ISSN 0042-8744
ВОПРОСЫ
ФИЛОСОФИИ
9
1988
К СВЕДЕНИЮ ЧИТАТЕЛЕЙ
Как уже сообщалось («Вопросы философии», 1988,
№ 6), с будущего года начинается издание серии
«Из истории отечественной философской мысли»
в виде приложения к журналу «Вопросы философии».
В 1989 году выйдут в свет тома сочинений Д. И. ПИ*
САРЕВА, В. С. СОЛОВЬЕВА (в 2-х книгах),
Г. Г. ШПЕТА, К. Д. КАВЕЛИНА, П. Я. ЧААДАЕВА,
М. А. БАКУНИНА, Н. А. БЕРДЯЕВА, А. А. ПО-
ТЕБНИ.
Распространение приложения будет осуществлять-
ся через «Союзпечать». Подписка на приложение на
1989 год будет производиться только с годовой
подпиской на журнал. Вместе с тем на журнал можно
будет подписаться и независимо от приложения. Об-
щая стоимость подписки на журнал и приложение —
32 руб. 10 коп. (подписная цена на журнал «Вопросы
философии» — 9 руб. 60 коп., на приложение —
22 руб. 50 коп ) .	;
При подписке оформляются два абонемента: на журнал
«Вопросы философии» (етдекс по каталогу 70156) и на прило-
жение к журналу (индекс по каталогу 70135).
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ
ВОПРОСЫ
ФИЛОСОФИИ
К» 9
НАУЧНО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
ИЗДАЕТСЯ С ИЮЛЯ 19*7 ГОДА
ВЫХОДИТ ЕЖЕМЕСЯЧНО
1988
СОДЕРЖАНИЕ
О новом учебнике по философии
И. Т. Фролов, В. С. Степин, В. А. Лекторский, В. Ж. Келле. О замыс-
ле книги	«Введение	в	философию»...................... 3
«Введение в философию».	Предисловие........................... 12
Заключение.................................................... 13
Оглавление.................................................... 24
ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
Философские проблемы теории и практики национальных отноше-
ний при социализме. Материалы «круглого стола». (Выступле-
ния М. Т. Степанянц, Л. М. Дробижевой, С. Т. Калтахчяна,
Ю. В. Бромлея, В. Ж. Келле, А. А. Празаускаса, В. А. Лазутки,
П. Е. Канделя, П. Э. Ярве, Э. В. Тадевосяна, А. Ф. Дашдамиро-
ва, Ф. Т. Константинова, М. Я. Ковальзона, И. С. Кона,
М. В. Иордана, К. С. Халлик, А. И. Доронченкова, Е. С. Троиц-
кого, Д. Е. Фурмана, Р. Я. Мирского, М. С. Джунусова,
М. И. Исаева, В. А. Гайдиса, Г. Б. Агабекова, П. Н. Шихирева,
Ж. М. Абдильдина, Э. А. Ваграмова.).......................28
Проблемы изучения истории русской философии и культуры. Ма-
териалы «круглого стола». (Выступления Л. В. Полякова,
Е. Б. Рашковского, И. М. Клямкина, В. Ф. Пустарнакова,
Л. А. Когана, В. И. Гусева, А. А. Нуйкина, В. Д. Оскоцкого,
А. В. Гулыги, Е. Г. Плимака, В. А. Твардовской, Ю. В. Манна,
3. А. Каменского, В. И. Керимова, Г. К. Вагнера, В. В. Ерофее-
ва, Ал. В. Михайлова, Т. Б. Любимовой, Э. Ю. Соловьева,
В. К. Кантора, В. Г. Хороса, С. Л. Кравца, О. А. Проскурина,
А. Н. Архангельского, А. И. Володина, 3. В. Смирновой,
Б. М. Шахматова.).........................................92
МОСКВА. ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК КПСС «ПРАВДА». 1988
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Л. В. Карасев — Я. Э. Голосовкер. Логика мифа...................162
Б. М. Величковский — Л. Штрибинг и К. Ценкер. С головой и компью-
тером: мировоззренческие вопросы развития вычислительной
техники ..................................................  164
Е. А. Мамчур, В. П. Филатов — В. И. Кузнецов. Проблема «универ-
салий» в физическом познании............................... 166
Коротко о книгах................................................168
Коммюнике XIX Международного совещания главных редакторов
философских и социологических журналов социалистических
стран (Варшава, 30 мая — 1 июня 1988 г.).....................
Некролог Алексей Федорович Лосев.............................
Резюме на английском языке...................................
170
172
174
Содержание на английском, французском, немецком и испанском
языках...................................................175
Наши авторы..................................................176
© Издательство ЦК КПСС «Правда». «Вопросы философии», 1988.
О НОВОМ УЧЕБНИКЕ ПО ФИЛОСОФИИ
От редакции. В настоящее время большим коллективом известных советских уче-
ных подготовлен новый учебник по философии. Мы считаем целесообразным озна-
комить широкую философскую общественность с теми идеями, которыми руковод-
ствовались авторы при написании учебника, его структурой, предисловием и заклю-
чением. И рассчитываем так же, как и авторский коллектив, на отклики читателей.
Книга будет издана «Политиздатом» в ближайшее время.
О замысле книги
«Введение в философию»
И. Т. ФРОЛОВ, В. С. СТЕПИН,
В. А. ЛЕКТОРСКИЙ, В. Ж. КЕЛЛЕ
Науковеды относят учебники к «архиву науки», подчеркивая тем са-
мым, что в них попадает то, что отложилось и устоялось в той или иной
конкретной области знания, во-первых, и то, что образует основной по-
нятийный каркас данной научной дисциплины, во-вторых. По этим прин-
ципам обычно строились и наши учебники по философии в предшествую-
щие годы. Но что касается настоящего учебника, он создается во многом
по-новому. Его авторы стремились представить в учебнике не только
«архив» дисциплины, но и ее передний край, то новое, творческое, что
сделано в нашей отечественной философии за последние годы и может по-
служить делу революционной перестройки. Такой подход не является про-
извольным. Он обусловлен потребностями развития социализма, его об-
новления и совершенствования. Придание социализму современных форм
предполагает изменение сознания людей, его мировоззренческих и фило-
софско-методологических оснований. А для этого следовало осуществить
переоценку и критический анализ того состояния философии, которое
нашло отражение в учебниках. Ведь именно по этой литературе мас-
совый читатель в первую очередь судит о том, что собой представляет
марксистско-ленинская философия. Между тем проблем здесь накопилось
достаточно много, и кратко следует о них сказать.
В так называемые застойные времена философская мысль в нашей
стране не замирала и подспудно шла напряженная творческая работа.
Но на поверхности— в преподавании, в учебной и научно-популярной
литературе по философии — расцветал догматизм. Его источником были
средства жесткого идеологического контроля, с помощью которого отсека-
лись попытки творческого осмысления новых реальностей, любые отступ-
ления от догматизированных канонических положений. Если творческие
результаты все-таки выплескивались «наружу», то завоевывать призна-
ние им приходилось с огромным трудом и потерями, преодолевая волны
разносной критики, особенно в области социально-философской проблема-
3
тики. Задерживая развитие творческой мысли, командная система одно-
временно бросала в адрес философии обвинения в отрыве от практики,
в «схоластическом теоретизировании», в уходе от актуальных проблем.
В этом проявилось официальное лицемерие, ибо данной системе никакой
связанной с реальностью философии не было нужно. Марксистская фи-
лософия — это всегда критическое размышление о действительности,
а бюрократической системе требуется не критика, а апологетика, не сме-
лое предвидение будущего, а оправдание текущей политики, обоснование
постфактум принимаемых решений. Лишенная своего критического нача-
ла, философия выдавала идеальную модель социализма за его эмпириче-
скую реальность. Это означает, что сама позиция философии по отноше-
нию к социализму исключала для нее возможность теоретического осмыс-
ления происходящих в этом обществе реальных социальных процессов.
Тем самым она обрекалась на догматизм, на «схоластическое теорети-
зирование», что полностью устраивало бюрократию. Все это не могло не
сказаться на учебниках и научно-популярной литературе по философии.
Сейчас требуются новые подходы, избавление от догматизма, выход
философии на реальные социальные проблемы, то есть ее возвращение к
выполнению естественных для нее мировоззренческих и методологических
функций, ибо философия, как справедливо сказано, всегда представляла
собой «эпоху, схваченную в мыслях». Ее высшая задача сейчас — «схва-
тить» в мыслях наше революционное время, его проблемы. И соответст-
венно требуется изложение философии, свободное от налета догматизма,
отвечающее условиям и духу перестройки.
Перестройка не только породила потребность в выявлении и развитии
творческого критического революционного начала марксистско-ленин-
ской философии, но и создала для этого необходимые социальные предпо-
сылки в виде демократии и гласности. Общество вступает в новый этап
не только социально-экономического, но и духовного развития. И в свете
новых реалий становится все более очевидным, сколь ненормальными
были условия философской жизни. Некоторые философы и достаточно
крупные (например, И. К. Луппол) оказались в сталинских застенках, и
многие не вышли оттуда живыми. Обстановка идеологического террора,
наклеивания ярлыков, доносительства на все, что как-то поднималось
над общим «средним» уровнем, использование самой философии в качест-
ве дубинки в других областях науки и культуры, активность и агрессив-
ность многих добровольных «защитников» насаждавшихся догм — все
это создавало душный и невыносимый психологический и нравственный
климат для творческой работы. Сталинские «черты» диалектики и мате-
риализма и «особенности производства» ставили жесткие пределы всякому
самостоятельному мышлению, особенно в той области, которая составляет
сердцевину марксистской философии,— диалектического и исторического
материализма. Всякое движение вперед здесь практически прекратилось,
ибо развивать философию было дозволено одному человеку — Сталину.
Разоблачив культ Сталина, осудив массовые репрессии, XX съезд
КПСС создал новую политическую атмосферу и дал импульс развитию
творческой деятельности в области философии. Хотя и робко и постепен-
но, но все-таки с нарастающей силой философы стали ощущать себя не
только комментаторами и пропагандистами, но и исследователями, людь-
ми науки, способными внести свой собственный вклад в ее развитие. На
этой волне XX съезда в нашей философской литературе появились инте-
ресные разработки, стала расширяться и обогащаться проблематика, на-
чали публиковаться исследовательские работы. Философская мысль в на-
шей стране заметно оживилась. И за годы, прошедшие после XX съезда,
в различных областях философского знания произошло значительное
продвижение вперед. Но все-таки импульс, данный XX съездом, в сфере
духовной жизни не усиливался, а постепенно затухал. Это объясняется
тем, что он не только не был в дальнейшем должным образом поддержан,
4
но, напротив, многое делалось для того, чтобы ослабить его влияние, по-
гасить энтузиазм, закрыть возможность плодотворной работы, отодвинуть
их в сторону и утвердить догматическую тишь и благодать. Мощная
командно-административная система не изменила своей природы и, обна-
руживая свою сущность, вводила работу в области философии и общест-
вознания вообще в нужное ей «спокойное» русло. Только на базе крити-
ки этой системы и устранения ее определяющего влияния на духовную
жизнь общества возможно дальнейшее движение вперед. Борьба за утвер-
ждение социалистического плюрализма — это и борьба за творческие ди-
скуссии, усиление динамизма в духовной сфере, свободное обсуждение
мировоззренческих и методологических вопросов.
Чтобы двигаться вперед, нашей философии надо преодолеть и те
явления, которые накопились за годы ее существования в ненормальных и
малопригодных для творческой деятельности условиях. Речь идет не толь-
ко о преодолении отрыва от общественной практики, от реальных условий,
что заставляло философскую мысль либо уходить в дебри абстракции,
либо заниматься мелкими частностями. Сейчас практически встал вопрос
о необходимости преодоления отрыва от общего контекста развития совре-
менной философии. Здесь свою негативную роль сыграла вульгарная идея
о том, что после возникновения марксизма вся буржуазная философия ста-
новится сплошь реакционной. Поэтому знакомство общественности с ми-
ровой философией завершалось серединой прошлого столетия. А те отры-
вочные и не всегда точные сведения, которые дают учебники по фило-
софии о современном состоянии западной философской мысли, не позво-
ляют составить о ней сколько-нибудь серьезное представление.
Подчеркивая научный характер марксистской философии, мы не долж-
ны забывать, что она является особой формой общественного сознания.
Она отличается от конкретных наук и характером знания, и социальны-
ми функциями, и ролью, которую она может играть в духовной жизни
каждого человека. Все это неизбежно сказывается и на самой структуре
философского знания, которое нельзя строить по образцу точного кон-
кретно-научного знания. Последнее развивается в рамках отдельных
дисциплин. И хотя между ними устанавливаются многообразные связи
и взаимодействия, все-таки дисциплинарные границы, как правило, ока-
зываются достаточно определенными.
Непонимание специфики философии как науки особого рода, отличной
от специальных наук, явилось одной из причин перенесения на нее дис-
циплинарного строения, характерного для конкретных наук. Возникли
различные обособленные «философские дисциплины», практически пре-
вратились в самостоятельные «дисциплины» с четко установленными гра-
ницами диалектический и исторический материализм, единая философия
стала дробиться на многочисленные «специальные» области. И этот про-
цесс дифференциации стал признаваться вполне естественным и законо-
мерным, отвечающим — в единстве с процессами интеграции — общим
тенденциям развития современного научного знания.
Однако идея дисциплинарного строения знания в чистом виде не мо-
жет быть распространена на философию, ибо при этом теряется специ-
фика философии, а именно ее целостность. С точки зрения существа са-
мой философии нельзя «дисциплинарно» разделять диалектику и материа-
лизм, диалектический и исторический материализм. Между тем подобное
дисциплинарное расчленение, вызванное отчасти и потребностями препо-
давания, проникло в нашу философию и нанесло ей серьезный ущерб,
ибо создавало впечатление, что мировоззрение диалектического материа-
лизма строится в основном на естественнонаучном базисе, а социальных п
человеческих проблем он вообще не касается. Принципы марксистского фи-
лософского мировоззрения излагались в форме, отчужденной от человека.
Она говорила о материи и сознании, о пространстве и времени, о законах
и процессах развития, о связях существенных и несущественных, а чело-
5
век за всем этим терялся и пропадал. А вместе с этим и пропадал ин-
терес к философии у тех, для кого в первую очередь и писались учеб-
ники по философии. Такое положение уже давно стало вызывать неудов-
летворенность и у специалистов, которые не только подвергали критике
одностороннюю интерпретацию диалектического материализма, но и нача-
ли разрабатывать логико-матодологические и гносеологические проблемы
с широким использованием данных социально-гуманитарной области
знания. Постепенно складывалось глубокое убеждение, что человек во
все большей степени должен становиться сквозной проблемой марксист-
ской философской науки, ибо смысл и значение филвсофии — ставить и
освещать проблемы бытия человека в мире. Философские характеристи-
ки объективной реальности важны не сами по себе, а в их отношении
к общественному человеку, ибо не проблема материи как таковой, а от-
ношение материи и сознания является основным вопросом философии.
А с точки зрения материализма иного сознания, к*роме человеческого,
не существует.
В большей мере человеческой проблематикой должен проникнуться
и исторический материализм. Ведь и история с мировоззренческой точки
зрения представляет интерес, поскольку в истории происходит развитие
человека, его становление как личности, индивидуальности, поскольку в
связи с историей наполняется смыслом жизнь каждого человека, посколь-
ку человеческое бытие есть бытие историческое. Поэтому, не умаляя
специфики понятийного аппарата исторического материализма, мы долж-
ны утверждать принцип единства и целостности марксистско-ленинской
философии, ибо только в этом своем качестве она может выполнять свои
мировоззренческие и методологические функции.
Единство марксистско-ленинской философии проявляется в том, что
любой ее раздел (а это не то же самое, что отдельная дисциплина) со-
держит наряду с особенным и всеобщее, включает в себя органическую
связь материалистической диалектики, материалистического понимания
истории и марксистской концепции человека. Специализация различных
сфер философского знания, их относительная автономность допустима
только с учетом такого включения основных признаков и характеристик
целого в каждую из его подсистем.
* *
*
В процессе работы над учебником авторский коллектив столкнулся с
целым рядом трудностей объективного характера.
Прежде всего трудности возникли при осуществлении программы по-
следовательного проведения идеи о том, что человек есть сквозная
проблема нашей философии. Мы уже отмечали, что многие темы диа-
лектического материализма, например, касающиеся материи, времени,
пространства, теории диалектики, рассматриваются в философской лите-
ратуре безотносительно к концепции человека. Отчасти это относится и
к проблематике социальных законов, теории общественно-экономических
формаций и т. д. Чтобы ликвидировать этот пробел хотя бы в первом
приближении, авторам пришлось при написании многих глав провести
дополнительную исследовательскую работу. Авторы при этом отдают
себе отчет в том, что эта работа, требующая больших аналитических
усилий, должна быть продолжена.
Серьезной и ответственной задачей учебника явилось отражение в
нем процессов развития современной науки. Чтобы быть современным
в полном смысле этого слова, учебник должен, во-первых, использовать
данные науки не просто в виде примеров и иллюстраций к общим фи-
лософским идеям, а выявлять их философский смысл, и, во-вторых,
учитывать новейшие достижения науки. В условиях НТР наука пере-
в
живает период бурного развития. В ней происходят революционные из-
менения, возникают новые научные дисциплины и целые отрасли зна-
ния. Выдвигаются новые проблемы, имеющие мировоззренческое значе-
ние. Но все это учесть достаточно сложно, ибо на переднем крае кон-
кретных научных исследований часто отсутствуют устоявшиеся мнения
и оценки, идут острые дискуссии по многим проблемам. Авторы пошли
по пути включения этого дискуссионного материала в состав учебника
в тех случаях, когда видели в нем определенное мировоззренческое со-
держание.
Большая трудность состоит в том, чтобы изложить сложные совре-
менные философские проблемы популярно. Часто стремление изложить
философию кратко и популярно оборачивалось и оборачивается ее при-
митивизацией, таким упрощенным описанием ее истин, что их усвоение
не только не требует самостоятельной и сколько-нибудь напряженной
работы мысли, а просто исключает ее. Создается ложная видимость про-
стоты и даже самоочевидности философских идей и совершенно теряют-
ся, исчезают те огромные исторические пласты философской культуры,
которые за ними кроются. Такое изложение философии вместо того, что-
бы учить мыслить, напротив, отучает мыслить, вместо того, чтобы
«заострять» ум, отупляет его. Чтение подобной философской литературы
не вызывает энтузиазма, не привлекает людей к углубленным занятиям
философией, а отвращает от нее. За свою популяризацию наша филосо-
фия платит высокую цену потери привлекательности и. престижа, то есть
ослабления своего влияния. Популяризация, призванная способствовать
распространению философских идей и усилению их воздействия на ши-
рокие слои, их воспитательной роли, приводит к прямо противополож-
ным результатам, к тому, что философия перестает выполнять свою
функцию, возложенную на нее в условиях социализма социальную мис-
сию — служить основой формирования научного мировоззрения. Что
легко дается, никогда не ценится. А в действительности подняться на
уровень современной философской культуры без должной эрудиции, без
усилий духа невозможно. И нужно стимулировать и поощрять эти уси-
лия, а не воспитывать умственную лень. Именно такой путь отвечает
смыслу перестройки сознания, в которую философия призвана внести
свой вклад.
Сказанное, конечно, не означает, что мы вообще должны отказаться
от популярных изложений философских проблем. Для учебника попу-
лярность необходима. Но достигаться она должна не путем упрощения
философских проблем, а за счет ясности и четкости языка, и вовсе не
должна ориентироваться на избавление читателя от необходимости мыс-
лительной работы для понимания и усвоения текста. Следует всегда
иметь в виду, что в любом популярном изложении существует опреде-
ленный уровень схематизации и упрощения, ниже которого мы уже про-
сто теряем предмет. Такой предел существует и для философских текстов.
Даже первичное философское образование, первоначальное усвоение1
философии предполагает расширение духовного кругозора. Каждый шаг
здесь должен содержать в себе новую информацию, а не простое вос-
произведение элементарных истин. Чтобы на современном уровне разви-
тия философии человек усвоил даже самые начала философской культу-
ры, ему необходимо овладевать обширным и разнообразным материалом
истории науки и философии, философскими обобщениями данных совре-
менной науки и быстро меняющейся социальной практики. Все это тре-
бует определенного уровня эрудиции и общей культуры. В свете этих
соображений совершенно необоснованным выглядит перенос преподава-
ния философии в вузах на младшие курсы. Авторы видели свою задачу
в том, чтобы показать связь философии со всеми сферами культуры, ее
собственную динамику, а не сводить ее изложение к ограниченному на-
бору дефиниций и комментариям к ним. Поэтому, в частности, значитель-
7
но увеличены в учебнике разделы по истории мировой, в том числе со-
временной западной философии.
Вместе с тем следует учитывать, что любое изложение марксистско-
ленинской философии предполагает прежде всего освещение ее основных
принципов. Догматизация коснулась самих этих принципов и фунда-
ментальных положений, которые в сознании людей оказались прочно
связанными с догматическими формами их подачи и воспринимались как
своеобразные идеологические клише. Авторы встали перед сложной за-
дачей так изложить эти положения, чтобы выявить заложенный в них
первоначальный творческий потенциал. Это потребовало не только со-
держательной работы, но и пересмотра структуры и способов изложения,
ибо в умах людей протест против догматической формы преподнесения
материала вызывал своеобразную реакцию отторжения, когда несогласие
с формой переносилось и на само содержание принципов.
В этой связи нам бы хотелось обратить внимание на то, что по-
требителями учебной философской литературы являются не только те,
кто изучает философию, но и те, кто ее преподает. Безусловно, прими-
тивизация и упрощенчество, захлестнувшие нашу философскую литера-
туру, весьма болезненно отразились и на преподавании философии, и на
самих преподавателях, читаемых ими курсах. И в среде преподавателей
философии сейчас складывается весьма своеобразная, и мы бы даже
сказали, парадоксальная ситуация. С одной стороны, все ждут новый
учебник. Старые вузовские учебники по философии уже давно и со сто-
роны преподавателей подвергались весьма резкой критике. Но, с дру-
гой стороны, за годы преподавания, естественно, складывается устойчи-
вая и «обкатанная» схема курса, которую, как правило, никто не склонен
радикально менять, которая многими внутренне оценивается, может
быть, даже неосознанно, как признак профессиональной принадлежности.
Отсюда вырастает сильное сопротивление новому, требующему сущест-
венных изменений в сложившейся традиции, ибо учить по-новому —
значит переучиваться самим.
* ♦
*
Учебник начинается с раздела, в котором дается общее представление
о философии. Само по себе такое начало, конечно, достаточно тради-
ционно.
Однако авторы попытались по-новому ввести читателя в круг рас-
сматриваемых в книге проблем: показать место и необходимость фило-;
софии в ряду мировоззренческих, смысложизненных вопросов, рассказать
о религиозном, естественнонаучном, социально-политическом типах ми-
ровоззрёнвдПГ~этом контексте осНОвЦшПтШрос фиЯРеофии~~фаскрывает^
*ся как специфическая форма постановки, обсуждения и решения основ-
[ного вопроса всякого мировоззрения —>вопроса о месте человека в мире.
Проблематика человека, различных форм- его отношения 'к~Дбиствитель^:
ности, его судьбы и предназначения, таким образом, сразу же формули-
руется как основная и сквозная тема всего учебника.
Введение читателя в философскую проблематику продолжается в гла-
вах, посвященных историческим темам философии. Эти главы серьезно
отличаются от тех историко-философских разделов, которые обычно при-
сутствуют в учебниках по марксистско-ленинской философии. В данном
учебнике сделана попытка на материале истории философии раскрыть
основную философскую проблематику, путем генетического анализа
раскрыть истоки и смысл основных философских проблем, показать, как
исторически менялись способы их трактовки и решения в связи с изме-
нениями в обществе, культуре и науке.
Только на богатом историко-философском фоне может быть понят
8
действительный смысл революционного переворота, осуществленного
марксизмом в философии. Вместе с тем, как показывается в учебнике,
возникновение марксизма не означает, что обращение к домарксистской
философии потеряло смысл. Развитие философии, как и любой другой
сферы культуры, предполагает не только постоянное решение новых
проблем, не имевших аналогов в прошлом, но и ассимиляцию, и крити-
ческую переработку в новом культурном идейном контексте такого
богатейшего духовного наследия, которое оставила история философии.
Марксизм дает способ и направление этой переработки. Однако задача
творческой ассимиляции историко-философского наследия остается всег-
да актуальной и каждый раз заново решаемой.
В этом же контексте должна быть понята задача, решаемая большой
главой, посвященной немарксистской философии конца XIX—XX вв.
В главе осуществлен подход от штампов, которые сложились не толь-
ко в нашей учебной, но и в научной литературе в отношении этого пе-
риода развития немарксистской философии. Авторы пытались показать,
что современная немарксистская философская мысль ставит и решает со
своих позиций многие новые и серьезные проблемы и что современный
марксизм не может успешно развиваться, не учитывая этих проблем,
не давая в ряде случаев своего решения.
В учебник введена новая глава ^&Бытие»._ Проблема бытия всегда
была кардинальной для философии. В нашейжеу^ебной” литературе
она освещалась явно недостаточно. Категория «бытия», по существу,
была сведена к категории «материя». Более того, когда в учебном про-
цессе излагалась проблематика единства мира, то создавалось впечатле-
ние, что анализ категории бытия связан с идеалистическими и метафи-
зическими концепциями, тогда как материализм заменяет проблематику
бытия разработкой категории «материя». При таком подходе, по суще-
ству, вне поля рассмотрения оставалась вся важная для любой филосо-
фии тематика человеческого смысла бытия.
Авторы нового учебника стремились преодолеть эту ограниченность,
изложив концепцию бытия в ее соотношении с марксистской философ-
ской концепцией человека.
Выделенные и описанные в этой главе основные сферы бытия нахо-
дят свою более развернутую и конкретную характеристику в последую-
щих главах — «Материя», «Природа», «Челов£К»_. ^.
В главе «Материя» особоевнимание уделено философскому осмысле-
нию современных научных представлений о строении материального
мира, генетическим связям основных форм движения материи, становле-
нию в процессе развития материи различных качественно специфических
форм ее пространственно-временной организации.
Студент и преподаватель найдут в этой главе популярное изложение
и философский анализ новейших научных представлений о развитии
микро-, макро- и мегамира, о биосфере и человеке как продукте косми-
ческой эволюции.
В главах «Природа» и «Человек» центральное место занимают про-
блемы взаимодействия человека и природы, философский анализ совре-
менной экологической ситуации, диалектики биологического и социаль-
ного в развитии человека.
Авторы учебника учли многочисленные дискуссии последних лет по
данной проблематике и стремились раскрыть основные аспекты взаимо-
действия биологического и социального в человеческой жизнедеятель-
ности.
Особые трудности встали перед авторским коллективом при написа-
нии главы «Развитие».
По замыслу'в-этой главе должен быть введен концептуальный аппа-
рат материалистической диалектики, ее основные законы и категории.
Известно, что, несмотря на успехи в научной разработке ряда проблем
9
диалектики, изложение этого материала в учебной литературе до недав-
них пор в значительной степени носило черты догматизма и схоластики.
В учебнике сделана попытка (по-видимому, не полностью реализован-
ная) преодолеть «стандартный» способ преподнесения данного материа-
ла: связать проблематику диалектики с особенностями переживаемого
нами периода, рассказать о связи диалектики и нового мышления, о ре-
волюционно-критической функции диалектики, об эвристической функ-
ции законов и категорий диалектики. Специальное внимание в главе
уделяется роли принципов диалектики при осмыслении ряда особенно-
стей современной науки, в этой связи дается изложение принципов си-
стемности и историзма.
Авторы по-новому подошли к изложению проблемы практики. Обыч-
но эта тема рассматривается в сугубо теоретико-познавательном контек-
сте — практика выступает только как основа познания и критерий исти-
ны. Подобный подход не раскрывает того глубокого смысла, который эта
тема имеет в составе марксистской философии, и способствует тому ра-
зрыву проблематики диалектического и исторического материализма,
о котором уже говорилось выше.
В учебнике практика рассматривается как специфически человече-
ский способ отношения к миру, характеризующий человека, общество и
культуру. Студент найдет в главе рассказ о диалектике цели, средств и
результатов практической деятельности, о субъект-объектных и субъект-
субъектных отношениях в практической деятельности. Только в этом
широком контексте и может быть понята роль практики как основы
сознания и познания.
Поэтому главы «Сознание» и «Познание» органически вырастают из
- главы «Практика» и каковы продолжаЯ5т раскрытие ряда тем, которые
там излагаются?
В главе «Сознание» в отличие от сложившихся в нашей учебной ли-
тературе традиций изложение этой темы наряду с рассказом о связи
сознания с деятельностью мозга и о развитии форм отражения как гене-
тической предпосылке сознания особое внимание уделяется раскрытию
роли сознания в контексте деятельности и общения и в системе культу-
ры. В главе подробно рассказывается о взаимоотношении сознания и
самосознания, о формах и видах сознания, о значении темы сознания
для понимания современной науки и культуры.
Авторский коллектив выделил в различные разделы «Познание» и
«Науку>к_Он исходил при этом из того, что при всей важности и зна-
чимости научного познания (особенно в наше время) оно не может ха-
рактеризовать все особенности познания вообще. Познание осуществ-
ляется и в иных формах — в формах обыденного познания, техническо-
го знания, искусства и др. В наше время вопрос о взаимодействии науч-
ного познания с иными видами и типами познавательной деятельности
стоит особенно остро. Поэтому данному вопросу уделяется особое вни-
мание. Новый свет на понимание некоторых общих особенностей позна-
вательного процесса бросает развитие информатики, а также так назы-
ваемых когнитивных и компьютерных наук.
В главе «Наука» излагаются новые результаты, полученные в наших
философских исследованиях за последние десятилетия. Освещаются во-
просы природы научного познания, его отличий от других форм позна-
вательной деятельности, структуры и оснований науки, их социальной
обусловленности и исторического развития.
В новом свете рассмотрена проблема философских оснований науки,
их соотношение с различными формами философского знания, возникаю-
щими и взаимодействующими между собой в культуре каждой конкрет-
ной исторической эпохи, рассмотрена структура философских оснований
науки, выявлены основные этапы их исторического развития. В главе
также обсуждаются уже ставшие традиционными вопросы диалектики
10
эмпирического и теоретического в научном исследовании, проблемы клас-
сификации методов науки и дается более полное, чем это было принято,
описание основных методов научного исследования.
Методологическая проблематика увязывается в изложении с вопро-
сами социологии науки. Авторы стремились преодолеть сложившийся
разрыв в освещении этих двух аспектов жизни науки — ее развития как
особой формы познания и как социального института. В главу включе-
ны новые для наших учебников вопросы этики науки, в новом свете
рассмотрена проблема взаимосвязи науки с техникой в современную
эпоху.
Авторский коллектив учебника отказался от сложившейся традицион-
ной схемы изложениЗ~~псторпчоского- маторпалцвма, полагая, что она не
отвечает современным задачам и требованиям к изучению марксистско-
ленинской философии. Ее основным недостатком является то, что она
устанавливает жесткие грани между диалектическим и историческим
материализмом, ориентирует на описание отдельных общественных яв-
лений или сфер общественной жизни, на характеристику того, что собой
представляют способ производства, базис и надстройка, классы и госу-
дарство и т. д. Такое описание, задавая некую «скелетную» схему обще-
ства, затрудняет понимание методологического значения принципов и
категорий материалистического понимания истории как руководства к
ее изучению. Кроме того, сохранялось значительное совпадение с про-
блематикой научного социализма, особенно в разделах, посвященных со-
циально-политической жизни общества, классам, государству, теории ре-
волюции. В результате оставалось не выявленным должным образом фи-
лософское существо материалистического понимания истории как марк-
систской теории общественного развития и методологии его познания.
Другим серьезным недостатком является слабая представленность
(или полное отсутствие) актуальной современной проблематики, напри-
мер, тем культуры, цивилизации, личности, важнейших итогов философ-
ского осмысления социальной реальности, выраженных в концепции це-
лостности современного противоречивого мира, идее приоритета общече-
ловеческих интересов, в философии мира и взаимной безопасности на
базе разоружения, в принципах перестройки и обновления социализма.
Необходимо было показать внутреннюю органическую связь социальной
философии марксизма с теорией и практикой перестройки, показать, что
принципы материализма и диалектики в применении к истории челове-
ческого общества действительно представляют собой основоположения
научного подхода к пониманию прошлого, анализу настоящего и пред-
видению будущего человечества.
Конечно, авторы опирались на те теоретические разработки, которые
имеются в нашей философской литературе по проблемам культуры, лич-
ности, гуманизма, научно-технической революции, по исследованию
перспектив человека и человечества и другим вопросам. Авторы не счи-
тают завершенной работу над главами, посвященными изложению мате-
риалистического понимания истории. Этот раздел учебника, безусловно,
подлежит дальнейшему совершенствованию.
Совершенствованию, разумеется, подлежит и учебник в целом. Авто-
ры отлично сознают, что их попытка не могла во всем получиться удач-
ной. Публикация «Введения в философию» и его обсуждение позволят
в дальнейшем создать лучший текст. Однако дело перестройки препода-
вания философии не ждет. В этом контексте и следует оценивать дан-
ный учебник.
Мы будем признательны поэтому за все критические замечания и со-
веты, которые возникнут после прочтения учебника. Но для нас важны
также пожелания, которые появятся уже сейчас, по самому замыслу
учебника, изложенному нами выше, его идейному и методологическому
содержанию.
и
Введение в философию
Предисловие
Мир, в котором мы живем, к концу XX столетия вступил в полосу
глубоких перемен; в ходе их перестраивается и будет перестраиваться
весь уклад нашей жизни. Собственно, весь приближающийся к своему
завершению век не имеет себе равных во всемирной истории по масшта-
бам и основательности преобразований, совершаемых людьми. И все же
нынешнее время, похоже, раскручивает маховик перемен на максималь-
ные обороты. Перемены эти так или иначе затрагивают самые разные
сферы существования человека и человечества — отношения между че-
ловечеством и планетой, на которой оно обитает, а также осваиваемой
им частью космического пространства; взаимодействие между государст-
вами, каждое из которых ищет свои пути в будущее и вместе с тем не
может не считаться с интересами других народов и государств; борьба
соперничающих общественных классов за достижение своих целей и про-
тиворечия разнородных социальных сил, во взаимоотношениях которых,
пусть не всегда последовательно и зримо, пусть с отступлениями и по-
пятными движениями, пробивает себе дорогу осознание того, что у че-
ловечества в наши дни общая судьба и что общечеловеческие ценности
и идеалы должны выйти на первое место, стать руководством во взаимо-
действиях между людьми; бурные темпы научно-технического прогрес-
са, выплескивающего на нас все новые знания и технологии и далеко
не однозначно воздействующего на условия нашей жизни, да и на нас
самих...
Все эти, как и многие другие, разительные перемены взаимно уси-
ливают друг друга, так что легко поддаться впечатлению, будто проис-
ходящее с нами во всей своей полноте недоступно человеческому разуме-
нию и контролю. И, однако, такое разумение и контроль сегодня особен-
но необходимы, причем не отдельным избранным лицам, наделенным
какими-то особыми знаниями и полномочиями, а каждому из нас. Дело
в том, что, как и предвидели К. Маркс и Ф. Энгельс, по мере того, как
социально-исторические изменения становятся все более глубокими, воз-
растает и масса людей, активно вовлекающихся в эти изменения. И на
арене сегодняшних и завтрашних перемен каждый из нас во все боль-
шей мере становится не только зрителем, но и непосредственным
участником событий. Это, пожалуй, является одной из наиболее харак-
терных отличительных особенностей революционных преобразований,
происходящих ныне в нашем обществе. Суть этих преобразований в
том, чтобы каждому, именно каждому члену общества открыть макси-
мальные возможности для развития и реализации своих способностей,
для активного и сознательного участия в создании новой жизни, достой-
ной человека труда.
Но у преобразований, о которых идет речь, есть и другая сторона —
сама возможность их осуществления находится в прямой зависимости
от того, насколько каждый из нас окажется в состоянии включиться в
общее дело революционной перестройки жизни, определить свое место
в созидательной работе, направленной на достижение идеалов социализ-
ма и коммунизма. А занять такую позицию, принять на себя полную
меру ответственности за будущее невозможно, если не понять существо
процессов обновления, охватывающих и нашу страну, и весь мир.
Нынешнее время — время масштабных задач и больших свершений —
требует профессионально подготовленных специалистов, способных к
продуктивному труду в самых разных сферах общества. Вместе с тем
12
современный специалист — это не просто грамотный исполнитель спу-
скаемых откуда-то сверху указаний и решений. Еще совсем недавно, ка-
ких-то 5—10 лет назад, этого казалось вполне достаточно; сегодняшняя
действительность предъявляет к специалисту, да, впрочем, и к каждому
труженику, более высокие требования — ёму необходимо осмысленно
относиться к тому, что он делает, видеть свое дело в одной связи с де-
лами других. Мы постепенно привыкаем к разнообразию мнений, выра-
жаемых и отстаиваемых разными социальными группами, разными людь-
ми; мы учимся уважать мнение других, даже если и не соглашаемся с
ними. Для полнокровной общественной жизни, однако, необходимо, что-
бы каждое отдельное мнение было обоснованным, продуманным с точки
зрения не только конкретного индивида или особой социальной группы,
но и с точки зрения интересов общества в целом. И здесь, таким обра-
зом, отчетливо обнаруживается то, что от каждого из нас требуется
способность осознанной, разумной ориентации в окружающей действи-
тельности.
Но, как писал в свое время Ф. Энгельс, способность jr-разумному.
мышлению у человека не является врожденной — ей необходимо обуч
чаться; при этом лучшей школой разумного мышления является усвое-1
ние высших достижений философской культуры, и в том числе наиболее!
глубокого из них — философии диалектического материализма, разрабо-
танной Марксом, Энгельсом и Лениным.
Человек, вообще говоря, может воспринимать окружающий мир и са-
мого себя, довольствуясь представлениями обыденного здравого смысла,
который скользит по поверхности вещей, не проникая в их суть. При
этом, однако, его воззрения и действия не будут самостоятельными —
как бы ни обманывался на сей счет, он всегда будет находиться во вла-
сти расхозких мнений и стереотицра^ Зтого, конечно, недостаточно для
того/ чтобы выработать Самостоятельную жизненную позицию, чтобы
обосновать свои идеалы и ценности. Путь разумного мышления, путь
философии — это не простой путь, ибо он ведет в глубины человеческого
бытия, он заставляет размышлять о многом таком, что неведомо обы-
денному здравому смыслу, и он чаще раскрывает проблемы и противо-
речия, чем дает окончательные решения. Однако для того, чтобы по-на-
стоящему, всерьез уразуметь современную действительность и не ока-
заться беспомощной щепкой в водовороте перемен, надо отважиться
ступить на этот путь.
Философия порой понимается как некое абстрактное знание, предель-
но удаленное от реальностей нашей повседневной жизни. Нет ничего бо-
лее далекого от истины, чем такое суждение. Напротив, именно в этой
жизни берут начало самые серьезные, самые глубокие проблемы фило-
софии, именно здесь находится главное поле ее интересов; все же
остальное, вплоть до самых отвлеченных понятий и категорий, до самых
хитроумных мыслительных построений,— в конечном счете не более чем
средства для постижения этих реальностей в их взаимосвязи, во всей
полноте, глубине и противоречивости. При этом важно иметь в виду,
что, с точки зрения философии марксизма, его революционной диалек-
тики, осмыслить действительность — вовсе не значит просто примирить-
ся и во всем согласиться с нею. Материалистическая диалектика Маркса,
Энгельса и Ленина предполагает критическое отношение к действитель-
ности, к тому, что устаревает и отживает, и одновременно с этим —
поиск в самой реальной действительности, в ее противоречиях возмож-
ностей, средств и направлений ее революционного преобразования, ее раз-
вития. Преобразование реальности, практика, является той сферой, где
только и могут получить разрешение философские проблемы, где, как
писал Маркс, выявляется действительность и мощь, посюсторонность че-
ловеческого мышления.
Настоящий учебник носит название «Введение в философию», что
13
вполне соответствует замыслу авторов. Суть этого замысла в том, что-
бы помочь изучающему философию составить себе первоначальное пред-
оставление о ее проблематике и языке, о средствах и методах, понятиях
и категориях. В пределах одного учебника, конечно, невозможно рас-
крыть все богатство и многообразие философских проблем, направлении
и течений — речь может идти лишь о том, чтобы дать некоторые осново-
полагающие знания об истории философии и ее современной проблема-
тике, которые позволяли бы самостоятельно ориентироваться в этом
многообразии.
Как и во всяком другом, в данном учебнике излагается определенная
сумма знаний, которую должен усвоить каждый изучающий философию.
Это, однако, только одна сторона дела; не менее, а может быть, более
существенно то, что изучение философии — это школа, которая позво-
ляет воспитывать культуру разумного мышления — умение свободно
оперировать понятиями, выдвигать, обосновывать и подвергать критике
те или иные суждения, отделять существенное от второстепенного, рас-
крывать взаимосвязи между разнообразными явлениями действительно-
сти, наконец, выявлять и анализировать противоречия в окружающей
реальности, а значит — видеть ее в изменении и развитии. Разумное
мышление — это мышление основательное, строгое, дисциплинированное,
не допускающее произвола и умеющее отстаивать свою правоту, и вме-
сте с тем это — мышление острое, свободное и творческое.
Следует, однако, иметь в виду, что эта способность, эта культура
разумного мышления, которые несет с собой философия, не могут быть
навязаны человеку. Тот, кто механически зазубрил, скажем, законы диа-
лектики и сопровождающие их примеры,— не только не овладел этой
культурой, но даже и не приблизился к ней. Для того чтобы ступить
на путь, ведущий к разумному мышлению, человек — и это следует осо-
бо подчеркнуть — должен совершить собственное усилие, ему необходи-
мо напряжение всех его интеллектуальных способностей. В противном
случае он не сможет вырваться из плена обыденного здравого смысла,
а вся богатейшая проблематика философии останется для него книгой
за семью печатями.
Мысль о связи философии с реальной жизнью иногда выражают в
такой форме: говорят, что всякому времени отвечает своя философия.
В этих словах есть глубокий смысл — мьГтябжем Сказать, что уходяще-
му времени застоя в нашей общественной жизни соответствовала своя,
догматическая философия застоя. Парадоксальным образом материали-
стическая диалектика, в которой Маркс, Энгельс и Ленин видели оружие
революционно-критического преобразования общества, выступала в со-
вершенно не свойственной ей роли оправдания, апологетики существую-
щего, далеко не идеального порядка вещей, пспользовалась не столько
для раскрытия, сколько для замазывания противоречий реальной жиз-
ни. Этому способствовало то, что она была соответствующим образом
препарирована И. В. Сталиным еще в 30-е годы, когда все богатство
марксистско-ленинской философии было втиснуто в жесткие формулы
4-й главы «Краткого курса -истории	Именно это изложение
диалектики долгие десятилетия господствовало в учебной литературе по
философии. В результате же даже то, что было верным и важным, при-
няло формы унылого шаблона, лишенного каких бы то ни было следов
жизненности. И чем больше официально декретировался авторитет этой
догматической философии, тем более низким становился он в реальной
жизни общества. Из-за этого, к сожалению, в общественном сознании
трудно было утвердиться и тем действительным достижениям, которых
было немало в нашей серьезной философии.
Сказанное позволяет понять задачи, которые пришлось решать авто-
рам настоящего учебника. Во многих отношениях он отличается от пре-
дыдущего. Само его появление обусловлено революционными перемена-
ми, происходящими в нашем обществе, и было бы немыслимо без этих
перемен. Они, с одной стороны, делают возможным открытый, честный
философский анализ общественной жизни, *ее серьезный ирбЬлёЛ и Щкн"
тиворечий, как тех, которые мы унаследовали от прошлого, так и тех,
которые возникают сегодня, в процессе обновления общества. С другой
стороны, в наши дни с особой остротой дает о себе знать и необходи-
мость философского осмысления глубоких—дреобржищанцй—
рах советского обществаТатакжёмножества новых и острых проблем^
с которыми сталкивается ныне вся человеческая цивилизация. Именно
это во многом предопределило содержание и структуру данного учебни-
ка, наличие в нем таких тем, которых не было в предыдущем учебнике,
а также новые повороты в освещении традиционных тем.
Маркс, Энгельс, Ленин, разрабатывая философию диалектического
материализма, никоим образом не стремились втиснуть ее в прокрустово
ложе жестких схем. Наше время настоятельно требует возврата к под-
линным традициям марксизма-ленинизма, раскрытия всего революцион-
но преобразующего потенциала диалектики. При этом, разумеется, долж-
но быть сохранено и все то, что выдержало проверку временем, что было
оправданным и ценным в последующем развитии марксистско-ленинской
философии.
Кому-то может показаться странным то обстоятельство, что в учеб-
нике, авторы которого заявляют о своей приверженности к новым, со-
временным проблемам, столь большое место отводится историко-философ-
ской тематике. Дело, однако, в том, что в критические, переломные мо-
менты своей истории, подобные сегодняшнему, человечеству вообще свой-
ственно обращаться к прошлому опыту, с тем чтобы извлекать из него
уроки и стараться не повторять допущенных когда-то ошибок. И в наи-
более концентрированном, в наиболее глубоко осмысленном виде сокро-
вища этого опыта выражает именно философия.
Дело заключается также в одной характерной особенности тех про-
блем, которые больше всего интересуют философию. Многие из этих
проблем принято называть^«вечными». Каждое новое поколение людей,
каждый человек в своей жизни вынуждены снова и снова обращаться
к этим проблемам, искать свои решения. Всякий раз они предстают пе-
ред людьми в своеобразных, неповторимых формах, определяемых как
прихотливыми течениями истории, так и особенностями индивидуально-
го опыта человека; вместе с тем, однако, в них заключено и общечело-
веческое содержание. И проблемы эти не есть нечто внешнее и безраз-
личное для человека, они затрагивают самую суть его бытия. Однако из
того, что каждому приходится решать их самостоятельно, вовсе не сле-
дует, что самому же надо изобретать и средства для их решения. Эти
средства создаются в самых разных сферах культуры человечества —
в мифологии и религии, в литературе и искусстве, в моральных воззре-
ниях и правовых установлениях. Что касается философии, то она не
просто вырабатывает такого рода средства, но и выносит на критический
суд разума предлагаемые варианты решения этих проблем.
Дело, наконец, заключается в следующем. Философия марксизма
возникла как критика всей предшествующей философии, что выражено
в знаменитом афоризме Маркса: «Философы лишь различным образом
объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Эта
критика, однако, носит диалектический характер, ибо марксизм вовсе не
отбрасывает предшествующую философию. Он, по словам Ленина, по-
явился из суммы человеческих знаний, возник не в стороне от столбо-
вой дороги развития мировой цивилизации, а стал прямым и непосред-
ственным продолжением учений величайших представителей философии.
Поэтому нельзя понять то новое, что внесли в философию Маркс, Эн-
гельс и Ленин, не будучи знакомыми с предшествующим развитием фи-
лософии. С точки зрения разумного, диалектического мышления выдаю-
15
щиеся философы прошлого — это наши предшественники и оппоненты,
у которых мы многому можем научиться и с которыми мы можем вести
равноправный диалог и дискуссию, соглашаясь с одними их воззрения-
ми и оспаривая другие. Иными словами, каждый из них — это самостоя-
тельный мыслитель, и мы бы только принижали и его, и марксизм, если
бы рассматривали его лишь с точки зрения того, что он что-то недо-
думал.
В этой связи следует сказать и о том, что марксизм унаследовал и
развил гуманистические тенденции предшествующей философии, рас-
крыл пути практической реализации идеалов гуманизма, пути освобож-
дения человека и построения общества, которое будет достойно свободно-
го человека. К сожалению, в развитии нашей философии эта сторона
марксизма долгое время была оттеснена на задний план; наряду с этим
и социальная практика на определенных этапах, хотя она и сопровож-
далась лозунгами заботы о человеке, на деле строилась зачастую на по-
нимании его как «винтика» в машине производства, во многом была уда-
лена от подлинных интересов человека труда, не способствовала по-
настоящему его возвышению, всестороннему развитию его личности,
реализации его творческой активности.
Потребности современного развития властно требуют в полной мере
возродить гуманистические идеалы марксизма и социализма. Это дикту-
ется самой объективной логикой общественного развития и научно-тех-
нического прогресса, которые могут осуществляться лишь усилиями
человека-творца, реализующего в труде и в жизни всю совокупность
своих подлинно человеческих интересов, способностей и дарований. На
это нацеливает политика КПСС, развернувшей борьбу против технокра-
тических подходов к человеку, за уважение его прав и достоинства,
за то, чтобы само развитие народного хозяйства и культуры было наце-
лено прежде всего на удовлетворение многообразных материальных и
духовных потребностей человека. Этого, наконец, требует современное
развитие мировой цивилизации: очень много — от угрозы термоядер-
ной войны до создания мощных средств воздействия на генетику и пси-
хику человека — несет опасность самому существованию человека и че-
ловечества на Земле.
В этих условиях марксистский гуманизм, основывающееся на нем
новое политическое мышление берут на себя защиту и утверждение об-
щечеловеческих ценностей. В свою очередь, это заставляет во многом по-
новому подходить к взаимодействию философии марксизма с другими
направлениями современной философии. Нисколько не преуменьшая
важность и актуальность борьбы с буржуазной идеологией, бескомпро-
миссного отстаивания наших классовых позиций, философы-марксисты
в то же время обязаны играть более активную роль в установлении кон-
тактов с теми течениями философской и общественно-политической мыс-
ли, которые являются нашими союзниками в утверждении гуманистиче-
ских идеалов и ценностей, которые выражают интересы и устремления
многочисленных общественных слоев и групп современного мира в борь-
бе за социальное равенство и справедливость, за демократию, за выжи-
вание человечества.
Говоря о взаимоотношениях марксизма с другими течениями фило-
софии XX в., важно подчеркнуть и следующее. Марксизм, безусловно,
является наиболее влиятельной философией нашего времени, о чем не-
однократно говорили и многие представители буржуазной философии.
Если, однако, посмотреть правде в глаза, то нельзя не согласиться с тем,
что некоторые направления немарксистской философии внесли немало
ценного в осмысление того многообразного и во многом уникального
опыта, который выпал на долю человечества в нашем столетии. Поэтому
не лучшей является позиция самоизоляции нашей философии от разви-
тия всех остальных современных философских течений и направлений.
16
Долгое время обсуждение немарксистской философии у нас сводилось
в основном к констатации ее кризиса и упадка; при этом упускались из
виду многие новые явления и процессы, характерные для современной
ее стадии. Достаточно привести такой пример. Наряду с такими тече-
ниями философии, которые занимались прямой апологетикой капита-
листического общества, в двадцатом веке было и есть немало философов,
подвергающих глубокой и меткой критике разрушительный для челове-
ческого существования характер капиталистической цивилизации; были
и те, кто с предельной остротой ставил вопросы о глобальных опасно-
стях, угрожающих современному человечеству. Развитие нашей филосо-
фии сегодня предполагает откровенный, заинтересованный диалог с
представителями этих течений и направлений. Как показывает практи-
ка, тот факт, что мы исходим из философии марксизма-ленинизма, во-
все не делает нас автоматически обладателями истины в последней ин-
станции по любому вопросу. Да и сам марксизм, напомним еще раз, был
силен, в частности, и тем, что умел критически перерабатывать и вби-
рать в себя лучшие достижения философской мысли.
Вообще говоря, диалог и дискуссия — это нормальная форма суще-
ствования и развития философии. На своем собственном многовековом
опыте философия хорошо знает относительность таких истин, которые
некогда воспринимались как абсолютные. Вместе с тем эта диалогич-
ность и дискуссионность философской проблематики вызывают опреде-
ленные трудности при ее изложении в учебнике. Учебник ведь порой
воспринимается как свод готовых, устоявшихся истин, которые надле-
жит лишь заучить. Что же касается настоящего учебника, то в нем рас-
сматривается довольно много тем и проблем, далеких от окончательного
решения, и по ним представлены различные точки зрения с тем, чтобы
и самого читателя пригласить к участию в их обсуждении. Собственно,
только таким путем — путем обсуждения проблем, затрагивающих его
самого, человек и может вырабатывать у себя навык разумного мыш-
ления.
Следует обратить внимание и на такое обстоятельство. Философия —
это особая область знания, в некоторых отношениях существенно отли-
чающаяся ото всех других наук. Этот особый статус философии находит
выражение и в самом стиле философских произведений. Многие выдаю-
щиеся философы оставили после себя творения, которые восхищают лю-
дей не только глубиной мысли, но и блестящей литературной формой.
Нередкими являются и такие случаи, когда тот или иной философ из-
лагает свое учение в виде афоризмов. Что касается Маркса, Эн-
гельса и Ленина, то каждый из них был великолепным мастером поле-
мики.
Все это говорит о том, что философия воздействует не на один лишь
интеллект человека, но и на его эмоции, на весь спектр его духовных
способностей. И в этом смысле она сродни литературе и искусству. Фи-
лософия не является строгой наукой в обычном понимании этих слов;
у нее, однако, есть своя мера строгости, свои способы обоснования и до-
казательства выдвигаемых ею утверждений. Первоначальное ознакомле-
ние с ними — одна из тех задач, которые ставили перед собой авторы
настоящего учебника. Но, подчеркнем еще раз, это — всего лишь введе-
ние в великую сокровищницу мудрости, которую накапливало челове-
чество на протяжении веков и тысячелетий. Чтобы ощутимее соприкос-
нуться с ней, надо читать и размышлять над первоисточниками. С этой
целью мы составили «Хрестоматию по философии», которая дополнит
наш учебник.
Авторы сделали попытку во многом по-новому изложить курс фило-
софии, поэтому возможны разные суждения профессионалов о том, что
удалось сделать. Мы с благодарностью воспримем все критические за-
мечания и пожелания.
2 «Вопросы философии», X: 9
17
Заключение
Новые проблемы и новые дискуссии
в современной философии.
Философия гуманизма и гуманизм философии
Современная действительность ставит перед философией немало но-
вых, чрезвычайно острых и серьезных проблем; наряду с этим новым
звучанием и новым содержанием наполняются и многие из традицион-
ных проблем философии. Становится все более очевидным, что для науч-
ного осмысления революционных преобразований, развертывающихся в
нашем обществе, для определения перспектив его развития необходимо
во всей полноте раскрыть тот творческий потенциал, который заключен
в марксистско-ленинской теории вообще и в философии в частности.
На протяжении всей книги авторы стремились показать, что марк-
систская философия вовсе не является законченным учением, в котором
были бы заранее даны ответы на любые возникающие и могущие воз-
никнуть в будущем вопросы; напротив, марксистская философия — это
открытая, развивающаяся система. Ее развитие есть сам способ ее
существования — она не просто обладает способностью к развитию в
ответ на изменения, происходящие в мире; она развивается в силу
внутренней необходимости, и именно это позволяет ей не ограничивать-
ся фиксацией изменений, а служить своего рода компасом, с помощью
которого прокладываются пути в будущее.
Это значит, что философское познание изменяющейся, развивающей-
ся действительности возможно лишь в форме творческого поиска, кото-
рый считает полученные решения не окончательными, а открытыми —
открытыми для дискуссии, для критики, для переосмысления, уточнения
и углубления. И, как хорошо известно из прошлого опыта, как только
от философского исследования отлетает этот дух напряженного искания,
смелого интеллектуального усилия, тут же, словно по мановению руки
злого волшебника, все как будто застилается какой-то нездоровой пеле-
ной. Даже самые глубокие истины, буквально выстраданные величайши-
ми мыслителями всех времен, вдруг обретают вид бессодержательных
абстрактных формул, плоских банальностей, неспособных затронуть ни
ум, ни сердце...
Поэтому можно сказать, что философский поиск всегда не только
опирается на предшествующие достижения философской мысли и оду-
шевляется ими, но и сам, в свою очередь, вновь и вновь одухотворяет
эти достижения, делает их актуальными для мировосприятия и раздумий
современного человека. Другими словами, те, кто занимается философи-
ей, хотят они того или не хотят, принимают на себя нелегкую ношу
ответственности и перед своими современниками, и перед философами
прошлого за то, чтобы никогда не угасал Гераклитов огонь, символизирую-
щий беспокойное, дерзновенное стремление к истине, очищающей и ук-
репляющей дух человека и общества.
Наряду с этим ответственность философии простирается и в другом
направлении. В современном динамичном, бурно меняющемся мире че-
ловек и человечество постоянно сталкиваются с принципиально новыми
ситуациями, задачами и проблемами во всех сферах жизни. Роль и от-
ветственность философии определяются здесь тем, что именно от нее во
многом зависит, насколько все мы будем готовы к этому новому, неиз-
вестному,— будем ли мы всякий раз теряться и ударяться в панику, либо
будем искать выходы из новых ситуаций вслепую, на ощупь, либо
18
же. наконец сможем действовать разумно и осмотрительно, с четким
осознанием своих целей и трезвой оценкой возможностей их достижения.
Философское осмысление реальностей современного мира и тенденций
его развития является одним из важных условий для того, чтобы чело-
веческая деятельность могла реализовываться как деятельность разум-
ная, сознательная и целенаправленная. Речь не идет, конечно же, о том,
что в философии следует искать рецепты, однозначно определяющие
путь к получению желательных результатов,— задача философии лежит
в совершенно другой плоскости, там, где обеспечивается сама наша под-
готовленность к разумному, осмысленному действию.
Посредством философского анализа определяются те мыслительные
горизонты, на фоне которых и формируется рациональное отношение к
возникающим в жизни человека и общества проблемным ситуациям.
Иначе говоря, философский анализ позволяет выразить на языке поня-
тий и, следовательно, сделать предметом разумного осмысления наши
интересы и устремления, нашу неудовлетворенность самими собой и тем,
что нас окружает,— в общем, все то, что побуждает нас действовать,
и действовать так, а не иначе. Именно на этой основе далее уже и мо-
жет вырабатываться, обосновываться и осуществляться рациональный
курс действий.
Особая роль философии в период революционного обновления обще-
ства определяется также и тем, что философский анализ дает возмож-
ность увидеть обусловленность историческими обстоятельствами, а зна-
чит, ограниченность многого из того, что представлялось безусловным,
что обрело силу стереотипа, а то и просто догмы. Так, на долю филосо-
фии выпадает сегодня задача критического исследования наших пред-
ставлений о социализме как высшей из всех до сих пор известных в че-
ловеческой истории форме организации совместной жизни людей в об-
ществе. Основоположники марксизма не могли, да и не ставили своей
задачей дать детальные чертежи нового общественного строя, справедли-
во полагая, что это — дело исторического творчества непосредственных
строителей нового общества. И когда в России партия большевиков под
руководством Ленина впервые в истории приступила к созданию социа-
листических форм общественной организации, очень многое приходилось
делать и переделывать, исходя не из одних лишь общих соображений,
а прежде всего из анализа и осмысления самих процессов реальной
жизни.
Впоследствии, однако, содержание планов, разработанных под руко-
водством Ленина,— планов широких, открывающих простор для револю-
ционного творчества масс и требующих такого творчества, планов, реа-
лизация которых уже началась,— содержание этих планов было отчасти
выхолощено, отчасти просто предано забвению. Более того, искажались
и сами идеалы социализма. В результате же возобладали командно-ди-
рективные методы организации и построения общественной жизни.
И хотя разбуженный Октябрьской революцией энтузиазм широких на-
родных масс еще долго сохранял силу, оставаясь главным импульсом
общественного развития, командно-административная система, с одной
стороны, эксплуатировала его, но, с другой — все больше и больше по-
давляла, вступала в противоречие с ним, порождала семена отчуждения
трудящегося человека от жизни общества, что и привело впоследствии
к социальной апатии, к безответственности и бесхозяйственности, коро-
че, к застою.
Соответственно этому укоренялись, приобретали прочность предрас-
судка упрощенные, примитивные представления о социализме как об-
ществе, в котором человеческая личность поставлена в весьма жесткие
рамки, так что ей надлежит довольствоваться неким минимумом в том,
что касается не только материальных благ, но и социальной справедли-
вости, и участия в общественных делах. Именно такой тип личности —
2*
19
стандартизованный винтик, всецело подчиненный социальным структу-
рам,— и соответствует требованиям командно-административной системы.
Подобного рода стереотипы долгое время оказывали, да и сейчас еще
продолжают оказывать серьезнейшее негативное воздействие на социаль-
ную практику; вместе с тем под их влиянием искажалась и теория,
роль которой зачастую низводилась к обоснованию и оправданию этой
практики. Преодоление таких стереотипов, жизненно необходимое для
решения практически всех социальных проблем, стоящих перед нашим
обществом, было бы попросту невозможным без самой глубокой и осно-
вательной критики тех деформаций, которым подвергались и сама со-
циальная практика, и порождаемые ею представления людей, и теорети-
ческое осознание этой практики и этих представлений. Орудием такой
критики и призвана стать марксистско-ленинская философия на совре-
менном этапе ее развития.
При этом важно иметь в виду, что критическое философское иссле-
дование всегда не только решает отрицательные задачи ниспровержения
тех или иных устаревших стереотипов, но и несет в себе мощный поло-
жительный заряд утверждения всего того, что соответствует как новой,
изменившейся реальности, так и подлинным идеалам социализма, взятым
во всей их полноте, без каких бы то ни было изъятий и упущений. Соб-
ственно говоря, эта критика только и может достигать своей цели, толь-
ко и может быть конструктивной, если она вдохновляется этими идеала-
ми. Таким образом, последовательно проводимая марксистская критика
социальной практики, критика диалектическая, не имеющая ничего об-
щего с тем, что Ленин называл голым, зряшным отрицанием,— эта кри-
тика в конечном счете и есть не что иное, как творческий поиск того
конкретного содержания, которым должны быть наполнены наши пред-
ставления о новом облике социализма, выявление ростков этого нового
в самой реальности и определение путей, ведущих к достижению каче-
ственно нового состояния общества.
Следовательно, одной из центральных областей философских иссле-
дований и дискуссий и наряду с этим одной из стержневых тем, связы-
вающих философию с жизнью, с реальной практикой сегодня и в перс-
пективе, является диалектика развития социализма. Наше время не
только позволяет, но и требует подлинно творческого изучения этой
проблематики, в которую в прошлом было привнесено немало догматиз-
ма и схоластики, бесплодных схематизаций, градаций, классификаций
и пр., все дальше уводящих от действительной жизни с ее противоре-
чиями и трудностями. Развитие социализма, как показывает историче-
ский опыт, вовсе не есть прямолинейное движение по предзаданной ко-
лее; напротив, это внутренне противоречивый процесс, в ходе которого
новое побеждает старое в острой, нередко драматичной борьбе, предель-
ного напряжения всех творческих сил общества.
Развитие социализма сегодня — это демонтаж социальных и полити-
ческих структур, препятствующих демократизации общественной жизни,
и создание таких структур, которые гарантировали бы подлинное само-
управление народа, отправление власти самим народом и для народа;
это вместе с тем и обеспечение условий для социалистического плюра-
лизма, для многообразия мнений, суждений, точек зрения по всем обще-
ственно важным вопросам.
Развитие социализма сегодня — это всемерное раскрытие того гума-
нистического потенциала, который содержится в социалистических идеа-
лах и ценностях. Отличительной особенностью социалистического строя
является его устремленность в будущее. Отсюда, однако, никаким обра-
зом не следует, что осуществление гуманистических идеалов может быть
отложено «на потом», на какую-то отдаленную перспективу. Нет и не
может быть такого уровня экономического развития, достижение которо-
го само по себе обеспечивало бы реализацию этих идеалов. Гуманисти-
90
веские начала, уважение к правам и достоинству личности, к ее свободе
нельзя привнести в общественную жизнь извне. Сам процесс обществен-
ного развития по сути своей должен быть процессом роста и вызревания
этих начал — в противном случае не имеют никакого смысла все рас-
суждения о прогрессе. Пришло время критически преодолеть и такие
стереотипы, согласно которым жизнь и достоинство нынешнего человека
могут быть принесены в жертву человеку будущего. И если сегодня да-
леко еще до создания условий, обеспечивающих всестороннее развитие
и реализацию сущностных сил человеческой личности, то это вовсе не
значит, что человеку надлежит довольствоваться минимальным «пайком».
Ибо все то и только то, что делается для развития человека сегодня,
идет в актив и человеку завтрашнему, поскольку именно таким образом
создается потенциал для того, чтобы завтра человек смог преодолевать
наши сегодняшние мерки. У социалистического общества нет более цен-
ного капитала, чем человек, и самый большой ущерб социализму нано-
сится тогда, когда позволяется рассматривать человека как средство для
достижения каких бы то ни было, пусть даже самых благих целей.
Развитие социализма сегодня — это многообразие путей, творческим
поиском которых заняты народы разных стран. Ни один из них не об-
ладает монополией на истину, каждый встречается со сложными пробле-
мами и трудностями. Вместе с тем само это многообразие обогащает наши
представления о социализме и одновременно является одним из гарантов
жизненности и плодотворности социалистических идей.
Развитие социализма сегодня — это и важнейшая, во многом опреде-
ляющая сторона процессов мирового развития. Современный социализм
развивается в остром соперничестве с противоположным общественным
строем — с капитализмом. Взаимодействие этих двух социальных систем,
однако, осуществляется не только в формах соперничества, но и в формах
сотрудничества при решении многих проблем, грозящих самому суще-
ствованию человеческой цивилизации. Поэтому познание диалектики
развития социализма невозможно без критического анализа имеющегося
весьма богатого и противоречивого опыта сосуществования двух социаль-
ных систем. Ныне для всех очевидно, что это сосуществование будет
иметь место в достаточно длительной исторической перспективе, а пото-
му развитие социализма предполагает и развитие форм мирного сосуще-
ствования, и ограничение соперничества, пагубных столкновений инте-
ресов теми рамками, которые приняты в цивилизованном обществе.
Такова реальность, на которой строится новое политическое мышление,
исходящее из принципов гуманизма, из приоритета общечеловеческих цен-
ностей во взаимоотношениях между народами.
Говоря о философских аспектах нового политического мышления,
следует иметь в виду такое обстоятельство. Было бы неверно рассмат-
ривать новое мышление как проблематику, которая интересует только
марксистско-ленинскую философию. Философское обоснование необходи-
мости нового мышления и его специфических характеристик,— это одна
из тех задач, решение которых предполагает диалог и творческое со-
трудничество философов, принадлежащих к самым разным школам и на-
правлениям. Кое-кого, вероятно, такая постановка вопроса может при-
вести в смущение или даже в негодование, породив упреки в отступле-
нии от принципов марксистско-ленинской философии. Если, однако,
рассуждать непредвзято, то нетрудно убедиться в том, что никакого от-
хода от принципов здесь нет. Современная реальность являет немало
примеров продуктивного диалога и сотрудничества сторон, придерживаю-
щихся диаметрально противоположных позиций по самым ключевым,
основополагающим проблемам. Это пример подлинно диалектического
подхода к разрешению противоречий. Почему же такой диалог и такое
сотрудничество невозможны в философии, которая и породила диалек-
тику?
Как было показано в соответствующих главах данного учебника,
большинство философских учений прошлого и современности несло в
себе больший или меньший заряд гуманизма. Можно и даже нужно не
соглашаться, полемизировать со многими из этих учений по самым кар-
динальным вопросам; можно и нужно критически перерабатывать и ас-
симилировать все ценное, что содержится в этих учениях; но было бы
совершенно неразумно и неестественно замыкаться в собственной скор-
лупе и отталкивать союзников в деле утверждения идеалов гуманизма
и общечеловеческих ценностей. Тот же непредвзятый взгляд обнаружи-
вает, к каким плачевным результатам для нашей философии, для ее
общественного авторитета вели самоизоляция и стремление выступать в
качестве единственных обладателей абсолютной истины. Основоположни-
ки марксистско-ленинской философии, выдвигая, отстаивая и утверждая
гуманистические идеалы и ценности, никогда не заявляли о своей моно-
полии на гуманизм. Напротив, марксистский гуманизм строился как
продолжение и развитие гуманистических традиций предшествующей фи-
лософии.
Мы видим, таким образом, что познание диалектики развития социа-
лизма ставит перед нашей философией широчайший спектр проблем, ко-
торые ждут исследования и требуют острых дискуссий и обсуждений.
Немало новых проблем возникает и в такой области, как осмысление на-
учно-технического прогресса, его перспектив и тех воздействий, которые
он оказывает на жизнь человека и общества. До сравнительно недавне-
го времени философы уделяли преобладающее внимание гносеологиче-
ским и методологическим проблемам, возникающим по мере развития
науки и техники, и мировоззренческому осмыслению новейших достиже-
ний науки. Эта проблематика, в целом, надо сказать, изучаемая доста-
точно глубоко, нисколько не утрачивает своей актуальности и сегодня,
хотя бы в силу того, что развитие науки и техники нисколько не замед-
ляется, а напротив, осуществляется чрезвычайно быстрыми темпами.
Вместе с тем в последние годы все более властно заявляет о себе
необходимость социально-философского исследования всего того, что не-
сет с собой научно-технический прогресс. Известное отставание в этой
области (хотя, конечно, не одно лишь оно) нашло свое выражение в
том, что сегодня принято называть технократическими перекосами. Речь
идет о тенденции внедрения научно-технических достижений и реализа-
ции научно-технических проектов, исходя из соображений одной лишь
экономической эффективности, к тому же еще и узко понятой. Эти тен-
денции находят выражение в создании таких технических средств и
систем, которые неудобны в управлении, расточительны в использова-
нии человеческих и природных ресурсов, опасны для окружающей среды
и не защищены должным образом от аварий, чреватых самыми тяжелы-
ми последствиями. Сегодня ясно, что ни один сколько-нибудь серьезный
народнохозяйственный, научно-технический или инженерно-технологи-
ческий проект не может быть допущен к реализации, если он в должной
мере не проанализирован с социальной, культурной, человеческой, гума-
нистической точки зрения. В организации такой гуманистической экспер-
тизы, которая требует участия как представителей самых различных
областей научного знания, так и широкой общественности, центральная
роль принадлежит именно философии. Это одна из точек, в которой за-
дачи философии непосредственно смыкаются с запросами практики.
Еще одна такая точка связана с осмыслением противоречивых взаи-
мозависимостей между научно-техническим и социальным прогрессом.
В наши дни особую опасность, в частности, представляет такое явление,
как недостаточная подготовленность человека и общества к жизни и
деятельности в мире, все больше насыщающемся плодами научно-техни-
ческого прогресса. С одной стороны, эта неподготовленность находит
выражение в частых случаях возникновения аварийных ситуаций. С дру-
22
гой стороны, она же проявляется в настроениях иррационального страха
перед техникой — технофобии, что влечет за собой внутреннее, нередко
неосознаваемое сопротивление внедрению научно-технических достиже-
ний. Между тем накапливающееся отставание в научно-технической об-
ласти является одним из самых серьезных препятствий не только в раз-
витии экономики и народного хозяйства, но и в реализации усилий, на-
правленных на достижение социалистическим обществом современных
форм.
Марксистская философия никогда не рассматривала научно-техниче-
ское развитие как самоцель, и сегодня с особой отчетливостью видна
несостоятельность сциентистских и технократических интерпретаций
марксизма, фактически низводящих его на уровень одной из многочис-
ленных версий технологического детерминизма. Научно-технический про-
гресс — это лишь одна из сторон прогресса социального, хотя в конкрет-
ных исторических условиях взаимоотношения между этой стороной и
целым бывают весьма напряженными и противоречивыми. В конечном
же счете развитие науки и техники выступает как важная форма раз-
вития сущностных сил человека, так что в круг задач философии вхо-
дит выявление гуманистического предназначения науки и техники,
но вместе с тем и критическое исследование тех социальных факторов,
условий и обстоятельств, которые препятствуют реализации этого пред-
назначения, а порой ведут и к антигуманному использованию результа-
тов научно-технического прогресса, а также поиск в самой реальной
действительности тенденций и сил, способных противостоять этой дегу-
манизации науки и техники.
Пожалуй, одной из основных областей, в которых наука может в пол-
ной мере реализовать свое гуманистическое предназначение, является все
более тревожащий ныне человечество обширный комплекс глобальных
проблем современности. Не повторяя здесь того, что было сказано о них
в тексте книги, отметим, что именно философии принадлежат первые по-
пытки осмысления этих проблем, уяснения того, что с их появлением
мир вступает в качественно новое состояние — выработки мировоззрен-
ческой платформы для их изучения и решения. Философия, наконец,
явилась инициатором их комплексного исследования, объединения уси-
лий представителей многих естественных и общественных наук. Именно
на почве философского анализа глобальных проблем впервые был по-
ставлен вопрос о диалектике общечеловеческих и классовых ценностей
и интересов, о необходимости сотрудничества ученых, политических дея-
телей и общественности разных стран в совместном решении этих про-
блем. Комплекс глобальных проблем, тесно связанный с такой темой, как
будущее человека и человечества, является характерным примером того,
как происходит расширение и обогащение традиционной философской
проблематики; вместе с тем он представляет собой и одно из перспек-
тивных направлений развития философии.
Если мы теперь попытаемся подытожить сказанное о тех новых про-
блемах, которые встают сегодня перед философами, то без труда обнару-
жим, что во всех них есть нечто единое. И единство это обусловлено
тем, что каждая из этих проблем является особой проекцией той про-
блемы, которая во все времена была определяющей для философии и
которая сегодня видится столь же повой, открытой, как и два тысяче-
летия назад. Речь идет о проблеме человека — этом подлинном начале
всякого философствования. Обстановка, складывающаяся сегодня в на-
шем обществе, тот факт, что вопросы человеческих ценностей, развития
человека заняли приоритетное место среди всех проблем практической
политики, создают беспрецедентно благоприятные условия для глубокого
изучения проблемы человека. Но вместе е тем это накладывает на фи-
лософию и особую ответственность.
С начала 60-х годов в нашей философии было проведено немало ис-
23
следований по проблеме человека. И хотя в адрес тех, кто посвящал себя
этой проблеме, нередко раздавались обвинения то в абстрактном гума-
низме, то в субъективизме, то в биологизаторстве, то в каких-то других
грехах, в целом именно благодаря этим исследованиям обозначился по-
ворот к тому, что можно назвать гуманистическим прозрением Маркса,
Энгельса и Ленина. Ныне дело заключается не только в том, чтобы за-
крепить достигнутое, но и в том, чтобы выйти в философском понимании
человека на новые рубежи, обеспечить и более глубокое проникновение
в суть этой проблемы, и возможности плодотворного контакта исследова-
ний с практикой, с общественной жизнью.
Впереди век человека разумного и гуманного. А это будет означать
подлинный Ренессанс реального гуманизма и, следовательно, философии
как мировоззренческой основы его.
Изучать философию трудно, но необходимо каждому, кто хотел бы
приобщиться к вершинам человеческой мудрости, кого живо волнуют
острые вопросы смысла всего сущего, и прежде всего жизни самого че-
ловека. Такое постижение философской мудрости — дело всей жизни
человека, результат овладения сокровищницей человеческой культуры
как настоящего, так и прошлого. Данный учебник поэтому — лишь при-
глашение к трудной самостоятельной работе, введение в круг проблем
древней, но вечно молодой науки о сущности мира и человека в нем.
