несоответствий для заключения о заимствовании элементов культуры
или об их п{юисхождении в период до перемещения племен13.
Частотность связей
Пятый способ изучения культурных связей с целью реконструкции
относительной хронологии заключается в установлении характера не
отдельных, как в предыдущем случае, связей, а частотности связей
определенного элемента культуры с другими. Чем чаще некоторый
элемент культуры связывается с другими, тем более ранним по про­
исхождению он будет считаться. Наше собственное представление о
том, что, например, христианство более раннее историческое явление,
чем, скажем, паровоз, основано не только на прямых документальных
свидетельствах, доступных любопытствующим, но в очень значитель­
ной степени на гораздо большем числе связей (религия, этические
идеалы, литература, пластическое искусство, музыка, социальные ус­
тановки), которые существуют между христианством н всей нашей
культурой. Понятно, что требуется значительное время, чтобы явле­
ние культуры так прочно вошло в культуру в целом, чтобы встре­
чаться на каждом шагу. Такие фундаментальные, по общему ощуще­
нию, явления часто оказываются также самыми древними, хотя, ко­
нечно, далеко не все формы, в которых они выступают, являются*6
* Этот путь заимствования может объяснить отсутствие мотива Гром-Птицы в
6 Следует особо оговорить, что в приводимых выше замечаниях подразумева­
ется влияние окружающей среды на содерж ание, но не на формы культуры.
511

таковыми. Известный пример такой фундаментальной культурной ха­
рактеристики — важная роль четырех сторон света в культуре ин­
дейцев пуэбло. Она проявляется в мифологии, ритуалах, в деталях
социальной организации, в графических изображениях, выполненных
в технике сухой живописи^2 , и т.д. Чрезвычайная древность этого
представления как ключевого в культуре пуэбло вряд ли может ос­
париваться. Аналогичным образом использование числа «четыре» как
формульного во многих культурах американских индейцев; наследо­
вание по мужской или женской линии среди индейцев Северо-запад­
ного побережья; явление во сне или в видениях духа-покровителя
маниту, почти повсеместное в Америке; фратриальное деление многих
племен — все это основные культурные явления, которые безусловно
восходят к далекому прошлому культуры американских индейцев в
целом или по крайней мере отдельных ее областей.
Важцо отметить, что элемент или комплекс элементов культуры
может занимать важное или даже центральное место в жизни обще­
ства и в то же время сохранять следы своего относительно недавнего
происхождения или заимствования — из-за отсутствия множествен­
ных связей с другими элементами или комплексами элементов. С
этой точки зрения, например, декоративное искусство индейцев юте,
несмотря на его буонре развитие, не производит впечатления очень
древнего. Пейотизм*28’ у некоторых племен Великих равнин — дру­
гой культурный комплекс, который не обладает множественными
культурными связями, и это заставляет предположить, что он был
вос-принят только недавно, что в данном случае подтверждается до­
кументальными свидетельствами. Итак, данный метод, который мож­
но было бы назвать методом кумулятивных связей, определенно дол­
жен сыграть важную роль в исторических реконструкциях, как это
уже имело место, в более или менее явной форме, в прошлом.
Культурная разработанность и специализация
Простая разработанность деталей не является сама по себе доста­
точным основанием для установления возраста комплекса элементов
культуры, поскольку опыт показывает, что детализированная техно­
логия или ритуал могут быть заимствованы т ^ о * . Кроме того,
благоприятные обстоятельства, такие, как влияние сильной личности,
могут значительно ускорить детализацию; вспомните быстрое разви­
тие культа пляски духа‘29^ в недавнее время. Однако, независимо от
вопроса о кумулятивных связях, наиболее детально разработанный
из двух культурных комплексов некоторого племени в целом имеет
больше оснований оказаться более ранним по происхождению. Так,
более сложные ритуалы целительных связок индейцев блэкфут, та­
кие, как ритуал целительной трубки, связки выдры, связки бобра,
*В целом (лат.). —Прим, перев.
512

несомненно, более раннего происхождения, нем многие или все более
простые ритуалы. Полезно различать настоящую, или существенную,
детализацию, и внешнее количественное размножение, подобное росту
грибов. В качестве примера такой псевдосложности можно привести
большое количество версий легенды о пляске каннибала, существу­
ющих среди племен и кланов квакнутлей. Было бы ошибкой пола­
гаться на наличие различных версий мифа как доказательство дав­
ности происхождения церемонии (кроме как с точки зрения ее гео­
графического распространения, о чем ниже), поскольку они явно по
большей части повторяют одна другую. Еще и по этой причине более
разнообразные клановые легенды квакиутлей, несомненно, древнее
по происхождению, чем ритуализованные легенды о первопредках.
Во многих случаях большое значение может иметь разнообразие
формы или манеры исполнения как показатель древности происхож­
дения, причем не столько особенности формы как таковой, сколько
выражаемого ею типа действия или идеи. Особый вид тканых изде­
лий, известный как чилкатское одеяло* , в его современном виде
не обязательно очень древний по происхождению, но, несомненно,
предполагает длительный период развития от более простых форм.
Даже не прибегая к сравнению техники исполнения чилкатских одеял
с техникой ткачества у соседних племен (например, изготовлением
одеял из собачьей шерсти с геометрическим рисунком соседними са-
лишами), мы должны признать, что изготовление одеял из шерсти
горных коз тлингитами является достаточно древним ремеслом. Довод
о степени разработанности некоего культурного комплекса особенно
полезно применять при сопоставлении одного и того же явления у
разных племен. Как правило, культурный комплекс старше по про­
исхождению у племени, в котором он наиболее тщательно разработан.
Так, специфическая связь между мифом и песней, столь характерная
для индейцев мохаве, юма, и, несомненно, для других юманских
племен в долине реки Колорадо, наблюдается также, хотя в иной
форме, среди живущих восточнее племен южных пайуте. Однако это
явление в настолько большей степени разработано среди юманских
племен, что мы имеем все основания предположить, что пайуте за-
имствовали идею продеваемого мифа (среди пайуте это явление ог­
раничено диалогической частью мифа) юманских племен. Опять-таки
более интенсивное земледелие у ирокезских племен в сравнении с
земледелием у их алгонкинских соседей означает, что алгонкины ов­
ладели приемами земледелия позже, чем ирокезы.
Реликтовые явления в культуре
Седьмой, и последний, метод хронологической реконструкции, ко­
торый основывается на связях между элементами и комплексами эле­
ментов культуры, — метод пережитков, широко, даже чрезмерно,
использовавшийся эволюционными этнологами*31*. Под пережитком
513

я не имею в виду явление, которое преднамеренно или в соответствии
с какой-либо общей теорией считается реликтом некоего более слож­
ного комплекса, который, опять-таки в соответствии с общими прин­
ципами, полагается разрушившимся в данном племени, а просто не­
четкое или не связанное с другими поверье, обычай или эпизод мифа,
или другой элемент культуры, который чем-либо отличается от дру­
гих аналогичных ему элементов, как будто его исчерпывающее со­
держание утрачено и непонятно, какое место он занимает в данной
культуре. К реликтовым часто относятся такие обычаи или поверья,
которые слепо принимаются без попытки рационализации (реинтер­
претации). Это часто случается с разного рода табу. Ядро инициа­
ционной церемонии для девушек у нутка, например, состоит из ряда
строго регламентированных ритуальных действий, смысл которых
уже непонятен индейцам и которые они не пытаются объяснить. Это
ядро может быть названо реликтовым комплексом и оно, безусловно,
более древнее по происхождению, чем остальная часть инициацион­
ной церемонии, которая в основном относится к освоенной сознанием
индейцев части культуры. Реликтовый элемент культуры может иног­
да свидетельствовать о повседневной практике, вытесненной более
поздними обычаями, как, например, обязательный вход в дом через
дымоход при проведении церемонии. Реликты в культуре, когда мы
можем быть уверены, что имеем дело именно с ними, представляют
огромный исторический интерес, поскольку восходят к действительно
далекому прошлому. Реликтовые элементы, однако, могут только ка­
заться таковыми, и потому использовать их нужно с большой осто­
рожностью. Элемент культуры может быть просто заимствован у дру­
гого племени, в котором его место четко определено; будучи изъят
из своей культурной среды, этот элемент культуры может выглядеть
изолированным реликтом в заимствующей культуре и ошибочно вос­
приниматься как древний по происхождению. Культурное явление
может также казаться реликтовым просто потому, что не зафикси­
рованы дескриптивные данные, необходимые для определения его
места в культуре.
Географическое распространение культуры
До сих пор основывающиеся на данных этнологии косвенные сви­
детельства извлекались нами из анализа культур, комплексов явлений
и самих явлений в их взаимосвязи. Остается еще третий метод, во
многих отношениях самый мощный. Это метод извлечения данных
из географического распространения культур и явлений культуры.
Мы можем либо выделить какое-то одно явление или комплекс яв­
лений, определить способ и степень его распространения и попытать­
ся интерпретировать данные географического распространения в тер­
минах временной последовательности; либо мы можем взять так на­
зываемую культурную область в целом и посмотреть, в чем она сход­
514

на и чем отличается от других культурных областей, и таким образом
попытаться взглянуть на более отдаленные временный последователь­
ности. Нет нужды говорить, что эти две задачи не разграничены
достаточно четко, а, напротив, различным образом пересекаются.
Диффузия элементов культуры
Непрерывное распространение на культурного центра
Вообще говоря, географическое распространение явления культу­
ры является непрерывным. Оно может вдруг прерваться из-за суще­
ственных географических препятствий, вроде горной цепи или пус­
тыни, или идти быстрее вдоль удобных маршрутов передвижения,
таких, как судоходные реки, легко проходимые прибрежные полосы,
но в целом область распространения, как правило, бывает компакт­
ной, с более или менее четко различимым центром, в котором данное
явление культуры проявляется в наиболее хорошо разработанном,
типичном виде. Подобные случаи распространения явлений культуры
хорошо известны этнологам-американистам. Можно привести два или
три примера для пояснения. Земледелие в аборигенной Америке было
распространено повсеместно, начиная от центральных областей Юж­
ной Америки, к северу в Центральной Америке и Мексике, вплоть
до территории расселения пуэбло Аризоны и Нью-Мексико и к во­
стоку и северу во всех прибрежных областях Мексиканского залива
и долине реки Миссисипи. Источником распространения земледелия,
видимо, можно считать Примексиканскую низменность. Прямоуголь­
ное в плане деревянное жилище с каркасом из боковых столбов и
поперечных балок (с полом обычно ниже уровня земли, наклонной
крышей, часто с круглым входом) характерно для различных племен —
от тлингитов южной Аляски до племен северо-западной Калифорнии.
Источник его распространения может приблизительно располагаться
в прибрежных районах южной части Британской Колумбии. Пляска
солнца — сложный, но вполне определенно очерченный комплекс
церемоний, представленный у всех типичных племен Равнин, но он
свойствен также ряду соседних племен, живущих восточнее (напри­
мер, понка) и западнее (например, юте, баннок, флэтхед). Источник
распространения, очевидно, находится в центре области Равнин, на­
пример, среди арапахо и ш'ейенн.
В этих и бесконечном множестве других случаев обычный ход
исторического развития можно легко восстановить. Явление культу­
ры, распространение которого мы изучаем, зарождается где-то в од­
ном месте и постепенно распространяется до своих современных гра­
ниц путем заимствования от племени к племени. При этом заимст­
вующееся явление подвергается различным ассоциативным влияниям,
так что на периферии области распространения оно имеет наименее
типичную форму, а в центре соответствующей культуры — наиболее
типичную или исторически исходную форму. Этот идеально простой
515

способ объяснения, конечно, весьма существенно искажается рядом
важных причин. Так, культурный элемент может, в зависимости от
условий окружающей среды или по причине культурного сопротив­
ления, распространяться в одном направлении быстрее, чем в другом,
так что центр культуры значительно удален от действительного гео­
графического центра распространения; центр культуры может ока­
заться даже на периферии области распространения, особенно если
он оказывается возле значительной географической преграды. Опять-
таки, исторически исходная форма явления культуры или культур­
ного комплекса может подвергнуться такому сильному изменению или
развитию в центре, что в своей наиболее типичной форме будет про­
являться на значительном расстоянии от него; эта причина может
привести к неверному определению культурного центра. Перемещения
населения в пределах области распространения также могут привести
к ошибочному определению ее пределов. И все же, несмотря на этот
и другие возможные упреки, каждый из которых следует учитывать
при анализе конкретных вопросов, нужно признать общую ценность
и эффективность теории диффузности культур как способа решения
проблем, возникающих в связи с непрерывным характером распро­
странения культурных особенностей.
Последовательность диффузии. Для нашей цели — цели
хронологической реконструкции — имеют значение по крайней мере
два важных принципа данного метода. Во-первых, с учетом необхо­
димых поправок, следует считать, что племя, находящееся в куль­
турном центре, первым развило данную культурную особенность или
культурный комплекс, географически удаленные от центра племена
подверглись ее влиянию позже, а находящиеся на периферии вос­
приняли новый тип мышления или поведения в самую последнюю
очередь. Так, если вновь обратиться к уже приводившимся примерам,
карибские или аравакские. племена Южной Америки, с одной сторо­
ны, и индейцы пуэбло, с другой, перешли к земледелию значительно
позже, чем имевшие гораздо боже развитое земледелие народы Мек­
сики; такие преимущественно, хотя все еще не в полной мере, зем­
ледельческие племена, как мандан и ирокезы, вне всякого сомнения,
восприняли земледелие позже, чем пуэбло, в то время как такие
пограничные племена, как южные пайуте и различные южные группы
оджибва, вероятно, стали нерегулярно заниматься земледелием в от­
носительно недавнем прошлом. Точно так же прямоугольное жилище
индейцев хупа и юрок в северо-западной Калифорнии, несомненно,
есть результат более поздней диффузии, хотя не обязательно говорит
о более позднем типе жилища, чем более сложные строения кваки-
утлей в Британской Колумбии. А пляска солнца явно была воспри­
нята позже индейцами понка, с одной стороны, и юте, с другой, чем
такими типичными племенами Равнин, как арапахо, шейенн и кайова.
Относительный возраст элементов культуры, подвер~
ггиихся диффузии. Вторая возможность хронологических выводов,
которые могут быть сформулированы на основании данных о диф­
516

фузии, касается относительного возраста двух культурных характе­
ристик. Грубо говоря, можно утверждать, что чем больше территория
распространения явления культуры, тем оно древнее. Так, если вер­
нуться еще раз к нашим примерам, можно считать, что земледелие
возникло, по крайней мере как массовое явление, раньше, чем поя­
вился тип прямоугольного жилища; и оба эти явления, безусловно,
более древние, чем комплекс церемоний пляски солнца. Каждый мог
бы привести множество других примеров. Мифологический сюжет,
известный как «волшебное бегство»1321, который распространился из
Азии по Северной Америке и затем в Южной Америке, безусловно,
является более древним, чем мотив создания суши из грязи, за ко­
торой ныряют на дно моря, бытующий в восточной и западной зонах
области распространения от Атлантического побережья до Калифор­
нии и долины реки Колумбия; последний, в свою очередь, несом­
ненно, более древний мифологический элемент, чем, например, сюжет
о женщине-луне, распространение которого ограничено несколькими
племенами Калифорнии. Игра, которая состоит в манипуляции двумя
или четырьмя цилиндрическими костяными фишками, распространена
на огромной территории к западу от Скалистых гор, от Британской
Колумбии до северной Мексики; вряд ли нужно доказывать, что
она более древняя по возрасту, чем, например, особый тип игры
на угадывание у северных племен Северо-западного тихоокеанского
побережья. Сходным образом, тип геометрического орнамента в
плетеных изделиях, характерный для большого числа западных
племен (от тлингит и чилкотин на севере до пима и далее к югу),
должно быть, гораздо более древнее культурное явление, чем ха­
рактерные полуреалистические орнаменты некоторых племен Севе­
ро-западного побережья (квакиутль, белла-кула, цимшиан, хайда,
тлингит).
Ограничения на применение критерия диффузии. (1) Раз­
граничение типов культуры (Culture Concepts). Этот путь исследо­
вания часто бывает увлекательным и открывает любопытные истори­
ческие горизонты, но он чреват также некоторыми опасностями. Часто
встает проблема строгого определения и разграничения явлений куль­
туры, распространение которых сравнивается. Собственно говоря, ни
одно из таких явлений не возникает сразу, оно неявным образом
связано, путем постепенных изменений, с предшествовавшим ему яв­
лением или явлениями. Так, некоторый тип жилища, или религиоз­
ного верования, или обряда исторически связан с другим типом жи­
лища, или религиозных верований, или обрядов, от которых он про­
изошел или которые оказали на него влияние. В конце концов он
оказывается исторически связанным с явлением культуры, с которым
внешне имеет мало общего. Отсюда вытекает логическая необходи­
мость разграничения, на основании специфического свойства или
свойств, тех конкретных элементов культуры, чей относительный воз­
раст требуется установить. Эта процедура временами может казаться
произвольной, но она неизбежна из-за тщетности поисков действи­
517

тельных первопричин78. Сопоставляя возраст комплексов культурных
явлений (а большинство «элементарных» явлений культуры при по­
следующем анализе оказываются культурными комплексами), сами
эти комплексы должны быть четко определены как набор (как пра­
вило, функционально унифицированных) специфических явлений.
Относительный возраст комплексов культурных явлений не обяза­
тельно проливает свет на возраст самих явлений. Так, было бы серь­
езной ошибкой на основании более раннего происхождения земледе­
лия по отношению к пляске солнца сделать вывод о том, что зем­
леделие возникло также ранее таких элементов комплекса ритуалов
пляски солнца, как шуточная церемониальная схватка, особый тип
жертвоприношений, или практика самоистязаний; аналогичным обра­
зом, предшествование во времени прямоугольного деревянного жили­
ща комплексу пляски солнца не предполагает его предшествования
типу жилища, послужившего моделью ритуального дома пляски сол­
нца. Неразличение возраста всего комплекса явлений культуры и
возраста его составных частей является одной из основных причин
неисторического характера культурологических интерпретаций эволю­
ционного типа. Многие из предполагаемых «реликтов», безусловно,
значительно более раннего происхождения, чем типичный культурный
комплекс, в рамках которого они распознаются. Мы не можем уг­
лубляться в вопрос, каким образом явления культуры отличаются
одно от другого и в какой степени культурные комплексы являются
искусственными построениями или исторически подтвержденными яв­
лениями. Будучи заинтересованы в поисках определенных данных
для установления хронологии явлений, мы настаиваем лишь на стро­
гом определении явления культуры и ядра взаимосвязанных харак­
теристик культурного комплекса.
2) Скорость диффузии. Второй фактор, который можно исполь­
зовать при изучении данных о распространении культур с историче­
скими целями, с большим трудом поддается контролю. Речь идет о
значительных различиях в скорости распространения, предполагаемой
(или в значительной степени наблюдаемой) для различных типов
культурных характеристик. Так, очевидно, что смешная история пе­
7 Здесь не место развивать положение, согласно которому единственный воз­
можный способ возникновения культуры — объединение в функциональную еди­
ницу культурных элементов, уже существовавших прежде независимо. С этой
точки зрения, любой этап в истории алемекта культуры в той же степени соот­
ветствует этапу зарождения, как и предполагаемой исходной точке. Этап зарож­
дения, в обычном понимании, отделяется от других этапов культурного развития
единственно более или менее произвольной относительной оценкой этих этапов;
этапу «зарождения» придается почему-то большее значение, чем непосредственно
предшествующим или следующим за ним ступеням. Если обратиться к метафоре
из географии, «зарождение» — это вершина временнбй гряды.
8 Эти общие соображения о сопоставлении элементов и комплексов элементов
культуры распространяются на всю статью. Они вводятся в связи с проблемой
распространения культурных характеристик, поскольку крайне необходимо дать
определение таким характеристикам.
518

редается быстрее, чем религиозная церемония, приспособление для
охоты — быстрее, чем система терминов родства, общинная пляска —
быстрее, чем тип наследования, способ возделывания определенного
растения — быстрее, чем само земледелие. Поэтому мы не можем
напрямую сравнивать ареалы распространения, не принимая во вни­
мание сам характер распространяющихся явлений и, там, где это
возможно, факторы, влияющие на процесс распространения. Другими
словами, эти ареалы должны не только обмеряться, но и взвеши­
ваться. Подобное взвешивание представляет трудную, но не вполне
безнадежную задачу. Различные методы оценки и сравнения скорости
передачи культурных черт составляют серьезную проблему и не могут
быть описаны здесь с достаточной полнотой.
По моему мнению, с учетом возможных оговорок, скорость рас­
пространения культурных черт определяется тремя взаимосвязанными
условиями, или, правильнее сказать, типами условий: относительной
легкостью или готовностью, с которой элемент культуры передается
от одного племени к другому, готовностью, с которой он восприни­
мается заимствующим племенем, и внешними обстоятельствами, ко­
торые способствуют либо затрудняют его восприятие. В случае если
все три условия благоприятствуют распространению элемента куль­
туры, скорость его распространения максимальна.
а) Условия передачи элементов культуры. Одним из основ­
ных условий готовности к передаче элемента культуры является
отсутствие вокруг него завесы тайны и табу, то есть чего-либо
эзотерического. Так, общедоступная часть религиозной церемонии
гораздо охотнее заимствуется соседним племенем, чем эзотериче­
ские элементы, известные лишь немногим. Сходным образом
миф или история, которую рассказывают просто для развлече­
ния, передается значительно быстрее, чем семейная легенда или
легенда о происхождении, являющаяся собственностью особого
союза или клана. Точно так же целебная трава или другое ле­
карство, которое широко известно и открыто применяется одним
племенем, с легкостью будет передано соседнему племени, в то
время как способ лечения, секрет которого охраняется опреде­
ленной семьей или религиозным союзом9, сопротивляется такой
передаче. Конечно, на практике любое явление культуры, невзи­
рая на его эзотерическую природу, способно к диффузии. Здесь
речь идет лишь об относительной скорости диффузии.
Еше более важным, но труднее обнаруживаемым условием готов­
ности к передаче является способность данного элемента культуры
отделяться от культурного контекста и восприниматься отдельно. Не
подлежит сомнению, что различные элементы культуры в разной сте­
пени поддаются такому вычленению, или, что то же самое, явному
9 Например, разные роды среди нутка владеют целебными средствами, секрет
которых ревниво охраняется. Ср. тайну противоядия от укуса гремучей змеи,
которой владеет фратрия Гремучей змеи у индейцев хопи.
519

формулированию в сознании носителей культуры. Здесь перед нами
непрерывная шкала, от нуля или близкой к нему отметки, представ­
ленной неким вокалическим или консонантным чередованием для вы­
ражения тонких грамматических значений, вплоть до максимума,
представленного тем, что можно приблизительно определить как
«концептуальную отделимость» некоторого приспособления четко оп­
ределенной формы, материала изготовления и назначения. Очевидно,
что явления культуры передаются, грубо говоря, с легкостью, про­
порциональной их «концептуальной отделимости». Например, цере­
мониальная пляска как таковая будет передана с большей легкостью,
чем любые представления о ее назначении; мифологический сюжет —
с большей готовностью, чем, предположим, космогонические идеи, ко­
торые служат для него каркасом; элемент декоративного орнамента —
чем собственно механическая технология его изготовления или манера
его исполнения в определенном племени; конкретный социальный
обычай, скажем, табу на общение с тещей — чем точная сфера зна­
чения, покрываемая термином родства.
б) Условия культурного заимствования. Вторая группа факторов,
участвующих в передаче черт культуры, которая относится к способ­
ности заимствующего племени воспринимать новое явление, возмож­
но, даже важнее, чем уже -рассмотренные нами причины. Только
один из этих факторов следует здесь упомянуть — относительную
легкость, с которой заимствованное явление ассимилируется культу­
рой заимствующего племени. Почти повсеместно мы обнаруживаем,
что новое представление или действие, заимствованное извне, соче­
тается с уже существующими представлениями или действиями; оно
не столько образует новое направление в культурном развитии, сколь­
ко наполняет более сложным содержанием культурную нишу, готовую
его воспринять. Достаточно часто в процессе заимствования его ос­
новное значение либо утрачивается, либо разрушается; подобная ут­
рата или деформация почти всегда является проявлением ассимили­
рующей силы заимствующей культуры. Только в исключительном
меньшинстве случаев явление культуры переносится 1п Ь*о, не под­
вергаясь ассимилятивным изменениям. Что касается проблемы ско­
рости передачи, то мы почти с полной уверенностью можем сказать,
что чем легче элемент культуры входит в свою новую культурную
среду, чем ближе он к непосредственным потребностям или интересам
восприемников, тем с большей скоростью он будет распространяться.
Поэтому нетрудно понять, почему мифологические сюжеты, общин­
ные пляски, игры и некоторые декоративные орнаменты распрост­
раняются с поразительной скоростью и во многих случаях могут
распространяться иа большей территории, чем более ранние по
происхождению явления культуры. Эти соображения доказывают,
что крайне опасно приписывать большую древность на основании
географического распространения, если сопоставляемые явления
принадлежат к сильно различающимся областям мышления или
520

деятельности, например, к области социальной организации и спосо­
бам охоты.
в) Внешние условия диффузии. Способность элемента культу­
ры быть переданным и способность заимствующего племени к
восприятию, обсуждавшиеся до сих пор, определяются природой
самого элемента. Однако разного рода внешние факторы обычно
оказывают весьма значительное влияние на направление и ско­
рость распространения элемента. Эти факторы образуют третью
из упомянутых выше групп. Большая часть или все из них мо­
гут быть классифицированы по степени близости между двумя
участвующими в процессе обмена племенами. Например, племе­
на, которые в течение долгого времени находятся в дружествен­
ных отношениях, более свободно и быстро обмениваются элемен­
тами культуры, чем постоянно враждующие друг с другом. Хо­
рошим примером являются миссисауки, которые, будучи алгон­
кинским племенем, в течение относительно короткого промежут­
ка времени, благодаря дружественным отношениям с гуронами
и впоследствии — с ирокезами, восприняли значительную долю
культуры ирокезов, или такие алгонкинские племена, как мале-
сит и абенаки, которые никогда, по крайней мере вплоть до
недавнего времени, не дружили с ирокезами. Аналогичным об­
разом, кул’ьтура атабасков хула почти идентична культуре их
неатабаскских соседей, юрок и карок, в то время как культура
их атабаскских соседей, живших непосредственно к югу, была
гораздо менее сложной.
Чрезвычайно важным аспектом обсуждающейся проблемы является
степень, в которой передаче элементов культуры способствуют межпле­
менные браки. Межплеменные браки, подразумевающие изменение места
жительства, оказываются, возможно, самой мощной из наиболее деликат­
ных причин распространения культурных особенностей. Там, где, как
среди некоторых племен Северо-западного побережья, преобладает сис­
тема приданого и где, кроме того, как среди всех этих племен, привилегии
наследуются, даже если наследники являются членами другого племени,
очевидно, что многие элементы культуры (имена собственные, легенды,
гербы, пляски, песни) перемещаются с относительно незначительными
изменениями на очень большие расстояния. Во многих случаях, действи­
тельно, мы можем с ббльшим основанием сказать, что элемент культуры
передается по семейным каналам, чем принять за условие распростране­
ния географическое соседство как таковое. В конце концов, конечно, ку­
мулятивный эффект нескольких межплеменных браков в пределах неко­
торой области при дополнительном воздействии со стороны чужого эле­
мента культуры на сходный вид деятельности в рамках местной культуры
приведет к непрерывному распространению в пределах данной террито­
рии практически любого заимствованного элемента.
Существенной внешней поддержкой свободного культурного обме­
на является взаимопонимаемость (или частичная взаимопонимае-
мость) языка между находящимися в культурном контакте племена­
521

ми. Отсутствие такой поддержки, как мы уже видели в случае с
хупа, юрок и карок, ни в коей мере не препятствует заимствованию
и распространению представлений и видов деятельности, но ее на­
личие, безусловно, в значительной степени благоприятствует им. По­
этому неудивительно, что все ирокезские племена обнаруживают мно­
жество общих элементов культуры, даже гуроны и нейтральные, не­
смотря на их враждебность к ЛигеTM , или что говорящие на разных,
но взаимопонятных диалектах племена индейцев нутка имеют неко­
торые общие этнографические характеристики, в отличие от их со­
седей квакиутль и салиш. Примеры с хупа, юрок и карок или с
цимшиан и хайда являются, по сути дела, только очевидным исклю­
чением, ибо в тех случаях, когда племена, говорящие на разных
языках, находятся в тесном контакте, практически 'всегда часть или
даже большинство членов одного из племен оказываются двуязыч­
ными. Безусловно, эти билингвы в значительной степени служат про­
водниками культурных взаимовлияний. Вообще говоря, тесный куль­
турный контакт вряд ли может иметь место при отсутствии некото­
рого рода взаимопонимаемости языков. Часто без достаточных осно­
ваний предполагается, что сходства в культуре между родственными
по языку племенами должны восходить ко времени, предшествующе­
му лингвистической дифференциации. Однако из вышесказанного
очевидно, что сам факт близкого языкового родства прокладывает
путь для более быстрого, чем обычно, распространения элементов
культуры в пределах географических границ более крупной языковой
общности. Это ни в коей мере не противоречит высказанному ранее
утверждению, что языковые и культурные ареалы стремятся к сов­
падению, а просто указывает, что подобное совпадение не обязательно
вызывается генетическими причинами (общим историческим наследием),
но может в значительной степени определяться вторичным процессом
заимствования при благоприятных языковых условиях. Эта точка зре­
ния может вызвать сомнения в слишком вольном использовании ги­
потезы чрезвычайного культурного консерватизма при объяснении
многочисленных и зачастую поразительных сходств в деталях куль­
туры среди многочисленных эскимосских племен. Замшелая древ­
ность по крайней мере некоторых из этих черт может при внима­
тельном рассмотрении оказаться относительно недавно распространив­
шейся модой.
Мы уже упоминали, что природные препятствия могут ограничи­
вать плавное распространение элемента культуры. Это выдвигает про­
блему передвижения от племени к племени, аборигенных речных и
торговых путей в целом. Очевидно, что не только объекты торговли,
такие, как орудия труда, пища, одежда и украшения, но и все про­
явления культуры, материальные и нематериальные, легче всего рас­
пространяются по таким путям. Следовательно, при оценке геогра­
фического распространения явлений культуры для целей этнологиче­
ской реконструкции принципиальное значение имеет, расположены
ли племена, в которых обнаруживаются общие черты культуры, вдоль
522

известного торгового маршрута или нет; далее, существовал ли у
этих племен обычай периодически, или хотя бы изредка, встречаться
для обмена товарами и участия в общих действиях (церемониях,
развлечениях). Такого рода соображения иногда могут заставить нас
в корне изменить мнение, сложившееся в результате поверхностного
анализа географического распространения. Например, расстояние
между медными эскимосами*34* и эскимосами восточного побережья
Лабрадора даже по прямой более чем в десять раз превышает рас­
стояние, разделяющее индейцев юрок на западном побережье Кали­
форнии, от помо на юге Калифорнии. Тем не менее, культуры двух
групп эскимосов, несомненно, демонстрируют больше точек сопри­
косновения, чем культуры юрок и помо. Означает ли это, что ха­
рактерные для эскимосов черты культуры в целом более древние по
происхождению, чем те, которые характерны для юрок и помо, или,
выражаясь иначе и, возможно, более точно, что эскимосы в куль­
турном отношении гораздо консервативнее, чем юрок или помо?
Справедливы подобные выводы или нет, они не обязательно следуют
из данных географического распространения. Нам следует помнить,
что эскимосы обычно передвигаются на огромные расстояния на уми-
аках*35* и упряжках; кроме того, соседние эскимосские племена часто
встречаются для торговли, и таким образом предметы и абстрактные
сущности (истории, песни, пляски) могут в течение короткого вре­
мени оказываться далеко от исходного места. С другой стороны, помо
не были мореходами и, как большинство племен центральной Кали­
форнии, лишь изредка передвигались по рекам; юрок хорошо владели
каноэ, но определенно не отваживались выходить далеко в море;
кроме того, связь между юрок и помо по суше была затруднена
береговым горным хребтом. Короче говоря, в культурном отношении
«вес* расстояния между юрок и помо может оказаться даже большим,
чем между медными эскимосами и аборигенами далекого восточного
побережья Лабрадора. Я полагаю, что одной из насущных необхо­
димостей при изучении более масштабных проблем культурной исто­
рии аборигенной Америки является тщательное картографирование
путей, по которым элементы культуры могли распространяться с от­
носительной быстротой. При прочих равных условиях явление куль­
туры, обнаруживаемое вдоль путей быстрого распространения, дол­
жно считаться более недавним по происхождению, чем имеющее сход­
ный ареал распространения, но в стороне от торговых путей.
Хронологические выводы на основании географического
распространения. Такие соображения, как степень близости между
племенами, межплеменные браки, языковое родство и географическая
доступность, составляют некоторые из внешних факторов, влияющих
на скорость культурной диффузии. Ни один из них нельзя считать
независимым от других, но действие каждого может проявляться в
разной степени. Теперь можно с большей пользой применить метод
анализа географического распространения для установления хроно­
логии, чем при анализе географического распространения самого по
523

себе. Сводя в формулу различные факторы, влияющие на распрост­
ранение элемента культуры, мы в состоянии сформулировать сле­
дующий вывод: элемент культуры распространяется с максимальной
легкостью в том случае, если он легко вычленяется из культурного
окружения, его применение не регламентируется религиозными или
другими ограничениями, если он легко ассимилируется в заимству­
ющей культуре и переходит от одного племени к другому, дружест­
венному или по крайней мере находящемуся с первым в добрососед­
ских отношениях, особенно если оба племени связаны узами меж­
племенных браков и языкового родства и расположены возле важного
торгового маршрута. Общие положения, подобные выдвинутым Ри­
версом и другими, об относительном консерватизме или легкости рас­
пространения широких категорий культуры, таких, как религия, ми­
фология, социальная организация, искусство и технология, не имеют
большого практического значения, поскольку все зависит от природы
заимствованного элемента и благоприятного или неблагоприятного ха­
рактера внешних обстоятельств заимствования. Хотя нельзя отрицать,
например, что социальная организация, как утверждает Риверс” 6^, —
самая консервативная из всех установлений культуры, мне представ­
ляется очевидным, что различные элементы социальной организации
могут вести себя в отношении способности к распространению раз­
личным образом. Повествование, например, будет наверняка переда­
ваться гораздо быстрее, чем тип клановой организации, но, с другой
стороны, можно представить, что эзотерический ритуальный миф не
будет заимствоваться соседним племенем, которое тем не менее вос­
приняло отдельные черты социальной организации.
Конвергентные процессы
в пределах территории непрерывного распространения
До сих пор мы полагали, что географическое распространение
элемента культуры является непрерывным и поэтому может быть
представлено как единый исторический процесс постепенной диффу­
зии. Но допустимы две другие возможности. Явление культуры может
иметь непрерывное распространение и в то же время не иметь единого
источника; другими словами, оно может возникнуть независимо в
двух и более местах в пределах рассматриваемой территории, так
что видимость непрерывности распространения создается за счет со­
прикосновения и частичного слияния двух и более самостоятельных,
но сходных источников влияния. Лично я не верю, что такие модели
распространения, теоретически возможные, встречаются достаточно
часто. Вероятно, в большинстве относимых к таким случаев два или
более смежных культурных ареала состоят из элементов, лишь внеш­
не, не по существу, сходных; в тех случаях, когда сходство не под­
лежит сомнению и когда, тем не менее, по тем или иным причинам
трудно предположить существование единого источника, мы склонны
считать, что две прежде явно различающиеся формы ассимилирова­
524

лись в новые формы. Формальные и функциональные критерии оп­
ределения независимого происхождения (конвергенции) или истори­
ческого родства сходных элементов культуры часто подвергались об­
суждению. Это большая и увлекательная проблема — увлекательная,
как мне представляется, скорее в абстрактном смысле, чем примени­
тельно к конкретным случаям. В любом случае следует убедиться,
что до того, как мы начнем применять наши методы хронологической
реконструкции, установлено — неважно, каким образом, — незави­
симое происхождение или историческое родство явлений.
Прерывистое распространение
Ограничения при установлении исторических связей. Вто­
рая возможность представляет больший интерес. Распространение
элемента культуры может быть не непрерывным, а прерывистым, то
есть он может быть представлен в двух и более племенах или группах
племен, разделенных племенем или группой племен, которым эта
черта культуры не свойственна. Здесь даже более, чем в предыдущем
случае, необходимо убедиться, что предполагаемое сходство культур
является фундаментальным или реально существующим, прежде чем
перейти к .разрешению вопроса о независимом происхождении или
историческом родстве. В случае если географическое расстояние ве­
лико, сходство сводится к культурным характеристикам весьма об­
щего характера и, что еще более важно, исторические тенденции
реконструированных для каждого ареала элементов культуры различ­
ны, было бы чрезвычайно опасно, в отсутствие других доказательств,
делать вывод об исторической связи.
1) Опасность формулирования слишком общих выводов. Иссле­
дователя постоянно подстерегает опасность превратить чисто умозри­
тельные абстракции в историческую или психологическую реальность.
Чем шире определяются термины таких абстракций, тем с большей
легкостью весьма различные явления культуры объединяются в рам­
ках одной исторической или психологической проблемы. На первый
взгляд фратриальная организация ряда племен Северо-западного по­
бережья (хайда, тлингит, цимшиан) имеет некоторые общие черты с
социальной организацией ирокезов. Между ирокезами и племенами
Северо-Запада простираются огромные пространства, населенные поч­
ти исключительно племенами, не имеющими фратриальной организа­
ции. Что перед нами — случай конвергентного развития или исходно
непрерывный (в разные периоды — прерывистый) ареал распрост­
ранения фратриальной организации, разорванный превратностями ис­
тории? При ближайшем рассмотрении мы убеждаемся, что фратрии
в обоих ареалах имеют больше отличного, чем общего. В то время
как фратрии на Северо-западном побережье являются, по крайней
мере в своей основе, расширенными родственными группами с ха­
рактерными гербами, ирокезские фратрии являются скорее функци­
525

ональными (квазиполитическими) объединениями кланов10. То, что
я назвал «историческим направлением развития», далеко не тожде­
ственно в двух этих районах. Фратрии Северо-западного побережья,
если не принимать во внимание присоединившиеся позже исконно не
связанные друг с другом кланы, представляются образовавшимися в
результате распада исторической общности на большое число кланов,
еще не утративших сознания своего родства. Фратрия у ирокезов,
наоборот, представляется вторичным объединением кланов11. Таким
образом, мы приходим к выводу, что то, что представлялось нам
интересной, открывающей широкие исторические горизонты пробле­
мой, в действительности не более чем умозрительный мираж.
2) Степень географической изоляции. Здесь мне хотелось бы под­
черкнуть, что при оценке предпочтительности гипотезы независимого
происхождения или исторического родства не следует недооценивать
степени географической изоляции двух рассматриваемых областей.
Чем больше расстояние, тем больше у нас оснований требовать до­
казательств исторического родства, и, таким образом, тем более стро­
го должны мы применять наши критерии. Причина этого заключается
в том, что с увеличением расстояния между демонстрирующими куль­
турную общность племенами становится все труднее предполагать,
что все промежуточные племена также когда-то обладали этими свой­
10 Здесь достаточно будет привести несколько фактов, имеющих отношение к
сложной проблеме двух типов фратриальной организации. В то время как среди
индейцев Северо-западного побережья фратрия владеет определенным гербом или
гербами и взаимоотношения кланов в основном определяются принадлежностью к
одной гербовой группе, ирокезским фратриям не свойственны гербы или тотемные
символы. На Северо-западном побережье разным кланам, так же как у ирокезов,
характерны определенные наборы личных имен; однако в отличие от ирокезских
кланов, ряд кланов одной фратрии часто имеет общие имена (я опираюсь в основном
на данные М.Барбо об индейцах цимшиан), и это свидетельствует о том, что фрат­
рия (или ядро фратрии) Северо-западного побережья является прежней родствен­
ной группой, которая разделилась на ряд кланов. Эти данные явно указывают на
происхождение фратрии на Северо-западном побережье из родственной группы, в
отличие от фратрии у ирокезов. Столь же поучительны церемониальные отношения
между фратриями в обоих случаях. Среди ирокезов фратрни противопоставляются
друг другу в играх, в траурной и поминальной церемониях и на советах. Взаимные
функции, действительно, отмечаются и для фратрий индейцев Северо-западного по­
бережья (например, погребальные обязанности фратрий у тлингитов), ио при более
тщательном анализе (я опять имею в виду данные М. Барбо для цимшиан) пред­
ставляется, что в таких случаях имеет место участие не противоположной фратрнн,
а группы людей, связанных родством по мужской линии, которые в племени с мат-
рилннейным наследованием должны принадлежать к противоположной фратрии. И
в этом случае у племен Северо-западного побережья фратрия выступает как родст­
венная группа, у ирокезов — как функциональная группа.
11 Есть несколько оснований считать это достоверным. Одно из наиболее су­
щественных заключается в том, что, в то время как кланы в различных ирокезских
племенах в значительной степени совпадают, их объединение во фратрии не сов­
падает. Другими словами, клановая организация у ирокезов кажется более древ­
ней, чем фратриальная.
526

ствами, но впоследствии утратили их или что сопоставляемые племена
некогда жили рядом, но затем были разделены в результате мигра­
ции. Ни одна из этих возможностей полностью не исключается, хотя
первая из них, безусловно, допустима больше теоретически, чем прак­
тически. Следует иметь в виду, что вероятность обеих возможностей
уменьшается, при прочих равных условиях, с увеличением расстоя­
ния. Положение Гребнера1TM и его школы, что доказательства исто­
рического родства между двумя культурами следует искать исклю­
чительно в определенных формальных и других характеристиках са­
мих явлений культуры, игнорируя сопутствующие географические
препятствия, должно быть отвергнуто как наивное. Оно молчаливо
допускает, что в каждом данном случае мы можем определить, спо­
собен ли элемент или группа элементов культуры возникнуть неза­
висимо в нескольких местах, то есть предполагает обращение с суж­
дениями, хорошо известными своим варьированием от индивида к
индивиду, как с математическими сущностями. В случаях, которые
при применении критерия Гребнера представляют широкие возмож­
ности для множественных интерпретаций, мы предпочитаем скромно
придерживаться ограничений, налагаемых географией. Поэтому, на­
пример, мы вряд ли станем усматривать связь между распространен­
ным на Северо-западном побережье веслом с уключинами и анало­
гичным приспособлением в Меланезии.
Ценность прерывистого распространения культурных яв­
лений для установления хронологии. Не подлежит сомнению, од­
нако, что остается достаточно большое количество обоснованных свиде­
тельств исторического родства между явлениями культуры, обнаружива­
емыми в географически разделенных ареалах. В нашу задачу не входит
выяснение того, как была установлена их обоснованность. Очевидно, что,
прежде чем сходство географически удаленных друг от друга элементов
культуры может быть использовано для установления хронологии, их
историческое родство должно считаться доказанным13. Исторические свя­
зи, подобные только что указанным, могут быть интерпретированы дво­
яким образом. Мы можем либо доказать, что промежуточные племена,
ранее обладавшие данным элементом культуры, утратили его; либо мы
13 Это ке означает, что доводы, основанные на временной перспективе, установ­
ленной при рассмотрении других данных, не могут способствовать установлению не­
зависимого происхождения или исторической взаимосвязи изучаемых нами сходных
явлений культуры. Так, обращаясь к приведенному выше примеру, если на основании
других свидетельств можно показать, что фратрии у ирокезов появились позже, чем
элемент культуры, распространение которого ограничено племенами восточной лесной
зоны и наличие которого в прошлом у племен Северо-западного побережья и в сосед­
них районах не может быть доказано, то становится трудно, даже невозможно, исто­
рически связывать фратрии этих двух районов. С другой стороны, если на основании
других свидетельств может быть показано, что ирокезские фратрии предшествуют воз­
никновению культурного явления, распространенного почто повсеместно по всей Аме­
рике, например, обычая приобретать волшебную силу от духа-покровителя маниту, то
тем самым будет расчищен путь для доказательства исторической связи фратриальной
организации в этих двух областях.
527

можем показать, что одно или несколько племен одного ареала ранее
жили по соседству с племенами другого ареала и в последующий период
были разделены с ними в результате мирной миграции или вторжения
враждебных племен. В любом из этих случаев проблема сводится к обыч­
ной проблеме непрерывного распространения элемента культуры из еди­
ного источника.
Случаи прерывистого распространения элемента культуры чрез­
вычайно важны для установления хронологии. Из общих соображе­
ний, элемент культуры с прерывистым ареалом распространения дол­
жен считаться более древним, чем культурное явление, распростра­
ненное в пределах равного по размеру, но непрерывного ареала. Ос­
нования для такого вывода заключаются в том, что в первом случае
ко времени, необходимому для распространения данного элемента
культуры в пределах данного ареала, следует добавить время, необ­
ходимое для образования двух изолированных, как в настоящее вре­
мя, ареалов, на что может потребоваться от нескольких лет или жиз­
ни одного поколения до нескольких вёков. Таким образом, любая
особенность культуры, которую, например, тускарора разделяют с
несоседними племенами из Лиги ирокезов, может оказаться более
древнего происхождения, чем общие черты культуры для племен ней­
тральных или эри и для соседних племен — членов Лиги.
Иначе говоря, на основании прерывистого распространения элемента
культуры мы можем судить о минимальном относительном времени воз­
никновения самого элемента. Зарождение элемента культуры предшест­
вует событию или серии событий, которые привели к географической
изоляции обоих ареалов. Каждый мог бы найти примеры подобного спо­
соба географических доказательств; они особенно характерны в случае
миграций племен. Например, особый тип мифа о людях-звездах (в кото­
ром мифологические персонажи идентифицируются со звездами или со­
звездиями), свойственный индейцам арикара из шт. Северная Дакота и
пауни из шт. Небраска, но отсутствующий у разделяющих их племен сиу,
безусловно, возник до переселения арикара на север и отделения их от
своих сородичей по языку. Сходным образом мы можем заключить, что
семейные охотничьи территории, с их тенденцией к наследованию по
мужской линии, у алгонкинских племен Новой Англии и восточных шта­
тов (таких, как Пенобскот, абенаки, микмак), — черта культуры, свойст­
венная также алгонкинским племенам долины р. Оттава (оджибва, ал-
гонкин), но, вероятно, отсутствующая у живущих там же ирокезов, вос­
ходит ко времени, предшествовавшему вторжению последних на искон­
ные алгонкинские земли.
Большую трудность представляют случаи прерывистого распрост­
ранения, не связанного с передвижением населения. Только в незна­
чительном числе таких случаев культурный элемент исчезает без сле­
да в промежутке между двумя ареалами. Действительно, трудно пред­
ставить себе, что существовавший прежде культурный элемент может
полностью исчезнуть или, не оставив никакого следа, быть вытеснен
другим, функционально аналогичным. Обычно мы обнаруживаем, что
328

