МИХАИЛ КОЛЬЦОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
''
,
ТОМ ВТОРОЙ
СОЗЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА МОСКВА 1934
МИХАИЛ КОЛЬЦОВ
СОТВОРЕНИЕ МИРА
\
Художник
М. Смолянский
СОВЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА МОСКВА 1934

л
J
ФЕВРАЛЬСКИЙ МАРТ
1
Я ПРОБИРАЮСЬ ко Дворцу в опасной тьме, под бес-
порядочные выстрелы то близко, то вдали, то вдруг
совсем^над ухом. Фонари потухли, вместо них горит луна
мягкии теплый снег порхает и кроет голубым цветом ули-
цу. Грузовики с людьми проносятся часто, орущими гро-
хочущими видениями они исчезают за поворотом. На Шпа-
лерной, у дворца, нестерпимо"светло и шумно. Тавриче-
ский был раньше тихий,-старенький, уютный, с бесшум-
ными дверями, с вощеными полами, по ним прогуливались
под ручку, обнявшись, депутаты, скользили в припрыж-
ку пристава Государственной думы. Сейчас дворец не-
узнаваем, блестит далеко во мгле лихорадочными бегаю-
ющими пятнами, лучится тысячью огней, будоражит и
втягивает светлыми щупальцами всю мятежную кровь го-
рода. Посреди белого пушистого сада, у самого подъезда
лежит на боку большой раскошный автомобиль, раненое
животное, зарывшись разбитой мордой и передними фо-
нарями в снег. Дверца открылась, большие следы ног. свет-
леют на щегольском коврике и ласковой коже подушек,
ьокруг, на весь двор сгрудились мотоциклетки, коляски,
мешки, люди, целое море людей и движений, бьющее вол-
нами в подъезд.
.

Внезанный хаос пересоздания взмыл старинный дом, .
расширил, увеличил, сделал громадным, вместил в него
революцию, всю Россию. Екатерининский зал стал казар-
мой, военным плацем, митинговой аудиторией, больницей,
спальней, театром, колыбелью новой страны. Вместе со
мною вливаются толпы, несчетные вереницы солдат, офи-
церов, студентов, девушек, дворников,4но зал не тесен,
он—заколдованный, он вмещает еще и еще. Под ногами
хрустит алебастр, отколотый от стен, валяются пулемет-
ные ленты, бумажки, листики, тряпки. Тысячи ног месят
этот мусор, передвигаясь в путанной, радостной, никому
не ясной суете.
Здесь революция. Но где вожди?
Вождей нет в стихийном, вулканическом взрыве. Они
мелькают легкими щепками в бурном беге потока, пыта-
ются повелевать, указывать, хотя бы понимать и прини-
мать участие. Водопад бьет дальше,тащит вперед, кружит,
приподымает и бросает во прах.
Родзянко выходит почтенным старым петухом в зал
приветствовать
войска. Целый
гвардейский полк
с
офицерами, знаменами и оркестром, пришедший сюда,
под расписные амурчатые своДы потемкинского палац-
цо, почтительно застывает перед председателем думы.
Он обводит ряды тусклым взглядом старых глаз, по-
дымает породистую птичью голову и окликает, как на
параде:
—
Зд-рова, ма-ладцы-преображенцы!
Полк отвечает грохочущим рыком, оркестр играет мар-
сельезу, дрожат стекла, трепещут уши, и ноющей радо-
стью отбивает такт сердце. Офицеры едят глазами новое
начальство, репортер в углу трясущимися руками отме-
чает на блокноте речь возможного президента—Родзянки.
Старик уходит в усталом величии, сморкаясь в большой
платок, а волны выбрасывают вместо него Милюкова.
Профессор нервничает, но черный костюм не испачкан,
твердый воротник аккуратно подпирает жесткие бритые
6
щеки с равнодушным румянцем. Он тоже хочет говорить
с морем, повелевать им:
—
Граждане, приветствую вас в этом зале!
Море слушает и его, опять стихает, не может сделать это-
го и, не переставая, клокочет внутренним неугасимым гу-
лом. Ловкие сплетения слов хитреца падают камешками
в воду, пропадая и расходясь кругами по бурливой по-
верхности, не оставляя следов на ней. Еще всплеск— на
гребне волны новая щепка. Член думы Керенский вытя-
гивает сухощавый стан на чьих-то крепких руках и, на-
прягая усталое горло, морща бессонное лицо, выкрики-
вает стихии:
—
То-ва-рищи!
•-•
Это слово теплее, нужнее, чем «граждане» и «молодцы-
преображенцы». Стихия улыбается чуткому оратору, да-
рит его водопадом рукоплесканий, обволакивает медным
грохотом марсельезы. В восторге первого освобождения
рабочие, солдаты хотят одарить и осчастливить каждого
и особенно, того, кто нежнее погладит могучую, шерша-
вую, разогнувшуюся спину народа.
Рядом, за портьерой, совет рабочих депутатов сидит в
длинной узкой комнате. Их тоже взмыла и пригнала сюда
взбунтовавшаяся полая вода с заводов, из батальонов и
морских экипажей. Можно 'задохнуться от тесноты и вол-
нения на невероятном совещании, которое, постоянно
прерываясь, длится уже вторые сутки. О чем говорят все
они здесь, потерявшиеся от избытка чувств меньшевики,
эсеры и трудовики?.. Говорят не о том, что хотят, не то,
что нужно, ибо неизвестно в точности, что нужно в часы
хлынувшего потопа и пожара. О чем думают молча-
ливые, притаившиеся, пока немногие большевики?
Совет составляет порядок дня,- а молодой солдат с по-
рванным рукавом и красным бантом на штыке прерывает
этот порядок:
—
Мы для народа Финляндский вокзал захватили! По-
мощь нам требуется, господа депутаты!
7

'
0ни обсуждают вопрос о политической эмиграции, а
студент в простреленной фуражке кричит:
—
Товарищи, назначьте нам санитарную комиссию,
иначе революция погибнет!
Пламя жадно лижет эти сухие сучья, потухшие угли.
Они накаляются, пламенеют и на глазах у самих себя
облекаются в одежды вождей народа,трибунов, учителей
и пастырей. Стихия бурлит;, бьется, требует. Эта самая
странная в мире революция, рожденная без плана, орга-
низации и без вождей, ищет лозунгов и людей. Ей нужны
любимцы, избранники, кого можно обласкать, ободрить,
приветствовать.
—
Максим Горький! Горький! .
Он сконфуженно протискивается , мнет барашковую шап-
ку и раскланивается, стараясь скорее исчезнуть за дверью.
Тогда толпа ищет другого и находит'... Бурцева. Его са-
жают, окружают тесным кольцом и молча, радостно раз-
глядывают, не спуская жадных глаз.
—
Я всегда работал в тени, не стоял в первых рядах
революционеров,—скромно говорит бывший эмигрант и
будущий собрат монархистов, потупив очки.
—
В тени завсегда способнее, господин товарищ!.' .. —
поддерживают окружающие.
В клетушке, именуемой «Бюро Печати», сбилась рус-
ская интеллигенция... Здесь тоже оглушение, растерян-
ность. Вольные
говорить что угодно, свободные от
цензуры и запретов, эти люди и в пьяной радости, в
неизмеримом восторге не обрели голоса, застрявшего
в груди.
Герман Лопатин прижимает к седой бороде всех про-
ходящих и, слезясь, бормочет:
—
Ныне отпущаеши! .
—-
Да-а!.. Кончилось. Сподобились увидеть конец.
Леонид Андреев теребит пояс и морщит брови. Резко
подымает монаший лоб.
—
Конец? Вы думаете? А по-моему—начало,
И, левой рукой обвивая кольцом волосы вокруг пальца,
показывает правой в окно.
—
Или, вернее, начало конца.
В окно синеют снега, разбуженные первым рассветом.
Серая толпа солдат и рабочих снует у ворот, у моторов,
у мешков и патронов. Новая освобожденность сделала
их жесты твердыми, прямыми, нужными. Ушла вековая
обреченность в шагах и словах. Эти уже хотят,, ждут и
будут добиваться. В спокойном, пока радостном ожида-
нии—значительная и веская угроза.
Медные трубы внезапно грохочут, литавры сыплют
битое стекло. Звонкий марш поет о легионах и полчищах,
о страшных силах, сбегающихся на последний и реши-
тельный бой. Утро идет, снег тает*
2
В комнату «военной комиссии» ворвался Керенский.
В дверях лицо его еще было смертельно-устало, сонно и
безразлично. С первых слов он стал напряженным, нерв-
ным, нахмуренным.
—
Господа офицеры и вы,защитники революции!Толь-
ко-что мне сообщили, что на Забалканском проспекте тем-
ные элементы громят винные склады. Наш долг немедленно
прекратить разбой, позорящий народное дело! Поручаю
Поперхнулся, прищурился на кольцо окружающих и
предупредительно уронил высокому, красивому пору-
чику с красной ленточкой на белом гвардейском кре-
сте.
—
Вам...
Потом, смутившись кожаной тужурки, добавил озабо-
ченным хриплым шопотом, взяв меня за плечо: -
—
И вам. Надо следить, чтобы не было эксцессов
и кровопролитий.

Выехали на трех грузовиках. Над колесами легли солда-
ты винтовками вперед. На всех перекрестках люди бестол-
ково останавливали, просили подвезти и долго догоняли
крича.
Рядом со мною паренек с Выборгской крепко держал
девушку в платке, веселую и усталую. Оба хохотали
при каждом толчке грузовика, когда обвисшие люди сва-
ливались хворостом на дорогу.
С угла Литейного и Невского бежали нам навстречу
в неистовой радости и энергии.
—
Газету возьми-ите!
Соскочили с возбужденным галдежом, потащили с тро-
туара в машины тюки с номерами.
Их рвали из рук, требовали, выпрашивали как мило-
стыню, гоняясь за грузовиками.
Против Царскосельского вокзала догорал участок, шла
непонятная перестрелка с неведомыми городовыми.
Гвардейский поручик с грузовика махал револьвером
и крепко ругался.
Его не поняли и запустили горящей головней.
Попало в меня, обожгло волосы; жестоко окровавило
гвоздем лицо. Поехали дальше. Винные склады горели,
густой дым уксусной гарью сверлил горло.
Гаренек с Выборгской кричал кому-то в огонь речь.
Девушка, бледная, с блестящими глазами, омывала
мне снегом рану. Я лежал на ее платке, ошалелый от уда-
ра, счастливый кровью, солнцем и шумом.
Гвардейский поручик закурил из резного пенкового
мундштука.
8
Твердым голосом я сказал приготовленную фразу:
—
Именем восставшего народа и Совета Рабочих Депу-
татов предлагаю вам немедленно следовать за нами.
И только тогда поднял глаза на темный дуб кабинета,
на высокие, овалом законченные окна казенной квартиры
на шелк абажура, на шнуры телефонов, на конвой сол-
дат, на черную пижаму министра, на бледные веки жены.
—
Совершенно верно... Я, собственно, ждал. Как ви-
дите, сижу дома. Теперь... впрочем, все равно. Мы,конеч-
но, направляемся в Государственную думу? Я звонил Миха-
илу Владимировичу .Там к телефону подходят чужие люди...
—
Да.
Когда супруга белыми руками бесшумно вкладывала
в портплед вышитую подушку,термос и евангелие, в стек-
лянной тишине ожидания хрустнул стук, встреиенувший
всех. Высокий солдат, опершийся на письменный стол,
смахнул нечаянно флакон с клеем. Кисточка выпала,
вязкая струйка ползла по паркету, подтекая под тигровую
шкуру с красной каймой. Солдат смущенно вертел кис-
точку и флакон, не попадая в горлышко.
—
Пустяки, не беспокойтесь, пусть...
Солдат передал клей мне, я—министру, министр— жене.
Вышли на улицу, министр посмотрел на высокого сол-
дата, несшего его портплед, на вывески. Чуть-чуть под-
бодрился и предложил папиросы. Отказались.
4
Во дворе казарм Павловского полка на каменном подъ-
езде стоят носилки, на них—мертвый рабочий. Пуля про-
шла через глаз. Кто-то заботливо наложил на мертвого
повязку. До шеи накрыли солдатской шинелью.
—
Кто он?
—
Неведомо. Пришел вместе с "нами и стрелял. Все про
рабочий народ песни пел. Занятный. На углу Садовой
прикончили. В кармане только ключ и семь рублей, ни-
какого документу. Мы его к себе возьмем. У нас солда-
тиков поубивали, так мы его вместе со своими и похороним.
Потому, как вместе с нами шел. А семь рублей в Совет
сдадим под расписку.

У лавки стал хвост*
Кто-то продавал масло по шестьдесят копеек всем гра-
жданам новорожденной республики
Р
бѵкв0а^07рХ0СЙПУЛрЦ пбр°НеВИК С 0ГР°мньши
красными
санки г
Р-П
-
>>
Луть не оп
Рокинул крохотные
санки с двумя финнами. Никто не рассердился, только
смеялись и махали друг другу.
^лько
гтпВп,тТаВРИЧеВК0М
П?ЛУКРУГ0М
выстроились рядышком
столы с разной партийной литературой
нойГГУпР°МаН0Ву В П0езде предложили купить ..проезд-
ной билет. От этого факта все пришли в восторг.
*6ренский сшил чеРнУю КУРТІ<У и на приемах в мини-
стерстве юстиции всем без исключения подавал руку
На Херсонской улице открылся первый рабочий клуб-
Чхеидзе говорил о защите отечества, а Стеклов произнес
речь о буржуазии и мировой бойне и перепугал все газеты
МЫ сидели наНевскомв кафе,бывшей бирже проституток'
Сейчас оно было переполнено до краев невиданной толпой'
nvSp!!!bI/rpaJIH марсельезу. Кто-то с перевязанной
рукой делал сбор на инвалидов.
говорил3иЖаЛИ У СТеНЫ За М0Крым столиком. Мои соседи
Молодой пулеметчик моргал отравленными газом на
фронте глазами и запинался:
.
—
Как мы унутреннего врага победили, значит, теперь
супротив^внешнего фронт направить должны. Такой выхо-
дит ясный результат.
Другой^ старик-рабочий в железных очках, подвязан-
ных ниткои, раздумчиво говорил:
—
Ну, это еще как посмотреть. Пока Милюковы эти
в министрах, нам добра не видать. Темны дела.
Переворот кончился. Началась революция.
НИКОЛАЙ
1
"DECНА ИДЕТ быстро, она всегда торопится. Она ру-
шится, стихийная, радостная лавина. Быстро растают
необъятные снеговые горы.
Половодье громадное. Грозит затопить целую окраину
Москвы. Реки могуче подымутся, понесут усталую зимнюю
грязь в моря. Россия в истоме потягивается, после мно-
гих зим отдохнувшая, отоспавшаяся, расправившая тело.
Набухнут и с треском, полопаются почки, смачно и оду-
ряюще развернутся цветы, яростно врежутся сохи в
земляную целину, будут лихо звенеть серебряные деньги,
будут много и жадно любить девушки, будет навстречу
пышному и жаркому лету подыматься жнивье, будут вы-
зывающе трепаться на свежем бризе морей флаги Крас-
ного флота...
И перед такой же бурной и могучей весной растаяли
однажды в Петербурге снега, растворив без остатка, без
осадка самодержавнейших царей всея Руси. Октябрьская
революция—суровый артиллерийский бой под сизой, ме-
таллической броней осеннего неба. Февральский пере-
ворот—радостное шипенье соды, брошенной в воду, пуб-
личное признание короля голым, безопасный кавалерий-

ский марш, рабочая потеха, когда хозяина с улюлюканьем
и свистом вывозят на тачке, чтобы опрокинуть за тяже-
лыми заводскими воротами.
2
Кого же вывезли на тачке?
Запад и вместе с ним буржуазные и «демократические»
Тартюфы и Маниловы говорят и пишут, будто был низ-
вергнут с трона император Николай Второй. Этот хилый и
беспомощный исторический вариант случившегося 27 фев-
раля не прожил в России и одного года. Этот миф пе-
рекочевал за границу, и только там догрызают его кадет-
ские историки и американские бульварные газеты, вы-
ясняют ошибки и промахи царствования Николая, раз-
мазывают и обсуждают переписку последнего царя с же-
ной, с Вильгельмом, со своими министрами.
Трудовые массы России знают, что свергли режим, а об
остальном немедленно после февральского переворота за-
были. Как человек, спросонья запустивший сапогом в
крысу, чтобы, подняв сапог, взяться за настоящие свои
дневные дела.
На другой день после переворота Демьян Бедный напе-
чатал во втором номере маленьких «Известий» стихи о
Николае. А через день и Демьян и его масса, настоящая,
активная, революционная масса, уже забыли о Николае;
только уличные газеты смаковали распутинские дела «царя
Николашки и царицы Сашки».
Только за границей, вне советского воздуха могут еще
иттй споры и разговоры о царе, могут себя люди всерьез
называть республиканцами, думая, что это что-нибудь
значит.
А здесь, в России, стоя в трезвом виде на советской земле,
о чем спорить, если ничего не было.
Был режим. А кроме режима? Ничего.
Прямо ничего. Нуль.
Как у Гоголя в «Носе»—«пустое, гладкое место».
Ведь недаром же покойный M. Н. Покровский писал
фамилию «Романовы» в кавычках. Как не писать про-
фессору-историку кавычек, если все Романовы двести лет
назад повымерли, закончившись на дочери Петра Вели-
кого Елизавете Петровне!
Кавычки. В кавычках ничего. Пустые кавычки. Как
шуба без человека. Как пустые шагающие валенки, при-
снившиеся Максиму Горькому.
Есть такая игрушка—«фараонова змея».
Маленький
белый конус. Подожжешь его спичкой,—выползет и изги-
бается серая змея из пепла. Лежит совсем, как змея. Пока
не дотронешься до пепла пальцем. Тогда вмиг рассып-
лется. И форточку надо открывать.
Россия — всегда страна изумительных эффектов. Ее
пример—не только русская революция. Ее пример — и
русский монархизм, в энергичном безостановочном про-
цессе вырождения выветрившийся в игрушечную фарао-
нову змею из пепла.
Судьба или случай сохранили нам абсолютные, доку-
ментальные доказательства того, что ко дню Февральской
революции Романовых не было.
, Царя не было. Николая Второго не было.
Вот уже подлинно:
«Тот, кого не было».
Совершенно безнаказанно можно было заменять тот
икс, который заполнял собой материальнбе содержание
понятия «император Николай II», любым другим игоеком,
любым другим гвардейским прапорщиком.
Среди неприличных, циничных, похабных анекдотов
есть одна категория самых бессмысленных. Это так назы-
ваемые офицерские анекдоты. Действующие лица в них
всегда денщик и офицер. Оба идиоты. Офицер дает денщику
два гривенника — купить на один булку, а на другой—
табак. Денщик перепутывает гривенники. Или чаще наобо-
рот: денщик при всей своей тупости все-таки хитрее своего

шефа. Он обманывает свое начальство, живет с его женой
грубо околпачивает офицера в амурных делах, выставляет
на позор офицерскую одураченную рожу...
Когда читаешь изящно изданные книги в красивых траур-
ных рамках: «Дневник императора Николая II», «Пере-
писка с Александрой Федоровной», торжественно и стиль-
но выпущенные в Берлине книгоиздательством «Слово»
с предисловием ученейшего профессора, когда просматри-
ваешь бесчисленные записи, которые император с фанати-
ческой аккуратностью вел десятки лет,-все, даже самые
критические представления о самодержавии и его пред-
ставителях, отодвигается в туман. Налицо только одно-
прапорщик из неприличных анекдотов.
Вот дневник наследника-цесаревича накануне смерти
отца перед вступлением на престол.
«12 января. Пятница, Встал в 10у2; я уверен, что у меня
сделалась своего рода болезнь—спячка, так как никакими
средствами добудиться меня не могут. После закуски по-
ехали в Алекс, театр. Был бенефис Савиной-«Бедная
'
•
невеста». Отправились на ужин в Пете. Порядочно нали-
зались и изрядно повеселились».
«22 января. Долго сидели с Георгием и Димитрием
у Вани, пили чай, похлыщили по набережной гіо дороге
домой. Ооедали у Черевина. Он, бедный, совершенно на-
лизался».
^
«...Играл в рулетку».
«...Закусывал».
«Поехали на спектакль в театральное училище. Была
небольшая пьеса и балет,—очень хорошо. Ужинали с вос-
питанниками».
«Катался с Ксенией, достаточно хлыщил по набережной».
«12 марта. Понедельник. Много читал. После одиночного
завтрака поехал в Госуд. Совет. Заседание продолжалось
1 /2 часа. Катался с Георгием по всей набережной. Рабо-
тали с папа и тетенькой в саду. Пили чай с картофелем,
была небольшая возня. Закусывали с Николаем (дежуп-
йый). Ê 9 часов было Здание Исторического общества
по°Гб:^КовВеГоНГВЫМ- У НИХ
Закупи
Для расширения кругозора наследника Алексашю III
отправляет сына в кругосветное путешествие. Вот ?ипич
ные записи этого периода жизни-
и к'завтпаку'
NoНиЛе"В6часовTM
Дальше
и к завтраку, к 12 часам, остановились в Луксопе Ппггте
обеда отправились тайно смотреть на танцы альмёй (еги-
петские проститутки). Этот раз было лучше, они разделись
и выделывали всякие штуки с Ухтомским»
РазД
елись
яхту вТчасё
К°Л0ССа МеМН0На
'
гнулись „а
яхту в 4 часа. В 7 час. пошли к нашему консулу Обе-
У альмУейНеіНеТРабСКИ
'
Т"
е
"
^
пальцами Ж'были
у альмеи. Немного выпили и напоили нашего консула»
Вот общение наследника с народом:
-
К0НСУлак
«Смотрели от скуки через забор на Невский»
с Санлпг^и
ДРУЖНО»- «пили хорошо», «закусывали
с Сандро и Котеи Оболенским,, играли, как малые дети
в прятки втроем». Каждому из игравших было свыше 25 лет'
Александр умирает, Николай на престоле. Но тщетно
вы будете искать в его дневнике что-нибудь о работе Все
переполнено описанием обоев, диванов, устройства новых
О дёлаахКо°ТГе Н0ВЫЙ ЦЭРЬ 0тД
ельшае
т себе шё^ворце
и делах, о событиях упоминается только в Фооме жалоб
пару^асов на°чте
^порншк у^ляГ'ежедТе^о
пару часов на чтение присылаемых ему докладов К этомѵ
сводится государственная его работа.
У
вета»ИТаЛ Д° °беДа
''
одолевая отчет
Государственного Со-
внеад~пп°ГИЛ ЧТеНИ6
°
тчета
военного
министра,—
в некотором роде одолел слона».
котораяёиешз тяи-
еТ P3CTM ТЭ КИПа бУмаг для
прочтения,
которая меня так смущала прошлой зимой».
2 Собр. соч. Кольцова.

ІЮЧИсЛенНому семейству. Опять мерзостные телеграммы
одолевали целый день».
Впрочем, Николай не только читает, но и пишет. Над-
писывает резолюции. Резолюции очень коротки, но зато
содержательны:
«Прочел с удовольствием».
«Искренно всех благодарю».
«Ай да молодец!»
«Надеюсь, повешены».
«Вот так, так!»
«Неужели? Вот так здорово!»
«Царское спасибо молодым фанагорийцам» (на докладе
о расстреле бастующих рабочих).
«Передайте извочикам мою благодарность, объединяй-
тесь и старайтесь» (на патриотическом адре'се от извозо-
промышленников 23 декабря 1906 г.).
«Молодцы, конвойные. Не растерялись» (о пытках и истя-
заниях революционеров в рижской тюрьме).
В редких, особо важных случаях царь изрекает и более
обширные, более глубокие суждения:
«Евреи, покидающие черту оседлости, ежегодно напол-
няют целые местности Сибири своими противными лицами.
Это невыносимое положение должно измениться».
Дипломатический такт и сознание своего достоинства
тоже никогда не покидали прапорщика. Он охраняет свое
достоинство чрезвычайно умно. Когда царица родила мерт-
вого ребенка, цензуре отдается распоряжение немедленно
вычеркнуть из оперы «Царь Салтан», шедшей в это время
в Мариинском театре, слова:
«Родила царица в ночь не то сына, не то дочь, не мышон-
ка, не лягушку, а неведому зверушку». На другой день
полиция в Нижнем-Новгороде конфискует календарь, на
обложке которого была изображена женщина, несущая
в корзине четырех поросят. В этой невиннейшей обложке ус-
матривается почему-то намек на четырех царских доче-
рей.
Во время всероссийской переписи І897 года прапорщик
заполняет анкетный лист. На вопрос о звании отвечает-
«Первый дворянин». В графу «род занятий» вписывает:,
«Хозяин земли русской». Профессия довольно редкая но
небезвыгодная.
8
Великолепная черная яхта с лепными золотыми орлами
и императорским флагом, пересекая Финский залив, не-
ожиданно повернула к маленькому заливу Биорке И
через несколько минут в тот же залив с другого конца во-
шло другое, стройное, разукрашенное судно под флагом
другого императора.
.
Вильгельм Второй, хитрый берлинский маниак, возмеч- '
тавшии поднять мир на кончики лихо вздернутых усов,
заманил сюда унылого недоросля, «молодого» русского
царя, уже покрывшего себя славой японской войны и
девятого января. Свидание было сугубо секретным, о его
целях не знали ни русский министр иностранных дел ни
германский канцлер.
Тайна событий осени девятьсот седьмого года в Биорке
останется тайной навсегда. Последний оставшийся в жи-
вых биоркский лицедей, сам Вильгельм—молчит по по-
нятным причинам... Известно,-что лакеи таскали в каюту,
где заседали два императора, неисчислимые подносы питей
и закусок. Обратно подносы возвращались заваленные
хрустальным щебнем разбитых бокалов и объеденными
рыбьими хвостами. Временами до встревоженных конвоя
и свиты доходили лошадиное ржание германского монар-
ха и испуганное хихикание русского самодержца.. По-
том кто-то из двоих пробовал играть на рояле. Очевидно,
Вильгельм...
Наконец,
после часовой паузы,
дверь
раскрылась, и его величество воззвало нетвердым голо-
сом:
^
2*
19

Вошедший в каюту морской министр адмйрал Бирилёв
так описывает свое участие в биоркском деле:
ч — Призывает меня государь в свою каюту-кабинет и
говорит:—Вы мне верите, Алексей Алексеевич? После
моего ответа он прибавил:—Ну, в таком случае подпиши-
те эту бумагу. Вы видите, она подписана мною и герман-
ским императором и скреплена от Германии лицом, на
сие имеющим право. Германский император желает, чтобы
она была скреплена одним из моих министров. —Тогда
я взял и подписал. Я не отрицаю, что подписал какую-то
бумагу, весьма важную, но что в ней заключается, не
знаю («Воспоминания» С. Ю. Витте, стр. 394).
Бумажка, которую немецкий император подсунул пья-
ному Николаю, была знаменитым «союзным договором в
'Биорке», потом вызвавшим смятение и переполох дипло-
матии империалистических держав Запада. Витте и рус-
ский министр иностранных дел Ламсдорф, энергично на-
сев на Николая, заставили его сконфуженно отказаться
от своей подписи на договоре, заключенном под высоким
градусом.
Виоркское соглашение действительно было нелепостью
в общем строе политических взаимоотношений царской
России с западными державами. По его смыслу Германия
и Россия обязывались защищать друг друга в случае вой-
ны с какой-нибудь европейской державой,—значит, и с
Францией. Но Россия имела действующий с 1880 года до-
говор с Францией, по которому она обязана была защищать
Францию в случае войны с Германией! С другой стороны,
в войне России с Японией Германия оставалась безучаст-\
ной, так как Япония не европейская, а азиатская держава.
Но при всем этом в договоре в Биорке был свой выдер-
жанный, стильный вильгельмовский смысл. Германский
карьерист на троне хотел возобновить заржавелую тра-
дицию Священного Союза, мрачного реакционного содру-
жества прусского, австрийского и русского владык, цепко
душившего Европу двадцатых годов прошлого века.
Прах одного из монархов развеян сквозняками Урала,
другой сметен с престола тем же могучим русским вет-
ром, залетевшим в Берлин. Но и обломки просят слова
и тлеющие кости хотят говорить. Через двадцать лет после
Биорке мы прочли письмо Вильгельма Гогенцоллерна,
написанное старому халтурщику, бывшему военному ми-
нистру Сухомлинову. Извольте видеть:
«Договор, заключенный мною в Биорке с царем Нико-
лаем Вторым, заложил основы мирного и дружественного
соглашения России с Германией,—соглашения, к которому
стремились оба монарха. Договор, однако, не возымел дей- •
ствия вследствие вмешательства русской дипломатии (Са-
зонов, Извольский), крупных русских генералов и влия-
тельных членов- думы и политиков. Мировая война, к
которой они стремились, не оправдывала их надежд, опро-
кинула все их планы, и царь, равно как и я, потеряли
престол. Страшные последствия, которые имело для России
нападение на Германию и все дальнейшие события, пока-
зывают, что обе страны найдут свое спасение в будущем,
как и сто лет тому назад, лишь в тесном, взаимном еди-
нении и по восстановлении монархий в обеих странах.
Спасибо за .присылку ваших мемуаров.
Вильгельм II Rex. (император и король)».
Как он отстал, этот экс-рекс со своими биоркскими вос-
поминаниями и меттерниховскими проектами спасения
Европы! Германские дворяне, консерваторы и национа-
листы далеко опередили своего бывшего повелителя в
прыти и умении приспособляться. Они махнули рукой на
Восток, покорно согнули выши и согласны получить уже от
Франции, под зйуки «Марсельезы», обеспечение своей це-
лости, своих имений и капиталов.
Седые усы торчком. Отставной проворовавшийся во-
енный ^министр. Шамкающие угрозы. Сердитая отрыжка
бывшей двадцать лет тому назад попойки. Кнут над Евро-
пой, занесенный бессильной рукой... Барахло! Не этот-«
другой «священный» союз победивших революций плотно

возьмет в руки Европу и мир к столетнему юбилею Меттео-
ниха и Николая Палкина!
Р
В феврале некоторого года растаяли снега, рассыпа-
бе,СппФпГ0"0ВалЗМеЯ из пепла>
и
Уже просто прапорщик
от трона до ЙГ
беССЛаВН
°
А0брел нес
—
шагов
4
О конце Романовской династии у нас в широких массах
господствуют не совсем верные представления
Дело рисуется так, что Николай совершенно безропотно
подчинился.первому мановению революции
Что вышла чуть ли не ошибка, недоразумение, опечатка
фокус, умело подстроенный Родзянко вкупе с Алекссее-
вым, в результате чего мертвецки пьяный царь подмахнул
сторанный^счетИ
К8К С0ННЫЙ КуTM3
- ^ойлиГйТ
Такие картины, имевшие особо широкое хождение в
правлениях'! реВ0ЛЮЦИИ' "Удаются в существенных ис-
-
Для рассказов об анекдотическом ничтожестве покой-
ника-самодержца, правда, есть большие основания
нельзя опять-таки пройти мимо изумительных запи-
сей Николая в его личном дневнике:
«2 марта. Утром пришел Рузский и прочел свой длинней-
Гж.ЕмГ°ВпР П°
аппа
РатУ
с
Родзянко. По его словам, по-
плТи, Г
П5рограде таково
> что тепе
Рь министерство из
думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним бо-
іРгомиЯгРІ0ЦнЛ"АеМ0КраТИЧеская
па
Ртия *
в лияе
рабочего
комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот раз-
говор в ставку, а Алексеев всем командующим. К 2і/> ча-
сам пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения
РОССИИ, удержания армии на фронте и спокойствия нужно
сделать этот шаг Я согласился. Из ставки прислали про-
ект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков
22
и Шульгин, с которыми я переговорил и передал им под-
писанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из
Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена
и трусость, и обман».
—
Нужно мое отречение. Я согласился...
В самом деле, овечье смирение и безразличие.
Вы думаете, Николай, уступив трехсотлетнюю власть
Романовых, пытался принять яд, раздирал на себе одежды,
проводил мучительные, бессонные ночи?
Вот вам запись на другой день после отречения:
«3 марта. Спал долго и крепко, проснулся далеко за
Двинском. День стоял солнечный и морозный. Говорил
со своими о вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре.
В 8.20 прибыл в Могилев. Все чины штаба были на плат-
форме. Принял Алексеева в вагоне. В-Щ перебрался в
дом. Алексеев пришел с последними от Родзянко. Ока-
зывается, Миша отрекся. Его манифест кончается че-
тыреххвосткой для выбора через б месяцев Учредитель-
ного собрания. Бог знает, кто надоумил его написать
такую гадость. В Петрограде беспорядки прекратились,—
лишь бы так продолжалось дальше».
«7 марта. После чая начал укладывать вещи. Обедал
с мама и поиграл с ней в безик».
—
Спал долго и крепко! Оказывается, Миша отрекся.
Оказывается, читал о Цезаре. И, тем не менее, даже читая
Цезаря, через пять дней после отречения играл с мамашей
в карты. В самом деле, невозмутимость исключительная!
Недаром кто-то из приближенных определяет отречение
Николая:
«Отрекся, как командование эскадроном сдал».
Конечно, полуторастамиллионная страна всегда была
для Николая только огромным, молчаливым, послушным
эскадроном, где всегда повиновались всадники и безыс-
ходно молчали лошади. Но расставание с 'властью бы-
ло для царя не таким простым, каким оно кажется
внешне.

В Николае Романове надо понимать его замкнутость
и апатичность характера, не всегда прикрывавшие апа-
тичность ума и воли. Очень часто под бесцветными изъ-
явлениями у ничтожного офицера на троне весьма энео-
гично шевелились чувства, диктовавшие немаловажные
TMо классаНаПРаВЛеННЫе К СОХРанению
"бя « власTM
Дворянство и придворные совершенно зря рисуют своего
вождя в последние минуты его царствования, как уныло-
го кретина, непротивленца, безропотно сдавшего "вой
режим по первому требованию революции Пожалуй
TMлГвЭІппяпНУТЫ' единственные
всейЦжизни^робу:
дали , в «прапорщике» сознание его высокого положе-
НИИ.
Нельзя сказать, чтобы ближайшие друзья, неоазлѵч-
ные с Николаем, смягчали события илУ придавали^ им
биметТиіГ пРех0ДЯІДИЙ> незначительный смысл Лю
ТИ1Ѵ собутыльник царя, адмирал Нилов, говорил и по-
вторял свою обычную фразу:
р
-
Все бУдем
„
висеть н
а фонарях! У нас такая будет ре-
волюция, какой еще нигде не было!
У
Р
Николай в февральские дни особенно часто слышал от
и" как 21Лаеме пН0Г° ЭTM сове
Рше
TM недвусГслен" ьш
и, как мы знарм, пророческие слова
неШпийИе
и
П^ДВОрНЫе
'-
ШТа®НЫе гене
Ралы, наконец, важ-
паГпя
„
авто
Рите
TMеTMTM советник императора-сама
надвигяшішѵга 9Т TMЛ0С пВД"еркивали грозное значение
тин в случае ее падения.1* неумолимость народа к динас-
3HLyfn~B0eHHbIX
неуда^'
"Р
и
определенных ' при-
те КЕГ«Т
арМИИ На ФР°
нте
.
наконец, после смер-
ВИПРИЯ У
'
в Лице КОТОР°ГО царская семья убежденно
ший?ѵѵТ существе
TMУ«> -опору, -
при всем этом упав-
ЖеаР;т:Г
бЫЛ бЫ ""
большие по-
На самом деле этого не было,
ч
Царь Николаи хорошо и твердо запомнил наставления
отца и уроки воспитателя своего, Победоносцева, умного
и выдержанного идеолога самодержавия.
Он понимал и логикой и нутром, что режим может дер-
жаться только прежним, единственным средством: терро-
ром, полицейским зажимом, системой неограниченной
дворянской диктатуры, не разбавленной никакими пар-
ламентскими лимонадами.
Первые же телеграммы в ставку из столицы, говорящие
о волнениях в военных частях и массах, заставляют вер-
ховное командование и совет министров поднять вопрос
об уступках, о компромиссах.
Последний царский премьер князь Голицын посылает
паническую депешу о необходимости его, Голицына от-
ставки, и ооразования «ответственного», парламентского
министерства во главе с Родзянко или Львовым.
Командующий петроградским гарнизоном генерал Ха-
балов, военный министр Беляев, брат царя Михаил Алек-
сандрович—все бомбардируют ставку страшными изве-
стиями, испуганными советами поскорей успокоить'уступ-
ками разбушевавшееся море.
Генерал Алексеев берет на себя представительство всех
этих людей и, кроме того, Родзянко и, кроме того, неведо-
мых ему самому стихий, бушующих в Петрограде. Он про-
сит царя согласиться на конституционные поблажки
Царь тверд и непреклонен.
Нет.
Он не хочет. Он не согласен.
Наседают облеченные властью и доверенные люди. Вол-
ны ^революции уже заливают первые ступени трона. Са-
мый близкий человек, жена, ужасается:
«Ты один, не имея за собой армии, пойманный как мышь
в западню,—что ты можешь сделать?!»
И все-таки под таким натиском Николай не идет на
уступки. Долго, категорически он уклоняется от согласия
даже на создание «ответственного министерства».

После нового залпа телеграмм генерал Алексеев еще
раз идет к Николаю для решительного разговора. •
Выходит оттуда ни с чем, вернее—с повышенной темпе-
ратурой. Старик сваливается в постель, —он ничего не
может сделать с упорным своим монархом.
Где же тряпка? Где сосулька? Где слабовольное ничто-
жество? В перепуганной толпе защитников трона мы видим
только одного верного себе человека—самого Николая.
Ничтожество оказалось стойким,оно меньше всех струсило.
Что же выдвигает царь взамен голицынско7алексеев-
ских компромиссов?
Одну простую, ясную, давно уже испытанную и оппав-
давшую себя вещь.
Николай снаряжает сильную карательную экспедицию
на взбунтовавшуюся столицу.
Такие штуки не раз помогали короне. Так однажды
Петроград расправился с революционной Москвой. Мо-
жет быть сейчас тем же способом ставка склонит к своим
ногам взбунтовавшуюся в столице чернь. Может быть!
Шаг не оригинальный. Но исторически понятный и ре-
шительный.
Николай Иудович Иванов, старый вояка, выслуживший-
ся из низов, крепкий, надежный бородач, с хорошим кру-
глым русским говорком и солидными жестами—вот кто
должен стать усмирителем Петроградского восстания и
военным диктатором в усмиренной столице. Староват, но
коренаст. Неладно скроен, да крепко сшит. В толпе жид-
ких штабных генералов Николай не плохо выбрал дикта-
тора.
Иванов получает в'свое распоряжение по два кавалерий-
ских, по два пехотных полка и по пулеметной команде
Кольта с каждого фронта. Целый корпус отборных войск,
вооруженных до зубов, должен вторгнуться в Петроград
и стереть с лица земли мятежников.
По инструкции в Петрограде ему должны подчиняться
все министры!
Соответственно этому составлен и ответ князю Голи-
цыну на его просьбы о конституционных уступках:
«О главном начальнике для Петрограда мною дано пове-
ление начальнику моего штаба с указанием немедленно
прибыть в столицу. То же и относительно войск... Отно-
сительно перемен в личном составе при данных обстоятель-
ствах считаю их недопустимыми. Николай».
Вся ставка на смерть перепугана таким оборотом дела.
Опять убеждают царя смягчиться. Он непреклонен. И
в своем положении—прав! Если уж гадать задним числом
о том, что могло бы спасти положение для монархии, то,
конечно, это мог быть только шаг, сделанный самим царем:
разгром революционного Петрограда.
Отдав свои распоряжения, Николай трогается в путь.
Он хочет пробраться в Царское Село,*к жене и больным
детям. На станции Малая Вишера, уже почти у столицы,
ехать дальше оказывается невозможным. Тосно и Любань
уже заняты революционными войсками. Царский поезд
возвращается, чтобы достигнуть цели кружным путем че-
рез Бологое, и застревает в Пскове. Царь ждет известий,
он надеется на корпус Иванова.
Но за время почти суточного блуждания поезда собы-
тия разворачиваются ужасающим темпом. В Пскове, в
штабе Северного фронта, у генерала Рузского, Николай
застает уже готовую петлю для себя.
Рузский, частью спасовав перед неумолимостью рево-
люционной стихии, частью уже имея кое-какие виды при
новом строе, объявляет, перед разговором с царем, его
придворным:
—
Надо сдаться на милость победителя!
Генерал Воейков, изнеженный полковник Мордвинов,
граф Граббе и другие дворцовые салонные собачки в эпо-
летах поражены и удручены.
Как так сдаться! Разве—уже?!
«Начались возражения, негодование, споры, требования,
наконец, просто просьбы помочь царю в эти минуты и не

губить отечества. Говорили все. Генерал Воейков поедло-
жил переговорить лично по прямому проводу с POSKO
на что Рузский ответил: «Он не подойдет к аппарату ко?-
да узнает, что вы хотите с ним беседовать»
Двооповый
комендант сконфузился, замолчал и отошел в сторону»
(Воспоминания генерала Дубенского)
сторону».
Рузский имеет решительный, решающий разговор по
проводу с Родзянко. Оба собеседника обнаруживавTM
этом разговоре всю сумму лукавства. Каждый старается
лично задобрить и умаслить другого в предвидении воз-
можной своей неудачи. Однакоже Родзянко дает понять
Рузскому действительное положение вещей
Рузскии начинает твердо соображать, откуда ветер дует
ноТГлМяГипПГОЛИЛпСебе Ч6ре3 ДВ6 Недели
TMк самодоволь-
но рекламировать себя в газетном интервью-
«— Ваше высокопревосходительство,—обратился наш
чтпТЛ°НДеНТрК Г6НераЛУ рУзскому,-мы имеем сведения
ногп ІппДНаЯ Р
°
ССИЯ °бя3ана вам предотвращением ужас-
ного кровопролития, которое готовил народу низвергну-
тый царь. Говорят, что Николай II приехал к вам с целью
видеть вас, чтобы вы послали на восставшую столицу не
сколько корпусов.
у
Генерал Рузский улыбнулся и заметил-
Уж говорить об услуге, оказанной мною рево-
люции, то она даже больше той, о которой вы принесли мне
убелилИТУЮ ВеСТЬ
-
П°Т
°
Й Ж6 Простой причине что я
убедил его отречься от престола в тот момент, ко-да.для
него самого ясна стала неисправимость положения»
РѵзгПѵпг.
еДСТВИИ' К
°
ГДа Ветер П0ДУЛ совсем
не в сторону
кузского, он стал иначе толковать свою роль в «трагедии
советская'rjmpt^3 В Ессент
Уках
'
^л, водворилась
советская власть, когда генерал стал ожидать ареста и
HeKopv|TbCR К беГСТВу' °
Н передал Доверенному человеку"
некоему белогвардейцу Вилчковскому, свои объяснения
Г°ГЧ° 0ПР°
ве
Ргал версию о том, что он «непри-
лично вел себя по отношению к государю»...
Так иЛи иначе, Николай, видя Предатёлы^во кругом
себя и не находя ни в ком из окружающих опоры, наконец,
получив известия о неудачной экспедиции Иванова, скло-
нился к отречению.
Он еще колеблется. Но его решение подстегнуто теле-
граммами от главнокомандующих фронтами.
Все телергаммы составлены в форме выражения горя-
чих верноподданнических чувств, но все они без обиняков
толкают царя на отречение. В этом отношении содержание
депеш Николая Николаевича (кавказский фронт) мало
отличается от брусиловской (южный) и эвертовской (за-
падный фронт). Запоздала телеграмма Сахарова с румын-
ского фронта.' Видимо, долго трудился над ней почтенный
генерал. Зато получилась она в своем роде шедевром по
красоте стиля.
Начало такое:
«Генерал-адъютант Алексеев передал мне Преступный
и возмутительный ответ председателя Государственной ду-
мы вам на высокомилостивое решение государя... Горячая
любовь моя к его величеству не допускает в душе моей ми-
риться с возможностью осуществления гнусного предло-
жения (об отречении), переданного вам председателем думы.
Я уверен, что не русский народ, никогда не касавшийся
царя своего, задумал это злодейство, а разбойная кучка
людей, именуемая Государственная дума, предательски
воспользовалась удобной минутой для своих преступных
целей... Я уверен, что армии фронта непоколебимо стали
бы за своего державного вождя»...
Стали бы! Но не стали. И потому конец телеграммы за-
гибается ловким крючком. Полюбуйтесь на этот блестя-
щий спуск на деепричастиях!
«Переходя к логике разума и учтя создавшуюся безвы-
ходность положения, я, непоколебимо верный подданный
его величества, рыдая, вынужден сказать,что, пожалуй,-
наиболее безболезненным выходом для страны и для сохра-
нения возможности биться с внешними врагами яв-

Ляется решёние ііойти навстречу уже высказанным ус-
ловиям».
J
Рыдая!... Пожалуй! Да, умри, Денис, пожалуй, лучше
не напишешь.
J
том?TM бЫЛ° ДаЛатЬ Николаю с перетрусившим генералите-
Ни одной дивизии не нашлось, чтобы защитить обожае-
мого монарха.
Даже «собственный его величества» конвой, прослышав
в Царском Селе о петроградских событиях, вышел с крас-
ными- бантами и «Марсельезой» на улицу. Куда дальше!
Николай в западне. Делать нечего—он смиряется.
Составляет две телеграммы—Родзянко й Алексееву,
о готовности своей отречься от престола.
Флигель-адъютант царя Мордвинов рассказывает:
«Не помню, сколько времени мы провели в вялых раз-
говорах, когда возвращавшийся из вагона государя граф
Фредерике остановился в коридоре у дверей нашего купэ
и почти обыкновенным голосом по-французски сказал-
—
«Savez vous, l'Empereur a aediqué» (Вы знаете, им-
ператор отрекся).
«Слова эти заставили нас всех вскочить. «Как, когда,
что такое, да почему»,—послышались возбужденные во-
просы. Со всех сторон сыпались возбужденные возра-
жения, смешанные и у меня с надеждой на путаницу и
возможность еще отстрочить только что принятое решение».
Кучка придворных чувствует, что почва уходит из-под
ног. Они не верят, не могут примириться с таким шагом
Николая, губящего себя, а главное—их .
^Они бегут к Фредериксу, тормошат 78-летнего старика,
убеждают эту песочницу отговорить царя от посылки те-
леграммы.
. Фредерике идет. И что же?
Николай берет назад свое согласие. Он приказывает
остановить телеграммы Родзянко и- Алексееву! Он не гор-
дый. Он готов передумать. Ему не надоела власть. Ему не
огіротйвёла корона, даже nociié двадцати лет тяжёЛогб;
кровавого царствования, после трех дней катастрофическо-
го шатания трона. Он готов'сидеть на троне дальше,—
даже если ножка подломана. Что ножка! Можно подвя-
зать. Было бы только.обо что ее опереть.
Николаю почудилась какая-то- поддержка, какой-то
проблеск героизма,—нет, даже не героизма, а просто реши-
тельности, нежелания «пойти на милость победителя». И
он уже готов опять упорствовать, опять сопротивляться,
карать. Где же сосулька, где тупое безразличие к «коман-
дованию эскадроном?»
*
Поддержки нет. Она только почудилась. Никакой опо
ры. Нельзя же считать 80-летнюю развалину с орденами,
лейб-хирурга, пьяницу коменданта, начальника поход-
ной канцелярии. Жизнь показала, как уже через три дня
тот же полковник Мордвинов трусливо сбежал с царского
поезда, оставив Николая одного ехать в Царское Село.
Поддержки нет. Она только померещилась. Рузский на-
седает. Едут депутаты из Москвы. Уже появились на Псков-
ском вокзале красные банты. Дальше нет пути.
Николай уступил, он отрекся после решительной и стой-
кой борьбы в полном одиночестве... .
Спасал, остаивал царя один царь.
Не он погубил, его погубили.
Николая Романова увлек за собой, свалил и похоронил
под своими обломками его же правящий дворянский
класс.
5
Много ли и какие выступления и героические подвиги
в защиту царя имели место в России после февраля
1917 года?
Подсчитывать... нечего.
Во всей необъятной стомиллионной России, 300 лет
«благоденствовавшей» под славным режимом дома Рома-

погибать! НаШЛ0СЬ Й Ctâ ЧеЛ
°
ВеК
'
НожеЛавшЯ* за âTôt дом
«Только И было, что-покончил с собой после революции
старый герои охранки Зубатов, да еще отказался пу-
гать временному правительству и ушел в отставку граф
Келлер (впоследствии изменивший своим монархическим
принципам), да еще отказался от сношений с миром гене
рал Мищенко. Поселившийся в Темир Хан-Шуре ста рьій
г н пя1ре
,
ЗВйЫХ1ДН° ПР
°
В0ДИЛ ВреМЯ У себя дома в полной
генеральской форме с георгиевскими крестами на гру-
д Впрочем, нашелся и еще один страстотерпец. Священник
Алексеи Васильев. В Тобольске, во время обедни?когда
в церкви присутствовал низложенный Дарь, он вдруг воз-
гласил многолетие царствующему дому
Поступок священника Васильева произвел большое
впечатление на подпольные монархические круги К нему
стали тайно стекаться денежные пожертвования для быв-
шего царя и на дело его освобождения. Стали направляться
яаего адРес и
всяческие монархические агенты, прибывав-
шие в Тобольск.
Но... благочестивый отец Алексей Васильев все полу-
чаемые деньги аккуратно присваивал, а всех приезжающих
монархистов не менее аккуратно передавал в ЧК.
Тобольск прибывает организатор побега Николая, по-
ручик Соловьев. За ним стоят «300 верных и отважных»
офицеров. Заговор проваливается самым постыдным обра-
зом. Заговорщики - офицеры подняли скандал из-за не-
уплаченного жалованья, тобольские купцы отказались ас-
сигновать деньги, и отважные слуги царя разбежались
кто куда.
4
*
г
Так и не нашлось героев для спасения самодержца.
1 ак и погиб без всякой помощи приверженцев свергнутый
с высокого м,еста прапорщик.
Министр юстиции колчаковского правительства С. Ста-
рынкевич телеграфирует союзному совету в Париже ре-
зультаты обследования гибели Николая и местонахожде-
ние его останков:
«В 18 верстах от Екатеринбурга крестьяне раскопали
кучку пепла, в которой оказалось: пряжка от подтяжек,
4 корсетных планшетки и палец, относительно которого
доктора указали на особенную холенность ногтя и принад-
лежность его породистой руке».
Это все. От Николая. От Романовых. От символа, кото-
рым увенчивался трехсотлетний порядок невыносимого
угнетения в великой стране.
В раннюю, мощную, пылкую весну—кто в России вспом-
нит о кучке пепла под Екатеринбургом? Кто задумается
о Николае?
Никто. О ком вспоминать? О том, кого не было?
1924

ДАЛЕКИЕ СЛЕДЫ
СЕМНАДЦАТЫЙ год, февраль, март. Февральский
^
март... Снег тает, весна растапливает мерзлые глыбы
льда, неподвижности, тиранической косности. На Нев-
ском проспекте солнце, всклокоченные толпы, грузовики
пятна знамен, пятна крови. Красная ленточка в петлице
у Пуришкевича, добровольный студент-милиционер, «ре-
гентом будет Михаил», генералы маршируют под «Мар-
сельезу», английский посол верит в борьбу до полной по-
беды, миллионные корпуса и дивизии изнемогших русских
солдат притаили дыхание там, на скользких вершинах
Карпат, на подступах к Риге, на чужих полях Шампани.
Булочник снимает позолоченный двуглавый вензель с вы-
вески, лирический поэт рифмует «народа—свобода», про-
фессора и министры с оперной сцены, в перерыве между
балеринами, разъясняют «великую бескровную револю-
цию», упреждают об опасности слева...
А февральский март девятьсот пятого года?
Тоже весна, таял снег, свежие ручьи времени смывали,
но не могли смыть кровавых пятен девятого января на
Дворцовой площади. Красная ленточка в петлице домо-
владельца, вольнодумные речи сотрудников «Нового Вре-
мени», мятежная ртуть на сходках в университете... Изу-
веченная армия возвращалась с дальневосточных окраин,
С опозоренных ненужными смертями манчжурских полей,
подгоняемая победной издевкой японских генералов, про-
клятиями разоренных китайских провинций...
Вересаев вспоминает-разгромы китайских домов русской
военщиной. Маленькие, тихие, желтые бедняки, в жизнь
которых ворвалась нелепая, чужая, грубая сила, назы-
вали русских офицеров, казаков и солдат общим нари-
цательным именем:
—
Ломайло.
«И мне пришло в голову,—пишет Вересаев,—что среди
чудовищно безобразных китайских богов после нашего
ухода появится новый бог, такой же свирепый и безобраз-
ный; будет он в низкой и косматой черной папахе,
с чертами русского солдата, и имя этому богу: «Ломай-
ло».
Теперь дико и странно вспомнить эти времена,—теперь,
когда английский генерал определяет русских красноар-
мейцев,как самых дисциплинированных и политически гра-
мотных солдат мира, когда Советский Союз один в пусты-
не земного шара поднимает голос на защиту Китая, когда
китайские солдаты чествуют матросов крейсера «Боров-
ский», со слезами на глазах благодаря русских пролетариев
и крестьян за братскую поддержку.
В яростном размахе молодой русский рабочий класс
в мартовские дни пятого года дерзал вытащить из тела
России все занозы, и самую главную—царскую.
И тогда же, ровно двадцать лет назад, день в день писал
один упрямый человек с непреклонной волей и гениаль-
ным предвидением слова о будущем великом Союзе.
«Царское войско, наголову разбитое японцами в Манч-
журии, берет реванш над безоружным народом, пред-
принимая экспедицию против внутреннего врага—против
деревенской бедноты. Городское рабочее движение при-
обретает нового союзника в революционном крестьянстве...
Росс.С.
-
Д.Р .П . самым энергичным образом поддерживает
и современное крестьянское движение, отстаивая все ре-