Философия возвышает человека, она будет вечно утверждать это стрем-
ление вперед и выше!
Оглавление
ПРЕДИСЛОВИЕ
Глава I. Философия.
§ 1.	Мировоззрение.
§ 2.	Путь к философии.
§ 3.	Философское мировоззрение.
§ 4.	Предназначение философии (мысли К. Маркса).
Глава П. Основной вопрос философии. Главные философские направ-
ления.
§ 1.	Гносеологическая (теоретико-познавательная) , необходи-
мость основного философского вопроса.
§ 2.	Основной философский вопрос и его исторические и тео-
ретические модификации.
§ 3.	Противоположность между материалистическим и идеа-
листическим пониманием познаваемости мира.
§ 4.	Антитеза материализма и идеализма.
Глава III. Возникновение и исторические типы философии.
§ 1.	Генезис философии. Мифология и философия.
§ 2.	Философия Древнего Востока.
§ 3.	Античная философия.
§ 4.	Средневековая философия. Геоцентризм.
§ 5.	Ренессанс человека и гуманизм. Философские учения
эпохи Возрождения. Антропоцентризм.
§ 6.	Научная революция и философия XVII в.
§ 7.	Философия Просвещения и метафизический материализм.
§ 8.	Кант: от субстанции к субъекту, от бытия к деятельности.
§ 9.	Послекантовский немецкий идеализм. Диалектика и
принцип историзма.
§ 10.	Традиции и особенности русской философии.
Глава IV. Возникновение диалектического материализма — великий
революционный переворот в философии.
§ 1.	Позитивное отрицание философии в старом смысле слова.
§ 2.	Материалистическая переработка идеалистической диа-
лектики и диалектическая переработка метафизического
материализма.
§ 3.	Путь К. Маркса и Ф. Энгельса к научно-философскому
диалектико-материалистическому мировоззрению.
§ 4.	Ленинский этап в развитии философии марксизма.
§ 5.	Развитие В. И. Лениным материалистической диалектики
как теории познания.
§ 6.	Философские проблемы в послеоктябрьских трудах
В. И. Ленина.
§ 7.	Философия в СССР после смерти В. И. Ленина.
Глава V. Немарксистская философия XX в.
§ 1.	Становление и развитие неклассической философии.
§ 2.	Проблема нерационального. Иррационализм.
§ 3.	Культ научно-технического разума в XX в. и его про-
тивники.
§ 4.	Человек в мире и мир человека.
§ 5.	Специфика и судьбы философии. Проблемы знания и
языка.
Глава VI. Бытие.
§ 1.	Жизненные корни и философский смысл проблемы бытия.
§ 2.	Философская категория бытия.
§ 3.	Основные формы бытия. Диалектика бытия.
Глава VII. Материя.
§ 1.	Ленинское определение материи.
§ 2.	Современная наука о строении материи.
§ 3.	Движение.
§ 4.	Пространство и время.
Глава VIII. Развитие.
§ 1.	Диалектико-философская теория развития.
§ 2.	Переход количественных изменений в' качественные в
процессе развития.
§ 3.	Единство и борьба противоположностей как выражение
внутреннего механизма развития.
§ 4.	Отрицание отрицания как характеристика направленно-
сти и основных фаз развития.
§ 5.	Сущность и явление; всеобщее, особенное и единичное;
закон.
§ 6.	Диалектико-материалистический детерминизм: причин-
ность, необходимость и случайность в процессе развития.
Форма и содержание, возможность и действительность.
§ 7.	Принцип историзма. Диалектика логического и историче-
ского.
§ 8.	Принцип системности, системный подход п диалектика.
Системность и развитие.
§ 9.	Эвристические функции законов и категорий диалектики.
25
Глава IX. Природа.
§ 1.	Природа как важнейший объект философского осмы-
сления.
§ 2.	Экологическая проблема. Ее научные, социально-фило-
софские и этико-гуманистические аспекты и глобальный
характер.
§ 3.	Природа неживая и живая. Отношение человека к живо-
му. Жизнь как ценность.
Глава X. Человек.
§ 1.	Человек как субъект предметно-практической деятель-
ности.
§ 2.	Единство биологического и социального в человеке.
§ 3.	Проблема жизни и смерти в духовном опыте человека.
§ 4.	Современный смысл вопроса о человеке.
Глава XI. Практика.
§ 1.	Практика как специфически человеческий способ отно-
шения к миру.
§ 2.	Генезис практики. Приспособительное поведение живот-
ных и практически-преобразовательная деятельность че-
ловека.
§ 3.	Практика как основа всех форм общественной жизнедея-
тельности человека.
§ 4.	Структура практической деятельности и ее основные
формы.
§ 5.	Техника и техническая деятельность.
Глава XII. Сознание.
§ 1.	Постановка проблемы сознания в философии.
§ 2.	Развитие форм отражения как генетическая предпосылка
сознания.
§ 3.	Возникновение человеческого сознания. Сознание как не-
обходимое условие воспроизводства человеческой культу-
ры. Сознание и язык.
§ 4.	Самосознание.
Глава XIII. Познание.
§ 1.	Позианпе как предмет псследованпя.
§ 2.	Структура знания. Рациональное и чувственное по-
знание.
^_§^З^Теория истины.
Глава XIV. Наука.
§ 1.	Научное познание и его специфические признаки.
§ 2.	Классификация и типология наук.
§ 3.	Основания науки.
§ 4.	Диалектика теории и опыта.
§ 5.	Логика, методология и методы научного познания.
§ 6.	Наука и современная технология.
§ 7.	Этика науки.
Глава XV. Общество.
§ 1.	Материализм — исходный методологический принцип ана-
лиза общества.
§ 2.	Базис и надстройка.
2В
§ 3.	Исторические типы общества и методология анализа ре-
ального исторического процесса.
§ 4.	Движущие силы и субъекты исторического процесса.
Глава XVI. Прогресс.
§ 1.	Диалектика производительных сил и производственных
отношений как отражение объективной логики истории,
§ 2.	Объективный критерий и типы социального прогресса.
Логика мировой истории.
§ 3.	Единство и многообразие исторического процесса.
Глава XVII. Культура.
§ 1.	Культура как природа и мера развития человека. Куль-
тура и цивилизация.
§ 2.	Общество и культура.
§ 3.	Общественное сознание.
Глава XVIII. Личность.
§ 1.	Индивид, индивидуальность, личность.
§ 2.	Исторические типы взаимоотношения человека и обще-
ства.
§ 3.	Историческая необходимость и свобода личности.
Глава XIX. Перспективы.
§ 1.	Непосредственно обозримое и отдаленное будущее: ме-
тоды и средства познания.
§ 2.	Научно-техническая революция и альтернативы буду-
щего.
§ 3.	Человек и человечество перед лицом глобальных про-
блем: новое мышление.
§ 4.	Будущее человека и реальный исторический процесс.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ. Новые проблемы и новые дискуссии в современной фи-
лософии. Философия гуманизма и гуманизм фило-
софии.
ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
Философские проблемы
теории и практики
национальных отношений
при социализме
Материалы «круглого стола»
От редакции. Демократизация всех сторон нашей общественной жизни обна-
руживает настоятельную необходимость и важность как последовательного прове-
дения ленинских принципов по национальному вопросу, так и преодоления мно-
гих возникших ранее стереотипов, догм, деформаций на основе анализа и теорети-
ческого осмысления происходящих в этой области реальных процессов.
Насколько наработанный нашими теоретиками «багаж» в этой области доста-
точен для теоретического выражения современной действительности? Каковы кон-
кретные пути развития теории наций и национальных отношений? Что собой
представляет демократизация в области национальных отношений, каковы источ-
ники и причины противоречий в межнациональных отношениях при социализме?
Ответы на эти вопросы требуют глубокого анализа экономических, политиче-
ских, правовых, культурных, языковых, нравственных аспектов современных
национальных отношений при социализме, а также проблем национального само-
сознания, национальной психологии, их роли в межнациональном общении, миро-
воззренческого, политического, нравственного содержания принципа интернациона-
лизма, соотношения национального и интернационального в советском патриотизме.
Эти и другие актуальные проблемы обсуждались за «круглым столом», про-
веденным редакцией в мае 1988 г.
В его работе наряду с философами приняли участие представители других об-
щественных наук, ученые из ряда союзных республик. Мы публикуем с некоторы-
ми сокращениями выступления участников «круглого стола», а также тексты, при-
сланные дополнительно.
М. Т. СТЕПАНЯНЦ (доктор философских наук, Институт философии
АН СССР).
Успешное осуществление коренного общественного обновления во
многом зависит от нашей способности предвидеть, предусмотреть те фор-
мы, в которых проявятся интересы сил, поддерживающих перестройку
и противодействующих ей.
Для многих, например, оказались неожиданными события недавнего
времени в Казахстане, Якутии, Армении, Азербайджане, в прибалтий-
ских республиках, принявшие непривычную национальную «окраску».
Неожиданными потому, что на протяжении многих лет мы тешили себя
иллюзией полного и окончательного разрешения национального вопроса,
забывая о том, что, каковы бы ни были успехи общества в решении
национальных проблем, ни одна федерация не может позволить себе рос-
коши успокоенности по поводу состояния межнациональных отношений,
ибо последние постоянно меняются, эволюционируют, отражая происхо-
дящие в обществе процессы. Обществоведы, и в частности философы,
2S
способствовали укоренению в массовом сознании представления о на-
ционализме в условиях социализма как исключительно архаичном, кон-
сервативном феномене. Различение национализма со знаками плюс и
минус допускалось лишь применительно ко внешнему миру. По привыч-
ному раскладу: к первому разряду относилась идеология национально-
освободительного движения ранее колониальных и зависимых народов
Азии, Африки, Латинской Америки, а также национальных меньшинств
(в Канаде — франкоязычные, в Великобритании — ирландцы и т. д.);
ко второму — идеология, оправдывающая дискриминацию одних наций
в интересах господствующего положения других (колониализм, неоколо-
ниализм, идеология правящей нации и т. п.). Что касается социалисти-
ческой федерации, то здесь национализм упрощенно оценивался при лю-
бых обстоятельствах только негативно.
Думается, что такая позиция определялась исходной посылкой о без-
условном совершенстве социалистического общества в нашей стране. Од-
нако сегодняшнее прозрение позволяет трезво оценить состояние дел,
степень наших успехов, размеры просчетов и глубину ошибок. Это про-
зрение дает возможность понять и причины «взрыва» национальных
чувств в том или ином регионе страны. Налицо проявление различных
деформаций в практике социалистического строительства, деформаций,
которые, в частности, отрицательно, иногда даже губительно, сказались
на природной и культурной «экологии». К извращению идеала социали-
стической федерации привели неоправданные насильственные переселе-
ния народов, административно-территориальные изменения, ошибки аг-
рарной и промышленной экономики (вызвавшие уничтожение леспых
массивов, загрязнение рек, высыхания озер, отравление почвы, недопу-
стимые уровни загрязнения воздуха и т. п.), просчеты в проведении
культурных преобразований и многое другое. Ущемленность интересов
различных народов неизбежно питала недовольство, стимулировала обо-
стрение национальных чувств, выражающих охранительную функцию —
биологического и культурного выживания этноса. Таковы в общем виде
истоки феномена, который условно можно назвать позитивным национа-
лизмом, позитивным в том смысле, что он направлен против деформа-
ций социализма, преследуя цели обновления, совершенствования нацио-
нальных отношений, а следовательно, социалистического союза наций.
Сложность, однако, заключается в том, что наряду с «перестроечным»
по духу национализмом существует и набирает силу национализм со
знаком минус. Тот самый, который, спекулируя на объективных трудно-
стях, культивирует и подогревает силы, смертельно напуганные перспек-
тивами перестройки. Их усилия направлены на то, чтобы вместо привле-
чения к ответственности тех, кто виновен в коррупции, казнокрадстве,
злоупотреблении хозяйственной и административной властью и т. п.,
переключить прицел общественной критики и недовольства на «центр»
или на представителей других национальностей. Эти силы раздувают
националистические эмоции, обращаясь нередко к консервативным обы-
чаям, традициям. Думается, мы еще не осознаем, в частности, всей опас-
ности возможной апелляции национализма к религиозным чувствам
людей.
Хотя в вероучениях «окольным путем» (К. Маркс) выражены обще-
человеческие моральные нормы, проповедуются идеалы справедливости,
любви, гуманности, в то же время в самой общности единоверцев (кста-
ти, не только религиозных, но и светских единомышленников) всегда
таится возможность нетерпимого отношения к инакомыслящим, инако-
верующим. Эта возможность неоднократно использовалась в разные вре-
мена и у разных народов, но при том неизменно в тех случаях, когда
ставилась задача ущемить интересы одних людей во имя выгоды других.
Задача, по большому счету, не совместимая с обшегумянистнческим ду-
хом, который в идеале должна была бы отстаивать и защищать религия.
29
История нашей страны в первые годы после революции дает немало
примеров того, как в стремлении сохранить свою власть, господствующее
положение в обществе представители эксплуататорских классов исполь-
зовали религию для разжигания националистических настроений и борь-
бы против советской власти. Сегодня «консервативный» национализм под-
нимает голову для того, чтобы противодействовать развертыванию обно-
вительных процессов в нашем обществе. При этом он, как и прежде,
склонен спекулировать на религиозных чувствах. Религиозные знамена,
к счастью, еще не развернуты, но исключить такой ход событий, уповая
на ограниченность числа верующих, на то, что религиозность сохрани-
лась лишь как «пережиток прошлого», было бы преждевременным. Не
следует забывать, что националистические настроения могут быть обле-
чены в религиозные одежды даже теми, кто фактически не относится
к разряду верующих, но кто, тем не менее, ио тем или иным причинам
пытается полностью отождествить культуру, духовное наследие парода
с его религией. Чрезвычайно серьезным также является воздействие
внешних факторов. К числу последних относятся и разбуЩевавшийся в
мусульманском мире консервативный, фанатичный «фундаментализм»,
и по-своему агрессивный сионизм, и заполняющая возникший идейный
вакуум модернизированная на Западе и фактически проникающая к нам
восточная религиозная экзотика и т. д. Но главное, конечно, что в самой
нашей действительности имеются факторы, предрасполагающие к соеди-
нению националистических настроений с религиозными: деформации
социалистической практики, ломка многих устоявшихся представлений,
вызывающая у некоторых растерянность, разочарование, потерю идей-
ных ориентиров. Опасность тем более велика, что угроза воссоединения
религии и национализма таится не только в среде «малых» народов.
В этой связи, думается, необходимо обратить пристальное внимание
па изучение проблемы взаимосвязи национального и религиозного. Эта
проблема в определенной мере исследована востоковедами применитель-
но к реалиям стран Азии и Африки. Но она практически не рассматри-
валась нашими обществоведами в связи с советской действительностью.
Л. М. ДРОБИЖЕВА (доктор исторических наук, Институт этногра-
фии АН СССР).
Принципиально новым является тот факт, что национальные отноше-
ния в условиях демократизации начинают реализовываться не только
как межреспубликанские (на институциональном уровне) и межличност-
ные (между людьми различных национальностей), но и как отношения
наций, народностей, национальных групп, т. е. через волеизъявления
социальных целостностей.
В 60—70-е годы обращение к межличностному уровню национальных
отношений было единственным способом сказать о том, что привычная
категория «дружба народов» неоднозначно функционирует на уровне
идеологии и повседневной реальности, показать накопление тех негатив-
ных ситуаций, которые были результатом сталинских принципов в под-
ходе к судьбам народов и эрозии общества в застойные годы. Если по-
смотреть, например, книгу «Социально-культурный облик советских
народов» (М., 1986), то там можно найти материал, который позволял
прогнозировать ряд социально-конфликтных зон и ситуаций, с которыми
мы сейчас столкнулись. Но теперь многоаспектнее стала социально-по-
литическая обстановка.
В условиях демократизации взаимодействие наций, народностей, на-
циональных групп, открытое выражение ими своих интересов, воли, умо-
настроений говорят о значимости разработки такой категории, как «на-
циональное самосознание».
До 60-х годов о национальном самосознании как характеристике, при-
знаке наций практически не упоминалось. Ведь в сталинской формули-
30
ровке его не было. После дискуссии по теории наций в журнале «Вопро-
сы истории», которая ничем не завершилась, к этой категории все же
было привлечено внимание. Философы приложили тогда усилия к тому,
чтобы эту характеристику не считать признаком нации. Этнографы, со-
циологи и психологи с этим не согласились. Но сама категория требова-
ла серьезной теоретической и эмпирической разработки. В результате
наших контактов с психологами была разработана коцдепция националу
нлгп самосознания, выявлена его структура. Она представляется сейчас
не просто как идентификация — отнесение людьми себя к той или дру-
гой национальности, а как более сложное структурное образование, ко-
торое включает и национальные автостереотипы, и представление п тер-
ритории, культуре, языке, об историческом прошлом, В национальном
самосознании присутствует не только познавательный, но и эмоциональ-
ный компонент — отношение к культурным и историческим~ценностям
своего народа~1Г самбе главное — национальные интересы, которые сти-
мулируют деятельность людей. Сейчас, когда мы находимся в ситуации
активного проявления национальных чувств, национальных интересов,
мы видим, как активно «работает» эта социальная и социально-психоло-
гическая категория на уровне массовых движений.
Поэтому нам важно понять, что эмоциональный, регулятивный эле-
мент национального самосознания активизирует и познавательную сто-
рону национального самосознания. Интерес к историческому прошлому,
интерес к культурным ценностям небывало возрастает в условиях бур-
ной социально-политической жизни, в условиях демократизации. Обра-
тимся к примеру русского народа, самосознание которого длительное вре-
мя было спокойным, условно говоря, ровным. Вспомним, в 60—70-е годы
была попытка идеологически активизировать национальные чувства I
русских не очень приглядными способами, с помощью статей В. Чал-
маева и Е. Н. Семанова в журнале «Молодая гвардия». Октябрьская ре-\
волюция—называлась ими «русской революцией», стадией в развитии
«русского духа»~*7~~Но~этому поводу с журналом вел полемику «Новый I
мир». Но подогревание национальных чувств русского народа тогда!
практически совершенно не задевало массового сознания. Эти веяния
известны были только очень узкому кругу интеллигенции.
Совсем иное дело сейчас. Середина и вторая половина 80-х годов дали
нам массовый всплеск национального самосознания народов, в том чис-
ле и русского. В эти годы мы были свидетелями активного роста нацио-
нального самосознания и на идеологическом, и на личностном уровне,
и в повседневной жизни. Достаточно вспомнить о популярности идей,
высказанных В. Распутиным, В. Астафьевым, о движениях за сохране-
ние исторических памятников.
Об актуализации массового национального самосознания и на лично-
стном уровне свидетельствовали социологические исследования. Так,
в ходе опросов в Москве в кошу; 1987 г. более половины русских счита-
ли, что на сохранение исторических памятников тратить средства важ-
нее, чем даже на строительство больниц и жилья.	J
Подъем национального самосознания мы наблюдаем сейчас практи-
чески повсеместно, особенно в Армении, Азербайджане, Эстонии, в Бе-
лоруссии, на Украине, в Молдавии. Особая роль в стимулировании на-
циональных чувств, идеологическом оформлении интересов народов при-
надлежит интеллигенции. Она оказывает влияние сейчас в двух направ-
лениях: вверх — это прессинг на правительство, на административные
учреждения в республиках, и вниз — на массовое сознание, на разные
слои населения. Коммуникативные связи ее в условиях повышения об-
щей социальной активности растут. Отсюда повышение социальной от-
ветственности интеллигенции за судьбы народов.
1 См. «Молодая гвардия», 1970, № 8.
31
Национальные движения сейчас принимают у нас разные формы.
Во многом это зависит от исторических, культурных традиций, харак-
тера выдвигаемых требований. Готовность к жизни в условиях демокра-
тизации в разных регионах не одинакова, а плюрализм мнений по раз-
ным вопросам, в том числе национальным (о динамике и разнообра-
зии форм национально-государственных образований, о стимулировании
миграционного притока инонационального населения в республики,
о политике в отношении национальных языков и языка межнациональ-
ного общения и др.), достаточно разнообразен. От позиции интеллиген-
ции во многом зависит, как будет проходить борьба мнений, пойдет ли
она по цивилизованному пути или приведет к экстремизму, конфликтам.
В любом случае важно направить движение в конструктивное русло вы-
работки взаимоприемлемых решений.
Перед учеными в связи с этим тоже встают особые задачи. Поэтому
мне хотелось бы выразить поддержку тем конструктивным идеям, кото-
рые высказаны интеллигенцией Эстонии и сформулированы в обращении
к XIX Всесоюзной партконференции объединенного пленума их творче-
ских союзов. Эти идеи связаны с поиском путей перехода на хозрасчет
республики, с формулированием культурной концепции, обеспечиваю-
щей доминанту эстонской культуры в республике при учете интересов
инонациональных групп, с демографическим воспроизводством нации и
регулированием миграции, наконец, с реализацией правительством рес-
публики воли народа. Концентрация внимания на конструктивных про-
граммах представляется важной для каждой нации, каждой националь-
ной группы, ибо обеспечит сплоченность ее при сохранении националь-
ного достоинства и вместе с тем уважения со стороны других народов.
Вопрос. Не считаете ли вы, что речь необходимо вести о кризисе
идентичности особенностей русской нации, связанном с тем, что произо-
шли процессы урбанизации, т. е. отрыв от культурных корней. Другая
причина в том, что сталинская модель социализма не обладает никаким
стройным механизмом для выражения национальных интересов любого
народа, в том числе и русского.
Относительно эстонского опыта. Хорошо, что там есть позитивное,
но есть ведь и негативные вещи. Что вы думаете по этому поводу?
Л. М. Дробижева. Влияние процесса урбанизации весьма значительно.
Очень существен вопрос о сталинизме и национальных интересах. Изу-
чая партийные документы, я обратила внимание на то, что на XIII съез-
де партии, когда сталинизма в таком виде, как сейчас его понимают,
не было, Зиновьев, выступая с политическим отчетом ЦК и останавли-
ваясь на национальной программе, сказал, что прошел всего лишь год
после принятия программы партии по вопросам о национальном равно-
правии, об экономическом и культурном равенстве народов и т. д., а уже
сейчас, говорил он, все эти вопросы в основном решены. Осталось кое-
что доделать, совсем немного.
Видимо, в то время это было мнение ЦК партии. А жизнь показала,
что все эти проблемы остались.
Мы сейчас обращаем внимание только на одну сторону националь-
ной политики Сталина — на массовые переселения. Это правильно. Но
были и другие элементы этой политики. Отвергаем мы их или нет?
До военных лет была политика снятия напряжения в республиках пу-
тем использования ярлыков «национализм» и «шовинизм» в политиче-
ских целях, была и политика заигрывания с одной, самой многочислен-
ной нацией, хотя ее ущемляли не меньше других, было и противопостав-
ление национальностей. Поэтому, мне кажется, здесь должны быть до-
полнительные разработки для того, чтобы не допустить ошибок.
Вопрос о программах. Действительно, программы, которые предложе-
ны в Эстонии (культурная концепция), и те, что формируются в Казах-
стане и Узбекистане, будут отличаться. И я не вижу в этом ничего
32
страшного. Мне кажется, что национальная политика должна быть раз-
нообразной и региональной.
С. Т. КАЛТАХЧЯН (доктор философских наук, философский факуль-
тет МГУ им. М. В. Ломоносова).
В. И. Ленин, как известно, разработал теорию, принципы, стратегию
и тактику решения национального вопроса. Всему миру известны выдаю-
щиеся результаты проведения именно ленинской национальной полити-
ки. Об этом особенно следует поразмыслить любителям видеть все ском-
прометированным, стремящимся вместо исправления допущенных ис-
кажений, отступлений от ленинской теории нации и национальных
отношений обесценивать сделанное в развитии этой теории ит пытаться
предложить все начать с нуля.
В этой связи необходимо особо подчеркнуть значение преобразования
старых наций и народностей в социалистические нации и народности,
образования их социальной и интернациональной общности — советского
народа. Необходимо отличать сущностное проявление социалистических
наций и народностей, их новой исторической общности от деформаций их
социально-экономической, идейно-политической и культурно-духовной
основ. Деформации коренятся в субъективном факторе, в отступлениях
от ленинизма.
Нельзя не отметить и то, что философские проблемы теории и прак-
тики национальных отношений при социализме более интенсивно стали
разрабатываться после XX съезда КПСС. Был пересмотрен ряд теоре-
тических положений И. В. Сталина, раскритикованы его серьезные)
ошибки в теории и практике решения национального вопроса. В борьбе!
с биологизаторскими и дуалистическими теориями нации обосновыва-'
лась социальность ее возникновения, сущность и роль в общественном
развитий. Было показано, что~ нация *=цгольки Социальное явлейЕб, по~~в^
отличие от других исторических форм'Пбщниыей людей, нанрийер, клас-(
совых, религиозных, она, как и народность или этнографическая группа?
является этносоциальной общностью. Термин «этносоциальная» показы-1
вает, что речь идет о таком социальном явлении, которое существует в)
этнической форме, т. е. имеет этнические особенности культуры, языка!
обычаев и т. д.	'
Говоря философским языком, нация как реальность действительно
представляет единство сущности и существования. Нация существует в
этнической форме, и сущность нации социальна, тем более что и этниче-
ские особенности при всей их консервативности тоже являются продук-
том социального развития.	г~"~	--------------------------
Считаю достижением и то, что была раскрыта метафизичность, ущерб-
ность сталинского определения нации. Немало сделано для утверждения
ленинской концепции «двух национальных культур в каждой националь-
ной культуре», для разоблачения теории «единого потока в культуре».
Углубляется научное понимание социалистического, советского патрио-
тизма в борьбе против попыток вывести его из-под контроля социалисти-
ческого сознания, подменить его этноцентризмом и в конечном счете на-
ционализмом.
Сделаны первые шаги в исследовании такой заброшенной темы, как
национальное сознание и самосознание.
Можно вспомнить и другие приобретения нашей теоретической мыс-
ли в области национальной проблематики, но, разумеется, не это сейчас
главное. О них приходится говорить в полемике с теми, кто хочет все
достигнутое превратить в руины, предложить сомнительные рецепты и
представить дело так, будто надо начинать с нуля.
Другое дело — трезво оценить достигнутое и ясно видеть, что еще
есть много проблем. Одни из них еще представляют нетронутую целину,
другие нуждаются в дальнейшей разработке.
33
Столкнулись мы и со своеобразным ренессансом ранее раскритико-
ванной биологизаторской теории этноса, наций и народностей Л. Н. Гу-
милева. С начала 1988 г. начали усиленно рекламировать его депониро-
ванный труд «Этногенез и биосфера Земли». Чтобы рассеять «недоразу-
мения», пожалуй, стоит поскорее издать указанный труд.
Для Л. Н. Гумилева, например, этносы — это замкнутые системы дис-
креТногбТптгаТ'а смешение их культур приводит лишь к этническим хи-
мерам. При таком понимании ясно, что постановка нашей партийной
программой вопроса о достижении полного единства наций выглядит
бессмыслицей. Само собой, не может идти и речи о взаимообогащении
национальных культур.
Биологическое истолкование природы этносов Л. Н. Гумилев допол-
няет концепцией пассионарности, играющей, по его мнению, решающую
роль в судьбах этносов. Пассионарность, по Гумилеву,— это генетически
унаследованная или приобретенная в результате мутации повышенная
способность поглощать представителями определенного этноса больше
энергии из окружающей среды. В отличие от них «субпассионарии» —
это лица, абсорбирующие «меньше энергии, чем это требуется для урав-
новешенной потребности инстинкта». Л. Н. Гумилев считает, что целые
народы могут быть пассионарными, но избыточную энергию одни упо-
требляют на подвиги, другие ‘на-преступления. К субпассионариям он
причислил так называемые отсталые народы, приниженный статус кото-
рых якобы обусловлен генетически.
Первоначально Л. Н. Гумилев открыто относил этнос к биологической
популяции. Затем заявил, что этнос — это элементарное понятие, не сво-
димое ни к социальным, ни к биологическим категориям. Но, почувство-
вав неубедительность такой позиции, вернулся... к представлению, что
«этнос — это феномен биосферы» (с. 212 депонированной работы), т. е.
фактически признал себя Оиологйзатором, хотя в последнее время он это
' на словах отрицает. «Какой же биологизм? — возразил он в беседе в «Из-
вестиях».—Еще Маркс мечтал о том времени, когда история человека со-
единится с историей природы. Можно ли отрицать сопричастность людей
к биосфере, праматери жизни на земле?» Здесь заведомая путаница. Од-
но дело — причастность человека к биосфере и другое дело — социальная
сущность человека. Наконец, что означает заявление в этой же беседе о
том, что стереотипы этнического поведения вечны и, «упаси бог, пытать-
ся их переделать»? Что означает утверждение, что все попытки истолко-
вать этносы (нацию, народность и т. д.) через социальные законы разви-
тия общества приводят к абсурду?
Но если нельзя повлиять на этническое поведение, значит, невозможно
преодолеть и этноцентризм, нельзя переделать национальное самосозна-
ние, национальные особенности психологии и т. д. Но тогда как же пре-
образовывать нации в социалистические, повысить культуру межнацио-
нального общения? Ведь если нация — феномен биосферы, то она не мо-
жет менять свою сущность. К счастью, все обстоит иначе. Преобразова-
ние наций буржуазного общества в социалистические, которое вхо-
дит в содержание мирового революционного процесса, в СССР стало
фактом.
I Никакие негативные явления в области национальных отношений
(вплоть до серьезных конфликтов) не отменяют той реальности, что со-
циалистические нации — это действительно выросшая из наций или на-
родностей капиталистического общества в процессе ликвидации капита-
лизма и строительства социализма новая социальная общность людей,
у которых сохранились, хотя и получили качественно новое развитие,
определенные этнические особенности их прежней национальной общно-
сти, но в корне преобразился на социалистических, интернациональных
началах весь уклад их политической, социально-экономической и духов-
ной жизни.
ЗА
Ю. В. БРОМЛЕЙ (академик, Институт этнографии АН СССР) .
Достаточно очевидно, что для преодоления застоя в изучении нацио-
нальной проблематики нужны новые подходы и в целом повое мышле-
ние. Прежде всего в этой связи надо избавиться от заздравных клише.
В частности, весьма проблематично безоговорочное использование приме-
нительно к нашему обществу формулы «национальный вопрос». Не буду
вдаваться во все нюансы подходов к УтОи формуле в нашей литературе.
Отмечу лишь, что в работах последнего времени при интерпретации тези-
са новой редакции Программы КПСС о том, что в нашей стране «нацио-
нальный вопрос, оставшийся от прошлого, решен», абсолютизируется
одна сторона этого тезиса — решенность вопроса. Между тем такой одно-
сторонний акцент явно льет воду на мельницу «заздравного» подхода к
современным национальным явлениям в нашей стране. К тому же полу-
чается довольно парадоксальная ситуация с точки зрения обыденного со-
знания: есть проблемы, но нет вопроса. И с этим нельзя не считаться.
Поэтому, чтобы не было подобных недоразумений, лучше вернуться к
формуле о решенности национального вопроса в тех его аспектах (или в
том его значении), в каких он существовал до революции. Ведь мы ныне
не говорим об окончательном решении в нашей стране таких вопросов,
как экономический, аграрный, социальный и т. п.
Не вполне корректной представляется и формула «расцвет и сближе-
ние наций и народностей». Во-первых, о расцвете можно говорить глав-
ным образом применительно к содержательной стороне национальных
общностей, а не к их национальной форме, национально-специфическим
(этническим) чертам. Последние далеко не всегда расцветают, ибо их
удельный вес если и увеличивается, то лишь в некоторых сферах жизни
общества. Во-вторых, расцвет наций и народностей сам по себе, «авто-
матически» не обеспечивает межэтнической интеграции, усиления чувст-
ва общности и т. п. В-третьих, понятие «сближение наций и народно-
стей» в прямом смысле подразумевает лишь увеличение их сходства и
само по себе (даже когда имеется в виду также укрепление дружбы на-
родов) отнюдь не обязательно предполагает образование из них единого
целого. Между тем национальные процессы в нашей стране как раз и ве-
дут к дальнейшему развитию такого единого целого, которое представля-
ет советский народ. Стало быть, речь должна идти не просто о сближе-
нии наций и народностей, а об их интеграции, усилении сплоченности.
Наконец, сведение в рассматриваемой формуле всех национальных общ-
ностей страны лишь к нациям и народностям оставляет вне поля зрения
многочисленные национальные группы в республиках, составляющие в
своей совокупности 55 млн. человек (1979 г.), т. е. около 20% жителей
СССР (больше, чем все население Франции).
Представляется существенным также подчеркнуть, что рассмотрению
национальных явлений с позиций историзма отнюдь не способствует пре-
имущественное употребление в данной связи понятия «национальные от-
ношения». Ведь в этом понятии акцент делается на синхронных, во мно-
гом ситуационных межнациональных связях. В действительности же,
хотя национальным явлениям присуща большая устойчивость, они тоже
изменяются. Поэтому предпочтительнее понятие «национальные процес-
сы». Оно более емко, а главное — подразумевает динамику национальных
общностей, включая не только их взаимодействие, но и внутреннее раз-
витие каждой из таких общностей.
Нельзя не обратить еще раз внимания и на многозначность основных
терминов, используемых при рассмотрении национальных явлений. Даже
слово «нация» в нашем лексиконе имеет два основных значения: одно —
наиболее распространенное, когда подразумевается этносоциальная общ-
ность, другое, правда, весьма. редкое — когда в качестве кальки с запад-
ноевропейских языков оно употребляется для обозначения государства,
страны (например, «Организация Объединенных Наций»), то же еще в
35
большей мере относится к слову «национальный». Отсюда достаточно
очевидна значимость специализированной терминологии, которая, во-
первых, была бы четко отграничена от терминологии «государственной»,
«этатистской», во-вторых, позволяла бы значительно яснее различать на-
ционально-специфическое как собственно этническое и национальное в
широком смысле как этносоциальное. Но это требует преодоления кон-
серватизма на пути внедрения соответствующей специализированной тер-
минологии, позволяющей глубже проникнуть в суть национальных яв-
лений.
В данной связи нельзя не напомнить о задаче разработки «сквозных
понятий, категорий, концепций, которые облегчали бы общение отдель-
ных наук и их представителей». В рассматриваемом случае таковой мо-
жет стать сложившаяся в последнее время система этнического понятий-
ного аппарата. Его использование особенно важно для облегчения
общения специалистов по зарубежной проблематике (африканистов, во-
стоковедов, славистов и т. п.), с одной стороны, и исследователей нашего
общества — с другой. К тому же указанный понятийный инструмента-
рий позволяет снять многие трудности и недоразумения, возникающие
при международных научных контактах, поскольку в большинстве за-
падноевропейских языков национальная терминология имеет прежде все-
го этатистское (государственное) значение, в то время как у нас —
главным образом этническое или этносоциальное. Показательно, что в на-
шей печати в тех случаях, когда речь идет о взаимоотношениях зарубеж-
ных народов, нередко используется именно этническая терминология.
Например, в связи с событиями в Шри Ланке постоянно говорится об
«этнических конфликтах», хотя и сингалы, и тамилы представляют собой,
если использовать принятые у нас критерии и терминологию, вполне сло-
жившиеся «нации».
Существенно учитывать и то, что этническая терминология, охваты-
вая все разновидности этнических общностей, в том числе и националь-
ные, и, выступая в этом смысле в качестве «родовой», не только способ-
ствует глобальному подходу к соответствующим явлениям, но и позволя-
ет изучать их в масштабах всего всемирно-исторического процесса.
Этническим процессам, как и всем явлениям в природе и обществе,
присуще диалектическое сочетание общего и особенного. Важнейшее про-
явление в них этой закономерности — наличие двух взаимосвязанных
тенденций, одна из которых имеет интегрирующий, другая — дифферен-
цирующий характер. Действие их прослеживается на протяжении всей
этнической истории человечества. При этом, однако, на каждом ее этапе
соотношение этих тенденций и формы их проявления не остаются неиз-
менными.
Но если рассматривать интегративные моменты на протяжении этни-
ческой истории человечества в целом, представляется возможным наме-
тить одну характерную черту. А именно: постепенное увеличение мас-
штабов этнических общностей. При этом происходит превращение в
основные этнические подразделения (этносы) метаэтнических или исто-
рико-этнографических общностей, представляющих собой группы наро-
дов, обладающих некоторыми общими чертами культуры, а также и эле-
ментами общего самосознания (метаэтнические общности).
Так, при формировании основного этнического подразделения докапи-
талистических классовых обществ — народности ей обычно предшество-
вала метаэтническая общность, охватывавшая несколько племен. Анало-
гичным был один из путей формирования нации, при котором в ее рам-
ках происходило объединение нескольких народностей, как правило,
входивших в состав одной сложившейся еще в прошлом макрокультур-
ной общности (метаэтнического или историко-этнографического характе-
ра). Увеличение масштабов основных этнических подразделений имело
место и в случаях «однолинейной» трансформации народности в нацию
36
главным образом за счет естественного прироста населения. В целом же
в наше время для основных этнических подразделений характерно, с од-
ной стороны, сокращение их количества, с другой — повышение среди на-
родов мира удельного веса крупных образований этого типа. Так, если в
1961 г. на земном шаре насчитывалось 44 народа численностью свыше
10 млн. человек каждый и они составляли 75% народонаселения мира,
то в 1978 г. таких народов стало уже 67, их доля в населении мира
составила около 80%.
Интегрирующая тенденция в условиях капитализма, как и в докапи-
талистических обществах, не ограничивается рамками основных этниче-
ских подразделений (наций и народностей), она имеет также межэтниче-
ский, межнациональный характер. Именно это имел в виду В. И. Ленин,
подчеркивая, что «вся хозяйственная, политическая и духовная жизнь
человечества все более интернационализируется уже при капитализме.
Социализм целиком интернационализирует ее» 2.
Все это непременно следует иметь в виду, поскольку попытки опреде-
ления перспектив национальной жизни нашей страны в отрыве от все-
мирно-исторического контекста подчас приводят к абсолютизации пред-
ставлений об устойчивости национальных общностей и даже к антиисто-
рическим утверждениям об их вечности или о сохранении навсегда тех
или иных компонентов этих общностей (а такого рода утверждения,
к сожалению, можно встретить даже на страницах нашей центральной
прессы). Должен при этом оговориться, что речь не идет об исчезнове-
нии в обозримом будущем вообще народов и их национально-специфиче-
ских (этнических) черт: народы и их национально-специфические черты,
как известно, будут долго существовать даже после исчезновения клас-
сов. Имею в виду другое: представление о вечности, бесконечном суще-
ствовании конкретного народа и его отдельных национально-специфиче-
ских черт. Этническая история человечества, измеряемая по крайней
мере десятками, если не сотнями тысячелетий, не знает примеров вечно-
го существования того или иного народа, неизменности его черт.
Правда, в условиях социалистического общества тенденции интегра-
ции и этнической дифференциации коренным образом модифицируются,
прежде всего в силу того, что противоречия между этими тенденциями
оказываются лишенными классово-антагонистического основания. Одна-
ко наличие здесь такого рода тенденций, так же как и диалектически
противоречивого их единства, несомненно. В частности, дифференцирую-
щая тенденция, наряду с ростом этнического самосознания, с первых лет
Советской власти наглядно проявилась в духовной культуре народов на-
шей страны. С усилением в условиях обновления социалистического об-
щества внимания к языково-культурным интересам всех национально-
стей, в том числе национальных групп в республиках, эта тенденция по-
лучила новые стимулы.
В соответствии с предвидением В. И. Ленина интегрирующая тенден-
ция проявляется во все большей интернационализации всей хозяйствен-
ной, политической и духовной жизни страны. Казалось бы, все это доста-
точно хорошо известно, так же как и то, что в результате интегрирую-
щей тенденции в нашей стране сложилась новая по своим социальным
параметрам интернациональная (метаэтническая) общность — советский
народ. Между тем в последнее время в нашей публицистике можно встре-
тить утверждение, что новая историческая общность лишь еще «сложит-
ся на основе сближения различных языков и народностей, их культур,
исторических особенностей, традиций...» 3.
В действительности же, как хорошо известно, такое объединение на-
родов, характеризующееся наличием общих черт культуры, общих тради-
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 23, с. 318.
3 X и н т М. Двуязычие и интернационализм.- «Дружба народов», 1988, К» 5
с. 237.
37.
ций, языком межнационального общения, единым самосознанием, уже
давно существует. Более того, в свете всего сказанного выше оно пред-
стает не как некое «отклонение» в этнической истории человечества,
а в качестве закономерного звена во всемирно-историческом процессе
неуклонного повышения общего уровня межэтнической интеграции наро-
дов мира. Касаясь в этой связи вопроса о дальнейших перспективах эт-
нонациональных процессов в нашей стране, надо, несомненно, исходить из
представления о ее динамичном развитии по пути превращения во все
более урбанизированное общество. А стало быть, дальнейшей интерна-
ционализации как сферы труда, так и сферы быта, все большего возра-
стания подвижности населения, смешения национальностей (показатель-
но, что уже сейчас в США до 90% жителей умирает за пределами тех
мест, где они родились). Вместе с тем следует особо подчеркнуть, что,
как свидетельствует анализ этнической истории человечества, для пре-
вращения метаэтнических общностей в этнические подразделения основ-
ного уровня требуется весьма и весьма длительное время. И поэтому
представляется вполне обоснованным категорическое возражение против
характеристики советского народа как нации. Естественно, в данном слу-
чае в соответствии с установившейся у нас традицией под термином «на-
ция» подразумевается этносоциальная общность, а не образование эта-
тистского характера, как это, например, принято в англоязычной лите-
ратуре, ибо в последнем случае указанные возражения были бы лишены
основания (а они, увы, подчас встречаются).
Наряду с прямым отрицанием существования советского народа в со-
временной публицистике наблюдается тенденция рассматривать принад-
лежность к советскому народу всего лишь как гражданство4. Односто-
ронность такого подхода очевидна. И то, что советский человек обладает
также и определенными морально-идеологическими чертами, особенно
убедительно продемонстрировали советские люди во время Великой
Отечественной войны на оккупированной немцами территории в ходе их
массового участия в партизанской борьбе.
Одна из особенностей формирования советского народа как раз и со-
стоит в том, что наряду с объективными интегрирующими факторами
важнейшее значение в этом процессе принадлежит интернационалист-
ской идеологии. Ведь на протяжении многих тысячелетий истории чело-
веческого общества тенденция преобладания интегрирующего начала его
развития не имела адекватного отражения в общественном сознании.
Подобное осознание этой закономерности появляется лишь с возникнове-
нием марксизма, получив свое воплощение в идеях пролетарского интер-
национализма.
Социалистический интернационализм выражает ту часть мировоззре-
ния рабочего класса, которая характеризует его понимание межнацио-
нальных отношений при социализме как отношений, основанных на прин-
ципах равноправия, взаимоуважения, взаимопомощи национальностей,
их сотрудничества. Все эти положения достаточно хорошо известны, и о
них можно было бы не говорить, если бы не стремление отдельных пуб-
лицистов свести социалистический интернационализм просто к солидар-
ности трудящихся различных национальностей, вообще к их взаимоот-
ношению. Именно такую трактовку интернационализма имел в виду
В. И. Ленин, подчеркивая, что «мелкобуржуазный национализм объяв-
ляет интернационализмом признание равноправия наций и только, сохра-
няя (не говоря уже о чисто словесном характере такого признания) не-
прикосновенным национальный эгоизм...»5. Важнейшей составляющей
подлинного интернационализма является идея тесного единения народов.
4 См. «Литературная газета», 9.П1.1988, с. 4.
4 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 41, с. 165-166.
38
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — так в предельно сжатой фор-
муле была изначально выражена основная идея интернационализма.
Одновременно предпринимаются попытки отождествить интернацио-
нализм с национальным нигилизмом, сводя его результаты к отходу от
национальных традиций. Такого рода попытки далеко не новы. Еще
А. В. Луначарский в этой связи не без оснований отмечал, что хотя че-
ловечество идет по пути к интернационализации культуры, однако интер-
национализм не предполагает «уничтожения национальных мотивов в об-
щечеловеческой симфонии, а лишь их богатую и своеобразную гармони-
зацию» ’. Действительно, интернациональное способно воплощаться в
национальной форме. К тому же национальное в духовной культуре не
сводится лишь к традициям, но продолжает создаваться заново, главным
образом в результате профессионального художественного творчества.
Интернационализму, как известно, противостоит не только националь-
ный нигилизм, но и национализм. Последний, в свою очередь, не следует
смешивать как с ростом национального самосознания, так и с этноцент-
ризмом, для которого характерна склонность воспринимать все жизнен-
ные явления с позиций своей этнической группы, своей культуры. Ста-
новится все более очевидной необходимость четкого разграничения на-
ционализма и других проявлений национального сознания, в том числе и
тех, что не могут быть безоговорочно оценены как позитивные. И это не
без основания в последние годы все чаще подчеркивается в нашей лите-
ратуре. В данной связи нельзя не приветствовать появление на страни-
цах «Правды» статьи «Феномен национализма» ’, автор которой справед-
ливо выступает против расширительного «толкования явления национа-
лизма». При этом он отмечает, что, «например, национальная ограничен-
ность — это еще не национализм. Столь яге далеко от национализма и
этническое предубеждение». Действительно, указанные явления далеко
не тождественны национализму. Однако ограничиваться подобной кон-
статацией этого явно недостаточно. Ведь в таком случае остается в тени
негативный характер и национальной ограниченности, и этнического
предубеждения. Еще большее удивление вызывает мнение автора,
что национальные обиды могут вызвать в нашей стране оборонительный
национализм. Таким образом, вольно или невольно оказывается, что не-
справедливое отношение к той или иной национальности делает и при
социализме правомерным ее национализм (оборонительный, местами, как
говорится в статье, даже наступательный). Между тем этот феномен сам
автор совершенно точно определяет как признание исключительности
своей национальности и ее претензий на привилегии за счет других на-
циональностей.
В. Ж. КЕЛЛЕ (доктор философских наук, член редколлегии журнала
«Вопросы философии»).
Безусловно, процессы перестройки, обновления и очищения социа-
лизма должны коснуться и сферы межнациональных отношений. Здесь
также имели место отступления от ленинских принципов, также проис-
ходило накопление многих проблем, которые годами и десятилетиями не
решались, загонялись внутрь, но от этого не переставали существовать.
Сейчас, в период демократизации, они начинают прорываться в разных
формах, о чем свидетельствуют события в Казахстане, Нагорном Караба-
хе, процессы, происходящие в прибалтийских республиках, и т. д. Все
это требует не только практических решений, но и теоретического осмыс-
ления. Но эта работа может быть успешной только в том случае, если
область национальных отношений, возникающие здесь проблемы будут
открыты для научного анализа и обобщения, В прошлом эта сфера фак-
6 Л у п а ч а р с к тг й А. В. Собр. соч. в 8-ми тт. М., 1967, т. 7, с. 183.
’ «Правда», 5. V. 1988.
39
тически была закрытой темой, на нее было наложено табу, что имело
весьма негативные последствия для теории и практики национальных
отношений, выразившиеся в расхождениях между ними.
Внешне все выглядело достаточно благополучно в работах по нацио-
нальному вопросу: национальный вопрос решен, остались лишь некото-
рые пережитки, происходит расцвет и сближение наций, укрепляется
дружба народов нашей страны и т. п. А возникающие здесь конкретные
трудности, проблемы, противоречия, нездоровые тенденции, оставшиеся
нерешенными вопросы, имевшие место ошибки в большинстве случаев
оставались вне поля зрения, они для теории как бы не существовали.
Подобная «отдаленность» от реальной жизни приводила к тому, что тео-
ретические обсуждения сосредоточивались вокруг определения различ-
ных категорий, начиная с категории «нация», преобладали споры о по-
нятиях и дефинициях. Я не хочу перечеркивать все, что было сделано в
области теории национальных отношений, но совершенно очевидно, что
теория не разрабатывалась как средство решения практических задач.
Поэтому сейчас уместно сосредоточиться не на защите «чести мундира»
наших теоретиков в области национальных отношений, а на реальном
анализе последних, чтобы подняться на новый уровень в теории и сде-
лать ее эффективным инструментом практики.
Недостатки в разработке теории национальных отношений, мне ка-
жется, можно объяснить в первую очередь давлением на науку команд-
но-административной системы — источника догматизма и застоя в обла-
сти общественной мысли. Бюрократия не нуждается в науке, адекватно
отражающей реальное положение дел. Для командной системы харак-
терно стремление все решать с помощью различного рода готовых инст-
рукций. Такой тип управляющей деятельности и общественную науку
подчиняет выработанным этой системой установкам и инструкциям, ко-
торые она должна оправдывать и обосновывать, выдавая за действи-
тельность лишь то, что соответствует данным инструкциям.
Но если реальность закрыта для исследования, а что-то делать нужно,
то в общественной науке начинает преобладать игра в различные кате-
гории. У нас этим, к сожалению, слишком много занимались. И поэтому
получилось, что понятия «национальная психология», «национальная
культура», «национальное самосознание», их соотношение, так же как ду-
ховная жизнь, духовная культура, их соотношение — все эти дефиниции
и категории оказались в центре внимания, а теоретические дискуссии
никакого отношения к реальным проблемам не имели. Командная систе-
ма уводила нашу общественную науку в сторону от них. Теория лишь
прикрывала независимую от нее реальную практику.
Если же говорить о влиянии командной системы не только на науку,
но и на реальную систему национальных отношений, то надо признать
ее в значительной мере ответственной за националистические тенденции,
которые проявились у нас; они шли в значительной степени от бюро-
кратии и от командной системы. Эти настроения во многом насаждались
сверху.
Например, разве политика Кунаева способствовала интернационализ-
му в Казахстане, где много народностей? А таких Кунаевых было доста-
точно много.
Недавно я проводил консультацию с аспирантами в одном из инсти-
тутов, и меня спросили, зачем в анкетах пятый пункт? Я сказал, что
дело не в самом пятом пункте. Принадлежность к определенной нации —
это объективный показатель, так же как пол и возраст. Все дело в том,
каким образом относиться к этому пятому пункту, с каких позиций:
интернационалистских или националистических. Когда, чтобы получить
место в гостинице, вы, заполняя карточку, должны сообщить, какой вы
национальности, то, конечно, это нелепость. Но ведь есть же националь-
ные различия, и наша страна многонациональная. Можно интересовать-
40
ся национальной принадлежностью человека. Весь вопрос в том, для чего
это делается и как к этому относятся.
Я считаю, что явления национализма не несут позитивного содержа-
ния. Когда М. Т. Степанянц говорила о национализме, она не совсем
точно выразилась. Фактически у нее речь шла не о национализме,
а о том, что иногда в национальных республиках явления, связанные с
культурой данной нации, оценивались как националистические, хотя на
самом деле таковыми не были. Так, в Азербайджане, мне рассказывали,
нет учебников по философии на национальном языке. Как это расцени-
вать, когда в глубинке, в пединститутах, например, студенты подчас пло-
хо знают русский язык? Является ли требование иметь учебники по фи-
лософии в переводе на язык данной республики националистическим?
Думаю, что нет, хотя требование двуязычия у нас вполне естественно и
закономерно.
Масса таких вопросов в национальных отношениях, весьма деликат-
ных и очень болезненных. Причем здесь каждая мелочь откладывается в
сознании людей. Националистические настроения могут насаждаться и
под флагом борьбы против национализма.
Насчет религии. Я думаю, что этот вопрос очень существенный. Его
тоже надо ставить как-то по-новому. Нельзя сказать, что этим вопросом
не занимались. Я помню, что в 70-е годы значительная часть защищав-
шихся на Ученом совете по историческому материализму в Институте
философии кандидатских диссертаций аспирантов из национальных рес-
публик была посвящена вопросу о преодолении религиозных пережитков.
Но все эти исследования основывались на готовых догмах, стереотипах и
подчинялись установкам, согласно которым религиозные пережитки ус-
пешно преодолеваются. Нельзя сказать, что в этих работах адекватно от-
ражалось реальное состояние дел.
Мне хотелось бы коротко сказать об изучении некапиталистического
пути развития. Обычно подчеркивали его позитивные стороны, то, что
ныне к социализму переходят чуть ли не от первобытного общества, а не
только от феодального. Но при этом совершенно недостаточно учитыва-
лось, какой груз старого выносится из прошлого. Всесторонне этот про-
цесс не исследовался, хотя имеется не только идея, но и огромный опыт
движения по этому пути, позитивный и негативный, требующий обобще-
ний. Нам, например, известно, что родовые связи и отношения полностью
не исчезают в этом переходе. Когда, например, приходит к власти пред-
ставитель какого-то клана, он тащит за собой всех своих родственни-
ков — это же еще пережиток докапиталистических форм.
Всесторонний анализ некапиталистического развития может быть
весьма полезным для объяснения конкретных проблем, с которыми стал-
киваются в наших национальных республиках.
С. Т. Калтахчян. Вы сказали, что специалисты занимались не теми
вопросами...
В. Ж. Келле. Я сказал, что теоретики занимались дефинициями и оп-
ределениями, а надо разрабатывать теорию, которая работала бы в усло-
виях, когда мы стараемся ликвидировать разрыв между словом и делом,
между теорией и практикой, потому что практика была одно, а теория
совсем другое.
С. Т. Калтахчян. Это тогда вина не теории, а практики.
В. Ж. Келле. Я об этом говорил. Я говорил о влиянии командной
системы на теорию и практику.
М. Т. Степанянц. Я вас поняла так, что вы не только командно-адми-
нистративную практику обвиняете, но. и не снимаете ответственности с
тех, кто поддавался ее давлению.
В. Ж. Келле. Конечно.
С места. Как, по вашему мнению, природа национально-негативного в
условиях капитализма и социализма различна или одинакова?
41
В. Ж. Келле. Ко всем явлениям надо подходить конкретно-историче-
ски. Если, предположим, речь идет о национализме в какой-то развиваю-
щейся стране, то в нем может быть демократическое содержание. Это
одно. Против чего он направлен — против империализма или против
интернационализма социалистического? В этом смысле могут быть разли-
чия в природе и оценке национализма.
Л. М. Дробижева. Когда я говорила о прессинге интеллигенции, я как
раз имела в виду позитивное значение интеллигенции, которая выражает
национальное самосознание. Другое дело, что могут быть какие-то нега-
тивные проявления. Но я хотела обратиться вот с каким вопросом. Вы
как-то говорили о своем понимании сближения наций, это было где-то
в 60—70-х годах. Те коммунисты или марксисты за рубежом, которые
имели возможность говорить открыто о национальных проблемах, сейчас
нас предупреждают о том, что в условиях плюрализма надо избегать рис-
кованных ситуаций и постоянных изменений для стабилизации общест-
венного развития.
Каковы сейчас у нас пути, дающие, с одной стороны, возможность
проявить большую инициативу, а с другой — избежать этих постоянных
напряжений? Кто виноват в возникновении напряженных ситуаций —
ученые или руководители?
В. Ж. Келле. Все виноваты. Все несут свою долю вины и ответствен-
ности. Что касается ученых, то их путь — это реальное исследование
проблем, существующих в области национальных отношений, и им нужно
добиваться реального и конкретного решения вопросов. Но для этого
надо знать проблемы истории, надо знать, какие проблемы мучают лю-
дей, что их не удовлетворяет, и на этой основе шаг за шагом решать все
эти вопросы. Надо исследовать отношения менаду нациями на разных
уровнях.
Л. М. Дробижева. Термин «советский народ» был выдвинут как сбли-
жающая категория, отражающая реальные процессы. Но мы его затаска-
ли. Что теперь делать?
В. Ж. Келле. Надо вести обновление и очищение терминов. Их дейст-
вительно затаскали. Надо влить в них реальное содержание, и тогда они
будут восприниматься адекватно.
Вопрос. Я так понял, что вы отрицательно высказались в отношении
терминов и дефиниций. В нашей науке есть линия, что никакой разра-
ботки понятий не нужно. Все уже ясно, четко определено. А может быть,
наоборот, надо начинать с разработки понятий, с дефиниций? Ваша по-
зиция по этому поводу?
В. Ж. Келле. Я не отношусь отрицательно к разработке понятий во-
обще. Я говорил только о том, что эквилибристикой понятий заменили
разработку реальных проблем. Этого делать нельзя.
А. А. ПРАЗАУСКАС (кандидат исторических наук. Институт во-
стоковедения АН СССР).
Остановлюсь на вопросе о том, что имеется нового в теории нации и
насколько выработанный теоретический багаж адекватен и достаточен
для изучения тех проблем, которые встали перед нами.
Очевидно, прежде всего следует отдать должное этнографам, они да-
леко продвинулись в разработке теории этноса и этнических процессов.
Х.отя расхождения между отдельными учеными весьма значительны, все
же не вызывает сомнения тот факт, что с начала 70-х годов в теории
достигнут большой прорыв, разработан богатый понятийный аппарат, и
продолжающиеся на страницах журнала «Советская этнография» дискус-
сии отличаются высоким профессионализмом и хорошим теоретическим
уровнем.
Приходится с сожалением отметить, что в других вопросах изучение
межнациональных отношений и в особенности национальной политики
42
заметно отстало. В последние два года эти проблемы оживленно обсуж-
даются в печати, что обусловлено как конкретными событиями в различ-
ных районах страны, так и снятием тех ограничений, которые еще не-
сколько лет назад исключали обсуждение национальных проблем. Но в
этой дискуссии участвуют преимущественно писатели, а специалисты-
ученые, за редким исключением, заметной роли в ней не играют. Види-
мо, одна из причин подобной «скромности», а скорее — пассивности, со-
стоит в том, что после многих десятилетий, когда создавались исключи-
тельно заздравные трактаты о торжестве ленинской национальной
политики, расцвете и сближении наций, многие исследователи оказались
психологически не готовыми к тому, чтобы по-новому подойти к изучае-
мой проблематике, преодолеть сложившиеся представления и установки.
Тем более что для этого требуется и определенная гражданская сме-
лость, и готовность отказаться от собственных трудов, созданных в зат-
хлой атмосфере недалекого прошлого.
Главный недостаток работ по национальной проблематике я вижу в
том, что тезис о торжестве и великих достижениях ленинской националь-
ной политики явно не увязывается с современными представлениями о
политической системе, которая сформировалась в конце 20-х годов и со-
хранилась (с некоторыми изменениями) вплоть до середины 80-х. В выс-
шей степени наивно предполагать и тем более доказывать, что отход от
ленинских принципов строительства социализма, отказ от элементарных
демократических норм, произвол и массовый террор не затронули нацио-
нальной политики, сферы межнациональных отношений. «Перегибы»
в национальной политике общеизвестны: ликвидация «буржуазных на-
ционалистов», депортация целой группы народов, упразднение ряда на-
циональных автономий в 40-е годы и т. д. Но, видимо, следует говорить
не о «перегибах» или «ошибках», допущенных в процессе осуществления
«правильной» в целом политики, а о том, что на рубеже 20—30-х го-
дов явно произошел полный разрыв с ленинскими принципами националь-
ной политики как составной части социалистического строительства, и на
практике осуществлялись, как и в остальных сферах общественной жиз-
ни, сталинские принципы. Всесторонний и глубокий анализ этого поворо-
та будет возможным, когда откроется доступ к документам того периода,
архивам, статистическим данным. Но основные особенности сталинской
национальной политики достаточно очевидны.
Во-первых, это сверхцентрализация управления. Административная си-
стема предполагала, в сущности, унитарное государственное устройство и
полностью исключала возможность реализации ленинской концепции
союза суверенных, равноправных республик. Реальную власть в стране
осуществляли центральные исполнительные органы, роль и численность
которых постоянно возрастала. Один из главных признаков федерализ-
ма — разделение полномочий между центром и республиканскими орга-
нами власти — оказался совершенно размытым и потерял всякое
значение. Тенденция к централизации в полной мере продолжалась и в
годы застоя. Установка на централизацию имеет в стране глубокие исто-
рические корни, но в своей конкретной форме она унаследована от ста-
линизма.
Во-вторых, это языковая политика. В 30-е годы (в частности, поста-
новлением 1938 г. об обязательном изучении русского языка в националь-
ных школах) был предан забвению ленинский принцип добровольности
изучения русского языка, и он фактически стал обязательным, а в ряде
автономных республик — единственным, государственным языком и
быстро вытесняет национальные языки из всех сфер общественной жиз-
ни, включая систему просвещения и образования. Никто в нашей стране
не отрицает роли русского языка как средства межнационального обще-
ния, но форсирование языковой ассимиляции приводит зачастую к таким
негативным последствиям, как ущемление национального достоинства.
43
возникновение комплекса неполноценности, национального нигилизма,
к безъязычию (вместо русско-национального двуязычия). Не случайно
именно языковые проблемы заняли центральное место в дискуссии о
межнациональных отношениях.
В-третьих, не все оказалось благополучным в преодолении фактиче-
ского неравенства. У нас не публикуются данные о национальном соста-
ве высших эшелонов власти, включая центральные министерства и ве-
домства, общесоюзных учреждений и институтов, но даже по отрывоч-
ным сведениям видно, что центральный аппарат с 40-х годов явно не
отражает многонационального характера советского общества и в этом
отношении по сравнению с первым послеоктябрьским десятилетием поло-
жение изменилось не в пользу «инородцев», хотя они стали более гра-
мотными и образованными.
В-четвертых, В. И. Ленин очень чутко относился к национальным ин-
тересам всех народов. Этим была продиктована сама идея союза суверен-
ных республик. Благодаря этому сохранялись школы, издательства, куль-
турные учреждения таких дисперсно расселенных национальных групп,
как евреи или латыши. В годы сталинизма от культурной автономии
почти ничего не осталось, более того — были ликвидированы автономные
республики немцев Поволжья, Калмыцкая, Крымская, Карачаево-Чер-
кесская автономная область, осуществлены массовые депортации из дру-
гих национальных районов.
Все эти особенности сталинской национальной политики имеют общую
черту — двуличие, цинизм. Публично Сталин никогда не отвергал ленин-
ских принципов национальной политики, внешне все было якобы «по
Ленину»: равны все республики, все нации, все языки. Но это было
преимущественно декларативное, ритуальное равенство, зачастую весьма
далекое от действительности. Поэтому нынешнее обсуждение реального
положения обнаружило немало «болевых точек» в нашем многонацио-
нальном обществе.
Явно нуждается в переосмыслении тезис о формировании советского
народа как новой исторической общности, о расцвете и сближении
наций.
Формирование единой социально-политической общности и сближение
наций или, шире, этносов свойственны для любого полиэтнического, мно-
гонационального государства. Особенности и темпы этого процесса зави-
сят от этнографической ситуации, характера политической системы и
режима, социально-экономических, географических и прочих факторов.
Это очень сложная проблема, исследование которой требует выработки
комплексного, междисциплинарного подхода и методики. В нашей лите-
ратуре, особенно философской и научно-популярной, глубокий анализ
этих процессов обычно подменяется произвольным (и непрофессиональ-
ным) оперированием цифрами промышленного роста, данными об уров-
не образования и т. п. показателями, якобы подтверждающими формиро-
вание социально однотипных и, следовательно, близких по этим пара-
метрам социалистических наций. При таком подходе незамеченными оста-
ются глубокие региональные различия. А это, в свою очередь, оказывает
воздействие на социокультурную сферу, языковую ситуацию, политиче-
скую культуру, образ жизни. В последние годы часть обществоведов,
в первую очередь этносоциологи, приступили к исследованию этого комп-
лекса проблем, появились и первые обобщающие работы (например,
«НТР и национальные процессы», 1987), поэтому можно надеяться, что
наше обществоведение преодолеет схематизированные представления о
сближении наций и формировании советского народа.
Требуется переосмысление и тезиса о расцвете наций. Очевидно,
подъем благосостояния, индустриализация, успехи в развитии образова-
ния и подготовке национальных кадров — т. е. весь набор популярных
аргументов, приводимых в подтверждение этого' тезиса,—'сами по себе
44
говорят лишь о преодолении отсталости и не могут служить критерием
расцвета наций, если они не увязываются с подъемом и расцветом на-
циональных культур. Рассматривая конкретное положение отдельных
наций и национальных групп, получаем крайне неоднозначную картину.
С одной стороны, очевиден расцвет национальных культур народов При-
балтики (несмотря на потерю большей части интеллигенции в 40-е годы),
Закавказья, Средней Азии, с другой стороны — культура и языки десят-
ков других народов находятся на грани исчезновения, сохраняясь пре-
имущественно в бытовой сфере. Если в 1940 г. на национальных языках
выпускалось 25,2% тиража книг и брошюр, то в 1960 г,— 18%, а в
1986 г.—всего 11%, сходные тенденции также в издании периодики.
С учетом этого едва ли правомерно говорить, например, о расцвете бело-
русской, украинской, татарской, чувашской, башкирской и других наций,
не говоря уже о национальностях, не имеющих государственных об-
разований.
Столкновение противоположных тенденций к языковой ассимиляции
и роста национального самосознания, этнической дезинтеграции и кон-
солидации не только порождает кризис идентичности у значительной ча-
сти населения, но и создает почву для возникновения и распространения
националистических настроений. В процессе демократизации и расшире-
ния гласности все эти подспудные тенденции обнажились и привели к
обострению национальных проблем, возникших вследствие форсирова-
ния интеграции в период сталинизма и застоя. Решить их можно, если,
во-первых, и в теории, и на практике будут преодолены укоренившиеся
догмы и представления и восстановлены ленинские принципы националь-
ной политики, и, во-вторых, в процессе перестройки будут учитываться
специфические национальные интересы всех народов — как больших, так
и малых.
Вопрос. Вы здесь ввели достаточно новый термин — сталинские прин-
ципы национальной политики. Если исходить из этого термина, то будет
ли правомочно сказать о каком-то сталинском специфическом способе
решения национального вопроса? И как тогда это соотносится с извест-
ным выводом о решенности национального вопроса в нашем обществе?
Когда он был решен: до 1929-го или после 1985 г.?
А. А. Празаускас. Мне кажется, невозможно сталинские принципы
решения национального вопроса изучать в отрыве от той сталинской
модели социализма, которая сформировалась и которую пока что истори-
ки не очень охотно обсуждают. Национальная политика — это часть по-
литической истории, она определяется характером политической системы
п такими ее компонентами, как государство, социально-политические
нормы, политическая культура и т. д. Главное, как мне представляется,
заключается в том, что Сталин осуществил свой план автономизации,
против которого решительно выступал Ленин. Сталин не гнушался таки-
ми методами, как массовые репрессии, депортации, обвинение целых на-
родов. Что касается решенности национального вопроса, то, я думаю,
так ставить вопрос неправомерно. Пока сохраняются различия между
группами, например, нациями, или между городскими и сельскими жите-
лями, всегда будут проблемы. Поэтому заявление о том, что вопрос ре-
шен,—это политический лозунг, не отражающий реального положения.
Вопрос. Вы правильно сказали, что не могло быть ленинского реше-
ния национального вопроса, если серьезно деформировалась концепция и
модель социализма. Это вытекает из того, что национальное — это про-
изводное от социального. Считаете ли вы, что есть работа, которая серь-
езно подвергла критике сталинскую концепцию национальной политики?
А. А. Празаускас. Нет, такой работы я не видел. Практически полу-
чилось, что обществоведы уступили инициативу писателям, деятелям
культуры. О ревизии ленинских принципов национальной политики
впервые, если я не ошибаюсь, сказала К. Халлик в интервью «Комсо-
45
мольской правде» в феврале этого года, об этом говорил неоднократно
писатель С. Баруздин.
С. Т. Калтахчян. Различаете лп вы национальный вопрос как порож-
дение капитализма в своем социально-классовом содержании и нацио-
нальные вопросы, связанные с национальными отношениями? Если раз-
личаете, то считаете ли вы, что в своем социально-классовом содержании
этот вопрос решен в единственной стране — в СССР?
А. А. Празаускас. Национальный вопрос — это решение вопроса о
ликвидации национального неравенства. Правомерность широкого истол-
кования — т. е. как всего комплекса национальных отношений — мне
представляется неверной. Я считаю, что решение национального вопро-
са теснейшим образом и прямо зависит от степени демократизма, разви-
тия демократии в данном обществе. В рамках бюрократической модели
социализма вообще не было механизмов, которые бы выражали нацио-
нальные интересы отдельных народов и обеспечивали бы своевременное
разрешение назревавших проблем.
С. Т. Калтахчян. Вы ушли от моего вопроса. Национальный вопрос
не связан с существованием наций, а связан с противоречием капитала
и труда.
А. А. Празаускас. Моя позиция состоит в том, что любая социальная
группа — от производственного коллектива до нации — имеет свои более
или менее осознанные интересы. В классовом обществе есть классовые
интересы. В известной мере они есть и в социалистическом обществе.
Есть и интересы специфически национальные: защита суверенитета, раз-
витие культуры, использование языка и т. д.
Другое дело, что в классовом обществе национальные интересы от-
ражают и интересы отдельных классов, точно так же, как в социали-
стическом обществе государственные интересы — это иногда интересы
конкретных групп бюрократии, ведомств, отдельных лидеров. Нужно
учитывать все многообразие интересов, их противоборство, взаимодейст-
вие, совместимость. Борьбу за самоопределение, национальную автоно-
мию (например, за создание национальных штатов в Индии или авто-
номных областей в Испании) было бы неверно рассматривать как конф-
ликт между капиталом и трудом.
С. Т. Калтахчян. Вы говорили относительно издания литературы на
национальном языке. Может быть, сами ученые, литераторы стремятся
издавать па том языке, который открывает более широкую трибуну?
А. А. Празаускас. Существует Госкомиздат СССР. Это очень мощная
централизованная организация, которая четко проверяет, кто издает,
сколько и на каком языке.
Могу привести один пример. Серийный тираж книг для детей на ли-
товском языке 50—60 тыс. Госкомиздат настаивает, чтобы ежегодно из-
давались «спускаемые» сверху три-четыре книги на русском языке ти-
ражом 200 тысяч, причем из тех же фондов, бумага дополнительно не
выделяется. Это по всем союзным республикам происходит. Этот процесс
контролируется из центра.
С. Т. Калтахчян. По национальным проблемам я лучше знаю амери-
канских и английских авторов, чем литовских, эстонских и т. д. Что это за
самоизоляция? Неужели нет потребности распространять их идеи шире?
А. А. Празаускас. Это разные вещи. Нелепо было бы ожидать, чтобы
работы по ядерной физике издавались, например, на норвежском или
на туркменском языках. Они могут иметь аудиторию, если будут опуб-
ликованы на английском, немецком, русском языках. Совершенно четко
есть слой культуры, который в наших условиях может функционировать
только на русском языке. Но речь идет о той литературе, которую чи-
тают все.	;
Вопрос. Считаете ли вы, что в нашей стране в связи с отходом от
ленинских принципов социализм не построен и в связи с этим не решен
46
национальный вопрос, исходя из вашей правильной методологической
посылки, что все зависит от широких социальных проблем, или вы счи-
таете правильной другую позицию, которая тоже имеет место сейчас и
представляется более правильной, а именно, что произошли глубокие,
серьезные деформации в процессе строительства социализма и отход от
ленинизма, и это соответствующим образом деформировало решение на-
ционального вопроса? Но есть разница между деформацией и отсутстви-
ем решения.
А. А. Празаускас. В принципе ответ на этот вопрос должны дать
прежде всего историки, которые изучают историю советского общества.
Я принимаю компромиссную формулировку — то, что было построено —
это сталинская модель социализма. Перестройка — это поиск новой мо-
дели политической системы социалистического общества.
Дело не в личности Сталина, а в той системе, которая возникла.
Если перестройка изменит эту систему, значит, соответственно нужна
и новая система национальных отношений.
В. А. ЛАЗУТКА (доктор философских наук, Институт философии, со-
циологии и права АН Литовской ССР).
В процессе перестройки происходит отрицание в прошлом того, что
мы не можем брать в будущее, что неприемлемо для гуманистического,
действительно демократического социализма, что может деформировать
его природу. И, конечно, перестройка — это решительный поворот к нау-
ке, выработка действительно научной модели качественного обновления
всей сферы национальных отношений. А для этого необходимо в полной
мере восстановить адекватное содержание марксистско-ленинской теории
национального вопроса, в полном объеме вернуться к ленинскому насле-
дию. Но это возвращение не должно быть догматическим, исключающим
способность охватить явления объективного мира во всей их полноте и
динамике, конкретности и противоречивости их развития. Современная
научная теория должна опираться на весь исторический опыт прошлого,
ибо любая односторонность чревата серьезными издержками познания и
практики.
Особо стоит вопрос об отношении к теоретическому наследию после-
ленинской эпохи, охватывающей весьма специфические периоды в раз-
витии теоретической мысли по данному вопросу. Культ личности и свя-
занные с ним деформации социализма, затронувшие и сферу межна-
циональных отношений, XX съезд КПСС и возрождение надежд на
обновление, период застоя с его самолюбованием и беспечностью о буду-
щем — все это своеобразно отражалось в сфере национальных отношений
и обусловливало теоретические зигзаги официальной научной мысли.
Однако несмотря на все теоретические деформации социализма в прове-
дении национальной политики, советские ученые продвинули вперед
марксистско-ленинскую теорию нации, открыли некоторые новые реалии
в сфере национальных отношений. И от этого сегодня не следует отка-
зываться. Нам ни к чему начинать с нуля.
И все же приходится констатировать, что теория значительно отстала
от практики в этой сфере, во многом произошла подмена теоретического
знания мифологизированным. Вот почему теория оказалась неспособной
адекватно осмыслить практику, в особенности новые явления в диалекти-
ке национального и интернационального, республиканского и общесоюз-
ного. Появилось немало проблем, нерешенность которых больно задевала
национальные интересы, стала тормозить экономическое и культурное
развитие республик и регионов, деформировать интернациональное со-
знание и национальное самосознание. Административно-бюрократическая
система управления, особенно в лице союзных министерств, монополизи-
ровавших интересы отраслей, часто не считалась с национальными ин-
тересами местного населения, игнорировала государственный суверени-
47
тет союзных республик, диктовала им свою волю. Излишняя централиза-
ция экономической, политической, социальной и идеологической жизни
страны вела к утверждению социальной апатии, потере ответственности
и инициативы на местах, к иждивенчеству и безразличию. Это все неиз-
бежно вело к деформации общественного сознания, к появлению антисо-
циалистических идеологических стереотипов. Нетерпимость к такому по-
ложению стала широко проявляться в массах, рождая здоровое требова-
ние большей самостоятельности и ответственности в проведении полити-
ки в республиках. Со всей наглядностью это отразилось, например,
в предложениях коммунистов и трудящихся нашей республики в адрес
XIX Всесоюзной партийной конференции. Вот одно из таких предложе-
ний: «Предоставить больше самостоятельности союзным республикам в
решении экономических, социальных и экологических проблем. Ряд эко-
номических вопросов передать из компетенции Союза ССР в ведение
республик» (см. «Советская Литва», 23 июня 1988 г.).