он либо остается в измененном виде, либо другие черты культуры
(например, детали мифов) указывают на него. Чем более основатель­
ные изменения претерпел элемент культуры в промежуточном ареале
или чем менее очевидны следы его прежнего существования, тем
более древним мы должны считать его прежнее непрерывное распро­
странение и его возникновение13. В зависимости от того, подчерки­
ваются ли при анализе элементов и комплексов элементов культуры
их различия или сходства, один и тот же случай может трактоваться
либо как пример прерывистого, либо — непрерывного существования.
Здесь достаточно привести один пример применения хронологическо­
го метода к данным прерывистого распространения. Жилище кони­
ческой формы из коры с остовом из жердей распространено среди
многих алгонкинских племен шт. Мэн и Канады, а также на западе
среди атабаскских племен. Мы вновь обнаруживаем его среди пайуте,
живущих на южных плато, только вместо слоев бересты здесь при­
меняется кора кедра, не столь тщательно прикрепленная к каркасу.
Ареалы распространения этих двух типов жилищ конической формы
с покрытием из коры разделены: на Плато — жилищем конической
формы, крытым циновками (материковые салиш, незперс), и на Рав­
нинах — типи с покрытием из шкур бизонов. Естественно, что типи
с покрытием из циновок или из шкур, скорее всего, следует отнести
к модификациям более древнего жилища с покрытием из коры. Нас
в основном интересует то обстоятельство, что жилищу конической
формы с покрытием из коры следует приписать возраст, достаточный,
чтобы учесть возможность происхождения и распространения производ­
ных от него видов. Чем больший возраст мы припишем типи с покры­
тием из шкур, тем более древним нам придется признать само жилище
с покрытием из коры. Сопоставление, в целях определения возраста,
элементов культуры с прерывистым распространением как между собой,
так и с элементами, имеющими непрерывное распространение, естест­
венно, должно сопровождаться всеми оговорками, высказанными нами
при рассмотрении элементов с непрерывным распространением.
19 Ничто не мешает нам предположить существование исходного центра распро­
странения на самой промежуточной территории, на которой в настоящее время эле­
мент либо вообще отсутствует, либо существует в нехарактерной для него форме.
Например, существование буддизма на Цейлоне и в Тибете указывает, помимо мно­
жества имеющихся в нашем распоряжении подтверждающих это документов, на его
прежнее распространение по всей территории Индии, где он практически исчез в
настоящее время, если не считать секты джайна. Далее, нам известно, что буддизм
возник не на Цейлоне и не в Тибете, а в Индии, откуда он распространился на север,
юг и восток. Оставив в стороне ранние документальные источники, мы могли бы
предположить, что буддизм распространился из Индии, потому что некоторые его
характеристики указывают на индийскую культуру (например, употребляющиеся в
Тибете и в других местах буддистские термины явно санскритского происхождения;
некоторые философские идеи, вроде переселения душ и освобождения от земного
существования тех, кто заслужил это религиозным усердием, характерные индий­
ской религии в целом).
529

Диффузия vi. общее наследие
Часто противопоставляют идентичность или сходство культур как
результат диффузии и как независимое сохранение общего наследия.
Различия в этом случае скорее количественные, чем качественные.
Любой элемент культуры практически всегда распространяется более
чем в одной общине, по сути дела, его распространение в пределах
одной общины уже является примером диффузии, исходным центром
которой, при более тщательном анализе, оказывается один индивид.
Когда по той или иной причине ареал непрерывного распространения
разбивается на два или более изолированных, данный элемент куль­
туры обычно продолжает распространяться среди новых соседей од­
ной или более географически отдалившихся друг от друга групп.
Поэтому ни в один из моментов истории данного элемента культуры
его постепенное распространение не прекращается. Когда мы говорим,
что два несоседних племени независимо друг от друга унаследовали
некую черту культуры, мы имеем в виду, что диффузия этой черты
имела место среди данных племен до их изоляции друг от друга, а
не то, как иногда опрометчиво полагают, что в данном случае диф­
фузии не было. Для нас этот случай не влечет за собой новых про­
блем. Вопрос заключается просто в определении возраста одного ис­
торического процесса в терминах другого.
Культурные ареалы и уровни
Понятие культурного ареала с исторической точки зрения
Племена Северной и Южной Америки, так же как население дру­
гих частей земного шара, принято распределять по относительно не­
большому числу культурных ареалов, то есть объединять соседние в
географическом отношении племена, имеющие общие черты культу­
ры, с целью противопоставить их другим подобным группам. Не­
смотря на очевидные удобства такого способа классификации, у нас
не должно быть иллюзий относительно его природы. Культурный
ареал — преимущественно дескриптивное, а не историческое понятие.
Для его определения используются разнородные культурные элемен­
ты самого разного возраста, и их объединение в набор культурных
различителей (set of cultural differentia) применимо только к опре­
деленному, в нашем случае обычно очень недавнему, историческому
срезу. Это означает, что выделяемые, скажем, в Северной Америке
культурные ареалы совсем не обязательно исторически сопоставимы.
Если, к примеру, можно доказать (а это представляется вполне воз­
можным), что все или большая часть культурных различителей, фор­
мирующих культурный ареал прерий, сложилась в более поздний
период, чем большая часть черт, характеризующих эскимосский и
восточный лесной культурный ареалы, то мы будем вынуждены сде­
лать вывод, что с исторической точки зрения ареал является неким
530

своего рода подклассом (sub-grouping) в сравнении с такими отно­
сительно первичными классами, как эскимосский и восточный лесной
культурный ареалы. Такой вывод естественно следует из совершенно
различной исторической значимости, к примеру, таких явлений,
как крытое шкурами типи, охота на бизонов, выделка кож, кон­
центрическая планировка селения, пляска солнца, с одной стороны,
и каяк, коническая форма крытого корой жилища, двузубая острога
для ловли рыбы, охота на бобров, плетение из бересты и шаманизм —
с другой.
Что касается более раннего культурного статуса племен, образу­
ющих наш «подкласс», то тут существуют две возможности. Можно
обнаружить, что исключение тех исторически вторичных культурных
черт, которые давали возможность трактовать данный класс как осо­
бый культурный ареал, или приводит к тому, что у данного ареала
остаются в основном лишь те черты, которые свойственны также и
соседнему культурному ареалу, или, напротив, раскрывает вторичные
в дескриптивном отношении (исторически первичные) направления
культурного разлома внутри данного ареала, так что он распадается
на две или более частей, принадлежащих соответственно соседним
культурным ареалам. В первом случае мы можем говорить о специ­
ализированном культурном развитии в пределах большего культур­
ного ареала. Многие, или по крайней мере некоторые, из характе­
ристик, казавшихся вначале в высшей степени различительными, в
таком случае окажутся просто специализированными формами эле­
ментов, присутствующих в исходном культурном ареале. Во втором
же случае ряд наложившихся сверху культурных черт, распростра­
нившихся в некотором непрерывном ареале, оказались достаточно
сильными, чтобы создать новый культурный ареал, который разры­
вает и объединяет ранее существовавшие культурные ареалы . При
анализе конкретных данных не всегда бывает легко определить, яв­
ляется ли (вторичный) культурный ареал результатом специализиро­
ванного развития в пределах большего по размеру культурного ареала
или представляет собой «пересортировку» культурных ареалов. Возь­
мем в качестве примера культурный ареал Равнин. Мы можем рас­
ценивать его как специализированную форму культуры, основываю­
щуюся на более общем типе восточной лесной культуры; либо мы
можем предпочесть увидеть в нем смесь культур, в которой участвуют
племена, первоначально принадлежавшие к восточному лесному аре­
алу, юго-восточному ареалу, ареалу Плато и, возможно, юго-запад­
ному культурному ареалу. Последняя точка зрения представляется
Этот процесс «пересортировки» культурных ареалов в значительных масш­
табах происходит и в настоящее время. Такие современные явления, как система
заводского производства, организация труда, тяжелое оборудование, железные
дороги и множество других достижений техники, а также парламентская форма
правления, одновременно создают новые географические культурные образования
и разрушают старые.
531

мне более соответствующей действительности, хотя, по моему мнению,
следует обратить особое внимание на исторические взаимоотношения
между восточным лесным и равнинным ареалами.
Синтетический по характеру процесс утраты элементов культуры,
который мы кратко обозначили выше, является постепенным. Исто­
рический анализ североамериканской культуры, вполне возможно,
сведет выделяемые в настоящее время культурные ареалы к двум
или трем основным, например, к культурному ареалу Мексики, аре­
алу Северо-западного тихоокеанского побережья и обширному цент­
ральному ареалу, в котором выделяются наиболее специализирован­
ные ареалы — эскимосский и пуэбло; последний характеризуется
чрезвычайно сильным мексиканским влиянием, существование перво­
го обусловлено особыми природными условиями. Независимо от того,
верны или нет достигнутые здесь результаты, метод хронологической
оценки культурных ареалов или, скорее, культурных раэличителей,
формирующих такие ареалы, теперь более или менее ясен. В строгом
смысле слова такие ареалы вряд ли можно подвергать сравнению на
едином хронологическом срезе, но они могут образовывать четко раз­
граниченные исторические уровни. Процесс устранения новейших
культурных наслоений, по сути дела, аналогичен снятию верхнего
археологического слоя с целью проникнуть к скрытой непосредствен­
но под ним культуре.
Понятие культурного уровня
и трудности его исторической интерпретации
Теперь нам следует определить понятие культурного уровня
(culture stratum). В случае нашей собственной современной западной
цивилизации мы отчетливо ощущаем, что некоторые элементы и их
комплексы принадлежат к уровню, основу которого составляют ги­
гантские индустриальные достижения девятнадцатого века, другие —
к иному, лежащему в основании первого, уровню, который тесно
связан с распространением христианства, третьи — к уровню объек­
тов и поверий, предшествовавших распространению христианства. На
первый взгляд, понятие культурного уровня, т.е. группы элементов
культуры, восходящих по происхождению к одному периоду, отли­
чается от культурного ареала и культурного комплекса тем, что имеет
временною природу, в то время как последние понятия по природе
культурно-географические и концептуальные. В действительности,
однако, невозможно полностью отделить понятие культурного уровня —
и в этом его недостаток с точки зрения хронологического анализа — от
концептуальных и географических соображений.
Что касается концептуальных трудностей, представьте на мгнове­
ние разного рода превратности, которые претерпел в ходе своей ис­
тории какой-нибудь связанный с христианской культурой элемент.
Будет ли считаться частью специфически христианского уровня куль­
532

туры такой элемент современной английской культуры, как, напри­
мер, вхождение архиепископа Кентерберийского в палату лордов?
Многое зависит от того, какой аспект данного института мы решили
выделить. Если мы будем рассматривать его преимущественно как
анахронизм в современном обществе, как остатки прежних привилеь
гий англиканской церкви, мы можем отнести это явление к уровню
христианской культуры, для которого одной из направляющих идей
было верховное значение в повседневной жизни правильного отно­
шения к определенным религиозным догмам и необходимость кон­
троля над таким отношением со стороны государственной иерархии.
С другой стороны, мы можем выделить прежде всего парламентский
аспект, рассматривая место архиепископа в парламенте как элемент
развития парламентской формы правления. Такой путь развития, од­
нако, следует отнести к культурному уровню, который в основном
подчинен уровню христианской культуры. В данном конкретном слу­
чае мы обладаем множеством документальных свидетельств, позво­
ляющих нам расчленить данный институт на его различные элементы
и определить для каждого из них подобающее место во временнбй
последовательности. Однако при отсутствии таких свидетельств даже
применения нескольких из упомянутых выше критериев может ока­
заться недостаточным для того, чтобы, освещая отдаленную историю
данного института, воспрепятствовать искажению реальной перспек­
тивы и не привести к более или менее произвольному отнесению
всего комплекса явлений к определенному культурному уровню, в
котором он объединяется с концептуально ассоциируемыми комплек­
сами. Подобная тенденция объединять вместе как принадлежащие к
одному культурному уровню пронизанные некоторой общей идеей
элементы и комплексы элементов культуры очень сильна, и ей редко
готовы противостоять те, кто решается определять такие уровни.
Географические предубеждения также могут быть проиллюстриро­
ваны примером из нашей собственной культуры. В период наиболь­
шего упора на индустриальное развитие существовало ощутимое вли­
яние Востока на искусство, литературу и философию (достаточно
вспомнить, например, о моде на китайский и японский фарфор, япон­
ские набивные ткани и кимоно, о непосредственном влиянии на нашу
живопись японских образцов, о переводах Фитцджеральда из Омара
Хайяма*38', о процветающих в некоторых кругах обществах изучения
Вед). Выражаясь более прозаически, человек, только что купивший
автомобиль, способен также купить японскую вазу для украшения
гостиной. Ориентируясь в современных условиях, мы понимаем, что
изобретение и пользование автомобилем и популярность японских ваз
составляют для нас элементы одного культурного уровня, возникшие
примерно в одно и то же время. И все же мало вероятно, что историк
культуры в далеком будущем, при отсутствии документальных сви­
детельств, отнесет появленйе обоих явлений к одному времени. Го­
раздо вероятнее, что возникновение автомобиля, парохода, железной
дороги, телеграфа, телефона и других изобретений будет отнесено к
533

одному периоду (назовем это время индустриальной эпохой). Воз­
можно, этот историк культуры преуспеет в определении исконного
происхождения восходящего к этой эпохе культурного уровня (может
быть, ему удастся доказать, что забастовка, движение суфражисток
и метод Монтессорш39* принадлежат к тому же уровню). Восточное
влияние, о котором мы говорили (даже если мы допустим, что ему
удастся доказать, что это влияние относится к тому же времени и
отличается от более ранней волны восточного влияния, принесшей
рис и чай), будет внушать ему мысль о том, что оно само по себе
составляет особый уровень экзотического происхождения или вклю­
чается в качестве компонента в такой уровень. Вероятно, сохранится
не много показаний ассоциативного характера, указывающих, что эле­
менты исконного происхождения относятся ко времени проникнове­
ния в европейскую культуру последней волны восточного влияния.
Если историку культуры удастся показать, что вполне вероятно, что
фарфоровые вазы в Китае и Японии, шелк, кимоно и специфический
японский стиль графического рисунка гораздо старше, чем автомо­
биль и подобные элементы культуры, он будет испытывать сильное
искушение заключить, что «индустриальный» культурный уровень
более позднего происхождения, чем связанный с искусством Востока
уровень той же западной культуры. И все же, как нам известно, это
будет сильным искажением исторических фактов. Короче говоря, про­
явится та же тенденция объединять и изолировать в качестве особого
культурного уровня элементы явно одного географического проис­
хождения, равно как и элементы одной и той же концептуальной
группы.
Таким образом, понятие культурного уровня применительно к
изучению примитивной культуры вряд ли может претендовать на
то, чтобы считаться инструментом исторического анализа. Это поня­
тие может быть определено как группа связанных элементов и ком­
плексов элементов культуры, происхождение которых, даже если они
зафиксированы в иной форме, восходит в целом к одному и тому
же периоду, но которые допускают включение в свой состав элемен­
тов, имеющих сходное содержание, и исключение элементов, суще­
ствующих примерно в то же время, имеющих иное географическое
происхождение. Теоретически это историческое понятие, но на прак­
тике оно сильно осложнено соображениями психологического и гео­
графического характера. Этнолог имеет возможность говорить о
культурных уровнях не только в применении к чисто местным осо­
бенностям, потому что многие характерные элементы так широко рас­
пространены, что их совместная группировка обнаруживается в оп­
ределенных географических пределах. Например, в равнинном аре­
але концентрическая планировка поселений и пляска солнца встре­
чаются вместе на большей части территории их распространения не
столько потому, что они органически связаны друг с другом, сколько
потому, что, будучи, грубо говоря, одинакового происхождения и
возраста, они распространялись в значительной степени параллельно.
534

Различие факторов, влияющих на скорость распространения двух
этих элементов, проявляется, однако, на периферии областей их рас­
пространения, и это решающим образом доказывает, что не может
быть и речи об их органической связи. Например, пляска солнца
свойственна живущим на западе юте и баннокам, у которых отсут­
ствует концентрическая планировка поселений; она отсутствует на
востоке у омаха, кланы которых во время охоты расселяются по
кругу; в то же время живущим на западе незперс, которые заимст­
вовали ряд черт культуры Равнин (например, крытое шкурами типи
и кожаную сумку (parfleche), не свойственны ни пляска солнца, ни
концентрическая планировка. Если две из наиболее характерных черт
культуры Равнин демонстрируют такое «рваное по краям* распрост­
ранение, то очевидно, что распространение всего комплекса таких
черт будет еще более «рваным*; распространение некоторых из них
будет оставаться в пределах границ типичного ареала Равнин, других —
простираться далеко за ее пределы, на территорию соседних или
далеких культурных ареалов. Мы, таким образом, вынуждены за­
ключить, что культурный уровень, если только он содержательно и
функционально не связан с отчетливо выделяемым комплексом черт,
не может сильно удаляться от ареала их распространения, не утратив
многих« или всех характерных элементов. Но понятие культурного
уровня, состоящего из большого числа технически независимых друг
от друга элементов, путешествующих, без ущерба для своего содер­
жания, как будто в герметично закупоренной бутылке, из одного
конца света в другой, совершенно лишено смысла и противоречит
всему историческому опыту. Выражение «культурно-исторический
вздор* (kulturgeschichtliches Nonsense) можно со всем основанием
применить к выдвигаемой Гребнером теории распространения куль­
туры, хотя ее автор хотел бы убедить нас, что она заслуживает
противоположного определения15.
Ограничения на историческую применимость
понятий культурного ареала и культурного уровня
Наш краткий обзор понятий культурного ареала и культурного
уровня может показаться неудовлетворительным, но не следует упу­
скать из виду, что интересы у нас чисто исторические, а не дескрип­
тивные или психологические. Культурный ареал — в высшей степени
полезный классификационный прием для дескриптивных целей, он
также весьма способствует психологической интерпретации культуры;
однако его пригодность для исторических целей целиком зависит,
15 Доказанное патером Шмидтом существование в Южной Америхе тех же
культурных уровней, которые Гребнер выделил для Океании, можно только при­
ветствовать как reductio ad absurdum [доведение до нелепости (л е т .). — Прим.
пере«.] концепции последнего о диффузии культуры.
535

однако, от того, в какой мере составляющие ее различители могут
интерпретироваться как культурный уровень или ряд культурных
уровней. Само понятие культурного уровня плодотворно в историче­
ском отношении, однако по выдвинутым выше причинам может быть
либо очень широким (inclusive), либо слишком узким (exclusive);
поэтому постулирование последовательности культурных уровней, ес­
ли оно не подтверждается данными археологии, не должно быть
слишком строгим, а должно допускать значительное наложение уров­
ней. И самое главное: культурный уровень не следует считать уни­
версальной единицей измерения, а следует придерживаться при его
выделении границ континента или по крайней мере соседних терри­
торий двух континентов. Собственно говоря, некоторые уровни могут
рассматриваться только как имеющие локальное распространение. Что
касается культуры американских индейцев, я полагаю, что было бы
крайне желательно в настоящее время воздержаться от попыток ус­
тановить последовательность уровней в масштабах всей Северной и
Южной Америки; кроме того, следует воздержаться также от при­
писывания таких обобщенных элементов культуры, как весло с ук­
лючинами, простейший лук, экзогамный клан или представление о
маниту, конкретным культурным уровням. Тщательное определение
относительного возраста и направлений распределения отдельных
культурных элементов и комплексов должно в конце концов образо­
вать солидную основу для объединения их в уровни и определения
объема и направлений распространения этих уровней.
Я считаю, что основные предпосылки для достижения искомой нами
исторической глубины в изучении примитивных культур должны возни­
кать из анализа культурных элементов и комплексов, а не образуемых
ими культурных уровней. Однако определение последовательности уров­
ней и существующих синхронно или хронологически параллельно куль­
турных ареалов позволяет нам достичь более широкой исторической пер­
спективы. Чем большее число культурных уровней мы можем различить,
тем глубже мы можем заглянуть в прошлое. Чем больше имеется куль­
турных ареалов, различители которых восходят к равно отдаленному
прошлому, тем больший возраст можно приписать более глобальной
культуре'6, включающей в себя культуры этих ареалов.
Таким образом, в исторической перспективе имеет большое зна­
чение, можно ли доказать, что признаваемые нами североамерикан­
ские культурные ареалы возникли приблизительно в одно время или
что они восходят, как мы ранее предположили, к меньшему числу
предшествовавших им ареалов. В первом случае следует признать,
что формирование современных культурных ареалов потребовало го­
раздо больше времени, чем во втором. Другое преимущество приме­
нения понятий культурного ареала и культурного уровня заключа­
ется в удобстве оперирования с их помощью группами дескриптивных16
16 Культуре, я спешу добавить, о которой ни в коем случае нельзя утверждать,
будто ока сложилась в самой Америке.
536

данных без неприятной необходимости в каждом случае вдаваться в
детали. Экономичность таких обозначений, как «культурный ареал
Равнин», или «культурный уровень Равнин:» (либо, в терминах Греб*
нера, «культурный уровень концентрической формы поселения»), ни
в коем случае не должна недооцениваться, даже теми, для кого они
имеют лишь вторичную историческую ценность.
Языковые данные
Язык и культура
Рассмотрим, наконец, каким образом для расположения элементов
культуры в хронологическом порядке относительно друг друга могут
применяться языковые данные. Существуют две основные возможно­
сти применения языковых данных для этой цели. Прежде всего, язык
не является оторванным от остальной культуры комплексом, а, на­
оборот, составляет важную часть культуры народа, живущего в опре­
деленное время и в определенном месте. Как таковой он отражает в
своей содержательной части, то есть, в основном, в словаре, многие
неязыковые элементы культуры. Связь языка с определенным пле­
менем или группой племен зачастую дает нам основания делать цен­
ные выводы относительно раннего распределения или передвижения
населения, в то время как отражение в нем культуры, естественно,
помогает выстроить перспективу для самой культуры. Во-вторых,
язык, как и культура, состоит из элементов разного времени возник­
новения; некоторые из его черт восходят к непроницаемому туман­
ному прошлому, другие являются результатом недавнего развития и
потребностей вчерашнего дня. Если нам удастся связать изменения
в культуре с изменениями в языке, мы сможем обрести (в зависи­
мости от обстоятельств приблизительную или точную) меру измере­
ния относительного возраста элементов культуры. В этом отношении
язык предоставляет нам нечто вроде расчерченной матрицы, с по­
мощью которой можно распутывать последовательность изменений в
культуре; отношение языка к истории культуры можно приблизи­
тельно сравнить — я не настаиваю на полной аналогии — с отно­
шением геологии к палеонтологии. Мы не можем останавливаться
здесь на том, каким образом достигается языковая перспектива, как
определяется более раннее или более позднее происхождение языко­
вых признаков или элементов, каковы принципы реконструкции бо­
лее ранних форм17, поскольку эти проблемы выходят далеко за рамки
настоящей работы. Здесь мы должны условиться, что эти проблемы
поддаются решению, и ограничиться рассмотрением возможностей их
применения с целью реконструкции культуры.
17 Я надеюсь посвятить специальную работу общей проблеме времеинйй перс­
пективы в языке, в особенности в языках американских индейцев.
537

Язык как средство реконструкции прошлого имеет три существен­
ных преимущества перед культурой. Прежде всего, он составляет
гораздо более компактный и внутренне единый концептуальный и
формальный комплекс, чем культура в целом. Отчасти это объясня­
ется тем, что его функции по природе гораздо более ограниченны18,
а отчасти также тем, что возмущающая сила рационализации, которая
постоянно изменяет и заново формирует культуру, в языке практи­
чески не проявляется. Поэтому любые изменения, которым подвер­
гается язык, имеют обычно более последовательный и регулярный
характер, чем изменения в культуре; это означает, что в целом тре­
буется меньше предосторожностей при применении тех хронологиче­
ских критериев, которые могут быть сформулированы. Во-вторых,
язык изменяется медленнее и, что важнее, в целом более плавно,
чем культура. Это означает, особенно в тех случаях, когда в нашем
распоряжении находится обширный сравнительный лингвистический
материал, что мы способны проникнуть глубже в прошлое и обрести
более надежные представления об относительной длительности тех
этапов языкового развития, которые могут быть установлены.
В-третьих, и это самое важное, из всех исторических образований
язык является в наибольшей степени самодостаточным и в наимень­
шей степени способен вторгаться в фокус сознания. Он обладает
бесконечными возможностями приспосабливаться, иначе говоря — от­
ражать новые условия, так что бурные изменения в культуре часто
сопровождаются лишь незначительными изменениями в языке19. Из
всего этого следует, что язык в обычных условиях относительно мало
подвержен влияниям извне. В то время как в культуре на удивление
мало остается при отсечении многообразных волн постороннего вли­
яния, освобождение языка от возникших под внешним воздействием
формальных или содержательных характеристик почти никогда не
затрагивает основную формальную структуру и большую часть со­
держания, оставляя их в исконном виде. Очевидно, что это сильно
упрощает проблему установления хронологии. Кроме того, в языке
значительно легче обнаружить постороннее влияние и оценить его
подлинное отношение к исходной основе, чем в случае с культурой.
В самом деле, резкий контраст между исконными и заимствованными
элементами, который, естественно, со временем склонен стираться,
часто способствует формулированию хронологических выводов. Од­
нако мы должны четко представлять себе, что прямую пользу от
добытых таким образом хронологических данных извлекает только
сама лингвистика; в отношении культуры ими можно воспользоваться
18 Чем выше степень функциональной специализации, тем более тесно и более
тонко связаны друг с другом составные части комплекса.
19 Например, поражает, как мало языки типа ирокезских или китайского за­
тронуты всепроникающими культурными изменениями наших дней. Тем не менее
им удается выражать все новые потребности в рамках традиционной формы и
содержания.
538

только косвенным образом, постольку, поскольку они затрагивают
языковые черты, тесно связанные с культурой.
Существует два основных типа языковых свидетельств, которые
могут представлять интерес для установления хронологии в истории
культуры. Мы можем либо взять некоторый отдельный языковой
элемент (слово, грамматическую единицу, особенности морфологии,
фонетическую характеристику) и проследить его культурные связи
и географическое распространение, либо мы можем взять язык или
языковую группу как таковую и проследить их географическое рас­
пространение и, в большинстве случаев, разделение на меньшие еди­
ницы с целью получения на основе этого определенных исторических
сведений. Метод изучения связей элементов культуры соответствует
одному из аспектов первой из упомянутых лингвистических проблем,
метод изучения распространения элементов культуры — другому ее
аспекту и второй из упомянутых проблем. Грубо говоря, языковые
элементы соответствуют элементам и комплексам элементов культуры,
языковые группы — культурным ареалам.
Данные, извлекаемые из анализа слов
и грамматических злементов
Описательные и неописательные наименования
Анализ культурной лексики
Если мы владеем любым из методов определения относительного
возраста слова20, имеющего культурное значение, это означает, что
мы в то же время владеем средством установить нечто об относи­
тельном возрасте самого связанного с этим словом элемента культуры.
Одним из наиболее полезных методов определения возраста слова
является анализ его формы, т.е. определение того, состоит ли слово
из более простых элементов, так что его значение складывается из
значений этих элементов, или представляет собой простую неразло­
жимую форму. В первом случае мы подозреваем вторичное или от­
носительно позднее образование, в последнем — значительную древ­
ность происхождения. Конечно, подразумевается, что мы способны30
30 При применении данных многих азиатских и европейских языков в куль­
турно-исторических целях нам, конечно, оказывают огромную услугу докумен­
тальные свидетельства, поскольку меняющиеся форма и содержание языка более
или менее полно отражены в поддающихся датировке документах. Для абориген­
ных языков Америки, однако, письменные свидетельства, хотя и не отсутствуют
вовсе, но относительно скудны. Методология лингвистической реконструкции, та­
ким образом, вынуждена ограничиваться в основном косвенными данными. Только
тахие данные рассматриваются в настоящей статье.
539

исключить заимствованные слова, которые даже в случае недавнего
появления не могут подвергаться анализу по правилам заимствующего
языка21. Нам известно, например, что объекты и социальные роли,
обозначаемые в английском языке словами bow ’лук’, arrow 'стрела’,
spear 'копье', wheel 'колесо', plough 'плуг', king 'король' и knight
'рыцарь', относятся к гораздо более отдаленному прошлому, чем со­
ответствующие объекты и понятия, обозначаемые такими словами,
как railroad 'железная дорога', insulator 'изолятор', battleship 'воен­
ный корабль’, submarine 'подводная лодка', percolator 'перколятор',
capitalist 'капиталист' и attorney-general ’генеральный прокурор’, но
мы могли бы догадаться об этом потому, что последняя группа при­
меров, в отличие от первой, состоит из явно вторичных образований,
описательных наименований (descriptive terms), которые кажутся со­
зданными из старого языкового материала в ответ на новые куль­
турные потребности. Этот метод анализа не обязательно означает,
что более древний слой неописательных слов существенно отличается
по времени возникновения соответствующей категории от более позд­
них описательных наименований. Собственно говоря, сравнительные,
непосредственно исторические или другие свидетельства часто позво­
ляют нам показать, что представляющиеся в настоящее время нео­
писательными слова были когда-то описательными, но из-за разру­
шительного действия постепенных фонетических изменений со вре­
менем утратили морфологическую прозрачность22. Именно эта воз­
никающая со временем затрудненность анализа слова дает основания
приписать хронологическую значимость различию между словами с
очевидной морфологией и неаналиэируемыми словами.
В аборигенной Америке, безусловно, может быть найдено множе­
ство примеров действия данного метода определения относительного
возраста культурных понятий, но языковые данные до сих пор так
скупо использовались американистами при исследовании проблем эт­
нологии23***27, что не удивительно почти полное отсутствие их в литера­
туре. Поэтому нам пригодятся один или два из возможных примеров.
Цимшианское наименование герба — dzabk морфологически отлично
от наименования фратрий — pte’x. В то время как последнее слово
с современной точки зрения, является морфологически неразложи­
мым, слово dzabk явно производно от глагола dzab 'делать', -к —
21 Например, слово lt-stag ln ’чулок’ в языке вишрам не поддается анализу,
но является просто недавним заимствованием английского stocking.
22 Например, можно доказать, что слово king (др.-англ. cynlng) является про­
изводным от kin (др.-англ. супп); в прошлом оно обозначало 'тот, кто входит в
(представляет, возглавляет) родственную группу (kin-group)’ . Этот пример, кста­
ти, показывает, что лингвистический анализ часто помогает прояснить раннюю
историю культурного понятия.
27 За исключением понятия большой языковой семьи, использованного Пауэл­
лом при составлении языковой карты аборигенной Америки к северу от Мексики.
Многие этиологи зашли гораздо дальше в использовании этих группировок, чем
допустимо с точки зрения исторически ориентированного лингвиста.
540

медиопассивный суффикс; <1гаЬ-к можно перевести как ’то, что сде­
лано’ или 'то, что представлено в видимой форме’, что, вероятно,
подразумевает резьбу и другие пластические изображения на гер­
бах2 . Подобные языковые данные можно счесть недостаточными для
формулирования вывода о том, что современные фратриальные груп­
пы, или, вернее сказать, группировки типа фратрий, предшествовали
формированию кланов и фратриальных эмблем, хотя я не был бы
склонен считать такой вывод невозможным. По крайней мере, однако,
можно заключить, что широкое распространение гербов относится к
более поздней истории социальной организации цимшиан, чем воз­
никновение фратриальных группировок. Наши доводы подтвержда­
ются другим лингвистическим соображением, а именно географиче­
ским распространением слова. В диалекте насс-ривер, довольно близ­
ко родственном диалекту собственно цимшиан, слово для обозначения
фратрии — рЬе'я' — только диалектно отличается от соответствую­
щего цимшианского слова, в то время как герб обозначается совер­
шенно другим словом ’а у и Л .
Такой способ доказательства часто соблазнителен, когда возникает
■вопрос об относительной древности одного и того же понятия культуры
в двух или более племенах. Например, у нутка есть слово для обозначе­
ния помощника на пиру, у а ^ т Н Ы , которое легко анализируется как
’тот-кто (-Ы ) ходит (уа^-) по-дому (-тН )\ в то время как соответству­
ющее слово в языке квакиутль — ’э1ки — не поддается анализу. Это дает
нам основания заключить, что церемониальный аспект пиршества раньше
развился среди квахиутль, чем среди нутка.
Анализ топонимики
Анализ топонимики часто оказывается ценным средством при вы­
яснении, долго ли люди населяли определенную территорию или нет.
Чем дольше населена местность, тем более склонны названия топо­
графических особенностей и поселений становиться конвещиюналь-
ными и утрачивать первоначальное дескриптивное значение25.
Не случайно поэтому значительное число названий селений среди
нутка не поддается удовлетворительному анализу, в то время как2425
24 Аналогичным образом, слово со значением «герб» в языке квахиутль —
kes’o — несомненно, производное от ken ‘вырезать’. По отзыву М. Барбо,
цимшиан осознают связь между словом dzabk и глаголом dzab, хотя иногда пред­
лагается другая версия происхождения этого слова. В соответствии с мнением
других исследователей, dzabk означает «то, что сделано, придумано» и демонст­
рируется на потлаче, что подразумевает изобретение новых способов демонстрации
стадых гербов или даже изобретение новых гербов.
25 Ср., например, более или меиее прозрачную структуру таких названий аме­
риканских городов, как Нью-Йорк, Филадельфия, Вашингтон, Новый Орлеан,
Индиаиополис, Сент-Луис, Сан-Франциско, Буффало, в сравнении с такими ни­
чего в настоящее время не значащими европейскими названиями, как Лондон,
Париж, Йорк, Лидс, Руан, Реймс, Рим, Неаполь.
541

названия топографических объектов среди менее прочно осевших пай-
уте и оджибва практически в каждом случае легко интерпретируются.
Иногда бывает поучительно сравнить названия одного и того же то­
пографического объекта у двух и более племен. Гора Шаста в се­
верной Калифорнии видна с территории множества разных племен.
Хупа называют ее ш-п-пьз-’ап Гак-ва1, описательным наименованием,
означающим ’белая гора’; у яна есть особое слово wa‘galu', которое
не поддается разложению26. На основании этого мы можем сделать
вывод, что хупа, как атабаскоязычное племя, недавние пришельцы
в северной Калифорнии в сравнении с яна — вывод, безусловно
подтверждаемый другими данными.
Ограничения на применение метода
Опасность сопоставления эквивалентных слов в разных
я зы к а х . На практике оказывается опасным применять описанный
метод при сопоставлении наименований одного и того же культурного
понятия в разных племенах. Основная причина этого заключается в
том, что описательные наименования образуются в разных языках с
разной степенью свободы. В некоторых языках, таких, как чинук и
такелма, довольно много корней, поэтому они не так склонны при­
бегать к дескриптивным наименованиям, как языки вроде атабаск­
ских, в которых меньшее число корневых элементов, но большие
возможности синтетического словообразования. Кроме того, скорость
фонетических изменений, безусловно, различна в разных языках, так
что в одном языке изначально описательный термин теряет морфо­
логически) прозрачность быстрее, чем в другом. На примере атабаск­
ского имени для перчатки или рукавицы можно проследить, как дол­
го сохраняется описательное наименование, безусловно, древнего яв­
ления культуры в языке, которому свойственна тенденция к сохра­
нению прозрачности морфологического анализа. Вряд ли можно со­
мневаться в том, что рукавица была старым элементом в материаль­
ной культуре атабаскских племен долины р. Маккензи; поэтому мы
можем предположить, что имя для рукавицы скорее будет неописа­
тельным наименованием, чем сложным словом, легко поддающимся
морфологическому анализу. На самом деле эти племена употребляют
слово, которое означает просто ’сумка’ (чипевиан la-djis, хэр Hadji,
лушу nle-djic). С этим можно примириться, если вспомнить, что в
атабаскском сильнее, чем обычно, проявляются тенденции к синте­
тизму, но мы определенно будем потрясены, обнаружив, что то
wa- может соответствовать wa- ’сидеть’ в яиа. Сколь давно в яиа существует
слово wa(galuc, доказывает применение диминутква от него — wa'ganu pa ’ма­
ленькая гора Ш аста' — по отношению к горе Лассен, вершине вулканического
происхождения иа территории яна. Гора Шаста находится за пределами терри­
тории как хупа, так и яиа.
542

же самое морфологически прозрачное сложное слово употребляется
в языке навахо для обозначения рукавицы (la-djic).
Изменения в терминологии. Даже если данный метод ограничен
в основном сравнением культурной лексики в одном языке, необходимо
соблюдать ряд предосторожностей. Во-первых, культурное понятие мо­
жет оказаться старым, несмотря на то что его обозначение явно недавнего
происхождения, потому что более старое, возможно, неописательное на­
именование могло устареть и уступить место позднему образованию.
Один из наиболее мощных источников таких изменений в лексике —
широко распространенный обычай табуирования слов в течение опреде­
ленного времени после смерти человека, чье имя совпадает с одним из
них, состоит из них или просто созвучно им. Обычно старое слово вос­
станавливается в правах после снятия табу, но, должно быть, часто слу­
чалось так, что более новая, часто описательная форма сохраняется в
языке по привычке наряду со старой и в конце концов даже полностью
вытесняет ее. То, что существующее наименование старого культурного
понятия не обязательно является исходным в конкретном изучаемом пле­
мени, доказывается по аналогии наличием многих явно вторичных наи­
менований для не относящихся к области культуры понятий, известных
местным жителям с незапамятных времен. Например, журавль должен
был быть известен хула еще с того времени, когда далеко на севере был
распространен единый атабаскский праязык. Тем не менее мы обнаружи­
ваем, что хула употребляют для обозначения журавля не регулярный
атабаскский корень del, а описательное наименование (xas-ltn tau), озна­
чающее 'тот, кто посещает пороги’. Весьма вероятно, что прежнее, не­
описательное наименование журавля вышло из употребления, потому что
временно попало под действие табу. В целом, надежнее использовать для
определения возраста элемента культурной лексики морфологический
критерий, если данные сравнительной лингвистики не доказывают, что
ему предшествовало неописательное имя со сходным значением.
Изменения в употреблении культурной лексики. С другой
стороны, следует учитывать прямо противоположное ограничение.
Слово из фонда культурной лексики может быть, безусловно, древ­
него происхождения, но из-за изменений в значении оно может обо­
значать вовсе не настолько древнее, по крайней мере в его совре­
менном виде, культурное понятие. Например, не вызывает сомнений,
что английское слово needle ’игла’, происхождение которого может
быть прослежено вплоть до самого далекого прошлого, не всегда
обозначало изящной формы стальной предмет, который нам сейчас
известен, а применялось по отношению к его более примитивному
прототипу из кости и, позднее, из бронзы. Еще более удивительна
история нашего английского слова Hell ’преисподняя’, которое, не­
смотря на его современное специфическое значение, первоначально
обозначало холодную и неприветливую область, над которой власт­
вовало божество женского пола. Поразительный пример подобного
рода, заимствованный из культуры американских индейцев, может
послужить дополнительной иллюстрацией необходимости проявлять
543

осторожность. Атабаскский неописательный именной корень t let су­
ществует в языках часта-коста и навахо с одинаковым значением
’спички’. По другим соображениям очевидно, что это значение не
может быть первичным, а при српоставлении с другими атабаскскими
диалектами мы выясняем, что t let означает в действительности ’па­
лочки для добывания огня’ и стало обозначать спички, когда те при­
шли на смену палочкам. Я привожу этот пример не потому, что в
данном случае существует трудноуловимая реальная опасность невер­
ной интерпретации данных, а потому, что неверное умозаключение
(при условии, что мы основываемся только на данных часта-коста и
навахо) будет трудно опровергнуть чисто формальными лингвисти­
ческими методами. Из этого и других примеров переноса значения
мы видим, что без достаточно полных сопоставительных данных часто
бывает опасно (удить о возрасте некоторой конкретной формы эле­
мента культуры, основываясь лишь на обсуждаемом нами языковом
критерии, хотя с его помощью может быть в достаточной степени
удовлетворительно определен относительный возраст некоторого об­
щего типа культурного явления.
Специализированные значения слов
н специальная лексика
Несмотря на то что, как правило, описательные слова имеют срав­
нительно незначительный возраст, нельзя их всех объединять в одном
классе. Между полной невозможностью морфологического членения
и абсолютной прозрачностью членения имеется, естественно, множе­
ство промежуточных случаев. Для нас представляет особый интерес
такой тип слов, которые достаточно легко поддаются членению с
чисто лингвистической точки зрения, но реальное значение которых
не соответствует значению, непосредственно выводимому из этого чле­
нения. В таких словах представлена история изменения их значения.
Они представляют ценность, с нашей точки зрения, потому, что с
помощью лингвистического анализа данному культурному понятию
можно приписать больший возраст, чем культурным понятиям, кото­
рые обозначены описательными словами с буквальным переводом их
компонентов. Сравните, например, английские слова carpet-sweeper
и spinster. Первое означает буквально 'то, что чистит ковры’, по­
следнее же теперь означает не ’пряха’, а ’незамужняя женщина зре­
лого возраста’. Spinster некогда явно означало ’пряха’, но, будучи
связано с определенной группой людей, постепенно приобрело спе­
циализированное значение. Судя по времени, которое могло потре­
боваться для такого существенного изменения значения, подразуме­
вающего полное исчезновение прежнего значения, мы можем сделать
вывод о таком чисто культурном факте, что ремесло прядения воз­
никло в давние времена и находилось в руках женщин; кроме того,
оно возникло гораздо раньше, чем появилась щетка для чистки ков­
544

ров. Все эти факты, конечно, хорошо известны нам по прямым ис­
торическим свидетельствам, но методологически важно показать, или
по крайней мере предположить, что их наличие можно доказать на
основании чисто лингвистического критерия. На время возникновения
слова spinster указывает также относительная редкость суффикса -ster
(ср. huckster ’разносчик’, songster ’поэт-песенник’ и типичные имена
собственные типа Baxter, т.е. ’пекарь’, и Webster, т.е. ’ткач’); при
таком способе аргументации используется также другой лингвистиче­
ский критерий, о котором говорится ниже.
Использование принципа специализации или другого изменения
значения может привести к любопытным результатам при определе­
нии относительного возраста двух или более составных частей риту­
ала, например пляски солнца у племен Равнин или Ночной Песни
у навахо. Названия ритуалов, плясок и других церемониальных дей­
ствий не всегда понятны из современной практики или восприятия
церемонии; зачастую может оказаться, что один из составляющих
элементов ритуала, не обязательно в настоящее время самый важный,
предшествовал по времени возникновения другим элементам, состав-
•ляющим в настоящее время основное содержание ритуала, или что
некоторое культурное понятие, подразумеваемое в названии, старше,
чем сам ритуал. Например, среди нутка термин tutcha' ’купля жен­
щины’ употребляется по отношению к комплексу церемониальных и
экономических акций, которые соответствуют нашей церемонии бра­
косочетания. Собственно говоря, термин должен обозначать только
раздачу имущества женихом и его сородичами среди членов семьи
невесты как часть выкупа за жену. В действительности он обозначает
также все песни, пляски и речи, предшествующие потлачу, который
устраивается в связи с ’куплей жены’, многие из которых не имеют
непосредственного отношения к ’купле’. Например, существует целый
ряд песен, известных также как iu tc h a ’yak ’на куплю женщины’,
которые имеют чисто условное отношение к свадебной церемонии.
Тем не менее, когда индеец говорит о futcha", он имеет в виду пре­
имущественно церемонию, предшествующую потлачу. Больше того,
поскольку семья невесты сразу же раздает подарки своим односель­
чанам и, что еще более важно, в ближайшем будущем может вернуть
подарки, сопровождая это дарением привилегий и проведением потлача,
при котором происходит раздача имущества в таких же или в еще
больших размерах, чем было получено при 'купле жены’, ’купля жен­
щины’ как тип брака превращается не более чем в формальность. Тем
не менее культурная значимость термина iutcha' заключается именно в
чисто экономическом аспекте церемонии бракосочетания, лежащем в
основе современной брачной церемонии с ее элементами вторичного
происхождения и ослабленным экономическим значением.
Здесь можно упомянуть о значении для установления хронологии
культурных изменений специализированной лексики, относящейся к
культурному комплексу в целом. При анализе терминологии, отно­
сящейся к различным составляющим культуру комплексам, мы об­
545

наруживаем, что они сильно отличаются по полноте и точности, с
которой отдельные элементы в них обозначаются словами. Из двух
культурных комплексов мы, естественно, приписываем бблыпую древ­
ность тому, которому соответствует более разработанный словарь,
особенно если этот словарь состоит в основном из неописательных
слов. Сравните, например, обширную и чрезвычайно детализирован­
ную лексику, связанную с разведением и использованием скота (cow
’корова’, ох ’бык, вол’, bull ’бык, буйвол’, steer ’молодой вол’, heifer
’телка’, calf ’теленок’, cattle ’скот’, beef ’говядина’, veal ’телятина’,
butter ’масло’, cheese ’сыр’, whey ’сыворотка’, curds ’творог’, cream
’сливки’, to churn ’сбивать масло’, to skim ’снимать сливки’ — все
это неанализируемые термины давнего происхождения), с более скуд­
ным и хуже разработанным словарем такой отрасли, как, например,
выращивание апельсинов27. Уже одни лишь лингвистические данные
говорят о большей древности скотоводства и производства молока и
молочных продуктов, чем выращивание апельсинов. Подобного рода
соображения часто могут с пользой применяться при изучении куль­
туры американских индейцев. Древность таких культурных комплек­
сов, как охота на морских животных среди нутка и эскимосов, из­
готовление каноэ среди племен Северо-западного побережья и вос­
точных алгонкинских племен, земледелие среди ирокезов, собира­
тельство корневищ и семян дикорастущих растений и изготовление
из них пищи среди племен Плато, почти в каждом случае подтвер­
ждается соответствующим богатым словарем. С другой стороны, ком­
плексы более недавнего происхождения, скажем декоративное искус­
ство юте или культ пляски духа, используют менее обширную и
развитую лексику. Я возьму на себя смелость сделать вывод, что ни
одно исследование культурного комплекса не может считаться исчер­
пывающим в историческом отношении без тщательного изучения объ­
ема и характера его словаря.
Выводы, извлекаемые на основании
грамматических свидетельств
Грамматическое исследование культурной лексики
До сих пор мы имели дело со словами как таковыми и с их
членением, насколько это возможно, на составляющие части. Помимо
этого, некоторые из имеющих историческую ценность сведений могут
быть почерпнуты из грамматического исследования культурной лек­
27 Многие современные отрасли промышленности имеют свой обширный и раз­
витый словарь, но это в основном техническая лексика, имеющая ограниченное
применение и, таким образом, находящаяся за пределами потока истории языка.
546

сики. В каждом языке есть некоторые грамматические процессы и
элементы, которые как бы утратили жизнеспособность; они уже не
способны создавать нош е формы, и их употребление ограничено опре­
деленным числом стереотипных форм. Такие грамматические единицы
очевидным образом являются лишь реликтами прежде более типич­
ных и более свободно употребляемых единиц. Слова, в которых они
проявляются, весьма древнего происхождения. Такие случаи пред­
ставляют интерес для исследования культуры, когда затронутые по­
добными нерегулярными грамматическими процессами слова имеют
отношение к культуре. В таком случае соответствующий возраст мо­
жет быть приписан самому культурному понятию. Так, об уже упо­
мянутой нами древности скотоводства в нашей культуре свидетель­
ствуют также такие грамматические нерегулярности, как показатель
множественного числа -en в слове oxen 'быки', поэтическая форма
множественного числа kine при обычной форме cows 'коровы', и
переход -f в v в форме множественного числа calves 'телята' (от calf
'теленок') и в глаголе to calve 'отелиться'. Такого рода нерегуляр­
ности достаточно распространены в языках американских индейцев
и практически всегда свидетельствуют о значительном возрасте слов,
в которых они встречаются, и связанных с этими словами понятий
в целом. Например, в языке нутка существуют три редко встречаю­
щихся и в целом непродуктивных способа образования множествен­
ного числа: чередование конечного -t с -Л, редупликация с добав­
лением гласного а и редупликация со вставным -1-. Иллюстрацией
этих нерегулярных приемов могут служить следующие примеры:
ha’wi h ’вожди’ (ед.ч. ha’wii), qaqoí ’рабы’ (ед.ч. qo'J") и :ate:n tî
’собаки’ (ед.ч. .,eni'tl; форма ,’ailtc- употребляется как основа во всех
производных именах); из чего мы можем с известной долей уверен­
ности заключить, что четко обозначенный класс вождей, ин-ститут
рабства и одомашнивание собаки относятся в данном ареале к дале­
кому прошлому. Аналогичным образом соотношение форм единствен­
ного, и множественного числа слова ’вождь’ в языке цимшиан
(sam’о *gid : samgigad) совершенно нерегулярно и не имеет паралле­
лей, хотя в данном случае возможно их частичное членение на sam-
’очень, действительно’ и gad ’человек’, gigad ’люди’).
Критерий морфологической нерегулярности, однако, может успеш­
но применяться только в положительном, но ни в коем случае не в
отрицательном смысле; то есть мы можем с известной определенно­
стью заключить, что связанное с архаичным языковым процессом
культурное понятие само является старым, но мы не можем быть
уверены, что обозначаемое обычным в грамматическом отношении
словом культурное понятие относительно недавнего происхождения.
Причина этого заключается в постоянно действующей тенденции к
вытеснению редко встречающихся грамматических характеристик пу­
тем аналогических замен на более распространенные функционально
сходные характеристики; не только формы новых слов образуются
в соответствии с наиболее регулярными в языке правилами, но многие
547