волюциопные меры, способные улучшить Положение кре-
стьянства, и не останавливаясь в этих целях перед экспро-
Ш05ЦГИ)И П0МеЩичьей
замли>>
(Ленин, «Вперед», No 11,
«Правительство думало запугать народ видом крови
и массой жертв уличных схваток-на самом деле оно оту-
чает народ от страха перед пролитием крови, перед пря-
мым, вооруженным столкновением. На самом деле оно
выступает в нашу пользу, с такой широкой и такой вну-
шительной агитацией, о какой мы и не мечтали
«Vive le son des canons»,—скажем мы словами фран-
цузской революционной песни-«Да здравствует гром
пушек». Да здравствует революция. Да здравствует от-
крытая народная война против царского правительства
и его сторонников» это писал Ленин в «обратную двад-
цатилетнюю годовщину» февральского переворота, в по-
следние дни февраля 1905 года.
Дальновидность вождей революционных трудящихся—
и величественная каинова слепота самодержавия. Русские
цари всегда дрожали за свою личную судьбу. Это было
их непрерывным кошмаром. Молодой барон Рейтерн
племянник министра при Александре III-, курил в дежур-
ной комнате дворца и, увидя неожиданно вошедшего царя
спрятал руку с папиросой за спину. Александру почу-
дилась бомба, и он на месте застрелил молодого человека
Цари боялись каждый за себя, но им не приходило в го-
лову бояться за самодержавие.
«Русский император есть верховный самодержец всея
Гуси. Повиноваться ему повелевает сам Господь»,—так
гласил первый пункт основных законов Российской им-
перии. Сам господь,—кто посмеет посягнуть на бога. Цари
считали свои строй за надежной оградой.
fhppn^nf
6Ще р0ВН0 на
^семнадцать лет. Конец
февраля Ш7 года—дело «второго первого марта», поку-
шение на Александра III группы во главе с Александром
УЛЬЯНОВЫМ, братом Владимира Ильича.
Арестованный Ульянов в своих показаниях излагал ппо
грамму террористической фракции
пар/ии'ТнародГй
«Главные силы партии должны итти на воспитание и
организацию рабочего класса и улучшение народного хо
зяиства. Но при существующем п^итическом режиме в
России невозможна никакая часть этой деятельности»
пишет в своей записке Александр Ильич
Аеятельности
»>
«Это утешительно»—накладывает свою резолюцию пп
поводу последней фразы Александр Романов*
4
°
Поперек же всего дела Александра Ульянова напь
ственноручно» накладывает буквально ?акую^резочюнию"
та»
°
3аШСКа ДаЖ6 Не исшедшего, а^ис'тГ идео-'
Так и написано: «идеота», через «е»; такой блестящей
грамотностью отличался уверенный 'в Гош^режГ
С высоты своего величия Романов думал повелевать пп^е
мыслями «заблудших» революционеро
к"
^^^^^
°
CB"
с
осужденным'с^
ним, Александр ПІ наложил резолюцию- «Мне кяжетгя
желательным дать ей свидание с сыном чтобы оня ѵбГ
далась, что это за личность ее милеГшиТшнёк и пока-
убежденийі)(а3аНИЯ М СЬШа
'
TMбь
'
она
видалГкаких^н
~нГ
з° самую
caSP~
Ä«
ЗД55г
Хѵ^ТвыявяВтЭМИГраЦИИ
и Булгаковы
Дина ?УГрИомайоГхТглСѵТбИьЧеСв<Уи Р°ЛЬ>> ЭТ
°
Г° ДНЯ ДЛЯ
Николая IIТГрГп,,
У
истории,—от отречения
клочья тел ' ГлРеЙсаРнд3раТГк'
мой «государыни императрицы Ел^^
Д°Са
"

У нас есіь крепкие десятилетние пионеры, которые
знают о Ленине, даже о Марксе. Но они родились после
того, как перестал существовать последний городо-
вой.
Пионеры знают все наши черные и красные годовщины.
Но они ни разу не видели настоящего офицера в погонах
или конного жандарма с нагайкой. Ни разу не слышали
«Боже, царя храни». Не знают ни бога, ни царя.
И хорошо, что не видели. И отлично, что не слышали.
Их детство не запятнано угнетением. Не затенено пода-
вленными вздохами отцов.
В десятую годовщину февраля мне довелось смотреть
на экране старую кинохронику, собранную к Февраль-
ской годовщине. Мигая и подпрыгивая, рязанский губер-
натор пил в саду с супругой чай. Плавно двигался вместе
с царской фамилией крестный ход из Кремля. Великие
княжны танцовали польку на палубе военного судна.
Грузно топали гвардейцы, сверкая металлом шишаков.
Хотелось ущипнуть себя за руку. Сон или явь эти чу-
довища , молча ползущие в зловещей полутьме.
Не явь и не сон. Этого нет. Но это было.
Диким, нелепым, невозможным кажется нам сейчас
многое из того, через что прошел рабочий класс. Какие-то
уродливые гримасы, беснующиеся рожи, людоедские пля-
ски на распростертых в крови человеческих телах.
Ленская трагедия началась с... лошадиного члена.
Да, так. Это не грубая шутка. Это—подлинный, безо-
бразный быт затерянных в сибирской глуши, плененных
цепкими руками капитала шахтеров.
1 марта 1912 года рабочие писали в своей жалобе окруж-
ному горному инженеру:
«...кухонная администрация дошла до того, что 25 фев-
раля вручила одному рабочему бычий член, а другому
такой же лошадиный, со всеми принадлежащими частями.
При виде такого мяса у многих появилась сильная рвота,
в особенности у женщин».
38
Живший на Андреевском прииске священник пишет
в своем дневнике:
«Придя с утренних работ к обеду, рабочие мирно обе-
дали, вдруг выбегает женщина, так называемая здесь
«мамка», с тарелкой наложенного мяса, забегает в каждый
номер и кричит, показывая всем, что дали им на обед. Ока-'
залось, что на тарелке лежит часть полового органа кони-
ны Это сообщение так взволновало рабочих, что тут же
собравшись толпой около номеров, все единогласно ре-
шили не выходить на работу впредь до удовлетворения
выработанных тут же условий».
,
А члены правления «Лензолото» в своих телеграммах и
докладных записках, мотивируя расстрел, уверяли, что-
забастовка вызвана исключительно политическими при-
чинами и революционной агитацией.
Хороши были эти политические причины.
Администрация «Лензолото» отказалась удовлетворить
предъявленные рабочими пункты. Она назвала их со-
вершенно «невыполнимыми политическими требования-1
ми».
г
А требования были такие:
—
Контролировать мясо и негодное выбросить.
—
Вменить в обязанность служащим кухни не повто-
рять: «не хочешь—не бери».
.
—
Расширить больницу, так как доктор выписывает
совершенно больных за неимением места, и на работе их
заставляют исполнять работу, как здоровых.
—
Внимательное отношение доктора к больным, сейчас
лежат больные в своем белье, отчего масса насеко-
мых.
—
Хлеб ржаной должен быть сеяный.
—
Капуста должна быть обязательной в виду того, что
она предохраняет от цынги.
'
Да, было такое время, когда капуста для рабочего офи-
бованием»СЧИТаЛаСЬ <<неос
Уществимым
политичйским тре-
щ

.. .В числе пунктов, выставленных забастовщиками,
было требование, чтобы администрация не ругала магерно
рабочих, называла их не на «ты», а на «вы».
Член правления «Лензолото», старый прохвост, не-
сколько раз побывший царским министром, но потом сме-
нивший министерское кресло на еще более хлебное мес-
течко около ленских шахтеров, по этому поводу даже
горячился и оставил следы своего волнения в беседах с
журналистами:
—
Как же стачка не политическая, ежели рабочие
такое требование выставили. Совершенно же ясно: если
на «ты» обращаться—выходит экономически, а если на
«вы», ясное же дело—политически.
Устами Тимирязева русская буржуазия отказывалась
говорить с рабочим классом на «вы», как с равными.
И правильно.
Там, где властвует буржуазия, не может быть рав-
ных. Рабочий класс с самым небольшим запозданием по-
квитался с учтивыми хозяевами прииск'ов.
И друзья министра Тимирязева осмеливаются еще
жаловаться на недостаточную вежливость к ним побе-
дивших пролетариев.
Насколько мирно и сдержанно были настроены безза-
щитные рабочие перед самым расстрелом, можно судить
по тому, что они не решались даже скопом подать
коллективное заявление прокурору на незаконные дейст-
вия администрации.
Шахтеры решили обращаться с прошениями не все
вместё, а каждый поодиночке. Их забавляло, как расте-
ряется господин товарищ прокурора, когда у него в кон-
це ^концов наберется на столе целая кипа в три с полови-
ной тысячи прошений.
Дух единения еще недостаточно владел братьями по
классу.
Но об этом позаботились буржуазия и царские
слуги.
Рабочие подавали прошения в одиночку. Но царские
палачи расстреляли их скопом. Всех вместе.
Двести семьдесят смертей спаяли не только три с поло-
виной тысячи ленских горняков. Они собрали в одно весь
русский пролетариат. После реакционного затишья—за -
бастовки, протесты, после Лены—первая волна нового
прибоя, кончившегося Октябрем.
Рабочие рассказывали, как ротмистр Трещенков дал
сигнал войскам стрелять в безоружную толпу рабочих.
По их описаниям, жест был чем-то вроде дирижерского:
махнул руками в разные стороны, не поднимая рук.
И вот в описании «кроткого», верного престолу лето-
писца Благовещенской приисковой церкви, результат ди-
рижерского жеста:
«В' котловине в беспорядочном виде навалены груды
убитых. У некоторых на лице выражено беспредельное
страдание. Много обезображенных от пуль. Кругом окру-
жала толпа родственников: жены убитых, перешагивая
через трупы, в массе находили своих мужей, дети—отцов
Кидались, как безумные, стоная и вопя о своем неожи-
данном горе и беспомощности. Картина, воистину душу
раздирающая. Ужас, царивший, на этом месте, кажет-
ся проникал в самые тайники души человеческой.
Хотелось плакать, рыдать, хотелось сделать чудо, чтобы
сколько-нибудь помочь в постигшем горе несчастных
сирот».
Это был ответ на желания рабочих получать от своих
хозяев-миллионеров... капусту в обмен за каторжный труд.
Неописуемый вихрь возмущения, охвативший страну
при виде ленской крови, заставил правительство из при-
личия назначить расследование массового убийства.
Сенатор Манухин по «высочайшему» повелению на-
правился на Лену и разыграл там комедию монаршей за-
боты о справедливости.
Сенатор выступил в роли мирного посредника между
трудов ^капиталом. И показал себя большим героем.
д»
А

При участии Манухина были выработаны «новые» усло-
вия найма ленских шахтеров.
И даже повышена была заработная плата.
Вместо 1 руб. 65 коп. рабочие стали получать 1 руб.
Ь8 коп. вдень.
Три копейки.
Вот сколько капиталисты решили заплатить за двести
семьдесят убитых и двести пятьдесят
раненых
на
лене.
Сходная цена.
Но ленский расстрел обошелся буржуазии гораздо
дороже.
F
Лена вызвала огромную волну уже подлинно полити-
ческих стачек, в которых участвовали сотни тысяч че-
ловек.
Забастовки под знаком Лены стали великим почином
новой, решающей для обоих классов, эпохи нашего
рабочего движения.
Перелистайте историю. От жуткой, дикой, баснослов-
ной ленской повести прямая цепь ведет к великому сказу
о пролетарской Октябрьской революции.
Ротмистр Трещенков, .руководивший ленским расстре-
лом, был немножко совместителем.
Примечательное совместительство.
Поучительное.
Состоя на государственной царской службе, Трещенков
одновременно пользовался кое-чем от правления «Лен-
золото».
Суточные.
Как показали бухгалтерские книги, Трещенков полу-
чал от владельцев приисков, начиная с 4 апреля по ста-
рому стилю, по пятнадцати рублей в сутки.
Начиная с четвертого апреля...
А четвертого апреля Трещенков руководил расстрелом.
Пятнадцать рублей—скромный гонорар за такое гром-
кое дирижерское выступление.
По три копейки рабочим, пятнадцать рублей ротмистру.
В расчете...
Министерство внутренних дел прекратило дело о Тре-
щенкове, отклонив предъявленные ему прокуратурой
обвинения.
Бравый ротмистр был убит в 1915 году на войне.
Как жаль. Еще три года и ленские рабочие могли бы
«спокойненько» потолковать со своим палачом.
Ну, ничего. За ротмистра ответил весь его класс..
Далеко назад в историю убегают следы и истоки фев-
ральского переворота. -Самодержавие сгнивало медленно
и постепенно, подтачиваемое собственной угнетательной
своей природой. И так.же медленно и постепенно росли
силы трудящихся страны.
«Колосс на глиняных ногах»—называли старую Россию,
ту, что, сгибаясь под тяжелой короной, плелась по уха-
бистой дороге времен. Рыхлая глина налилась плотью и
кровью выросших и окрепших рабочего и крестьянского
-
классов. Ноги зашагали легче, прямее—и корону снесло
первым попутным ветром революции.
1925

пыль И СОЛНЦЕ
УTM1* БЫЛ0
мал
°
солнца
и почти
не было пыли
Петербург проснулся холодным, чистым, свежим. Шел
наА L?fArCKOr? 03ерЧ]Нева
тмилась туманом, деревья
"«гвардейском
^УльваР
е
Дрожали под ледяным
ГГ Р0СЫ' раННИ6
п
Рохожие
зябко ежились в легких
пальто, пустые, упруго серели выбритые щеки тротуа-
R»un БьІ°ргской
ст
°Р°
не
Фабричные трубы молчали.
Было необычно тихо, только запоздалые молотки на Се-
трГбун?. ПЛ
-°
ЩаДИСт
°Р°
пл
ивьім шумом сколачивали
В домах окна и двери были закрыты. Люди подходили
бTMИ
Ч6ре3 СТ6КЛа На УЛИЦЫ « следили за
"M?
быстро стягивавшимися к большим пустынным площа-
п1десять
заиграли оркестры, длинные густые колонны
потянулись по улицам. Кто-то сверху начал щедро швы-
рять солнцем и теплом. Музыка вспыхивала в оттаявшем
воздухе, взлетала вверх, к третьим и четвертым этажам
TMЛасьза закрытые окна, стучала в стекла, требовала
открыть. Хмурые дома сопротивлялись, потом один за
людейМИ СТаЛИ открываться
'
вьісыпали на улицу толпы
Музыка встревожила, взбодрила, взмыла город. Про-
спекты и площади закипели, засуетились народом. Вере-
ницы прохожих щурились на солнце, задирали головы и
рты к красным флагам на фасадах домов.
Было что-то наивное и безразлично радостное в первом
майском утре свободного Петрограда, в его нетревожном
и не рассуждающем весеннем веселье. К одиннадцати вы-"
шли на улицу все: рабочие с Выборгской и с Охты, растре-
панно ликующие студенты с Васильевского острова, тяже-
лое купечество с Садовой, мелкие приказчики и страхо-
вые служащие, улыбчивые снисходительные буржуа с На-
деждинской и Бассейной, хмурые, осторожные аристо-
краты с Сергиевской и Миллионной.
Радовались все. И пожарная команда, выехавшая с
красными значками на медных трубах, и редакция бывшей
черносотенной газеты, выставившая в окнах большие рес-
публиканские плакаты; и астрономическое общество, рас-
клеившее по городу поздравительные афишки.
Радовались всему, но не понятно чему: свежему, ясному
ли петербургскому утру, или самим себе, или марсельезе...
Такой странный чей-то день рождения, но имени рожден-
ника не слышно.
Толпы густели. Мы с трудом протолкались на Театраль-
ную площадь. У памятника Глинки—красный помост и
трибуны для ораторов. Перед глазами бронзового музы-
канта на большом, протянутом от Мариинского театра к
консерватории канате высоко в воздухе полоскался огром-
ный парус со словами Пушкина:
«Стократ священ союз меча и лиры, единый лавр их друж-
но обвивает».
И еще:
«Бряцайте, струны золотые, во славу русские земли».
Меня тронули за плечо. Профессор А., низенький и креп-
кии, в большой бурской шляпе, редактор буржуазной
«прогрессивной» газеты, улыбался хитро и многозначи-
тельно.

—
Каково, голубчик! Только у нас, в России, такое мы-
слимо!
—
Первомайский праздник? Ведь он так широко празд-
нуется на Западе...
—
Празднуется, но как! Там рабочие одиноко пройдут
Л колоннами в парк на свои маевки, веселятся,—и баста.
Буржуазия, не приставай! А тут... поглядите-ка! Не про-
летарский праздник, а всеобщее какое-то торжество, без
различия возрастай общественного положения... Тут тебе
и меч, и лира, и струны золотые!
Я оглянулся. Площадь кишела котелками и цветными
зонтиками. Дамы в весенних туалетах щебетали у подъ-
езда «Мариинки», дожидаясь любимых теноров. Оркестр
на эстраде настраивал инструменты, как на балетной пре-
мьере.
—
Родичев, Родичев!
—-
Ура-а!
—
Марсельезу!
Из толпы на кумачевый помост грузно всплыла высокая,
костлявая фигура кадетского лидера.
—
Ура-а!
—
Господа! В этот радостный день...
Оркестр не дал ему начать. Музыка горячим звоном
взлетела над площадью. Солнце вскарабкалось выше и
стало припекать седые волосы оратора. Он переждал мар-
сельезу и опять начал речь, вытянув характерным цепким
жестом длинную тощую руку.
—
Господа! В этот радостный день международного рес-
публиканского праздника...
—
Пролетарского!...
—
Республиканского праздника...
—
Пролетарского!—Чей-то громкий, резкий голос из
толпы был настойчив.
—
Дайте оратору говорить!—взволновалось
пестрое
море котелков и шляпок.
—
Что за безобразие!
—
Хамство!
—
Большевики!
Над гущей голов откуда-то вытянулась красивая, рез-
ная, с серебряными монограммами палка и погрозила на-
стойчивому голосу.
—
Продолжайте, Родичев!
Солнце стало еще жарче.
Родичев наклонил щитком руку над глазами, открыл рот,
чтобы продолжать, но поперхнулся.
•
Целое облако пыли поднялось над мостовой.
Со стороны Исаакиевской площади мимо пестрой празд-
ничном аудитории Родичева, мимо эстрады с музыкантами,
молча, грузно и тяжело шла колонна рабочих, вздымая
ПЫЛЬ...
•
л
Стало тише. Сам Родичев остановился и замолчал, про-
вожая глазами, прищуренными от солнца, тяжелую и пыль-
ную вереницу 'людей, еще молчаливых, еще сырых и без-
гласных в первый день уже свободного, но еще не своего
полуотобранного первого мая.
1920

РЕСПУБЛИКА НА КО ГЛИНЕ
ДЕНЬ тридцатого мая начинен историческими собы-
тиями, как разрывная граната.
Старые календари указывают, что тридцатого мая 1265
года родился Данте.
Зато в тот же день, только в 1640 году, умер Рубенс.
В тот же день 1778 года умер и Вольтер!
И в тот же день 1703 года был на невских болотах, на
«Заячьем острову», заложен славный город Питербурх,
ныне нам знакомый как красный Ленинград! | І :
И в тот же день, тридцатого мая 1811 года, в городе
Санкт-Петербурге—был и такой—родился Виссарион Бе-
линский.
И в тот же день свершилось одно из позорнейших, страш-
нейших событий русской истории: гибель десяти тысяч
физически растоптанных людей во время коронационных
празднеств Николая Второго на Ходынке.
Больше ничего старая история не могла втиснуть в три-
дцатое мая. Хватит! Но история новая продолжала
дальше.
Тридцатого мая 1918 года в городе Петрограде—был и
такой город—скончался Георгий Валентинович Плеханов.
А годом раньше в тот же день... тоже шевельнулась
история.
'
Тридцатого мая 1917 года в Кронштадте произошло не-
что, сразу замеченное в кипящем котлё борьбы и страстей
революционного Петрограда.
,
•
Во всяком случае, на другой же день у Николаевской
набережной высадился из катера и озабоченно вбежал по
гранитным ступенькам молодой человек в морской офицер-
ской форме.
т
^
Мичмана Раскольникова в эти дни бульварная пресса
уже начинала по-настоящему вздымать на рекламно-клевет-
нические подмостки. Юного, розового, свежего, как ясочка
Федю Раскольникова со звонким его голосом петроград-
ские репортеры изображали мрачным, испитым садистом
кокаинистом, хриплым исчадием ада, жуткой помесью
разбойника Чуркина и Клеопатры. Но, конечно, не это
хмурило кронштадтского гостя.
«— Войдите,—послышался хорошо знакомый, отчет-
ливый голос Ильича.
. . . Товарищ Ленин сидел, вплотную прижавшись к пись-
менному столу, и, низко наклонив над бумагой голову
бегло писал очередную статью для «Правды».
Закончив писать, он положил ручку в сторону и бро-
сил на меня сумрачный взгляд исподлобья.
—
Что вы там такое наделали?! Разве можно совершать
такие поступки, не посоветовавшись с ЦК?! Это—нару-
шение элементарной партийной дисциплины! Вот за такие
вещи мы будем расстреливать!—принялся меня отчиты-
вать Владимир Ильич».
Долго описывал и разъяснял Раскольников происшед-
шее в Кронштадте... «Мое объяснение, видимо, несколько
успокоило Ильича. Его выразительное лицо мало-по-малѵ
смягчалось.'
3
Наиболее серьезная опасность заключается в том,
что теперь Временное правительство будет стараться по-
ставить вас на колени,—после короткого раздумья ме-
дленно, выразительно произнес Владимир Ильич.
4 Собр. соч. Кольцова.
49

вить триумфа Временному правительству, не стать пепел
ним на колени.
?
FА
-
Ну, хорошо, вот вам бумага—немедленно пишите
заметку в несколько строк о ходе последних кронштадт-
ских событии,—примирительным тоном предложил мне
Ильич, протягивая лист чистой бумаги. Я тут же уселся
и написал две страницы. Владимир Ильич сам вниматель-
но просмотрел заметку, внес туда несколько исправлений
и отложил ее для сдачи в набор».
...Чтоже произошло накануне строгого отеческого раз-
говора Ленина с мичманом из Кронштадту?
А произошло то, что на острове Котлине>|1етрограда
на третьем месяце после падения самодержавия уже, как
первый дерзкий росток' грядущей .дай, пробилась и
вышла на солнце советская власть.
Семь месяцев лежат между Февральской и Октябрьской
революциями. Но и они казались долгими для рабов рус-
ского царя и капитала. Остров Котлин, мощная военная
крепость дворянской диктатуры—она первая набухла и
лопнула нетерпеливой почкой, жадно ждущей подлинной
власти рабочих и крестьян.
Кронштадт—надо видеть его, чтобы почувствовать.
Помню Кронштадт под двуглавым орлом, помню в дни
февральской вольницы и в тяжелые часы после эсеров-
ского похмелья двадцать первого года. Никогда прямые
казенные, хмурые, аракчеевские, вытянутые его улицы'
не теряли угрюмого, насупленного вида. Завод, превращен-
ный в лагерь и военную тюрьму, лагерь и тюрьма, рабо-
тающие как один исполинский завод!
Пригнанный сюда рабочий с фабрики и крестьянин с
пашни, одетые в серый бушлат и в матросскую бескозырку
с лентами, получали неслыханную даже для царской Рос-
сии школу суровой мудрости. Они познавали на себе и
мучительные присоски капиталистического спрута, и тя-
желую—в морском ведомстве вдвойне тяжелую—лапу
офицерского режима, и стихийную ненависть к классо- •
стрГньГНеТеНИЮ' упР
оченную
путешествиями в чужие
Дальние плавания расширяли кругозор, совместная ра-
бота в мастерских и на кораблях рождала братскую соли-
дарность, жестокость командиров накаляла нутро. Вот
и создался тип кронштадтского пролетария-матроса че-
ловека-вулкана с железными нервами и неукротимыми
революционными страстями. В годы гражданской войны
Pn^rrul^рпнштадтцы вразброд, пешечком до плоскогорий
Бредней Азии. Бывали за ними и большие грехи- слабо-
сти к вину, не весьма четкое отношение к чужой собствен-
ности, но мало было в нашей революции людей, столь опья-
ненных ее классово-сокрушительным пафосом, яростно
непримиримых и храбро безумствующих
После февральских дней Кронштадт первый воздал дво-
рянству кровь за кровь. В те минуты, когда в Таврическом
дворце растроганные обыватели дивились на Кирилла
Романова с красным бантом, в те минуты на Якорной пло-
расстреляли зверей-адмира-
Ясно, что с самого начала «демократической весны»
Кронштадт среди расхлябанной словесно-оборонческой
стихии встал твердым, истинно-революционным и больше-
вистским утесом. Омывали его волны буржуазной тревоги
ненависти и клеветы, волны пролетарскихУнадеждРи упо^
п„ш
а
. ^0ТЛИНе быЛ0 в
.
овсе не так много
большевиков. Ко
скотïn^JV МЗЯ большев
истская фракция кронштадт-
ского совета была в меньшинстве. Во главе самого совета
стоял беспартийный Ламанов, вялый человек в инженер-
нои фуражке, обывательского склада и вида. И все же этот
оосов' и
а
пяТЩее п
РедстTMьство революционных мат-
росов и рабочих, первый объявил себя основной, един-
олюнию ВиЛаСТЬЮ На СВ06Й те
РРTMРии, первый вьшесАре-
золюцию, истолкованную всей Россией как провозглаше-
ние Кронштадтской республики.
4*

Совсем просто свершилось дело.
В Кронштадт был прислан как комиссар Временного
правительства депутат Государственной думы, кадет Пе-
пеляев. Позже он кончил у стенки, рядом с Колчаком,
как его премьер-министр...
Пепеляев не поладил с советом, на заседании разгорелся
революционный пыл рабочих-кронштадтцев, и в резуль-
тате—резолюция, упоминанием о которой не менее важно
украсить наш календарь, чем рождение Дайте:
«Единственной властью в городе Крон-
штадте
является
Совет
рабочих
и
солдатских
депутатов,
который
по
всем делам
государственного
поряд-
ка
входит
в непосредственный
кон-
такте Петроградским
советом
рабо-
чих и солдатских
депутатов».
Конечно, постановление кронштадтцев в тот момент
было необдуманно, легкомысленно, ребячески горячо.
Недаром оно вначале так рассердили Ленина.
—
Нужно было их высмеять,—указывал Раскольни-
кову Ильич,—нужно было им доказать, что декларирова-
ние советской власти в одном Кронштадте, сепаратно
от всей остальной России, это—утопия, это—явный аб-
сурд!
Но выслушав в подробностях обо всем происшедшем
на острове Котлине, Ленин и в его лице партия больше-
виков не повернулись спиной к кронштадтским бунта-
рям.
•
Положение партии уже в это время было тяжелым. Во-
круг нее сгущались тучи буржуазных репрессий, кадет-
ско-офицерского террора. Может быть, гораздо выгоднее
было бы отречься от кронштадтцев, как от бессмысленных
мятежников.
Но Ленин был верен себе после тридцатого мая, как
был верен и в июльские дни: он не оставил в одиночестве
пролетариев, поднявших руку на буржуазию.
«С облегчепйым сердцем я возвращался в Кронштадт1;
было приятно, что Ильич в конце ко'нцов примирился с
резолюцией Кронштадтского совета, к которой он вначале
относился несочувственно. Ленин только боялся, что Вре-
менное правительство заставит нас капитулировать пе-
ред собой, что мы будем вынуждены с позором взять свою
резолюцию назад».
Мы знаем, что опасения Ленина были не напрасны,
хотя они полностью и не оправдались.
Кронштадтская резолюция привела в ярость Временное
правительство. Безумствовать
министрам-капиталистам
помогали меньшевики и эсеры из Петроградского совета.
Именно эти взяли на себя услужливую роль увещевате-
лей кронштадтцев.
Кто только ни приезжал пробовать свое красноречие
на упрямой «Кронштадтской республике»! •
Вначале истекали словами Чхеидзе, Гоц, потом Аниси-
мов, Вербо.
Затем к острову причалил меньшевистский златоуст
Церетели.
Целую ночь напролет уговаривал он кронштадтских ис-
полкомов отменить свою резолюцию. Особенно распинал-
ся за освобождение нескольких арестованных по требо-
ванию матросов офицеров-истязателей.
—
Сделайте красивый жест! Переведите арестованных
офицеров в Петроград! Вы этим вырвете почву из-под ног
буржуазных клеветников, распространяющих ужасы о
^кронштадтских тюрьмах!!
Хозяева не вняли сладкому голосу вкрадчивого гостя.
«Красивый жест» не был сделан. Молодые кронштадтские
«государственные мужи» лукаво подмахнули вместе, с Це-
ретели какой-то тощий согласительный протокол, но на
другой же день бурнопламенный Рошаль опубликовал
письмо в редакцию, аннулирующее все соглашение. Опять
заварилась каша, опять начались поездки и перего-
воры!..

Недолго Прожила «Кронштадтская республика», пер-
вая зарница близкой грозы. Июльские дни, казачьи рас-
правы смели вольницу на острове Котлине. Но только на
миг.. Еще три месяца—Совет стал вновь править Крон-
штадтом уже под гербом Российской Советской Республи-
ки. За ней пришел и СССР.
J
1927
ВЕЛИКОЕ НЕТЕРПЕНИЕ
К°СЫМИ снопами солнце накаляло Таврический дво-
рец. Сонные мухи сидели за бестолково раскиданными
столами, тыкали перьями в сухие чернильницы, вяло та-
раторили по телефонам, долгими часами отсиживались
на диванчиках вдоль стен.
Посредине круглой залы торчал большой человек с от-
вислыми красными щеками, гладко бритый, в простом че-
сунчевом костюме, в пестрой манишке, в изумрудном галс-
туке с булавкой. Пиджак лилово потел в подмышках, а об-
ладатель его беспрерывно вытирал с лица платком пот.
—
Ну, и город, елки-палки, революционный Петроград!
Ни лимонаду, ни тебе нарзану, ни тебе ничего! В Москве
из каждой подворотни мальчишки квас волокут, всюду
буфеты, стойки, всяческие прохлаждансы, не говоря уже
о спиртном. А тут, тут у вас от духоты помереть можно!
іолстяк волновался, но в общем доволен был жизнью
И собой, повелительно наблюдая суету Таврического двор-
ца. Каждый день таких, как он, выдавливали подъезды
всех вокзалов. Быстро попадали они на выборные высо-
кие места, толкались на политической бирже, пристраи-
вались поудобнее управлять Россией. Днем бурно цирку-
лировали между Зимним и Таврическим дворцами, нетер-
пеливо дожидались в приемных у новоиспеченных мини-

стров, вели совещания с какими-то новейшего выііѵскя
Щеголеватыми поручиками и капитанами из вое„ног7ми-
нистерства, а вечером, придерживая шляпу, облапив и
нГостоова 'кИпыгИМИ ЛаД0НЯМИ СТаНЫ «еншин
нГлись
на острова к цыганам, в ночные рестораны в кабяки и
буйно расцветшие публичные дома
Р
'
К
И
билеты3??? п",TM П° ФР
акдиTM> совали им партийные
иеппі ^г
Ра3 СЛучаЛ0сь
'
что
толстый человек в чесун-
чевом костюме, вынимая платок на эсеровском собрании
забывчиво ронял из кармана кадетскую карточку
Р
'
Но это мало кого беспокоило. Сонный муравейник Пе-
тербургского совета сам задыхался от духо?ьг Воздуху
х^То0,оиИС,Л
°
Р0ДН0Гр' И В
°
ЗДуху
полнтичесіщго—не-
ко извне, справ^^слеваЮДа
ОТДNoTM
П°Р
"
^
глаз? ^каз^чьи?6 генералов? напыщенн^
И ада?
тТновl^ZT Га3еТЧИК0В' б
- - Умно сЛн~кааки :
то новые, заі раничного вида, чудесно выутюженные хо-
твеТдоПй ХнГй ? На РеЗШЮВ0М Х°ДУ ЛЮДИ' Они Наловились
I? Гп
011 на РУССІ<УЮ землю, покупали единым рос-
ГѵгЕГеК
°
В0Й
лНИЖКе ЦеЛЫе акционерные оіще-
Они завтракяпм??' НефгЯНЫе п
Ромысла> дома и газеTM,
ини завтракали в лучших ресторанах с нужными людьми
тропарь?НеНвскУго11аННЫе 0ум4
ным
Тп
Невского, вечером же брали ложи в бывшие им-
к7сГл~
аТрЫ' Где на ШіатнВіХ епектаклях вперемеж-
ку с балеринами и декламаторами выступали празднично
взъерошенные министры. С биржи веяло ?а город на ш-
ГГ
ГнТрЫ УДУШЛИВЬІМ, сухим жаром наряжения.
сЖитГ^
ке
Ренских
Дней английский и француз^
Душно1всю
РУССІ<УЮ промышленность.
»^
0вг
°Р°Де обывателю, лавочнику, мешаыинѵ
и темным подонкам из уголовных кварталов
Каждой
ничего^ясного ТонTM
прно
н^дТвал
ничего ясного. Фронт, несмотря не газетную шумиху,
56
несомненно слабел. Офицерство, прйежавШёё в столицу
звать к новым боям, млело в наплодившихся шашлычных
растрачивало казенные деньги и не возвращалось к частям'
Очумевший от непривычной жары, обалделый от полити-
ческом премудрости «серьезной» прессы, Петроград без-
дельников и мещан кинулся на газетную тухлятину Каж-
дый день в сотнях тысяч экземпляров рассказывала су-
воринская «Новая Маленькая Газета» потрясающую исто-
рию о том, как на Петроградской стороне собака изнаси-
ловала тринадцатилетнюю девочку. Тут же сообщались
антисемитские бредни и жуткие басни о германских шпио-
нах Л іросто «Маленькая Газета» под авторитетной редак-
цией борца «дяди Вани», пылая завистью к конкуренту—
«Новой Маленькой», приняла на себя защиту репутации
собаки, а заодно защищала и еврейскую нацию. Наблю-
дая единоборство двух желтых листков, душный Петро-
град заодно расхватывал, как лакомство, блатные журна-
лы «Трепач» и «Кузькину Мать». Этим утолялась жажда.
ко
тянуло холодом слева, с Каменноостровского про-
спекта, где у дворца старой балерины, любовницы импе-
ратора, всегда, днем и ночью, стояла толпа, слушая ора-
торов с балкона. Адвокат Кшесинской затеял с больше-
няяабѵп7оЦеСС 06 0СБ0^°ждснии дома, и вся радикаль-
ная буржуазная пресса печатала судебные отчеты, гюл-
жанк°е°.
ЧУВСТВИЯ К <<незаконно
выселенной» царской содер-
Обитатели дворца Кшенсинской очень беспокоили и
Таврическим и Зимний Дворцы. Страх... нет, раздражение
и ненависть гораздо больше, чем страх, м^ли
"и
И роднили друг с другом Временное правительство и Со-
вет меньшевистских депутатов.
îm?
a
Шпалерной в духоте сонно совещались вожди «со-
что заселяТГ боЛьшіTM>>- Впоследствии выяснилось,
что заседали не вожди революции, а все больше очевидцы

-"ÎÂKS.SS
г
»
sTMTM
Tszzzr
»".TM».ТсГж
Спектакль Февральской революции кончился
НягTM
командующего > а.ркальнме «елгыГаоіоЙ
*""
,>
-S -SSSS
"л
месяц-два, усгронга для pe»Zm
«.«"ÂÏT,'
sSl
c
r
SZÂZrHÔrr.TM«^
p,"poTM£f
«Œi
Но тут приходит неожиданное...
ме-ГфГр^^
ожидальцам3аЛаСЬ ДЛИTM°Й
^P^^JL^i
Рабочий Петроград, матросский Кронштадт столичный
гарнизон не могут больше. Они "изнемоTM^^^^^
Духоте, они на сто четырнадцатом дне, почти на сЖ се-
редин* нитки, хотят перерезать ее. Они задыхаются пни
ловят воздух, они выступают.
задыхаются, они
Кто повел Первый пулеметный полк? Кто вывел его?
Этого никто по-настоящему не знает. Вернее всего-полк
ДѴхТы "и"
В С~ИЛаХ 5УДУЧИ -держГь смертельной
духоты, нависавшеи над всеми чаяниями и надежлями
разбуженными Февралем.
надеждами,
«•RAR-ZRAR,
SSSBR"5TM
»«œiiiш
рассевшись „а
троград/зётапливаеёлюдакойТвой"Г Нар
°
Д?ВВПе
"
вруках,даито„Р
а
не^Тш^^ош^Т^
ровского министра землеTMTM«»„J-
ко шив
°рот эсе-
ласкового теленка июльской бурж^зииеИШеГ
°
ЧбрН°Ва
'
же^яГЗ^^Ж'ЕГ
«очи, дви-
мая грязная колённа nafS к
°
всем
УTMР0ДУ нескончае-
идут к петроградскомѵ советѵ Ä
п
Ревозмогая
ДУхоту,
ДеЕьВ^~
е
лГаТ Губа
"
Р^хуЛемГрГ' МЛа
"
жестве
TM(ё, величав'
Т0Р"
бить полночь Но nnoTHRHu«
'°
НИ Х0ТЯТ сейчас нро-
ЦЫВеГв
ЖК,"Ä-

рйат им ііомешал. Какого чорта он сюда лезет! Ехидный
очевидец записал в эту минуту:
«Один из рабочих, классический санкюлот, в кепке и
короткой синей блузе без пояса, с винтовкой в руке вска-
кивает на ораторскую трибуну. Он дрожит от волнения
и гнева и резко вскрикивает, потрясая винтовкой, бес-
связные слова:
—
Товарищи! Долго ли терпеть нам, рабочим, преда-
тельство?! Вы собрались тут, рассуждаете, заключаете
сделки с буржуазией и помещиками... Занимаетесь пре-
дательством рабочего класса. Так знайте, рабочий класс
не потерпит! Нас тут, путиловцев, тридцать тысяч чело-
век, все до одного!.. Мы добьемся своей воли! Никаких
чтобы буржуев! Вся власть советам! Винтовки у нас крепко
в руке, Керенские ваши и Церетели нас не надуют!...
Чхеидзе, перед носом которого плясала винтовка, про-
явил выдержку и полное самообладание. В ответ на исте-
рику санкюлота, изливавшего голодную пролетарскую
душу, председатель, спокойно наклонившись Со своего
.
возвышения, протягивал и всовывал в дрожащую руку
рабочего вчерашнее воззвание, цитированное мной:
—
Вот, товарищ, возьмите пожалуйста, прошу вас, и
прочтите. Тут сказано, что вам надо делать и вашим това-
рищам-путиловцам. Пожалуйста, прочтите и не нарушай-
те наших занятий. Тут все сказано, что надо...
В воззвании было сказано, что все выступавшие на улицу
должны отправляться по домам, иначе они будут преда-
телями революции. Больше ничего не имела за душой
правящая советская группа, и больше ничего не нашелся
предложить Чхеидзе представителям народных недр в
момент крайнего напряжения их революционной воли.
Растерявшийся санкюлот, не зная, что ему делать даль-
ше, взял воззвание и затем без большого труда был оттес-
нен с трибуны. Скоро «убедили» оставить залу и его то-
варищей. Цорядок был восстановлен, инцидент'ликвиди-
рован... Но до сих пор стоит у меня в глазах этот санкю-
лот на трибуне «белого зала», в самозабвении потрясаю-
щий винтовкой перед лицом враждебных «вождей демо-
кратии», в муках пытающийся выразить волю, тоску и
гнев подлинных пролетарских низов, чующих предатель-
ство, но бессильных бороться с ним. Это была одна из са-
мых красивых сцен революции. А в комбинации с жестом
Чхеидзе—одна из самых драматических».
В довершение всего проливной дождь обрушивается
на тридцатитысячную колонну путиловских рабочих, и
они шлепают назад двенадцать верст под ливнем, и отцы *
опускают головы, и матери смыкают брови, и дети кричат
в темноте, испугавшись июльских молний, воды и мрака.
Мирные демонстрации маршируют по Невскому про-
спекту, они взывают к стенам домов о несправедливости,
они ждут, чтобы ушли десять министров-капиталистов,
чтобы очистили место для тех, кто вспомнит о ста милли-
онах еще не освобожденных рабов, о двух миллионах,
проливающих в окопах кровь свою за угнетателей. Но
чья-то твердая, недрожащая рука начинает стрельбу с
верхних этажей, и на тротуарах кровь, и духота раскрьь
вается грозой, и люди, именующие себя защитниками тру-
дящихся, грозно призывают кару на головы осмеливших-
ся заявить о своих правах.
«В Таврическом дворце из уст в уста передают, что гото-
вятся массовые разоружения полков, выступавших вчера
и позавчера. В первую голову, конечно, Первый пулемет-
ный. А Дан—и в заседании бюро, и в частных разговорах—
пугает военной диктатурой. Может быть, ее объявят в
результате всего происходящего; она возможна с часу на
час. Как-будто кто-нибудь может объявить военную дик-
татуру без ведома и согласия Дана! Как-будто она может
быть кому-нибудь страшна, если Дан с друзьями не будет
на стороне военной диктатуры!.. У двери в сад, по сосед-
ству с буфетом, стоит Гоц. Какой-то «верный» прапорщик
ему докладывает, что где-то на Васильевском острове со-
бралась большая толпа и грозит беспорядками.

—
Что ж, — отвечает веселый Гоц, — пошлите бпонр'
вичок, пусть себе проедется. »
"ошлиіе Ороне-
1927
ОКТЯБРЬ
1
ТВ СЕМНАДЦАТОМ году, в октябре, небо в Петрограде
низкое, плотное и непрозрачное. Вечерами обложена
земля сизой броней из металла. Под броней спокойно и
страшно, как в крепости, издали, как торопливые при-
зраки., проплывают поздние осенние облака.
Развели по Неве мосты. На улицах тихо. У Аничкова
моста большой костер согревает мглу. Греются у костра
солдаты. Жесткой шерстью рукавов гладят влажные ство-
лы ружей. Смотрят едкими от дыма глазами, как стреляют
сучья в огне. Шевелят штыками красные поленья. Взле-
тают искры змейками, падают пушистыми блестками и
гаснут.
К кострам подходят женщины и собаки. Их угловатые
тени странно и сказочно шныряют по мостовой.
2
В сумраке вечера тяжелое здание Смольного с тремя
рядамй освещенных окон видно далеко.

По широкой, твердой, чуть оснеженной дороге ныпяя
в ухабах, спешат к каменной дыре подъездГсо^кгы ма
тросы, скрипят галошами штатские с подн^тьшГворотни
ками шуршат автомобили и мотоциклета
Р
—
Сторонись!
—
Ишь буржуи, расселись!
—
С дороги!
На ступеньках подъезда зябнет караул. Пулемет Гоч
киса, высокий, тощий, с укутанным от LposKesHbiM
носом, желчно смотрит на Лафонскую площадьЧасовой
сибиряк курит большую сигару.
часовой
В квадратном вестибюле толчея. Кто-то быстпо и <*я
звонисто убеждает товарищей не спеши?ь
<ХдИть»"
брать у коменданта пропуски.
«ходить»,
—
Товарищи.
—
Не спешите, товарищи-и!...
—
Все поспеете, не толкайся, товарищи'
—
Да тише вы...
з
Но они спешат, стремятся всклокоченной, нервной тол-
пой, не могут вместиться в рамки стен, переливаются че-
рез край, зловеще и нескладно бурлят.
Здесь было тихо. Степенно шли классные дамы в козло-
вых башмаках, резвыми ногами обегали лестницы дочеои
ТЛбГ,ЦаГВ°
пове
Ргнуто во прах, изредка проплывали
в облаках благоговейного шопота расшитые золотом ста-
рички с оловянным взлядом пустых глаз.
А теперь—шум. Под черными сводами гулко, как в бане
отдаются приказания, грохочут десятки ног сменяющейся'
охраны. По коридорам густыми серыми струями текѵт
патрули, команды, пикеты. Обмерзший матрос в мохнатой
шапке волочит на веревке, как маленькую собачку, пулемет
ит духоты, от горячего пара человеческих тел замути-
лись электрические лампочки под сводчатым потолком.
Несут патроны и гранаты.
—
Товарищи! К Зимнему!
—
В атаку на корниловскую власть!'
—
Керенского да-айте!
Несут хлеб. Тюки с литературой. Несут котелки с го-
рячими щами. И чье-то тело в грязной гимнастерке, ране-
ное или мертвое, мягко и странно поникшее на трех парах
рук.
4
Тесно. В двухсветном актовом зале сгрудилось более
тысячи человек. У стены, меж колонн, зажата малень-
кая трибуна. На трибуне каждые пять минут новый ора-
тор вздымает к небу кулаки, глаза, зубы, жесты, про-
клятия.
"
/
Одному оратору мало и трибуны. Взобрался на случай-
ный утлый письменный столик и возвышается над толпой—
короткий, грязный, с седеющей рыжеватой головой, с
голубоватыми злыми глазами. Нервно мнет кушак, пока
толпа стихнет.
—
Знаете вы меня, товарищи?
—
Прапорщик Крыленко!
—
Товарищ Абрам!
—
Знаем!
—
А знаете, товарищи, что нужно сейчас делать. Куда
итти?
—
Знаем!
5
Заложив палец между пуговицами теплого пушистого
серого пальто, крепко зажав зубами папиросу, присло-
нился молодой человек в котелке.
Видимо, растерялся в шумных хоромах. Запрокинув
голову, вглядывается в сутолку переворота, в хаос твор-
чества. Задевает взглядом и нерешительно окликает по-
французски. Он просит указать справочное бюро,-
5 Собр. соч. Кольцова.
65

—
Вы—француз?
.
Он американец. Анархист. Приехал в Россию смотреть
революцию.
*
—
Нравится?
О, да, нравится! За полгода русские сделали больше,
чем французы и многие другие за много лет. Они пойдут
далеко. Только он не знал, что русские будут так драться
между собой. Ведь у русских—Толстой, и они не проти-
вятся злу... Очень непонятно. Такой всегда неожидан-
ный русский народ.
Иностранец идет искать справочное бюро. Он и в аду
будет искать справочное бюро.
На лестнице, заслышав незнакомый говор, оборачива-
ется рослый бородач-солдат с ведром щей в руках. Руки
засучены—крепкие руки с темными тугими жилами, вы-
пачканые в горячей гуще,—счастливые руки раба, сего-
дня сразившего господина.
У американского анархиста пальто модное, мягкое,
толстое, тихое, ласковое.
6
«Детский подъезд» Зимнего дворца выходит на Неву.
Над входом фонарь. Желтый свет вяло плещется в мерз-
лой луже, на скользких перилах набережной, на черной
глади реки.
У освещенного круга перед подъездом со сдавленным
гулом дожидаются автомобили. Вчера и еще сегодня утром
длинный и шумный хвост моторов шевелился на набереж-
ной. Теперь их мало. Перестали ездить в Зимний.
Сзади—Нева и цепь юнкеров.
Впереди—низко неумелые баррикады из дров. В щелях
между грудами поленьев—женщины-ударницы с винтов-
ками в-руках. Оробелые, маленькие, коротконогие. Че-
тыре пулемета. Неизвестно кем оставленная телега с кир-
пичами. А дальше—мрак, частые выстрелы, сердитые яр-
кие ракеты в ночном небе. То ли большевики в Смольном
пускают, то ли матросы за Николаевским мостом.
В три часа Смольный предложил Временному прави-
тельству сдать оружие. В четыре юнкера и женщины-
добровольцы обещали министрам, что защитят их до по-
следней капли крови. В шесть из Петропавловки опять
предложили сдаться. Кто-то властно и грубо выключил
телефоны, дворец очутился одиноким, обреченным остров-
ком среди Петербурга.
В слабо освещенной приемной напряженно - спокойно
и уже нет суеты. Два молодых солдата в бессонной уста-
лости опустились на подоконник, о чем-то думают.
Из створчатой двери большого кабинета кучкой вышли
министры. Они почти все здесь, временное правительство
последнего состава. Недостает троих. Верховский странно
исчез. Прокопович безнадежнло застрял в Мариинском
дворце.
А Керенский?
В Гатчине или Пулкове или еще где-нибудь, где оста-
лись верные войска Временного правительства, временного
совета временной республики.
Только что кончилось совещание. Переговорено обо
всем. Не осталось ничего. Надо только ждать. Сыграно.
Больше не добавишь. Того или иного, все равно—ждать.
Александр Коновалов
заменяет
министра-председа-
теля. Пиждак у него помят. Один рукав запачкан мелом.
Он смотрит в темное окно, Потом снимает'пенснэ, устало
щурится на окружающих умным бабьим лицом.
Терещенко медленно водит рукой по твердому, тщатель-
но выбритому подбородку. Малянтович улыбается. Вслу-
шивается в темноту.
На площади сразу и громко, в дрожь вгоняя, загрохотали
пулеметы. Может быть, Керенский подошел с казачьими
сотнями? Или уже рвутся большевики?
192G

ВОЙНА ВОЙНЕ
¥Р ВАРШАВСКОМУ вокзалу в Петрограде подъехали
"
под шум деловитой и старательной перестрелки. Близ-
ко, на Обводном канале, громили водочный склад. Кого-то
окровавленного везли на извозчичьих санях. Двое мужиков,
вероятно внуки тех, кои в первой главе «Мертвых душ»
академически рассуждали доедет или не доедет колесо чи-
чиковского шарабана до Москвы, степенно глядели на про-
возимую жертву винного разгрома и бесстрастно отмечали:
—
Юшки-то сколько натекло...
Скорее из мрачного города, где послеобеденная стрель-
ба занимает место даровых мунципальных развлечений!
На фронт, в новую обитель любви и тишины!
В городе буйно, революционно-нескладно. От Варшав-
ского вокзала и дъ самых немецких окопов—некий тра-
гический порядок, странная торжественная логика.
Народу едет не очень много. Движение к фронту совсем
ослабло. Вагонные персонажи годов войны: земгусары,.
добровольцы, летчики, спекулянты с золотыми жгутами
на животах—все исчезло. Офицеров тоже гораздо меньше.
Едут комиссары, эмиссары, делегаты... Больше всего,
конечно, солдат.
Этапный, поезд не спешит. Гатчина... Луга. Заспанное
усталое серое чудовище, псковский вокзал. Груды, рых-
лые груды сонных солдатских тел с томительными звери-
ными вздохами, ночным скрежетом, сизым паром от ртов,
шинелей и тесноты.
Двинск, убогий еврейский городок с реальным учили-
щем, двумя аптечными складами, пивов"арней, старой си-
нагогой и уездной красавицей Розой Фамилиант, стал исто-
рическим местом.
Центр антивоенной пропаганды, штаб:квартира мир-
ной кампании.
Отсюда идет умерщвление войны. Отсюда отъезжает
в Брест русская мирная делегация.
Двинск не чувствует высокой чести-, выпавшей на его
долю. Город притих, подобрался, приземился. Жители
прячутся, не появляются на улицах, пугливо сторонятся
военно-большевистских шинелей. На вокзале не видать
неприкаянной толпы дельцов и комиссионеров. На улицах
смолкла обычная двухрублевая сутолока. Все ушло в себя,
вползло в конуры. Что не могло спрятаться и уползти—
подстрижено под новый строй. Люди, улицы, деревья,
солдаты, носы у солдат крепко, густо, толстым налетом
оштукатурены в советские цвета.
Ог петроградского вокзала к рижскому, по длинному
оснеженному шоссе—бесконечная лента солдат-одиночек.
—
Куда, товарищи?
—
Домой.
—
Куда?
—
Домой.
На рижский вокзал—за пррездными литерами, за биле-
тами, удостоверениями. Тянутся обмерзшие, голодные,
с мешками на угрюмых спинах, с тяжелыми обитыми но
углам жестью сундуками.
Неизбежный упрямый, серый поток все гуще, все силь-
нее, скоро большой, широкой рекой польется с фронта,
опрокидывая, руша все на своем пути—города, дома, те-
атры, теплые гостиные,
Комитеты, комиссии издают приказы, предписания, де-

креты. Поздно. Человеческого потока уже нельзя, остано-
вить. Через месяц на фронте, не будет никого. С какого
угодно пути людей можно воротить. У ворот рая можно
уговорить повернуть оглобли. Но если домой, значит—все
кончено. Нет против этого никакой силы.
На Шоссейной, 12, в большом грязном доме—комисса-
риат пятой армии.
Комиссар сидит в обветшалой комнате и ест селедку.
На столе без скатерти—крошки, объедки колбасы, большой
взводный, чайник, жестянка от табаку, в ней сахарный
песок, газеты и патроны.
Комиссару идет и большая белая папаха, и тяжелая
поступь, и фамилия Собакин, и небольшой рост.
Сквозь крепкий мороз утра автомобиль выбирается из
сонных улиц Двинска на волю, на аккуратное, еще сохра-
ненное стратегическое шоссе. Дорога—берегом Двины,
и через пять минут—первые крепостные ворота.
Где часовые, где проверка пропусков, бдительная кре-
постная охрана?
Никто нами не интересуется. Пачка-пропусков и удо-
стоверений спит в боковом кармане.
На внутренних улицах крепости—мир и благоденствие.
Везут пустые бочки, снимают с веревок мерзлое белье.
Солдат лежит на снегу, что-то пристально и скучно рас-
сматривает.
На верках, в бастионах—ни души. В мирное время во-
лостная кутузка охранялась с большим рвением, чем эта
могущественная крепость.
Четверть часа—мы в штабе корпуса. Замысловатое боль-
шое здание на бывшем пригородном курорте. И тут
ломка, новые времена, новые люди. На главной двери
треплется пожелтевший приказ Духонина. На него накле-
ена свежая гектографированная афишка. Корпусный ки-
нематограф. «Фрико в затруднительном положении»...
Комиссар корпуса, тщедушный человек в вязаной фу-
файке, узнав о моем намерении быть на братании, при-
ходит в хорошее настроение. Для сопровождения коман-
дируется пожилой солдат с тяжелой фамилией Шестери-
ков. Дают знамя с надписью на двух языках.
Курится дымок в лесу. Из траншей, совсем незаметных,
заваленных снегом, высовываются серые укутанные фи-
гуры и лениво провожают глазами перегруженный авто-
мобиль с торчащим из него русско-немецким знаменем.
Высокий кривоногий солдат, хлебавший из котелка горя-
чее варево, спешно вытер губы, выбежал на дорогу и дол-
го кричал вслед захлебывающимся высоким голосом:
—
Ур-ра, товарищи! Братцы! Ур-ра-а!...
Уже выехали из леса, круто обрушивая по скату кучи
снега, повернули вправо, а сзади все еще придушенно'
неслось:
—
Ра-а-а!...
Нейтральная зона. Дальше машина, по условиям пере-
мирия, итти не может. И дороги нет. По обледенелым,
скользким рытвинам с трудом проберешься пешком.
Огромная, верст на двенадцать в ширину, ухабистая,
неровная снежная равнина.
Сзади—лес, впереди маячат красные развалины ил-
лукстского костела. И во все стороны до самого горизон-
та злыми морщинами расходятся полузасыпанные снегом
окопы, траншеи, ходы, сообщения... На каждом шагу;
воронка от снарядов, волчьи ямы и проволока, зубастая
проволока без конца.
Еще на-днях.на терниях ее бились в смертных судоро-
гах под огненным ливнем изнемогающие от ран и ужаса
люди. Теперь длинные хвосты заржавели, желтые змеи
бессильно стелются по земле.
Медленным шагом тащимся около трех верст. Отлогий
подъем ведет на холм, где Иллукст.