Особенно настойчиво прозвучало в предложениях требование ограни-
чить власть союзных министерств, запретить им решать вопросы о строи-
тельстве новых предприятий и расширении существующих на террито-
рии республики без ее согласия. Данное требование родилось, несомнен-
но, из того факта, что союзные министерства очень часто игнорировали
интересы республики, особенно экологические.
Такое резко проявившееся противоречие интересов отраслевых и рес-
публиканских, общесоюзных и региональных оказалось для нас неожи-
данным, теоретически неосмысленным, что неизбежно привело к дефор-
мированному их отражению в сознании масс. С одной стороны, все
больше стали проявляться шовинистические установки, например,
в идеологизированных мифах представителей «Памяти», а с другой —
налицо активизация националистических стереотипов антисоветского,
антисоюзного содержания. Нельзя не видеть и того, что шовинизм и
национализм в настоящее время усиленно ищут социальной опоры в
массах, пытаются использовать в своих, националистических интересах
такие вновь возникающие массовые движения, как «Народный фронт» в
Эстонии или «Движение в поддержку перестройки» в Литве. Интересы
социализма, интересы сохранения единства Страны Советов и дружбы
советских народов требуют изоляции любых националистических сил от
этих прогрессивных массовых движений за революционное обновление
советского общества.
Все это не случайно, имеет объективные причины, заключающиеся
как в практике осуществления деформированной национальной политики,
так и в теоретической неразработанности многих связанных с этим
вопросов.
Несомненно, перестройка значительно расширяет возможности углуб-
ления социалистической демократии, демократизации межнациональных
отношений. Партия немало сделала в утверждении таких этических
принципов общения советских народов, как классовая солидарность, со-
циальная справедливость, взаимопомощь п дружба. Однако нельзя не
видеть и ее задолженность советскому народу. Главная задолженность —
демократия, полновесная социалистическая демократия, которую партия
не укоренила своевременно как в целом в нашем общественном бытии,
так и в межнациональных отношениях. Сегодняшнее усиление национа-
листических шатаний в ряде регионов страны явилось прямым следстви-
ем этой ситуации. Антидемократизм ведь непосредственно связан с на-
ционализмом, что история подтверждала не раз.
В последние годы во всех советских республиках значительно возрос
интерес ко всему национальному — фольклору, этнографии, истории, на-
циональной литературе, наконец, к экологии. Происходит ренессанс исто-
рического сознания, особенно среди молодежи. Любовь к краю, в котором
родился и вырос, к культуре предков, к своей родной деревне или род-
48
ному городу, к родному языку и литературе,—все это становится при-
родой личности, достоянием национальной или региональной (чаще все-
го многонациональной) общности.
Патриотизм — понятие широкое, чаще всего выходящее за рамки
национального, служащее надежным мостом к такому явлению, как со-
ветский патриотизм, сближающее национальное с интернациональным.
Вот почему несостоятельными, ложными являются попытки националь-
ное, патриотическое противопоставить интернациональному. В советском
многонациональном обществе национальное самосознание, национальная
гордость и достоинство формируются на основе социалистического интер-
национализма, а не в противовес ему. В силу этого возрастание интереса
к национальному никак не противоречит интересам социализма, задачам
перестройки. Однако нельзя забывать, что национальную гордость, на-
циональное чувство кое-кто пытается превратить в их антипод — нацио-
нальное зазнайство и чванство. Особенно коварны рецидивы концепции
«единого потока», когда в понятие национального, национальной культу-
ры в одинаковой мере со знаком плюс включают все, исторически соз-
данное различными классами нации, и прогрессивное, и реакционное.
При этом реакционное обычно обеляется и идеализируется.
Сегодня складывается противоречивый, но взаимозависимый, во мно-
гом целостный мир. Каждый народ в нем неповторим, и тем успешнее
он взаимодействует с другими народами, чем больше своего, индивиду-
ального вносит в общечеловеческую культуру. С другой стороны, условия
.развития каждого народа тем благополучнее, чем богаче, развитее обще-
человеческая культура. Такова диалектика интернационального и нацио-
нального в современном мире. И примат в ней принадлежит интернацио-
нальному, хотя нетрудно видеть, что без развития национального, его
постоянного обогащения и расцвета немыслим полнокровный интерна-
ционализм, исторический прогресс превратится в бледную абстракцию.
Эта же диалектика национального и интернационального применима
и к союзу советских наций и народностей, объединенных единством це-
лей и интересов.
Какие бы бури ни происходили в сфере межнациональных отношений,
с какими бы недоработками, упущениями и трудностями мы ни сталкива-
лись, мы всегда должны прежде всего думать об укреплении общесовет-
ского, не давая возможности никаким силам подрывать эту основу нашего
социалистического бытия.
П. Е. КАНДЕЛЬ (кандидат исторических наук, Институт экономики
мировой социалистической системы АН СССР).
В свое время известному американскому физику Роберту Оппенгей- .
меру в комиссии по расследованию антиамериканской деятельности был !
задан вопрос: что вы ставите выше — лояльность по отношению к отече-
ству или лояльность по отношению к человечеству? Ответ, что лояльность
по отношению к человечеству он ставит выше, сокрушил его научную
карьеру и решил его судьбу. Я думаю, нашему обществу в ближайшие
годы не один раз придется по многим конкретным поводам отвечать на
этот вопрос и, естественно, в первую очередь в связи с состоянием и раз- \
витием национальных отношений. Подчеркнуть это хотелось и потому, что
проблема взаимоотношения национального и общечеловеческого сложнее,
чем она представляется сегодня многим, кто в восстановлении националь-
ного в своих правах усматривает решение всех национальных и едва ли
не всех социальных проблем. Попытки преодолеть ущемление и приниже-
ние национального и естественное в этих условиях стремление националь-
ного утвердиться и возвыситься сопровождает неизбежная опасность, что
само человеческое к национальному будет сводиться и им ограничиваться,
поглощаться.
Подобные опасения вызваны не трюизмом о вреде всякой одпосто-
3 «Вопросы философии», Ка 9
49
ронности. Проблемы, здесь возникающие, вполне конкретны и житейски
весомы для каждого человека. Они, следовательно, и государственно
значимы, и теоретически содержательны.
i Скажем, конкретный вопрос о языке обучения, о государственных
языках, о национальном определении. Думается, что национальное оп-
ределение — одно из исходных прав гражданина, который волен нацио-
нально определяться так или иначе, или не определяться вовсе. Превра-
щать национальное определение в государственную норму, регламенти-
ровать его мерами государственной власти и строить на этой основе язы-
ковую политику есть ущемление гражданских прав и нарушение демо-
кратических свобод личности. Соответственно, отдавать ли ребенка в шко-
лу с преподаванием на русском языке или на другом —• этот вопрос
должны решать только родители. А государство должно создать условия
для свободного выбора и возможности каждому гражданину вне зависи-
мости от места проживания и национальности поступить так, как он
считает нужным. Задачи государственных органов должны сводиться к
созданию правовых, экономических и организационных условий, гаран-
тирующих реализацию этих прав.
Наша политическая система пока мало приспособлена для этой цели,
ибо является лишь поверхностно-федеральной и даже с точки зрения
нормального федерализма не имеет многих необходимых инструментов.
Г. X. Попов в своем интервью в «Дружбе народов» говорил о возможно-
сти создания при местных советах комиссий или иных органов по на-
циональным проблемам. Иной вариант: учреждение палаты националь-
ностей в местных органах власти в многонациональной среде. Подобные
институты и могли бы в тесном взаимодействии с гражданами и их само-
деятельными организациями решать, исходя из их запросов, проблемы
дошкольного и школьного образования, языковой политики и развития
культуры с точки зрения их национальных аспектов. Армянин, белорус,
кореец, еврей, как и гражданин любой другой национальности, должны
иметь возможность быть и оставаться самими собой вне зависимости от
того, где они живут, составляют ли они там большинство или меньшин-
ство населения, является ли территория их проживания их прародиной
или местом расселения. Но точно так же гражданин любой национально-
сти должен иметь возможность учить своих детей на русском, а не на
родном языке, даже в пределах «своей» республики, если таков его сво-
бодный выбор.
Очевидно, что принудительная или «добровольно-принудительная»
ассимиляция не только антинациональна, но и антигуманна, и антиде-
мократична. К сожалению, менее очевидно другое — что принудительное
административное утверждение и поддержание национального, попытки
принудительно задержать тенденции естественной ассимиляции столь же
антигуманны и антидемократичны.
Нечто подобное показывает и рассмотрение национальных аспектов
кадровой политики. Ясно, что подавляющее преобладание представи-
телей какой-либо одной национальности в тех или иных органах власти
и управления, определенных сферах деятельности свидетельствует о на-
рушении национального равноправия в многонациональной среде. Каза-
лось бы, строго пропорциональное представительство обеспечивает после-
довательное осуществление равноправия наций. Таковы, кстати, консти-
туционные нормы и реальная кадровая политика в ряде социалистических
стран. Между тем выдвижение в качестве критерия отбора не деловых ка-
честв, а национального признака, делает шансы представителей той или
иной национальности на выбор определенной сферы деятельности и про-
движение в ней зависимыми от численности данной национальной груп-
пы и ее доли в совокупном населении. Таким образом, устранение нерав-
ноправия наций может приводить к дискриминации по национальному
признаку и нарушению гражданского равноправия.
50
Ныне общественное сознание источник едва ли не всех бед и не-
справедливостей в национальном вопросе видит в национальном нигилиз-
ме «административной системы». В свете нашей истории такие умона-
строения понять можно, но диагноз не вполне точен. Ведь национальный
нигилизм для административной системы не есть нечто специфическое.
Столь же характерен для нее «нигилизм» экологический, экономический,
правовой, политический, социальный, культурный. Вместе с тем в своем
отрицании национального «административная система» была очень изби-
рательна, и, проявляя «нигилизм» к одним национальностям, другим
дарила свою благосклонность, хоть и не пошедшую впрок. Решение, ста-
ло быть, не в том, чтобы административное отрицание национального пре-
вратить в административное же его утверждение, а в том, чтобы прекра-
тить администрирование в национальном вопросе, как и в любом другом.
Естественна озабоченность представителей гуманитарной интеллиген-
ции многих национальностей положением с преподаванием и пользовани-
ем родным (нерусским) языком. Она отвечает и остроте возникших про-
блем, она, наконец, соответствует роли гуманитарной интеллигенции в об-
щественном разделении труда, ее объективным интересам как социо-про-
фессиональной группы, для которой язык является основным средством
духовного производства, а культура — предметом труда. Поэтому гумани-
тарная интеллигенция, не заботящаяся о языке своего народа и его куль-
туре, попросту даром ест свой хлеб — не выполняет своих основных со-
циальных функций.
Между тем порожденные такой понятной обеспокоенностью попытки
защитить свой язык и культуру посредством превращения того или иного
языка в государственный в пределах того или иного национально-госу-
дарственного образования, не только несправедливы по отношению к
представителям других национальностей, но и антидемократичны и анти-
гуманны применительно к гражданам и своей национальности, если нару-
шают их свободный выбор. Во многих случаях такие попытки и просто
обречены. В одном из недавних номеров «Дружбы народов» В. В. Иванов,
говоря о печальной судьбе многих умирающих языков малых народностей
Сибири и выразив убеждение в ценности каждого языка для мировой
культуры, признал трудность их сосуществования с современной город-
ской цивилизацией. Можно, разумеется, а с точки зрения мировой куль-
туры, наверное, и необходимо, сохранить даже самый малый и неразви-
тый язык хотя бы в качестве экспоната лингвистического музея. Но
искусственно сохранить в жизни умирающий язык невозможно, а уж тем
более бессмысленно и негуманно принудительно обрекать представителей
какого-нибудь малого народа на доцивилизационный образ жизни ради
спасения их языка для мировой культуры. Все языки равны, но не все
равносильны: разная у них история, разное у них и будущее. Совершен-
но непозволительно насильственно сокращать срок жизни какого-либо язы-
ка, но недопустимо даже во имя национального равноправия насиловать
свободный выбор людей, которые не могут приобщиться к мировой куль-
туре и цивилизации иначе, как отказавшись от языка, ограничивающего
эти возможности. В природе определенная популяция, уменьшившаяся
ниже какой-то численности, необходимой для воспроизводства, естествен-
но вымирает. Нечто подобное происходит и в обществе. Искусственно
остановить этот процесс столь же невозможно, сколь бесчеловечно пре-
вращать представителей той или иной малой народности в обитателей эт-
нопарка.
Судьба малых народностей и малых языков лишь предельная модель
процессов глобального масштаба, затрагивающих и более крупные нацио-
нальные общности. И здесь естественно п стихийно действуют процессы,
подмывающие историческое бытие национального. Причем сила этих про-
цессов нарастает с интернационализацией общественной жизни, с наступ-
лением современной цивилизации. Можно, конечно, ради спасения нацио-
3*
51
нального своеобразия попытаться противостоять этому мерами государст-
венного принуждения. Но, думается, культуру, которая захочет себя со-
хранить при помощи централизованного, планового административно-рас-
порядительного управления, ждет та же участь, которая уже постигла
нашу экономику.
Вообще говоря, проблема «нация и культура» глубже и острее, чем это
представляется тем, кто в национальном усматривает не только естествен-
ную, но и определяющую характеристику культуры. Художник, конечно,
вырастает на национальной почве — это задано, и нет необходимости осо-
бо доказывать подобное. Однако художник, который, стоя на родной зем-
ле, пе способен оторвать от нее глаз и поднять взор к небесам, сам себя
обедняет. Да и что великого было создано в культуре теми, кто слово
«р-р-русский» произносил не иначе, как с тремя «р», или «d-d-deutsche»
с тремя «d»?
Национальное и общечеловеческое, думается, в принципе находятся в
диалектически противоречивом отношении. Поэтому явным упрощением
выглядят ныне широко распространяющиеся представления, что возвыше-
ние «своего» национального — никому не в ущерб, а общечеловеческо-
му — только во благо. Намерение оградить национальное от национали-
стического вроде бы достойно. Но нация, как и любая социальная общ-
ность, может опознать свою особость, свое своеобразие только в противо-
стоянии иной. Вне отличия от «иного подобного», вне оппозиции «мы и
они» она утрачивает свои конституирующие основы. Национальное, сле-
довательно, в самом себе заключает не только взаимовлияние и взаимо-
обогащение разнонационального, но также противопоставление и кон-
фликт, не только сотрудничество, но и соперничество. Все это не извра-
щения национального, а его родовые черты. Соответственно, «расцвет и
сближение наций» — это процессы не друг друга полагающие и автома-
тически ведущие к национальной гармонии, но противоречивые. Истины
эти могут показаться вполне банальными. Да они таковыми и являлись
бы, если бы все громче звучащий хор «певцов национального» не придал
им привкуса свежести.
Все это показывает и значимость национальных проблем для пере-
стройки в целом. Национальное — мощный генератор социальной энер-
гии. От того, сумеют ли силы обновления направить эту энергию на про-
рыв общества к новым высотам общечеловеческого, во многом зависят
судьба перестройки и ее результат. Первые попытки сил консерватизма
перехватить стремление к национальному самоутверждению и использо-
вать в своих целях уже сделаны в приснопамятном письме Н. Андреевой.
Пожалуй, впервые силы консерватизма столь откровенно стремятся к
союзу с национализмом. Среди сторонников перестройки столь же отчет-
ливого понимания того, что значит национальная проблематика для хода
и исхода перестройки, пока нет. И в этом их слабость.
П. Э. ЯРВЕ (кандидат философских наук, Институт истории АН
Эстонской ССР).
В первую очередь я хотел бы обратить внимание на метафоричность
многих используемых нами в дискуссиях терминов, например, таких,
как «сближение», «расцвет», «слияние», «дружба», «выравнивание» и др.
О чем это говорит? Из истории познания нам известно, что именно в
начальной стадии теоретического исследования нередко используются
аналогии, метафоры, сравнения и т. д. Таким образом, если говорить о
строго теоретическом подходе, то здесь мы, видимо, во многом находимся
в начальной стадии изучения процессов национального развития. В этой
сфере было больше политики, чем теории и строгой науки. Мы понимаем,
что эти вещи взаимосвязаны, и тем не менее, видимо, не случайно гово-
рим о ленинской национальной политике, т. е. термин «политика» здесь
присутствует. И я думаю, что негативные моменты практики националь-
52
ных отношений можно объяснить, может быть, не столько слабостью тео-
рии, сколько диктатом политики.
Теперь о некоторых противоречиях, которые характерны для развития
этой сферы общественной жизни. Мне представляется, что одним из глав-
ных является противоречие между экономическими, и, может быть, даже
социально-экономическими факторами нашего развития, и его этнокуль-
турными факторами. Или иначе: между экономическим строительством и
национальным строительством нашего общества.
Здесь уже говорили о большом увеличении промышленного производ-
ства в разных регионах. Я тоже уже потерял счет, во сколько десятков
раз Эстония дает больше продукции, чем в 1940 г. Где-то раз в 60 или
больше, а когда стали пристально изучать этот вопрос, оказалось, что бо-
лее 90% всех основных материальных фондов республики контролирует-
ся из центра. Значит, сама республика имеет весьма косвенное отношение
к росту промышленного производства на ее территории, хотя именно она
должна бороться с загрязнением окружающей среды.
Несколько слов об уменьшении удельного веса коренного населения
Эстонской ССР. В 1959 г. эстонцы составляли 75%, в настоящее время
около 60%. Это, естественно, нас очень волнует. Причины этого сниже-
ния связаны прежде всего с экстенсивным развитием промышленности
на территории республики и обусловленной этим миграцией из других
регионов, из ближайших областей. Это приводит к довольно парадоксаль-
ным ситуациям и явлениям.
Следующий вопрос связан с проблемой национальной самоидентифи-
кации групп населения нашей республики. Мы провели соответствующее
исследование общественного мнения. Ответы такие: представителями со-
ветского народа считали себя 10% эстонцев и 75% тех, кто заполнял ан-
кеты на русском языке. Представителями своей республики, т. е. Эстон-
ской ССР, считали себя 17% эстонцев и 7% русскоязычного городского
населения. Представителями своей нации — эстонцев, русских, белору-
сов — считали себя 71% эстонцев (самый значительный процент) и толь-
ко 14% представителей других национальностей. Видите, какой разнобой
наблюдается в уровне национального сознания, национальных идентифи-
каций. Это заставляет, конечно, задуматься.
В заключение я хотел бы дать маленькую справку. Здесь была назва-
на фамилия эстонского лингвиста Мате Хинта. Это известный языковед,
он опубликовал в прошлом году статью в эстонском журнале «Радуга»,
где выступил против административных методов формирования двуязы-
чия в республике. Как специалист, он обратил внимание на то, что без
соблюдения известных условий такое формирование может привести к
тому, что человек не будет знать практически ни одного языка. Сейчас
психологами, педагогами собрано очень много информации, анализ кото-
рой подтверждает необходимость очень осторожного подхода к двуязычию,
особенно в первые годы жизни, когда в сознании ребенка еще не сфор-
мировалась структура родного языка. И если на эту несложившуюся
структуру наслаивается еще и структура второго, третьего языка, то в ре-
зультате возникает путаница, и этот человек никогда свободно не может
пользоваться ни одним из этих языков. Значит, тут надо просто инструк-
тировать родителей, детские учреждения на предмет того, как в этой си-
туации быть. Оказывается, это зависит еще от типа нервной системы и
психологических возможностей человека, определяющих тот возраст, ког-
да он может приступить к изучению второго языка. Эту проблему ре-
шить можно, но только научными методами.
Вопрос. Вполне понятна ваша обеспокоенность уменьшением удель-
ного веса эстонцев в Эстонии, но одно дело считаться с этим объектив-
ным положением и осмотрительно вести работу, а другое дело — не счи-
тать это нормальным и поддерживать протесты по этому поводу. Мы ни-
как не сможем строить нашу работу целенаправленно и научно, если
53'
будем плестись в хвосте сложившейся практики. Относительно двуязы-
чия. Это очень серьезный вопрос. Не оспаривая достоинств позиции
М. Хинта, все же вполне возможно критиковать концепцию, которая, на
наш взгляд, не способствует нашей языковой политике. В журнале
«Дружба народов» М. Хинт в одном месте говорит, будто он боится, что
ему наклеят ярлыки, и тут же называет всех сторонников двуязычия
лысенковцами. Так что давайте не будем сглаживать углы.
П. Э. Ярве. На первый вопрос кратко отвечу, что дело не сводится к
тому, что кто-то хочет приехать в республику, и это вызывает какое-то
чувство одобрения или возмущения. Надо посмотреть на все эти процес-
сы шире, в духе гласности и с учетом исторической перспективы. Ведь
все эти процессы имеют довольно сложную историю.
В. Mt. Келле уже говорил о том, что командно-административная си-
стема создавала серьезные деформации в национальных отношениях.
Благодаря этой административной системе в самое невыгодное положение
попал русский народ: он во многом утратил связь со своими культурными
и историческими ценностями, и сейчас встает вопрос о ее восстановлении.
Нельзя забывать и о том, что русских выдвигали на передний план в
отношениях с периферией, их, как представителей административной си-
стемы, противопоставляли всем другим народам и народностям. Об этом
следует помнить. Ю. М. Лотман в журнале «Коммунист» уже дал разъ-
яснения по этому поводу: любые контакты между центром и республика-
ми приобретают невольно национальную окраску.
Поэтому оценку национальных протестов нельзя ограничивать опреде-
лением — нормально это или ненормально. В первую очередь нужно объ-
яснить исторические причины возникновения протеста. Этого мы не дела-
ем. Мы сразу же вешаем какие-то ярлыки, а объяснения не даем.
Что касается двуязычия, думаю, М. Хинт сам отвечает за свои слова.
Я хотел сказать по существу проблемы. Административные методы введе-
ния двуязычия были довольно сильно развиты. Дело дошло до того, что
некоторые функции эстонского языка начали отпадать: с милицией не
поговоришь по-эстонски, на почте тоже, в магазине и т. д. Люди стар-
шего поколения попали в очень трудное положение, их надо понять. Где
предел? Если язык утрачивается, то утрачивается культура. А кто от это-
го выигрывает?
Здесь было сказано, что наша цель — сближение и слияние наций.
Может быть, в далеком будущем это действительно произойдет. Но я ду-
маю, что к слиянию надо прийти с богатым культурным багажом.
Вопрос. Еще раз относительно М. Хинта. Разве такая критика спо-
собствует сплочению сил? Нельзя же всех советских ученых и писателей
стричь под одну гребенку, приклеивать один ярлык. В какой мере пози-
ция Хинта отражает мнение ученых Эстонии? Это единственное мнение
или такое мнение распространено?
П. Э. Ярве. Конечно, прежде всего это его мнение. Что же касается
примеров «навешивания ярлыков», то таких примеров много, и вся наша
история, по-моему, полна таких примеров, и для него, как человека, во-
спитанного в нашей системе, это не прошло бесследно.
Э. В. ТАДЕВОСЯН (доктор философских наук, МГИМО МИД СССР)’.
На мой взгляд, в центре нашего сегодняшнего обсуждения должна на-
ходиться проблема «перестройка и совершенствование национальных от-
ношений». На первый план здесь выдвигается проблема нового политиче-
ского мышления в национальном вопросе, ибо и в этой сфере нельзя ус-
пешно решать новые задачи, опираясь на старые подходы и методы.
Новое мышление в национальном вопросе требует прежде всего пре-
одоления имевшей место в прошлом серьезной недооценки места и роли
этого вопроса в жизни нашей страны. Необходимо глубокое и ясное пони-
мание того, что сколько-нибудь существенные решения в любой области у
54
нас всегда прямо и непосредственно затрагивают как национальные, так
и интернациональные интересы, требуют их согласования с позиций со-
циалистического интернационализма. Недооценка национального вопроса
несовместима с задачами обновления и демократизации общества. Она
способна стать серьезным тормозом на пути не только совершенствова-
ния национальных отношений, но и вовлечения многонациональных масс
трудящихся в активную борьбу за ускорение социально-экономического
развития страны в целом.
Именно длительная недооценка национального вопроса, упование на
автоматизм и стихийность, лакировка действительности в прошлом приве-
ли нас к сегодняшним трудностям и острым проблемам. Необходимо по-
стоянно и пристально следить за развитием национальных процессов, во-
время выявлять возникающие проблемы, противоречия и негативные тен-
денции, своевременно, смело и вместе с тем взвешенно решать их, не
загоняя вглубь, не уповая на самотек и не доводя дело до кризисных си-
туаций.
В связи с этим представляется необходимым решительно отказаться
от односторонней абсолютизации положения о решепности национально-
го вопроса в СССР, которая долгое время бытовала в литературе и про-
паганде. Да, в той мере, в какой в ходе социалистического строительства
нам удалось добиться коренного, революционного преобразования старых
наций и межнациональных отношений, национальный вопрос у нас мож-
но считать в принципе решенным. Но нельзя не видеть и того, что в той
мере, в какой нам не удалось до конца воплотить в жизнь ленинские
принципы национальной политики, были допущены серьезные отступле-
ния от них, а национальные отношения развивающегося социализма ока-
зались деформированными, социалистическое разрешение национального
вопроса вряд ли правомерно считать полным и безоговорочным. Абсолю-
тизация тезиса о решенности национального вопроса в нашей стране, од-
ностороннее, примитивное, недиалектичпое его толкование в том духе,
будто этот вопрос решен во всех аспектах, во всех смыслах, раз и на-
всегда, сыграли отрицательную роль, ибо вольно или невольно вели к не-
обоснованному преувеличению достигнутых результатов, ослаблению вни-
мания теории и политики к этой важнейшей сфере общественной жизни.
Перестройка нашего мышления в национальном вопросе неотделима
от восстановления и здесь исторической правды. Она состоит как в том,
что социализм достиг в этой области выдающихся завоеваний, которыми
мы по праву гордимся, так и в том, что на этом пути имели' место
серьезные недостатки и ошибки. Долгое время о последних говорить было
не принято. Между тем объективный и реалистичный анализ этих недо-
статков и ошибок необходим и для ликвидации «белых пятен» в освеще-
нии нашей истории, и для восстановления социальной справедливости по
отношению к целым народам, и в интересах недопущения рецидивов
прошлого, и для дальнейшего совершенствования национальных отно-
шений в стране, и для правильного использования советского опыта за
рубежом.
В свете уроков правды XXVII съезда КПСС, демократизации и глас-
ности мы должны четко и ясно сказать, что ликвидация национальной
государственности ряда народов и их принудительное переселение в годы
войны, массовые незаконные репрессии, больно затронувшие и лучшие
национальные кадры, неоправданно жесткая, во многом бюрократическая
централизация, органически связанная с командно-приказной системой
управления и подавлявшая самостоятельность, инициативу и активность
республик, явно недостаточное внимание к развитию малых народностей
и национальных групп, национальных меньшинств, начиная со второй по-
ловины 30-х годов, крикливые кампании конца 40-х — первой половины
50-х годов типа «борьбы с космополитизмом» и «дела врачей», имевшие и
свой национальный аспект, необоснованные обвинения многих известных
55
деятелей, литературы и искусства в национализме только за то, что они
выражали чувства естественной национальной гордости,— все это не име-
ло ничего общего с ленинизмом и нанесло серьезный урон формированию
и упрочению дружбы и братства народов СССР.
В рамках нового мышления принципиально важно обеспечить дейст-
вительно интернационалистское понимание самого интернационального.
К сожалению, однако, в прошлом было достаточно широко распростра-
нено ошибочное представление, будто чем меньше национального, тем
лучше для интернационального, что путь ко все большей интернациона-
лизации общественной жизни пролегает через механическое вытеснение
национального интернациональным, через «свертывание» национального.
Естественно, что в таком случае интернациональное единство на деле
понималось нередко чуть лп не как единообразие, а национальное много-
образие нашей жизни, культуры воспринималось некоторыми как пре-
пятствие к укреплению интернационального единства советского обще-
ства. Надо ли удивляться после всего этого тому, что во многих
республиках молодежь плохо знает историю своего народа, своей рес-
публики, язык своей национальности, ее культурные ценности и т. д.,
что в условиях бурного роста национального самосознания такое поло-
жение задевает национальные чувства людей и рано или поздно может
привести к нежелательным конфликтам на национальной почве.
Ленинизм всегда исходил из того, что характер и уровень решения
национального вопроса находятся в непосредственной и определяющей
зависимости прежде всего от природы и степени демократизма общест-
венно-политической жизни в стране. К сожалению, и это важное поло-
жение длительное время, по существу, предавалось забвению. В самом
деле, разве могли бы возникнуть события в Нагорном Карабахе, если бы
меры, определенные постановлением ЦК КПСС и правительства по этой
автономной области, были осуществлены не после, а до обострения меж-
национальных отношений, если бы не на словах, а на деле уважался
автономный статус области.
Новое мышление — безусловно необходимый, но сам по себе недоста-
точный элемент в деле совершенствования национальных отношений,
ибо без выработки механизма практического осуществления новых идей
оно может остаться лишь па бумаге. К сожалению, даже те органы по-
литической системы, которые были специально созданы для управления
сферой национальных отношений, в прошлом не выполняли должным
образом своих функций. Взять, к примеру, Совет Национальностей Вер-
ховного Совета СССР, который долгие годы, по существу, дублировал
работу Совета Союза, не рассматривал ни специальные вопросы развития
национальных отношений, ни национальные и межнациональные аспек-
ты общегосударственных проблем.
Представляется целесообразным создание при Верховном Совете СССР
научно-практического центра по изучению национальных процессов
в СССР, в котором можно было бы сосредоточить основные силы теоре-
тиков и практиков различного профиля, способных на основе комплекс-
ного изучения этих процессов давать научно обоснованные политические
и практические рекомендации. Важно также начать издание соответ-
ствующего специализированного журнала.
Вопрос. Не противоречите ли вы себе, когда говорите, с одной сто-
роны, что у нас в принципе решен национальный вопрос, а с другой —
что мы долгое время его недооценивали?
Э. В. Тадевосян. Думаю, что нет. Первое положение отражает тот
неоспоримый факт, что в нашем обществе достигнуто социалистическое
преобразование наций, народностей и взаимоотношений между ними,
дружба народов. Что же касается второго, то оно говорит о том, что
недооценка (конечно, не на словах, а на деле) национального вопроса,
начиная с середины 30-х годов, привела к тому, что в рамках социали-
56
стического решения национального вопроса мы не смогли полностью
реализовать ленинские принципы национальной политики, допустили
немало серьезных ошибок в этой области.
Вопрос. Как вы считаете, не было бы лучше, если бы в Совете
Национальностей Верховного Совета СССР было представительство не
республик, автономных областей и округов, а непосредственно самих
национальностей, проживающих в них?
Э. В. Тадевосян. В принципе существующий порядок представитель-
ства в Совете Национальностей мне кажется оправданным, тем более
что и в его рамках можно обеспечить справедливое представительство
практически всех проживающих у нас национальностей. Трудно практи-
чески осуществить непосредственное представительство от национально-
стей, тем более что многие из них проживают некомпактно, разроз-
ненно. Кроме того, это может вести и к преувеличению роли националь-
ного момента при выдвижении кадров. Другое дело, что следует
усовершенствовать порядок формирования Совета Национальностей. На
мой взгляд, например, было бы целесообразно расширить представитель-
ство в нем союзных республик как целого за счет некоторого сокраще-
ния представительства от автономных республик, областей и округов.
Нельзя же признать оптимальным сегодняшнее положение, когда, на-
пример, Грузия представлена в Совете Национальностей почти в два раза
большим числом депутатов, чем Украина или Казахстан.
А. Ф. ДАШДАМИРОВ (доктор философских наук, Баку).
Наверное, все обратили внимание, что при обсуждении разных сто-
рон национальной проблематики разговор часто уходит на более общие,
более фундаментальные вопросы — о природе социализма в нашей стра-
не. Вероятно, это не случайно. Потому что исходные наши позиции
должны соизмеряться с местом национальной проблематики и теории
национального вопроса в общем контексте марксизма-ленинизма, а также
с тем, какое место национальный вопрос, национальный фактор зани-
мают в общественной жизни.
Считаю, что особенно важно выработать общий методологический под-
ход, современную концепцию национальной проблематики. Сейчас, когда
приоритет в обсуждении национальных проблем взяли на себя писатели,
представители других отрядов творческой интеллигенции, немало гово-
рится и пишется дилетантского, приводится много эмпирических фактов,
но мало серьезного осмысления. Поэтому важно перестройку начать с
того, чтобы восстановить в полном объеме марксистско-ленинский под-
ход к национальным отношениям, восстановить диалектико-материали-
стические принципы анализа национальных и интернациональных про-
цессов, восстановить здравый взгляд на национальные отношения как
часть социального процесса.
Многие годы в работах о национальных отношениях последние рас-
сматривались как некие законченные структуры, застывшие, рядополо-
женные элементы взаимодействий, тогда как это пи на секунду не
прекращающийся процесс, обусловленный общеэкономической, социаль-
ной и общеполитической ситуацией в обществе. И те кризисные явле-
ния, с которыми мы столкнулись в сфере национальных отношений в
различных регионах страны, подтверждают ту общеизвестную марксист-
скую истину, согласно которой национальные отношения — это часть
общественных отношений, и национальные проблемы могут решаться на
базе общесоциальных проблем.
Рассматривая национальные отношения как часть социального про-
цесса, я бы хотел обратить вниманпе на их многоуровневый характер.
В этой большой и сложной совокупности межнациональных взаимосвя-
зей, взаимодействий от глобального, общегосударственного уровня до
уровня межличностного наименее изученным, учтенным нашей теоретиче-
57
ской работой и соответственно политической практикой управления, ока-
зался региональный аспект, региональные изменения межнациональных
отношений.
Между тем мы ничего не поймем в том, положим, что произошло
в Средней Азии или Казахстане или в Азербайджане и Армении, если
не будем знать и видеть, как общие проблемы, общая ситуация в стране
преломлялись в региональной специфике. Я не возьму на себя смелость
давать какие-то теоретические оценки событиям в Алма-Ате по той
простой причине, что не знаю, что там было, кроме того, что мы имели
возможность прочитать в газетах. Я считаю, что большой риск прояв-
ляет тот, кто пытается что-то оценить, не зная всей многосложной сово-
купности разнообразия сил, тенденций, столкновений, совпадений и рас-
хождений в интересах, не зная истории вопроса. Поэтому очень важно
все-таки выделить как одно из направлений дальнейшей разработки всей
совокупности проблем национальных отношений вопросы регионального
характера, выработки подхода к исследованию этой группы вопросов.
И отсюда одна из наиболее острых проблем нашего общества — это
проблема национальных меньшинств. И острота ее не только и даже по
столько в том, что много накоплено нерешенных вопросов, порой ущем-
лялись какие-то социально-культурные, языковые интересы и потреб-
ности. Острота и сложность проблемы еще в том, что есть трудности в
выработке принципов подхода к решению этих вопросов.
К сожалению, ни наша наука, ни практика управления не владеют
ни соответствующими критериями, ни своим подходом. Мы действуем
здесь по методу проб и ошибок, то есть на ощупь.
О противоречиях в сфере национальных отношений. Я бы здесь
в порядке обмена мнениями позволил себе выделить два момента: отра-
жение во взаимоотношениях между нациями противоречий общих, харак-
терных для общества на данном этапе, и противоречий, порождае-
мых расхождениями в интересах между взаимодействующими нациями,
и в интересах, связанных со спецификой данного региона.
Встает вопрос, как разрешить эти возникающие расхождения. На
базе общегосударственных принципов, на базе приоритетных общегосу-
дарственных интересов. Тогда возникает и встречный вопрос. Сейчас
очень много пишут о том, что, дескать, любая попытка рассмотреть
национальные интересы через призму общегосударственных интересов
означает национальный нигилизм, отрицание национальных интересов.
Некоторые товарищи просто забывают о том, что в самих общегосу-
дарственных интересах заложены и коренные национальные интересы —
общее, Коренное, что есть в национальных интересах одного народа и что
его роднит, объединяет с интересами других народов.
Не видя, не признавая это, мы вряд ли сумеем выработать какие-то
согласованные действия, вряд ли сможем разработать и осуществлять
современные принципы управления национальными отношениями.
Два слова о национализме. Национализм — продукт досоциалистиче-
ских формаций. Это известно. И коллизии, которые сегодня возникают,—
мы сталкиваемся в прессе с таким объяснением,—это лишь негативные
проявления, а само слово «национализм» к нашему современному
обществу мы не решаемся применять. Может быть, подумать над тем,
что социалистическое общество при всех его деформациях, которые оно
претерпело в конкретно-исторических условиях, изменило и природу про-
явления национализма? Но социализм его не отменил. И не потому, что
если существуют нации, то должны существовать такие явления, как
национализм. Я полагаю, что национализм может возникнуть там, где
противоречия не находят своего разрешения, где национальный эгоизм
получает беспрепятственное развитие, не встречает отпора, противо-
действия.
О религиозном факторе. Безусловно, есть очень глубокое родство
58
между националистическими и клерикальными проявлениями, тем более
что взаимодействуют представители различных религий. Но я бы хотел
сказать применительно к событиям в Нагорном Карабахе, что там на-
чисто отсутствует религиозный фактор. Первопричина возникновения
конфликта носит иной характер. Речь идет об отношении двух респуб-
лик, двух народов к определенной территории. Не мне вам говорить
о том, насколько фактор территориальной общности, национальный сам
но себе, является очень мощным консолидирующим фактором.
Здесь хорошо и правильно говорилось о национальном сознании.
Хотелось бы подчеркнуть, что фактор социальной памяти, как показы-
вает сама жизнь, ход событий,— это очень сильный идеологический, пси-
хологический фактор, обладающих! большой силой обратного воздействия
на национальный и социальный процессы. Мы это своевременно не учли
ни на практике, ни в теоретических работах. Отсюда вытекают важные
выводы для идеологической деятельности. Точно так же, с той же на-
стойчивостью, с которой говорили и писали об интернациональном вос-
питании, наверное, надо ставить и решать вопросы воспитания нацио-
нальных чувств. Не может быть культуры межнационального общения
без воспитания культуры национальных чувств.
Ф. Т. КОНСТАНТИНОВ (доктор философских наук, Институт фило-
софии АН СССР).
Бесспорно, что за последнее время обострился интерес к националь-
ным процессам. Прокатилась волна выступлений на национальной почве
в нашей стране, других социалистических странах, в капиталистическом
мире. Возникает вопрос: почему это происходит? В чем причина? Если
судить по некоторым высказываниям, то все сводится к тому, что где-то
кто-то что-то не так сделал, допустил какую-то ошибку. Не будь этой
ошибки (например, построили бы ретранслятор для телевидения), то в
Нагорном Карабахе все было бы хорошо. Мне кажется, что это несколько
поверхностный подход к делу. Если попытаться материалистически по-
дойти ко всем этим явлениям, то нужно заглянуть поглубже. Я считаю,
что причины, корни этих явлений уходят очень глубоко и имеют социаль-
ную основу. Прежде всего следует напомнить, что история есть естест-
веннопсторический процесс, в основе которого лежит развитие производи-
тельных сил и производственных отношений. В основе современных
национальных процессов также лежит развитие производительных сил и
производственных отношений.
Во всем мире происходит ныне научно-техническая революция. Это
предполагает узкую специализацию производства и отсюда необходи-
мость широкой его кооперации. Но выросшим производительным силам
уже тесно в рамках отдельных наций или народностей и даже в рамках
крупных государств. Отсюда необходимость интеграции. Есть два пути
интеграции. Один — капиталистический. Суть его была вскрыта Марксом
еще на заре капитализма, когда по отношению к Германии он говорил,
что Бисмарк как утюгом прошелся и 360 разрозненных княжеств превра-
тил в германскую нацию. Сейчас происходят подобные процессы на
более широкой основе. Второй путь — социалистический — это сближе-
ние наций и народностей с сохранением их свободы, независимости,
равноправия и т. д.
Вторая сторона этого процесса диалектического противоречия состоит
в следующем: пеизбежная закономерность всевозрастающего сближения
наций вызывает ответную реакцию — сохранение особенности наций, на-
родностей, их языка, культуры, психологии и пр. Я считаю, что речь
идет о серьезном, глобальном противоречии между всевозрастающей инте-
грацией, неизбежным сближением наций и ответной реакцией — сохране-
нием национальных особенностей. Этот процесс охватил и нашу страну.
Я считаю, что сейчас мир переживает период национального пробуж-
59
дения и национального возрождения. Такого история еще не знала.
Отсюда всевозрастающий интерес к национальному вопросу.
Позволю себе высказать некоторые соображения по вопросам, кото-
рые здесь обсуждались. Прежде всего — решен у нас или не решен на-
циональный вопрос? Я хотел бы напомнить, что в истории нашей страны
было несколько таких вопросов — национальный вопрос, аграрный во-
прос и др. Они наполнялись определенным содержанием. Если речь идет
об аграрном вопросе, то всем известно, что это означает ликвидацию по-
мещичьего землевладения, передачу земли тем, кто ее обрабатывал.
В этом плане у нас решен аграрный вопрос. Но в то же время аграрных
проблем у нас осталось немало. Но никто не скажет, что не решен
аграрный вопрос.
То же и с национальным вопросом. Он имел и имеет определенное
содержание: это ликвидация колониального гнета и утверждение равно-
правия наций. Этот вопрос в таком плане, как он стоял раньше, решен.
Но значит ли, что у нас нет национальных проблем, что не нужно этим
заниматься? Нет, конечно. У нас встали новые, более сложные и более
острые проблемы. Они требуют других подходов. И хотелось бы другой
терминологии. Если других слов нет, то тогда надо говорить о нацио-
нальном вопросе в узком и широком смысле этого слова.
Несколько замечаний по отдельным вопросам. Один из них — о буду-
щем наций. Широкое хождение получил тезис, что при коммунизме не
будет государства, классов и наций. Это стало хрестоматийной истиной,
ее очень часто повторяют. Но здесь многое следует уточнить.
Когда речь идет о том, что не будет классов, то ни у кого это
никаких эмоций не вызывает. Когда говорят о том, что государство пере-
растает в социалистическое, затем в коммунистическое самоуправле-
ние — нет отрицательных эмоций. А когда говорят о том, что не будет
наций, то реакция совершенно другая. Она прекрасно сформулирована
Расулом Гамзатовым: «Если мой язык умрет когда-то, то хоть сейчас
готов я умереть».
Опыт показал, что вопрос о классах, государстве, нациях не однозна-
чен по своей долговечности. Классы, классовые различия в значитель-
ной мере преодолены, государство перерастает в социалистическое само-
управление, а вот судьба наций воспринимается по-другому. Буржуазные
нации переросли в социалистические нации, социалистические нации
перерастают и могут теоретически перерасти в коммунистические. Сей-
час, говоря о слиянии наций, мы только помогаем нашим идеологиче-
ским противникам. Я думаю, что эти вопросы требуют очень серьезного
размышления и обсуждения.
Второй вопрос — о диалектике национального и интернационального.
Я считаю, что в условиях социализма есть объективная возможность для
сочетания правильно понятых национальных интересов с интернацио-
нальными. Какое это имеет практическое значение? Если мы говорим
о том, что надо подчинить национальные интересы интернациональным,
то всегда на любое выступление в защиту правильно понятых нацио-
нальных интересов сразу вешается ярлык: это национализм. Я считаю,
что в наших условиях нужно искать и находить формы сочетания пра-
вильно понятых национальных интересов с интернациональными.
М. Я. КОВАЛЬЗОН (доктор философских наук, кафедра философии
гуманитарных факультетов МГУ им. М. В. Ломоносова).
Национальный вопрос — это такая болезненная точка, которая, есте-
ственно, вызывает бурю эмоций. Но мы все воспитаны на известном по-
ложении, очень хорошо сформулированном Спинозой,— философ должен
не плакать, не смеяться, а понимать. Поэтому, если нас собрали, то мы
должны не на уровне эмоций, а на теоретическом уровне ставить
и решать волнующие нас вопросы.
60
Первое, что надо сделать — четко зафиксировать то, от чего мы отказы-
ваемся, и то, к чему должны идти. Думается, мы должны зафиксировать
три положения, от которых следует отказаться на уровне философском.
Первое. Я думаю, что ни в одном вопросе с такой резкостью и опре-
деленностью не проявилось отступление Сталина в теории марксизма-
ленинизма и в практике социализма, как в национальном вопросе. Это
надо четко констатировать. А мы были свидетелями выселения целых
народов. Никто и ничто это оправдать не может. Не только с точки зре-
ния марксизма, но и с точки зрения буржуазного права и сознания был
сделан шаг назад.
Второе. Из чего мы должны, по-моему, исходить? Думается, из того,
что национальные вопросы появляются не потому, что есть нации.
В марксизме давно уже показано, что национальный вопрос может быть
решен и в рамках буржуазного общества. Ленин при этом ссылался на
Швейцарию. И когда говорят, что национальный вопрос у нас сущест-
вует потому, что есть разные нации, это несерьезно для философа.
Сами вопросы появляются тогда, когда есть нарушение каких-либо прин-
ципов национальных взаимоотношений — национальная несправедли-
вость, я уж не говорю — угнетение. Мельчайшая несправедливость вызы-
вает протест. Не только внутри нашей страны это бывает.
А как Ленин ставил вопрос по отношению к малым национальностям?
Он говорил, что по отношению к ним лучше «перегнуть», проявить мак-
симум уступок, а не наоборот. Поэтому, если мы хотим поставить вопрос
теоретически, то надо четко констатировать, что национальная проблема
возникла потому, что не было равенства, не было ленинских принципов
уступчивости и справедливости в отношении малых народов.
И третий вопрос, очень важный. Сейчас стало модно обвинять фило-
софов в том, что они виноваты во всех наших грехах. Я не буду их
оправдывать. Но скажу о другом. Наши теоретические работы оставались
на уровне апелляции к разуму, и действенность их в этом отношении
была не очень большой.
Собирается, например, в Ленинградском университете митинг, как это
сообщала «Советская культура» и другие газеты, на котором выступают
люди, облеченные учеными званиями, и произносят примитивно-национа-
листические речи. Беда в том, что им аплодируют и кричат «ура».
Почему так происходит? Я думаю, здесь основную ответственность несет
наша печать, газеты и журналы, которые формируют непосредствен-
но сознание людей, спускают все на уровень чувства. Постепенно, неза-
метно некоторые органы печати начали фактически противопоставлять
одну народность другой. Поэтому мы должны внимание нашей широкой
печати обратить на то, что, когда вопрос излагается только на уровне
чувства, на уровне непосредственной видимости, это может сформировать
неверные, нездоровые взгляды.
Конечно, анализируя вопросы на теоретическом уровне, мы всегда
должны иметь в виду реальную жизнь. А то бывает так, что мы или
опускаемся на уровень примитивной эмпирии, или вообще уходим в спо-
ры о дефинициях и т. д. Поэтому я хочу обратить внимание на те
проблемы, которые подчинены не чьей-то злой воле, а объективной про-
тиворечивости явления, которые надо в этой противоречивости исследо-
вать и соответственно разрабатывать систему мероприятий, как-то позво-
ляющих учитывать это противоречие. Остановлюсь лишь на двух
моментах.
Первый — это проблема развития национальной культуры и языка.
Здесь есть объективное противоречие, связанное с тем, что республики
становятся все более многонациональными. Языком межнационального
общения неизбежно становится русский язык. Естественно, националь-
ная интеллигенция, которая теряет свою аудиторию, пытается искусст-
61
веяно сдержать этот процесс. Тут дело не в злой воле, а в объективной
противоречивости этого процесса, который, с одной стороны, действитель-
но рождает национальную культуру, национальную литературу, нацио-
нальный театр, с другой — своя национальная аудитория рассасывается.
Но это же естественный процесс, и поэтому его надо исследовать макси-
мально объективно. Вот я был в Эстонии, отдыхал в санатории. За сто-
лом сидели три женщины-эстонки, только одна знала русский язык, и то
плохо. А меню только по-эстонски. Я и говорю: «Как же так»? Женщи-
на, которая говорила по-русски, ответила: «Если вы к нам приехали,
вы должны знать эстонский язык». Я говорю: «Помилуйте, я приехал на
курорт, на месяц, а если вы на будущий год поедете на Кавказ,
вы будете изучать грузинский язык?» Принцип здесь такой: никакого
насилия, полное равноправие, не нажимать пи на одну, ни на другую
сторону.
И второй вопрос — более острый, это вопрос о должностях, о постах.
Здесь опять противоречие. С одной стороны, национальные республики
хотят, чтобы руководителями были свои национальные кадры. А с дру-
гой стороны, в Казахстане, например, сейчас 33% казахов, а осталь-
ные — неказахи. И снова возникает противоречие. И опять-таки разре-
шить его можно только на базе максимального, внимательного, чуткого
снятия всякой возможности противопоставления одного народа другому.
Я думаю, что на этом должна сосредоточить свою действительную
роль партия как политический, духовный руководитель нашего общества.
Вопрос. Вы правильно сказали, что если вы приехали отдыхать в
Прибалтику, несправедливо требовать от вас знания, скажем, эстонского
языка. Но есть другая сторона, о которой вы умолчали. Есть десятки
тысяч людей, которые десятилетиями проживают в Прибалтике и не
уважают национальной среды, в которой они живут. Значит, помимо
равноправия, есть еще проблема создания реальных условий, при кото-
рых люди иной национальности могли бы знать национальные языки
данной республики.
М. Я. Ковальзон. Эта проблема решается очень просто. Надо сделать
так, чтобы человек, например, в Эстонии, имел полную возможность
в любую организацию обратиться и по-эстонски и по-русски.
И. С. КОН (доктор философских наук, Институт этнографии
АН СССР) .
Все, что происходит в СССР, нужно рассматривать не изолированно,
а в контексте мировых этносоциальных процессов. Упрощенно и слишком
буквально понимая ленинское положение о соотношении двух тенденций
в национальном вопросе, теоретики-марксисты в послевоенные годы счи-
тали, что национальные движения являются ныне достоянием преимуще-
ственно третьего мира, тогда как в развитых капиталистических странах
преобладают процессы интеграции и интернационализации общественной
жизни. Однако в 1960-х годах произошло резкое обострение этнических
проблем в Канаде, Бельгии, Великобритании (шотландский и уэльский
национализм), Франции (проблема Бретани) и т. д. Изучив по перво-
источникам эти процессы, я пришел к выводу, что они закономерны, что
индустриальное развитие не устраняет национальных различий, а часто
даже усиливает тягу к автономизации. Эти выводы были изложены
мною в статье «Диалектика развития наций» ’.
Общая тенденция современного развития человечества во всех сферах
жизни — переход от экстенсивного развития, ориентирующегося на коли-
чественные показатели, нивелировку и территориальную экспансию,
к интенсивному, ориентирующемуся на качественные показатели, много-
образие жизни, бережливое отношение к природным и человеческим
* См. «Новый мир», 1970, № 3.
62
ресурсам и т. д. На Западе эти проблемы были осознаны значительно
раньше, чем у нас; этому способствовало отсутствие свободных террито-
рий и отпор политике господствующих наций со стороны малых народов.
Для России экстенсивное развитие традиционно. Как писал
В, О. Ключевский, «история России есть история страны, которая коло-
низируется»; область этой колонизации расширялась вместе с государст-
венной территорией, а население не столько расселялось вследствие
увеличения плотности, сколько переселялось, «переносилось птичьими
перелетами из края в край, покидая насиженные места и садясь
на новые». Этот тезис Ключевского у нас всегда критиковали, но без
серьезных аргументов, ссылаясь лишь на ошибочность географического
детерминизма. Территориальная экспансия и развитие страны не столько
вглубь, сколько вширь имели серьезные социально-экономические и пси-
хологические последствия. Одним из аспектов этого было подчинение,
вытеснение или ассимиляция более слабых, малых народов. Индустриа-
лизация 1930-х годов также осуществлялась экстенсивно, не столько за
счет роста производительности труда, сколько за счет вовлечения новых
масс людей и освоения новых территорий. На экологические и человече-
ские издержки не обращали внимания. Это породило множество отсро-
ченных проблем, которые ныне «взрываются» одна за другой, подобно
минам замедленного действия.
Переход к интенсивному развитию означает во всех сферах жизни
повышение ценности индивидуальности, в том числе этнической. Ситуа-
ция, когда отступать уже некуда, обостряет чувство «малой родины» и
национального самосознания, причем у малых народов это происходит
раньше и острее, чем у больших, господствующих наций. Эта тенденция
является всемирной.
Кризис технократических и утопически-коммунистических иллюзий
создает своего рода идеологический вакуум. Разочарованные в настоящем
и не уверенные в будущем люди ищут точку опоры в прошлом, в более
глубоких и старых пластах общественного сознания. Отсюда — мощный
рост во всем мире консервативных, традиционалистских настроений. Эти
ностальгические настроения часто принимают националистическую фор-
му, призыв вернуться к истокам, которые у каждого народа свои.
Национальные чувства выглядят сплавом экологического, исторического
и нравственного сознания. Это придает им особый динамизм и притяга-
тельность. Однако все важнейшие проблемы современного человечества
являются общими, глобальными, в национальных рамках они не решают-
ся, а скорее усугубляются. Планетарное мышление несовместимо с мест-
нической разобщенностью и провинциализмом.
В любой многонациональной стране или полиэтнической среде суще-
ствует какая-то система этнической стратификации, разделения труда,
престижа, статусов и т. д. Это не обязательно отношения господства и
подчинения, но кто-то является в определенных аспектах лидером,
а кто-то — ведомым; это отражается и в системе этнических стереотипов,
установок и предубеждений. В ходе социально-экономического развития
отдельные элементы этнической стратификации неизбежно изменяют-
ся — кто-то вырвался вперед, ликвидировав былую отсталость, кто-то
утратил прежние преимущества и т. д. Перераспределение реальных сил
и возможностей порождает новые ожидания и притязания, приходящие
в противоречие с уже устоявшимися, привычными. Общеизвестно, что
национальный вопрос обостряется при ухудшении социально-экономи-
ческих условий, так как люди начинают искать виноватого, козла отпу-
щения. Но он обостряется и в том случае, если положепне какой-либо
ранее угнетенной или менее развитой этнической группы существен-
но улучшается, ибо сразу же встает вопрос о перераспределении социаль-
ных и культурных льгот, прав и обязанностей.
Этническая стратификация многомерна, включая территориальные,
63
социально-экономические, языковые и культурные факторы взаимодейст-
вия соответствующих групп. Если социальные изменения затрагивают
только отдельные из этих признаков, они могут протекать безболезненно.
Но если территориальные, языковые и культурные различия сочетаются
с социально-экономическими (этнические группы имеют неодина-
ковые социальные возможности, доход, род занятий и т. д.), ситуация
обычно принимает конфликтный характер и требует политических
решений.
Людям и группам, которые привыкли и которых устраивает сложив-
шаяся система этнической стратификации, особенно представителям
бюрократического аппарата, всякое покушение на нее кажется иррацио-
нальным экстремизмом. Для подлинного понимания проблемы необходим
конкретный анализ как выдвигаемых лозунгов, так и реальных интересов
всех вовлеченных в конфликт социальных слоев и групп.
Исторический опыт показывает, что при всей интернационализации
общественной жизни культура и самосознание сохраняют многочислен-
ные этнические черты. Самое опасное сейчас — псевдоинтернационализм,
который уверяет, что любит все народы, при одном непременном, хотя
часто неосознаваемом, условии: «они» должны быть такими же, как
«мы». Демократическое общество предполагает плюрализм, умение жить
и сотрудничать с соседями, признавая их право на самобытность и непо-
хожесть. Политика здесь тесно переплетается с повседневным бытом. Как
и всякое человеческое общение, межнациональные отношения требуют
терпимости и душевной открытости. Охранительные установки, которые
насаждались и поддерживались в нашей идеологии много лет, наоборот,
предполагают образ врага, от которого нужно защищаться. В обществен-
ной психологии, как и в индивидуальной, образ «другого» сплошь и ря-
дом генерализируется, распространяясь с «дальних» на «ближних» и об-
ратно. Воспитание подлинной, нериторической дружбы народов требует
не только социально-политических усилий, преодоления «имперского»
стиля управления, но и длительной психологической перестройки.
Реалистическая социальная политика невозможна без определения
того, на каком уровне возникает и какими средствами может быть реше-
на та или иная проблема. Экономические проблемы — те, которые могут
быть решены экономическими методами, политические — те, которые тре-
буют политических решений и т. д. В силу многомерности самой этниче-
ской стратификации, подход к ней также должен быть многоуровневым:
что именно и какими средствами можно сделать сегодня, что отложить
на завтра, а какие трудности и напряжения в обозримом будущем вооб-
ще неустранимы и могут быть только смягчены. Это предполагает нали-
чие систематических социологических, этнокультурных и социально-пси-
хологических исследований, опирающихся на специальные теории,
существующие в каждой отрасли знания, а также всесторонней междис-
циплинарной кооперации. Пока этого нет, социальная политика обречена
на дилетантизм и конъюнктурность.
М. В. ИОРДАН (кандидат философских наук, Институт философии
АН СССР).
Я хотел бы остановиться, во-первых, на вопросе о связи науки и по-
литики. Здесь В. Ж. Келле уже говорил об этом. Но есть и другие аспек-
ты этой проблемы.
В силу тесной связи национальной проблематики с национальной по-
литикой существует потребность более интенсивного использования ре-
зультатов научных изысканий ученых, их интеллектуального потенциала
в интересах качественного обогащения курса партии в области нацио-
нальных отношений. Более того, их знания должны быть непосредствен-
но поставлены на службу обновления работы Совета Национальностей
Верховного Совета СССР.
64
Без мнения специалистов, в частности, Межведомственного совета по
изучению национальных процессов при Президиуме АН СССР, вряд ли
можно обойтись при всестороннем обсуждении сложных вопросов, кото-
рые встали или могут встать на повестку дня многонационального госу-
дарства.
Как непосредственные, национально-специфические, так и коренные,
долгосрочные интересы нашего государства как многонационального сою-
за требуют корректировки практически всех сторон национальных отно-
шений. С этой точки зрения, очевидно, назрел вопрос об избрании в со-
став второй палаты советского парламента представителей от «гильдии»
ученых, профессионально занимающихся национальной проблематикой.
Далее, мне кажется, следует поставить более остро вопрос о создании
Института дружбы народов. Сейчас силы ученых, занимающихся нацио-
нальной проблематикой, рассредоточены. А в таком институте можно
было бы проводить фундаментальные исследования и оперативно решать
прикладные задачи. Я думаю, что упомянутый институт должен быть со-
здан при Верховном Совете СССР. Почему? Потому что результаты дея-
тельности этого института можно было бы без особых задержек «пере-
плавлять» в определенные законодательные акты.
Что касается проблем теоретического плана, то мне хотелось бы оста-
новиться на следующих. Мне кажется, что в научной работе по нацио-
нальной проблематике нужно использовать литературу первых лет Совет-
ской власти и переходного периода, а также литературу дореволюцион-
ную. Можно было бы назвать в этой связи десятки работ. Чтобы не быть
совсем голословным, упомяну лишь об одной, например, работе Н. Берви-
Флеровского «Положение рабочего класса в России», в которой, в част-
ности, проводится мысль о том, что успех национальной политики зави-
сит во многом от заботы «верхов» о нуждах отсталых народов.
Нельзя начинать с «нуля». Многое из того, над чем мы сейчас бьемся,
в известной мере обсуждалось и раньше. Возьмем, например, вопрос о
различии в определениях народа, нации, национальности, национальных
меньшинств. Позиция по нему изложена была, в частности, в журнале
«Революция и национальности» (№ 4 за 1934 г.).
Многое в сфере национальных отношений станет яснее, если учиты-
вать своеобразие реакций больших и малых национальностей на интер-
национализацию общественной жизни в условиях социализма. Тогда мы
лучше поймем, почему, например, в среде малых национальностей силь-
нее проявляется тенденция к национальному эгоизму, между тем как в
среде больших — к национальному нигилизму. Или почему представите-
ли первых акцент в интернационализме делают, как правило, на его де-
мократическую сторону (на принципы равенства и равноправия, само-
стоятельности и независимости и т. д.), тогда как представители вто-
рых — на его социально-классовую сторону (единство, солидарность,
общность целей и т. п.).
В заключение хочу высказаться по вопросу о природе национально-
негативного в условиях социализма. Как трактовать события, которые
имели место в ряде регионов нашей страны? С чем здесь мы встрети-
лись: с проявлениями национализма (тогда какого, спрашивается?) или
с чем-то другим?
С моей точки зрения, негативные национальные явления нельзя ква-
лифицировать как националистические, потому что в своей основе они
обусловлены отступлениями от принципов социалистического интерна-
ционализма, и прежде всего, от принципа приоритета общегосударствен-
ных, общесоюзных интересов (перед местными, национальными) и по
сути дела представляют собой искаженную, неадекватную реакцию на
эти отступления.
Дело, однако, не в терминологическом оформлении (хотя и оно важ-
но), а в самом понимании сути национально-негативных проявлений в
65
условиях социализма. И этот вопрос остается объективно пока открытым,
ждущим своего решения.
К. С. ХАЛЛИК (кандидат исторических наук, Таллинский политех-
нический институт).
Я думаю, что недостатки и упущения в исследовании национальных
отношений обусловлены все-таки той общественной практикой, которую
в силу ряда обстоятельств мы все в какой-то мере обслуживали. И хотя
обидно, когда всю вину пытаются взвалить на обществоведов, но тем не
менее мы должны разделить ответственность с политикой за многие
упущения.
Сейчас в обществе возникают условия, необходимые для честной,
объективной и ответственной работы в сфере обществознания. Но, тем
не менее, достичь нового качества в ряде областей будет трудно. В ис-
следовании национальных отношений, в частности, потому, что в послеле-
нинский период был утрачен или не сформировался тот культурный фон,
который необходим для демократической национальной политики, объек-
тивных исследований и свободного от предрассудков массового сознания.
Мы уже не можем делать вид, что административная система, кото-
рая сложилась в пашем обществе, существует сама по себе, а нацио-
нальные отношения от нее независимы. Критический анализ деформа-
ций общественной системы пока почти не затронул сферы националь-
ных отношений и национальной политики. Причин тому много. Немало-
важно и то, что сложившиеся догмы охраняются тем невидимым внутрен-
ним цензором, который сидит в каждом из нас.
Хочу выделить два аспекта исследования национальных отношений,
которым, на мой взгляд, не хватает философского «обеспечения».
Во-первых, это вопрос о социальном времени, о временном течении
общественной жизни, о временном измерении социалистического разви-
тия. Думаю, что всем знакомо господствовавшее длительное время проти-
вопоставление разных этапов нашей истории, противопоставление, дохо-
дящее до абсурда. Мы дошли до того, что буквально после каждой ди-
рективы были готовы начать новое времяисчисление. Отсюда и неиссле-
дованность механизмов преемственности общественного развития. Такая
концепция не могла не прийти в острое противоречие с той логикой раз-
вития и общественного воспроизводства, которые свойственны этническим
структурам. Преемственность в развитии этнических общностей — это
сохранение исторического каркаса, в котором развивается общественная
жизнь. Это фундаментальная основа воспроизводства и национальных
общностей и национального прогресса. Мы же воспитали не одно поколе-
ние интеллигенции, которые воспринимают этническое многообразие че-
ловечества как помеху для будущей коммунистической универсальности.
Если в вузовской программе научного коммунизма классы, семья и дру-
гие общности рассматривались в контексте социализма, то нации — лишь
в измерении будущего коммунизма, когда им предстояло самоликвидиро-
ваться.
В этой связи сейчас остро встает вопрос о действительно новом напи-
сании национальных историй. Это не только наши пробелы и «белые пят-
на». Это разорванное на клочки историческое время, с которым мы встре-
чаемся в учебниках истории, и не только в учебниках. Требуется не
только восстановление исторической правды, но и новое методологиче-
ское осмысление исторического процесса.
В этом отношении очень не повезло национальным традициям. Их
разделили на положительные и отрицательные, лишившись тем самым
важного инструмента понимания целостности национальной жизни. Тра-
диция — это концентрация исторического опыта народа, обеспечивающая
приспособление к социальной, исторической и природной среде не толь-
ко в прошлом, но и в будущем.
вв
Я думаю, что с этой проблемой связано еще одно явление в нашем
национальном развитии. Мы — страна не просто многонациональная.
Мы — общество, объединяющее типологически весьма разные этнические
общности. Нет сомнения, что если бы у нас реализовался ленинский
путь развития социализма, я думаю, на национальном уровне это приве-
ло бы к многовариантности нашего развития. Как известно, эта многова-
риантность не состоялась. Когда говорят о решении национального во-
проса, главное внимание уделяется до сих пор проблемам так называе-
мых отсталых наций, не прошедших капиталистической стадии. Но как по-
влияла административная система на национальные процессы в целом,
в том числе на сложившиеся буржуазные нации, мало кого интересова-
ло. Деформации национальной структуры (сужение общественных функ-
ций национальных языков, акультурация) свидетельствуют о снижении
жизнеустойчивости ряда наций. Механизм такого снижения объясняется
обеднением и примитивизацией внутринациональных связей. Националь-
ные связи по своей природе полифункциональны и многовариантны.
Административная система упростила их до предела. И как результат
пошатнулась этническая целостность. Эта проблема очень актуальна
для многочисленных этносов, устойчивость которых можно легко
нарушить. К примеру, этническая целостность эстонской Нации, в тече-
ние веков лишенной экономической самостоятельности и политического
суверенитета, сохранилась и окрепла главным образом благодаря множе-
ственности внутренних культурных связей. Насколько действенным сей-
час окажется ресурс национального возрождения, покажет будущее. Эти
процессы развиваются в специфической социальной ситуации, когда в
результате экстенсивной экономики в значительной степени дестабилизи-
рована система воспроизводства социально-экономической структуры
нации.
Другой методологический вопрос касается типологии различных со-
циальных общностей. Этнографами и философами этносы отнесены с пол-
ным основанием к так называемым органичным общностям, к социальным
организмам. Но эта методологическая идея пока не доведена до социоло-
гического уровня анализа реальных национальных процессов. Даже, бо-
лее того, не так давно в нашей литературе была распространена редук-
ция национальных общностей к социально-классовым. В результате на-
циям было «отказано» в статусе этнических общностей, национальная
культура как целостная, относительно автономная система духовной жиз-
ни народа низводилась до сосредоточения лишь национальной специ-
фики и т. п.
Я затронула лишь некоторые моменты исследования национальных
отношений, нуждающиеся, на мой взгляд, в серьезном философском ос-
мыслении совместно с историками, социологами и этнографами.
А.	И. ДОРОНЧЕНКОВ (доктор философских наук, Институт марк-
сизма-ленинизма при ЦК КПСС).
Национальное равноправие, как известно, у нас закреплено консти-
туционно. Это обязывает органы Советской власти быть чуткими по от-
ношению ко всем национальным группам. В свое время В. И. Ленин
ставил перед русскими задачу архивнимательного отношения к нерус-
ским национальностям, чтобы возместить им последствия эксплуатации,
имевшей место при царизме. Он выступал против любых привилегий од-
них наций по отношению к другим, против нарушения прав националь-
ных меньшинств. Тогда это требование относилось в первую очередь к
великороссам.
В настоящее время каждая союзная республика располагает инона-
циональным населением, что, на мой взгляд, способствует укреплению ее
внутренних потенций. В национальной политике Советского государства
положение национальных меньшинств, чьи крупные массивы находятся
67
в других республиках, не должно вести к осложнениям в межреспубли-
канских отношениях. Эти группы населения при верной политике спо-
собны выполнять цементирующую Союз ССР функцию. Они призваны
быть фактором, не разъединяющим, а сближающим социалистические
нации. Одна из их объективных миссий — обеспечение процесса межна-
циональных взаимопознания, взаимопонимания и взаимоадаптации.
Но вернемся к вопросу о ленинском требовании внимательного под-
хода русских к интересам других национальностей. Оно заслуживает
того, чтобы быть в полной мере распространено и на отношение наций,
давших названия республикам, к лицам других национальностей, прожи-
вающим на территории этих республик. Конечно, новый социальный
строй исключает эксплуатацию одних наций другими, но реальный опыт
свидетельствует: на практике не учитываются ситуации, в которых не-
редко оказываются инонациональные группы населения. Это не могло не
сказаться отрицательно на отношении инонациональных групп к сло-
жившейся вокруг них ситуации. Она вызвала отток части населения из
республик. А если учесть, что обжитые места покидает наиболее чуткая
к национальному неравенству, интеллектуально развитая часть инона-
ционального населения, станет ясным ущерб, наносимый таким образом
интересам тех союзных республик, из которых уезжают эти люди.
Ленинское требование об архивнимательном отношении к нуждам на-
циональных меньшинств, обращенное в свое время к русскому населе-
нию, по логике вещей должно быть сегодня отнесено и к нациям, давшим
название республикам.
Кстати говоря, необходимость проведения такой политики учитыва-
лась еще в процессе создания СССР. Только почему-то наши ученые не
считали достаточно корректным обращать на нее внимание. Между тем
еще в начале 20-х годов лучшие представители ленинской гвардии ком-
мунистов считали, что в каждой республике крупные нации должны ин-
тернационалистской практикой возмещать малым нациям и народностям
то объективно складывающееся неравенство, которое волею судеб они ис-
пытывали на себе. Не будем придирчивы к терминологии тех лет, но да-
вайте вдумаемся в суть сказанного Серго Орджоникидзе в 1922 г. «Гру-
зины в Грузии,— говорил он,— это великороссы в России. Это «держав-
ная» нация. Она не может говорить о том, что ее угнетают, ибо она
является господствующей нацией в Грузии. Грузинский народ представ-
ляет собой господствующую нацию в Грузии, и он должен показать, ка-
ково должно быть отношение господствующей нации к маленьким народ-
ностям, населяющим Грузию...»
В этих словах содержится, на мой взгляд, глубокая мысль. Крупная
автохтонная нация союзной республики должна так относиться к мате-
риальным, социальным и культурным нуждам инонационального населе-
ния, так оберегать его достоинство и достояние, чтобы у него не было
оснований для упрека в великодержавии, чтобы все нации ощущали ис-
торическую общность их судеб. Если бы это объективное требование вы-
держивалось, то, думаю, событий в Нагорном Карабахе и вокруг него
не было бы.
Вопрос. Вы коснулись проблемы эксплуатации наций в прошлом.
Встречаются утверждения, что город сформировался на развалинах де-
ревни и на основе эксплуатации мужика. Как вы думаете, есть ли в этом
утверждении реальный смысл?
А. И. Доронченков. В этом утверждении есть исторический смысл,
поскольку еще на заре капитализма объективно происходило пе-
рераспределение средств в пользу промышленности и соответственно для
развития города. Нечто аналогичное, но на другой социальной основе,
имело место у нас в период строительства социализма. Если вы помните
содержание некоторых наших партийных документов конца 20-х — начала
30-х годов, то' в'них в числе основных источников индустриализации на-
68
зывались поступления от сельского хозяйства. В сельское же хозяйство
эти средства не возвращались десятилетиями.
Вопрос. Не влияет ли это обстоятельство на национальную струк-
туру? Например, в Литовской ССР русские в основном — это городское
население, поляки — в основном сельское население. Тут и возникает во-
прос: образование, скажем, поляков и русских. На тысячу человек по-
ляков высшее образование имеют 22 человека, у русских — 97. Видите,
какой разрыв получается! Тут возникает проблема национальной экс-
плуатации.
А. И. Доронченков. Это не эксплуатация, а естественно склады-
вающаяся ситуация в связи с характером образа жизни людей. Если вы
не удовлетворены той обстановкой, которая возникла в республике в
сфере высшего образования с поляками, то я не удовлетворен, например,
той ситуацией, которая складывается с русскими. Я говорю в данном
случае не только о состоянии Российского Нечерноземья. Но если взять
количество докторов и кандидатов паук, скажем, в Средней Азии на де-
сять тысяч человек автохтонного населения, то дипломированных ученых
там будет значительно больше, чем среди русских в РСФСР. Определен-
ные перекосы в этом отношении есть. Но, на мой взгляд, в силу народ-
нохозяйственной и прочей специфики союзных республик полное вырав-
нивание в сфере образования и науки едва ли возможно, да и вряд ли
необходимо. Однако, если возникает остро ощутимое неравенство в этой
сфере, то надо думать о том, как его наилучшим образом преодолеть.
Пока же, по-моему, реализация тенденции к полному равенству тор-
мозится одним существенным обстоятельством — незавершенностью про-
цесса формирования в полной мере развитых наций в среднеазиатском
регионе и Казахстане. Чем можно мотивировать этот тезис? Во-первых,
состоянием социальной структуры наций. Эйфория движения к нацио-
нальному расцвету, реальные успехи в развитии национальных культур
заслонили от нас состояние социальной структуры тех народов, которые
превращались в нации, минуя капитализм, а подчас и феодальные отно-
шения. Между тем на сегодня доля национального промышленного рабо-
чего класса в этом регионе в процентном отношении существенно отстает
от других республик. В результате основная тяжесть индустриального
труда падает на инонациональный рабочий класс. Полагаю, новая пере-
пись населения позволит получить точные данные на этот счет. И, во-
вторых, о незавершенности процесса формирования некоторых социали-
стических наций свидетельствует то влияние, которое до сих пор оказы-
вали на их внутреннюю консолидацию пережитки родоплеменных связей.
Это порождает негативную социально-нравственную атмосферу, что сдер-
живает внутринациональную консолидацию. Пока это не будет преодоле-
но, тормозящие тенденции прошлого будут мешать восходящему движе-
нию наций к их собственному совершенствованию и межнациональному
единству.
Е. С. ТРОИЦКИЙ (доктор исторических наук, Институт марксизма-
ленинизма при ЦК КПСС).
Мне кажется, что одним из самых больших упущений специалистов
в области национальных отношений является чрезвычайно слабое иссле-
дование сущности и особенностей социалистических наций и других на-
циональных общностей.
Я полагаю, что использование термина «социалистическая нация»
оправданно, поскольку у нас социализм построен, правда, с очень боль-
шими деформациями, негативными явлениями, но все-таки социализм
есть и поэтому произошли большие изменения в социально-экономиче-
ской структуре, в культуре, повлиявшие на характер национальных от-
ношений. Вместе с тем не нужно городить «великую китайскую стену»
между капиталистической и социалистической нациями, а больше делать
69
акцент на преемственности. Целесообразно больше педчеркивать куль-
турную, языковую, историческую преемственность, историческую память
нации с тем, чтобы здесь была живая и непосредственная связь. Ведь
уроки «великой пролетарской культурной революции» в КНР, деятель-
ность полпотовцев в Кампучии, рапповцев, пролеткультовцев у нас еще
свежи в памяти.
Долгие годы мы писали, что народы, миновавшие капиталистическую
стадию развития,— это нации развитого, зрелого социализма, что там
сплошной расцвет. А когда наступил период гласности, мы увидели более
реальную картину того, что там делается.
Как известно, В. И. Ленин большое внимание уделял анализу гене-
зиса и развития русской нации. Одно из проявлений национального ни-
гилизма в годы культа личности, волюнтаризма и застоя — это практиче-
ское отсутствие у нас хотя бы одного фундаментального исследования о
русской социалистической нации.