слова старого фонда преобразуются в соответствии с этими же пра­
вилами. Этот процесс известен лингвистам как выравнивание по ана­
логии28. Например, хотя такие нерегулярные формы множественного
числа, как sheep ‘овцы' и oxen 'быки', имеют позитивную культурную
значимость как указывающие на длительную традицию разведения
овец и крупного рогатого скота предками англичан (ср. такие регу­
лярные формы множественного числа, как elephants ’слоны’ и tigers
’тигры’, обозначающие животных, ставших известными гораздо по­
зже), было бы ошибочным или по крайней мере бездоказательным
заключить на основании таких регулярных форм, как horses ’лошади’
и goats ’козы’, что эти животные были одомашнены весьма поздно.
Сохранение грамматического архаизма почти в каждом конкретном
случае обусловлено факторами, находящимися за пределами наших
возможностей анализа; иными словами, это дело случая. Следует
также иметь в виду, что языки сильно различаются по степени го­
товности к выравниванию по аналогии. Некоторые языки, как такелма,
мирятся со значительной формальной нерегулярностью; другие, как яна
или пайуте, хотя имеют сложную структуру, содержат свой формальный
аппарат в строго регулируемом порядке. Это различие в формальных
тенденциях очевидным образом базируется на психологических причи­
нах, которые не место исследовать в настоящей работе.
Культурная значимость грамматических элементов
В приводимых до сих пор примерах культурная сущность слова вы­
ражалась его корневой частью. Однако в некоторых типично полисинте­
тических языках индейцев Америки референция к элементам культуры
может осуществляться посредством не-корневых элементов, то есть аф­
фиксов, которые часто имеют весьма конкретное значение. Поскольку
процесс превращения изначально независимого корня в словообразова­
тельный аффикс является по необходимости медленным, наличие таких
аффиксов, особенно если между ними и независимыми корнями уже не
ощущается этимологической связи, обычно верное свидетельство их воз­
раста и, соответственно, возраста обозначаемого ими культурного явле­
ния. Благодаря специализированному значению аффикса по сравнению
с самостоятельным корнем аффикс a priori имеет больше оснований пре­
тендовать на древность, чем даже неописательные корни. Естественно,
здесь также необходима осторожность в связи с переносами значения, о
которых мы уже рассуждали применительно к независимым корням; дей­
ствительно, в общем случае мы можем подозревать, что специфически
28 Выравнивание по аналогии и фонетические изменения являются двумя основ­
ными причинами языковой вариативности. Выравнивание по аналогии — процесс,
имеющий место в формах детского языка, типа mans, runned и brang. Эти и подобные
примеры просто не санкционированы употреблением взрослых. Такая форма прошед­
шего времени, как worked ’работал’ (вместо устаревшего wrought), изначально была
столь же грубой ошибкой, как brang или bringed вместо brought ’принес’
548

культурное использование аффикса вызвано переключением элемента с
первоначально более широкой областью значения на исключительное
применение для обозначения культурного понятия, важность которого в
культуре возрастает (например, мы можем ожидать в будущем утраты
широкого агентивного и инструментального значения англ, -ет и его спе­
циализации в культурный аффикс со значением ’сложный инструмент,
прибор’ на основании таких форм, как typewriter ’пишущая м аш инка’,
receiver ’радиоприемник’, smelter ’плавильня’, reaper ’жатка’, developer
’проявитель’). Однако такая предосторожность не может серьезно пре­
пятствовать применению нашего лингвистического критерия, потому что
должно пройти достаточно времени, прежде чем такая специализация
может осуществиться; оно только несколько сокращает отдаленность
культурной перспективы, которую открывает существование аффикса.
Одним из наиболее интересных примеров подобного рода явля­
ются числовые классификаторы, относящиеся к представляющим
культурный интерес объектам. Наличие в языке юрок, например,
числовых классификаторов, относящихся специально к головам дятла
и пластинам обсидиана, убедительно свидетельствует о значительном
возрасте обычая рассматривать эти предметы как ценный объект соб­
ственности, а также говорит о том, что проявляемый индейцами этого
племени острый интерес к собственности ни в коем случае не является
следствием позднейшего развития. Аналогичным образом наличие в
салишских языках и в языках цимшиан числовых классификаторов,
обозначающих каноэ, наводит нас на мысль, что каноэ не только
было с незапамятных времен знакомо обеим группам племен, но и
в течение длительного времени было необходимо им для поддержания
жизнеобеспечения; это особенно отчетливо проявляется в случае с
цимшиан, в котором при счете каноэ употребляются совершенно раз­
личные основы для числительных «один» и «два». Далее, тот факт,
что в языке нутка существуют числовые классификаторы, обознача­
ющие такие единицы измерения, как fathom (около двух метров),
span ’пядь’, finger-width ’ширина пальца’ и board-length 'длина до­
ски’, является лучшим свидетельством длительности существования
у этих индейцев традиции использования мер, что говорит о давно
существующем развитом чувстве собственности. Вполне вероятно, что
числовые классификаторы в юрок, цимшиан, салишских языках и в
нутка относятся к гораздо более далекому прошлому, чем многие,
если не большая часть, социальных и церемониальных характеристик
этих племен. Другой любопытный пример аффиксов с культурным
значением представляют несколько суффиксов, обозначающих цере­
мониальную процедуру в языке нутка, например •’o ’it ’просить что-л.
в качестве подарка на потлаче в честь совершеннолетия девушки’,
-to'ta ’провести потлач в честь кого-л.’, -’ini ’угостить каким-л. видом
пищи (на потлаче)’. Эти элементы свидетельствуют о том, что по
крайней мере некоторые связанные с потлачем культурные понятия
у индейцев нутка имеют давнее происхождение.
549

Грамматические аффиксы с культурным значением вообще чрез­
вычайно редки, поэтому отсутствие свидетельств типа тех, о которых
мы говорили выше, вряд ли следует принимать во внимание. Осо­
бенно уязвимы такие отрицательные свидетельства при сопоставлении
возраста одного и того же элемента культуры у разных племен, если
только языки этих племен не оказываются сходными по структуре.
Например, полное структурное несходство языков хула и юрок ли­
шает всякого смысла тот факт, что в первом из них культурная
значимость голов дятла и пластин обсидиана никак не отражена в
грамматике, хотя она в равной мере присуща культуре обоих племен.
Географическое распространение культурной лексики
Диффузия уб. общее наследие
Обратимся теперь к географическому распространению языковых
данных. Способ доказательства здесь в основном тот же, что приме­
нялся нами при изучении распространения элементов культуры; дру­
гими словами, чем обширнее географическое распространение куль­
турного слова, тем оно древнее по происхождению и, соответственно,
тем древнее связанное с ним понятие. Из-за легкости, с которой
заимствованные элементы культуры переименовываются, будь то пу­
тем изменения значения прежнего имени или введением нового опи­
сательного наименования, этот метод должен применяться с большой
осторожностью. Однако существуют два довода, по которым добытые
из языковых данных свидетельства в целом более надежны, чем те,
которые непосредственно извлекаются из данных о распространении
культуры.
При обсуждении распространения элементов культуры мы видели,
что во многих случаях практически невозможно, или по крайней
мере трудно, различить сходство в результате диффузии из единого
центра и сходство из-за сохранения элемента племенами, исходно
составлявшими единое культурное сообщество. По причинам, на ко­
торых мы не можем здесь подробно останавливаться, очень часто,
напротив, можно различить слово исконного происхождения и заим­
ствование. Применительно к вопросу о распространении это означает,
что мы часто оказываемся в состоянии различить культурную лекси­
ку, которая унаследована всеми языками, образующими языковую
группу или подгруппу, и культурную лексику, которая распростра­
нилась за пределами такой группы и была воспринята одним или
более языками чужой группы. Естественно, вполне допустимо, что
слово культурной лексики переходит из одного языка в другой в
пределах одной языковой группы, так что встает вопрос о разграни­
чении исконного словарного состава и лексики, распространившейся
в пределах языковой группы в результате диффузии. Грубо говоря,
мы можем утверждать, что критерии такого разграничения суть те
550

же, что применяются для более фундаментального различия, о кото­
ром мы упоминали выше; эти критерии лишь применяются более
изощренным образом, и больше внимания уделяется специфическим
диалектным языковым характеристикам. Даже в случае, когда оста­
ются сомнения относительно исконного или чужеродного происхож­
дения культурного слова, для него может быть определена, на осно­
вании одной или более языковых черт, минимальная дата; эта воз­
можность, безусловно, имеет огромное значение для хронологии.
Второй полезный языковой довод, который я имею в виду, вы­
текает из первого. Благодаря самой природе языковых данных, мы
можем не только установить в некоторых случаях отрицательный
факт, что слово имеет иноземное происхождение (это является просто
другим способом сказать, что оно не является исконным), но безус­
ловно установить, что оно было по необходимости заимствовано из
определенного языка. Как только у нас появляется возможность сде­
лать это, мы получаем основание приписать происхождение данного
элемента культуры тому, а не иному племени и таким образом про­
яснить для себя последовательность, в которой данный элемент про­
никал к различным племенам региона.
Заимствование культурной лексики
Данные морфологии
Признаки чисто лингвистического характера, по которым опреде­
ляется иностранное происхождение слова, могут быть либо морфо­
логическими, либо фонетическими. Безусловно, признаки обоих уров­
ней могут присутствовать одновременно. Существует достаточно твер­
дое для большинства языков правило, что более длинные, чем обычно ,
слова должны поддаваться по крайней мере частичному членению на
составляющие (корень и деривационные элементы), характерные для
данного языка. Если такое членение невозможно, есть веские осно­
вания подозревать, что слово имеет иностранное происхождение и
заимствовано из языка, в котором стандартная длина корня доста­
точно велика, чтобы допускать существование данного слова без чле­
нения, или в котором морфологическое членение возможно. Напри­
мер, такие полностью ассимилированные английские слова, как
hurricane ’ураган’, moccasin ’мокасины’, tomato ’помидор’, не подда­
ются членению на английские корни и служебные элементы; посколь­
ку длина этих слов значительно превышает обычную для английского
языка длину корня, мы делаем вывод, что они являются заимство-29
29 То, что может быть названо стандартной длиной корня, сильно различается
в разных языках. В некоторых языках это слог (среди подобных языков есть такие,
где нормой являются сочетание согласного н гласного, в других корень обычно
состоит из согласного плюс гласный плюс согласный), в других — два или даже
три слога; однахо трехсложные корни редко встречаются в качестве нормы.
551

ванными словами, и наш вывод подтверждается также непосред­
ственными свидетельствами. Кстати, такой анализ открывает дорогу
изучению культурной истории мокасин как вида обуви, ставшего по­
пулярным среди некоторых белых в Америке, и выращивания поми­
доров для пищи.
Хорошим примером применения морфологического критерия для
распознавания заимствованных слов в индейских языках является
слово из языка нутка tto k w a n a — имя, обозначающее волчью це­
ремонию, важнейший церемониальный комплекс индейцев этого пле­
мени. Обычно корень в нутка односложный и состоит, как правило,
из согласного плюс гласный плюс согласный; очень редко корень
представлен звуковой группой из двух слогов, в то время как трех­
сложные корни совершенно отсутствуют. Исходя из внешней формы,
слово tlo’kw ana можно было бы разложить на корень tío'kw и суф­
фикс -a na, но эти элементы в нутка лишены какого бы то ни было
значения. Тем самым мы предполагаем для этого слова иноязычное
происхождение. Обращаясь к языку квакиутль, мы не только обна­
руживаем, что сходное слово dlogwala обозначает в нем пляску волка,
исполняющуюся во время зимней церемонии, но также — и это более
важно в данный момент — что в нем легко выделяются глагольный
корень dio gw ’быть сильным, мощным’ и обычный дуративный суф­
фикс -(а)1а. Из этого должен следовать важный в культурном отно­
шении вывод, что по крайней мере некоторые элементы волчьей це­
ремонии нутка были восприняты от соседних квакиутлей. Сходная
линия рассуждения заставляет меня подозревать, что слово topa t i в
нутка, обозначающее любую наследственную привилегию, имеет ино­
язычное происхождение, несмотря на то что оно обозначает одну
из фундаментальных сторон культуры нутка. Мне, однако, до сих
пор не удалось сопоставить это слово с каким-либо элементом в дру­
гом языке. Если в конце концов окажется, что это слово исконного
происхождения, его следует признать очень древним, поскольку в на­
стоящее время ему не удается приписать никакого описательного зна­
чения. Наиболее показательными примерами заимствования культурной
лексики являются такие, происхождение которых, как в случае со сло­
вом tío'kwa'na, может быть возведено к определенному языку, посколь­
ку таким образом можно установить направление диффузии.
Однако в некоторых случаях морфологические критерии не по­
могают нам, особенно если мы имеем дело с короткими словами,
которые не поддаются членению ни в одном языке. Иногда мы можем
быть совершенно уверены в том, что диффузия культурного слова
осуществлялась частично путем заимствования, не имея возможности
утверждать, на основании лишь языковых данных, в каком направ­
лении проходило заимствование. Соображения другого рода часто
позволяют нам определить или предположить это направление, но
даже в наихудшем случае языковое свидетельство сохраняет ценность
как сигнал того, что диффузия имела место. Хорошим примером
такого рода двусмысленности является распространение слова со зна­
552

чением «табак* среди диегеньо в южной Калифорнии, шаста в се­
верной Калифорнии и такелма в юго-западном Орегоне. Не подлежит
сомнению, что up в диегеньо, о'р в шаста и о "р 30 в такелма свиде­
тельствуют о постепенной диффузии культивируемого табака (весьма
вероятно, что таким образом обозначается только один вид местного
табака) на большей части запада Северной Америки, но по крайней
мере в настоящее время кажется невозможным приписать происхожде­
ние слова тому или иному из этих языков. Предположение о распро­
странении растения с юга на север основывается на иных, нелингви­
стических, данных. Широкое распространение в западной части Север­
ной Америки слова для обозначения табака (например, науатль chichi,
яна сиси, такелма tsixi)31 представляет сходную культурную проблему.
Данные фонетики
В тех случаях, когда нельзя применить морфологический крите­
рий, иногда может быть полезно применить критерий фонетический.
Ъ н основывается на том факте, что языки различаются фонетическими
системами: звуки или звукосочетания, свойственные одному языку, от­
сутствуют или в лучшем случае редки в другом. Вообще говоря, не­
свойственные заимствующему языку фонетические характеристики за­
имствованного слова заменяются наиболее близкими эквивалентами, так
что слово часто принимает обманчивый вид «своего». Так, англ, rum
‘ром* в языке нижний умпква имеет вид lum, в нутка — па т а , по­
скольку ни в одном из этих языков нет звука г, а в нутка также и I.
Аналогичным образом в слове tto k w an a ’волчья церемония’ в нутка,
несомненно заимствованном из квакиутль, где это слово выглядит как
dlo'gwala, нет нетипичных для нутка фонетических характеристик, не­
свойственные нутка звуки dl, gw, I исходного слова заменены там со­
ответственно на ti, kw и п — ближайшие их соответствия в нутка.
Иногда, однако, случается, что несвойственные языку звуки сохраня­
ются в некоторых словах явно иностранного происхождения, и исходя из
этого можно установить чужеродное происхождение других слов с тем же
звуком. Например, в английском языке можно показать, что звонкий
фрикативный у (как во фр. jeu, âge) никогда не встречается в словах
исконного происхождения, а ограничен в употреблении иностранными,
в основном французскими, латинскими и греческими, словами, в которых
он либо восходит к исконному j (как в rouge ‘румяна’), или чаще к
исконному ту (как в pleasure ‘удовольствие1, erasure ‘стирание, соскабли-
30 Диегеньо (диалект языка юма) и шаста оба относятся к языкам хока и,
таким образом, отдаленно родственны, но крайне мало вероятно, что именно это
соответствие основано на чем-либо ином, помимо культурной диффузии. Такелма,
насколько известно, не связан родством с языками хока.
31 Эта форма может быть легко возведена, на основании внутренних и срав­
нительных данных, к форме 1з1зь
553

ванне', aphasia ‘афазия')32. Ценность этих фактов для английской куль­
турной истории может быть проиллюстрирована обращением к такому
слову, как garage ‘гараж', в котором и звук;, и место ударения указывают
на иностранное происхождение. Культурно-исторический вывод относи­
тельно того, что автомобиль и гараж появились в Англии под француз­
ским влиянием, может быть сделан и на основании прямых свиде­
тельств, но с методологической точки зрения тем не менее важно отме­
тить, что фонетические свидетельства сами по себе однозначно это под­
тверждают.
Нередко случается, что звук, в исконных словах встречающийся
в определенных позициях, в других позициях возможен только в
иностранных словах. Так, звуки г и d j в срединной и конечной
позициях достаточно часто встречаются в исконных английских сло­
вах (например, а$ ‘как’, fleas ‘блохи’, chosen ‘избранный’; edge ‘ос­
трие’, fledgling ‘оперившийся птенец’), но в начальной позиции они
употребляются только в словах иностранного, а именно французского,
латинского и греческого, происхождения (например, zeal ‘рвение’,
zoology ‘зоология’; Jew ‘еврей’, just ‘справедливый’, John ‘Джон’).
Культурно-историческая ценность таких различий становится понятна
при определении возраста таких слов, как judge ‘судья’, jury ‘суд
присяжных’ и general ‘генерал’, и в некоторой степени связанных с
ними культурных понятий. На иностранное происхождение часто мо­
жет также указывать сочетание звуков, каждый из которых свободно
употребляется в исконных словах во всех позициях (например, -ps-
или -ps в греческих и латинских словах, таких, как rapsody ‘рапсо­
дия’, apse ‘апсида’, Cyclops ‘циклоп’, lapse ‘оплошность’; такие ан­
глийские формы, как lips ‘губы’ и sips ‘глотки’, не могут приниматься
во внимание, поскольку они легко разлагаются на корень, оканчива­
ющийся на р-, плюс суффикс -s).
Полезность применения фонетического критерия для распознавания
заимствований может быть показана на нескольких примерах из языков
американских индейцев. Звук т в языке хайда по меньшей мере редок;
первоначально он, видимо, вообще не встречался в словах безусловно
исконного происхождения. Слово mat ‘горная коза', очевидно родствен­
ное цимшианскому mati, является, таким образом, явным заимствованием
из последнего, а не наоборот; тот факт, что горные козы не водятся на
островах Королевы Шарлотты, родине хайда, подтверждает такой вывод,
но не обусловливает его. Если слово для обозначения горной козы заим­
ствовано в хайда из языка цимшиан, есть достаточные основания предпо­
ложить, что герб с изображением горной козы, один из менее важных
гербов хайда, был также заимствован ими у цимшиан, что подтверждает­
32 В словах erasure и closure / развилось из гу, поскольку исходное лат.-sura,
превратившееся во фр. -sure, т.е. -züre, стало -zyure, -zyur. В словах aphasia и
cohesion исходное интервокальное -si- превратилось в звонкое неслоговое -гу-.
Исконно английское -гу-, в виде лишь изредка возникает при явлениях внеш­
него сандхи, например JJu из Sz yu (т.е. as you).
554

ся и другими данными. В терминах хронологии это означает, что герб
горной козы у хайда появился позже, чем у цимшиан. Сходную проблему
представляет слово для обозначения бизона в языке верхний чинук —
1-с1шЬа (означает также ’бык’; а-с1шЬа 'самка бизона, корова’), содержа*
щее аномальный звук А, который редко встречается в языке чинук. Не­
которые индейцы племени верхний чинук сопровождали своих сахалин­
ских соседей во время ежегодной охоты на бизонов на западных Равни­
нах, но этот обычай возник совсем недавно, поэтому неописательное на­
именование бизона почти наверняка, судя по чисто культурным свиде­
тельствам, — иностранного происхождения. Таким образом, ненорматив­
ная фонетика слова Ьс1шЬа согласуется с данными культуры, хотя исход­
ную форму слова я не смог установить33.
Культурная лексика как общее наследие
Хронологические выводы
Особый интерес представляет культурно-историческая лексика,
распространенная у ряда племен, говорящих на родственных языках
или диалектах, когда причиной распространения является не вторич­
ная диффузия, а сохранение в диалекте старого слова из лексикона,
общего для данных языков и диалектов праязыка. Если не забывать
о возможности изменения значения34, анализ таких слов позволяет
пролить свет на многие старые элементы культуры у племен, гово­
рящих на данных языках. Хорошо известны интересные и ценные
результаты, полученные таким способом для культурной истории ин­
доевропейских, семитских и других народов, но применение этого
метода по отношению к народам аборигенной Америки находится в
зачаточном состоянии. Его ценность для хронологии культуры за­
ключается, в основном, в том, что культурные понятия, связанные
с наиболее широко распространенными в диалектной группе (языко­
вой семье) словами, относятся к более далекому прошлому, чем, при
прочих равных условиях, словами, имеющими более узкое распро­
странение. Далее, при сравнении культурного слова, распространен­
ного в пределах культурного ареала в результате диалектной диф­
ференциации, с культурным словом, распространенным в пределах
того же ареала в результате заимствования, бблыпая древность при­
33 Может ли быть связано с hotua 'бык' в языке шейенн? (См. «American
Anthropologist», n.s., v. VIII, р. 18.)
34 Тахое ограничение, однако, гораздо реже применяется по отношению к слову
с идентичным или сходным значением в нескольких родственных языках, чем
тогда, когда мы ограничены только рамками одного языка. Независимое парал­
лельное развитие значения в двух или более языках не исключается (ср. атабаск,
tlcl ’палочки для добывания огня’, развившееся из англ, matches ’спички’, о чем
говорилось выше), но такая возможность сильно уменьшается с возрастанием
количества сопоставляемых языков.
555

писывается первому из них, поскольку расщепление языка на ряд
диалектов — гораздо более медленный процесс, чем диффузия слова.
Хороший пример в данном случае представляют некоторые атабаск­
ские наименования дома. Языковые данные показывают, что с точки зре­
ния древней атабаскской культуры как прямоугольное дощатое жилище
у индейцев хупа, так и землянка (хоган) у навахо хронологически вто­
ричны по отношению к круглому крытому корой шалашу, ибо атабаск­
ское слово для обозначения дома — уе, уёх (като уе, анвик уах, тена уах,
кэрриер уах, чипевиан уес, хэр yi, лушу je) — в этих языках заменяется
соответственно на xonta и hoyan. Можно привести множество подобных
примеров, но, как уже было сказано, этот метод только-только начинает
применяться американистами.
Историческая ценность
действия фонетических законов
Следует признать, что в конкретных случаях не всегда легко опреде­
лить, унаследовано ли слово независимо рядом языков от общего предка,
или оно распространилось в пределах группы генетически родственных
языков в результате диффузии. Обычно различить такие слова довольно
легко, потому что на заимствованных словах не сказывается действие
диалектных фонетических законов, осуществившееся до того, как эти
слова были восприняты. Однако слово может быть заимствовано и в пе­
риод, предшествовавший действию всех фонетических законов, которые
могли бы на него повлиять, и в таком случае оно обладает всеми фонети­
ческими характеристиками слов, принадлежащих к древнейшему из ус­
танавливаемых уровней языка. Хронологическая ценность таких слов ос­
тается весьма большой, поскольку они указывают нам на минимальный
возраст (в категориях, часто довольно легко поддающихся датировке фо­
нетических законов) появления их самих и связанных с ними понятий35.
Хорошим примером такого слова, относящегося к культурной лек­
сике, в языке нутка является ЬеГпа, одного происхождения с xwe*’la
в языке квакнутль. Это слово обозначает волшебный самородок квар­
35 Фонологический критерий очень полезен при стратификации заимствованной
культурной лексики. Можно привести неисчислимое множество примеров из ис­
тории языков Старого Света. Например, на минимальный возраст происхождения,
возможно, заимствованной культуры конопли среди германояэычных племен ука­
зывает фонетическая форма этого слова (ср. др.-англ. Ьэепер); сопоставление с
такими формами слова, как греч. каппаЫБ, определенно показывает, что эта куль-
тура, или по крайней мере само растение, стало известно до того, как произошло
характерное германское передвижение А в А и Ь в р, то есть в очень отдаленные
времена, предшествующие, например, знакомству германских племен с христиан­
ством (ср. др.-англ. суг!се ’церковь', т.е. кйгПсе, из греч. кипаке; обратите вни­
мание на сохранение А в древнеанглийском и вообще в западногерманских языках,
потому что это слово было заимствовано уже после того, как произошло пере­
движение А в А).
556

ца, который обладает способностью летать и который у нутка играет
важную роль в проведении волчьей церемонии и в связанных с ней
поверьях. В нутка есть как звук х (глухой велярный фрикативный),
так и xw (лабиализованный глухой велярный спирант), хотя оба
звука не очень частотны; исконные вакашские (квакиутль-нутка) х
и xw оба регулярно дают h (веляризованный придыхательный)36.
Кроме того, / в квакиутль регулярно соответствует п в нутка3738*. По­
этому оба слова кажутся независимыми вариантами, развившимися
из общей вакашской праформы. Если бы мы могли быть в этом
уверены, нам следовало бы приписать очень древнее происхождение
вакашскому представлению о волшебной силе летающего кварца. По
крайней мере, слово должно было быть заимствовано в нутка до
перехода х в А, из чего мы можем заключить, что оно относится к
старейшему пласту церемониального влияния квакиутлей.
Другой пример подобного типа представляет юто-ацтекское слово
со значением ’жернов’ — metla-(tli); в науатль оно имеет вид т е -
tla-tl, в уичоль — mata, в луисеньо — mala-1, в южном пайуте —
mara-tsi. В лингвистическом отношении ничто не мешает нам считать
эти соответствия диалектными вариантами, развившимися из общего
юто-ацтекского источника. Если такая интерпретация получит под­
тверждение, мы будем иметь дело с очень древним элементом куль­
туры, относящимся ко времени, предшествовавшему массовым пере­
мещениям населения, разметавшим юто-ацтекские народы от шт.
Айдахо до Центральной Америки. Если, с другой стороны, помимо
языковых, обнаружатся другие данные, указывающие на постепенное
распространение такого типа жернова из некоего ацтекского центра
к более северным сонорским и шошонским племенам, лингвистиче­
ские данные все равно указывают на значительную древность этого
процесса, поскольку оно должно было произойти до начала действия
специфических фонетических законов значительного географического
охвата и, следовательно, возраста (ассимиляция в сонорских и шо­
шонских языках e-а в а-а; спирантизапия интервокального -£- в -I-
36 в луисеньо и в -г- в южном пайуте3’ , 40.
38 В нитинат и мака, впрочем, вакашские х и хи) сохраняются.
37 Лишенное мягкости 7 в квакиутль соответствует 'у, а не 'я в нутка. Исходя
из этого, можно предположить, что слово Ье1’иа в нутка — заимствованное из
квакиутль хите' 1а, а не его производное, я в нутка соответствует / в квакиутль
как ближайший акустический эквивалент.
38 Это относится ко всем диалектам луисеньо-кауилла, а также к языку тю-
39 Это относится к диалектам юте-чемеуэви и шошоне-команче.
48 Юто-ацтекское ti, вероятно, уже перешло в t в шошонских и сонорских
языках, поскольку ti в заимствованных из науатль словах заменяется в этих
языках на ближайший фонетический эквивалент, t. Ср. такие испанизированные
слова, как metate ’жернов’ н ocote ’окоте (мексиканская сосна)’.
557

Географическое распространение языковых семей
Понятие языковой семьи
Вероятно, лингвистика может оказать этнологии наиболее ценную ус­
лугу, объединяя группы языков в языковые семьи. Понятие языковой
семьи представляет для нас особый интерес, поскольку, будучи основано
на описательных данных, оно является строго историческим по содержа­
нию. Оно подразумевает предшествующее существование сравнительно
мало дифференцированного языка, который путем постепенных фонети­
ческих и морфологических изменений превратился в разные формы речи.
Каждая из этих форм, в свою очередь, может еще разделяться, и так
далее. Поэтому настоящая классификация генетически родственных язы­
ков всегда стремится принять вид генеалогического дерева. В то время
как можно с уверенностью утверждать, что данная группа языков гене­
тически родственна, гораздо труднее доказать соответствующее отрица­
тельное положение, что некоторые языки, разделяющие немногие явно
сходные черты, нельзя считать восходящими к общему источнику. Доста­
точно легко допустить, что процесс языковой дифференциации может,
спустя значительное время, привести к таким глубоким различиям в фо­
нетике, структуре и словаре, что доказательство генетического родства
может стать трудным или вовсе невозможным. Поэтому даже наиболее
исчерпывающая классификация индейских языков, какую можно было
бы построить, имела бы положительную значимость только для включен­
ных в нее языков, не оставляя возможности делать какие-либо отрица­
тельные выводы об отсутствии родства.
Данные о хронологии передвижения племен,
извлекаемые из языковой дифференциации
Сравнение различных языковых семей*
Чем выше степень дифференциации внутри языковой семьи, тем боль­
ше период времени, в течение которого могли возникнуть такие различия.
Чем шире географическое распространение языковой семьи, тем большее
время заняло расселение племен, говорящих на этих языках. Критерий
относительного возраста применим в последнем случае только тогда, ког­
да географическое распространение пропорционально степени языковой
дифференциации. Племя может переместиться по большой территории
гораздо быстрее, чем язык разделится на два различных диалекта. Поэ­
тому, хотя широкое географическое распространение языка, безусловно,
создает благоприятные условия для диалектной дифференциации, оно не
* Э.Сепир употребляет термин «linguistic stock», который мы переводим как
«языковая семья». Следует иметь в виду, что состав некоторых семей индейских
языков до сих пор окончательно не определен, а языки, относящиеся к одной язы­
ковой семье, могут находиться в различной степени близости по отношению друг
к другу. — Прим, rupee.
558

обязательно прямо пропорционально ей. Все же хронологическая цен­
ность данных о распространении языков, особенно при попытках достичь
значительной временнбй глубины, зависит от сопутствующей им языко­
вой дифференциации. Давайте посмотрим на некоторые примеры из язы­
ков американских индейцев.
Собственно алгонкинские языки4142 распространены на обширной
территории от атлантического побережья до Скалистых гор и от
Гудзонова залива до долины реки Огайо. Живущие на этой терри­
тории племена говорят (или говорили) на большом количестве раз­
личных языков и диалектов (например, наскапи, монтанье, кри, мик-
мак, абенаки, оджибва, меномини, фокс, шауни, делавэр, натик, Май­
ами, арапахо, шейенн, блэкфут). Нет сомнений, что географическое
распространение и диалектная дифференциация собственно алгонкин­
ских языков должны были происходить в течение очень длительного
времени (возможно, нескольких тысячелетий). В сравнении с алгон­
кинским ареалом ареал распространения языков пенути в Калифор­
нии (йокуц, мивок-костаноанские, майду, винтун) , хотя и довольно
обширный, весьма ограничен. Вправе ли мы предположить на этом
основании, что расселение алгонкинских народов43 из относительно
небольшой центральной области, население которой говорило на по­
хожих языках, значительно предшествовало похожему передвижению
народов, говорящих на языках пенути? Такое предположение право­
мерно только в том случае, если мы сможем доказать, что различия
между алгонкинскими языками не менее существенны, чем между
языками пенути. В действительности же морфологические и лекси­
ческие различия даже между наиболее разошедшимися алгонкински­
ми языками, шейенн и микмак, хотя их и нельзя считать несущест­
венными, выглядят мелкими по сравнению с аналогичными различи­
ями между двумя такими языками пенути, как йокуц и мивок. Тот
4* То есть не считая отдаленно родственных языков рок и вийот в Калифорнии.
42 Эти языки относятся к группировке пенути, как она определена Р. Диксоном
и А.Л. Крёбером. Собранные мною данные показывают, что она простирается на
территорию Орегона и включает языки такелма, кус и нижний умпква, и возможно,
некоторые другие языки. Для простоты я употребляю здесь термин «языки пенути»
в более ограниченном смысле, применительно только к языкам Калифорнии.
43 Эти и другие подобные термины («передвижение населения, говорящего на
таком-то и таком-то языке») ни в коем случае не означают, что все или даже
большинство говорящих на диалектах данной языковой семьи по необходимости
являются потомками гомогенной группы людей, говоривших на гипотетическом
праязыке. Язык может распространиться среди соседних народов и без сущест­
венного перемещения населения. Замещение одного языка другим в результате
культурных контактов также включается нами в содержание термина «перемеще­
ние племен, говорящих на родственных языках». Я уверен в возможности дока­
зать, что в действительности аборигенное население Америки часто перемещалось
на значительные расстояния. Я не думаю, что вытеснение одного языка другим
было столь же типично для Америки, ках для Старого Света, хотя тахие случаи
известны (например, говорящее на языке тлингит племя тагиш было исконно
атабаскоязычным; племя хопачасат, говорящее на языке нутка, принадлежало
ранее к салишеязычным племенам; тева пуэбло Хано переходят на язык хопи).
559

факт, что очевидность родства языков чейен и микмак признавалась
в то же время, когда языки йокуц, костаноанские, мивок, винтун и
майду относились к различным языковым семьям, сам по себе сви­
детельствует о том, что различия между последними относятся к
более далекому историческому прошлому, чем обнаруживаемые раз­
личия между алгонкинскими языками. Таким образом, не остается
сомнений, что расселение пенутиязычных племен в целом предшест­
вовало распределению алгонкинских народов из сравнительно узкого
центра. Если же мы распространим термин «алгонкинские языки»
также на отдаленно родственные языки юрок и вийот в Калифорнии,
сравнение с группой языков пенути Калифорнии с точки зрения от­
носительного срока языковой дифференциации может быть не в поль­
зу последних. Однако еще слишком мало известно о деталях каждой
проблемы, чтобы ответить на такой вопрос.
Языковая дифференциация среди раннего населения Америки
Из нашего рассуждения о хронологической ценности языковой
дифференциации следует один важный в историческом отношении
вывод. Если считать, что большая часть языковых семей, выделяемых
на территории Америки44, является следствием такого чрезвычайного
расхождения языков, что делает невозможным доказательство перво­
начального единства речи, тогда мы должны допустить, что форми­
рование таких различий могло занять огромный промежуток времени,
в несколько раз больший, чем наиболее консервативные археологи и
палеонтологи могут допустить при датировке ранних следов человека
в Америке45. Мы вынуждены тем самым принять точку зрения, со­
гласно которой языковая дифференциация среди аборигенного насе­
ления Америки только в незначительной части (на последних стади­
ях) осуществилась в Новом Свете, что иммигранты из Азии (воз­
можно, также из Океании), которые населяли американский конти­
нент, уже в начальный период расселения разделялись по языку на
44 Несмотря на сокращение числа семей индейских языков, которые мы вы­
деляем в последние годы, нам удастся, насколько я понимаю, избежать сохра­
нения значительного количества изолированных языковых групп в Северной и
Южрой Америке.
45 Хотя попытки точной датировки абсурдны, может быть интересно отметить,
что на недавнем научном заседании известный американский палеонтолог, зани­
мавшийся в то же время проблемой раннего населения Америки, высказал мнение,
что, согласно геологическим данным, человек живет на континенте самое большее
десять тысяч лет. Это было лишь частное, несколько неохотно высказанное, мне­
ние, но весьма вероятно, что оно отражает общую консервативную точку зрения
на данный вопрос. Десять тысяч лет, однако, представляются совершенно недо­
статочным промежутком времени для развития из единого источника столь раз­
личных форм речи, которые в действительности обнаруживаются в Америке.
560

несколько генетически не связанных семей. Как следствие этого мы
должны будем допустить, что заселение Америки не было единым
историческим процессом, а серией переселений неродственных в лин­
гвистическом отношении народов, возможно прибывавших с разных
сторон и несомненно в разное время. Эта точка зрения кажется мне
весьма вероятной. Последними по времени переселения в Америку
следует, видимо, считать носителей эскимосско-алеутских4647 и на-дене
(хайда, тлингит и атабаскских) языков48.
46
Разделение языковых группировок на отдельные языки
Критерий языковой дифференциации имеет временнбе значение
не только по отношению к независимым языковым семьям, но также,
что даже более типично, по отношению к родственным языкам одной
семьи. Основные подразделения языковой семьи являются также наи­
более ранними по времени разветвлениями в составе семьи, и гео­
графическому распространению каждого из этих подразделений как
отдельной единицы должен придаваться соответствующий вес при
попытках реконструировать наиболее ранний ареал расселения и пе­
ремещения народов, составляющих труппу в целом. Другими слова­
ми, географический центр тяжести, в историческом смысле, языковой
семьи определяется не непосредственно на основании всех диалектов
в группе, а скорее на основании ее основных подразделений, неза­
висимо от того, насколько дробно они в свою очередь разделены49*.
Процедура определения относительной хронологической значимости
последующих языковых делений аналогична описанной выше. Короче
говоря, мы должны стремиться оценивать историческую равнознач-
46 Или в лучшем случае столь отдаленно родственных, что родство вряд ли
может быть очевидно из описательных данных.
47 Эскимосский язык в Сибири следует, безусловно, считать представляющим
обратное перемещение из Америки в Азию.
48 Из этих рассуждений следует крайне важный в теоретическом, если не
непосредственно в практическом, отношении вывод. Если когда-нибудь станет
возможным доказать достаточно убедительное родство между языками Азии и
Америки, это не обязательно и даже наверняка не будет относиться более чем к
небольшой части американских языков. Я не считаю невозможным, например,
что для эскимосско-алеутских и языков на-дене могут быть в конце концов ус­
тановлены родственные связи в Азии, а не в Америке. Вряд ли следует подчер­
кивать, что эти замечания имеют лишь теоретическое значение.
49 Здесь я допускаю возможность установления исторически равноценных язы­
ковых объединений, а также различения исторически первичного и относительно
вторичного расхождения языков, даже когда последнее характеризуется сравни­
тельно большей величиной (например, английский язык представляется в целом
более далеким от немецкого, чем немецкий от датского, и тем не менее можно
убедительно показать, что расхождение между английским и немецким историче­
ски вторично по сравнению с расхождением между немецким и датским, или,
лучше сказать, между западногерманским и скандинавским). Доказательство этих
утверждений завело бы нас слишком далеко в технику компаративистики.
561

ность языков на каждом уровне, а не формулировать исторические
выводы, исходя из количества языков.
Чтобы показать, каким образом подобные соображения влияют на
реконструкцию ранних передвижений родственных в языковом отно­
шении племен, мы можем коротко коснуться двух или трех конкрет­
ных примеров. Географический центр распространения алгонкинских
племен располагался, видимо, севернее Великих озер, но, прежде
чем дать этому чисто описательному факту историческую интерпре­
тацию, полезно оценить лингвистические свидетельства. Насколько
мы видим в настоящее время, алгонкинские языки (кроме их отда­
ленных родственников юрок и вийот) разделяются на четыре равно­
ценные группы — блэкфут, арапахо, шейенн и восточно-центральные
алгонкинские языки50, включающие в себя большинство алгонкин­
ских языков. Другими словами, различия между арапахо и блэкфут,
несмотря на то что их носители в обоих случаях относятся к типич­
ным племенам Равнин, отражают языковую (и племенную) диффе­
ренциацию гораздо более раннего происхождения, чем различия меж­
ду такими далекими друг от друга племенами, как наскапи и шауни.
Таким образом, Великие озера могут считаться историческим центром
распространения в лучшем случае только восточно-центральных пле­
мен, поскольку языковое соответствие этой группы и блэкфут, ара­
пахо и шейенн, на которых говорят западнее, смещает исторический
центр распространения алгонкинских племен значительно дальше к
западу51. Мы вряд ли можем избежать вывода, что в отдаленном
прошлом общее направление движения алгонкинских племен было с
запада на восток52.
Особенно яркий пример решающей роли лингвистических данных
для определения направления перемещения населения представляет
собой распространение атабаскских языков. Как известно, эти языки
распространены в трех географически изолированных ареалах —
очень большом северном ареале (от внутренних районов Аляски до
областей, примыкающих к Гудзонову заливу), тихоокеанском ареале
(юго-западный Орегон и северо-западная Калифорния) и южном аре­
але (Аризона, Нью-Мексико и западные районы Техаса). Пока (как
это часто бывает при опоре на чисто географические условия) эти
30 После написания данной статьи я стал склоняться к мнению о возможности
отнесения шейенн и арапахо к одной группе алгонкинских языков.
91 Это, безусловно, приобретает значение, если учесть существование на западе
языков вийот и юрок. Вряд ли случайно, что наибольшая языковая дифферен­
циация собственно алгонкинских языков обнаруживается в западных районах, а
не в атлантическом ареале.
52 Это ни в коей мере не противоречит данным о позднейшем перемещении
некоторых алгонкинских племен (западных кри, равнинных оджибва, арапахо,
шейенн) на запад. Я не склонен полагать, что переселение кри в западные районы
является частью того общего перемещения населения, в результате которого ин­
дейцы блэкфут обрели свои нынешние территории.
562

три основные диалектные группы считаются соответствующими ос­
новным подразделениям атабаскской языковой семьи, нет необходи­
мости в лингвистических доказательствах существования того или
иного исторического центра распределения. Однако в действительно­
сти, в то время как южная и тихоокеанская зоны каждая по себе
достаточно единообразны и противопоставляются другим группам ата­
баскских диалектов33, я не знаю доказательств того, что северные
диалекты составляют единую группу, которую можно было бы про­
тивопоставить первым двум. Хотя для этих диалектов еще нет удов­
летворительной классификации, представляется по крайней мере ве­
роятным, что их можно сгруппировать в два или более подразделе­
ний, каждое из которых по интегрирующим признакам соответство­
вало бы южной группе. Так, я не считаю что различия между кэрриер
и лушу, к примеру, менее существенны, чем, скажем, между чипевиан
и навахо. А раз так, следует признать, что исторический центр тя­
жести находится скорее на севере, чем в любом из двух других
ареалов», и что последние образовались в результате переселения
атабаскоязычных племен на юг. Важно отметить, что этот вывод ни
в коей мере не зависит от факта, что северные племена занимают
гораздо большую территорию, чем племена двух других групп, или
даже напрямую от того, что, вероятно, на севере больше различных
диалектов, чем в других районах. Вероятность северного происхож­
дения атабаскских племен окончательно подтверждается таким лин­
гвистическим фактом, что атабаскские диалекты составляют одно из
трех основных подразделений группировки на-дене, наряду с хайда
и тлингит. То, что два последних распространены на Северо-западном
побережье, определенно указывает на северное положение историче­
ского центра тяжести группировки, и это исключает мнение, что ата­
баскские племена могли переместиться на север из Калифорнии или
из юго-западных районов34.
53 Например, для тихоокеанских атабаскских языков в целом характерно на­
личке з и с как рефлексов исконных соответственно зизиси/в морфологии
можно отметить частое использование -с в «неопределенных» временных формах
многих глаголов. Южные атабаскские языки как группа в целом характеризуются
развитием исконных палатализованных звуков ряда к в звуки ряда £з.
34 Некоторые языковые явления как в тихоокеанской, так и в южной диалек­
тной группах атабаскских языков указывают на то, что атабаскские языки рас­
пространились в соответствующих ареалах позже. В другой своей работе я по­
пытался показать, что языки хока (шаста-ачомави, чимарико, карок, помо, яна,
эсселен, юма, сери, чонгаль, возможно, также чумаш и салина) родственны ко-
ауильтекским языкам на западном побережье Мексиканского залива (коауильтек,
комекрудо, котонаме, тонкава, каранкава, возможно, также атахапа); если это
действительно так, то атабаскские племена, разделяющие в настоящее время юма
от хараикава и тонкава, скорее всего являются пришлыми. Аналогичным образом,
в северной Калифорнии территории между землями помо и родственными им по
языку шаста, чимарико и карок в основном заняты атабаскскими племенами.
Наконец, в Орегоне кус и нижние умпква отрезаны от отдаленно родственного
языка тахелма (доказательства родства последних я предполагаю представить в
особой работе) атабаскскими диалектами.
563

Ценность критерия языковой дифференциации для реконструкции
относительных сроков передвижений племен и в значительной степе­
ни также направления таких передвижений, таким образом, очевидна.
Если языковые данные, что может иногда случаться, противоречат
другим данным или общепринятой теории, их не следует сбрасывать
со счетов как не имеющие отношения к историческим проблемам.
Хотя они могут отступить перед лицом мощных доводов, диктующих
противоположные выводы, они заслуживают серьезного рассмотре­
ния. Если бы историческая важность языковой дифференциации при­
знавалась более широко, я сомневаюсь, например, чтобы теория рас­
пространения эскимосских племен с западного побережья Гудзонова
залива как центра была бы принята с такой готовностью. Я не хочу
отвергать эту теорию, хочу только указать, что она не совсем соот­
ветствует данным лингвистики. Эскимосские языки резко разделяют­
ся на две диалектных группы, собственно эскимосские языки и але­
утский язык. Поскольку алеутский язык ограничен Аляской и зна­
чительное число различных эскимосских диалектов также распрост­
ранено на Аляске, мне представляется весьма вероятным, что самый
ранний из тех, которые можно установить в настоящее время, центр
расселения эскимосоязычных племен находится на Аляске.
Географическое распространение
фонетических и морфологических характеристик
Исследователям языка известно, что поразительные сходства в фо­
нетике и морфологии часто обнаруживаются в соседних языках, ни
в коей степени не связанных родством. Такие сходства, если они не
являются случайными совпадениями, объясняются ассимилирующим
влиянием одного языка на другой. Это может означать, что при
восприятии на первых порах чужого языка, постепенно заменяющего
родной, некоторые особенности речи (фонетические и структурные)
переносятся говорящими из старого языка в новый55 или что такие
особенности, более или менее неосознанно56, или в речи билингвов,
создаются в одном языке по аналогичным моделям другого. Какой
из указанных факторов проявился в каждом конкретном случае, ча­
сто, а то и никогда, невозможно определить.
Одним из наиболее поразительных примеров фонетического сход­
ства, преодолевающего фундаментальную языковую независимость,
является наличие во многих языковых группах Северо-западного ти­
Точно так же как мы, еще недостаточно овладев иностранным языком, по­
неволе заменяем трудные н непривычные звуки на привычные и буквально пе­
реносим знакомые морфологические и синтаксические модели в новый язык.
56 В некоторых случаях, несомненно, это делается сознательно. Манера речи,
свойственная одному языку, особенно если она связана с ритуальными или ли­
тературными функциями, может целенаправленно имитироваться носителями дру­
гого языка.
564