Какой Иллукст? Зачем называть так гладкое место с
единственною памятью о прошлом—полутора обгорелыми
стенами маленького костела? Несколько лет будут еще
говорить, а 'потом и совсем перестанут. Сколько таких
*
жутких гладких мест расчищено от Вердена до Калиша
бритвой смерти и разрушения!
В двухлетней, борьбе за Двинск городок Иллукст был
разменной монетой. Им платила каждый раз проигравшая
сторона. Если отступали немцы, русская артиллерия засы-
пала Иллукст огнем. Если отступали русские, упражня-
лись на нем германские батареи.
Нейтральная зона кончается. Подходим к новым ря-
дам проволочных заграждений.'Эти еще в полной сохран-
ности.
F
Подымаю глаза... Вздрагиваю. За колючей изгородью
спокойно стоит живой немецкий часовой. Не пленный
не враждебный, не разведчик. Он опирается на штык'
оесстрастно смотрит.
.—
Wo sind die Deutschen?
—
Da oben, links.
На холмике, шагах в ста, стоит большая группа нем-
цев и молча смотрит на приближающихся.
Если приглядеться, здесь было кладбище. Снарядами
-
выворочены могилы, выброшены гробы. Примерзли дос-
ки, обрывки неистлевшей материи и жуткий дамский бо-
л-инок. Лима покрыла пеленой ужас смерти, разбуженной
/іѵПогІЬШ •
Сюда, на изнасилованное кладбище, мы пришли мирить-
ся. в мерзлой пустыне, на развалинах.живого и мертвого,
снова встретились люди, люди. Не враги, не русские с
немцами, «не кровожадные тевтоны-насильники» с «ди-
кими, пьяными славянскими свиньями», а впервые за не-
сколько лет люди с людьми.
*
—
Гут морген, камрад! Ходи к нам, товарищ!
И немцам, и нашим неловко. Двумя группами удивлен-
но-холодно смотрят друг на друга и переминаются с ноги
на ногу.
Осторожны. Не верят.
Перемирие уже длится две недели, никаких правил
никто не нарушал, но в глазах у германцев крепкий блеск
недоверия. Унтер-офицер, короткий, толстый, в шапочке
блином, треплет по плечу нашего солдата, смеется, роняет
короткое и шутливое, но блеск в глазах выдает. В движе-
ниях—размеренный ритм. Он же—в выражении лица,
костюме, пуговицах и карманах. Рабочий восьмимилли-
онного завода «Военная Германия».
Двадцатичетырех-
часовой рабочий день. В работу входят: еда, сон, стрель-
ба, смерть и братание.
Лед ломится—начинают брататься. В отдельных куч-
ках-разговоры и смех. Общая платформа—торговля.
1 оварообмен. Старый, но верный путь.
Толстые, краснолицые, в суконных перелинах ланд-
веры—представители индустрии и материальной культу-
ры Германии. У них—дешевые часы, зажигалки, карман-
ные фонари, дешевые "сигары.
У наших—сельское хозяйство, сырье, натура. Предла-
гают немцам каменные ковриги хлеба, серое и желтое
грубое мыло, изредка масло.
Торг оживляется. Божатся на непонятном друг другу
пить6' бЬЮТ СебЯ КуЛаК0М 8 ГРУNo, уговаривают усту-
Мена. Коньяк за мыло, сигары за хлеб, сапоги за часы
и ром, русские газеты за немецкие.
Лейтенант с розовым, свежебритым лицом и студенче-
ским дуэльным шрамом, в пенснэ и зеркальных ботфортах
тоже втиснулся в толпу и раззадорен солдатской тор-
говлей.
1
Когда все обменено и устали, рассаживаются на кочках
и через переводчика беседуют:
—
Герман, кончай войну!

—
Рад бы,
—
немец гбворит,—кончить. Всей душой
истомился.
-
—
Ну чего же? Открывал бы конференцию.
•-
—
Он и-то говорит. Немец говорит, русские хорошие
люди.
—
Правильно! И ведь немец, он, к примеру, то>це оди-
наковый человек!
—
Несомненно, товарищи, это мы напрасно столько-то
лет воюем. Ведь люди.
—
Конечно, простая же вещь... Нипочем, зря про-
падали.
Простая вещь.
1927
НЕМЦЫ
В МАНДАТЕ Карахан удостоверял:
«Предъявитель сего Михаил Кольцов едет на Украину
и везет с собой шубу, книги и бумаги, кои-осмотру и рек-
визации не подлежат».
По словам сведущих, власти на украинской границе
признавали из московских авторитетов только Карахана,
Его подпись давала некоторые шансы на благоприятный
переезд. Сугубая важность или секретность поручений
командируемых нисколько «власть на местах» не убеждали.
От Курска я доехал в теплушке через Льгов к погра-
ничной станции Желобовка. Спутники, эмигранты из Пет-
рограда в Киев, озабоченно пощупывали брильянты в швах,
снимали кольца с рук. Им предстояла последняя, по их
мнению, боевая встреча с большевиками.
В Желобовке отряд стоял в двух вагонах на главном пу-
ти. Еще до просмотра мандата крепкий малый с гранатой
у пояса и коллекцией золотых часов, вываливавшихся
изо всех карманов, отложил в сторону из моих выворочен-
ных вещей шубу, фотографические пластинки и предло-
жил раздеться. На жалобы и угрозы Кремлем пришел
начальник—левый эсер, в папахе, с чубом, надушенный.
Он иронически слушал мои протесты и послал меня с двумя
солдатами расстреливать—меня же. Но когда уже повели

по загаженным рельсам к лесу, чего-то передумал, вы-
сунулся из вагона, окликнул, позвал назад, освободил
и добавил, что возвращает шубу, как любезность. Пластин-
ки остались реквизированными, очевидно в интересах
ограждения германской армии от шпионажа. Пять дней
назад эти бодрые эсеровские парни угрожали, бомбой Ва-
ковскому и Мануильскому при их переезде в Киев на мир-
ную конференцию.
Так уладив «формальности», я нанял телегу и поехал
за двенадцать верст в Кореново, т.- е . за границу.
На пятой версте мы встретили конного гайдамака, ко-
торый не знал даже Карахана, и предложил мне и вознице
разоружиться до нижнего белья, но за сто рублей отме-
нил приказ. На одиннадцатой версте телега повстречалась
с первой германской каской.
Если вам нечего делать и вы любите историю, достаньте
ицтересную фотографию:
«Гетман всея Украины в гостях у императора Виль-
гельма».
Они стоят рядом на крыльце императорского замка.
Гогенцоллерн слегка опирается на баллюстраду, спокой-
ный, немного усталый, будничный и томный в твердом
чувстве величия. Руки в карманах, глаза небрежно по-
зируют придворному фотографу—глаза мужчины и круп-
ного игрока/Педанта. Любителя лошадей и женщин.
Гетман всея Украины смотрит немецкому императору
прямо в рот. Вся"фигура в струнку, каблуки .крепко со-
мкнуты. На дорогой тонкой черкеске—ни одной лишней
складки. Холеное, с* широкими белыми бровями, лицо
напряжено и улыбается. Пальцы сжимают портупею шаш-
ки. Выправка!
На втором плане—клевреты. Германские квартирмей-
стеры и гетмановы господари. Сверкают колонны, пышно
цветут пальмы в кадках...
Мы теперь не историки и не собираем старых ненужных
открыток. Властные и неробкие руки свалили скоропад-
скии режим в просторную корзину, где лежат пестрой гру-
дой Керенские и Корниловы, правительства, кабинеты
и диктаторы. Неудачливый гетман займет в летописи ре-
волюции не страницу, а всего несколько строк, да и то
петитом. Восемнадцатый год напомнит Украине не гетмана,
а немцев.
Германские зарядные ящики и походные кухни впер-
вые загромыхали по киевским мостовым 21 февраля. Боль-
шевики уходили через Дарницу, освещая заревом пожа-
ров быстрый путь свой. На улицах потрескивали редкие
выстрелы. Это вновь пришедшие расправлялись с застряв-
шими в городе. Морская вьюга стлалась над городом.
Жители молчали и ждали.
Немецкое* командование вело войска на сытый юг Рос-
сии, как в харчевню или. обжорный ряд, но считало долж-
ным поддерживать смехотворный тон справедливости.
Начальник германской кавалерии генерал фон-дер-Гольц
опубликовал в начале марта приказ:
«Граждане Украины! Центральная Рада и министерство
Украинской народной республики как высший орган ук-
раинского вольного народа подписали с Германией по-
четный для обеих держав мир, который обеспечивает мо-
лодой Украине назависимость и мирное существование.
Русское правительство, большевики, стараются разбить
счастье Украины. Оно хочет захватить ваши земли, ваше
имущество, а вас самих отдать большевикам на расправу.
Большевистские банды безнаказанно грабят Украину,
убивают людей и чинят насилия, стараясь вольных укра-
инцев сделать рабами большевистской диктатуры. Пусть
же не будет этого! Наши войска пришли вас защищать.
Мы желаем вам только добра! Наша цель—выгнать боль-
шевистские банды, возвратить вам свободу и самостоя-
тельность».
Генерал-лейтенант фон-дер-Клаузиус тоже изображал
в своих приказах доброту:

могут быть уверены, что германские солдаты будут помо-
гать им».-
По Клаузиусу и фон-дер-Гольцу немцы хотели водво-
. рить на Украине порядок и довольство. Но они вовсе не
хотели этим заниматься впроголодь.
Вот их меню:
Договором 23 апреля 1918 года Украина обязалась дать
Германии 60 миллионов пудов хлеба. Дополнительный
трактат принуждал Украину передать Германии до но-
вого урожая еще 75 миллионов пудов хлеба, 11 миллионов
пудов живого скота, 30.000 живых овец, 1 миллион пти-
цы, 4 миллиона пудов сахару, 60.000 пудов масла и жиру,
200.000 пудов ежемесячно мясных консерво^, 1.500 ва-
гонов яиц, 2.500 .000 пудов сахарного песку, 20 миллионов
литров спирту. Помимо этого немцы плотно взяли в
руки "лесные и сельскохозяйственные заготовки, украин-
ские железные дороги, все донецкие и криворожские
копи.
По расчету украинской государственной ревизион-
ной комиссии
каждый германский солдат обходился
Украине ежемесячно в 9.000 рублей (помимо жалованья
и довольствия от императора немцы получали доволь-
ствие и жалованье из украинской казны). Всего на Ук-
раине^ было 300.000 германских солдат. Итого 2.700.000
рублей золотом в месяц на содержание оккупантов.
• Немцы пришли с реформами. Они начали реформы-с
вокзала. Тридцать нанятых германским командованием
баб три дня сряду скребли, мыли и чистили темный, гряз-
ный, испакощенный киевский вокзал. Полгорода сбежа-
лось на эту диковину, полгорода смотрело с удивлением
и тревогой на яростную борьбу мыла и щеток с пропле-
ванными, черными вокзальными стенами.
Тревога была не напрасна. Немцы взялись за Украину
всерьез. В ответственные и критические для самой Гер-
мании дни, на пятом году великой войны, под грохот
пушек-колоссаль и скрежет танков они не удержались
от соблазна любимого занятия и, засучив рукава, приня-
лись отмывать Украину.
Чистили вокзалы, улицы, сады, дома, людей и живот-
ных. Мыли тротуары, чинили мостовые, устраивали скве-
ры, строили ограды, бараки, мосты, садовые скамейки.
С остервенелым упоением прибивали вывески, плакаты,
надписи, номера.
Мыли и скребли старательно, жестоко и бездушно,
С лица усталой, измученной страны мутным ручьем вместе
с пылью и грязью текла кровь.
Растрепанную,
всклокоченную украинскую
голову
смешно стригли и причесывали а-ля центральная евро-
пейская держава. И были в середине лета такие дни и
надели, когда нёмецкая работа казалась уже не напрасной.
Уверенно-упрямые и торопливые германские парикмахеры
начали обретать успех. Из приготовительного класса
немецкой культуры вымытый и вычищенный Киев стал
переходить в первый.
.
Уже на смену чистильщикам и метельщикам приехали
из Берлина новые мастера. Появились германские и ав-
стрийские антрепренеры, переводчики немецких пьес, за-
ведующие Kunstpropaganda на Украине, мюнхенские из-
датели, берлинские кинематографисты и лейпцигские про-
фессора без опреденных занятий.
Уж изготовил ученейший доктор Пауль Рорбах
' историю, географию .и идеологию украинского народа,
специально
приспособленные
к германской
оккупа-
ции.
Уже—чудо из чудес!—старый, равнодушный, лукавый
Киев стал менять свое лицо и наводить на себя новое,
какое-то робко-западное. Уже выглянуло на улицах что-то
от Страсбурга, от Кельна или Будапешта. Уже явились
немецкие магазины «Bier vom Fasz», киоски и вывески,
ß соловцовском театре веселилась и делала сборы вен-
. ская оперетка, уже сидели в кафе «Эльдорадо» немецкие
проститутки с белыми шеями, длинными крепкими ногами,

уже лейтенанты, возвращаясь в полночь нетвердыми ша-
гами, чувствовали себя почти на родине.
Русский террорист. Борис Донской дополнил последнюю
деталь в общей картине. Он убил германского наместника '
Эйхгорна. Бессильный жест мести и отчаяния, то, что
делают сербы в Боснии, индусы—в Бенаресе, трафа-
ретные фанатики—во всех оккупированных и аннексиро-
ванных землях.
И когда торжественная огромная процессия с телом
фельдмаршала медленно и тяжело двигалась через вечер-
ний притихший Киев, когда за колесницей при свете фа-
келов шли немецкие легионы, казалось, что это конец,
что через труп своего генерала Германия твердой пятой
ступила на Украину, что это, если не навсегда, то надолго,
как в Эльзасе.
Все вышло не так. Необъятное величие империи гер-
манской, раздувшись угрожающим жутким пузырем, вдруг
лопнуло и растеклись красной горячей жижей восстаний,
криков, митингов и социалистических штыков. Жутко
закачавшись, каменный императорский истукан беззвучно
свалился в пропасть. А за ним свалились и все громозд-
кие затеи зарвавшейся Германии. Немцам пришла пора
самим почиститься—где тут отмывать Украину.
Они стихли. Замолчали; одиноко и осторожно бро-
дят по улицам уже не своего Киева. Попрежнему вежливы
и аккуратны, но уже угрюмы и бездеятельны. На ночь
они запираются. У них совдеп, и они хотят на ро-
дину.
Гетман борется с петлюровской директорией—немцы
блюдут нейтралитет. Под самым Киевом идет артилле-
рийская дуэль между добровольцами и республиканскими
синежупанниками. Снаряды перелетом кроют село. В селе
на площадке, против церкви—полутораэтажный щеголь-
ской домик с вывеской «Deutsche Kommandantur». Посре-
дине площади, перед комендантским домом, у палисад-.
ника—оркестр. Захлебываются кларнеты, сердится ту- '
рецкий барабан, опереточные мелодии всплывают к об-
стрелянному небу.
По немецкому армейскому обычаю, военный оркестр
два раза в неделю устраивал концерты перед квартирой
полкового командира. С приходом революции обычай не
был отменен.
Визжит шрапнель. Совсем близко, над головами. А нем-
цы—в нейтралитете и играют своему коменданту оперетки
Лицо капельмейстера солидно, как на придворной це-
ремонии.
Их не стало сразу. Проводили разно. Украинские му-
жики порылали истошную матерщину за грабеж и висе-
лицы. Барышни подавили вздох: так и не прибыли из
Берлина партии дешевых ажурных чулок, не пришлось
приобщиться к культуре Канта и Гете, слушать «Пупсика»
из первых рук. Их состоятельные отцы вздыхали шу"мнее-
как-никак, отбирая одной рукой деревенские хлеб и сало
оккупанты другой вооруженной рукой защищали город-
ские парадные, охраняли замки и кошельки, стерегли
спокойный сон обывателя...
Но все долго будут помнить немцев на Украине.

АТАМАНЩЙМА
1
ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ГОД-его увядшие дни перелисты-
вал парижский суд, решая судьбу человека, убив-
шего Петлюру.
J
На Украине сняли хлеб. Золотые скирды ждут спря-
таться в закрома. Облегченная земля раскидисто отдыхает
под короткой щетиной скошенного жнивья. Природа от-
дала свои щедроты человеку. Привольная пора тишины
и раздумья.
"
Нет!
в Протяжный стон во всю украинскую землю из края
В зеленых зарослях, излучинах, тайниках на Днепре
днем прячутся люди и лодки. Ночью—костры
Через весь юг, по дорогам и без дорог, идут, скачут, кра-
•
дутся банды, большие и малые полчища озверелых людей
во главе с атаманами и батьками.
• ІИмена у атаманов крепкие, зазвонистые, совсем под
стать седой запорожской Сечи.
,
|Батько Махно, Батько Тютюник, Батько Зеленый
БтруК, Бурлак-Гончар, Чучупак, Пирховка, Трепет,
Кича, ЛизнКЖ, Волынец, Ангел, Магомет, Железняк,
Сатана, Мордалевич, Божко, Шакиро, Степюра, Шепель,
Шуба, Калитва, Мйчуда, Палиенко, Шляма, Мацыга,
Миляс, Дынька.
; Их много, все похожи друг на друга, и каждый по-сво-
ему страшен осатанелым, нечеловечьим ликом.
:
•
Они ненавидят,' мстят и истребляют друг друга, но
часто сливаются воедино,'чтобы устраивать невиданные
погромы, неслыханные грабежи и разрушения.
За : один столько 1919 год махновскими и петлюров-
скими. частями убито 35 тысяч человек и разгромлено
120 городов и местечек; бандами Соколовского убито
3.000 человек й разгромлено 52 местечка; бандами Стру-
на убито 1.000 человек и разгромлено 34 местечка;
бандами Зеленого убито 500 человек и разгромлено
10 местечек; бандами Соколова и Железняка убито
2:000. человек и разгромлено 29 местечек; бандами Гри-
горьева разгромлено 40 местечек и городов и убито 4.000
человек; бандами Яценко убито 1.000 человек и раз-
громлено'16-местечек и т.^ д., —всего около 50.000 чело-
век убитых и 300 разгромленных местечек, сел и го-
родов," в том числе 29 уездных и 2 губернских (Житомир
и ПоЛтава).
л:
...
1
-Пятьдесят тысяч человек. Триста поселений. Легко
запомнить. Эти цифры преуменьшенные.
Цифры; растут, наливаются кровью, выскакивают из
печатных столбцов и сводок, кричат, заслоняют жизнь,
спокойствие , небо *
Целые годы бродит по телу измученной страны кро-
вавой чесоткой атаманщина.
НИКТО, НИКТО не вынес столько, сколько Украина.
На ней нет- живого места! Ее топтали немецкие са-
поги с- тяжелыми гвоздями, коверкали огнем и мечом
гайдамаки, французы, деникинцы; карали большевики.
Распинали бандиты, грабители, по локоть в крови,
зверьи рожи.
6*
83

Махновщина и Махно в атаманском движении выде-
ляются.
Махно начал с борьбы в наших рядах. В гетманско-не-
мецкии период на Украине он деятельно помогал красным
войскам, тревожа германцев неожиданными восстаниями
и набегами в тылу, запугивая хилую гетманскую власть.
Немцы мстили расстрелами и виселицами, но повстан-
ческая лихорадка, привитая Махно в глухих уездах Ека-
теринославской губернии, скоро охватила все Заднепровье
К приходу советской власти на Украину деревня уже
вся бурлила, как чан с пенистым бродилом.
При нашем первом наступлении на юг махновские от-
ряды занимали часть фронта и сдерживали натиск против-
ника на Екатеринославщине.
Тогда в начале 1919 года в эти полки входило много
оолее или менее организованных анархистов и левых
эсеров. Начинается приток темного сброда, махновское
войско подозрительно пухнет и облюбовывает себе новые
«задания».
Махновский штаб начинает перехватывать вагоны с
продовольствием, посылаемые в Донецкий бассейн и
направляет в свою ставку Гуляй-Поле. Потом созыв двух
самочинных войсковых съездов, отказ подчиниться со-
ветскому командованию, разгон бердянской чрезвычай-
ной комиссии, освобождение всех уголовных преступников,
и после сих высокой важности актов начала свое суще-
ствование «автономная» махновская республика со сто-
лицей Гуляй-Поле, торжественно переименованной в
Махноград.
Перед крестьянством Махно разыграл роль революци-
онера, защитника масс от угнетателей и белогвардейцев.
Но в 1919 году первый же натиск деникинских сил по
махновскому участку фронта заставил отряды «батьки»
рассыпаться кто куда.
При штабе Махно сидят несколько приблудных писак
из анархистов , изготовляющих для своего вожака речистые
листовки с безграмотным восхвалением безвластия, сво-
боды, равенства, «вольных советов» и прочих прелестей.
В итоге анархистская программа Махно сводится к совсем
несложной формуле:
—
Мы за советы, только бей жидов и комиссаров.
А на деле эта программа осуществляется и совсем просто.
После того как занятый махновцами город вполне раз-
граблен, все золото, одежда, белье погружены на «тачан-
ки» и еврейский погром устроен, Махно покидает облю-
бованный-пункт и переезжает в другие места, завещав
основной.принцип своей социальной системы:
—
Живите соби, як птицы.
Подобно своему главе проводят в жизнь анархизм и
его «последователи». В Звенигородку вваливается с чер-
ными флагами и анархистскими лозунгами атаман Туз, „
совершает ограбление казначейства, избиение евреев и
торжественно удаляется.
На станции Долинская махновская банда с черными
флагами сопровождала разгром еврейских лавок криками:
—
Кто за свободу, бей жидов!
Таковы дела анархиста Махно, таковы были и его со-
юзники. Махно разбойничал в союзе с Петлюрой. Потом
с повстанческим ревкомом Юрия Мазуренко. Махно подал
руку пьяному изменнику Григорьеву и той же рукой убил
его, поссорившись при дележе добычи. Об этой свойской
расправе он торжественно сообщил повстанцам и кре-
стьянам:
-
.
«Считаю убийство атамана Григорьева необходимым и
нужным фактом истории, ибо политика, действия и наме-
рения его были контрреволюционны. Считаю соединение
армии его и батьки Махно необходимым для того, чтобы
забрать у него всех честных партизан, боровшихся за ре-
волюционную идею, но по темноте своей (!) идущих слепо
за ним»,

«Борец за революционную идею» счел нужным обзавес-
тись в этих целях союзником и нашел его в лице... ба-
рона Врангеля. Обнаружена действительная прямая связь'
повстанческого «батьки» Махно с врангелевским штабом.
Анархистский атаман из Гуляй-Поля . непосредственно
обменивался с белогвардейцами письмами, курьерами,
вероятно, деньгами и оружием.
'
Y
Правительство двух крымских уездов и правительство
двух гуляй-польских волостей объединились. Но не на-
долго. Для совместного грабежа поле оказалось совсем
не широким.
Чувствуя Врангеля обреченным на гибель, Махно вновь
перебрасывается на сторону советской власти.: Красное
командование делает еще одну попытку направить мах-
новцев на путь истинный. Махновским частям дают зада-
ния в общей борьбе с Врангелем, в их штаб вводятся со-
ветские комиссары.
Но как волка ни корми... Уже в ноябре девятнадцатого
года стало ясно, что после ликвидации Врангеля придется
разделаться и с Махно. За два года махновцы не разучи-
лись грабить, убивать и разрушать. Язву приходится
выжигать каленым железом. Другого пути нет.
з
Совершенно ясно и документально установлена воен-
ная и политическая связь Петлюры со всеми партизанами
и бандитами, орудовавшими на Украине, не исключая
самых мелких и уголовных.
Войска
партизанов-незалежников
Юрия Мазуренко
действовали в контакте и по общему плану с петлюров-
скими командованиями. «Незалежникам», иначе говоря,
бандам Зеленого и Ангела, был дан штабом Петлюры- Опе-
ративный приказ захватить Бахмач, Круты, Чернигов, бло-
кировать Киев ç левого берега Днепра и соединиться
правым крылом с бандами Соколовского. Петлюровский
ІІШФ снабжает банды деньгами, снаряжением, литера-
Потерпев поражение в открытом бою, Петлюра в засадно-
бандитической войне оказался воистину велик. Его агенты
снуют по всей Украине, подстрекают, разлагают, натра-
вливают, подымают с мутного дна души украинского
кулака все самые черные, кровавые, разбойные страсти.
Петлюра раздувает и поддерживает листовками нацио-
налистическую ярость, ненависть к «кацапам и жидам».
В воззваниях неистово возвеличиваются погромные деяния
отдельных банд, успехи которых он не стесняется при-
писывать своему руководству, обещая слить все банды
в «единое республиканское народное войско».
Для «батек», действовавших заодно с Петлюрой, он не
«всенародный украинский головной атаман», а только
более крупный и удачливый собрат по партизанству и
бандитизму, более опасный и популярный конкурент
Борясь с советской властью-в союзе с Петлюрой, они
всячески старались отрицать эту связь. Когда дела Пет-
люры приходят в упадок, подвластные атаманы прекра-
щают с ним связь и действуют самостоятельно. Бывший
начальник петлюровского штаба, Тютюник, выступает за
свои страх и риск и угрожает Одессе и Николаеву.
Петлюровцы проникают и в украинскую Красную ар-
мию, партизанский характер и текучий состаб которой
допускали проникновение в ее ряды обильного петлю-
ровского, бандитского и просто белогвардейского эле-
мента. Целые украинские советские полки переходили к
Петлюре, атаману Григорьеву и «незалежным» бандам.
Уездные военные комиссариаты сплошь и рядом возглавля-
лись петлюровцами или бежавшими офицерами. Такие
«уездвоенкомы» улучали удобный момент и исчезали вме-
сте со служебным персоналом, оружием и денежным ящи-
ком в леса, укрываясь у бандитов или у кулаков.
Разгром петлюровского войска Красной армией и

дезертирство огромного большинства отрядов принуждают
Петлюру перейти с регулярной войны на партизанскую
с ее соответственно малой численностью войсковых ча-
стей, с соответственными приёмами и характером борьбы.
При отступлении в Галицию петлюровские части само-
сильно провели погромную кампанию, которая навсегда
останется в памяти еврейской бедноты Украины.
Петлюровские атаманские банды и отряды при своем
отступлении устроили погромы в следующих местах: Жи-
томир, Проскуров, Овруч, Фельштин, Коростень, Балта,
Ровно, Литин, Кременец, Кодыма, Тростянец, Кривой
Рог, Тирасполь, Котельное, Жмеринка, Янов, Гайсин,
Печора, Тульчин, Радомысль, Васильков, Россава, Сквира,
Богуслав, Елисаветград, Полтава, Кобеляки, Ромодан,
Пирятин, Бердичев, Знаменка и др.
Вот проскуровский погром по показаниям петлюров-
ского уездного военного комиссара Тарановича:
«В 4 часа бригада Самосенко (молодой галичанин
20 лет) отправилась в город в полном составе. Она шла
с украинскими флагами, с пением национального гимна,
и, когда она входила в город, никто не мог подозревать,
что идут устраивать погром.
По намеченному Самосейкой плану город был разде-
лен на боевые участки, и каждому отряду была дана за-
дача—оцепить предназначенный ему участок. Участки
были оцеплены. Солдаты по очереди обходили дом за
домом и резали всех, кто там был. Пострадало главным
образом бедное население, так как в оцепленных кварта-
лах еврейская буржуазия не жила. Никто из тех, кто
находился в оцепленных кварталах, не мог спастись.
Одни были убиты, другие ранены. Погром длился с
4 часов дня до 9 часов вечера. В общем число убитых бы-
ло около 1.200, раненых 700—800, всего пострадавших
было около двух тысяч. На другой день после погрома
военный комиссар Таранович дал приказ похоронить
трупы. Ему пришлось самому обойти кварталы. В одном
месте он видел такую картину: лежала убитая целая
семья из 9 человек, начиная с грудного ребенка и до ста-
рушки-матери, на кровати находился труп молодой де-
вушки, изнасилованной и потом проколотой штыками.
Погромщиков можно было разделить на три категории.
Часть из них ограничивалась только тем, что убивала,—
это были галицийские солдаты. Другие—насиловали и
грабили. Третьи—насиловали, грабили и убивали. Эта
последняя категория—петлюровские гайдамаки». "
'
Уцелевший очевидец так описывает погром в местечке
Тростянец, Подольской губернии:
«В город бандиты вошли под оглушительный набатный
звон и, бегая с оружием всякого рода, оглашали со всех
сторон воздух криками: «бей жидов и коммунистов», уби-
вая всякого встречного еврея. Спустя некоторое время
стали вытаскивать из квартир всех мужчин и мальчиков
и, избивая их, направляли их всех куда-то для переписи,
по словам одних, для ареста и расстрела—по словам дру-
гих. До вечера все мужчины были переловлены, заперты
в двухэтажном здании бывшего комиссариата и оставлены
под охраной вооруженных бандитов. Настала ужасная
ночь для оставшегося без мужчин местечка. Бандиты без-
жалостно убивали, грабили и насиловали женщин. За эту
ночь было убито 18 человек, из них две женщины. Не пре-
кратилась эта вакханалия и утром 18 мая. Бандиты для
чего-то стали вырывать заранее большую яму военного
образца. Хотя вырытая могила ясно свидетельствовала,
что судьба мучеников была заранее предрешена, все-таки
к двум часам дня монархистами и контрреволюционерами
всех рангов был созван в волости сход под председатель-
ством Белоусова. Началось обсуждение вопроса, что де-
лать с арестованными. Мнения были разные. Большинство
схода было против избиения всех евреев. Вдруг приска-
кал на лошади сыгравший решающую роль в этой траге-
дии некий Дровинский, бывший комендантом повстан-
цев (бывший петлюровский офицер), и закричал:. «Братцы,

за оружие скорее! Жиды из Ободовки и Верховки за-
езжают к нам на бронеавтомобилях. Бегите, покончим с
жидами раз навсегда!» И с криками: «Режь, бей жидов!»
дикое полчище стремглав помчалось к зданию комиссари-
ата, окружило его и начало стрельбу в окна, бросая туда
бомбы и ручные гранаты.
Неистовые крики и вопли оглашали воздух. Рвались
•гранаты, а вместе с ними разрывались и изуродованные
тела свыше четырехсот человек мужчин и детей, обезу-
мевших от ужаса и боли. Кем-то'был брошен кровавый
лозунг: «живых не оставлять». Изверги ворвались в зда-
ние и ножами, штыками, топорами и другим оружием
довершали дело».
Одна из недорезанных жертв уползла из Украины. Оста-
вляя кровавый след, догоняла курьерский поезд погром-
ного вождя—и догнала его на парижском бульваре.
Чему удивляться в деле Шварцбарда, убившего Петлю-
ру? Ведь его выстрел мог сделать любой из пятидесяти ты-
сяч убитых человек в любом из трехсот городов и местечек,
по которым прошел кровавый поход атаманских отрядов!
1920
МОСКВА-МАТУШКА
DblCOKO на холмах, в снеговом убранстве, в ожерельи
** огней и знамен стоит далеко видная сквозь пургу
красная, молодая Москва.
•
Молодая, крепкая, новая.
Есть еще и старая. Простоволосая, затрапезная. Мы
про нее совсем забыли. А она уцелела.
На нее навалили четыре года революции, коммунизма,
тяжелые глыбы декретов, стреножили милицией и чекой
Прищемили, припрятали.
Думали—кончится. А она выкарабкалась, просунула
голову, ухмыляется старушечьим ликом.
Думали, что конец, что совсем ступили твердой пятой
на останки старой Москвы. А она еще дышит и перекли-
кается. Сначала тихо, потом смелей и громче, кривыми
переулками и тупиками, Собачьими площадками, замо-
скворецкими, кузнецкими домами.
—
Ау!
—
Ау, аушеньки!
—
Живы?
—
Да словно что и живы...
~~
Перешибло малость дух, да ничего, очухаемся.
В больших особняках, у тузов и фабрикантов давно
стрекочут советские машинки. Но в стороне, где потише *

и поглуше, там сидят и румянятся у Самоваров старые
Кит Китычи. Уже выглядывают из окошек, ходят в гости
живут и надеются.
Первый и второй страх от большевиков проходит. Если
всмотреться—люди как люди. Маета, конечно, с ними.
Оголтелый народ—что говорить, углубляют. Но все же
обернуться можно. Не так страшны черти, как малюют
себя на плакатах.
Вы как, капиталом все живете?
—
Нет, куда тут... Служить начали. Митенька наш
заведует складом в главодежде. Вера во внешкольный
приют определилась. И сам старик наш на советскую служ-
бу собирается. Горд был, не хотел путаться, да скушно
стало без дела сидеть. Все приятели служат. К тому ведь
не скоро эта канитель кончится.
Сначала было страшно высунуть нос, открыть зажму-
ренные от страха глаза. А теперь, ей-богу, жить можно.
Взглянуть на Москву—конечно, не та. Но все-таки отс-
шла, оттаяла. Если понатужиться—глядишь, подвинуть-
ся назад можно будет.
Закрыли Сухаревку—уже не очень страшно. Немножко
приспособились, опайковались. Даже занимательно: кому
какой паек по рангу полагается. Захар Иванович раньше
в ситценабивной мануфактуре владычествовал. Теперь—
спец. Совнаркомский паек, выдачи. Индивидуальная став-
ка, автомобиль подают. Старик Червяков у него приказ-
чиком служил—и теперь пристроен к хозяину: снабжени-
ем заведует при нем, тоже не вредно—питается.
А там тебе—тыловой, красноармейский, вцйковский,
академический, медицинский, железнодорожный, арти-
стический, музыкальный, какие угодно. Степан Степаныч
ухитрился даже шахтерский заполучить.
-
Подошли праздники—тоже не в-обиду. Шурин из цен-
тробелуги икру получил, дочка в центровоще—спаржу,
из Внешторга—лимоны. Дядя принес подарок от бойцов
южного фронта—по целому гусю выдали, чудаки,
На. Пасху в главаниле -краски выдали—специально яйца
красить. Из ТЕО—билеты на Шаляпина. Обо всем поду-
мано. К святкам Москва-матушка повеселела, засуетилась.
Извозчики везут, снуют. На салазках путешествуют пай-
ки и выдачи.
В Большом театре собрался съезд советов. Матушка
выглядывает из дыры.
.
—
Что ж, пусть собираются, пусть потолкуют.
Горят фонари у подъезда, фыркают автомобили. В пур-
пурных ложах сгрудились строгие френчи, думают отча-
янные большевистские головы. Гремит «Интернационал»;
гудит смелый разговор про хозяйственную разруху.
Матушка слушает, с хитрой усмешкой приникла уша-
ми переулков.
—
Ишь, задумали! Как же вам ее победить, разруху,
без старой Ильинки с меняльными конторами! А впрочем,
подождем, увидим. Про всякий случай—приспособимся,
придвинемся ближе.
Интеллигенция—та уже вся наверху, на улице. Обсох-
ла, расправила перышки, зашумела, забалаганила на ты-
сячу голосов.
Все залы заняты под собеседования/публичные слово-
блудия с дорогими входными билетами.
Все стены заклеены пестрыми афишками.
Диспут! Словопря! Оппоненты!
«Поэзия и религия»! «Религия и любовь»!
«Путешествие в Иерусалим»! «Долго ли мы протянем
без православия?»
Диспут, диспуты! Нажива бездельникам, трибуна бол-
тунам, базар дуракам, тоска взыскующим.
Конкурсы стихов, .вечера поэтесс, вся шумная, сует-
ливая дребедень старой многоумственной матушки-Москвы.
Раньше встречали Новый год с цыганами, с Балиевым,
с румынским оркестром. А теперь, пожалуй, тоже весело:
«Встреча Нового года с имажинистами! Билеты про-
даются».
у

Появились и озабоченно бродят по делам советских Уч-
реждений джентльмены из кафе Сиу, седовласые отцы и£
«Русских Ведомостей», томные символисты из художест-;
венного кружка, либералы, идеалисты, рыхлые обломки
бывшей разухабистой российской столицы.
\:;
Старожилы ухмыляются в усы:
—
Сияли над Москвой сорок сороков церковных гла-
вок и прибавились к ним сорок сороков главков. Тесно
стало, конечно. Да ничего, стерпишь. Кланялись главкам,
поклонимся и Главкам...
:/
Хитрая салопница сбросила плюшевую ротонду, повя-
залась платком, нырнула в валенки. Москве-матушке это
легко, совсем по нутру. Петроград—этот все еще шебар-
шит, сопротивляется, культурничает. Не хочет отдавать
манишек и запонок. А Москва и сама рада пошмыгать
в домашнем виде, похлопать на морозе варежками по-про-
стому.
.
г
Подобралась матушка, подползла. Смотрит в очи но-
вому миру, скалит зубы, хочет жить и жиреть.
-
—
Брысь, старая!"
-
.
Не уйдет, не спрячется. На все согласна, ко всему го-
това.
'
••
•-"
-
'
-
Целый день суетится, базарит, толчется по учреждени-
ям, на площадях и уцелевших рынках.
Покрикивают автомобили, перекликаются красные ча-
совые. С крыш домов строго мигают, пропадают и снова
выстраиваются в небе огненные буквы:
«Будет транспорт—будет хлеб».
«Революция—локомотив истории»;
•-•«
«Коммунистическая партия—стержень Советской Рос-
сии».
.
Погоди, матушка! Электрифицируют тебя, старуху!
1921
ВЗАПЕРТИ
рыло МНОГО старых Петербургов, и все разные.
Петербург Невского проспекта— шумный; гудящий,
плоский. Со звонками трамваев, с гулом разряженной
толпы, с густой несчетной вереницей проституток, с папи-
росными красавицами на больших плакатах.
Петербург Выборгской стороны и Охты—потный, из-
мученный, закопченный город. Город фабричных гудков,
железных балок, неустанного и напряженного труда.
Петербург Васильевского острова—крепкий и грубо-
ватый, провинциальный, говорливый. Там водились
в
изобилии французские булки, мелкие чиновники, твердо- •
лобые профессора, много студентов в протертых тужурках.
Петербург Троицкой улицы—модисток и дамских па-
рикмахеров; бесчисленных «мадам Ольга»,
«институтов
красоты» и перчаточных магазинов. Здесь бродили стро-
гие модницы в узких юбках и с крашеными губами.
Здесь торговали накладными косами, челюстями и ду-
хами из Парижа. Здесь стоит большой и сонный дом Тол-
стого, с проходным двором, по которому ходят на цыпоч-
ках.
Петербург Сергиевской и Кирочной—тихий, как гу-
бернаторская приемная, с шуршанием шелковых платьев
и автомобильных шин.

Петербург Летнего сада и всех больших и маленьких
садов и парков, где громыхала музыка, прогуливались
гвардейцы в золотых погонах, няньки с пожарными, ста-
рушки в наколках, неудачные самоубийцы.
Петербург Садовой улицы—с лабазниками, меняльны-
ми конторами, грязными фартуками и суетой на мокрых
тротуарах.
Их было много—чужих, непохожих маленьких горо-
дов, проросших насквозь друг друга, узко слитых в сплош-
ной шумный, кричащий клубок.
Пришли дни грохота и потрясений. Столица поднялась
гигантским столбом света и пламени, старые Петербурги
стали быстро и обреченно умирать.
Только один Петербург Выборгской стороны, Петер-
бург заводов, крепких рук и размеренного труда, встал
на развалинах старых Петербургов, поднял длинные пря-
мые руки к серому небу.
Вместо старой, пестрой, шумной, кричащей столицы
России мир узнал новый, сильный и страшный, молча-
ливый красный Петроград.
Три года кипело жаркое море гражданской войны от
Вильны до Ташкента. Сдавались и завоевывались города,
извивались, сжимались и выпрямлялись границы стран
и государств.
И все три года непоколебимый и твердый красный
Петербург высоким утесом подымался над кипящим
адом.
На лицах обитателей Петербурга не играл румянец.
Бледны и истомлены. Двухлетний изнуряющий, неослаб-
ный голод, три эвакуации, убийства вождей, измены и
заговоры, холера, бомбардировка—никогда, никогда в
истории никакой город не выносил столько.
Юг, восток и запад почти не помогли северу. Не часто
подкрепления посылались на далекий петроградский фронт.
Зато триста тысяч петербургских рабочих ушли воевать
и умирать на рубежах красной России.
•
Бессменные- двухлетние часовые на холодных и голодных
аванпостах революции не говорят о помощнее ищу г ее
Питерцы привыкли защищать себя сами.У сталью обес-
кровленные руки не выпускают винтовок ни на минуту
Не закрывают глаз, не теряют бодрости
минуту.
Они влюблены в свой больной и бледный город Они
не хотят покинуть его.
-
Из Петербурга не было слышно зова о помощи. Стиснув
зубы, зажав кулаки, попрежнему упрямо защищают пи-
терцы свою крепость.
Рабочие—свои заводы, Смольный—красную власть
Студенты и профессора—университеты и академии, до-
рогую книжную пыль, заспиртованных младенцев и мо-
дели изобретений.
мм«
mu
Голодные художники—фарфор и картины, бесценные
коллекции старых полотен в нетопленных залах
Кончилась блокада, и Петербург устоял. Смертельные
раны заживают. Навеки сохранится память о великой
верности защитников и обитателей города белых ночей.
1920

У МОРСКИХ ДВЕРЕЙ
1
R ДВУХ шагах от ворот, в красном здании бывшей
конторы, ныне Управления петроградским портом,—
еще канцелярская скука, трафаретная толчея советского
учреждения. Стрекочут машинки, летают по коридорам
«спецы», медленно плетутся курьеры с папками и разнос-
ными книжками. Старые портовые маклера и комиссио-
неры, вынырнувшие в новом естестве «ответственных
агентов» и «сотрудников для поручений», деловито галдят,
собравшись на перекрестке коридоров.
Дальше, за решеткой, где начинается территория пор-
та—уже живое, не бумажное оживление, уже бодрая су-
ета, приятно сочетаемая со свежим холодком моря.
ï Переход из одного грешного мира в другой обставлен,
как во веки и всегда, чистилищем: все выходящие пропу-
скаются через контрольную будку.
На очереди к выходу длинный хвост баб-работниц, уби-
рающих в порту пакгаузы и починяющих мешки. Внеш-
ний вид и дородность их сложения не оставляют желать
лучшего. Но тоненький мучной след по земле предатель-
ски обнаруживает истинную причину округлости их форм.
Впрочем, в будке не очень строги к мелкому проносу муки
рабочими, и даже ііосЛе «чистилища» ван-дейковские фор-
мы портовиков продолжают веселить публику на улице
Придирается контроль главным образом к коньяку и
иным спиртуозам, которые моряки стараются сбыть в
городе.
При довольно большой и удобной
вместительности
петербургский порт территориально не велик и не разбро-
сан. Шагах в шестидесяти от входа уже громоздятся пак-
гаузы , уже стоят плотно к береговой «стенке» разгружаю-
щиеся суда.
J
Сегодня у стенок около пятнадцати пароходов, частью
только что прибывших, частью заканчивающих выгрузку
частью уже нагружающихся к отходу.
Прямо от бортов по холщевой дорожке непоерывной
неотдыхающей вереницей тянутся грузчики с мешками,
с ящиками, кулями, связками. В пакгаузе все это рас-
кладывается штабелями, подправляется, вновь просчи-
тывается для дальнейшей отправки по железной дороге
Через другую дверь пакгауза груз подается сразу в вагоны,
дальше—к городским вокзалам, во внутрь ожидающей
России.
Невыразимая радость стоять тут у воды, у натоптанной
мучной дорожки, у медных болванок, у канатов. Под визг
лебедки, под гудение электрокрана, под свежую морскую
интернациональную ругань...
Четыре года—в огненном кольце, роковом кольце смер-
ти и обречения. А сейчас сквозь щель петербургского
порта исполинский узник—Россия—впервые опознает
уже ставшие непривычными, лица соседей.
Надо было быть здесь, в стране.. Скитаться, страдать,
бороться, голодать. Быть отрезанным годы от всего мира
ждать оттуда, извне, только пуль и бичей, чтобы получить
мудрую радость обретения здесь возле добрых зеленых
плугов и красных сеялок, хлопотливо выгружаемых с
парохода.

й
«Феникс» выгружает какао, молоко, сахар. Это для де-
тей. Бритые джентльмены со значками «американской ад-
министрации помощи» следят за работой.
Америка действует быстро. Третьего дня Литвинов под-
писал с Брауном договор, а сегодня утром прибывший
из Гамбурга «Феникс» уже ошвартовался в Новом пор-
ту.
Мистер Боуден, начальник петроградского отделения,
открывает здесь питательную станцию для пятидесяти
тысяч детей.
В течение двух дней американцы объехали на собствен-
ных автомобилях весь город, разыскали помещения для
пятидесяти столовых, открыли контору, организовали
штат врачей и сестер милосердия.
Завтра начнется подбор детей, нуждающихся в добавоч-
ном питании, согласно медицинскому осмотру. Пригла-
шены все дети Петрограда в возрасте от трех до тринадцати
лет. Печальный экзамен худобы и истощения!
Правда, посланцы Гувера держатся с великолепной за-
носчивостью, в стиле герцога, посетившего хижину уголь-
щика, плюс манеры торговца свиньями, получившего
образование в воскресных школах «Христианского Об-
щества Молодых Людей»...
Правда, к дверям «Администрации Помощи» приходят
алкатели не только младшего, но среднего, а подчас и
старшего возраста, чающие не столько банок сгущенного
молока, сколько содействия на предмет открытия ресто-
рана на Невском...
Правда, среди энергичных «вспомогателей» уже на-
шлись такие, которые еще недавно,в 1919 году, в Венгрии
совмещали ликвидацию голода с ликвидаюцией тамошней
советской власти...
Но все же «администрация» держится пока прилично.
На заигрывания уцелевшей здесь под разными флагами
иностранной белогвардейщины не отвечает, а делает свое
дело, не оглядываясь по сторонам.
Без радости и довольства принимаем мы дары буржуаз-,
ной Америки.
Не сладок хлеб подаяния. Твердо знаем: дороже всего
платят за милостыню. Но другие пути закрыты. Пусть
дети будут сыты ценою любых обязательств. Взрослая
трудовая Россия ответит, сочтется с миром за помощь.
Она цела, она жива, она работает. Морские двери при-
открылись, мы уже не дадим захлопнуться морским дверям,
1921

ИЗ БУЛЬВАРНОГО РОМАНА
1
рЩЕ НИКАК не установлено, что главное в жизни.
Философы в этом расходятся, особенно французские
Дело личных вкусов, в конце концов.
Кому—кресло в парламенте.
Кому—любовница, восхваленная вечерними газетами
Кому—хороший покрой брюк.
Кому—просто обед из шести блюд и рюмка пикона от
саботажа желудка.
Лучше, конечно, все вместе взятое. Для этого, однако
одна лишь общая платформа: франки.
У дипломата Нуланса, аристократа графа де-Шевиньи
и социалистов Эрлиша и Дюма были большие разногласия
во взглядах на католицизм, блондинок и правопорядок
Третьей Республики. Но по вопросу о франке они сходи-
лись. Был и еще стимул к единению. Судьба великой
Франции закинула их в Москву в то именно отчаянное
время, когда полтораста миллионов * русских безумцев,
скинув доброго царя и работягу Керенского, вздумала
управлять корявыми руками страной. Ночевать в Па-
риже, конечно, спокойнее, чем в обстрелянной столице
азиатов. Но что поделаешь, если мобилизованному Эр-
лишу другая дорога есть только на фронт, Дюма и граф
расстроили на родине свои финансы, а Нуланс уже в годах
и должен не отставать с карьерой. Россия не Англия, но
ведь и не Конго. Решили работать как придется...
Мы заняты и оглядываться некогда. Но в Колонном
зале Дома Союзов сидит трибунал, решивший перелистать
для памяти рабочего класса предпоследние страницы рус-
ской истории. Ему до всего дело.
Журналист Ренэ Маршан свидетельствует о делах и
днях «ответственных работников» французской миссии
перед отъездом их из России. Он горячится. Лицо Пята-
кова бесстрастно. Такое ли бывало, такое ли видано
такое ли еще пройдет перед судом.
Итак, деловые французы не зевали. Решили сыграть на
русских делах: выдвинулся же генерал Бонапарт на еги-
петских и испанских. Суррогатные социалисты Эрлиш и
Дюма в красную лошадь не верили, о Нулансе и графе
нечего и говорить. Все сообща поставили на белую. Ве-
рили, что добежит.
Методы государственных переворотов были хорошо из-
вестны по африканской практике. Немного золота, пара
митральез, несколько загадочных смертей в безлунную
ночь, канонерка на рейде—и Марокко имеет другого сул-
тана, в Алжире правит новый бей. Россия занимает ше-
стую часть света—значит, надо увеличить субсидию, до-
бавить митральез.
Щупали почву. Граф де Шевиньи—у правых—совсем
слабо, никаких надежд. Эрлиш и Дюма—у левых. Эсеры
обещали. Горячее других взялся Савинков... Чернов,
1 имофеев старались не отставать. Но капризный народ.
Гребуют уйму денег и вдобавок еще какие-то условия!
Его превосходительство, посол, горячо возмущался.
—
Канальи, .они смеют предлагать условия! Ведь я
плачу деньги, а они ставят еще политические условия.
Возмущение посла справедливо. Где видано, чтобы на-
емные убийцы ставили политические условия! Абсурд

Даже для дикой России. Понятно, если контрреволюция
на хозрасчете, сама себя окупает, TMгда оГможет начто
Но С Индией в зубах^киеГ-
МаЛ
°
Д°ВерЯЛ этим по
Дозрительным социал-
mSï'
ПРИХ°ДИВДПИМ в миссию по ночам. Эрлиш и
Дюма уверяли, что Савинков и Чернов надежные люли
нГГд^Г А0ВерЯТЬ СаШМу ЭрЛTMУ в
Деловом^на-
Пусть ^ѵ ѵртппа0 ДаВаТЬ Д6НЬГИ вперед. Кчорту авансы!
пусть ему устроят настоящее восстание с жептвями и
пожаром, тогда он выложит деньги на стол. Время „е теP
пит. Париж, который он уже забросил хвастливым^ «ле-
организ
-
а
нпом им, переворот ,
Ho lent; Для каР
ье
Ры ото в итоге может быть вредно
ПО эсеры—покладистые
парни. Не верите? Можем
логКдаа3аТЬКал^СяСТая
е? Пожалу|ста! ^де u^KL^T-
по^ 5асамКавУсраок.ЯрОСЛаВЛЬ? К
°
ГДа ПРИTM? Сделаем
мьГзнаем ÄT
ЯР°
славль
'
ЧTM ^ыло в Ярославле-
мы знаем. Город был стерт с лица земли.
^УоЛаНС доволен
> ЭРЛИШ очарован: вот это работа» Дюма
бомбардирует министерство иностранных дел в Париже
он берется выкрасть с помощью своих русских —ли-'
стических друзей весь... Балтийский флот. ОтпуститГему
только побольше кредитов, ради бога, побольше креди^
KTwTlZiZIZ' МИССИЯ ДабТ Деньги
'
заказы
БЫПОЛНЯ-
льется RvnV?, ДаН
"
Я Пр0ИСХ0АЯТ в глубокие ночи, кровь
вается.'
БуЛЬВарныи Р
оман
с
приключениями разверты-
поавоеТнп П£°п
никает в
прохладу Колонного зала через
правое окно. Золотит штык конвойного, играет зайчиком
на пенснэ подсудимого Гоца.
личиком
Свидетель^Маршан горячится. Он кричит:
На этой скамье подсудимых недостает французского
посла Нуланса, министра иностранных дел Пишона, пре-
мьера Клемансо, предавших русский и свой собственный
народы!
Председатель трибунала невозмутимо докуривает па-
фосу, обвинитель Крыленко веско постукивает каранда-
До Клемансо и Пишона, конечно, далеко. Нуланс спо-
койно отдыхает на взморье, граф де Шевиньи, в качестве
знатока русских дел, катается в Геную. Не убегут С них
взыщется. Больше не будем давать живого рабоче-кре-
стьянского материала для французских уголовных ро-
манов.
г
2
—
Подсудимый Гоц, вы слышали часть обвинительного
акта, касающуюся вас?
Гоц встает. Отчеканивая и округляя слова, надменно
заявляет :
—
Ответственность за свою деятельность за четыре
года революции несу перед своей совестью, перед трудя-
щимися России и перед партией эсеров.
Где она, совесть Гоца? Где партия эсеров? Где трудя-
щиеся РОССИИ?
г
A іцудл
Совесть Гоца и эсеровскую партию за ненахождением
местопребывания надо оставить в покое.
Третий, названный Гоцом, судья сидит в зале, густым
потоком заполнив стулья партера и ложи; он сидит и на
высоких креслах трибуны, но его не узнает Гоц, вернее
притворяется, что не узнает. Перед ним не хотят признать
своей вины Гоц и его товарищи. Одно за другим падают
запальчивые слова, вызывая глухое рычание в рабочем
зале, на вопрос о виновности «цекисты» и их верные слуги
занимающие правую сторону подсудимых, отвечают полу-
хулиганскими выпадами:
у

—
На вопрос о виновности ответа дать не желаю.
—
Суд не признаю правомочным.
Правда, они все гордо добавляют, что готовы нести «ответ-
ственность» за свои поступки. Но опять-таки—перед
кем?
—
Подсудимый Ратнер, признаете ли вы себя виновным?
—
Признаю вину свою за все действия партии эсеров
по август 1919 года...
—
Считаю суд совершенно правомочным," точно так
же, как Лихач считал правомочным суд в Архангельске
судить коммунистов, как Веденяпин считал себя в праве
в подвластной ему территории предавать коммунистов
белогвардейскому суду.
—
Подсудимый Семенов, признаете вы себя виновным?
—
Признаю.
Это другая группа подсудимых, более скромная и серая,
сидящая слева, почти невидная с мест для публики.
Как камни падают тяжелые, глухие ответы:
—
Признаю...
—
Виновен...
Справа—партийная аристократия, гордо напыщенные
физиономии, генеральские позы. Они, видите ли, ниже сво-
его достоинства считают разговаривать с судом о своей
виновности. Их, изволите ли видеть, будет судить история.
Они еще покажут. Им не страшно. Их защитит Вандервель-
де, и Розенфельд. Они—герои дня. Для них суд не суд,
а. акт «политической борьбы».
Слева —плебеи, черная кость, беспрекословные испол-
нители, боевики. Их, по приказанию партийного началь-
ства, выслали в темную ночь с ножом, бомбой, револь-
вером на страшное дело—убивать пролетарских вождей.
Их подвергали различным моральным страданиям и рань-
ше и теперь, когда презрительно уязвляют их кличкой пре-
дателей.
Справа—«безвинные».
Слева—«виноватые»,
Почему не наоборот?
Старая история—инженеры и стрелочники.
Горничная украла три рубля: она воровка и сидит в
тюрьме. Купец ограбил банк на миллион—он молодец и
ловкий деляга.
Боевики действовали, как покорные рабы. Централь-
ный комитет послал их для убийств из-за угла, и он же-
лает оправдаться не меньше, как пёред самой исто-
рией.
Почему не наоборот? Почему обвиняемому Ратнеру не
сказать :
—
Виновен, ибо не ведал, что творил, ибо слепо верил
в непогрешимость Чернова и Гоца, а сознав ужас лжи и
падения, отвернулся от своих богов.
Почему подсудимому Гоцу не сказать:
—
Виновен, ибо посылал этих несчастных людей на
преступления и предательства, сам отгородившись и пре-
дав их в глазах народа.
Подсудимые обменялись своими репликами. Две группы
произнесли свои заявления, одна взамен другой.
з
Допрос идет, улики скопляются, выравниваются, вы-
страиваются злыми стерегущими рядами.
Мы забывчивы. Но история злопамятна. Стоило по-
расспросить, порыться в старых газетах, документах, про-
кламациях^-сразу, уплотняясь, выплывает из тумана яс-
ная, четкая картина. Вот кто срывал, омрачал и заливал
кровью первые дни рождения единственной в мире рабо-
чей республики! Вот кто ожесточил и изувечил страданиями
ее раннее детство, толкнул в жесточайшие бедствия граж-
данской войны, интервенции и блокады!•
Если стать на точку зрения эсеров о «роли личности в ис-
тории»,—какие маленькие и жалкие личности разыграли

страшную историю, которую теперь разбирает сѵлі ПРН,
ото дня дают свои показания
вд^К
£
тета партии, претендовавшей на возглавлен всепоссий"
скои «революционной демократии»,-какая
неЕпп"
ноязГиГ ' ЛОГИЧ6СКОе беССИЛИ6'
не
согласованность, раз-
В первые парадные дни процесса эсеры заяви*TM п „л.-
общей солидарности и ответственное?. Сейчас с^оя?
будни суда-и куда девалась солидарность куда ппо??
ответственность!
цписіь, куда пропала
Третьего дня они цитировали Маокся RUPn, ^^
п^тРиГГТИКаМИ
'
Вопрос о Красной армии.
Член ЦК Донской объясняет, что эгепы nnmn» ~
sssr
тм
•
' усиления, процветания.
поддержки,
к разрушению которого вы стремитесь? RPHT,
Р
'
органом! ГЛаВНУЮ °"°
РУ
^nSr^'S^
стве. Спотыкаются. Возвращаются?назад. UylLZ cZ-
вая друг друга и каждый сам себя в отдельности
Эти люди с ножами, бомбами и револьверами не смог
шие перестрелять всю ненавистную парти7бо?ьшевикпя'
призвали на помощь все враждебные S
SaS
мира. А спросите их попросту,-дав подумать- бжно было
или нет стрелять в советские караулы у^учредательн^о
собрания,-они в точности так и Ье ответят
но ни суду, ни тем миллионам, которые он олицетво-
ряст, нет дела До умственного несовершеннолетия членов
центрального комитета партии социалистов-революци-
онеров. Облетели пышные перья заморских защитников,
отзвонили колокола высоких «революционных» фраз,
сгустились конкретные уголовные сумерки. Разве может
быть иначе в бульварном романе? Ведь конец его всегда
упирается в хронику происшествий и несчастных случаев.
1922

ПОХОРОНЫ
D МАЛЕНЬКОМ зале на задворках Москвы собрал-
ся и прошел съезд бывших эсеров. Не левых эсеров
а самых настоящих, подлинных обломков эсеровской пар-
тии, представлявших несколько сотен своих единомыш-
ленников, рассеянных по всей Советской России
Что произошло в течение нескольких дней на съезде?
Ьыла проведена одна очень важная вещь. Проделан труд-
ный, мучительный, л о такой необходимый акт—акт са-
нитарии. Зарыты в землю последние разложившиеся
останки мертвой партии.
Временами было душно в маленьком зале от тяжкой
скорой, от безысходной тоски, звучавшей в словах гово-
ривших, тоски о непоправимости содеянного, об ошибках
обманах, кровавых заблуждениях. Но недаром большин-
ство участников съезда—настоящие рабочие и настоящие
революционеры. Крепко стиснув зубы, они довели до ло-
гического и желанного конца свою тяжелую работу
Уж так всегда бывает—чины и ранги соблюдаются и
на свадьбе и на похоронах. Эсеровский генералитет, пыш-
ную верхушку партии похоронили по первому разряду
в пышной обстановке, на красном помосте Дома Союзов
при публике, электрических люстрах, при речах имени-
тых адвокатов, при поминальном отпевании прокурора
рёсИубЛики. À рядовые эсеры Шжончили со своим прош-
лым тихо и серо, без Вандервельде и Вотерса, без публи-
ки -и судебных дам.
Но здесь, в нетопленном'маленьком зале, среди потер-
тых тужурок и темных лиц, тяжело измотанных и иско-
верканных революцией людей, после яростных и непри-
миримых жалоб оставленных партийных солдат на своих
изменивших и предавших социализм вождей—здесь го-
раздо и во много раз убедительней зазиял тот итог,
который подводился еще прошлым летом в Доме
Союзов.
Итог простой, показательный, уничтожающий.
Сопоставление.
Семнадцатый год—река, море, океан эсеров. Ничего и
никого, кроме эсеров, кроме их бумаг, таланта, доблестей,
их единственно решающего значения для хода революции.
Гениальные - вожди, упоительные ораторы, исторические
поступки, романтическое благородство, неподражаемое
влияние на массы. Не продохнуть.
И год двадцать третий—кучка измученных людей сти-
рает с лица земли самое название партии, проклиная своих
вождей, осужденных за убийства и измены, стремится
войти в РКП.
О, конечно, резолюции этого последнего всероссийского
съезда эсеров никогда не получат утвердительного штампа
от безработного заграничного начальства. Чернов и Керен-
ский королевским жестом отодвинут волеизъявления своей
бывшей паствы и немедленно заявят:
—
Партия существует!
Но кто же тогда настоящие эсеры? Кононовы, Голлен-
деры, рабочие, чернорабочие партии, прошедшие свой
неверный, но честный революционный путь от царской
каторги и ссылки через кровь гражданской войны к му-
чительному раскаянию, или адвокат, уготовивший себе
кокетливой «трудовой» оппозицией в Государственной думе
министерское кресло у князя Львова?