В последнее время много говорилось о том, что в годы культа лич-
ности, волюнтаризма и застоя недостаточно учитывались интересы на-
ций, а ведь социалистический плюрализм требует не только учета много-
образия мнений, но и учета национальных интересов наций и народно-
стей, национальных групп, и если говорить о русской нации, то, допу-
стим, в проектах поворота северных рек не учитывались интересы этой
нации.
В.	Ж. Келле. Дело не в интересах русской нации, а в экономиче-
ских расчетах, это совсем другие проблемы.
Е. С. Троицкий. В одном из своих выступлений М. С. Горбачев
показал, что при решении любого экономического, социального, экологи-
ческого и политического вопроса нельзя игнорировать интересы наций,
национальный фактор. Не случайно крупные русские писатели-патриоты
М. Шолохов, В. Распутин и другие поднимали очень аргументированно
экологические проблемы и чего-то добились, а мы, обществоведы, к со-
жалению, оказались здесь не на высоте.
В. Ж. Келле. Они опирались на выкладки ученых.
Реплика. Не потому, что русские, а потому, что благородные писа-
тели. Ч. Айтматов тоже выступал.
Е. С. Троицкий. Ситуация на Иссык-Куле, Арале, Севане также
затрагивает интересы других народов СССР. Национальные интересы
русского народа игнорировались, когда разрушались ценные историче-
ские памятники. Недостаточный учет этих интересов — один из факторов
тяжелой ситуации в Российском Нечерноземье. Эту проблему следует
рассматривать под углом зрения диалектики национального и интерна-
ционального. Эстонские ученые на нашей дискуссии били тревогу в свя-
зи с большим наплывом инонационального населения в республику. Это
сложный вопрос. Ведь интернационализацию общественной жизни мы
оцениваем как положительный фактор. Но вместе с тем, если в Эстонии
будет проводиться модернизация промышленного оборудования и какая-то
часть русских рабочих будет высвобождаться, то, как мне представляет-
ся, если бы они вернулись на Псковщину, в Новгородскую область,
в покинутые деревни, это было бы неплохо и способствовало бы реали-
зации Продовольственной программы, в успешном осуществлении
которой одинаково заинтересованы все нации и народности Советского
Союза.
О советском народе как новой исторической общности. Она наш соци-
альный и интернациональный капитал. Но вместе с тем монографии по
этому вопросу имеют и большие недостатки, поскольку они были под-
готовлены с позиций заздравных тостов. Там есть элемент национального
нигилизма.
Как представляется, надо организовать более трезвые обсуждения с
тем, чтобы реально подойти к этому вопросу. Нужен такой труд о совет-
70
ском народе, где были бы показаны реальный уровень формирования, не-
гативные явления, а национальный фактор занял бы должное место.
И цель такого исследования — укрепление социального, интернациональ-
ного, идеологического единства. Это естественно.
Видимо, назрела необходимость издания и некоторых немарксистских
работ по национальным отношениям, а не только специальных исследо-
ваний советских ученых. Есть решение Политбюро ЦК КПСС об издании
трудов по отечественному философскому наследию. Мы знаем, что рево-
люционные демократы оставили нам богатое наследие. Вл. Соловьев ар-
гументированно критиковал национальную ограниченность. Стремясь к
предотвращению военных конфликтов в Европе, он выступал за идею
единства христианства и католицизма. Другой русский философ прошло-
го столетия, Н. Ф. Федоров, считал освоение космоса «общим делом» че-
ловечества, ведущим к всеобщему братству, к преодолению «всякой
вражды». Такой труд Н. Бердяева, как «Душа России», также не меша-
ло бы напечатать, как и работы некоторых репрессированных советских
деятелей, которые писали по национальному вопросу.
В современных условиях, как представляется, объективно назрела
необходимость научной разработки и осуществления общесоюзной комп-
лексной программы в области регулирования развития национальных от-
ношений и интернациональных связей в нашей стране. Цель разработки
такой программы состоит в том, чтобы полнее поставить национальные и
интернациональные факторы на службу обновления советского общест-
ва, существенно укрепить его интернациональное единство, братскую
дружбу народов СССР.
Целесообразно, чтобы программа охватила экономические, социальные,
государственно-политические, культурно-идеологические, языковые, эко-
логические и другие аспекты развития национальных отношений.
Д. Е. ФУРМАН (доктор исторических наук, Институт США и Кана-
ды АН СССР).
Наше государство возникло как союз равноправных республик, объ-
единенных единством идеологии и социально-политического строя. Оно
создалось на территории бывшей Российской империи, но его создатели
видели связь со старой Россией как связь лишь генетическую. Союз рес-
публик, образующих новое государство, мыслился как открытый, и пред-
полагалось, что по мере победы социалистических революций он будет
расширяться. Создатели государства стояли на позициях полного равно-
правия всех, больших и малых, народов, видя в установлении такого
равноправия путь к грядущему всемирному братству социалистических
народов, в котором национальности в конечном счете сольются в единую
всечеловеческую общность. И наступление этого всемирного братства
предполагалось в относительно недалеком будущем. (Мне думается, что,
не учитывая эти ожидания, не учитывая, что все решения мыслились
тогда относительно временными, нельзя понять эту эпоху и политику
этой эпохи. Например, не все ли равно, кому пока будут принадлежать
Нагорный Карабах и Нахичевань, если очень скоро должны рухнуть вся
капиталистическая система и возникнуть всемирное братство.)
Это — одно восприятие нашего государства. Но с самого начала суще-
ствовало и другое восприятие для людей, не принявших новой идеологии
или принявших ее очень поверхностно, людей очень разных, начиная от
элиты дореволюционной интеллигенции, кончая неграмотными русскими,
армянскими, грузинскими и т. д. крестьянами, новое государство было
преемником государства старого, Российской империей под новой вывес-
кой. Условно такое понимание можно назвать «сменовеховским», но «сме-
новеховцы» — лишь один из многих (и один из немногих артикулирован-
ных) вариантов этого воззрения, которое для большинства разделявших
его было чем-то самоочевидным и не нуждающимся в отстаивании и про-
71
тивопоставлении иному воззрению. Воззрение это питалось не только
памятью прошлого, но и реалиями настоящего. Ведь новое государство
возникло все же в результате революционного переворота, начавшегося в
Петрограде и Москве, его естественный центр — Москва, оно не вышло за
границы империи и сохранило основное, характерное для старой России
этническое соотношение: однородно русский центр и «инородческие» ок-
раины. Мощную поддержку это восприятие получает за границей, где
новое государство называется просто Россией.
Мне думается, что очень многое в истории нашего государства может
быть понято, исходя из этих двух изначальных восприятий его приро-
ды — восприятий, сосуществовавших и взаимодействовавших друг с
другом.
К 30-м годам, когда стало окончательно ясно, что мировой революции
в ближайшее время не предвидится, когда старая гвардия революционе-
ров-марксистов была уничтожена и начала складываться новая бюрокра-
тия, во многом крестьянского происхождения, в идеологию и культуру
проникают представления и символы дореволюционной официальной
идеологии. В этот период «имперское» представление о нашем государ-
стве очень усиливается. Если раньше новые письменности создавались на
основе латинского алфавита, теперь они создаются на основе русского.
Лозунг «сближения наций» иной раз становился фиговым листком для
русификации. Сталин явно осознает себя преемником Ивана IV и
Петра I (что не мешает ему видеть себя одновременно и преемником
Маркса, Энгельса и Ленина). Во внешней политике с конца 30-х годов,
а особенно отчетливо сразу же после войны, подчас стало проявляться, по
существу, «имперское» территориальное мышление.
Но удивительна не только сила «имперской» идеи, но и ее слабость,
невозможность для нее победить окончательно. Есть известная фраза:
«Лицемерие — дань, которую порок платит добродетели». Я думаю, мож-
но сказать: «Демагогия — дань, которую тирания платит демократии».
И дань эта отнюдь не пустяковая. Сила демократических идей, лежав-
ших у истоков и в основе нашего государства, по-моему, еще более пора-
зительна, чем мощь так называемой «имперской» идеологии. На самом
пике своего могущества И. В. Сталин принимает конституцию, в которой
есть все демократические права, в том числе и все национальные права.
Это — лицемерие и демагогия, но это еще и признание того, что идея
равноправия народов и их права на самоопределение настолько сильна,
что ей вынужден подчиниться всесильный диктатор. Демагогия никогда
не бывает «просто» демагогией, и тот же Сталин, который переселяет
народы, как какой-нибудь Ашшурбанипал или Надир-шах, не только го-
ворит о равноправии, но и реально много делает для подъема культуры
ранее отсталых народов нашего государства. То, что может показаться
лишь лицемерием, на самом деле — никогда и не исчезавшая глубинная
основа нашего государства, его единственный возможный источник ле-
гитимации.
Но за такую противоречивую ситуацию, когда на официальном уров-
не сосуществовали идея «имперская» и идея союза народов, неизбежно
приходится расплачиваться. Такая ситуация основана на двусмысленно-
стях, недоговоренностях, лжи. Следовательно, она могла существовать
лишь в условиях «безгласности», жесточайшей цензуры и «урезанной»
культуры всех населяющих ее народов, и прежде всего русского. Систе-
матическое отрицание национальных противоречий, проблем и конфлик-
тов ведет к тому, что эти противоречия накапливаются. Но это значит,
что росла угроза, что все они могут выйти на поверхность, что и начало
происходить в последние годы. События в Казахстане, Нагорном Караба-
хе заставляют нас задуматься над тем, что мы за государство, и не только
искать решения частных проблем, но и вновь рассмотреть наши исход-
ные принципы, вернее, вернуться к этим исходным принципам.
72
Нам надо понять, что наше государство просто не может быть ничем
иным, кроме свободного союза равноправных народов. И именно не «не
должно быть», а «не может быть». Никаких иных способов и форм его
существования нет. Ассимиляционные процессы интенсивны, но они ни-
когда не приведут к тому, что громадные народы, населяющие нашу
страну, «растворятся» в русском. Более того, на определенном этапе
ассимиляционных процессов практически всегда возникает мощное
стремление к волевому утверждению своей национальности — то, что в
американской социологии выражается формулой: «то, что старался за-
быть отец, пытается вспомнить внук». У нас сейчас вырос колоссальный
полуассимилированный слой национальной интеллигенции и бюрокра-
тии, именно в силу своей культурной маргинальности очень чувствитель-
ный в национальных вопросах. Поэтому предполагать, что наши пробле-
мы разрешатся ассимиляцией, не приходится. «Разрешать» националь-
ные конфликты силой тоже нельзя — и потому, что это противоречит
демократизации нашего общества (а демократизация — не просто благое
пожелание, а способ выживания в современном мире), и потому, что та-
кой силы просто нет. Единственный путь для нас — поиск правового,
институционального выражения и закрепления ленинской идеи союза
равноправных народов.
Это та идея, которая была провозглашена нами изначально, но обога-
щенная опытом нашей истории и освободившаяся от наивного представ-
ления о близости земного рая. Армянин и азербайджанец, русский и ев-
рей, крымский татарин и украинец «обречены» жить рядом друг с дру-
гом как свободные народы, самоорганизующиеся и ищущие через
конфликты и компромиссы, наиболее приемлемые друг для друга формы
сосуществования.
Р. Я. МИРСКИЙ (кандидат философских наук, Львовский политехни-
ческий институт).
Мне кажется, что в ходе обсуждения мы подошли к ряду проблем,
которые требуют действительно концептуального решения. Во-первых, до
сих пор мы не представляем себе достаточно четко современную кон-
цепцию социализма и национальных отношений. А во-вторых, мы ее не
всегда соотносим с концепцией целостного мира. Они, видимо, органиче-
ски связаны. Мы чаще всего говорим о том, что нам нужно восстановить
ленинскую концепцию, очистить социализм от извращений, деформаций
и т. д., подразумевая где-то априори, что имеется «чистенький», какой-
то рафинированный образец социализма и нашего многонационального
государства и, как только мы его очистим, он заблестит ярким оптими-
стическим светом и все вернется в нормальное русло. Видимо, такого об-
разца не существует. И даже возвращение к нашим принципам, что
сейчас крайне необходимо, не дает, по всей видимости, современной мо-
дели национальных отношений. Нам предстоит ее еще создавать в усло-
виях плюралистического целостного мира. Что это будет за новая исто-
рическая модель социализма? Какое место в ней займут национальные
отношения, межэтнические конфликты?
В своей статье в газете «Правда» Ю. В. Бромлей выдвинул постулат
об этническом парадоксе современности, который заключается в том, что
наряду с развитием глобального процесса интернационализации усили-
вается и этническая самобытность. Как это относится к социализму,
к новой исторической модели социализма? Минует ли, обойдет ли нас эта
волна, или мы (поскольку мы часть целостного мира) окажемся на ее
гребне? И далее. Как мы прогнозируем будущее развитие наций, учиты-
вая то, что сейчас уже начинаем говорить о наличии «третьего мира» —
и это не условная метафора? И как теперь следует относиться к посту-
латам о коммунистических нациях? Все эти вопросы, на мой взгляд, до-
73
статочно серьезны, методологичны и требуют нового осмысления социа-
лизма, национальных отношений и т. д.
Нам следует видеть преемственную связь между буржуазными и со-
циалистическими нациями. Я разделяю точку зрения Е. С. Троицкого:
мы как-то отсекаем эту преемственную связь и вообще выводим социа-
лизм за пределы естественного исторического процесса, развития прио-
ритетных общечеловеческих интересов, общечеловеческого прогресса.
В связи с этим я вспоминаю очень темпераментную дискуссию 60-х годов
по поводу общесоциологического закона в развитии нации, выдвинутого
П. М. Рогачевым и М. А. Свердлиным; впоследствии эта проблема была
свернута и закрыта, были по этому поводу различные упреки, обвинения,
ярлыки и т. д. Я здесь не настаиваю на такой формулировке этого зако-
на, но подобный подход дает возможность рассмотреть развитие социа-
листических наций в рамках общечеловеческого прогресса, в рамках це-
лостного мира. И в связи с этим я не услышал за нашим «круглым сто-
лом» никаких упоминаний об исследованиях западных специалистов по
этому вопросу. Но в тех работах советологов, с которыми мне приходи-
лось знакомиться (таких, например, как Э. Оберлендер «Советский пат-
риотизм и история», Л. Снайдер «Новый национализм» и др.), помимо
клеветнических замечаний, определенных искажений и т. д., были схва-
чены какие-то реальные тенденции, о которых мы сейчас говорим: и иг-
норирование национального фактора, и проблемы определенных проявле-
ний русификации, превращение патриотического воспитания в чисто
идеологический фактор.
Мне кажется, что творческое развитие марксизма в целом и совре-
менной марксистской теории нации не может двигаться без позитивного
анализа того, что делает западная социология в этом плане.
Например, я занимаюсь проблемой патриотизма. В этой связи нельзя
игнорировать упрек советологов в том, что мы превратили в прошлом пат-
риотическое воспитание в чисто идеологический инструмент сталинского
типа. Против этого трудно возразить, потому что действительно патрио-
тическое воспитание в прежних трактовках содержало в себе некую фа-
тальную уверенность: что мы захотим, то мы и сформируем — сформи-
руем пламенных, ни в чем не сомневающихся, беспредельно любящих
Родину и беззаветно преданных делу социализма советских патриотов,
т. е. своего рода универсальное производство патриотов, интернационали-
стов, отсеченных от естественноисторических корней, от определенной
национально-психологической мозаики их развития, игнорирующих роль
«малой» родины, роль родного края.
Тут, видимо, назрели серьезные методологические вопросы в плане
патриотического воспитания и воспитания в целом. Следует обратить
серьезное внимание на такие факторы, как естественные связи человека
со своим родным краем, со своей родиной, естественное чувство привя-
занности к ним. И это отнюдь не биологизаторство. Почему мы обяза-
тельно естественное сразу трактуем как что-то надклассовое и враждеб-
ное? Ведь проблема «малой» родины сейчас звучит очень серьезно. Это
не только художественный образ. Кстати, писатели в этом плане пошли
значительно дальше, чем мы. Отсюда проблема региональных аспектов на-
циональных отношений.
Я как-то в одной из своих публикаций выдвинул такой термин, как
местный патриотизм. Это вызвало возражения у некоторых исследовате-
лей, отождествивших «местный» патриотизм с местничеством.
В связи с этим следует заметить, что, поскольку Союз ССР очень
многолик, мозаичен, существуют, на мой взгляд, различные уровни пат-
риотического сознания, и нельзя говорить абстрактно о советском патрио-
тизме и любви ко всей Родине, исключая конкретную патриотическую
деятельность в определенных областях, районах и городах и т. д.
Я сам живу и работаю в регионе западных областей Украины, во
74
Львове, и вижу, что региональная мозаика настолько рельефна и на-
столько серьезно требует глубокого изучения, что, пожалуй, надо более
решительно говорить об этих проблемах. Я не настаиваю на термине
«местный патриотизм». Он несовершенен, но тем не менее региональные
уровни и формы проявления патриотической деятельности вполне
реальны.
И, наконец, последнее — соотношение патриотизма с националистиче-
скими проявлениями. В свое время этот вопрос как-то ушел из нашего
поля зрения. Теперь он опять зазвучал. Существует возможность и опас-
ность перерастания национального сознания в националистическое, пат-
риотического сознания — в национально ограниченное, местного патрио-
тизма — в местничество.
Я против того, чтобы мы употребляли, допустим, термин «социали-
стический национализм». Но следует признать, что националистические
проявления в модифицированном виде имеют свое место и при социализ-
ме, обладают реальной социальной почвой. Изучать их причины, безу-
словно, необходимо. Называть эти националистические проявления «ква-
зинационалистическими» или только трактовать их как отклонение от
интернационализма тоже, на мой взгляд, недостаточно. И так же нельзя
сводить все региональные особенности и проблемы, противоречия к на-
ционалистическим проявлениям. Мне понравилась статья К. С. Халлик в
одном из номеров «Правды», где она говорила о проявлениях городского
вандализма в Эстонии и, мне кажется, очень оправданно выступала про-
тив того, чтобы эти проявления, будучи по существу антиобщественны-
ми, по инерции трактовались как националистические.
Так что все то, о чем я говорил, мне кажется, поднимает вопрос о
методологическом осмыслении тех явлений, с которыми мы в наше труд-
ное время сталкиваемся в развитии современных национальных отно-
шений.
М. С. ДЖУНУСОВ (доктор философских наук, Институт социологи-
ческих исследований АН СССР).
 Общая задача обществоведов — это разработка концепции националь-
ных отношений в период перестройки. При этом обычно говорят: надо в
полной мере восстановить ленинизм, по-новому осмыслить ленинизм.
В целом это правильно, но недостаточно. Полагаю, главное — овладеть
ленинским методом, попытаться посмотреть на эти проблемы глазами
Ленина, а для этого нужно анализировать глубже 70-летний опыт нашего
развития, опыт социалистических стран, международный опыт.
Нации и национальные отношения являются объектом изучения фи-
лософии, социологии, научного коммунизма, этнографии, истории, право-
ведения, культуроведения и ряда других наук. Когда же мы читаем пуб-
ликации этих специалистов, то не чувствуется дифференциация, объект
исследования не отражает цели и задачи данной науки. Как бы все пи-
шут на один манер. Пока не будет настоящей дифференциации научных
знаний в этой области, не будет и приращения знания. В этой связи хо-
телось бы, чтобы журнал «Вопросы философии» освещал на своих стра-
ницах философские проблемы наций и национальных отношений.
С другой стороны, встает проблема интеграции наук. Я, например, за-
нимаюсь вопросами управления национальными отношениями. Правове-
ды одно советуют, историки — другое, социологи — третье и т. д. Одна
рекомендация противоречит другой. Поэтому необходима интеграция
наук, научного знания по этой проблеме. Только тогда можно будет ре-
шать на научной основе управленческие задачи. И я считаю, что диа-
лектика интеграции и дифференциации научных знаний в этой обла-
сти — это один из философских вопросов.
О проблеме разработки понятийного аппарата. К примеру, возьмем
термин «национальные отношения». Что это такое? Книг издано много,
75
а концептуального определения национальных отношений нет. А как
практику ввести в это определение? Я считаю, что из сотни определений
возможно и такое: национальные отношения — это сложившиеся в ходе
жизнедеятельности людей взаимоотношения национальностей по поводу
реализации своих специфических интересов. В данном случае националь-
ные отношения рассматриваются с позиций интересов.
А какова природа национальных интересов? Для этого нужно знать
природу наций. А что такое национальное? Одни авторы считают, что это
форма проявления общечеловеческого. Другие говорят, что националь-
ное — это форма проявления классового. И. В. Сталин говорил, что на-
циональное — это то, что отличает одну нацию от другой и имеет каче-
ственные определенности. М. А. Суслов, поправляя это положение, сделал
акцент на общем между народами. Нацпональное в общей системе явле-
ний общественной жизни выступает как момент; в системе наций нация
выступает как отдельное социальное образование, содержит в себе всеоб-
щее, особенное и единичное. Каждая нация содержит в себе сугубо на-
циональное и одновременно общечеловеческое. И отсюда можно понять
структуру национальных интересов: это социально-экономические, госу-
дарственно-правовые, языковые и другие. Успех перестройки зависит и
от того, насколько будут учтены специфические интересы наций и на-
родностей.
Теперь встает вопрос: может ли выражать интересы нации национа-
лист? То есть можно ли выражать интересы нации с позиций национа-
лизма? В тех случаях, когда интересы нации ущемляются, нации зани-
мают неравноправное положение, национализм может отражать нацио-
нальные интересы. Отсюда и демократические элементы национализма
угнетенных наций. Но национализм на то и национализм, что он выражает
интересы нации в ущерб интересам других народов. И только интернацио-
нализм выражает интересы нации с позиций объединения, сплочения.
Я знакомился с очерками по истории компартий союзных республик.
Меня интересовало, как велась борьба с национализмом. Часто встреча-
ется формулировка «разгром национализма». Но прежде всего надо удов-
летворить национальные чаяния, интересы данного народа, и только в
этом случае можно изолировать националистов от народа. Учет нацио-
нальных интересов — магистральная линия национальной политики и в
условиях перестройки.
Что было у нас во времена застоя? Писали и говорили, что националь-
ные моменты, национальные интересы нельзя переоценивать и нельзя не-
дооценивать. Но все ж таки уклон был сделан на борьбу с переоценкой.
Как будто главная опасность в этом заключалась. Но были ли случаи
переоценки национальных моментов? В некоторых выступлениях здесь
прозвучала мысль, будто борьба с национализмом — это происки догма-
тизма, сталинизма и т. д. Надо различать, когда действительно вели
борьбу с национализмом и когда был допущен перекос. От обществоведов
ждут ответа на конкретный вопрос: как КПСС боролась с национализ-
мом? И какие перегибы были при этом допущены, каков накоплен по-
зитивный опыт?
Следующий вопрос — национальные отношения и межнациональное
общение. Надо различать общественные отношения и общение социаль-
ных субъектов. Есть национальные отношения, которые складываются
объективно, зависят от экономических, социальных факторов. Есть меж-
национальное общение. На личностном уровне общения очень большую
роль играют субъективные моменты. Когда человек одной национально-
сти общается с представителем другой, он оценивает его обычаи, тра-
диции, идет информационный, а также оценочный процесс. И здесь воз-
можно смещение акцентов, когда недостатки отдельного человека (обыч-
но это бывает по отношению к малым национальностям) переносят на
всю нацию.
76
Нам необходимо, далее, учитывать, что наши идеологические против-
ники не только извращают, но и схватывают определенные реальные про-
тиворечия в национальных отношениях. Важен также вопрос об отраже-
нии противоречий в национальных отношениях в обыденном сознании.
Исследования, которые мы проводили в Казахстане, показывают, что в
восприятии алма-атинских событий на уровне обыденного сознания наря-
ду с общими чертами у представителей всех национальностей есть и раз-
личия в оценках этих событий у русских, казахов, немцев.
В заключение — о двуязычии. Убежден, что двуязычие — это явление
мировое, оно касается не только нашей страны. При этом двуязычие бы-
вает двухсторонним и односторонним. Хотя я еще в 60-х годах пытался
доказать необходимость двусторонности двуязычия, к сожалению, делал
это недостаточно. Но и другим товарищам надо бы быть самокритичнее
в этом вопросе. Демократизация и гласность требуют научного подхода
к национальным отношениям. Между тем многие оценки журналистов
делаются в ряде случаев на уровне обыденного сознания. Даже профес-
сора, доктора наук о национальных отношениях часто судят с точки зре-
ния обыденного сознания. Я поддерживаю тех, кто говорит о повышении
ответственности научных учреждений и отдельных авторов за публика-
ции по вопросам национальных отношений.
Вопрос. Вы правильно поставили вопрос об удовлетворении нацио-
нальных интересов для ликвидации возможных кризисов. Но где крите-
рий удовлетворения национальных интересов? Как соотнести их с други-
ми национальными интересами? Можно ли управлять формированием на-
циональных интересов?
М. С. Джунусов. Здесь роль науки как раз состоит в том, чтобы уметь
отличать мнимо национальные интересы, которые направлены на ущем-
ление интересов других народов, от подлинных интересов.
Формирование национальных интересов — это объективный процесс.
Но есть и субъективное его отражение в сознании людей. Это вопрос ин-
тернационального воспитания, идеологического руководства и т. д. Нация
состоит из разных классов, которые по-разному относятся к интересам
национальным и интернациональным. Рабочий класс имеет не только
специфический национальный интерес, но и общеклассовый интерес.
И этот общеклассовый интерес есть интерес интернациональный.
М. И. ИСАЕВ (доктор филологических наук, Институт языкознания
АН СССР).
Прежде всего я хотел бы остановиться на национально-языковых
проблемах, так как это моя непосредственная специальность. Тут нельзя
что-либо понять, если не рассматривать эти проблемы на фоне истории
развития национальных отношений в советском обществе, в контексте
осуществления национальной политики начиная с 20-х годов и по на-
стоящее время. Одно время у нас было очень модным все недостатки в
области национальной политики сваливать на пережитки капитализма;
сейчас не менее модно все без разбора валить на культ личности, волюн-
таризм или застой. Тем самым мы освобождаем себя от аргументации,
от научной дифференциации истоков наших ошибок: какие из них по-
рождены политикой Сталина, а какие берут начало в общественном со-
знании самих наций и народов, населяющих СССР. Скажем, в чем заклю-
чаются отступления от ленинских принципов решения национальных
проблем в 30-х — начале 50-х годов? Я бы сказал так: они проявились
наиболее рельефно в подходе к малым народностям и национальным
группам, внимание к которым было сведено до минимума. Нации, полу-
чившие статус союзной республики, отчасти автономной, получили боль-
шие возможности для развития. Но если данная народность не получила
такого статуса, то отношение к ней резко менялось. Дело доходило до
того, что даже названия многих малых народностей и этнографических
77
групп в переписи населения 1979 г. не попадали в переписные листы.
Что же это такое? Ведь Ленин неоднократно подчеркивал, что чем мало-
численнее народность, тем больше внимания ей нужно уделять.
Я должен сказать и об отношении партийных руководителей к мне-
нию специалистов по национальным отношениям. Моими старшими кол-
легами не раз писались докладные записки в ЦК КПСС, но к ним не
прислушивались. Да и мы были робкими: чаще комментировали поста-
новления, а если заявляли «особое мнение», то нас не печатали.
Несколько слов конкретно по национально-языковым проблемам. Не-
которые сейчас призывают к тому, чтобы мы не принимали билингвизм.
А что это означает? Это значит отсутствие языка-посредника. Думаю, что
проблема состоит не столько в «преодолении» билингвизма, отрицатель-
ное влияние которого на формирование национальной психологии преуве-
личено, сколько в избавлении от «ура-патриотизма» некоторых товари-
щей из органов просвещения, которые поспешили перевести на русский
язык национальные школы в автономных республиках.
Зачем это было делать? Почему дети, многие из которых лишь в пер-
вом классе слышат русские слова, должны изучать основы наук на рус-
ском языке? Это — извращение национально-языковой политики. Мы не
используем в должной мере национальные языки, и надо принять все,
в том числе и организационные, меры с тем, чтобы снова пустить их в
ход как важнейшее средство развития национальных культур.
В вопросе о судьбе языков малых народов и национальных групп
нам необходимо стоять на почве трезвого научного подхода, не поддава-
ясь эмоциям, которые сегодня переполняют произведения некоторых пи-
сателей. Конечно, они мыслят образно. Когда Расул Гамзатов говорит:
«если завтра мой язык исчезнет, я готов сегодня умереть», то ему это
позволительно, потому что здесь звучит крайняя степень озабоченности
о своем языке. Но мы, ученые, должны более спокойно и, главное, ква-
лифицированно обсуждать этот процесс. И за нашим «круглым столом»,
мне кажется, в отдельных выступлениях публицистическая тональность
и поверхностность аргументации превалировали над взвешенностью и
компетентностью суждений. Давайте спорить конкретно, «привязывая»
себя к той или иной специальности.
Вопрос. Как вы полагаете, функционирование билингвизма сопряже-
но с какими-то внутренними трудностями или они вообще не имеют ме-
ста и не должны быть предметом исследования в политическом, научном
отношении?
М. И. Исаев. Мы их не только видим, но скажу больше — наш инсти-
тут готовит пятитомный труд «Типология билингвизма», в котором как
раз рассматривается вопрос о том, у какой нации какого типа затрудне-
ния встречаются при развитии билингвизма. Я бы сказал так: у наций,
которые образуют союзные республики, общее внимание должно быть
уделено изучению русского языка, хотя и не в ущерб изучению родного
языка. Нации, не имеющие государственной автономии, забывают родной
язык. В каждом таком случае необходим конкретный подход, характер
которого зависит от того, какой, это народ. У каждого свои трудности, их
надо преодолевать.
В. А. ГАЙДИС (кандидат философских наук, Институт философии,
социологии и права АН Литовской ССР).
Я хотел бы поговорить о субъективном восприятии национальных от-
ношений самими их участниками, т. е. широкими слоями населения. Для
этой цели приведу здесь три индикатора из социологических опросов сре-
ди населения нашей республики. Первый индикатор — ответ на вопрос
(опрошено 915 работников предприятий г. Вильнюса): «Считаете ли вы,
что в нашей республике идет процесс «русификации»?» Литовцы ответили
следующим образом: да —49%, частично — 30%, нет —5% (русские:
78
да —5%. частично — 18%, нет —46%). Второй индикатор — ответ на
вопрос (в том же исследовании): согласны ли вы с мнением, что «Литва
больше получает (машины, нефть и т. д.) из других союзных республик,
чем отдает». Это мнение поддержали 6% литовцев и 19% русских, мне-
ние о том, что «экономический обмен справедлив», поддержали 17%
литовцев, 30% русских; «Литва отдает в общегосударственный «котел»
больше, чем следовало бы» —литовцы 65%, русские 28%. Третий инди-
катор — ответ на вопрос (опрошена учащаяся молодежь г. Вильнюса,
745 респондентов): «Как вы оцениваете брак, если человек вашей нацио-
нальности выходит замуж (женится) за (на) ...» (далее был предложен
список национальностей). Негативно оценивают брак с русскими 38%
литовцев (негативно оценивают брак с литовцами 9% русских).
Приведенные данные свидетельствуют о восприятии литовцами ны-
нешней ситуации как несправедливой (первый и второй индикаторы),
а также о наличии глубокой социально-психологической дистанции
«мы — они», «свои — чужие» (третий п частично первый индикаторы).
Что порождает ощущение социальной несправедливости? Здесь нет
возможности предложить более или менее исчерпывающую модель, вклю-
чающую в себя взаимосвязь между реальными процессами и их восприя-
тием. Укажу лишь на три момента.
Первое — сверхцентрализация принятия решений, доминирование
«вертикальных» ведомственных связей с центральными органами. Впол-
не естественно, что в таких условиях во всех проблемах могут виниться
«они». Это приводит к утере ощущения справедливости. Второе — высо-
кий уровень иммиграции (в последнее время увеличившийся). Такая
миграция усугубляет жилищную проблему, создает напряженность в рас-
пределении других благ, не говоря уже о влиянии на национальный со-
став населения. Третье —это ошибки пропаганды. Неумелое акцентиро-
вание роли русского языка, русской нации (например, клише «старший
брат») приводит к противоположному результату.
Что порождает дистанцию «мы —они»? Считаю, что в первую очередь
это язык. Хотя, согласно переписи населения, русские в Литве занимают
первое место в Союзе по знанию местного языка, даже в самой «благо-
получной» возрастной группе доля свободно владеющих литовским —
лишь около половины. Язык и миграционные эффекты определяют также
глубокую социально-профессиональную дифференциацию по националь-
ному признаку. Можно также говорить о существенных различиях в
социально-политическом менталитете и, конечно, о «классических»
различиях в культуре и традициях.
Что, на мой взгляд, можно было бы сделать для решения этих проб-
лем? Первое — значительное повышение роли республиканских органов
в принятии решений. Второе — ограничение иммиграции до разумных
пределов, чтобы этот процесс не угрожал демографическому статусу на-
ции. Третье — социально-психологическое сближение разных националь-
ностей в республике на основе литовского языка; система народного об-
разования должна давать необходимый уровень знаний по литовскому
языку.
Г. Б. АГАБЕКОВ (кандидат юридических наук, ИНИОН АН СССР).
Мне хотелось бы коснуться некоторых общих проблем, поднятых при
обсуждении, а также отдельных частных моментов.
Критики марксизма обычно выдвигают в его адрес такой упрек: де-
скать, Маркс и Ленин создали теорию перехода к социализму, теорию со-
циалистической революции, но не создали теорию нации. Представляет-
ся, что определенная доля истины в подобном утверждении есть в том
смысле, что основоположники марксизма-ленинизма действительно не
ставили никогда перед собой задачу создать подобную теорию в развер-
нутом виде. Они связывали весь комплекс национальной проблематики
79
главным образом с выявлением исторической миссии рабочего класса,
с осуществлением социалистической революции и переходом от капитализ-
ма к социализму как первой фазе коммунистического общества. Соответ-
ственно, в их трудах основной тезис в определении значения и содержа-
ния национального вопроса сводится к характеристике последнего в каче-
стве как бы вторичного, дополнительного, уточняющего и конкретизи-
рующего элемента по отношению к целям и задачам рабочего класса.
Иначе говоря, изучение ими национального вопроса осуществлялось как
бы не в полном объеме. Они к этому никогда и не стремились, у них
анализ шел лишь по главным и политически наиболее важным аспек-
там в рамках системного подхода к изучению условий перехода от капи-
тализма к социализму, а также последующего построения социалистиче-
ского общества.
Такой подход, разумеется, был правильным и вполне правомерным.
Он и сегодня является для нас важнейшим методологическим принци-
пом. Но наша задача заключается в том, чтобы, руководствуясь общими
материалистическими выводами, разработанными основоположниками
марксизма-ленинизма по национальному вопросу, раскрыть, конкретизи-
ровать, дополнить и постоянно развивать эти выводы также и в рамках
структурного анализа, т. е. создать и постоянно совершенствовать под-
линно научную теорию нации, способную служить базой для изучения и
решения всего комплекса вопросов формирования и развития националь-
но-этнических общностей, их взаимоотношений и взаимодействий.
Известно, что национальные проблемы отличаются исключительной
сложностью и запутанностью как в практическом плане, так и с точки
зрения их научного изучения. Достаточно напомнить, что в сфере нацио-
нальных отношений наблюдается такое многообразие, такие уникальные
черты и особенности, что, например, до сих пор не удается нп за рубе-
жом, ни в нашей стране найти единообразного определения нации. Обыч-
но всеми признаваемый в качестве обязательного критерий языковой
общности, оказывается, не подходит для швейцарской нации. В то же
время один и тот же язык может быть национальным для населения двух
и более государств. А причины тут могут быть самые разные. Сравните
ФРГ и ГДР, а затем Австрию.
Главные выводы и оценки основоположников марксизма-ленинизма
относительно национального вопроса на первоначальном этапе после
1917 г. вполне нас удовлетворяли. Я имею в виду и ученых и, особенно,
практиков. Открылся такой громадный простор для созидательной дея-
тельности, преодоления всяких капиталистических пережитков. Поэтому
у нас в стране были большие успехи и достижения в области нацио-
нально-государственного строительства, и мы законно гордились ими, гор-
димся и сейчас. Вместе с тем мы теперь сознаем, что по мере развития
советского общества научно-теоретическая основа для практической дея-
тельности, в том числе и особенно в сфере национального строительства,
все больше сужалась, жизнь порождала новые проблемы, которые усугуб-
лялись последствиями культа личности Сталина и последующими субъ-
ективными деформациями в «годы застоя».
Существовавшему в прошлом уровню социализма соответствовали как
степень преобразования в социалистические советских наций и народно-
стей, так и реальное содержание их «расцвета и интернационального
сближения». То же самое можно сказать и о периоде построения «разви-
того социализма».
Политика «принятия желаемого за действительное» привела в итоге
к полному пренебрежению необходимостью глубокого изучения реально
существующих национальных проблем, на которые либо закрывались
глаза, либо они объявлялись уже решенными и «отброшенными во вче-
рашний день». А они были связаны, например, с нежелательными демо-
графическими процессами и всеми их различными негативными послед-
80
ствиями, с некомпетентным в ряде случаев руководством национальным
развитием и межнациональными отношениями, ориентацией националь-
ной культуры, самосознания. Более того, национальные по форме упуще-
ния и прямые ошибки становились конкретным и разительным проявле-
нием отклонений от подлинно социалистического развития.
Эффективность роли науки в обществе находится в прямой зависимо-
сти от правильного соотношения функций представителей политического
руководства и ученых. В нашей стране было нарушено главное условие
для этого: политика должна быть научной, наука — политичной, т. е.
в наших условиях подлинно партийной. К сожалению, содержание боль-
шинства научных работ по национальной проблематике последнего пе-
риода из года в год втискивалось в прокрустово ложе комментаторства
общих положений основных партийных документов, которые настойчиво
нуждались в конкретизации и обновлении. Удовлетворяет ли сегодня уче-
ных и практиков имеющаяся теоретическая база для изучения и приня-
тия решений по конкретным вопросам? Например, каковы причины и
последствия национально-демографических изменений в Эстонии и дру-
гих регионах? Насколько оправдано сейчас разделение некоторых ком-
пактно расселенных наций и народностей (лезгины, армяне, осетины
и др.) по различным союзным республикам? Думаю, что двух мнений
здесь не должно быть.
Более углубленного анализа требует, далее, вопрос сочетания нацио-
нальных и инонациональных интересов. От него зависит создание опти-
мальных условий для интернационального сближения.
Остановимся также на категориях «национального» и «интернацио-
нального». К «национальному» все в большей мере складывалось у нас
отношение как к чему-то плохому. А почему? Неужели все советские
нации и народности исчерпали свои возможности прогрессивного нацио-
нального развития и одновременно достигли равного для всех предела?
Не по этой ли причине «национальное» фактически отождествляется с
«национализмом»? Опять происходит «забегание вперед». Для предотвра-
щения смешения только что названных двух понятий французы ввели в
научный оборот термин «насионалитэр» (nationalitaire), означающий «на-
циональное» с исключительно положительным содержанием. Полезно,
видимо, и нам воспользоваться таким уточнением.
В реализации лозунга «расцвет — сближение — интернационализа-
ция» мы также часто желаемое выдаем за действительное. Но элементы
данного лозунга являются поэтапно чередующимися категориями. Без
достаточно высокой степени зрелости предшествующего элемента нельзя
говорить о серьезном внедрении в общественную жизнь последующего.
Но подлинный расцвет возможен лишь на основе высшей производитель-
ности труда и достижения высокого уровня материальной и духовной
жизни общества. С учетом этого фактора следует признать, что советские
нации и народности не только находятся на различных исторических
стадиях, в том числе и в силу весьма отличающихся объективных усло-
вий своего формирования и развития, но они еще не завершили процесс
полного социалистического самопреобразования.
В нашей научной литературе высказывается мнение, что малые эт-
нические общности, по существу, в ближайшее время обречены на ис-
чезновение, поскольку они быстрыми темпами как бы вливаются в более
крупные. На практике это обернулось тем, что представители малых
групп «активно» зачислялись в число жителей ведущей в данном регио-
не этнической общности. Не проявляется ли здесь определенная тороп-
ливость, желание ускорить естественнопсторические процессы?
Наши идейные противники давно уже обвиняют нас в «русификации».
Они преследуют при этом далеко идущие цели, намереваясь, в частно-
сти, воспрепятствовать закономерному распространению русского языка
как главного инструмента межнационального общения в СССР. Однако
4 «.Вопросы философии»} М 9
81
сегодня в «русификации» прослеживается некое «русификаторство» как
результат определенных поспешных, недостаточно подготовленных и
прямо-таки ошибочных действий, мероприятий и т. д., что приводит, на-
пример, к уменьшению удельного веса местного населения в отдельных
национальных регионах страны. Подобные процессы неизбежно обостря-
ют национальное самосознание, чувства ущемленности и отчуждения.
Они воспринимаются очень болезненно как насильственное вытеснение
«своей» национальной общности пришлой, «чужой».
Если я сейчас упоминаю об этом, то для того, чтобы отметить сле-
дующее. С «русификацией» связано более широкое социальное явление,
охватывающее то, что принято называть «украинизацией», «азербайджа-
низацией», «грузинизацией» и т. д. Данное явление требует сегодня са-
мого серьезного и безотлагательного изучения, потому что явно недоста-
точно выполнялись ленинские рекомендации о необходимости проявлять
в сфере межнациональных отношений максимум такта, внимательности,
уступчивости и чуткости. Непрерывное повторение лозунга «дружбы на-
родов» не является еще свидетельством его последовательного внедрения
в жизнь.
Я присоединяюсь к предложению о создании специализированного на-
учного центра по изучению проблем национального развития и межна-
циональных отношений. Он, однако, должен не только быть чисто ака-
демическим учреждением, но и иметь реальную возможность влиять на
процесс реализации своих научных выводов и рекомендаций.
П, Н. ШИХИРЕВ (доктор психологических наук, Институт психоло-
гии АН СССР).
Проблемность сегодняшнего состояния национальных отношений в
нашей стране — главная причина социального заказа на знания о тех
закономерностях, которым эти отношения подчиняются как относительно
самостоятельная подсистема общественных отношений. Очевиден и тот
факт, что пока ни философы, ни социологи, ни экономисты не могут
дать достаточно обоснованного теоретического объяснения и убедитель-
ных практических рекомендаций по снятию напряженности в межнацио-
нальных отношениях. Причины столь малой практичности нашей обще-
ственной теории нелишне перечислить хотя бы в назывном порядке:
презумпция невозможности дисгармонии национальных отношений в ус-
ловиях торжества интернационализма (или в лучшем случае ее трактов-
ка как «родимых пятен» и т. п.); идеологическое и административное
табу на все, что не вписывается в образ «лаборатории дружбы народов»,
что не поддается описанию в терминах «заздравных тостов», пренебре-
жение не только к субъективному миру личности, но и к потребностям
целых этнических групп, вытекающее из принципа «остаточного» отно-
шения к человеку.
Эти причины самым губительным образом сказались на развитии со-
ответствующих исследований в психологии — науке, по своему предме-
ту призванной изучать именно субъективность человека. Неудивительно,
что сегодня, когда эта забытая (и забитая) субъективность стала мощ-
ным объективным фактором в условиях демократизации общества, совет-
ские психологи также захвачены врасплох, хотя объем знаний, накоп-
ленных наукой других (в первую очередь капиталистических) стран,
весьма велик.
Из имеющихся исследований хорошо известно, что в момент, когда
человек осознает себя в первую очередь представителем этнической
группы, в нем начинают работать такие психологические механизмы,
включается такая «психоэнергетика», которая может подавить более
поздние психологические механизмы и образования. Примером может
служить действие этнического предрассудка. Сама этимология термина,
обозначающего это явление, фиксирует его жесткую заданность и глу-
82
бину исторических корней. Весьма ярко проявляются эти свойства эт-
нической нетерпимости, несовместимости и в нашей действительности,
причем не «порой» и не «кое-где», а систематически и распространен-
но, создавая тем самым уникальную ситуацию для комплексного иссле-
дования психологической регуляции межнациональных отношений, си-
туацию исторического эксперимента, в которой ученый может практиче-
ски доказать истинность своих теоретических построений или убедиться
в их ложности.
Если допустить на мгновение, что такая возможность предоставлена,
то что могли бы ожидать друг от друга философы и психологи? Психо-
логи от философов — разработку на своем методологическом уровне сле-
дующих проблем: энтропия — негэнтропия; организация — дезорганиза-
ция; интеграция — дифференциация применительно к социальному про-
цессу в целом, с точки зрения общности его упомянутых закономерно-
стей с иными процессами. Не менее важный круг проблем: общее — осо-
бенное — единичное применительно к культуре в самом широком ее по-
нимании. Применительно к сознанию: философские проблемы ценност-
ных форм, здравого смысла, практического разума, так называемых
«превращенных форм» (с позиций, представленных, например, работами
М. К. Мамардашвили). В дополнительной философской проработке нуж-
дается проблема социальной справедливости. Разумеется, этот перечень
можно было бы продолжить, сейчас же необходимо пояснить, почему
именно эти вопросы названы как первостепенные для психологов.
Из анализа имеющегося эмпирического материала по психологии
(а точнее говоря, социальной психологии) межнационального общения,
взаимодействия и восприятия явствует, что при кажущейся простоте и
даже примитивности этнические установки и стереотипы представляют
собой весьма сложные образования в силу их включенности в ряд си-
стем отношений — социокультурных, социоэкономических, социопсихо-
логических, проявляющихся на межиндивидуальном, межгрупповом и
даже межгосударственном уровне. Эти образования подобно вирусу мо-
гут годами «дремать» в социальном организме с тем, чтобы вдруг «ожить»
для выполнения функции интеграции одной общности и одновременно
дезинтеграции — другой. Они выполняют также функции психологиче-
ской мобилизации, компенсации, замещая своим действием какие-то пу-
стоты, образовавшиеся в результате дисфункций иных регуляторов, на-
пример, идеологических, политических и других. По своей «механике»
действие этнических стереотипов напоминает действие «превращенных
форм», составляющих неотъемлемую часть массового, практического со-
знания. Далее, характерно, что во всем мире при существенном разно-
образии эмпирических деталей суть процесса «оживания» примечательно
однообразна: он обязательно сопряжен с изменением позиций субъектов
отношений, как реальных, так и воспринимаемых (воображаемых, оце-
ниваемых), но от этого не перестающих быть реально действующими.
Ключевую роль при этом играет оценка существующих отношений как
справедливых, законных или несправедливых, незаконных, поскольку
ощущение «правды» или «неправды» существующего положения вещей
есть не что иное, как психологический коррелят «правильности» разви-
тия социального процесса в целом. При этом далеко не всегда в основе
лежат отношения распределения материальных благ. Довольно часто им-
пульс акцентированию своего отличия от другой группы может быть дан
более широким процессом стандартизации, массофикации культуры, уг-
розой потери в связи с этим своей особенности, индивидуальности по
аналогии со стремлением личности остаться самой собой, диалектически
уравновешиваемым потребностью принадлежать к какой-либо общности.
Философы от психологов как раз и могли бы получить тот конкрет-
ный материал, погружая в который свои методологические абстракции
они смогли бы с пользой для общего дела совершить необходимое тео-
4*
83
ретическое восхождение. Надо сказать, что такого материала для начала
сотрудничества накоплено вполне достаточно, выполнено несколько дис-
сертационных исследований (пусть мало, но они есть!), обобщен зару-
бежный опыт, довольно глубоко исследован и теоретически и эмпириче-
ски феномен установки в грузинской психологической школе, лежащий
в основе и этнической установки. Есть и другие психологические концеп-
ции ценностного отношения.
Подобное сотрудничество помимо несомненных преимуществ, созда-
ваемых междисциплинарным взаимодействием, продвинуло бы нашу об-
щественную науку к практической цели — оптимизации межнациональ-
ных отношений в общей социальной системе путем своевременного
диагноза и прогноза их состояния при принятии политических и эконо-
мических решений. Пока мы можем только гадать, какие из поистине не
поддающихся учету факторов привели к тому их состоянию, которое мы
наблюдаем ныне в ряде регионов страны. Недооценка, равно как и
переоценка одной группы факторов по сравнению с другой может при-
вести к непредсказуемым результатам и малоубедительной аргументации
в пользу того или иного решения. Избежать такого исхода можно толь-
ко с помощью обширных, теоретически грамотных и методически обос-
нованных эмпирических исследований при полной и заинтересованной
поддержке со стороны партийных и государственных органов.
На приближающемся съезде Общества психологов СССР будет рас-
сматриваться проект одного из таких исследований. Его цели и страте-
гия были обсуждены в марте этого года на Всесоюзном рабочем совеща-
нии, организованном Институтом психологии АН СССР. Опираясь на
свой и чужой опыт, на сотрудничество с другими науками, мы надеемся
убедить общество в практичности психологической науки, сделав психо-
логическую экспертизу социальных решений непременным их условием.
Ж. М. АБДИЛЬДИН (вице-президент АН Казахской ССР) .
При анализе причин противоречий в национальных отношениях
обычно главное внимание обращают на идеологические моменты, на ка-
чество и содержание политико-воспитательной работы. Против этого
трудно возразить, так как промахи п недостатки в идеологической сфе-
ре существенно влияют на межнациональные и внутринациональные
отношения. Однако негативные тенденции в этой области обусловлены
своеобразным сочетанием многих обстоятельств, единством объективных
и субъективных факторов.
В Казахской ССР, например, негативные явления в национальных от-
ношениях были связаны с общим спадом экономики республики, поте-
рей динамизма ее развития, что отрицательно сказалось на уровне жиз-
ни и благосостоянии народов и наций, проживающих в Казахстане.
Потеря динамизма экономического развития республики сопровожда-
лась другими факторами, также отрицательно влиявшими на настрое-
ния людей. Сложилась крайне критическая экологическая ситуация.
В ряде регионов республики (Джамбул, Мангышлак. Кзыл-Орда, Джез-
казган и др.) добыча и первичная обработка сырья производится с серь-
езными нарушениями технологических требований, что ведет к резкому
повышению заболеваемости населения. Нельзя не упомянуть и проблему
Арала и Балхаша.
Тяжелое положение Аральского моря не только отрицательно сказа-
лось на условиях жизни сельских тружеников, непосредственно связан-
ных с морем, но и породило серьезные нравственные и духовные проб-
лемы у казахского народа. Дело в том. что для него это море не про-
сто явление природы, оно имеет духовное, нравственное значение, ибо с
ним связана история народа, его тысячелетнее бытие, национальная
память. Поэтому трагедию Арала народ воспринимает как свою собствен-
ную боль и тяжелую проблему.
84
Существовали, разумеется, и другие факторы: однобокое развитие эко-
номики с упором на добывающие отрасли и слабым развитием обрабаты-
вающей промышленности, невнимание к формированию индустриального
рабочего класса из состава коренного населения, существенное отстава-
ние в сравнении с другими республиками, социокультурной инфраструк-
туры и недопустимо низкий уровень развития здравоохранения. Положе-
ние усугублялось тем, что во многих производственных коллективах рес-
публики процветала бесхозяйственность, круговая порука, групповщина.
Нарушался принцип социальной справедливости, на руководящие посты
зачастую выдвигались кадры по родственным и региональным признакам.
Сюда же можно отнести недоработки идеологического плана, которые
сдерживали процессы изучения истории, культуры и языка. Нарушался
ленинский принцип двуязычия, сужалась общественная функция казах-
ского языка. Было ослаблено интернациональное и патриотическое вос-
питание молодежи и студенчества.
Как видим, в республике сложилась тревожная ситуация, которая
нуждалась в серьезном изучении и исправлении. Однако руководители
республики, партийно-советские органы не реагировали на эти негатив-
ные явления, в какой-то мере сами создавали напряженную обстановку
в силу того, что нарушали ленинские нормы, партийные принципы под-
бора и расстановки кадров и т. п. Они сделали все, чтобы замять и
скрыть негативные процессы в экономической и идеологической области.
Свою лепту в формирование националистических настроений вносили
разного рода буржуазные фальсификаторы. Предметом их особых спеку-
ляций стали те перекосы, которые имели место в тридцатых — пятидеся-
тых годах.
В наши дни негативные настроения уже не проявляются в традици-
онной форме, как это было до революции или в первые годы Советской
власти. Теперь уже никто открыто не выступает против представителей
другой национальности, не осмеливается унизить историю, традиции и
культуру другого народа. Подобные настроения переместились в область
межличностных отношений и в быт.
Сложной ситуацией, сложившейся в республике, воспользовались
экстремистские, преступные элементы. Зная неопытность и легковер-
ность молодежи, они цинично подбросили ей такой коварный лозунг,
который задевал национальное достоинство. Это стало детонатором из-
вестных событий, происшедших в декабре 1986 г. в Алма-Ате.
Возникает и еще один вопрос: что является причиной оживления ро-
доплеменных настроений в республике? Когда ставишь вопрос в такой
форме, то на первый взгляд кажется естественной ссылка на историю.
В силу своей поздней национальной консолидации казахи еще в начале
века помнили о своих родах, жузах и в какой-то мере продолжали рас-
селяться по этим признакам. Надо сказать, что в истории казахского на-
рода сохранение родоплеменной структуры всегда играло реакционную
роль. Оно мешало национальной консолидации, формированию нацио-
нального самосознания и национальной психологии.
В условиях социализма, когда интенсивно шло формирование казах-
ской социалистической нации, родоплеменное деление постепенно стало
вытесняться из жизни, казахи стали активно формировать свою единую
национальную психологию и национальную культуру. В 40—50-е годы
родоплеменное деление стало вовсе исчезать из жизни. Однако в застой-
ное время в республике произошло нечто невероятное. Отсталая форма,
которая тихо умирала, можно сказать, уходила из жизни, вдруг стала
оживляться, набирать силы, проникать в умы не только отсталых стари-
ков, как это было раньше, но и поражать своим вредоносным вирусом
образованных людей, кадровый корпус республики, его высший эшелон.
Родоплемспной идеологией стали заражаться партийные и советские ра-
ботники, ученые и писатели, ректора вузов и т. п.
85
Внимательный анализ показывает, что причина этих явлений заклю-
чается в том, что в конце 60-х годов в Казахстане стали возникать та-
кие негативные процессы, как отход от ленинского принципа партийно-
сти, протекционизм, перерождение некоторой части кадров и т. п. Все
началось с перерождения и протекционизма. Деление на жузы, родопле-
менной подход являлись той удобной формой, посредством которой мог-
ли объединяться перерожденцы и взяточники. Они не только отравляли
общую обстановку, но и обостряли внутринациональные и межнацио-
нальные отношения. Они открыто нарушали ленинский принцип подбора
кадров, противопоставляли южных казахов северным и западным, на-
рушали законы, нравственные принципы нашего общества, раздавали
социальные блага, должности, квартиры прежде всего «своим» людям,
руководствуясь клановым принципом, вседозволенностью. Однако все
это делали не простые труженики, честные граждане, каких сотни тысяч,
а те, кто, выдавая себя за патриотов, творил свои черные дела, развра-
щал кадры и разлагал окружающих людей. Перерожденцы не только
бессовестно лезли в карман государства, но и занимались вымогательст-
вом, обкрадывали простых тружеников.
Отрицательно сказываются на межнациональных и внутринациональ-
ных отношениях и факты нарушения социальной справедливости. Гово-
ря об этом, не следует ограничиваться только сферой просвещения (ко-
личество студентов, профессоров, директоров институтов и т. п.), а надо
брать всю совокупность социальных, экономических, бытовых и культур-
ных благ, которыми реально пользуются представители того или иного
народа.
Однако в застойное время руководителей республики не интересовало
реальное положение дел. Они главным образом были заняты приукра-
шиванием действительности, восхваляли мнимые успехи. При этом пол-
ностью закрывали глаза на те серьезные проблемы, которые имелись в
области экономики, экологии, в социальной сфере, в здравоохранении и
идеологии. Многие социальные и культурные процессы были пущены на
самотек.
В результате такого благодушия и самовосхваления казахский народ,
как и другие народы Казахстана, стал отставать в социальном и куль-
турном развитии по сравнению с народами других союзных республик.
Например, в подготовке индустриального рабочего класса казахи сильно
отстают от других народов. В промышленности республики они состав-
ляют 18%. По сравнению с 1934 г. этот процент снизился в 2,6 раза.
По доле научной, производственной и творческой интеллигенции казахи
значительно отстают от среднего общесоюзного показателя.
Как видим, в застойные годы в республике накопилось много проблем
и противоречий, которые ждут своего решения. Они могут быть решены
лишь посредством серьезной работы по социально-экономическому
развитию республики, повышению ее реального вклада в общесоюзное
дело.
Э. А. ВАГРАМОВ (доктор философских наук, Институт марксизма-
ленинизма при ЦК КПСС).
Обсуждение проблем национальных отношений за нашим «круглым
столом», несомненно, поможет сблизить две сферы, между которыми до
последнего времени была значительная дистанция,— науку и политику.
Обществоведы должным образом восприняли критику в их адрес. Но,
разумеется, было бы ошибочно объяснять уровень работ только упуще-
ниями самих обществоведов. Правильно будет сказать, что в годы куль-
та личности, а затем в застойный период, когда господствовали командно-
административные методы руководства, не было ясно выраженной за-
интересованности в глубоком исследовании реальных процессов. Более
того, это исследование могло даже воспрепятствовать представлениям о
86
«гармонии» в этой сфере, которые должны были оправдать бездействие
организаций и работников, призванных заниматься национальными от-
ношениями, Ведь это факт, что, например, Совет Национальностей Вер-
ховного Совета СССР имеет в своем составе немало комиссий и зани-
мается множеством вопросов, кроме тех, которыми ему надлежит зани-
маться по профилю. В масштабе страны отсутствовал рабочий механизм,
который способствовал бы изучению реальных проблем, неизбежно воз-
никающих в развитии такой сложной и деликатной области, какой яв-
ляются национальные отношения, разрабатывал бы конкретные меры,
направленные на преодоление возникающих коллизий и трудностей. Вот
почему даже многие инициативы, обоснованные предложения и рекомен-
дации по улучшению дел, авторами которых выступали ученые и преж-
де всего философы, как правило, оставались нереализованными. Так
обстояло, например, с предложениями по демократизации национальных
отношений, научному руководству этой сферой и т. д.
Следующий вопрос — почему возникли негативные явления? Я бы
поставил его еще острее — почему они продолжают нарастать в сфере
национальных отношений? И с этим связан вопрос о возрастании со-
циальной ответственности ученых. Думается, что негативные явления,
если брать научный ракурс вопроса, возникли по двум причинам. Пер-
вая — недооценка национального фактора в жизни нашей страны. Вто-
рая — в ряде сфер — переоценка его. Это не парадокс, а прямое след-
ствие конъюнктурщины, которая привносилась в сферу науки и поли-
тики.
Место и роль национального фактора в строительстве социализма не
остаются постоянными, они меняются от этапа к этапу и в каждый пе-
риод требуют взвешенного и всестороннего анализа. Недооценка его про-
являлась в том, что национальная проблема рассматривалась как боко-
вой, локальный вопрос, а изменения в этой сфере сводились к перестрой-
ке сознания. Считалось, что посредством усиления интернационального
воспитания можно решить любые проблемы. На самом же деле и интер-
национальное воспитание могло быть успешным только на базе целе-
устремленной и систематической национальной политики. А вне этого
оно неизбежно приобретало декларативный, подчас лозунговый характер.
Его целью провозглашалась ликвидация пережитков национализма или
шовинизма. Конечно, это благородная задача, но как ее решить? Опять-
таки на путях совершенствования национальных отношений, имея в виду
и базисные и надстроечные явления. Это не делалось или делалось плохо.
Ленинская концепция национального вопроса во многом была преда-
на забвению. Сталин же, чье слово в этой области было непререкаемо,
немало сделал, чтобы превратить гибкую, богатую диалектическими по-
воротами, всесторонне продуманную ленинскую концепцию в собрание
законченных дефиниций, безжизненных схем, заученных формул. И в
рамки этих формул пытались втиснуть богатейшее содержание нацио-
нальной жизни. Такой подход во многом сохранился и в последующем.
Мыслимо ли сводить все многообразие национальных отношений к рас-
цвету и сближению наций? Куда девались очевидные противоречия?
Что происходит за рамками расцвета и сближения? Ясно, что нацио-
нальная проблематика рассматривалась чрезвычайно зауженно, и в Этом
также сказалась недооценка национального фактора. Далее. Националь-
ный вопрос рассматривался часто в плане одних и тех же положений,
ставших своего рода клише: национализм — космополитизм, сионизм —
антисемитизм. А что оставалось за пределами этого противопоставления,
за пределами тех или иных «измов»? Известно, что многонациональный
характер страны, который некогда был источником ее слабости, за годы
строительства социализма стал колоссальным фактором прогресса. Зна-
чит, национальный фактор уже нельзя рассматривать как негативное яв-
87
ление, а надо использовать его как потенциальную силу в интересах ук-
репления существующего строя, т. е. использовать национальное чувст-
во, энергию воспрянувших к новой жизни наций и народностей в
интересах укрепления социализма, а ныне в интересах перестройки.
Хотелось бы обратить внимание на два момента: национальная энер-
гия может быть огромной позитивной силой, как это было, скажем,
в годы Великой Отечественной войны, но она может выступать и в явно
извращенной и опасной форме, как это имело место в Сумгаите или
Алма-Ате. И второе: важен учет конкретного содержания национальных
устремлений. Идет ли речь о выступлениях в Прибалтике или событиях
вокруг ИКАО, всякий раз требуется различать национальное и национа-
листическое. И то, и другое участвует в событиях, порождая нередко
сложную ситуацию, в которой непросто разобраться, если забывать о
реальном содержании тех или иных требований, их соответствии или
несоответствии интересам укрепления традиционной дружбы народов.
Самоутверждение народов в период соцналпзма — бесспорно, прогрессив-
ный процесс, но важно, чтобы он мыслился не в отрыве, а в связи с
укреплением братской семьи народов СССР.
Возьмем проблему, которая не может не обеспокоить каждого из
нас,— эмиграцию части граждан еврейской национальности. Здесь
часто ограничиваются механическим толкованием формулы «сионизм -
антисемитизм». И очень редко задумываются над ленинскими прогноза-
ми о будущем евреев. При капитализме — это ассимиляция или обособ-
ленность. При социализме же — п это доказала практика — они могут
либо ассимилироваться, либо развиваться как самобытная националь-
ность в братской семье народов. Выбор должен быть вполне демократи-
ческим и добровольным. Важно на деле показать, что и здесь социализм
создает благоприятные возможности для каждого. Тогда, вероятно, ско-
рее всего померкнет мираж «израильского рая».
В любом случае, прежде чем навешивать ярлык того или иного «изма»
и таким путем зачастую уходить от реальной проблемы, надо разобрать-
ся в ней по существу, наметить позитивные меры по ее решению и при
этом отсекать все чуждое социализму и интернационализму. Вообще в
национальном вопросе чисто негативные установки обычно наталкивают-
ся на обостренное национальное чувство, при социализме борьба против
проявлений национализма обязательно должна предполагать борьбу за
утверждение интернационалистских идеалов, социалистических ценно-
стей и норм жизни.
Теперь о явлениях завышенной оценки роли национального момента.
Учет национальных особенностей — важный элемент научной националь-
ной политики, это бесспорно. Но не являются ли некоторые наши недо-
статки и в этой области продолжением достоинств социализма как об-
щественной системы? Сначала факт из жизни капиталистического мира.
Не скрою, меня немало озадачил феномен Джексона — кандидата в пре-
зиденты США, добившегося заметного успеха. Подумать только: Амери-
ка, американские штаты, известные своими расистско-шовинистическими
традициями, отдают подчас множество голосов негритянскому проповед-
нику!
Конечно, одна ласточка еще не приносит весны. Но меня в связи с
этим не покидает, пожалуй, неожиданный вопрос: а возможна ли сей-
час такая ситуация, чтобы, скажем, Армения выдвинула на свой высший
государственный пост азербайджанца, а Азербайджан — армянина?
Я вижу скептические улыбки на лицах части товарищей, но ведь, если
задуматься, это вполне возможно. При одном условии — избираться бу-
дут подлинные интернационалисты и советские патриоты.
Хочется возвысить голос в защиту традиции, которой так гордился
Ленин, говоря о закавказских и иных большевистских организациях,—
интернациональном составе руководства партийной организации. Ее
88
надо беречь и умножать на всех уровнях — партийном, общегосударст-
венном, республиканском, областном и т. д.
За этим «круглым столом» немало говорилось о национальном фак-
торе. Но не нужно забывать о том, что мы все-таки интернационалисты
и прежде всего интернационалисты. Существуют две концепции: пер-
вая — ленинская, согласно которой будущее принадлежит интернацио-
нализму, и противостоящая ей концепция Отто Бауэра, считавшего, что
будущее — прогрессирующая дифференциация наций и их дистанциро-
вание друг от друга. Так какая же концепция победит? Мы, коммунисты,
уверены в победе интернационализма, но пока еще чаша мировых ве-
сов не склонилась определенно в нашу сторону. Еще предстоит доказы-
вать, что именно интернационализация — это путь к светлому будущему.
Важно, чтобы социализм, опираясь на свойственные ему преимущества,
весомее и активнее высказался по этому поводу.
Нам следует в полной мере восстановить ленинскую концепцию на-
циональных отношений и творчески ее осмыслить в новых условиях.
Важно отсечь извращения бюрократически-чиновничьего характера и
действительно возродить подлинно интернационалистский дух, который
представляется нам не как безжизненная абстракция, а именно как един-
ство в многообразии, богатство и красота национальных красок, взаимное
оплодотворение общечеловеческого и национально-особенного.
От редакции. Замышляя обратиться к исследованию актуальных проблем тео-
рии и практики национальных отношений при социализме, журнал исходил прежде
всего из того, что практическая реализация курса на революционное обновление
всех сфер жизни нашего общества неразрывно связана с ростом прогрессивных из-
менений в области марксистского обществознания, темпы которого существенно
зависят от конструктивно-критического переосмысления слабо изучавшихся ранее
философских оснований и положений как общественной теории социализма в целом,
так и концепции национальных отношений в особенности. Естественно предполага-
лось, что участники обсуждения сосредоточат внимание преимущественно на этом,
собственно философском, аспекте анализа.
Однако эти ожидания сбылись не в полной мере, а в «силовом поле» дискус-
сии оказались проблемы разной степени общности и разных типов: от философ-
ско-методологических вопросов развития теории социалистических наций и нацио-
нальных отношений («языка» теории, взаимосвязи ее экономического, социального
и политического разделов и ряд других) до таких расположенных на стыке «инте-
ресов» многих специальных научных дисциплин проблем, как, например, «дву-
язычие», противоречия развития политической, экономической, социальной и демо-
графической структуры отдельных союзных республик и национальных автоно-
мий и т. д.
Обсуждение еще раз подтвердило ту известную истину, согласно которой ре-
шение частных, конкретных вопросов находится в прямой зависимости от реше-
ния фундаментальных вопросов теории. Но именно здесь, в современной концеп-
ции социалистических наций и национальных отношений, как, может быть, ни в
одном из разделов марксистско-ленинского учения об обществе, особенно крепки и
многочисленны бастионы догматизма, воздвигнутые на фундаменте политико-идео-
логических клише в те периоды нашей истории, когда желаемое выдавалось за дей-
ствительно существующее, а на объективные исследования острейших проблем и
противоречий развития системы национальных процессов было наложено неглас-
ное «вето». В условиях жесткого политического и идеологического прессинга адми-
нистративно-командной системы живая теоретическая мысль оказалась отодвину-
той на задворки научной жизни, а основная масса специалистов в области нацио-
нальных отношений продолжала вращаться в порочном круге мелкотемья, занялась
уточнением дефиниций, не отваживаясь на конструктивный анализ фундаменталь-
ных теоретических проблем.
В итоге понятийный аппарат общей теории, столь необходимый для выявле-
89
пня магистральных тенденций развития системы национальных отношений, ока-
зался неадекватен требованиям сегодняшнего дня.
Большинство участников «круглого стола» указывали в своих выступлениях на
необходимость восполнить пробелы в концептуальной работе. Однако попытки пе-
рейти от слов к делу были весьма немногочисленными, и нужно признать, что
теоретический «прорыв» в области разработки философских проблем современной
концепции национальных отношений при социализме еще предстоит.
Гораздо более интересными оказались выступления, посвященные теоретиче-
скому анализу проблем развития отдельных наций и народностей, конкретных
регионов и республик, внутри- и межнациональных отношений различных уров-
ней. Здесь были высказаны порой спорные положения, обнаружились различные
позиции в вопросах о критериях оценки уровня развитости наций и народностей,
о характере и перспективах развития языковой политики, культурно-национальной
автономии и других. Тем не менее, несмотря на альтернативность многих сужде-
ний и выводов, явившихся, кстати, следствием разного понимания существа общих
и специальных проблем теории социалистических наций и национальных отноше-
ний, можно, по-видимому, констатировать общий положительный итог работы
«круглого стола».
Главным моментом, во многом определившим позитивные результаты дискус-
сии, явилось то, что решение проблемы развития наций и национальных отноше-
ний большинство участников связывали с возрождением ленинских принципов
национальной политики, радикальной реформой политической системы советского
общества, формированием социалистического правового государства, развитием демо-
кратии и гласности — всем тем, что впоследствии было закреплено в Резолюциях
XIX Всесоюзной конференции КПСС.
Отметив, что в результате отхода от ленинских принципов национальной по-
литики динамизм, присущий начальному этапу формирования многонационального
государства Советов, был существенно утрачен, партконференция определила ос-
новные черты политического курса в области национальных отношений, выработала
конкретные меры по их обновлению и очищению от допущенных ранее деформа-
ций и искажений. Характерно, что некоторые предложения, высказанные спе-
циалистами за «круглым столом», полностью или частично совпали с решениями
общепартийного форума, в резолюциях которого нашла отражение необходимость
передачи в ведение союзных республик и автономных образований «ряда управ-
ленческих функций», усиления их «самостоятельности и ответственности в сфере
экономики, социального и культурного развития, охраны природы», создания усло-
вий для реализации социально-культурных запросов инонационального населения
на территории всех союзных республик, освобождения развития национально-
русского двуязычия от формализма на основе «свободного выбора языка обучения»,
создания «научного центра по комплексному изучению актуальных проблем на-
циональных отношений»9. Этот факт вселяет надежду на восстановление основа-
тельно подорванного за годы застоя научного авторитета обществоведов, позволяет
рассчитывать, что социальный заказ партии на глубокую научно-теоретическую
проработку современной национальной политики будет выполнен.
Важная роль в деле формирования теоретического фундамента перестройки
системы национальных отношений советского общества принадлежит философам.
Проблема меры естественноисторического и прогнозируемого, диалектики обще- и
конкретно-исторического, сущности и осуществления в развитии национальных
процессов, взаимодействия общечеловеческого, классового и этно-специфического в
общественном бытии и сознании, проблематика понимания и рациональности при-
менительно к развитию в современных условиях национального самосознания на-
ций и народностей, свободы и ответственности, справедливости в плане союзной и
национальной государственности и права — вот далеко не полный перечень вопро-
сов, вне философского обсуждения которых перестройка общественных отношений,
9 См. «Материалы XIX Всесоюзной конференции Коммунистической партии Со-
ветского Союза». М., 1988, с. 135, 137, 139.
90
национальной политики на принципах научности, нравственности и гуманизма бу-
дет давать сбои. Это, к сожалению, и сегодня осознается не в полной мере.
Надо прямо сказать, что у нас до сих пор нет научных работ, где философ-
ские вопросы национальных отношений исследованы на том уровне, который был
бы сопоставим с их актуальностью. Продолжает господствовать унаследованное из
прошлого представление, будто бы философская работа лишена непосредственной
практической значимости. А между тем за примерами, опровергающими это глубоко
ошибочное мнение, далеко ходить не нужно. Не только события последних меся-
цев в Закавказье, но и сама дискуссия, развернувшаяся в Президиуме Верховного
Совета СССР, показали, как актуальна в наши дни проблема взаимопонимания на-
ций, как велика здесь роль социокультурного и политического контекста, истори-
ческой памяти народов. Отмеченный в выступлении М. С. Горбачева и других
участников заседания Президиума Верховного Совета СССР факт возобладания в
ходе полемики национальных чувств над аргументами разума свидетельствует о
наличии сложной взаимосвязи когнитивного и эмоционального в структуре нацио-
нального сознания и заставляет сожалеть, что эти, как и некоторые другие, фи-
лософские вопросы не стали предметом дискуссии за «круглым столом».
Завершая подведение итогов «круглого стола» искренней благодарностью его
участникам, редакция надеется, что все проблемы, оказавшиеся в центре и на пе-
риферии завершившегося обсуждения, привлекут внимание научной общественно-
сти и тем самым вызовут к жизни новые нетривиальные решения философских
вопросов теории и практики национальных отношений при социализме.
Проблемы изучения истории
русской философии и культуры
Материалы «круглого стола».
От редакции. 21-22 марта 1988 г. состоялось заседание «круглого стола», в ко-
тором приняли участие философы, писатели, историки, искусствоведы и критики.
Русская философская и общественная мысль отличалась повышенным внима-
нием к своей истории. В значительной степени это объяснялось, говоря словами
Чаадаева, неизбежным стремлением нашей культуры, позже других стран Евро-
пы «подключившейся» к общеевропейскому универсуму, понять и осознать себя
«в общем порядке мира».
Сегодняшний интерес к историческому прошлому, его проблемам не только в
русле традиции, но и связан с проблемами, вставшими благодаря начавшейся пе-
рестройке нашего общества.
Широкая программа коренной и глубинной перестройки всей материальной и
духовной жизни коснулась нашего понимания не только собственно истории, но и
истории отечественной духовной культуры, общественно-философской мысли. Речь
идет об оценке и переоценке исторического прошлого с тем, чтобы знание истории
стало активным и конструктивным фактором, способствующим нашим усилиям со-
вершенствовать социалистическое общество. Существенно в последние годы вырос
интерес к отечественной мысли прошлого. К сожалению, неразработанность этой
области оставляет простор для массы спекуляций. Поэтому необходимость «круг-
лого стола», в котором эти проблемы были бы освещены учеными, специалистами,
представлялась нам безусловной.
Историческое мышление, философский подход к истории никогда и ни в одной
культуре не были привилегией одной лишь философии, хотя и находили в ней наи-
более целостное выражение. Историзм, свойственный русской мысли, проявился
также и в сфере художественного мышления, в естественнонаучной, правовой, ар-
хеологической, страноведческой, социологической, экономической и другой литера-
туре. Поэтому мы пригласили на наш «круглый стол» не только профессиональных
историков русской философской и общественно-политической мысли, но и предста-
вителей других областей гуманитарного и научного знания, чтобы обсудить набо-
левшие вопросы истории нашей философии и культуры.
Ниже публикуются выступления участников совещания.