хоокеанского побережья (на-дене, цимшиан, квакиутль-нутка, чима­
кум, салишские, чинукские, нижний умпква, кус) велярных соглас­
ных, глухих латеральных и глоттализованных («сильных») смычных.
Это значительное сходство между довольно необычными типами зву­
ков, скорее всего, объясняется ассимилятивными процессами, о ко­
торых мы говорили. Примерами важных морфологических сходств в
неродственных, но географически соседствующих языках являются
родовые противопоставления по полу в салишских языках береговой
группы и в чинук, наличие числовых классификаторов и редупли­
кации с дистрибутивным значением (или значением мн.ч.) в цимши­
ан, квакиутль-нутка, чимакум и салишских языках57, инструменталь­
ные глагольные префиксы в майду, шошонских языках, вашо и ша­
ста-ачомави5859 и локативные глагольные суффиксы в майду, вашо,
шаста-ачомави и яна . В этих и многих других случаях нельзя пред­
ложить никакой практической альтернативы гипотезе морфологиче­
ского влияния одного языка на другой. Такие случаи ассимиляции
в историческом отношении интересны тем, что по необходимости
предполагают длительный период межплеменных контактов. Поэтому
они могут служить свидетельством относительной длительности меж­
племенных контактов или даже доказательством существовавших
прежде, ныне прерванных контактов. И хотя я не считаю, что этот
критерий часто следует применять с целью установления историче­
ских изменений, поскольку его трудно выделить и использовать, не­
сомненно, что в некоторых случаях он может привести к интересным
результатам.
Следствия из некоторых упомянутых выше морфологических яв­
лений могут способствовать пониманию того, каким образом приме­
няется данный критерий. Насколько нам известно, язык цимшиан не
является генетически родственным ни языкам на-дене, расположен­
ным севернее, ни группе языков, куда входят квакиутль-нутка, са­
лишские и чимакум, расположенные южнее. В культурном отношении
индейцы цимшиан ближе к племенам на-дене на тихоокеанском по­
бережье ( х а й д а ^ и тлингит), чем самым северным из упомянутых
выше (китамат, белла-белла, белла-кула). Тем не менее вышеозна­
ченные морфологические соответствия между цимшиан и расположен­
ными южнее языками, будучи сопоставлены с отсутствием значитель­
57 Три последних языка, как было давно показано Фр. Боасом, разделяют
некоторые морфологические характеристики. Вполне возможно, что они генети­
чески родственны.
58 В этом смысле майду отличается от всех остальных языков пенути (йокуц,
мивок-костаноанские, винтун, а также кус и нижний умпква; в такелма независимо
от майду, хотя, возможно, также под влиянием шаста-ачомави, развился ряд
инструментальных глагольных префиксов несколько иного типа). С другой сто­
роны, инструментальные глагольные префиксы характерны для некоторых языков
хока (шаста-ачомави, чимарико, помол
59 В этом отношении майду также отличается от прочих языков пенути (вклю­
чая такелма, кус и нижний умпква). И опять эта особенность свойственна не­
скольким языкам хока (яна, шаста-ачомави, чимарико, карок).
565

ных сходств между цимшиан и на-дене, указывают на более ранний
контакт цимшиан с квакиутль и салингами, чем с хайда и тлингитами.
Такой контакт не обязательно имел место на той же территории,
которую занимают племена в настоящее время, и их географическое
положение относительно друг друга не обязательно было таким же.
Если наши выводы окажутся верными, это будет, по-видимому, оз­
начать, что большая часть культурных особенностей, характерных
исключительно для хайда, тлингит и цимшиан, возникла гораздо по­
зже, чем наиболее ранний контакт между цимшиан и квакиутль с
салингами.
Сопоставление майду с винтун приводит нас к похожим выводам.
Оба этих языка контактируют с северными языками хока-майду с
шаста-ачомави и яна, винтун с яна, шаста-ачомави, чимарико и помо.
Кроме того, территория винтун простирается дальше на север, чем
территория майду. Поэтому можно было бы ожидать, что винтун
подвергся большему, или по крайней мере столь же сильному, вли­
янию языков хока, как майду; но вместо этого мы обнаруживаем,
что две наиболее характерные черты морфологии хока, инструмен­
тальные и локативные глагольные суффиксы, существуют в майду,
но не в винтун60. Вряд ли будет слишком поспешным вывод, что
майду находился в более длительном контакте с хокаязычными пле­
менами, чем винтун. Это может означать только то, что в прежние
времена майду были самым северным из племен калифорнийских
пенути и что винтун только позже переселились на север из низовьев
долины р. Сакраменто, где они, вероятно, контактировали только с
другими племенами пенути и с южными- юки. До переселения винтун
на север мы можем предположить, что помо имели контакты со сво­
ими отдаленными родственниками по языку — яна и шаста-ачомави.
Заключительные замечания о методе
Мы завершили наш обзор методов, с помощью которых можно
реконструировать временную перспективу в культурной истории або­
ригенного населения Америки. Конечно, здесь и не возникает вопроса
об исчерпывающей полноте, моей основной целью было скорее пред­
ложить некоторые наиболее важные методы подхода, чем представить
систематическую методологию или подробнейшим образом описать
практическое применение наших методов к наиболее важным пробле­
мам американской этнологии.
У читателя могло сложиться впечатление, что я придаю слишком
большое значение исторической ценности косвенных свидетельств в
60 Следует помнить, что и винтун, и майду относятся к языхам пенути и,
следовательно, родственны. Языковая психология обоих языков кажется очень
сходной, тах что, при прочих равных условиях, можно предположить, что винтун
подвержен влиянию языков хока в той же степени, что и майду.
566

противоположность более очевидным прямым свидетельствам, кото­
рые добываются при изучении поддающихся датировке документов
или при использовании данных стратиграфической археологии. Я не
стремился создать такое впечатление. Я ни в коем случае не стал
бы подвергать сомнению превосходство прямых доказательств над
косвенными при установлении последовательности культурного раз­
вития, но я поставил перед собой конкретную цель показать, каким
образом, при отсутствии или при недостатке прямых свидетельств,
использование косвенных доказательств может открывать историче­
ские перспективы. Методы, применяемые при обращении к истори­
ческим документам, общеизвестны; кроме того, они описаны во мно­
гих учебниках по исторической методологии. Что касается историче­
ской методологии археологических исследований, то, хотя я считаю
стратиграфический метод, в тех случаях, когда он может быть при­
менен, возможно, наиболее продуктивным из всех, я понимаю, что
для такого неискушенного в археологии человека, как я, было бы
слишком .самоуверенным претендовать на большее, чем просто пояс­
нить сущность этого метода. Я всерьез надеюсь, что настоящая работа
побудит кого-нибудь с лучшей квалификацией, чем моя, подготовить
систематическое изложение принципов такой методологии примени­
тельно к реконструкции временндй последовательности в американ­
ской индейской культуре.
В связи с обсуждением косвенных свидетельств мне может быть
высказан еще один упрек — в непропорционально большом внимании
к чисто лингвистическим критериям при недооценке данных физиче­
ской антропологии. Подобное возражение нацелено скорее на форму,
чем на содержание моих рассуждений. Я охотно допускаю, что самые
значительные нз косвенных свидетельств временнбй перспективы в
культуре предоставляются данными этнологии. Несколько преувели­
ченное внимание, которое я уделил языковым критериям, объясняется
двумя причинами — одной личной, другой педагогической. Мой соб­
ственный интерес и относительное знакомство с фактами, относящи­
мися к языку, безусловно, соблазнили меня уделить им несколько
большее внимание, чем могло бы считаться справедливым. С другой
стороны, собственно историческая ценность лингвистических крите­
риев настолько весома и так мало ценится американистами вообще,
что представлялось полезным с педагогической точки зрения, даже
если это не было теоретически оправдано, несколько подчеркнуть их
значимость. Что касается претензий физической антропологии на
предоставление более тщательных обоснований, тут я должен опять
признаться, что ощущаю свою недостаточную подготовленность и не
могу сделать больше, чем только коротко обрисовать некоторые воз­
можности. Случайный свет, который данные физической антрополо­
гии проливают на историю культуры или на передвижения населения
в прошлом, безусловно, заслуживает внимательного методологическо­
го изучения.
567

В ответ на третье замечание я могу возразить, что не считаю
какой-либо один из выдвинутых мной критериев косвенной оценки
обязательно применимым в конкретном случае. Доказательство, ос­
нованное на ассоциативных связях элемента культуры, или на его
географическом распространении, или на его лингвистическом пред­
ставлении, например, может оказаться убедительным в одном случае
и неестественным или даже просто неприменимым в другом. Все
зависит от конкретных условий данной проблемы. И вряд ли стоит
оговаривать, что применение одного критерия не исключает приме­
нения всех прочих. Чрезвычайно удобно безоговорочно или преиму­
щественно придерживаться какого-либо одного способа добывания ис­
торических данных и намеренно отвергать другие как малопродук­
тивные, но четкие построения доктринера никогда не совпадают с
реальностями истории.
Если есть необходимость выделить одно положение нашего обсуж­
дения в большей степени, чем другое, то оно состоит в опасности
отрыва элемента культуры от его психологического или географиче­
ского (т.е. дистрибуционного) окружения. Ни для одного явления
культуры не может быть выработано чувства исторической перспек­
тивы без учета этого окружения. Другой способ выделения этого
положения состоит в подчеркивании необходимости исторической
оценки явления культуры или исходного языкового явления, прежде
чем использовать их в сравнительных целях. Неспособность адекват­
но оценить данные этнологии или лингвистики и предпочтение по­
лагаться на подсчет носов в равной степени ответственны за истори­
ческие причуды как эволюциониста-фрэзерианца, так и его оппонен­
та, диффузиониста-гребнерианца.
КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА
11J Большая, или патриархальная, семья — объединение нескольких нуклеарных
(малых) семей, главы которых связаны родством. В большую семью могли
включаться также рабы.
^ Клан — ад. род (как патрилинейный, так и матрилинейный) либо локали­
зованная родовая община.
131 Хако — ритуализованный праздник плодородия у индейских народов Великих
равнин (пауни, различные народы ipyimu сиу). См.: Fletcher А.С.
The Hako: A Pawnee сегешопу. — 4Bureau of American Ethnology. XXII
Anuual Report, pt.2». Washington (D.C.), 1904.
(41 «Jesuit Relations* — периодическое издание католических миссий на терри­
тории французской колонии Новая Франция (совр. пров. Квебек, Канада)
выходило в течение 1610—1791 гг. [См: T h waits R.G. (ed.) The Jesuit
Relations and allied documents. 73 vols. Cleveland, Ohio, 1896—1901. Пере-
изд.: T о г о w a N.J.: Rowman and Uttlefield, 1959)].
151 Имеются в виду описания Джемсом Куком (1728—1779) трех кругосветных
экспедиций, предпринятых под его руководством (рус. пер.: К у к Дж.
568

Первое кругосветное плавание капитана Джемса Кука. Плавание на «Индев-
ре* в 1768—1771 гг. М., Географии, 1960; Он же. Второе кругосветное
плавание капитана Джемса Кука. Плавание к Южному полюсу и вокруг света
в 1772 —1775 гг. М., «Мысль*, 1964; Он же. Третье плавание капитана
Дж.Кука. Плавание в Тихом океане в 1776—1780 гг. М., «Мысль*» 1971).
161 W i s s 1 е г С. The diffusion of horse culture among the North American
Indians. — «Proceedings of the National Academy of Sciences*, 1915, vol. 1.
^ M o o n e y J. The Cheyenne Indians. — «Mémoires of the American
Anthropological Association*, 1907, vol. Д, pp. 357 —442.
w M a X 1 m 1 1 1 a n, prince of Wied-Neuwied. Reise ln das innere Nord-America
in den Jahren 1832 bis 1834. Coblenz: J.Hoelsher, 1839 — vol. 1; 1841 —
vol. 2. Сведения о возрастных союзах индейцев мандан приводятся во втором
томе.
191 С a t 1 1 n G. The manners, customs and conditions of the North American
Indians. London, 1841, vol. 1. Published by the author.
1101 Погремушка — шаманский атрибут у североамериканских индейцев (а также
у некоторых народов Сибири), применялась при камлании. Внутрь деревян­
ных погремушек, обычно имевших форму птиц или птичьего клюва, поме­
щались камушки или семена растений. Погремушки могли изготовляться так­
же из птичьих клювов или полых оленьих копыт, которые на веревочках
прикреплялись к палке.
1111 Тотемная группа — группа людей, обычно род, возводящих свое происхож­
дение к мифическому предку-тотему, в качестве которого обычно выступает
животное или растение. Тотемная группа носит имя первопредка.
(123 ц р б л о (исп.) — поселение-крепость, особого типа строение, замкнутое вокруг
внутреннего двора-площади, с глухими внешними стенами и рядами много­
камерных жилищ, расположенных ярусами. В таких поселениях могло жить
до 4 тыс. чел. Поселения-пуэбло характерны для ряда земледельческих ин­
дейских народов юго-запада США (зуньи, тано, керес, хопи), к которым
применяется общее обозначение подтипу поседения — народы пуэбло. Ин­
дейцы пуэбло относятся к различным группам по лингвистической классифи­
кации, различаются также в культурном отношении.
1131 Тайные союзы— половозрастные объединения, сложившиеся на основе эзоте­
рического культового знания. Существовали мужские и женские тайные со­
юзы, вступление в которые по достижении определенного возраста сопровож­
далось инициациями. У квакнутлей — индейской народности северо-западного
побережья Америки, на практику которых ссылается Э. Сепир, мужские тай­
ные союзы действовали во время сакрального сезона, зимой, участвуя в дра­
матизированных представлениях мифов. На время профанного летнего сезона
практика тайных союзов приостанавливалась. Помимо Северной Америки,
тайные союзы существовали среди коренного населения Меланезии и Запад­
ной Африки.
iui Nelson N.C. Pueblo ruins In the Galisteo basin, New Mexico. -
«American Museum of Natural History, Anthropological Papers*, 1914, vol. 15,
pt. 1.
t15] Dali W.H. On succession in the shell-heaps of the Aleutian Islands. —
«Contributions to North American Ethnology, Department of the Interior,
United States Geographical and Geological Survey of the Rocky Mountain
Region*. Washington, 1877, vol. 1, pp. 41—91.
569

1 В о a s Fr. Archaeological investigations in the valley of Mexico by the
International School, 1911 —1912. — «Proceedings of the 18th International
Congress of Americanists*. London, 1912, pp. 176-179. [Переизд. *: В о a s
Fr. Race, Language and Culture. New York: Macmillan Co., 1940].
t17J U h 1 e M. Pachacamac. Report of the W.Pepper, M.D., U.D., Peruvian
Expedition of 1896. — «Department of Archaeology, University of
Pennsylvania*. Philadelphia, 1903, vol. XII.
1181 Практика деформации (уплощения) черепа существовала у индейцев нутка и
салиш на Северо-западном тихоокеанском побережье и у народов группы
мускоги, в частности чоктау и чикасау, в юго-восточных районах современных
США. Она заключалась в том, что младенцам (девочкам — на Северо-Западе
и мальчикам — на Юго-Востоке) ко лбу плотно Прибинтовывалась дощечка,
в результате чего увеличивалась высота лба, а голова приобретала яйцеоб­
разную форму. См. подробнее: Boas Fr. Deformation of heads in British
Columbia. - «Science*, 1899, vol. 13, pp. 364 - 365.
1191 М вдисин Лодж — ритуал алгонкинских народностей района Великих озер и
центральной части Великих равнин, основанный на системе мифологических
представлений о космогенезе. В рамках культа существовал тайный мужской
шаманский союз Мидевивин (см. [20]). Церемония инициации в члены тай­
ного союза предполагала драматизированное представление эзотерических кос­
могонических мифов и мифов о культурном герое Манабоэо.
(ОД М идевивин — ритуал посвящения в члены одноименного тайного знахарского
союза, объединявшего шаманов племени оджибва и известного также другим
алгонкинским племенам, практиковавшим культ Медисин Лодж (см. [19]).
Имел до восьми ступеней посвящения и ставил целью постижение целебных
свойств трав и растений для защиты от злых сил и обретения долголетия.
t21] фрат рия (греч. phratria ’братство1) — группировка родственных родов одного
племени. Дуальная организация, как у большинства индейских народов Аме­
рики, — наиболее ранняя форма фратриального деления.
1221 Целительные связки — священные связки (узлы), содержащие различные
амулеты (камни, кусочки шкур животных, фрагменты стрел и т.п.). Могли
принадлежать отдельным индивидам, родам, всему племени в целом. Были
характерны для большинства индейских племен Великих равнин, играли
большую роль в традиционных ритуалах.
(23^ П ляска солнца — ежегодный летний праздник плодородия у ряда индейских
народов Великих равнин. Вопреки распространенному мнению, не связан с
солярным культом, название получил по одной из составных частей празд­
ника, заключавшейся в наблюдении за солнцем, у племени оглала.
^ Потлач (на яз. нутка ’дар') — вид обмена, сопровождаемое пиром раздари-
вание материальных ценностей среди приглашенных гостей. В классической
форме существовал у индейских племен северо-западного побережья Северной
Америки, для которых было характерно имущественное и социальное нера­
венство. Потлач был, с одной стороны, возможностью демонстрации богатства
и средством повышения престижа или социального статуса устроителя, с дру­
гой стороны — способом накопления имущества, так как предполагалось, что
спустя некоторое время устроитель потлача получит от гостей дары в еще
большем объеме. Среди наиболее состоятельных членов племени потлач со­
провождал важнейшие этапы жизненного цикла.
Í2SÍ Гризли — североамериканский бурый медведь.
[26^ К осат ка — морское млекопитающее семейства зубатых китов.
570

(27) С ухая живопись — техника нанесения ритуальных рисунков на священные
песчаные площадки, практиковавшаяся индейцами пуэбло, навахо, некоторы­
ми племенами юга Калифорнии и прерий. Для нанесения рисунков приме­
нялся разноцветный (красный, желтый и белый) песок, древесный уголь,
кукурузная мука.
^ Пейотизм — культ кактуса-пейотиля, распространенного в южных и юго-во­
сточных районах Северной Америки. Сопровождался питьем галюциногенного
напитка из кактуса. В XX в. культ вобрал в себя некоторые элементы хри­
стианства, такая синкретическая разновидность П. известна как 4Церковь
коренных американцев». Начал распространяться среди индейцев Великих
равнин и Большого Бассейна в первой трети XIX в. (первоначально — среди
кайова и команчей, воспринявших культ от одной из племенных групп апа-
чей).
П ляск а д у х а — синкретическое религиозное движение среди индейцев США.
В основе движения лежит вера в периодическое обновление мира, которое
может быть вызвано соответствующими ритуалами и праведной жизнью и в
результате которого воскреснут мертвые и будет восстановлен традиционный
для индейцев уклад жизни. Движение получило широкое распространение в
начале 4870-х гг. в результате деятельности «пророка» Вовоки (Джека Виль­
сона) — индейца племени пайуте.
[30^ Чилкатское одеяло ( покрывало) — тканое покрывало из волокон коры крас­
ного кедра и шерсти горной козы. Имело треугольную форму, бахрому по
косым сторонам и характерный орнамент из стилизованных геометрических
фигур. Чилкатские покрывала изготавливались преимущественно женщинами
одной из родо-племенных трупп индейцев тлингит, по имени которой названы.
[Э1] Имеются в виду приверженцы эволюционной школы — ведущего направления
в этнографии (этнологии) XIX в. Становление этнологии как научной дис­
циплины приходится на 60 —70-е гг. XIX в. — время почти абсолютного
господства в европейско-американской теоретической мысли эволюционист­
ской познавательной установки, требовавшей рассматривать явления в их раз­
витии и становлении н склонявшейся к тому, чтобы только такое рассмотрение
и признавать единственно научным. Эволюционистской эвристикой были ох­
вачены практически все науки, как естественные, так и социальные и гума­
нитарные, а многие, этнография в том числе, как раз благодаря ей и поя­
вились на свет — именно как сравнительно-исторические по своей методоло­
гии, а зачастую и по мыслимым задачам дисциплины. Основной принцип
эволюционизма заключался в признании идеи развития, первоначально при­
менявшейся Л.Океном, Ж.Ламарком и Ч.Дарвином по отношению к органи­
ческому миру и перенесенной затем на историю человеческого общества. Пер­
вые классики этнографии, основные работы многих из которых были пере­
ведены на русский язык почти сразу после их публикации на языке ориги­
нала, — Г.Спенсер, Дж.Махленнан, Дж.Леббок, Э.Тайлор (устар. Тэйлор),
Дж.Фрэйзер (все — Великобритания), А.Бастиан, Ю.Липперт (Германия),
И.Баховен (Швейцария), канонизированный Ф.Энгельсом Л. Г.Морган
(США) — все были эволюционистами и последовательно проводили в своих
трудах основные постулаты эволюционной теории — о принципиальном един­
стве культуры, о поэтапном развитии человеческого общества от низшего к
высшему, о присутствии на низших этапах в зачаточном состоянии элементов
высших этапов и др. Предметом исследований эволюционистов была история
брачно-семейных отношений и история религиозных представлений; прочие
темы интересовали ранних эволюционистов мало нли не интересовали вовсе.
В их работах была сформулирована концепция развития человеческого об­
щества, а этнология легитимизировалась как инструмент получения данных
571

о его истории на основе сопоставления современных обществ, «находящихся
на низших ступенях эволюции». Метод пережитков, упоминающийся Э.Се­
пиром, был впервые разработан русским этнографом К. Д. Кавелиным в 40-е
гг. прошлого века, а спустя 20 лет независимо от него — английским этно­
логом Э.Тайлором. Метод основывался на признании существования в куль­
туре каждого народа реликтов прошлого, по которым можно судить о состо­
янии вещей на более ранних исторических этапах. Согласно Э.Тайлору, пе­
режитки могли проявляться как 1) неизменившиеся остатки; 2) взгляды и
обычаи, претерпевшие изменения в процессе приспособления к изменившимся
условиям; 3) возрожденные обычаи и представления. С развитием эмпири­
ческих исследований, однако, стройные эволюционистские схемы зашатались,
и с конца XIX в. началась ревизия классических представлений по несколь­
ким направлениям. Сепир в своей статье пишет о содержании происходивших
изменений достаточно подробно, однако почти без имен; в силу этого задача
дальнейшего комментария — если отвлечься от разъяснения некоторых тер­
минов — сводится как раз именно к указанию на некоторые имена и на то,
как видятся концептуальные контроверзы, о которых говорит Сепир, совре­
менным историкам этнографии — см. Токарев С.А. История зару­
бежной этнографии. — М.: Высшая школа, 1978; Современная западная со­
циология. Словарь. — М.: Политиздат, 1990 (в частности, статьи «Эволю­
ционизм», «Диффузионизм»); об эвристиках и их роли в развитии науки
см. Ш р е й д е р Ю.А. Эвристика, или 44 способа познать мир. — «Хи­
мия н жизнь», 1979, Ne 1, с. 2—7. Следует заметить, что, как это обычно
бывает (почему — разговор особый), романтически-классический период в
развитии этнографии дал такие фигуры — какова бы ни была критика в их
адрес, — с которыми из этнографов последующего времени по степени вли­
яния на умы сравнимы, пожалуй, только Ф.Боас (учитель Сепира) и К.Ле­
ви-Стросс.
[32^ Развернутая формулировка мифологического сюжетного построения «волшеб­
ное бегство» (magic flight), иногда обозначаемого также как «бегство с пре­
пятствиями», такова: «беглецы бросают позади себя волшебные предметы,
которые становятся препятствиями на пути преследователей». В классифика­
ции мифологических сюжетов Аарке-Томпсояа ему соответствуют типы 313,
314, 325, 327, 502 (А а г n е A. The Types of the Folktales. Translated
and enlarged by S.Thompson. Helsinki, 1961), в каталоге мотивов С.Томп-
сона — номер D 670 (Thompson S. Motif-Index of Folk Literature.
Vol. I —VI. Copenhagen-Bloomington, 1955 —1958). Специально об этом сю­
жете см.: А а г п е А. Die Magische Flucht. — «FF Communications»,
1930, vol. 33, N# 92.
i331 Л ига ирокезов — политический и военный союз ирокезских племен сенека,
каюга, онокдага, оиейда, мохаук, сложившийся в доколониальный период
(как считается, в XV в.). С XVII в. в результате межплеменных войн в
Лигу были вовлечены также гуроны, нейтральные, петуны, эри, сусквехан-
ноки, в начале XVIII в. — тускарора. Прекратила существование к концу
XVIII в. Лиге ирокезов посвящена огромная литература, начало которой по­
ложило исследование Л.Г.Моргана «Лига ходеносауни, или ирокезов» (пер.
с англ.). М.: Наука, 1983.
^ М едные эскимосы — одна из этнокультурных групп эскимосов. Названы по
орудиям из самородной меди, изготовляемым холодной ковкой. Обитают на
северном побережье Канады вдоль зал. Коронейшеи и на о-вах Банкс и
Виктория.
I35) Умиак — большая открытая грузовая и промысловая лодка у эскимосов.
^ О У.Риверсе см. комментарий к статье «Антропология и социология».
572

[371 Ф ,Гре6нер (F.Graebner, 1877 —1934) — немецкий этнолог, глава 4культур­
но-исторической школы* в этнологии. В своих работах (в частности, в книге
«Methode der Ethnologie». Heidelberg, 1911) разрабатывал и сформулировал
принципы теории культурных округе». Согласно этой теории в трактовке
Гребиера, отдельные элементы культуры на протяжении догосударствеиной
стадии развития человечества группируются в комплексы, образующие куль­
турные круги (Гребнер выделил шесть таких кругов), а сменяющие друг
друга во времени культурные круги образуют культурные слои. Распростра­
нение культурных элементов или комплексов в пространстве осуществляется
в результате миграций или смешений.
[38] Фитцджеральд Эдвард (Е.Fitzgerald, 1809-1883) — английский писатель,
поэт, переводчик, открывший для европейского читателя поэзию Омара Хай­
яма (первое издание «Рубаи» в переводе Фитцджеральда вышло в 1859 г.,
в 1868 и 1879 гг. последовали дополненные издания).
[39] М етод Монтессори — система обучения детей младшего возраста, разрабо­
танная итальянским врачом и педагогом Марией Монтессори, первоначально —
для детей с дефектами развития. Заключается в предоставлении ребенку мак­
симальной свободы и стимулировании интереса к занятиям с помощью спе­
циальна разработанных дидактических пособий, развивающих сенсорное вос­
приятие. Основные идеи метода изложены в книгах: Montessorl
М. The Montessorl Method (1912) [рус. пер.: Монтессори М. Ру­
ководство к моему методу. М., 1916], The Advanced Montessorl Method
(1917 —1918), The Secret of Chlldhood (1936), To Educate the Human Potential
(1948).
В настоящее время установлено, что язык хайда не имеет родственных связей
с языками на-дене, а является изолятом.

Обычай
Слово «обычай» употребляется применительно к целой совокуп­
ности схем поведения, опирающихся на традицию и закрепившихся
в группе, в отличие от более случайных проявлений личной деятель­
ности индивида. Этот термин неприменим к тем аспектам обществен­
ной жизни, которые явно обусловлены биологическими факторами.
Если привычка питаться жареными цыплятами — обычай, то биоло­
гически обусловленная привычка питаться обычаем не является.
Обычай — это изменчивое понятие из области здравого смысла,
на основе которого сформировалось более строгое и научное антро­
пологическое понятие культуры. Термин «обычай» не столь предмет­
но соотнесен и объективен, как термин «культура»: в нем ощутим
некоторый аффективный оттенок, проявляющийся в том, что он, как
правило, употребляется применительно к географически далеким, к
примитивным или к древним обществам, а не к своему собственному
социуму. Если же кто-нибудь применяет этот термин, говоря о соб­
ственной социальной группе, то имеются в виду лишь относительно
несущественные и неформализованные стереотипы поведения
(behavior patterns), лежащие где-то между индивидуальными привыч­
ками и социальными институтами. Курение сигарет более естественно
называть обычаем, чем судебный процесс по уголовному делу. Однако
когда речь заходит о современной китайской цивилизации, о ранней
вавилонской культуре или о жизни первобытного австралийского пле­
мени, то функциональный эквивалент такому культурному стереотипу
(cultural pattern), как наш судебный процесс, принято называть обы­
чаем. В рамках собственной социальной группы не принято считать
обычаем какие-то способы поведения, кроме тех, которые одновре­
менно носят коллективный характер и лишены значительности. Это,
может быть, объясняется тем, что невольно возникает желание под­
черкнуть либо значительный индивидуализм (и в таком случае упот­
ребляется термины «привычка» (habit)), либо в высшей степени ра-
Custom. — «Encyclopaedia of the Social Sciences», 4. New-York: Macmillan,
1931, pp. 658 - 662.
574

ционализированную и формализованную коллективную интенцию (и
в таком случае кажется уместным термин «институт» (institution)).
Обычай часто смешивают с конвенцией, традицией и нравами, но
коннотации этих терминов различны. «Конвенция» акцентирует от­
сутствие внутренней необходимости в данной схеме поведения и часто
предполагает некоторую долю явного или молчаливого соглашения,
по которому определенный способ поведения должен восприниматься
как «правильный». Чем более символичную, т.е. непрямую, функцию
выполняет некоторый обычай, тем естественней называть его конвен­
цией. Писать ручкой и чернилами — это обычай, а использовать в
деловой переписке определенный сорт бумаги — это конвенция. В
термине «традиция» подчеркивается исторический фон обычая. Никто
не станет обвинять общество в отсутствии обычаев и конвенций. Од­
нако если они не ошушаются как нечто имеющее длительную исто­
рию, то говорят, что в данном обществе не хватает или вовсе нет
традиций. Разница между обычаем и традицией — скорее субъектив­
ная, чем объективная, ибо полное объяснение почти любого обычая
требует обращения к весьма далекой древности. Термин «нравы» уме­
стно употреблять лишь применительно к тем обычаям, которые несут
коннотацию весьма сильного ощущения правильности или неправиль­
ности способов поведения. Нравы народа — это проявление его до­
писанной этики в действиях. И все же такие термины, как «обычай»,
«институт», «конвенция» и «нравы», вряд ли поддаются точному
научному определению. С точки зрения психологии, все они сводятся
к «социальной привычке» (social habit) или, с точки зрения антро­
пологии — к «культурному стереотипу» (cultural pattern). Термины
«привычка» и «культура» могут быть достаточно точно определены,
поэтому в строгом научном рассуждении они предпочтительнее «обы­
чая». Термин «привычка» или «система привычек» употребляются
тогда, когда область поведения мыслится как локализуемая в инди­
виде, а термин «культурный стереотип» — когда область поведения
мыслится как локализуемая в обществе.
С биологической точки зрения все обычаи происходят от индиви­
дуальных привычек, которые распространились в обществе благодаря
влиянию индивидов друг на друга. Однако эти распространившиеся
или социализованные обычаи имеют склонность закрепляться и пе­
редаваться из поколения в поколение благодаря непрерывной преем­
ственности самого процесса распространения. Чаще можно видеть,
как обычай помогает сформировать индивидуальную привычку, чем
видеть, как индивидуальная привычка преобразуется в обычай. В
основном групповая психология имеет приоритет над индивидуальной
психологией. Ни в одном обществе, сколь бы оно ни было прими­
тивно или исторически отдалено от нашей эпохи, взаимоотношения
его членов не свободны от ограничений, налагаемых сложной сетью
обычаев. Даже на ранней стадии палеолита действия человеческих
существ должны были в очень существенной степени регулироваться
обычаями, о чем свидетельствуют довольно резко ограниченные типы
575

производимых изделий и те выводы касательно верований и устано­
вок, которые можно извлечь из наблюдений над ними.
Кристаллизация индивидуальной привычки в обычай — это про­
цесс, который гораздо легче проследить теоретически, чем проиллю­
стрировать практически. Можно различать устойчивые (of long
tenure) и эфемерные (of short tenure) обычаи; последние принято
называть «модой» (fashions). Мода устанавливается конкретным ин­
дивидом или группой индивидов. Когда она живет столь долгое вре­
мя, что указание на источник или на первоначальную локализацию
данной поведенческой схемы становится ненужным, мода превраща­
ется в обычай. Привычка носить шляпу — обычай, а привычка но­
сить шляпы определенной модели — это мода, подверженная доволь­
но быстрым изменениям. В сфере языка обычай, как правило, на­
зывается «употреблением» (usage). Некристаллизовавшееся употреб­
ление речи — это лингвистическая мода, специфическим вариантом
которой является сленг. Привычки, связанные с едой, также образуют
хорошо известную систему обычаев, внутри которой возникают про­
явления многообразных человеческих вкусов — т.н. мода на кушанья,
обыкновенно угасающая в течение короткого срока. Не следует рас­
сматривать моду как некое добавление к обычаю: скорее это разно­
образные варианты основных черт обычая, реализуемые на практике.
Со временем изолированные стереотипы поведения, имеющие ха­
рактер обычаев, обнаруживают тенденцию объединяться в более круп­
ные образования, наделенные формальной связностью и обычно осо­
знаваемые как определенные функциональные единства, независимо
от того, едины ли они исторически. Вся история культуры есть не
что иное, как неустанное стремление связать первоначально незави­
симые типы поведения в более крупные системы и найти какое-ни­
будь обоснование вторичных культурных комплексов путем бес­
сознательного процесса их рационализации. Великолепным примером
такого культурного комплекса, элементы которого восходят к мно­
жеству различных обычаев, может служить современная музыкальная
система. Те, кто ее используют, несомненно ощущают ее как неко­
торое хорошо организованное функциональное целое, различные эле­
менты которого функционально взаимозависимы. Однако нетрудно
доказать, что с исторической точки зрения система музыкальной но­
тации, правила гармонии, инструментальная техника, схемы музы­
кальной композиции и конвенциональное употребление отдельных ин­
струментов с конкретными целями независимо восходят к обычаям
весьма различным по происхождению и по возрасту. В конечном
счете все эти социализованные способы поведения, приходя друг дру­
гу на помощь, объединились в сложную систему значимостей лишь
в результате медленного процесса переноса обычаев и их постепенной
интеграции. Сотни аналогичных примеров можно привести из таких
различных сфер общественной деятельности, как язык, архитектура,
политическая организация общества, промышленность, религия, во­
енное дело и социальный этикет.
576

Непостоянство обычая — достаточно очевидный факт. Однако не­
редко вера в быстроту изменения обычаев оказывается сильно пре­
увеличенной, ибо внимание привлекают как раз сравнительно неболь­
шие отличия от того, что социально установлено. Сравнение сегод­
няшней американской жизни с жизнью средневекового английского
города в более широкой перспективе культурной антропологии может
доказать, напротив, относительное постоянство культуры, а не тен­
денцию к ее изменению.
Дисгармония, постепенно накопляющаяся благодаря использова­
нию орудий и изобретений или другим манипулятивным типам по­
ведения, обогащающим культурный фонд общественных профессий,
ускоряет процесс изменения обычая. Например, внедрение автомоби­
лей сначала не ощущалось как обычай, непременно опрокидывающий
заведенные ранее традиции, но с течением времени все обычаи, от­
носившиеся к нанесению визитов и к другим способам проведения
свободного времени, серьезно видоизменились под влиянием автомо­
биля как.технического изобретения. Подчеркнутая вежливость при
социальном взаимодействии, ощущаемая как препятствие к свободно­
му использованию этого нового энергетического источника, постепен­
но устраняется или сокращается. Дисгармония, появляющаяся вслед­
ствие возникновения новых ценностей, также способствует изменению
в обычаях. Например, более вольные манеры современной женщины
(по сравнению с гораздо более конвенционализованным поведением
женщин в прошлые века) объясняются тем, что возникла новая ус­
тановка относительно женщины и ее отношения к мужчине. Влияние
других народов, например, введение в обиход западного общества
чая и кофе и распространение парламентаризма в разных странах,
трактуются как детерминанты изменения (в большей мере антропо­
логами, нежели историками и социологами). Излюбленные примеры
того, как выдающиеся личности влияют на становление моды, боль­
шей частью относятся к области легенды и вызваны желанием под­
черкнуть действие более безличных факторов, которые в целом го­
раздо более важны, чем конкретные личные факторы. По мере по­
степенного распространения обычая, который в значительной степени
символичен и характерен для избранной части населения, основная
причина для его воспроизводства постепенно ослабляется, так что он
либо отмирает вовсе, либо приобретает совершенно новую функцию.
Этот механизм особенно заметен в жизни языка. Выражения, счита­
ющиеся яркими или шикарными вследствие их хождения в приви­
легированных кругах, вскоре перенимаются широкими массами и со
временем умирают по причине своей банальности. Прежде чем может
быть сформулирована воистину удовлетворительная теория культур­
ных изменений, необходимо как можно глубже и точнее постичь суть
межличностного взаимодействия, особенно в том, что касается бес­
сознательной передачи чувств.
Дольше всего живут те обычаи, которые либо соответствуют столь
фундаментальным человеческим потребностям, что едва ли могут
577

быть всерьез изменены, либо по самой своей сути могут быть с лег­
костью функционально переинтерпретированы. Пример постоянства
первого типа — обычай матерей вскармливать ребенка грудью. От
этого правила нередко отходят, однако и современная Америка, и
более примитивные племена сохраняют в качестве обычая такой спо­
соб поведения, который, очевидно, тесно связан с природной жизнью
человека. Примером постоянства второго типа, которое можно назвать
адаптивным постоянством, служит язык, склонный к стабильности и
вместе с тем постоянно подвергающийся переинтерпретации в соот­
ветствии с запросами той цивилизации, которую он обслуживает. На­
пример, слово robin в США обозначает дрозда — птицу, сильно
отличающуюся от малиновки — той английской птицы, которую оно
обозначало первоначально. Это слово могло бы и дальше функцио­
нировать с изменившимся значением, потому что оно есть символ и,
таким образом, способно к безграничному переосмыслению.
Термин «пережиток» не следует применять к обычаю, имеющему
четко определенную функцию, которая явно отличается от его пер­
воначальной роли и культурной значимости. Употребление слова «пе­
режиток» в упомянутом расширительном смысле может привести его
к утрате какого бы то ни было смысла, ведь тогда пришлось бы
считать пережитками почти все современные обычаи окружающего
нас общества. Но есть и некоторые такие обычаи, под которые трудно
подвести какое бы то ни было рациональное основание и которые
могут рассматриваться аналогично рудиментарным органам в биоло­
гии. Как пример такого пережитка часто приводят декоративные пу­
говицы на современной одежде. Использование римских цифр наряду
с арабскими может также считаться пережитком. Однако вообще-то
предпочтительнее было бы не употреблять это слово слишком вольно,
ибо весьма нелегко доказать, что какой-либо обычай (независимо от
того, насколько бесполезным он стал или насколько далек от своего
первоначального применения) совершенно лишен всякого (даже сим­
волического) значения.
Обычай бывает прочнее и стабильнее в примитивных обществах,
чем в современных. Примитивная группа — меньше, поэтому в ней
психологически необходима ббльшая степень конформизма. В более
сложном коллективе, насчитывающем гораздо большее число членов,
нарушение обычая со стороны нескольких отдельных индивидов, ко­
торые, в свою очередь, могут стать стимулом для более широкомас­
штабных изменений в культуре всего общества, не так сильно отра­
жается на сплоченности данной группы, ибо остальные члены группы
чувствуют поддержку подавляющего большинства своих соплеменни­
ков и могут действовать далее и не опираясь на поддержку девиантов
(индивидов с отклонениями в поведении). Примитивное общество так­
же не имеет такой письменной традиции, к которой можно было бы
апеллировать как к безличному арбитру в области обычаев, и поэтому
вкладывает больше энергии в сохранение того, что переносится от
старших поколений к младшим в процессе практической деятельности
578

и согласно устным традициям. Наличие документов освобождает ин­
дивида от необходимости нести личную ответственность за непрерыв­
ное воспроизводство обычая. Обычно придается излишнее значение
реально, а не символически консервирующей силе написанного слова.
У примитивных народов обычай склонен развивать некоторую степень
сакральности как следствие своей связи с магическими и религиоз­
ными процедурами. Если некоторый тип деятельности связан с ри­
туалом, склонным, в свою очередь, ассоциироваться с легендой, ко­
торая в сознании представителя данной группы объясняет подобного
рода деятельность, то тогда решительный отход от традиционно со­
храняемой схемы поведения ощущается как святотатство и угроза
безопасности этой группы. В примитивных обществах имеет место
также гораздо меньшая степень разделения труда, чем у нас. Это
значит, что силы, способствующие экспериментированию при реше­
нии технических проблем, там во столько же раз меньше.
В современном мире обычай, как правило, гораздо консервативнее
в сельских районах, чем в городе, по той же причине, по которой
обычай более стабилен у примитивных народов (см. выше). Более
сильный разброс сельского населения, вообще говоря, означает не
более интенсивную культивацию форм обычая, а скорее компенса­
торное стремление уравновесить своим конформизмом угрозу, созда­
ваемую разобщенностью.
Внутри сложного коллектива, такого, какой можно найти в со­
временных городах, обычай, как правило, в целом более стабилен в
менее развитых группах. Многое зависит от символики обычая. Есть
некоторые типы обычаев, особенно таких, как символика статуса,
склонных к большей сохранности в более образованных или состоя­
тельных группах, чем в менее образованных. Например, современный
американский обычай замужних женщин сохранять девичью фамилию
не спешит укореняться среди самых состоятельных слоев общества,
и в этом они смыкаются с необразованным большинством, в то время
как среди интеллектуально среднего класса этот обычай понемногу
распространяется.
Различные степени консерватизма в обычаях могут быть проил­
люстрированы поведением отдельного индивида, так как он вступает
в весьма различные типы социального взаимодействия (social
participation). Например, в Англии один и тот же индивид может в
бытность лондонцем выступать реформатором обычая, но, проживая
в сельской местности, настаивать на сохранении деревенских обычаев.
Сотрудник американского университета может презирать обычаи, на­
ходясь в своем факультетском клубе, но свято блюсти религиозный
обычай по воскресеньям в церкви. Верность обычаю или отступление
от него — это не просто функция темперамента или личности, но
также одно из проявлений символизации многообразного участия в
общественной жизни.
Вообще обычай называют ограничительным фактором (constraining
force). Общеизвестен конфликт между волей индивида и социальным
579

давлением, но даже самый сильный и самоуверенный индивид вы­
нужден прибегать к помощи обычая. Большей частью это делается
затем, чтобы таким образом усилить влияние своей личной воли на
общество, чего нельзя добиться без безоговорочного достижения об­
щественного согласия. Свобода, достигаемая отказом от соблюдения
обычая, — это, по сути дела, субъективная свобода бегства, а не
реальная свобода завоевания. Обычай помогает значительно эконом­
нее изучить личность; он есть символическое утверждение солидар­
ности данной группы. Побочным продуктом этих фундаментальных
функций обычая является более чувствительная ценность, происхо­
дящая из способности связать настоящее с прошедшим и таким об­
разом установить более крупное «ego* во времени, которое дополняет
своим авторитетом более крупное «ego», представленное коллекти­
вом — в той степени, в которой оно функционирует в настоящем.
Формулировка обычаев в сфере прав и обязанностей индивидов
в их многообразных отношениях ведет к становлению закона. Когда
речь идет о примитивных обществах, то употреблять термин «закон»
нежелательно, хотя это часто делается и приводит к размыванию
понятий. Это допустимо лишь в том случае, когда управление кон­
венциональной деятельностью становится эксплицитным, становится
прерогативой конкретных лиц или группы лиц. Нет таких обществ,
которые были бы полностью свободны от сковывающей силы не вы­
раженного явно закона, но поскольку есть также много примитивных
обществ, знакомых с некоторыми правовыми процедурами, то пред­
ставляется предпочтительным говорить о законе лишь в последнем
случае. Например, у небольшого числа племен американских индей­
цев освященные обычаем обязательства (customary obligations) трак­
туются данным коллективом как правовая система с регулятивными
функциями. Психологически закон преобладает, а институционально —
нет. Это резко контрастирует с правовой процедурой, развитой боль­
шинством африканских племен. Здесь царит не просто обычай (в
«имплицитном» смысле), а абсолютно эксплицитное признание пра­
вил управления и наказания за их нарушение, с развитыми методами
обнаружения виновности и правом наказывать, принадлежащим ко­
ролю. На примере американского права можно показать, что разница
между обычаем и законом состоит не в отличии устной традиции от
письменной формулировки обычая. Обычай может перерасти в закон
задолго до появления письменности и неоднократно перерастал, как
нетрудно убедиться. Когда обычай имеет психологическую силу за­
кона, но не контролируется обществом с помощью эксплицитных на­
казаний, тогда он может быть назван этикой, или, попросту говоря,
нравственностью. В более простых формах общества трудно отличить
право от этики. И то, и другое восходит к обычаю, но несколько
по-разному. Мирская, или человеческая, суверенность все больше и
больше отличается от социально рассеянной, сверхъестественной, или
безличной суверенности. Обычаи, контролируемые суверенностью
580

первого рода, — это законы (law ); обычаи, контролируемые суве­
ренностью второго рода,— это этика.
Факторы, способствующие формированию обычая, большей час­
тью носят совершенно безличный характер и коренятся в самом факте
человеческих взаимоотношений. Есть также более осознаваемые фак­
торы, способствующие воспроизводству обычая. Важнейшие из них —
это право и религия, особенно религия в форме организованной цер­
кви и духовенства. Есть также организации, которые ощутимо заин­
тересованы в сохранении обычаев, грозящих выйти из употребления.
В современном мире нередко наблюдается довольно слабый нацио­
налистический мотив, опирающийся на несколько искусственное по­
ощрение архаических обычаев. Многие ритуалы современных шот­
ландских кланов не являются исконно консервативными, а скорее
носят вторичный характер.
Если сложные формы сознательной манипуляции мыслями и дей­
ствиями, управляющие современным обществом, не включать в по­
нятие «обычай», то можно сказать, что сила обычаев постепенно
уменьшается. Такое ослабление действия обычаев обусловлено следу­
ющими факторами: возрастающее разделение труда с его тенденцией
делать переходы ко все менее и менее однородному обществу; рас­
пространяющееся рационалистическое мироощущение, в свете кото­
рого мотивация обычая большей частью блекнет; усиливающаяся тен­
денция разрыва с местной традицией и, наконец, все большее зна­
чение, придаваемое индивидуальности. Скрытый идеал современного
мышления, по-видимому, состоит в том, чтобы разбить обычаи на
два полярных типа; один полюс будет составлять индивидуально
обусловленная привычка, а другой — широкомасштабное институци­
ональное планирование крупных мероприятий, проводимых челове­
чеством.