ча?еи ïi
СІ<УЧН0' МнУЖн
°
йто. Происшедшее сеЙ-
эмигпантскогп 3„Н
я
ачи
1ельно и ва>вдо вне
зависимости от
эмигрантского на сеи счет мнения.
Молодежь, присутствовавшая на съезде, закончила его
в чеНгТ;пП°ЛНЫМИ энтУ
зиазма
революционными песнями
в честь восторжествовавшей правоты нашей партии За
смертью всегда должно итти нарождение новой жизни
1923
СТЕНА
'ТЕМА—БЕЗГРАНИЧНА. Она обрамляет всю другую
*
необъятную тему—коммунистической революции.
-
Рядовой член нашей партии, коммунист-большевик—
величайшая загадка для всего буржуазного мира, для
наших собственных иностранных товарищей, для непо-
движного ума российского обывателя, порой "и для нас
самих.
Четвертью века в прошлое и многовековым утесом в
будущее встали крупные стены здания. Тема—о кирпи-
че стен.
Враги дразнят:
—
На каждом съезде, на каждом митинге вы кричите,
что «партия сейчас наиболее сплоченна, чем когда бы то
ни было». Зачем же всегда в этом уверять? Подозрительно.
И еще дразнят:
—
Сплоченность ВКП — только результат железной
дисциплины, принудительно насаждаемой сверху.
В этих двух хулах, столь обычно на нас извергаемых, /
не только беспомощность противоречия. Тут и тупик
непонимания.
Наша партия—не деревянный частокол, перевязанный
прутиками, и не бетонная тумба, отлитая из ровного без-
личного сплошняка.
8 Собр. соч. Кольцова
113

Тесной, сложной, цепкой вязью кирпичей выведены
ее стены. И потому так стойки, потому легок и прост
ремонт.
.
F
Кирпичики—вещь скромная. Спокойно и просто мол-
чат на красной стене, озаренные солнцем. Только часть
наружную часть и видать со сторовы. Остальных в глу-
бине и не заметишь.
у
Кирпич с одного завода по виду, цвету, образцу—одно-
роден. Это не значит, конечно, что у каждого кирпича
нет своего лица. Возьмите лупу, а если зоркий глаз, и
без лугіы отличите. Вот:
'
Кирпич старый. Побуревший, с отбитыми краями за-
копченный. Края его поистерлись, сам он вылоснился
огрубел, и с виду уже не кирпич, а совсем камень. Слав-
ный кирпич! Берегите его.
Кирпич рыхловатый, крупно-зернистый, слабо обож-
женный. В очень сухом или горячем месте может иногда
рассыпаться песком или надломиться, в очень сыном—
раскиснуть и. расползтись в глину. Интеллигентный»
Крашеный кирпич. Был желтым, думая пойти на по-
стройку желтого здания, угодил в здание белое,, но рух-
нули оба, а _ обломки пригодились для красного дома
Очень часто бывает хорош и полезен, а если сильно выпи-
няет, партийная ремонтная комиссия осторожно выковы-
ривает и заменяет новым.
Партия—не законченный мавзолей, а непрерывно стро-
ящееся здание. .
FF
и
ыро
Старый кирпич—он' самый лучший. Но—увы'—выла-
мывает его из стены время—смерть.
Фрунзе, когда ходил, иногда внезапно останавливался
и, скромно, полуукрадкой отвернувшись, что-то делал
со своими ногами. С минуту возился и потом шагал
дальше.
11
Очень просто—у него выскакивали коленные чашки
и Фрунзе вправлял их на ходу, никому не говоря об этом
ни слова.
г
Где у него произошло повреждение в коленях? Ясно
где. На каторге. В каторжной тюрьме.
С такими коленями надо было выжить под замком, про-
ходить ссылку, дойти до революции. А потом, с этими-же
коленями, воевать от Минска до Бухары, от Бугуру'слана
до Крыма. Ездить на коне, итти в атаку, побеждать и,
наконец, управлять всей армией советской страны.
Колени не подвели Фрунзе. Ими он дошагал. Не вы-
держало сердце. То мужественное и доброе, Стальное и
нежное сердце, о котором наперебой говорят друзья и
соратники. Можем ли мы упрекнуть бедное сердце за сдачу
перед шестьюдесятью граммами хлороформа после того,
как оно выдержало два года смертничества, веревку па-
лача на шее, владимирскую каторгу, верхоленскую ссыл-
ку, три года гражданской войны?!
Молодежь! Посмотри вокруг себя. Крепки ли-колени
у стариков? Не нагружаем ли мы их плечи излишней ц
ненужной ношей? Бережем ли мы их или зачастую зря
изнуряем тем, что можем сделать сами?
Они еще так молоды, наши «старики». Самого старшего
из старших смерть скосила на пятьдесят пятом году.
Не годы старят их. Это мир угнетателей, побежденный
и повергнутый под ноги, задним числом мстит победите-
лям, мстит извилисто и коварно!
Старики победили буржуазию в двадцатипятилетнем
открытом бою. А она, заложив еще в дни своей власти,
в тюрьме и на каторге, в телах революционных бойцов
гнезда разрушения, довершает свое страшное дело ревма-
тизмами, пороками сердца, чахотками, язвами кишеч-
ника.
Посмотрите кругом себя на старших, задумайтесь и
увидите: они ведут двойную борьбу. Снаружи: в армии,
в промышленности, в деревне, в торговле—с живым об-
леченным в людскую плоть классовым врагом. И внутри
себя—с засеянными царизмом болезнями, жадно точа-
щими, гложущими усталое тело.
8*
115.

Присмотритесь к старому большевику, когда он только-
что с блеском и подъемом закончил огромный доклад,
провел собрание, переспросил и доказал свою «единствен-
но-правильную линию». Как проведет ночь этот человек,
оставшись один-на один со своим зловеще раздутым серд-
цем, со своим кровоточащим кашлем, больными почками—
предательскими памятниками тюрьмы, эмиграции, голод-
ных скитаний? Так однажды, в последний раз воспламе-
нившись, сгорел Дзержинский.
Не место слабонервному унынию или жалостливому
расстройству чувств. Мы гордимся железной крепостью
наших стариков: еще никогда русская история не давала
такого поколения, такой прекрасной исторической ше-
ренги стальных людей, сделавших Октябрь. Но ведь и
сталь надо беречь! Ведь даже металлы страдают болезнями,
это доказано наукой.
В Москве есть общество старых большевиков. Интерес-
ное общество.
Иногда его в шутку называют аристократическим клу-
бом. Еще бы! Едва ли самый высокопоставленный клуб
Лондона сможет похвастаться таким «элитом», таким от-
бором своих членов. ,
Для того чтобы быть принятым в самый шикарный клуб
на улице Пэль-Мэль в Лондоне, нужно случайно унасле-
довать от выжившей из ума бабушки пять тысяч фунтов
годового дохода. Или хотя бы родиться шестым сыном
четвертого двоюродного брата шестого правнука старого
помещика, трубившего в рог, палившего на костре кабана
и поровшего крестьян за потравы.
Чтобы войти в московский клуб старых большевиков,
надо было предварительно, «авансом», десятки лет назад
порвать со спокойной жизнью, обречь себя на непримири-
мый разрыв со всем окружающим миром, за исключением
загнанных, забитых, угнетаемых рабочих. Пойти в тюрь-
мы, в ссылку, много раз рисковать жизнью, видеть, как
рядом товарищи ту жизнь теряют. Уцелеть среди тысячи
йспытаний и страшных приключений и сохранить в орга-
низме, подточенном всеми видами царских домов отдыха,
от предварилки до Нарыма,—сохранить в себе заряд для
командования армцей, управления заводом,
писания
книг, ежедневных выступлений на митингах. Много еще
надо иметь позади себя, чтобы попасть в скромный мос-
ковский клуб.
А рядом с этим обществом нарождается и растет и
перегоняет его числом новое «общество»—«общество ста-
рых комсомольцев».
Его еще нет. Но оно будет.
Вы видели, как у Богородска вливается Кама в Волгу?
На сотню саженей в песчаную желтизну великой советской
реки мощно врезается серебристая, прохладная, сверкаю-
щая, мужественная струя Камы. Она освежает, молодит
спокойное скольжение волжских вод. И дальше Волга
раздвигается самыми необъятными своими просторами и
глубинами навстречу жадно ждущему ее морю.
Наша партия еще молода, ей только четверть века. Но
можно быть спокойными. У реки хватит силы дойти до
моря: она уже встретила мощный приток. Настанет время,
когда партия будет черпать новые кадры из лучшей части
рабочего класса и крестьянства почти целиком через ком-
сомол. И тогда можно будет поставить радостный знак
равенства:
Общество старых комсомольцев, иначе—ВКП (б).
Мудрыми изгибами идет история, и как наивны бли-
зорукие идеалистические пошляки, уверяя, что старушка
повторяется. Нет, в дни радио дело обстоит иначе, чем
в тысячелетия каменного топора. И даже на маленьком
отрезке времени история никак не повторяется. Старые
большевики получили боевое крещение на заре своей со-
знательной жизни. А комсомол, воспитанный под отечес-
ким крылом старых бойцов, может быть, войдет в самые
тяжкие испытания уже в зрелом возрасте.
Тем лучше. Строить
социализм—это еще долго

будетзначить:бороться.Адляэтогонужнапод-
готовка. Нынешнему комсомолу для этого отпущена целая
мировая эпоха.
Если не сходить с этого пути, никогда не встанет вопрос
о старости и юности, о конкуренции между ними.
Ведь содной
стороны—мывсеста-
р и к и: старые большевики, старые комсомольцы (члены
партии), старые пионеры (комсомольцы) и старые октя-
брята (пионеры). И с другой
сторон ы-м ы
все
молоды: молодые пионеры (октябрята), мо-
лодые комсомольцы (пионеры), молодые коммунисты (ком-
сомольцы), «молодые старые большевики». Так хитро но
прочно и несокрушимо устроена стальная машина ленин-
ской партии!
Лучший из всех, стальной, непроницаемый—кирпич—
середняк.
в
.*
.*
Огнеупорный.
Революционный рабочий, не очень молодой, с большой
фаорики, металлист, текстильщик из большого промышлен-
ного центра—вот главный строительный материал партии
твердый хребет революции. Ему—недоуменная ненависть
и удивление врагов, ему—стихи поэта, восторженное под-
ражание западного пролетариата, пристальное внимание
историка.
Он вошел в партию не в лета отлива, реакции, усталости.
Он примкнул к ней в 1912-15 годах, в радостное пред-
грозье революции. Война обожгла, но не сожгла его: взо-
рванный изнутри скорбным ядом ее несправедливости, он
увидел широкими глазами освещенное первой вспышкой ре-
волюции поле, мир—кладбище, который дано ему собствен-
ными его руками перестроить в мир—цветущую ниву И ки-
нулся в революцию сильным, свободным броском, раздви-
гая препятствия, душа врагов, защищая друзей и слабых.
ин, иваново-вознесенский ткач, колпинский
метал-
лист, донецкий забойщик, показал современникам и
истории:
Как борются.
Как разрушают старое.
Как строят новое.
Как умирают.
Это он исторг голоса из камней, покаяние генералов
Слащевых, вынужденные улыбки Ллойд-Джорджей, пре-
клонение изысканныхАнатолей Франсов, испуганный тре-
пет у реакционеров, поработителей и мещан всего мтіра.
Он, давший редкостный образец безупречного синтеза
храбрости, с подчинением им же избранным вождям,
безграничной веры в свои силы со скромностью истины,
какая бывает только у пролетария, прошедший неслы-
ханные лишения, сотни раз встречавший смерть, отдавший
себя на постройку Красного дома,—главная надежда и
опора партии, ее самый неоценимый капитал.
И только стоя в его, крепкого партийного середняка,
гуще, плотно зажавшись между соседними рядовыми кир-
пичами, неся ответственную тяжесть сверху, ощущая
каменную твердость снизу, чувствуешь и понимаешь не-
понятный чужим, великий и простой секрет крепости
стены.
1923

ЭЛЕКТРИЧЕСКОЕ
Д ККУМУЛЯТОРЫ—вещь с виду безобидная. Стоят, не-
подвижные, массивные. Никого не трогают, что-то в
них происходит, а что—неизвестно.
Безобидная вещь, пока ее не тронут, не испробуют.
Мы сами, собственно, в точности не знали и не знаем,
сколько в людских резервуарах накопилось силы, сколько
электрической энергии в ее волевых аккумуляторах.
Понадобилась проба. Пробу сделал лондонский маркиз.
1 Ірикоснулся кончиком стального пера- к чувствительной
советской коже.
И советская Россия, Москва—столица ее, в ответ мет-
нула разряд, ослепительную искру, от которых заверте-
лись круги в глазах экспериментаторов.
Утром в газетах—английский ультиматум. Днем—1теле-
грамма о лозаннском убийстве, а вечером—вся Москва
буйно, весенне-всклокоченно и бодро демонстрирует про-
тив попытки насилия над нами.'
Протестует черными
толпами рабочих, пламенем знамен, всплесками криков
и песен. Вот, может быть, ярчайшая из симфоний, прове-
денных дирижером—революцией: антикерзоновский ми-
тинг в Большом театре.
Широкие хоры оглушительно перекатываются по всей
Москве, а здесь, в переполненном через край историче-
ском зале, звучали первые скрипки. Но мелодия и на ули-
цах и здесь, в театре, одна и та же. Властная и уверенная
мощь отдохнувшей,
начавшей поправляться, крепну-
щей и уже окрепшей рабочей республики. Полнокровие,
брызжущая молодая сила, отстоявшееся в аккумуляторах
электричество.
Говорит перед вспененным, бурлящим морем прави-
тельство—слабый кабинетный голос Чичерина впитал в
себя насыщенность момента и звучит звонче, резче, попа-
дает через весь театр прямо в бывшую царскую, ныне ложу
дипломатов. Сегодня—это голос советской державности,
гордое спокойствие независимой страны. Хорошо, что
наш министр иностранных дел в день ультиматума высту-
пал одетый в военный мундир.
Говорит партия—стремительная лавина острых фраз,
отодвигаются картонные проплеванные декорации англий-
ских «рыболовных претензий», и за ними непреложная
историческая и социальная правда момента: только рес-
публика рабочих и крестьян неустрашимо стоит на защите
угнетенных империализмом стран и классов, и только по-
тому она—страшное бельмо и вечная угроза для гибнущих
буржуазных правительств.
Говорит Красная армия—она сегодня, как никогда,
закована в спокойную сдержанность. Не бряцание ору-
жием, а невозмутимость. Выдержка, хладнокровие, уве-
ренность в своей правоте и силе.
А кругом небывалый, великолепный, бьющий через
край восторг единства и крепости рабочей аудитории.
И буржуазный термометр, опущенный в пролетарский
кипяток,—ложа дипломатов сегодня в страхе сообщит
своим хозяевам московскую температуру.
Есть анекдот:
Трое слепых наткнулись на слона.
Один ухватился за хвост и сказал:
—
Это веревка.
Другой ударился о живот и воскликнул:

Это гора.
......
Третий взялся за хобот и возразил:
—
Это змея.
Истинно же--бьіл слон. Огромный, тяжелый, умный.
Очень, очень добрый, а в гневе, если дразнить, страшный
и беспощадный.
'
.
Слепые в' министерских кабинетах Парижа, Лондона
и прочие! Прозрите, поймите: лучше не дразнить!
1923
ДОСТИГЛИ
£|ТО МОЖНО было бы сказать, как упрек «Ленинград-
^
ской Правде». Но упрек прозвучит неубедительно.
Ленинградцы только усмехнутся и махнут рукой.
В номере от 8 апреля 1924 года главный заголовок на
первой странице «Ленинградской Правды»
гласит:.
«Пуанкаре—виновник срыва венской конференции».
Подумаешь, важное дело! Кто не знает, что Пуанка'ре
гадит нам, где попало. А вот на странице пятой «Ленин-
градская Правда» содержит маленькую заметку, кото-
рую по сенсационности стоило бы аршинными буквами
размазать по первой полосе.
...
Глухо, серо ютится заметка в углу слева. И заголо-
вок осенний:
..
«Обследование питания»*
Ленинградцы, питерцы тож! Отчаянные вы люди! -Ни-
чем, вас не проймешь! Ведь в заметке сообщается, что
питание рабочих Ленина-города достигло довоенной нор-
нормы.
.
.
І
Питание. Питание Петербурга, Петрограда, Ленин-
града—разве по нем нельзя расставить вехи российской
революции? Разве это не раккурс для изучения истории
Октября?
•>
-
.
V

Дут читать ее с волнением. В ней будут стпянипм
и живости, страницы подлости и V страни1<ы величия
высокого духа і вел
ичайшето терпения и ^
'
«Мирное» время. Бупжѵяяиа лТк
справедливости.
У Кюба и Фелисьена, мимистр Ка^со ня6^СЯ У
К°
нтана
'
просвещения устраивает дебпшиѴ«
ЛаГ
°
нар
°ДноTM
сторане «Медведь»"
А
"
С ЧуЖИМИ женами
в ре-
боадхНц'студентов жГ^ГТ'
ПИTM
ра
"
ными угощает ПуриДевичpL^TTTM"' ПИр°Ж"
ные лавки, толпа голодных Лпиі
3акР
ыты
хлеб-
У генерала Хабалова ^т" ИчеГ Je/ZTn;"6
"
3'3
"
9'
кистей для расклейки приказа о nJ, У
ДЛЯ клея
и
Я<е—акт об отречении асейчас JЗсстрелах
.
а
сейчас
Николая взаперти s^pcZl"^TMTM»
3авТра*
кормиЖловГ,Ьзов"тРГ^
бует хлеба и мира
Рабочий Петроград тре-
3à гол ода л Ретроград46
С ~адцатого
года
»«аазй
^ÄsSsrK
такому терпению,Рс которымСдержался тTM
"
РИМера
га^ та
года, потадГотбми^т 'самы^в^о^'юдеІР'ОДерЖаЛИСЬ ДВа
возмогши Кронштадт, прГтянуГ п^дГГодаTM10'4
'
тельнью'^почт^бТзысход
мучи-
Юденича. Дни устало?TM ипіГ
°
ра|А°
хуже
> чем
Дни
в сущностщ именно в этГш?імен?е ' (шавны?*' Н
°
Дни петроградские рабочие л~
ce 'Z'LZ себя*
124
Тогда, на закрытом собрании активных работников,
некоторые растерявшиеся товарищи предлагали немед-
ленно сбить замки со всех складов, раздать изголодав-
шимся людям все, что было в данный момент под рукой,
лишь бы на эти рискованные дни насытить. Большинство
не допустило тогда слабости, не дало пойти по линии наи-
меньшего сопротивления. И мы были вознаграждены за
эту силу воли... при первых орудийных раскатах крон-
штадтского мятежа ленинградский пролетариат стойко
воспрянул—не из-за прибавки в пайке, а из-за боязни
попасть в лапы эсеров и белых.
Вот исполнились некоторые сроки. Далеко не оконча-
тельные. Но все же ПЕПО не режет восьмушек, не насы-
щает чудесно пятью хлебами тысячи человек, а благополуч-
но варит пиво и шоколадные конфеты с начинкой. И ленин-
градский рабочий уже вернулся к довоенному питанию...
Слышу голос:
—
Стоило ли огород городить? Зачем же революция,
гражданская война, жертвы? Для того ли, чтобы вернуть-
ся к трем тысячам пятистам калориям? Ведь их и батюшка
царь с Путиловым жаловали!
/
,
Слышу этот голос, вижу слюнявые губы, ехидный гла-
зок, старающийся быть язвительным.
,
Но не устарел ли этот аргумент? Даже для белогвардейца
и белогвардействующего обывателя. Ведь уже слепому
видна разница: то были ихние, царские, путиловские три
с половиной тысячи калорий. Они были максимумом,
судорожным максимумом, больше чего нельзя было вы-
молить у капиталистических владык. А нынешние—это
свои, кровью, великими смертями и смертями великих
добытые «куски социализма»—и это лишь минимум, пер-
вый начальный минимум, добытый для пролетариата его
промышленностью, его властью. Первая ступень, на ко-
торую трудно взобраться было, но от которой шагать
дальше легко и радостно.

ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС
-
В глубокую ночь, в морозную мглу поехали старейшины,
великого племени большевиков туда, откуда надо было
получить недвижное тело почившего вождя. Привезти и
показать осиротевшим миллионам.
Маленький поезд на пустом притаившемся вокзале,
молчаливый, украдкой отход. В вагонах понуро молчат,
укутавшись в воротники, упершись в пол твердыми, ока-
.
менелыми взглядами. Стучащая песня вагонов—до ос-
тановки, до замерзшего полустанка на снежной рав-
нине.
Рассвет близок, но холод неба чернее лесных громад,
чернее нас, темной гусеницей ползущих по снегу вверх,
далеко, сквозь щели зимнего леса, туда, где далекий надо
обрести огонек ленинского дома.
Уже не поезд вагонов—скрипучий, древне-крестьян-
ский цуг саней, низких розвальней тянет нас в снежную
чащу, черной гусеницей извиваясь все вверх по Дороге-
тропинке. Часть молча лежит в розвальнях, часть хмуро
и широко шагает, продираясь с санями в тающую пред-
рассветную тьму.
Сверкнуло, скрылось за поворотом. Опять, еще—и вот
совсем открылась на лесном холме маленькая усадьба.-
Остановились. Не теснясь, тихо прошли в ворота, через
маленький флигель во внутренний двор.
Белый, высокий, в стройных колоннах, старый дом,
вправленный в благородную рамку серебряного леса,
синего снега. Легко, как на даче, отворяется стеклянная,
дверь—сразу во внутрь. Будет стоять отныне в усталых,
ждущих и верящих глазах миллионов угнетенных этот
маленький лесной дворец, место успокоения вождя," место
завершения неповторимой жизни, неутоленной воли к
борьбе.
Дом тихий, удобный, вместительный. Ковры стерегут
тишину. Здесь каждый вершок—история, здесь каждый
шаг—поле для благоговейного любования поколениям.
Вот в эти расчерченные морозом стекла он, все постигший,
размахнувшийся', в расцвете сил скованный силач, мучась
невыразимой мукой вынужденного бессилия, вглядывался
вперед, за короткой лесной дорожкой, за нивною глушью
деревенского сада, видя многоэтажный ад поджариваемых,
распинаемых на индустриальных голгофах, из капита-
листических пекл всего мира протягивающих руки за
спасением сотен миллионов братьев.
Вот здесь, в креслах, на колесиках, за пюпитрами, на
качалках, сидел, двигался, терпеливо и трогательно про-
бовал выздороветь, чтобы вновь.заработать. Выздороветь,
чтобы осчастливить всех тревожных, мучающихся, бес-
прекословно ждущих возвращения вождя к рулю, к бес-
сменной вахте.
Сюда, в большую комнату приходили к дяде Ленину
окрестные деревенские ребятишки—посидеть, покувыр-
каться на ковре', получить улыбку, ласку, яблоко и иг-
рушку в подарок. Стоит неубранная елка, в бусах, све-
чечках и ватном инее—последняя забава маленьких друзей.
Круглая лестница вверх.
Тише!
.. В полутемной проходцой, на диване—Надежда Кон-

стантиновна, жена, друг, вечный, бессменный товарищ.
Как всегда на своем посту, у раскрытых дверей комнаты
Ильича. Каменно резки запавшие черты лица—но крепка
большевистская порода—просто, вежливо и внятно отве-
чает короткими словами подсевшему, соболезнующему
рабочему-другу. Мария Ильинишна—та не сидит, а все
ходит, ходит прямой, твердой походкой по этажам и ком-
натам осиротевшего дома.
Печально, но спокойно и гордо дышится здесь, в комнате
смерти. Нет ладанного, истошного отчаяния, мистики
потустороннего мира. Только скорбная простота и неиз-
бежность происшедшего распада материи, организованной
в великую субстанцию Владимира Ленина, вождя угне-
тенных классов человечества.
Оттого такая гордая, внятная тишина в комнате мерт-
вого вождя, оттого непреклонны глаза й твердо сжаты
губы у приходящих сюда. Вот он! Совсем не изменился.
Как похож на себя! Лицо спокойно, почти-почти улыба-
ется неповторимой, непередаваемой, понятной лишь ви-
девшим, детски-лукавой усмешкой; задорно, совсем по-
живому приподнята верхняя губа со щетинкой усов. Словно
сам недоумевает над случившимся: Ленин, а не движется,
не жестикулирует, не бурлит, не машет рукой, не бегает
коротенькими веселыми шажками по косой линии. Ленин,
а лежит, .безнадежно и прямо, руки по швам, плечи в
зеленом френче.
Спускаясь с лестницы, военный-большевик бормочет
про себя:
—
Отлично выглядит Ильич. Совсем такой, как видели
его в последний раз.
...
Старики. Они понуро уместились внизу на диванчике.
Кутаются в шинели, похрустывают суставами пальцев и
ворчливо, перебивая друг друга, все^ вспоминают. Они
очень важные персоны в правительстве великой советской
страны, руководимой Владимиром Лениным. Они началь-
ники больших государственных учреждений, тех, в которых
128
гений Ленина, политика и борца, развертывался с вели-
чайшей мощью. Но сейчас только старики, по-стариковски
вспоминают простые, трепетно-живые пустяки. О ленин-
ских шутках, о его упрямстве, широчайшей жизнерадост-
ности, о «шахматном самолюбии», о коньках, о пере-
писке, о беспредельной товарищеской чуткости и милой
простоте.
Совсем рассвело. Пора отсюда уходить—Ленину и всем.
Красный гроб плывет вниз по лестнице. Молча, без пе-
сен, вынесли. Опустили на землю. Минута невырази-
мой, невыносимой тоски и горя, вот такого горя, какое
сейчас побелило известью лицо и запавшие глаза Ста-
лина, наклонившегося
над гробом. Надо закрывать
стеклянную крышку. Снежинки падают на открытый
лоб и губы Ильича. Накрывают. Плачут. Большевики
плачут.
Узкой, вначале нестройной группой двинулись по лес-
_
ной аллее. Толпа крестьян теснит по бокам. Трудно итти,
пока не выбрались на широкую дорогу в снежном
поле.
Вот разве не здесь—свое, национальное в великой меж-
дународно-русской ^революции? Вождь мирового проле-
тариата умер в 30 верстах от города, в 5 верстах от же-
лезной дороги, в лесной глуши. Поле широкое, бескрай-
ная белая скатерть, куда глазом хватить. Впереди, на
розвальнях мужичок посыпает ельником путь. Большеви-
ки, несем Ленина на руках, по снежной степи, пять верст до
железной дороги.
Кругом на холмах крестьяне, бабы, ребятишки снуют,
бородачи уперлись в снег высокими палками-посохами,
сочувственно и спокойно провожают глазами по намеченной
ельничком дороге:
—
Славный человек Ленин был. Окромя хорошего,
ничего нам, мужикам, не сделал.
Несем. Уже желтеет домик станции. Оттуда, начиная с
полотна железной дороги, ждет Ленина пролетариат зем-
9 Собр. соч. Кольцова
129

ного шара: Европа, Америка, телеграф, радио, конденси-
рованная скорбь рабочих кварталов всех мировых столиц.
Но эти пять верст пешком, по дорожке—наша русская
революция, ее тысячеверстный размах над снежными пу-
стынями, ее суровая стихия, разбуженная и направленная
великим Лениным, железным вождем рабочих, вождем и
другом крестьян.
ЖЕНА, СЕСТРА
ДЕСЯТИЛЕТИЯМИ партия видела две женские фигу-
ры около Ленина. Жену. Сестру.
у
Издалека, через путаницу границ, мимо глаз жандар-
мов, в подпольные берлоги революционеров, тонко не-
слышно, крадучись проникали объемистые письма Цент-
рального комитета. Приказы, напоминания, предостере-
жения, одобрения, ободрения.
1 диыере
Писал Ленин, шифровала, отправляла,
пересылала
Надежда Константиновна.
В волнах людей, стеклянных переплетов заводских
сводов, на площадях, в вокзалах, с автомобиля неслась
бурливая, волнующая скороговорка Ленина, а рядом с
ним, скромно затерявшись в толпе, но не далее пяти ша-
стерегла
>берегла
бедная
шубка
тІ
евский
отшельник стал вождем сотен миллионов
трудящихся, правителем шестой части света. Его слова
уже не шифруются химическими чернилами, не таятся
зашитыми в одежду, их диктуют по радио всему ми-
SPTTW расклеивают
ï<ai< приказы, скрепленные
мощью
четырехмиллионнои армии. Но жена, сестра не отда-
телескопе.И
ШаГ
'
Т°ЛЬК
°
масиДабы вырЬсли, как в

Надежда Константиновна учит Россию, безграмотную
страну рабочих и крестьян читать.
Мария Ильинична учит рабочий класс писать. Она вкла-
дывает в перепачканную руку пролетария перо:
—
Пиши о себе.
У нас так много толковали, чесали языки о коммуни-
стическом быте,, о семье рабочего и партийца, вычисляли,
через сколько сотен лет придет проектируемый быт. Но
вот, смотрите, коммунистический быт уже среди нас!
Семья Ленина. Это так же изумительно, как Ленин. Это
так же просто, как Ленин.
До конца, до последнего вздоха Ленина, до его прихода
в мавзолей Надежда Константиновна была, ни на миг
не переставала быть—коммунисткой и женой коммуниста.
До последнего пути к кремлевской стене Мария Иль-
инична была, не переставала быть—коммунисткой и се-
строй коммуниста.
Если болезнь притихала на полдня, на день,на два,уже
Крупская—к письменному столу в Главполитпросве-т, к
бою с чудовищем российского невежества, уже Ульянова—
на санях, в мороз, трясясь в вагончиках Павелецкой до-
роги, скорей, запыхавшись, шапка съехала на бок—в
«Правду», в комнату рабкоров.
В эту звенящую в ушах неделю, когда смерть Ленина
леденила нашу кровь, в Горках у постели, в последнем
рейсе Ильича, в Доме Союзов, на Красной площади—
поднимал глаза на прямую фигуру, на прямой взгляд жены,
сестры и обрывал себя:
—
Молчи. Терпи!
На Съезде Советов, в переполненном колодце Большого
театра, когда стало тихо до суши в горле и вышла Надеж-
да Константиновна, она сказала самое в эту минуту не-
ожиданное, но самое простое и самое нужное:
Слова величайшей, самой благородной скромности не
только отношении смерти Ленина, его самого и его партии,
но и самого рабочего класса. Слова о том, что роль рабо-
чего класса в историй—не добыть себе сладкое житье â
быть борцом за освобождение всех угнетенных всего мира
Над еще свежей могилой Ленина жена—и губы ее не
дрожат—призывает не прославлять бессмертное имя тро-
гательными, но шаблонными способами обычного чество-
вания. Она указывает на простые, будничные,—но вели-
кие, но реальные—дела, на то, что было так просто и
так изумительно для коммуниста Ленина, ее мужа.
Владимир Ильич пришел к нам из будущего. Через на-
ши головы он видел эту далекую страну. Край победив-
шего и осуществленного социализма. Его семья—жена,
сестра—тоже семья из будущего коммунистического мира'
Коммунистки и жены коммунистов. Не кивайте же тѵда
в пустоту грядущего, не откладывайте на потомков! Ведь'
семья Ленина была с ним при жизни и смерти его—в наши
дни, при вас.
.
Коммунисты, друзья, почитатели, последователи Ленина'
ВЬІ когда-нибудь захотите занять свои уста пошло-
стью, голой благоговейной фразой, безответственным
добродетельным ханжеством—помните, помните-на вас
ПелГх СТр0ГИе ГЛаза жены
'
се
стры. Смотрят и твердят
1924

КРЕСЛО
Бернару Шоу
/СОВЕТСКИЙ, полпред имел в Лондоне, вскоре после
^
смерти В. И . Ленина, беседу со знаменитым писа-
телем Бернаром Шоу.
Издавна принадлежа к горячим поклонникам Ленина,
Шоу не дожидался, как другие представители западной
интеллигенции, смерти великого вождя, чтобы отдать
должное его личности и мировой роли ленинизма.
С большим интересом и вниманием расспрашивал Шоу
о Ленине, его привычках, характере, о болезни Владимира
Ильича и его смерти. Заинтересовался также семейным
бытом Владимира Ильича и его жены.
И в заключение спросил с большим сочувствием и ис-
кренней заботой:
—
А оставил он ей (Владимир Ильич—Надежде Кон-
стантиновне) какое-нибудь состояние?
Нечего смеяться над Бернаром Шоу. Для английского
и вообще буржуазного быта его вопрос — совершенно за-
конный и осмысленный. Если старый литератор Шоу
не оставит своей жене каких-нибудь сбережений, ей
придется без долгих слов итти за милостыней в бога-
дельню.
Изысканнеишии мировой писатель плохо разбирается
в сути происходящего у нас. Не по вине своей. Из-за ото-
рванности от Страны советов.
Мы с вами знаем суть.
А вот деталь к этой сути.
Тяжело больные красноармейцы московского Комму-
нистического госпиталя еще с прошлого года бились в
поисках коляски-кресла для передвижения. Инвалиды
просили администрацию помочь им достать такое кресло
но тщетно.
'
Наконец больные написали Н. К. Крупской.
В ответ Надежда Константиновна прислала кресло-ко-
ляску, которое было некогда предоставлено товарищами
для больного Владимира Ильича.
«Это кресло мало подходящее, может быть, но другого
нет у нас. Желаю вам, товарищи, поправки и жму руку».
Кое-кто, вероятно, видел это кресло в Горках. Хорошее,
удобное, заграничное кресло. В нем в долгие деревенские
часы, в радостные месяцы улучшений сидел, покачивался
ьладимир Ильич, вероятно лукаво улыбался своей един-
ственной ленинской улыбкой:
—
Вот возьму и выздоровлю!
В инвентаре «личнРго имущества» семьи Ульяновых
кресло, наверное,—самая ценная вещь. Ее отдали по при-
надлежности — красноармейцам.
Не стесняйтесь, товарищи красноармейцы! Не особенно
долго раздумывайте т% знаменитым креслом. Садитесь
на эту реликвию, отдыхайте, грейте изломанные кости.
Ьспоминаите боевого товарища Ильича—он раньше вас
упібл t
Вот так обстоит дело, дорогой Бернар Шоу! Наслед-
ством, состоянием Ленин мало обеспечил свою жену, и она
оо этом не скорбит. Все, что осталось от вождя, жадно
расхватано большевиками и просто рабочими. Все, до
последней крошки. И пользуется ленинским состоянием,
эгим наследством, всякий, кто может. Маленький комсо-

молец точит на ленинской книжке свои молочные зубы,
учится быть взрослым бойцом. Старый инвалид-красно-
армеец возит в личном ленинском кресле свои почетные
обрубки, лечит ранц, полученные в последней великой
борьбе человечества.
Это надо понять, вы поймете это, Бернар Шоу, если
чувствуете Ленина и ленинское!
1924
ЯНВАРСКИЕ ДНИ
ДВАДЦАТЫЕ числа января/морозные, снежные дни—от
них свежим сквозняком прохватывает весь мир. От бод-
рящего «русского», ленинского ветра подтягиваются, про-
тирают глаза все усталые, поникшие, задремавшие, отча-
явшиеся. Но зябко приподнимают воротники все враги.
Они боятся простудиться, их треплет в двадцатых числах
лихорадка.
Ленин—это имя насыщает электричеством атмосферу
мира. В январские дни мы дышим Лениным, озоном для
пролетарйата в его тяжкой и долгой борьбе.
—
Ленин,—разносят могучие глотки ораторов от Нью-
Йорка до Казани, от Новой Земли до мыса Доброй Надежды:
—
Ленин...— шепчут с горечью, болью, упованием, зло-
радством сотни миллионов уст во дворцах и лачугах, по-
гонщики караванов в пустыне и пассажиры роскошных
трансатлантических пароходов.
«Ленин»,—набирают, скрежеща, наборные машины, про-
стое, двусложное, на всех языках звучное слово, сопро-
вождая его эпитетами невыразимой нежности, преклоне-
ния, тоски об утрате, сурового ободрения или ненависти,
клеветы, мстительной ярости.
Прочтите, с каким переливающимся через край слов
волнением пишут о нем соратники, друзья, единомышлен-

НИКЙ. Это волнение Щиплет, будоражит самое затвердев-
шее равнодушие.
Прислушайтесь вокруг себя, особенно, если вы окрѵ-
нуюЬвещьІNoМ КРУГ0М ЛЮД6Й'-
И ВЬІ заме
TMте удивитель-
Никто, никто,—друг или враг, или полудруг, или
полувраг,-никто не может говорить о Ленине равнодуш-
но Равнодушие и мысль о Ленине-несовместимые вещи
Можно сказать больше: если еще что-нибудь может вол-
новать человека нашей эпохи, любого класса, положения
пено1ТпТ1НаЦИ°НаЛЬН0СТИ'
человека
> пережившего войну!
SnfpuniL '
гр?жданскУ
ю В0ЙНУ> ставшего хладнокровно
уравновешеннеишим во всей мировой истории типом-
это мысль о Ленине, это ассоциации, идущие от этого имени.
: почему же так?
На этот вопрос можно длинно, исчерпывающе и бле-
стяще ответить историческим изложением и рядом теоре-
тических рассуждений. Можно определить успехи проле-
тарской революции и международного рабочего движения
в эпоху руководства Ленина и последствия этого руковод-
ства на многие годы. Определить разрушения и бреши
сделанные ленинской партией во всех областях господ-
Глны^пУГИ'ЪИ ВСе Ж6 МЫ Не Д0беремся до самых под-
водных глубин. До дна человеческого океана, куда до-
бралось имя Ленина.
'
уд
А
Почему?
А еще потому, что имя Ленина, его дело-переросло и
продолжает перерастать даже тот исполинский масштаб
в котором оно реально на практике действовало
Это можно сравнить с детонацией, при взрыве, когда
взлетяютВ0р0ДЬІ обрушиваются или динамитные запасы
взлетают на воздух без мины, за много верст от основного
взрыва, одним сотрясением воздуха движимые
Помимо своего конкретно-политического значения имя
Ленина приобрело еще один твердый, убедительный дей-
ственный, хотя и почти отвлеченный смысл-
Ленин—означает Перемену н Жизни. Мощный сдвиг в
бытии. И так, абсолютно одинаково звеня, врывается
оно в уши умирающего, негра на каучуковых плантациях
и директора богатой резиновой компании. Одному неся
весть об избавлении, другому—о близком конце.
Ленин — означает радостное и бурное пробуждение от
тяжелого сна с кровавыми кошмарами для бодрой борьбы
и работы—крах больных бредовых иллюзий, торжество
побеждающей реальной жизни.
День смерти Ленина в календаре трудящихся навсегда
отбросил тень на следующий залитый кровью день — рас-
стрела русских рабочих 9 января. Всегда будут стоять
рядом два горьких дня. Но в этом сочетании всегда будет
сурово-боДрящий смысл.
Ленин, вождь трудящихся мира, пал великой их жер-
твой через девятнадцать лет после первых трѵпов на Двор-
цовой площади в Петербурге. Тогда под пулями царских
казаков открыл глаза, стряхнул с себя сонный кошмар
русский рабочий класс, и отсюда, сперва тихо, медленно,
а потом стихийно, развернулась небывалая в мире россий-
ская революция.
И число 21, с черной отметиной о смерти Ленина гово-
рит просто, твердо, каменно:
—
Не бойтесь этого завтрашнего числа 22, кроваво-
красного. В этот день в Петербурге в.крови, на снегу было
пробуждение. Оно настанет, пусть хотя бы в крови, во
всем мире.
После двадцатых чисел января заносит к нам обратным,
ответным ветром снежные лепестки, предвестники бу-
дущей западной метели—газеты ленинских дней. Они
спутались на столе в один ворох—советские и иностранные
коммунистические печатное листы. В.маленьком бумаж-
ном коме, могущем в минуту сгореть от спички, несгорае-
мая твердость одолевающего мир ленинского учения.
Как понять масштаб жизни и деятельности Ленина?
Это никак не удается в полной мере. Новый год, новая

пачка газет,—вновь раздвигаются масштабы, всё шире
все дальше.
1
Вот гамбургская газета. Она принеслась из самого гор-
нила классовой борьбы. Из рабочих кварталов второго
в мире портоводо города.
В Гамбурге очередной конфликт матросов и портовых
рабочих с пароходчиками. Гамбургские рабкоры пишут
заметки под заглавием: «Мы уже забыли, что такое обед».
Социал-демократы предлагают матросам принять усло-
вия союза предпринимателей «Ганза». Члены монархи-
ческого союза грозят матросам расправиться с ними «в
случае чего».
И тут же, во весь газетный лист—портрет единственного
человека, лицо которого может ободрить гамбургский
пролетариат. И тут же снимки с его писем о революции
1905 года, написанных на немецком языке. Почерк Ленина,
слова, по-немецки написанные его рукой,—вот настоя-
щий подарок для рабочего Гамбурга. Рассказы из жизни
Ленина о том, как он разговаривал с часовым, с кресть-
янином, как удил рыбу, как прятался в стоге сена,
как держал себя после ранения, как приказал своим
секретарям принимать рабочих представителей вне оче-
реди,—вот то единственное, на чем отдыхают в Гамбурге
изнемогающие глаза, потемневшие при чтении монархи-
ческих угроз и хозяйственных требований.
Вот парижская «Юманите». Насквозь, с первой до по-
следней страницы, пронизана она шумом и грохотом древ-
ней, не стареющей «столицы мира».
«Митинг рабочих гостиничного дела».
«Три тысячи безработных официантов в Париже».
«Полиция насильно заставляет работать марсельских
грузчиков».
«Забастовка на заводах Рено».
«Процесс провокатора Гарибальди».
«Автомобильный завод Донне рассчитывает 1.600 ра-
бочих.
1
И тут же, на самом видном месте, крепко прижатая отче-
тами о шести конференциях безработных, светит из газет-
ного столбца бодрая, несокрушимая, чуть насмешливая,
чуть радостная, чуть лукавая улыбка Ильича. К ней
кратчайшая подпись—насколько может быть одновремен-
но краток и красив французский язык:
«ЛЕНИН—НАШ ПРОВОДНИК, НАШ ШЕФ»
Трудно без проводника итти по запутанным, тернистым,
мучительным тропам в дремучем лесу капитализма про-
стому рабочему Запада. Трудно верить в избавление и
победу одинокому рабу капиталистической фабрики, не
имея за собой могучего шефа. Ленинская улыбка напоми-
нает о том и о другом. Есть фонарь для трудного пути в
кромешной тьме, есть поддержка братьев по угнетению,
объединенных в миллионные ряды ленинской волей, ле-
нинскими партиями.
Вот туманные громады Лондона, английский рабочий
класс, угрюмо примолкший после великой забастовки,
великого предательства. В двадцатые дни января свежий
сквозняк из Москвы, воспоминания о Ленине, только
они заставляют поднять голову, прислушаться, ожи-
виться.
Вилльям Галахер с гордостью рассказывает о записочке,
полученной от Ленина. Он приводит свой разговор с вож-
дем, такой настоящий английский разговор:
«— Вы принимаете решения, внесенные вторым кон-
грессом?
—
Да.
—
Вы вступитё во вновь образуемую коммунистическую
партию, когда вернетесь в Англию?
—
Да..
—
Вы приложите все старания к тому, чтобы ваши шот-
ландские товарищи в нее вступили?
—
Да.
—
Хорошо,—сказал он, с улыбкой пожимая мою руку.