Л. В. ПОЛЯКОВ (кандидат философских наук. Институт философии
АН СССР). Философия в России, или русская философия.
В своем выступлении, поскольку мне пришлось начинать первым,
я попробую поставить такие вопросы, которые были бы максимально
широкими и дискуссионными. Для меня самым важным и принципиаль-
ным вопросом был вопрос о разведении двух точек зрения, двух ракур-
сов изучения такого феномена, как русская мысль, философская мысль
в частности.
92
Эти точки зрения вполне отчетливо реализуются так или иначе в на-
шей исследовательской практике. Либо мы ставим вопрос об изучении
философской мысли в России, либо об истории русской философии. Та-
ким образом, здесь в нашей области достаточно ясно и очерченно встает
методологическая проблема всякого историко-философского анализа:
основание вычленения особой (национальной, региональной и т. п.) фи-
лософской мысли как «типа» или «формы». И без разрешения этой про-
блемы на чисто теоретико-методологическом уровне всякие последующие
движения в этой области, мне кажется, будут страдать непроработан-
ностью. Это скажется в любой конкретной области, как бы мы ни хоте-
ли этого избежать.
На мой взгляд, различение этих двух путей очень тесно связано с
пониманием философии. Будем ли мы исходить из допуска, что есть не-
кая общая, вечная, единая для всех времен и народов философия как
некоторая надкультурная «универсалия», разновидности которой мы изу-
чаем в тех или иных странах, в те или иные времена? Либо мы избира-
ем противоположный путь — отказа от такого универсалистского подхода
и становимся на путь «культурологического номинализма», предлагая
искать в истории регионов, стран, народов самостоятельные типы фило-
софствования, которые функционально и типологически могут быть сход-
ными (тождественными) в разных культурах, но тем не менее имеющи-
ми самостоятельный генезис. В этом случае некоторое универсальное
представление о философии, о ее предмете, структуре, методах, задачах
объяснимо как результат познавательного усилия разума в одной из
культур, закрепленного в виде понятия «философия вообще» и трансли-
руемого в другие культуры.
Я предпочитаю именно второй, «номиналистический» путь изучения
философии. На мой взгляд, этой «философии вообще» исторически нет.
Есть лишь различные типы философствования (типы рефлексии, рацио-
нальности и т. д.), а уже конкретная исследовательская практика кон-
струирует тот или иной образ философии в зависимости от очень мно-
гих, в конечном счете социокультурных, причин.
На мой взгляд, в изучении истории русской философской мысли,
философской мысли в России огромную роль может сыграть именно
фундаментально-культурологический подход. То есть поиск внутренних
имманентных причин и оснований становления, функционирования и раз-
вития особого типа философствования, философской мысли, которую
можно обозначать и таким эмпирически-абстрактным понятием, как
«философия в России», и таким конкретным, как «русская философия».
Выделив эти два подхода, мы, по сути, сформулировали две само-
стоятельные «методологические программы», в которых по-разному ре-
шается проблема интерпретации тех или иных периодов развития рус-
ской философской мысли, проблема понимания тех или иных групп мыс-
лителей или отдельных мыслителей.
Сущность этих программ такова: либо избирается содержательный
срез, что означает перечисление проблем, тем, персонажей как рядопо-
ложенных или объединяемых по векам (XVIII, XIX, первая половина
XX и т. д.). Это я бы назвал эмпирическим подходом. Либо предприни-
мается попытка установить структуру русской философской мысли,
и тогда, соответственно, и периодизация как проблема ставится в зави-
симость от понимания структуры русской философской мысли, и отдель-
ные мыслители проявляются как выразители определенных структурных—
констант, и, разумеется, каждый отдельный мыслитель, насколько он
вообще может быть сводим к чему-то- групповому, оказывается в каком-
то естественном контексте.
В качестве сторонника второго подхода я бы предложил для обсуж-
дения такую гипотетическую модель периодизации истории русской фи-
лософии, согласно которой XI—XVII вв. охватывают период древнерус-
93
ской и русской средневековой философии, период, собственно, донацио-
нальный, поскольку его философия целиком входит в тип византийского,
восточнохристианского философствования (митрополит Иларион, Влади-
мир Мономах, Максим Грек, Андрей Курбский). Затем XVIII в. в рус-
ской философской мысли типологически может сопоставляться с ренес-
сансным типом западноевропейской философии XV—XVI вв. И лишь с
XIX в., на мой взгляд, начинается развитие русского философского со-
знания, типологически сходное с теми процессами, которые прошли в
Западной Европе в период ранних буржуазных революций (в основном
XVII в.). Однако это развитие сильно модифицировано влиянием запад-
ноевропейской культуры, начавшимся еще в XVIII в. И поэтому оказы-
ваются возможными перестановки той логической цепи развития идей,
которая была в Западной Европе. Хотя в целом логику становления за-
падноевропейской философии XVII—XIX вв. (так сказать, европейской
философской классики) можно проследить и в русском XIX в. И, на-
пример, неудивительно, что на исходе этого века стоят последний рус-
ский шеллингианец (по справедливому определению А. В. Гулыги)
Вл. Соловьев и последний русский фейербахианец Н. Г. Чернышевский.
Оба, как Шеллинг, так и Фейербах в европейской философской тради-
ции, кладут предел русской философской классике и одновременно как
бы провозвещают иные формы русской философии XX в.
3. А. Каменский. Я хотел поставить следующие вопросы. Можно ли
сказать, что у каждой национальной философии имеется свой предмет,
раз он есть у русской? И если это так, то на каком основании мы го-
ворим о них как о национальных разновидностях философии, по какому
признаку мы объединяем их в родовое понятие? А если у каждой на-
циональной философии свой специфический предмет, то куда относится
и где разрабатывается вся та огромная масса философской проблемати-
ки, которую вы исключаете из национальной?
Л. В. Поляков. Я думаю, что ответ на эти вопросы во многом будет
совмещен, поскольку они взаимосвязаны.
Действительно ли предмет каждой национальной философии нацио-
нален? В той степени, в какой данная философия выражает определен-
ный тип культуры, который не обязательно замыкается в строго нацио-
нальные рамки, я утверждаю, что да, действительно предмет философии
в каждой культуре уникален, поскольку каждая культура обладает сво-
им особым видением бытия и, соответственно, особо конструирует свое
проблемное поле. Поэтому я считаю, что, отрицая некоторые «ниоткуда»
берущиеся понятия философии вообще, мы отрицаем само понятие пред-
мета философии вообще, однородного для всех периодов, народов, стран
и т. д.
Соответственно, следующий вопрос — как все это объединяется?
На мой взгляд, это проблема реального генезиса и взаимодействия куль-
тур. Как культуры влияют друг на друга, как транслируются некоторые
мыслительные и познавательные установки в другие культуры, как они
модифицируются, как вообще возможно влияние и насколько оно воз-
можно. Но в целом, на мой взгляд, возможен такой подход, который дает
основание все-таки выделять философию как некоторое всеобщее, но на
строго культурологической и методологической базе. Я думаю, что по-
нятие рефлексии, если оно включается в эту тему и если такой феномен,
как рефлексия на определенный круг проблем, всегда присутствует, то в
этом случае мы получаем основание выделять некоторые разбросанные
по всем культурным регионам такие феномены в единое понятие фило-
софии. И отсюда следует ответ на вопрос: как быть с этой традиционной
проблематикой тематизации философского предмета — гносеология, он-
тология, философия истории?
Я считаю, что подобная тематизация есть результат исторической
эволюции философского разума, особенно западноевропейского разума
94
XIX в., в рамках которого подобная тематизация впервые возникла,
а сегодня используется в качестве презумпции здравого смысла. Нам се-
годня трудно поверить, что раньше, где-то в других культурах, ничего
подобного онтологии, гносеологии, философии истории не могло быть.
Но мне кажется, что практика современных историко-философских ис-
следований, особенно экзотических исследований философии стран Вос-
тока, Африки, показывает, что прекрасно все эти культуры существова-
ли и продолжают существовать без всякого представления о том, что
должны быть онтология, гносеология и философия истории. Они выра-
батывают свою принципиальную основу тематизации. Таким образом, это
проблема для нас, кто принимает эту стратегию философского глобализ-
ма и спрашивает: как же быть в национальных, конкретных случаях?
Для этих национальных случаев проблем нет.
Е. Б. РАШКОВСКИЙ (кандидат исторических наук, Институт восто-
коведения АН СССР). Из Петербурга в Москву...
Хотел бы остановиться на некоторых проблемах изучения философ-
ской и общественной мысли «санкт-петербургской» России, имея в виду
прежде всего вторую половину XIX и начало XX в. На мой взгляд, важ-
но учитывать, что облик этого интереснейшего пласта мировой культуры
определен не только особенностями мыслительных традиций Европы и
России, но и специфическим местом России в динамике духовной и со-
циальной истории человечества последних двух веков. Неожиданная и
стремительная компрессия социальных и духовных начал Запада и Вос-
тока, самой глубокой архаики и самого смелого модернизма в сферах
социальности, этнокультурных отношений и человеческого духа — эта
компрессия обусловила возникновение в тот период уникальной гносео-
логической ситуации, ставшей предпосылкой напряженной работы чело-
веческого самосознания. Российская гносеологическая ситуация «санкт-
петербургского» периода отчасти совпала во времени со сходными идей-
ными контроверзами в Польше и в Индии (прежде всего в Бенгалии)
и в Латинской Америке; она во многом предвосхитила соответствующие
контроверзы в ряде стран афро-азиатского ареала. Контроверза евро-
пейского рационализма и местных внезападных традиций оказалась кон-
троверзой всемирно-исторической. Если угодно, некоторым, хотя и в
высшей степени условным «аршином общим» (слова Тютчева) для по-
нимания судеб внезападного человечества. Но все же беру на себя сме-
лость утверждать, что тематическое богатство и глубина переживания
проблематики смысла Бытия, истории и человеческой судьбы — именно
в связи с этой контроверзой — оказались в российских условиях уни-
кальными.
Как мне кажется, самым ценным в этой сложной и трагической си-
туации оказался какой-то особый, до сих пор всерьез не освоенный и
не понятый нами философский этос примирения, причем примирения не
ценою небрежения собственными ценностями и принципами, но нелегкой
ценой осознания реальной неупразднимости и жизненной правомерности
столкнувшихся и взаимодействующих в истории человеческих стихий —
социальных, психологических, духовных. Разные мыслители развивали
круг идей, связанных с этим философским этосом в различных акценти-
ровках. Отсюда — удивительная идейная открытость, пластичность и те-
матическое богатство этого российского пласта общечеловеческой куль-
туры, отсюда и его тяготение к диалектическим формам мышления. Само
понятие о ценности и достоинстве человека складывалось из представ-
лений не о «монадности» человека, но о его открытости Бытию, Вселен-
ной, истории, социальности, близким людям. Стало быть, о богатстве и
универсальности его внутреннего содержания. Позволю себе пояснить эти
общие положения несколькими примерами.,.
95
Поздний Герцен. Идея созидательного синтеза прошлого и настояще-
го как смысла истории, идея нерасторжимости судеб революции и куль-
туры...
Достоевский. Идея «всечеловечности» как идеального задания рус-
ской мысли, русского слова и художества.
Л. Н. Толстой. Поиски нелегкой гармонии рационального и природ-
ного в человеке. Напряженные, но завораживающие глубиной...
Вл. Соловьев. Его метафизика «положительного всеединства» была
попыткой своеобразного компрессивного и гуманистического обобщения
всей истории мировой философской мысли — от «осевой» (по термино-
логии Карла Ясперса) эпохи до первых приступов к эпохе нынешнего,
«неклассического» рационализма...
Стремление к гармоническому взаимоотнесению внутренней жизни
субъекта и жизни общественной было стержнем того «левого» направле-
ния русской мысли, которое по недоразумению именуется «субъектив-
ной социологией». Ничтоже сумняшеся, торопимся мы отделаться от
сложной его проблематики при помощи ярлыков «эклектики», «полупо-
зитивизма» и т. д. Но это — своеобразная и до сих пор по достоинству
не оцененная социальная философия, работавшая над проблемой взаимо-
помощи и взаимопонимания между людьми как необходимой предпосыл-
ки внутреннего богатства и уникальности конкретного человека.
Поздний Бердяев, умудренный идейной конфронтацией с европейским
фашизмом. Здесь мы встречаемся со специфически акцентированной
идеей свободы. Свобода мыслится как суть многообразной и невырази-
мой («апофатической») соотнесенности человека и Бытия...
Из сказанного вытекают два вопроса.
1. Каков общий знаменатель всех этих разновременных и по-разно-
му акцентированных идей? Как его выразить? Думаю, что так: это —
тема универсализма, причем особого. Не безразличного, но объемлющего.
Не случайно для определения этой философской интуиции объемлющего
универсализма Соловьев ввел неологизм всеединства. Позднее Карсавин
ввел сходное понятие многоединства, а Бердяев — моноплюрализма.
2. Какова ценность и актуальность этой старой русской философской
интуиции объемлющего универсализма для нас и — вместе с нами —
для всего мира, коль скоро мы, люди Советской страны, составляем не-
отъемлемую его часть? Актуальность, думаю,— огненная.
Страна вступает в стадию преодоления сталинизма как особой поли-
тической культуры абсолютизированного насилия, не останавливающей-
ся перед истреблением того, что не похоже на грубый нормативный об-
разец, или того, что попросту ситуативно мешает. Перед истреблением
вплоть до самоистребления. Изжить, «нравственно изблевдть» (выраже-
ние Соловь^ва^-бташщцзм^ЪказьГвается не просто'^мператиВОТГЪашей
'общенародной жизни, но и жизни общечеловеческой, «ноосферической».
И в этом плане, как мне кажется, наше философское наследие входит в
число необходимых духовных ресурсов нашего «покаяния» и очищения,
нашей заботы о построении толерантного, нравственного и милосердного
общежития. Только бы при этом — побольше раздумий и проблем, да по-
меньше привычных для нас широковещаний и фанаберии... Тем паче,
что в истории отечественной мысли есть и сильные нигилистические на-
правления «правого» и «левого» толка — от ткачевизма до черносотенст-
ва. Знаки у них разные, но политическая претенциозность, сознательная
ставка на «силовые» элементы социально-исторического процесса, сует-
ливое стремление превознести «общее» над «частным» в них чрезвычай-
но сильны. При всей разнице их социальных программ, их роднит то, что
-Двгустин называл «похотью господства». Последней же нередко свойст-
венно пересиливать любые социально-классовые интересы и мотивации.
К сожалению, в XX в. эти тенденции в нашей мысли и культуре во-
зобладали. Но даже и в эпоху торжествовавшего насилия, как некий еле
96
слышный шепот, подавляемый воплями глумления, различались не по-
хожие друг на друга голоса Бахтина, Вернадского, Выготского, Голосов-
кера, Лосева, Ольденбурга, Флоренского, Шпета — голоса, которые вели
и развивали старую русскую философскую тему: душа, личность, ее
мышление, ее смыслоискание строятся на восприятии и духовном упоря-
дочении многообразия вселенской жизни в субъекте. И эта же тема раз-
вивалась в философской публицистике наиболее чутких представителей
русской марксистской мысли. Кто знает труды Бухарина или Луначар-
ского, думаю, согласится со мной.
И. М. КЛЯМКИН (кандидат философских наук, Институт экономики
мировой социалистической системы АН СССР). Еще раз в защиту диа-
лога
О национальной философской и — шире — культурной традиции удоб-
нее неспешно размышлять, выясняя ее особенности и намечая пути и
способы изучения, в периоды нешумные, спокойные, «застойные». Сей-
час же погода на дворе вроде бы другая, пора пахать и бросать в землю
хоть какие-то семена, а не изучать в лабораториях состав почвы, выяс-
няя, почему в ней больше песка и меньше чернозема. Не зная толком,
что может прижиться на нашей земле, что зачахнет, а что прорастет сор-
няками, нельзя мечтать о добром урожае. У каждого народа своя дорога
к цивилизации, найти и проложить ее непросто, заимствовать чужой опыт
еще сложней, так как заимствовать — значит приспособить к себе, сде-
лать своим не свое. Без углубленного национального самопознания тут
не обойтись. А оно, в свою очередь, немыслимо без обращения к отечест-
венной философской и общественной мысли, в которой сконцентрированы
и гигантский опыт самопознания «национальной субстанции», и ее наи-
более сильные и отчетливые духовные проявления.
Что значит обратиться к национальной культурной традиции? Мне
кажется, что прежде всего нужно отказаться от выборочного, односто-
роннего выхватывания из нее отдельных направлений и фрагментов ради
провозглашения их единственно соответствующими национальному духу.
Раньше такой привилегией (официально санкционированной) пользова-
лись материалисты и социалисты, теперь центр общественного интереса
сместился к их противникам. Раньше писали романы и повести (не го-
воря уже об ученых трактатах) о Чернышевском и других «пламенных
революционерах», а недавно мне довелось услышать от одного литера-
тора, что он написал роман о Бердяеве. Отдавая себе отчет в том, что
в период заполнения «белых пятен» односторонность неизбежна, хочу
все же подчеркнуть: национальная культура наша может быть понята
только как нечто противоречиво-целостное и многообразно-единое, как
остродраматический диалог разных направлений, из которых ни одно не
чуждо «национальной субстанции», все укоренены в ней, хотя и не оди-
наково глубоко. Такое проникновение в диалогизм прошлой культуры — t
необходимое условие диалогичности и открытости нашего собственного^
мышления. Похоже, пока это больше идеал, чем реальность.
Еще одно проявление односторонности в подходе к духовной культу-
ре прошлого — ограничение исследовательского интереса почти исключи-
тельно дореволюционным периодом. Между тем и после октября 1917 г.
продолжали мыслить и писать представители всех течений отечествен-
ной общественной мысли. Об этом мы, по сути, почти ничего не знаем.
Мы не знаем, как преломилась послеоктябрьская история в структуре
либеральных концепций (светского и религиозного толка), как отрази-
лась она во взглядах бывших меньшевиков, эсеров. А такое оригиналь-
ное течение, как «сменовеховство», пытавшееся осмыслить большевизм
(коммунизм) как своеобразное воплощение «национальной идеи»? Я уже
97
не говорю о том, что даже об идейной борьбе 20-х годов внутри боль-
шевистской партии мы имеем представление весьма смутное.
Наконец, такой немаловажный момент, как присутствие современно-
сти в наших историко-культурных штудиях и присутствие прошлого в
сегодняшних спорах. Пока проблемы национальной культуры (в том
числе — и особенно— философской) изучаются сами по себе, а дела се-
годняшние и вчерашние — сами по себе. Вот, скажем, такой широко и
горячо обсуждаемый вопрос, как наличие (или отсутствие) альтернативы
административно-командной системе в нашей стране на рубеже 20—30-х
годов. Большинство убеждено, что альтернатива была. Но при этом, на-
' сколько могу судить, мало кто подозревает, что за этим убежденней
скрывается очень старая идея об исключительности России, ее мессиан-
ском предназначении в истории. Ведь почти все антифеодальные рево-
люции на Западе давали «на выходе» военно-бюрократические реяшмы
бонапартистского толка, причем тем более длительные и жесткие, чем
/\ более отсталой была страна. Почему же в России, которая, как известно,
не принадлежала к самым передовым, все должно быть иначе? Короче
говоря, стоит поместить идею альтернативности в историко-культурный
контекст, и опа теряет свою кажущуюся безусловность и вместо одно-
значно категорического ответа начинает звучать тревожным и мучитель-
ным вопросом. Но от контекста мы почему-то предпочитаем уходить.
А тем самым и от вопроса.
Несколько слов о методологии изучения русской общественной мысли.
\ Мне кажется весьма продуктивным подход, намеченный И. К. Пантиным,
1 Е. Г. Плимаком и В. Г. Хоросом в книге «Революционная традиция в
П России» Авторы предлагают рассматривать национальную духовную
'1 культуру, исходя из специфики России как страны «второго эшелона»
‘ капиталистической эволюции, представляющей особый исторический тип
этой эволюции.
Если следовать намеченному в книге подходу, то можно, мне кажет-
ся, выделить следующие важные этапы развития русской общественной
мысли:
1.	От Радищева до декабристов включительно, когда в основном шла
теоретическая примерка к условиям России мыслительного материала,
накопленного в странах Запада, то есть в странах «первого эшелона» ка-
питализма (прежде всего наследия просветительской эпохи).
2.	30—50-е годы прошлого века, когда под влиянием трагедии 14 де-
кабря началось осознание того факта, что схемы развития, выработанные
Западом («первый эшелон»), не отвечают условиям России. Качествен-
ное своеобразие этого периода в том, что при отсутствии реальных шагов
по пути капиталистической эволюции началось осмысление истории
страны, ее настоящего и будущего развития как «самобытного» процес-
са, не сводимого к имеющимся вариантам. Тут целый спектр направле-
ний и оттенков: от безнадежно грустного взгляда на русскую историю
Чаадаева до светлых и безудержно оптимистических оценок той же ис-
тории славянофилами и не менее оптимистичной концепции «русского
социализма» Герцена и Огарева. Но при всех различиях, прй~всей широ-
те~фиЛбсофского диапазона (от 'Последователыюго материализма до не
менее последовательного идеализма) почти у всех акцент на своеобразии
России, ее отличиях от Запада.
3.	Огромный период от крестьянской реформы 1861 г. до октября
1917 г., когда страна пыталась прорваться в буржуазную цивилизацию,
реально стала на путь капиталистического развития, но при этом в сво-
ем, отличном от наиболее развитых стран Запада, «русском» варианте.
Основное содержание общественной мысли той эпохи — реакция на труд-
1 См.: П антин И. К., П л и м а к Е. Г., Хорос В. Г. Революционная традиция
в России. М., 1986.
98
ности, противоречия, конфликты, порождаемые данным типом капита-
лизма в условиях России, постепенно осознаваемые как тупик и стиму-
лирующие напряженный поиск иных путей. Крайние полюса здесь:
крестьянский, а затем пролетарский революционный социализм, с одной
стороны, и русская философско-религиозная мысль с ее трагическим по-
иском новых духовно-нравственных основ человеческого существования
и нарастающим «апокалиптическим предчувствием конца», как выразил-
ся когда-то А. Ф. Лосев,— с другой.
4.	Послеоктябрьский период, когда основное содержание русской об-
щественной мысли (и внутри страны, и за рубежом) стало определяться
реакцией на реальный социализм.
Конечно, все это — не больше чем грубая схема. Возможно (и даже
наверняка), конкретный материал духовной культуры не всегда впишет-
ся в нее безболезненно. Но и без методологического ориентира, связы-
вающего развитие национального самосознания с объективной (и свое-
образной) логикой развития страны, тоже далеко не продвинешься. Тогда
само самосознание неизбежно предстанет перед нами не как целост-
ное, а как разорванное, не как диалог направлений, вырастающих из од-
ного жизненного корня, а как механическое столкновение совершенно
чужеродных идей. И тогда мы, как в старые недобрые времена, будем
спорить, не слыша друг друга. А потом, придет час, начнем думать,
как бы «победить» и «разгромить» противника. Ну, и так далее.
В. Ф. ПУСТАРНАКОВ (доктор философских наук, Институт филосо-
фии АН СССР). В поисках новой парадигмы.
Говоря о задачах в сфере изучения истории русской философии, я бы
на первый план выдвинул процессы, протекающие в современной про-
фессиональной историографии. При этом мне хотелось бы подойти к
оценке этих процессов прежде всего под углом зрения периода 30-х —
начала 50-х годов, который сейчас вполне обоснованно связывают со ста-
линизмом.
Кое-кто уже начал жаловаться: вот опять стали все сваливать на
Сталина вместо того, чтобы анализировать прошлое объективно и все-
сторонне. Сваливать все на Сталина, конечно, не стоит. Но, к сожалению,
наша история сложилась так, что никакой ее серьезный анализ немыс-
лим без учета того влияния, оказанного лично Сталиным и его едино-
мышленниками нд социокультурный климат, в котором развивались в
30-х — начале 5СГ-х го до в'все общественные науки и в том числе историо-
графия русской общественной и философской мысли.
Если мы не хотим бросаться из крайности в крайность и хотим оста-
ваться на почве фактов, мы не можем не признать, что это влияние не
всегда было однозначным. Может показаться невероятным, но в наиболее
трудный, трагический период нашей истории, во второй половине 30-х —
начале 40-х годов, советская, историография русской философии развива-
лась сравнительно успешно. Именно тогда началась интенсивная публи-
кация первоисточников по истории русской философии. Появилось не-
мало статей, брошюр и даже книг по самым различным персоналиям,
периодам и направлениям русской общественной и философской мысли,
как материалистической, так и идеалистической, как прогрессивной, так
и консервативной. К началу 40-х годов советская историография русской
философии не только уже была готова перейти от частных монографиче-
ских, аналитических работ к трудам обобщающим, синтетическим, но и
уже был фактически осуществлен первый успешный опыт по созданию
сводного труда по истории русской философии. Я имею в виду не вы-
шедший в свет, но подготовленный к изданию «русский том» «Истории
философии».
Сравнительно успешное развитие в те годы историографии русской
99
философии объясняется не только внутренней логикой движения этой
науки, оформившейся в качестве самостоятельной историко-философской
дисциплины в конце 20-х — начале 30-х годов, но и рядом появившихся
к середине 30-х годов новых идеологических факторов, связанных, в част-
ности, с решениями VII конгресса Коминтерна, который в противовес
фашистским идеологам, нападавшим на национальные культуры многих
народов, поставил задачу защиты этих культур.
/ В принципе отрицательное влияние взглядов лично Сталина на раз-
( витие исторических наук в стране началось с его письма _«О некоторых
вопросахистории большевизма;» (1931) в редакцию журнала-«Пролетар-
ская революция»? Но применительно к сфере историографии русской об-
щественной и философской мысли некоторые важные, относящиеся к
30-м годам высказывания Сталина по истории России (от которых он
в дальнейшем фактически отказался) оказывали если не стимулирую-
щее воздействие на развитие этой дисциплины, то по крайней мере остав-
ляющее ее в сравнительно нормальном состоянии. 1934-м годом датиру-
ются призывы И. Сталина, А. Жданова и С. Кирова в их тогдашних за-
мечаниях, относящихся к учебникам по истории СССР, чтобы история
народов СССР не отрывалась от общеевропейской и мировой истории, их
критика тех историков, которые не отражали роли и влияния западно-
европейских буржуазно-революционных и социалистических движений на
формирование буржуазного революционного и пролетарско-социалисти-
ческого движения в России, историков, которые забыли, что русские
революционеры считали себя учениками и последователями корифеев
буржуазно-революционной и марксистской мысли на Западе.
К середине 40-х годов идеологический климат для историографии рус-
ской философии начал радикально ухудшаться. Я бы даже сказал, что
с конца 1943 г. до конца 1947 г. произошло несколько таких «идеологи-
ческих потрясений», которые повергли эту дисциплину в катастрофиче-
ское состояние. Во второй половине 40-х — начале 50-х годов оформи-
лась новая парадигма исследований в области истории русской филосо-
фии, которая покоилась на ложных идеологических и псевдопознаватель-
Г ных установках.
Причин тому несколько. В майской речи 1945 г. Сталин впервые вы-
сказался о русском народе не просто как о «великой русской нации»,
но как о наиболее выдающейся из всех наций, входящих в состав Со-
ветского Союза, более того — как о «руководящем народе». Это была, по
i сути дела, серьезпемщая^уступка великодержавному шовинизму, фатцш—-
I ческий отказ от ленинского принципа равенства и равноправия больших
и малых народов СССР. И Сталин не случайно стал, как сейчас выясня-
ется, вдохновителем известной кампании второй половины 40-х — начала
50-х годов против так называемых низкопоклонства, раболепия перед
Западом, перед иностранцами, против космополитизма, в ходе которой
наблюдались самые уродливые формы ксенофобии.
Последствия такого нового идеологического климата для историогра-
фии русской общественной мысли оказались фатальными. Национальное
чванство, а временами и явно шовинистические мотивы — отнюдь не
I редкое явление в самых различных публикациях второй половины 40-х —
/ начала 50-х годов. Появились высказывания, согласно которым русская
I культура играет ведущую роль в развитии мировой культуры, гегемония
j в целом ряде областей культуры переходит к русскому народу. «Шли
впереди», «приходили к более смелым и прогрессивным выводам», «стоя-
ли выше», «достигли духовного первенства», «превзошли» и т. д.
и т. п.— далеко не полный набор выражений, которые частенько фигу-
рировали в работах 40-х годов, посвященных истории русской мысли.
На волнах национального чванства, путем разрыва исторического и
логического, маневра с понятием «домарксистский» была построена ми-
фологема, согласно которой «русская классическая философия» (пред-
100
ставленная, между прочим, Чернышевским и Герценом, которые были, по/
существу, современниками Маркса и Энгельса) является вершиной фило-\
софской мысли в домарксовый период. В познавательном отношении эта '
мифологема о «вершине» мало что давала для характеристики взглядов
русских мыслителей, ничего не давала для уяснения философии марк-
сизма, но зато послужила основой для новых мифологем.
Не обращая никакого внимания ни на хронологию, ни на реальные j
факты истории и даже на здравый смысл, некоторые авторы изображали u
философию Белинского, Чернышевского и Добролюбова как соединяю-
щее звено между фейербаховским материализмом и материализмом
Энгельса. Как будто Маркс и Энгельс читали кого-нибудь из русских
философов в пору становления своего мировоззрения.
В ход пошел и миф о том, что в начале 40-х годов XIX в. русская
философия в своем развитии не отставала от марксизма, а в деле соеди-
нения материализма с диалектической теорией развития в рамках одной
философской системы приоритет во всей домарксистской философии
остается за русскими философами-материалистами XIX в.
В 20-е годы, 30-е никто не утверждал, что русская философия — это
материалигаэдедкая или преимущественно-материалистическая филц.со~
£ия. Господствующими направлениями русской _^йдрсофии признавались^—
идеалистические направления. А из многих высказываний в 40-е годь^
вытекало, что вся русская философия якобы является в основе своейма-
териалистической.
Сейчас в нашей литературе ведется полемика против зарубежных
фальсификаторов, которые отрицают интернациональную сущность ле-
нинизма, доказывают, что ленинизм — это чисто русское явление. А кто
накапливал- в 40-х годах~дополнительный материал для таких ксПЩеп-
ций? Те, кто утверждал тогда, что ленинизм является высшим этапом в
развитии русской философии.
В своих выступлениях Жданов оперировал понятиями «великие рус-
ские революционеры-демократы», «революционно-демократическая рус-
ская интеллигенция», «русская революционно-демократическая публи-
цистика», «русская революционно-демократическая литература», «рево-
люционно-демократические традиции», настаивал на тезисах о том, что
марксистская литературная критика является продолжательницей тради-
ций Белинского, Чернышевского, Добролюбова. Все это послужило осно-
ванием для утверждения в советской историографии русской философии
«ревдемократоцентризма», в соответствии с которым почти исключитель-
ным объектом изучения стала «философия русских революционных де-
мократов» 40—60-х годов XIX в., или так называемая классическая дус=.
ская философия- При этом понятшГТрусские революционные демократы»
"утвердилось в его ждановской интерпретации. А эта интерпретация су-
щественно отличалась от ленинской концепции революционного демокра-
тизма в России, согласно которой революционный демократизм охватыва-
ет не только эпоху^Белинского, Герцена, Чернышевского и Добролюбова,
но_также эпоху/революциойТгщДемократического народничестДсГ^Грёво-
люционно-демократическшцеченйй „ачаТПГХХ в. разных классовых ори-
ентацииГнетоворя"уже о международной' революционноифдОзгогратиш
Короче говоря, во второй половине 40-х годов разразился настоящий
кризис советской историографии русской философии, произошла глубо-
кая деформация самих основ тогда еще не устоявшейся молодой истори-
ко-философской дисциплины. При этом важно констатировать, что про-
исшедшая в 40-х годах глубокая деформация историографии русской
философии сказывается до сих пор. Пока многие из принципов парадиг-
мы, сложившейся во второй половине 40-х — начале 50-х годов, остают-
ся во многом незыблемыми. В нашей академической и университетской
науке возобладала эклектическая практика: сохраняя, по сути дела, вер-
ность принципам указанной парадигмы, стремятся лишь дополнить их
101
некоторыми нововведениями. Поступают при этом подобно тому, как
поступала героиня Н. В. Гоголя — невеста, которая хотела взять нос
одного жениха и приставить его к подбородку другого. У нас это проис-
ходит в основном за счет экстенсивного расширения поля исследования,
подключения к изучению «философии революционных демократов», оста’
ющейся главным объектом исследования, ранее не изучавшейся темати-
ки предыстории и ранних веков истории русской философии, философии
народничества, русского идеализма второй половины XIX — начала
XX в. и т. д. По существу же, сейчас речь должна идти о качественно
новой исследовательской парадигме, о новом наборе общих принципов
исследования, новой общей теории, о новом образе русской философии
как целого, который мог бы служить точкой отсчета для частных иссле-
дований по ее истории, подлинно научное решение которых немыслимо
вне рамок целого, вне новой парадигмы. А эту новую парадигму невоз-
можно сформулировать, если мы не осознаем неизлечимые пороки пара-
дигмы второй половины 40-х — начала 50-х годов и ее современные пе-
режитки. В чем эти пережитки состоят? Это отнюдь не какие-то недо-
статки чисто теоретического характера, хотя п их тогда было немало.
Прежде всего это пережитки ценностных установок, связанных с де-
формацией представлений о советском патриотизме в период «борьбы»
с космополитизмом.
1 Однако я смотрю на ближайшее будущее по крайней мере академи-
ческого и университетского «участков» историографии русской филосо-
фии весьма пессимистично. По моим наблюдениям на этих «участках»
есть лишь немногочисленная группа исследователей, способных, да и то
при благоприятных обстоятельствах, активно участвовать в радикальной
перестройке историографии русской философии. Но, к сожалению, здесь
до сих пор сказывается еще очень сильное влияние наших Трофимов
Денисовичей и их сателлитов, мастеров превращать ольху в березу,
а карася в порося. На мой взгляд, действительно новые, важные им-
пульсы к историографии русской философии идут пока не от каких-то
организованных академических и университетских коллективов, а от
очень немногих историков широкого профиля, в этих коллективах не ра-
ботающих.
В контексте сказанного я расцениваю как в высшей степени полез-
ную инициативу журнала «Вопросы философии» по организации нынеш-
него «круглого стола».
Е. Г. Плимак. Мне представляется, что в прослушанном выступлении
в несколько розовый цвет оказались окрашены тридцатые годы. Тогда
тоже протекали пагубные процессы, они затрагивали и историю русской
философии. На это утверждение меня наталкивают факты прекращения
в 30-х годах изданий сочинений Ткачева, Лаврова и т. д. Некоторые из
достойных работ тех лет выпали из нашего багажа, у нас же остались
труды, скажем, В. Т. Васецкого, которые отнюдь не обладают высокими
качествами. Так что я считаю, что пагубные процессы в истории русской
философии начались где-то в середине 30-х годов, а отнюдь не в сороко-
вые годы.
В. Ф. Пустарнаков. Я говорил: отрицательные последствия личной
точки зрения Сталина на все общественные науки начались с его пись-
ма в журнал «Пролетарская революция». Я бы мог привести немало фак-
тов, свидетельствующих об этих негативных последствиях уже в 30-е
годы. На мой взгляд, все это связано с идейной эволюцией самого Ста-
лина, который на XVII съезде фактически снял лозунг борьбы с^зеликд.-__._
державдьга^овинизмом как глайиой-отасностью, который он~2блёт^до
этого отстаивал^ и перенёс ~акцон'1 на борьбу с местнь1м~^аЦибнализмом1
Очейь''важн6 "зафиксйрОваТБ'И’эволюцию Счилипд в’ТюнймаЯПй'ахгТщ?
риотизма. Типично антиэападнические высказывания появились у него
еще в 1918 г., и к 40-м годам их накопилось немало. Я согласен с вами,
102
что о начавшихся в ЗО-е годы пагубных процессах свидетельствуют и
факты прекращения изданий серии «Классики русской революционной
мысли». И тем не менее я хотел отметить, что в 30-е годы ситуация
была неоднозначной, что на фоне пагубных процессов были также про-
цессы достаточно позитивные.
Я продолжаю настаивать на своем утверждении, что в развернувшей-
ся в 30-е годы борьбе с фашистской идеологией появились благоприят-
ные факторы развития историографии русской философии. Большое
влияние оказали решения VII конгресса Коминтерна. Тогда на волне
антифашистской борьбы многие советские авторы обратились к нацио-
нальной культуре всех народов, особенно народов СССР. Это была волна,
стимулировавшая исследования по истории отечественной философии.
Некоторые даже утверждают, что именно в 30-е годы была создана
советская историография русской философии. Это не так, но фактом
остается, что 30-е годы — это такой период, когда эта дисциплина бук-
вально скакнула вперед. А вот в 1943—1947 гг. на нее надели кандалы-
Л. В. Поляков. Владимир Федорович, как вы думаете: общая тенден-
ция 20-х годов, связанная, скажем, с пролеткультовской идеологией,
способствовала развитию в 30-е годы историографии русской философии?
В. Ф. Пустарнаков. Да, проблема здесь есть. Действительно, в 20-е
годы была распространена продеткультов&кая идеология, которая вела
к национальному нигилизму., Нигилизм шелне толька~ТГ1 идеологов П ро-
леткульта. Но я бы сказал еще и другое: некоторые связанные с Про-
леткультом авторы сделали для истории русской философии больше,
чем некоторые «борцы» за «патриотизм» и «национальное наследие»,
работавшие в конце 40-х — начале 50-х годов. Во всяком случае, связан-
ные с Пролеткультом А. В. Луначарский и П. И. Лебедев-Полянский
имеют немалые заслуги перед историей русской философской и общест-
венной мысли, п в этом смысле они способствовали развитию в 30-е годы
советской историографии русской философии.
Л. А. КОГАН (доктор философских наук, Институт философии АН
СССР), Русская философия как социокультурный феномен.
Что такое русская философия? На первый взгляд это кажется совер-
шенно ясным. Разве перечень трудов русских мыслителей не дает ответа?
Однако понятие.«русская философия», в его глубинном теоретическом
содержании отнюдь не сводится к сумме персоналий и даже от-
дельных учений и школ. Оно предполагает движение постигающей исто-
рико-философской мысли от отдельного и особенного к общему, от яв-
ления к сущности. Задача состоит в том, чтобы, говоря фигурально, уви-
деть из-за суммы деревьев живой лес, его целостную картину; выявить
в сменяющих друг друга учениях, взятых в широкой исторической перс-
пективе, наиболее характерные и устойчивые черты, преобладающие
тенденции; уяснить, что такое русская философия как-определенный
социокультурный фейомеи, чем она отличается от немецкой, английской?
'французской и т. д., в чем ее национальное своеобразие, что она вно-
сит своего, нового в мировую сокровищницу мысли.
Каково было в самых общих чертах проблемное поле этой философии?
Одной из ее характерных и, можно сказать, родовых особенностей явля-
ется сфокусированность на человеке. Эта антропологическая установка
возникала в мире не раз, но всюду имела свой колорит: в Древней Гре-
ции — умозрительно-рефлексивный, осложненный идеей всесильного рока
и рабовладельческой иерархии; в эпоху Возрождения — чувственно-те-
лесный, гедонистически-индивидуалистский и т. д. В России в силу ряда
условий проблема человека решалась большей частью в социально-поли-
тическом, психологическом и нравственно-философском ключе. Человек
рассматривался обычно не как отдельно существующая особь, самодов-
103
леющая в его эгоцентрическом противостоянии другим людям и миру,
а в своей сопричастности, соприродности с ними, как своего рода персо-
нифицированный микрокосм, внутренне сращенный со Вселенной. Этот
взгляд был глубоко укоренен в народном сознании.
Особый интерес проявлялся на Руси к внутренней жизни человека,
его душе, совестливости, состраданию. Настойчивая апелляция к душе
далеко не всегда имела религиозно-идеалистический характер. Во мно-
гих случаях фиксировалось иное — единство и взаимодействие различных
сторон психической деятельности, их консолидирующее начало. И осо-
бенно, пожалуй, характерно то, что душа зачастую ^ясдопиирпвалась,_с
совестью. Душевность и совестливость воспринимались как синонимы.
Одной из выдающихся заслуг русской мысли является глубокое ис-
следование процессуальности и психики трудноуловимых метаморфоз
сознания и подсознания, диалектики души. Это понятие, примененное
Чернышевским к творчеству Л. Н. Толстого, характеризует, на мой
взгляд, в той или иной мере и другие достижения русской духовной
культуры.
Лучшие умы России стремились к формпрованию цельного человека,
борясь против всех видов его отчуждения, превращения его в усечен-
ный придаток бюрократической машины, в орудие посторонней воли.
С этим связана и тенденция к целостному охвату познавательного про-
цесса, исключающему одностороннее выпячивание одних каких-либо его
проявлений в ущерб другим,— например, рассудочно-рационалистиче-
ского момента — чувственно-эмпирическому, «чистого» разума — прак-
тическому и т. д. Это сказалось прежде всего в творчестве таких мыс-
лителей-революционеров, как А. И. Герцен, Н. Г. Чернышевский и дру-
гие, обосновывавших единство духовного и материального, мысли и
действия, но по-своемуГ"на ~иной — идеалистической — основе проявилось
~и^в идеё~сс5борности у ранних славянофилов, в концепции цельного зна-
ния В. С. Соловьева, в принципе совокупной познавательно-регулятивной
деятельности (познания всего всеми) Н. Ф. Федорова. «Чистота» разу-
ма (и познания в целом) обеспечивается, согласно крупнейшим рус-
ским мыслителям, не его отключением от жизни, а его честностью, вер-
ностью истине и справедливости. Важную роль в ориентации философии
на целостность человека и познания сыграла идущая еще от народных
истоков синтетическая трактовка правды как едпнства истины, добра и
красоты, увязывающая в один узел гносеологическую и аксиологиче-
скую стороны жизненно-познавательного процесса, знание и нравствен-
ность.
Человеческая направленность русской мысли объясняет ту пер-
востепенную роль, которую играли в ее развитии художественная лите-
ратура и связанные с нею критика и публицистика. Русская философия,
будучи многим обязана науке, вырастала прежде всего из литературы.
Особое положение художественной литературы в русском обществе свя-
зано с тем, что в условиях абсолютистского бесправия она являлась за-
частую важнейшей общественной трибуной, духовным ферментом и твор-
ческим катализатором национального самосознания. Крупнейшие рус-
ские писатели были одновременно глубокими, самобытными мыслителя-
ми. Это взаимодействие философии и художественной культуры было
взаимообогащающим. Благодаря ему мыслителям, опиравшимся к тому
же на давние национально-культурные традиции, довелось стать во
многом первопроходцами в прорыве горизонта абстрактного рационализ-
ма, самодовлеющего сциентизма и бескрылого утилитаризма, выдвинуть
на первый план перспективу разработки человеческого духа во всем ее
масштабе. Неправильно, на мой взгляд, видеть в этом безоглядный анти-
рационализм, будто бы составлявший родовую черту русской философии;
это было (если иметь в виду лучшие образцы) не бегством от разума,
а попыткой его нравственно-оценочной корректировки.
104
Если западноевропейской (особенно немецкой) философии присуща
была преимущественно логико-гносеологическая устремленность, то для
русской мысли в большей мере характерен этицизм, сочетающийся с со- ,
циальной философией. Нравственный критерий являлся тем «магйчцГ
ским кристалл'оЮТ^через который просматривались все другие пробле-
мы, все стороны жизни. Вряд ли уместно считать это простым морали-
заторством, ибо речь шла не о подмене объективных наблюдений и
выводов благими пожеланиями, а о поисках оптимального соотношения
сущего и должного, о стремлении к реализации нравственного идеала,
о применении нравственного закона не только к межличностным отно-
шениям, но и к политике, к межнациональным и международным свя-
зям. Более того, нравственности придавался общебытийный статус, она
вводилась в качестве регулятивно-гуманизирующего начала в сферу от-
ношений человека к природе.
Личность и народ, свобода и нравственность рассматривались кори-
феями русской мысли в кровной связи с понятием отечества. Отноше-
ния человека и человечества необходимо опосредуются родиной и наро-
дом. Россия, ее исторические судьбы, патриотическая любовь к ней
обретают высший социально-философский и нравственный смысл. Вмес-
те с тем сила и самобытность русской мысли исключают этническое
самозамыканпе, духовный изоляционизм, проповедь национальной исклю-
чительности и розни. Эта сила проявляется в органическом сочетании
любви к своей стране, своему народу с дружелюбием, уважением к дру-
гим народам, со всемирной отзывчивостью. Вспомним знаменитую речь
_Д». М. Достоевского о Пушкине, которого он считал идеалом русского
человека. Достоевский говорил: «Что такое сила русской народности,
как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко все-
человечности?.. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может
быть, и значит только... стать братом всех людей, всечеловеком, если
хотите» 2.
Одной из характерных черт русской мысли является восприятие ею
мира КАЙ Целостной (при всех своих противоречиях) системы, некоего
всеединства — не заранее данного и законченного, а всегда динамично-
го, становящегося и потому подверженного риску, опасности нарушения,
деформации. Начиная примерно с Достоевского и Соловьева, русская
мысль была проникнута глубокой тревогой в связи с осознанием несо-
вершенства бытия, огромного удельного веса в нем внерациональпых,
деструктивных энтропийных стихий. Отсюда вывод о необходимости
радикального переосмысления отношения человека к природе, призна-
ние того, что он должен быть не рабом и не покорителем-узурпатором,
а союзником и другом, могучей антиэнтропийной, созидательно-регуля-
тивной силой.
В этом направлении двигалась мысль Герцена и Чернышевского,
Достоевского и Толстого, Соловьева, Федорова и Флоренского (у каждо-
го по-своему, по-разному), не говоря уже о космической философии
Циолковского и о ноосферных замыслах Вернадского. Все они были оза-
бочены повсеместным превращением хаоса в космос, внесением мира
(в смысле согласия, лада) в мир.
Русская философия неуклонно шла по липии.хлпяпия антроцологи-
чсскои ^космической тенденций внаправленпп к широкому антройи=~
космйческому синтезу, к соединению истории природы и общества,
их трансформации в единую, всеохватную историю Человека.
В заключение следует подчеркнуть, что история философии любого
народа — это не монолит, не равное (тождественное) себе состояние;
она немыслима без диалога, столкновения различных точек зрения,
2 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. в 30-ти томах, т. 26, Л., 1984, с. 147.
105
без острой, непримиримой борьбы революционных (и вообще прогрес-
сивных) идей с реакционными и консервативными, без противоборства
добра и зла, правды и кривды, гуманизма и бесчеловечности. Было бы
неверно абсолютизировать момент отдельного и особенного в философ-
ской мысли того или иного народа, толкуя его в духе национальной
исключительности. Чем глубже и самостоятельнее философские идеи,
выдвинутые в данной стране, чем последовательнее они выражают демо-
кратические и гуманистические устремления данного народа, тем в
большей мере они соответствуют общим потребностям развития, интере-
сам всего человечества. Будучи учением о всеобщем, философия при-
звана не разделять, а сближать народы, содействовать их взаимопони-
манию, взаимному обогащению национальных культур.
В. И. ГУСЕВ (доктор филологических наук, прозаик, критик). Зов
идеала.
Когда каждый журналист и вообще каждый, кому предоставлено
место в печати, говорит от лица полной и абсолютной истины, порой
не ведая и о самых элементарных относительных истинах, читатель
вправе всерьез задуматься, какие же пути реально ведут пусть не к аб-
солютной, но все-таки к объективной истине.
Один из таких путей — размышление о прошлом. В частности, о на-
шей великой культуре XIX в.
Подлинная традиция — это то отстоявшееся и неслучайное, что есть
в культуре. Значение чувства такой традиции, естественно, неизменно
повышается в условиях разноголосицы разных случайных и просто не-
квалифицированных мнений. Здесь есть своя косвенная польза, ибо эта
ситуация заставляет серьезных людей еще раз духовно определиться.
Причем исходя именно из высших образцов — из снежных вершин куль-
туры. Их несомненно дал наш XIX в.
Я полагаю, что своеобразие русской культуры XIX в. состоит в ее
повышенном чувстве идеала. Идеала какого? Нравственного, эстетиче-
ского, социального? Идеала — всякого. Вообще идеала. Ну, если угодно;
духовного идеала. Что есть духовное? Духовное есть Истина, Добро,
Красота как некое целое — в их исходном единстве и нераздельности.
Истина, Добро и Красота в их глубине и именно «одновременности»,
а не специализации. Так вот, русская культура отличается повышенным
чувством идеала. Именно идеала, а не просто «нравственности», что яв-
ляется более частным, поверхностным и многих подводило. А иногда и
создавало костры инквизиции, чего и ныне кое-кто требует... Это сказа-
лось во всем: в герое, озабоченном высоким смыслом жизни, в чувстве
музыки и поэзии Жизни, в глубокой любви к Природе, в чувстве крас-
ки, напева мира, в любви к рельефному звуку и слову, наконец, в по-
вышенном ощущении братства — не только между самими людьми, но и
человека с миром, с мирозданием. Пушкин, Лермонтов, Гончаров, Тур-
генев, Толстой и Бунин, Фет, Чехов. А Щедрин? Гоголь как провозвест-
ник страшных бездн мира? Достоевский? Что ж. Странные вопросы.
Мы-то знаем, что ни у кого не было столь надрывного, надсадного
чувства именно идеала, как у Гоголя, Щедрина. Достоевского. К идеа-
лу — два пути. Один — прямой и порой прямолинейный, как у Турге-
нева. Другой —через «черные бездны», как у этих писателей. Но—
к Идеалу. Сами бездны не самоцель.
Наша философия характерна тем же. Она не создала развернутых
рационалистических, то есть собственно философских? систем: слишком
силен был порыв к конечным итогай—к идеалу, к Свершению... Ути-
литаризм наших Писаревых, «могучих кучек» и «передвижников» — все
от того же: с обратным знаком. «На горло собственной песне», ибо слиш-
ком мощен порыв из души, зов самой этой Песни. Чайковский, Скря-
106
бин, Рахманинов, Ф. Васильев, Врубель (все по-разному) знали это и
работали в русле родной культуры спокойнее...
А. А. НУЙКИЙ (кандидат искусствоведения, ВНИИ киноискусства), f
История и мораль.	| ।
-«Особого. Предмета» русская философия, разумеется, не имела, но обН
особом ее пафосе, особом акценте^думается, говорить есть все основа- \1
ния. И самое главное, что всегда отличало нашу отечественную фило- |
софскую мысль,— ее исключительное внимание к нравственной пробле-
матике, своего рода этический максимализм. Давно уже кому-то в этом
видится подмена респектабельной, строгой научности расхожим просве-
тительством и морализаторством. Не думаю, однако, что эту страсть
к проповеди стоит столь уж снисходительно похлопывать по плечу.
Философия — особая часть духовно-мыслительной культуры. Если она
не становится учением (а это невозможно без выработки целостной,
способной увлечь этической программы), то превращается в никому
не~нужную приживалку позйтййНбРо знания. Все возрастающая притяга-
тельность нашей философии дооктябрьского периода, думается, во мно-
гом тем и объясняется, что она подобной приживалкой не была и пы-
талась вооружить человека практической программой жизни, концеп-
цией высшего смысла жизни, нравственным идеалом. И это относится
отнюдь не только к русским религиозным философам, с которыми мне
при чтении их работ каждый раз хочется спорить и не соглашаться.
Но в том-то и дело, что спорить и не соглашаться с ними интересно,
диалог этот выводит на глобальные, истинно философские проблемы бы-
тия, ради которых на философию есть смысл тратить время. Наша фи-
лософия истории в этом отношении исключения не составляет, пафос
нравственной оценки,^даже нравственного Суда над поступками-цстори-
чсс'ких ~деЯтеЛ5й~ всегдаПгыл-^ее _2характерпойГ~~бтЯйЧительной чертой.
Об этом тем важнее сейчас вспомнить, что в Страстных дискуссиях
о том, как нам оценивать наше недавнее прошлое, правомочность тако-
го подхода все чаще ставится под сомнение самым решительным образом.
Выступая за «круглым столом» журнала «Огонек» 3, Б. П. Курашви-
ли категорически отверг право историка на моральную оценку событий
прошлого: «Давайте все же —мы ведь ученые — объективно исследо-
вать процесс...». А в ответ на реплику В. Шубкина: «Да, Сталин —
личность огромных масштабов и гениальный организатор, если принять
позицию: «Я освобождаю вас от химеры, называемой совестью...» —
Б. Курашвили восклицает: «Опять эта моральная оценка!».
Вообще-то, «конечно, без моральных оценок обойтись нельзя,— заме-
чает он,— но...». «Но» состоит в том, что есть исторические личности,
должности и ситуации, которые освобождают от необходимости иметь
совесть и соблюдать уголовные законы: «Есть два типа управления —
в условиях, когда страна находится в критическом состоянии, и управ-
ление нормальное — когда реализуются коренные свойства данного обще-
ственного строя.
Что касается чрезвычайного управления, то оно более или менее
одинаково при любом общественном строе. Оно всегда связано с усиле-
нием принудительных мер, с жесточайшей дисциплиной, с большим или
меньшим культом первого руководителя. Так вот, если требуется чрез-
вычайное управление, то никакое морализаторство не спасает. Объек-
тивная необходимость формирует Жесткую систему.
Как раз так у нас и было. Был бы Сталин, не было бы Сталина,—
у нас период чрезвычайного управления, я убежден, был необходим».
Что ж, сейчас у нас управление «нормальное» — каждый имеет пра-
3 См. «Огонек», 1988, № 12.
107
во думать обо всем, как ему хочется. Попробуем поговорить по суще-
ству высказанной позиции. Получается, что в тридцатые годы необхо-
димо было убить Кирова, расстрелять «съезд победителей», заморить
голодом миллионы крестьян, уничтожить весь высший и средний ком-
состав в армии, опутать всех честных людей паутиной доносов и кле-
веты, а страну — сетью лагерей, дать право подонкам и растленным
типам пытать и убивать всех, кого им захочется, расстреливать «по
суду» двенадцатилетних, а без суда—даже грудничков... Не об этом
говорилось? Давайте, однако, наконец в алгебраические формулы вместо
абстрактных знаков проставлять их реальное жизненное содержание!
Сталинское «чрезвычайное управление» включает все это, а если вычле-
нить все, что шло именно от чрезвычайности, то только это, ибо пахать
землю и строить домны люди стали бы при любом управлении.
Но похоже, мы непроизвольно снова скатились на морализаторство
в разговоре об истории. Ну что ж, останемся на позициях строгой науч-
ности. И вдумаемся с этих позиций в вопросы: а какие именно социаль-
ные условия наука вправе считать «нормальными», какие — «ненормаль-
ными» (со всеми вытекающими из этого практическими выводами по
установлению типа управления)?.. Кто вправе принимать вердикт о не-
обходимости тиранического управления? Кто и как должен отбирать
у сатрапа обратно власть, коль скоро условия жизни наука вновь сочтет
нормальными?..
Пиночет счел (в связи с забастовкой шоферов) положение в стране
чрезвычайным и выбрал соответствующий тип управления, он убил
Альенде, расстрелял коммунистов и демократов, ввел пытки... Нет, нет,
я не собираюсь говорить о совести, упаси бог! Раз условия чрезвычай-
ные... Но ведь и в Германии в период утверждения весьма чрезвычай-
ного фашистского управления условия были очень ненормальные.
До того дошло, что враги порядка подожгли рейхстаг! Этого хватило,
чтобы осознать необходимость срочного установления «жесточайшей
дисциплины» и отказа от прогнивших институтов демократизма. Или
возьмите Испанию. С победой республиканцев и опасностью братоубий-
ственной гражданской войны разве не становятся необходимыми чрез-
вычайное управление и концентрация власти в одной сильной руке
генералиссимуса Франко (республиканское управление не могло бы дать
такой же концентрации)? Нет смысла пытаться довести данный ряд до
конца. Если окинуть взглядом всю мировую историю, в ней, пожалуй,
не отыщется ни года, ни месяца, которые не позволили бы при жела-
нии провозгласить условия, сложившиеся в любой из стран, чрезвычай-
ными! Наша страна — не исключение. А стало быть, и «нормальное
управление» ей всегда было противопоказано!
Впрочем, Б. Курашвили готов упрекнуть политиков за один упущен-
ный момент, когда можно и нужно было ввести в стране «нормальное
управление»; а именно: в пятидесятые годы. Но не ввели. Отсюда и все
наши беды! Однако, помилуйте! Как же можно было перейти к нор-
мальному управлению в пятидесятые? Б. Курашвили, похоже,' забыл
про холодную войну, грозившую в любой момент стать «горячей»! За-
был врачей-отравителей, чуть не погубивших все руководство страны!
О кризисе в сельском хозяйстве, грозившем экономической катастрофой.
О происках диссидентов, о тяжелейших последствиях субъективизма и
волюнтаризма. Об абстракционистах и стилягах, пытавшихся беспред-
метностью в живописи и узкими брюками на тощих ногах до основания
разрушить нашу социалистическую идеологию! О происках империализ-
ма в Венгрии, Чехословакии, Польше и Афганистане. О стихах Брод-
ского и романе Пастернака... Как же можно в подобных условиях даже
речь заводить о переходе к какому-то никому не известному, нигде
не апробированному и весьма подозрительному идеологически «нормаль-
ному управлению»?!
1СЗ
Вот сейчас попробовали и что имеем? Разгул-очернительства в жур-
налистике, шабаш некрофильства в литературе, подрыв всех незыбле-
мых авторитетов в политике, рецидивы стяжательства и торгашества в
экономике.
— Ни шагу назад! Ситуация в стране — как под Москвой в конце
сорок первого или под Сталинградом в конце сорок второго! Классовый
враг вот-вот сбросит нас в Волгу,— бьют тревогу некоторые маститые
наши писатели.
— Социализм в опасности! Преступные нации плетут тайные интри-
ги! Недорезанные потомки нэпманов и басмачей вновь поднимают голо-
вы!.. Сознание молодежи отравлено враждебной идеологической пропа-
гандой!.. В ружье! — вторит писателям химик Нина Андреева.
Даже кому подниматься по тревоге уже обозначено. Е. Лосото в
своих репортажах из Афганистана открытым текстом призывает овла-
девших военным искусством парней побыстрее вернуться домой и «разоб-
раться» с теми, кто, прикрываясь перестройкой, расшатывает в нашей
стране основы социализма. Не верите? Цитирую из ее репортажа за
26 февраля:
«Когда вернутся наши войска, мы получим много сильных, нужных
людей. Они преданы Родине, социализму. Они еще не знают, как за-
щищать интересы страны от шкурников в мирных условиях, но дайте
срок — разберутся!.. Они не перепутают борьбу за мир с дезертирски-
ми настроениями. Классовое сознание у них формировалось на минных
полях... В целом у меня большие надежды на этих мальчуганов... Наши
возвратившиеся домой солдаты представляют собой реальную силу,
которой хочется на самом деле бороться с недостатками, а не говорить
о них, причем хочется бороться не во имя разоблачения социализма,
а во имя его утверждения...»
К чему весь этот мой пафос?.. А к тому, что нам уже не приходит-
ся ждать, когда условия, сложившиеся в стране в ходе перестройки,
кто-то объявит «чрезвычайными», чтобы потребовать отмены совести и
законов. Эти условия уже объявлены таковыми. И истеричные идеоло-
гические лозунги заготовлены, и толпы «патриотов», готовых стеной
стать на защиту «растаптываемых» перестройкой принципов и идеалов,
уже ждут команды, подбирая кастеты по руке...
А ученые мужи заранее оттачивают красноречие для будущего
оправдания всякого рода «чрезвычайностей», для увода бандитов от
суда истории ссылками на объективные законы, суровые требования
времени, чрезвычайные обстоятельства, которые все спишут, все оправ-
дают: и ограбление голодных, и пытки, и доносы, и растоптанное пра-
во, и расстрелянных детей...
Слишком жесткие идеологические выводы делаю я из локального
научного тезиса оппонента? Нет, не слишком. Освободить историю от
нравственного суда можно только в одном случае — если мы освободим
свои сегодняшние души от «химеры совести» и выведем сегодняшнюю
нашу жизнь из-под суда нравственности. История-то ведь творится
не завтра и не вчера, а сегодня.
В. Д. ОСКОЦКИЙ (кандидат филологических наук, журнал «Знамя»).
Правда истории и лики охранительства.
Отойдя ненадолго от проблем общетеоретических и общеметодологи-
ческих, поставленных первыми ораторами, остановлюсь на некоторых
конкретных вопросах, связанных с современным историческим созна-
нием и преломлением его в живой практике литературы, публицистики
и литературной критики. Среди прочих своих задач литература пости-
гает и создает историю советского общества, а историческая наука,
109
в свою очередь, помогает литературе тем, что фактологически и концеп-
туально стимулирует ее искания. И та и другая при этом нуждаются
в фундаментальном философском знании, без которого нет ни научной,
ни художественной философии истории. И еще оговорка: у философии,
истории, литературы сопредельны не только сегодняшние заботы, но и
вчерашние печали и беды. Времена застоя равно уготавливали им неза-
видную роль обслуги процветавшей и поощрявшейся социальной дема-
гогии.
По счастью, погода, хотя и не так быстро, как хотелось бы, а все же
меняется. Любопытно и то, что центр читательского интереса в послед-
ние годы явно перемещается с веков минувших на относительно давние
и совсем недавние десятилетия века нынешнего. Не потому ли, что ис-
следовательское внимание литературы и искусства, исторической и фи-
лософской науки также заметно сместилось ныне в сторону советской
истории и прежде всего ее истоков — Великого Октября, первых после-
октябрьских лет? Насколько успешно идет работа?
Сошлюсь на мнение Юрия Афанасьева, чья статья «С позиций прав-
ды и реализма»4 положила внушительное начало жарким спорам
о состоянии исторической науки и — шире — современного историческо-
го сознания. В одном из выступлений, помещенных в той же газете5,
он говорит о том, что существенного перелома в формировании реаль-
ного исторического сознания так и не произошло. В чем дело, почему?
Разве не на ожидаемый перелом настойчиво работали, не его прибли-
жали в последнее время и сам Юрий Афанасьев, и философы Анатолий
Бутенко, Лев Гольдин, Валентин Толстых, экономисты Гавриил Попов,
Николай Шмелев, социологи Татьяна Заславская, Владимир Шубкин,
публицисты Аркадий Ваксберг, Лев Овруцкий, Анатолий Стреляный?
Суть в том, что на пути реального исторического сознания, как и ново-
го мышления в целом, «начали возводиться новые заслоны», обнадежив-
ший было разгон стал ощутимо сдерживаться инерцией торможения —
сильным, наступательным, агрессивным охранительством. Отсюда, под-
черкивает историк, и разнообразие, изощренность приемов «удержания
в общественной практике и в сознании людей скомпрометированных
уже, но далеко еще не канувших в Лету реалий прошлого».
К таким приемам восходит мысль, громко звучавшая на съезде жур-
налистов: дискуссии об историческом прошлом (имелась в виду история
советского общества) нам злонамеренно навязывают наши идеологиче-
ские противники, ибо им выгодно отвлечь нас от современных задач,
помешать их конструктивному решению.
Забывается при этом о нашей собственной духовной потребности,
неутоленной потребности исторического сознания, которая погружает
нас в родословную Октября, возвращает к прожитому и пережитому в
последующие десятилетия, побуждает извлекать и переосмысливать их
непреходящие уроки.
Тот же прием — в обескураживающем заявлении главного редактора
журнала «Молодая гвардия» Анатолия Иванова на писательской конфе-
ренции, проведенной в Ленинграде в преддверии 70-летия Октябрьской
революции: «Есть ли еще в мире какая страна, где бы так очерняли,
так односторонне трактовали, так, если хотите, втаптывали в грязь
свою историю?»6 Приняв такое на веру, легко заподозрить литературу
в том, что она будто бы и впрямь постыдно кликушествует над исто-
рическим наследием советской эпохи. А отсюда всего шаг до прямых
запретов на знание и познание, упреждающих, ограждающих и караю-
4 См. «Советская культура», 21.III.1987.
5 См. там же, 5.01.1988.
6 «Литературная газета», 7.Х.1987. и
ПО '
щих мер, от которых на нашей общей памяти немало пострадали как
искусство, так и наука.
/ Инод^поворот^статья Василия Рослякова «Реванш?» Не прини-
• мая ключевого тезиса Сергея Залыгина из знаменитой статьи «Пово-
рот» 7 8 9 о том, как, «решительно распрощавшись с нэпом, мы заодно
распрощались и с вариантным мышлением и целиком сосредоточились
на главном (и единственном) направлении — на задаче индустриализа-
ции и коллективизации любой ценой», автор статьи ответной разъясняет
оппоненту и внушает нам вместе с ним, будто советской истории изна-
чально было не до разных вариантов: вопрос стоял ребром — кто кого? —
и никакого выбора никогда не существовало.
[/ Такого рода исторический фатализм проявляется не только в публи-
цистических писательских выступлениях, то есть на уровне, который
ученые склонны подчас третировать как научно непрофессиональный.
Так, Игорь Клямкин в статье «Какая улица ведет к храму?» * высту-
пает как профессионал-историк, но пафос свой направляет в русло
тех же, по существу, раздумий: не о творческом поиске экономически
эффективных и гуманистически нравственных путей социалистического
строительства, а о достижении цели, которая оправдывает любые сред-
ства. «Любые» же средства, известно, чаще всего самые жестокие. Это-
го не отрицает и автор статьи, охотно соглашаясь, что ленинская мо-
дель самоуправляемого социализма была заменена сталинской моделью
социализма управляющего — административного, бюрократизированного.
Однако, настаивает он, другого «проекта застройки» нашей улицы в
пору коллективизации не существовало.
Нет, ни в одном из переломных моментов своего развития история
не лишала нас возможности выбора и не задавала нам изначально
только один вариант, и именно избранный, состоявшийся, тот, который
узаконивался и осуществлялся. Ленинское представление о нэпе
«всерьез и надолго» — это один вариант, объективно реальный, хоть и
не воплощенный в жизни, а реализованные Сталиным сворачивание, от-
мена нэпа — совсем другой. Разные варианты существовали и в «год
великого перелома»: один — ленинский кооперативный план, который
не был проведен в жизнь, а другой — коллективизация по-сталински
с «ликвидацией кулака как класса», что обернулось истреблением сред-
него и разорением крестьянства вообще.
Опыт показывает: проблема вариантности конкретных путей и форм
строительства социализма, развития социалистической демократии, ва-
риантности возможных выборов и альтернатив выдвигается в ряд важ-
нейших исследовательских плацдармов исторической науки. А значит, и
художественных концепций советской истории в современной литерату-
ре. Думается, что и в философской науке ощутима возросшая необхо-
димость заново верщнъся—к обоснованию противоречий социализма,
раскрытию их генезиса, определению содержания. Дискуссия оо этом,'
проведенная несколько лет назад журналом «Вопросы философии»,
прошла, на мой взгляд, больше на холостом ходу, и ее половинчатые,
урезанные выводы уровню современного общественного самосознания
не соответствуют.
Не обойтись без категории противоречий и при обращении к истокам
советской истории — рубежу Великого Октября.
Закономерно, что многие положения статьи Н. Андреевой так или
иначе сосредоточены на фигуре Сталина и оценках сталинизма. Разли-
чая вослед Юрию Буртину10 сталинизм «снизу» и «сверху», на приме-
ре публикации «Советской России» можно убедиться и проследить, как
7 См. «Литературная Россия», 28.VIII.1987.
8 См. «Новый мир», 1987, № 1.
9 См. там же, 1987, № 11.
10 См. «Октябрь», 1987, № 12.
111
последний смыкается с первым, ищет в нем опору. Повторим поэтому
о том и другом слова самого Сталина: «оба хуже».
В полной мере относится это к писательским представлениям о Ста-
лине, которые провозгласил Петр Проскурин: за такие колоссальные
фигуры, как Сталин, пишет он, «должны браться люди и огромного
художественного дарования, типа Шекспира или Достоевского» “.
Ну, а поскольку в нашей литературе таковых пока что не обнаружено,
то незачем и спешить — подождем, пока народятся... Велик искус не сдер-
жать иронии, на которую настраивает давний роман П. Проскурина
«Горькие травы», где в одной из начальных глав действовал Сталин.
Неужто молодой тогда прозаик возомнил себя равным Шекспиру? Не до
иронии, однако, если задаваться вопросом куда более существенным.
Не рискуем ли мы, вняв лукавому совету писателя, снова и уже в кото-
рый раз отложить на «потом» правду истории и тем самым преградить
выход народной памяти о пережитых драмах, открыть широкий простор
охранительству? Кровно заинтересованное в умолчаниях о том, что
вспоминать до недавнего времени считалось запретным, охранительство
идет ради этого на самые крайние меры. Вплоть до готовности «по-
жертвовать даже самим Сталиным», лишь бы не пошатнуть созданную
сталинизмом командно-административную, бюрократическую систему.
Что же можно и должно противопоставить в науке и литературе
столь многоликому, разномастному охранительству, будь то концепция
исторического фатализма или защита сталинизма ценой отступничества
1 от Сталина? Философски основательное историческое знание, полное и
I глубокое. Говоря конкретно, мало отвергать бюрократизм, осуждать
разрушительные действия командно-административной системы только
эмоционально,—важно аналитически выявить их философию и идеоло-
гию, социальную природу и мораль.
k Да, мы видим в состоявшейся наконец-то реабилитации Н. И. Буха-
рина торжество исторической справедливости, но к пашей радости при-
мешивается горечь: своего соотечественника мы знаем пока что намно-
го хуже, чем автор книги о нем — американский ученый Стивен Коэн.
А ведь не кому другому, а нам самим предстоит теперь изучать буха-
ринское наследие в плотном, насыщенном контексте истории обществен-
ной мысли России, в том числе философской п социально-экономической
мысли. Да, нам возвращено имя Александра Чаянова, но это значит,
что пришла пора всестороннего' осмысления его научных и литератур-
ных трудов с точки зрения того, как воплотплась в них не только
экономическая, но и философская мысль, прорастающая из тех само-
бытных традиций русской общественной мысли, которые восходят к на-
родничеству, так долго третируемому в исторической науке.
В истории русской общественной мысли сокрыт генезис не только
самой социалистической идеи, но и столь же историчных ее деформа-
ций, как, скажем, нечаевщина в веке прошлом или программные уста-
новки, уродливые формы казарменного коммунизма в нашем двадцатом.
Не прошла бесследно и уваровская формула официальной народности
с исходным триединством самодержавия, православия и народности: ее
опосредованные временем отзвуки распознаются в теории и практике
сталинизма.
Возвращение философии, истории, литературы к рубежам Октября,
предпосылкам, истокам и свершению революции, многотрудному опыту
социалистического строительства — закономерный путь познания социа-
лизма в доподлинности его идеальных и реальных начал, замыслов и
воплощений. Такое научное и художественное познание крайне необхо-
димо сегодня во имя устранения социальных и духовных деформаций
социализма и, значит, жизнеутверждения его созидательных идей, вы- *
11 «Книжное обозрение», 22.01.1988.
112
свобождения творческих возможностей, раскрепощения нравственного
потенциала.
А. В. ГУЛЫГА (доктор философских наук, Институт философии АН
СССР). Стать зеркалом души народа.
Начну с того, что решительно выступлю против расхожего тезиса об
отсталости России в XIX в. Мне будут возражать, приводя цифры о
производстве чугуна и т. д., на что отвечу, что не чугуном единым
питается прогресс, нужен ему, как и человеку, хлеб и духовная пища.
Хлеба в России всегда было достаточно, она и Европу подкармливала,
а в конце века и металл стала производить во все увеличивающемся ко-
личестве. Страна вышла на передний план европейской истории, сокру-
шив Бонапарта и освободив народы континента от его ига. С течением
времени могли наши предки претендовать и на культурное лидерство
в Европе: наша литература была признана образцовой и по художест-
венному мастерству, и по жизненной мудрости.
Последнее обстоятельство и имел в виду Петр Проскурин, когда в
своем выступлении по телевидению отметил высокий уровень отечест-
венной философии. Аргументировать он не стал, видимо, полагая, что
для того, кто вырос на русской классике, этот факт очевиден.
Оказалось не так. Журналистка Т. Иванова выразила свое недоуме-
ние и недовольство по поводу слов, услышанных с телеэкиана: «Потом
писатель заявил, что русская философия куда сильнее неме цкой. Я уве-
рена, что ни один философ эту передачу не смотрел. Потому что,
если бы смотрел, ведь не смог промолчать, убеждена. Ну как, право,
можно оставить такое заявление без комментариев? Сам писатель
не объяснил, что имеет в виду. Толстого ли с Достоевским, Бердяева ли
с Соловьевым и Леонтьевым. Ну хорошо. А если бы он объяснил? Вы
спокойно миритесь с заявлением с телеэкрана о том, что русская фило-
софия куда сильнее немецкой?» *2.
Я не только мирюсь, но и приветствую это заявление. Пора, наконец,
покончить с недооценкой русского идеаддзма. Почему мы на западный
молимся, а собственный третируем? «Да, мы невежественны»,— конста-
тирует Т. Иванова, имея в виду, разумеется, не столько себя, сколько
других. Фраза двусмысленна и оправданием служить не может: при на-
личии диплома не так уж трудно расширить знания. Прочитать, напри--
мер. «Оправдание добра» и увидеть, что Соловьев «сильней Канта_
и Шопенгауэра — двух великих немецких моралистов. Я~ПИСЭ5Г“об этом
и повторяться не стану.
Конечно, если русскую философию сводить только к революционным
демократам, то ей далеко до любой зарубежной. А если взять ее во всей
полноте? Мнение А. Ф. Лосева. «В XIX столетии Россия произвела на
свет целый ряд глубочайших мыслителей, которых по гениальности мож-
но поставить рядом со светилами европейской философии»12 13. Не так
давно академик Н. Н. Моисеев отозвался с похвалой о И. Киреевском,
который «...увидел разрыв и противоречия между рациональным виде-
нием мира, возникшим в XVIII веке, и иррациональностью человеческо-
го «я». И, конечно, не он один» 14. Моисеев напомнил о русском космиз-(
ме, который возник в нашей стране как универсальное духовное течение,
как философия будущего. Рожден был космизм не только стремлением
выйти в мировое пространство, но и — главное — взглянуть на жизнь
человека как на космическое событие, увидеть в ней космическую цен-
ность, преодолеть извечного врага жизни смерть, установив для начала
всеобщий мпр на Земле.
12 «Вопросы философии», 1988, № 3, с. 159.
12 См. «Век XX и мир», 1988, № 2, с. 36.
14 «Коммунист», 1988, № 2,.с. 80.
5 «Вопросы философии», М 0	jjj
' I Назову еще одно имя — П. А. Флоренский. Его творчеству, месту
\ в русской и мировой культуре была посвящена недавно международная
\конферепция в Италии. Собрание сочинений Флоренского выходит в
/Париже, а мы до сих пор не проявляем должного внимания к его на-
I следим.
\ И, конечно же, вершина русского философствования — Достоевский.