Личность
Термин «личность» слишком непостоянен в употреблении, чтобы
использоваться в научной дискуссии до тех пор, пока не будет самым
тщательным образом определено его значение применительно к за*
данному контексту. Среди разных пониманий, свойственных этому
термину, полезно различать пять его определений, зависящих от того,
какой подход к личности берется за основу — философский, физио­
логический, психофизический, социологический или психиатриче­
ский. С философской точки зрения личность может быть определена
как субъективное осознание себя как чего-то отличного от других
объектов наблюдения. С чисто физиологической точки зрения лич­
ность может рассматриваться как индивидуальный человеческий ор­
ганизм с упором на те аспекты поведения, которые отличают его от
других человеческих организмов. Можно использовать этот термин
в описательном психофизическом смысле, относя его к человеческому
существу, которое понимается как некое целое, состоящее одновре­
менно из физиологических и психологических реактивных систем, и
не предпринимая тщетных попыток провести границу между физио­
логическим и психологическим. Наиболее полезная социологическая
коннотация, которая может быть придана этому термину, является
сугубо символической, а именно это целостность тех аспектов пове­
дения, которые придают индивиду значение в обществе и отличают
его от других членов данного сообщества, каждый из которых оли­
цетворяет уникальное сочетание множества культурных стереотипов.
Психиатрическое определение личности может рассматриваться как
эквивалентное индивиду в отвлечении от реального психофизического
целого и понимаемому как относительно стабильная реактивная сис­
тема. При философском понимании личность рассматривается как
инвариант опыта; при физиологическом и психофизическом — как
бесконечно изменяющаяся реактивная система, в которой последова­
тельно сменяющие друг друга состояния не тождественны друг другу,
а непрерывно переходят одно в другое; при социологическом — как
Personality. — «Encyclopaedia of the Social Sciences», 12. New York: Macmillan,
1934, pp. 85-87.
582

постепенно пополняющаяся сущность; при психиатрическом/ — как
сущностно неизменная реактивная система.
Первые четыре значения не прибавляют ничего нового к таким
терминам, как «зеН> или ^ о » , организм, индивидуальная и соци­
альная роль. Труднее всего принять, но важнее всего подчеркнуть
специально психиатрическую концепцию личности как реактивной си­
стемы, которая в некотором смысле стабильна или типологически
определена в течение длительного периода времени, возможно — в
течение всей жизни. Психиатр не отрицает того, что ребенок, под­
нимающий бунт против своего отца, во многих существенных отно­
шениях отличен от того же человека в зрелом возрасте, который
имеет склонность увлекаться разрушительными теориями, но ему
(психиатру) интересно в первую очередь заметить, что одна и та же
базисная реактивная схема (физическая и психическая) может быть
извлечена из целостных поведенческих систем ребенка и взрослого.
Он устанавливает свое понимание неизменности личности с помощью
сложной. системы понятий, характеризующих тождество поведения,
таких, как отношения сублимации, аффективного переноса, рациона­
лизации, либидо и эго. Пока еще не ясно, на каком этапе истории
развития человеческого организма наиболее удобно считать личность
завершенной системой, от которой можно отсчитывать все последо­
вательные поперечные срезы индивидуальной психофизической исто­
рии как незначительные вариации. Нет никакого способа сообщить,
на какую временную глубину жизни индивида можно успешно ото­
двинуть понятие сущностно неизменной реактивной системы, не слиш­
ком вступая в конфликт с очевидным на первый взгляд неограни­
ченным разнообразием человеческого поведения. Если такая концеп­
ция личности должна и дальше сохраняться, то это должно некото­
рым образом решительно противоречить идее накопительного роста
личности как основного объекта наших практических исследований.
Психиатрическое понятие личности — это во всех существенных от­
ношениях и есть реактивная система, выявляемая у ребенка, еще не
приобщившегося к культуре, целостная конфигурация реактивных
тенденций, определяемая наследственностью, а также его развитием
до и после рождения вплоть до той точки, когда поведение ребенка
начинает изменяться под влиянием культурных стереотипов. Лич­
ность может пониматься как скрытая система реактивных стереотипов
и склонностей к тем или иным реактивным стереотипам, в общих
чертах сложившаяся в момент рождения или сложившаяся в деталях
на втором-третьем году жизни индивида. Хотя в вопросе об относи­
тельном постоянстве или обновляемости жизненных стереотипов как
отдельного индивида, так и целой расы пока что господствует полная
неразбериха, неразумно было бы стремиться зафиксировать понятие
личности во времени.
Генезис личности, по всей вероятности, в основном предопределен
анатомическим и физиологическим складом индивида, но полностью
он таким образом не может быть объяснен. Обуславливающие- фак­
583

торы, которые могут быть в первом приближении подведены под
категорию социально-психологических детерминант детства, должны
считаться не менее важными для развития личности, чем врожденные
биологические факторы. При настоящем состоянии наших знаний со­
вершенно бесполезно спорить об относительной важности этих двух
классов факторов. Для их разграничения пока что не разработано
никаких удовлетворительных методов. Так что, может быть, надежнее
было бы придерживаться той точки зрения, что не существует ника­
кой, даже мельчайшей, черты личности, которая с генетической точки
зрения не была бы результатом длительного и сложного взаимодей­
ствия и тех и других факторов.
Невозможно себе представить, чтобы телосложение и другие фи­
зические характеристики индивида не накладывали бы отпечаток на
его личность. Однако важно отметить, что физические черты могут
быть генетически значимы в двух разных аспектах. Они могут быть
органически соотнесены с определенными психологическими чертами
и склонностями, но могут и служить сознательно либо бессознательно
квалифицируемыми символами отношения одного индивида к другим,
принадлежа собственно сфере социальной детерминированности. При­
мером первого класса физических детерминант, согласно Кречмеру,
может служить ассоциация коренастого, т.н. пикнического (тучного),
телосложения с циклотимическим типом личности, который в своей
психотической форме дает маниакально-депрессивную аномалию; т.н.
астеническая и атлетическая фигуры ассоциируются с шизотимиче-
ским типом личности, который под воздействием стресса может рас­
пасться, дав в результате шизофрению.
Примером второго типа детерминированности, внимание к . кото­
рому было привлечено Альфредом Адлером и его школой индивиду­
альной психологии, может послужить чувство скрытой униженности,
испытываемое лицом ненормально низкого роста, и неустанное стрем­
ление преодолеть это чувство, развивая в себе такие механизмы ком­
пенсации, как интеллектуальная агрессия или рассудительность, ко­
торые как-будто могут давать индивиду некое вторичное удовлетво­
рение его «ego», которое в нем подавляется чувством физической
ущемленности из-за сознания его малого роста. Очень вероятно, что
обе эти генетические теории личности имеют значительную долю цен­
ности, хотя в их пользу приводилось слишком много доводов.
На сегодняшний день наиболее тщательно разработанные и глу­
бокие гипотезы о развитии личности — это гипотезы Фрейда и его
школы. Психоаналитики-фрейдисты топографически раскладывают
личность на следующие компоненты: первичное «id» — сумма врож­
денных позывов или влечений; «ego», понимаемое как нечто над­
строенное над «id» в результате поступательного развития чувства
внешней действительности; и «super-ego» — социально обусловленная
сумма сил, удерживающих индивида от прямого удовлетворения «id».
Характерное взаимодействие этих зон личности, само по себе обус­
ловленное главным образом специфическим стереотипом семейных от­
584

ношений, в которые данный индивид вынужден был встроиться в
первые годы своей жизни, служит основой для всего разнообразия
типов личности. Фрейдисты не разработали систематической теории
типов личности, удовлетворившись выдвижением специфических ги­
потез, основанных на клинических данных. Школа Фрейда, несом­
ненно, собрала множество ценных материалов и выявила значитель­
ное число мощных заместительных механизмов формирования лич­
ности. Даже сейчас более чем очевидно, что необычайная привязан­
ность к матери или глубинная ревность к старшему либо младшему
брату может задать личности некоторую установку, которая останется
относительно постоянной в течение всей жизни.
Предложено множество разных классификаций типов личности.
Некоторые из них основаны на врожденных факторах, а некоторые
апеллируют к опыту. Среди типологических построений особого вни­
мания заслуживают, по-видимому, предложенные Юнгом. Ему при­
надлежит известное противопоставление интровертов и экстровертов.
Интроверты более охотно абстрагируются от действительности, они
находят ценностный смысл и личное отождествление внутри самих
себя. Экстраверты же осмысляют опыт в терминах непосредственных
данных внешней среды. Это противопоставление действительно озна­
чает нечто существенное, но, к сожалению, множество поверхностных
психологов попытались обосновать концепцию Юнга с помощью раз­
ного рода неосновательных критериев. Далее Юнг подразделяет лич­
ность на четыре основных функциональных типа — мыслящий
(thinking), чувствующий (feeling), сенситивный (sensational) и инту­
итивный (intuitive). Первые два называются рациональными, послед­
ние два — иррациональными. Эти несколько запутанные термины
можно с успехом заменить на «организованный» и «неорганизован­
ный». Юнг считает, что классификация по функциональному типу
пересекается с дихотомией «интроверт — экстраверт». Плодотвор­
ность и точное определение всех этих терминов создают множество
исследовательских проблем. В классификации личностей, по Юнгу,
много гипотетичного; может быть, она допускает инте1рацию с ди­
намическими теориями Фрейда и Адлера. Но в настоящее время важ­
нее всего дать как можно более тщательный анализ и сравнение
индивидуальных картин личности.
Культура и личность тесно связаны. С одной стороны, несомнен­
но, что разные типы личности могут оказывать глубокое влияние на
мышление и деятельность общества в целом. Кроме того, хотя спе­
циалисты по культурной антропологии и социологии не считают, что
формы социального взаимодействия сами по себе предопределяют тип
личности, тем не менее конкретные формы поведения в обществе,
сколь бы успешно ни удавалось индивиду к ним приспособиться,
сами по себе оказываются более предпочтительными для конкретных
типов личности. Например, агрессивные воинственные стереотипы по­
ведения не могут в одинаковой степени импонировать всем личностям.
Достигнуть совершенства в литературной или научной области могут
585

лишь индивиды с высокоразвитой индивидуальностью. Неспособность
общественных наук в целом соотносить культурные стереотипы со
стереотипами зарождающейся личности объясняется сложностью об­
щественных явлений и тем, что отношение между индивидом и об­
ществом стало всерьез изучаться лишь недавно. Но постепенно растет
понимание того факта, что изучение внутреннего мира личности имеет
принципиальное значение для социолога.
Можно ожидать, что в различных мировых культурах социализа­
ция личностных черт постепенно формирует предрасположенность к
специфическим психологическим свойствам в культурах мира. Так,
эскимосская культура по сравнению с большинством культур северо­
американских индейцев, носит экстравертированный характер. Инду­
истская культура в целом соответствует мыслительному миру интро­
верта. Культура Соединенных Штатов носит отчетливо экстраверти­
рованный характер, с особым подчеркиванием мышления и интуиции,
а не чувств. А сенситивные оценки более ясно наблюдаемы в куль­
турах средиземноморского ареала, чем в культурах северной Европы.
Социологи пока что настороженно относятся к таким психологиче­
ским оценкам культуры, но в перспективе они неизбежны и даже
необходимы.

Нужна ли нам «Суперорганика*?
Каждый человек стремится оставить свой отпечаток на окружаю­
щей его социальной среде и хотя бы и в бесконечно малой степени,
но сделать так, чтобы его индивидуальность сыграла свою роль в
выборе направления, избираемого никогда не прекращающимся дви­
жением, которому с неизбежностью подчинены и форма и содержание
общественной жизни. Конечно, сознание человека в такой огромной
степени сформировано наследуемой им общественной традицией, что
собственный, индивидуальный вклад даже заметных, оригинальных
умов имеет тенденцию растворяться в толще культуры. Более того,
равнодействующая компромисса, с необходимостью возникающая при
столкновении тысяч воль, из которых лишь некоторые обладают не­
отразимой силой, в значительной степени сводит на нет социальную
значимость каждой отдельной личности. Все это в основном так. И
тем не менее, всегда и везде думает, и действует, и мечтает, и бунтует
все та же личность. Те ее мысли, поступки, мечты, бунты, которые
хоть в сколько-нибудь заметной степени оказывают влияние на из­
менение или ослабление множества типовых реакций, именуемых
культурой, мы называем социальными явлениями; другие, хотя с
точки зрения психологии они ни в малой степени не отличаются от
первых, мы называем индивидуальными и оставляем без внимания
как не имеющие отношения к историческому или социальному дви­
жению. В высшей степени важно отметить, что различение этих двух
типов реакций по сути своей произвольно и полностью основывается
на принципе отбора. Отбор зависит от принятия определенной шкалы
ценностей. Нет нужды говорить, что порог, отделяющий социальное
(или историческое) от индивидуального, перемещается в зависимости
от философии, исповедуемой экспертом или интерпретатором. Для
меня совершенно непостижимо, как можно проводить между ними
резкую и неизменную границу. Ясно ведь, что «индивидуальные»
реакции постоянно перехлестывают через нее и добавляют красок
реакциям «социальным».
Do we need a «Superorganic»? — «American Anthropologist», 19, 1917, pp.
441—447. Перевод дается с незначительными сокращениями.
587

Возможно ли в этих условиях, чтобы социальное не испытывало
влияния хоть некоторых личностей? Мне кажется, что вне сознатель­
ного детерминизма, граничащего с религиозностью, нельзя полностью
отказать отдельному человеку во влиянии на направление движения
и формирование культуры. Мыслимо ли, например, чтобы драмати­
ческие события, коротко обозначаемые нами как наполеоновский пе­
риод и сложнейшим образом связанные с личностью Наполеона, были
бы безликим результатом с точки зрения политического, экономиче­
ского и социального развития Европы в тот и более поздние периоды?
Стала бы судебная власть в Новом Орлеане такой, какая она есть,
если бы не один обрушившийся на мир выходец с Корсики с неясным
происхождением? Само собой разумеется, что в этом и подобных
случаях определяющее влияние конкретных личностей сильно пре­
увеличивается средним историком; но тенденцию резко осуждать пре­
увеличенное внимание к личности как таковой не следует доводить
до попытки исключить ее совсем из числа факторов, определяющих
культуру.
< ...> Я не понимаю, как можно отрицать определяющее, а в
некоторых случаях даже исключительно определяющее влияние на
культуру тех или иных выдающихся личностей. При всем должном
почтении к социальным наукам я, не колеблясь, утверждаю, что мно­
гие важные достижения и тенденции культурного развития, особенно
в религиозной и эстетической сферах, при доскональном анализе
представляют собой частичное отражение или отдаленные последствия
особенностей темперамента некоторой значительной личности. По ме­
ре укрупнения социальных образований вероятность появления заме­
чательных и пользующихся влиянием личностей резко возрастает.
Отсюда следует, что определяющее влияние личностей легче проде­
монстрировать на сравнительно более высоких уровнях культуры.
Стоит только всерьез задуматься о том, что значат такие личности,
как Аристотель, Иисус, Магомет, Шекспир, Гёте, Бетховен, в исто­
рии культуры, чтобы усомниться в последовательно безличностной
концепции истории. Я ни на секунду не поверю, что такие личности —
это всего лишь «легкая рябь» на общем течении культурного про­
цесса. Нет сомнения, что многое, возможно, даже большая часть
того, что история ассоциирует с их именами, — просто индивиду­
ально окрашенная версия обнаруженного ими в их социальной, фи­
лософской, религиозной или эстетической среде. Многое, но не всё.
Если такая интерпретация роли индивидуального вносит отпугиваю­
щий элемент «случайности» в историю культуры, то тем хуже для
социологов, боящихся «случайностей».
< ...> Хотя и можно показать, что живая природа объективно
состоит из неживой плюс некоторая добавка неясного происхождения
и свойств, социальное есть определенный, с философской точки зре­
ния условный, но с человеческой — необычайно важный процесс
выбора из общей массы явлений, в идеале распадающихся на не­
органические, органические и психические процессы. Социальное есть
588

лишь название тех реакций, которые для своего непрерывного осу­
ществления нуждаются в накопительной технике передачи, известной
как социальное наследование. Эта техника при всем том не требует
для своего осуществления какой бы то ни было специфически новой
•«силы», но, насколько можно судить в настоящий момент, просто
предполагает повышение роли психических факторов. Нет сомнения,
что рост самосознания в значительной степени ответствен за посте­
пенное формирование техники такой социальной передачи. Хотя, воз­
можно, мы не способны удовлетворительно описать истинную при­
роду самосознания или проследить его генезис, это, безусловно, ни­
чуть не более загадочный процесс в истории человеческого мышления,
чем более ранние стадии в этой самой загадочной из всех эволюций.
Короче говоря, его появление не связано ни с какой новой силой,
но всего лишь с усовершенствованием и усложнением предшествую­
щей силы или сил. Поэтому социальная активность, которую я оп­
ределяю как прошедшую отбор группу реакций, зависящих в конеч­
ном счете от роста самосознания, не является результатом возникно­
вения нового объективного принципа существования. Отличительные
признаки науки об обществе находятся тем самым полностью в сфере
ценностей и не связаны с доступом к качественно отличной предмет­
ной субстанции. Кажется, что между живой и неживой природой
пролегает пропасть, мост через которую пытаются перекинуть только
непреклонные механицисты.
< ...> Между психическим и социальным пропасть в указанном
выше смысле отсутствует вовсе. Разница связана исключительно с
принципом отбора, который воодушевляет соответственно обе области
научного знания. Социология не является психологией не потому,
что изучает результирующие суперпсихических или суперорганиче­
ских сил, но потому, что ее пределы очерчены иначе.
В этом месте я начинаю опасаться недопонимания. Может пока­
заться, что я, наряду с некоторыми психологами, изучающими куль­
туру, счел, что фундаментальная проблема социологии состоит в
представлении социального в виде психического, в распутывании за­
путанной психологической паутины, которая, как можно думать, ле­
жит в основе социальных явлений. Эта концепция социологии вы­
зывает у меня ужас < ....> «Социальная психология» имеет право на
существование, но она не является ни исторической, ни социологи­
ческой наукой. Это просто разновидность психологии, на данный
момент — с несколько сомнительными основаниями; во всяком слу­
чае, как и индивидуальная психология, это теоретическая
(conceptual) наука. Совершенно верно, что социальные феномены
непредставимы в терминах психологии или наук о живой природе,
но эта непредставимость не является концептуальной (conceptual).
< ...> Это эмпирическая (experiential) непредставимость. Этот тип
непредставимости полностью (toto caelo ) отличен от того, который
* Полностью (лат.). — Прим, перев.
589

отделяет психическое и органическое от органического и неорганиче­
ского, являясь примером истинной понятийной (conceptual) неодно­
значности.
«Эмпирическая непредставимое»», как я ее понимаю, встречается
нам на каждом шагу. Я попробую проиллюстрировать это на примере
из совершенно другой области знания. Немногие науки имеют столь
четкие границы, как геология. Обычно ее относят к естественным
наукам. Кроме палеонтологии, которую можно исключить из рассмот­
рения, она полностью обходится без социальных, психических или
органических понятий. То есть, это ясно очерченная наука, имеющая
своим предметом сугубо неорганическую материю. Как таковая, гео­
логия концептуально представима (с учетом необходимых допуще­
ний) в терминах понятий из более фундаментальных наук — физики
и химии. Но никакие теоретические построения, основывающиеся на
физических и химических явлениях, не позволят нам, в отсутствие
предшествующих опытных данных, создать науку геологию. Само
существование этой науки, ее raison d ’être, зависит от ряда единич­
ных ощущений, воспринимаемых непосредственно или логически вы­
водимых, сгруппированных вокруг одной сущности Земли, которая
с теоретических позиций так же до абсурдного случайна, как и ка­
кое-нибудь индейское племя или завтрак Джона Смита. Базис этой
науки покоится, тем самым, на уникальности конкретных событий.
Если быть более точным, то геология обращена одновременно в две
стороны. В той степени, в которой она занимается абстрактными
массами и силами, она теоретическая наука, для которой конкретные
случаи сами по себе несущественны. В той степени, в какой геология
имеет дело с конкретными признаками земной поверхности, скажем,
конкретной горной цепи, и пытается реконструировать возможную
историю появления этих признаков, она вовсе не является теорети­
ческой дисциплиной. В этом смысле методологически, сколь бы это
ни показалось странным с первого взгляда, геология в действитель­
ности ближе к историческим наукам. Фактически она и есть разно­
видность истории, только действующей исключительно в сфере не­
живой природы. На практике геология, конечно, представляет собой
смешанный тип науки — то преимущественно теоретической, то пре­
имущественно описательной по отношению к избранному объекту дей­
ствительности. Между данными, получаемыми этой наукой во втором
ее проявлении, и понятиями, рассматриваемыми ею в первой ипоста­
си, может зиять бездна, всегда, по самой природе вещей, отделяющая
реальный мир наблюдаемых явлений от идеального мира теоретиче­
ской науки.
Если вновь обратиться к общественным наукам, то становится яс­
но, что скачок, совершаемый при переходе от психологии к социоло­
гии, имеет такую же природу. Любые социальные факты представи­
мы, по крайней мере теоретически, через психологические понятия.
Но так же как самое дотошное и полное знание физики и химии не
позволяет нам построить геологическую науку, так и аналогичное
590

совершенство во владении теоретической дисциплиной психологией —
которым, кстати, никто не обладает и вряд ли будет обладать в
ближайшем будущем — мало что дает нам для воссоздания дейст­
вительной природы и путей развития общественных институтов и
других явлений истории. Эти последние должны восприниматься не­
посредственно и, как уже указывалось, отбираться из бесконечного
множества явлений человеческой жизни в соответствии с принципом
значимости. Историческая наука непохожа, таким образом, на есте­
ственные — либо в целом, либо в части некоторых приоритетов —
своей неразрывной связью с явлениями реального мира, а не с уп­
рощенным и абстрактным миром идеальных понятий, что и отличает
ее от последних. Она стремится подчеркнуть единичное и индивиду­
альное, но не универсальное. «Индивидуальное» здесь может озна­
чать любую непосредственно наблюдаемую сущность или группу сущ­
ностей — Землю, Францию, французский язык, французскую ре­
спублику, романтическое направление в литературе, Виктора Гюго,
индейцев ирбкезов, некоторые конкретные ирокезские кланы, все кла­
ны американских индейцев, все кланы примитивных народов. Ни
один из всех этих объектов не имеет сам по себе никакого значения
в мире чистых понятий, будь то неорганический или органический,
физический или психический мир. Собственно говоря, «история» есть
нечто гораздо большее, чем то, что мы обычно понимаем под исто­
рической или социальной наукой. Последняя есть просто «историче­
ский» (в нашем, более широком смысле), не теоретический подход
к некоторым избранным сторонам психического мира человека.
Не будут ли тогда такие понятия, как, например, клан, язык,
жречество, сравнимы по скудости индивидуальных коннотаций с аб­
страктными понятиями естественных наук? Не будут ли законы, при­
менимые к этим историческим понятиям, столь же годны теоретиче­
ски, как и те, что применяются в естественных науках? С логической
точки зрения здесь, наверное, трудно, а то и невозможно провести
различие, так как в ход идут одни и те же мыслительные процессы
наблюдения, классификации, вывода, обобщения и т.п. С позиций
философии я, однако, считаю эти два типа понятий совершенно раз­
личными. Социальные понятия суть удобные обобщения (summaries)
строго ограниченного ряда явлений, каждый элемент которого имеет
реальную значимость. Относительно понятия «клан» конкретный
клан или индейское племя имеют непреходящую значимость как еди­
ницы (entitities) исторического процесса. Относительно понятия
«кристалл» конкретный рубин в ювелирном магазине не имеет ни­
какой значимости, кроме иллюстративной. У него нет внутренне при­
сущей ему научной ценности. Если бы все существующие на данный
момент кристаллы внезапно рассыпались, кристаллография как наука
все равно продолжала бы существовать, коль скоро физические и
химические силы, которые обусловливают рост нового поколения кри­
сталлов, сохранили бы свою действенность в этом мире. Но если бы
все существующие сейчас кланы исчезли, весьма проблематично, что­
591

бы не сказать больше, сохранила ли бы социология как наука, за­
нимающаяся кланами, свою прогностическую ценность. Разница меж­
ду двумя группами понятий становится особенно очевидной, если мы
рассмотрим отрицательные случаи. Если бы из ста кланов 99 под­
чинялись бы некоторому социологическому «закону», мы могли бы
справедливо гордиться тем, что нам удалось обнаружить исключи­
тельно аккуратное и всеобъемлющее обобщение; наш закон будет ве­
рен, даже если мы никогда не сумеем «объяснить» единственное ис­
ключение. Но если из миллиона выбранных для эксперимента слу­
чаев, предназначавшихся для проверки какого-то физического закона,
999 999 подчиняются ему, а один регулярно не подчиняется, даже
после исключения всех возможных возмущающих факторов, то нам
придется переформулировать наш закон. Здесь скрывается нечто
большее, чем относительная аккуратность. Общественный «закон» —
это аббревиатура или формула для конечного числа отобранных яв­
лений и редко — больше, чем более или менее аккуратная формула;
естественный «закон» — это универсально верное определение регу­
лярной последовательности, наблюдаемой для бесконечно большого
числа случайно выбранных явлений. При увеличении числа наблю­
даемых случаев общественные «законы» все более и более теряют
четкость, естественные «законы» становятся все более и более стро­
гими. Однако уточнение сферы действия и понятий социологии в
более обобщенном виде представляет собой трудную проблему, кото­
рую мы не имеем возможности здесь обсуждать1.
< ...> Я бы особенно хотел подчеркнуть, что данный взгляд на
историю вовсе не требует обращения к понятию «суперорганической
силы». < ...>
КОММЕНТАРИЙ ПЕРЕВОДЧИКА
Данная статья является реакцией Сепира на опубликованную несколькими
месяцами раньше в том же журнале работу А. Крёбера «Суперорганика» (См.
Kroeber A. The Superorganics. — «American Anthropology», vol. 19, 1917,
М» 2, pp. 163-213).
Альфред Крббер (1876—1960) был ведущей фигурой в американской антро­
пологии первых шести десятилетий XX века. Им написано около 600 работ по
этнографии, археологии, лингвистике, теории коммуникации животных, истории
культуры. (Следует отметить, что английский термин anthropology охватывает
более широкие области гуманитарного знания, чем его русский эквивалент «ан­
1 Глубокий анализ фундаментальных различий между историческими и естест­
венными наухами дан в непростой для восприятия, но очень профессиональной кни­
ге Г.Рикерта «Ограничения при построении естественно-научных понятий; введение
в исторические науки» («Die Grenzen der naturwissenschaftlichen Begriffsbildung;
eine Einleitung ln die historischen Wissenschaften»). Я настоятельно рекомендую
всем антропологам н в целом всем, занимающимся общественными наухами, обра­
тить внимание на эту книгу.
592

тропология», а именно — все то, что связано со становлением, развитием и
функционированием социальных институтов и самого общества: этнографию, со­
циологию, археологию, историю цивилизации и культуры и собственно антропо­
логию.)
Восприняв основные идеи Боаса, Альфред Крёбер дополнил их в своих ра­
ботах стремлением к научной точности изложения. Его отличает релятивистский
взгляд на человеческую цивилизацию.
Главная идея статьи «Суперорганика» (кстати, в тексте самой статьи этот
термин ие употреблен Крёбером ни разу) заключается в качественном противо­
поставлении исторического, социального биологическому, наследуемому; в несво-
димости социальной эволюции к изменениям, происшедшим за этот период в
органическом мире, в частности, в человеческом мозге. По Крёберу, «первые
проблески социальных явлений — это не звено в какой-либо цепи, не следующий
шаг по некоторому пути, ио переход на качественно иной уровень» (указ.соч.,
с.209). По его мнению, здесь наблюдается тот же качественный скачок, что и
при переходе воды из жидкого состояния в газообразное в процессе постепенного
нагревания.
Сепир в начале своей статьи «Нужна ли нам «Суперорганика»?» (в настоящем
переводе опущено все, что связано с дискуссией) пишет, что он разделяет основ­
ные позиции д-ра Крёбера, его «строго историческую, антибиологическую интер­
претацию культуры». Он в целом принимает анализ Крёбера, выявляющий су­
щественные, кардинальные различия между биологическим наследованием и со­
циальной традицией. Тем не менее, Сепир не согласен с Крёбером, по крайней
мере, в двух теоретически важных пунктах.
Во-первых, Сепир считает, что Крёбер «сильно перегибает палку, полностью
элиминируя специфическое влияние личности на ход истории, даже если под
историей понимается только история культуры и общественных движений, прак­
тически не связанная с фактами чьих-либо биографий» (с. 441 оригинала данной
статьи Э. Сепира).
Во-вторых, Сепир не согласен с интерпретацией Крёбера относительно при­
роды социальных явлений. «Если я правильно понимаю, он (Крёбер. — Прим.
перев.) утверждает наличие определенной социальной «силы», постепенное про­
явление которой манифестируется в последовательности социально значимых
феноменов, называемых нами историей. Социальное возникает на базе органи­
ческого, но не сводится к нему; отсюда делается вывод о существовании неиз­
вестного механизма (principle), преступающего пределы биологического точно
так, как биологическое, органическое, сходным образом возникая из мира не­
органики, представимо в его терминах, но заключает в себе новую, специфи­
ческую силу, которая проявляется в органическом мире. Я считаю эту аналогию
ложной» (с. 443).
Обсуждению этих двух тезисов и посвящена в значительной степени перево­
димая статья.

Бессознательные стереотипы
поведения в обществе
Говоря о бессознательном применительно к социальной деятель­
ности, мы, по-видимому, рискуем быть обвиненными в пристрастии
к парадоксам. Вызывает подозрение, полезно ли это понятие, когда
мы обращаемся к описанию поведения индивида; оно может пока­
заться более чем сомнительным, когда мы выходим за пределы строго
индивидуального поведения и обращаемся к более сложным видам
деятельности, которые — как то справедливо или ошибочно считается —
осуществляются не индивидами как таковыми, а группами людей,
составляющими общество. Может быть высказана мысль, что бессоз­
нательного у общества не больше, чем у него рук или ног.
Я, однако, берусь показать, что парадокс здесь имеет место только
в том случае, если термин «социальное поведение» понимать в узко
буквальном смысле — как поведение людских групп как таковых,
т.е. не принимая во внимание менталитет входящих в эти группы
индивидов. Лишь такой мистической группе может быть приписано
загадочное свойство «социальной бессознательности». Но поскольку
мы весьма далеки от того, чтобы поверить в реальное существование
таких групп, мы склонны считать, что нет нужды приписывать со­
циальному поведению какой-то особый вид бессознательности, отлич­
ный от того, который присущ поведению отдельного индивида. Го­
раздо надежнее будет принять за данное, что всякое человеческое
поведение включает в себя одинаковые в своей основе типы менталь­
ной деятельности — как сознательные, так и бессознательные — и
что понятие «бессознательное» связано с термином «социальный» не
теснее, чем с термином «индивидуальный», по той простой причине,
что термины «социальный» и «индивидуальный» противопоставлены
друг другу только в очень ограниченном смысле. Мы будем исходить
из того, что любое психологическое учение, объясняющее поведение
индивида, объясняет также и поведение общества постольку, посколь­
ку угол зрения психологии пригоден и достаточен для изучения со-
S a p i r E. The Unconscious patterning of behavior in society. — In: The Unconscious:
A Symposium. Ed. by E.S. Dummer. — NiY.: Knopf, 1927, pp. 114—142.
594

циального поведения. Случается, конечно, что в некоторых целях
бывает полезно полностью отвлечься от индивида и рассматривать
социализированное поведение так, как если бы оно осуществлялось
некими более крупными, по сравнению с отдельным психофизическим
организмом, сущностями. Но такая точка зрения имплицитно требует
отказа от психологического подхода к объяснению поведения людей
в обществе.
Из того, что мы сказали, ясно, что сущностное различие между
индивидуальным и социальным поведением лежит вовсе не в психо­
логии самого поведения. Строго говоря, любой вид поведения носит
индивидуальный характер, и терминологические различия здесь свя­
заны исключительно с различиями во взгляде на предмет. Когда
наше внимание сфокусировано на реальном, в идеале доступном из­
мерению поведении конкретного индивида в данном месте и в данное
время, мы говорим об индивидуальном поведении безотносительно к
его психической или физиологической природе. Если же, с другой
стороны, мы почему-либо хотим устранить из рассмотрения некото­
рые аспекты такого индивидуального поведения и сосредоточиться
только на тех его сторонах, которые соответствуют нормам поведения,
развившимся в ходе взаимодействия людей друг с другом и поддер­
живаемым посредством традиций, то в этом случае мы говорим о
«социальном поведении►. Иными словами, социальное поведение —
это всего лишь совокупность или, скорее, упорядоченное множество
таких сторон индивидуального поведения, которые связаны с куль­
турными нормами, встроенными каждая в свой контекст; причем нами
имеется в виду не контекст пространственных и временных цепочек
биологических актов, а контекст рядов исторических событий, выбо­
рочным образом соотнесенных с конкретным поведением.
Таким образом, мы определили разницу между индивидуальным
и социальным поведением — но не в сущностных, а в структурных
терминах. Говорить, что человек ведет себя в какие-то моменты ин­
дивидуально, а в другие — социально, так же нелепо, как заявлять,
что вещество в какие-то моменты подчиняется законам химии, а в
другие — предположительно совсем иным законам ядерной физики,
ибо, на самом деле, вещество ведет себя всегда согласно законам
механики, которые являются одновременно и физическими, и хими­
ческими — смотря по тому, как мы определяем структуру вещества.
Имея дело с человеческими существами, мы иногда находим просто
более удобным соотносить данный поведенческий акт с отдельным
психофизическим организмом. В других случаях наш интерес может
относиться к таким последовательностям поведенческих актов, кото­
рые выходят за рамки индивидуального организма и его функцио­
нирования, так что элемент поведения, в объективном отношении не
более и не менее индивидуальный, чем первый, будет нами интерп­
ретирован в терминах не-ицдивидуальных норм, составляющих социо­
культурное поведение.
595

Было бы полезным упражнением научиться смотреть на любой
данный поведенческий акт с обеих этих точек зрения и таким образом
постараться прийти к убеждению, что бессмысленно подразделять че­
ловеческие поступки на имеющие изначально индивидуальную и из­
начально социальную значимость. Конечно, существует масса функ­
ций организма, которые с трудом поддаются осмыслению в социаль­
ных терминах, но я думаю, что и к ним может бьггь часто с успехом
применен социальный подход. Например, мало кого из обществоведов
интересует, каким именно способом дышит тот или иной индивид.
И в то же время не приходится сомневаться, что наши привычки,
связанные с дыханием, в значительной мере обусловлены факторами,
которые традиционно относятся к разряду социальных. Существуют
вежливые и невежливые манеры дыхания. Существуют особые позы,
принятые в обществе и, безусловно, влияющие на дыхательные при­
вычки индивидов, являющихся членами этого общества. Обыкновенно
ритм дыхания, характерный для конкретного индивида, рассматри­
вается как сугубо индивидуальная черта. Но если по той или иной
причине акцент переносится на исследование определенного способа
дыхания в плане его обусловленности какой-то социальной тради­
цией, или оздоровительной практикой, или каким-либо другим прин­
ципом, обычно рассматриваемым в социальном контексте, то тогда
способ дыхания сразу же перестает быть предметом чисто индивиду­
ального рассмотрения и приобретает характер социального стереотипа
(pattern). Так, например, размеренное дыхание йога, или стесненное
дыхание людей, стоящих у гроба усопшего товарища во время цере­
монии похорон, или дыхательные навыки владения голосом, которым
оперный певец обучает своих учеников, — каждый из этих случаев
в отдельности и все они вместе могут быть рассмотрены как социа­
лизированные способы поведения, занимающие определенное место в
истории человеческой культуры, хотя все они очевидным образом
являют собой факты индивидуального поведения нисколько не мень­
ше, чем самый обычный непреднамеренный стиль дыхания, о котором
редко приходится думать иначе, как о чисто индивидуальном прояв­
лении. Хоть это может показаться на первый взгляд странным, но
между стилем дыхания (при условии, что он интерпретируется в
социальном контексте), религиозной доктриной и формой политиче­
ского управления нельзя провести четкой границы, которая позволила
бы отнести их к разным классам поведения. Это, разумеется, не
значит, что в некоторых случаях не бывает неизмеримо полезнее
анализировать человеческое поведение в социальном разрезе, тогда
как в иных случаях — в индивидуальном. Но мы настаиваем на
том, что подобные различия в анализе обусловлены не внутренними
особенностями изучаемых явлений, а лишь характером интереса на­
блюдателя.
Любой вид культурного поведения соотносится с некоторым сте­
реотипом. Иначе говоря, многое из того, что делает, думает и чув­
ствует отдельный индивид, может быть рассмотрено не только с точки
596

зрения тех форм поведения, которые свойственны ему как биологи­
ческому организму, но и с точки зрения обобщенного типа поведения,
характерного скорее для общества в целом, нежели только для дан­
ного индивида; хотя что касается природы поведения личности, то
она остается абсолютно одной и той же вне зависимости от того,
называем ли мы это поведение индивидуальным или социальным.
Выразить словами, что делает индивид, мы можем лишь в силу того,
что мы уже молчаливо признали те принципиально условные способы
интерпретации, которые постоянно, с самого нашего рождения под­
сказывает нам социальная традиция. Пусть любой, кто в этом сомне­
вается, предпримет следующий эксперимент: попробует подробно опи­
сать действия группы аборигенов, занятых каким-то определенным
видом деятельности (допустим, религиозным), к которому у него нет
социокультурного «ключа». При наличии некоторого словесного дара
этот исследователь, возможно, и преуспеет в живописании того, что
он видит и слышит (или думает, что видит и слышит), но практи­
чески исключено, чтобы он смог передать содержание происходящего
во вразумительных и приемлемых, с точки зрения самих аборигенов,
терминах. Он всевозможными способами исказит картину происхо­
дящего. У него окажутся смещенными все акценты. Его внимание
будет приковано к тому, на что аборигены смотрят как на само собой
разумеющиеся проходные детали поведения, которые не заслуживают
особого комментария, а с другой стороны, он будет совершенно не­
способен заметить в ходе действия решающие, поворотные моменты,
которые придают формальную значимость всему происходящему в
глазах тех, кто обладает «ключом» к его пониманию. Удивительно,
до какой степени такое структурирование (patterning) или формаль­
ный анализ поведения зависят от способа восприятия, традиционно
сложившегося в данной группе. Те формы и значения, которые по­
стороннему кажутся очевидными,, будут решительно отвергаться са­
мими носителями данных стереотипов; те же структурные особенности
(outlines) и скрытые значения, которые последним представляются
абсолютно ясными, могут попросту выпасть из поля зрения наблю­
дателя. Именно непонимание того, что учитывать суть местных эт­
нических стереотипов необходимо, привело к появлению такого мно­
жества поверхностных и ошибочных описаний непривычных для нас
обычаев. В результате оказалось фактически возможным интерпре­
тировать как низменное то, что в конкретной культуре обусловлива­
ется самыми благородными и даже святыми мотивами, и, наоборот,
видеть альтруизм или красоту там, где ничего подобного ни подра­
зумевается, ни ощущается.
Как правило, культурный стереотип следует определять одновре­
менно в терминах как функции, так и формы, поскольку оба эти
понятия на практике неразделимо переплетены, несмотря на то что
в теории удобнее бывает их разделять. Многие поведенческие фун­
кции первичны в том смысле, что они способствуют удовлетворению
органических потребностей индивида (например, голода), но часто
597

функциональная сторона поведения либо оказывается полностью
трансформированной, либо, по меньшей мере, приобретает новый от­
тенок значения. Так постоянно развиваются новые функциональные
интерпретации традиционно сложившихся форм. Зачастую истинные
функции того или иного поведения неизвестны, и ему может быть
приписана только какая-то чисто рационализированная функция.
Учитывая ту легкость, с которой формы человеческого поведения
теряют или изменяют свои первоначальные функции, а также при­
обретают совершенно новые функции, социальное поведение необхо­
димо рассматривать как с формальной, так и с функциональной точек
зрения. Нельзя считать понятым тип поведения, в отношении кото­
рого мы можем (или думаем, что можем) ответить только на вопрос
«с какой целью это делается?», поскольку необходимо также понять
точный способ и составляющие (manner and articulation) этого пове­
дения.
Общепризнано, что, рассуждая о своем поведении, люди склонны
обращать внимание больше на его функции, нежели на формы. Ибо
на каждую тысячу индивидов, способных мало-мальски вразумитель­
но объяснить, зачем они поют, употребляют слова в связной речи
или пользуются деньгами, с трудом найдется хотя бы один, который
сможет адекватно определить существенные составляющие элементы
этих типов поведения. Несомненно, некоторые формальные свойства,
если привлечь к ним внимание, будут приписаны данному поведению,
но опыт показывает, что обнаруживаемые таким путем формальные
характеристики могут очень сильно отличаться от тех, которые ре­
ально имеются и могут быть обнаружены при более близком рас­
смотрении. Иными словами, стереотипы социального поведения вовсе
не обязательно обнаруживаются при простом наблюдении, несмотря
на то что в реальной жизни им могут следовать подчас с поистине
тиранической последовательностью. Если мы в состоянии показать,
что нормальные человеческие существа как в заведомо социальном
своем поведении, так и в том, что считается индивидуальным пове­
дением, действуют в соответствии с глубоко укоренившимися куль­
турными стереотипами, и если, далее, мы в состоянии показать, что
эти стереотипы не столько осознанны, сколько ощутимы, и поддаются
не столько сознательному описанию, сколько бесхитростному исполь­
зованию их на практике, — тогда мы вправе говорить о «бессозна­
тельных стереотипах поведения в обществе». Бессознательность этих
стереотипов заключается не в какой-то таинственной функции наци­
онального или общественного мышления, отраженной в умах отдель­
ных членов общества, а просто в типичной для индивида неосознан­
ности тех структурных особенностей, границ и значащих элементов
поведения, которыми он имплицитно все время пользуется. «Нацио­
нальное бессознательное» Юнга — это не только неудобопонятное,
но и ненужное понятие. Оно порождает сложностей больше, чем
разрешает, между тем как все необходимое для психологического
598

объяснения социального поведения мы находим в фактах индивиду­
альной психологии.
Почему формы социального поведения толком не осознаются
обычным индивидом? Как так получается, что мы вообще можем
говорить — пусть даже чисто метафорически — о социальном бес­
сознательном? Ответ на эти вопросы, я думаю, заключается в том,
что отношения между элементами жизненного опыта, служащие для
придания этим элементам формы и значения, воспринимаются чело­
веком не столько через сознание, сколько в гораздо большей степени
через ощущения и интуицию. Общеизвестно, что сконцентрировать
внимание на некотором произвольно выбранном элементе опыта —
допустим, на каком-то чувстве или ощущении — относительно не­
трудно, но несравненно труднее осознать, какое место этот элемент
занимает во всем спектре элементов поведения. Австралийский або­
риген, например, с легкостью скажет, каким термином родства он
обозначает того или иного своего соплеменника или с кем из них он
вправе вступать в те или иные отношения. Однако ему чрезвычайно
трудно будет выразить то общее правило, по отношению к которому
эти конкретные элементы поведения являются всего лишь иллюстра­
циями, несмотря на то что этот абориген все время действует так,
как будто оное правило прекрасно ему известно. В некотором смысле
оно, действительно, хорошо ему известно. Но это знание недоступно
для сознательного оперирования в терминах словесных символов.
Это, скорее, ощущение почти неуловимых оттенков тончайших отно­
шений, осуществленных в реальном опыте и потенциально возмож­
ных. К такому типу знания приложим термин «интуиция», лишен­
ный, в подобном понимании, каких-либо мистических коннотаций.
Удивительно, до чего часто у нас возникает иллюзия, будто мы воль­
ны в своих поступках, тогда как на практике выясняется, что нами
движет строгая приверженность определенным формам поведения, ко­
торые мы, возможно, очень хорошо чувствуем, однако сформулиро­
вать можем лишь самым расплывчатым и приблизительным образом.
Причем, по-видимому, мы ведем себя тем более уверенно, что не
осознаем управляющих нами стереотипов. Вполне возможно, что в
силу ограниченности сознательной стороны жизни любая попытка
подчинить контролю сознания даже высшие формы социального по­
ведения обречена на провал. Может быть, есть глубокий смысл в
том факте, что даже ребенок в состоянии непринужденно объясняться
на любом самом трудном языке, в то время как для определения
простейших элементов того невероятно тонкого языкового механизма,
с которым играючи управляется детское подсознание, требуется не­
заурядный аналитический ум. И разве не может статься, что разум
современного человека в своих неустанных попытках включить в сфе­
ру сознания все формы поведения и применить результаты подобного
фрагментарного и пробного анализа к управлению поведением, на
самом деле, отказываемся от большего богатства ради меньшего, но
более броского на вид? Это весьма походит на то, как если бы некто,
599

сбитый с толку ложным энтузиазмом, обменял тысячи долларов на­
копленного им банковского кредита на несколько хотя и мелких, но
зато осязаемых и блестящих монет.
Теперь мы приведем несколько примеров стереотипов социального
поведения и покажем, что они почти или вообще неизвестны обыч­
ному носителю неискушенного сознания. Мы увидим, что совокуп­
ность бессознательных стереотипов социального поведения — чрез­
вычайно сложное образование, в рамках которого с виду один и тот
же тип поведения может приобретать самые различные значения в
зависимости от того, как он связан с другими типами поведения.
Ввиду принудительности и преимущественной бессознательности
форм социального поведения обыкновенный индивид почти неспосо­
бен увидеть или проинтерпретировать функционально схожие типы
поведения в другом, неродном для него обществе или в непривычном
для него культурном контексте, не проецируя на них при этом зна­
комые ему формы. Иными словами, индивид всегда неосознанно на­
ходит то, чему он бессознательно подвластен.
Наш первый пример будет из сферы языка. Язык обладает тем
в определенной степени исключительным свойством, что по своей
функциональной значимости языковые формы носят в основном опос­
редованный характер. Звуки, слова, грамматические формы, синтак­
сические конструкции и другие языковые формы, усваиваемые нами
с детства, имеют определенное значение лишь постольку, поскольку
общество молчаливо согласилось считать их символами тех или иных
референтов. По этой причине язык представляет собой область, весь­
ма удобную для изучения общей тенденции социокультурного пове­
дения, которая выражается в выработке всевозможных формальных
приемов, имеющих лишь вторичное и, так сказать, постфактумное
отношение к функциональным потребностям. Чисто функциональные
объяснения языка, в случае их обоснованности, должны были бы
либо склонять нас допускать гораздо большее, по сравнению с ре­
ально наблюдаемым, единообразие языковых выражений, либо же
побуждать нас искать строгие функциональные соответствия между
конкретной языковой формой и культурой народа, употребляющего
эту форму. Но ни одно из этих ожиданий не подтверждается фак­
тами. Во всяком случае, что бы ни было справедливо в отношении
других типов социокультурного поведения, мы можем с уверенностью
утверждать, что речевые формы, получившие развитие в самых раз­
ных уголках света, являются одновременно и свободными, и необ­
ходимыми — в том смысле, в каком свободны и необходимы все
произведения искусства. Языковые формы в том виде, как они нам
даны, очень слабо связаны с социокультурными потребностями кон­
кретного общества, но как любые продукты эстетической деятельно­
сти они тесно согласованы между собой.
Очень простым примером, подтверждающим справедливость ска­
занного, может служить множественное число в английском языке.
Большинству говорящих на этом языке представляется самоочевидной
600

необходимость материального выражения в имени идеи множествен­
ности. Однако внимательное наблюдение над английским узусом
убеждает нас в том, что такая самоочевидная необходимость выра­
жения скорее иллюзия, чем реальность. Если категорию множествен­
ного числа понимать чисто функционально, нам будет трудно объяс­
нить, почему мы употребляем формы множественного числа имени в
сочетании с числительными и другими словами, которые сами по
£ебе содержат идею множественности. Ведь формы five man или
several house могли бы быть ничуть не хуже, чем five men ’пять
человек’ и several houses ’несколько домов’. Нам ясно, что в анг­
лийском языке произошло то же, что и в других индоевропейских
языках, а именно, он стал чувствителен к различению единственного
и множественного числа во всех выражениях, имеющих именную фор­
му. То, что это так, видно из того, что в ранний период развития
нашей языковой семьи даже прилагательное (являющееся формально
именем) не употреблялось иначе, как в сочетании с категорией числа.
Это свойство до сих пор сохраняется во многих языках данной груп­
пы. Во французском или русском такие понятия, как «белый» или
«длинный» нельзя выразить без формального указания на то, к од­
ному или нескольким лицам или предметам относится данное каче­
ство. Мы, конечно же, не отрицаем, что выражение идеи множест­
венности полезно. Действительно, язык, который совсем не позволяет
проводить различие между одним и многими, тем самым оказывается
явно стесненным в способах выражения. Однако мы решительно от­
рицаем, что этот конкретный вид выражения непременно должен раз­
виться в сложную формальную систему числовых характеристик име­
ни типа той, которая нам столь знакома по индоевропейским языкам.
Во многих других языковых семьях идея числа принадлежит к группе
факультативно выражаемых понятий. В китайском языке, например,
слово человек в зависимости от конкретного контекста употребления
может пониматься либо как ’человек’ (ед.ч.), либо как ’люди’
(мн.ч.). Следует особо отметить, однако, что формальная неодно­
значность при этом никогда не выливается в функциональную. Слова
с внутренне присущим им значением множественности (пять, все,
несколько) или единичности (один, моя во фразе моя жена) всегда
могут быть подвергнуты счету, чтобы сделать реально явным то, что
формально отведено на долю воображения. Если же неоднозначность
сохраняется, значит, она либо нужна, либо несущественна. То, на­
сколько слабо выражение понятия множественности обусловлено
практическими потребностями конкретного случая и в какой сильной
степени это вопрос согласования с эстетическими нормами, с очевид­
ностью видно из такого примера, как следующая фраза газетной
передовицы: «мы выступаем в поддержку запрещения...» (когда на
самом деле имеется в виду: «я, Джон Смит, выступаю в поддержку
запрещения...»).
Всестороннее рассмотрение наблюдающихся в разных языках ми­
ра подходов к категории числа обнаруживает удивительное разнооб-
601