Это было последний раз, когда я видел нашего великого
товарища».
Вилли Маклин рассказывает рабочим-англичанам-
—
«Старик хотел бы вас видеть». Это сообщение мы по-
лучили через несколько дней после приезда в Москву
и мы немедленно отправились к Ленину.
'
На некоторые его вопросы не легко было ответить Он
имел способность сразу добраться до корня вещей. Неко-
торые вещи, казавшиеся нам понятными, становились
нам же неясными, когда мы пытались на них ответить
Мы вечером встретились с ним на балконе, с которого
открывался вид на Москву-реку. Некоторое время мы ни
о чем особенно не говорили, обмениваясь замечаниями о
виде, открывавшемся с балкона, о старых кремлевских и
видневшихся в отдалении холмах, откуда в средние века
пришли в Москву татары. Спокойная беседа неожиданно
приняла другой характер, когда Ленин задал нам вопрос:
«сколько у вас членов в движении—заводских старост?»
іак «старик» собирал нужные ему сведения.
—
Для нас он всегда был «стариком». Не патроном не
председателем правительства, а просто «стариком», кото-
рый благодаря своему обаянию завоевывал любовь и ува-
жение всех тех, с кем он встречался.
В двадцатые дни января рабочий Лондон не хочет слы-
шать ни о ком, кроме Ленина. В двадцатые дни января за
двенадцатьгасяч верст, за лесами, за равнинами, за тай-
гой, за Байкалом, заваленная снегом деревня подсчиты-
вает заскорузлыми пальцаим очередные годовые проценты
на ленинский капитал.
«В селе Онохово, в коммуне «Красный Пахарь» обзаве-
лись мы всяким инвентарем, есть даже трактор, породи-
стые коровы. Для будущего сева уже приготовлено 43 де-
сятины. Мы сплотили уже 51 душу. Окрестное населе-
ние нами довольно,—многие завидуют и тоже стараются
перейти на новое ведение хозяйства. Так мы встречаем
третью ленинскую годовщину».
«Шилка и Нерчинск не страшны теперь, пуля стрелка
миновала!»—пелось в каторжной песне.
Теперь Шилкой владеет Ленин. На Шилке электрифи-
кация. Из глухого села Шилкинского деловито пишут:
«В старое время деревне нечего было и думать об элек-
трическом, свете. Но теперь не то. У нас вот уже второй
год во многих домах заведено электричество. От него боль-
шое удобство: и дешево и менее опасно, чем керосин или
свеча. Это действительно доказывает, что советская власть
заботится о крестьянстве, не забывает деревню и помогает
нам выполнять заветы Ильича».
Уже никогда не будут страшны Шилка и Нерчинск!
Захолустная бугурусланская газета «Пахарь» подсчи-
тывает за три года в уезде уже 85 тракторов. В деревне
Чеканенке селькор Сергей Пидеров сделал доклад о зна-
чении стенной газеты... Исаковская молодежь жалуется—
нехватает мелу для школьной доски. Пишут пока извест-
кой, но нужен мел: нужно учиться, нужно торопиться,
нужно двигаться, скорей мелу!
Ленина хватило для всех. И для Лондона, и для Бугу-
руслана. Лениным прохвачено все. Пачка газет, пачка
листов, взлетевших на разных концах мира в-двадцатые
числа января, в свежие морозные ленинские дни. Если
бы листы могли жить... Они живут! В них шелестит миро-
вой ленийский сквозняк.
1925

ПЕРЕБИРАЯ КНИГИ
V" КАЖДОГО из нас есть Ленин.
97
Избранный, сокращенный, в одной, в двух книжках
или полный—коричневым штабелем картонных перепле-
тов, или в новейшем издании, большими, красивыми, креп-
кими томами, со строгим тиснением.
Он стоит на полке или разбросан по столу, он всегда в
движении, всегда в спросе, всегда в разборе, как ходкий
прибор в инструментальной мастерской на большом за-
воде. Нехватает то одного, то другого тома. Унесли куда-
то, понадобился; пришли,когда не было дома, и без стесне-
ния забрали. Какие тут стеснения! Ленин—не пальто,
не кошелек. Не должен оправдываться тот, кто'взял его
для пользования. Так принято, таков неписаный товари-
щеский закон.
Смотрел экземпляры Ленина в заводских библиотеках.
Затертые, зачитанные, замусоленные книжки. Загнутые,
совсем почерневшие
правые края страниц. Отчерки-
вания на полях, подчеркивания слов чернилами, каран-
дашами. В иных местах целые полстраницы или страница
целиком под ряд кем-то в упоении аккуратно подчеркнуты
под линейку.
Думал, рабочие читают из Ленина, что полегче: речи,
политические брошюры, последние статьи; Оказывается'
144
существуют Стремление и спрос именно к самым трудным
капитальным, общим, теоретическим, наиболее трудным
ленинским.произведениям. Стараются одолеть «Эмпирио-
критицизм», «Империализм как новейший этап капитал
лизма»...
На полях—пометки, отметки, замечания—без конца.
Можно и нужно написать целую книгу о них, об этих бесг
численных, пестрейших, интереснейших сигналах рабо-
чей мысли, в которую включается ток ленинского мышле-
ния. Как на огромнейшем коммутаторе телефонной станг
ции вспыхивают миллионами разноцветных огоньков от-
дельные сознания:
«Так!»
«Правильно!»
«Непонятно!»
«Согласен».
«А что говорят об этом меньшевики?»
«Браво, Ильич!»
«Товарищи, обратите внимание на это место! Это место
вполне важное, и необходимо отметить на память вам».
«Очень верно!»
«Удивительно!» -
Некоторые из читателей-рабочих приходят в раж, слов-
но лично присутствуя при сражении Ленина с окружаю-
щими противниками.
Их пометки носят яростно-боевой характер:
«Поняли, болваны?!»
«Дурачье те, кто с этим спорит!»
«Круглые чудаки!»
Более углубленные читатели из пролетариев снабжают
ленинские тексты обширными приписками, умещая их на
полях и под текстом. Здесь.сказывается спокойная работа
мысли человека, наедине, в тишине и спокойствии, вне
митинговой суеты беседующего с Лениным. В одной из
ленинградских библиотек я нашел целое сочинение., чи-
стенько. написанное размашистым стариковским почер-
Собр. соч. Кольцова
145

Ком и аккуратно гтодкЛеенноё С Краю к страницам Ленин
МП ^пРяИТлЧеСКИХ 3аметок
по
национальному вопрос»
1913 года. Автор, судя по подписи,-рабочий-текстиль
пик, излагал свои мысли об ассимиляции ХГроднт
об американских школах для негров и о праве наций на
самоопределение. Старик не имел под рукой других тех-
нических видов общения с собеседниками и изложил сГою
поддержку Ленина через библиотеку. Следующие за ёим
старого Текстильщика! —ЬУ
и
oZZlrT^Z
Иные, очень уж как-будто усердные ленинисты несо-
~Тий0УвТТРебЛЯЮТ ИМе
~
ся
У «их экземпляром
сочинении. Вместо высказывания собственных своих от-
сутствующих мыслей они настригают пачку цитат преры-
вая их чтение возгласами: «А я что говорилнЛну с ёто
наготовлено l^Bnq6 Г
"
Т°П
°
КаЖуЬ
меня ещТ м'нщ
TëëZf X Возгласы эти должны, по мнению оратора,
заменять его, оратора, личные мысли, и таким образом
ГСиП„0аЛ0УеЧчИьТЬПпп0ДеРЖаТеЛЬНаЯ
'
1^бженнаяциГами
і/
Р
'
ПолУ
ч
ается, однако, это редко.
Кое-какие ораторы-профессионалы превращают цити-
рование Ленина в замечательную эквилибристику эёо
ВЗРЫВ ®Дин
°ДУшных внутренних
чувств. Каждый в зале думает про себя об ораторе-
—
Ну, и орудуешь ты с книжкой! Чорт знает, Нто ты тѵт
перед нами проделываешь!..
'
У
Эквилибристика заключается в том, что оратор бепется
доказать цитатами из Ленина что ему угодно-и
доЕ
шоТ;мДпЯРЭТ0Г0 ПуЩюеН В Х0Д' «понятный только наивным
людям очень простой, но не очень приличный прием. Лов
й^жгагжьгтаг
Если такие приемы будут продолжаться, их может пе-
реиять любой бюрократ или саботажник. 0н вооружится
сочинениями Ленина и приготовит цитаты про всякий
случай жизни.
Пришедшему за пособием инвалиду:
«С сегодня на завтра ничего не сделаешь!» (Том XVIII
стр. 80.)
5
Рабфаковцу, умоляющему предоставить хоть угол в
отапливаемой кбмнате:
«К сожалению, недостаток места'мешает нам». (Том IV
стр. 196.)
Прося у вышестоящего начальства повышения своей
ставки :
«Сим победиши!» (Том IV, стр. 196.)
Отказывая нижестоящему в увеличении его убогого
жалования:
«Лучше меньше, да лучше». (Том XVIII, ч. 2, стр. 125.)
Помыкая запуганными детьми в школе:
«Учитесь у врагов». (Том VII, стр. 31.)
Прочитав о себе в стенгазете заметку, уличающую в бес-
хозяйственности, в- бюрократизме и приставании к жен-
щинам:
•
«Подобный невероятный вздор пишут в органе ликви-
даторов!» (Том XII, ч. 2, стр. 539 .)
Мы должны потребовать добросовестного отношения
при пользовании цитатами из Ленина! Спекулятивную
игру и тенденциозное фокусничество с ленинскими текста-
ми надо резко осудить.
Но разве можно обойтись без ленинских строк тем, кто
искренно хочет делать ленинское дело? Если бы он был жив
и среди нас, если бы мы долго еще слышали его голос,
может быть, не сыпали бы так цитатами друг в друга. Ле-
нина живого нет, и потому так дороги оставленные им
листы и потому мы дышим, как воздухом, сохранившимися4
ленинскими мыслями.
...
Есть Ленин для всех нас. И есть, кроме того, у каждо-
го из нас свой Ленин, свое какое-то одно, затерянное в од-

ном томе, на одной странице место, где сказано именно о
тебе, для тебя.
Оно дорого, его знаешь наизусть, оно висит на стенке
или крепко прибито в голове.
Великий революционер, смелейший в истории челове-
чества разрушитель, Ленин совместил в себе великого
государственного деятеля, задумавшего и продумавшего
до деталей путь первого в мире социалистического госу-
дарства. Оттого в ег'о книгах разбросаны мысли бук-
вально обо всем.
3
Оттого рабочий-электрик заучивает и вешает на стену
ленинские слова об электрификации.
Оттого сельский учитель может с гордостью указать
где и когда говорил Владимир Ильич о нем.
Оттого наши киноработники несут на свсеч знамени"
кратчайшую и ярчайшую формулу-фразу Ленина о кино
Оттого старый большевик, стоявший во главе нашей
радиоработы, указал мне на ленинскую директиву в
этой области.
3
Большевик-литератор, газетный работник могут най-
ти у Левина целую уйму мест, касающихся непосред-
ственно их работы. Из них самое любимое для-нас—письмо
к Мясникову. Знаю на память—в восемнадцатом томе
оно, в первой части, на триста тридцать восьмой странице
неувядающее, живое письмо. И сколько оно еще бу- •
дет оживлять, сколько раз будет подымать опущенные
руки, сколько раз будет после журналистских неудач
взъерошивать застывшую волю, счищать уныние про-
стыми, горячими и в то же время чуть-чуть улыбающимися
словами!
«Вылазим с трудом чертовским, но вылазим и начали
вылезать».
'
«Вы увидели кучу бедствий и болезней, впали в отчая-
ние и бросились в чужие объятия буржуазии (свобода
печати для буржуазии), а мой совет: в отчаяние и панику
не впадать. У нас и у сочувствующих нам, у рабочих и
крестьян, силы еще бездна. Здоровья еще много. Мы пло-
хо лечим болезни. Мы плохо проводим лозунг: выдви-
гайте ^беспартийных, проверяйте беспартийными работу
партийных. Но мы можем сделать и сделаем в этой об-
ласти в сто раз больше теперешнего».
В 1921 году Мясников, тогда еще коммунист, уже спу-
скался без тормозов к меньшевизму. Он требовал всеоб-
щей свободы печати, выдвигая, как главный свой довод,
наличие безобразий и злоупотреблений, которые должна
была искоренить его, Мясниковская, свобода печати
Товарищески убеждая Мясникова, - Владимир Ильич
разоблачал.вредную бессмыслицу Мясниковского лозунга
в советских условиях. Ведь для борьбы с злоупотребле-
ниями в наших условиях есть другие пути!
«Почему бы испугаться
черной работы
(злоупотребления
травить через ЦКК че-
рез п аф т прессу,
через .«Правду»). От' не-
верия в черную работу, медленную, труд-
ную,
тяжелую,
люди
впадают
в
панику
и ищут легкого
выхода:
свободы печати
(для буржуазии)».
Теперь—кто решится предложить для борьбы с зло-
употреблениями свободу буржуазной печати?! На столб-
цах восьмисот газет и восьмидесяти тысяч стенных газет
больше четверти миллиона рабоче-крестьянских коррес-
пондентов борются изо дня в день со всеми болезнями на-
шего государства, нашего хозяйства. Мы уже сделали не
в сто, а в тысячу раз больше прежнего. Именно ленинским
путем трудящиеся нашей страны осуществили свою сво-
боду печати. Они ее не передадут никому из тех, кого
приглашал Мясников! Мы травим злоупотребления, мы
вскрываем их через партийную прессу, а именно враги и
вредители нашего дела мечтают, как бы эту самую сво-
боду советской печати куда-нибудь заткнуть. Так сбы-
вается каждая строчка ленинских книг!
1925
,

ЮНОСТЬ КОМИНТЕРНА
І/ОГДА лил теплый дождь, тогда на скользких, осве-
женных ясной осенью площадях и улицах прини-
мали коммунисты всего мира парад отходившей от боев
в новенькую форму одетой Красной армии. Тогда ^отпразд-
новав первые пять лет российской революции, спеша
отправились в Москву, где они, Красная армия мирового
коммунизма, представились на смотру своему выздоро-
вевшему, отдохнувшему командиру. И Ленин, похудев-
ший, но живой, нервный, но веселый, сделал свой доклад
свои ^трехчасовой доклад на немецком языке.
Сейчас—только тронулся и поплыл похоронный марш,
потускнело электричество в зале, длиннее стали морщинки
на лицах живых вождей и рядовых. Братья-иностранцы,
у каждого из русских коммунистов есть морщинка. Одна
одинаковая у всех—легла в постылое серое утро после
годовщины девятого января, когда меньше стало одним
человеком в занесенных снегом Горках, и содрогнулся
весь мир. У вас тоже? Да? Вы почувствовали это тогда,
когда музыка играла о Ленине?..
Не ^потому ли так сильно и страстно, такой ожесто-
ченной яркостью светятся речи ораторов—от седого бо-
родача земли можайской до босого лениненка из пионер-
ского кружка?
Бои в разгаре, конец делеко. Величайшие битвы впе-
реди—туже кулаки, крепче стиснуть зубы! На пятьсот
лет тюрьмы по совокупности осуждены варшавские ком-
сомольцы,—смелее, комсомольцы Германии, России, всех
стран! Долой добродетельный грим с разбойничьих рож
к ответу криспинов, жуо, гильфердинг.ов, шейдеманов'
Ненависть ленинизма, великого учения, дающего волю
и уму и чувствам, пафос и страсть настоящей социальной
оорьоы. А за вождями пришел и сам класс—подтвердить
их слова ударом кулака по столу.
Представитель с Трехгорной мануфактуры, если не
по книжкам, то по газетам и просто своей рабочей ноздрей
разобрался во всей сути. И выразил просто:
—
Товарищи-иностранцы, правильно веди бой. Ника-
ких парламентских разговоров. За горло!
Высокий крепыш с московского «Красного Пролетария»
тоже вряд ли растрогает своей благонамеренностью рейхс-
таг или французскую палату. Но он сам отлично разо-
брался в своей роли. Положил на стол президиума здоро-
венный молот и уяснил:
•
—
Вы только скажите когда, а уж ударить мы ударим
И железнодорожницы в платочках из Сокольников
приготовили все для стрелочника-Коминтерна: рычаг,
ручку, сигнал. Только повернуть в нужный момент на
колею мировой революции.
Момент придет, его не прозевают. Тому порукой муд-
рость ленинизма, его пламенная революционная страсть
и завалка единства, с которым идет Коминтерн.
Конечно, мы з н а е м, что оно такое. Здесь в России
яснее, прозорливее и проще сознают исторические пути
Коминтерна, меньше оглядываются на случайные рытвины,
кочки и овраги-, отчетливее видят перед собой конечную
цель. В этом мы, несомненно, стоим выше наших друзей-
иностранцев.
Но чувствуем
ли
мы, видим ли?

Мало чувствуем. Хуже, чем за границей. Может быть,
и совсем не чувствуем и не видим, как нужно. Каково
оно есть.
Для нас, в трезвой сутолоке будней, в возне с нало-
гом, ножницами, неграмотностью, в боях коммунизма с
малярией и полевыми вредителями, о Коминтерне вспо-
мнить—разогнуть напряженную спину, помечтать о миро-
вой революции, о празднике, коминтернщиков вспомнить—
хорошо вымытых, в чистых сапогах, в роговых очках,
бравых парней, тех, что приезжают сюда, к нам посове-
товаться, уезжают, там дерутся с Муссолини и Чжан-Цзо-
лином, опять приезжают, опять уезжают драться—и пока
все без особых результатов.
А когда приедет результат—тогда уже не они к нам, а
мы к ним приедем в гости, будем купаться в горячих Еан-
нах уважения, преклонения и любви.
Если хороши вести из ТАСС и кричат большими заго-
ловками газеты о восстаниях и близких пролетарских
победах за границей—значит, молодцы и герои эти бра-
тья-коминтернщики в больших очках.
Если же редакция «Нижне-Валуйских Известий» с
грустью возвращается к мелким шрифтам, мнет наш ком-
мунист газету и про себя тихонько ругается:
—
Эх, черти... Говорить только умеете! Выучки в вас
настоящей нет! Хорошими манерами революцию не сде-
лаешь! Нашего бы Васю Платонова из губчеки да десяток
фининспекторов. Эти навели бы порядок в Вене!
Если обуяла гордыня нашего уездного Ворошилова,
начинает он сам представлять себя на месте беспомощных',
слабохарактерных коминтернщиков. Сквозь тысячеверст-
ные дали сам делает реквизиции в Париже, расставляет
надежных (из французского Осназ'а) часовых в версаль-
ском дворце, чтобы никак Мильеран и Пуанкаре не убе-
жали. Сам управляет через нью-йоркское губэконом-
совещание десятком трестов, экс-свиного короля, какого-
нибудь там Джона Бульбокса, заставляет служить от-
ветственным специалистом на персональной ставке в
триста долларов.
Проходит в Кремль, мимо белого большого' дома, на
углу Моховой и Воздвиженки, и в его усталых, нервных,
овеянных табачным дымом заседаний глазах:
—
Учреждение.
—
Там ІДека на Старой площади, там Профинтерн на
.Солянке, Наркоминдел—на Лубянке. А тут Коминтерн—
на Моховой.
Когда читает кровавую таинственную романтику Дже-
ка Лондона, перелистывает фантастические ужасы хит-
ростной, многоликой классовой борьбы, когда отдыхает
над социальной выдумкой Уптона Синклера, Уэллса,
Толлера, Маяковского, брезжит в утомленном мозгу:
—
Это не про нас написано. Это романтика.
Написано именно про нас. Про белый, казенного вида
дом на Моховой. Про его дела. Про его обвившую весь
мир, цепкую паутину непогасимых восстаний, непрелож-
ной, неустанной борьбы за власть. Паутину, не переставая
ни на миг, ткет и растит белый дом.
Что раньше—дом на Моховой или книги социальной
романтики? Кто о ком? Не раньше, не позже. Непрелож-
ный ход вещей, незыблемый, мерный шаг миллионов со-
здали и пламенные слова рабочего оратора, и мировой
штаб угнетенного человечества в Москве, у Кремлевской
стены, рядом с вековым гнездом самодержавных ца-
рей.
Как же.это не романтика, как это не самая волнующая
фантастическая сказка, жуткая до судороги в сердце, ра-
достная до слез—эти первые пять лет/рождение и детство
Коммунистического Интернационала?
Возьмите простую, скромную книжечку. Отчет о Пер-
вом Конгрессе. Посмотрите, умейте видеть. Слепой дол-
жен увидеть.
Оглушительный грохот подымается из низов челове-
чества. Земля дрожит и колеблется. Молниями пронизаны

слова на открытии Первого Конгресса. Слова Ленина.
•Совсем молодого для своих полсотни лет, Ленина 1919 года!
—
.. .После событий в России, после январской борьбы
в Германии особенно важно отметить, что и в других
странах пробивается к жизни и приобретает господство-
новейшая форма движения пролетариата. Сегодня я читал
в . одной антисоциалистической газете телеграфное сооб-
щение о том, что английское правительство приняло
бирмингамский совет рабочих депутатов и высказало'
готовность признавать советы, как экономические орга-
низации. Советская система победила не только в отсталой
России, но и в наиболее культурной стране Европы-
Германии, а также и в самой старой капиталистической
стране—в Англии!
—
Пусть буржуазия свирепствует, пусть она еще уби-
вает тысячи рабочих—победа за нами, победа всемирной
коммунистической революции обеспечена!
В эти месяцы все здание буржуазной Европы дрожало,
раскачиваемое непрестанными ударами. У мирового рабо-
чего Самсона отросли волосы его мощи, и, разрывая оковы,
силясь прозреть выколотыми глазами, он потрясал ко-
лонны ваалова капища.
В электрические дни боев молодой Коминтерн не был
полководцем, командующим с холма. Вожди его шли в
первых рядах.
ѵ
Из далекой занесенной снегом Москвы управляли сот-
ч
нями тысяч пролетариев-коммунистов. Но когда пахло
порохом и подступали к горлу опасные военные и поли-
тические моменты, уже преграждали своими трупами
Самуэли и Левинэ дорогу к удушению Советской Баварии
и Венгрии, уже наливал себе Коларов похлебку из по-
ходного котла болгарских повстанцев, уже примиряли и
раскалывали на съездах в Христиании, Турине, Эссене
члены Исполкома, уже явился на съезд независимых в
Галле сам «недосягаемый» председатель Коминтерна,
чтобы в стране, подчиненной режиму палача Носке, под
самым носом у саксонских полицейских произнести пла- .
менную речь.
То открытые уличные бои, то тайная, подземная, в
темноте, кротовая борьба, перепутанная хитростью, улов-
ками, коварством, преданностью, терпением. Как описать
эту борьбу, как изобразить ее?
Нет ни перьев, ни полотен, ни слов. Нет еще мастеров,
писателей, художников, чтобы обнять ее, эту борьбу,
в истинных масштабах. Невозможно и указать во всей
полноте настоящие масштабы, как невозможно еще просто,
хроникерски, рассказать о том, что произошло и проис-
ходит во всем мире.
Нет части света, нет материка, нет страны, где непре-
станно не раздвигались бы масштабы великой решающей
борьбы трудящегося человечества, населяющего весь
нащ сплюснутый земной щар.
Германия—мертвые маски в последней судороге стра-
дания, в терновьщ венцах—Карла и Розы. Курчавая
рыжая голова Леона Иогихеса, стального Леона Тыщко,
с глухим стуком упавшая на ступеньки черной лестницы
под пулей германских жандармов. Дым и грохот ноябрь-
ских дней, отчаянный пароксизм марта 1921, рурская
борьба, душное предгрозье осени 1923...
И Венгрия—выстрел в лоб Тибора Самуэли, завер-
шающий историю первой советской венгерской республики.
Покрасневшая от крови вода в Дунае, виселицы Хорти...
И Америка — избиения, пинкертоновские расправы.
Веселый уличный певец рабочих песенок Джон Гилл—
его ^расстреливают,
он кричит под дулами винтовок:
— Ай—добль-добль-ю . Не оплакивайте меня, организуй-
тесь!—Франк Литль, маленький Франк — совсем герой
Синклера. Его переехало поездом, и на костылях, забин-
тованный, он спешит продолжать прерванное руководство
забастовкой, пока шесть замаскированных убийц, во-
рвавшись ночью, не привязывают его сзади к автомобилю,
чтобы волоком отвезти на мучительную смерть в лесу...

•• И Литва—вонючие застенки в Шавлях, пристав Яце-
вич и милиционер Мисик\ выбивают коммунистам зубы
рукоятками револьверов, бьют сапогами, проволочными
нагайками, прикладывают к ранам проволочные меш-
ки, чтобы усилить боль...
И Греция—коммунистов, возвращающихся с москов-
ского конгресса, заманивают в Архипелаге на пиратское
судно, расстреливают—концы в воду...
• И Турция—Субхи и товарищей в Трапезунде,-раздев,
разъяренная провокаторами восточная толпа водит по
г.сему городу, побивает камнями, плюет в глаза, заколов
штыками, топит в порту...
И маленькая Финляндия—пятнадцать тысяч убитых
и замученных за коммунизм в течение одного года...
И Индия—253 тысячи заключенных, десятки тысяч
умирающих, зовущих на помощь далекое и близкое имя
«брата Ленина»...
И безмолвная Эстония—и у этого правительства-лили -
пута всегда находится пара жандармов для расправы с
недругом в подвале...
И «великая страна полунощного солнца» Япония-
рабочий вождь Осунги Сакая зверски убит в наказание
за... землетрясение...
И Перекоп—дальнобойные орудия, десять тысяч тру-
пов в снежных рвах...
И Китай—шелковые шнурки на посиневших шеях
Ли-Тай-Чао и его товарищей, китайских коммуни-
стов...
И Джон Рид, блестящий, остроумный, искрящийся
баловень американских барышень, покинувший родитель-
ский дом, самый фешенебельный дом в Портланде, отрях-
нувший прах аристократического Гарвардского кол-
леджа, салоны американских газетных небоскребов для
темных коридоров Смольного, для обтрепанной комнатки
в московском «Метрополе». Его миновали шрапнели на
Марне, не съели аллигаторы в Мексике, но простая сып-
ная вошь отмстила тифом и смертью за службу рабо^
чему классу...
И Владимир Ленин—его жизнью, его драгоценным,
неоценимым мозгом пришлось уплатить за первые пять
лет Коминтерна, в придачу к сотням и сотням тысяч
жизней...
Зачесть и Ленина и безыменного негра—вот- масштабы
будущей социальной .романтики, будущих слов о том,
что* сейчас. Какими средствами это будет сотворено? Тон-
чайшей кистью реалиста? Сложными символическими
конструктивными обобщениями? Нам, современникам.,
это никак не дано. Охватить эпохи нельзя. Только почув-
ствовать—если можете.
Смотрите же!
*
Вливайте в себя зрячими, всепоглощающими глазами
то, что мечтает видеть наяву каждый в любом уголке ми-
ра! То, что будут волнующе представлять себе века потом-
ков. Что кропотливо будут восстанавливать' армии ис^
ториков...
Эти неповторимые, великолепные конгрессы.
Золоченые залы Кремля, куда, на сцену мирового те-
атра, выносятся отборные из отборных бойцов, конден-
сированные сгустки, кровь из крови, воля миллионов
воль, миллионов угнетенных и борющихся всех стран.
Эти несколько сотен человек с нелегальными паспор-
тами сквозь все рогатки, сквозь густой переплет между--
народной охранки проникающие сюда на великие рево-
люционные совещания.
Смотрите! Они, итальянская делегация, прибыв на
границу (1920), выбегают из вагонов и целуют землю Со-
ветской России, первой страны, где победил пролета-
риат, первой страны, принимающей у себя штаб мировой
революции.
Торопитесь! Еще несколько лет—и Коминтерн уйдет
от нас. Его столицей станет Берлин или Париж. Вы тогда
будете жадно смотреть рисунки журналов, расспрашивать^

знакомых, приехавших оттуда, и по-провинциальному
вспоминать о том, как Коминтерн был «совсем тут, близко,
в Москве, на Моховой».
А блудные сыны Коминтерна! Вглядитесь в них, в этих
традиционных отщепенцев, пробующих, в заблуждении
своем, заведомо или бессознательно предать Интерна-
ционал. •
Вспомните Серрати, ушедшего молиться чужим богам,
запальчив^) проклинавшего Коминтерн, издевавшегося
над самой мыслью о примирении. Магнит чистейшего
революционного марксизма и исторической правоты при-
тянул все чистое и революционное в Серрати, заставил его
отречься от постыдных ошибок, притти с повинной головой.
А Пауль Леви? Разве не бродит он теперь, измучен-
ный, босой, окровавленный грешник у ворот Каноссы,
не стучится, не молит о снисхождении? Хмурая крепость
с суровым обиходом и монашеским уставом,—но дом для
революционера. И как тянет сюда измученного слякотью
предательства социал-бродягу!
А Фроссар—не ворочается ли он в постели, думая,
куда преклонить опозоренную голову, куда денется, осви-
станный рабочими, когда кончится срок службы в макле-
рах у Пэнлеве?
Ибо там все рассыпается, тает и заживо гниет. А здесь—
через поражения и победы, через очередные ноябрьские из-
биения и первомайские парады растет, твердеет, строится.
Три года тому назад еще считалось модным противо-
поставлять , как два собирательных полюса мировой борьбы
классов—Лигу Наций и Коминтерн. Теперь—ищите что-
нибудь взамен Лиги Наций. Иначе сопоставление жидкое.
«Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма. Для
священной травли этого призрака соединились все силы
старой Европы»...
Это—восемьдесят лет тому назад.
А теперь ! Вы это знаете, но должны и почувствовать—те-
перь не призрак, а сам коммунизм, сотканый из упругой
плоти и крови, крепкой ногой попирает землю. Не Европы,
а всего мира...
Не ветхий Меттерних в мягких туфлях с благочестивым
историком Гизо ополчились против нас, не болтливые
радикалы Марра и Карно имеют намерение вести дискус-
сию с Бухариным и Цеткиной. Тяжелые аэробомбовозы
обрушивают свои разрывные аргументы с высоты трех
тысяч метров. Удушливые газы готовы лишить противника
последнего слова в споре. Фиолетовые лучи и массовые
прививки сифилиса служат подстрочными примечаниями
в полемике. Не Ледрю-Роллен и Флокон разглагольству-
ют в пивной, а их потомки Шобер и Носке расстреливают
рабочие демонстрации на берлинских и венских площа-
дях. Но и за бойцами Коммунистического Манифеста—
сотни миллионов верных.
Час генерального боя пробил в семнадцатом году. И
разве кто-нибудь—в обоих лагерях—сомневается в по-
беде белого, мрачноватого, большого, но скромного дома
на Моховой?
1924

145 СТРОК ЛИРИКИ
СгОНИТЕ С ЛИЦ улыбки, я пришел с некрологом.
Мрачные совработники, хмурые хозяйственники с бе-
ременными портфелями, веселые пролетарии и удрученные
буржуи, коммунисты, беспартийные—честные и нечестные
деревенские шкрабы, спекулянты, рвачи, пенкосниматели,
все добродетельные и злодейские персонажи великого рос-
сийского детства, встаньте.
Преклоните головы.
Почтите память усопших.
Совзнак скончался. Гривенник родился.
Товарный рубль отошел к праотцам.
Тарифный, бюджетный, железнодорожный, госпланов-
ский, таможенный, статистический рубли лежат в послед-
ней судороге у ног единственного, непобедимого, червон-
но-золотого чемпиона.
Главный покойник, конечно,—первый. Ему—прочув-
ствованные строки некрологов и траурных стихов. Ему—
слезы, уважение, преклонение и траурные ленты на бу-
мажниках и несгораемых кассах.
Покойный родился в 191...
Когда он родился?
Незаметно и скромно вошел он в занесенный снегом быт,
в годы, когда правом голоса наиболее пользовались пушки.
160
В ничтожестве и презрении вЛачші отрок свой детскиё
дни. Люди, младенца сотворившие, заранее* обрекли его
на вырождение и смерть. О, совзнак, каким презренным
парием прошел ты свою юность! Ты был единственной
легальной, законно признанной на советской поверхности
валютой. Но как мучили и низводили тебя твои подполь-
ные враги!
Тебя и не считали валютой. Если говорят: «валюта»,
значит—фунты, доллары, николаевские, деникинские, ке-
ренки, «думки», и прочая, и прочая.
Валютные сокровища зарывали в землю, прятали по
чердакам в двойных днах чемоданов, запекали в пироги,
а тебя.держали на виду, наружу, для отвода глаз.
Важный спец, пощупывая подозрительно хрустящую
подкладку френча, одним махом отдавал половину своего
советского жалования за несколько пачек папирос маль-
чишке .
Стали гибнуть наши враги, и вместе с ними твои враги,
о совзнак! Провалился в тартарары Деникин,—замолкли
офицерские «колокольчики».
Кончились колчаковские
пилсудские, дальневосточные увеселения,—безнаказанно
сгнили, не оставив последствий, керенки, «думки» и «ни-
«колаевки».
Вместе с босым красноармейцем ты победил, тощий сов-
знак, упитанные кредитки с Петром Великим и царицей
Катенькой. Ты остался один править на Руси. И с нэпом
получил признание де-юре.
Двадцать второй год. Совзнак царит. Правда, он падает.
Но что значит падать?
Если вас вышвырнули через окно с третьего этажа, то
вы ясно почувствуете, что падаете. Но если вы несетесь
на лихом метеоре со скоростью миллиона верст в минуту.,
нисколечко не приближаясь при этом к земле, то какое
же это падение?! Это полет, вам всякий скажет.
Не падал совзнак. Летел. Мчался с упоительной стре-
мительностью, нисколько не кружившей голову, а лишь
П Собр. соч. Кольцова
161

колыбельно баюкающей. И с ужасом читал советский Жи-
тель в газете- что «польская марка опять катастрофиче-
ски упала на 15%»,забывая,что вчера уплачено за газету
совзнаками один лимон, а сегодня-два
У
Смерть подкосила тебя, совзнак, вкрадчиво и неожидан-
на
Гяаа
"ГГИЧеСКОГО расцвета
'
накануне нового
«триллйот
СОбИраЛСЯ даровать
жизни
навое слово
Червонец, сытое дитя новой эпохи, нового поколения
РЕхИид„ыеЯиИкТо0ЩеНН0Г0 ХГД0М' ;
°
лодом « блокадой.'
Ехидные и коварные сообщники,-порождения бѵх-
gïïSSS и°Тя алге
®Раического
разгула? товарные,
доканать тебя. Теперь* они^зловещие^
рВя°д
е
омДесЛ^боГУТ'КаК награду 33 нредате^ьствГсмерть6
Они идут, обреченные гладиаторы, и в последний паз
салютуют жест= непроницаемыми тарифнымиГткаГи:
смерти Привет^т^уют тібя!
n
P~p««e. к
TM приимешь смерть и навеки замрешь в благоухан-
ном венке из «лимонов» и «лимардов».
.
илагоухан
Черное'словбоУ!ДУТ
Н° НИКТ
°
Не сердится на тебя
-
А новорожденный?
явлении'6
"
1 3абЫЛ' ДаЖ6 УДИВИЛСЯ при его
первом по-
Даже забыл, как его пишут.
С одним «н» или с двумя «н»?
пожд^нньш ЛпаГИ бедненьким
> еще беспомощным ново-
рожденным младенцем.
Мне некуда девать его.
3HHK0#PHa
,
HnPR0"
ключиком, зажигалкой, ре-
ноГместп Іре
п
бенкои
-
Из бумажника он вылетает. Надеж-
ное место—портсигар, но если я не курю?
Прихожу К вьівоДу—завязать в уголок платка. Но с
одной стороны, хлопотно-ведь нужно каждую минѵтѵ
развязывать и показывать знакомым, тем, которые еще
не видели, еще не имеют. А- потом-ведь это совет как
деревенские бабы! Первобытная техника Еще нет кошель
?ГлнНОН^омЛ|?нИ?ПОНаДОбЯТСЯ- И °бЪTM'
"
рав
-
Гривенник-это приятная вещь. Это этап. Это завое-
вание. Это победа в наших условиях. Упрямый шоком
с Ильинки недаром-ограничивал нас, урезывал, подрубал
крылья, нагружал налогами и оброками, утруПал со-
ставлением скучнющих смет, навлекая на св?ю голову
все благочестивейшие коммунистические проклятия Он
жал, карежил, скопидомил, копил, копил-и вот-поди ж
ты!—скопил гривенник!
д
Мало? По-моему, порядочно. Очень даже почтенно
Правда, мы сведены с неба на землю. С астрономических
пан°пПЛаЧІ?,Х
"
ВЫСеЙ ^иллиаРД°
в
> триллионов и квадриллш
онов рублеи-к простым серебряным десяти копКм
Но, ах, насколько лучше и прочнее чувствовать себя
крепкими ногами на земле, чем в зыбком головокружи*
тельном мелькании нулей. Гривенник-это такая хорошая
крепкая синица в руках после небесных журавлей? Три
—
РДа
-
ПуСТЯК'
Не деньги
'
А заплатив гриеннЕк
журнал-это будут делать со вздохом
or
лядкои. И даже столь излюбленная нашими карикатурами
«Женщина с миллиардами»-обтрепанная старуха с лот"
ком папирос на перекрестке-почувствует себя настоящим
коммерсантом, если перейдет на дневную выручку При
рубля серебряной мелочью.
1
Гривенник-серьезная вещь. Он твердит всем своим
законченным, кругленьким, самоуверенным ликом о том
что творимое в наши годы и дни-3Р
атеяно всерьез и на-
долго. О том, что путь длинен, что барьера сразу не пере-
скочишь, что придется не только летать, но порой и пол-
зать. Что лазать надо и через заборы, и через рвы, через

дипломатические фраки и банковские золотые гіодваЛЫ,
пока во всеоружии политического и экономического могу-
щества, окрепшая и на п-олях, и на заводах, наша стра-
на рванет туго запертые двери социализма.
Гривенник—веселая штучка. Даже «бессознательный»
рабочий, приняв его в счет субботней получки и разобрав
выбитый на серебре лозунг, лукаво ухмыльнется:
—
Ишь, леший! Заполучили мы и тебя в большевики!
А сознательный буржуй, застегивая портмоне, прику-
сит губу. Белая монета, клейменная,.страшными словами
и знаками, говорит ему о сегодняшнем богатстве, но и о
завтрашнем конце.
1924
РЕВОЛЮЦИЯ В ТИШИНЕ
у АНАТОЛЯ ФРАНСА старичок Сариет, смотритель
97
фамильной библиотеки д'Эспарвье, дан очень жалкой
фигурой. Забитый мозгляк, весь в слепой власти много-
пудовых книжищ. Бумажная пыль высушила его, книж-
ный червь источил его. Когда авантюристический небо-
житель, организатор «восстания ангелов», стал по ночам
заниматься в библиотеке, книги с полок, сверхъестественно
движимые неведомой силой, расшибли голову несчастному
старику и свели его с ума.
Изысканный французский классик мимоходом, с авто-
матической меткостью, наповал зарисовал своего жалкого
героя. Слепой, полоумный раб книжных полок, дряхлый
сторож на схоластическом кладбище богословской мудро-
сти. Таковы они, фанатики буквы, коллекционеры древ-
них книг, мистические поклонники переплетов и титуль-
ных листов, библиофилы, ученые гробокопатели. Буржу-
азная,, аристократическая библиотека—мавзолей засыпа-
ющей угнетательской мысли, безмолвие, сладковатый запах
бумажного тления, бесславный распад в скрипучей
. тиш ине.
Но что сказал бы-самый блестящий из буржуазных скеп-
.
тиков, изящный иронист Третьей Республики, если...
если очутился бы в Москве, на Лиховом переулке, внутри

краснокирпичной громады, в бывшей консистории, в про-
сторном, доверху заполненном жужжащем зале.
Господин Бержере морщил бы высокий лоб, щурился,
разглядывал бы с тревожным любопытством френчи и
блузки, сделал бы тысячу предположений, но о старике,
о блаженном Сариете, не вспомнил бы никак.
Да зачем Анатоль Франс! Сходите вы сами, потолкай-
тесь среди делегатов, в тысячный раз опознайте стрижен-
ные головы, богатырские груди в военных гимнастерках,
красные платочки на женщинах, загар, молодость, напор.
Послушайте стремительность боевых речей по «организа-
ционному. вопросу»*.
Военные?
Продовольственники?
:
•:
'
Финработники?
Кооператоры?
Спортсмены-физкультурники?
Неужели «всего только» съезд по библиотечному делу?
Всего только! Это библиотекарй, работники и храни-
тели тишайших, безобиднейших в стране учреждений
съехались обсудить методы своей работы. Но большевизм,
боевое динамическое учение Маркса и Ленина, неизбежно,
непременно глядит и отсюда в ещё одном, несчетном по
счету, лике.
Эти несколько сотен из строителей советской страны не
дерутся сейчас на фронтах, не командуют на заводах, не
собирают налогов. ОнН отошли в «тишь, под книжных
полок сень». Но вы знаете, что значит подпустить больше-
вика к библиотеке? Вы шутите?!
Мы не на слюнявом конгрессе старых Сариетов. Здесь
боевое совещание—ведь недаром имя Ленина так часто
слышится в этом зале. Библиотека—разве для большевика
не фронт? Разве нельзя, разве не должно дать здесь смер-
* тельный бой невежеству, тьме, мракобесию, реакции?
Разве нельзя искалечить здесь врага особенно длительно
и глубоко?
• Кончился доклад Крупской- о библиотечной работе в
деревне. Прения. Спор. Пыл. Задор. Слова стреляют,
как на штабном совещании:
—
Избач!
• — Книгоноша!
—
Ликвидатор!
• — Сельбиблиотекарь!
Или совсем уже курьезно:
—
Бибработник! раб-бибка!
От первого названия веет сухим зноем татарских степей.
Что-то шевелит ухо—Батый, кумыс, кибитки...Не бойтесь:
свое современное, большевистское. Избач, заведующий
сельской читальней,—важнейший агент советской вла-
сти и грядущего коммунистического быта, наша самая
важная опора, самая дорогая надежда нашего политпро-
свещения. Через него, деревенского комсомольца, демо-
билизованного красноармейца, неуклонно течет и сочиі*ся
из растущей сети капилляров драгоценное молоко грамоты,
политической сознательности, прикладного знания. Избач
на заре своей активности. Он только-только разворачива-
ется. Быть деятельным самому, шевелить самодеятельность
деревни—основная миссия избача на его маленьком поле
битвы, одиноким пятнышком затерянном в равнине. Избач
верит в свое дело. Он храбр, он весь в боевом комсомоль-
ском раже. Он обуян завоевательными мечтами и даже
требует с высоты всесоюзного библиотечного съезда
настойчиво требует—в интересах дела, конечно—подчи-
нения ему волбиблиотекаря.
Волбиблиотекарь—птица скромная, но серьезная. Он
несколько смущен рьяным наступлением избача. Нужно
ли итти в подчинение? Или волбиблиотека поважней избы-
читальни? Сейчас преимущества на стороне второй. Но
было бы бессмысленным головотяпством «организацион-
но» губить одно до укрепления другого. Переход здесь
должен быть осторожный, постепенный и вовсе не повсе-
местно обязательный. В ходе работы шероховатости со-

трутся, утрясутся, в деревне образуются единые книжные
центры—не мертвые осколки бессмысленных музейных
книгохранилищ, но маленькие аккумуляторы знаний и
революционного духа, пульсирующие точки второй ленин-
ской электрификации, о которой вождь напоминал нам
уже с постели. Электрификация техническая и «электри-
фикация знанием»—два провода одной цепи. Анод и катод
замыкание которых приведет—не так далеко это—к цели'
Библиотека еще один открытый клапан для деловой
стихии строительства нашей страны. Библиотечно-про-
светительное дело растет непреклонно, на глазах лопают-
ся узкие одежонки на нем. На съезд было приглашено
полтораста человек, а приехало четыреста. Двести пять-
десят приехали на собственные крохи—лишь бы дорваться
до Москвы, обсудить и вырешить библиотечные заботы и
хвори. Надо верить, что съезд своим активным удельным
весом надавит и хоть чуть-чуть раздвинет тугие финан-
совые рргатки. Бюджетные двадцать рублей в год на биб-
лиотеку вместе с содержанием работника и покупкой
новых книг—это пародия!
—
Ликвидатор!—носится по съезду. И тоже не бойтесь
Вы думаете, моржовые усы Дана, длинные уши Череванина
старая блевотина «Луча»? О, нет! Новый ликвидатор хо-
дит крепким каблуком по России, пугая эмигрантские -е-
ни меньшевизма. Ликвидатор неграмотности. В союзе с
изоачом, книгоношей, волбиблиотекарем расчищает за-
росли невежества, осушает болота суеверий и поповщины,
утрамоовывает крепкую, твердую дорожку. С этим ликви-
таких°М Н6 Страш
-
Н0> Побольше бы нам ликвидаторов
im
•
КАК УМИРАЕТ ЛОЖЬ
1
О НИ РАССКАЗЫВАЮТ:
Мы ехали на пароходе. Конечно, не в первом классе,
а в междупалубном помещении. Наверху, на солнышке, бы-
ли великолепные кресла. В них покачивались пас-
сажиры-первоклассники. Пробовал кое-кто из наших По-
сидеть в креслах, но как-то не выходило. Посидишь под
косыми взглядами, а потом улепетнешь.
Отчалил пароход от Ревеля. Казалось бы, ничего не
произошло. Но только почему-то пассажиры первого клас-
са стали ужасно предупредительными. Начали гостепри-
имно уступать и даже предлагать самые лучшие места на
палубе. Потом, когда мы завидели Кронштадт, первокласс-
ные пассажиры совсем стушевались. Странно даже.
И вот большой «Прейссен» пробирается по залитому солн-
цем водяному проспекту в самое сердце города Ленина.
«Над Невою резко вьются флаги красные судов». Пароход
подтягивается к пристани. Машут платки, грохочет медным
лязгом оркестр гостеприимных путиловцев, машут и кри-
чат, перегибаясь через перила, гости. Еще через несколь-
ко мицут простые слова приветствий, и немецкие путеше-
ственники от станка, взвалив на себя неказистые рабочие

сундуки, вступают на землю таинственной и загадочной
советской страны, на мостовую Ленинграда, где каждый
булыжник удостоился ругательной статьи «Форвертса»
восторженных похвал мирового пролетариата и неисто-
щимого любопытства мирового обывателя.
Тут же у воды маленький митинг. Если хотите—очень
даже редкий митинг. Видел я неисчислимое множество
всяких собраний, и в присутствии начальства, в присут-
.ствии вождей, и наркомов, и дипломатов, и Красной армии,
и чего угодно. Были митинги грандиозные, собрания по-
трясающие, приемы и приветствия парадные и празднич-
ные. На Васильевскбм острове, у Невы, не было почетного
караула и иностранных дипломатов. Из начальства при-
сутствовали только два милиционера. Солнце демократи-
чески припекало головы только путиловскому завкому,
полусотне немецких рабочих и двум тысячам ленинград-
ских пролетариев, урвавших обеденный час для встречи.
Но отчего-то радостно всем, когда густым заводским
оасом орал с грузовика столяр из Мюнхена. Отчего^го
хотелось петь «Интернационал» сразу на всех языках -Иод
яростные кларнеты и трубы путиловских ребят.
.
Именно сегодня, когда немецкая делегация рабочих от
станка доверчиво, дружелюбно и солидно выгрузила свои
узелки набережную Ленинграда, именно сегодня, впер-
вые, скромно, но величественно сомкнулась железная цепь
рабочего единства вокруг Советского союза.
Только бросить первый взгляд на людей, сходивших
по мосткам на берег. Только послушать ломаные раз-
говоры немцев с питерскими рабочими. И уже почув-
ствовать, как живое потянулось к живому.
Немецкий рабочий класс начал задыхаться в атмосфере
газетного зловония и дымовой завесы лжи, которой от
него был заслонен наш Союз. Немецкие рабочие, сами
по^себе, без всякой помощи и при дружном противо-
действии социал-демократии раздирают завесу. .Разве
этот смелый щаг—не залог совсем новой, прямой и не-
посредственной связи советского пролетериата с загра-
ничным?
Поездка куплена дорогой ценой. Добрая немецкая
родина уже успела позаботиться о рабочих путешествен-
никах! Один из приезжих, улыбаясь, показывает пре-
зрительно смятую бумажку, полученную им в день отъезда.
СЕКРЕТАРЬ 1 ОКРУГА
СОЦ.-ДЕМОКР. ПАРТИИ
Оффенбах-на Майне
2 июля
Господину Вильгельму Беркеру
Дорогой товарищі
Нам стало известно, что коммунисты хотят использо-
вать вас, как свое орудие, наметив вас как члена де-
легации в^Россию. Мы не должны вам объяснять в чем
цель такой сомнительной чести, которую эти- господа
оказывают вам, извлекая вас из наших рядов. Но наш
долг обратить ваше внимание на то, что, приняв этот
мандат, вы тем самым порываете с нашей партией.
(Подпись).
Другая милая бумажка при .общем возмущении огла-
шается вслух на митинге. Это—извещение от админи-
страции крупнейшего металлургического завода о том,
что имя рек увольняется за использование своего отпуска-
для поездки в Россию.
—
Позор!
—
Плевал ты на них!
—
Становись к нам на работу!
—
Устроим в момент!'
—-
Нам такие нужны!

Путиловцы качают уволенногщ и он подпрыгивает в
небеса, не упуская случая оттуда приветственно помахать
рукой..
,
NБуржуазия наказывает за посещение Советского союза
увольнением с работы, социал-демократические лакеи
помогают ей партийными расправами. Но никто Hé по-
мешает» немецкому пролетарию совершить -сейчас свое
историческое дело: изучить Страну советов и сказать
перед всем миром правду о ней.
__
Он пришел к нам с характерной аккуратностью и
методичностью своей нации, с прямолинейной и грубо-
ватой, простотой своего класса. Он требует:
*
.
—
Ну, как, ребята, покажите, что у вас тут творится
что сделано и что будете еще делать!
'
Ленинградские рабочие первые держат экзамен перед
своими иностранными братьями. Они цёнят это."
Они
горды и радостно встревожены. Никогда не видел я Пи-
терских пролетариев в таком возбужденном напряже-
нии. Даже старуха-трамвайная стрелочница отозвала в
сторонку и возбужденно предупредила: - х
-
'
—
Тут к немцам двум нищенка подходила, что-то
такое, окаянная, им наговаривала, даже деньги серебря-
ные выпросила, побирушка проклятая! Ты, родимый
оОъясни им, что вот я уже седьмой десяток живу, все на
рельсах кочергой двигаю, и ничего, довольна. А она
лентяйка, втрое моего за день натаскает, да еще ино-
странных товарищев про советскую власть смущает,
мертовка!
Ничего, бабушка! Пусть себе немцы расспрашивают
кого хотят, пусть проверяют нашу страну, пусть судят
ее и оценивают. Мы не гонимся за пятеркой, согласны
и на пролетарскую троечку. Она даст нам больше, чем
многие пышные фразы в дипломатических нотах велико-
державных правительств. Мы ждем полного признания
нас широкими массами пролетариата мира, ждем с вели-
чаишим вниманием, волнением и надеждой.
Первый шаг—на «Красный Путиловец». В ворота за*
гадочного завода, столь печально воспетого соглаша-
тельским «Форвертсом», на завод, где, судя по расска-
зам берлинских меньшевиков, единственная отрада зады-
хающихся в большевистском аду рабочих состоит в писа-
ниях доносов за границу.
Ворота раскрылись просто и гостеприимно. Делегаты
рассыпались по группам и сразу потонули в грохоте,
лязге, звоне мастерских. Некоторые из гостей, скепти-
чески настроенные, отбились от групп, сопровождаемых
переводчиками, и на свой страх и риск углубились в дебри
завбда. Там говорили с отдельными путиловцами, при-
ютившись в тени отдельных машин, запрятавшись в зако-
улке между грудами готовых изделий.
Каждый из рабочих-ревизоров задает дождь вопро-
сов. Помножьте этот дождь на восемьдесят пять членов
делегации и удвойте его, ибо каждый из наших рабочих,
ответив на немецкий вопрос, задает в свою очередь вопрос
немцу. Целое море живой информации! Бесконечное оби-
лие мастерских, людей, фактов, но немцы сосредоточены,
упорны, кропотливы. Уже пот орошает их тугие воротники,
но они вгрызаются в жизнь завода без отдыха.
Что же интересует мыслящих немецких рабочих на
советском предприятии? Все. От технических деталей
конструкций дизель-мотора до вкуса кипяченой воды
в баке.
Осмотр ведется буквально наощупь. Вопросы задаются
самые разнообразные, иногда ехидные и с подковыркой.
Рессорщика спрашивают:
—
Сколько зарабатываешь?
—
Сто десять рублей.
Цифра высокая. Делегаты морщат лоб.
—
А чем можешь доказать свои слова?
Огромный рессорщик кидает сверху вниз иронический

взгляд, показывает весёлые белые зубы и, не трогаясь
с места, достает из кармана расчетную книжку. На послед-
ней странице значится цифра истекшего месяца: 110 р
7Ь к. Немцы одобрительно хлопают коллегу по плечу и
плывут дальше.
В другой мастерской рабочего спросили, чем он питается
за свое жалованье-.
Парень скорчил унылую мину и го-
рестно развернул газету, где лежали хлеб, колбаса и
вареные яйца. На это делегаты заявили, что дай бог
каждому немецкому металлисту такой завтрак.
В сборочной мастерской один из немцев заинтересо-
вался цеховой аптечкой. Шкафик, носящий это громкое
название, не выдержал экзамена: в нем оказались только
карболка и ком ваты. Сборочники сконфузились, и деле-
гату пришлось их же утешить. Но тут же гости набрели
на вновь построенный электровоз системы Гаккеля, влезли
внутрь и, заглядевшись на монтировку, забыли обо всем
на свете,-пока их уговорами не извлекли для дальнейшего-
осмотра.
Вот эта аптечка и еще кое-какие мелочи, на которых
споткнулся глаз немецких обследователей. В остальном
чем дальше, тем больше и сильнее, с каждым часом, с
каждой минутой нарастала в них возмущенная радость
радостное возмущение против тех клеветников, ложь кото-
рых на страницах германской соглашательской прессы
привела их в поисках правды сюда. И я также, стоя вместе
с немцами, пробовал на минуту отвлечься от знакомого
от привычного и посмотреть их иностранными глазами на
окружающее. Как это волнующе-убедительно, как просто
и грозно! Может ли кого-либо обмануть спокойная и
гордая осанка советского рабочего, его полные уверенности
и достоинства ответы? Русский рабочий не достиг еще
многих вещей, Которые имеются в Германии, но он уже
забыл о многом том, что еще стоит кошмаром перед немец-
ким тружеником. И эта разница этапов порождает в
разговорах маленькие недоразумения, для нас смешные,
â для наших гостей грустные. Я служил переводчиком
при длинном разговоре старого немецкого рабочего с.
нашими фабзайцами. И обе стороны никак не могли
столковаться. Немец никак »не мог понять и поверить в
бесплатность и привилегии фабрично-заводского учени-
чества, а фабзайцы с молодым упорством не могли при-
мириться с тем, что в Германии нет бесплатной технической
учебы для рабочей молодежи.
Пять часов длился первый подробный осмотр «Пути-
ловца». И кончился он великолепной многотысячной сце-
ной единства международного рабочего братства. Ленин-
градские пролетарии с - немецкими гостями совместно
изобличили и заклеймили грязных клеветников из газеты
желтого Интернационала. Как это просто! Стоило только
немецкому рабочему перешагнуть капиталистический за-
слон и заглянуть в недра рабоче-крестьянского госу-
дарства, как очередная ложь нашего классового врага
сморщилась, потухла и издохла, как игрушечный рези-
новый чортик.
3
Сегодня мы на «Красном Треугольнике».
Приехали
с немцами с. утра. Выберемся ли когда-нибудь отсюда?
Если вытянуть в один этаж все здания гигантского за-'
вода, то они выравниваются на шестнадцать километров.
Только итти, не оглядываясь, ног и времени нехватит.
А ведь в каждой мастерской нужно остановиться, погово-
рить с рабочими или хотя бы посмотреть производство.
Немецкая делегация, разбившись на девять групп,
осматривает девять крупнейших предприятий Ленинграда.
Наша резиновая группа в свою очередь разбилась на
группки.
Разошлась, сразу мы потерями до вечера
всякую связь друг с .другом. Хоть телеграммы посылай
из одного закоулка завода на другой.
Пятнадцать» тысяч рабочих. Целый уездный город. Не

захолустный сонный городишко, а машинизированный
^муравейник, где каждый вершок площади живет, шеве-
лится, егозит рычагами и валами. Везде острый, при-
торно-сладкий запах рэзины, резкие плакаты «за ку-
рение расчет». Везде сосредоточенная, ловкая, стреми-
тельная и притом абсолютно спокойная работа больших
людских коллективов. Резиновая промышленность Гер-
мании развита мощно и разнообразно. Но с таким уни-
версальным предприятием по обработке каучука нашим
немцам приходится сталкиваться впервые. Пожарные
рукава и клистирные трубки, автомобильные шины и
презервативы. Бесконечное множество видов и сортов
вещей из мягкой, твердой, гибкой, узловатой, полирован-
ной резины всех цветов. Лепятся, сушатся, проходят
тысячи превращений, чтобы выйти на советский рынок
в аккуратно упакованных ящиках, коробках и пачках.
Калошная стихия подчинена умелой власти тысяч
работниц, многоопытных волшебниц в красных косынках.
Немецкий делегат завода Круппа заглядывается на свежие
лица, белые зубы, ловко закатанные рукава. Он немного
сентиментален, этот молодой парень в высоком крахмаль-
ном воротнике и слишком теплом для июля пиджаке,
ошибочно привезенном в предположении русских холодов.
Мускулистым путиловцам он со средним успехом цитиро-
вал Уптона Синклера, Гейне и Достоевского. Здесь, среди
отзывчивых женских сердец, он чувствует себя совсем
как дома. И производительность труда хорошеньких
закройщиц ощутительно падает на целых десять минут
от пристального взгляда немецкого гостя.
В отделении игрушек и гребней делегаты любуются на-
дуванием и формовкой мячей. В отделении искусственных
резиновых цветов делегат Круппа галантно называет ра-
ботниц розамц среди роз, в ответ на что получает дождь
благодарных улыбок и экземпляр продукции в виде по-
дарка.
В невыносимо пышущие жаром сушильные камеры и
в ледяное безмолвие резиновых холодильников прони-
кает рабочая делегация. Шагает через бесконечные, зали-
тые светом, залы пневматиков, технических тканей, каучу-
ковых клееварен. И всюду—оживленная бодрость, тяга
к росту, расширению,-новому созиданию.
На Путиловском заводе немецкие гости изучали рабо-
чую демократию, профессиональную и политическую
жизнь, воспитание ра'бочей молодежи. Там погибла первая
и самая злостная ложь врагов нашей страны, ложь об
угнетении и бесправии рабочего класса в Советском
союзе.
Сегодня на- других заводах перед ним рассыпалась
в прах другая ложь: о том,- будто промышленность России
падает и гибнет, о том, что в нашем производстве нет
дисциплины и что оно катится в бездну развала. Цифры
одного только «Треугольника» бьют эту ложь вчистую.
Десять тысяч рабочих в 1913 году-и пятнадцать тысяч в
двадцать пятом! Продукция 1913 года в сорок миллионов—
и продукция советская в семьдесят миллионов! Один
рабочий «Треугольника» производил еще десять месяцев
назад на восемнадцать рублей, а сегодня—на сорок восемь
рублей в день.
Делегаты цепко записывают в свои записные книжки
всякую мелочь. Пусть они не забудут довезти свои блок-
ноты до Германии. Правда, наконец, дошла до рабочих,
масс Запада!
4
Вожди ленинградского губпрофсовета бросили все свои
дела. Сидят за грамматиками, словарями, разговорными
упражнениями.
—
Товарищ—камрад, камрадо, геноссе.
Маленький Гордон, который до сих пор изумлял своим
ослепительным великорусским прононсом Нарвскую за-
ставу и Выборгскую сторону, теперь, поправляя на носу
12^Собр. соч. Кольцова
177

гіенснэ, готовится, не выезжая из города, потрясти уши
пролетариев всех стран.
Четыре дня гостили в Ленинграде немцы. До этого
•прибыли французы и бельгийцы, за ними—шведы.
А с того же парохода «Прейссен», на котором прибыла
германская рабочая делегация, высадилась группа чис-
теньких, аккуратно одетых молодых людей с резкими
скулами и скрещивающимися стрелами глаз.
Восемнадцать китайцев прибыли в город Ленина. Об
их приезде почти никто не был предупрежден. Им не была
приготовлена торжественная встреча. Они ехали без вся-
кой помпы, без оркестра музыки, без газетных заметок.
В Париже, откуда они прибыли, их провожала только
полиция.
Но пути классовой солидарности во много раз сильней
и прямее, чем принято думать.
Уже на пароходе китайцы сошлись с немецкими деле-
гатами и рассказали им свою историю. Сущие пустяки,
маленькое подстрочное примечание к великой, много-
томной истории освобождения угнетенных народов.
Семеро из китайцев—студенты, революционные рабо-
чие, тихонько обучавшиеся в Париже европейским наукам
для того, чтобы затем отдать свои знания трудящимся
Китая. Французское правительство терпело их, пока
китайцы не впали в тяжкий грех.
Когда начались в Шанхае расстрелы, китайские сту-
денты в Париже взяли да и-пошли к своему китайскому
посольству и перед его дверьми громко потребовали,
чтобы китайский посол официально протестовал против
английских кровавых бесчинств.
Возмущению не было предела. Чьему возмущению?—
спросите вы. Китайскому? Да нет же—французскому!
Французское правительство было вне себя, и, как при-,
нято сейчас говорить, оно сделало из своего гнева орга-
низационные выводы.
Опрашивается—почему же все-таки прекрасная Фран-
ция так близко приняла к сердцу какие-то там протесты
каких-то китайских студентов против расстрела какими-то
англичанами каких-то других китайских студентов?
На этот вопрос я не могу ответить. Но могу подтвердить,
что по странному ходу своих мыслей французская полиция
действительно выслала китайских студентов, и с одним
из них мы покупаем на Невском папиросы. Видимо, и у
буржуазии есть какая-то международная солидарность,
если французский городовой в Париже наказывает за
протест против насилий английского городового в Шан-
хае. '
Наблюдая высылку семи китайских студентов, еще
одиннадцать китайцев с деликатной укоризной покачали
головами и спокойно стали также упаковывать чемода-
ны. И все восемнадцать приехали в советскую страну,
чтобы .сменить бланманже парижских университетов на
горький гранит марксистской науки.
Ну и что же? Прогоним мы китайских студентов
с нашей земли или дадим им место, кров, учебу и работу?
Для русского пролетария смехотворен такой вопрос, А
ведь, если хотите, мы опять 'занимаемся вмешательством
во внутренние дела великих держав. Только на своей
собственной территории... Держу пари, что буржуазные
законники так истолкуют приезд и допущение китайских
студентов в СССР! Ведь если французская полиция оби-
делась за английскую полицию и выслала невежливых
китайцев, то теперь, конечно, английская полиция оби-
дится за французскую.
... Со всех концов тянутся в Советский союз трудящиеся
всех наций. За разъяснениями. За советом. За приютом.
За помощью. Но надзиратели великой тюрьмы, именуемой
цивилизованным миром, стараются насильственными хи-
рургическими или косвенными усыпляющими мерами
приостановить, задушить, утихомирить это живое, есте-
ственное кровообращение трудящихся классов человече-
ства вокруг их естественного сердца.