\ У нас до сих пор нет обстоятельного анализа его философии. А мюихен-
J ский профессор Р. Лаут, один из наиболее крупных современных исто-
/ риков философии, знаток немецкой классики, выпустил книгу «Филосо-
\ фия Достоевского». Лаут показал, что Достоевский глубже, чем кто-либо
/ другой, проник в сферу бессознательного п убедительнее, чем-^о-либо
Хдругой, обрисовал пдёал~свободйой лИЧИбетиГ^Ф——- ~~~
Превосходя ТнэмёД’Кую' философию-заряде отношений, русская муд-
рость уступала ей в других отношениях — в системности, в разработке
специальных областей, в мощи категориального аппарата. Каждому свое.
Немцы работали понятиями, опирались на науку, русские — интуитив-
ными прозрениями и художественными образами (наша философия ярче
всего воплотилась в художественной литературе). Каждый народ выра-
жал себя в соответствии с национальным характером. Сегодня можно и
нужно оценить по достоинству вклад каждой нации в развитие филосо-
фии, не противопоставлять их друг другу, а синтезировать мировую
мудрость, в которой, однако, национальная мудрость не потеряла бы
своего лица.
Я вижу неповторимую особенность русской философии в постижении
национальных ценностей, в проникновении в глубины национального ха-
рактера. На состоявшемся в начале этого года пленуме Правления Сою-
за писателей был поднят вопрос: чтр^лацое национальный характер?
Существует ли особая русская душа йлп это толькб~метафора? Я счи-
таю, что можно и нужно говорить о душе народа, имея в виду не только
какие-то только ему присущие духовные черты, но и их своеобразную,
противоречивую совокупность, нашедшую свое выражение в системе цен-
ностей, образе жизни, художественном творчестве, философии.
~~ Чаадаев четче других сформулировал русское кредо: нами прежде
всего владеет ощущение связи с отечеством, семьей, идейной средой.
\ «Человек не имеет в этом мире иного назначения, как эта работа унич-
/ тожения личного бытия и замены его бытием вполне социальным и без-
личным». Отсюда самозабвение во всех общих начинаниях, отсюда воин-
ская доблесть («Стоять насмерть!»).
Безличное, «роевое» начало —залог успеха. Но п знак беды. Беду
предчувствовал Достоевский. Его «Легенда о Великом Инквизиторе»
взята не из головы, а из глубин русского сердца, в котором увидел он
готовность и даже потребность отказаться от личной свободы и ответст-
венности, переложить ее на кого-то другого, верить и повиноваться ему
и «непременно все вместе». Достоевский предвидел Сталина. Я далек от
мысли выводить сталинизм непосредственно из русского национального
характера. Тем более не могу винить за все случившееся одних только
1<тнородцев» (Сталин — грузин, Берия —грузин и т. д.). Народу при-
** шлось пройти через суровые испытания, па него свалилась беда, но была
и вина русского народа — прежде всего перед самим собой за само-
истребление.
Чуя беду, Достоевский всем своим творчеством стремится разбудить
и укрепить присущее русской душе личностное начало. По словам Бер-
дяева, у Достоевского было «исступленное чувство личности». И в этом
смысле Достоевский — антипод Толстого, который в роевом начале видел
только^бл^ретхДостоевский глубже проник в суть дела и в русскую душу.
Личностное начало испокон века присуще русской культуре. Кант толь-
ко в XVIII в. сформулировал категорический императив как требование
по зову доброй воли следовать моральным заповедям. А русский митро-
114
полит Иларион сказал об этом в XI в. Источник у них был общий —
Новый завет. Христианская идея свободной личности изначально стала
русской идеей.
Как же совмещалось в русской душе роевое начало с личностным?
Вот так и совмещалось. Русский ум склонен к диалектике. Главное при
этом состоит в том, что две полярности русской души неустойчивы,
непрерывно переходят в «свое другое». Бросаться из одной крайности
в противоположную — типично русская черта: от бунта к покорности,
от пассивности к героизму. И в этой удивительной способности к мгно-
венному преображению скрыта возможность творить чудеса. Гитлер, на-
падая на нашу страну, рассчитывал не только на внезапность удара
и первоначальное военное превосходство, но и на неспособность к сопро-
тивлению народа, деморализованного гражданской войной, коллективиза-
цией, репрессиями. Он не предполагал, что в ходе войны народ снова
обретет самого себя. Сталин, пусть преступник и порой явный безумец,
правильно понял, что нужно пробуждать русский патриотизм. Победили
мы под национальными лозунгами. И сегодня нам прежде всего необ-
ходимо национальное возрождение.
Нет оснований опасаться роста русского национального самосознания.
Как, впрочем, и любого другого. Шовинизм, идея исключительности воз-
никают из ущемления национальных интересов, из комплекса неполно-
ценности. Дружить могут только народы с развитым чувством собствен-
ного достоинства: дружба — дело личностей, в толпе не дружат, лишь
давят друг друга. Каждый народ — равноправный член нашей многона-
циональной семьи, каждый должен знать себя, сильные свои стороны
культивировать, слабые — контролировать. Философия призвана в этом
деле помочь.
Говорят, что новое — основательно забытое старое. Наше новое мыш-
ление может сегодня опереться на отечественную традицию. Нам нет
резона создавать новые ценности, да и никакая философия не в состоя-
нии их создать, она сможет их только выявить, отстаивать, распростра-
нять. Ценности иррациональны, их создает народ. Русская классика за-
фиксировала их с предельной глубиной и выразительностью. Они вечны,
абсолютны, универсальны. Сегодня мы должны прежде всего издать рус-
ских мыслителей в полном объеме и написать философию русской клас-
сики. Философия должна повернуться лицом к народу, стать зеркалом
его души, наставником и воспитателем.
Е. Г. ПЛИМАК (доктор исторических наук, Институт мирового рабо-
чего движения АН СССР). Ленинская методология исследования освобо-
дительной традиции в России и современная советская литература.
Историкам российской освободительной традиции, можно сказать,
очень повезло. Эту традицию изучал великий революционер, великий ум,
он оставил нам в наследство множество статей, высказываний, упомина-
ний о своих предшественниках. Ленинские оценки без конца воспроиз-
водятся в наших работах. И все же мы не можем утверждать, что
с освоением ленинского наследия дело обстоит у нас благополучно. Сло-
жилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, богатство, глубина
ленинской концепции явно недооцениваются. С другой стороны, не выяв-
ляется и определенная недостаточность, неполнота этой концепции —
ведь Ленин создавал свои работы 65—90 лет тому назад, с той поры
историческая наука ушла вперед, выявились — и это главное — новые
факты, которые заставляют углублять ленинские оценки, по-иному рас-
ставлять акценты.
В чем состоит недооценка ленинской концепции? Ленин нашел емкие
и точные слова для характеристики нашего революционного прошлого:
выстрадывание марксизма в России. Процесс этого выстрадывания, стро-
го говоря, не показан.
У нас есть прекрасные работы, посвященные отдельным эпизодам
(процесс Радищева, процесс декабристов, процесс Чернышевского, про-
цесс народовольцев и т. д.). Но пока нет книги о репрессивной поли-
тике самодержавия в целом — тогда бы стали ясны огромные трудности
формирования в России революционной традиции. Из-за жесточайших
репрессий традиция обрывалась, иногда на десятилетия, поиск приходи-
лось зачастую начинать заново, традиция во второй половине XIX —
начале XX вв. держалась на тонких нитях связей с революционерами-
змигрантами.
Ленин оставил нам замечательный труд — исследование «духовной
драмы» Герцена. У нас же изучение «духовных драм» — этих болевых
точек, связующих узлов революционного процесса,— вызывает резкие
протесты. Не оспаривалась только мысль о «духовной драме» Герцена —
здесь действовал авторитет Ленина. Но с великим трудом пробивалась
в нашей литературе мысль о драматизме поиска Радищева, Белинского,
Салтыкова-Щедрина, Писарева, Чернышевского. Работы Г. Шторма,
Ф. Приймы, М. Пинаева, М. Нечкиной и других причисляют к револю-
ционерам людей, восторженно говорящих о революции, в них не про-
чтешь, что подлинным революционерам были присущи раздумья о труд-
ностях, коллизиях революционного пути. В результате зачеркиваются
громадные и наиболее плодотворные в теоретическом отношении полосы
развития российской революционной мысли, ее обобщения, связанные с
поражениями массового революционного движения на Западе, его отсут-
ствием в России. Преувеличивая размах крестьянских волнений в Рос-
сии, историки по существу перечеркнули без достаточных на то основа-
ний важнейшую констатацию Ленина: «Тогда, сто с лишним лет тому
i назад историю творили горстки дворян и кучки буржуазных интелли-
I гентов при сонных и спящих массах рабочих и крестьян. Тогда история
могла ползти в силу этого только с ужасающей медленностью» *5.
Не раскрыты трудности революционного движения в России на его
марксистском этапе. Хотя здесь и произошла победоносная революция,
произошла она в достаточно отсталой стране, не достигшей «такой высо-
ты развития производительных сил, при которой возможен социализм» —
это сухановское положение Ленин считал «бесспорным» 1в. Но недоста-
точная зрелость объективных предпосылок социализма в России компен-
сировалась (разумеется, в известных пределах п рамках) зрелостью рос-
сийского субъективного фактора — в его формировании освободительная
традиция сыграла выдающуюся роль. Ленинская концепция российской
революции игнорируется в работах В. Бовыкпна. В. Лаверычева, других
историков; при всех оговорках они изображают Россию страной высокого
развития капитализма, страной, где вполне сложились материальные
предпосылки социализма, равновеликой другим передовым державам.
История страны лишается своего стержня — ведь со своеобразной пере-
становкой элементов исторического развития были связаны и трудности
начального этапа революции, и трудности индустриализации, коллективи-
зации страны.
Перейду теперь к пунктам, где ленинскую концепцию надо, на мой
взгляд, развивать дальше, дополнять.
Ленину принадлежит известная периодизация российского освободи-
тельного движения, определяемая его классовым составом: дворянским,
затем разночинским, затем пролетарским. Ныне появилась возможность
увязать эту периодизацию с анализом особого типа запоздалого капита-
листического развития, типа России (К. Тарновский, П. Волобуев,
15 Ленив В. И. Поли. собр. соч., т. 36, с. 81.
16 См.: Л енин В. И. Поли. собр. соч., т. 45, с. 380.
116
И. Гиндин и др.)- Этот особый тип экономической эволюции страны,
включенность буржуазии в ее отсталую социальную структуру, охрани-
тельная и попечительская политика власти формировали и тип капита-
листа, зависимого от царизма и блокирующегося с помещиком, опреде-
ляли тот факт, что в России (в отличие от стран Запада) буржуазия
не возглавила борьбу за буржуазное преобразование страны.
Ленин дополнял классовую характеристику этапов революционного
движения в России положением об исключительной роли интеллигенции:
«В старые времена в России была революционной одна только интелли-
генция» 17 18 19. Ныне появилась возможность и необходимость дополнить
ленинскую характеристику положением о влиянии деклассированного
элемента — людей типа Каракозова, Нечаева— на российское револю-
ционное движение. «Нечаевщина» стала активно изучаться у нас за
последние 15—25 лет. Но порой изучение «нечаевщины» наталкивается
на сопротивление специалистов: зачем, говорят они, расширительно тол-
ковать российскую революционную традицию, включать в нее не только
подлинную революционность, но и революционность мнимую, псевдорево-
люциониость? Специалисты не хотят видеть очевидного факта — «нечаев-
щииа» тысячекратно повторилась в XX в., в режиме Сталина, в его
расправах с революционерами. Человек, сказавший когда-то «Сталин —
это Ленин срглдно» (что был А_Барбюг), сказал величайшую неправду.
Правда же, которую не знали многие современники тех событий, состоя-
ла в ином: «Сталин — это Нечаев сегодня». Впрочем, что говорить о со-
временниках тех событий. И поныне раздается хвала Сталину, как пр<>
воднику русской национальной идеи. Забывают о том, что Сталин нало-
жил печать «казарменного коммунизма» на наш общественный строй, его
отличала абсолютная безнравственность, приверженность к терроризму в
политике,— те черты «нечаевщины», которые разоблачали уже Маркс,
Энгельс. Проводник русской национальной идеи физически уничтожил
лучшую часть русского народа.
Для анализа этой темы было бы чрезвычайно полезно привлечь
марксово положение о Луи Бонапарте как представителе люмпен-проле-
тариата и царственном люмпене. Разумеется, прямые параллели здесь
недопустимы, в СССР была качественно иная ситуация, чем во Фран-
ции середины XIX в. Но кое-что, и весьма существенное, от царственного
люмпена было и в Сталине — с его незавершенным духовным образова-
нием, представлениями о том, что партию пролетариата надо строить
наподобие «ордена меченосцев» ”, с его примитивными представлениями
о социализме, с его низменными способами ведения политической борь-
бы. Считаю, что этот момент требует исследования, фактического анали-
за, дальнейших раздумий. Надо будет учесть и достаточно ясное поло-
жение К. Маркса и Ф. Энгельса о том, что хотя люмпен-пролетариат и
склонен гораздо больше «продавать себя для реакционных козней», но
что местами он «вовлекается пролетарской революцией в движение» ”.
Отметим еще некоторые моменты. Ленин не представлял себе в до-
статочной мере глубину социологических построений великих российских
революционеров-мыслителей. Его собственный теоретический и практиче-
ский поиск (предотвращение отката пролетарской революции назад на
путях нэпа) предваряли и поиск Радищева с его «законом природы»
(«из мучительства рождается вольность, из вольности рабство»), и поиск
Чернышевского, рассуждавшего о циклическом характере революцион-
ных процессов, забеганиях вперед и откатах в «краткие периоды усилен-
ной работы». Многих фактов нашего революционного прошлого Ленин
просто не знал («Историческая библиотека» Чернышевского, его напут-
ствие-обобщение, переданное в 1871 г. через ссыльного В. Шаганова,
17 Ленин В. И. Поли. собр. сеч., т. 10, с. 281.
18 См.: Сталин И. В. Соч., т. 5. М., 1947, с. 71-72.
19 М а р к с К. и Энгельс Ф. Собр. соч., т. 4, с. 434.
117
тяжкие раздумья Чернышевского о таком историческом феномене, как
бонапартизм, сознательное противопоставление им образа Рахметова
Кромвелям и Бонапартам).
Ленин впервые заговорил о международном значении опыта россий-
ской освободительной борьбы; движение народнического типа он обнару-
жил в Китае. Ныне мы знаем гораздо больше: сам вариант историче-
ского развития, открытый Октябрем,— передовой авангард берет власть,
чтобы с ее помощью подтягивать страну к цивилизации,— оказался ва-
риантом, чрезвычайно перспективным для стран «третьего мира». Имен-
но здесь «сработал» российский образец.
Несколько слов о выходе России XIX в. в число передовых европей-
ских стран.
Россия была крупнейшей феодальной страной, которая в 1812 г.
победила буржуазную Францию, освободила Европу от наполеоновского
деспотизма. Но она оставалась, я подчеркиваю этот факт, феодальной
страной, она была вдохновительницей Священного союза. Впоследствии
она стала страной низкого развития капитализма.
Я не согласен с теми, кто подтягивает Россию к передовым странам
или выводит из достаточно высокого уровня развития производитель-
ных сил в России пролетарскую революцию. Из современных работ мно-
гих историков фактически ушло положение Ленина о России как стране
средне-слабого развития капитализма. Мы превратили Россию в страну
среднего развития капитализма. У нас из литературы ушли положения
Ленина о том, что самые развитые формы капитализма, в сущности,
охватили в России небольшие верхушки промышленности и совсем мало
еще затронули земледелие20. Ушли данные о мизерности доли России
в мировом производстве. Эта доля составляла в 1913 г. всего около
трех процентов. Ушли данные о громадном экономическом и культурном
отставании страны. Ленин писал: «Россия остается невероятно, невидан-
но отсталой страной, нищей и полудикой, оборудованной современными
орудиями производства вчетверо хуже Англии, впятеро хуже Германии,
вдесятеро хуже Америки»21. Я думаю, не надо забывать бесспорные
вещи. То, что в отсталой России были островкп величайшей культуры,
был активнейший революционный авангард, тоже бесспорно.
В. А. ТВАРДОВСКАЯ (доктор исторических наук, Институт истории
СССР АН СССР). Общечеловеческое и национальное в полемике 1960-х го-
дов.
Остановлюсь на проблемах патриотизма и интернационализма, уже
затронутых в некоторых выступлениях. Вековечные и капитальные во-
просы соотношения классового и национального, национального и обще-
человеческого представляют интерес не только для философов и истори-
ков общественной мысли — и в наши дни они остаются острыми и тре-
вожными.
Целесообразно напомнить о той полемике вокруг них, которая вспых-
нула в конце 1960-х годов в советской журналистике, но была грубо
оборвана. В центре ее оказалась статья А. Г. Дементьева «О традициях
и народности» 22, где анализировалась позиция журнала «Молодая гвар-
дия», уделявшего воспитанию патриотизма особое внимание. В ответ на
выступление «Нового мира» последовало письмо 11 литераторов в
«Огоньке» — «Против чего выступает «Новый мир» (М. Алексеев,
П. Проскурин, Ан. Иванов, С. Викулов, В. Чивилихин и другие), обви-
нявшее журнал А. Твардовского в идеологической диверсии, антипатрио-
20 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 36, с. 7.
21 Л е н и н В. И. Поли собр. соч., т. 3, с. 360,
22 См. «Новый мир», 1969, № 4.
118
тизме, ориентации на Запад. Оно уже не раз упоминалось в литературе
как пример травли «Нового мира», однако сколько-нибудь полного и
серьезного анализа того, против чего выступал «Новый мир» и что от-
стаивала «Молодая гвардия» и поддержавшие ее «Москва» и «Огонек»,
пока не получило. А ведь это важно не только с точки зрения спра-
ведливости, но и представляется значимым для дальнейшего решения во-
просов о национальных и исторических традициях в годы перестройки.
Воспитывать сознательный, действенный патриотизм редактор «Ново-
го мира» считал возможным только всей полнотой правды о прошлом
и настоящем нашей Родины — без изъятий. Уже потому публицистика,
использующая для этой цели лишь выборочные страницы истории, под-
верглась критике со стороны «Нового мира», где любовь к Родине
никогда не отождествлялась только с гордостью и восхищением. Размыш-
ляя о революционно-демократической традиции патриотизма, А. Г. Де-
ментьев напомнил, опираясь на высказывания В. И. Ленина, о нераз-
делимости истинной любви к Родине и ненависти к ее рабскому
прошлому, ко всему, что мешает свободному, неутесненному ее разви-
тию. В исторической публицистике и беллетристике «Молодой гвардии»
и намека не было на это «рабское прошлое» — речь шла только
«о подвигах, о доблести, о славе...» С точки зрения публицистов моло-
дежного журнала (В. Чалмаева, М. Лобанова), в прошлом России нет
ни угнетения, ни насилия, ни завоевательных войн — одни справедливые.
Правда, и историки немало содействовали таким представлениям о внеш-
ней политике России самодержавия — само слово «завоевание» в то вре-
мя не употреблялось — шла ли речь о Средней Азии или Кавказе,
говорилось лишь о «добровольном присоединении».
Великая и славная история России настойчиво противопоставлялась
в публицистике «Молодой гвардии» историческому прошлому Запада,
в котором виделась лишь «масса занятных происшествий». Цитируя это
соображение В. Чалмаева, А. Г. Дементьев не без иронии замечал, что,
но-видимому, последний имел в виду все же не крестьянские войны
в Германии, Жакерию, казнь Джордано Бруно, Парижскую Коммуну,
восстание силезских ткачей и другие события такого рода. Этот своеоб-
разный «западнический нигилизм», не характерный с точки зрения своих
крайностей даже для славянофилов XIX в., был неприемлем для «Нового
мира», на страницах которого Запад представал во всем многообразии —
не только реакционным, буржуазным, гнилым, не способным к развитию.
А. Г. Дементьев и напомнил, что в западных странах есть своя демокра-
тическая интеллигенция, есть народ со своими историческими и патрио-
тическими традициями, есть борьба в общественной жизни и культуре.
Критик осторожно замечал, что от такого противопоставления России
европейскому человеку — один шаг до признания национальной исклю-
чительности. Думаю, все же этот шаг был сделан «Молодой гвардией»
именно на рубеже 1960—1970-х годов. Ведь, по сути, в журнале Россия
как бы изымалась из сферы действия общих закономерностей социально-
экономического развития. Я имею в виду утверждение здесь такой черты
’ русского характера, как антибуржуазность — повторение об изначально
присущем русской натуре отвращении к буржуазному^ благоденствию,
«общерусском неприятии капитализма», общенациональном протесте про-
тив него. Капитализму авторы «Молодой гвардип» изначально отводят
роль губителя национальных и патриотических чувств. Однако историче-
ская роль буржуазных отношений не столь однозначна — именно с их
развитием марксистская мысль связывает «пробуждение национальной
жизни и национальных движений, борьбу против всякого национального
гнета, создание национальных государств»гз. В статьях В. Чалмаева *
23 Л ев ии В. И. Поли. собр. соч., т. 20, с. 11.
119
и М. Лобанова таким живительным ферментом надианального развития
выступала религия, церковь,— «религиозная эя&ррия-фуеского человека^.
К специфическим особенностям русского национальнбгО^характера
названные авторы относили чувство социальной справедливости, патрио-
тизм, совестливость, мужество, правдоискательство. Но разве эти чер-
ты — достояние только русской натуры,— справедливо вопрошал публи-
цист «Нового мира», усматривая здесь определенное ущемление нацио-
нального достоинства других народов.
Вызывала возражения А. Г. Дементьева и «асоциальность» позиции
молодежного журнала, подмена классовых критериев национальными.
И если в нашей исторической литературе того и последующего времени
существовало неоправданное невнимание к национальному вопросу,
понимание его как частного, второстепенного по сравнению с классовым,
то публицисты «Молодой гвардии», ставя его в центр, вообще отрешались
от классовых и социальных проблем перед лицом национального единст-
ва, способного в их представлении снять все социальные конфликты.
Толкуя, к примеру, о такой черте русского характера, как мятеж-
ность, В. Чалмаев склонен объяснять ее тоской по простору, тягой к про-
странству, где можно было бы разгуляться широкой русской натуре.
«Пространства» русскому мужику действительно не хватало. Но ведь
в «Молодой гвардии» речь шла не о «кошачьем наделе», где «курицу
некуда выгнать». Об этом источнике мужицкой тоски и мятежности и
речи нет,— здесь разговор шел только о «духовных святынях» народа.
Я коснулась здесь лишь некоторой — очень небольшой — части раз-
ногласий «Нового мира» с «Молодой гвардией» в понимании диалектики
национального и интернационального, по, думаю, достаточной, чтобы
понять принципиальную разницу их позиций. С одной стороны — нечто
близкое проповеди национальной исключительности, дезинтернационали-
зация, с другой стороны — понимание патриотизма как «частного прояв-
ления любви к человечеству» (Н. А Добролюбов)-:---------------------
По моим личным воспоминавши главный редактор «Нового мира»
не был целиком удовлетворен статьей А. Г. Дементьева, которого высоко
ценил как публициста и критика. Помню, она казалась ему несколько
наукообразной, излишне академичной, «зааргументированной» и перена-
сыщенной цитатами классиков марксизма. Однако А. Т. Твардовский
считал выступление «Нового мира» против определившихся в «Молодой
гвардии» тенденций важным и безотлагательным.
Неудовлетворенность общественной жизнью на рубеже 1960—
1970-х годов с ее духовной и политической застойностью способствовала
идеализации прошлого. Люди действительно тянулись к постижению
исторических и национальных корней, не получая должного ответа от
историков и философов. Проповедь «Молодой гвардией», с ее причудли-
вой смесью «квасного» и казенного патриотизма, опиравшаяся на реак-
ционных религиозных мыслителей (К. Н. Леонтьев, В. В. Розанов),
в этой обстановке становилась своеобразной альтернативой безразличию
к национальным традициям, растворению их в проблемах классовой
борьбы, сказавшимися в исторической науке. Тенденции «Молодой гвар-
дии», проявившиеся в ее подходах к патриотическим традициям, живы
и сейчас —в ее нынешней редакции, в «Нашем современнике», дают они
о себе знать и в деятельности общества «Память» 24. Сейчас, когда речь
идет о новом мышлении, об осознании его с точки зрения места нашей
24 Когда стенограмма этого выступления готовилась к печати, нынешний редак-
тор «Молодой гвардии» Ан. Иванов подтвердил верность своей прошлой позиции,
вновь определив точку зрения «Нового мира» как некую идеологическую диверсию:
«попытку развенчать определенные народом и временем историко-литературные цен-
ности», «размыть извечные и высокие нравственные идеалы и критерии» («Литера-
турная Россия», 6.V.1988).
120
страны среди человечества в канун XXI в., выступление «Нового мира»
против упомянутых тенденций сохраняет свою значимость и актуаль-
ность.
Ю. В. МАНН (доктор филологических наук, Институт мировой лите-
ратуры им. А. М. Горького АН СССР). Диалог направлений.
Хочу сказать несколько слов о самой динамике идейных и художе-
ственных течений последнего времени. Процесс этот драматический
и поучительный.
Вначале — о том течении, которое именуется у нас сегодня движе-
нием «шестидесятников». Поразительно то, что это течение вызревало в
рамках общепринятых идеологических критериев, что люди, составляв-
шие его, первоначально находились, если воспользоваться выражением
И. Киреевского о Пушкине,— «под светлою краскою доверчивой надеж-
ды», то есть вовсе не собирались ссориться с действительностью. На то
были свои причины — и экономические и личные, биографические, о чем
я сейчас говорить не буду.
Часто говорят, что поворотным пунктом для этого поколения (разу-
меется, как и для всего нашего общества) явился XX съезд. Это, конеч-
но, верно. Но само отрезвление началось несколько раньше. Для одной
части (вероятно, меньшей) «шестидесятников» — с кампании против кос-
мополитов и затем — с дела врачей, для другой — с разоблачения Берии
и т. д.
Своеобразие этой идеологии —в ее гуманизме, явной социалистиче-
ской окраске, а также в том, что, по старой отечественной традиции,
можно назвать европеизмом (в широком смысле слова). Характерной
особенностью течения было отсутствие какой-либо национальной аффек-
тации; оно было не вненациональным, а как бы наднациональным. Мнд- 1
"гае проблемы сегодняшнего дня еще просто не ощущались, не возникли.
В романе В. Гроссмана «Жизнь и судьба» есть такие строки. Старый
коммунист, участник войны Крымов, «равнодушный к прелести русского
пейзажа и русской сказки, фетовского и тютчевского стиха, был таким
же русским человеком, как старик Шаргородский... Для Шаргородского
Фет был богом и прежде всего русским богом... А Крымов не делал раз-
личия между Добролюбовым и Лассалем, Чернышевским и Энгельсом.
Для него Маркс был выше всех русских гениев, для него героическая
симфония Бетховена безраздельно торжествовала над русской музыкой».
Конечно,— в этих строках атмосфера давних «коминтерновских» лет.
Во время войны все стало меняться. Но сохранил ведь Крымов эти на-
строения ко времени Сталинградской битвы. Жили они и впоследствии,
и обстановка очищения после XX съезда партии им благоприятствовала.
Расширяя свою тему, хочу заметить, что ставшие нам сейчас извест-
ными романы А. Рыбакова «Дети Арбата», В. Гроссмапа «Жизнь и судь-
ба» органически связаны именно с этой порой нашего общественного
сознания.
Речь идет о некоторых особенностях взгляда, нерасторжимо связан-
ного со своим временем и обязанного этому времени своими разными
сторонами, в том числе и очень сильными. Мне приходилось слышать
такой упрек автору «Детей Арбата»: почему он ограничен только
выбранным им типажем, почему не говорится о разрушении иных духов-
ных ценностей, которое имело место в то время, скажем, об уничтоже-
нии памятников русской культуры, а также о тех лицах, которые пред-
ставляли эту культуру в ее другой — «дореволюционной» — окраске?
Но ведь ясно, почему. Не только потому, что нельзя в одном произведе-
нии сказать обо всем, но и потому, что в поле зрения автора прежде
всего трагедия самой революции.
121
Упреки, которые я привел, высказывались уже с другой позиции.
Формировалась она несколько позже «шестидесятничества», отчасти
в полемике с ним, отчасти в развитие его идей, хотя о настоящей поле-
мике, по привходящим причинам, не могло быть и речи.
Уважение к национальным, русским основам, к традициям морали,
семьи, общежития — вот что было прежде всего провозглашено предста-
вителями этого течения. На этой почве возникла целая литература, роди-
лось немало выстраданных первоклассных произведений. Имена и назва-
ния достаточно известны, чтобы их надо было снова называть.
К теневым сторонам этого течения следует отнести то, что оно не
смогло (а иногда и не хотело) отмежеваться от интеллигентофобии
и (как бы это сказать помягче?) несколько настороженного отношения
к тому^что не свое и не русское- Отличительная особенность упомянутого
'тё^ёния^ВДея мессианства, совершенно не свойственная «шестидесят-
никам». У последних свое, родное, вызывало горькую усмешку, беспо-
щадное и смелое отрицание; но писателю при этом мало было разоб-
раться со своими домашними делами, непременно надо было решить
судьбу и спасать все человечество.
Но я сказал, что настоящей полемики с оппонентами это течение не
знало, ибо, конечно, нападки ретроградов и чиновников от литературы —
это не полемика, а сильных и достойных оппонентов оно, собственно,
не встретило. Дело вот в чем. То, что мы именуем сейчас периодом
застоя, оказалось чрезвычайно неблагоприятным именно для поколения
«шестидесятников». Именно сюда пришелся главный удар, в результате
чего оно лишилось самого необходимого — возможности естественного
развития и эволюции. Эта эволюция была прервана; литературные дея-
тели разбрелись: одни — в чистую науку, другие постепенно пре-
вратились в выразителей и защитников этого самого «застоя», а тре-
тьи — в ревностных искателей национальной специфики, которую
они порою склонны были противопоставлять своему же собственному про-
шлому.
Не преуменьшаю трудностей и преград, стоявших на пути так назы-
ваемой «деревенской прозы». Но все-таки это была другая судьба:
те силы, которые сегодня рисуются нашему воображению в образе
догматика-запретителя, относились к ней снисходительнее: мол, это все
же свое, родное, пусть потешатся, но в главном не выдадут. Отноше-
ние же к ее возможным, но неофициальным оппонентам складывалось
более драматично: они были просто выведены из пгры.
В результате пострадало именно указанное течение. Велико и не-
объятно значение Ю. Трифонова, но один писатель не может противо-
стоять массовому напору. Появись в свое время романы и повести
Б. Пастернака, В. Гроссмана, А. Рыбакова, А. Приставкина, Ю. Наги-
бина, Л. Разгона и многие другие произведения, которые сегодня
потрясли читателя,— и общая динамика развития нашего общественного
и литературного сознания сложилась бы иначе.
Люди меняются, находясь в различных общественных руслах. Мы
знаем, как начинал Ф. Абрамов, знаем, каких воззрений придерживался
в начале 50-х, в 60-е годы, к каким взглядам пришел в конце жизни.
Эти взгляды намного шире, мудрее, глубже, чем были раньше. Думаю,
что случай с Абрамовым был бы более типичным и массовым.
Но вот я читаю в отчете о состоявшемся в начале года пленуме
Союза писателей на тему «Совершенствование национальных отноше-
ний», в выступлении Владимира Крупина: «...Писатели... многое упусти-
ли, вдруг изобразив, что историю движут интеллигенты, хотя ее двигают,
как всегда, кормильцы и поильцы, рабочие и крестьяне. Насколько мы
выражаем их думы и чаяния, настолько мы и ценны для истории»25.
25 «Литературная газета», 9.III.1988.
122
Мне, бывшему учителю средней школы рабочей молодежи, трудно
понять, почему учитель или, скажем, инженер менее значимы и «ценны»,
чем рабочий и крестьянин.
В том же выступлении: «Смотрите: все лучшие писатели, писатели
любого народа вышли именно от земли, именно от народа». Положим,
Бальзак, Стендаль, Гете, Флобер, Кафка, Джонс... — это не в счет, это
все лукавый Запад. Но, к примеру, и к «Лермонтову, Тютчеву, Фету
«вышли от земли, от народа» — тоже не очень подходит.
Обращаясь к общественной мысли прошлого века, следует вполне
оценить тот факт, что необычайное богатство ее содержания — это во
многом результат свободного соперничества и соревнования. Мы преиму-
щественно видим в ее истории фактор борьбы, и борьба действительно
была; но были и взаимовлияния и усвоения точки зрения противника,
реже — в открытой, чаще — в скрытой форме, в качестве некоего реф-
лекса на аргумент, защиты слабого или недостаточно мотивированного
взгляда.
Для русского славянофильства, в частности, большое и еще недоста-
точно оцененное значение имел тот факт, что его основоположники
(И. Киреевский, К. Аксаков) генетически были связаны с европейскими
течениями, особенно немецкой классической философией. Западнические
традиции — в русской славянофильской, почвеннической, религиозной
мысли — это почти не изученная тема. С другой стороны, не выявлены
все оттенки изменения позиции западников по отношению к славянофи-
лам. Чернышевский, не говоря уже о Герцене, не так относился к славя-
нофильской доктрине, как Белинский. В 1862 г. именно западнические
«Отечественные записки», откликаясь на издание Полного собрания
сочинений И. Киреевского, К. Аксакова, А. Хомякова, печатают обшир-
ную статью К. Бестужева-Рюмина, который констатирует: «Славяно-
фильство живо до сих пор; учение это так же стойко, как прежде, только
еще более вросло в почву и каждый день находит себе новых и новых
союзников» а“.
В полемике «западников» и «славянофилов» менялась сама нацио-
нальная идея. Изучение русской общественной мысли прошлого под
углом зрения диалога показывает как отпадение и постепенную стагна-
цию крайних, экстремистских ветвей (типа левого анархизма или право-
го монархизма), так и углубление и взаимное обогащение западнического
и почвеннического течений.
3. А. КАМЕНСКИЙ (доктор философских наук, Институт философии
АН СССР). Русская философия с точки зрения всемирной.
Моя точка зрения на процесс и специфику развития русской филосо-
фии существенно отличается от той, которая высказана здесь Л. В. По-
ляковым. Различие это восходит к несогласию в понимании еще болсо
общих проблем — к пониманию природы (статута) философского знания,
историко-философского процесса и его воспроизведения в специаль-
ной отрасли знания — историографии философии и истории философии
как науки, в частности, в том ее разделе, который трактует о развитии
национальных философий.
Л. В. Поляков различает два аспекта русской философии — «историю
философской мысли в России» как историю идей и «историю собствен-
но русской философии». Но это означает, что в каждом из этих двух
аспектов речь идет о постижении различных предметов, В первом слу-
чае речь идет об овладении собственной проблематикой "философии, во
втором имеется в виду некоторый особый специфический, только «свой»
(для каждой нации) предмет. Но уже здесь, даже до экспликации поня- *
26 «Отечественные записки», 1862, № 2, отд. 1, с. 679.
123
тия специфической русской философии и ее предмета, возникает недоуме-
ние: если собственно русская философия занимается не собственным
предметом философии, а чем-то другим, специфическим по отношению
к этому собственному предмету, то почему, собственно, она есть фило-
софия? По-видимому, знание, имеющее другой, нежели философия, пред-
мет, есть какое-то другое знание п не может быть признано русской
философией.
Дело еще более осложняется, когда эксплицируется этот специфиче-
ский предмет. Я думаю, что не нарушу правил полемики, если сошлюсь
на экспликацию, которой подверг это понятие Л. В. Поляков в докладе
на методологическом семинаре Отдела истории философии Института
философии АН СССР, состоявшемся 22 января с. г. (в нынешнем выступ-
лении он такой экспликации не произвел). Он сказал там, что предметом
собственно русской философии является сама Россия (в определенной
структуре этого предмета), и, следовательно, собственно русская филосо-
фия есть некая рефлексия о России. Но при такой экспликации становит-
ся уже совершенно ясно, что такая, специфическая русская философия
вообще не есть философия. Разумеется, что рефлексия об особенностях
какой-либо страны, ее судьбах, ее духовного развития и т. п. базируется
на каких-то философских идеях и принципах. Но сама по себе рефлек-
сия о России вообще не есть философия, а либо более или менее об-
общенное историческое рассуждение о ней, а скорее всего — изуче-
ние предмета той области знания, которую следует назвать историей
общественной мысли. В последние годы, особенно в 70-х годах, в нашей
литературе было обосновано существование особого «реального социаль-
но-исторического феномена» 27 — общественной мысли, «реально сущест-
вующей общности», со своим «определенным объектом исследования»,
являющимся не механическим конгломератом «отдельных общественных
дисциплин», а определенным синтезом их результатов 28.
Развивая свою концепцию, Л. В. Поляков выдвигает некоторую «куль-
турологическую» концепцию, согласно которой существуют специфи-
ческие «самостоятельные типы философствования» и, следовательно,
типы национального мышления,— «типы рефлексии, рациональности».
• Решительно отвергая такого рода (а не вообще) культурологическую
концепцию, основанную на идеях плюральности форм и способов мыш-
ления, то есть концепцию культурно-исторических типов, я противопо-
ставляю ей концепцию, основанную на идее единства человеческого
рода и, следовательно, единства законов истории человечества, единства
мышления человека, единства предмета философии, единства философ-
ского знания и ввиду всего этого — единства историко-философского
процесса.
Согласно этой концепции, философия есть рефлексия (то есть поня-
тийно-теоретическое освоение) о всеобщем, а так как всеобщее имеет
определенную структуру, формы, то точнее будет сказать, что философия
есть рефлексия о формах всеобщего. И тогда история философии опре-
деляется как история проникновения совокупного человечества именно
в этот предмет. С этой точки зрения, только то знание есть философское,
которое есть рефлексия о всеобщем; и наоборот, то знание, которое не
есть такая рефлексия (как, например, рефлексия о судьбах какой-либо
страны), вообще не есть философия. Разумеется, что подобная концеп-
ция единства полностью учитывает факт многообразия реализации этого
единства, специально изучает его формы и стимулы. Но как бы ни были
27 См.: Коган Л. Л. О специфике общественной мысли п се развития. В кп.:
«Методологические проблемы истории философии и общественной мысли». М., 1977,
с. 38.
28 См. ^Методологические проблемы истории философии и общественной мысли»,
с. 4, 6.
124
и развития
специфичны формы философствования у различных народов, вся диспер-
сия различий осуществляется в пределах единств-: роли философствова-
ния. Это единство определено: 1) единством про
роды мышления и 3) единством механизма ьз
философского знания.
Концепция единства, как уже сказано, дает основания и для реше- '
ния проблемы специфики национального развития философии. Эта
последняя есть национальная^ форма работы над единым для всей миро-
вой философии пр.едметом, то есть специфика"—в вычленении из много-
образнош-црецмета^-философии определенной проблематики и особен~
но — в решении -выявленных ~пТюолем. Специфика эта возникает ‘иГ*
особйх исторических условий, которые определяют и сосредоточение на
той или иной стороне многообразного в своих структурах предмета фило-
софии 29, из ассимиляции различных традиций и т. п. факторов.
С точки зрения единства философского знания и историко-философ-
ского процесса решаются и некоторые трудности, встающие на пути
выявления философских структур в истории культуры тех или иных ,
народов. Сторонникам концепции единства задают вопрос, который счи-
тается для них роковым: а как же быть с народами, у которых, как,
например, у некоторых восточных или африканских народов, философия
не укладывается в тот предмет, который сложился в западноевропейской
традиции? Между тем этот вопрос губителен для сторонников плюраль-
ных философских культур. Не существует никакого западноевропейского
предмета философии, ибо формы всеобщего, раз~ они форйьг всеобщего,
одинаковы, и цдя древнего грека, и для англичанина, и для русского, j
и для вьетнамца, и для бенинца, и для бразильца. У всех у них еди-
ный в своей сущности интеллект и живут они в обществах, основанных
на единых объективных всеобщих законах, а потому, если, у них нет
культуры, направдецщцЦна постижение всеобщего (и притом в теорети-
зировддцой~~фооме), то это~значит не то, что у них особая философия,
а лишь то, что у них вообще нет философии и что они удовлетворяют '
потребности своего духовного развитий с помощью других форм куль-
туры.
С этой точки зрения может быть поставлена и решена проблема спе-
цифики русской философии. Были сделаны попытки решить ее однознач-
но и глобально, например, указанием на то, что она вообще, в целом
есть философия по преимуществу с моральной проблематикой или проб-
лематикой философии истории. Другие считали ее специфической чер-
той~~мальтй^ интерес к проблемам^гносёщ"и онтологии, Часто ее специ-
фикой объявляют относительную неразвитость — невычлененность из
других форм культуры. Думаю, что этот путь решения проблемы не-
плодотворен. Если изучить русскую философию за более или менее
длительный период и во всем ее многообразии, то можно впдеть, что
в ней разрабатываются все структурные элементы предмета философии.
Поэтому названные попытки однозначного определения специфики рус-
ской философии не выдерживают и исторической критики: вряд ли мож-
но сказать, что, например, немецкая философия, особенно начиная
с Канта, в меньшей мере, чем русская, питала интерес к моральной
проблематике. Пожалуй, то же можно сказать и об английской филосо-
фии, особенно XVIII—XIX вв. и т. д.
Думается, что искомая.-специфика определяется не глобально для
всей национальной философии, а конкретно для более пли менее узких
хронологических рамок, при анализе решений философских проблем
отдельными мыслителями, школами, направлениями.
29 Исторические условия являются, по выражению Б. С. Грязнова, «селектором»
в отборе философской проблематики. См.: Грязнов Б. С. Логика. Рациональность.
Творчество. М., 1982, с. 105.
125
Сторонников единства историко-философского процесса часто обви-
няют в старомодности, отсталости, а концепцию плюральности типов
мышления представляют новаторской, современной. Последнее утверж-
дение — не более, чем заблуждение. Действительно, концепция единства
имеет давнюю всемирно-историческую традипию. Она-"проходит через-
"всю мировую иСТггрию философии, переходит в марксизм и развивается
в нем. Но и концепция плюральности не так уж нова. В РосСНй она-
бьма подхвачена славянофилами, Иваном Киреевским и Алексеем Хо-
мяковым, интерпретировавшими в пухе православия романтические за-
падные идеи, критикуя справа Гегеля и позднего Шеллинга. Хомяков
развил идею культурно-историческпх типов, которую подхватили в Рос-
сии Н. Я. Данилевский и более поздние их преемники. Кстати говоря,
сами же Киреевский и Хомяков как нельзя убедительнее обнаруживают
несостоятельность концепций плюральных, особых форм мышления:
всячески пропагандируя мысль о том, что пусское православное мышле- j
^ние^ является особым_ л-л тому преодг).гевато1цим_ гла.чпый порок
западноевропейского — рационализм, онп ведут всю свою интеллектуаль-
ную деятельЙОСТь'в'трЗДицй^Гэтоторацпоналпзма, полностью подчинены
западной силлогистике (и очень часто — софистике), обнаруживают
полную зависимость от традиций западной, по преимуществу немецкой,
философии, находятся в пределах ее проблематики (Киреевский — гно-
сеологической, Хомяков — онтологической п историософской). И даже
решение ими философских проблем, хотя и тяготеет к святооте-
ческой православной традиции, принципиально находит себе аналогии
и предшествование в западной мистической религиозно-философской
мысли.
На Западе теория культурно-цсторпческпх тппов формировалась це-_
зависимо от Хомякова и тоже в середине ХТх в. у "Рюккерта", а в
XX в.—у Шпенглера, Тойнби и их последователей. Я говорю это не для
того, чтобы аргументом ad hominem дискредитировать концепцию куль-
турно-исторических типов, а лишь для того, чтобы показать, что она
отнюдь не нова и не относится к числу тех, которые доказали свою
научную состоятельность. Здесь открывается поле научных дискуссий,
которым наш «круглый стол», несомненно, даст толчок.
А. В. Гулыга. У меня к вам вопрос. Все это очень хорошо, но ведь
вы — диалектик, а понятие «всеобщее» есть формальное и есть диалек-
тическое. И до Аристотеля возникла уже у Платона эта концепция
совпадения противоположного, когда всеобщее выступает не просто как
формальный признак, а как характеристика некой «психообщности».
И, видимо, это ключ к той философской всеобщности, которая является
характеристикой национальной философии. И вот отсутствие понимания
этого, мне кажется, главная наша беда.	,
3. А. Каменский. Но я ведь не утверждал, что изучение всеобщего
начинается с Аристотеля, то есть, что с него начинается философия.
Философия началась, как известно, и не с Платона, а еще раньше.
С Аристлтштя наминается (да и то условно, как констатация всякого
начала, всякого медленно, постепенно складывающегося исторического [
явления) традиция, которую я назвал бы сциентистским пониманием I
философии (то есть понимание ее как науки о всео£яцем). С него же
начинается и историография" фшгисифтги тГ— в ёенещЙПГ1- еще неэкс-
плицированная история философии как наука. Что же касается «психо-
общности» как основы национальной философии, то с этим отчасти
можно согласиться при обязательном определении понятия «психообщ-
ности». Но согласиться с этим можно лишь в том смысле, что некие
национальные особенности накладывают отпечаток на то^как_ постигает-
ся представителями данной нации единый для всякой философйи
предмет.
126
В. И. КЕРИМОВ (кандидат философских наук, редакция газеты
«Правда»). Амбивалентность русской религиозной философии.
Проходит, слава богу, время, когда вся религиозно-философская
мысль XIX—XX вв. представлялась одним потоком. Мутным. В нем не-
возможно было отличить А. Хомякова от М. Погодина, Н. Данилевско-
го от Н. Страхова, С. Булгакова от П. Струве. Мелькали «ретроград-
ные» физиономии, ужасно похожие друг на друга. Но ведь самое по-
верхностное знакомство с этим сложным явлением показывает, что
никакого единого потока не было, что, к примеру, К. Леонтьев и
Ф. Достоевский, П. Флоренский и Н. Бердяев не были похожи один на
другого, более того — представляли противоположные течения в рели-
гиозной философии истории.
Взять, к примеру, полузабытый сегодня спор Н. Бердяева и П„ Фло-
ренского об А. Хомякове. Ведь какие были серьезные обвинения. П. Фло-
ренский пытается доказать, что «религия свободы» А. Хомякова — это
вовсе не православие, а, по сути, протестантизм. А. Хомяков (как,
кстати, и Ф. Достоевский) видит церковь односторонне — как церковь
Христа, свободы, любви,— утверждает Флоренский. Но в ней должно
быть место и райкому—Инквцадтору, авторитету, аскетизму. Более
того, П. Флоренский усомняется: оыЗГ-лй^ТъХЖяков верным слугой
самодержавия. Каков набор обвинений! И не вполне православный,
и не «слуга царю». «Византизм» — это слово не звучит здесь у Флорен-
ского, но читается между строк.
И как тут не вспомнить К. Леонтьева, который в свое время обви-
нил Ф. Достоевского и Л. Толстого в одностороннем понимании
христианства, в проповеди любви к людям, которая не сопровождается
страхом перед Богом Гили смирением перед церковным учением). А по-
том делал выпад в адрес «хомяковскогр любвеобильного христианства».
И здесь же апофеоз самодержавия, и призывы подморозить Россию,
и обвинение противников в ереси.
Возникает вопрос, почему «розовое», «любвеобильное» христианство
связывается именно с А. Хомяковым, ведь не принимал К. Леонтьев
славянофильство в целом. Не случайно ли назван А. Хомяков, а не
И. Киреевский? Думается, нет.
Мы привыкли довольно односторонне анализировать славянофиль-
ство: либо как монолитное учение, без всяких оттенков, либо как сово-
купность взглядов отдельных мыслителей. По моему мнению, это непро-
дуктивно, потому что в раннем (классическом) славянофильстве обозна-
чились с самого зарождения и почти до конца его существовали две
линии.
Вспомним, что славянофильство началось известным спором А. Хомя-
кова я И. Киреевского. В 1839 г. первый пишет работу «О старом и
новом» и получает в том же году «В ответ А. С. Хомякову». В 1852 г.,
за четыре года до смерти, И. Киреевский публикует программную свою
статью «О характере просвещения Европы и о его отношении к просве-
щению России». Теперь отвечает А. Хомяков — «По поводу статьи
И. В. Киреевского...». Поражает, что за тринадцать лет взгляды того и
другого практически не изменились, и спорят они по одной и той же
проблеме.
Главная мысль И. Киреевского состоит в том. что древняя Россия
была обществом вполне и всецело христианскпм. «Порча» началась в
XVI в. с появлением ересей, борьбой иоспфлян п нестяжателен. Затем
она углубилась расколом и петровскими реформами. А. Хомяков упря-
мо доказывает, что, хотя Россия восприняла христианское учение во
«всем его совершенстве и чистоте», она еще не могла сделаться обще-
ством вполне христианскпм. И это не спор, как на первый взгляд пред-
127
ставляется, о чисто религиозных проблемах. За ним стоит разное пони-
мание философии истории.
Иногда славянофильство определяют как ретроспективную утопию.
Это верно, пожалуй, по отношению к взглядам И. Киреевского. Дейст-
вительно, по его мнению, золотой век остался позади, в древней Руси,
где все было проникнуто духом православия — князья, бояре, народ.
Церковь фактически объединяла всю русскую землю в одну общину —
«государство стояло церковью». Сеть монастырей, «этих высших уни-
верситетов религиозного государства», давала стране идейное единство
(как тут не вспомнить леонтьевское «один монастырь полезнее десятка
уриверсптетов»!).
У А. Хомякова совсем не то. Обе его вышеназванные работы полны
описаний древнерусских неустройств: государственных, церковных, бы-
товых. Мысль о том, что русская церковь являла собой совершенство,
для него абсолютно чужда. Не случайно он прямо заявлял в своей
переписке, что церковный организм будет долгое время «не только
не совершенным, ио и вполне дрянным». Но главное, пожалуй, это
отношение обоих мыслителей к государству. Расхождение по этому
вопросу между славянофилами мучительно осознавал и сам И. Киреев-
ский. Мысль о христианском государстве для А. Хомякова просто дика.
Будучи злом, хотя временно и терпимым, оно по сути своей противо-
стоит христианской идее свободы и любви.
Здесь скрыт еще один повод для недоразумений. Когда заявляют,
что славянофилы относились к государству, в частности к самодержа-
вию, в целом позитивно, надо учитывать, что в их среде по этому воп-
росу не было единства мненпй. Для И. Кпреевского перенесение визан-
тийских порядков на Русь — факт положительный. Для А. Хомякова же
самодержавие — лишь наименьшее из всех зол, ибо берет на себя всю
«грязь» политики, освобождая от этого бремени народ. Переустройство
общества на христианских началах любви — это, до _еш_мнению, сверх-
задача7~1ГОторая' стоит перед-Россией Еслп это и утопия, то скорее
«перспективная», чем «ретроспективная». Идеал А. Хомякова не древ-
нерусское «православное» государство, а искомое, всемирное безгосудар-
ственное братство народов. У него заметнее универсалистские мотивы —
и это понятно. Ведь А. Хомяков щедро «отдал» славянам огромные
пространства от Китая до Англии. И хотя они там оказались «подпор-
ченными» иными племенами, все же сохранили возможность, по его
мнению, вернуться к истинной религии свободы — православию.
У И. Киреевского сильнее охранительные, пзоляционйстекие нотки:
главное — уберечь Россию от вредных западных влияний (так и хочет-
ся сказать по-леонтьевски: подморозить). В каких-то отношениях, ду-
мается, А. Хомякову был ближе закадычный враг П. Чаадаев, чем за-
клятый друг И. Киреевский.
Но мне вовсе не хочется здесь доказывать, что И. Киреевский и
А. Хомяков были антиподами. Нет. В главном они сходились. Но и рас-
хождения нельзя считать малосущественными. Трещинка во взглядах
между патриархами славянофильства позднее превратилась в пропасть
между двумя линиями религиозно-философской мысли: государственно-
национальной и религиозно-экзистенциальной. Не случайно, защищая
А. Хомякова в полемике с П. Флоренским, Н. Бердяев утверждал, что
славянофил правильно ухватил основную суть христианства, в котором
«торжествует свобода творящего человеческого духа». Эта либеральная
версия религиозной философии истории тянется от А. сХомяКов^а через"
~Ф7 Достоевского к Н. Бердяеву. Другая, авторйтарйЯяй^т-’ИгЧГиреев;
стого через К2Дешшщда к II. Флоренскому. Без учета этого фактора,
представляется, трудно адекватно понять как славянофильство, так и по-
следующую религиозно-философскую мысль в России
128
Г. К. ВАГНЕР (доктор искусствоведения, Институт этнографии АН
СССР). Несколько слов о значении культурного наследия.
При обсуждении такой большой темы, как русская философия XIX в.,
невозможно обойти вниманием вопрос о личности, конечно, не в пла-
не ее теории или структуры, что в кратком выступлении немыслимо,
а хотя бы в аспекте так называемой «моральной цензуры» (3. Фрейд).
Важность этого аспекта обусловливается, на мой взгляд, тем, что тут
как в фокусе сходятся главные интенции человека — личные и общест-
венные.
Основные исторические традиции здесь (я имею в виду Европу,
включая Россию) вполне определенны: это античность и христианст-
во. Можно было бы много говорить о судьбах этого наследия в целом.
Остановлюсь только на выбранном аспекте, полагая, что, придерживаясь
его, можно внести некоторую конкретизацию в сложную картину рус-
ской философии XIX в.
Установлено, что понятие личности хотя и было развито в античном
мире, но все же личность как таковая^онималась Не субстанциально,
а как бы «придатком космоса, некоей его эманацией, его отпрыском,
не всегда даже обязательным и необходимым» 30. Это наложило глубо-
кую печать на античную мифологию, на все античное эпическое созна-
ние. «Моральный закон эпического сознания охранял право индивидуаль-
ного произвола «сильной личности». Следовательно, целью, долгом и
главной добродетелью эпического героя было безусловное осуществление
своего индивидуального права (хотя бы в ущерб праву всякого другого
лица)»3‘. В еще большей степени, нежели к римскому язычеству, это
положение может быть отнесено к языческому варварству германских
племен, разрушивших римскую империю. Этот «моральный закон» был
почвой, способствовал в европейской общественной мысли возникнове-
нию различных волюнтаристских концепций. Естественно, он тут же
вступил в противоречие с христианской моралью.
Христианство, конечно, сделало очень много для «обезвреживания»
этого варварского языческого идеала, но насколько он вошел в плоть и
кровь европейской культуры, можно судить по титанической личности
Гете, который, живя уже на рубеже XVIII и XIX вв., по словам То-
маса Манна, склонялся «перед «нравственной культурой» христианства,
то есть перед его гуманностью, перед антиварварской тенденцией к смяг-
чению нравов»32. Когда обозначился кризис классической философии,
одна за другой стали возникать иррационалистические Тйстёмы филосо-
фии — С. Кьеркегора, А. Шопенгауэра, Ф. Ницше и других. Возникшая
в обстановке буржуазного утилитаризма сниженность человеческого
идеала привела к своеобразной ностальгии по «настоящему человеку»,
проще говоря — по «сильной личности», выражением чего явилась дра-
матургия Г. Ибсена, романистика К. Гамсуна и пр. Одновременно про-
исходило снижение христианских ценностей, еще высоко почитаемых'
Гете, но уже раскованных у Р. Вагнера и развенчанных Ф. Ницше.
Показательно, что творчество Ибсена связывали с философией Ницше,
хотя это и неверно33 34. Зависимость расистской теории Розенберга от
Ниццщ^не случайно по-прежнему дискутируется. Р. Вагнер стал люби-
мым композитором Гитлера Гамсун перешел в лагерь ^йЯциоиал^соЦйа-
лизма, что Т. Манн не замедлил заклеймить как «падение» 3‘. Это спол-
30 Лосев А. Ф. История античной эстетики. Ранняя классика. М.. 1963, с. 528.
31 Столяров А. А. Феномен совести в античном и средневековом сознании.
«Историко-философский ежегодник-86». М., 1986, с. 24 и сл.
32 См.: Манн Т. Письма. М., 1975, с. 38.
33 См.: А д м о н и В. Генрик Ибсен. М., 1956. с. 12.
34 См.: Манн Т. Письма, с. 78. «С его артистизмом...—писал Т. Манн,-смеша-
лись мужиковствующее почвенничество, антилитературность, антицивилизаторство,
а теперь он дошел до товарищеской близости с нацистами» (там же).
129
зание европейской культуры вправо можно было бы проследить вплоть
до современных «новых правых» ”. Но уместно отметить, что в основе
всего процесса лежало, как полагал тот же Ницше, неизменное воспо-
минание об утраченных индоевропейских, языческих ценностях, якобы
разрушенных иудео-христианским эгалитаризмом...
Не так было в России. Может быть, правильнее сказать: не совсем
так. Показательно, что в то время, как И. Г, Фихте, разрабатывад_ярно^_
вы морального сознания в рамках атеизма. П. Я. Чаадаев рассматривал
сознанде-как результат-божественного творчества. С. Кьеркегор, А. Шо-
пенгауэр, Ф. Ницше и их последователи каждый по-своему, расширили
интуитивные интенции личности, доводя их безграничность до свободно-
го произвола. Ницше прямо заявил, что хорошо все то, что «ведет к влас-
ти» и плохо то, что «вытекает из слабости». Так родилась концепция
«сверхчеловека». Насколько я знаю, никто из русских философов л1Х в.
до таких крайностей не доходил. Разве только Л. Шестов уже в конце
века пытался возродить ницшеанскую концепцию о вседозволенности
волеизъявления, ставящую человека по ту сторону добра и зла. А в ли-
тературе начала века можно вспомнить арцыбашевского Санина, горь-
ковских босяков, гумилевских конкистадоров. Тенденции эти, однако,
не были определяющими.
Русская философия середины прошлого века шла другим путем.
А. Хомяков и И. Киреевский разрабатывали христианские основы рус-
ского «любомудрия» с явным противопоставлением восточной мистики
западноевропейской схоластике. Т. Грановский, В. Белинский, А. Гер-
цен были другой ориентации, но ни те, ни другие не были захвачены
идеями шопенгауэровского волюнтаризма, прпзнавая за личностью сдер-
живающее моральное начало. Хорошо известны в этом духе высказыва-
ния Ф. Достоевского и В. Соловьева. Конечно, и Т. Грановский, и В. Бе-
линский, и А. Герцен мыслили иначе, но никто из них не ратовал за
абсолютизацию личного «я». «Выравнивающее» значение для русской
философской мысли имели взгляды Н. Чернышевского, особо ценившего
в личности чистоту нравственного чувства.
Здесь я подхожу к главному интересующему меня вопросу: почему
так? Почему при несомненном единстве философского интереса к лич-
ности на Западе и в России в одном случае наблюдается сдвиг в сто-
рону абсолютизации свободы личности, а в другом — в сторону абсолю-
тизации ее «трансцендентных возможностей»? Ведь и западноевропей-
ская и русская философия начинали с одной ступени — с преодоления
язычества. По-видимому, здесь нельзя не учитывать различия в истори-
ческих условиях, в которых происходило это преодоление, различия,
образовавшего известную разницу в исторических традициях или куль-
турном наследии. Но эта тема уже выходит за границы того, что я хо-
тел сказать. Закончу словами Г. Плеханова: «Русский исторический
процесс не отличается абсолютным своеобразием; но нужно быть сле-(
пым, чтобы, сравнивая его с историческим процессом западных госу-
дарств, скажем, Франции, не заметить в нем своеобразия относитель-
ного» зв.
В. В. ЕРОФЕЕВ (кандидат филологических наук, Институт мировой
литературы им. А. М. Горького АН СССР). Культура и философская
антропология.
Русская мысль, в этом ее особенность, всегда была направлена на
спасение человека. Чаадаев и славянофилы, Вл. Соловьев и Чернышев-
ский, Достоевский и Михайловский, кого нп возьми,— весь XIX в. про-
35 См. подробно: Фадеева Т. М. «Новые правые» во Франции: к критике кон-
цепции «консервативной революции».- «Вопросы философии», 1985, № 3, с. 124—133.
36 Плеханов Г. История русской общественной мысли. М., 1919, с. 216.
130
шел у нас под знаком сальвационизма. Этот пафос придавал мысли дей-
ственность, целенаправленность, кипучесть. Спасать — потому что мо-
ральное, социальное, религиозное, психическое положение человека было
уродливым, чудовищным, отчаянным.
Разрыв между грязной действительностью и чистой мечтой — вот то
напряжение, которое стимулировало развитие русской мысли, заставля-
ло ее искать и страстно фонтанировать. Русскую мысль, в сущности,
мало волновали теоретические вопросы сами по себе; она рвалась к гло-
бальному переустройству мира, на простор практического действия.
В этом нет ничего удивительного. Хаотический и безобразный рус-
ский мир, лишь внешне скованный российской государственностью, нуж-
дался действительно в упорядочении. Были предложены многочислен-
ные проекты спасения, подавляющее большинство которых выглядело
полной утопией. Если смотреть в корень, то смысл русского философ-
ского утопизма определен прежде всего представлением о какой-то
безграничной пластичности человеческой, природы, которую можно пере-
делать с начала и до конца". Миф о «новом человеке» пронизывает как
консервативные, так и радикальные концепции. Здесь очень много
и от европейского просветительства с его могучей верой во всесилие ра-
ционалистической проповеди, и, совсем с другой стороны, от византий-
ского христианства с его учением о бесконечном духовном совершенст-
вовании.
Опора же русской мысли на реальность была минимальна, посколь-
ку реальность была топью, болотом, гнилым местом. Потому-то стали
плодиться мифы, фантомы, призраки. Чтобы написать подлинную исто-
рию русской мысли XIX в., русскую мысль нужно прежде всего демифо-
логизовать, то есть заняться ее морфологией. Возьмите_понятие «народ»
в том значении, в котором оно выступает в русской мысли, н^вьГ^ви-
дите, если захотите, что оно^насквозь мифологично: это мечта, вопло-
щенная в символ, оказавшийся сильнее реальности. Вообще в русской
мысли слова, выражающие сакральные понятия, поразительно тяжело-
весны. Под каждым из таких слов можно погибнуть: оно вас раздавит.
Социальное устройство России было нестерпимым. Вот почему огром-
ные силы были брошены на борьбу с социальным недугом. Но, борясь
с социальной нищетой, русская мысль оставляла в стороне вопрос ни-
щеты своей философской антропологии. Субъект спасения невольно вы-
падал из поля зрения. Тем самым сложилось катастрофически парадок-
сальное положение: спасали, не спрашивая, как и зачем, и кого спасать,
не понимая, что нужно для спасения.
Был единственный человек, который решительным образом попытал-
ся противостоять нищета—русской философской антропологии. Я имею
в виду ДостоевскогоТПосле каторги, очутившись-СначалаДГ~атмосфере
либерального предреформья, а затем либерального разгула 60-х годов,
он, вместо того, чтобы «рассчитаться» с государством, стал исследовать
глубины человеческой психики. Возражение Достоевского тем, кто до-
пускал зло лишь в «среде», а не в природе человека, остается актуаль-
ным по сей день.
Нам кажется, что достаточно поменять общественщЦо-структуру, как
все чудесным образом переменится. Это хроническая иллюзия, в кото-
рую верили и «шестидесятники» XIX в., и «шестидесятники» XX в. Вот
и сейчас, в конце восьмидесятых, мы находимся под сенью этого за-
блуждения.
Сквозные трагедии пашей социальной жизни объясняются не столь-
ко жутью общественных отношений, сколько коллективным согласием
терпеть эту жуть и участвовать в ней, оправдываясь страхом, инстинк-
том самосохранения, беспомощностью, чем угодно. Мы, свидетели став-
шего обыденным ежедневного человеческого «падения», должны были бы
лучше разбираться в таких понятиях, как человеческая слабость и под-
131
лость, «воля к власти» и общественно-бытовой садизм. Наши общест-
венные науки с презрением отмахиваются от этих понятий и с шилле-
ровским прекраснодушием верят в близкую и окончательную победу
добра. Наивность или косность мышления? Нет, именно косность, и мы
никогда не продвинемся вперед ни в философии, ни в исторической
науке, ни в литературе, пока будем упорствовать в своем беспочвенном
оптимизме. Порочные социальные структуры необходимо менять, и ме-
нять радикально, но не менее радикально нужно менять и то догмати-
ческое сознание, которое уперлось в «социальность» и ничего, кроме
«социальности», не видит. А если при этом ссылаются на марксизм, то
я вам скажу, что это выхолощенный марксизм, его сухая, оторванная
от жизни ветвь.
На этот счет были предостережения. К ним мы тоже привыкли от-
носиться лишь с полным негодованием. Но почему целая плеяда блестя-
щих отечественных философов начала века так круто повернула к «ве-
ховству»? Вот действительно «белое пятно» русской философии, от кото-
рого мы до сих пор только в ужасе отворачиваемся.
И это понятно. Ведь «Вехи» были практически построены на осно-
ве одного иронического силлогизма Владимира Соловьева, силлогизма,
с которым и впрямь трудно сладить. Раз человек произошел от обезья-
ны, то давайте любить друг друга...
И хотя на практике мы больше преуспели в «борьбе» и «нетерпи-
мости», теоретически мы — основываясь на вере в добрую природу чело-
века — любим. Мы развели в литературе и общественных науках безгра-
ничную любовь к морализму, который иначе, чем гиперморализмом, не
назовешь. Разрыв между теоретическим гиперморализмом и практиче-
ским аморализмом является главной нравственной драмой нашего об-
щества.
Я воспринимаю гиперморализм как замок на песке, как архитектур-
ный миф, построенный на «ничто». Повторяю, мы забыли о реальном
человеке. Более того, мы совершенно намеренно, и гордясь этим, про-
шли мимо всех западных исследований о человеке, предпринятых в
XX в.: от фрейдизма до наших дней... Пока мы в них не разберемся,
мы будем отставать в антропологии не меньше, чем в электронике,
и наше мышление будет основываться на старом, допотопном сознании.
Болезненность национальной проблематики, вечная актуализация
проблемы западничества и славянофильства также связаны с нищетой
наших представлений о человеке. Исследовать природу национализма
можно только тогда, когда понимаешь, что значит национальное в чело-
веческой природе, что значит «свое» и «чужое». Наши националисты,
боящиеся «чужого» до дрожи во всех членах, готовые видеть в модном
танце «духовный СПИД», — носители мифического сознания, и только
исследование структуры этого сознания позволит нам освободиться от
националистического гипноза.
Нам надо выводить науку из-под гнета вульгарной социологии, кото-
рая оказалась куда более вульгарной, чем мы предполагали, и куда
более въевшейся в наше сознание, чем мы думаем. Этой вульгарной со-
циологией заражены все «колодцы» нашей общественной мысли, и, пока
мы не повернемся к общечеловеческим вопросам, пока экзистенциальная
и онтологическая проблематика официально является «табу», мы ничего
не сделаем в плане переосмысления русской фплософии, не поймем, где
были ее подлинные достижения, а где чудовищные провалы.
Вопрос. Какова роль Достоевского в русской мысли?
В. В. Ерофеев. Именно после Достоевского в русской философии
возникли направления, которые углубили представления о человеческой
природе. Начало века показало блестящие возможности русской фило-
софской антропологии.,
132
Ал. В. МИХАЙЛОВ (кандидат искусствоведения, Институт мировой
литературы им. А. М. Горького АН СССР). О русской традиции.
Мне кажется, что все мы не сознаем вполне ясно и со всей ответ-
ственностью, наследниками чего мы являемся и что нам вверено исто-
рией. Когда я говорю сейчас —«мы», «нам»,—я имею в виду всех лю-
дей, которые населяют нашу страну, весь народ. А что же вверено нам?
Я думаю — все то духовное, что когда-либо создавалось на всей огром-
ной территории нашей страны,— все, будь то русское, или тюркское,
или фиино-угорское, христианское или буддийское, древнейшее или но-
вейшее. Это все вверено и доверено нам. Но только отнюдь не как кон-
гломерат разнородного и подчас никак не связанного одно с другим.
Все это, напротив, пришло к нам в XX в., в уже сложившемся виде,
в единстве, как организованное и цельное духовное пространство, как —
надеюсь, никто не будет этого оспаривать — русское духовное, культур-
ное пространство. Вот это пространство и вверено нам, оно доверено нам
не на порчу и изничтожение, а для уразумения и обогащения. Изучая
его, философ, на мой взгляд, должен понимать свои задачи широко —
он должен чувствовать себя прежде всего не представителем специаль-
ной науки, резко отграничивающей себя от иных дисциплин в достигну-
том ею самосознании, ко всякому прошлому знанию, ко всяким прош-
лым манифестациям духа предъявляющей свои вопросы, а, скорее,
собратом историка культуры, во всем ищущего понимания специфиче-
ской сущности явлений, своеобразия их ценности. Его предмет тогда
не только строгое, вычленившееся философское значение, но и всякая
«мудрость» (я имею тут в виду известную статью Г. Шпета «Мудрость
или разум?» из ежегодника «Мысль и слово» 1917 г., в которой одно
резко противопоставляется другому).
Вот в этом-то, кажется, мы и не всегда отдаем себе отчет, в том
именно, что всякий духовный смысл звучит в симфонии человеческих
голосов, непреходящее значение каждого из которых и основывается как
раз на том, что каждый исторически преходящ — своеобразен и непов-
торим. Можно что-то подвергать критике, и даже самой резкой, можно
с чем-то решительно не соглашаться, однако критика и анализ
не должны быть разрушительными, они должны опираться на понима-
ние исторической необходимости и ценности любого явления как явле-
ния историко-культурного. И далее: сколь бы неизбежны, сколь бы жиз-
ненно необходимы ни были для философии, ставшей специальной нау-
кой, и для ее особо специализированных (подобно логике) областей
узкие и частные исследования, все же и им должно предшествовать,
и их должно пронизывать известное историко-культурное сознание
(в наши дни, кажется, особо интенсивно формирующееся), историко-
культурное сознание самого себя, своего места в столь обширном ду-
ховном целом. Наряду со всякого рода специальными работами должны
существовать и не существующие у нас как жанр собственно философ-
ские опыты осмысления духовного достояния прошлого, близкие, как
уже можно понять, историко-культурным исследованиям. Мне не надо
говорить о том, что я под таковыми не имею в виду ничего похожего
па легкомысленные вторжения в недоступный автору материал (что
иной раз бывает) или на громоздкие самодовольные «типологии», при-
евшиеся еще со времен «Заката Европы».
Я сказал, что нам вверено прежде всего русское духовно-культурное
пространство, и тут обязан дать разъяснения — во избежание недоразу-
мений, впрочем, маловероятных. Это «пространство» — отнюдь не что-то
абстрактное, не что-то надуманное; это сначала реальное пространство,
исторически постепенно освоенное русским народом и русским государст-
вом, перешедшее и к нам почти без перемен в своем составе. А затем,
и это оказалось решающим, п для пас сейчас главное, это то самое про-
133
странство, на которое излилась и на котором проявила себя, подчас не-
предвиденным и (принимая во внимание тяжелые, мрачные исторические
обстоятельства) удивительным образом, русская духовность, или, иначе,
внутренняя сложенность русского духа с разными специфическими, дале-
ко не всегда выявленными на уровне рефлексии, его особенностями. Уди-
вительное — в той универсальности и всечеловечности русского, о чем
Ф. М. Достоевский сказал столь выразительно, что не приходится сейчас
повторять, в способности понимать все, понимать всякий народ, согла-
шаться с его нравами и обычаями и, «дивясь» на них, их одобрять.
К нашему стыду, мы должны признать, что уже здесь изменили глу-
бокой русской традиции, и об этом свидетельствуют не только позорные
насильственные «переселения» народов, но и продолжавшаяся десятиле-
тиями вульгарно-просветительская, попиравшая народные обычаи (в том
числе и обычаи русского народа) культурная политика, приведшая к не-
поправимым последствиям (о жестокой судьбе многих народностей Севе-
ра еще не написано, кажется, ничего внятного). О необходимости чут-
ко относиться к любой национальной специфике вдохновенно сказал
Л. Н. Гумилев в интервью 37 *; увы! к этому времени чиновники в облада-
нии «познанных законов истории» наделали слишком много бед...
Вот с этого уровня материальной и вместе духовной культуры начи-
нается и философское. Константину Аксакову в середине прошлого века
представлялось даже, что «русский народ не есть народ; это — человече-
ство; народом же является он оттого, что обновлен народами с исклю-
чительно народным смыслом, и человечество является в нем потому на-
родностью». Было бы близоруко видеть в этих словах лишь иррациональ-
ный рефлекс шеллингианства. Так или пначе они схватывают суть дела.
Это прежде всего значит лишь, что всему народному и национальному
дано здесь проявиться в своем своеобразии, развиться вольно и даже по-
чувствовать вкус к вольному росту. Так — в идеале, но сколь бы россий-
ская действительность не мешала такой идеальности всем тем жалким и
гнусным, что было в ней, это идеальное начало не перестало быть и ре-
альным. Точно так ведь и серость, и уныние обыденной действительности
никогда не мешали высоким порывам духа, и обилие грязи не мешало их
чистоте, количество — качеству. Итак, русское как освоение реального
географического и духовного пространства — это в сути своей и обратное
национализму, это освобождение духовного пространства для бытия всего
самим собою.
«Пространство» не абстрактно — повторю еще раз; оно исторически
сложилось и реализовалось. Нельзя принять такой масштаб взгляда на
историю, когда она на отдалении превращается в нечто безмятежно-эпи-
ческое: «Я не для того долго жил, чтобы беспокоиться о мировой исто-
рии,— о самом абсурдном, что только существует; пусть умирает один,
пусть гибнет тот народ, этот, мне это все равно, я был бы глупец, чтобы
беспокоиться об этом». Так говорил Гете канцлеру Мюллеру (6 марта
1828 г.), с резкой откровенностью высказывая присущий ему самый об-
щий взгляд на историю. И столь же неоправданно в интервью Л. Н. Гу-
милева: «...Раздвинулось войско с Дона или Вол£и на Днепр, или с
Камы — на Оку, считай, что имело место иноземное нашествие. Полноте,
друзья! Все эти передвижения, в том числе куда более значительные,
вплоть до Великого переселения народов, происходили в основном все-
таки в пределах нашей огромной державы и ее ближайших соседей» ”.
Нынешнее государственное пространство проецировано на древние време-
на, и в таком взгляде трагедия татарского ига легко растаяла, как мни-
мость, но ведь географическое пространство здесь ничто, помимо своего
духовного оформления и функционирования, а ему еще предстояло скла-
37 См.: «Известия», 12.IV.1988..
33 Т а м ж е.
134
дываться, переживая трагедии, и складываться в своем исключительном
своеобразии. Масштаб нашего рассмотрения истории, конечно, должен
считаться с личностью, поколением, опытом человеческой жизни, как и
вообще со всем конкретно-своеобразным,— иначе нам грозит то же стира-
ние индивидуально-своеобразного, чем так страшно отличился наш век.