раэие трактовок. В некоторых языках число является обязательной
для выражения и хорошо развитой категорией, в других же это вто­
ростепенная или факультативная категория. А есть языки, в которых
число вообще едва ли может считаться грамматической категорией,
будучи полностью выводимым из лексики и синтаксиса. Так вот, с
психологической стороны самое интересное заключается в том, что,
в то время как осознать необходимость различения понятий «один»
и «много» способен каждый и каждый хоть как-то представляет себе,
как это делается в его родном языке, только очень компетентный
филолог имеет точное представление о формальных способах выра­
жения множественности, о том, например, является ли число такой
же категорией, как род или падеж, выражается ли оно отдельно от
рода, является ли оно чисто именной категорией, или чисто глаголь­
ной, или той и другой одновременно, используется ли оно в качестве
синтаксического средства и т.п. Здесь существует такое ошеломляю­
щее многообразие определений, что внести в него ясность под силу
лишь немногим из наиболее опытных лингвистов, хотя эти опреде­
ления, возможно, входят в набор правил, которыми интуитивно вла­
деет любой самый скромный крестьянин или дикий охотник за че­
репами.
Возможности различного языкового структурирования действи­
тельности так велики, что в ныне известных языках представлена,
по-видимому, вся гамма мыслимых форм. Существуют языки пре­
дельно аналитического типа, подобно китайскому, где формальная
единица речи — слово — сама по себе не выражает ничего, кроме
понятия отдельного качества, или вещи, или действия, или же оттенка
какого-то отношения. На другом конце шкалы находятся невероятно
сложные языки многих америндейских племен — языки так называ­
емого полисинтетического типа, где та же самая формальная единица,
слово, представляет собой предложение-микрокосм, полный самых
специфических и тонких формальных деталей. Приведем лишь один,
но весьма показательный пример. Любой носитель английского языка,
даже если он в какой-то мере знаком с классическими языками,
признает, что такое предложение, как Shall I have the people move
across the river to the east? ’Заставлю ли я людей переправиться
через реку на восток?’, почти не допускает формального варьирова­
ния. Например, нам вряд ли могло бы прийти в голову, что понятие
«на восток» может передаваться не самостоятельным словом или фра­
зой, а просто суффиксом в составе сложной глагольной формы.
На севере Калифорнии распространен малоизвестный индейский
язык яна, в котором вышеприведенная мысль может быть выражена
одним словом, и даже более того — она едва ли может быть выра­
жена как-либо иначе. Характерный для языка яна способ выражения
можно описать приблизительно следующим образом. Первый элемент
глагольного комплекса обозначает понятие «несколько совместно жи­
вущих или совместно перемещающихся людей». Этот элемент, кото­
рый можно назвать «глагольным корнем», встречается только в на­
602

чале глагольного комплекса, и ни в какой иной позиции. Второй
элемент целого слова обозначает понятие «пересечение потока или
перемещение с одной стороны участка на другую ». Это никоим об­
разом не самостоятельное слово, а элемент, присоединяемый к гла­
гольному корню или же к другим элементам, присоединенным к гла­
гольному корню. Сходным образом суффигируется и третий элемент
слова, который передает значение «движение на восток». Это один
из восьми элементов, передающих значения «движение на восток /
на юг / на запад / на север» и, соответственно, «...с востока / с
юга / с запада / с севера». Ни один из этих элементов сам по
себе не является целым словом и приобретает значение, только по­
падая в контекст сложноорганизованного глагола. Четвертый элемент
представляет собой суффикс, обозначающий отношение каузации, т.е.
побуждения кого-либо к какому-либо действию или состоянию, об­
ращения с кем-либо каким-либо указанным способом. Здесь язык яна
вовлекается в довольно занятную формальную игру. Гласный гла­
гольного корня, который, как мы сказали, занимает в глаголе на­
чальную позицию, символизирует непереходный или статический ха­
рактер представления действия. Однако, как только вводится кауза­
тивное значение, глагольный корень должен перейти в категорию
переходных или активных значений, а это означает, что каузативный
суффикс, несмотря на наличие промежуточной вставки, указывающей
на направление движения, оказывает обратное воздействие на корне­
вой гласный, изменяя его. Таким образом, пока что мы получили
идеально унифицированный комплекс значений, передающий пример­
но следующее: «заставить группу людей пересечь поток в восточном
направлении».
Но это все же еще не слово, во всяком случае, не слово в точном
смысле данного термина, ибо элементы, которые должны последовать
далее, столь же несамостоятельны, как и те, о которых мы уже
говорили. Первый из ряда более формальных элементов, необходи­
мых для завершения слова, — это суффикс, обозначающий будущее
время. За ним следует местоименный элемент, обозначающий 1-е лицо
единственного числа и формально отличающийся от суффигирован-
ного местоимения, используемого в других временах и наклонениях.
И наконец, идет элемент, состоящий из одного-единственного соглас­
ного и означающий, что все слово в целом (являющееся само по
себе законченным суждением) следует понимать в вопросительном
смысле. И тут язык яна еще раз демонстрирует интересный тип спе­
циализации формы: почти все слова яна слегка различаются по форме
в зависимости от того, является ли говорящий мужчиной, обращаю­
щимся к мужчине, или же это женщина или мужчина, которая (ко­
торый) обращается к женщине, Вышеупомянутая вопросительная
форма может быть употреблена, только когда мужчина обращается
к мужчине. В трех других случаях этот суффикс со значением воп­
роса не используется, однако для выражения вопросительной модаль­
ности практикуется удлинение последнего гласного слова, каковым в
603

этом конкретном примере оказывается последний гласный местоимен­
ного суффикса. В приведенном анализе нам интересны не столько
конкретные детали, сколько некоторые импликации. Прежде всего
надо иметь в виду, что в структуре рассмотренного нами слова нет
ничего ни произвольного, ни случайного, ни даже неожиданного.
Каждый элемент занимает свое собственное место согласно поддаю­
щимся четкой формулировке правилам, которые могут быть обнару­
жены исследователем, но о которых сами говорящие знают не больше,
чем об обитателях Луны. Можно сказать, например, что конкретный
глагольный корень — это частный пример из большого множества
элементов, принадлежащих к одному и тому же общему классу (•«си­
деть», 4идти», 4бежать», 4прыгать» и т.д.), или что элемент, выра­
жающий идею пересечения участка пространства, — это частный при­
мер из большого класса локативных элементов, выполняющих сход­
ные функции (4к соседнему дому», 4В гору», 4В яму», 4над греб­
нем», 4под гору», 4под», 4над», 4в середине», 4с», «сюда» и т.п.).
Можно с полной уверенностью утверждать, что ни один индеец яна
не имеет ни малейшего понятия о классификациях, подобных этим,
и даже не догадывается о том, что они последовательно отражаются
в его языке с помощью определенных фонетических средств и строгих
правил взаимного расположения и сочленения формальных элемен­
тов. И вместе с тем не приходится сомневаться, что отношения, при­
дающие языковым элементам их значение, каким-то образом ощуща­
ются и учитываются носителями языка. Форма с ошибкой в гласном
первого слога, например, безусловно, была бы воспринята говорящим
на яна как внутренне противоречивая, подобно английскому five
house вместо five houses или they runs вместо they run. Ошибки
подобного рода вызывают у носителя языка такое же неприятие,
какое может вызвать любое эстетическое нарушение, — как нечто
несообразное, выпадающее из общей картины или, если подходить к
этому с рациональной стороны, как нечто в основе своей нелогичное.
Бессознательное структурирование языкового поведения обнару­
живается не только в значащих языковых формах, но и в том ма­
териале, из которого строится язык, а именно в гласных и согласных
звуках, в изменениях ударения и долготы звука, в мимолетных ре­
чевых интонациях. Иллюзия — думать, что звуки и звуковая дина­
мика языка могут быть удовлетворительным образом определены че­
рез посредство более или менее детализированных утверждений о
нервно-мышечных механизмах речевой артикуляции. У каждого язы­
ка имеется своя фонетическая структура, в рамках которой каждый
конкретный звук или каждый конкретный акт динамической обра­
ботки звука занимает определенное конфигурационно обусловленное
место, соотнесенное с местами всех других звуков, которые различа­
ются в данном языке. Иными словами, отдельно взятый звук никоим
образом не тождествен артикуляции или восприятию артикуляции.
Он является, скорее, элементом структуры, точно так же как любой
тон в некоторой заданной музыкальной традиции является элементом
604

структуры стереотипов, в которую входит весь спектр эстетически
допустимых звучаний. Два конкретных тона могут, отличаясь друг
от друга физически, совпадать в эстетическом отношении, при усло­
вии что каждый из них слышится или воспринимается как занима­
ющий одну и ту же формальную позицию во всей совокупности раз­
личаемых тонов. В музыкальной традиции, не различающей хрома­
тических интервалов, «до-диез» будет отождествляться с «до» и будет
восприниматься как приятное или неприятное для слуха искажение
«до». В привычной для нас музыкальной традиции различение «до-
диез» и «до» существенно для понимания всей нашей музыки и —
в силу чисто бессознательного переноса — для определенного непо­
нимания всей остальной, строящейся на иных принципах музыки.
Есть и такие музыкальные традиции, в которых различаются еще
более мелкие, по сравнению с нашим полутоновым, интервалы. На
примере этих трех случаев становится ясно, что сказать что-либо
определенное о культурном и эстетическом статусе конкретного тона
в песне нельзя до тех пор, пока мы не знаем или не ощущаем, на
каком общем »музыкальном фоне его следует интерпретировать.
Точно так же обстоит дело и со звуками речи. С чисто объектив­
ной точки зрения, разницу между к в слове kill ’убивать’ и к в
слове skill ’умение’ определить так же легко, как более значимую
для нас разницу между к в слове kill и д в слове gill 'жабры
(рыбы)’. В некоторых языках звук д (как в слове gill) восприни­
мается — или, скорее, интуитивно интерпретируется — как сравни­
тельно несущественное или свойственное индивидуальному произно­
шению отклонение от звука, обычно обозначаемого как k в слове
skill, в то время как к в слове kill (с более сильной артикуляцией
и отчетливым придыханием) представляет собой совершенно иную
фонетическую единицу. Очевидно, что два разных fc-подобных звука
в таком языке и два варианта произнесения к в английском, будучи
в объективном отношении сравнимыми и даже тождественными яв­
лениями, тем не менее, со структурной точки зрения, совершенно
различны^. Можно было бы привести еще сотни интересных и внеш­
не до странности парадоксальных примеров подобного рода, однако
данный предмет, пожалуй, чересчур специален для подробного об­
суждения в настоящей работе.
Само собой разумеется, ни один рядовой носитель языка не об­
ладает адекватным представлением об этих скрытых звуковых кон­
фигурациях. Он является бессознательным и замечательно последо­
вательным приверженцем полностью социализированных фонетиче­
ских структур, которые в повседневном употреблении кажутся про­
стыми и самоочевидными, но на деле очень сложны и исторически
обусловлены. Если учесть, что мы должны размышлять о речевых
навыках не только в явных условиях, но и как о содержащих в себе
соединение интуитивно усвоенных отношений в соответствующие кон­
тексты, не приходится удивляться, что тот артикуляторный навык,
который вполне допустим в рамках одного множества отношений,
605

оказывается субъективно неприемлемым, когда структура, в которую
он должен вписываться, меняется. Так, носитель английского языка,
совершенно неспособный произнести французский назализованный
гласный, бывает вполне в состоянии воспроизвести соответствующую
артикуляцию, но только в ином контексте, например, имитируя храп
или звуки, издаваемые каким-нибудь диким животным. С другой
стороны, француз или немец, неспособные произнести звук wh в
английском слове why ’почему’, с легкостью воспроизводят тот же
самый звук, когда им надо осторожно задуть свечу. Очевидно, пра­
вильно будет утверждать, что иллюстрируемые этими примерами ак­
ты доступны пониманию, только когда они вписаны в определенные
социокультурные стереотипы, о форме и механизме действия которых
рядовой индивид не имеет адекватного представления.
Подводя итог нашей интерпретации этих и тысяч других приме­
ров языкового поведения, мы можем сказать, что в каждом из этих
случаев бессознательный контроль за очень сложными конфигураци­
ями или множествами формальных элементов приобретается в инди­
видуальном порядке в ходе процессов, пытаться понять которые —
дело психолога, но что, несмотря на_ колоссальное многообразие пси­
хических предрасположенностей и обусловливающих факторов, ха­
рактеризующих каждую отдельную личность, эти стереотипы в их
окончательном виде разнятся от индивида к индивиду (а часто и от
поколения к поколению) самым минимальным образом. И все же эти
формальные структуры лежат всецело за пределами наследуемых би­
ологических тенденций конкретного народа и могут быть объяснены
только в социальных терминах. В простых языковых фактах нам
явлен блестящий пример важной системы поведенческих стереотипов,
каждому из которых присущи чрезвычайно сложные и по большей
части лишь смутно определимые функции и которые сохраняются и
передаются при минимальном участии сознания. Передаваемые таким
путем речевые формы кажутся столь же непреложными, как и про­
стейшие органические рефлексы. Действительно, мы находимся до
такой степени во власти своих фонетических навыков, что одной из
самых трудных задач для человека, изучающего языки, является вы­
явление истинной звуковой структуры чужого для него языка. Это
означает, что человек обычно интерпретирует фонетический материал
других языков, сам того не осознавая, в терминах, навязываемых
ему привычными особенностями его родного языка. Так, например,
француз обычно смешивает звуки s (как в sick ’больной’) и th (как
в thick ’плотный’), видя в них одну структурную единицу, — не
потому, что он на самом деле неспособен услышать имеющееся между
ними различие, но потому, что овладеть этим различием ему мешает
сидящее в нем чувство неразрывности конфигурационных свойств
языковых звуков. Это сходно с тем, как если бы наблюдатель с
Марса, ничего не зная о явлении, называемом нами войной, и осно­
вываясь только на своей интуиции, пришел бы к отождествлению
юридически наказуемого убийства с совершенно узаконенным и бла­
606

городным актом убийства врага на поле брани. Механизм переноса
стереотипов в обоих случаях очевиден.
Отнюдь не все формы социокультурного поведения иллюстрируют
механизм подгонки под бессознательные стереотипы так же наглядно,
как языковое поведение, но среди этих форм почти нет таких, ко­
торые бы совсем не годились для подобной иллюстрации. Различного
рода функциональные соображения, склоняющие к большей степени
осознанности (или очевидности) контроля за поведенческими стере­
отипами, имеют тенденцию затемнять исконно бессознательный ха­
рактер самих стереотипов, однако чем внимательнее мы изучаем со­
циокультурное поведение, тем более мы убеждаемся в том, что на­
блюдаемые нами различия — это всего лишь различия в степени
проявления. Очень хороший пример из другой области бессознатель­
ных социокультурных стереотипов являет собой жестикуляция. Ж е­
сты с трудом поддаются классификации, в частности довольно не­
легко установить четкое разграничение между тем в жесте, что имеет
чисто индивидуальное происхождение, и тем, что может быть отне­
сено за счет, привычек социальной группы в цело м ^. Но несмотря
на трудности осознанного анализирования, мы реагируем на жесты
чрезвычайно быстро и, можно даже сказать, в соответствии с неко­
торым хитрым и таинственным кодом, который нигде не записан,
никому не известен, но всем понятен. Этот код никак не может быть
сведен к простейшим реакциям отдельного организма. Напротив, он
в неменьшей степени является творением социальных традиций и
носит не менее определенный и искусственный характер, чем язык,
или религия, или промышленные технологии. Корни жестикуляции,
равно как и всего остального в человеческом поведении, лежат в
реактивных потребностях организма, но ее законы, неписаный код
жестовых сообщений и ответных реакций суть результат анонимной
работы сложных социальных традиций. Тот, кто сомневается, может
быстро в этом удостовериться, если проникнет в значение жестовых
стереотипов, принятых в других, неродных для него сообществах.
Когда еврей или итальянец пожимает плечами, то как поведенческий
стереотип это движение так же отлично от пожимания плечами ти­
пичным американцем, как формы и значение высказывания на языке
идиш или на итальянском отличны от форм и значения любого мыс­
лимого английского предложения. Эти различия нельзя объяснить
предположительно глубоко укоренившимися национальными различи­
ями, носящими биологический характер. Они обусловлены бессозна­
тельно постигаемым устройством соответствующих социальных стере­
отипов, в которые эти различия входят и из которых они нами вы­
деляются для заведомо искусственного сопоставления. Малоподвиж­
ность мимики у жителя Нью-Йорка или Чикаго допустимо будет
истолковать как пример искусного умения носить маску бесстрастно­
сти, тогда как то же самое проявление у самого что ни на есть
среднего обитателя Токио может быть интерпретировано как нечто
не более интересное или важное, чем простейший и очевиднейший
607

элемент хорошего воспитания. Именно в силу непонимания того, на­
сколько жесты и позы относительны и насколько сильно эти типы
поведения обусловлены социальными стереотипами, выходящими за
пределы сугубо индивидуальных психологических особенностей, мы
с такой легкостью готовы видеть индивидуальные личностные при­
знаки там, где налицо просто проявления инородной культуры.
И в экономической жизни мы также постоянно бываем вынуж­
дены признавать всепроникающее влияние таких стереотипов, кото­
рые не связаны непосредственно с потребностями отдельного орга­
низма и которые в общей философии экономического поведения ни­
коим образом не должны приниматься как нечто само собой разуме­
ющееся, но должны быть соотнесены со всей структурой социальных
форм, характерных для конкретного общества. Происходит не только
бессознательная подгонка под стереотипы тех видов человеческих уси­
лий, которые считаются экономическими, но даже такая вещь, как
подгонка под характерные стереотипы экономических мотивов. Так,
например, не следует легковесно принимать на веру, что приобрете­
ние богатства является одним из главных стимулов, движущих че­
ловеческими существами. Один человек копит материальные блага,
а другой откладывает сиюминутное обладание богатством на потом
лишь постольку, поскольку само общество задает определенный тон
в отношении подобной деятельности и запретов на нее. Многие при­
митивные общества совершенно лишены представления о накоплении
богатства в нашем понимании. Даже там, где имеется четкая уста­
новка на накопительство, мотивы, определяющие практическое пове­
дение и придающие конкретную форму способам приобретения бо­
гатства, зачастую заметно отличны от тех, которые нам так легко
понять.
Индейцы западного побережья Британской Колумбии часто упо­
минаются в качестве примера примитивного общества, где получила
развитие философия богатства, в некотором роде сравнимая с нашей,
то есть делающая упор на «показное расточительство», а также на
священность и неприкосновенность частной собственности. Однако это
сравнение по существу неправомерно. Индеец Западного побережья
обращается со своим богатством совсем не так, как мы. Здесь, ко­
нечно, можно привести массу аналогий, но все они скорее обманчивы,
нежели полезны. Ни один индеец Западного побережья, насколько
нам известно, никогда не накапливает богатство в чистом виде с
намерением распорядиться им впоследствии так, как ему заблагорас­
судится. Это типичная мечта современного европейского и американ­
ского индивидуалиста, которая индейцу Западного побережья, по-ви­
димому, не просто безразлична — она для него почти бессмысленна.
Для него понятие богатства неотделимо от демонстрации почетных
привилегий и атрибутов — титулов, украшений, танцев и песен, унас­
ледованных от легендарных предков. Но публичная демонстрация
таких привилегий невозможна без расходования части своего богат­
ства. Смысл накопительства состоит, пожалуй, только в подтвержде­
608

нии уже имеющихся прав на привилегии или же, когда речь идет о
новоявленном выскочке, в узаконении не совсем признаваемых со­
племенниками прав на привилегии. Другими словами, для этих людей
богатство, сверх какой-то определенной меры, является не столько
средством исполнения личных желаний, сколько признаком социаль­
ного статуса. Мы можем даже пойти дальше, сказав, что у индейцев
Западного побережья вовсе не индивид является обладателем богат­
ства. Символика богатства нужна прежде всего для сохранения того
родового наследия, временным опекуном которого является отдель­
ный индивид. Достигнув определенного возраста, индеец Западного
побережья передает свои привилегии тому, кто в силу кровных или
брачных связей правомочен ими пользоваться. С этой поры он может
быть беден, как церковная мышь, но своего престижа он не потеряет.
Мне, конечно, не хотелось бы заходить так далеко, чтобы утверж­
дать, что наши и индейские представления о богатстве — это совер­
шенно разные вещи. Ничего подобного, я лишь хочу сказать, что
они ощутимо различны и что корни этого различия следует искать
в жизненном устройстве тех двух сообществ, откуда взяты конкрет­
ные стереотипы приобретения богатства. Должно быть совершенно
ясно, что там, где стереотипы пользования богатством столь же раз­
личны, как в этих двух случаях, интерпретировать экономическую
деятельность одного общества в терминах общей экономической тео­
рии, построенной на основе наблюдений за образом жизни другого
общества, было бы чистейшим упражнением академической фантазии.
В области социального поведения, куда ни посмотри, везде люди
делают то, что они делают, и не могут этого не делать не только
потому, что они устроены так, а не иначе, или обладают такими-то
и такими-то личностными различиями, или вынуждены так-то и так-
то приспосабливать свои потребности к непосредственному окруже­
нию просто для того, чтобы выжить. Люди делают то, что они де­
лают, в значительной мере еще и потому, что они открыли для себя,
что легче всего и, с эстетической точки зрения, предпочтительнее
всего подгонять свое поведение под более или менее устоявшиеся
формы, за которые никто конкретно не отвечает, природа которых
никому толком не ясна и которые — можно даже сказать — столь
же явно присущи природе вещей, как пространству присущи три
измерения. Формы социального поведения иногда бывает необходимо
осознавать для того, чтобы лучше приспособиться к изменившимся
условиям, но я думаю, можно признать за принцип (с широкой сфе­
рой применения), что при нормальном течении жизни отдельному
индивиду нет смысла и даже вредно заниматься сознательным ана­
лизированием окружающих его социокультурных стереотипов. Это
дело ученого, обязанного разбираться в таких стереотипах. Здоровая
бессознательность форм социализированного поведения, которым все
мы подчиняемся, так же необходима для общества, как для телесного
здоровья организма необходимо, чтобы мозг не знал или, вернее, не
осознавал, как работают внутренние органы. В любом великом про­
609

изведении искусства форма значима, лишь доколе мы ощущаем себя
в ее власти. Она перестает производить нужное впечатление, как
только мы начинаем изъяснять ее в эксплицитных терминах, при­
надлежащих той или иной простой или сложной классификации из­
вестных элементов. Так же и в области социального поведения —
наиболее достойны нашего внимания отнюдь не те формы, которые
первыми бросаются в глаза. Нам надо научиться находить удоволь­
ствие в том, чтобы с большей свободой следовать тысячам неулови­
мых стереотипов поведения, которые нам, скорее всего, никогда не
удастся представить в эксплицитных терминах. Полный анализ, при­
носящий с собой возможность сознательного контроля, — в лучшем
случае лекарство для общества, но никак не его пища. Не следует
позволять себе подменять кровь и плоть исторического опыта скуд­
ными калориями знания. Исторический опыт, возможно, теоретически
и познаваем, но он скорее всего никогда не будет полностью осоз­
нанным в повседневном поведении.
КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА
Легко убедиться, что в этом и последующем абзацах Сепир, не используя
самого этого термина, фактически дает определение понятия фонемы. Счита­
ется, что честь его эксплицитного определения в американской лингвистике
принадлежит ему же; это было сделано в статье «Звуковые стереотипы в
языке*, См.: S а р i г Е. Sound Patterns in Language. - «Language*, vol. 1,
1925, p. 17 —51.
[2] Cp. обсуждение аналогичной проблематики на материале устной речи (сопро­
вождаемое тезисом о возможности часто рассматривать голос как форму же­
ста) в статье «Речь как черта личности* (наст, сборник).

Антропология и социология
Первобытные* и не имеющие письменности народы повсеместно пред­
стают перед нами вполне отчетливо организованными в социальные груп­
пировки различных типов. И это так же верно, как то, что они распола­
гают экономическим базисом, который, при всей простоте его устройства,
может быть в точности сопоставлен с экономическим механизмом совре­
менного цивилизованного общества, в столь значительной степени упоря­
дочивающим жизнь, или то, что этими народами выработаны определен­
ные системы религиозных убеждений и обычаев, охраняемых традицией
способов художественного выражения, адекватной передачи мыслей и
чувств посредством языковых символов. Пока что не было обнаружено
ни одного объединения людей, которое не обладало бы некоторой формой
социальной организации. Какой-либо орды с полностью анархическими
отношениями между индивидами мы не находим нигде.
Похоже, например, что распространение промискуитета, который
был столь излюбленным предметом дискуссий в спекулятивных со­
чинениях этнологов прош лого^, книгами этих последних и ограни­
чивается. Ни у одного первобытного народа, который был бы над­
лежащим образом изучен и который подчинялся бы при этом своим
собственным традиционным моделям поведения, не было обнаружено
такого явления, как беспорядочные половые связи. «Распущенность»,
о которой столь часто сообщалось, либо осуждается самой группой
как проступок, подобно тому, как это имеет место у нас самих, либо
вообще не имеет ничего общего с распущенностью, а, как у народа
тода в Индии или у множества австралийских племен, организован­
ных в брачные классы, представляет собой институционально зафик­
сированный способ поведения, естественным образом вытекающий из
разделения группы на более мелкие единицы, из которых лишь меж-
Anthropology and sociology. — In: The Social Sciences and Their Interrelations. Ed.
by О g b u г n w.F. and Goldenweiser A. — Boston: Houghton Mifflin, 1927,
pp. $7-113.
В соответствии с традицией англ, primitive переводится ниже как «перво­
бытный» — за исключением тех случаев, когда это определение тем или иным
образом градуировано. С другой стороны, в переводе сохранено не принятое в
СССР использование терминов «этнология», а также «антропология» в широком
понимании последнего (подобное термикоупотребление практиковалось в нашей
стране в 20-х гг. и как будто возрождается в последнее время). — Прим, перее.
611

ду некоторыми разрешены брачные отношения. Таким образом,
«групповой брак», явление вообще по меньшей мере не слишком
частое, нигде не является показателем социальной анархии. Напро­
тив, это всего лишь специфический пример устойчивости определен­
ных традиционных способов социальной классификации, и психоло­
гически он не имеет ничего общего с промискуитетом, каким он пред­
стает в теории или в скрытой от глаз жизни цивилизованных обществ.
Если кто-нибудь возразит, что наличие подгрупп, связанных вза­
имными брачными отношениями, по сути дела, все же свидетельст­
вует в пользу некоторой социальной анархии, поскольку такие груп­
пы пренебрегают природным различием индивидов, то в ответ доста­
точно будет указать на то, что существует много других взаимопе-
ресекающихся способов социальной классификации, которые в ко­
нечном итоге ваяют из биологического индивида (biological
individual) социальную индивидуальность (social individuality), фор­
мируют личность, гарантируя ей при этом весьма разнообразные фор­
мы участия в жизни общества. Не все члены одного брачного класса,
например, обязаны иметь один и тот же тотем; их отношения родства,
реальные или предполагаемые, с другими членами племени не обя­
заны в точности совпадать; они не обязаны, в качестве ли охотников
или отправителей культа предков, быть связанными с одной и той
же территорией; не обязан быть одним и тем же их социальный
ранг, обусловленный, по-видимому, возрастом и общепризнанными
способностями; более того, различие в одной лишь только половой
принадлежности имеет важные социальные последствия, такие, как
экономическая специализация, в целом более низкий социальный ста­
тус женщин и их исключение из некоторых ритуальных действ. Кон­
кретные детали, естественно, варьируют от племени к племени и от
одного географического региона к другому.
Первобытное общество: эволюционистский предрассудок
Все, о чем шла речь выше, говорилось лишь для того, чтобы
показать, что рассмотрение примитивных типов социальной органи­
зации1 должно занимать большое и важное место в антропологических
исследованиях. Существует такая вещь, как социология первобытных
обществ, и социолог, стремящийся обрести должную перспективу для
понимания общественных отношений в нашей собственной жизни, не*
*В задачи данной статьи не входит систематический обзор различных видов соци­
альных единиц (social units) в первобытных обществах. Очень удачная сводка дана
д-ром А.Гольденвейзером 121 в объединенных темой «Общество» главах книги «Ран­
няя цивилизация» ("Early Civilization”). Он отмечает, что единицы выделяются с уче­
том местоположения; кровнородственных связей (семья в собственном смысле; группа
кровных родичей, грубо определяемая классификационными системами терминов
родства; клан, или матрилинейный сиб; гене, или патрилинейный сиб;
612

может запросто позволить себе игнорировать данные, характеризую­
щие таковые общества. Большинство социологов это хорошо понима­
ют, но вот что далеко не всегда осознается столь же отчетливо, так
это то, что мы не имеем права видеть в первобытных обществах
просто ворох подсказок, позволяющих делать выводы о социальной
предыстории нашей культуры. Между тем, под могучим прикрытием
доктрины биологической эволюции ранние классики антропологии
молчаливо предполагали, что таким характерным чертам первобытной
жизни, как тотемизм, группы родства по материнской линии или
групповой брак, могло бы быть приписано определенное место в
поступательной эволюции того общества, которое мы наблюдаем се­
годня.
Не существует, например, никаких прямых исторических свиде­
тельств того, что древние тевтонские племена, от которых принято
отсчитывать начало англосаксонской цивилизации, когда-либо прохо­
дили стадию группового брака; ни в малейшей мере не являются
убедительными свидетельства о существовании у них тотемистическо­
го периода; мы не можем положа руку на сердце сказать, что вы­
нуждены кделать вывод о наличии у этих народов какой-то более
древней организации в матрилинейные кланы. Однако некоторые из
самых блистательных антропологов раннего периода были настолько
убеждены, что эти социальные явления на основании сравнительных
свидетельств могут быть выведены для всех менее цивилизованных
народов, и столь ясно было для них, что для всего человечества
можно предположить аналогичную эволюционную последовательность
социальных установлений, что они без колебаний приписывали до­
историческому периоду англосаксонской культуры обычаи и социаль­
ные классификации, знакомые им по примерам аборигенов Австра­
лии, Африки или Северной Америки. Им было свойственно выиски­
вать «пережитки* первобытного состояния на более развитых уров­
нях, и редко когда их поиски не увенчивались успехом.
иаследствеиная «половина» (hereditary moiety), т.е- социальная единица, задава­
емая разделением племени иа две группы родов, связанных [в случае, если термин
употребляется в узком смысле. — Прим, перев.] брачными отношениями; мате­
ринская семья, определяемая реальным происхождением от некоторой прароди­
тельницы; брачный класс); возрастом; поколением; полом; наконец, социальной
функцией (группы, определяемые по их месту в ремесленном или промышленном
производстве; религиозные, военные и знахарские общества; группы, определяе­
мые наследственными привилегиями или материальным благосостоянием).
Существует, конечно, много других видов ассоциаций, которые ие столь просто
расклассифицировать. На практике классы сплошь и рядом пересекаются. Так,
клан или геис могут быть одновременно территориальными единицами или же
пользоваться преобладающим влиянием в селении, где представлены и другие
кланы или роды; религиозное общество может быть в то же время группой,
объединяемой по признаку возраста или пола; некоторая конкретная материнская
семья, как это имеет место у ирокезов, может быть социальной единицей, обла­
дающей привилегией давать тому клану, к которому она принадлежит, вождя;
и т.д.
613

Критика классических эволюционистских представлений
Позднее более критически настроенные школы в антропологиче­
ской науке*TM затратили немало времени и усилий на то, чтобы либо
расшатать, либо вовсе разрушить незатейливые спекулятивные цепоч­
ки, сконструированные их предшественниками. Постепенно выясни­
лось, что учение о социальных стадиях не удается согласовать с
фактами, кропотливо собираемыми в ходе антропологических иссле­
дований. Одной из излюбленных догм антропологов-эволюционистов
было представление о величайшей древности матрилинейного сиба
(к л а н а ) ^ или корпоративной родственной группы. Было принято
считать, что наиболее ранняя форма этого типа организации основы­
вается на матрилинейном счете родства. Ныне выяснилось, что, хотя
организация в матрилинейные кровнородственные группы и представ­
лена у большого количества весьма примитивных племен, например,
у многих племен Австралии, столь же верно и то, что другие племена,
ничуть не более развитые в общекультурном отношении, определяют
происхождение рода (генса) по отцовской линии.
Так, если мы рассмотрим распространение кровнородственных ин­
ститутов у аборигенов Северной Америки, то нам ни в коей мере не
покажется очевидным, что индейцы-омаха, организованные в патри-
линейные генсы охотники на бизонов с Великих Американских Рав­
нин, превосходят в культурном отношении, скажем, племена хайда,
тлингитов или цимшианов, или же представляют собой более разви­
тый тип социальной организации по сравнению с этими племенами
западного побережья Британской Колумбии и южной Аляски, пле­
менами, которые обладают чрезвычайно сложными системами каст и
привилегий, которые развили очень оригинальное и изощренное ис­
кусство, намного превосходящее скромные достижения любого из пле­
мен Равнин, которые живут как оседлые рыболовы в постоянных
поселениях и которые, однако, считают кровное родство по матри-
линейному типу. Несложно привести и другие предоставляемые пле­
менами американских индейцев свидетельства, доказывающие, что в
целом матрилинейно организованные племена представляют у них
более поздний период культурного развития по сравнению с патри-
линейными, — каковы бы ни были факты относительно аборигенов
Австралии, Меланезии или каких-то иных частей первобытного мира.
Замечательно при этом, что, например, объединенные в лигу-конфе­
дерацию ирокезы*5', живущие в крупных поселениях индейцы-крик
региона Мексиканского залива и многие из индейцев-пуэбло (напри­
мер, зуньи и хопи) на юго-западе США, все земледельческие и все
с очевидностью менее примитивные по способу жизни и по социаль­
ному устройству, чем наши охотники-омаха, были классическими при­
мерами обществ, основанных на матрилинейных кланах. Эту критику
можно было бы развить далее, показав, что наиболее примитивные
племена Северной Америки, такие как эскимосы, атабаскские племена
долины Маккензи и внутренних районов Аляски, собиратели желудей
614

в Калифорнии, вообще не были организованы ни в какие кровнород­
ственные группы-сибы — ни в матрилинейные, ни в патрилинейные.
Можно приводить бесчисленные примеры, которые все будут служить
аргументами в пользу того, что установление однонаправленных схем
социального развития — занятие напрасное, что предположительно ти­
пичные формы архаических обществ в некоторых частях света никогда и
не развивались и что, во всяком случае, последовательность форм орга­
низации общества не обязательно везде имеет один и тот же смысл. Пред­
ложенная ранее схематическая эволюция, таким образом, вновь оберну­
лась пресловутым хаосом истории. Стало еще более понятно, что куль­
турное развитие человека представляло собой чрезвычайно пластичный
процесс и что в разных краях развивались отчетливо различные типы
социальной организации, равно как и интересным образом конвергирую­
щие ее формы, которые, однако, вряд ли могут найти объяснение в ка­
кой-либо из формул эволюционной теории.
На первый взгляд кажется, что критическая антропология разру­
шила представление о полезности своих собственных, антропологи­
ческих данных для более широкого социологического исследования.
Если антройология так и не смогла дать социологу ясной картины
происхождения общества и удаленнейших во времени процессов со­
циального развития, которые завершились до того, как занялась заря
истории, то какое серьезное значение может иметь ее предмет для
общей социологической теории? Какая особая важность может быть
приписана исследованию таких социальных причуд — сколь бы пре­
лестны или забавны они ни были — как клановый тотемизм или
клановая экзогамия у чернокожих австралийцев или краснокожих
американцев? Это правда, что антропология не может более претен­
довать на то, что она снабжает нас простенькими лесами для построения
здания социальной истории человека, но из этого не следует, будто
данные антропологии — просто куча разрозненных обрывков. Вполне
возможно (и так оно, вероятно, и есть), что антропология ныне имеет
сказать нам о природе социального поведения человека больше, чем
когда-либо ранее; но мы должны сперва научиться не ожидать от ан­
тропологических учений, что они будут в состоянии удовлетворить все
произвольные требования, которые первоначально к ним предъявлялись.
Главной ошибкой классической школы антропологии (а современ­
ная антропологическая теория эту ошибку по большей части продол­
жает разделять) было то, что она смотрела на первобытного человека
как на своего рода предшествующий тип по отношению к культур­
ному человечеству. Посему существовала непреодолимая тенденция
оценивать важность первобытного человека как предмета изучения
не в терминах разворачивающейся перед нами культуры со всеми ее
бесконечными возможностями для причудливого развития по специ­
фическим направлениям, и не в терминах места и обстоятельств ок­
ружающей среды, а в терминах умозаключений относительно времен­
ной последовательности, с неизбежностью ведущих к искажениям.
Современная антропологическая перспектива шире и гораздо менее
615

формалистична. То, что социолог может надеяться почерпнуть из
материалов социальной антропологии, — это не готовая к употреб­
лению история, или, скорее, псевдоистория, именующая себя соци­
альной эволюцией, а проникновение в сущностные модели и меха­
низмы социального поведения. Помимо всего прочего, это означает,
что нам должны быть по меньшей мере столь же интересны точки
схождения между первобытными и нынешними изощренными фор­
мами социальной организации, сколь и ощутимые различия между
ними.
Семья как первичная социальная единица
Смену точки зрения, наверное, лучше всего можно проиллюстри­
ровать, сославшись вкратце на изучение семьи. Антропологи раннего
периода находились под огромным впечатлением от важности и ста­
бильности семьи в современном обществе. На основании принципа,
согласно которому все, что верно для цивилизованного общества,
должно было развиться из чего-то совершенно отличного или даже
противоположного в обществе первобытном, была сформулирована
теория о том, что семья, как мы кве сегодня понимаем, возникла в
человеческой истории поздно, что наиболее примитивные из ныне
существующих народов имеют лишь очень слабое представление о
реальности семьи и что предшественником этого социального инсти­
тута была включающая в себя большее число членов кровнородст­
венная группа-сиб (род). Таким образом, семья выглядит постепенно
сформировавшимся и отчасти идеализированным субститутом более
громоздкой и деспотически сплоченной группы кровных родичей, или
преемником свойств этой последней.
Однако более тщательное исследование фактов как будто показы­
вает, что семья является почти универсальной социальной единицей,
что это ядерный тип социальной организации par excellence . Нет
такого, чтобы изучение кланов, генсов и других типов расширенных
групп родства давало бы нам какой-то намек на происхождение
семьи: дело обстоит в точности наоборот. Семья, с ее материнскими
и отцовскими узами, с тщательно разработанными отношениями род­
ства и обозначающей их терминологией, — это именно тот образцо­
вый шаблон социального устройства (social pattern), внутри которого
человек всегда появляется на свет. Этот шаблон, скорее всего, и
служит ядром для других социальных единиц, их моделью. Мы мо­
жем, следовательно, понимать развитие различных кровнородствен­
ных институтов как распространение универсального образа семьи
(family image). Терминология, описывающая вхождение или невхож-
дение в род, оказывается просто расширением терминологии, указы­
вающей на специфические семейные или выходящие за рамки семьи
* По преимуществу (фр.). — Прим. ред.
616

отношения. Современной семьей представлено сохранение старой со­
циальной модели, а не возникновение новой. Родовые формы орга­
низации, матрилинейные кланы и патрилинейные генсы, расцветают
там и сям на стволе, который по-прежнему жив. Что примечательно
практически для всех первобытных обществ, так это не наличие кла­
на, генса или дуальной организации как таковых, а сильнейшее
подчеркивание принципа кровного родства. Одним из косвенных
следствий такого подчеркивания и может оказаться постепенное от­
теснение семьи — на известный срок — в тень одного или нескольких
из числа ее дериватов.
Процессы диффузии и исторические умозаключения
Подобные примеры иллюстрируют значимость антропологических
данных для определения того, в какой мере допустимо рассмотрение
социальных феноменов в формальной перспективе. Тем не менее,
если рисовать грандиозную панораму обобщенной предыстории, ант­
ропология себе больше и не позволяет, то от попыток реконструи­
ровать историю первобытных обществ она никоим образом не отка­
залась. Напротив, на основании описательных данных о жизни этих
последних делается больше исторических умозаключений, чем когда-
либо раньше, но теперь это уже не всечеловеческая история, элеган­
тно третирующая географию и местные условия. Социальные инсти­
туты более не изучаются этнологами как обобщенные феномены из
некоей идеальной схемы, специфические местные детали которых
трактуются как «случайности воплощения духа». Для исследователей
первобытного общества характерна ныне тенденция к тщательной про­
работке особенностей какого-либо конкретного института или соци­
альной практики в некоторой специально отобранной точке с после­
дующим изучением географической дистрибуции этого института или
этой практики — или, если они складываются из различных элемен­
тов, то дистрибуции каждого из этих элементов, после чего посред­
ством тех или иных постепенно осуществляемых умозаключений вы­
рабатывается маленький фрагмент строго локализованной социальной
истории. Первостепенная важность при этом придается обнаружению
непрерывности в дистрибуции, которая кажется наиболее разумно
объясняемой через постепенную диффузию, распространение некото­
рого данного социального признака из одного исходного пункта.
Дуальная организация (англ, moiety system — от франц. moitié ’половина’) -
способ социальной организации, предполагающий деление общества на две па­
раллельные, в общем случае не находящиеся в иерархических отношениях части
(moieties). Обычно употребляется (что и делает Сепир) в узком смысле (иногда
с уточнением hereditary moiety, т.е. ’наследственная дуальная организация’), пред­
полагающем, что «половинами» являются унилинейные группы — экзогамные
роды или фратрии. — Прим, перев.
617

Сегодня мы не удовлетворимся, например, отметив существование
материнских кланов у племен хайда на островах Королевы Шарлотты
и сравнив их, скажем, с материнскими кланами у племен зуньи и
хопи на Юго-Западе США. Толку от этих изолированных фактов
никакого. Если бы оказалось, что кланы на этих двух территориях
обнаруживают разительное сходство в своих структурных и функци­
ональных особенностях, и если бы эти территории были связаны
непрерывным рядом промежуточных племен, имеющих материнские
кланы, тогда были бы серьезные основания полагать, что социальные
организации хайда и зуньи-хопи суть производные единого истори­
ческого процесса. Но это не так. Эти два типа клановой организации
чрезвычайно различны, и регионы, которые характеризуются нали­
чием кланов, разделены обширной территорией, занимаемой племе­
нами, кланов не имеющими. Американский этнолог^6' заключает на
этом основании, что сходство социальных структур, представленных
в пространственно разделенных регионах, обязано своим существова­
нием не общей истории, а формальной конвергенции; он не считает,
что предшествовавшие кланам этапы развития в обоих случаях обя­
зательно были одними и теми же. С другой стороны, система кланов
у хайда по структуре, типам локализации, тотемным ассоциациям,
привилегиям и функциям поразительно похожа на клановые системы
большого количества соседних племен (тлингитов, насс-ривер, цим-
шианов, белла-белла, китаматов), в силу чего с неизбежностью воз­
никает убеждение в том, что единожды сложившаяся социальная си­
стема постепенно воспринималась в этом регионе народами, для ко­
торых исконно была чуждой.
Аналогичные случаи распространения социальных признаков на
обширные и непрерывные, но строго ограниченные регионы можно
перечислять бесконечно (например, австралийские материнские кла­
ны; австралийские брачные классы; мужские клубы в Меланезии;
возрастные общества у индейцев Великих Равнин; кастовые институ­
ты в Индии), и почти во всех таких случаях можно с полным ос­
нованием заключить, что они обязаны своим распространением под­
ражанию некоторой модели, которая первоначально была ограничена
очень малой территорией.
Реальность параллельного социального развития
Преобладающей в последнее время была тенденция придавать осо­
бое значение процессам диффузии и осуществляемым на основании
фактов этой последней историческим умозаключениям; апелляция же
к конвергентным процессам в социальной структуре при этом была
непопулярной, а некоторые экстремисты даже заходили настолько
далеко, что и вовсе отрицали саму возможность подобных процессов.
Конечно, осознание той существенной роли, которую во все времена
и на всех уровнях культуры играло заимствование социальных мо-
618

делей, важно для исследователей структурных вариаций и истории
общества, однако реальность и значимость формального параллелизма
тоже никогда не следует упускать из виду. В настоящее время ант­
ропологи относятся к тщательному неисторическому исследованию ти­
пичных социальных форм с опаской. Память об «эволюционном»
заблуждении еще свежа, и опасность увлечься той или иной из числа
поверхностных «психологических» интерпретаций слишком очевидна.
Но антропология не может на протяжении длительного времени про­
должать игнорировать столь важные факты, как независимое разви­
тие кровнородственных групп (сибов) в различных частях света, ши­
роко распространенная тенденция к возникновению религиозных или
церемониальных обществ, появление профессиональных каст, припи­
сывание различительных символов социальным единицам и т.д. Со­
циальные явления, принадлежащие данному классу, проявляются
слишком настойчиво, чтобы быть лишенными глубокого значения.
Уместно предположить, что именно из их рассмотрения социолог в
конечном итоге сможет получить более всего сведений.
Немногие из антропологов углублялись в эту проблематику. По­
спешные сопоставления разных типов социальных феноменов, подо­
бные эффектной и неубедительной попытке Риверса"' вывести сис­
темы терминов родства из предположительно фундаментальных форм
социальной организации, предлагались в изобилии, но подлинное рас­
крытие базисных и по большей части бессознательных представлений
или образов, лежащих в основе социальных форм, едва ли вообще
началось. Посему антрополог пребывает в своеобразном положении
человека, который, имея дело со впечатляющей массой материала и
огромным количеством поразительных схождений, не обязательно
объясняемых историческими контактами, вполне убежден в многозна­
чительности этих схождений, но не готов установить их природу.
Репутация интерпретирующей антропологии подмочена' , но данные
первобытных обществ тем не менее нуждаются в интерпретации. Мод­
ные ныне исторические объяснения, зачастую крайне сомнительные (это
в лучшем случае), дают мало что сверх расчистки подступов к соци­
альной интерпретации; сами по себе они интерпретациями не являются.
Мы можем лишь бегло взглянуть на немногие из тех формальных схож­
дений или глубинных тенденций в первобытной социальной организа­
ции, которые мы считаем предметом общего интереса антропологии,
социологии и социальной психологии и характеристика которых едва
ли выходит за рамки предварительного наброска.
«Образ» родства
Часто отмечалось, что в жизни первобытных обществ наличествует
тенденция к примату принципов родства по отношению ко всем ос­
тальным принципам социальной классификации. Хороший пример
этого предоставляют племена, населяющие западное побережье Кана­
619