Одна за другой, без толчка, без усилия раскрывались
все двери.
Началось с чугунных ворот огромного завода за Нарв-
ской заставой в Ленинграде и продолжалось без конца.
Рассыпавшись на группы, послы немецкого рабочего
класса обшарили всю нашу страну. Урал и Крым, Украина
и Волга, сотни углов Советского союза открылись их гла-
зам. Немцы увидели жизнь и работу нашего государства
во всей ее величественной мощи, во всей неприглядной
простоте. У труда есть своя особенная эстетика, чуждая
и неприятная бездельникам. Когда человек, обливаясь
потом, чистит отхожее место, нужно очень любить работу
и чистоту, чтобы залюбоваться этой операцией. Мы не
стыдились перед немецкими пролетариями за всклокочен-
ные будни сегодняшней России. Не усыпали белым пе-
сочком путь их следования. И видим: германский гость
оценил эту, без пиджака и галстука, по уши в работе,
страну именно за безудержную горячку строительства
и воссоздания.
^ Делегаты, загорелые, похудевшие, но с каким-то новым
олеском в глазах, опять в Москве. И только, всего одна
дверь еще не распахнулась перед делегацией. Самая спор-
ная, самая загадочная, самая далекая, вместе с тем такая
подсознательно близкая и, во всяком случае, влекущая
дверь.
Коминтерн, вездесущий и всевидящий, везде ощутимый
и так трудно уловимый, волшебный источник всяческой
революции во всем мире, не он ли роковая разгадка бла-
гополучия и мощи советской страны? Не он ли—тот жир-
ный минус, который перечеркнет достижения и трепет
всего виденного в государстве рабочих и крестьян! Не
он ли—коварный чортик из утробы Советского союза,
незаконно повелевающий внутренними делами мировых
держав?!
Но дверь Коминтерна повела себя не хуже всех прочих
дверей. Вот бы женам Синей Бороды- иметь дело с такой
дверью! Не надо было бы пускать в ход заветный ключ
если только жены были бы пролетарского происхождения.
Большая^часть членов делегации принадлежит к партии,
с которой у коммунистов есть длинные, горькие, кровавые
счеты, но они—рабочие, и дверь распахнулась просто,
легко, гостеприимно.
•Одно дело—слушать оперу в Мариинском театре, гла-
дить по головке русского пионера, получать объяснения
от директоров советского пивоваренного завода. Уличен-
ный в таких преступных деяниях социал-демократ может
что-нибудь бормотать в свое оправдание. Но проникнуть
в оранжевую комнату! Забраться в самую пасть ко льву,
прикоснуться к столам, на которых пишутся зловещие,
душераздирательные, динамитные «письма Зиновьева».
Заседать за этими столами! Ай, ай, ай, похоже ли это на
послушных, благовоспитанных социал-демократических
овечек? Может ли подписчик «Форвертса» проявить такѵю
необузданную отвагу?!
Они проявили. 'Они по-немецки и .по-пролетарски за-
хотели довести дело до конца. Открыли последнюю дверь,
сидят за столом с руководителями Коминтерна, слушают.
А главное—поборов смущение, сами говорят, искренно,
горячо, страстно.
Черный Фрейбергер еще больше почернел за эти не-
дели. Но не потерял решительности в своем простужен-
ном унтер-офицерском басе. И, хлопнув широкой ладонью
по зиновьевскому столу, прогудел:
—
Ребята, поговорим с коммунистами по-простому. Без
штук. Начистоту. Ведь мы не перед казенным столом
в Германии!
Приглашение было излишне. Делегаты сами поняли,
что в оранжевой комнате нет никакого смысла вести ди-
пломатические разговоры. Для этого есть другие места
и учреждения.

Социал-демократ Тонн из Гамбурга мог бы придирчи-
вому советскому карикатуристу послужить натурой для
портрета меньшевика. Благообразное черное одеяние/при-
лизанная лысинка, язвительный тон голоса, мещанский
страх перед кое-какими жупелами. Но художник ошибся
бы. В Тонне заскорузлый, заезженный «вождями» согла-
шатель борется с честным рабочим, искренно ищущим
какой-то правды, какого-то соглашения, тоскующим о
единстве в классовой борьбе.
-
•
Тонн жалуется на немецких коммунистов. Они непри-
миримы. Они слишком грубы, слишком задиры. Они но-
ровят убрать с дороги всякого социал-демократа только
за то, что он социал-демократ. Они не щадят партийного
самолюбия. Пусть с коммунистами есть разногласия о пу-
тях к социализму. Путь диктатуры или путь демократии—
это спорная штука, и ее можно бы как-нибудь обойти
миром, особенно в текущей профсоюзной работе. Так за-
чем же они ругают последними словами. нас и наших
вождей? Им хорошо в одно слово выпаливать: «Эберт-
Носке-Шейдеман», добавляя к сему слову всякие аховые
.кли ч ки. Но ведь это, как-никак, отцы нашей партии! Тонн
волнуется:
—
И мы были бы плохими парнями, если бы соглаша-
лись с этим и сами гадили в свое гнездо!
Крепкий, белокурый Пенневиц из Хемница тоже оби-
жен коммунистами. Вот, например, эти ребята из «Роте
Фане» совсем не умеют вести себя. Они напечатали откры-
тое письмо к социал-демократическим вожакам и дали им
пять дней для ответа. Но не прошло и этих пяти дней, как
«Роте Фане», не вытерпев, стала обкладывать крепкими
словами адресатов открытого письма.
—
И потом... —немец конфузится,—у нас так много
говорят о том, что нашими коммунистами управляет
Москва.
,
Вся оранжевая комната, начиная с ее постоянного оби-
тателя, долго хохочет, а Пенневиц багровеет до ушей.
Серьезный и волнующийся Менерт йз Дортмунда тоЖе,
как рабочий, хочет найти общий язык с коммунистами
и тоже затрудняется. Его обвинение германской компар-
тии в том, что в политической борьбе она в социал-демо-
кратах не различает вождей и рабочей массы. Ведь это
не одно и то же! Ведь к тем и другим надо относиться
по-разному.
Тут же Менерт предается воспоминаниям о несбывшихся
радостях. Он—саксонец. Как жалко, что не вытанцова-
лось саксонское-рабоче-крестьянское правительство! Вот
работали; же коммунисты с нами! А почему-то сорва-
лось.
И еще, еще говорят гости. Как жгуче интересна эта
беседа ненавистного председателя зверского Коминтерна
с подлыми соглашателями! Предвестие международного
рабочего единства.
И загадочный председатель так легко, так удивитель-
нейше просто раскрывает все великие секреты оранжевой
комнаты. Сколько дали бы хроникеры из «Дейли-Мэйль»,
чтобы проникнуть сюда и послушать! Ради одного этого
стоило бы немецким делегатам пуститься в далекое пу-
тешествие...
—
Секреты—действительно великие. Их стоит послу-
шать, хотя никогда Коминтерн не прятал'их. Нужно
только хоть на минуту вынуть из ушей хитрые, омерзи-
тельные затычки, намозоленные буржуазной прессой, при-
слушаться к серьезной, горькой и радостной правде исто-
рического пути пролетариата.
—
Вы спрашиваете, признаем ли мы ошибки герман-
ских коммунистов? Конечно, признаем, так же, как и наши
собственные. Промахи германской компартии, и прежние,
и нынешние, мы жестоко критикуем и будем критиковать.
Но есть ошибки и ошибки. Возьмем'такую ошибочку гер-
манских социал-демократов, как война четырнадцатого
года. Что вы о ней скажете?
Вздохи, опущенные головы, грустное одобрение.

—
Ну, скажите теперь, Иоложа руку на сердце: Повто-
рит или не повторит социал-демократия свое июльское
поведение при новой войне? Что война не за горами-
доказывать не приходится...
р
Этот совсем простенький, «ситцевый» вопрос спичкой
зажигает всех присутствующих. Кто встал со стула, кто
Воз0гласьгНН0 °ТКИнулся
'
кто
РВАНУ
Л
СЯ, как от кнута.
—
Конечно!
—
Ни в каком случае!
—
Без всякого сомнения!
—
Еще неизвестно!
Разноголосица и растерянность утихают от идилпиче-
ски-спокоиного, улыбающегося лица хозяина. Оно гово-
рит: чего тут волноваться? Незачем чревовещать и про-
рочествовать, если есть марксистский метод, хорошая па-
мять ц наблюдательность к окружающему.
—
Разве французские социалисты не поддерживают сей-
час самой настоящей, уже начавшейся, уже происходя-
щей на -наших глазах войны, где участвует почти поло-
вица французской армии? Архиколониальной, азбучно-
грабительской войны в Марокко!
—
Революция восемнадцатого года в Германии? Тоже—
«крохотная» ошибочка германских меньшевиков! Герма-
ния уже называлась социалистической республикой, уже'
была покрыта густой сетью солдатских и рабочих советов,
социал-демократы сами ликвидировали эти советы, сами
заглушили уже свершившуюся революцию, сами нанесли
ей поражение, хуже чем при Парижской Коммуне. Мо-
жет ли сравниться такое историческое дельце с чрезмер-
Фане»?
карикатурой
на
социал-демократов в «Роте-
—
А пресловутое Сотрудничество в Саксонии! Оно кон-
чилось не «почему-то»,
а потому... что социал-демо-
краты «на минуточку» послали войска из Берлина на
Дрезден.
F
...
Много, очень много секретов сокрыто в Коминтернё
Да и вообще в жизни. Весь вопрос в том, что и как счи-
тать секретом.
—
Вы допытываетесь, существует ли влияние из Мо-
сквы на германскую партию? Конечно, существует Мы
признаем открыто, что через Коминтерн строим всемир-
ную партию рабочего класса. Вы никогда не слышали
об этом ? Извольте услышать! Наше дело пока удается про-
центов на двадцать пять. Верим, что удастся на все сто
И мы стараемся не скрывать создания мировой коммуни-
стической партии с единым руководящим центром,—мы
гордимся этим. Это наша историческая задача!
—
Вы спрашиваете, каково именно русское влияние
на коммунистическое движение во всем мире? Конечно
оно велико. В Исполкоме Коминтерна тридцать три че-
ловека, из них только четверо, русских. Недавно один
иностранец несказанно удивился, узнав о таком соотно-
шении. Он даже обиделся: «Чего же вы молчите? Объявите
оо этом!» Нам нечего объявлять того, что своевременно бы-
ло напечатано во всех наших"газетах. И мы нисколько не
виноваты, а наоборот, заслуживаем уважения, если вес
четырех русских в Исполкоме превышает вес многих дру-
гих. Русская партия, естественно, приобрела этот вес
руководя единственной победно-осуществленной револю-
цией в мире.
.
у
Много еще вопросов, и в каждом заключен большой
или маленький секрет. Без всякого труда и сопротивления
раскрываются все «тайны» Коминтерна. И как удиви-
тельно: спокойное перелистывание великой книги лени-
низма не разочаровывает, а увлекает свежих слушателей
из чужого лагеря.
Часы в оранжевой комнате перешагнули за полночь,
ь открытое окно, откуда-то из дождевой мглы, поют мо-
лодо, жадно и радостно кремлевские курсанты. Гости
с чужой стороны, из вражеского лагеря, не хотят уходить.
Они почувствовали себя дома...

На минуту или надолго? Они условливаются о второй
встрече... Только ли вторая будет? Спросите их,—они по-
молчат и задумаются.
в
История Красной площади знает много ярких, потря-
сающих страниц, по-разному насыщенных одним и тем же:
единодушием массы, обращающим ее в организованный
одной идеей коллектив.
Октябрьские пушки. Первомайские парады годов граж-
данской войны. Последний, черный, морозный парад Ле-
нину. Раскаленное электричество во дни керзонова ульти-
матума. Растущее величие Октябрьских годовщин... Со-
хранится ли обаяние всех этих дней молодой революции
в веках? Или только нам, смертным современникам, дано
увидеть и унести с собой неповторимые чувства Красной
площади?
г
Вот и сегодня. Сколько раз покрывалась волнами лю-
дей, пятнами знамен площадь! А сегодня она какая-то
совсем иная, не похожая на предыдущее, своеобразная,
особенная. Значит, опять что-то шевельнулось на часах
истории, опять продвинулось человечество на шаг впе-
ред. Чудесны свойства -Красной площади, великого
зеркала мировай революции.
Совсем просто. «Пролетарии всех стран, соединяй-
тесь!»,—так кончил свою речь оратор. Привычные, уже
ставшие будничными слова, те, что пропечатаны в правом
уголке на бланках любого советского учреждения. Но
Красная площадь приняла их, как звонкая наковальня
резкии удар молота. Вернула эти слова многочисленным
радостным криком», встревоженным гамом оркестров, мор-
ским прибоем поднятых рук, брошенных в воздух
шапок.
'
•
J
Что нового? Отчего старые слова опять вспрыснуты све-
жей водой?
Очень просто* Пролетарии действитёльно соединяются.
Еще не всех стран. Но скоро и всех. Здесь.
Красная площадь видела иностранцев. Наших иностран- -
цев. Коммунистов. Всевозможных. Норвежцев с льняными
прическами и лоснящихся негров с Гваделупы. Амери-
канцев и китайцев. Красной площади—не впервой.
Но сегодня—у нас не только заграничные коммунисты.
Сегодня —беспартийные. И меньшевики. Да, и мень-
шевики.
Мы не боимся принять их, допустить сюда, принять
как гостей.
Нет, мы привели их сюда, этих меньшевиков, этих
«социал-барматовцев», как они сами себя шутя называют.
Мы возвели их на великий холм, священный для тру-
дящихся и угнетенных всего мира. На могилу Ленина.
Возвели их по ступеням величайшего холма коммунизма
и показали необозримые толпы свободного, наделенного
властью русского пролетариата. Перед ними проходил
в своем спокойном, гордом, радостном величии этот са-
мый выносливый и бодрый, великий российский проле^
тариат, приветствуя тех, кому еще не дано добиться своих
прав и возможностей.
И члены меньшевистской-, соглашательской, полубур-
жуазной, заблудшей партии—они с вершины ленинского
мавзолея приветствовали социальную революцию, дик-
татуру пролетариата!
Почему же так?
Потому что эти немецкие и шведские, меньшевистские
и беспартийные гости—рабочие. Труженики от станка,
на своей собственной шкуре изведавшие капитализм, его
железные» ласки.
Едва только проснувшись в Стране советов, пробыв
в ней немногие дни, они почувствовали себя дома.
Здесь, в чужой им восточной некультурной стране, с
народом, говорящим на непонятном языке, они увидели
свое.

Конечно. Нужно быть только пролетарием, чтобы вдох-
нуть в себя советский воздух, как свой воздух.
Один крупный буржуазный журналист, побывав в Рос-
сии, воскликнул:
—
Единственная страна в Европе, где, идя по улице,
не чувствуешь гнета Антанты!
У кого что болит, тот на то и жалуется. Немец-наццо-
налист свободно вздохнул в России без гнета -Антанты.
Немец-социалист почуял в воздухе разницу не только
национально-политическую, но больше всего классовую.
«У пролетария нет отечества»... У всякого пролетария,
кроме советского! Этот, взяв власть, перестраивая жизнь
в своей стране, обрел свое отечество. И наше советское
отечество—пока единственное для пролетариев всех стран.
Шире двери в наше отечество всем пролетариям любой
партии! Довольно разговоров о «вредной агитации» и «вме-
шательстве во внутренние дела»! Что скажут господа ка-
питалисты, если мы будем молча, без излишних коммен-
тариев, просто показывать иностранным рабочим-нашу
страну и наш строй?
Братский привет первым рабочим-гостям, коммунистам,
беспартийным и членам вражеских партий! И тебе, седая,
мудрая Красная площадь,-еще раз привет и любовь. Ты
станешь Красной площадью всего мира!
1925
ДРУГИЕ НЕМЦЫ
1
грри НЕМЕЦКИХ студента живут на всем готовом в
-
1- гостях у ГПУ. И имена этих студентов не сходят со
страниц немецкой печати, при шумном сочувствии печати
белогвардейской.
Особенно правые газеты, а из соображений человеко-
любия—и левые, буржуазные, вопят в один голос:
—
Пусть чека отпустит невинных! Когда же прекра-
тятся эти возмутительные преследования европейских
ученых, едущих в Россию с мирными научными целя-
ми!
Если так, то надо поставить точки над і. Сказать раз
навсегда, перед лицом цивилизованного человеколюби-
вого Запада и перед лицом рабочего класса СССР, в чем
тут дело.
Трое студентов приехали в Москву со скромной, но
весьма определенной целью—у бить Сталина.
...
Почему именно им, немецким студентам, понадоби-
лось ехать в далекую Москву для террористических актов
против далеких и чуждых им людей?
Потому что все трое состоят активными боевыми работ-
никами немецкой фашистской террористической органи-

зации «Консул», руководимой знаменитым террористом-
убийцей, капитаном Эрхардтом.
«О. К .» («Organisation Konsul»)—эти две буквы пахнут
кровью для всякого немца. «Организация Консул» обра-
зовалась в Германии вскоре после неудачи капповского
монархического восстания. Она стала ядром всех немецко-
черносотенных офицерских объединений. Организация
тайная, сугубо конспиративная. Не из боязни немецкой
полиции—полиция, официально именуемая республикан-
ской, оказывает всякую помощь монархистам. «О. К .»
боится, главным образом, только Антанты. «Духовными
целями» «О. К.», согласно ее устава, являются: «развитие
и распространение' национальной идеи, борьба против
всех антинационалистов, против еврейства, против социа-
лизма и вообще «левизны», борьба с нынешней герман-
ской конституцией».
Организацией был совершон ряд крупных политических
убийств, из которых убийство Эрцбегера и германского
министра иностранных дел Ратенау
прогремело на
весь мир.
С течением времени работа «Консула» стала расти, а ее
цели—усложняться. Эрхардт увидел корень всего зла,
причину всех причин роста рабочего движения—в России.
Отсюда—прямой вывод: проникнуть в Москву и нанести
удар в самое сердце коммунистической партии, возгла-
вляющей собой «священного врага» фашистов—мировую*
революцию.
История проникновения трех «ученых»: Киндермана,
Дитмарина (графа фон-Дитмара) и Волынта, в Москву—
материал для хорошего пинкертоновского романа. Вте-
реться в немецкую рабочую ячейку в германском городке,
получить от нее партийные билеты и удостоверения...
Раздобыть из провинции партийные рекомендации в Бер-
лин... Списаться с Сибирью и, одурачив Томский уни-^
верситет, получить у него приглашение для научных ра-*
бот... Обмануть доверие советского полпредства в Бер-
лине и получить у него визу на въезд в Советский союз...
Получить большие суммы от редакций немецких газет,
от банков и концернов... Благополучно прибыть в Мо-
скву, втереть очки Наркомпросу на Малой Бронной и дру-
гим виднейшим'учреждениям... какими для этого надо
быть прожженными ребятами, прошедшими любые пере-
делки и преступления!.. К сожалению (или к счастью),
ГПУ весьма скромно и до суда не предоставляет второй
части детективного романа , истории путешествия фашист-
ских убийц с Малой Бронной на Большую Лубянку.
Итак, трое агентов «Консула» приехали в Москву убить
вождя нашей партии... Откуда такое прямое утверждение?
Не есть ли это чрезмерная мнительность подозрительных
до бессонницы чекистов? Откуда такие сведения о трех
студентах-этнографах?
Очень просто. Он и сами Об этом рассказали.
В своих показаниях руководитель тройки Киндерман
несколько раз заявляет:
—
Из Германии мы выехали с намерением и конкрет-
ными заданиями покушения на Сталина и других вождей
Советской России. Чтобы мы могли исполнить все это,
* нам было поручено установить все до мельчайших по-
дробностей: условия жизни, квартиры и т. д. этих людей,
чтобы совершить террористические акты.
—
Организация «Консул» знала о моем приготовлении
к поездке. Инициатива к шпионажу и террористическим
актам, проводимым под видом поездки, исходила от этой
организации. Задания были даны от имени всей организа-
ции «Консул»...
••
Партнеры Киндермана, граф Дитмар и Вольшт, под-
тверждают все показания своего вожака.
Как же после этого должны были поступить наши
власти? Отпустить черносотенцев-убийц гулять по Куз-
нецкому Мосту или отправить их в Томск продолжать
«научную командировку»? Кстати, «этнограф» Киндерман
признается, что изучал в университете только крими-

нальные (уголовные) науки и практиковался в них в каче-
стве сыщика берлинского сыскного отделения.
Вот дело, вокруг которого больше месяца тараторит
введенная в обман фашистами немецкая печать. Иные
впрочем, вопят, отлично зная, в чем дело: В редакционной
«Альгемеине Цейтунг» мы нашли громовую статью профес-
сора Тиссена, которая кончается: «Пусть же советское
правительство освободит мирных ученых—ведь оно уже
само убедилось в их полной неповинности».
«Пусть»... Помалкивайте, профессор Тиссен! Аресто-
ванный фашист называет вас в числе тех, кто заботливо
снаряжал его в Москву на убийство Сталина.
2
Три странные птицы сразбегу залетели в старинный
московский особняк, где помещичья роспись стен опро-
вергнута портретами великих людей революции.
Чужие птицы, иного, враждебного оперения. Сейчас
крепко зажаты в красноармейский караул. И весь зал,
полутемный от спущенных в зной штор, тихий, несмотря *
на обилие людей, спокойный, несмотря на напряжение,
начиная от обвинителя, кончая притаившей дыхание.пуб-
ликой—весь зал не.столько судит, сколько вглядывается,
пристально и долго, в этих людей, попавших сюда с ножом
и ядом в руках, оттуда, от того класса, с той стороны
баррикад.
Скамья подсудимых здесь—и многие места там, за
границей, в Пруссии и Баварии, в таинственных фашист-
ских клубах, в патриотических пивных и людендорфовских
штабах, связывают трех подсудимых. И при этом—три
разных типа, три разных характера развертываются на
'суде.
Тоедор Волыыт. Сидит справа, отдельно, у стены. Молод,
как и его товарищи, но отличен от них деловой, солидной
192
рыжей бородкой. Спокоен, сосредоточен и молчалив.
Повидимому, далеко не глуп и с опытом. В нем чув-
ствуется конспиратор,террорист, уже побывавший во вся-
ческих переделках, знающий, как ловче и увертливее
вести себя на суде. С самого начала процесса занял не-
определенную, увертливую позицию. Отрицает все, вплоть
до своей личности. Таких
молчаливых,
упорных,
неуловимо-скользких агентов ценят во всех странах сыск-
ная полиция и охранные террористические организации.
Вольшт связан с институтами обоих этих видов и в обоих,
наверняка, состоит на хорошем счету. Трудно предуга-
дать картину, которую развернет дальше судебное след-
ствие. Но Вольшт кажется нам главным организатором
в террористическом покушении на Сталина, его «техно-
руком».
.
Доктор философии Карл Киндерман—другого полета
птица. Претенциозный, самолюбивый немецкий бурш, из
тех, что расцарапывают себе бритвой лицо, чтобы щего-
лять шрамом, якобы полученным на дуэли. Из тех, что
громче всех орут в честь императора, из тех, что пишут
многотомные диссертации о телесных наказаниях в древ-
нем Риме или о пагубной роли илотов в разрушении
спартанского государства. Помесь изворотливого бого-
слова с толстогубым маменькиным "сынком. Рассказы-
вают—без всяких преувеличений!—что в тюрьме Кин-
дерман объявил голодовку протеста против того, что
ему подавалась жареная, а не вареная курица, и компот
из вишен, а не из персиков. Язвительная улыбка блуж-
дает на губах молодого доктора. Когда произносятся
слова, его не удовлетворяющие, доктор Карл пренебре-
жительно качает головой и утыкается в записную книжку.
И третий из печальных героев Максим фон-Дитмар—
едва ли не самая грустная, хоть и самая приличная фигура
на скамье подсудимых. Дитмар—это пушечное мясо фа-
шизма. Это его, фашизма, одурманенная и заколдованная
патриотическими талисманами молодежь! Его пешки,
13 Соб. соч. Кольцова
193

которые холодные шахматисты гибнущей реакции без-
жалостно двигают вперед, на смерть, на преступление.
Дитмары—самый лучший по человеческим качествам мате-
риал для террора. Но вместе с тем—и самый опасный мате-
риал. Это—меч, которым может пораниться поднявший
его.
Первый день процесса можно назвать днем Киндер-
мана. Юный философ из берлинской охранки, по природе
неврастеник и актер, пустил эти свойства в оборот. Нельзя
сказать, чтобы с прибылью. Правда, иностранные жур-
налисты сначала возбужденно подчеркивали в записных.
книжках при репликах Киндермана. Но когда «ученый»
стал рассказывать о гипнозе судебных следователей и
прочей красной магии, записные книжки безнадежно
повисли в воздухе. Если «опровержения» Киндермана на
этом окончатся или будут продолжаться в духе первого
дня—завидовать ему не придется!
Второй день—под знаком Дитмара. Сильный, чув-
ствительный день. Стиснув зубы, сдавленным голосом,
волнуясь, юноша выпалил все, что накопилось за целую
жизнь. Хорошенько швыряет жизнь в такие эпохи, как
наша! Огонь и воду и медные трубы черносотенного
террора прошел двадцатитрехлетний юнец. Но результат
все тот же. Колесо-классовой борьбы раньше или позже
кидает белых заговорщиков и убийц—униженными и раз-
битыми, кающимися грешниками к ногам. революции.
Смертельный прыжок Савинкова на мостовую и жуткое
покаяние молодого Дитмара—одно и то же. Сколько их
теперь, огарков и обломков идейной реакции и антипро-
летарского террора?!
Два дня прошло—и два подсудимых, каждый по-своему,
пролили свет на таинственную экспедицию мнимых уче-
ных. Может быть, выйдет из тени и Вольшт. Тогда можно
сказать с уверенностью, что советский суд полностью
выведет на чистую воду приезжих убийц, а равно ц тех,
кто снаряжал их сюда на родине.
Карл Киндерман нагромождает на суде горы неле-
постей. Вдохновенно острит. Еще более
вдохновенно
врет, вызывая и тем и другим общий смех в зале. Слу-
шатели то разводят руками, то безнадежно машут:
—
Какой идиот! Какой враль!
Это—неверно. Доктор Киндерман совсем не так глуп,
не так нелеп и даже не так лжив, как это кажется многим.
Ложь его без особого труда различается. Она обни-
мает собой определенную полосу жизни, поступков Кин-
дермана и четко всплывает, как масло на воде. Осталь-
ное же, вода,-—настолько прозрачно, что вполне под-
дается пониманию и оценке. Я очень многому верю в по-
казаниях Киндермана!
На советском фоне молодой философ из берлинской
охранки кажется удивительным экзотическим цветком не-
понятной и чудовищной формы. У себя на родине Кин-
дерман—типичен. Допрос его в германском буржуазном
суде не вызвал бы такого жадного интереса, как у нас.
При рассказах молодого фашиста немецкий зал скучал бы.
Во всех своих противоречиях Киндерман целен, моно-
литен, характерен. Истинно—се человек! Вот достойный
плод сожительства кайзера Вильгельма с верноподданным
германским народом, принятый на воспитание и выведен-
ный в люди республиканским строем.
'
Нет сомнения, что вольтерианские символические по-
вествования Ильи Эренбурга будут потомкам служить не
хуже, чем иные документы о нашей эпохе. Во всяком
случае, живой Карл Киндерман мог бы быть образцовым
восьмым учеником выдуманного Хулио Хуренито. С «ве-
ликим провокатором» у него немало общего, если не по
кругозору, то по воспитанию и навыкам.
Мальчиком пяти лет Хуренито отпилил хлебной пилой
гоііову котенка, желая познать отличие жизни от смерти.
Юношей двадцати одного года изучал математик/, фило-

Софию, токарное ремесло, электротехнику, гидрологию,
египтологию, игру на окарине, шахматную игру, полити-
ческую экономию, стихосложение и ряд других наук,
ремесл, искусств и игр.
Киндерман старательно прочел философию, историю
философии, физиологию, изготовление ядов в Египте,
психологию преступников, географию полярных стран,
сатирические и порнографические журналы, описания
жизни якутского народа, листовки о коммунизме. Ряд
других категорий полезных знаний, приобретенных им
в уютных недрах немецкой полиции и фашистской черной
сотни,—нам неизвестен.
Мудрецы, от Платона до Гегеля, изучены. На снежных
вершинах философского идеализма свои законы. Там
сознание определяет бытие. И посему—экзальтированный
искатель истины отправляется немедленно на службу
в розыскное бюро. Каждому свои пути проторены. С раб-
фака—на завод и в деревню. С философского факультета—
в тевтонскую лигу «Консул», к епископу бергенскому,
его превосходительству экс-канцлеру Михаэлису, к по-
громным содружествам под мистическим знаком свастики.
Киндерман пошел по своей дорожке—увы!—даже не
идейно. Товарищ по террористической экспедиции воз-
мущен юным философом, видя в нем только платного
шпика берлинской охранки. Да и сам герой не отрицает
подоплеки своей не совсем обычной научней экспедиции
в полярные страны. У доктора Карла—еще не поблекший
от жизни свежий детский рот. И этим ртом странный кон-
курент Амундсена с очаровательной простотой удосто-
веряет, что, конечно же, служба в сыщиках больше дает
желудку, чем история философии. И потому, конечно, он,
Киндерман, сменил дубовую университетскую скамью на
кожаные кресла «отделения I. А.»
полицей-президи-
ума.
Эти люди, жуткие недоноски, уродливые фрукты войны
и послевоенной адской качки «стабилизированной» Европы,
предпринимают, подобно марсиайам |із фантастических
романов, набеги на Страну советов для шпионства, зло-
деяний и убийств. Мы не приемлем буржуазных марсиан,
проникающих к нам с ядом и ножом. Мы не хотим даже
сохранять их как образцы в наших музеях, мы будем их
уничтожать.
4
Вот процесс подходит к концу.
Говорит Крыленко. Потом в последний раз поговорят
немецкие «ученые». Нетрудно заранее предугадать, что
скажут трое подсудимых.
Дитмар будет бурно раскаиваться, отстаивать беско-
рыстие побуждений, затянувших его в террористическую
экспедицию, еще раз просить о том, чтобы не смешивали
его с продажными шпиками берлинской охранки и орга-
низации «Консул».
Волыит заявит, что попал, сюда по недоразумению,
обвинен по недоразумению, судится по недоразумению
и арестован по ошибке вместо другого. «Я—не я и лошадь
не моя, и я не извозчик».
Киндерман объяснит все дело, как случайное фанта-
стическое нагромождение совпадений вокруг его научно-
просветительно-дипломатической поездки. Скажет еще
несколько благоглупостей и острот, позаимствованных из
читаемых им «Кла/ідердатча» и «Люстиге Блеттер», немец-
ких сатирико - порнографических журнальчиков.-
Рас-
скажет еще какую-нибудь небылицу, выставляющую всю
поездку как бессмысленную, дурацкую, мальчишескую
затею безобидных искателей приключений.
.
И знатные иностранцы, с особым вниманием высижи-
вающие в жару в тугих крахмальных воротниках все
заседания процесса, еще раз дёмонстративно фыркнут
в пространство по адресу подсудимых:
—
Щенки! Идиоты! Детская авантюра...

Авантюра; Это »слово вес больше всплывает в сочув-
ствующих трем фашистам кругах.
Сначала .эти круги, их пресса за границей, огулом
отрицали какие бы то ни было недостатки в арестованных
«трех ученых». Просто схватили очумелые дикари-чекисты
трех забредших попастись на советский луг ягнят и без-
винно ввергли их в узилище.
Со времени начала процесса такое огульное поручи-
тельство стало быстро усыхать. Даже правая немецкая
пресса стала цедить сквозь зубы, что кое в чем студенты
пожалуй, и провинились.
'
Но тогда же был взят новый курс:
—
Мальчишки! Мелкая, безобидная, смешная авантюра,
которую раздувают большевики!
Ну, ладно, авантюра. Допустим и такой термин. При-
мем его, если так настойчиво суют его в руки.
Авантюра—но как толковать это слово? Не извращается
ли его смысл?
Последнее время авантюрой принято стало называть
всякую неудавшуюся операцию, с какими бы сильными
заданиями она ни затевалась.
Трое членов фашистской террористической лиги, во-
оружившись револьверами, цианистым калием, рекомен-
дательными письмами, связями, партийными билетами,
замаскировавшись научными заданиями,
пробираются
в Советский союз, чтобы убить виднейших политических
деятелей его. ГПУ, которое—лишний раз доказано—
свой хлеб ест не зря, прибирает молодцов к рукам на
корню. Отсюда вывод, что поездка Киндермана, Волыита
и Дитмара была авантюрой.
Ну, а если бы вскормленные на мудрости Платона,
Аристотеля и сыщицкого профессора Шнейгерта юноши
действительно добрались до Сталина? Если сделали бы
свое дело? Была ли бы это только авантюра? Или капитан
Эрхардт записал бы в свой формуляр историческое
Теперь многое признаётся авантюрой. Но что вышло бы
из многих авантюр, если они удались бы? Если англо-
американским войскам не пришлось бы в свое время
убираться во-свояси из Архангельска? Если союзники под-
нялись бы из Новороссийска до Москвы? Если петлю-
ровцы не выкатились бы с Украины?
В Марокко орудует некий полковник (теперь, вероятно
уже генерал) Фрейденберг. Этот господин во время граж-
данской войны возглавлял французские оккупационные
войска в Одессе. Украинская операция не удалась. Теперь
о ней и в Париже говорят с усмешкой: авантюра! А бодрый
Фрейденберг поехал делать свои генеральские эполеты
на риффах. Не удастся—авантюра. Выгорит—славная
освободительная колониальная война, о которой фрей-
денбергские детки будут слушать с благоговением и
почтительным страхом.
Советский союз—не место для иностранных охотничьих
прогулок, какой бы вид они ни имели. Мы гостеприимны
для любой немецкой или иной рабочей делегации, когда
они приходят в нашу страну если не перенимать, то хоть
сравнивать. Но другие, такие немцы отнюдь не вызы-
вают у нас радостной улыбки. Двенадцатидюймовое орудие,
винтовка или цианистый калий—любая из этих игрушек
в иностранных руках нисколько нас. не смешит. Мы совер-
шенно лишены чувства юмора в отношении поездки Кин-
дермана и^его спутников. Провал кровавого покушения
наших злейших классовых врагов мы рассматриваем как
нашу удачу, но не как оправдание трем фашистам и
пославшим их. Юмор в этом случае—воистину юмор ви-
сельников.

БЕЛАЯ БУМАГА
БУМАГА имеет много употребления. Ею пользуются в
уборной, .на ней пишут мирные" договоры и записки
перед самоубийством. За границей недавно стали изготов-
лять из бумаги шнурки для ботинок, бутылки, дома
вставные челюсти и вагонные колеса.
У нас, для наших надобностей—бумаги нехватает. Те-
перь,—что! Теперь жить можно. Во время гражданской
воины мы были голоднее бумагой, чем хлебом
г
В Москве, в ПУР'е, распределяли бумагу по армиям,
сто пятьдесят пудов на армию. Это хватало армейской
іазете на полторы недели. Остальную бумагу каждый ре-
дактор промышлял, как мог. Нам, двенадцатой армии,
особенно везло: мы угоняли вагоны с бумагой, шедшие в
Москву на адрес Главбума. Бывали из-за этого и неприят-
ности.
Но самое тяжелое случилось в Киеве. Отступая
перед Деникиным, мы оставили там кое-какое имущество.
Об этом никто особенно не жалел. Но по милости одного
человечка на самой пристани в последний момент эваку-
ации застряли две тысячи пудов газетной бумаги. Чело-
вечка расстреляли, и никому в голову не приходило его
оплакивать.
В Петрограде в разрушенное здание Коммерческого
банка приходили, как мусорники, русские писатели. Тогда
ёіце очень трудно было различать попутчиков правых И
левых, крестьянских и пролетарских авторов. Особенно,
если рукописи лежали спиной кверху. На обороте каждой
исписанной страницы, без различия направления писав-
шего, было напечатано: «Русско-Азиатский банк, С. - Пе-
тербург, Невский проспект. Милостивый государь! Насто-
ящим имеем честь сообщить Вам, что по вашему приказу
нами записаны на Ваш текущий счет...»
До сих пор не разрешен старый спор между бумажни-
ками и издателями. Бумажники яростно утверждают, что
чистая бумага всегда дороже испачканной, то-есть про-
печатанной. Издатели и литераторы смущенно это опро-
вергают. За последнее время перевес явственно на сто-
роне бумажников: книги скверно идут-, а бумага—цен-
нейший товар. Называется это «издательское затоварива-
ние» и «бумажный голод».
По размерам, потребления бумаги на первом месте стоит
Америка. Мы—чуть ли не на последнем. И все-таки
встает нам в копеечку. В 1926 году мы съели ее тридцать
миллионов пудов. Из них больше половины ввезли из-за
границы. И потратили на это пятнадцать миллионов руб-
лей в иностранной валюте.
Центробумтрест, этакий деловитый шалунишка, очень
недурно наживается на ввозной бумаге. Не хуже, чем на
собственной, отечественной.
На правах газетчика я несколько раз донимал трест:
—
Куда вы деваете такие прибыли? Смотрите, не рас-
пухните от пятачков, которые рабочие и крестьяне упла-
чивают за газеты!
В самом деле—куда?
Мокрым осенним утром мы подымались по бурой не-
спокойной Волге вверх от Нижнего. Невзрачные, нека-
зистые берега, пустынная река, кустики, болотца, одино-
кие крестьянские телеги на вязких дорогах."

йот Балахна, унылый богомольный город плаксиво
мокнет иод хмурым небом.
1
'
шіаксИВ0
Балахнинцы издавна делали только т
дела. Строили
баржи для Волги и церкви для себя. Старинных и не
очень старых церквей в Балахне почти столько сколько
домов. Каждый подрядчик-баржестроитель считал долгом
чести воздвигнуть нечто храмообразное о двух или трех
приделах с колоколенками.
У
Р
ком *°Он wufe,
\C-
naBHa балахна еще старьім полковни-
ком. Он жил в большом белом доме на берегу и имел
апиГлыТпянипЛа50СТИ' Во
"
первьіх, все св'о./большие
капиталы хранил исключительно в медной монете
в
огромных кожаных мешках, подвешенньпс к потолет в
погребе. Во-вторых, поставил перед домом, справа и еле
ва, два столба. Кто мимо столбов пройдет-снимаГшапку
TMгП°ЛК0ВНИЧЬИ ГаЙДуки вып
°РЮт на конюшнГ сам
строгии хозяин, нагишом на балконе пивший чай, следил
за выполнением своего закона.
следил
Сейчас в полковничьем доме живет главный инженер
балахнинскои государственной районной электростанций
А сама Балахна закружилась в вихре чудесных событий.
Несомненно, Нижегородский район будет одним из са-
мых цветущих, промышленно-хозяйственных районов
взращенных щедрым электрическим дождем.
•здесь, под Нижним, у Балахны и выше, буквально на
глазах оживает и преображается наша «унылая россий-
ская равнина». Электростанция уже работает, уже дает
двадцать тысяч киловатт из будущих сорока тысяч. Ниже
ее заканчивается картонная фабрика нижегородского
СВВНарХ°3а
-
ше
Дентробумовская фабрика газетной
куда мы едем. В Растяпине строится громадный
азотный завод. Рядом-кожевенные заводы Богородска,
кустарные мастерские Павлова, чесальные фабрики, ва-
лено-сапожные, мебельные. Все это растет, наливается
зреет с каждам месяцем, облепляется людьми, торжеству-
юще шумит, стучит станками: подпираемое могучим элек-
трическим толкач,ем, рвется вперед. A нижегородская де-
ревня, только теперь по-настоящему просыпаясь ото сна,
корявая, медленная, почечуйная, смотрит большими гла-
зами на исполинскую возню.
Еще три версты—на высоком берегу громадные леса
зданий новой бумажной фабрики.
Почему здесь? Слева—ток электростанции. Прямо-
широкая железнодорожная колея на Сормово, Нижний,
на Москву. Справа, вверх, на Унже—бесконечные леса,
сплошные еловые массивы, чуть ли не на полтора мил-
лиона десятин. Хватит и попутчикам, и пролетарским пи-
сателям. В Америке та газета не газета, которая не имеет
собственных лесов. Унженские леса с походом обеспечат
всю советскую печать на много лет.
У берега, фырча и аппетитно булькая, возятся земле-
черпалки. Они углубляют в этом месте волжское дно и со-
здадут большую причальную полосу для сплава. С этой
пристани будут втаскиваться на берег еловые кряжи,
красиво именуемые «балансами»... На фабрике рабочие
из балансов творят бумагу, чтобы бухгалтера из бумаги
рожали балансы. Диалектическое развитие!
Век живи—век учись. Мне, да и, вероятно, всякому,
всегда казалось, что хранить бревна в штабелях и удоб-
нее, и проще, и порядливее. По новому способу, приме-
няемому уже ряд лет в Америке, бревна на балахнинской
фабрике будут просто сбрасываться кранами сверху в
две огромные кучи. Это сбережет массу энергии, времени,
денег и совершенно не увеличит пожарной опасности.
Волга накормит фабрику лесом. Она же будет поить ее,
насыщая одержимые ненасытной жаждой чаны и маши-
ны. Бумажное производство—все на воде. Балахнинская
фабрика будет всасывать из Волги десять миллионов
ведер в сутки—почти столько же, сколько потребляет
в день вся Москва.
Вдоль берега тянется огромное здание из бетона. Это—
бумажный зал. Двухсветный высокий зал, в котором бу-

дут стоять только две машины, будут работать только два-
дцать рабочих вокруг них. Две эти машины с двумя десят-
ками рабочих выпустят, как фокусник изо рта, бесконеч-
ную бумажную ленту шириной в шесть метров, а всего—
три миллиона пудов газетной бумаги в год—сколько
нужно для нынешней годовой потребности половины всей
нашей прессы.
Процесс производства бумаги по существу простой
только очень громоздкий, мокрый, грязный. Тут и ги-
гантские варочные котлы для целлюлозы, и мельницы
стирающие целые деревья в мельчайшую крошечную
Щепу, и металлические сетки, на которых древесная масса
смешанная с целлюлозой, свойлачивается в некоторое
подобие бумажного листа, и всевозможные сукна, су-
шилки, где рыхлая, слабая, сырая бумажная лента выса-
хает, крепнет, становится плотной и упругой.
Кругом красивого бумажного зала начинают воздви-
I аться строения его меньших, более скромных братьев—
древесно-массного завода, целлюлозного завода, сорти-
ровочного отделения, сушильного отделения, силовой
станции, механических мастерских, маленькой фабрики
ооерточнои бумаги, производимой из отбросов, водакач-
ки. Все—капитальные постройки, большие сооружения
из кирпича, дерева и железо-бетона, над которыми во-
зятся сейчас пять тысяч рабочих. Когда все будет готово
на фабрике останутся работать только девятьсот чело-
век.
„ Стройка идет быстро, споро. Совсем иначе, чем наши
прежние, старые русские стройки. Нет расхлябанности,
бездельничающих толп, бестолковой толчеи. Быстро по-
американски, выплевывают бетоньерки свою драгоценную
смесь. Вагонетки с бетоном бдна за другой катятся к подъ-
емнику и взлетают на крышу. Рядом, с уже готовых ко-
лонн, рабочие снимают опалубку. Здание быстро вылу-
пливается из деревянной шелухи. Везде, в самых глухих
закоулках, проведены электрический свет и энергия.
Пять месяцев назад здесь, у тощей деревушки Курзы—
ничего не было. Ровным счетом ничего, только топкие
поля да холмики, покрытые ржавой зеленью. Курзин-
ские мужички снисходительно хихикали над прыткостью
приезжих инженеров, уверявших, что на холмиках бу-
дет фабрика. За пять месяцев выросло все это, и каждый
час вырастает что-нибудь новое, порожденное неуемной
энергией и предусмотрительностью строителей.
Предусмотрительность — чудовищная.
Американская
предусмотрительность. Вернее, американский темпера-
мент.
—
Аэточтоувас?
—
Конский двор.
—
!
На конском дворе—чуть не паркетные полы, абсолют-
ная чистота, электрический свет над кормушками, аптека
и телефон для вызова врача, ежели у лошади мигрень.
—
Аэточтоу вас?
—
Пустяки. Роем пруд. С этой стороны на большом
протяжении нет ни одного естественного водоема. Вот
и будет.
—
Аэточтоувас?
—
Как же! Канализация. В рабочих домах—кухни бу-
дут? Ванны будут? Прочие удобства будут? Сточные воды
из поселка поступят самотеком в общий подъемный ре-
зервуар, оттуда будут перекачиваться на биологические
фильтры, оттуда пойдут в общий коллектор вместе со
сточной водой самой фабрики.
—
Аэточтоувас?
—
Пустяки. Хлебопекарня.
—
А это что возводится?
—
Пустяки. Железнодорожная станция. Из бумажного
зала электрическими вагонетками роли будут подаваться
в вагоны, прямо на Москву.
—
А это что?
—
Родильный дом.