Но вот, чтобы вернуться к началу, это свободное духовно-культурное
пространство и вверено, и завещано нам. Оно возникло в русской исто-
рии, в русской традиции, как ее прекрасный и неожиданный плод, и, что
совершенно понятно, в этом «русском», в его реально осуществлявшейся
идеальной стороне, не было ничего националистического, как не было и
никакой узости. А узость, в виде ли национализма или запоздалого вуль-
гарнейшего просветительского рационализма, или в виде идеологических
шор и страха перед самими собою — это измена тому общечеловеческому
и всечеловеческому, что так ярко сказалось в русской традиции. В XX в.
эта традиция дала миру двух великих мыслителей — П. А. Флоренского и
В. И. Вернадского. Они немыслимы вне ее. Судьба этих великих людей
всем известна: будучи академиком, В. И. Вернадский не имел возможно-
сти публиковать философские мысли, и еще спустя сорок (!) лет после
его смерти они издавались с «многочисленными купюрами»; пришло вре-
мя открывать утаенное, однако и в новом издании «Философских мыслей
натуралиста» 39 встречаем на с. 104 непонятные отточия в начале абзаца.
И хочется воскликнуть: что же такое мог написать в свое время академик
В. И. Вернадский, что еще и теперь нельзя читать нашему читателю?!
Не стал бы обращаться к этому совсем слабому отголоску застарелых
страхов прошлого, если бы не стояла за ним почти не потревоженная
пока система и если бы не рисовался за ней образ униженной философ-
ской мысли и униженного, оскорбленного читателя философских работ.
Образ читателя официально сложился в свое время (в 30-е годы?) такой:
его следует планомерно «воспитывать», он послушен, но податлив на
«ошибки», поэтому он вправе читать лишь безусловно «правильное»,
а отклоняющееся от одобренного может читать лишь в свете заранее по-
ставленного диагноза; мыслить самому ему противопоказано, так как не-
минуемо ошибется; всякую разрешенную для чтения книгу он обязан,
однако, воспринимать как безусловно «правильную», и даже есть вероят-
ность, что книгу, содержащую известные, правда, наперед изобличенные
ошибки, он все же воспримет как «правильную», а потому публиковать
подобные книги в любом случае опасно. От буквального разумения такого
читателя, или потребителя философских текстов с 60-х годов чуть ото-
шли: мы печатаем Гегеля, с самых недавних пор даже (!) Шеллинга и в
священном трепете перед начальственным окриком замахиваемся
даже на Владимира Соловьева (даже!). Но далеко ли мы отошли?
Далеко ли? Не испытываем ли мы все тот же страх при мысли,
что некто может свихнуться и сбиться с пути истинного, читая Шопен-
гауэра, Ницше или Кьеркегора?! И вот этот читатель философских тек-
стов, которому на официальном уровне с давних пор приписывается одно-
временно и исключительная идеологическая выдержанность и абсолютная
нестойкость взглядов, не является ли он прямым произведением идеоло-
гического воображения 30—40-х годов? Не является ли он самым живым
непреодоленным наследием той эпохи? За этим стоят темы и проблемы
академические: философско-филологические — издания множества тек-
стов, настоятельно требующих своего издания или переиздания; философ-
ско-историко-культурные — нового обретения широты и великодушия в
отношении к мыслительному наследию прошлого и возвращения здесь к
завещанной нам традиции. Тесно, быть может, как никогда тесно, пере-
плелось все философское (с какой стороны ни подходи к нему) с проти-
воречиями нашей жизни.
39 См.: Вернадский В. И. Философские мысли натуралиста. М., 1988,
135
Т. Б. ЛЮБИМОВА (кандидат философских наук, Институт философии
АН СССР). Возможность философии всегда открыта.
От того, как представляют себе идею философии, зависит, очевидно, и
то, какой облик примут для нас национальная философская мысль и ее
история. Типологически возможны три варианта такого представления:
философия как высшее знание (независимо от того, как эта «высота»
определяется), философия как законодательство разума и философия как
слияние с Универсумом, со Всем. Если философией называть квинтэс-
сенцию данной культуры, в нашем случае русской культуры, то тогда мы
не можем за образец брать какой-либо внешний для нее вариант филосо-
фии. Но образец становится обязательно нужен, если не реализуется соб-
ственное законодательство, если утрачено плп не выявляется высшее зна-
ние, если отсутствует по каким-либо историческим причинам практика об-
ращения ко Всему.
Абстрагируясь на время от того, что можно понимать под словом «на-
циональное» в философии, рассмотрим, какой образ приобретает русская
философия, если ее сопоставить с этими тремя типами философской идеи.
Для нас привычно называть философией тексты определенного харак-
тера, причем характер этот определен традицией изучения истории фи-
лософии. Поэтому, когда говорят о русской философии, то имеют в виду
мыслителей, которые жили в России и высказывались по проблемам, счи-
тающимся философскими. Какие именно это проблемы — не суть важно,
потому что они во многом зависят от «состояния мира». Эта традиция
ближе всего к идее философии как знания.
Эта идея философии, по видимости, противоположна другой: филосо-
фия есть законодательство разума. Мысль о всеобщем, мысль о филосо-
фии не всегда есть философская мысль. Противопоставляя «школьной»
философии (то есть знанию текстов и рассуждению по образцам), «миро-
вую»1_настоящей философией Кант считал ученпе о последних целях чело-
веческого разума, а философа — «законодателем разума». «Практический
философ — наставник мудрости учением и делом — есть философ в соб-
ственном смысле». Философ тот, кто сам создает себе образец, который,
однако, может быть положен как всеобщий закон. Очевидно, что отсюда
шаг до полагания цели истории, без чего проблема национальной культу-
ры лишена смысла, точнее, она неизбежно без этого превращается в от-
стаивание частной национальной цели, в то время как — если бы филосо-
фия уже исполнила свой законодательный долг перед человечеством, как
некогда она его исполнила в буддизме или христианстве,— это частное
стало бы обликом универсального, то есть «конкретно-универсальным»,
к чему и стремится каждая национальная культура. Русская культура,
как и всякая другая, также ищет эти последние цели разума, которые,
как известно, занимали в России не только профессиональную филосо-
фию, но и «святую русскую литературу» (Т. Манн). Русская культура,
точно так же, как и другие культуры, оказавшись на сцене истории (ге-
гелевский образ), высказывает свою основную философскую идею (или не
высказывает ее, безмолвствует), которая может стать, а может и не стать
всеобщим законом, как, например, стала всеобщим законом на определен-
ное время идея просвещения, в том числе и в России, которая долгое
время находилась под ее обаянием.
Противоположная точка зрения на философию была высказана Ге-
гелем : ^Постичь то,-ЧТО есть, вот в чем затачх философии». ^Философия
всегда приходит слишком поздно, чтобы сказать, каким мир должен быть,
то есть когда «действительность закончила свой процесс образования и
завершила себя». Таким образом, философия пли познание ставшего, или
практическое дело (придание формы будущему), или обращение ко Все^
ЪуДзецёз растворение в~ настоящем и егогголноте). КакТТрягтачеекее-
дело она завершается полаганием цели'истории, а к^к знание — наукой.
Если философия это только знание, то тогда русская философия оказы-~
136
вается скучной историей, рассказывающей о том, кто что говорил о Шел-
линге или о Гегеле. Казалось бы, те мыслители, которые озабочены судь-
бами русской культуры, целью ее истории, они-то и есть философы в
кантовском смысле. Русская религиозная мысль в философии конца
XIX — начала XX в. стремится тоже быть именно философией в кантов-
ском смысле (это не означает, конечно, ее ориентации по содержанию
или методу на Канта). Вероятно, интенция на такую идею философии
лежит в основе так называемого «нравственного крена» русской филосо-
фии; интенция, потому что нигде эта всеобщая мысль, способная стат^ь
всеобщим законом, пока не была как таковая высказана Она огранйчива-
ется проектом; а проект, еслиЗп—не несет в сеое качества быть всеоб-
щим законом, который дает разум для реализации, становится утопией.
И за редким исключением, история русской философии сплошь и рядом
в этом смысле утопична. Но в то же время отрицать дух философии в
русской культуре вряд ли возможно. Исходя из этого абстрактного, по
видимости, рассуждения, я считаю, что скорее следует говорить не о рус-
ской философии (в кантовском смысле все же еще рано, а в гегелевском,
разумеется, уже поздно), а о философии русской культуры, которая по-
ставила бы себе задачу определения того, в чем состоит «конкретная уни-
версальность» именно русской культуры и какая может быть ей постав-
лена цель во всеобщей универсальности всечеловеческой культуры.
Э. Ю. СОЛОВЬЕВ (кандидат философских наук, Институт философии
АН СССР). Дефицит правопоиимания как примета русской философской
мысли.
Знаменитая формула «недостатки — это продолжение достоинств», мо-
жет быть, нигде так не уместна, как в оценке национального характера
и философских отображений этого характера.
Высокие нравственные качества русского народа (его способность к
состраданию, любви, прощению, терпению, самоотвержению) давно полу-
чили всемирное признание. Но было бы благодушием не видеть их непри-
глядной оборотной стороны, а именно давнего и острого дефицита право-
сознания, который в сфере самих моральных отношений выражал себя
прежде всего как отсутствие уважения к индивидуальной нравственной
самостоятельности (автономии) и как упорное сопротивление идее при-
мата справедливости над состраданием. Высокая нравственная притяза-
тельность слишком часто перерастала у нас в мора Мистическую ТГетерни-—
МОстьт- Ее—ностсгянными'“ спутниками были бестактное доброхотство,
общинное инквизиторство и стремлевип тг-нфинуггйтельному осчастЛйВли- ~
b's нити людей по расхожей уравнительной мерке. В периоды социокуль-

турных кризисов дефицит правосознания губил, случалось, самое нрав-
ственность как нравственность. «Ее место,— проницательно замечал
А. М. Горький в 1918 г. в «Несвоевременных мыслях»,— издавна занято
холодными «от ума» рассуждениями о правилах поведения, и рассужде-
ния эти, не говоря об их отвратительной схоластике, создают ледяную
атмосферу бесконечного, нудного и бесстыднейшего взаимоосуждения,
подсиживания друг друга, заглядывания в душу вам косым и зорким
взглядом врага... Посмотрите, насколько ничтожно количество симпатий
у каждого и вокруг каждого из нас, как слабо развито чувство дружбы,
как горячи наши слова и чудовищно холодно отношение к человеку. Мы
относимся к нему пламенно только тогда, когда он, нарушив установлен-
ные правила поведения, дает нам сладостную возможность судить его
«судом неправедным»...
Дефициту правосознания в национальном сознании соответствовал де-
фицит правопоиимания в отечественной философии, тесно связанный с ее
этикоцентризмом и проповедью абсолютного нравственного подхода к
жизни,	ч-...	___.
137
В России XVIII—XIX вв. не появилось сочинения, которое по типу
и масштабу воздействия на общественную мысль можно было бы
сравнить с локковскими трактатами о государственном правлении в
'Англии, с «Общественным договором» Руссо во Франции, с юридическим
манифестом «О преступлениях и наказаниях» Ч. Беккариа в Италии,
философско-правовыми работами В. Гумбольдта и Гегеля в Германии.
Публицистический интерес к праву у А. Н. Радищева и Н. М. Карам-
зина, у декабристов и П. Я. Чаадаева несомненен, и все-таки философия
/права в точном смысле этого слова в нашем культурном наследии попро-
сту отсутствует. Именно там, где русская философия, выражаясь словами
Гегеля, «утверждается в своей собственной стихии» (стихии морально-
апрактического суждения), феномен права стушевывается и превращается
в периферийную и прикладную этическую тему.
~1 Типично в этом отношении ^Оправдание добра» В, С. Соловьева, пер-
вое в России сочинение, где предпринята пЗпйтка~мировбззр"ёнчески-си-
стематического осмысления юридической проблематики. Право определя-
ется здесь как инстанция «принудительного осуществления минимального
добра», необходимая для того, чтобы «мир», лежащий во зле, до времени
не превратился в ад. В Западной Европе это толкование права имело ши-
рокое хождение в XVI—XVII вв., особенно в протестантских юридиче-
ских трактатах (от Ф. Меланхтона до Хр. Вольфа), обосновавших полно-
|Мочия неограниченной монархии как «полицейского государства», суще-
(ствующего ради пресечения порочных, нерадивых и злых.
Правовые нормы в понимании В. С. Соловьева не имеют никакого от-
ношения к личным и гражданским свободам, записываемым в конституци-
ях. Это просто подвид нравственных норм, а именно — простейшие запо-
веди, запреты (не убий, не обманывай, не укради и т. д.), поскольку они
(Поддерживаются с помощью государственного насилия и предъявляются
: подданным в форме того или иного «уложения о наказаниях». Право по-
лучает в итоге откровенно запретительную трактовку. «Оправдание доб-
ра» открывает возможности для острой этической критики господствую-
щего правосудия (подобной той, которую Л. Н. Толстой развернет в ро-
мане «Воскресение»), но с собственно юридической точки зрения еще
принадлежит культуре традиционных обществ, не проводившей различия
между правом и законом, законом и полицейским уставом. Вне поля зре-
ния В. С. Соловьева остается как раз то содержание правовой нормы
(«строгого права», «права по понятию»), которое было отвоевано в За-
падной Европе в ходе борьбы с авторитарной церковью и абсолютистской
государственностью. Я имею в виду осознание — сперва философское,
а затем политйко-юридическое и специально юридическое осознание того,
что правовые требования регулируют поведение частных индивидов лишь
на условии предварительной законодательной регламентации самой вла-
сти. Развитое право по происхождению своему антидеспотично, по конеч-
ной тенденции — антитоталитарно. Оно есть самоограничение государст-
ва в пользу гражданина,— самоограничение, к которому государство при-
нуждено долгой борьбой за веротерпимость, за политическую и хозяйст-
венную Независимость,— за признанную неподопечностъ каждого поддан-
ного.
Согласно традиционно-моральному, а также обыденному и вульгарно-
социологическому пониманию, право наличествует всюду, где имеется ка-
кой ни на есть государственный карательный закон; право в строгом, тео-
ретико-юридическом смысле существует лишь там, где закон этот сам об-
служивает безоговорочное государственное дозволение («естественные
права» в раннебуржуазной трактовке этого термина) и основывается на
своего рода контракте о гарантиях, заключенном между властью и под-
данными (на «первоначальном общественном договоре» в просветитель-
ской его версии).
Моралистическая нечувствительность к этой, конституционно-демокра-
138
тической проблематике права характерна не только для автора «Оправда-
ние добра». Она дает о себе знать в самых различных направлениях рус-
ской философской мысли XIX в., перерастая дорой ^высокомерное пре-
зрение к новоевропейской политико-юридической культура-----~	;
Определеннее других его выразили лидеры славянофильства. В то вре-
мя, как западное человечество, писал К. С. Аксаков, двинулось путем
«внешней правды», путем буржуазно-мещанской «вексельной честности»,
конституционализма, юридической справедливости, русский народ сохра-
нил верность «внутренней правде». Поэтому отношения между государем
и народом в России (особенно допетровской) суть отношения отечески-
сыновние, основанные на бездоговорном взаимном доверии. «Однако,—
рассуждал он,— нам скажут: или народ, или власть могут изменить друг
ДРУГУ- Гарантия нужна!» И отвечал на это: «Гарантия не нужна! Гаран-
тия есть зло. Где нужна она, там уже нет добра; и пусть лучше разру-
шится жизнь, в которой нет добра, чем стоять с помощью зла».
А. И. Герцен далек ^от этой моралистической /-пфистики, превращаю-
щей неабсолютное в ущербное и пагубное. Ему претит отчаянная, ин-
фантильно-рабская готовность к доверчивому претерпеванию отеческого
деспотизма. Вместе с тем, оглядываясь на русский политико-юриди-
ческий опыт, А. И. Герцен, как и славянофилы, сомневается в осущест-
вимости, а вследствие этого и в самом достоинстве идеалд^правового го-
сударства. «Правовая необеспеченность, искони тяготевшая над наро-
дом,— пишет он о России,— была для него своего рода школою... Полное
неравенство перед судом убило в нем всякое уважение к законности.
Русский, какого бы звания он ни был, обходит и нарушает закон всю-
ду, где это можно сделать безнаказанно, и совершенно так же поступает
правительство». Общественный договор по-европейски — это соглашение
подданных и власдд^рб обоюдообязательном основном законе; общрствен-
ный договор по-российски^это их молчаливьш~СЕдЁор об ~ббоюдной без-
накя.чанносди^при нарушений .закона. Такова прозаическиЧГОпптбя^реаль-
ность, отвечающая выспренним славянофильским сентенциям относитель-
но бездоговорного взаимного доверия государя и народа.
А. И. Герцен прекрасно сознает это и все-таки, как бы подчиняясь
отечественной философской парадигме, спрашивает: а не содержит Ли
российская правовая неустроенность некоторой высшей моральной прав-
ды^пеукаяывяот ли она на ограниченность, ^слбВВбСТЬ, БСёМйрВо'-исто-
рйчёскуто призрачность самого нашего устремления к^юридически совре-
менной государственности. «Это тяжко и печально сейчас,— восклицает
он,— но для будущего это огромное преимущество. Ибо это показывает,
что в России позади видимого государства не стоит его идеал, государст-
во невидимое, апофеоз существующего порядка вещей». Русскому народу
не грозит паллиатив конституционно лимитированной, подзаконной и сме-
няемой власти: он бь1стрее~7фугйх~нырветСяк моральному абсолюту~бб^
щежития, к безгосударственному и неполитическому общинно-нравствен-
ному порядку. Но раз так, то по крупному, философско-историческому
счёту, вся политико-юридическая культура является для него чем-то из-
лишним. Но раз так, то возможно, что и столь часто"порицавшийся по-
литический индифферентизм русскогомпрпитблюдина, его" целомудренная
отчужденность от практики управления должны расцениваться как пара-
доксальная приуготовленность к будущему.
Возведение беды в добродетель — настоящее проклятие философст-
вующего русск<лчГумаГ. ~И не приводится Удивляться, что Л. Н. Толстой,
ста5итТ^з5слугусвойм соотечественникам буквально следующее: «Рус-(
ский народ всегда относился к власти иначе, чем европейские народы. ]
Он никогда не боролся с властью и, главное, никогда не участвовал в ней.
Русский народ всегда смотрел на власть, как на зло, от которого человек
должен устраняться. Легенда о призвании варягов впоЯйн-выражаеготиб^-
шение русских людей к власти. Русский народ в своёмП5ольшинствё‘иод-’"
139
чиняется власти потому, что всегда предпочитал подчинение насилию
борьбе с ним или участию в нем». В. С. Соловьев в «Трех силах,» рассуж-
дает еще удивительнее, еще дерзостТгеет^* Высший образ раба, в котором
находится русский народ, жалкое положение России в экономическом и
других отношениях не может служить возражением против ее призвания,
но скорее подтверждает его. Ибо та высшая сила, которую русский народ
должен провести в человечество, есть сила не от мира сего».
Такова паралогика абсолютного нравственного подхода к жизни —
паралогика, которую необходимо осознать и изжить. Без этого не может
быть безусловного отношения к относительному, готовности к компромис-
сам, гражданской и профессиональной этики, наконец, морального уваже-
ния к праву.
Нынешнее обостренное внимание к отечественному философскому на-
следию — это, конечно же, не просто мемориальный интерес. Мы стремим-
ся к возрождению прошлого, которое бы обновило и обогатило наш соб-
ственный способ мысли. Я полагаю, что активное внедрение в нашу се-
годняшнюю культуру основополагающей, этической ориентации на безус-
ловное, характерной для В. Г. Белинского, как и для К. С. Аксакова,
для А. И. Герцена, как и для В. С. Соловьева, для Ф. М. Достоевского,
как и для Л. Н. Толстого, одно из лучших лекарств против новейших
форм цинизма и нигилизма. Вместе с тем я отваживаюсь утверждать, что
русская философия — сомнительнып^_д^ненадежный союзник^в нашей се-
годняшней борьбе за право и правовую культуру. Г1блныи~критический
расчет с беззакониями сталинского времени не обойдется без раскаяния
в куда более отдаленном прошлом. В поле этого раскаяния неизбежно по-
падает и тип философствования, доминировавший в нашей культуре где-
то с тридцатых годов прошлого и до начала нынешнего столетия.
В. К. КАНТОР (кандидат философских наук, журнал «Вопросы фило-
софии» ). К проблеме самосознания русской философской мысли.
Я хотел бы сказать о проблеме, затрагивавшейся пока за «круглым
столом» лишь вскользь, а именно: о взаимоотношении России и Европы
или, точнее, русской и западноевропейской мысли. Эта проблема, как мне
представляется, не просто находилась в центре раздумий русских мысли-
телей, она в какой-то мере определяла само их философское бытие, прида-
вала ему наполненность и содержание, специфически окрашивая русское
любомудрие. Достаточно привести, почти наугад, заглавия широко изве-
стных, явно нерядовых, сочинений прошлого и начала нынешнего века:
«О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению Рос-
сии» И. В. Киреевского, «Россия и Европа» п «Московский панславизм
и русский европеизм» А. И. Герцена, «Кризис западной философии» и
«Национальный вопрос» В. С. Соловьева (который, замечу кстати, всю
свою деятельность посвятил поиску взаимопонимания России и Европы:
идея мировой теократии, идея всеединства и т. п.), «Россия и Европа»
Н. Я. Данилевского, «Восток, Запад и русская идея» Л. П. Карсавина.
Эта же тема проходит как сквозная в «Фплософических письмах»
П. Я. Чаадаева, работах А. С. Хомякова, Н. Г. Чернышевского, К. Н. Ле-
онтьева, М. А. Бакунина и др.
В 1836 г. Чаадаев с горечью заметил: «Странная у нас страсть при-
равнивать себя к остальному свету. Что у нас общего с Европой? Паро-
вая машина, и только» 40. И вместе с тем эта «странная страсть» яви-
лась одной из причин, послуживших развитию русской мысли. В свое
время очень часто говорилось, что русская мысль следует за европей-
ской. На Западе — Гегель, у нас — гегельянство, там Вольтер, у нас —
вольтерьянство, там Шеллинг, у нас — шеллингианство, короче, перечне-.
0 Ч а а д а е в П. Я. Статьи и письма. М., 1987, с. 227.
140 .
ление этого рода дотягивалось до марксизма. Мысль известная, на нее
возражали, что великие мыслители порождали последователей своего
учения не только в России, что при этом в России западноевропейская
мысль интерпретировалась вполне по-своему. Это соображение представ-
ляется верным. Однако требует, на мой взгляд, уточнения.
Дело в том, что все культуры, выходившие на мировую арену, не-
вольно и естественно учитывали опыт уже находившихся на этой арене
культур и народов. Европейская мысль вырастала в школе христианско-
го богословия, христианской философии, в свое время органично вобрав-
шей опыт античной мысли, прежде всрго Платона и Аристотеля. В ре-
зультате этого многовекового ученичества возникла вполне самобытная
и самостоятельная европейская философия. Русская мысль Нового вре-
мени вырастала в свою очередь в европейской школе. Важность прохож-
дения этой школы была исторически обусловлена. Россия в силу тяже-
лейших обстоятельств, почти трехвекового татаро-монгольского ига,
в значительной степени утратила интенсивность мировых контактов.
К этому присоединялось и то обстоятельство, что она была языково ото-
рвана от античных корней (в отличие от Европы, межнациональным
языком которой была латынь). Как известно, у России с Византией
были прямые контакты. И все же культурные контакты были опосредо-
ваны через язык-переводчик, богослужебные и иные книги Киевская
Русь получила на древнеболгарском, а не на греческом, то есть на язы-
ке, который, с одной стороны, не был родным, а с другой — не был и
прямым носителем передаваемой информации. Одной из причин раскола
был новый перевод с греческого «божественной» литературы. Поэтому
новое приобщение России к античной культуре происходило в XVIII—
XIX вв. через культуру европейски-христианскую как уже пропитав-
шуюся античным духом, иными словами, еще через один ретранслятор,
но имевший и собственные богатейшие обертона и мелодии. Усвоение и
ассимиляция — этап необходимый и сложный. Но именно поэтому, как
справедливо заметил А. В. Михайлов, град русской культуры «строился
не на самоограничении, не на изоляции, не на необходимости отмежевы-
ваться от культурно сильных соседей, а на широте и всевместительно-
сти» “.
Основной проблемой для культуры, осознанно вышедшей в мир, за-
кономерно оказывается проблема самопознания, и все дело в том, как
оно будет протекать: будет оно воистину самопознанием или самовозве-
личиванием, отрицанием других. «Мы входили в Европу,— писал
Г. Шпет,— исторической и этнографической загадкою. Таковою были и
для себя. Мы все могли получить от Европы уже в готовом виде, но что-
бы не остаться самим в ней вещью, предметом познания, чтобы засви-
детельствовать в себе также лицо, живой субъект, нам нужно было осо-
знать и познать самих себя» 4г. Именно поэтому русская мысль XIX —
начала XX вв. была по преимуществу историософпчна и являлась свое-
образной философией культуры. Строго говоря, и философия религии в
России имела те же черты историософичности, решая проблему отноше-
ния православия к другим вероисповедным ветвям христианства.
Но культура, как справедливо говорил М. Бахтин, погранична, поэто-
му и культурное самопознание возможно только при учете другой куль-
туры, по контрасту, когда происходит взаимное отзеркаливание культур.
XIX в. в России — век свободно принятого двуязычья образованного об-
щества, то есть того слоя, в котором формировалась философская мысль.
Первое крупнейшее философское сочинение в России (я имею в виду
«Философические письма? Чаадаева) просто написано ТПРфранцузски.
Многие свои сочинения писали на французском, английском, немецком
41 «Дружба народов». 1988, № 5, с. 233.
42 Шпет Г. Очерк развития русской философии. Пг., 1922, с. 262.
141
и другие русские мыслители (достаточно вспомнить Герцена и Соловье-
ва). Заметим п то обстоятельство, что часто первая публикация россий-
ского философского трактата происходила в Европе, на каком-либо из
европейских языков. Европа сохраняла нам наши собственные философ-
ские достижения.
Существует и еще одно обстоятельство, на которое я хочу обратить
внимание. Только тот человек, тот мыслитель, который прошел европей-
скую школу, европейскую выучку, оказывался способным увидеть свою
собственную культуру, ее самобытные черты. Карамзин ездит вначале по
Европе и рассказывает соотечественникам в «Письмах русского путе-
шественника» свои европейские впечатления. Но именно западник Ка-
рамзин дарит России ее историю, оказав тем самым невероятное влия-
ние на самосознание русского общества. П. В. Анненков сначала пишет
«Парижские письма», а затем обращается к биографии Пушкина, оста-
вив уникальные мемуары о деятелях русской культуры («Замечательное
десятилетие»). Воспитанный па Вольтере и Парни, имевший от лицеи-
стов прозвище «француз», Пушкин оказывается способным расслышать
свою няню, создать образ Татьяны (своего рода идеал русской женщи-
ны), образ Пимена-летописца, какой и не снилось создать ура-патриоти-
ческим сочинителям. А ведь няни, подобные Арине Родионовне,
не у одного Пушкина были, только увидеть и услышать их — глаз и ухо
были слепы и глухи. Умение видеть и слышать — это большая школа.
Замечу, что и славянофилы прежде, чем пришли к своим идеям особого
предназначения России, внимательнейшим образом слушали и штудиро-
вали Гегеля с Шеллингом. А русская классика — «Мертвые души» и
«Явление Христа народу» — созданы, как известно, в Италии.
К сожалению, этот плодотворнейший для развития самобытной рус-
ской мысли контакт культур не раз прерывался с большим уроном для
русского духовного самовыявления, как, впрочем, и для европейского.
Европа, правда, быстро умела наверстывать упущенное и узнавала наше
лучшее скорее, чем мы сами. Не говорю о XIX в., но и сейчас — Европа
раньше узнала и оценила Платонова и Булгакова, Флоренского и рус-
ский авангард. Достоевский, которым мы теперь гордимся, был при Ста-
лине, возродившем, как ныне говорят, «русский патриотизм», запрещен,
а на Западе издавался, изучался, влиял на философию. В чем же дело?
Просвещение в России, как считал, скажем, Герцен, очень долго (на-
чиная с Крещения, вплоть до петровских реформ) насаждалось сверху.
Поэтому культурная самодеятельность была слабо обозначена, развива-
лась медленно. Более того, когда Европа делала рывок к дальнейшему
освобождению личности, самодержавие тут же реагировало запрещением
контактов с Европой, что, как правило, катастрофически быстро обора-
чивалось понижением духовного уровня. Скажем, в конце 40-х годов
прошлого века, в годы николаевской реакции (которая многими чертами
напоминает сталинскую борьбу с «космополитизмом» и «низкопоклонст-
вом») пострадала не только литература, но и философия. Николаевский
министр просвещения князь Ширинский-Шпхматов без смущения заяв-
лял, что «польза философии не доказана, а вред от нее возможен». По-
началу хотели оставить в университете кафедру философии для борьбы
с идеалистическими философскими системами «прогнившего» Запада,
но когда профессора стали отказываться, говоря что не в состоянии оп-
ровергнуть Канта, Шеллинга и Гегеля, в 1850 г. эту кафедру «за нена-
добностью» упразднили. Непременное требование доказательств превос-
ходства святоотеческой мыслительной традиции над мыслью «грешного
Запада» уничтожало творческий контакт культур, вело к изоляционизму,
а тем самым к стагнации и застою мысли. Ибо несвобода губительна
для развития философии, а свободы и не может быть, когда исходно за-
дан результат, к какому должен прийти мыслитель. Вл. Соловьев
утверждал, что историческая заслуга философии в том, что «она осво-
142
бождала человеческую личность от внешнего насилия и давала ей внут-
реннее содержание» 43. Философия и литература в России невольно ока-
зывались связаны с развитием освободительного движения (неважно в
данном случае, принимали его те или иные философы и писатели или
не принимали), иными словами, только с расширением сектора свободы,
говоря словами академика Д. С. Лихачева, начинает развиваться само-
бытная русская мысль. Изоляционизм же и самовозвеличивание есть
проявление несвободы, страха перед умом и силой духа других, боязнь,
что ничего своего невозможно будет противопоставить.
Есть разные формы уничтожения свободы мысли и тем самым нацио-
нальной философии и литературы. Очень часто это уничтожение проис-
ходит под знаком утверждения национальной идеи, утверждения «народ-
ности» философии, как было при Сталине, когда крупнейшие русские
философы, объявленные от имени народа его врагами, были уничтожены
либо физически (как Флоренский, Карсавин), либо им было запрещено
высказывать свои мысли. В эти годы и была искажена история фило-
софской мысли в России. Искажение коснулось как запрещаемых мыс-
лителей-идеалистов, так и возвеличиваемых революционеров-демократов.
Они не только должны были представлять всю отечественную философию
(а отсутствие контраста убивало их действительное своеобразие), но и
демонстрировать превосходство русской философской мысли над запад-
ной. Филологи уже не тягаются, кто выше: Гомер или Вергилий, Данте
или Шекспир, Гете или Толстой, понимая их самостоятельное значение.
Но историки философии еще пытаются доказать безусловное превосход-
ство ныне, конечно, не Чернышевского с Писаревым, но Достоевского с
Соловьевым над Кантом и Шопенгауэром, тем более каким-то Ницше.
Защита отечественной духовной традиции не нуждается в унижении
чужой: такая защита, как показывает исторический опыт, приводит рано
или поздно к уничтожению собственной философии и литературы. Мне
кажется, это аксиома, которую не надо доказывать, достаточно непред-
взято и открыто поглядеть в наше прошлое.
В. Г. ХОРОС (доктор исторических наук, Институт мировой экономики
и международных отношений АН СССР). Утопизм и реальность.
Предмет нашего обсуждения практически безбрежен. По-видимому,
имеет смысл держаться каких-то крупных, сквозных тенденций, харак-
терных для отечественной мысли и культуры,— таких, какие в той или
иной форме «дожили» до наших дней или, во всяком случае, могут со-
ставить материал для актуальных размышлений. Я выделю две такие
устойчивые тенденции илп два типа революционного сознания, оказав-
шие огромное влияние на философскую и общественную мысль XIX—
XX вв. в России.
Условно эти тенденции могут быть обозначены как утопизм и реа-
лизм. Условно, ибо данные понятия требуют разъяснения. Утопизм обыч-
но ассоциируется с кабинетным мышлением, сочиняющим несбыточные
проекты и химеры. Но это очень упрощенное понимание. Социальный
утопизм, как правило, не беспочвен, он отвечает определенным обще-
ственным запросам, влияет на умы и ход событии. Независимо от того,
как велико это влияние и насколько результаты соответствуют первона-
чальным замыслам, утопизм выступает как своеобразная форма социаль-
ного действия. Более того, социальные утопии воплощаются в жизнь,
хотя именно в этом случае и обнаруживается их ограниченность, тупи-
ковость как вариантов общественного развития. Точно так же реализм,
как я его понимаю, не исключает каких-то идеальных проектов, не рав-
нозначен «заземленности», прагматизму и тому подобным вещам.
43 Соловьев Вл. Собр. соч. в 10-ти томах, т. 2, с. 411-412.
143
Попробую кратко очертить эти два типа сознания. Утопист и реалист
начинают с одного и того же — с осознания социальной несправедливо-
сти, объективной потребности общества в революционной трансформации.
Но для утописта это осознание становится самодовлеющим, революция —
самоцелью, восприятие окружающего мира — одномерным. Прошлое до-
стойно сожаления, настоящее невыносимо, спасение только в будущем.
«Там за горами горя солнечный край непочатый». Чтобы попасть в бу-
дущее, надо пройти через очищение, революцию. Революция — это как
бы сжигание за собою мостов, в ней не просто допустимо, но прямо не-
обходимо насилие, и чем больше, тем лучше. И дело тут не в личной
жестокости, а в убеждении: принципиально новый общественный поря-
док можно построить лишь в том случае, если старое общество будет
разрушено «до основанья». Максимализм цели приводит к максимализ-
му средств.
Реалист, напротив, отличается соразмерностью восприятия. Он знает,
что будущее не возникает из ничего, оно связано с прошлым и настоя-
щим. Революция лишь средство ускорения общественного прогресса, ко-
торый пробивал себе дорогу еще до революции и не окончится с ее свер-
шением. Поэтому, как в умелой хирургической операции, в революции
важно не только отсечь больные ткани, но и не повредить здоровые. Не
будучи против насилия, необходимого и неизбежного во всякой револю-
ции, реалист стремится свести насилие к минимуму. Он понимает, что
насилие обоюдоостро, оно обладает опасной инерцией, которая может
привести и к серьезным нарушениям во всем общественном организме
(хозяйственных связей, культурных традиций и пр.), и к деформации са-
мих революционных целей и идеалов.
Для утописта на первом плане — субъективные факторы человече-
ской деятельности. Стремления, идеалы, воля к действию — вот его глав-
ные отправные точки. Конечно, утопист не может игнорировать реаль-
ной действительности. Но все в ней, что противоречит его планам и на-
мерениям, рассматривается как «сопротивление материала», которое
можно и должно преодолеть. Отсюда постоянное «нетерпение», готов-
ность, как однажды выразился Желябов, «подталкивать» историю, кото-
рая «движется ужасно тихо»44. Иначе говоря, революционность утопи-
ста элитарна. Она опирается главным образом на «критически мыслящих
личностей», на культ организации, которая железной сплоченностью и
мобильностью должна компенсировать узость революционных рядов.
Реалист, конечно, не отрицает важности субъективных -усилий. Но
последние, по его понятиям, могут быть успешными лишь тогда, когда
они «встроены» в объективные законы п тенденции исторического дви-
жения — то есть равнодействующие совокупной деятельности больших
масс людей, общественных классов, а также многих поколений. Иначе
революция будет сродни преждевременным родам. Для реалиста обще-
ство — это организм, который растет, болеет, возрождается и т. д. По
собственным внутренним законам. Понять эти законы, действовать в со-
ответствии с ними, способствовать росту, противодействовать застою —
это одно. Но быть законодателем — это совсем другое.
Напротив, утопист смотрит на общество, по существу, механически,
несмотря на весь свой романтический активизм. Но такое сочетание
лишь на первый взгляд неожиданно. Ведь утопист задумал — шутка
сказать! — привести общество к идеальному состоянию, гармоническому
равновесию. Он дорожит малейшей деталью своего проекта, стремится
контролировать каждый шаг его выполнения. Но это означает отношение
к обществу (часто неосознанное, имплицитное) как к некоему механиче-
скому агрегату, набору элементов, которыми можно манипулировать,
заменять их, останавливать, заводить. Поэтому революционер-утопист
44 «Былое». СПб., 1906, № 4, апрель, с. 219.
144
легко превращается в утописта-бюрократа. Отсюда и его стремление к
регламентации всего и вся, нетерпимость к любому инакомыслию, несов-
падению с его мнением. А как же: ведь только он знает, как привести
человечество к социальному «хэппи энду». Он «единоначальник» в мыш-
лении, даже если не властолюбив от природы. Если же еще и является
таковым, то у него все шансы стать настоящим диктатором от революции.
Наконец, водораздел между утопистом и реалистом, так сказать,
в гуманистическом, человеческом плане. Утопист, несомненно, искренно
отвергает социальную несправедливость, постоянно говорит о любви к
людям, к человечеству. Но это чувство абстрактно, оно обращено исклю-
чительно в будущее. Это любовь к «дальнему». Что касается «ближних»,
современников, то они вызывают у утописта в лучшем случае сожале-
ние. Как заметил один из революционных героев «Жизни Клима Самги-
на», «человека нет, есть лишь покорный слуга». Иначе говоря, большин-
ство «ближних» — лишь материал, подлежащий обработке, выделке, под-
готовке к новому обществу.
Логика реалиста обратна: без способности любить «ближнего» не мо-
жет быть любви к «дальнему». Если жизнь нынешних поколений должна
быть принесена в жертву поколениям будущим, не будет никакого буду-
щего. Поэтому гуманистическая ориентация органична, естественна для
реалиста на всех стадиях революционной борьбы, равно как и после
революции.
Нарисованные «словесные портреты» двух типов сознания, разумеет-
ся, и неполны, и логически сознательно заострены. В конкретной истории
они редко появлялись в чистом виде, зачастую переплетались. И тем не
менее, мне кажется, есть основания зафиксировать указанные сквозные
тенденции в истории отечественной мысли, которые могут нам многое
прояснить, особенно в плане этапов, идейных противоречий и зигзагов
революционной мысли и революционного движения.
Утопизм находил себе разные формы. Это — пестелевская «Русская
правда» с ее удивительным симбиозом республики и монархии, демокра-
тизма и патриархальности, свободолюбия и жесткой централизаторско-
бюрократической регламентации. Это — примитивный радикализм про-
кламации 60-х годов «Молодая Россия». Это — нечаевщина с ее револю-
ционным иезуитством и насильственным уравнительством. Это — народ-
ничество с его субъективизмом, терроризмом и прочим «подталкиванием»
истории. Чего стоит один Петр Никитич Ткачев, призывавший единст-
венно только силою заставить трудящиеся массы после революции пере-
страивать свою жизнь сообразно... с идеалом наилучшего и наисправед-
ливейшего общежития “.
Думаю, что именно в контексте длительной дооктябрьской «казар-
менности» могут быть поняты и «военный коммунизм», и сталинизм.
Конечно, дело тут не только в идейных корнях. «Сработала» и многове-
ковая политическая культура деспотизма, бюрократического авторитариз-
ма, невольно проникавшая в сознание революционеров. Революционный
утопизм в России имел также свою социальную базу: постепенно расши-
ряющийся контингент деклассированных, социально и культурно «обес-
корененных» элементов, склонных к разрушению, сколь и к слепому под-
чинению. Но это —особая тема для разговора.
Вместе с тем, в противовес утопической линии, в истории отечест-
венной мысли и культуры всегда присутствовала линия реализма трез-
вости, мудрости в подходе к общественным проблемам. Радищев, Белин-
ский, Герцен, Чернышевский,— при всех колебаниях мысли они в
целом оставались реалистами, гуманистами. Их «духовные драмы» могут
быть поняты именно как способ преодоления тех или иных иллюзий,
выхода к глубоким идеям и прозрениям, сохранившим значение для
45	См.: Ткачев П. Н. Избр. соч., т. Ill, М., 1933.
6 «Вопросы философии», № 9
145
последующих поколений. К реалистической традиции в революционной
мысли, безусловно, принадлежит и Ленин.
Думается, что пусть видоизмененно, но данные идейные линии или
тенденции продолжают сказываться и сейчас, в эпоху перестройки. И се-
годня мы сталкиваемся с различными проявлениями социального утопиз-
ма, выступающими то в поисках некоей панацеи («нас должен спасти
рынок», «центральной фигурой должен стать кооператор» и т. п.), то в
бюрократическом прожектерстве, то в откровенной ностальгии по време-
нам казарменного «порядка». Но, слава богу, реалистическая тенденция
заявляет о себе все решительней. Гласность, искренность, правдивость,
непредвзятость, компетентность, хозяйственная практичность, демокра-
тия, гуманизм — вот ее составляющие. И эта тенденция обязательно бу-
дет опираться на соответствующее наследие нашей общественной мысли
и культуры.
С. Л. КРАВЕЦ (журнал «Литературная учеба»). Философия и лите-
ратура.
Главный вопрос, который, как мне кажется, поставлен здесь,— это
вопрос о том, есть ли оригинальная русская философия и если да, то в
чем состоит ее своеобразие и оригинальность. Вопрос сложный и, есте-
ственно, связан с проблемой национальной философии вообще. Но, может
быть, более продуктивно вести речь не о том общем определении фило-
софии, которое напомнил 3. А. Каменский и которое подразумевает со-
средоточение внимания на предмете философии, а о специфике, своеоб-
разии стиля философствования, самого типа философского мышления.
Смею утверждать, что русская философия при всем том влиянии, кото-
рое оказала на нее культура просвещенной Европы, именно здесь реали-
зовала свои национальные особенности.
Что это за стиль — вопрос, конечно, сложный, и решить его я не бе-
русь. Попытаюсь только определить некоторые его черты.
i Прежде. всего, по сравнению с европейским стилем философствования,
например, с высшим его достижением — стилем немецкой классической
’философии, русская мысль как бы намеренно акцентировала момент эк-
статический (особенно в русском идеализме конца XIX — начала XX в.).
Это можно было бы назвать неким умственным чувствованием. Определе-
ние, конечно, самое предварительное и никоим образом не претендует на
полноту. Единственное, ради чего я употребляю его,— это концентрация
внимания на типе мышления, то есть не на результатах творчества того
или иного философа, а на пути к этим результатам. Ведь можно взять
результаты развития русской мысли и спокойно разложить их по полоч-
кам достижений мысли европейской, найти немецкие, французские или
какие-нибудь еще аналоги. (С Вл. Соловьевым, например, это проделы-
вается без большого труда.) Но ведь это просто и неинтересно, и бес-
перспективно. Интереснее и ждет своего исследования иное — сам путь
к философским открытиям. Он действительно оригинален.
Почему русская мысль была именно таковой?
Наверное, факторов, определявших именно такой ход развития, мно-
го. Но мне хотелось бы остановиться на том огромном влиянии, которое
оказала на отечественную философскую мысль литература. Это влияние
может рассматриваться по крайней мере в трех направлениях: во-пер-
вых, философская мысль России одним из своих истоков имела именно
литературную мысль.
По совершенно верному определению Г. Гачева в его давней еще
книжке, до определенного времени русская литература взяла на себя
функции п других отраслей гуманитарного знания: Карамзин, Поле-
вой-история, политика, Гоголь в своих «Выбранных местах» — полити-
ка и даже вопросы экономики и т. д. Это было органично для своеобраз-
ие
ной, опять-таки национальной литературы. И вопросы философские так
же естественно входили в сферу поисков литературы. Может быть, здесь
стоит обратить внимание и на тот факт, очень точно подмеченный
С. С. Аверинцевым, что отсутствие профессиональной философии в Рос-
сии первой половины XIX в. (оговорю сразу, что, конечно же, была, так
сказать, профессорская философия, но степень ее влияния, за исключени-
ем профессоров в духовных учебных заведениях — к примеру, Киевской
академии, была все-таки сравнительно невелика), во многом определило
учительский стиль философских работ русских литераторов (см. «Фило-
софические письма» Чаадаева, «Записку о древней и новой России»
Карамзина, «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя, работы
Малиновского, Куницына). Это влияние сохранилось и во второй поло-
вине века: в творчестве Достоевского п Толстого прежде всего, но не
Только: еще и Страхова, Григорьева и т. д.
V Во-вторых, наличие такой огромной духовной ценности, как русская
'литература, во многом определило тот необходимый для осмысления ма-
териал, который даже и профессиональная философия (если подобное
определение можно применить к таким мыслителям, как Вл. Соловьев,
В. Розанов, П. Флоренский, Н. Бердяев, С. Булгаков, Л. Шестов и др.)
предпочитала материалу собственно конкретно-эмпирическому. Но ведь
литература хоть и отражает реальную жизнь, по делает это по-своему,
творчески, по своим законам: акцентируя внимание читателя на опреде-
ленных вещах, создавая определенные ситуации и т. д. И философ, ис-
пользующий факты литературные, волей-неволей берет их вкупе со всем
собственно литературным контекстом. Иначе говоря, анализируя факт,
взятый из того или иного произведения, философ берет его уже опосре-
дованным писательским сознанием и поданным по законам литературы.
А ведь если мы посмотрим главные работы русских философов (будь
то «Оправдание добра» или «Критика отвлеченных начал», «Люди лунно-
го света» или «Столп и утверждение истины», «Самопознание» или
«Смысл творчества» — я не говорю уже о специально посвященных лите-
ратуре трудах), везде материал литературный превалирует. Но ведь ма-
териал, избранный для анализа, оказывает влияние на сам способ анали-
за. Здесь — взаимовлияние: собственно стиль мышления требовал обра-
щения к литературе, а литература этот стиль поддерживала, исподволь
укрепляя. Обойти этот фактор никак нельзя.
В-третьих, то. дто значила русская литература в жизни каждого оте-
чественного мыслителя. В. Розанов в давней статье о В. Белинском пи-
сал, что главная заслуга Белинского — создание русского читателя. Ка-
кого? А вот именно того, который будет искать в литературе ответа на
«последние, проклятые» вопросы бытия человеческого. Ведь сам Белин-
ский и может быть назван первым «русским мальчиком», для которого
вопросы, теоретические и отвлеченные в системе мышления европейского
филистера (даже если он и профессор философии), есть вопросы своего
собственного конкретного жизненного бытия. Приведу здесь известный .
анекдот о Белинском, рассказанный И. С. Тургеневым: когда они обсуж-
дали вопрос о бытиц Божием, а жена Белинского настойчиво позвала их
обедать, возмущение Белинского было неподдельным: «МьГ~ешн лтГТВГппр
ли вопроса о Боге, а ты злвепть нас обедать». У же тогда, когда Тургенев
писал эти воспоминания, он опасался иронических улыбок. Сегодня эта
опасность в тысячу раз больше. Но дело не в этом, а в том, что русской
литературе (и конечно же, Белинскому) удалось сформировать новый
тип читателя. Тот тип, который Достоевский назвал «русскими маль-
чиками».
Но ведь к ним и относились думающие, ищущие молодые люди, ко-
торые впоследствии и стали русскими мыслителями. Об этом свидетель-
ствуют их автобиографические работы: «Самопознание» Н. Бердяева, и
глава «Достоевский и мы» в его книге «Миросозерцание Достоевского»,
6«	147
воспоминания о значении Достоевского в своем духовном формировании
П. А. Флоренского, автобиографические заметки Л. Шестова, А. Волын-
ского, Д. Мережковского и многих других. И ведь это относится не толь-
ко к Достоевскому, но в равной степени к Толстому, в несколько мень-
шей к Гоголю, Чехову, Тургеневу.
Итак, я выделил три фактора влияния: в самом генезисе русской фи-
лософской мысли, в материале, избираемом философией для анализа,
и, наконец, в личных судьбах отечественных мыслителей. То есть если
перевести взаимоотношения отечественной словесности и философии в
термины, обозначающие степень родства, то литература будет для рус-
ской философии одновременно матерью, сестрою и возлюбленной.
Что это нам дает в анализе собственно философских работ? Во-пер-
вых, то, что многие, если не большинство, труды отечественной мысли
были созданы в традиции литературной, заставляет существенно скор-
ректировать наш подход к ним. А именно, нам необходимо относиться к
ним не только как к философским, но как к литературно-философским
произведениям, обладающим не только гносеологическими, но и эстети-
ческими ценностями. Но коли так, коли сами эти произведения писались
не только по законам истины, но и по законам красоты, то значит мно-
гие вещи, содержательные, философски насыщенные и новые, могли
быть высказаны не в виде строгих, терминологически продуманных схем
и построений, а в виде образов, символов и даже определений. В виде
размышлений афористического типа Розанова или тонких наблюдений
у Флоренского или Бердяева. А значит, при анализе этих произведений
собственно философский подход совершенно недостаточен, а требуется
подход философски-литературоведческий и даже филологический.
К этому нас может побудить и еще одна важная, на мой взгляд, при-
чина. Наследие русской мысли дошло до нас в текстах. Эти статьи и кни-
ги писались для читателя отечественного, обладающего определенной,
тоже очень своеобразной, культурой чтения. Эта культура была, смею
утверждать, литературной. И потому и с этой стороны, со стороны чита-
тельского контекста произведения, литературно-философский анализ
просто необходим.
О. А. ПРОСКУРИН (кандидат филологических наук, МГПИ
им. В. И. Ленина). В борьбе с сатаной.
В нынешней духовной ситуации оформилось и окрепло одно чрезвы-
чайно любопытное умственное движение. Прп желании его можно даже
отнести к традиции самобытной «русской философии», о которой сегодня
много говорилось. Я бы, однако, отдал предпочтение рабочему термину
«теневая история общественной мысли» (по аналогии с «теневой эконо-
микой»). Эта «история», как заверяют ее адепты, перестала «быть расто-
ропной служанкой отвлеченных идей». И действительно, отвлеченностя-
ми здесь не пахнет. Пахнет другим.
Передо мною плод нового умственного движения — книга кандидата
юридических наук В. И. Карпеца «Муж отечестволюбивый» 4в. Посвяще-
но это сочинение адмиралу А. С. Шишкову. Но цели, которые ставит пе-
ред собою автор, куда масштабнее, чем простое жизнеописание извест-
ного литератора и государственного деятеля. Книга имеет «учи-
тельный» характер: она учит правильному пониманию истории и ее ме-
ханизмов.
Что же такое, согласно В. Карпецу, история? Ответ прост: непрерыв-
ная борьба русской «государственности», извечно воплощающей в себе
все святое и чистое, с мировым злом, с сатаной и его служителями
46	См.: К а р п е ц В. И. Муж отечестволюбивый. М., 1987. В выступлении далее
ссылки на эту книгу даются в тексте.	—
148
(«Выпросил у Бога светлую Россию сатана»,—писал когда-то расколь-
ничий вожак протопоп-расстрига Аввакум Петров. Нет, не выпросил. И по-
тому обрушил на нее все силы своей разноплеменной орды»... с. 51).
Борьба светлых начал с бесовскими составляла п составляет основное со-
держание истории; меняется форма, но не сущность. «По древним преда-
ниям, «тайна беззакония» не откроется до тех пор, пока «удерживающий»
«не взят от среды». «Удерживающий» — это, в том числе, «некое царст-
во», то есть, говоря шире (!), историческая государственность, закрываю-
щая пути к мировому господству. Вот уже много веков этим «удержи-
вающим» была наша страна. Изменив свой общественный и государст-
венный строй, она осталась «удерживающим» и поныне. Сорвались «ка-
зарменно-коммунистические эксперименты Троцкого. Не сбылись планы
тех, кто натравил на нашу страну, наш народ германский национал-со-
циализм... Так было и будет до тех пор, пока соль не потеряла свою
силу...» (с. 62—63).
А раз «так было и будет», то необходимо извлекать из истории прак-
тические уроки, учиться борьбе с «мировым злом» у заслуженных и за-
каленных бойцов. Таковым славным воителем и представлен на страни-
цах сочинения В. Карпеца А. С. Шишков.
Опыт Шишкова помогает прежде всего распознавать зло. Оно может
принимать обличье «вольности» («не вольность это... но темный дух все—
и вся —и самоуничтожения»,—предостерегает В. Карпец), гражданских
прав и демократических свобод («торжество так называемых «граждан-
ских прав»,— комментирует правовед В. Карпец,— внешняя оболочка,
а точнее, ступень «к мировому господству финансового капитала»), про-
светительской философии (которая «опрокинула старые ценности вниз
головой, а затем вовсе разрушила их, поставив в средоточие человече-
ского существования умение делать деньги и наслаждаться чувственной
стороной жизни»), масонства («на высших степенях посвящения, свя-
занного с самыми темными силами человечества») и т. п.
Кроме того, у Шишкова можно поучиться и способам борьбы с сата-
ною. Для этого надлежит «обособиться и прекратить... всякое сношение»
с народами, зараженными мировым злом (с. 54); необходимо довести до
высокого совершенства цензуру и приучить нацию к мысли, что «долж-
ность цензора почетна» (с. 64); разумеется, следует также неустанно
бороться с буржуазным правом, с вероисповедной «уравниловкой» (с. 77)
и с различными «иноверцами». Для тех же, кто особо прилепился к тле-
творной заразе, есть такое действенное средство, как темница (с носталь-
гией повествует В. Карпец о взятии под стражу двух казаков, которые
привезли домой из французского похода европейское платье и — о
ужас! — трофейный лорнет).
Я думаю, философскую аудиторию не надо убеждать в том, что «ис-
торико-философские» построения В. Карпеца несостоятельны. Но беда в
том, что в другой аудитории (в частности, в той, на которую рассчита-
на книга «Муж отечестволюбивый») дело будет обстоять совсем не так
просто. И вот почему. В. Карпец и ему подобные едва ли не первыми за-
говорили с широким читателем о тех эпизодах истории России, которые
«официальная» наука долгое время обходила стороной. И потому этой
науке зачастую попросту нечего противопоставить «теневым» историо-
графам-мыслителям .
Массовая аудитория получает сведения о масонстве, достойные черно-
сотенной печати; специалисты понимают, что это вздор,— а что они мо-
гут предложить массовой аудитории взамен? Работы Пыпина, Соколов-
ской, Вернадского, Барскова и другие сочинения конца XVIII — начала
XX вв.? Фундаментальные труды о русском масонстве, появившиеся в
последние десятилетия, выходили пе у нас, а за границей. А у нас не-
малые усилия тратились на доказательства того, что один из главней-
ших деятелей русского масонства Н. И. Новиков в принципе ничего об-
149
щего с масонами не имел. Масонство неприметно превратилось из исто-
рического факта, из объекта исторического изучения в устрашающий
жупел. Дело доходит до курьезов. В одной моей статье упоминался писа-
тель, штудировавший Шеллинга и масонские трактаты. Ответственный
издательский работник предложил «масонские трактаты» вычеркнуть с
таким пояснением: «Не надо дразнить гусей»! Да, гусей у нас уважают.
Не потому ли даже давняя работа академика Н. М. Дружинина «Масон-
ские знаки Пестеля» переиздана недавно под беззубым названием «К ис-
тории идейных исканий П. И. Пестеля»?.. Для «теневой» истории откры-
вается просторное поприще: если о масонстве с таким усердием умалчи-
вают, значит, кто-то в этом крайне заинтересован. Кто? Догадаться
нетрудно: масоны и те силы, которые за ними стоят...
Другой пример. Каким образом широкий читатель (не специалист,
а хотя бы так называемый средний интеллигент) может проверить те
сведения о Шишкове, которые сообщает ему В. Карпец? Откуда ему
знать, что сочинитель в своих целях то и дело передергивает факты,
а порою прибегает к заведомой лжи? Деятельность Шишкова никем, кро-
ме филологов (преимущественно лингвистов), в текущем столетии серь-
езно не изучалась. Сочинения его, представляющие значительный исто-
рический интерес, не издавались. Благодатнейшая почва для домыслов и
дезинформации! Сказанное относится, конечно, не только к Шишкову —
подходящие примеры каждый может подобрать без труда.
Сейчас на ученых-гуманитариев возложена не только научная, но и
общественная ответственность. История — в том числе история общест-
венной мысли — превратилась ныне в предмет всеобщего интереса. После
десятилетий осторожного молчания или набившей оскомину равнодушно-
казенной брани всякое новое слово о малоизвестных страницах исто-
рии — хотя бы и слово лжи! — будет выслушиваться с жадностью и до-
верием. Если в этой ситуации мы предоставим «просвещение» народа
различным теневым деятелям, то последствия могут оказаться самыми
драматическими.
С места. Скажите, пожалуйства, каким образом опубликован тот трак-
тат, который вы охарактеризовали?
О. А. Проскурин. Вероятно, Вы полагаете, что это «самоиздатовское»
сочинение? Нет, это книжка, выпущенная в 1987 г. издательством «Мо-
лодая гвардия», тиражом 75 тысяч экземпляров. Показательно, что пока
еще бытует мнение, будто печатно изложить такие взгляды у нас в прин-
ципе невозможно. Очень даже возможно. Подобные «историко-философ-
ские» концепции распространены уже очень широко. Это как раз и за-
ставляет отнестись к сложившейся ситуации с самым серьезным
вниманием.
А. Н. АРХАНГЕЛЬСКИЙ (журнал «Дружба народов», критик). Тра-
гедия русской идиллии.
Среди проблем истории русской культуры, разрешимых лишь соеди-
ненными усилиями разных гуманитарных дисциплин (философии, лите-
ратуроведения, истории), проблема жанра, особенно лирического, стоит
на первом месте. Ведь жанр есть эмоциональная концепция бытия, сжа-
тая до состояния пафосной доминанты. Так, элегия смотрит на мир
сквозь призму меланхолии, в которой «сняты» противоположные чувства
радости и печали («воспевать блага, которых лишаемся» — формулиров-
ка элегии, предложенная одним из лучших эстетиков первой половины
XIX в. А. И. Галичем). Напротив, ода предлагает величественную, как
правило, огосударствленную, иерархическую модель человеческой жизни,
достойной потрясения и восторга...
Но едва лп не самой значимой пафосной идеологемой стала для на-
шей культуры, для нашего литературного мышления русская идиллия.
150
Сказанному ничуть не противоречит то обстоятельство, что идиллия не
сыграла в отечественной поэзии почти никакой роли, даже вершинные
образцы ее, подобно «Рыбакам» Н. И. Гнедича и «Овсяному киселю»
В. А. Жуковского, не идут ни в какое сравнение с их же опытами в
других видах. Более того, именно отсутствие успеха в специфической,
сугубо жанровой, сугубо стиховой форме и стало признаком победитель-
ного развития русской идиллии в сферах иных, общественно-философ-
ских. И это отнюдь не случайно.
Сущность европейской идиллии — перенесение «золотого века» чело-
веческой истории в прошлое, в эпоху гармонического равновесия, взаим-
ного погашения и умиротворения природных и социальных стихий. По
мере того, как русские поэты все активнее осваивали этот жанр, они
чаще и чаще совершали экскурсы из «вечного прошлого» в «актуальное
настоящее», из плюсквамперфекта — в презенс. Совершали — и приходи-
ли к печальному, отнюдь не идиллическому выводу: «блаженная Арка-
дия любви» невозможна «в настоящем возрасте человеческой жизни»
(выражение эстетика Н. И. Надеждина). И вместо того, чтобы умиляться
праведной жизни пастухов и пастушек, они обостренно переживали в
своих идиллиях разорванность с гармоническими устоями бытия. Неда-
ром лучшей и наиболее русской из всех русских идиллий — о чем в свое
время замечательно написал литературовед В. Э. Вацуро,—стал «Конец
золотого века» А. И. Дельвига: идиллия о том, что идиллия невоз-
можна!
В этот самый миг эмоциональная концепция, пафосная доминанта,
ставшая как бы сгустком, зародышем нашей национальной философии,
отделяется от жанровой оболочки и даже от поэтической формы и на-
чинает самостоятельную жизнь в культуре. Когда Пушкин в «Медном
Всаднике» вкладывает в сознание Евгения идиллические мечтания
(«...и внуки нас похоронят»), а потом сталкивает их лицом к лицу с
трагической сущностью истории; или когда Гоголь строит исполненных
драматического, горестного звучания «Старосветских помещиков» на
фундаменте праидиллии человечества, истории о Филемоне и Бавкиде,—
оба они работают внутри только что сложившейся, но все более наби-
рающей силу философской традиции.
Все эти «Современные идиллии», столь популярные в русской лите-
ратуре XIX в. от Бенедиктова до Салтыкова-Щедрина,— явление глубоко
символическое. Равно как и рано выработавшийся способ смотреть на
жизнь российского крестьянства под углом «трагически-идиллических»
представлений. В зависимости от точки обзора реальность деревни могла
поворачиваться то одной стороной, то другой, но в любом случае на дне
русской идиллии всегда таилась трагедия, а трагическое вполне могло
разрешиться в идиллию. Даже споры между западниками и славянофи-
лами о крестьянской общине; то, в каких терминах они велись, авто-
матически наводит на мысль о жанровой философии, отслоившейся от
самого жанра, превратившейся в универсальную идеологическую и лите-
ратурную модель.
Модель эта актуальна и ныне. Достаточно вспомнить, какой «идилли-
ческий» день своей трагической жизни проживает Иван Денисович, или
самый подзаголовок «Пастуха и пастушки» В. П. Астафьева: «совре-
менная пастораль». Или страшный финал вполне буколической истории
о корове в «Привычном деле» В. И. Белова. Причем нет сомнений: работа
внутри такой модели совершается уже помимо воли самих писателей;
она стала объективным фактором, одним из идейных устоев нашей на-
циональной философии, для которой ни «идиллическое» без «трагическо-
го», ни «трагическое» без «идиллического» неприемлемо.
Рано или поздно философия русской идиллии должна была войти в
соприкосновение и с утопией; вызов современности, брошенный с по-
мощью золотого прошлого (вот как люди жили, а ныне?..),—оборотной
151
своей стороной имеет вызов, брошенный ей же с помощью золотого бу-
дущего (вот как люди будут жить, а ныне?..). Первые подступы к тако-
му смыканию идиллии и утопии сделал Д. В. Веневитинов в диалоге
«Анаксагор. Беседа Платона». Но у Веневитинова сильно еще влияние
шеллингианства. А что же происходит, когда и утопия русифицируется?
То же, что и в случае с идиллией: уже у Достоевского дело венчается
трагедией, утопия превращается в антиутопию: «Сон смешного челове-
ка», «Легенда о Великом Инквизиторе».
XX в. с его стремлением докопать остатки идиллических патриархаль-
ных устоев лишь усилил тенденции, окончательно оформившиеся и от-
рефлектированные русскими философами XIX в,— от П. Я. Чаадаева до
А. С. Хомякова. Недаром к этому моменту явление утрачивает сугубо
национальные черты. «Мы» Евг. Замятина, «Безумный волк» и «Торже-
ство земледелия» Н. Заболоцкого, не говоря уж о страшных пророчест-
вах «Чевенгура» и «Котлована» А. Платонова, находятся в общем русле
поисков европейской литературы: назовем романы Дж. Оруэлла, «Игру в
бисер» Г. Гессе...
И лишь совсем недавно, в 70-е годы, мы вновь стали свидетелями яв-
ления, которое могло осуществиться только на нашей почве и в наших
условиях. Я имею в виду путь писателей-деревенщиков от трагической
идиллии к идиллии утопической. Не секрет, что все они, хотя и в раз-
ной степени (в наибольшей В. Белов, в наименьшей В. Астафьев), на
зрелом этапе своего литературного развития от горестного, болевого,
страдательного изображения жизни перешли к формулированию идеи
выхода из замкнутого круга противоречий. Выход мыслился как воспро-
изведение идиллических отношений старой деревни, «крестьянской все-
ленной» — в настоящем. При этом, как при создании любой умозритель-
ной социальной схемы, «идиллия» наделялась всеми чертами «утопии».
Она дистиллировалась, очищалась от примесей, освобождалась от трагиз-
ма и осмыслялась как единственно возможная истина. Всем памятен
«Лад» В. И. Белова; достаточно также взять наугад цитату из публици-
стики В. Г. Распутина, чтобы без труда определить ее жанровую приро-
ду: «...наступит такое время, и оно не за горами, когда люди... собрав-
шись лучшими умами ... решат, что полезно из созданного нами, а что
вредно, и ненужное уничтожат. ... они найдут такую работу рукам, но-
гам и головам, которая наилучшим образом будет способствовать физи-
ческому и духовному совершенствованию человека»". Бытовая уто-
пия — по терминологии, по смыслу. Она допустима, как всякое умозре-
ние. Но беда в том, что утопическая схема, скроенная по лекалу идил-
лии, автоматически лишается главной черты нашей национальной фило-
софии — ее здравого смысла, здравого трагизма. Не отсюда ли прямой
шаг к страшноватым идеям романа «Все впереди», построенного именно
как указание на все, что нам не нужно, что следует отсечь, и опреде-
ляющего, какую работу следует задать «рукам, ногам и головам»? К со-
жалению, утопия никогда не бывает утопичной, она практична до мозга
костей, она требует внедрения в жизнь, п горе тому, кто встанет на ее
пути.
Впрочем, это выходит за рамки и философии, и литературоведения,
и истории, и критики, но принадлежит целиком ведению практической
ежедневной жизни, и то, что, жанровый историко-гуманитарный анализ
выводит нас к таким рубежам,— чрезвычайно показательно.
А. И. ВОЛОДИН (доктор философских наук, Академия общественных
наук при ЦК КПСС). О живучести мошонковщины.
Слушая выступления, я то и дело^вспоминал о хромоногом уполномо-
ченном Верхне-Мотнянского волревкома из романа Андрея Платонова
47	«Литературная газета», 26-.III.1980.
152
«Чевенгур». Звали его Игнатий Мошонков. Помните? «В «целях самосо-
вершенствования граждан» он организовал кампанию их переименования,
«имея в виду необходимость подобия новому имени». Начал с себя: за-
писал в специальном протоколе, что «уполномоченный волревкома Игна-
тий Мошонков слушал заявление Игнатия Мошонкова о переименовании
его в честь памяти известного писателя — в Федора Достоевского и по-
становил: переименоваться с начала новых суток и навсегда...»
Когда же два жителя Ханских Двориков решили пересмотреть в со-
ответствии с указаниями новоявленного мудреца свои прозвища и запи-
сались в «регистр переименования» один — Христофором Колумбом,
а второй — Францем Мерингом, то Игнатий запротоколил их новые име-
на «условно и спорно», ибо не знал, «были ли Колумб и Меринг достой-
ными людьми, чтобы их имена брать за образцы дальнейшей жизни, или
Колумб и Меринг безмолвны для революции». И послал «Достоевский»
соответствующий запрос в волревком.
Обуянный идеей «поспеть сделать социализм» как можно быстрее,
ханскодвориковский философ напряженно размышлял о новых разных
усовершенствованиях: «...о товарищеском браке, о советском смысле жиз-
ни, можно ли уничтожить ночь для повышения урожаев, об организации
ежедневного трудового счастья, что такое душа — жалобное сердце или
ум в голове...... Самая же главная черта его мировоззрения состояла в не-
преложной убежденности: за отсутствием в Ханских Двориках сельсове-
та он, как полномочный волревкома, есть «бедняцкая карающая власть
и сила. Ты не гляди, что я хром,— я здесь самый умный человек: все
могу!»
Самоуверенное, наглое уподобление «все могу!»—уму, отождествле-
ние вседозволенности, административной власти и карающей силы с
силой духовной было свойственно в известный, весьма длительный, пери-
од не только общей идеологической ситуации в стране, но и специаль-
но сфере общественных, философских наук, а среди них — не в послед-
нюю очередь истории отечественной философии. Мне представляется
даже, что из всех отраслей историко-философской науки именно история
русской философии была поражена волюнтаристско-субъективистской
ржавчиной в наибольшей степени. Причин этому, по-видимому:;—многбт
Укажу лишь на сравнительную молодость этой отрасли знания, отсут-
ствие в ней достаточно прочных марксистских традиций, которые суще-
ствовали, например, в изучении истории западноевропейской философии,
а также, так сказать, существенно большую «подключенность» этой дис-
циплины к идеологическому «обслуживанию» текущей политики, особен-
но в период 40-х— первой половины 50-х годов.
Надо ли мне вновь распространяться сейчас о том, что в это время
сложилось и присвоило себе все права «ума», а в действительности —
карающей власти и силы, то монопольное псевдонаучное образование,
которое в обиходе и даже в литературе48 получило наименование «щи-
пановщина». Это крайне позорное для нашей науки явление синтезиро-
вало в себе предельно небрежное обращение с источниками, подмену
объективного анализа предвзятыми схематическими конструкциями, ан-
тиисторизм, нетерпимость к иным мнениям и т. п. Самым же существен-
ным в нем было то, о чем говорил В. Ф. Пустарнаков,— национальное
чванство, а временами и явно шовинистические мотивы. Это приводило к
отрыву русской философии от западной, противопоставлению ее всему
иноземному, к ее превознесению как чего-то исключительного и наи-
высшего.
Казалось бы, ушли в прошлое те времена. Ан нет: мопюнковщина,
48 См.: Галактионов А. А., НикандровП. Ф. Русская философия XI—
XIX веков. Л., 1970, с. 48.
153
принявшая столь дерзко-циничный псевдопатриотический облик в так
называемый период борьбы с космополитизмом, вновь возрождается — в
новом, конечно, обличье. Вот уж не думал-не гадал, что и сегодня обнару-
жится так много жаждущих переименовать себя в «Федоров Достоевских»,
отождествить своеволие, собственный произвол в науке с умом, заняться
изобретением, построением и пропагандой, утверждением в обществен-
ном сознании новых априорных конструкций («модели») истории отече-
^ственной философии — прежде и вместо изучения реального процесса...
I Причем таких именно конструкций, которые вольно или невольно, но
I тем не менее с исключительной настойчивостью (я бы даже рискнул
\сказать: упрямой настырностью) вновь возвращают нас к вроде бы дав-
1но уже скомпрометировавшей себя идее национальной исключительно-
сти русской философии. Тут кто-то из выступавших верно подметил:
(вместо столь необходимого самопознания нам предлагают заняться чван-
ливым самовозвеличиванием...
В последнее время мы то и дело «имеем удовольствие» читать и слы-
шать (слышали и в некоторых выступлениях на этом «круглом столе»),
что русская философия превосходила западноевропейскую, ибо была не
«сциентистской», а преимущественно нравственной, сфокусирована на
человеке, занималась не какой-то там «гносеологией», а антропологией
и этикой; что славу русской философии составляют отнюдь не материа-
лизм и рационализм, а именно идеализм, с недооценкой которого давно
бы пора решительно покончить; причем идеализм главным образом ир-
рационалистический, выражавшийся не в форме знания, а в форме ис-
кусства и веры, ибо вечные духовные ценности, которые составляли глав-
ный предмет русского «философствования», рациональному, логическому
познанию не поддаются: поэтому если те же немецкие философы «работа-
ли» понятиями, то русские, напротив,— интуитивными прозрениями и ху-
дожественными образами, каждому — свое; что надо, категорически отка-
зываясь от «глобализма» и вставая на путь «культурологического номи-
нализма», принципиально различать «философию в России» и собственно
«русскую философию», которая только и выражала национальный харак-
тер, самобытную русскую народную душу: что в отличие от западной
философии русское философствование было не заключенной в толстых
фолиантах серой наукой, а самим «способом жизни», подлинной муд-
ростью; что, помимо «этицизма», отличительной чертой российского фи-
лософствования является еще и «космизм» — и в этом смысле именно
оно представляет собой не только уникальное и не превзойденное до сих
пор духовное течение («антропо-космический синтез»), но и провозвестие
философии будущего; и т. д. и т. п.
Не знаю, как вам, а мне эти и подобные пм утверждения представ-
ляются такими, с которыми как-то даже неприлично, непристойно всерь-
ез спорить. Вследствие того, вероятно, что не способен я «работать» ин-
туитивными прозрениями, слишком начитавшись не очень, видно, русско-
го Герцена, полагавшего: «Кто не все исторгнул из груди, не
оправданное разумом, тот не свободен и может дойти до того, что отверг-
нет весь разум» 49, мой бедный рассудок попросту отказывается понять,
почему это нравственность мы обязательно должны рассматривать как
нечто противоположное разуму, почему это «фплософии вообще» реаль-
но-исторически не существует, а имеют место только национальные фи-
лософии, как зеркала народных душ, или, по-иному, «национальных суб-
станций», и потому предмет философии в каждой национальной культуре
уникален, а в России таким предметом являлся человек как персонифи-
цированный микрокосм, внутренне связанный-^со Вселенной (так вроде
бы, выразился Л. А. Коган J7гГу“неу желпсэтмГможно полемизировать
49 Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти томах, т. II, М., 1954, с. 89.
154
на почве науки? Мне даже кажется, что, например, А. В. Гулыга, извест-
ный как очень серьезный автор серьезных научных трудов, просто-на-
просто весело шутит, когда говорит о своем восторге от формулы писа-,
теля Петра Проскурина: «Русека а-философия куда сильнее, немецкой»/
(понимай: любой иноземной). Мне хочется думать, что он продолжает
шутить, когда усматривает величие отечественной философии в том, что
она взята не из головы, а из глубин русского сердца, то бишь русской
национальной души, в которой всегда содержались созданные народом
русским, но притом вечные, абсолютные, универсальные иррациональные
ценности, и потому нашему современному «новому мышлению» нет ни-
какого резона создавать новые ценности — надо просто опереться на оте-
чественную традицию и попробовать выявить их из «народной души».
А разве мог бы лишенный чувства юмора человек утверждать, что рус-
ский ум по природе своей склонен к диалектике, потому как в русской
душе,. «роевое_аандло»^ противоречиво совмещалось всегда с личностным,
хотя вообщё^то источником изначально русской идеи — идеи свободы лич-
ности — был Новый завет, благодаря которому митрополит Иларион уже
в XI в. в области нравственной философии мог стоять вполне на уровне
жившего семь веков спустя немца Канта с его «категорическим импе-
ративом»...
Ну, а если все это не шутки? Если А. В. Гулыга всерьез стремится
утвердить в общественном сознании мысль о превосходстве «русской
философской классики» над немецкой и всякой иной? Если он вполне
серьезно убежден в том, что ему удалось-таки наконец решить столь за-
нимавшую того же Игнатия Мошонкова проблему (помните: «что такое
душа — жалобное сердце или ум в голове?»), причем решить диалекти-
чески и конкретно, применительно к душе русской как единству «роево-
го» и личностного? Если А. В. Гулыга без всякого юмора, а «порабо-
тав» интуитивным прозрением, определяет русскую философию как зер-
кало этой раскрытой им народной души — что ж остается на нашу-то
долю?
Пожалуй, только одно — внимательно вглядеться в предлагаемое нам
А. В. Гулыгой и его единомышленниками (ведь не в нем же одном дело!)