ды. Единство локальной группы, деревни, предводительствуемой при­
знанным главным вождем, установлена здесь вполне твердо. Тем не
менее, в преданиях мы постоянно слышим об отдельной семье или
отдельном клане, которые, по той или иной причине почувствовав
себя оскорбленными, забирают с собой доски от своего дома и свои
каноэ и отправляются либо на поиски новой деревни, либо обратно
в деревню, откуда они родом. Имеются также прямые исторические
свидетельства того, что семейный и клановый состав деревень время
от времени перетасовывался по причине прочных связей внутри род­
ственных групп и их высокой мобильности. У племен нага в Ассаме
деревня как таковая в малой степени ассоциировалась с духом об­
щности и взаимопомощи; напротив, она была разделена на потенци­
ально враждебные кланы, жившие порознь и постоянно готовые от­
разить атаку со стороны жителей своей же деревни. Здесь чувство
кровнородственной солидарности, подстегиваемое, правда, ритуаль­
ными представлениями, относящимися к кровной мести и охоте за
головами, фактически превращает деревню в конгломерат осажден­
ных лагерей. Значение таких фактов заключается в том, что они с
драматической ясностью показывают, как мощная социальная модель
может бросать вызов здравому смыслу, взаимной выгоде и даже эко­
номической необходимости.
Приложение всего сказанного к современным условиям достаточно
очевидно. Идеология, не позволяющая клану из племени хайда под­
чинить свою мелочную гордыню общему для деревни благу, в точ­
ности совпадает с той идеологией, которая сегодня удерживает ту
или иную нацию от того, чтобы позволить некоторому транснацио­
нальному органу, скажем, обеспечивающему производство шелка, бес­
препятственно функционировать на ее территории. В каждом случае
социальная групповая модель (group-pattern) — или, в психологи­
ческих терминах, формальный «образ» (будь то род или нация) —
подобным способом подчиняет себе чувство того, что деятельность,
для которой естественно было бы протекать в колее, определяемой
совершенно другими групповыми моделями, пересекающимися или
объемлющими по отношению к данной (таковы общая защита деревни
или эффективное производство и распределение некоторого класса
товаров теми, кто активно участвует в работе с ними), должна за
свою чуждость чем-то ощутимо поплатиться.
Функция и форма в социологии
Сказанное выводит нас на вопрос о функциональной природе со­
циальных групп. Современная тенденция заключается в том, что
большинство ассоциаций человеческих существ рассматриваются в
функциональных терминах[9]. Так, очевидно, что возникновение торго­
вых палат, профсоюзов, научных обществ, муниципалитетов, полити­
ческих партий и тысячи других типов общественных организаций
620

легче всего объяснить как результат усилий единомышленников или
индивидов, имеющих сходные интересы в достижении некоторых це­
лей. Однако по мере того, как мы движемся назад, к тем типам
организаций, которые, как мы знаем, укоренены в нашем историче­
ском прошлом более глубоко, — таким, как семья, нация (nationality) ^°*
и государство (political state), мы обнаруживаем, что их функция
куда менее наглядна. Она либо вообще близка к тому, чтобы ус­
кользнуть от нашего сознания, либо хитроумно переплетена с такими
чувствами и переживаниями, прояснить которые посредством одной
лишь апелляции к функциям социальной единицы, действительным
или предполагаемым, не удается. Государство могло бы быть опре­
делено в чисто территориальных и функциональных терминах, но
обратившись к политической истории, мы найдем в ней мало чего
сверх развернутого доказательства именно того факта, что государ­
ство, каким мы реально его знаем, отказывается как 4сидеть на своем
месте», так и «заниматься своим делом». В то же время очевидно,
что современное государство все же все более и более смещается,
как через ограничение, так и через расширение своих функций, по
направлений к возможности его более отчетливого функционального
определения. Например, запутанные династические и религиозные
проблемы, которые одно время считались неотделимыми от понятия
государства, ныне смягчились или исчезли. Даже связи и принуди­
тельные отношения внутри семьи, самой архаической и, наверное,
самой неподатливой социальной единицы, начинают ставиться под
вопрос в результате взаимопересечения с внешними по отношению к
семье функциональными единицами.
Когда мы сравниваем первобытное общество с нашим, нас сразу
же поражает, насколько меньшую роль в первом из них играет фун­
кциональная сторона в качестве детерминанты его социальной орга­
низации. Функциональные группировки там, конечно, существуют,
но они, как правило, носят вспомогательный характер по отношению
к кровнородственным, территориальным и статусным группам, и при
этом наличествует совершенно определенная тенденция к социализа­
ции всех видов коммунальной деятельности с опорой именно на груп­
пы последних типов. Так, у индейцев Западного Побережья членство
в ритуальных или секретных обществах, которое теоретически зави­
сит от обладания силой, приобретаемой от посвящающих в общество
духов-хранителей, на самом деле является по большей части насле­
дуемой по некоторым линиям привилегией. Каннибальское общество
у индейцев-квакиутль, например, не является спонтанно складываю­
щейся ассоциацией мужчин и женщин, обладающих необычайной пси­
хической внушаемостью, но состоит из индивидов, чьи семейные тра­
диции наделяют их правом исполнять танец каннибалов и осущест­
влять ритуалы данного общества. У индейцев-пуэбло прослеживается
заметная тенденция отбирать жрецов для важных религиозных
братств из вполне определенных кланов. У индейцев Великих Равнин
обеспечение порядка на стоянке во время ежегодной охоты на бизонов
621

поручается не группе, специально подобранной для данной цели, а
упорядоченно сменяющим друг друга в соответствии с рангом возра­
стным обществам, как у арапахо, или сибам, как у индейцев-омаха,
или каким-то другим группам, которые коррелируют с существую­
щими на независимой основе социальными единицами.
Проявляя осторожность в суждениях, преувеличивать важность
подобных фактов не следует, поскольку в первобытных обществах
вообще имеет место несомненное пересечение различных типов соци­
альной организации; однако тот тезис, что функция по большей части
находится в услужении у посторонних по отношению к ней принци­
пов, особенно кровнородственных, остается верным. С течением вре­
мени, по мере роста числа функциональных групп и усиливающейся
специализации преследуемых ими целей, эти группы начинают все
более свободно пересекаться с тем, что могло бы быть названо есте­
ственными статусными группами. В конце концов, с усложнением
механизмов социальной жизни понятие цели некоторой группы на­
вязывается общественному сознанию, и если эта цель ощущается как
достаточно убедительная, то объединяемая ею группа может вытес­
нить на второстепенные роли социальные единицы, построенные на
иных принципах. Так, род имеет тенденцию атрофироваться по мере
роста политических институтов — в точности так же, как государ­
ственная автономия начинает ныне ослабевать перед лицом трансна­
циональных функций.
Тем не менее, предположение, согласно которому постепенное раз­
вертывание способов социальной организации тяготеет к тому, чтобы
всецело контролироваться функциональными факторами, более чем
сомнительно. Своей кажущейся естественностью оно обязано общему
прагматическому духу современного мышления. Как антропология,
так и история, однако, вроде бы свидетельствуют о том, что любой
тип социальной группировки, раз сложившись, стремится к сохране­
нию и что его жизнь лишь частично обусловлена его функцией, которая
может изменяться в зависимости от места и времени. Пожалуй, среди
тех «подсказок», которые антропология может предложить социологи­
ческой теории, найдется немного столь же впечатляющих, как функци­
ональная эквивалентность различных типов социальных единиц.
У индейцев Великих Равнин, неважно, организованных ли в кров­
нородственные группы-сибы или просто в территориальные отряды,
украшение предметов одежды — в той мере, в какой оно не пред­
полагает символической визуальной значимости, становясь в этом слу­
чае предметом глубоко личной заботы носителя одежд, — не отдано
в исключительное пользование каким-то конкретным женщинам и не
распределено по сибам или территориальным единицам. В подавля­
ющем большинстве своем декоративные мотивы находятся в свобод­
ном распоряжении всех женщин племени. Есть свидетельства, что
женщины некоторых племен Великих Равнин создали своего рода
производственные гильдии или женские общества для обучения тех­
нике изготовления мокасин и сходной продукции, но если бы подо­
622

бного рода поло-функциональные группы специализировались на ис­
пользовании каких-либо конкретных узоров, то это лишь подчерки­
вало бы то положение, что украшения одежды не имеют никакого
отношения к базовой организации племени. Совершенно по-иному
выглядят факты, относящиеся к племенам хайда и цимшианов с За­
падного Побережья. Здесь, благодаря тому, что у кланов имеются
мифологические геральдические символы, которые к тому же часто
изображаются на предметах одежды в чрезвычайно конвенционали-
зированной форме, художественное выражение по необходимости ока­
залось переплетенным с социальной организацией. Конвенционализи-
рованное изображение бобра или кита-косатки на головном уборе или
надеваемом танцорами переднике фактически становится клановой
привилегией. Это помогает простейшим образом определить клан или
объективизировать его.
Другой пример приписывания идентичных или похожих функций
сугубо различным социальным единицам представлен ритуальной иг­
рой в лякросс у некоторых племен аборигенов Северо-Востока Аме­
рики. Как. ирокезы, так и ючи, живущие в этом регионе, были ор­
ганизованы в матрилинейные кланы, но если ирокезы выставляли в
этой игре друг против друга две фратрии, т.е. две клановых агло-
мерации>(то у ючи эта игра вообще не была функцией клана или
фратрии , а разыгрывалась между двумя большими статусными
группами, «вождями» и «воинами», членство в которых зависело от
происхождения не по материнской, а по отцовской линии.
Перенос социальных шаблонов
Подобные примеры — не исключения и не курьезы. Умножать
их можно до бесконечности. У всякого исследователя, проработав­
шего ощутимое количество материалов такого рода, остается очень
живое чувство реальности таких типов социальной организации, ко­
торым невозможно приписать никаких абсолютно постоянных функ­
ций. Более того, зарождается подозрение, что многие социальные
единицы, кажущиеся сейчас очень ясно определяемыми в терминах
их функций, ведут свое происхождение от каких-то шаблонов-перво-
образцов, которые были с течением времени переинтерпретированы
до неузнаваемости. Возникает очень интересная проблема — проблема
возможного переноса (transfer) психологического отношения или про-
Игра с мячом и клюшкой-ракеткой. впоследствии получившая »то свое на­
звание от франкоязычных канадцев и ныне считающаяся национальной канадской
игдой. - Прим, перев.
Л.Г. Морган определял фратрию как объединение нескольких родов одного
племени; в более модернизированных терминах фратрия определяется как уни-
линейкая наследственная группа кз нескольких кланов (снбов), предположитель­
но родственных. — Прим. пере«.
623

цедурной практики, ассоциированных с социальной единицей одного
типа, на единицу другого типа — такую, что приложимость к ней
данного отношения или данной процедуры не столь очевидна. Не
вызывает сомнения, что такие переносы часто имели место как на
первобытном, так и на характеризующем нашу социальную органи­
зацию усложненном уровне.
Разительным примером вызывающе неуместного переноса «чувст­
венного шаблона» на социальную функцию является следующий, сно­
ва почерпнутый у индейцев Западного Побережья. Психическое сво­
еобразие, побуждающее некоторых мужчин и женщин становиться
шаманами (знахарями и знахарками), столь индивидуально, что ша­
манизм почти повсеместно демонстрирует отчетливую тенденцию к
сопротивлению попыткам уложить его в социальные шаблоны пле­
мени. Личное дарование или особая восприимчивость значат здесь
гораздо больше, чем конвенциональный статус. Тем не менее, для
народов Западного Побережья понятие социального ранга и семейного
наследования привилегий всех мыслимых типов столь весомо, что
некоторые из племен этого региона, такие как тлингиты и нутка,
фактически превратили шаманскую силу в наследственную привиле­
гию. При столкновении с реальной практикой теории, конечно, при­
ходится идти на какие-то компромиссы. У нутка, например, предпо­
лагается, что некоторые шаманские обряды выполняются теми, кто
имеет на это наследственное право. На деле, однако, выполнение
этих обрядов требует обладания некоей сверхъестественной силой,
которой может и не быть у того, на кого осуществление обрядов
возложено. Поэтому для выполнения своих обязанностей он может
оказаться вынужденным обратиться к помощи настоящего шамана,
которому он платит за услуги, но который не обладает формальным
правом выполнять соответствующие обряды. Психология этой проце­
дуры, конечно, очень сходна с более изощренной процедурой при­
ложения к документам печати от имени короля, который глубоко
невежествен в том, что касается их содержания.
На высоком уровне культуры очень поучительный пример пере­
носа шаблона представлен сложной организацией римско-католиче­
ской церкви. Здесь мы имеем бюрократическую структуру, не выра­
жающую личностной психологии карьеризма, но одновременно и не
могущую быть всерьез объясненной запросами религиозного духа,
которому служит данная организация. Конечно же, есть основания
полагать, что организация римско-католической церкви — это в зна­
чительной мере реликт сложной структуры римской гражданской ад­
министрации. То, что общинам иудаистов или евангелистов присущ
гораздо более свободный тип церковной организации, не доказывает
того, что приверженцы этих религий как индивиды пребывают под
более непосредственным влиянием религиозных требований. Единст­
венный вывод, который мы имеем право сделать, заключается в том,
что в этих случаях социализация религии произошла на основе менее
624

жесткого шаблона, который больше соответствовал другим обыкно­
вениям из социальной жизни ее приверженцев.
В равной мере не вызывает серьезных сомнений и то обстоятель­
ство, что в некоторых случаях наш нынешний взгляд на какие-то
социальные единицы уместен скорее по отношению к более ранним
типам организации, нежели к этим социальным единицам в том виде,
какой они являют ныне в своем функционировании. Бесстрастный
анализ современного государства и полное осознание той степени, в
которой его благосостояние зависит от международного взаимопони­
мания, вероятно, показал бы, что средний индивид смотрит на госу­
дарство с гораздо большей эмоциональностью, чем это оправдано фак­
тами. На государство, другими словами, переносятся чувства, умест­
ные скорее по отношению к более близким к автономии социальным
образованиям, таким как племя или самостоятельная нация. Не будет
безосновательным утверждение о том, что слишком страстная пре­
данность государству может помешать его возлюбленному сыну вы­
полнять свои социальные функции. Трудно сохранять хладный взор
при рассмотрении практически значимых социальных и политических
проблем. Среди плодов антропологического исследования одним из
наиболее изысканных и в наибольшей степени способствующих про­
яснению взора является понимание того, сколь значительна незави­
симость варьирования, обнаруживаемого понятиями социального шаб­
лона, функции и ассоциированных ментальных отношений. В этой
мысли скрывается зародыш социальной философии ценностей и пе­
реносов, многообещающе протягивающей руку таким психоаналити­
ческим понятиям, как «образ» и перенос эмоций.
Ритмические конфигурации в обществе
Современная психология видит свое назначение в том, чтобы по­
мочь нам понять социальные явления, сосредотачивая с этой целью
внимание на проблемах проекции формальных, или ритмических,
конфигураций души и конкретной символизации ценностей и соци­
альных отношений. Самое большее, что мы можем сделать здесь, —
это подсказать, что оба названных типа ментального функциониро­
вания обильно иллюстрируются материалом первобытного общества
и что по этой причине у антропологии имеются немалые возможности
для того, чтобы найти для своих соображений адекватное место в
социологической теории. Оба упомянутых типа вполне успешно фун­
кционируют и в нашей более изощренной культуре, но тут их отчет­
ливому выражению в принципах социальной организации как будто
бы препятствуют вмешательство более сознательных, рациональных
процессов, а также нивелирующее и деструктивное влияние целевого
сознания (consciousness of purpose).
Проекция внутреннего чувства формы на социальное поведение —
это интуитивный процесс и всего лишь один из аспектов того мен­
625

тального функционирования, которое обнаруживает свой наиболее не­
искаженно звучащий голос в математике, а самое непосредственное
чисто эстетическое воплощение — в пластических и музыкальных
композициях. К настоящему времени не раз было замечено, сколь
тщательно и симметрично многие первобытные общества аранжируют
свои социальные единицы и с каким совершенным, чтобы не сказать
педантичным, параллелизмом осуществляется распределение функций
между этими единицами. Какой бы из кланов мы ни взяли — клан
ирокезов, хайда, пуэбло или австралийских аборигенов, — он будет
построен в точности по образцу других кланов, но вот его специфи­
ческая поведенческая суть никогда не будет идентична их поведен­
ческой специфике. Затем, мы замечательно часто обнаруживаем тен­
денцию к экстериоризации все того же чувства в социальном конст­
руировании пространства и времени. Кланы омаха или отряды чер­
ноногих, например, занимали определенную позицию внутри имею­
щего форму круга лагеря; септы племен нутка или квакиутль были
ранжированы в соответствии с некоторым порядком и рассаживались
по определенным правилам на ритуальных собраниях; каждый из
кланов хопи был приписан к одной из четырех сторон света; возра­
стные общества арапахо были упорядочены в определенный времен­
ной ряд и из года в год по очереди обеспечивали порядок в лагере;
у некоторых из западных племен банту в Африке год был поделен
на сегменты, коррелирующие с территориальными группировками.
Значимость таких социальных феноменов, число примеров которых
можно с легкостью умножить, вероятно, гораздо больше, чем обычно
предполагалось. Мы не утверждаем, что тенденция к ритмическому
выражению является основной детерминантой всех социальных па­
раллелизмов и симметрий, но это наверняка важный фактор, лежа­
щий в основе их развития.
Символические ассоциации
Важность символов, ассоциируемых с социальными группировка­
ми, хорошо известна. Партийные лозунги, государственные флаги,
эмблемы и регалии масонских лож нашего времени могут служить
лишь бледным намеком на ту мощь, которой обладают социальные
символы в жизни первобытных обществ. Самый известный пример
социализации символов у первобытных народов — это, конечно, тот
сложный, бесконечно варьирующий и чрезвычайно широко распро­
страненный класс явлений, который обычно называется тотемизмом.
Основная значимость тотемизма заключается не столько в мистиче­
ской идентификации индивида или группы с тем или иным живо­
тным, растением или какими-либо другими классами объектов, явля­
ющихся предметом религиозного поклонения (не то чтобы такая иден­
тификация была в первобытных культурах чем-то необычным, но это
не необходимый и даже не типичный признак тотемизма), сколько
626

в концентрации всех видов ценностей, присущих социальной группе,
вокруг конкретного символа. Этот символ оказывается преисполнен
эмоциональной значимости не просто благодаря своей реальной или
мыслимой в рациональных терминах сути, но в силу всего стоящего
за ним жизненного опыта, унаследованного и личного. Как психоло­
гический феномен тотемизм на уровне социологии первобытного об­
щества чрезвычайно подобен идентификации креста в сознании на­
божного христианина с некоторой значимой системой религиозных
обыкновений, убеждений и эмоций.
Если индеец-хайда является членом клана, тотемным символом
которого служит, скажем, кит-косатка, то ему очень трудно выпол­
нять какие-либо социальные функции без того, чтобы не оказаться
в ситуации, предполагающей явную или неявную апелляцию к этому
символу или некоторым другим символам, ассоциированным с дан­
ным. Он не может появиться на свет, достичь совершеннолетия, ус­
троить пир или быть приглашенным на пир, получать или давать
имя, украшать свое домашнее имущество, наконец, умереть просто
как индивид — он всегда один из тех, кто разделяет традиции и
обычаи, осененные символом кита-косатки или символами, ассоции­
рованными с ним. Следовательно, социальный символ ни в каком
смысле не может быть простым ярлыком; это традиционное указание
на полноту жизни и достоинство человеческого духа, выходящего за
границы индивидуального существования и попирающего смерть.
Символ обнаруживает свою действенность в огромном множестве ти­
пов социального поведения; тотемизм — это лишь одно из наиболее
отчетливых выражений символа применительно к группе. Как сред­
ство бессознательной оценки индивидуального опыта символ интен­
сивно обсуждался в последние годы, и нет нужды утруждать себя,
доказывая, сколь много света способна пролить антропология на со­
циальную психологию символа.
КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА
Ш См. комментарий 31 к статье «Временная перспектива...».
Александр Гольденвейзер (1880—1940), ученик Ф.Боаса, один из наиболее
последовательных критиков классического эволюционизма.
,3) Критика эволюционизма на рубеже веков и в последние несколько десятилетий
велась с позиций трех основных конкурирующих направлений: диффуэиониэ-
ма (основные его идеи Сепир затрагивает ниже), зародившегося и получив­
шего наибольшее распространение в немецкоязычных странах — Германии
(теория «культурной мифологии» Л.Фробениуса и «культурных хругов»
Ф.Гребнера) и Австрии («Венская школа» патера В.Шмидта); функциона­
лизма (его зарождение принято связывать с именем французского социолога
Э.Дюркгейма, в собственно же этнографии его развивали Б. Малиновский и
А.Радклифф-Браун в Великобритании; и так называемой американской исто­
рической школы, известной также как школа Ф.Боаса — последний за свою
627

долгую жизнь (1858—1942) проделал значительную идейную эволюцию, в
последние десятилетия — под значительным влиянием своих многочисленных
талантливых учеников.
Для обозначения группы родичей, возводящей свое происхождение к общему
предку, реальному или мифологическому, в англоязычной терминологии
обычно используется термин «клан» (clan)» Неоднократно предпринимались,
однако, попытки уточнения терминологии, для чего вместо термина «клан»
вводились, в частности, термины «сиб» (slb, предложен Р.Лоуи) и «септ»
(sept, предложен У.Риверсом, о котором см. ниже) как обобщающие и термин
«гене» (лат. gens, мн. gentes) для обозначения патрилинейного рода в отличие
от матрилинейного клана. Термин «септ» применяется обычно к экзогамному,
т.е. не допускающему браков внутри себя сибу; кельтский клан (откуда сам
термин) таковым не был; более того, он не был и укилинейным, т.е. восхо­
дящим к общему предку. Впоследствии получил оаспространение также не
употребляемый Сепиром термин «линндж» (lineage), обозначающий сиб, чле­
ны которого способны проследить свое происхождение от реального предка.
Терминология, однако, не вполне устоялась и поныне; что же касается Се­
пира, то он употребляет различные обозначения кровнородственных групп не
слишком систематически. В особенности это касается использования термина
«клан» в двух смыслах — узком и широком; в последнем случае используется
перевод «род».
[51 См. комментарий 33 к статье «Временная перспектива в культуре».
Под американским этнологом имеется в виду представитель упомянутой выше
школы Боаса. Ко времени написания статьи Сепира Боас выступил с кри­
тикой как эволюционистских, так и днффузионистских представлений, см.
его работы The Methods of Ethnology (1920;, Evolution or Diffusion (1924) —
обе включены в сборник Boas F. Race, Language, and Culture. — N.Y.:
Macmillan, 1940. Сохраняя приверженность своему тезису об уникальном
характере всякой культуры, он подчеркивал, что эта уникальность обуслов­
лена совместным влиянием внутренних факторов развития и внешних воз­
действий.
171 Риверс Уильям (W.H.Rivers, 1864—1922) — представитель так называемой
«Кэмбриджской школы» в этнографии (другая заметная фигура этой школы —
А.Хэддок); по образованию врач-невропатолог, впоследствии — специалист
по типологии и антропологии народов Тихого океана, изучал также упоми­
навшийся Сепиром народ тода. «Эффектная и неубедительная попытка» была
предпринята в книге «Родство и социальная организация» (см. R i vers
W.H.R. Kinship and Social Organlzation. — L.: Athlone press; N.Y.:
Humanities press, 1968; первое издание — 1914г.), написаииой с эволюцио­
нистских позиций. В последние годы жизни Риверс стал приверженцем диф-
фузионизма — одного из направлений этнологии, возникших как реакция иа
эволюционизм (ср. комментарий 3 выше). Отвергая идею развития, диффу-
зиоиизм основывался на представлении о распространении (диффузии) куль­
туры или отдельных элементов культуры из одного или нескольких опреде­
ленных центров.Риверс вошел в историю этнологии как одни из первых уче­
ных, теоретические обобщения которого основывались преимущественно на
результатах его полевых исследований (см. его фундаментальный труд Rivers
W .H.P. The History of Melanesian society. Vol.l, 2. London — Cambridge,
1914).
Ср. этот тезис Сепира со следующим утверждением современного историка
этнографии: «Боас требует большей осторожности в интерпретации культурных:
явлений и социальных форм, в частности, в тех случаях, когда у разных народов
628

в разных странах обнаруживаются сходства и параллельные формы» —
Токарев С.А. Ук. соч., с. 252).
Ш Такое рассмотрение обязано своим существованием прежде всего упомянутому
в комментарии 3 британскому функционализму.
См. комментарий 1 к статье 4Культура, подлинная и мнимая».
1111 Сепиру на протяжении всей его научной карьеры было присуще стремление
к междисциплинарному синтезу, равно как и к установлению связей между
наукойиискусством —см.обэтом:Dагnе11 R.TheEmergenceof
Edward Sapir’s Mature Thought. — New Perspectives in Language, Culture,
and Personality. Proc. of the Edward Sapir Centenary Conference. Ed. by
С о w a n W. a.o. — Amsterdam; Philadelphia: Benjamins, 1986. — P. 580.
В использовании в настоящей статье терминов «перенос», «проекция», «об­
раз» с их отчетливыми психологическими и психоаналитическими ассоциаци­
ями естественно видеть влияние психоаналитических идей, усилившееся в
30-е гг., когда Сепир вместе с Р.Бенедикт, М.Мид и другими исследователями
вошел в сообщество, описываемое ныне как «этнопсихологическая школа в
американской этнографии», и опубликовал ряд статей об отношении куль­
турной антропологии к психиатрии. Лидером данной школы был психоана­
литик А.Кардинер, и работы свои ее участники публиковали в психиатриче­
ских журналах.

Предметный указатель
Абсолютов 154, 344
абсорбция 342, 344-345, 347-349
агглютинация 126, 133
агенс 436
агентивность 91, 124
ахт
— говорения 32, 33
— коммуникативный 210, 212
— поведенческий 210, 595—596
актнвность/пассивность глагольная 108
акцент 57 —58, 61
— тональный 85
ахцентировка 112, 201 —202
акцентуация 110-111, 114, 138, 177
аллитерация ИЗ
алломорф 435
— имперфективный 464
аллофония 307
алфавит 57
альтернация 346
— фонетическая 20
американистика 16, 18, 20, 266 —267,
409, 422, 630
анализ 6, 17, 20, 78, 102, 128, 300, 539,
555
— дескриптивный 356
— лингвистический 18, 86, 255, 425,
544
— морфологический 542
— фонетический 57, 67
— формальный 88
аналитизм 174, 181
аналогия
— грамматическая 170—172
— морфофонемная 340
— формальная 98
антецедент
— культурный 507
антропология 16, 21, 244, 260, 585,
611-616, 617, 619, 622, 625, 627—
629
— культурная 494
— физическая 503
аорист 249 - 250, 377, 383
апокопа 443
аппарат
— понятийный 250
— речевой 59, 224, 250
— формальный 253
аргумент
— местоименный 436
ареал
— культурный 522, 530 —532, 535, 536,
537, 539, 555
— языковой 522
артикуляция 32, 34, 39, 41, 57, 58, 5 9 -
61, 63, 65, 166, 179, 224, 230, 332,
604, 606
— зубная 58, 64
— ртовая 64
— сильная 605
— церебральная 64
— языка 64
архаизм
— грамматический 548
археология 494
аспирация 81, 349, 350, 438
ассимиляция 557
— языков 192
ассонанс 202
ассоциация 34, 37, 323, 324, 325
— корневых элементов 53
— символическая 34, 328, 626, 627
— слухо-моторная 40
атрибут 106
аффикс 44, 77, 87, 113, 124, 180
— деривационный 103, 116, 123
— конкретный 104
— множественности 104
— уменьшительный 103, 104, 105
— формообразующий 128
аффиксация 71, 76, 77, 101, 124, 127
Безголосость 62
безличность 108
бормотанье (murmur) 62
буква 57
630

Вариант
— произношения 179
— речи мужской и женский 455,
461
— речевой 461
* фонемы 225
— фонетический 225, 304, 323
* языка местный 219
вариация
* фонетическая 300
вербализация 127
вербализм 228
вес
— элемента в системе (фонетической)
165, 167
взрыв
— гортанный 62, 80
вид 19, 436
— дуративный 107, 436
— инцептивный 107
— итеративный 107
— континуальный 107, 436, 464
— моментальный 107, 436
— прерывистый 107
— результативный 107
влияние
— лексическое 241
— морфологическое 180, 182
— фонетическое 241
— языковое 173-174, 180
возвратность 108
воздействие
— морфологическое 241
— семантической модели 241
вокализм 199
восприятие 211
— артикуляции 604
— зрительное 34, 39
— слуховое 38
время 19, 77, 91, 103
— будущее 77, 98, 181
— определенное 77
— прошедшее 78, 98, 107
выделение
— артикуляционное 202
выравнивание
— морфологическое 151, 171
— по аналогии 164, 167, 170, 260,
548
— фонетическое 165, 166
выражение
— звуковое 37
— речевое 42
— языковое 45, 386
высказывание 35
Генезис 21, 33
гене (род) 614, 616, 628
— патрилинейный 614, 617
гипотеза
— ларингальиая 352
глагол 19, 54, 75, 77, 87, 104, 113,
114-116, 426
— -связка 114
— активный 415, 426, 436
— классифицирующий 436
— непереходный 79
— одноместный 436
— самостоятельный 68
— составной 48
— стативный 415
— субстантивный 460
гласный 14, 18, 32, 34, 44 - 45, 59, 63,
70, 343, 349, 426
— беглый 51
— глухой 63, 178, 301, 304
— дифтонг 66, 164, 165, 177
— долгий 65, 163-164, 165. 177, 304,
311, 458, 460
— задний лабиализованный 328
— звонкий 63, 301, 304
— со скрытой консонантностыо 305
— краткий 65, 163, 311, 460
— монофтонг 165
— назализованный 63, 178, 179, 348,
606
— нейтральный (smooth) 460
— оглушенный 51
— передний нелабнализованный 328
— полудолгий 148
— простой (нейтральный) 305
— среднего подъема 164
глоссарий 386
глоттализация 340, 341, 342, 344, 347,
349, 435, 461
глухость 61
голос 17, 61-62, 287-290
градуирование 19
грамматика 53, 117, 167, 226, 229, 249,
255, 262, 360, 451
— историческая 135, 267
группа
— диалектов ( в диалектная ~) 216—
217, 563-564
— естественная фонетическая 162
— тотемная 499
— языков морфологическая 170
— языковая 124, 178, 186, 410, 417,
418
группировка
— языковая 185
631

Дезинтеграция
— фонетическая 235
деминутив 104
деривация 121, 130, 385
деятельность
— речевая 224
— языковая 224
диакритики 435
диалект б, И , 12, 15. 62, 67, 78, 80,
ИЗ, 117, 138-142, 151, 157—
158, 164, 172, 173, 176, 178,
216-219, 221, 232, 237, 243-
244, 246, 260, 316, 318, 320-321,
365, 418, 434, 437, 450, 455, 458,
461, 522, 555-556, 559, 563-
564, 630
— английские 161, 162
— западногерманские 187
— индоевропейский 188, 350
диахрония 11
диграф 435
динамика
— голосовая 17, 290
— звуковая 604
дистрибутив 343
дистрибуция
— географическая 617
— звуков 331, 332
дифтонг 161, 162, 311-312, 316, 458,
460
дифференциация
— диалектная 555, 558, 559
— лингвистическая 522
— языковая 238, 245, 558, 559, 560 —
562, 564
диффузия 267-268, 289, 515-519,
521, 523-524, 530, 550, 552, 556
— вторичная 555
— культурная 238, 628
— фонетическая 241
диффузионизм 627 —628
дихотомия 585
долгота звука (количество) 65, 604
— фонетическая 307
дрейф языковой И, 12, 14, 135, 138,
142-145, 148-151, 153-155, 156,
157, 160, 163, 165, 167, 180, 182,
193
— автономный 184
— динамический 169
— культурный 191, 193
— морфологический 171, 181
— основной 169
— поверхностный 171
— семантический 167
— фонетический 14, 164, 165, 167 —
168, 170, 178-179
дробление
— диалектное 343
дубитатив 459
Единица
— грамматическая 539, 547
— речевая 299
— речи формальная 49, 602
— речи функциональная 49
— ритмическая 202
— социальная 613, 616—617, 619, 621,
623 - 626
— фонетическая 18, 44, 310, 323, 605
— фонологическая 309
— языковая 33
единство
— языковое 433
Жаргон 244
жест 15, 59-60, 211-212, 223-224
Заимствование 156, 175, 177, 181, 194,
240, 243, 260, 318, 322, 411-412,
422, 550
— культурное 520
— лексическое 174, 241
закон
— компенсации 202
— общественный 592
— социологический 592
— фонетический 18, 157, 162-164,
236, 260, 303, 313-315, 316, 317,
319, 339, 383, 411-412, 458, 463,
556-557
залог
— средний (* медио-пассивный) 79
замена
— аналогическая 318, 322
— вокалическая 450
— консонантная 20, 450, 451
замещение
— неполное 40
— символическое 40
звонкость 62, 169
звук 12, 17, 29, 32, 34, 38, 39,40, 43,
57 - 58, 60, 179, 266, 298 - 299, 307,
318, 600, 604, 606
— безголосый 62, 63
—глухой 61-62, 63, 64, 164
— голосовой 62, 64
632

— естественный 31
— жужжащий 58
— звонкий 62, 164
— носовой 62, 63, 79
— речи 32, 59, 61, 65, 167, 605
— речевой 33
— ртовый 62, 63
— языка 57, 65
звукоиспускание 29
— инстинктивное 30, 54
эвукопронзнесение 31
звукосочетание 43, 66
звучность 201
знак 206, 263
значение 123, 212,
— абстрактное 13, 44,49, 53, 96,
101,103
— аугментативное 443
— базовое 44, 47, 86
— времени 44
— вторичное реляционное 96
— второстепенное 69
— главное 69, 86
— грамматическое 13, 19, 20, 72, 85 —
86, 100, 520
— деривационное 13, 87, 91, 95, 101,
102, 122, 129-130, 132, 180
— дескриптивное 541
— диминутивное 443
— дополнительное 47
— единичное 49
— изолированное 49
— каузативное 603
— квалифицирующее (определяющее)
87, 95, 97
— классификационное 106
— коммуникативное 213
— конкретное 13, 47, 49, 76, 86-88,
90- 93, 94- 97, 98, 101-104, 105,
112, 116, 415
— конкретно-реляционное 13, 101 —
102, 129
— корневое 49, 72, 90—91, 94, 97,
130-131
— лица 44, 86
— материальное 96, 105
— множественности 104 —105
— необязательное (вторичное) 95
— обязательное 95
— основное/вспомогательное 49, 87,
93, 93-95, 101-102
— отдельное 49, 53
— падежа 47, 92
— полуконкретное 87
— потенциальное 226
— притяжательное 85
— производное 87
— промежуточное 108
— простое 86
— пространственной отнесенности 105
— реляционное 13, 14, 49, 53, 88 —96,
97 - 98, 102, 122, 127, 129, 131, 154
— рефлексивное 436
— рода 92
— самостоятельное 87, 103
— синтаксическое 360
— смешанно-реляционное 130
— сопутствующее 92
— субстантивное 101
— — темы (содержания) 44
— транзитивное 358
— условия 44
— формальное 47, 415
— функции 44
— цельное 86
— числа 44, 92, 95, 104, 107
— языковое 99
значимость
— грамматическая 82, 84
— добавочная 46
— синтаксическая 95
— функциональная 71, 73
Игра
— согласными 444
идея
— субъектности 48
избиратель
— отрицательный неопределенный 401
изменение
— внутреннее (чередование) 80, 101,
239
— гласного символическое 160
— звуковое 165—166, 259, 265, 318,
322
— консонантное 444, 446
— лексическое 240
— морфологическое 181, 356, 558
— фонетическое 161, 164, 169 —170,
177, 237, 239, 260, 313-315, 322,
372, 442, 542, 558
— языковое 12, 157, 239, 240, 242, 322
нзолят 573
изоляция 133
имя 75, 113-116
— абстрактное 113
— одушевленное/неодушевленное 107
— посессивное 435
633

— собственное/ нарицательное 107,
176
— составное 48
императив 460
— мягкий 458
имперфектив 430, 435
инвентарь
— акустический 59
— грамматический 181
— типов значений 107
— речи 42
— символов 34
онетический 180
оиологический 18
Индикатив 447
нндиректнв 438
индоевропеистика 260, 267
ннициаль 321
— консонантная 319
инклюзив 107
инкорпорация 19, 355 —361, 363, 365 —
370, 371-373, 375, 377-381, 383-
385, 630
— именная 355, 366, 415
— местоименная 355 - 356 , 366
ннтеррогатив 456, 458, 460
интерференция
— языковая 332
интонация 12, 17, 71, 84, 121, 138, 157,
211, 217, 222, 290, 291, 324, 451,
604
ннтранзитивизация 436
интуиция 16, 18, 112, 255, 599
— фонетическая 299
— фонологическая 300 , 309
инфикс 76, 79, 122
инфиксация 79, 344
инфинитив 45—46, 70
итератив 435
Канон
— речевой 42
категория 47
— активности 435
— аспекта ( - вида) 107, 415, 436
— времени 97, 415
— грамматическая 602
— залога 415
— классификационная 154
— культуры 524
— лица 89, 94, 97, 107
— множественности 105
— модуса 435—436
— отношения 90
— падежа 97
— переходности 603
— реляционная 93
— родаЭЗ, 96 - 97, 256, 268, 455
— словоизменительная 435
— словоклассифицирующая 435
— указательная 94, 108
— уменьшительности 106
— фонематическая 349
— числа 93, 97, 171, 601-602
— языка ( • языковая * ) 100, 242, 256
каузатив 438
каузация 253, 436, 603
качество
— голоса 233
— звуковое 61
— согласных 51
— фонетическое 325
квантифккат 386
— объединяющий вычисляемый 405
— объединяющий 403
— подразумевающий объединение 402
квантификатор 386, 402
— вычисляемый 387
— модифицированный 399
— прямой 387
квантифицируемое 386
квотатив 459
клан 499. 526, 626 - 628
— материнский 618
— матрнлннейный 614—615, 617, 623
класс
— вокалический 378
— глагольный 378
классификатор 426, 436
— числовой 549, 565
классификация 99
— генетическая 20, 237, 420
— грамматических значений 19
— звуков по месту образования 65
— значений 14, 101
— имен (- именная -) 107, 268
— — лингвистическая 69
— морфологическая 19
— слов по частям речи 114
— социальная 612
— языков структурная 238
— типологическая 12
— языков 12, 118-119, 122, 130, 133,
135, 234, 266, 409 —412, 416, 558
— концептуальная 131
— понятийная 237
кластер 309, 346, 350
634

— словесный 156
клике 300
код (Морзе) 40
— жестовый 607
койнэ 141
кокки 220
количество 66
коммуникация 15, 32, 210—211, 213—
214, 231, 261, 630
— жестовая 211
— имплицитная 212
— эксплицитная 212
— языковая 211
компаративистика 420
комплекс
— культурный 497, 509, 512—513,
516, 518, 532, 533, 539, 545, 576
— элементов культуры 510, 512—513,
518
компонент
— функциональный 52
компромисс
— фонетический 177
конвенция 575
коннотация 21, 216—217, 326, 330, 426,
575, 599
— символическая 18
конструкция
— синтаксическая 600
контекст 15, 94, 105, 212, 229, 253, 333
— социальный 596
контракция 344, 345
контраст
— звуковой 325, 332
— символический 326
,
— фонетический 325—326, 328
конфигурация
— звуковая 605
— ритмическая в обществе 625
концепт 36
корень 44
— глагольный 77, 426, 602, 604
культура 425, 466, 543, 574
Лабиализация 349
ларннгал 349, 354
ларингализацкя 349
лексема 435, 464, 478
лексика 17, 31, 138, 156, 174-175, 180,
194, 233, 238-240, 241-244, 602
— культурная 539, 543, 546, 550 —552,
555, 556
— межнациональная 240
— специализированная 545
— специальная 544
— экспрессивная 82
лексикон 173, 289, 290, 555
лингвистика 5, 8, 14, 16—17, 22, 26,
42, 248- 250, 258- 260, 262, 264-
265, 419,538, 558, 564 , 568, 630
— дескриптивная 8
— когнитивная 11
— содержания 19
— сравнительная 543
— формы 19
лингвоннм 419
линидж 628
лирика 197
литература 195—196, 198—199, 201
локализм
— языковой 221
Маркировка
— падежная эргативная 421
матрица 196
— культурная 471
междометие 29—31, 54
мена
— акцентная 236
— внутренняя 236
— качественная 236
— количественная 236
— высоты тона 236
местоимение
— общее 93
— суффигнрованное 603
— указательное 93
метод 6-7, 17, 211, 213
— лингвистический 13
— стратиграфический 501
— суффиксации 91
методика
— реконструкции 21
методология 21, 631
— лингвистики 267
механизм
— языка формальный 225
— языка фонематический 225
— языковой 264
мода
— лингвистическая 576
модальность 54, 90, 107
— вопросительная 603
— утвердительная 9 0 -9 1
модель 67, 69, 71
— групповая 620
— лексическая 242
— поведения 611
635

-----
социального 616
— предложения 88
— фонетическая 67, 316, 318
— фонологическая 311
— формальная 68, 88, 119, 126
— языка формальная 199
— языковая 143
моделирование 71
— формальное 41
модификация 72, 87, 415
— грамматическая 44
— формальная 47
модуляция
— речи 61
монофтонгизация 343, 344
мора 304
морфема 322
морфология 17, 19,132 —133, 141, 158,
167, 181,184, 193, 226, 239, 255,
267 - 269, 339, 361, 539, 551, 564,
565
морфосинтаксис 19, 355, 630
мотивация 20
Навык 93
— артикуляторный 605
— речевой 85, 605
— фонетический 241, 606
— языковой 247
назализация 63, 81, 349, 435, 447, 454
наклонение 19, 103, 107, 435
— возможное 107
— желательное 107
— изъявительное 107, 127, 128
— отрицательное 107
— повелительное 107
наложение
— глоттальное 337, 348
напряженность
— голосовых связок 61
наращение 444
— грамматическое 44
наречие (граммат. категория) 46
наречие (говор) 409, 423
наука 9-10, 197, 630
— естественная 16
— историческая 250
— формальная 250
— фундаментальная 16
нация 218, 620, 621
национальность 217, 218
нерегулярность
— грамматическая 547
— морфологическая 547
— формальная 548
несистематичное
— языка 53
номинализация 116, 127
норма 119, 138-139, 217-219
— диалектальная 139-140
— культурная 595
— стилистическая 446
— фонетическая 177
нуль
— фонологический 305
Образ 34, 35
— звуковой 37, 40
— зрительный 33, 39—40
— моторный 41
— слуховой 37—38, 40—41
объединитель 387, 392, 408
— вычисляемый 396, 408
— дистрибутивный 399
— исправленный 401
— модифицированный 399, 408
— неопределенный 395
— общий (абстрактный) 408
— ограничивающий 400
— определенный 395
— отрицательный 400, 401
— оценочный 398—399, 408
— положительный 401
— простой 408
— прямой 396
— собирательный 394
— специализированный (конкретный)
402, 408
— типы 408
— эксклюзивный 400
объект 48, 73, 75, 85, 88, 90, 92, 94,
95, 108, 113, 114, 120, 436
— именной 19, 359, 380, 385
— косвенный 78, 114
— местоименный 78
— одушевленный 78
— прямой 111, 385
обычай 574
оглушение 180, 303
окончание 68, 101, 104
окружение
— фонетическое 81
омоним 304
оппозиция 21
— смысловая 18
оптатив 435
органы речи 31-33, 38—39, 43, 59-
60, 224
636

— активные 62
— подвижные 63
организация
— речи фонетическая 233
— языка формальная 243
орфография 205, 302
— фонетическая 303
— фонологическая 303
основа 44, 47—48
— вторичная 78
— глагольная 19, 49, 78, 84, 360, 385,
415
— именная 19, 360, 415
отвердение 309, 340 - 343, 348
отношение/отношения
— атрибутивное 101
— звательное 89
— инструментальные 75, 108
— косвенно-объектное 102,
— личное 91
— объектное 108, 110, 111, 112
— падежное 75, 91, 355
— предикативное 362
— причинное 254
— пространственные 75, 91, 94, 108,
115, 116
— синтаксическое 48, 95, 102, 108,
111-112, 114, 120-123, 129-132,
153, 237, 359, 385
— субъектное 89, 101, 108, 110
— фонетические 238
отрицание 400, 401
— отрицания 400
отступ
— гласного придыхательный 305
— согласного 336
оттенки
— звуков 57
— слов чувственные 55
Падеж 19, 151, 170, 415
— именной 415
— субъектно-объектный 47
палатализация 349
парадигма 151, 170-171
— лингвистическая 11
— склонения 170
— словоизменительная 436
параллелизм
— фонетический 178
параметр 13
пассив 380, 459
пациенс 436, 464
перевод 196—197, 248
— буквальный 93
— литературный 196
перегласовка 70, 93
переход 165, 172
переходность/непереходность 108
перфект 84, 99
перфектов 435
письмо 204, 213, 223, 229
письменность 611
поведение
— культурное 596
— речевое 250, 262
— символическое 230
— социальное 595, 598-599, 609- 610
— социокультурное 595, 597, 600, 607
— языковое 229, 265, 607
повтор
— звуковой 113
подъем
— верхний 161
позиция
— артикуляционная 64
— фонетическая 66, 224
показатель
— каузативный 371
полисинтетизм 357
полугласный 308, 309, 457
порядок слов 73, 113—114, 121
— грамматический 72
— линейный 112, 114, 115
— риторический 72
послелог 415
поток
— культурный 468
правильность
— грамматическая 52
праязык 11, 140, 216, 260, 318, 320
— индоевропейский (арийский) 11,
142, 157
предикат (сказуемое) 51—52, 88, 106,
109, 116, 120
предицирование 155
предлог 115-116
предложение 47, 49, 51-52, 109-111,
114
— вопросительное 90
— главное 114
— придаточное 114
— тип 52—53
— утвердительное 90
преобразование языковое 213
претерит 99, 443
префикс 44, 68, 71—78, 235, 267, 415,
464
— альтернативный 77
637

— именной ИЗ
— инструментальный 267
— классный 113—114
— местоименный 73, 78, 385
— притяжательный 113
— родовой 113
— субъектный 114
префиксация 77, 79, 121, 124
придыхание 58, 180, 461, 605
признак
— просодический 217
прилагательное 48, 75, 104, 114-116,
127
— отглагольное 83
принцип
— классификации генетический 234
— классификации структурный 234
— линейного порядка 19
— согласования 112 —113
— социальной классификации 620
— — хронологической реконструкции
506
приращение
— значения 101
природа языка
— фонетическая 29
причастие 115
— глагольное 48
причинность 253-254
прогрессив 435
произношение 17, 58, 218, 222, 262,
451, 605
происхождение
— языка 230
проклитика 356
промискуитет 611
просторечие 220
протекание действия 109
противопоставление
— семантическое 19
— фонологическое 305
— формальное 99
прототип 164, 216
— формальный 172
— языковой 140
профессионализм 262
процесс
— ассимилятивный 565
— аффигирующий 127
— грамматический И , 68 —70, 72, 74,
76, 80- 81, 84- 85, 90, 264, 547
— диффузии 617—618
— инфиксации 79
— количественный (удлинение и со­
кращение) 71
— конвергентный (* конвергенции)
524, 618
— конвергенции 619
— морфологический 172, 375, 460
— моторный 32 —34 , 38
— фонетического отбора 224
— речевой 30, 38—39
— символический 41, 125, 230
— словообразовательный 74
— сложения 73
— флективный 125
— фонетический 100, 151, 171-172
— фонологический 349
— формальный 121
— функциональный 81, 84
— языковой 197, 260, 263, 265
псевдослово 18
психология 16, 249, 625
— социальная 619
Работа
— мускульная 59
развитие
— дивергентное 344
— фонетическое 167, 169
— языковое 41
различение
— фонетическое 58
— формальное 100
— функциональное 100
различие
— акцентуационное 71
— артикуляционное 65
— интонационное 66
— реляционное 106
— функциональное 98
— языковое 245
раэличитель
— культурный 532
разложение
— формальное 175
размер стихотворный 201
— акцентный 201
— количественный 201
— силлабический 201
расхождение
— языковое 262
расширение
— символическое 226
расщепление
— фонетическое 166
реакция
— языковая 254
редукция 160, 164, 349—350
638