—
А это?
~
А?^?6, Ясли на пятьД
е
сят младенцев.
—
Детский сад на шестьдесят детей. Вы видите мы
последовательны.
д1с
'
МЬІ
—
А это? Не школа ли?
уч^ико°вТкаГаяаЛИ
-
ДМ ШК°ЛЫ' На ДВвСTM
»^Десят
А убежища для престарелых бумажников и пяйпн
—
КК
ЧеТЫреСTM ПерС°"
-
нГвоздИвиРгае?ё?
Сначала рождение^ потёГсТрГ'Гр'ождениём ГдГ?'
.
ES
коГсТМрёГ П0А0ЖДаТЬ
-
б"иДц^а
Балахнинское строительство Центробумтреста много
уступает „ашим грандиозным постройкам электрёстанвдй
Но здесь, может быть даже больше, чем там оазбѵіпе
вался этот, только начинающий входить во "к
Srne-
эистскии созидающий дух. Он неистовствует?в прямом
во всех переносных смыслах роет землю «Было бы бо
ГтскиЛІё бУДУТК °НИ ЯВИЛИСЬ
'
неугомонные боліше-
бёппTMUРTM' На
заклятое
Чернораменское торфяное
болото, добыли от него волшебную электрическую мошГ
разбудили спящую, сонливую царевгіу/нижегГродсТий
Необычайная настойчивая быстрота, с которой строится
ЕТГ* ІЭбрИКа
'
"Рнназана самим повелительный
ходом вещей. Уже в первый год работы пущенная но
половинный ход фабрика сбережет нам „а ёять миллио-
нов рублей иностранной валюты.
Простота, мощь, красота-три признака, близко, бок-
стпі у,
п
кивающиеся в
осокой технике, в большой ивду-
TM;„
социализме. Бродишь здесь среди иоворожден-
Гя 0СГеК
'
"
а бере
'Т,
старой реки
>
наталкиваешься
на все три признака. Как, по-вашему, счищается кора
с сотен тысяч еловых кряжей? Проще, чем шелуха с кар
тошки. Бревна кидают в огромный могучий вращающийся
барабан. И там они без ножей, безо всего, одним только
трением друг о "друга, обскабливаются в чистую! В пяти
минутах от четырех чудовищ—корообдирочных бараба-
нов, на холме алеет свежее стройное здание клуба с ра-
диовышкой, с театральным залом, с красочным занаве-
сом, с электрическими эффектами. Неужели же и в этом
театре будут надрываться найденовские «Дети Ванюшина»,
будут мелодично стонать чеховские «Три сестры»? Не бу-
дут стонать! Бревна в барабанах восстанут, не допустят.
Уже полная ночь, когда мы спускаемся к холодному
берегу. Но черти с болота льют, электрический свет во-
всю. Только хочешь оступиться в грязь,—лампочка тут
как тут, предупреждает тебя. Отличная вещь эта лам-
почка. Кто изобрел ее? Говорят, американец Томас Эдис-
сон родом из штата Огайо. Для нас, для России, при-
шлось Владимиру Ульянову родом из Симбирской гу-
бернии заново ее открывать. На одном Эдиссоне мы бы
не выехали.
1927

ВАЖНЫЙ КИРПИЧ
рыл СКРОМНЫЙ праздник. Мы торжественно от-
крывали Б. С. Э .
Это что? Новое учреждение? Предприятие? Завод, фаб-
рика, водопровод, трамвайная линия, школа для слепых
мусоросжигательная станция, музыкально-хоровая ака-
демия, механическая хлебопекарня?
Каждый день мы нагоняем и обгоняем сонную, немы-
тую, в грязных космах, корявую старушку, довоенную
Россию. Уже сами привыкли к этому, не замечаем своего
продвижения, как кочегары, поглощенные киданием угля
в топку паровоза.
у
Когда мы доказали, что социализм и белый хлеб не иро-
TMГЧаТ
'
а Ср0ДНИ Друг другу> нас признали неспособ-
ными сразу проскочить в социалистический строй, непри-
способленными к простейшим благам нынешней экономики
1 вердая валюта—разве ею можно обладать при ином строе!
чем при капиталистическом? Оказывается—можно. Сереб-
ряный полтинник был заклеймен пролетарским лозунгом,
а в это же время франки и марки превратились в пачки
оумажного хлама. Буквально каждый день советская стра-
на доказывает на опыте, что может постепенно овладеть
или создать заново все те сокровища культуры и техники
которые были незыблемо закрепощены за старым миром!
Что же, наконец, такое это Б. С. Э .?! Кирпичный за-
вод? Электрическая станция или театр сверхреволюцион-
ного направления? Сколько тысяч народу присутствовало
на открытии? Играл и оркестр? Смотрели ли гости здание?
Трубили ли в горн пионеры? Был ли ельник, красные
знамена, белый песочек у входной арки?
Б. С . Э . составлена из кирпичей, и очень увесистых.
Она может не хуже Шатуры электрифицировать бесчи-
сленное множество... мозгов. От нее могут шире и ярче
раскрыться глаза, чем на любом представлении. Но мы
открывали Б. С. Э. очень скромно и тихо. Сидя в очень
маленьком обществе за столом и держа самую Б. С. Э .
в руках.
Потому что Б. С. Э . —это наша Большая Советская
Энциклопедия.
*
*
Вы разочарованы? Конечно нет. Всякий хорошо гра-
мотный человек знает или должен знать, что такое энци-
клопедический словарь, что за нужная штука это огром-
ное, просторное, многоэтажное вместилище человеческих
знаний, размещенных в специальном, удобном для поль-
зования порядке.
•
Энциклопедия! Кто из ученых, политических, хозяй-
ственных, газетных работников, учителей, агрономов, вра-
чей, «просто людей» миновал длинные проспекты ее столб-
цов? Кто не лазил в ее дебри за справкой, ответом, разъ-
яснением? Кому смолоду не приходила задорная мысль
перечесть целиком, по порядку, весь словарь от а до
ижицы, чтобы знать все на свётё? И кто потом не смирялся,
перейдя на роль скромного посетителя многотомного
«храма науки и искусств»?
По части энциклопедической мы, партийные, советские
работники, до сих пор без особого ропота признавали
«всю власть» за Брокгаузом-Ефроном и за Гранатом. Так
уж повелось, что эти почтенные личности оставались у нас
бесспорными монополистами на универсальную поставку
знаний. Штабели брокгаузовских кирпичей недоступно

высились на полках советских редакций и школ, надменно
взирая на революцию и прочие людские суеты. Прямо
не верится глазам,-когда ставишь на полку первый, но-
венький, в красном сафьяне кирпичик наше й энцикло-
педии!
Надо очень внимательно и очень строго, по косточкам
разбирать, проверять Б. С. Э. Надо доброжелательно,
но нисколько не стесняясь, раскритиковать ее недостатки
Надо обсуждать .все допущенные редакцией и авторами
словаря промахи. Это совершенно необходимо прежде
всего в интересах самого словаря.
-
-
Но нет никакого сомнения после первого вниматель-
ного осмотра тома, что перед нами вполне серьезное
вполне ответственное и вполне научно-образовательное
предприятие. Это, конечно, энциклопедия, а не подделка
не замена ее.
'
Первый том показался нам чуть-чуть скуповатым не-
сколько уж сдавленным. Поджарым, что ли,—несмотря
на свои 823 страницы. Крайняя экономия в количестве
мелких статей, несколько чрезмерное сжатие их в пользу
крупных. Некоторая чрезмерная суровость и в иллюстра-
циях. Таково первое впечатление читателя.
Но нужно ли оправдывать редакцию нашего словаря
за то, что она не повторила академическо-семинарских
щедрот старых энциклопедий?
1
У Брокгауза в первом томе вы наткнетесь на Аббре-
виаторов—тайных писцов папской канцелярии. Йа Абен-
серагов—благородный мавританский род. На схоластика
Агафия. На Аббона Флерийского, знаменитого монаха, .
и Аббона Сгорбленного, другого знаменитого монаха. Все
эти сокровища вы тщетно будете искать в советском сло-
варе, Но вряд ли будет тосковать по Аббоне Флерийском
наш рабфаковец.
Зато в словаре Брокгауза об аграрном вопросе есть
один столбец, а в советском—102 столбца. Абхазии Брок-
гауз посвятил 30 строчек, как и полагалось одному «уезду
Кутаисской губернии». А в Советской Энциклопедии мы
находим обстоятельную статью на-16 столбцов об Абхаз-
ской ССР, снабженную специальной картой, статистикой,
новыми данными.
Об Авроре мы у Брокгауза узнаем только, что это бо-
гиня с розовыми перстами, дочь Гиппериона и Теи, се-
стра Гелиоса и Селены, жена титана Астрея, родившая
Зефира, Борея и Нота, а также Геспероса. Где было ста-
рикам Брокгаузу и Ефрону знать, что крейсер «Аврора»
из пушек палил в октябре по Зимнему дворцу, помогая
совершать революцию! Об этом знает вся революцион-
ная страна, это точно описано в Советской Энциклопедии.
Б. С. Э. не отстает от Брокгауза по части латинского
поэта Авсония, Авраамия Палицына, Абеляра, Яна Авгу-
ста и авгиевых конюшен. Но одновременно дает статьи
об автогенной сварке, об Адыгейской области, об авто-
плуге, об Авиахиме и Абсолютной системе мер. В старом
словаре нет ни Фридриха Адлера, ни Виктора никакого.
А наш словарь не обращает никакого внимания на Абра-
ама бен Хию из Барцелоны, явно пренебрегая даже тем,
что сей муж, по Брокгаузу, занимал высокую полицей-
скую должность в Каталонии. Советская Энциклопедия
торопится мимо бедного Абраама к статье об автомати-
ческой телефонной станции! • .
Без конца можно еще разбирать и сравнивать наше
советское детище со стариками-словарями. Во многом оно
при сравнении выигрывает, хотя кое в чем, может быть,
и проиграет. •
Можно сказать, что техника словаря, печать, переплет
выполнены 16-й типографией «почти» не хуже, если «почти»
не лучше «брокгаузовской».
И одно бесспорно. Самый выход Советской Энцикло-
педии является блестящим контрольным признаком кре-
пости, устойчивости и долговечности нашего строя. Энци-
клопедии выпускаются лишь в странах, где налицо все
предпосылки беспрепятственного на многие годы разви-

тия и спокойного роста. Разве не характерно, что герман-
ские ученые круги только недавно отвергли проект об
издании новой германской энциклопедии, ссылаясь на
«неопределенность ближайшего будущего» Германии'
Скажут: а великая французская энциклопедия*? Ведь
она вышла при королевско-абсолютистском строе нака-
нуне падения его.
F
'
Верно. Но эта энциклопедия создавалась не для коро-
левского, а для нового, шедшего навстречу, революцион-
ного поколения, для грядущего на смену класса.
Старой французской энциклопедии соответствует ко-
нечно, не Б. С. Э . Великими энциклопедистами нашей
эпохи, в дверях ее, были Маркс, Плеханов, Ленин. Их
произведения ввели и провели нас через нашу революцию.
А большой Советский Словарь выполняет гораздо более
скромную, но очень почетную роль—быть обширным, все-
общим, фактическим комментарием к основной марксист-
ской литературе.
1
•
1926 -
МЫ ХОЗЯЕВА
^НОГОГО не могу я рассказать о крестьянине Кузь-
мине: скупо подает он о себе сведения. Видно только,
что побывал человек и на войне, пошатался по миру,
а вместе с тем остался настоящим русским крестьяни-
ном, ковыряет до сих пор сохой землю.
Крестьянина Кузьмина встревожило появление у вла-
сти фельдмаршала Гинденбурга,.
Побыв в солдатах, он
привык бояться сего генерала, почитать его вражеским
героем. И невольно, совсем естественно мысль его обра-
щается к другому военному начальству, под знаменем
которого легло тоже много сотен тысяч людей.
Потому и начинает товарищ. Кузьмин письмо ко мне:
«Два великана. Европейский империалистический воин
Гинденбург в Германии и бывший верховный главноко-
мандующий Николай Николаевич Романов-Российский».
«Читал в газетах, что германские фашисты выдвинули
своего великана-героя фельдмаршала Гинденбурга на пост
президента Германской империи, а между тем российский
герой, верховный главнокомандующий наверно бездель-
ничает где-то за границей. Ведь он тоже спец и герой
своего дела как военного, а также и гражданского».
Насчет военных заслуг великого князя товарищ Кузь-
мин не распространяется. Но:

«Гражданские заслуги мне, крестьянину, несколько из-*
вестны по его бывшему имению в селе Першине, Туль-
ской губернии, где под его высочайшим покровительством
находились во время войны до 3.000 собак».
Из наблюдений Кузьмина лишний раз выясняется, как
неправы те люди, которые свою плохую жизнь называют
«собачьей жизнью». Не так редки случаи, когда собачья
жизнь налажена лучше человечьей.
«Мне пришлось видеть хорошую жизнь этих животных,
т.- е . собак, разных пород охоты, в то время, когда люди
голодовали, солдаты на фронте и в тылу кормились разными
суррогатами, гнилой рыбой, свежей сырой капустой с под-
правой вместо жиров червями, которые находились на
листьях. А для его собак были хорошие блюда, имелось
4 котла и 4 повара готовили кушанья для собак из све-
жего мяса, крупа ячная, сеченка и разные крупы для
смены. Для ухода за собаками имелось около 120 чело-
век собашников, которые работали целый день, вечером
в известные часы уходили домой. Жалованья получали
взрослые от 10 до 12 руб. в месяц. Мальчишки—от 6 руб-
лей. Здесь же была канцелярия охоты, где было канце-
ляристов около 10 человек, а может и больше, в точности
штатне'знаю. Записывали аттестаты и родословные собак,
какие имели медали серебряные, золотые и за что полу-
чали, за травлю лисы или зайца. А которые травили
крестьянский скот на поле, то это, конечно, по книгам не
проводилось, это обыденные заслуги».
Узнав про хорошую жизнь собак в великокняжеском
имении, крестьянин Кузьмин стал в свое время расспра-
шивать и о жизни людей:
«Спрашиваю, есть ли княжескими милостями школа для
детей дворовых? Конечно, не было. Дети дворовых хо-
дили в школу в крестьянское село далеко с сумочками
по снегу и в разную непогоду. А также даже не имелось
кухни для людей, хотя для собак было 4 кухни. Мне го-
ворят, что большие расходы у князя на содержание собак
и Канцелярии, да еще церковь есть и содержится кнЯзёМ,
есть причт церковный: чинно князя встречают колоколь-
ным звоном, когда он приезжает в имение; потому на
школу нехватает».
В мирное время часто приезжал старый князь в свое
тульское имение на охоту. А как началась война, недосуг
был ему охотиться. И с тех пор не видели больше мужики
своего августейшего помещика: Но вспоминали. И не за-
бывают до сих пор!
«Теперь крестьяне рассуждают и тоже князя-героя вспо-
минают. Говорят: да, был герой, не жалел людей, делал
окрошку с человеческого мяса, дабы спасти своих собак
в свое царствование и владычество на земле».
...
В Лондоне Чемберлен с окаменевшим в глазу монок-
лем хладнокровно обсуждает тридцать третью возможность
антисоветского блока. В Вене очередной Матайя разма-
хивает руками, благословляя крестовый поход на СССР.
В Берлине Штреземан говорит не допускающим возра-
жений тоном, словно у него в боковом кармане американ-
ский чек на предъявителя. И благочестивые пасторы.бла-
гословляют пришествие к власти старого Гинденбурга.
Пусть все это от стабилизации, айсолютной или отно-
сительной. Но если так—не пришло ли время другому
«великану», другому дряхлому полководцу другой раз-
битой армии возвращаться к власти на родину?
Заграница все вглядывается в наше крестьянство. Рус-
ский рабочий класс—тот отчаянный. На него махнули
рукой. А вот мужик... Мужичочек... Не он ли, «развя-
зав свои капиталистические отношения в деревне», возь-
мет да и шагнет навстречу заграничным героям?
Ответ? Пожалуйте. Настоящий, непринужденный, до-
бровольный ответ затерянного в глуши никому не извест-
ного крестьянина:
«Не прочь бы мы, крестьяне, если бы прислали его
(Николая Николаевича) в Россию с рекомендацией Милю-
кова, Гучковых и прочих лиц, выдвигающих его канди-

Датуру на россиискии пристол. H о у на ci в с овец кой
России такого
пристол'а нет ине будет,
А есть специальности, как знатока
и 'хо-
рошего истребителя
имыего
выбрали
президентом истребителем крыс и мы-
шеи, которые у нас в России еще
есть
поя дают трудовое зернышко
крестья-
нина на бывших княжицких
имениях».
ь 1 ермании—стабилизация и Гинденбург в президен-
тах. у нас-ѵгоже стабилизация и тоже вакантная долж-
ность для бывшего главковерха. Все сходится, все в по-
рядке. Угодно, ваше высочество, принять приглашение
крестьянина Кузьмина?
...
А вот вам еще один, очередной, из бесчисленных со-
тен тысяч проснувшихся и заговоривших, а доселе—тем-
ных и немых сынов деревни. Его голос слышен из де-
ревни Улу-Сала, из Крыма:
Милюков> ВЬІ наверно будете жмать свои
зубы, читая эту статью в своем кабинете, которую пи-
лееод!>ГРеСТЬЯНИН
'
Да 6Ще татарин
'
г
РажДзнин Эмир-Са- ,
Вот именно: крестьянин да еще татарин! До революции
одиночки из крестьян имели еще кое-какие шансы про
тппк^
РХ' 6СЛИ ЭТ
°
были Русские. Татарин-это был
-только материал для анекдотов. Оборотливые татарские
купчишки еще видны были на черных дворах-
Шурум-бурум, казанскэ мылэ!.
«Татарам и тряпичникам вход запрещен»
HP ni?13TM крестьянстве—кто думал или вспоминал?
не предполагал Павел Милюков разговаривать на газет-
ких услбвиТх? татарским
ТОКОМ.
А пришлось. И в ка-
всего потею
от вашей так называемой ставки
чтпТкГиГ'
аШЛИ Ж6 К0Му делать ставку! я зна* одно,
что мы на вас сделали ставку, а она была такова- идя
за рабочим классом, выгнали вас, паразитов, взяли земли
В свои руки и давно уже забыли о вас. Но очень печально,
что вы никак не можете забыть о нас».
Товарищ Салеев—не хуже, пожалуй, «сомнительного»
Кузьмина. И он не,лишен чувства юмора. Вой загранич-
ной печати.о Коминтерне он объясняет не совсем точно,
но приблизительно верно.
«Что касается заграничного крика «Коминтерн», то это,
в переводе на крестьянский язык, обозначает долги».
А платить долги татарину Салееву совсем не охота. Го-
сударственные денежки он вполне резонно считает свои-
ми, знает им цену, знает, на что они идут.
«Вы,-профессор, до сих пор не могли увидеть тот факт,
что в триста лет ни-один сын бедного татарина не учился
нигДе в средних и высших учебных заведениях, а теперь
их по нескольку сот в любом городе в учебных заведениях. -
А избы-читальни на месте кабачков, котбрые были при
вашей роскошной власти! Я не стану перечислять все за
наш налог, но вы мне ответьте, как профессор,—куда же
эти налоги уходили раньше при вашей власти? Разве не
для прокормления собак Николая Николаевича?»
• «Добрый вам совет от современного татарйна-крестья-
нина: бросьте вы о нас беспокоиться. Нам без вас хо-
рошо. Не профессор вы, а чудак демократический!»
Кузьминых и Эмир-Салеевых не сочтешь. Их считать
надо десятками миллионов. Можно выдумать одного, двух,
десяток. Но сто миллионов не выдумаешь. Они есть, су-
ществуют, не молчат, а говорят то, что подсказывает им
сама жизнь.
Когда произошло это молекулярное «перерождение»
в отдельных частицах стомиллионного народа? Когда
именно человек, говоривший о большевизме, о советской
власти сначала с- недоверием и враждой, но потом спо-
койно ц мирно—«они», когда он переменил «они» на «мы»?
Трудно определить. Если даже социальным микроско-
пом добраться до такого отдельного человека, он и сам
не вспомнит момента перехода от «они» к «мы».

Но важно то, что переход Произошел. И все больше
умножается на цифры с шестью нулями. Измученные
обескровленные гражданской войной и революционным
потрясением массы, отдохнув, придя в себя, осознают
свое советское отечество и начинают активно любить
его.
•
Новый патриотизм масс, который приходится ежедневно
наолюдать и изучать-, есть именно советский патриотизм
Это есть активное признание именно советского строя,
при котором под руководством пролетариата объедини-
лись ^и строят новую жизнь трудовые массы множества
нации бывшей российской империи.
И во всех этих юношеских и стариковских словах и стро-
ках—не тупой, старый, зоологический патриотизм, â со-
знательная гордость, преклонение именно перед советским
строем.
Старый крестьянин-казак Чевырев. Ездил в Москву
и теперь заразил всю деревню бьющей через край-, наив-
ной, Но здоровой советской восторженностью:
«Начинать войну—не начнем, а заденут—здорово отве-
•
тим! И я пойду повоюю. В кашевары пойду, в разведку—
будто на храм божий собирать, ал и там куда к мощам иду,
где пешком, где подводу найду, а сам-то и выслежу, что
где!»
31
«...Пришел еще к Калинину, Михаилу Иванычу, го-
ворю: «Здрдвствуй, Михаил Иванович»,—и руку подаю,
а он мне говорит: «Нельзя за руку здороваться, штраф
двадцать копеек»«Ругіь дам, Михайло Иваныч, только
дай ручку». Подал. Поговорили мы с ним. Чаем угощал
с булками. Он булку съест, а я три, он—булку, а я три,
а Михайло Иваныч все угощает. «Ешь, говорит, больше».
Вот оно что значит, мы хозявы теперь!»
«Мы хозявы»—это повторяет без конца старик Чевы-
рев. Мы хозявы! И за ним—десятки миллионов'разбу-
женной, поднятой крестьянской целины. Еще многое до
них не дошло. Еще надо годами кричать в ухо о много-
поЛье. А «мы хозявы», «маша страна», «мы не .уступим ёе
никому»—это дошло и засело гвоздем.
Как относиться к «советскому патриотизму», если даже
не носит он чисто пролетарской классовой окраски, если
он—только
первоначальное,
наивное,
неоформленное,
общественное «мироощущение»? Нужен ли нам такой? Не
есть ли это лишний хлам, который стоит только выбро-
сить за окошко? Такой взгляд у нашего активиста, пар-
тийца был бы неосмотрительной политической расточи-
тельностью.
В нашей бескрайной, многомиллионной стране, кото-
рую, еще только вспахав, нам предстоит целиком за-
сеять, нужно использовать и направить по нужному
руслу буквально все здоровые общественные соки. Вокруг
пролетариата, вокруг пролетарско-крестьянского костяка
все больше нарастает полезного общегражданского «мйса»,'
включая сюда попутные нам бесформенные группы мел-
кой буржуазии,—и
нет никакого политического смысла
это «мясо»'отдирать. Это и есть выражение того положения,
о котором говорил еще Маркс, что «пролетариат стано-
вится представителем всей нации», то-есть #ее широчай-
ших народных масс.
Советский патриотизм масс будет все богаче и сочнее
по мере развертывания нашей общественности и введения
новых форм партийно-пролетарского руководства. Гордое
«мы» почти повсюду встанет на место безучастного «они».
По мере этого все выше будет подниматься волна патрио-
тизма. И на ее гребне мы получим добавочную скорость
в движении к нашим целям.

ДВОРЯНИН НА РОДИНЕ
МОНАРХИЧЕСКАЯ русская печать за границей пре-
поднесла своим читателям невероятную сенсацию. •
Целый ряд статей и очерков В. В . Шульгина о его не-
давнем нелегальном пребывании в СССР.
Насколько можно верить, а верить по некоторым при-
знакам можно, известный белогвардеец, виднейший мо-
нархист, думский депутат, редактор «Киевлянина» и про-
чая, и прочая, действительно тайком пробрался
на
Украину, побывал в Киеве и других советских городах. •
На воспоминания Шульгина обращал наше внимание
Ленин. Книги «Дни» и «1920 год» Владимир Ильич, как
передают, прочел с неослабным вниманием.
В самом- деле, захватывающие книги! Лицом к лицу,
без всяких посредников и занавесов, видишь настоящего'
ярого, «породистого» классового врага. И сам он, тоже
без вуалей и занавесов, без уверток и иносказаний, прав-
диво и искренно передает свои чувства и ощущения. На-
сколько книги Шульгина больше дают, чем вихлястые,
манерные, лицемерные мемуары всяческих меньшевист-
ских обывателей и пассажиров от революции! Насколько
они более ценны для истории и психологии классовой
борьбы, эти страницы жизни и переживаний побежден-
ного в бою, изгнанного помещика!
Очерки о советском Киеве могут служить эпилогом
к предыдущим двум книгам Шульгина. В «Днях» автор
дал преломленную через собственную жизнь историю
борьбы царизма с революцией, начиная от 1905 до
1917 года. Здесь показано было нарастание событий за
промежуток двенадцати лет, ставших историческими сту-
пенями к Октябрю. В «1920 году» Шульгин дает полную
драматизма картину, разгара гражданской войны, крова-
вого поражения белого движения. И, наконец, «Три
столицы»—печальное, трагическое послесловие к прав-
дивой повести о русском дворянстве.
Сколь печальное! Сколь трагическое!
Для того чтобы безопаснее было, Шульгин отрастил
себе большую бороду. Борода—седая. Путешественник
несколько раз грустно подтрунивает над этой своей внеш-
ностью. И в самом деле, разве не многозначительна эта
фигура—блестящий дворянин, богатый и влиятельный
аристократ, один из неприступных хозяев бывшей цар-
ской «Малороссии»—ныне пробирающийся
опасливой,
старой, согбенной тенью по киевским базарам, краду-
щийся в сумерках под окна бывшего своего особняка, где
ныне рабочий клуб?!
Кроме самого факта безнаказанной поездки в Киев и
обратно, Шульгин ничего'сногсшибательного в своих опи-
саниях предложить не может. Из всего того, что удалось,
ему увидеть, слышать и вкушать,—все на месте, все в по-
рядке. Автор всюду старается честно это отмечать, хотя
и с оговоркой. Часто получается наивно до забав-
ного.
«Я, конечно, набросился на икру. За пять лет я видел
ее только однажды (в одном посольстве). Я ел прекрасную
черную живительную икру (паюсную)! Цена ее—3 р. фунт.
Затем была осетрина, балык, грибки, семга и еще всякое
такое—в истинно-русском вкусе. Я был сыт, когда, соб-
ственно, начался обед. Это становилось грозным для моего
европеизированного. желудка !

«Я даже выпил рюмку водки. По виду это—та же самая
«прозрачная, как слеза»,
русская водка; Вкус? На мой
вкус—та же дрянь, какая всегда была. Все как было
только чуть хуже».
Автор попадает в вагон:
«Это был самый настоящий, самый обыкновенный вагон
второго класса. Пришел проводник, взял билеты, чтобы,
по старым русским порядкам, «не .беспокоить пассажи-
ров» ночью. Вместо билетов он выдал каждому квитанцию.
Вагон нес мягко, неслышно. Было очень тепло. Я поско-
рее залез на верхнюю полку. Уютно растянувшись, я по-
чувствовал прилив национальной гордости. Нигде в Ев-
ропе вы не найдете такой роскоши! И я растянулся во
весь рост и блаженствовал, покачиваясь чуть-чуть на
мягких убаюкивающих рессорах. Засыпая, я слышал, как
колеса пульмановского вагона мягко выстукивают: «От-
речемся от старого мира!» Все было, как раньше, только
чуточку похуже».
На вокзале:
«Еврей достал себе место (Шульгин переодет стариком-
евреем), сел к столу. За столом чисто, даже скатерти бе-
лые. Чисто, насколько может быть чисто. И хотя людей
очень много, но не толкают и не грубят. Если толкают
то говорят: «виноват, гражданин».
«Тесно, но порядок. Конечно, не тот порядок, который
царит в странах «порядочных». Например, скажем, в Гер-
мании. Но этот порядок, приближающийся к старо-рус-
скому, времен золотого века, т. -е . до революции».
Шульгин, конечно, считает себя жившим в золотой для
себя век. Он прав... для себя.
Он бродит по Киеву и разглядывает и экзаменует сытость,
удобство, спокойствие жизни с точки зрения своего, дво-
рянского золотого века. И, оказывается, гіо этой части
благополучно. «Все, как было, только чуть похуже».
Ну, что ж, не так это плохо, если общий, городской,
обывательский уровень жизни сейчас чуть похуже дово-
сниого даже в глазах такого требовательного, заклято-
вражеского, придирчивого зрителя, как Шульгин!
Ведь он не забывает даже о пустяках:
«Я подымался по бульвару, огибая Ботанический са*д.
А ограда сего сада падает местами. Не грех бы починить,
граждане!..»
Ладно, починим, господин Шульгин! Извиняемся! Ки-
евский коммунхоз, подопри ограду Ботанического сада,
если это уже не сделано! Тогда бывшему домовладельцу
города Киева не останется к чему.придраться.
Проезжая захолустной деревушкой, Шульгин ищет «пе-
чати страдания» на лицах встречных мужиков. Ох, эта
печать страдания! Ведь за ней, собственно, приехал Шуль-
гин. Ведь о ней жаждут услышать его друзья за границей.
Но, по честному говоря, не видать оной печати на лицах
мужиков.
.
.
«Он был в шлеме, измятом и затрепанном, с болтающи-
мися наушниками, в кожухе и валенках. То, что назы-
вается, корявый мужичонко. Такой, какой он был от века.
Страдал ли он? Наверное, но гіо нем не прочтешь».
«Вот девушки у колодца. Ну что? Печать страдания?
Ну, кто их разберет! Лица сумрачные. Но, может быть,
они такие со времен Гостомысла?»
«В городе Киеве есть дети. Есть много детей, есть здо-
ровые дети. Здоровенные дети, разных возрастов. От ма-
люток до почти парней. Много девечок, но больше маль-
чиков. Одеты. Ничего, не мерзнут».
На ряду с этими «благоприличными» вещами есть вещи,
которые выводят Шульгина из себя. Безобидный кондук-
тор киевского, трамвая вызывает особую ненависть под-
польного белогвардейца. Какую ненависть?
«На площади я сел в трамвай. Трамвай такой же, как
и был. Вагоны в порядке, а по этой линии—прежние удоб-
ные плетеные сидения.
—
Возьмите билеты, граждане!..
Кондуктор был молодой, из новых очевидно. Тон у него

несколько более властный. Вроде, как.в Западной Европе.
Известно, что на' Западе все люди держат себя так, как-
будто в каждом сидит будущий президент республики.
Ну, и этот тоже преисполнен важности. Вероятно,—пар-
тиец. Не важно, что он исполняет скромные обязанности
кондуктора или вагоновожатого. Все равно он—аристо-
кратия! Он сегодня на партийном собрании решит судьбу
земли, если не всей планетной системы!»
Звериное рычание классового врага-зверя слышится в
сдавленном шопоте бородатого старика в углу трам-
вая.
Коротки руки. Зверь сжимает челюсти, утыкает нос
в воротник шубы.
Есть уголки, где Шульгин по-настоящему отдыхает ду-
шой. Вот он спешит в киевский Исторический музей.
«В вестибюле столик, как и во всем свете. Продают,
билеты. Некий молодой человек.
—
Вы—член профессионального союза?
У меня сердце екнуло. А вдруг сейчас же и расстре-
ляют за то, что я не член?
Но нет, не расстреляли. Он только сказал:
—
В таком случае с вас тридцать копеек.
Ну, славу богу... Я заплатил и тут же в вестибюле
уставился на карету, в которой какой-то митрополит
в елизаветинское время путешествовал по Киеву. Ничего
себе карета, золоченая... В общем, все сохранилось, как
было до революции. Удивительно.
То, что наши санкюлоты не разнесли этого и других
музеев, библиотек, галлерей—это все-таки удивительно.
В настоящее время все это, повидимому, тщательно обе-
регается».
А вот воистину наиболее близкое монархическому из-
гнаннику место:
«Я взял вправо. И на этой аллее я видел то, чего нигде
в России не увидите: я видел чины, ордена, мундиры...
Все это высечено на мрамо.ре плит и памятников, сохра-
йено в надгробных изображениях. Царство мертвых сбе»-
регло прежнюю жизнь.
«Для чего я пришел сюда? Очевидно для того, чтобы
сказать: там, далеко, откуда я пришел, там есть еще эта
жизнь, ваша жизнь, мертвые! Пошлите же через меня ей
свой загробный привет».
Мертвые генералы с Лукьяновского кладбища в Киеве
посылают через Шульгина свой загробный привет выми-
рающим генералам во Франции и Сербии... Мы не воз-
ражаем.
Мы не очень возражаем и против того, что посланец
от издыхающего там, за рубежом, русского дворянского
класса безнаказанно для себя совершил свой путь на ро-
дину и обратно, в изгнание.
Что он увидел? О чем рассказал?
Жизнь на улицах, в трактирах и вокзалах—«чуть по-
хуже, чем раньше». To-есть, иными словами, весьма со-
блазнительная для изголодавшихся эмигрантов.
А жизнь в тех областях, в которые не посмел сунуться
Шульгин? Ведь подглядывание из-за угла создавало у
«знатного путешественника» иногда совсем комические
представления о некоторых вещах:
«Я выпил чай, съел хлеб и ушел через темные улицы.
Впрочем, не более темные, чем они всегда были. Электри-
чество не уменьшилось на мой взгляд. Конечно, электри-
фикации в ленинском смысле нет и в помине, но в общем
в роде, как было до революции».
Так понимает Шульгин ленинскую электрификацию.
А новые фабрики и заводы?
А рдбочий класс у власти? А подымающаяся и рас-
тущая деревня? А Красная армия? А кооперация? А мо-
лодежь? А все то, чего не мог увидеть Шульгин и что
видят другие, почетные делегаты из-за границы, пред-
ставители западного пролетариата?
1926

НЕНАПИСАННАЯ
КНИГА
ЭТО НАЧАЛОСЬ с честных слов. Да, с честных слов
пошла борьба с контрреволюцией.
Красногвардейцами у Гатчины был взят в плен генерал
Краснов. Он дал честное слово дворянина и офицера не
бороться с советами и был отпущен на волю. В генерале
Краснове мы познали одного из самых яростных, непри-
миримых, активных белогвардейцев. В годы гражданской
войны он пролил на Дону кровь многих тысяч рабочих
и крестьян. Бежав за границу, приютившись в эмиграции,
льет Краснов вместо крови чернила, пишет бесконечные
полубезумные романы, истязает, расстреливает, мучает
далекие образы ненавистных большевиков.
Сидели в Петропавловской крепости Пуришкевич, Бур-
цев. Они тоже просились на волю, тоже дали честное
слово, тоже были отпущены. И сейчас же начали самую
яростную борьбу против тех, кому дали слово. Пуриш-
кевич суетился и сражался до двадцатого года, пока не
скосил его сыпняк в Новочеркасске; Бурцев и по сей
день бродит вокруг советских стен с ведрышком помоев,
стараясь плеснуть подальше и попахучее.
Было время,, ходили по Петрограду, по Москве сво-
бодно, на одном честном слове, виднейшие царские санов-
ники, министры, даже великие князья. Но скоро, очень
скоро время показало, что честное слово в революции пб
товар.
Теперь, через десять лет, большевики не верят уже
ничьему честному слову. А в десятилетнем промежутке—
пролисталась самая потрясающая в мире книга борьбы
с таииыми врагами революции.
Считать, что Красная армия боролась с внешними вра-
тами а ЧК—ГПУ—с внутренними, было бы неверно.
У ЧК враги были, конечно, столь же внешние, сколь
внутренние. Правильнее сказать, что армия воевала с
открытыми вражескими силами, а ЧК—со скрытыми.
•
О Красной армии уже нагшсано множество книг О
Чека—пока еще ни одной настоящей. Напишется ли?
Ірудно ручаться. Мы всегда все возлагаем на историю
но старуха вовсе не так аккуратна, как этого хотелось бы!
А ведь эта ненаписанная книга не имеет себе подобных
в веках. Трудно даже подыскать что-нибудь близкое по
размаху, сложности и драматизму борьбы, по необъят-
ному многообразию противника, по неисчислимости тра-
гических моментов, по неописуемому напряжению всех
мыслимых человеческих свойств и страстей.
Начало Чека. Ленин, меньше всех веря честным сло-
вам в политической борьбе, ищет для борьбы с контр-
революцией «непримиримого якобинца». Железный Фе-
ликс становится на свое место.
У Чрезвычайной комиссии на первых порах были чрез-
вычайно скромные функции. Она боролась почти исклю-
чительно с бандитизмом, с разгромами винных погребов,
с саботажем министерских и банковских чиновников. Она
располагала мерами взыскания, которые теперь кажутся
смехотворными; конфискация, лишение продовольствен-
ных карточек и, как самое ужасное наказание, «опубли-
кование списков врагов народа».
Весной восемнадцатого года—первый большой контр-
революционный заговор. Чека раскрывает его довольно
кустарно, но вполне удачно. «Союз спасения родины и CRO-

•боды»— Савинков во главе, французский консул Гренар
за кулисами, множество офицеров на ролях исполните-
лей. План заговора смел и прост. Захватить повстанцами
Ярославль, Рыбинск и Кострому, подтянуть из Архан-
гельска и Вологды французские десанты, двинуться всш
вместе от Верхней Волги на Москву... Просто, смело, но
не удалось.
...
Заговор Савинкова едва успели ликвидировать к мо-
менту мятежа левых эсеров. Восстал военный отряд ВЧК,
арестовал самого Дзержинского. Пленник беседует со
своими тюремщиками:
—
Разве же так делают восстания? На вашем месте я
расстрелял бы себя немедленно. Чего же вы медлите?
Эсеры пугливо жмутся по углам от своего арестован-
ного. Они не могут выдержать его взгляда. Отпускают
Дзержинского на свободу. Мятеж левых эсеров усмирен
твердо и сурово.
...
Новая попытка низвергнуть советы. «Заговор трех
послов» организован уже по-европейски, по всем прави-
лам конспиративной техники.
Задачи заговора многообразны, аппетиты организато-
ров велики. Разрушить мост у Званки, чтобы отрезать
Москву от Петрограда. Взорвать Череповецкий мост,
чтобы отрезать Петроград от Северной России. Соблаз-
нить латышские части, арестовать при их помощи ВЦП К,
Совнарком, убить Ленина, захватить банки, телеграф,
вокзал, Кремль... Исполнительный аппарат заговора
вполне соответствует высоте поставленных заданий. Во
I лаве его стоит тройка, для которой каждый из трех по-
слов предоставил лучшую жемчужину шпионского кор-
пуса своей страны. Американский грек Каляматьяно,
французский поручик Вертамон и капитан британской
авиации Сидней Рейли— едва ли в мировой истории контр-
разведки объединялся столь блестяще квалифицирован-
ный состав. Против тройки непобедимых чемпионов вы-
ступала семимесячная Чека—сырая, некультурная, мало-
грамотная организация, с рабочими и солдатами во
главе, без всякого опыта, без методов работы и даже без
понятия об этих методах. Можно ли сомневаться в ре-
зультате.
Капитан Рейли протоптал дорожку к командиру ла-
тышской артиллерии Берзину. Блестящему шпиону не
стоило большого труда обработать простоватого и жад-
ного латышского стрелка. За сравнительно скромные
деньги Берзин пообещал обтяпать все дело. Латыша уда-
лось заагентурить так крепко и надежно, что Рейли во-
дил его на свидания даже к самим иностранным послам.
Представитель французской республики господин Гренар
ласково объяснил Берзину, как разлагать Красную ар-
мию, и равнодушно повторял, что за деньгами дело не
станет.
Латыш оказался нисколько не жадным и совсем не про-
стоватым. Верный и преданный партии товарищ Берзин
держал Чека в курсе всех переговоров с иностранцами.
Заговор подрезали, дав ему сочно дозреть до конца. В за-
саду на тайной квартире попался сам британский пове-
ренный в делах министр Локкарт. Он так отупел от
страха, что забыл даже предъявить дипломатический пас-
порт. Почетный документ был обнаружен лишь при обы-
ске карманов, и дипломат был отпущен.
Послы укрылись в норвежском консульстве. У самого
подъезда консульства задержан был Каламатьяно. При
американце не было ничего, он бодро помахивал увесистой
тросточкой и улыбался чекистам. Но тросточку начали
развинчивать, и тогда весельчак что-то сразу загрустил.
Внутри трости были спрятаны шрифты, подлинные рас-
писки шпионов в получении денег, условные знаки, планы
всей колоссальной, сложнейшей сети шпионажа и террора,
руководимой из трех великодержавных посольств...
Осень восемнадцатого года. Тучи сгущаются. В Москву
телеграфируют: в Петрограде убит Урицкий. Председатель

ВЧК лично выезжает на следствие. В Смольном его ждет
новейшее известие из Москвы: тремя выстрелами ранен
тяжело, может быть смертельно, Ленин.
Железный Феликс молчит, он не говорит ни слова обсту-
пившим его в Смольном товарищам. Он только спраши-
вает,—когда первый поезд на Москву?
—
Мы сейчас отдадим расгіряжение прицепить спе-
циальный вагон для вас. Ведь иначе—ехать опасно. Да
и просто невозможно—вы ведь знаете, что сейчас творится
на дорогах!
Дзержинский ничего не отвечает. Нахлобучивает фу-
ражку на лоб, надевает котомку на спину, пешком уходит
из ворот. Через полчаса на Николаевском вокзале к серой
толпе крестьян, солдат, беженцев примешался еще один
немолодой, бородатый, солдат, в потертой гимнастерке,
с мешком за плечами, с крепко сжатыми губами, с морщи-
ной поперек лба. Он вместе с другими пошел в атаку на
облепленные человеческими телами вагоны.
Что думал Дзержинский в ночь 31 августа 1918 года,
одиноко трясясь на буфере из Петрограда в Москву,
ожидая поутру найти уже труп Ленина? Феликс всегда
умел требовать от себя больше, чем от других. Он был
председателем Чека, его долг был охранять революцию
и ее вождей,— и вот—вождь вождей пронзен тремя пулями!
Молчаливый Феликс унес с собой в могилу мысли и
чувства августовской ночи. Но только после выстрелов
в Ленина мир узнал по-настоящему что значит красный
террор.
На некоторой странице ненаписанная книга меняет
свое заглавие. Чека перестроилась в ГП.У . Это была лишь
перемена обстановки и методов работы.
В прежние годы рабочий, председатель провинциальной
.Чеки садился на обломок стула и во всеоружии своей клас-
совой правоты писал карандашом па обрывке постановле-
ние: «Расстрелять Мильниченко, как гада мировой бур-
жуазии, а также семерых с ним в камере». Теперь ГПУ
работает под надзором прокуратуры, совместно с судом,
рабкрином, контрольными комиссиями. Методы и пра-
вила борьбы усложнились) а опасности и враги не умень-
шились. Работать при таких условиях в ГПУ было бы
совершено непосильно, если бы теперь) в наше время,
на помощь органу защиты революции не приходили бы
массы трудящихся.
Каждый класс имеет свой орган защиты и охраны.
Французский федерализм имел полицию накануне своего
конца. Она была рождена вместе с королевским строем.
Органом защиты республики стал комитет общественной
безопасности, выдвинутый конвентом.
Полиция короля и феодалов была трусливой, ползучей,
пресмыкающейся организацией. Она шныряла между под-
воротнями, уносила свои жертвы втихомолку и так же
тихо, безмолвно кончала с ними. Революционная полиция
демократической буржуазии—нового класса, шедшего на
смену феодалам—делала свое дело открыто и громогласно,
на виду у всех. С утра до ночи работал на Гревской пло-
щади блестящий клинок гильотины, и каждый мог уви-
деть, какая участь ждет врагов народа. Якобинская
полиция не прятала, не скрывала своей работы. Она
открыто выставляла свою деятельность наружу. Вооружен-
ная жизненной правотой наступающего класса, она опи-
ралась на огромные массы сторонников, добровольных
помощников и соучастников.
Помочь полиций короля—это считалось предосудитель-
ным даже для аристократа, принятого при дворе. Конечно,
полиции все-таки помогали, но всегда втихомолку, с
боязнью быть морально опозоренным. Помочь комитету
общественной безопасности в эпоху революции—это счи-
талось моральным долгом и явной гражданской заслугой;
Если кто-нибудь разоблачал контреволюционера—этим
можно было открыто гордиться, это делалось зачастую
коллективно и всегда .с полным ощущением личной и об-
щественной правоты,

Почти полтора столетия передвинули буржуазию на
задний план, обрекли ее на неизбежную гибель и вырож-
дение перед лицом нового наступающего класса—проле-
тариата. Понимать, скажем, полицию нынешней Француз-
ской республики, как продолжательницу комитета обще-
ственной безопасности, было бы издевательством. Полиции
и охранки всех буржуазных стран повторяют роль коро-
левских шпионов накануне Великой французской револю-
ции. Судьба их, конечно, будет тоже соответственная.
Но и вне исторических аналогий, вне общих признаков
сравнение ГПУ с буржуазной полицией, даже в рамках
их прямого действия как аппаратов, дает убийственный
результат,—ясно для кого.
Мысленно понаблюдайте за двумя людьми. Один—ре-
волюционер в буржуазной стране, другой—белогвардеец
в Стране советов. Оба нелегальны, оба подпольны, оба
скрываются.
Первый, революционер, попадается в руки полиции
большей частью в том случае, если полиция «обслужит»
его своим собственным аппаратом. Пока штатный поли-
цейский агент или наемный провакатор-фашист или со-
циал-прохвост лично не выследят, пока не пойдут по
пятам революционера, пока они лично не накроют его
в квартире или на улице,—подпольщик может безопасно
продержаться месяцы и годы.
Полиции почти никто не приходит на помощь со стороны.
Она совершенно изолирована от трудящихся. Всякий
сочтет позором для себя донос на скрывающегося от поли-
ции политического преступника. Это—во многих капи-
талистических странах в наше время, это же было в России
в царские времена. Платная провокация, отдельные
предательства—все это не в счет, это—капля в море.. При
наличии и провокации и предательства в России десяти-
летиями строилась и крепла подпольная партия больше-
виков. Ее руководители, организаторы,
инструктора
разъезжали, правда с большим риском, повсюду, дедалц
свое дело, тщательно избегая охранников, но открыто и
безбоязненно появляясь в среде тысяч рабочих.
Теперь представьте себе второго: белогвардейца, при-
ехавшего осуществить заговор в советской стране. Пусть
даже он прибыл со всеми предосторожностями и поселился
у своего друга, белогвардейца же; пусть ГПУ о нем не
подозревает. Но пролетарская организация защиты ре-
волюции не изолирована подобно буржуазной полиции
от окружающего мира. ГПУ те-перь опирается на самые
широкие круги населения, какие можно себе только пред-
ставить. Если белый гость покажется подозрительным,
им тревожно заинтересуется фракция жилтоварищества.
На него обратит внимание комсомолец-слесарь, починяю-
щий водопровод. Прислуга, вернувшись с собрания до-
машних работниц, где стоял доклад о внутренних и внеш-
них врагах диктатуры пролетариата, начнет пристальнее
•всматриваться в показавшегося ей странным жильца.
Наконец, дочка- соседа, пионерка, услышав случайный
разговор в коридоре, вечером долго будет не спать, что-
то, лежа в кровати, взволнованно соображать. И все они,
заподозрев контрреволюционера, шпиона, белого тер-
рориста—все они вместе и каждый в одиночку не будут
даже ждать, пока придут их спросить, а сами пойдут в
ГПУ и сами расскажут оживленно, подробно и уверенно
о том, что видели и слышали. Они приведут чекистов к
белогвардейцу, они будут помогать его ловить, они будут
участвовать в драке, если белогвардеец будет сопроти-
вляться .
Белая печать и международный обыватель, включая
нашего, любят посудить о громадном аппарате, которым
располагает ГПУ. Все их даже самые горячечные слухи
и версии преуменьшают истинное положение во много раз.
Не сорок, не шестьдесят, не сто тысяч человек работают для
ГПУ. Какие пустяки ІМиллион двести тысяч членов пар-
тии, два миллиона комсомольцев, десять миллионов членов
профсоюза; итого—евыше тринадцати миллионов по самой-

самой меньшей мере (жены рабочих, вся Красная армия,
кустари, бедное крестьянство, середняки...), составляющий
реальный актив ГПУ. Если взяться этот актив уточнить,
несомненно, цифра вырастет вдвое. Во время последней
полосы белых террористических покушений целые группы
ходоков из деревень приходили за двести верст пешком
в город, в ГПУ, сообщить, что в деревне, мол, появилась
политически подозрительная личность. Крестьянин, при-
шедший к властям покричать насчет снижения налогов
и тут же помогающий обнаружить антисоветского агента,—
вот настоящее поведение «загадочного русского мужичка»,
о котором гадают за границей!
Даже с аппаратом, удесятеренным против существую-
щего, но без многомиллионного поддерживающего актива
в стране, ГПУ никак не справилось бы с тысячами опас-
ностей, подстерегавших революцию на каждом шагу, на
каждом повороте; оно не смогло бы раскрыть всей вереницы
чудовищных заговоров, хитроумных и мрачных петель,
уготовленных для советской власти.
G этим активом достигнут полный разгром всего зло-
вещего сонма сил, собравшихся низвергать наш строй,
поворачивать вспять наш путь.
Какой разгром! Подобного не знала история. Длинные
разветвленные охвостья двух классов, помещичьего и
буржуазного, разрублены на куски, разорваны в клочья,
растерты в порошок, развеяны в пыль.
Целые большие политические партии, некогда задавав-
шие тон в стране, буквально растоптаны. Уцелевшие
уползли по ту сторону границы.
Ведь могут быть в нашей стране причины для недоволь-
ства. Ведь есть и недовольные, их не мало. Отчего бы
прежним русским политическим партиям не возобновить
массовой работы?
О, нет! Эсеры, меньшевики, трудовики, петлюровцы,
дашнаки, кадеты—все они парализованы. Издавать за
рубежом газетку, ходить на прием в иностранные канцеля-
рии и там доказывать недолговечность советского строя,
брать поручения в контрразведках—это еще можно. Но
массовая работа?! Собрания?! Это трудно себе даже пред-
ставить. Эсер, выступающий перед десятью или более
человеками? Монархист на советском собрании? Это зву-
чит уже не как фантазия и не как шутка. Это—просто
невразумительная чепуха, сапоги всмятку, абракадабра.
Оттого в эмиграции и создалась теперь теория, которой
все белые иартии прикрывают свое бессилие. Теория о
том, что массовая работа еще преждевременна, что «рус-
ский народ» когда-нибудь сам уразумеет омерзительность
большевистской власти и тогда уже призовет к себе «спа-
сителей» из-заграницы.
Хорошо уразумев положение вещей, антисоветские силы
применяют себя теперь всего больше в области террористи-
ческой, диверсионной, шпионской. Область благодарная,
потому что за благодарностью надо ходить не к русскому
народу, а в иностранные штабы.
Но и здесь... удивительная вещь! Ведь ни один белый
заговор так и не был логически завершен, ни один не до-
веден до цели! Мало того,—ни один крупный белый тер-
рорист не показал себя выдержанным до конца борцом.
Обреченность класса, за который сражаются белые, кла-
дет на их действия отпечаток конечной никчемности,
безысходной слабости. Человека, состоящего в заговоре
против советской страны, социально ничто не подпирает
сзади. Впереди же него—непрерывно-, неизбежно, неминуе-
мо движущаяся вперед, все раздавливающая на своем
пути колесница нового класса. Чему же удивляться,
если даже такие вожди белого движения, как Савинков
или Анненков, обессиленные отчаянием, бросились под
неумолимо идущие вперед колеса!..
При всем этом работа в ГПУ продолжает требовать
отдачи всех сил, всех нервов, всего человека, без отдыха,
без остатка.
Трудно, но важно писать статьи и книги о строитель -

стве социализма. Трудно, но важно строить заводы, бо-
роться с малярией, мостить дороги, обучать политграмоте,
тушить пожары, собирать хлеб. Не знаю, самая ли важная
для нас из всех работ работа ГПУ. Но знаю, что она са^
мая трудная. Чтобы сидеть и держаться на ней, нужны
действительно честные, действительно бескорыстные, дей-
ствительно выдержанные до конца коммунисты-револю-
ционеры. Они есть, и образ их, всегда бдящий, всегда
тревожный, всегда нас охраняющий, не должен забываться
никем, кого партия и советская власть послали на другие
посты.
Там, по ту сторону, в штабах могущественнейших ка-
питалистических держав, во дворцах индустриальных
королей, в блестящих кабаках и ресторанах—неустанно
ткутся тонкие и крепкие сети; там у громадных несгорае-
мых шкафов, над грудами золота, под шелест валютных
бумаг идет торг за головы большевиков, рабочих, кре-
стьян, за фабрики и земли; там бокалом шампанского
благословляют и напутствуют бесчисленных наемных
посланцев, шпионов, убийц, фалыиивочервонщиков, про-
вокаторов, спекулянтов. Здесь—в скудно меблированных
комнатах, за письменными столами—сидят люди в серых
гимнастерках, с ромбиками на воротниках, до позднего
вечера молча переворачивают листы дел, тихо размышляют,
с сожалением поглядывают на пустой коробок из-под
папирос, потом надевают длинные военные шинели, но
дороге домой шагая по скрипучему ночному снегу, доду-
мывают сложные головоломки своей работы—и побеждают.
1927
С ВОЛКАМИ жить
1
ЗА НЕСКОЛЬКО дней до таинственной трагедии на
пустынном перегоне Столбцы—Колосово пишущий
эти строки обратился'в соответственные учреждения с
просьбой предоставить ему материал об омерзительных
похождениях ксендза Уссаса, представителя польской
реэвакуационной комиссии в Ленинграде.
Слабонервные товарищи из Наркоминдела возразили
на это, что публичный разбор деяний отца Уссаса сейчас
неудобен. Во-первых, из соображений общественной нрав-
ственности; во-вторых, потому, что названный ксендз-ди-
пломат, привлеченный к ответственности ленинградскими
судебными властями, все равно высылается за границу
в обмен на двух польских коммунистов.
С обязательной для своего ведомства неизменной верой
в «дружественное сближение» со всеми странами това-
рищи из Наркоминдела отказывались обострить^ и без
того далеко не шелковые отношения с Польшей. Свя-
того отца Уссаса все равно выпроваживают за пределы
Советского союза,—стоит ли устраивать ему вдогонку
скандал 1 Обойдется...
Нужды нет, что варшавская печать ежедневно, с усер-
дием ассенизатора на сверхурочных работах, выливает
бочки помоев у подъезда советского посольства. Нужды

нет, что поголовно все сотрудники товарища Войкова и он
сам безоговорочно были с первого дня обвинены польскими
газетами во всех семи смертных грехах плюс все статьи
польского уголовного кодекса. Товарищи из Наркомин-
дела, видимо, решили показать себя перед поляками са-
мыми стойкими рыцарями скромности и долготерпения.
Четыре дня прошло...
—
не правда ли, надо было це-
ремониться с Уссасом?!
Четыре дня—двое польских революционеров убиты в ва-
гоне выстрелами в упор; как на бойне; на самой пограничной
линии, перед самыми глазами советской страны! А ксендз
Уссас, которому «в необмененном виде» предстояло вер-
нуться в Ленинград, преспокойно засел в здании польского
консульства в Минске, пан Карчевский ограждает ксендза
своей дипломатической персоной! На месте отца Уссаса нам
тоже нисколечко не хотелось бы 'возвращаться в Питер.
Всесторонне образованный, начитанный, знающий много
языков, историк, философ, видный иезуит, Уссас, благо-
даря еще протекции польского кардинала Каковского, был
выставлен в число кандидатов на высокий пост библио-
текаря при папе.
Заведывать книгохранилищем при святейшем престоле
в Риме или сидеть на скамье подсудимых губсуда в Ле-
нинграде,—тут даже не иезуит, а самый глупый ксенд-
зишко без ошибки выберет.
С Ленинградом Уссаса связывают вдобавок очень силь-
ные воспоминания. То же, вероятно, связывает его и с
другими городами, но без столь печальных последствий-
Очутившись в России в качестве глубокого и все-
стороннего знатока предметов и памятников искусства,
председателем подкомиссии по реэвакуации в Польшу
художественных ценностей, Уссас немедленно, по устано-
вившейся у него привычке, стал устраивать свой «строгий,
аскетический, монашеский быт».
Для этого то лаской, го деловыми предлогами, то угро-
зами заманивались на вечер женщины—сотрудницы ко-
миссии и просто польские гражданки, чающие вернуться
при содействии святого отца на родину.
Оставшись наедине с грешницей, святой отец после
краткой проповеди доставал из умывальника особо вымо-
ченные розги, расстегивал жертве панталоны и начинал
хлестать по половым органам, с каждым ударом превра-
щаясь в очумелого зверя.
Такие «исповедницы» насчитывались у отца Уссаса
десятками. Долгое время, терроризованные страхом и
стыдом, они молчали. Но отвратительная правда стала
понемногу просачиваться наружу. Во всяком случае,
польское посольство в Москве о делах Уссаса было осве-
домлено великолепно. Но, видно, польский посол, г. Кент-
жинский, слишком хороший католик, чтобы делать свя-
тым отцам неприятности. Вмешаться в садистские оргии
Уссаса пришлось не его превосходительству, а скромным
ленинградским чекистам.
2
Острый, вытянутый череп, серый пергамент щек и
бледная синева губ. Яблоки больших выпуклых, ночных
глаз несоответственно вращаются в запавших орбитах,
освещая лицо и весь облик летучей мыши.
Кандидат в библиотекари «святейшего престола» встает
и, сдерживая трясущее его худое тело волнение, читает
декларацию.
Он уже покинул свое дипломатическое убежище в поль-
ском консульстве в Минске и стоит перед лицом ленин-
градских судей.
Но Уссас не желает быть судим советским судом. Он
не подсуден! Он—дипломатическая персона с диплома-
тическим паспортом. Он не оправдывается, не кается, не
защищается. Он протестует. Какое дело советским властям
до того, что делал Уссас в стенах польской миссии со
своими сотрудниками? Это вмешательство во внутреннюю

Жизнь! Да и вообще все обвинения, весь процесс—резуль-
тат работы неизвестной группы неизвестных Уссасу лиц,
задавшихся целью опорочить и сгноить его в тюрьме.
Таков оказался сюрприз, хитроумно заготовленный
иезуитом-дипломатом суду. Такова линия, взятая в деле
Уссаса стоящим цозади него польским посольством.
Линия слабая 1
Сенсации в зале суда не замечается'. Публика с холодным
любопытством и обвинитель с холодным равнодушием
воспринимают этот «форс-мажор».
В самом деле, что сказать о таком «самоотводе»? Наглой
трусости в нем больше, чем трусливой наглости. Мы знаем
эффектные уходы подсудимых в политических процес-
сах, знаменовавшие протест против неправильного, не-
законного ведения судебного следствия, придирок или
правового насилия над обвиняемым.
Но что и против кого демонстрировал Бронислав Уссас,
удаляясь с судебного следствия до его начала?
Ему не нравится правосудие советской страны? Если
даже так, то он об этом не заикнулся.
Он дипломатически неприкосновенен? Но об этом за-
является (и неправильно) в первый раз. До этого Уссас
подчинялся всем постановлениям ленинградского суда,
принимал повестки, давал подписки о явке в суд. Само
польское правительство вынуждено было отказаться от
укрывательства своего представителя, как не пользующе-
гося экстерриториальностью..
Порка раздетых девушек розгами не есть преступление?
Это только изуверческие законы большевиков запрещают
такое добродетельное занятие, приближающее грешниц
к истинному пониманию бога и очищающее их от грехов?
Богобоязненный порядок «Речи Посполитой» благосло-
вляет сладостные муки ксендзских розог, как внешкольное
воспитание? Может быть, может быть... И, наконец, «вме-
шательство во внутренние дела». Этот аргумент Уссаса
разбил вдребезги... сам ксендз устами Крыленко.
Вопреки заявлению Уссаса о неподсудимбсти его, про-
курор предъявил суду. целое большое дело нынешнего
подсудимого. Иностранец, «дипломат» чужой державы са-
мым активным образом вмешался во внутренние дела со-
ветского государства, подстрекая и провоцируя петро-
градских католиков к сопротивлению при изъятии цер-
ковных ценностей.
Защита советских гражданок от истязания в иностран-
ной миссии в Ленинграде—это «вмешательство», а под-
готовлять вооруженное столкновение фанатической толпы
с чужим правительством—это что?.. Иезуитское воспи-
тание господина Уссаса дает себя чувствовать.
Вся эта комедия не имела никакого успеха. Дело вели-
колепно поддается разбирательству и без его героя. Че-
тыре затертые женские фигуры, сгрудившиеся перед судей-
ским столом—четверо «советских барышень» самого уныло-
го образца, полуголодные рабочие клячи, из-за скудного
заработка попавшие в унижение и истязание,—вполне
достойный материал по этому маленькому и очень про-
тивному делу.
Ксендз Уссас боялся предстать пред.лицом своих жертв,
но они не побоялись ценою своего стыда сказать правду.
Процесс не был сорван. Суд спокойно, деловито и кратко
делал свое дело.
.
Еще один штрих. Как передернуло Уссаса, когда про-
курор вскольз упомянул Багинского и Вечоркевича!
В своей реплике перед уходом летучая мышь в церков-
ном сюртуке заявила о политической некорректности Кры-
ленко, упомянувшего эти имена. Господин ксендз еще
смеет разговаривать! Он думает, что" служит искуплением
за убийство двух революционеров?! Но разве гнев совет-
ского и польского пролетариата может искать хоть тень
искупления за кровь замученных революционеров в судьбе
грязных развратников из «священного сословия»?!
1925

ДЕЛО НЕ КОНЧЕНО
О ХОДАТАЙСТВОВАЛ перед польским" правитель-
ством о разрешении мне въезда в Польшу «на пред-
мет» присутствия в качестве корреспондента на процессе
убийцы Багинского и Вечоркевича — охранника Мѵ-
рашко,
3
Тревожил и манил мрачный, таинственный узел, кото-
рый летом этого года завязался между Москвой и Вар-
шавой, между Ленинградом, Минском и Столбцами. Узел,
где нелепо сплелись имена боевиков-революционеров с
именем полового садиста ксендза Уссаса, где страшное
описание кровавой расправы на железнодорожных пѵтях
прерывалось похабными сценами глумления над девушка- •
ми дипломата в рясе.
Несколько недель нашему общественному мнению при-
ходилось чередовать гнев и отвращение над страницами
жутких дел, вершившихся одновременно в четырех местах
Восточной Европы.
И, думалось,—суд над Мурашко внесет хоть какой-
.
нибудь разрешительный аккорд в омерзительную поэму
человечьей жестокости и низости.
Может быть, там устами правосудия соседнего и, по
последним сведениям, дружественного нам государства
будет справедливо оценена и заклеймена столбцовская
трагедия. Потому и тянуло так посмотреть, усЛыШатЬ,
наощупь убедиться в том, что... «есть пределы».
Когда я частным образом обратился в посольство за
визой, было уклончиво указано, что вопрос входит в ком-
петенцию самого господина посла. Запрошенный сам
господин посол заявил, что не может решить этого вопроса
без согласования с Варшавой. А когда дело дошло до
Варшавы—последняя выразила весьма определенное не-
желание видеть журналиста из Москвы на патриотиче-
ском процессе в Новогрудке.
Польская полиция не допустила нас в свою страну. По-
меньше чужих глаз при разборе семейных дел!
-
Судилище над убийцей двух революционеров польская
юстиция запрятала в захолустный городишко Новогрудок;
Здесь не Варшава, не Вильно, не Лодзь. Нет десятков
тысяу рабочих, трудящихся польских граждан, которые
организованными демонстрациями у окон суда ^али бы
свою оценку страшному преступлению на польской гра-
нице. Здесь достаточно одного военного патруля, чтобы
суд мог считать себя в безвоздушном пространстве. А это,
как известно, главное достижение буржуазного суда.
Мы было обиделись, почему нас не допустили в Ново-
грудок. Но обижаться было наивно. Даже ярмарку в Ново-
грудке отменили по случаю суда над Муращко! И кре-
стьян из окрестных деревень не пустили в город. Где
уж нам...
Но мы исполняем долг перед читателем. Напоминаем,
не побывав на суде, позорный конец повести об «обмене».
Этого польская полиция нам не может запретить.
-
-
—
Признаете'ли себя виновным?
—
Признаю, что убил двух бешеных собак!
Этим начался процесс в Новогрудке. Нетрудно пред-
ставить себе, как он продолжался и чем кончился.
• Мы помним беспримерную'комедию суда над фашистом
Конради, убившим товарища Воровского. Мы крепко впи-
сали этот суд на текущий счет Швейцарии, и текущий счет
16*
243

закрыли. Но швейцарское действие, как оно йозмути-
тельно ни было, происходило в стране далекой и с нами не
граничащей. Повторение дела Конради в соседней с нами,
делающей нам дружественные жесты Польше — особенно
вопиюще именно в дни советско-польского сближения.
Мурашко— патриот, Мурашко — верный слуга отече-
ства, в припадке накатившего на него праведного гнева
убивающий двух презренных гадов, едущих в Советскую
Россию, и государственный прокурор, взявший на себя
роль защитника и восхвалител'я этого героя, —фигуры,
едва ли уместные для нынешнего периода отношений
Польши к СССР!
Подавляющее большинство страны избирает Наруто-
вича президентом Польши, а патриот-фашистубивает этого
президента в первую неделю после избрания. Другой,
уже приемлемый для националистов президент, Войце-
ховский, дает помилование революционерам Багинскому
И Вечоркевичу, а второй фашист аннулирует помилование
двумя выстрелами из револьвера. О чем говорят. эти
объединенные логической цепью деяния, как не о стихии
реакционной анархии, так часто срывающей все самые
благие намерения наиболее разумной - части польского
правящего класса?!
Защитник убийцы, господин Недзельский, соизволил
в своей реплике договориться до того, что убийца
ускорил улучшение польско-советских
от-,
ношений. «Ибо, — объяснил он, — в СССР поняли, что
польское общество не позволит навязать себе чужую
волю».
О, пан защитник! Попробуйте еще немножко постре-
лять по методу Мурашки. Вы увидите, насколько улуч-
шатся польско-советские отношения и улучшатся ли они
вообще.
Польский суд не залечил рану, нанесенную в Столб-
цах. Она открыта и, видимо не скоро заживет. Мурашко
остается пятном, не с мытым позорным пятном.
ЗДОРОВАЯ ГОРЯЧКА
КТО ПЕРВЫЙ замешал ведерко охры и выкрасил на-
ружную стену дома? Кто первый оштукатурил сени
и вычистил подворотню? Кто первый вывез трехлетний
мусор со двора? Кто первый обновил ржавую вывеску и
протер мутные стекла витрин в «продуктовом магазине»?
Кто первый обвел заборчиком из прутьев пустырь, утрам-
бовал дорожки и выставил грозную дощечку: «Просю на
трави не ходить»? История не записала, не могла даже
обнаружить самых ранних пионеров нашего восстановле-
ния. Неведома последняя песчинка, которая увлекла за
собой глыбу при вулканическом обвале.
Злоба московского советского дня — постройки, за-
стройки, достройки, перестройки, строительство.
Любимый герой дня—не лихой фронтовик-военный,
не продработник, не журналист, не дирижер. Только архи-
тектор, склоняющий хмурое вдохновенное чело над чер-
тежами и сметами, изрекающий истины о кубатуре, тепло-
проводности и доходности,—разве только он один способен
вызывать восторженный шопот позади себя.
И единственное золотое руно, что манит к'себе несмет-
ное множество мечтателей, от батистового нэпача до кожа-
ного председателя завкома, единственное сокровище, из-
лучающее ослепительное сияние,—кирпич!