«зеркало». И, как знать,— не увидим ли мы в нем (полагаю, увидим)
отражение все той же мошонковщины, а точнее сказать — характерного
для «щипановых» хозяйско-высокомерного взгляда на историю русской
(и не только русской) философии как па вотчину, как на Ханские Дво-
рики, в которых нет сельсовета и потому — все дозволено. Даже пред-
ставить себя новым, современным «Федором Достоевским»...
Факт прелюбопытнейший, не правда ли? Но не «безмолвен» ли он
для развития самой историко-философской пауки? Пожалуй. Но вместе
с тем, я уверен, далеко не безвреден — и не только для нее, но и для
всей атмосферы жизни нашей.
Слов нет, бездна проблем стоит перед крайне немногочисленными, на
беду нашу, исследователями отечественной философии. О многих из этих
проблем уже здесь говорилось, и подробно, и хорошо. Иные требуют спе-
циального разговора. Я вполне сознаю и первоочередную необходимость
позитивного решения этих реальных проблем, и — в данном отношении —
так сказать, неконструктивность своего выступления. Но, право слово,
никак не мог я не сказать о том, что наболело, что сейчас тревожит меня '
всего более,— о реанимации псевдопатриотической, отмеченной печатью ;
национального чванства интерпретации русской философии, которую до)
недавнего времени мы связывали главным образом с выступлениями тех I
лет, когда пресловутая «борьба с космополитизмом» стала для некоторых ]
способом приобретения «карающей власти и силы» в науке. И не только |
в науке.	J
155
3. В. СМИРНОВА (доктор философских наук, Институт философии
АН СССР). Конкретный исторический подход.
Ход нашего «круглого стола» убедительно, на мой взгляд, показыва-
ет, что в области исследования истории отечественной философской мыс-
ли мы стоим сейчас перед необходимостью серьезных, качественных пе-
ремен. Здесь говорилось о необходимости отказа от ряда установившихся
стереотипов, о выработке новой «парадигмы» истории русской философии,
и это мнение представляется мне справедливым. Скажу сразу: у меня нет
готовых рецептов для выработки концепции истории русской философии,
и я убеждена, что для создания такой концепции нужна большая теоре-
тическая работа. Сейчас же я хочу высказать лишь некоторые соображе-
ния относительно тех проблем, которые мы должны будем при этом ре-
шать, и тех условий, которые нужны для решения этих проблем.
Я не думаю, что плодотворным для выработки концепции истории
русской философии является деление всей русской философии на собст-
венно русскую национальную философию и на какую-то другую, которая
существует на русской почве, но не является русской философией. Здесь
уже было замечено, что сама по себе идея такого рода деления не нова.
Более того, для некоторых направлений русской общественной мысли
XIX в. деление это было традиционным. Оно имело вполне определенные
идейно-теоретические основания и опиралось прежде всего на утвержде-
ние национального характера науки и на такую трактовку русской исто-
рии и русской социальной действительности, которая (трактовка) отрица-
ла наличие в России почвы для революционных, социалистических, мате-
риалистических идей. Идеи эти рассматривались поэтому как по природе
своей не русские и распространение их в России объяснялось влиянием
«гниющего» Запада. Разумеется, признать такого рода «деление» русской
мысли и его «принципы» мы не можем. Что же касается предложенного
на нашем совещании деления, то в выступлении Л. В. Полякова оно было
лишь постулировано, никаких его оснований указано не было и никаких
аргументов, которые говорили бы о его правомерности и необходимости,
не было приведено. Простое постулирование предлагаемой идеи, ее не-
аргументированность не позволяют развернуться научному спору, кото-
рый, в моем представлении, должен быть столкновением аргументов и
контраргументов, а не просто заявлением различных точек зрения. Скажу
лишь: я убеждена в том, что научная концепция истории отечественной
философии должна строиться на основе целостного анализа русской мыс-
ли во всем ее составе, в совокупности всех направлений, течений, лиц.
В пользу такого подхода говорят, в частности, такие факторы, как общ-
ность исторической почвы, на которой складывались и развивались раз-
личные течения русской мысли, общность культурного контекста их раз-
вития, внутренние их связи и взаимозависимости, включающие в ряде
случаев противостояние и борьбу.
Другим необходимым условием выработки научной концепции истории
русской философской мысли я считаю рассмотрение этой мысли не в уз-
конациональном, а в широком международном контексте. Хочу при этом
особенно подчеркнуть, что речь должна идти не только об идейном контек-
сте (он само собой подразумевается). Напомню, что В. И. Ленин, говоря
об истории революционной мысли в России в XIX в., включал в число
черт, характеризующих эту историю, «сопоставление опыта Европы».
Одной из серьезных и сложных проблем истории отечественной фи-
лософии является проблема применения к ней типологических категорий,
выработанных на основе истории западноевропейской мысли. В принципе
применимость к русской мысли этих категорий (таких, например, как
Просвещение^ романтизм, утопический социализм) Тн. Ниднер» лц и. и i. им—
нению. Однако в вопросе о националкйых особенностях и хронологиче-
ских рамках идейных феноменов данного типа мнения различных иссле-
156
дователей значительно расходятся. Решить эту проблему можно, на мой
взгляд, лишь при сугубо конкретном историческом подходе к развитию
русской мысли. История — особа с богатым воображением. Она создает
ситуации, в которых могут возникнуть весьма своеобразные, «гибридные»
системы и направления. Только конкретный анализ конкретной истори-
ческой ситуации, учет всех сторон, связей и опосредований данного идей-
ного явления могут привести к верной типологической характеристике
и не позволят исследователю превратиться в своего рода Прокруста,
втискивающего сложное и своеобразное явление в тесные для него типо-
логические рамки.
Конкретный исторический подход необходим и при выявлении вклада
русской мысли в общее развитие философских и социальных идей. В лю-
бой книге, статье, диссертации по истории русской мысли вы непремен-
но встретите ссылку на слова В. И. «Ленина о том, что заслуги истори-
ческих деятелей судятся по тому, что эти деятели дали по сравнению со
своими предшественниками. Эта верная и глубокая мысль Ленина в на-
ших работах, к сожалению, очень часто используется не как методологи-
ческое орудие конкретного исследования, а как некий шаблон, одинаково
применяемый к разным мыслителям. Обычно данный русский мыслитель
сопоставляется с тем или иным своим западноевропейским предшествен-
ником или современником и затем устанавливается, что в таком-то вопро-
се он пошел дальше этого своего предшественника или современника.
Я отнюдь не подвергаю сомнению правомерность и научную значимость
таких сопоставлений. На деле, однако, решение такого рода исследова-
тельских задач часто оказывается мнимым, ибо «ответ» известен заранее
и выражается, как правило, формулой «в отличие от...». При этом мы не-
редко не принимаем во внимание, что русская мысль в ряде случаев вы-
двигала новые вопросы, давала новую трактовку философских проблем.
Примером может, на мой взгляд, служить постановка передовой русской
мыслью середины XIX в. вопроса о роли альтернативы в истории, об
альтернативном характере исторического процесса. Как известно, нара-
стание кризиса крепостного строя в России происходило в то время, ког-
да в Западной Европе уже достаточно ясно обнаружились противоречия
капитализма, развертывалось рабочее движение. Эта своеобразная исто-
рическая ситуация чрезвычайно остро поставила вопрос о том, по какому
пути пойдет Россия после отмены крепостного права. Пытаясь ответить
на этот вопрос, передовая русская мысль выдвинула общие философско-
исторические идеи альтернативы в истории и возможности исторического
выбора. И хотя ни условия, при которых в истории возникает альтерна-
тивная ситуация, ни формы таких ситуаций, ни пути их разрешения не
были выяснены русской мыслью, тем не менее сама постановка вопроса
и ряд высказанных в связи с ней идей представляют, как мне кажется,
несомненный интерес.	|
В заключение хочу коснуться одного практического вопроса. На про-
тяжении многих лет основной установкой Академии наук СССР в науч-
но-исследовательской работе по истории отечественной мысли является
установка на создание «фундаментальных» коллективных многотомных
трудов. Мотивируется она обычно тем, что такого рода труды, создавае-
мые широким кругом специалистов, дают возможность представить пол-
ную и целостную картину развития отечественной философии. На деле,
однако, желаемой полноты и целостности достичь не удается. Коллек-
тивные труды оказываются фактически сборниками статей, лишенными
единой концепции (даже в рамках отдельных томов) и внутренних взаи-
мосвязей. В то же время в них не находит своего отражения существую-
щее среди исследователей разнообразие суждений о том или ином фено-
мене русской мысли. Думаю, что нужны более гибкие формы научных
трудов, представляющие более широкие возможности для научного поис-
ка, выявления различных точек зрения,и. свободных дискуссий.
157
Б. М. ШАХМАТОВ (кандидат философских наук, Академия общест-
венных наук при ЦК КПСС). О необходимых основаниях изучения рус-
ской философии.
Наш «круглый стол» безусловно располагает к размышлениям о на-
циональном духе, о национальном самосознании и т. д. и о их выражении
в том своеобразном феномене, каким является русская философия. Но
выступление 3. В. Смирновой побуждает размышлять в ином направле-
нии, скорее организационного характера. Как же все-таки вывести раз-
работку истории отечественной философии из того ненормального со-
стояния, в котором она пребывает уже несколько десятилетий? И какими
путями? Ведь накопилось столько неотложных задач, что фронт работ
просто необозрим: нужно очистить наши представления об истории оте-
чественной философии от многочисленных догматических наслоений,
предубеждений, предвзятостей и т. п., нужно устранить многочисленные
белые (а учитывая всевозможные табу, скорее, черные) пятна в ней,
нужно выработать новую, более адекватную концепцию ее развития
и т. д. Но даже если все сидящие в зале дружно возьмутся за выполне-
ние хотя бы одной из ближайших задач, то им потребуется гораздо боль-
ше времени, чем то, которое уже потеряно. Да и это мало что даст, так
как читатель вынужден будет принимать все написанное на веру, не
имея представления о русской философии в ее подлинниках, а каждый
новый исследователь, справедливо не принимая на веру предыдущего,
будет заново начинать поиски в области русского духа и сообщать свои
истины новым доверчивым читателям. Вторичность этого процесса не-
сомненна.
Мне кажется, что пора наконец отказаться (ну хотя бы на время)
от эгоистической позиции специалистов-оракулов, специалистов-посред-
ников, своего рода священников от русской философии и дать возмож-
ность самим русским философам непосредственно поговорить с современ-
ными и будущими читателями.
Всем понятна настоятельная необходимость издания произведений
русских мыслителей. Все знают, что за последние пол века издано всего
несколько (их можно перечислить на пальцах) наименований избранных
произведений избранных фигур. В этом деле господствовало такое пол-
нейшее равнодушие, что создавалось впечатление, что русских мыслите-
лей больше и охотнее издавали за границей, чем на родине. При этом
я имею в виду не только и не столько так называемые спорные или
сомнительные имена. Чем, например, как не равнодушием можно объяс-
нить тот факт, что за все годы Советской власти никто не удосужился
издать хотя бы приличный однотомник избранных произведений
Н. В. Шелгунова (не хочу обидеть этим вышедшие небольшие сборники
его педагогических и литературно-критических статей)? Чтобы не быть
голословным, сошлюсь еще па пример из личного опыта участия в по-
пытке издать «Азбуку социальных наук» В. В. Берви-Флеровского,
главной книги его жизни, которая читалась и ценилась современниками
и которая со времени ее запрещения царской цензурой в России не пе-
реиздавалась. За несколько лет до 150-летнего юбилея со дня рождения
Берви-Флеровского такое предложение было направлено в Президиум
АН СССР, на что не последовало даже ответа. Теперь издания произве-
дений русских мыслителей повсюду требуют читатели. Год назад на
«круглом столе» журнала «Коммунист» по изданию «Философского на-
следия» все это подробно обсуждалось, было много предложений и обе-
щаний, дело же пока не двигается, и не ясно, будут ли отечественных
мыслителей издавать всерьез и кто будет этим заниматься. Но даже если
и произойдет чудо и в ближайшем обозримом будущем удастся утолить
первый голод в основных (избранных) произведениях достаточно большо-
го количества русских мыслителей, объем необходимой работы не умень-
158
шится. Потому что невозможно настоящее изучение и освещение исто-
рии отечественной философской мысли без достаточно исчерпывающей
источниковедческой и историографической базы.
Такой базой в первую очередь является издание полных собраний
Сочинений. Трудно представить, например, Францию или Германию, не
издающими и не переиздающими полные собрания сочинений своих
философов и мыслителей. Мы же в этом отношении чуть ли не единст-
венное исключение. Если взять мыслителей второй половины XIX — на-
чала XX в., то мы имеем всего два полных собрания — А. И. Герцена и
Н. Г. Чернышевского. Не говоря уже о крупнейших отечественных идеа-
листах (за них есть и без меня более компетентные ходатаи), у нас до
сих пор нет полных собраний сочинений и писем ни Н. А. Добролюбова,
ни Д. И. Писарева, ни М. А. Бакунина, ни П. Л. Лаврова, ни П. Н. Тка-
чева, ни Н. К. Михайловского, ни даже Г. В. Плеханова, и можно было
бы продолжать дальше список только самых крупных величин. Такие
издания тем более необходимы, что у многих русских мыслителей трудно
отделить собственно философский компонент от других сторон их на-
следия.
Далее. Издание наследия отечественных мыслителей невозможно без
огромной библиографической и архивоведческой работы. Чтобы раскрыть
для исследования отечественной философии огромные книжные, журналь-
ные и архивные богатства, нужно наладить подготовку и издание разно-
образных сводных, персональных, тематических и пр. указателей, то есть
делать работу во многом новую для историков философии. Нужно также
организовать сбор (или по крайней мере учет) архивного наследия оте-
чественных мыслителей из личных коллекций. Особенно это важно по от-
ношению к философам советского периода. Сюда же непосредственно
примыкает насущная необходимость в подготовке и издании различной
справочной и энциклопедической литературы, особенно биографических,
биобиблиографических, автобиографических словарей, подобных тем, ко-
торые делал в свое время С. А. Венгеров. Ведь нельзя же и далее обре-
кать каждого нового исследователя на многолетний труд поиска нужных
материалов, источников и литературы. Одним словом, нужна организа-
ция постоянной и кропотливой систематической работы по поиску, соби-
ранию и введению в научный оборот все новых и новых источников по
истории отечественной философии. Без этого она перестанет жить, как
это и случилось сейчас.
Совершенно очевидно, что нынешние два небольших центра по изуче-
нию истории отечественной философии (сектор в Институте философии
АН СССР и кафедра в МГУ), при всем их опыте и накопленном потен-
циале, не в состоянии обеспечить всей этой работы. Нужен Институт ис-
тории отечественной философской и общественной мысли, подобно Ин-
ституту русской литературы пли Институту истории СССР АН СССР,
и ряд подразделений в Ленинграде и других крупных центрах страны.
Нужна помощь общественности, организованной в общества (или круж-
ки) ревнителей отечественной философии. А пока необходимо создать
своего рода режим наибольшего благоприятствования для наличных
центров и отдельных исследователей, решивших активно содействовать
возрождению наследия отечественной философии.
От редакции. Собирая представителей разных гуманитарных дисциплин на этот
«круглый стол», журнал видел свою задачу в том, чтобы привлечь внимание к
проблемам, которые назрели и требуют безотлагательной разработки. Конечно,
трудно было рассчитывать на то, что в ходе данного обсуждения они будут реше-
ны. И думается, скорее надо говорить не об итогах «круглого стола», а о тех пер-
спективах, которые были обозначены в ряде выступлений. Вопрос изучения исто-
рии русской философии есть по сути частный вопрос изучения русской культуры.
Он достаточно сложен и малоразработан, что объясняется забвением многих исто-
159
рпческих фактов, явлений, только сегодня начинающимся восстановлением многих
фигур и идей — в искусстве, экономике, литературе, в том числе и в философии.
Актуальнейшая необходимость развития нашего общества - преодоление, «из-
житие» сталинизма, так долго и упорно разрушавшего нашу культуру, уничтожав-
шего ее лучших представителей. Как справедливо было сказано за «круглым сто-
лом», отечественное философское наследие входит в число существеннейших ду-
ховных ресурсов нашего «покаяния» и очищения. Советское общество встало перед
проблемой самопознания, которое немыслимо без обращения к отечественной фило-
софии, наиболее концентрированно и рефлексивно выразившей эту проблематику.
Причем речь должна идти не только о философской классике XIX — начала XX в.,
но и о тех советских философах, чьи произведения только в последние годы полу-
чают выход к читателю, а также о философах русского зарубежья.
Отечественная мыслительная традиция — в ее высших точках - отличалась,
как на это обращали внимание многие участники «круглого стола», плюральностыо.
Это относится не только к противопоставлению идеалистов и материалистов (су-
ществовавших, как известно, в пределах одной культуры), но и к более сложным
взаимопереплетениям и взаимоотталкиваниям философской мысли даже внутри
одного «лагеря». Скажем, историософия Н. Чернышевского отнюдь не совпадала с
историософией А. Герцена. А Вл. Соловьев совсем не походит на К. Леонтьева
или П. Флоренского. Понимание этого многообразия существенно важно для ожив-
ления нашей сегодняшней философской мысли. Ибо интерес к прошлому, как мож-
но понять и из материалов «круглого стола», не самоцель, не просто лишь любо-
пытствующее внимание к залежам архивов, а горячая потребность пробудившегося
общественного сознания.
Актуализация отечественной философии важна не только для узких специа-
листов. Как здесь говорилось, русская философия развивалась в недрах литерату-
ры. Не мепее (если не более) верно и обратное: русская литература прошлого
века оплодотворялась и обогащалась философской мыслью. «Затухание» философии
автоматически сказывается на других областях духовного производства, чему мы
сами были и являемся свидетелями, будь то литература, искусство, литературове-
дение, искусствоведение, экономические науки и т. п.
«Круглый стол» поставил и другой важный вопрос: о взаимоотношении отече-
ственной и зарубежной мысли. Ведь до тех пор, пока существует изоляция
(в большей или меньшей степени) от современных исканий западной и восточной
философской мысли, развитие нашей философской науки будет замедленным. Опыт
отечественной философии, открытой всем проблемам своего времени, стоявшей, го-
воря словами Белинского, «по образованию наравне с своим веком», чувствовавшей
«живую, кровную симпатию с духом, направлением, надеждами, радостями и бо-
лезнями,— словом, со всем добром и злом своей эпохи», лучшее тому подтвержде-
ние. Фактом нашего самосознания стало сегодня и то, что Запад, как отмечалось
в выступлениях, издает наших философов и лучше осведомлен, нежели мы, об их
творчестве. Мы же используем их наследие явно недостаточно, отделываясь порой
восклицаниями о своей верности традициям, не очень-то представляя их себе.
В результате и вырастают всевозможные спекуляции на «почве» отечественной
философии — от репрессивно-догматических до агрессивно-националистических. Се-
годня эти спекуляции связаны и с усиливающимся интересом к нашему духовному
наследию.
За «круглым столом» прозвучали слова и восторженные, полные ожидания
чуда, и трезво-скептические, и критические (напрпмер, указание на неразработан-
ность некоторых моментов в нашей философской традиции, в частности правосо-
знания). Не было, как можно видеть, лишь равнодушных. И, как нам представля-
ется, обсуждение показало степень интереса к заявленной проблематике и уровень
ее разработки.
Сегодня не надо доказывать, что дела с исследованием отечественной филосо-
фии обстоят не так уж благополучно. Выпущенные когда-то учебники устарели или
устаревают па глазах, у нас нет работ о крупнейших русских мыслителях прош-
лого века (не говоря уже о нынешнем), практически не издаются их сочинения,
в архивах до сих пор лежат философские труды, так ни разу и не увидевшие свет,
160
Приведем лишь один факт: наш журнал напечатал лежавшие более ста лет под
спудом сочинения П. Я. Чаадаева (1983, № 12; 1986, № 1; 1988, № 6), что со-
ставляет примерно пятую часть его наследия. Мы обращались также к творчеству
и других русских философов: от славянофилов до революционеров-демократов
(среди них В. С. Соловьев, А. С. Хомяков, Н. Г. Чернышевский, К. Д. Кавелин
и другие). В известном смысле прошедший «круглый стол» есть продолжение пре-
дыдущей работы, но вместе с тем он знаменует собой и новый этап, активизацию
работы в этой области.
Подобной же цели служит и начинающее выходить со следующего года по
решению Политбюро ЦК КПСС приложение к нашему журналу «Из истории оте-
чественной философской мысли», которое включает в себя практически все круп-
нейшие имена отечественных мыслителей самых разных направлений. Именно эта
всесторонность, широта подхода к наследию прошлого - принципиальная линия
журнала «Вопросы философии». Мы надеемся, что выход приложения будет сти-
мулировать работу современных историков отечественной философии.
Публикуя материалы «круглого стола», мы убеждены также, что эта проблема-
тика обратит на себя внимание как широкого круга читателей, так и тех лиц и
учреждений, от которых зависят практические действия по изданию текстов,
справочников, учебной литературы, созданию специальных кафедр, секторов и т. п.
Богатство философского знания должно служить обществу.
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Я. Э. ГОЛОСОВКЕР. Логика мифа. М., «Наука», 1987, 217 с.
Проблема мифа — одна из наиболее
традиционных в истории культуры. На-
чиная с аллегорических толкований
мифа софистами, мифологического сим-
волизма Платона, наивного историзма
Эвгемера и кончая исследованиями
Э. Кассирера, К. Г. Юнга, К. Леви-Строс-
са, миф — в разные времена понимаемый
и толкуемый по-разному — занимал осо-
бое место в философско-культурологиче-
ских и лингво-исторических штудиях
философов, историков, языковедов.
До сих пор не оценены в должной мере
заслуги отечественной науки о мифе,
представленной именами А. А. Потебни,
А. Н. Веселовского, И. Г. Франк-Каменец-
кого, О. М. Фрейденберг, М. М. Бахтина,
В. Я. Проппа, А. М. Золотарева. К числу
выдающихся специалистов в области ис-
следования мифа, несомненно, следует от-
нести и Я. Э. Голосовкера (1890—1967),
основной труд которого по теории мифа,
писавшийся и перерабатывавшийся им
всю жизнь, «Имагинативный абсолют»,
занял большую часть книги, вышедшей
под общим названием «Логика мифа».
Разработка отдельных сторон вопроса
о сущности мифа, специфики мифологи-
ческого мышления (Л. Леви-Брюль),
соотношения мифа и ритуала, первобыт-
ного анимизма и тотемизма (Э. Тейлор,
Дж. Фрэзер, Б. Малиновский) привела в
начале XX в. к значительным сдвигам в
изученпи мифа. Но в то же время иссле-
дователи мифологии все еще безогово-
рочно оставались в рамках дихотомии,
предполагавшей наличие принципиаль-
ного, качественного различия между ми-
фом и дискурсом, что, в свою очередь,
поддерживало «миф» — теперь уже науч-
ный — о существовании двух глубоко раз-
личных типов мышления, о двух «логи-
ках», исторически принадлежащих к раз-
личным этапам становления человече-
ского сознания и культуры.
Я. Э. Голосовкер был одним из тех, кто
оказался способным к тому, чтобы прео-
долеть, хотя и не до конца, это казав-
шееся незыблемым разделение, пред-
восхитив тем самым достижения совре-
менной науки о мифе. Он был одновре-
менно традиционалистом и новатором.
Точка зрения Я. Э. Голосовкера на ло-
гику мифа как на иную, особую, нежели
логика «нормальная», исторически и ме-
тодологически ограничена традицией
изучения мифологии (основательнее всех
эти традицию пошатнул К. Леви-Стросс,
показавший в своих многочисленных тру-
дах принципиальное единство первобыт-
ных п современных форм мышления).
И в то же время, отдавая дань представ-
лениям о наличии двух качественно раз-
личных форм мышления (логик), автор
по существу во многом преодолевает эти
представления. На примере древнегрече-
ского мифа он показывает, как действуют
в нем законы ассоциаций и противопо-
ставлений — вполне обычные законы че-
ловеческого мышления, приложенные к
миру чудесного, в котором взято на веру
многое из того, что обыденному или на-
учному мышлению кажется нереальным
или противоречивым. «Эстетика у элли-
нов - онтология» (с. 10) — в этих словах,
вынесенных в качестве эпиграфа, в пре-
дельно лаконичной форме выражена
мысль о специфическом статусе универ-
сума, который живет по своим законам
и является для древнего грека реаль-
ностью, допускающей существование
того, что невозможно, в реальности фи-
зической. Иначе говоря, при уяснении
сути позиции Я. Э. Голосовкера стано-
вится понятно, что различие между ми-
фом и сознанием, чуждым мифологизму,
есть прежде всего различие в содержа-
нии мыслей и представлений о возмож-
ном и невозможном, в специфике сцеп-
ления образов, а не в каких-либо прин-
ципиально внеположных и недоступных
ratio законах.
Для автора книги миф открыт анализу
и принципиально познаваем. Он позна-
ваем прежде всего потому, что имеет
структуру, подобно тому, как ее имеют
любые другие вещи и явления. Если все
имеет структуру, то «наряду со струк
турой знания существует и структура
заблуждения и невежества» (с. 9), что
предполагает возможность существова-
ния «структуры чудесного» (речь идет
162
не о чудесном как таковом, а о человече-
ских представлениях о нем). Представ-
ления же о чудесном «могут рассматри-
ваться как система чудесного. А где есть
система, там есть и логика. Следова-
тельно, возможна и «логика чудесного»
(с. 9): уже на этом примере обоснования
правомерности своего подхода стано-
вится очевидным, что понятие «логика»
используется автором не в строгом, а ско-
рее в метафорическом смысле.
Логика чудесного есть логика вообра-
жения. Я. Э. Голосовкер последовательно
отстаивает за воображением право на то,
чтобы считаться продуктивной познава-
тельной способностью в противовес
позиции, которую, по его мнению, зани-
мали «философы классики», отождест-
влявшие «аффективное состояние с дея-
тельностью воображения и ставившие
знак равенства между imaginatio и
affectus» (с. И). Область воображения-
это,' согласно концепции автора «Логики
мифа», область, где царствуют образы.
Однако речь идет не о том тривиальном
понимании сущности образа, которое
было подвергнуто критике еще в работах
Л. С. Выготского и В. Б. Шкловского,
а об образе как средоточии конкретного
и саморазвивающегося смысла. Как от-
мечает Н. И. Конрад, смысл термина
«имагинация» у Я. Э. Голосовкера близок
понятию «воображение», но ...с прида-
нием ему особого смысла: «воображение
должно быть понято как сила, способ-
ность в человеке одновременно и твор-
ческая и познавательная. Поскольку же
раскрыть существо этой способности
можно средствами логики, постольку все
исследование (речь идет о «Логике
мифа».- Л. К.) превращается в «гносео-
логию» воображения» (с. 183-184).
Еще раз подчеркнем мысль, высказан-
ную ранее: несмотря на то, что автор
постоянно употребляет выражения типа
«логика сверхъестественного», «алоги-
ческая логика», «логика алогизма» и т. д.,
его собственный анализ древнегреческого
мифа убеждает в том, что перед нами не
какая-то сверхъестественная, но вполне
человеческая логика. Мифологический
мир оказывается принципиально матери-
альным, чувственно осязаемым. «В нем,—
пишет Я. Э. Голосовкер,- все духовное,
идеальное, ментальное — вещественно.
В нем даже метафоры, тропы и фигуры
суть вещи. И наоборот, в нем все веще-
ственное может обнаруживаться как
идеальное, оставаясь трехмерным, не
выходя из ограниченности космоса»
(с. 19-20). В этом переводе понятий,
отвлеченных сущностей в разряд па-
радоксальных по своей природе образов
и в операции обратного порядка как раз
и заключена одна из особенностей мифо-
поэтического мышления, которая столь
явно бросается в глаза человеку «здра-
вого смысла». Вывороченный «шиворот-
навыворот» мир мифологии восприни-
мается нами как странный, «неправиль-
ный» мир. И происходит это прежде
всего потому, что мы не учитываем, что
миф есть проекция человеческой фанта-
зии, реализуемой в «вещных», материа-
лизованных формах.
В мифологии выражается насущная
потребность человека в осмыслении себя
самого и окружающего его мира. И эта
потребность последовательно воплоща-
ется в многообразных фантастических
вариантах картины реального мира, в ко-
торых «прорабатываются» различные
возможности, модусы существования ве-
щей, явлений, качеств. Варианты мифа
как бы перебирают эти возможности,
следуя «кривой смысла», стремящейся
замкнуться в смысловой круг.
В этом пункте своих исследований -
анализе «кривых смысла» в античных
мифах автор в наибольшей степени
приближается к современному понима-
нию сущности мифа: его идея «транс-
формационной» мифологии, движения и
самораскрытия смысла «дается,- как
пишет Е. М. Мелетипский,— как логика
широчайшего комбинирования («много-
плановая шкала комбинаций») и транс-
формирования совсем «по-леви-строс-
совскн» ’. Действительно, принцип пара-
дигматического прочтения мифов, разде-
ляемый сегодня большинством отечест-
венных и зарубежных ученых, в неко-
торых своих моментах напоминает метод
автора книги, его концепцию «энигмати-
ческого знания». Различные полюса
смысла, темы-образа предвосхищают оп-
позиции мифологического сознания, вы-
деленные и подробно описанные совре-
менной наукой, изучающей миф.
Одним из первых среди исследовате-
лей мифа Я. Э. Голосовкер обратил вни-
мание и па важность учета момента
дубликации мифологической семантики —
мифический герой, согласно его концеп-
ции, есть воплощение определенного
смысла, и все его действия в мифе суть
различные обозначения этого смысла:
так, Афине - дочери Мысли «естественно
родиться из головы Зевса, из вместилища
мысли, то есть из самой мысли Зевса»
(с. 27). Герой мифа предстает, таким об-
разом, в виде некоторой функции, осу-
ществляющейся в рамках мифа и сохра-
няющей свою потенцию и возможность
к дальнейшему развитию до тех пор,
пока эта функция имеет смысл. С поте-
рей его перестает существовать и опа
сама, причем реализоваться или исчез-
нуть, самоуничтожиться она может
опять-таки вопреки логике «здравого
смысла». Тесей мог опуститься на дно в
чертоги Посейдона и не погибнуть.
«Но тот же Тесей, сброшенный Ликоме-
дом со скалы в море, утонул: ибо он уже
исчерпал свой смысл п стал лишним»
(с. 26).
Свою концепцию мифологического
мышления («логики мифа») Я. Э. Голо-
совкер выводит из более общих теоре-
тико-мировоззренческих представлений,
связанных с идеей так называемого
1 МелетпвскийЕ. М. Поэтика ми-
фа. М., 1976, с. 142,
163
«имагинативного абсолюта», а именно -
силы «разума воображения» или высшего
инстинкта («побуда») к культуре. В тео-
ретическом отношении эта часть его
концепции представляется наиболее умо-
зрительной и проникнутой романтиче-
скими реминисценциями. В то же время
в ней содержится немало интересных и
оригинальных мыслей, указывающих на
диалектичность мышления автора, его
эрудицию, проявляющуюся в отыскании
сквозных линий преемственности в исто-
рии развития человеческой культуры.
Согласно представлениям автора, чело-
вечеством движет «инстинкт культуры»
(здесь, как и в понятиях «культурной
эволюции», «мечущейся необходимости»,
Я. Э. Голосовкер отдает дань терминоло-
гической традиции 20-30-х годов, когда
гуманитарное знание активно насыща-
лось естественнонаучными идеями и по-
нятиями: ср., например, с термином
М. М. Бахтина «память жанра» или с
«дарвинистской» ориентацией формаль-
ной школы в литературоведении).
«Инстинкт культуры» проявляет себя
прежде всего в имагинативной (творче-
ской) деятельности людей, в создании
ими имагинативной реальности, которая
по своему психологическому статусу не-
редко оказывается для них более значи-
мой, нежели реальность физическая
(известную аналогию этой идее мы
можем обнаружить в рассуждениях
Р. Ингардена, касающихся статуса бы-
тия художественного объекта).
Взятый как аксиома, принцип «побуда»
к культуре приводит автора к операции
по разведению понятий и соответственно
феноменов цивилизации и культуры.
В этом плане его взгляды совпадают с
точкой зрения Н. К. Рериха, проводив-
шего решительную границу между двумя
этими понятиями. «Цивилизация» пони-
мается Я. 3. Голосовкером как нечто
чисто техническое («амок техники») и не-
существенное по отношению к подлин-
ному бытию человеческого духа, которое
осуществляется в жизни культуры. Куль-
тура, в свою очередь, связывается им с
идеей постоянства, в противоположность
природе, сущность которой заключается
в непрестанном изменении. Постоян-
ство - основоположный принцип куль-
туры, в котором сказывается ее устрем-
ленность к бессмертию. «Только при
наличии сознания постоянства,— пишет
автор,- возможно культурное творчество.
При господстве только одной «изменчи-
вости» нет культуры, нет «духовности»
(с. 125).
Имагинативпый абсолют понимается
Я. Э. Голосовкером в трех его ипостасях:
он выступает в качестве стимула, дея-
тельности и предмета творчества; куль-
тура оказывается насквозь пропитанной
имагинативностью — в ней заключены и
условия существования культуры, и сред-
ства, п цель ее развития.
Оспаривать правомерность такой по-
становки вопроса спустя десятилетия
нет особого смысла: в рамках философ-
ской ориентации автора «Имагинатив-
ного абсолюта» такое понимание сути
культуры представляется органичным и
выражает гуманистическую направлен-
ность его мысли. Вся книга — по сути
дела, философско-поэтический гимн, кото-
рый этот ученый, называвший себя
«философом-систематиком», воспел в
честь культуры, человека и творчества.
Двадцать лет назад академик Н. И.
Конрад, возглавлявший комиссию по ли-
тературному наследию Я. 3. Голосовкера,
писал: «Работа Я. 3. Голосовкера -
отнюдь пе прихотливая игра ума, не
абстрактное теоретизирование, не просто
попытка сформулировать особую гносео-
логическую систему; она вдохновлена
самыми жизненными запросами совре-
менности и, в сущности, отвечает на них.
Она найдет своих читателей, и много-
численных». Можно сказать, что сегодня
это предсказание сбылось.
Л. В. КАРАСЕВ
L. STRIEBING und К. ZANKER. Mit Kopf und Computer. Weltanschauliche Fragen der
Computerentwicklung. Berlin, Dietz Verlag, 1987. 208 S.
Л. ШТРИБИНГ и К. ЦЕНКЕР. С головой и компьютером: мировоззренческие
вопросы развития вычислительной техники.
Книга известных немецких специали-
стов в области философии, логики и
методологии науки Лотара Штрибинга
и Карин Ценкер посвящена философ-
ским и мировоззренческим вопросам но-
вейшей научно-технической революции,
связанной с широким использованием
компьютеров и реализуемых с их по-
мощью новых информационных техно-
логий — искусственного интеллекта, ро-
бототехники, экспертных и гибридных
систем.
164.
В доступной для массового читателя
форме авторы попытались прежде всего
рассмотреть возможные социальные по-
следствия развития современной вычи-
слительной техники. Выделение этого
аспекта предопределило известную по-
лемическую заостренность книги. Дело
в том, что в настоящее время на Западе
появляется огромное число публикаций,
в которых даются самые противополож-
ные — как подчеркнуто оптимистиче-
ские, так и апокалипсические - прог-
нозы относительно последствий широ-
кого внедрения информационных техно-
логий. Подобные прогнозы зачастую
отражают реально складывающиеся в об-
ществе или у отдельных социальных
групп настроения. Так, свыше 80% на-
селения ФРГ с опасением относится к
развитию вычислительных сетей и бан-
ков знаний, полагая, что они представ-
ляют собой угрозу свободам граждан.
Вместе с тем эффективность и мощь
даже сегодняшних вычислительных си-
стем столь велики, что самые радикаль-
ные критики информационных техноло-
гий вынуждены признавать, что их по-
всеместному распространению нет ни-
какой альтернативы.
Для позиции авторов книги в целом
характерно сдержанно-дифференцирован-
пое отношение к этой проблеме. Не-
смотря на все их возможности с точки
зрения изменения количественных и
качественных параметров деятельности,
компьютеры и связанные с их примене-
нием технологип представляют собой
всего лишь новое, правда, значительно
более мощное, чем все имевшиеся до
сих пор, средство организации этой дея-
тельности. Поэтому они выступают в ка-
честве песпецпфическнх усилителей тех
процессов и тенденций, которые уже
доминируют в сфере их внедрения. При-
менение роботов может интенсифициро-
вать, а может и полностью приостано-
вить производство, если оно и так
находится в состоянии полураспада.
Точно так же интеллектуальные инфор-
мационные системы могут стать идеаль-
ным средством тотального контроля
государства за своими гражданами, но
они же могут стать мощным орудием
демократии и гласности. «Только вторая
возможность отвечает сущности социа-
лизма как такого общества, в котором
забота о людях, создание наиболее благо-
приятных условий для их всестороннего
развития представляют собой основную
цель государственной политики» (с. 53).
Значительное внимание уделяется в
книге когнитивным аспектам компью-
терной революции, создающей возмож-
ности для резкого повышения эффектив-
ности умственной деятельности. По мере
появления новых поколений вычисли-
тельных устройств — от нынешнего чет-
вертого к объявленному пятому — все
большее значение приобретают интеллек-
туальные компоненты их функциониро-
вания. Они заметно приближаются к
возможностям естественного человече-
ского мышления и речевой коммуника-
ции. Соответственно решающее влияние
на судьбы компьютерной революции
начинают оказывать работы в области
искусственного интеллекта и когнитив-
ной науки, позволяющей дать научное
описание функционирования естествен-
ного человеческого интеллекта, в том
числе в ситуациях взаимодействия че-
ловека и вычислительной машины. По
некоторым прогнозам, к началу следую-
щего тысячелетия (то есть всего лишь
через 10—15 лет) на эти цели будет
выделяться порядка 75% всех ассигно-
ваний, идущих на развитие новой тех-
ники и технологий. Для технологий
XXI века, судя по всему, будет харак-
терна опора на формализованные чело-
веческие знания в конкретных областях
жизнедеятельности. Работа со знаниями
особенно перспективна в таких обла-
стях, которые могут быть достаточно
четко отграничены от других предмет-
ных областей. Уже сегодня мы являемся
свидетелями бурного развития эксперт-
ных систем, моделирующих знания п
рассуждения человека применительно к
достаточно узким сферам деятельности.
Для правильной оценки этих тенденций
необходимо учитывать, что подобные
формализованные фрагменты интеллек-
туальной деятельности, как правило,
несамостоятельны и включены в целую
иерархию деятельностей-целей. Мотива-
ционный и интенциональный контроль
при этом неизменно остается за челове-
ком. Поэтому решающими во всех слу-
чаях должны оставаться ценностные мо-
менты. Правда, отмечается в книге,
в определенных ситуациях некоторые из
специфических особенностей работы ин-
формационных экспертных систем, на-
пример, быстрота, могут приобретать
значение особенно ценного параметра.
Потенциально это чревато потерей чело-
веческого контроля за принимаемыми
решениями. Вот почему исследование
специфики человеческих форм познания
и мотивации, анализ аксиологической
проблематики приобретают статус гло-
бальной проблемы, от разрешения кото-
рой благосостояние человечества зависит
в не меньшей степени, чем от сохране-
ния окружающей среды.
Научное обсуждение мировоззренче-
ских вопросов развития вычислительной
техники немыслимо без адекватного
представления об изменениях, которые
произойдут с информационными техно-
логиями в ближайшем и более отдален-
ном будущем. Темпы развития вычисли-
тельной техники не имеют аналогов в
истории цивилизации. Однако на по-
вестку дня выдвигается задача поиска
принципиально новых технических ре-
шений. К их числу относится перспек-
тива создания так называемых биологи-
ческих компьютеров. Речь идет прежде
всего об углубленном анализе функцио-
нальной организации естественного ин-
теллекта (см. с. 156). По многим пара-
метрам его нейронная «элементная база»
уступает характеристикам имеющихся
интегральных схем. Следовательно, пре-
имущества естественного интеллекта
как-то связаны с организацией локаль-
ных компонентов в единое функциони-
рующее целое. Похоже, что важной
особенностью мозга, отличающей его
от вычислительных машин фонпейманов-
ского типа, является существенная
параллельность процессов переработки
информации. Использование принципа
«массивной параллельной обработки»
165
позволило создать первые вычислитель-
ные устройства нового типа. Вместо
одиого центрального процессора, после-
довательно соединенного с внешней па-
мятью, в них используется большое
число (до 60 тыс. и более) маленьких
процессоров, которые работают одновре-
менно и снабжены каждый своей неболь-
шой памятью. Достигаемое при этом
быстродействие, а главное, пластичность
и адаптивность в скором времени могут
коренным образом изменить ситуацию в
нескольких областях, включая искусст-
венный интеллект. Отдаленной перспек-
тивой этого развития, несомненно отно-
сящейся уже к разработкам следующего
века, является создание подлинного био-
компьютера, не только наследующего
принципы организации естественного
интеллекта, но и реализованного с по-
мощью нейронных элементов, например,
больших сообществ одноклеточных.
Изменения, привносимые вычислитель-
ной техникой в жизнь общества и от-
дельного человека, столь грандиозны,
что это не может не сказаться на цен-
ностных ориентациях. «Распространение
инженерной деятельности на до сих пор
недоступные закономерности и свойства
природных процессов,— пишут авторы,—
меняет традиционное представление о
«техническом» как связанном только с
физикой и химией. Включение в сферу
инженерной деятельности все более
сложных информационных процессов с
неизбежностью приведет к тому, что
мышление инженеров включит также
человека в единстве его биологической
и социальной организации» (с. 202).
Все эти процессы должны стать пред-
метом пристального внимания филосо-
фов. социологов, психологов, историков
и информатиков. По-видимому, и в этом
случае новые технологии выступают в
качестве неспецифического катализатора
уже существующих в обществе состоя-
ний и процессов. Однако точное научное
описание подобных изменений окажется
возможным лишь в результате серьез-
ных методологических и конкретно-науч-
ных исследований. Новая книга филосо-
фов из ГДР представляет собой важный
шаг в этом направлении.
Б. М. ВЕЛИЧКОВСКИИ
В. И. КУЗНЕЦОВ. Проблема «универсалий» в физическом познании. Киев,
«Наукова думка», 1987, 172 с.
Обсуждаемая в книге проблема инте-
ресна прежде всего тем, что она связы-
вает весьма абстрактные области гносео-
логии и учения о категориях с конкрет-
ными методологическими вопросами со-
временной физики. В. И. Кузнецов ис-
ходит из достаточно традиционного для
материалистической диалектики понима-
ния универсалий — их экспликации по-
средством категориальной структуры
«общее — особенное — единичное». И вот
оказывается, что эта триада, вошедшая
в стандартные учебники по философии
и иллюстрируемая в них довольно ба-
нальными примерами, может обладать
нетривиальным содержанием, когда она
применяется или, точнее сказать, выяв-
ляется в составе реального научного
знания.
Обращение к истории и современному
состоянию физического познания свиде-
тельствует о том, что как бы ни разли-
чались его объекты по природе, по своим
проявлениям и т. п., всеобщими харак-
теристиками объектов одной и той же
предметной области являются именно их
общие, особенные и единичные стороны.
При этом в качестве особенных пони-
маются те стороны действительности,
которые позволяют практически (эмпи-
рически) и теоретически выделять
объекты из реальности, общими высту-
пают те стороны, благодаря которым
объекты отождествляются, а единич-
ными — различаются. Тем самым с проб-
лемой универсалий связываются, во-пер-
вых, процессы осознания функциониро-
вания в физическом познании концеп-
туальных форм представления так
понимаемых всеобщих моментов Действи-
тельности. и. во-вторых, необходимость
учета специфики функционирования этпх
моментов соответственно их роли в
таких важнейших процедурах современ-
ной физики, как вычленение, отождест-
вление п различение познаваемых объ-
ектов.
Вполне закономерно обращение автора
к исследованию того, что называется в
книге онтологией универсалий. Под ней
понимается раскрытие сложной и пока
еще недостаточно осмысленной фило-
софски системы существующих в совре-
менной физике взглядов на формы об-
щего, особенного и единичного исследуе-
мых объектов. В этом плане важнейшим
итогом развития естествознания второй
половины XX в. является обнаружение
качественного многообразия физических
объектов, что привело к их иерархпза-
ции по структурным уровням. Каждый
из этих уровней выступает в роли пред-
метной области одной или нескольких
физических теорий. В той мере, в какой
эти предметные области качественно от-
личны друг от друга, входящие в них
объекты характеризуются как обладаю-
щие различными общими, особенными
и единичными сторонами. Для фиксации
их различия в книге вводится и активно
используется понятие конкретного типа
особенного и свойственных ему форм
общего п единичного. Другими словами,
носителями конкретного типа особенного
выступают определенные группы позна-
ваемых объектов (те или иные формы
166
дифференциации материи), тогда как
носителями форм общего и единичного —
общие и единичные стороны этих объек-
тов.
Подобный ракурс понимания единой
категориальной структуры «общее —
особенное — единичное» позволяет пре-
одолеть некоторую традиционную аб-
страктность рассмотрения проблемы уни-
версалий, которая возникает при ее
анализе исключительно через призму
дихотомии общих и единичных имен.
Одновременно он позволяет поставить и
предложить определенные решения це-
лого ряда актуальных философских проб-
лем современной физики. В частности,
определенную экспликацию получает
идея многоуровневости сущностных
характеристик познаваемых явлений.
Переход от одного к другому сущност-
ному уровню раскрывается как переход
от одной конкретизации категориальной
структуры общее-особенное-едивичное к
другой. В любом случае эта структура
выражает объективное бытие несовпа-
дающих форм общего, особенного и еди-
ничного на различных этажах иерархии
структурных уровней материи.
Анализ включенности всех изучаемых
современной фундаментальной физикой
объектов, явлений, процессов, взаимодей-
ствий в контекст развития мирового
целого приводит автора к выделению
различных смыслов понятия существо-
вания. Так, различаются модусы сущест-
вования. связанные со спецификой суще-
ствования форм дифференциации мате-
рии и их общих и единичных сторон;
разграничиваются понятия зависимого
существования и существования как мо-
мента. Вместе с тем здесь следует вы-
сказать Замечание. В тексте не совсем
проглядывается связь между предлагае-
мыми подходами к проблеме существо-
вания. Так, в параграфе «Экзистенциаль-
ные аспекты общего, особенного и еди-
ничного» акцент делается на анализ со
стороны непрерывности действия фунда-
ментальных закономерностей, а в пара-
графе «Общее, особенное и единичное
в свете принципов всеобщей связи
и развития» — со стороны различения
независимого и зависимого существо-
вания.
Категориальное осмысление истории и
тенденций физического познания позво-
ляет при характеристике конкретного
содержания общего, особенного и единич-
ного выдвинуть и обосновать идею о том,
что конкретность этой структуры зада-
валась в разные периоды развития
физики разными категориями. Именно
эти категории на протяжении длитель-
ных промежутков времени рассматри-
вались в качестве наиболее глубоко и
полно выражающих сущность познавае-
мых явлений. Так, в античности и сред-
невековье на первый план выдвигалась
категория покоя (неизменности), для
классической физики характерно цент-
ральное место категории движения,
понимаемого как перемещение. Кван-
тово-релятивистская физика в целом
ориентирована на освоение категории
взаимодействия, а ее современный этап —
па освоение категорий развития и само-
развития, как об этом свидетельствуют
тенденции современной микрофизики и
космологии. Соответственно этому в ка-
честве репрезентантов общего, особен-
ного и единичного выступали последова-
тельно формы общего, особенного и еди-
ничного неизменных вещей (в антич-
ности), движущихся тел (в классической
физике до возникновения классической
электродинамики), взаимодействующих
физических полей (квантоворелятивист-
ская физика) и локально-мовадпых и
глобально-монадпых объектов (современ-
ная физика микромира и космология).
Рассматривая физическое познание
как единство трех моментов: картины
мира, теории и эксперимента, В. И. Куз-
нецов отмечает, что для каждого из них
характерны свои, специфические формы
представления общего, особенного и еди-
ничного. На уровне картины мира в роли
этих форм выступают прежде всего кате-
гории и категориальные структуры диа-
лектико-материалистической философии,
фиксирующие материальность, взаимо-
связи и основные определепности изуча-
емых форм дифференциации материи.
В физической теории, которая опирается
па такие представления, наряду с ними
вырабатываются способы моделирования
ее предметной области, которые, с одной
стороны, получают количественно-мате-
матическую формулировку и, с другой,
доступны экспериментальной проверке.
При этом, исходя из полисистемности
физической теории, автор подчеркивает,
что каждой подсистеме теории свойствен-
ны свои формы и уровни представления
общего, особенного и единичного. Заслу-
живает внимания также анализ
форм концептуализации общего, особен-
ного и единичного в модально-репрезен-
тативной подсистеме физической теории.
Книга, на наш взгляд, определенно
выиграла бы. если бы в ней был специ-
альный параграф, посвященный крити-
ческому анализу постановки и решения
проблемы универсалий в современной
зарубежной философии. В ряде мест
автор высказывает свои соображения по
данному вопросу, однако целостной кар-
тины у читателя не создается. Бросается
в глаза также такой момент: обоснованно
критикуя недостатки распространенного
ныне понимания физической реальности,
автор не дает сколько-нибудь детальной
характеристики того видения фундамен-
тальных физических объектов, которое
идет на смену ему. Возможно, учитывая
бурный прогресс современного физиче-
ского познания, автор просто проявляет
осторожность. Но ведь уже и на основе
имеющегося физического материала
можно было бы более определенно обри-
совать контуры этого нового видения.
Анализируя одну из важнейших свя-
зок системы категорий материалистиче-
ской диалектики, рассматриваемая книга
167
выгодно отличается от близких по тема-
тике работ содержательностью и конкрет-
ностью изложения. Естественнонаучный
материал в ней не просто привлекается
для рассмотрения, а тщательно анализи-
руется через призму диалектического
взаимодействия категорий единичное,
особенное, общее.
Е. А. МАМЧУР. В. П. ФИЛАТОВ
Коротко о книгах
А. Я. ЗИСЬ. Философское мышление и художественное творчество. М.,
«Искусство», 1987, 225 с.
В книге сделана попытка рассмотреть
взаимоотношения философии и искусства
не в плане их субординации или обмена
идеями п образами, но в плане глубин-
ного единства закономерностей философ-
ского и художественного мышления,
формирующегося в процессе развития
духовной культуры общества.
Другой важный аспект авторского ана-
лиза -- стремление представить виды
духовной деятельности прежде всего с
точки зрения общих содержательных
связей с социокультурной динамикой
общественной жизни. Значение подоб-
ного подхода состоит, в частности, в том,
что выявляется ограниченность привыч-
ных теоретических определений, успев-
ших обрасти догматической скорлупой
(имеются в виду определенпя филосо-
фии и искусства только как форм обще-
ственного сознания). И хотя некоторые
положения автора могут казаться спор-
ными, сама дискуссионность, привноси-
мая в проблематику, казалось бы, давно
и прочно «разъясненную», заслуживает
поддержки.
Одна из основных идей книги такова:
общность философии и искусства состоит
в том, что они осваивают мир как целост-
ность. Целостность образа мира, созда-
ваемого философским мышлением и ху-
дожественным творчеством, коррелирует
с целостностью человека как субъекта
культуры. Вместе с тем, как показывает
автор, пути постижения универсума в
философии и искусстве различны. Но это
различие осмысливается в книге как
гарант достижения целевой целостности
каждой из исследуемых форм духовного
освоения действительности.
Под этим углом зрения автор рассмат-
ривает историю взаимных контактов
философии и искусства. Выделяются
разные уровни таких контактов. Внеш-
ний и поверхностный заключен в непо-
средственном обращении художников к
философским текстам, во «включении в
ткань произведения прямых философ-
ских размышлений и реминисценций»,
а с другой стороны — в «апелляции фи-
лософов к литературным источникам...
и даже использовании тех или иных
явлений литературы в качестве аргумен-
тов в философских спорах» (см. с. 24).
Менее очевидное взаимодействие оказы-
вается в жанровой определенности худо-
168
жественных и философских текстов.
Имеется в виду формирование философ-
ских жанров в искусстве, в частности
в искусстве слова (этому процессу спе-
циально посвящена глава книги «К проб-
леме «философских жанров» искусства»),
а также предметная связь философской
мысли с искусством, которая порождает,
в частности, жанр философии искусства.
Но самое существенное взаимодействие,
по мысли автора, состоит в другом:
в воздействии как философии, так и
искусства на духовный климат эпохи,
который, в свою очередь, влияет как на
художественное, так и на философское
мпровидение. Это «перекрестное» воздей-
ствие проявляется по-разному. Если фи-
лософия «выступает в качестве своеоб-
разной интеллектуальной квинтэссенции
эпохи», то искусство способно быть не
только предметом, но и источником фи-
лософского знания. Анализ этой функции
искусства в системе духовной куль-
туры — один из наиболее интересных
аспектов содержания книги.
Прежде всего взаимоопосредование
философия и искусства рассматривается
через призму истории мысли об искус-
стве. Автор отмечает, что обобщение
опыта художественной деятельности
происходит на разных уровнях. Это —
уровни собственно философии (эстетики)
и теории искусства (к ней примыкает
внетеоретичная по форме мысль об ис-
кусстве самих художников). А. Я. Зись
анализирует взаимодействие названных
уровней, обнаруживая тесные связи
между ними. Связи состоят не просто
во взаимопереходе обобщений философии
в конкретные наблюдения искусствозна-
ния, а еще и в том, что сама направлен-
ность философского осмысления искус-
ства детерминируется определенным
художественным опытом, зафиксирован-
ным в искусствоведении и художествен-
ной критике. Но, превращаясь из пред-
мета философского знания в его источ-
ник, искусство вступает с философией
в диалог, в котором, в свою очередь,
философия становится предметом и ис-
точником художественного познания.
Автор предпринимает детальный анализ
этой стороны взаимодействия философии
и искусства, показывая реальные корни
того, что обычно называют «философич-
ностью» в искусстве (см, с, 188—200).
Диалектика взаимоотношений фило-
софского мышления и художественного
творчества не может рассматриваться
как некоторое изолированное явление.
Очевидно, что, выражая целостность
человека и духовной культуры, она «впи-
сана» в широкий контекст системных
взаимосвязей культуры в целом. Не слу-
чайно продолжение ее анализа автор
проводит в рамках изучения возмож-
ностей и принципов комплексного изу-
чения искусства.
Книга дает новые импульсы к раз-
мышлениям, и не только общефилософ-
ским, но и искусствоведческим и куль-
туроведческим. Естественно, что такие
размышления могут выступать в форме
вопросов и замечаний к автору. В част-
ности, он ограничивается исследованием
взаимоотношений философского мышле-
ния с профессиональным искусством.
В поле зрения не включено народное
художественное творчество. А ведь оно
было, говоря словами А. Я. Зися, и «пред-
метом» философского знания (например,
у И. Г. Гердера), и источником его.
Здесь можно было бы поставить вопрос
о древних культурах: в них фольклор,
сращенный с мифологией, видимо, мог
оказывать воздействие на зарождавшееся
философское мировидение. В книге не
раскрыт также вопрос о взаимоотноше-
нии искусства и философии в религиоз-
ной мысли, как, впрочем, и роль религии
в истории этих взаимодействий.
Е. В. ШЕВЦОВ
Т. М. ТУЗОВА. Ответственность личности за свое бытие в мире. Критика
концепций французского экзистенциализма. Минск, «Наука и техника». 1987, 158 с.
Экзистенциализм, в том числе фран-
цузский, его теоретико-методологические
установки и воздействие на культуру
были квалифицированно и полно про-
анализированы в 1960—1970-х годах.
Время расцвета и наибольшего «пря-
мого» влияния этой концепции мино-
вало. Но с течением времени все отчет-
ливее вырисовываются перипетии судьбы
этого течения: хотя экзистенциализм
сошел со сцены как непосредственный
участник философской жизни, его идеи
составляют значительную часть того
багажа, с которым философия движется
к концу XX столетия. Возможно, рано
еще подводить итоги, по уже сейчас,
вглядываясь в глубь десятилетий, ви-
дишь те главные фигуры, которые опре-
делили философскую атмосферу, сам дух
философии на Западе. Одна из таких
фигур — Жан-Поль Сартр, критическому
анализу концепции которого (в сопостав-
лении с учениями М. Мерло-Понти и
Г. Марселя) и посвящена рецензируемая
книга.
Она интересна уже самой постановкой
центральной проблемы, вынесенной в ее
заглавие. Проблема оснований духовно-
нравственной позиции человека, его лич-
ной ответственности за мотивы и резуль-
таты поступков, деятельности, стала, как
справедливо отмечает автор, «одной из
болевых точек философской и общест-
венно-политической мысли XX в.» (с. 3).
В философии Сартра эта проблема зани-
мает одно из главных мест, выступая в
особенно отчетливой форме.
Автор подробно рассматривает фунда-
ментальные предпосылки концепции
личной ответственности — представление
о безусловно самосознательном харак-
тере человеческой деятельности, ведущее
к этическому ригоризму; идею об «ав-
торстве человека как конститутивном
элементе бытия» (с. 57); понимание со-
знания как «несубстанциального абсо-
люта». В книге анализируются понятия
проекта, свободы, ситуации и фактич-
ности в концепции Сартра под углом
зрения личной ответственности и автор-
ства человека, выявляются внутренние
противоречия подхода Сартра к реше-
нию этой проблемы, связанные с форма-
лизмом самой ее постановки, невозмож-
ностью определения объективных ори-
ентиров деятельности, а следовательно,
и подлинных оснований нравственной
ответственности.
Анализируя концепцию Сартра, автор
справедливо отмечает, что сам замысел
французского экзистенциалиста, пред-
ставляющий собой попытку «выявления
личностных оснований культуры, вос-
становления статуса субъективности как
живой основы культуры, «органического»
материала, в котором культура не только
живет, выполняется, но и возникает»
(с. 20), безусловно, имеет смысл. Проб-
лема поведения человека в конкретной
исторической ситуации, зачастую но
способствующей реализации его личност-
ных возможностей, проблема противо-
стояния конформизму, бюрократизму,
равнодушию, преодоления апатии, воп-
рос об ответственности личности за свое
бытие в мире, свои поступки особенно
обостряются в кризисные моменты раз-
вития общества, хотя, разумеется, в раз-
личных социальных системах имеют и
свою специфику, и свои возможности
разрешения. Переживаемая нами сегод-
ня реальность ставит их в особенно ост-
рой форме, в ином, чем прежде, ракурсе,
подчеркивая роль личности как субъекта
исторической ситуации, значение ее
нравственной позиции в противостоянии
неблагоприятным обстоятельствам, влия-
ние конкретного решения и выбора на
окружающий человека мир.
И. И. БЛАУБЕРГ
169
КОММЮНИКЕ
XIX Международного совещания
главных редакторов
философских и социологических журналов
социалистических стран
(Варшава, 30 мая — 1 июня 1988 г.)
В соответствии с программой многостороннего научного сотрудничества Академий
наук социалистических стран с 30 мая по 1 июня 1988 г. в Варшаве состоялось XIX
Международное совещание редакторов философских и социологических журналов
социалистических стран.
В работе этого совещания принимали участие делегацпи следующих стран:
1.	Народной Республики Болгарии,
2.	Венгерской Народной Республики,
3.	Германской Демократической Республики,
4.	Польской Народной Республики,
5.	Союза Советских Социалистических Республик,
6.	Чехословацкой Социалистической Республики.
На совещании был заслушан и обсужден доклад профессора Ю. Боргоша «Фило-
софские проблемы войны, мира и социального прогресса». Доклад, в котором был по-
ставлен целый ряд актуальных проблем, связанных с развитием общества, человека
и современного мира, вызвал большой интерес участников совещания, многие из ко-
торых выступили при его обсуждении и высказали ряд важных соображений отно-
сительно проблем войны и мира, нового мышления, судеб человечества в современ-
ных условиях, взаимоотношения общечеловеческих и социально-классовых подхо-
дов и т. д.
Представители журналов, участвовавших в совещании, обменялись опытом ра-
боты, рассказали о перспективах и планах своей деятельности, внесли ряд предло-
жений, направленных на интенсификацию сотрудничества философских и социоло-
гических журналов социалистических стран, учитывая возрастающую роль филосо-
фов и социологов в контексте решения задач обновления социализма.
Совещание приняло следующие рекомендации:
1.	Наладить регулярную систематическую взаимную информацию о наиболее
интересных статьях и иных материалах с целью пх возможного перевода и публи-
кации в других странах.
2.	Продумать вопрос о взаимной публикации обзоров философских и социологи-
ческих журналов социалистических стран.
3.	Считать необходимым издание на английском языке ежегодника статей, пред-
ставляемых философскими и социологическими журналами социалистических стран.
Продумать вопросы, связанные с технической реализацией этого предложения.
4.	Продумать вопрос об организации международного конкурса на лучшие статьи,
опубликованные в философских и социологических журналах социалистических стран
и посвященные тематике предстоящего совещания редакций журналов.
170
5.	Предложить для следующего совещания философских и социологических жур-
налов социалистических стран, которое должно состояться через два года в Болгарии,
в качестве темы для обсуждения: «Универсальные принципы и национальные моде-
ли социализма: философские и социологические проблемы в перспективе нового мыш-
ления».
6.	Предусмотреть в рамках следующего совещания редакторов философских и
социологических журналов социалистических стран проведение отдельного заседания
редакторов социологических журналов.
7.	Расширять сотрудничество философских и социологических журналов социа-
листических стран, в частности, привлекая к участию в совещаниях редакций пред-
ставителей Кубы, Вьетнама, Монголии, Китая, Югославии и др. Продумать вопрос о
приглашении на эти совещания философов и социологов, работающих в теоретиче-
ских журналах коммунистических партий несоциалистических стран.
8.	Участники совещания выразили благодарность журналу «Студия филозофич-
не» за организацию и проведение настоящей встречи.
Алексей Федорович Лосев
24 мая 1988 г. на 95-м году жизни скончался выдающийся философ,
ученый с мировым именем, патриарх отечественной классической фило-
логии, лауреат Государственной премии СССР, доктор филологических
наук, профессор Алексей Федорович Лосев.
Жизнь и личность А. Ф. Лосева уникальны. Родившись на исходе
XIX в., вобрав в себя интеллектуальные проблемы и духовное благо-
родство русской культуры начала XX в., окончив в 1915 г. историко-фи-
лологический факультет Московского университета сразу по двум отде-
лениям — философскому и классической филологии, А. Ф. Лосев создает
в двадцатые годы цикл блестящих трудов, интерес к которым все более
возрастает не только в СССР, но и во всем мире («Античный космос и
современная наука», «Музыка как предмет логики», «Философия име-
ни», «Диалектика художественной формы», «Диалектика мифа»). Сын
своего века, А. Ф. Лосев отразил все его взлеты и падения не только
мыслью, но и судьбой: в течение двадцатилетнего периода (30—40-е
годы) возможность публиковаться была фактически недоступна учено-
му. Однако ни два года, проведенные на Беломорканале, ни издательские
затруднения не приглушили его глобального исторического оптимизма и
не смогли поколебать его титаническое трудолюбие, питаемое бескорыст-
ной преданностью отечественной культуре и верой в ее настоящее и бу-
дущее. Наследие А. Ф. Лосева составляет более четырехсот наименований,
в том числе 35 монографий, в которых ученый сказал свое слово прак-
тически по всем проблемам гуманитарного знания («Эстетика Возрож-
дения», «Языковая структура», «Знак. Символ. Миф», «Эллинистическая
римская эстетика», «Проблемы символа и реалистическое искусство»,
«Античная философия истории» и др.). Отдельное место занимает пере-
водческая деятельность А. Ф. Лосева, издавшего с комментариями пере-
воды Платона, Николая Кузанского, Прокла, Аристотеля, Секста Эмпи-
рика и многих других античных и средневековых авторов. Мир лосев-
ской мысли составляет духовную ценность нашего общества; идеи
ученого уже повлияли и долго еще будут оказывать влияние на гума-
нитарное знание.
Для многих поколений ученых труды А. Ф. Лосева были связующим
звеном между культурой конца XIX — начала XX в. и современностью;
они воссоздают картину свободоустремленной эволюции европейской
культуры. Лосевская картина мировой цивилизации пронизана истори-
ческим оптимизмом и интеллектуальной добротой; культура предстает в
его трудах как всеохватное мудрое единство, сглаживающее острые и
опасные края абстрактно теоретических, религиозных, национальных и
других размежеваний. Имя А. Ф. Лосева останется в нашей науке как
символ единства мировой культуры.
Особое место в наследии ученого занимает восьмитомпая «История
античной эстетики», над которой А. Ф. Лосев работал с середины 30-х
годов до последних дней жизни. Этот труд является максимально полным
172
для нашего времени сводом типологических и уникальных моментов ан-
тичной культуры, в котором разработана также и социально-историче-
ская характеристика античности. Сочетание конкретно-исторического и
архетипического взглядов на античность с привлечением практически
всех других этапов эволюции мировой культуры делает этот труд не
только академическим компендиумом, обеспечивающим воспроизводство
научной традиции в последующих поколениях, но и программным за-
ключительным трудом ученого.
А. Ф. Лосев был не только историком культуры, но и ее творцом.
В 20-х годах ученый наметил, а в последующих трудах разработал та-
кие фундаментальные проблемы, как совмещение естественнонаучного и
гуманитарного знания, развитие диалектического мышления, применение
логики и диалектики к эстетике и музыковедению, философия языка,
философия математики, основные исторические формы мышления: от
мифологии и символизма к диалектике и историзму и многие другие.
А. Ф. Лосеву принадлежат многие идеи в философии, эстетике, филоло-
гии, лингвистике, музыковедении, логике.
К сожалению, не все из наследия А. Ф. Лосева опубликовано. Ждут
своего издания такие труды, как статьи о Скрябине (1919), о русской
философии (1918), работы по диалектической логике (60-е годы), моно-
графия «Вл. Соловьев и его время», статья о средневековой диалектике,
работы «Античная философия в конспективном изложении», «Античная
мифология. Собрание первоисточников. Комментарии и статьи профессо-
ра А. Ф. Лосева», сборник статей для молодежи. Наконец, существует и
художественное наследие А. Ф. Лосева — два философских романа, напи-
санных в 30-е годы. Нам еще только предстоит узнать феномен А. Ф. Ло-
сева в его целостном и полном виде.
А. Ф. Лосев был просветителем в полном смысле этого слова. До кон-
ца своего пути он работал не только как ученый, но и как педагог,
воспитавший несколько поколений филологов-классиков и философов.
До последних месяцев жизни А. Ф. Лосев обращался к студенческой
аудитории, в чем сказывалось не только сознание ответственности за
судьбы культуры, но и вечная молодость самой лосевской мысли, не-
скудеющая щедрость мудрого ума. Для всех нас А. Ф. Лосев являл со-
бой образ бескомпромиссного, внеконформистского и личного служения
истине. Наука была его любовью, объектом подвижнического служения.
Не только мысль А. Ф. Лосева, но и его нравственная сила вольется в
благодарную память нашей культуры.
И если при жизни ученого не было сказано этих слов, то тем с боль-
шей искренностью и ответственностью они могут быть произнесены се-
годня: А. Ф. Лосев войдет в плеяду выдающихся отечественных филосо-
фов, обеспечивших беспрерывность развития великой русской и совет-
ской культуры. „
SUMMARIES
The New Manual on Philosophy
A large team of Soviet scholars has prepared a new textbook on philosophy. The
authors represented not only the archives of the discipline, but also the new, creative
achievements of Soviet philosophy over the past few years which can serve revolutionary
restructuring.
The authors point out that the disciplinary structure of knowledge in the pure form
cannot be extended to philosophy since this leads to the loss of its integrity. The human
aspect should be given the priority system-forming role. Man increasingly becomes the
pivotal topic of Marxist philosophy since its meaning lies in treating the problems of
man’s existence in the world. This is the main idea of the new manual.
PHILOSOPHICAL PROBLEMS OF THE THEORY AND PRACTICE
OF NATIONAL RELATIONS UNDER SOCIALISM
' The Round Table Discussion of the Journal “Voprosy Filosofii”
Organizing the Round Table Discussion, the Editorial Board has assumed that the
implementation of the course towards the revolutionary renewal of all spheres of the life
of Soviet society calls for qualitative changes in the field of social sciences, for the reap-
praisal of many tenets, including those in the theory of national relations.
The participants in the discussion considered problems of various types and various
degrees of community: the philosophical-methodological problems of the theory of na-
tions and national relations, contradictions of the development of the political, economic,
social and demographic structures of individual Union republics, and national autono-
mies, specifically Nagorny Karabakh, the problems of a national language, etc.
In the course of the discussion different points of view were expressed and different
approaches were offered. In particular, this was due to the fact that not only philo-
sophers, but also historians, ethnographers, sociologists, psychologists and other spe-
cialists took part in the discussion.
The discussion has positive results because most of the participants linked the solu-
tion of the problem of the development of nations and national relations with the revi-
val of the Leninist principles of nationalities policy, with the radical reform of the po-
litical system in Soviet society, with the formation of a socialist rule-of-law state, with
the development of democracy and openness.
The participants in the discussion analyzed the negative phenomena and conflicts
which have appeared of late in the field of national relations in the USSR. They sug-
gested different ways of the development of the theory of national relations, the rejection
of the elements of dogmatism and complacency in this issue. Considerable attention was
given to the search for more effective, democratic and fair nationalities policy under so-
cialism.
PROBLEMS OF STUDYING THE HISTORY OF RUSSIAN PHILOSOPHY AND CULTURE
The Round Table Discussion of the Journal “Voprosy Filosofii”
Problems raised by the journal were discussed by philosophers, writers, literary
scholars, art critics and historians.
Russian philosophical and social thought gave great attention to its history. To a
large extent this was, as Chaadayev noted, due to the striving of young culture, which
embarked upon the road of shaping its own civilization later than other European coun-
tries, for understanding itself in “the general order of the world”. Present-day inter-
est in the historical past stems not only from traditions, but also from the problems
faced by us due to the restructuring of our society.
Historical thinking, the philosophical approach to history have never been the pri-
vilege of philosophy alone. In the history of Russian thought the analysis of the histo-
rical past as an initial point of activity has manifested itself also in the sphere of artis-
tic thinking.
It is no accident, the participants in the Round Table Conference pointed out, that
174
at present the Interest in the history of Russian philosophy has greatly increased, which
is thanks to the attempt by the wide public, primarily intellectuals (writers, artists,
scholars), at comprehending our past. Stalinism and the stagnation period adversely
affected philosophy too: many thinkers were not published for decades, others were ban-
ned, the ideas of officially recognized philosophers were distorted. The participants in
the discussion stressed that it is necessary to objective study of all problems and aspects
of our philosophy and culture, to widely publish works of our thinkers. At the Round
Table Conference a polemic was held on the subject of philosophy, on the approach to
it in different cultures, including Russian culture, on the determined and non-determin-
ed nature of the historical process, on the imprints of the personality cult on the spiri-
tual culture of society, on correlations between Russian and West European philosophies.
The conclusion by the Editorial Board states that problems discussed at the Round
Table Conference are not solved, but their identification instills hope of their solution.
This requires further work, and the journal is going to carry out it: to publish texts, to
discuss topical problems of our philosophical thought.
CONTENTS
The New Manual on Philosophy. Philosophical Problems of the Theory and Practice
of the National Relations Ender Socialism (Materials of a Round-Table Discussion of
the Journal “Voprosy Filosofii”). Problems of Studying the History of the Russian
Philosophy and Culture (Materials of a Round-Table Discussion of the Journal ’’Voprosy
Filosofii”). REVIEWS; ENGLISH SUMMARIES.
SOMMAIRE
Sur le nouveau manuel de la philosophic. Problemes philosophiques de la theorie et
pratique des rapports nationaux sous le socialisms (materiaux de «Table ronde» de la
revue «Voprossy Filosofii»). Problemes de 1’etude de 1’hitoire de la philosophic et de la
culture de la Russie (Materiaux de «Table ronde» de la revue «Voprossy Filosofii»).
NOTES CRITIQUES; RESUME EN ANGLAIS.
INHALT
Vom neuen Handbuch der Philosophie. Philosophische Probleme der Theorie und
Praxis der nationalen Verhaltnisse unter Sozialismus (Materialien einer Rundtischdis-
kussion der Zeitschrift «Woprossy Filosofii»). Probleme der Untersuchung der Geschichte
der russischen Philosophie und Kultur (Materialien einer Rundtischdiskussion der Zeit-
schrift «Woprossy Filosofii»). REZENS1ONEN; ENGLISCHE KURZFASSUNGEN.
SUMARIO
Sobre el nuevo manual de la filosofia. Problemas filosoficos de la teoria у de la prac-
tice de las relaciones nacionales bajo el socialismo (Materiales de la discusion a la mesa
redonda de la revista «Voprosy Filosofii»). Problemas del estudio de la historia de la
filosofia у de la cultura rusa (Materiales de la discusion a la mesa redonda de la revista
«Voprosy Filosofii»). CRITICA Y BIBLIOGRAFIA; RESUMEN EN INGLES.
	Наши авторы
ФРОЛОВ Иван Тимофеевич	— академик, президент Философского общества АН СССР
СТЕПИН Вячеслав Семенович	— член-корреспондент АН СССР, директор Института фи- лософии АН СССР
ЛЕКТОРСКИЙ Владислав Александрович	- доктор философских наук, главный редактор журнала «Вопросы философии»
КЕЛЛЕ Владислав Жанович	- доктор философских наук, заведующий сектором Ин- ститута истории естествознания и техники АН СССР
	РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
В. А. Лекторский (главный редактор), Г. С. Арефьева, А. И. Володин, П. П. Гайден-
ко, Б. Т. Григорьян, В. П. Зинченко, А. Ф. Зотов, В. Ж. Келле, Л. И. Митрохин,
Н. Н. Моисеев, Н. В. Мотрошилова, В. И. Мудрагей (заместитель главного редакто-
ра), Т. И. Ойзерман, В. А. Смирнов, В. С. Степин, В. С. Швырев, А. А. Яковлев (от-
ветственный секретарь).
	Технический редактор 3. П. Кузнецова.
Адрес редакции: 121002,	Москва, Г-2, Смоленский бульвар, 20. Телефон 201-56-86.
Сдано в набор 03.08.88. Высокая печать.	Уел.	Подписано к печати 02.09.88.	Формат 70х108'/16. печ. л. 15,4.	Усл. кр.-отт. 15,75.	Учетно-изд. л. 17,31. Тираж 26 000 экз. Заказ Mi 1880.
2-я типография издательства «Наука», 121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 6,
Цена 80 коп.
Индекс 70156
Иэб^иные сочинення в 0-тн томах
Издательство полит
научного коммунизма -"в< jiewlfe.^том&х?'
НА ВАШУ	ЙОДКУ
'%
1Х..З

>•

1Й-70МА .-
: .лреЖРтЯ^гв
jf.: ПбдгдЩй^
' • -'. ” ^: «’-•' ' ••**<*-
Стоимость: ^голЦк^И^^-
• ВГО«Соадакнмг^>‘
Вопросы философии.;1988, № 9, 1—170