— фонетическая 456
редукционизм 420
редупликация 71, 82, 121, 236, 342,
344-345, 347, 414-415, 547, 565
резонанс 63, 451
реконструкция
— сравнительная 142
— фонетическая 18
— хронологическая 509, 513, 516, 525
референт 211, 600
референтный 210
референция 91—92, 94, 324
— неопределенная 89
— определенная 89 —90, 104
речь 10-11, 14, 17, 20, 26, 28, 30, 32-
35, 37-38, 41, 43, 49-50, 67, 112,
204, 211, 213, 223-224, 231, 576,
630
— аутическая 231
— внутренняя 39
— звуковая 244
— научная 228
— обыденная 228
— письменная 40, 244
— устная 40—41
речевая деятельность 26
ритм 15, 17, 112
рифма 113, 202
род 19, 103, 171
— грамматический 455
— средний 47
родство
— языков генетическое 182
языковое 522—523
романтизм
— лингвистический 220
Сацдхи 305
связки голосовые 32, 61, 65
связь
— реляционная 106
— синтаксическая 110, 153
— сочинительная 95
сдвиг
— значения 44
сегмент 333
семья 616-617, 620-621
— языковая 238, 260, 318, 409—412,
416- 417, 419, 434, 558- 561, 601
семантика 19, 355, 630
— пропозициональная 436
семейство (ш семья языковая)
— языковое 7, 20, 142, 182, 185, 237
семельфактив 464
семитология 267
септ 628
сиб 628
сигнал 33, 213
символ 33—35, 38, 94—95, 126, 204 —
208, 211, 578, 584
— вторичный 40, 263
— зрительный 40
— коммуникативный 213
— конденсационный 205, 207
— первичный 263
— референциальный 205
— речевой 29
— словесный 599
— слуховой 31
— социальный 626—627
— математический 197
— тотемный 627
— фонетический 211
— языковой 49, 95, 211-212, 223,
227-228, 245, 611
символизация 53, 126, 128, 133, 171,
220, 324-326, 331-332
символизм 15, 82, 204, 207, 213, 230,
324, 630
— естественный 331
— звуковой 225, 333
— индивидуальный 209
— конденсационный 15, 205 —206
— референциальный 15, 206, 211, 324
— скрытый 239
— словесный 331
— социальный 239, 262
— статусный 222
— фонетический 18, 323, 330, 630
— экспрессивный 324, 331, 335
— этикетный 207
— языковой 261, 323
символика 41, 43, 197, 204—205
— богатства 609
— дыхательная 211
— звуковая 37, 40
— зрительная 37
— моторная 37, 40
— научная 26
— осязательно-моторная 40
— референциальная 205—206, 230, 323
— речевая 39, 41, 43
— слуховая 40
— экспрессивная 228
— языковая 37, 41
символизм
— аффективный 222
синоним 55, 156, 469
синтаксис 19, 361, 602
639

синтетизм 542
синхрония 11
система 18
— времен 235
— графическая 229
— жестов 211
— звуков (* звуковая) 17, 40, 43, 66—
67, 167, 179, 298, 302
— знаковая 15
— кланов 618
— кодирования семантических ролей
436
— консонантная 18, 414
— культурная 21
— моделирующих средств 70
— морфологическая 118
— моторная 38
— обозначения 204
— орфографическая 308
— отношений 95, 299
— синтаксических падежей 150
— падежная 151, 154
— письма 229, 416
— поведенческих стереотипов 606
— ритмическая 202
— символов 29, 31, 37, 50, 60, 205
— символическая 34, 41, 48, 213,
226-227, 229, 231, 256
— склонения 100
— слухо-моторная 39
— слуховая 38
— согласных 65
— согласований 114
— социальная 618
— спряжения 98, 100
— стихосложения 202
— транскрипционная 435, 461, 464
— ударения 199
— уровней 14
— фонематическая 225, 239
— фонетическая 17-18, 30, 41, 58, 67,
71, 165-166, 169, 174, 180, 184,
199, 202, 223, 251, 269, 307, 320,
331, 553
— форм 98, 229
-функциональная 33, 68
— языка формальная 228, 254
— языковая 229
ситуация
— коммуникативная 231
сказуемое 114, 359
сленг 576
словарь 82, 141, 194, 217-218, 238,
252, 267, 409, 423, 451, 537,
558
слово 11-12, 13, 34, 43-45, 49-50,
109-110, 212, 225
— звукоподражательное 30—31
— модифицированное 46
— неразложимое 46, 86, 175
— определяющее 106, 113
— относительное 97
— первоначальное 46
— разложимое 102
— реляционное 88
— самостоятельное 47, 68, 70, 87, 91,
94, 101-102, 104, 110-111, 114
— сложное 103, НО
— составное 72 —74, 199
— указательное 97
— цельное 103
слово-значение 46
слово-корень 46
словообразование 359
словопроизводство 361
словосложение 361
словосочетание 43, 52, 110
словоформа 14, 318, 382, 384
слог 51, 66, 74, 84 - 85, 160, 164, 201,
304, 604
— безударный 202
— долгий 201—202
— краткий 201—202
— неударный 201
— ударный 201 —202
слогообраэование 62, 66
слогораздел 311
смычка
— глоттальная 337, 342, 349, 457—458,
460
— гортанная 309 - 310, 312 , 341, 454
— гортанная задушенная 340 —341
— ларингальная 454
смягчение 342-343, 348
согласный 14, 32, 34, 44, 63, 69-70,
437, 458
— аспирированный 66, 301, 342, 454
— велярный смычный 179
— взрывной 64, 304, 342
— вибрант 64
— геминированный 301—302
— глоттализованный 18, 309, 336, 347,
414, 454 , 457, 630
— глухой носовой 63, 71, 81, 162, 165
— гуттуральный 58, 301
— дентальный 301
— долгий 65
— звонкий 71, 81, 162, 165 —166, 328
— краткий 65
— лабиализованный 301
640

— лабиальный 301
— латеральный 64, 440 ^
— назальный Э01(в носовой) 178, 301,
457-458
— носовой 178, 457—458
— нулевой 304
— палатализованный 58
— плавный 457
— полусмычный 64
— придыхательный 166, 177-178,
336, 456
— промежуточный (глухой сильный)
342, 456
— проходной 18, 337, 630
— свистящий 440-441, 444
— сибилянт 164, 179, 321, 439-440,
444, 451
— слабый 336, 342
— смычный 64, 165, 178-179, 301,
314, 328
— сонант глухой 461
— спирант 64, 81, 165, 301, 304, 314,
328, 341-342, 454, 457
— спирантиэованный 166, 301-302
— твердый 58
— фрикативный 64, 314, 328, 440
— церебральный 445
— шипящий 440, 441, 444
— щелкающий 445
согласование 113, 125
содержание
— языка внутреннее 193
соединитель
— отрицательный 401
созвучие 202
сообщение 29, 32, 35, 212
соответствие
— диалектное 321
— морфологическое 565
— фонетическое 166, 315
состав
— звуковой 148
— фонетический 182
— этимологический 176
социология 16, 21, 249, 611-612, 620
сочетаемость 66
спектр
— культурный 468
спирантиэация 303-304, 557
способ
— действия 371
среда 28, 616
— социальная 587
средство/средства (языковые) 254, 437
— грамматическое 155
— значащее 70
— коммуникации 214
— лексические 437
— морфологические 437
— символические 41
— синтаксические 371, 437, 602
— согласования 115
— стилистические 437, 444
— фонетические 324, 437, 604
— формальные 11, 68, 256 —257
— формообразующее 82
стереотип
— жестовый 607
— культурный 209, 242, 261, 574 -5 7 5 ,
583, 597-598
— обозначения 229
— поведения 227, 323, 574, 576, 594,
610
—бессознательный 594, 598
— поведенческий 21, 606-607
— реактивный 583
— социальный 596, 600, 608
— социокультурный 606—607, 609
— экспрессии 229
— этнический 597
— языковой 243
стиль 17, 199
— индивидуальный 199
— литературный 199—200, 201
— речи 450
— социальный 262
стихосложение 201—202
— метрическое 201
строй
— языка 241
структура 391, 423
— внутренняя 213
— вокалическая 315
— грамматическая 67, 78
— звуковая 606
— консонантная 315
— морфологическая 11
— общества 210
— предложения 88, 138
— социальная 618
— фонематическая 225
— фонемная 304
— фонетическая 57, 67, 304, 604 —605
— фонологическая 311
— формальная 253, 255
— языка 12, 15, 92, 193, 201, 242, 250,
300
— языковая 12, 26, 86, 117, 223, 240,
264, 423, 464
641

структурирование 21, 597
— языковое 264, 602, 604
стяжение 426, 459
субстактивность 356
субституция 37, 39
субъект 48, 51—52, 73, 75, 79, 85-86,
88, 90-95, 101, 106, 113-116, 120
— местоименный 78, 380
суждение (proposition) 51—52
суперорганика 21
суффикс 44, 48, 68 - 69, 74, 76 - 78,
84-85, 87, 89-91, 101, 103, 124,
127, 181, 225, 235, 341, 342, 415,
602 - 603
— агентивный 87
— вспомогательный 76
— глагольный 82, 93
— диминутивный 439, 444
— дуративный 552
— местоименный 79, 604
— модально-временной 93
— падежный 73, 85
— родительного падежа 112
— уменьшительный 87, 439
суффиксация 69, 7 6-77, 79, 91, 121,
124
схема
— классификационная 99
— яэыка формальная 170
сходство
— словарное 411
— — структурное 411
— фонетическое 411
Табу 243
текст 10
тело (основы) 44
тема
— именная 458
темп 17
тенденция
— к индивидуальному варьированию
речи 217
— к облегчению артикуляции 167
— синтезирующая 75
— экономии выражения 53
теория 7, 10
— диффузии 183—184
— заимствования 183
— коммуникации 211
— культурных изменений 577
— лингвистическая 5
— междометий (= междометная) 31,
230
— междометная 230
— ностратическая 11
— ономатопоэтическая 230
— происхождения речи ономатопоэти­
ческая 31
— слогоделения 311
— фонологическая 18, 310
— эволюционная 615
термин И, 14-15, 21, 26, 30, 33, 40-
41, 43, 426
— грамматический 90
— условный 61
— фонетический 51
терминология 10, 19, 40-41, 628
техника
— звуковая 14
— коммуникативная 233
— лингвистическая 21
— морфологическая 1 2 -1 3
— речевая 200
— стихотворная 201
тип
— артикуляции 63, 165
— аффиксации 79
— глагола 80
— голоса 62
— грамматических процессов 71
— звучания 62
— значения 101
— инфиксации 80
— клановой организации 618
— классификации языков 130
— культуры 473, 517
— ментальной деятельности 594
— морфологический 117, 120, 136,
268, 360
— языковой общности 232
— социальной организации примитив­
ный 612
— речи 92, 222
— символизма 324
— словосложения 75
— социальной организации 614—615,
622, 623, 628
— формальный 47, 71
— языка морфологический 169, 192
— языковой 71, 118-119, 133
типология 12, 739
тон 54, 61-62, 85, 324, 435, 460, 605
— восходящий 85
— высокий 85, 304, 435
— голосовой (звонкость) 62 —63
— контрастирующий 202
— низкий 85, 304, 435
— нисходящий 85
642

— переменный (восходящий /нисходя­
щий) 202
— простой 85
— ровный 85, 202
— сложный 85
— средний 85
топонимика 541
тотемизм 613, 626 —627
— клановый 615
транскрипция 10, 309, 435
— фонетическая 318
транслитерация 419, 435
Ударение 44, 51, 61, 66, 74, 78, 80, 84,
111-113, 121, 169, 201-202, 217,
303, 324, 604
— динамическое 460
— музыкальное 71
— риторическое 155
— силовое 71, 84-85, 460
— сильное 160, 177
— смещение (мена) 69,84
— тональное 201
— тоновое («интонация») 84 —85
ударность 62
— относительная 65
удвоение 181
— простое 83
— частичное 83
узитатив 435, 459
уменьшительность 91, 106
умлаут 172
универсалия 14
универсальность 41
употребление
— побочное 46
уровень
— культурный 530, 532 - 535, 537
— языка 19
Факторы
— эстетические в языке 198
флективность 124-126, 128-130, 137
фонема 18, 224-225, 298-300, 304,
307, 322, 336-339, 341, 347-348,
352-353, 414, 610, 630
— вторичная 339, 348
фонематичность 224
фонетика 57, 141, 158, 167, 180, 2 3 8 -
239, 264, 266 - 267, 298, 310, 328,
409, 445, 553, 558, 564, 630
— ненормативная 555
фонетичность 224
фонология 10, 225, 298, 303, 305, 311,
345, 353, 426, 630
фонологиэм
— стихийный 18
форма 44, 49, 68, 71, 91, 425
— абсолютная 458—459, 460
— аналитичная 110
— внешняя 120
— внутренняя 44, 108, 120
— глагольная 49, 81, 257, 415, 458,
459
— грамматическая 69, 120, 239, 264,
409, 600
— диалектная 315, 321, 346
— диминутивная 443
— дубитативная 54
— залоговая 436
— звуковая 322
— именная 48, 81, 127, 415, 458,
459
— инкорпорированная 356, 455
— интегрированная 110
— каузативная 459
— корневая 75
— медиопассивная 436
— незначащая 100
— нефинитная 436
— объектная 146, 151
— параллельная 100
— повелительная 54
— посессивная 459—460
— потенциальная 54
— притяжательная 81, 146, 151, 154
— прототипическая 318
— редуплицированная 346 —347
— редуцированная 20, 346, 352, 461
— речевая 120, 221, 231, 600, 606
— речи 42, 216-219, 221, 227, 237,
250, 260, 437
— синтаксическая 13, 97, 101, 116
— слова 235, 320
— словоизменительная 435
— сослагательная 79
— социальная 619
— стихотворная 201
— структурная 88
— субъекта 81
— субъектная 146, 151
— суждения типовая 95
— финитная 436
— фонетическая 31, 48, 151, 217-218,
303
— языка внешняя 57, 86, 135, 217
— языковая 17, 19, 26, 70, 93,
98, 117, 176, 184, 192-193,
643

226—227, 242, 251-253, 255, 263,
265, 299, 322, 323, 600, 604
формант 302
формообразование
— грамматическое 71, 167
фраза 602
фратрия 526, 617, 623
фузия 125, 127-129, 133
— иррегулярная 126
— регулярная 126
— символическая 126
функция языка 15, 91, 212
— вторичная (синтаксическая) 99
— глагольная 75
— грамматическая 71, 80
— деривационная 87
— именная 75
— коммуникативная 15
— культурная 29
— ограничительная 75, 77
— отрицания 69
— поведенческая 597—598
— реляционная 77
— синтаксическая 19, 112
— формальная 77
— языка 231, 253
— смысловая 253
футурум 435, 459
Характеристики слова
— морфологические 564
— первичные 55
— фонетическая 51, 299, 539, 553, 556,
564
хронология
— культурная 499
— относительная 499, 506, 511
Целостность 19, 386—387, 391, 395,
399-400
Части речи 114—116
частица
— адвербиальная 78
— вопросительная 73
— локативная 269
— объектная 93, 460
— отрицательная 83, 95
— референциальная 92
— синтаксическая 372, 460
частичность 401
чередование 45, 69 —71, 80—81, 84,
121, 125, 152, 167, 170-171, 180,
201, 345, 437, 447, 452, 520, 547
— внутреннее 70
— вокалическое 92
— гласных 80, 170
— согласных 69, 81, 179, 348, 447
— типов отношения 111
число 91, 103, 170—172
число 19
— единичное/распределительное/со­
бирательное 107
— единств./множеств./двойств./
тройств. 107
— единственное 46, 91, 105, 167, 170,
385
— множественное 46, 48, 70, 79—80,
100, 104-105, 113, 167, 170, 600
— ломанное 80
члены предложения 76
членение 92
— морфологическое 544, 551
— фразовое 54
— языковое 433
Шаблон
— социальный 623
шепот 62
шум 62
Эволюция
— грамматическая 412
— языковая 235
эволюционизм 627—628
экзогамия
— клановая 615
эксклюзив 107
экскурсия 461
экспрессия 82
— звуковая 231
— эмоциональная 54, 231
экспрессивность 228
элемент
— агглютинативный 128
— аффиксальный 76, 84, 104, 122,
126-127, 132, 173
— временной 48—49, 77
— глаголо-образующий 107
— глагольный 75, 84—85, 415
— грамматический 12, 44 —45, 47 —50,
53, 69, 71, 76, 78, 103, 157, 269,
356, 437, 539, 548
— деривационный 88, 91, 127, 132,
357, 551
644

— знаменательный 110
— имя-обрааующий 107
— именной 48, 84
—
— иифихсальный 79
—
— корневой 14, 44-50, 53, 68—69,
70-71, 73-74, 76, 78-80, 83-88,
91, 94, 100-101, 105, 110, 112, 124, -
127-128, 130-131, 164, 235, 415
— культуры 435, 466,498, 506-511,
513-517, 519, 521-522, 524-525, -
527-530, 532, 534, 536-537,539, -
544, 548, 550-551, 557, 568
— локативный 415, 604
—
— местоименный 77, 80, 356, 365, 380, —
415, 603
— модифицирующий 121, 414
—
— морфологический 180
-
— наименьший значимый 50
-
— определяющий 75, 103
-
— подчиненный 47 —48
—
— предложный 78
-
— префиксальный 70, 76 —78, 114 —
— пространственный 105
—
— реляционный 91,132, 363
— речи 31-32, 34, 43, 45, 62
— речевой 30, 35, 40 —41, 86
—
— служебный 551
—
— сочиненный 48
—
— суффиксальный 69- 70, 74, 76- 77, -
79, 88, 93, 105, 415
—фонетический 18, 44, 46, 58, 65-67, -
78, 169, 266, 298, 300 - 301
— формальный 100, 414, 606
-
— эмфатический 147
—
— ядерный 414
—
— языка 32-34, 104, 323
-
— языковой 35 , 54, 57, 88, 539
эмоция 29, 54
эмфаза 54
—
эмфатичность 349
—
энклитика 356, 365, 460
— релятивизирующая 436
-
этимология 462
—
этнология 5, 476, 494, 504, 628
-
этноним 419
—
Ядро
— слова 14, 122
—
— слова корневое 74
— слова концептуальное 55
язык/яэыки 6-7, 9-12, 14-17, 20, -
22, 26, 28, 30- 31, 33, 36-38, 41, -
43, 54, 87, 102, 117, 138, 173, 177, -
195-196, 199, 202- 203, 211, 214- -
216, 223-224, 227-228, 233, 241,
261 -263, 265, 578, 630
агглютинативно-изолирующий 132
агглютинативный 119, 123—125,
127-129, 130-132, 135, 137, 235,
242, 413, 415
аккузативный 436
аналитический 121 —124, 128, 136,
176, 199, 268, 413, 602
аффигирующий 121, 124
аффиксальный 12, 130
аффиксирующий 76
бесписьменный 18, 260, 300, 422
близкородственные 190
голофрастический 413
до-диалектальный 15
естественный 15
жестов (* жестовый) 40, 244
жестовый 244
живой 6
звуковой 229
изолированный 173
изолирующий 12, 119, 121, 129,
130, 132, 137, 234 - 235, 242
классический 96
конкретно-реляционный 137
литературы 218
литературный 220, 246
международный 247
мертвый 248
народный 216
неродственный 173, 190
нормализованный 251
первобытный 41
письменный 40
полисинтетический 119, 122, 124,
128, 130-131, 235, 268, 384, 413—
415, 548, 602
префиксальный 121-122, 128
примитивный 229, 243, 251, 253,
255, 260, 315
развитой 31
разговорный 138, 153
реляционный 237
родственный 18
символико-изолирующий 132
символический 12, 121-122, 125,
129-130, 137
синтетический 50, 109, 122 —124,
128, 130-131, 136, 199, 234,
268
смешанно-реляционный 137, 237
— простой 131 —132
- сложный 131-132
стандартизованный 218, 220
645

— субстратный 217
— суффиксальный 121 —122» 128
— тональный 85» 304» 414—415
— туземный 50» 85
— флективный 119» 123» 125, 128» 130»
135, 176, 200, 236, 242, 413 - 415
— фузионно-изолирующий 132
— фузионный 129-130, 135
— чисто-реляционный 130, 137
- - простой 130, 132, 194
-----сложный 131 —132, 194
— экзотический 27, 42, 48, 102
язык-источник 419
языкознание 5, 10, 16, 264 —265, 316,
630
— общее 17, 266, 630
— сравнительно-историческое 259
— теоретическое 16
Составитель указателя приносит благодарность Л. Тёрёчик за помощь, оказанную
в работе.

Указатель названий языков,
диалектов и этнических групп
Названия языков приводятся в указателе в единственном числе (напр., а нг л и й с к и й ),
названия языковых групп — во множественном (напр., ге рм ан ск ие ). Если в тексте книги
встречается и лингвоним, и соответствующий этноним, то в указатель включается толь­
ко лингвоним. Если же в тексте встречается только этноним (напр.,чукчи), то он дается
в указателе курсивом во множественном числе.
Абенаки 521, 528, 559
авестийский 150, 35 3
агуакатек 417
айсорский 238
алгонкинские 18, 75, 78, 121, 134, 190,
201, 235, 238, 260, 275, 278, 315,
317-318, 383-384, 409-410, 412-
413, 415, 502-505, 510, 513, 521,
528-529, 546, 559-560, 562, 570
алгонкиНЪ-вакашские 412, 415
алгонкино-ритванские 412
алеутский 501, 564
алей 336
алтайские 235
америндские 421
амусго 417
анвик 318, 321, 556
английский 18, 26, 30—31, 42—43, 45—
49,51-52, 55, 58-59, 62- 66,68-
75, 77, 79-82, 84, 87, 90, 92-99,
103-107, 109-112, 117, 120, 122-
124, 126, 133-134, 138, 142, 144-
165, 167—178, 180- 183, 185-187,
189-190, 197-202, 215, 219-220,
225, 235-236, 238, 240-241, 244,
247-249, 254-257, 273-276, 278,
291-292, 294, 300, 304, 306-307,
311-316, 319, 321, 325, 327-329,
331, 357-358, 360, 364, 380, 384,
392, 395, 397, 400-401, 413, 419-
420, 441, 446-447, 454, 459, 540,
543-544, 549, 551, 553-555, 561,
572, 592, 600-602, 604—607, 611,
617
англосаксонский 46,151,157—158,160—
161, 163, 165, 167-168, 170, 174,
177, 181, 185-186, 190, 316, 383
аннамский 134, 234 (= вьетнам­
ский)
апачские 76, 319, 416, 418, 423—426,
428—435, 571
арабский 80, 118, 122, 134, 174—175,
235-236, 238, 240, 246, 278, 307,
341, 349, 454
аравакские 409, 417—418, 516
арамейский 2 40
арапахо 515-516, 559, 562—563, 622,
626
арийские 11, 142, 217 (= индоев­
ропейские)
арикара 410, 528
армянский 142, 178, 266
ат 340
атабаскские 31, 76, 80, 84, 100, 176, 180,
183,190, 238, 260, 267, 275, 304, 306,
308, 313, 318-321, 336-338, 377,
384, 409-412, 414, 416, 434—436,
463, 521, 529, 542-544, 555-556,
559, 561—563, 614
атакапа 410, 412—413, 563
атапаскские 422—426, 428, 430—434 (=
атабаскские)
аттический 141
африканские 7, 18, 66, 83, 235—236, 238,
300
ацтекский 75, 416, 419, 495, 499—500,
557
ацтекско-таноанские 413, 415, 417—418
ацугеви 33 6
ачомави 336, 565—566, 568—569
Бабин 426, 434
балтийские 267
балтославянские 2 78
баннок 515, 535
башу 76, 106, 113-114, 121-122, 131,
134, 185, 191-192, 235, 626
баскский 143, 183, 188, 218, 238
батар-лушу 425, 429, 434
белла-белла 340, 565, 618
белла-кула 410, 517, 565
белорусский 15, 21 6
647

бенгальский 137, 142
беотук 410, 412, 420
берберские 80
бивер 318, 321, 425-426, 431, 433—434
билокск 4 10
бирманский 17 4
блэкфут420, 507,509, 512,559,562-563
(см. m черноногие)
болгарский 21 6
бонток-игорот 79, 83
бретонский 188, 218
бушменский 41, 65, 185, 191—192, 445,
466
Ваикури 416—417
вайилатпуанские 41 1—4 13
вакашские 340—341,343—348, 411—412,
420, 445-446, 450, 557
вакашско-салишские 412
валапай 423
валлийский 63—64, 306 (= уэльс­
ский)
васко 355—356
вашо 83, 336, 411—413, 565
венгерский 280
венецианский 21 6
верхненемецкий 178, 187, 217—218, 316
верхнесаксонский 187—188, 21 8
вестерн 433—434
виандот 505
вийот 411-412, 559-560, 562
виннебаго 336, 410, 442
винтун 336, 411—413, 559—560, 565—
566
вишрам 6, 78, 446, 453, 540
вьетнамский 234, 240 (= аннам­
ский)
Гаэльский 188, 221, 246
германские 151, 158—160, 168, 174, 178,
187-189, 217, 250, 279, 314, 316, 556
голландский 150, 159, 178, 187, 235
готский 84, 151, 158, 313, 316, 349
готтентотский 65, 76, 82 —83, 120, 25 1—
254, 277, 279
греческий 13, 42, 74, 79 —80, 84—85, 95,
112-113, 119, 123-125, 128-129,
134-135, 142, 174-178, 180-181,
199, 201-202, 235-236, 240, 248-
250, 254-255, 313-315, 349-354,
360, 413, 484, 493, 553-554, 570
грузинский 278, 336
гурон 419, 498, 521-522, 572
Дагестанские 368, 370
дакота 336, 357, 419
датский 62, 104, 123, 151, 178, 181, 235,
278, 313, 428, 561
делавэр 504, 559
диегеньо 55 3
догриб 426, 429, 434
дорический 141
древнеанглийский 350, 540, 556
древневерхненемецкий 151, 158—159,
163, 165
древнегерманский 150, 158, 161, 163
древнееврейский 69, 77, 80, 134,174, 240
древнеисландский 151, 313
древнесаксонский 151
древнефризский 151
Египетский 80
Законский 141
западногерманские 151, 1 58—159, 163—
164, 187, 561
зуньи 411, 413, 429, 569, 614, 618
Иврит 246
идиш 94, 172, 607
ингалик 7, 426, 431, 433—434
индейские 6—7, 17—18, 20, 46, 50, 62—
63, 70, 72, 75, 77, 80, 83, 123, 178,
241, 267-269, 273, 300, 319, 355,
357-358, 361-362, 383—384, 558,
560, 602
индийские 176, 246, 362
индоарийские 217 (= индоевро­
пейские)
индогерманские 27 9—280
индоевропейские 11, 18, 79, 83, 111, 115,
135, 142-143, 150-151, 157, 159,
169, 178-179, 188-189, 217, 235,
237-238, 241, 259, 266-269, 313-
314, 316, 336, 349-353, 359-360,
363, 375, 381, 601(= индо­
арийские)
индоиранские 150, 178
индокитайские 137, 143 ( = сино-
тибетские)
индонезийский 438
ирландский 81, 142, 182—183, 187—188,
302
ирокезские75, 277-279, 362-363, 377-
378, 380-383, 385, 410, 412-413,
419, 502, 504—506, 510, 513, 516,
521-522, 525-528, 538, 546, 572,
614, 623, 626
ирокеэско-каддоанские 413
ислета 429
648

испанский 124, 218, 235, 240, 247, 419—
420, 559
италийские 1 88
итальянский 64—65, 123—124, 142, 216,
220, 235, 240, 244, 292, 351, 607
Йокуц 81, 336-337, 348, 384, 411-413,
559-560, 565
Кавказские 179, 266, 277—278, 308, 368
каддоанские 410, 412—414, 420
кайбаб 365-366
кайова 411—413, 516, 571
кайова-апаче 43 3 —4 3 4
кайова-таноанские 413
какаопера 417
какчикель 416
калапуя 411—413
камбоджийский 76, 134, 234
(= кхмерский)
каранкава 411—413, 563
каресау 447
карибские 417—418, 516
карок#183, 190, 267, 278, 336, 411-413,
521-522, 563, 565
каска 426, 434
като 425-426, 429, 431-432, 434, 556
кауилла 557
каюга 572
каюсе 411, 413
квакиутль 18, 83, 94, 257, 266, 277, 2 7 9 -
281, 309, 336-337, 340-349, 356-
358, 384, 411-413, 445-446, 449-
451, 454, 497, 499-500, 508-509,
513, 516-517, 522, 541, 552-553,
556-557, 565-566, 569, 621, 626
квалиоква 426, 434
кекчи 416
кельто-италийские 188
кельтские 81, 187—188, 216—217
керес 336, 411, 413, 569
кечуа 336
китайский 46, 62, 66, 73—74, 76, 82, 84—
85, 93-94, 97, 102, 110-111, 117-
123, 133-134, 136-137, 173-174,
176, 197, 200, 202, 233-234, 236,
240-241, 277, 327-328, 378, 468,
538, 601-602
китамат 340, 565, 618
киче 416
кламат 336, 411, 413
коауила 4 16
коауильтеко 413, 563
коауильтекские 411—413, 416, 418, 563
койне 141
кокни 220—221
команче 429, 557, 571
комекрудо 413, 563
кора 418
кора-уичоль 49 9
корейский 173, 240
костаноанские 411, 560
котонаме 413, 563
кри 384, 429, 450, 498, 504, 559, 562
крик 614
куикатек 417
куитлатеко 416
кус 336, 411, 413, 559, 563-565
кус-сиуслау-яконанские 41 2
кутенай 336, 411—412
кутчин 7, 308, 318, 321, 414, 424—426,
429, 431, 434
кхмерский 76, 79, 102,122,137, 174,176,
183, 2 3 4 (= камбоджийский)
кэрриер 76, 318, 321, 424, 426, 429, 431,
433-434, 556, 563
Лагуна 429
лансмол 2 46
латинский 42—45, 47, 49,52,72—73, 76—
79, 84, 95-97, 103, 109-114, 117-
125, 128-129, 134, 136-137, 150,
154, 156, 174-176, 180-181, 186,
199—202, 208, 235-238, 240, 255,
313-315, 350-354, 400, 413, 419,
421, 553-554, 628
латышский 62, 278
ленка 416—418
липан 319, 433—434
литовский 66,150,157,238,246,351,353
луисеньо 5 5 7
лутуами 411—413
лушу 76, 190, 318, 321, 419, 425-426,
429, 431, 434, 542, 556, 563
Майами 559
майду 267, 280, 411—413, 415, 559-560,
565—566
майя 336, 416-418, 495, 500
мака 340, 557
малайо-полинезийские 183, 185, 189,
245
малайский 120, 2 79
малесит 521
манге 417
майдан 498, 516, 569
маньчжурский 82
масаггек 417
матагальпа 417
маттоле 425—426, 428, 431, 434—435
649

меланезийские 189, 191, 244, 279, 450
меномини 315—317, 505, 559
менский 188
мескалеро-апаче 424, 426, 428—429,
433-434
мивок 411, 559—560
мивок-костаноанскке 412—413, 559, 565
микмак 528, 559—560
мискито 417
мискито-сумо-матагальпа 4 17 —418
миссисаук 505—506, 521
мише-соке 413, 417—418
мише-соке-уаве 417
миштек 417
миштек-сапотек 417
миштек-сапотек-отоми 4 17 —418
модок 336, 411, 413
молала 411, 413
мон-кхмерские 183, 279
монтанье 503, 559
мосанские 412, 415
мохаве 446, 513
мохаук 378, 563, 572
мунда 183
мускогские 410, 420, 570
На-дене 412, 415, 418, 421, 561, 563,
565-566, 573
навахо 18, 20-21, 76, 80, 84, 123, 190,
267, 308, 319-321, 336-340, 349,
409, 414, 419-436, 462-464, 543-
545, 556, 563, 571
нага 620
наскапи 503, 559, 562
насс — см. насс-ривер
насс-ривер 70, 75, 83, 541, 618
натик 559
натчез 410, 413
науа 275
науатль 75, 363-365, 370-371, 373, 385,
411-413, 416, 418, 438, 443, 449,
454, 499, 553, 557
незперс 529, 535
нейтральные 522, 528, 572
немецкий 31, 35, 42, 66, 78, 92—95, 99,
104—105, 110, 113, 116, 119, 151,
157—161, 163-164, 167-168, 170,
172, 174-176, 178, 187, 198, 216-
220, 235-236, 240-242, 244, 246,
253-254, 256, 313, 315-316, 318-
319, 321, 327-328, 340, 428, 438,
447, 453-454, 561, 573, 627
нижнешотландский 2 20 —221
никарао 416
нитинат 340, 452, 557
новогреческий 124, 165
норвежский 24 6
ностратические 421
нупса6, 18, 20, 46-47, 49, 74, 76, 79, 82,
84, 93, 103-106, 122, 127, 134, 254,
257, 266, 272, 278, 280-281, 307-
309, 336-338, 340-349, 411-413,
420, 437-440, 443-449, 497-498,
500, 504, 508-509, 514, 519, 522,
541, 545-547, 549, 552-553, 556-
557, 559, 565, 570, 624, 626
Общеславянский 216, 351
оглала 570
оджибва 65, 315, 317, 384, 441, 498, 505,
516, 528, 542, 559, 562, 570
оливе 417
омаха 497, 535, 614, 622, 626
онейда 378—379, 572
онондага 57 2
отоми 417
отомийские 417—418
Павиоцо 365—366
пайуте 6, 48, 51, 63-64, 75, 272, 275,
300-302, 304, 336, 357-358, 363,
365-366, 368-371, 373, 443, 446,
449, 500, 509, 513, 516, 529, 542, 548,
557, 571
пакаванские 4 16
пали 174
папуасские 189, 446
пауни 362-363, 383, 414, 497, 528, 568
пая 375, 417
пенобскот 5 2 8
пентлач 452
пенути — см. пенутийские
пенутийские 267, 412—413, 415, 417—
418, 420, 559-560, 565-566
персидский 142, 175
петун 572
пима 413, 499, 517
пиманские 411—412, 416, 420
пипиль 416
платдейч 187
плейнз-кри 315, 317
полинезийские 120, 134, 137, 189, 191
польский 216, 246, 440
помо 336, 411-413, 523, 563,565-566
понка 336, 357, 497, 515—516
португальский 124, 277
почутла 416
прагерманский 157—158, 159, 31 6
провансальский 220, 246
пуэбло 268, 410-411, 420, 423, 425, 429-
650

430, 433—435, 499, 502, 509, 512,
515-516, 532, 559, 569, 571, 614,
621, 626
Ритванские 412, 415
рок 559
романские 124, 216, 246
румынский 124
русский 15, 19, 5 8 —59, 64, 73, 76, 82, 106,
115, 117, 142, 178, 216, 241-242,
247, 257, 311, 340, 435-436, 438,
459, 493, 592, 601
Салинские 134, 137, 411-413, 420, 563
салиш — см. салишские
салишские 277, 279—281, 336, 356—357,
384, 410, 412, 420, 452, 513, 522, 529,
549, 559, 565-566, 570
санскрит 64, 74, 79, 84, 119, 134, 137,
150, 169, 174, 176, 235, 238, 240,
313-314, 351-353, 360, 529
сапотек 416—417
сарси 7, 190, 304-306, 306, 308, 318-
321, 425-*426, 428, 431-432, 434-
435
сахаптин 183, 336, 411-413, 444
семитские 69, 74, 80, 122, 134, 183, 190,
236-238, 240-241, 268, 279, 314
Сенека 572
сербский 216, 244
сери 412-413, 416, 418, 563
сиамский 2 3 4 (= тайский)
сигуа 416
сиу — см. сиуанские
сиуанские 47, 80, 93,118,134, 275, 277-
279, 336, 356-357, 384, 409-410,
413, 419, 497, 528, 568
сиуслау 336, 411, 413, 420
сицилийский 2 1 6
скандинавские 178, 187, 561
славянские 107, 1 78 -17 9, 186, 188, 217,
241, 267, 314
слейве 426, 429, 434
сомали 80, 83
сонорские 411, 416, 418, 557
среднеанглийский 151, 1 70—171, 174,
177
средневерхненемецкий 158—159, 164,
172
среднеирландский 3 49
субтиаба-тлаппанек 413, 416, 418
суданские 136—137, 183
сумо-улуа 4 17
суомпи-кри 318, 322
сусквеханнок 57 2
Тагиш 559
тайский 66, 73, 76, 174, 234
(= сиамский)
такелма 6,13, 83—85,134—135,137,183,
267, 277, 279,336,356, 358, 361,363,
375-377, 383, 411-414, 444, 542,
548, 553, 559, 563, 565
тано см. таноанские
таноанские 336, 385, 411—414, 569
таос 336
тапачультек 417
тараскан 417
тараумаре 418
татарские 178 (= тюркские)
тева 277, 385, 499, 559
текистлатеко 4 16
текистлатекские 413
тена 556
тепеуане 418
тибетский 82, 97, 106, 115, 123, 129, 134,
136-137, 176-177, 234
тива 385
тилламук 410
тимуква 411, 413
тлингит 7, 85, 121-122, 183, 190-191,
277, 336-337, 411-412, 414, 510,
513, 515, 517, 525-526, 559, 561,
563, 565-566, 571, 614, 618, 624
тода 611, 628
тонкава 336, 411—413, 563
тотонак 41 7
тохарский 349, 352
трике 417
туника 411—413
туникские 413, 420
турецкий 76, 118—119, 122, 134, 175,
188, 235—236, 238, 413
тускарора 528, 572
тюбатулабал 55 7
тюркские 178 (= татарские)
Уаве 413, 417-418
уастек 417
угро-финские 178, 238, 241
уичоль 418, 420, 557
уклуэлет 346, 447
умпква 420, 553, 559, 563, 565
урало-алтайские 178
уэльсский 63—64, 179, 187—188 («
валлийский)
Финский 122, 137, 165, 183, 238
фламандский 178
флэтхед 5 15
фокс 78, 315-317, 559
651

французский 42 —43, 52, 63, 65, 74, 78, 95,
98-99, 103, 110, 121-124, 131, 134,
136-137, 153, 156, 164, 173-178,
180-181, 188, 198-199, 201-202,
208, 218, 235-236, 240-241, 244-
245, 248, 256, 275-278, 311, 319-
320, 326-327, 331, 438, 453-454,
553—554, 601, 606, 617, 623, 627
фризский 187, 246
фула 82—83
Хайда 66, 134, 183, 190, 277, 308, 3 3 6 -
337, 348, 411-412, 496, 504, 510,
517, 522, 525, 554-555, 561, 563,
565—566, 573, 614, 618, 620, 623,
626—627
хамитские 80, 183, 185, 269
ханамбре 41 6
хауса 83
хеттский 349—350, 353
хикаке 416—417
хикарийа-апаче 419, 426, 433—434
хиндустани 246
хока — см. хоканские
хока-сиуанские 417
хоканские 183, 190, 267, 412—413, 415—
416, 418, 461, 553, 563, 565-566
хоканско-коауильтекские 413, 418
хоканско-сиуанские 413, 415, 418
хопачасат 438, 451—452, 559
хопи 410, 499, 508, 519, 559, 569, 614,
618, 626
хорватский 2 4 4
хула 76—78,190, 267, 278, 308, 319-321,
337, 424-426, 428-429, 431-432,
434, 516, 521-522, 542-543, 550,
556
хэр 318, 321, 425-426, 429, 431, 434,
542, 556
Цецаут 431, 434
цимшиан75,83,266,277,281,308,336-
337, 348, 363, 384, 411, 413, 415, 450,
496, 499-500, 504, 510, 517, 522,
525, 540—541, 547, 549, 554—555,
565—566, 614, 618, 623
цишаат 346, 439, 451—452
Часта-коста 337, 431, 434, 544
чемакум 356, 565
чемеуэви 365, 557
черноногие 626
чероки 410
чешский 2 16
чиапанек 417
чибча 417—418
чикасау 57 0
чилкотин 51 7
чимакуан 3 3 6
чимакуанские 410, 412
чимарико 77, 336, 410, 412—413, 563,
565-566
чинантек 416—417
чинук 6, 72—73, 78—79, 83, 113—115,
122-123, 134, 137, 183, 279-280,
336, 356, 384, 410, 413, 415, 4 43 -
444, 446, 542, 555, 565
чипевиан 76, 190, 267, 318—321, 424—
426, 428-429, 431, 434-435, 542,
556, 563
чиппева 256—257
чирикауа-апаче 419, 424, 426, 428—434
читимаша 336, 410, 412—413
чоктау 570
чонталь 412—413, 416, 418, 563
чочо 417
чукчи 191
чумаш 411—413, 563
Шаста 183, 267, 336, 542, 553, 565-566
шаста-ачомави 411, 413—414, 563, 565
шастанские 411—412
шауни 559, 562
швабский 178, 216
шведский 65-66,104,151,188, 277,313,
319
швейцарский 2 16
шейенн 419, 498,515—516, 555, 559, 562
шиллук 85, 134, 136—137
шилх 80, 83
шинка 417—418
шип 425
шотландский 161, 187—188
шошоне 356
шошонские 267, 279, 357, 361, 363, 365,
370-371, 385, 410-413, 415, 420,
499, 507, 557, 565
Эве 83, 85, 134, 136, 277
эльзасский 216
эри 528, 572
эскимосские 69, 74, 76, 79, 110, 118,
121-122, 191, 200, 235, 244, 251-
254, 266, 277, 359,384, 409, 413, 420,
429, 437, 448—450, 454, 498, 5 0 2 -
504, 507, 522-523, 530-532, 546,
561, 564, 572, 586, 614
эскимосско-алеутские 412, 414, 421, 561
эсперанто 215, 247
эсселен 412—413, 563
652

эсселен-юманские 413
Юки 336, 411, 413, 566
юма — см. юманские
юманские 411—414, 416-418, 423, 500,
513, 553, 563
юрок 190, 278, 336, 411—412, 429, 516,
521—523, 549—550, 560, 562
юте6,279,365, 370, 444,500,512,515-
516, 535, 546, 557
юто-ацтекские 275, 371, 375, 412—413,
416, 418, 443, 557
ючи 411, 413, 623
ючи-сиуанские 413
Яконанские 411, 413
яна 6, 20, 75-76, 78-79, 93-94, 100,
105, 115, 134, 137, 279-280, 336,
358, 361, 363, 371-375, 411-414,
438, 444, 455, 460-461, 542, 548,
553, 563, 565-566, 602-604
японский 30, 173—174, 240—241
яхи 455, 458, 461

Содержание
Э.Сепир и современное языкознание. Вступительная статья А.Е.Киб­
рика ............................................................................................................................5
Язык. Введение в изучение речи. Перевод A M . Сухотина (исправленный и
дополненный А .Е .К и б р и к о м )...............................................................................26
Предисловие .................................................................................................................. 26
I. Введение: Определение я з ы к а ...............................................................................28
И. Элементы р е ч и .......................................................................................................... 43
III. Звуки р е ч и .............................................................................................................. 57
IV. Форма в языке: грамматические процессы .................................................. 68
V. Форма в языке: грамматические з н а ч е н и я ....................................................... 86
VI. Типы языковой с тр у к т у р ы .................................................................................117
VII. Язык как продукт истории: тенденция развития (дрейф) языка . . . 138
VIII. Язык как продукт истории: фонетическийз а к о н ........................................ 157
IX. Как языки влияют друг на друга .................................................................173
X. Языки, раса и культура .....................................................................................185
XI. Язык и литература .............................................................................................195
Общие проблемы языка
Символизм. Перевод С .А .К р ы ло ва .........................................................................204
Коммуникация. Перевод Н.И. Л а у ф е р ................................................................. 209
Диалект. Перевод Н.И.Лауфер .............................................................................216
Язык. Перевод С.А.К ры ло ва.................................................................................... 223
Грамматист и его язык. Перевод Н.В.Перцова ................................................ 248
Статус лингвистики как науки. Перевод С .В .К н я зе ва ..................................... 259
Отношение американистики к общему языкознанию. Перевод О.И. Рома­
новой ........................................................................................................................266
Язык и среда. Перевод С .В .К н язе ва .....................................................................270
Речь как черта личности. Перевод П .Б .П а р ш и н а ............................................. 285
Фонетика и фонология
Психологическая реальность фонем. Перевод С.В.Кодзасова..........................298
Концепция фонетического закона и ее проверка на материале языков северо­
американских индейцев Леонардом Блумфилдом. Перевод С.В.Князева . 313
Об одном исследовании в области фонетического символизма. Перевод
С .В .К н язева ............................................................................................................ 323
Глотгализованные проходные в навахо, нутка и квакиутле (с замечанием
об индоевропейском). Перевод С .В.К одзасова........................................... 336
654

Морфосинтаксис и семантика
Проблема именной инкорпорации в языках американских индейцев. Пере­
вод О,И.Романовой .......................................................................................... 355
Целостность. Перевод Н,В,Перцова ...................................................................386
Американистика
Языки Центральной и Северной Америки. Перевод А А*К и б р и ка ................409
Некоторые внутриязыковые свидетельства северного происхождения ин­
дейцев навахо. Перевод А.А. К и б р и к а ...........................................................422
Аномальные речевые приемы в нутка. Перевод О.И.Романовой ................437
Мужской и женский варианты речи в языке яна. Перевод АЛ.Кибрика . 455
Два навахских каламбура. Перевод АЛ.Кибрика ........................................... 462
Культура, социум, личность
Культура, подлинная и мнимая. Перевод П .Б .П а р ш ин а ................................. 465
Временная перспектива в культуре коренного населения Америки: опыт
методологии. Перевод О.И.Романовой.............................................................494
Обычай. Перевод СЛ.Крылова .............................................................................574
Личность. Перевод С .А .К ры лова.............................................................................582
Нужна ли нам 4Суперорганика* ? Перевод М .Б .Б ер гельс о н..........................587
Бессознательные стереотипы поведения в обществе. Перевод Т.Л.Ветош-
к и н о й ........................................................................................................................594
Антропология и социология. Перевод П .Б.П арш ина......................................... 611
Предметный указатель. Составил С .В .К няэев..................................................... 630
Указатель языков. Составил А Л .К и б р и к ............................................................. 647

Сепир Э.
С 31 Избранные труды по языкознанию и культурологии: Пер.
с англ./Общ. ред. и вступ. ст. А£.Кибрика. — М.: Издатель­
ская группа «Прогресс», «Универе», 1993. — 656 с — (Фило­
логи мира).
Собрание избранных работ крупнейшего лингвиста XX века Э.Се-
пира затрагивает широкий круг проблем теории языка, типологии,
американистики и культурологии. В собрание включена классическая
монография Э.Сепира «Язык» в обновленном переводе. Большинство
его работ, вошедших в золотой фонд мирового языкознания, впервые
издается на русском языке. Творческое наследие ученого отличается
глубиной мысли, бережным отношением к языковому факту, целост­
ным видением языка во всем многообразии его проявлений и функ­
ций, в его связях с историей и культурой.
Д анное издание представляет интерес для лингвистов, этнологов,
специалистов по истории культуры; оно может быть использовано в ву­
зовских курсах по введению в языкознание, общему языкознанию, ис­
тории языкознания.
4602000000-057
006(01)—93 КБ—41—48—1992
ББК81
СЕПИР Э.
Избранные труды
по языкознанию и культурологии
РедакторВ .Д Мазо
МладшийредакторР.И. Алимова
Художественный редакторГ.А. Семенова
Технические редакторыД.Я. Белиловская, В.Ю.Никитина
КорректорыВ.В. Евтюхина, О.Е. Косова
Фотоофсет.
ИБNo 19789.
Подписано в печать 22.02.93. Формат 60 * 90VI6. Бумага офсетная.
П е ч а т ь офсетная. Уел. печ. л. 41,0. Уел. кр.-огг. 41,0. Уч.-изд.л. 49,12.
Тираж 8 000 экз. С 057. Заказ 733. Изд. No 45361
А/О Издательская группа «Прогресс*.
119847, Москва, Зубовский бульвар, 17.
Можайский Полиграфкомбинат Министерства печати
и информации Российской Федерации.
143200, Можайск, ул. Мира, 93.