Что валюта! Что бриллиантовые и алмаЗные караты!
Что кокаин! Что самогон! Нет на свете вещи нужнее, вы-
годнее, желаннее, драгоценнее, простого, честного, четы-
рехугольного кирпича!
Как правило—кирпича в Москве нет. Отдельные сча-
стливцы обладают небольшими партиями, которые хра-
нят, вероятно, в несгораемых шкафах. Кое-кто добился
разрешения на разборку старых зданий и выгрызает кир-
пич из стен развалившихся церквей или казарм, как дитя
грызет леденец.
Прочие же рыщут вокруг Москвы, в радиусе до тысячи
верст, и ищут строительный материал для московских
построек. Кирпич идет в Москву из Киева! В 'каком виде
он, трясясь в товарных вагонах, доезжает до места на-
значения, сколько это стоит, можно себе представить.
Если кирпич—валюта, то почему ее не подделывать?
Правда, оборудование нужно более громоздкое, чем при
кустарной фабрикации червонцев. Но прибыль, пожалуй,
не меньше. И на рынке уже гуляют партии подозритель-
ных, рыхлых, плохоОбожженных плиток унылого, лимфа-
тического, грязно-желто-алого цвета. Остерегайтесь под-
делки, товарищи!
Кирпич—золото. Цемент—серебро. Глина и дерево,
коими изобилует весьма Рассея,—несравненно дешевле.
Посему процветает наряду с «каменным строительством—
деревянное.
Много волнений пережито было со всяческого рода стан-
дартными и суррогатными постройками. Термолитовые
дома системы инженера Галахова одна из самых ходовых
тем в «аристократических салонах» московских рабочих
и служащих. После нескольких неудач с этими построй-
ками сам изобретатель был взят под подозрение, сел под
арест; а ег® домики были весьма нелестно переименованы
в «дерьмо-липовые». Но в результате Галахов реабили-
тирован—рабочие живут в его домах и не жалуются. Не
оправдали себя только какие-то особенные антисептиче-
ские, антизаразные свойства, которые приписывались этим
домам.
.
.
Кроме галаховского, сделан еще ряд не менее, а может
быть, и более ценных изобретений в Институте Силикатов,
у профессора Швецова. Его «керамолит» и «керамо-фазе-
рит», новые строительные составы из глины, имеют, как
говорят спецы, большое будущее.
Какие же строить дома? Большие, многоэтажные, мно-
гоквартирные или маленькие, поселкового типа? Нескон-
чаемый спор вокруг этого вопроса раздирает всю жилищ-
но-строительную Москву. Вместо дежурных афиш «су-
ществует ли бог, диспут при участии протоиерея Херувим-
ского» и бесконечного «суда над современной поэзией»—
зарозовели плакаты об архитектурных и строительных
диспутах. Куда, в самом деле, должны быть направлены
главные силы рабочего жилищуого строительства?
Многоэтажный небоскреб-коммуна или широко раски-
нутый рабочий поселок из маленьких домиков?
Узко и прямолинейно направленный «принципиальный»
путь-диктует как-будто первое. Но настроения эпохи тя-
нут ко второму.
В рабочих кругах—определенная реакция против густо
заселенных огромных затхлых домов-казарм, в которых
капитализм гноил пролетариев наших столиц и крупных
заводских центров.
Рабочего тянет отдохнуть на вольном воздухе, в доме
с садиком,-с солнцем, вне вонючего двора-ящика, опро-
тивевшего за десятки лет. Эти настроения и, вдобавок,
хозяйственно-материальные причины толкают нашу рабо-
чую жилищную кооперацию к постройке просторных по-
селков, а не многоэтажных громад. Такая линия вполне
совпадает и с нынешним жилищным строительством на
Западе. Но не менее мощное движение—за огромные дома-
коммуны, где концентрация дает возможность предоста-
вить каждому отдельному жильцу газ, электричество, по-
стоянно горячую воду, пылесосы, прочие удобства.

Так или иначе, для больших или для маленьких домов,
но кипит, ворочается, ерошится, роет носом землю ра-
бочая 'МоскЕа. Рядом с ней—рабочий Ленинград, Тула,
Иванов.., .
Мчатся на мотоциклетках, в трамваях и пеш-
ком, в жару и духоту, озабоченные люди с потертыми
портфелями подмышкой, до хрипоты торгуются в банках
о ссуде, выколачивают, где можно, последнюю копейку,
чтобы пристроить лишнюю комнату, потолок, карниз,
стенку.
Жилищная рабочая кооперация—совсем еще младенец
среди своих собратьев. Она растет как в сказке. В январе
1924 года в Москве было десять жилищно-строительных'
кооперативов, через год—двести пятьдесят, еще через
год—около тысячи. Этот рост—не случайный. Жилище
просто—при нашем диком жилищном кризисе—и жилище
благоустроенное, культурное, чистое, гигиеническое, со-
ставляют чуть ли не главную основу для созидания со-
циалистического быта на ближайший и последующие пе-
риоды. Пусть побольше заглядывают партийцы в этот
угол нашей работы.
«
Ибо очень нужны здесь не только кирпич, но и ком-
мунисты.
1926
СТРАДАНИЯ КАЛИБАНА
1
ЭТОТ получеловек-получудовище выведен у Шекспира
в драме «Буря». Он олицетворяет собой все низкие,
низменные человечьи инстинкты, обычно спрятанные у
людей где-то глубоко, а у Калибана выведенные наружу
и отвратительно обнаженные.
О Калибане его повелитель герцог Просперо говорит:
.
Равно в нем безобразны
И физика и нравственность его.
Именем Калибана окрестил и своего героя новейший
английский романист Джордж.
Современный Калибан носит формально другую фами-
лию. А фактически—роман содержит в себе художественно
написанную совокупную биографию двух английских га-
зетных королей—лорда Нортклиффа и лорда Ротермира.
Шекспировский Калибан был звероподобным неволь-
ником-негром на сказочном острове. На бесчисленных ри-
сунках художников, желавших воспроизвести шекспиров-
ский образ, он подобен огромной черной обезьяне с го-
рящими глазами. Нынешний Калибан, из английского
романа, с детства отличается красотой и сохраняет ее до

седых волос, вместе с манерами хорошо выутюженного
английского джентльмена.
Карьера газетного Калибана занимательна, даже увле-
кательна. Путь от оборванного редакторишки студенче-
ского журнальчика с тиражем в двести экземпляров к рез-
ному креслу в палате лордов, к обладанию миллионами
золотых фунтов, к командованию целой армией !из ста
газет и журналов, с общим распространением в пять-
шесть миллионов ежедневно—этот путь полон жестокой
борьбы, хитрой и опасной стратегии, головокружительных
побед и настоящей, подлинной, сладчайшей власти над
людьми.
Нам довелось лично осматривать владения династии
английских газетных владык. Наблюдать четко органи-
зованный бешеный хаос, из которого рождаются два-три
издания в день распространеннейших лондонских газет.
Спускаться в подземные городки, где рабочие снуют в тем-
ном проходе между могучими ревущими зверями-рота-
ционками. Поражаться чудовищной ловкости газетных
экспедиций, разбрасывающих свежее чтиво гораздо бы-
стрее, чем теплый печеный хлеб. Ведь газетный лист чер-
ствеет быстрее хлеба! И житель Северной Шотландии в во-
семь часов утра глотает вместе с утренним кофе сегод-
няшнюю лондонскую газетную снедь. И либеральный лон-
донец с аппетитом жует свой партийный орган, чистенько
отпечатанный, доставленный на заре из провинции, из
Манчестера... Было что посмотреть, чему и поучиться.
Какой из типов газеты имеет наибольший успех и рас-
пространение?
Конечно, тип газеты бульварной, мещанской, полити-
ческие цвета которой пробегают полосками по общему
желтому фону. Газеты специально политические имеют
ничтожное распространение. Они аристократически золо-
тушны, убыточны и питаются за счет своих вульгарных,
но здоровенных желтых молочных братьев. Настоящего,
кровного родства между политической и бульварной npeç-
сой не было. Но создалось родство сводное, на основании
общих интересов. Так, желтая пресса Нортклиффа содер-
жит малотиражного старичину «Таймса». Так, разбога-
тевший немецкий обывательский издатель Улыытейн ку-
пил себе свадебную генеральшу, старую «тетку Фосс»—
«Фоссише Цейтунг».
Без сомнения, нужно обладать огромным талантом ор-
ганизатора, стратега и стяжателя, чтобы, поднявшись со
ступенек низких, создать в капиталистических условиях
огромный, могучий, богатый трест, производящий и тор-
гующий таким дрянным товаром, как ложь, написанная
на бумаге.
Но... газетные Наполеоны не имеют оснований высоко
мнить о своей роли в истории. Их личная власть—при-
зрачна. Не будь одного Нортклиффа, был бы другой. Га-
зетное хозяйство трестировалось по тем же законам и
в том же порядке, как возникал и строился финансовый
капитал. Было-бы дико, если бы вооруженный до зубов
империализм не объединил командования таким важней-
шим родом оружия в классовой борьбе, как пресса.
Повелитель газетного царства, не знающий, куда де-
вать свою силу, он в самом деле—только невольник Ка-'
либан, слепо подчиняющийся хозяину-капиталу. Все по-
пытки героя джорджевского романа (и стоящих за ним
живых газетных королей) быть независимым, создать из
прессы «государство в государстве», кончились жалкими
неудачами. Выражение «печать—шестая держава» - есть
только приятная устаревшая лесть буржуазных журна-
листов самим себе. Только подчиняясь, как вассал, капи-
тализму, печать может пользоваться своей властью над
' читателем. Могучий Калибан слаб, послушлив и робок,
как ребенок перед своим господином:
-Я сам себе был королем сначала;
Вы прибыли—я сделался рабом.
И я теперь у вас в услугах.

Калибан исполняет обязанности цепного пса. Со зве-
риным ревом набрасывается на всех, посягающих задеть
устои капитализма, душит их в медвежьих объятиях; слю-
нявит клеветой; оглушает ругательствами. Он лежит на
пороге у хозяина, прославляя каждый его шаг днем и ка-
рауля его безопасность в ночных редакциях.
Награда—жирные куски прибылей, яркое одеяние гла-
шатая, смехотворные гербы «шестой державы».
И вот—в отяжелевшей от излишеств, упоенной голове
Калибана начинаются уколы беспокойства. Он тревожится.
Он оглядывается по сторонам. Он мрачнеет. Он волнуется.
Ему начинает изменять даже голос—отличный густой рев,
столь ценимый хозяином, столь устрашающий покорные
стада. Из горла вырываются совсем визгливые, фальцет-
ные ноты.
У Калибана нашелся соперник. О, нет, не соперник—
это было бы еще'ничего. Есть неукротимый враг, стре-
мящийся сбить- Калибана с места, а самому... занять дру-
гое место. Этого свирепый страж понять не может и оттого
еще больше безумствует.
Десять лет работы всей печати в Стране советов—мы
тоже знаем, чего это стоит.-
Мы знаем, каково • значение и в будущем. Какова
роль нашего печатного слова в строительстве социа-
лизма.
Но—кроме того!..
Кроме того—«Правда» есть мировой газетный орган
Коминтерна.
Она есть в полном и точном смысле—мировая газета,
со всеми, вытекающими последствиями. Калибан не верит
своим глазам. Гонит от глаз своих призрак, но призрак
не исчезает. Он вещественно и внушительно прибли-
жается
У крупнейших политических газет, название которых
читатели ежедневно видят в образах, распространенность,
тиражи измеряются десятками тысяч экземпляров. Даже
?5?
патриарх буржуазной прессы и ее признанный руково-
дитель, почитающийся первым в мире газетным органом—
«Тайме», сейчас стоит на семидесяти тысячах.
Из других видов политической прессы значительных
успехов достигли социалистические газеты. Рупор Мак-
дональда, английский «Дейли Геральд» достиг трехсот
с лишним тысяч. Газета Шейдемана, старый «Форвертс»,
обслуживающий огромную социал-демократическую пар-
тию, добрался почти до полусотни тысяч. Хотя меньше-
вистские газеты суть только робкие подражатели Кали-
бану, их рост говорит о поисках рабочего класса своих,
честных, правдивых газет. Пролетариев уже вытошнило
от стряпни Калибана, они пока еще перебиваются мут-
ным соглашательским пойлом, все больше протягивая
руки за настоящим доброкачественным газетным хлебом.
И рядом с газетой Макдональда выросла крепкая комму-
нистическая газетка. И рядом с «Форвертсом» развевается
Коммунистическое «Красное Знамя».
А тираж «Правды» сейчас—свыше миллиона.
Это—цифра!
л
Она еще мала по. сравнению с желтыми гигантами—
«Дейли Мейль» или «Нью-Йорк Геральд», расходящимися
в двух миллионах экземпляров каждый. Но для серьез-
ной, политической, руководящей газеты-г -цифра неслы-
ханная.
-
Когда, при переходе от военного коммунизма к нэпу,
наши газеты из бесплатных стали платными—злопыха-
тели торжествовали:
—
Вот, погодите! Теперь, когда за газетину платить
надо будет, рабочие покажут, как они вас любят. Ждите,
ждите!
•'
Ждать не пришлось. Тираж не упал. Он рос и растет
быстро и плотно.
Калибан боится своего врага. За границей каждый маль-
чишка знает слово «Правда». Подручные Калибана, желая
определить перед своими читателями иностранную ком-
253

Мунистическую печать, называют «Юманите»—француз-
ской «Правдой». Они именуют «Роте Фане» немецкой «Прав-
дой». «Дейли Воркер»—американской «Правдой». И со-
вершенно правы.
«Правда» далеко перешагивает за нынешние границы
советской страны. Пусть Калибан в ужасе добился
смехотворного ' распоряжения о недопуске
московской
«Правды» в Англию. Рядом с Калибаном, за углом, на
соседней улице—изда'ется лондонская коммунистическая
«Воркерс Уикли».
Это—за границей: А в самом СССР! У «Правды» есть
полтысячи детей-газет, похожих на мать, как две капли
воды. Это может не понравиться буржуазному обывателю,
у которого на столе газеты одного и того же Калибана
разыгрывают между собой якобы драку. Класс—хозяин
шестой части света этот балаган отверг.
И вместе со своей газетной семьей, единая в пятистах
ликах «Правда», вся наша, печать достигает общего ти-
ража в восемь миллионов экземпляров. А об-
щий тираЖ дореволюционной буржуазной российской
прессы едва достигал двух с половиной
мил-
лионов.
Вот и толкуйте теперь, злопыхатели, о
том, что «читатель отворачивается» от советской прес-
сы!
Калибан потратил всю свою жизнь, нескончаемую ве-
реницу ухищрений, подлости, низости, эксплоатации на
то, чтобы к старым годам сколотить свой трест. А объеди-
нение советских газет создалось в один день, день Октябрь-
ской революции.
4
У пятисот газет есть один издатель—рабочие и кре-
стьяне Союза. Есть один, несменяемый и вечный главный
редактор. Он лежит, правда, на Красной площади, не
бурлит больше, вдохновляя очередные номера коммуни-
стической печати всего мира. Но долго, всегда Ленин
будет неоспоримо водить пером всех истинных врагов Ка-
либана и его хозяина.
й
—
Ну, хорошо. Допустим, что вы правы,—сказал мне
мой знакомый (человек старый).— Посмотрите на вашу
прессу вне политического подхода, взглядом заурядного
просто-читателя. Газеты в России в последние годы были
содержательны, интересны, разносторонни. В них была
отличная информация, богатые литературные отделы, где
пестрели имена всех лучших русских писателей, букет
фельетонов, театральных рецензий, обширная городская
хроника, научные статьи—да мало ли чегц еще. Газета
обслуживала все потребности городского жителя, все его
интересы, от землетрясения в Японии до цен на картошку.
Наконец, газета была трибуной общественной полемики.
В ней разоблачались злоупотребления, велась борьба
с хищничеством, мздоимством, разрешались вопросы че-
сти. Социальный переворот дал России власть пролета-
риата и пролетарскую прессу. Ясное дело, что вся идейная
и политическая программа газет должна была коренным
образом измениться. Хорошо. Принимая советскую власть,
я, естественно должен принять политическую плат-
форму советской прессы..Но остальное? Отчего ваши га-
зеты так убоги содержанием, составом сотрудников, язы-
ком, размером, бумагой, шрифтом? У вашей прессы только
один положительный признак: то, что она выходит, не
прекращается; да и то признак спорный, ибо в последнее
время советские газеты, особенно в провинции, мрут как
.мухи. И при этом единственном, очень скромном поло-
жительном свойстве есть три крупнейших вопиющих, не-
поправимых недостатка. Во-первых, зависимость, сиречь,
официозность. Во-вторых, бедность техники. И, в-тре-
тьих, бедность литературных сил, бедность невероятная!
В доброе старое время... »
Долго еще говорил мой знакомый (старый человек).
О тусклом языке советской прессы, о ее малой осведом-
ленности, малограмотности, некультурности... Я слушал

невнимательно» Главным образом Потому, что слу-
шал не первый раз и не от первого человека одно и
то же.
з
«
На даче, в деревне, у меня сохранилось много добрых
старых газет доброго старого времени. До сих пор честно
служат они на разные хозяйственные потребности.
Разглядываю банки с вареньем, подвязанные желтыми
листами «Биржевых Ведомостей», изучаю оконные рамы,
оклеенные «Русским Словом», читаю, восторгаюсь.
.
Какая широта! Какой простор! Какое разнообразие!
Какая смелость, какая независимость была у тогдашней
-прессы! Какая техника!
Особенно, если сопоставить с нынешней. Сравнение яр-
кое, разительное, поучительное. Вы, нынешние, ну-тка!
4-
•
.
-
Литературные имена.
Большая столичная газета раскладывала их по столб-
цам широким аппетитным веером.
Какое разнообразие! Какой диапазон!
В «Биржевых Ведомостях» умещались люди от царского
министра Сухомлинова до старого шлиссельбуржца Ни-
колая Морозова.
Различие взглядов не мешало работать в одной газете,,
рядышком, защитнику Бейлиса, адвокату О. О. Грузен-
бергу, и выкресту Стембо, клятвенно заверявшему, что
евреи употребляют христианскую кровь вместо соуса
к жаркому.
Различие профессий не мешало расстриге-попу Гр. Пе-
трову распинаться за борьбу до полной победы над гнус-
ными немцами в одной газете с германофилом и зареги-
стрированным германским шпионом Колышко (Баяном).
В будние газетные дни «имена» мелькали в соседстве,
притворяясь, что не замечают друг друга. А в праздники
выстраивались торжественным парадом, рождественскими
или пасхальными номерами, блистая.полным и согласным
единением под знаменем издательства «С. М. Проппер»
и «А. А . Суворин»,
Налетели ураганы и—куда смахнуло яркий цветник!—
исчезла, провалилась великая русская газетная лите-
ратура.
,
На ту газетную страницу, ту самую, того же размера,
цвета и запаха, теми же шрифтами набранную страницу,
где блистал остроумием великолепный Ал. Яблоновский,
грохотал Амфитеатров, язвили, изощрялись Меньшиков
и Ренников, прочувствованно сморкались елейные Иваны
Наживины, на эту газетную страницу, хмуро, деловито,
как-будто ни в чем не бывало, взобрались и пошли буб-
нить неведомые или полузнакомые обывателю фамилии.
Куда же пропали те, старые, привычно-именитые? В ка-
кую дыру их слизнуло? О русском генералитете в эпоху
гражданской войны ответил бы Лермонтов:
.
.
.
иные погибли в бою,
Другие ему изменили
И продали шпагу свою...
О русской буржуазной журналистике того не скажешь.
Прежде всего,-из нее никто не погибал в бою.
В годы гражданской войны на тысячи журналистов
погибли безвременно единицы, по пальцам перечесть.
Умерло естественной смертью тоже чрезвычайно мало;
процент не выше процента мирного времени.
Остальные, благодарение газетному богу, все где-нибудь,
худо ли, хорошо ли, произрастают. Если спросишь о ком,
всегда услышишь: или работает во врангелевском «Голосе»
17 Собр. соч. Кольцова
257

в Албании, или служит в «Жмеринской Правде», или, в •
крайнем случае, в совнархозе, при наробразе, при театре,
спекулирует. •
•
-.. <•-•
О категории журналистов эмигрировавших не. станем
здесь говорить. Слили они свою печальную судьбу с двумя
миллионами русских.изгоев, и суждение о них надо иметь
совокупно с белой эмиграцией. Длинна повесть о том, как
«эволюционировал» левый «оппозиционный» публицист
Яблоно.вский к восхвалению самодержавия, аракчеевщины'
и полицейщины!.. Сия повесть здесь будет лишней.
А что касаемо продажи шпаг, то буржуазные.журна,-
листы, оставшиеся по сю сторону, в подавляющем боль-
шинстве осуществили свой саботаж, самый затянувшийся,
длительный, самый извилистый из интеллигентских са-
ботажей.
.
...
г Три ступени в саботаже журналистов и литераторов.
Первая: совсем никак не писать и не работать ни в со-
ветской прессе, ни для нее.
Вторая: участвовать, но не писать,, исполняя лишь
случебно-организационные функции—хроника, правка те-
леграмм, выправление слога малограмотным, работа в
Роста.
.
•
'
•
Третья, самая заковыристая: участвовать, писать во
всю силу таланта и способностей, но не подписываться.
Или подписывать псевдонимом. Ни в коем случае своей
прежней фамилией, известной публике по прежней прессе.
Стыдно показаться ренегатом, . или . показать злостное
чувство:
I
.
..
V
—
Писать-то я пишу, но пусть,, подлецы, не хвастают,
что я, Аркадий Кулаков, перешел на сторону красных....
Кроме вольных причин к такому «именному» саботажу.,
есть гораздо более важные—невольные. Добровольная
литературная контр-разведка, водворившаяся за грани-
цей, со злобой, шипеньем и яростью следит за каждой
попыткой любого журналиста применить свои силы для
нового строя.
Пока человек работает в белой или сторонится красной
прессы, он для эмигрантских блюстителей нравственно-
сти—честный русский писатель, высокая личность, му-
ченик, герой, талант, корифей. Едва перешел к крас-
ным—уже разбойник, предатель, Иуда, бездарность, ни-
чтожество, уже льются на его голову ведра построчных
помоев.
С зимы 1922 года выросло разложение в самой белой
печати» Началась «смена вех», массовая перебежка. Ру-
гать начали своих.
А. Ветлугин работал в «Последних Новостях». Ушел
влево. Обругали. Ген. Носков работал в «Последних Но-
востях». Ушел влево. Обругали. Владимир Львов рабо-
тал в «Последних Новостях». Ушел влево. Обругали.
Извелось всякое терпение. И «Последним Новостям»
пришлось категорически заявить в передовой статье бук-
вально следующее:
«Редакция не отвечает за будущие выступления своих
сотрудников».
Иными словами: если, скажем, сегодня четверг, то ре-
дакция «Последних Новостей» никак не ручается, что
в субботу Милюков не перейдет в «Смену Вех», а барон
Польде не поступит в Наркоминдел.
Все-таки белая газетная чека грозит, шипит,' из-за гра-
ницы делает страшные гримасы трусливым литераторам:
—
Не смей! Сдохни, а к большевикам не переходи,
иначе худо будет. Приедешь за-границу, съедим тебя за
границей, а не то, когда приедем на белых конях в Рос-
сию, раздавим в лепешку!
И литераторы робкого десятка трусят, поджимают хвост.
В двадцатом году в одесских советских газетах цисал
Петр Пильский, известный в России и особенно на юге
фельетонист и литературный критик.
Брался за самые, боевые темы. Приносил воззвания,
лозунги, коммунистические призывы. Все • написано в
обычном для него торжественно-патетическом стиле:. --

«Товарищи, мы переживаем великолепные годы. Годы,
написанные золотом по черному мрамору!»
«Путь один у паровоза и рабочего—вперед!»
«Плечи коммунистов. Эти плечи изведали все. Тяжкое
ярмо ссылки, каторги, гнет подполья, невзгоды граждан-
ской войны. О, плечи коммунистов помнят многое».
Перед выборами в совет—горячо, убедительно, цветисто
уговаривал голосовать за коммунаров.
Перегруженный заказами на агитки, Пильский. устало
говорил в редакции:
—
Хоть разорвись! Роста требует, Известия требуют,
губпечать требует, военкомат требует! И собез—тоже—'
требует. Чего он требует—неизвестно. Но он требует.
Когда же я все это успею?!
Фамилии своей не подписывал.
—
Отчего бы вам, Петр Моисеевич, не подписаться?
—
Да, знаете, стоит ли?.. Все ведь пустяки пишу. Вот
напишу большую статью, тогда надо будет подписаться.
В губкоме спрашивали:
—
Что это за молодой энтузиаст подвизается? Оно, ко-
нечно, ярко пишет, но уж больно цветисто. Ох, эти юные
коммунисты!..
Через две недели «юный коммунист» бежал за границу.
Там, в белогвардейской провинциальной газетке он под-
писывал полным именем даже призывы посетить лотерею-
аллегри.
• Если бы знали старые люди, читающие советские-га-
зеты, сколько их прежних любимцев работают в- редак-
ционных недрах этих газет, занимаясь «организационной
деятельностью», не давая ни одной строчки за своим име-
нем, в то время как на поверхности неумелой рабочей
рукой выводят еще корявые, но крепкие строчки Чува-
новы, Евстигнеевы, Поликарповы...
Худо ли это?
Смотря для кого.
Для саботирующих профессионалов—несомненно, худо.
Для новой советской журналистики—очень хорошо.
Пока «любимцы публики» молчат, неведомые новому
читателю и забытые (газетная память коротка) старым,
Евстигнеевы и Поликарповы все уверенней и ловче чув-
ствуют себя на газетной странице..
Их голос, вначале невыстоявшийся и ломкий, звучит
тверже и значительней.
Их слова, вначале корявые и неумелые, постепенно
выравниваются в стройные, талантливые строчки.
Их имена, оправданные доверием и интересом нового
читателя, растут в популярности и авторитете.
Столица уже дала несколько новых, всесоюзно-извест-
ных советских журналистов, среди них ярких бытовиков,
сатириков, полемистов. Провинция рождает десятки мо-
лодых, способных газетчиков. Институты журналистики
в Москве и Ленинграде ежегодно выпускают новые кадры
газетных работников.
Молодежь валит в газету, начинает заполнять ее, вы-
тесняя старых «спецов»: После безлюдья 18—20 годов
теперь начинается даже перепроизводство, а следова-
тельно, и подбор лучшего.
5
Независимость.
—
Газета старого времени была независима, свободна.
Советская газета зависима, всегда ведомственна, офи-
циальна; она—всегда орган учреждения, организации
и потому никак не может быть объективна, не рискуя
повредить своему же собственному начальству.
Это—общий припев обывательского «просто-читателя»,
это основной «этический» аргумент саботирующего ли-
тератора.
О «независимости» буржуазной прессы—о-ох!—стоит ли
говорить! Бередить ли старые раны? Подсчитывать ли
ежегодные субсидии «Нового Времени» и «Земщины», вспо-

минать, органом какого банкирского дома был «День»,
какого—«Утро России», какого—«Русская Воля», как из-
датель прогрессивной «Биржевки» ездил к Витте и к Штюр-
меру, стлался ковром перед министром Хвостовым? Ка-
кую «оппозиционную» газету поддерживал друг Распу-
тина—Митька Рубинштейн?
Это еще в столице, а как в провинции! Помните чехов-
ского Почитаева, редактора провинциального органа «Ку-
киш с маслом», стоящего перед страшной дилеммой: пе-
чатать или не печатать дурацкие стихи князя Прочу-
ханцева:
—
Напечатать невозможно: газету осрамишь на всю
Россию. Не напечатать—тоже нельзя: Прочуханцев ин-
тригу затеет, и ни за грош пропадешь.
Не этот ли Почитаев, оштрафованный через много лет,
как редактор «Брянского Листка»,местным губернатором,
напечатал в своей газете замечательную статью, приведен-
ную «Современным Миром»?
«Крайне сожалею о весьма досадном с моей стороны
упущении, оплошности и недосмотре, выразившихся в том,
что одним из сотрудников газеты «Брянский Листок» была
сдана выдержка из газеты «Речь», критикующая доклад
депутата Замысловского в Государственной Думе по за-
конопроекту ,,о неприкосновенности личности", причем,
после окончания этой выдержки, мой сотрудник сделал
«от себя» весьма тенденциозное суждение о деятельности
генералов Толмачева и Думбадзе.
Совершенно не разделяя высказанных в No 7 «Брян-
ского Листка» сотрудником моим взглядов на администра-
тивную деятельность генералов Толмачева и Думбадзе,
а также вообще и других лиц, занимающих однородные
с ними должности в государстве, как на лиц, облеченных
особым доверием монарха и стоящих на страже точного
исполнения его велений, я вполне чувствую и знаю свою
вину, как ответственного редактора газеты «Брянский Ли-
сток», и безропотно покоряюсь заслуженной мной каре,
наложенной на меня его превосходительством, господином
Орловским губернатором, твердо веря,,что просвещенное
направление и руководство течением общественно-поли-
тической жизни населения Орловской губернии," препо-
даваемое нам в обязательных постановлениях его превос-
ходительства господина начальника губернии, укрепит ее.
а мудрое нравственное право „карать и миловать" всегда
пребудет священной и непогрешимой прерогативой тех,
кому с высоты престола вверено крепко и нерушимо хра:
нить право и святость закона».
Для «независимой» печати был часто недосягаем губер-
натор. "Она боялась князя Прочуханцева. Смела ли она
подымать голос на министра? Только для того, чтобы
поздравить с вступлением в должность.
В «подневольной, официозной» советской прессе можно
изб дня в* день читать смелую и резкую критику целых
ведомств, мероприятий, высоких государственных орга-
нов. Сотрудник партийной или советской газеты не боится
направить свое перо против народного комиссара, того
же министра, осуждая его политику в том или ином воп-
росе, требуя полной реформы, а иногда ликвидации са-
мого ведомства. В моменты дискуссий, полемики красная
пресса держится абсолютно объективно и смело, не щадя
противника, какое бы высокое положение он ни занимал
в республике.
В чем, действительно, стеснена своим официальным по-
ложением советская пресса, это в чрезмерно раздутой
ответственности, наложенной на ее плечи официозностью.
Всякая ошибка, промах, столь обычные в нервном газет-
ном, деле, особенно в нынешних условиях, ставятся зло-
стным читателем в вину издателю газеты—советской или
партийной организации. Всякое газетное лыко ставится
в строку всей государственной власти в целом, хотя оче-
видно, что не может председатель губисполкома сам вести
губернскую газету, а : председатель ЦИК редактировать
«Известия ЦИК».
-.
-

Особенно придирчивы в этом отношении иностранцы.
Издавалась в одной из прибалтийских новоиспеченных
столиц газета «большевистского направления», не носив-
шая, конечно, никакого советского аншлага. Во избежание
неприятностей пришлось пригласить подставного «зицре-
дактора»; хмурого; красноносого немца, приходившего
лишь раз в месяц за. жалованьем, в тот же день пропи-
ваемым.
После одной из получек, пьяница нетвердыми ногами
под утро пришел к своему подъезду, почувствовал себя
дома, разделся, верный национальной аккуратности, бе-
режно повесил брюки на ручку парадной двери... и спо-
койно уснул на тротуаре.
Чего только ни изобразила на другой день местная
пресса! «Штаны советского редактора»—неисчерпаемая
тема. Юмористические фельетоны, гневные моралитэ о рас-
хищении народного добра, обличение Ленина, рассужде-
ние о пагубности советской системы, о неминуемом крахе
большевиков, о коммунизме вообще, о Марксе, о русском
мужике...
С точки зрения буржуазной «литературной этики»
есть вещи несоизмеримые. Если, например, газета
«День»,
именуя себя «органом социалистической мыс-
ли», являлась на самом деле подголоском и полной
собственностью банкирского дома «Г. Лесин и К.»,
то это значит «независимая пресса». Это можно и дол-
жно.
Зато, скажем, если газета «Брянский Рабочий», являясь
органом десятков тысяч организованных рабочих и пяти
тысяч коммунистов, честно ставит подзаголовок «Газета
Брянского губкома ВКП (б) и губпрофсовета», то это на-
зывается «официозная, зависимая, казенная советская
пресса», это кощунственно и недопустимо.
Какая гибкая эта литературная этика... Прямо рези-
новая.
Техника, содержательность.
Тут следовало бы умолкнуть.
Какое, в самом деле, сравнение прежней газеты, воору-
женной всеми способностями информации, богатством те-
леграфных, телефонных способов связи, обилием хрони-
керов, редакторов, вылощенным языком сотрудников, пре-
красной типографией, цинкографией,—с нынешними ка-
кими-нибудь «Известиями», особенно провинциальными:
серым листом бледной печати, краткого, скромного со-
держания.
Но кое-какие ответы напрашиваются и тут.
Во-первых:
Есть восточная поговорка:
«Скажи короче, лишь бы правду».
Нынешняя газета, конечно, уступает в размахе преж-
ней. Врать так, как врали раньше, у нас не могут. Не
хотят.
—
Ка-ак?—возопит
злостно
настроенный
«просто-
читатель».
Да, да, милейший! Советские газеты не лгут. И вы,
сами того не замечая, не желая, привыкли им верить.
Верите.
Как мы ни поругиваем наши телеграфные агентства,
надо точно установить: они обращаются с информацией
честно, не фальсифицируя ее.
И в редакции, даже самой завалящей, тоже могут изло-
жить свое сообщение своим стилем, снабдить его агита-
ционным («тенденциозным») заголовком, но никогда не
исказят самого факта, не вывернут наизнанку, не вы-
думают.
Заводы газетных уток ликвидированы в СССР. То ли
дело на Западе!
В самом начале Октябрьской революции тогда еще до-
живавшие буржуазные газеты подняли невероятный крик

По поводу ошибки сотрудника Новорожденной Росты, пе-
реведшего из английской телеграммы фамилию депутата
«Кинг», как слово «король» (тоже «кинг»): «Король произ-
нес речь в нижней палате».
—
Дикари!—ревели из «Речи».— Как же можно не
знать, что по британской конституции король не высту-
пает в нижней палате?!
Зато, когда через год в той же палате ученый министр
заявил, что по его точным сведениям белый генерал Харь-
ков взял у красных Москву, и мировая буржуазная га-
зета «Тайме» напечатала эту чушь, никто не был в пре-
тензии.
Во-вторых:
.
Хорошо было спокойно и важно составлять и печатать
в мирное время, в оборудованной типографии, никем не
тревожимому, запуская в банковскую кассу руку за
золотом.
А знаете ли вы, что такое выпускать газету в голоде,
в нетопленной редакции и наборной, на поломанных ма-
шинах, при блокаде, отсутствии связи и людей? Как нужно
составлять номер, если в пяти верстах от города враже-
ские войска? Что значит «издавать газету на колесах»?
Мы сейчас работаем в удобных типографиях, но хорошо
помним недавние времена, когда газету выпускали мы
в наступающем или отступающем вместе с армией поезде,
подбодряя героев и останавливая трусов, в безлунные
чернильные украинские ночи на пароходе, в случайных
городишках по выбору военной судьбы. Не забуду ни-
когда, как сам, в морозной мгле, при свечке, колеблемой
ледяным вихрем, в ораниенбаумском домишке, без крыши,
сорванной снарядом, под гром десятидюймовых чудовищ
верстал номер «Красного Кронштадта», чтобы через два
часа выбросить с первыми ротами в захваченную кре-
пость. Была ли раньше техника для такой работы! А из-
давать в подполье?!
Каждый день советская печать выходит из пеленок.
В этом смысле нэп был очень благотворен. Он убил ряд
газет слабосильных, кустарных, вялых. З'ато, произведя
естественный отбор, он укрепил и укрепляет все газеты
мало-мальски яркие и деятельные.
Совершенствуясь технически, газеты наши растут в объ-
еме, внешности, содержательности. Вырастает сеть кор-
респондентов, друзей, постоянных читателей.
И, кроме-того...
Это «кроме»—кой-чего стоит!
•;
7
•.:«•
Рабочий фабрики декоративных .тканей, Ланцов, пер-
вый начав у себя на предприятии делать стенную газету;,
взял да и стал посылать ее в село.
—
Я посылаю газету в деревню и всячески стараюсь
завести там селькоров. Конечно, это прививается пока
плохо, но все-таки я надеюсь, что мы пойдем дальше.
С нынешнего дня у нас будет смычка не на словах, а на
деле, под единым общим лозунгом. (Аплодисменты.)
Эти слова мы услышали на вечере, где встретились ра-
бочие корреспонденты «Правды» с крестьянскими коррес-
пондентами «Бедноты» и «Крестьянской Газеты».
Маленький вечер, скромный. Но такие запоминаются
сильнее, чем иные парадные торжества с музыкой, с бле-
стящими речами и стрекотанием кинематографических
аппаратов.
Ничего не делается сразу, ничто не валится с неба.
Восемь лет революции, восемь лет бурления, борьбы,
жертв, труда и упрямства понадобились для того, чтобы
столкнуть эти две кучки людей в маленьком зале на
Солянке.
Но ведь и сами эти люди—достижение.
Рабкор—передовая и более старая фигура советской
общественности. Уже повидал виды, прокипятился в кот-

ле, испытал, что значит бороться с косностью, отста-
лостью, злоупотреблениями, что значит побеждать тем-
ные силы всех видов в союзе с большевистской печатью.
Он уже многому научился, имеет вид опытный и.бывалый!
Селькор—еще весь в разгаре первых боев. Сюда, на
всесоюзную встречу, он пришел, выйдя из полуподполья,
зорко озираясь на направленный ему вслед бандитский
обрез кулака.
Сами разговоры на съезде напоминают беседы храбрых
вояк в «Тарасе Бульбе»:
«И витязи, собравшись со всего мира Восточной России,
целовались взаимно, и тут понеслись вопросы: «А что
Касьян? что Бородавка? что Колопер? что Пидсыпок?»
И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка
повешен в Толопане, что с Колопера содрали кожу под
Кизикирменом, что Пидсыпкова голова посолена в бочке
и отправлена в самый Царьград. Понурил голову ста-
рый Бульба и раздумчиво говорил: «Добрые были ка-
заки!»
-
Почесывает проломленную голову курский селькор Пе-
шков. Гладит череп, с которого кулаки хотели снять
скальп, чувашский корреспондент Григорьев. Саратов-
ский селькор Морозов голодом приучает свою собаку лаять
у избы в случае нападения. Но не посолены буйные го-
ловушки селькоров в бочках. Крепко держатся на пле-
чах, думают свои селькоровские думы, еще пуще рвутся
на бой с окаянной старой деревней. И вот сегодня встре-
тились с бывалыми боевыми союзниками—рабкорами.
Что ближе всего свяжет раб- и селькоров? Что пуще
всего двинет их общее дело? Прежде всего, больше всего—
их собственная самодеятельность. Она уже есть, и в ней
все дело. Крестьянин Лапицкий приходит за помощью
пешком из села в город, а рабочий Ланцов посылает са-
мим им написанную газету в село. Навстречу друг другу.
По-иностранному это называется инициатива, а по-рус-
ски—«сам пошевеливайся».
Почти в одни и те же дни две газеты, в двух разных
городах, далеко друг от друга отстоящих, праздновали
свои юбилеи.
Одна—пятилетний, другая—тринадцатилетний.
На обоих юбилеях присутствовать нам не удалось.
Только на одном. За вторым мы, собственно, совсем не
гонялись. Но второй юбилей описан самой газетой-юби-
ляром, откуда можно взять нужные сведения.
Чтобы не терять времени, опишем сразу два праздне-
ства: в Москве и в Париже. Читатель, мы вполне уверены,
разберет в нашем описании, что относится к Парижу
и что—к Москве.
«В зале
ресторана
кооператоров собралось
около 150 наших друзей. Помимо, полного состава по-
стоянных работников газеты и большинства находящиеся
в Париже ее сотрудников, здесь были представители всех
близких или сочувствующих нам политических течений
и многих периодических русских изданий».
«Огромный зал малых моторов завода «Ди-
намо» не мог вместить аудитории в несколько тысяч чело-
век. Посмотреть «в живом виде» и прослушать «живой но-
мер газеты» собрались партийные и беспартийные рабо-
чие-динамовцы, амовцы и паростройцы со своими семьями
и родными. Огромная толпа, около десяти тысяч или
больше человек, все активное, живое в Рогожско-Симо-
новском районе, собралась на площади Марата, вокруг
.
рычащего громкоговорителя и с величайшим вниманием
слушала звуковую копию того, что происходило в зале
малых моторов».
«Пришлось в виду недостатка времени ограничиться
теми прйветствиями, которые имели более или менее кол-
лективный или репрезентативный характер. Из них мы
должны отметить прежде всего представителей полити-

ческих групп, находившихся или находящихся с нами
в политическом сотрудничестве... Группа правых эсеров
была представлена редакцией «Современных Записок».
Н. Д. Авксентьев от имени этого журнала произнес про-
чувствованное слово... Нам особенно отрадно отметить
напоминание видного представителя этой партии о на-
шем фактическом
сотрудничестве; в
прошлом
и заявление
о его
возмож-
ности в будущем».
«Представитель рабочих, председатель заводского ко-
митета тов. Каравашкин, подчеркнул ту радость, которую
вызывает в рабочей среде присутствие редакции и сотруд-
ников старейшей большевистской газеты, и выразил на-
дежду, что взаимная спайка коммунистической печати
с рабочим классом, сильная до сего дня, в будущем еще
более окрепнет».
«Тост ы пришлось искусственно прервать, чтобы при-
ступить к последней части банкета—музыкальной. Ре-
дакция
пользуется
случаем благодарить
артистов—
П. С . Любошиц, перенесшего на минуту собрание в Москву
с ее ,;малиновым звоном" колоколов».
«Выступление целого ряда сотрудников и рабкоров по-
неволе' пришлось сократить, ибо время не позволяло вме-
стить всю ,,живую газету" в рамки одного вечера. Редак-
ция пользуется случаем поставить себе в вину и отметить
этот ряд не успевших выступить рабочих ^корреспонден-
тов, составляющих главную живую связь с ее читателем..:»
В Париже, в наемном ресторане, полтораста человек,
сливки беглой русской буржуазии с услужающими эсе-
рами, пытались праздновать пятую.годовщину парижской
кадетской газеты. Милюкова «Последние Новости», до-
стигшей, по данным самой белой прессы, распространения
в количестве целых... четырех тысяч экземпляров.
Малиновый звон московских церквей в передаче пиа-
ниста щекотал
воображение этой. небольшой бойкой
компании.
-
.
.
В Москве, на заводе «Динамо», в присутствии лучших
представителей рабочей московской общественности, тор-
жественно праздновал тринадцатую годовщину своего су-
ществования центральный орган партии большевиков
«Правда», исчисляющий десятую сотню тысяч эк-
земпляров своего тиража.
«...На ужине у Милюкова присутствовал бывший ре-
дактор «Русского Слова» Бдагов,заявивший,что «Послед-
ние Новости» «в короткий срок достигли исключительных
результатов». Он, мол, как старый газетчик, это свиде-
тельствует..
Надо было бы этого самого Благова в зал малых мото-
ров. Если четыре тысячи—исключительные результаты,
если полтораста человек—это читательская масса, тогда
не помутился ли бы разум у Благова от того, чего достигла
«Правда» и вся партийно-советская печать к десятому мая
двадцать пятого года?!
Отчего же такая немалая разница в «исключительных
результатах»?
о
Не судьба ли такая у газет, господин Благов?
Нет, господин Благов. Это у классов такая судьба.
9
Севастопольские грузчики.
Гомельские щетинщики.
Сормовские комсомольцы.
Артемовский горсовет. Трубочники Ленинграда... А
многие сотни тысяч других?
Сопя, пожирают ледяные просторы России паровозы.
В запорошенной тайге на санях волокут, развозят, под-
возят мерзлые пачки газет к городам, селам, в медвежьи
куты..
• • Под гулкими сводами паровозных депо, в накуренных
комнатах уисполкомов, в сельской избе, при газе, электри-

честве, керосине, при лучиНе распаковывают, жадно раз-
ворачивают, не торопясь, погружаются в манящие, густо
насыщенные, пахнущие красной столицей, чуть-чуть бен-
зином и чуть-чуть краской, широкие простыни страниц.
Тысяча тысяч—как напишешь их лик? «Правду» читает
все мыслящее в стране, весь ее актив, коммунистический,
рабочий, крестьянский, интеллигентский.
Читатель «Правды». Панорама...
. . .Читатель «Правды». Рабочий-массовик—за завтраком
всухомятку у станка—надевает наушники газеты и вклю-
чается в тысячеголосую музыку мировой борьбы, суто-
локи в пяти шестых планеты и напряженной, мучитель-
ной, созидательной работы в шестой советской части
света... Алло, товарищ! Руку! Ты первый у нас!
. .. Зауряд-партиец, .уездный масштаб, много о себе не
думает, донашивает френч героической эпохи военного
коммунизма, лицом брит, но на голове чаща, мрачен, ибо
трудна жизнь, надо отбить от закрытия убыточный завод
и вернуть его прибыльным, торговать наливкой, чтобы
набить деньгу для беспосевных в Поволжье. Но интриги,
Москва далеко, и лишь «Правда», милая «Правда» напо-
минает по утрам: не унывай, всего добьешься, если идешь
с революцией, а не вспять, не так страшен чорт, как малю-
ют, будь упрям, посмотри, какие завирушки творятся
кругом, не одному тебе трудно. Молодящим шприцем «Пра-
вда» вонзается в притомленную, заброшенную лошадку,
и вот она уже—стальная пружина, распирает преграды,
и мы поборемся еще, и мы покажем еще, елки зеленые,
спецам в губсовнархозе! Алло, товарищ, руку!
...Рабкор выбегает навстречу разносчику, рвет номер
из рук. Для виду, так и быть, уткнется на минуту в еги-
петские козни и казни англичан и в фельетон на первой
странице, но глаза так и рвутся к шестой полосе,—и там
проклятое авторское чувство щекочет холодком сердце,—
а потом уж повернется с независимым видом к своей
ораве:
—
Глянь-ка, ребята, «Правда» нашего Филимонова
распатронила. И где—на самом юру! В левом углу сверху,
дальше некуда! Здорово, братцы, так его и эдак!
Про себя твердо знает, что «Правда» не колдун, не может
она сама угнаться, подсмотреть на всех заводах от Витебска
до Владивостока, что это он,«Заноза» или «Гайка», соеди-
нил газету со своей мастерской. Но скромно молчит и
валит всю честь на «Правду». Алло, товарищ! Весе-
лей!
.. . Одинокий революционер-подвижник посылает свои
строки в редакцию, минуя сельского «почмейстера ШПе-
кина», блокаду кулаков, потом долго, притаившись, ждет,
пока статейка доберется до Москвы и придет назад в снеж-
ную Сахару, чтобы поднять болото, взбучить тьму и упря-
мую липкую косность. Привет, товарищ, мы с тобой!
. .. Зампред. Один из тех, которые... В заново обитом
кожей кабинете (восстановление хозяйственной мощи
страны) начинает газету, с волнением, с конца (вызовы
ЦКК и МКК), нюхает передовицу (не за наше ли ведомство
берутся?), лениво косится на телеграммы (не спешит, хе-хе-
хе, мировая революция!), сейчас же милостиво дарит
газету курьеру («Петр, можете взять, мне не до газет, мне
на совещание!»). Чаще следите за газетой, дорогой чита-
тель, вы найдете себя на очередной узенькой полоске вы-
зовов и извещений!
...В семь часов утра с московского аэродрома врезается
в небеса черный Фоккер, вихрем несет газетные тюки на
Запад, и там—читатели «Правды».
В маленьких комнатушках заграничных пролетарских
редакций бережно разворачивают последние номера самой
большой газеты Коминтерна, дают перевести, или сами,
корпя по фразам, со словарем, переводят нужное, важное,
ценное. Алло, товарищи! И ваш путь от тысяч к десяткам,
сотням тысяч, к миллионам коммунистического газетного
тиража. Вместе с «Правдой»,.рядом с ней, за ней!
И в эмигрантских чайных домиках во «Врулях», в
18 Собр. соч. Кольцова
273

«Последних Новостях», перекрестившись на чернильницу,
утонув мутным взором в правдинских страницах, выво-
дят дрожащею, но твердой рукой: «Разложение и гибель
большевизма, неминуемая катастрофа советской власти .
ныне подтверждается самими большевиками. Достаточно
для-этого ознакомиться с последними номерами москов-
ских газет». А бедный затурканный эмигрант, задыхаясь от
белой газетной жвачки, молится своему эмигрантскому
богу:
—
Хоть самому эти московские газеты глазом посмо-
треть бы !
.. . В ультраделовой обстановке я беседовал с редакто-
ром крупной берлинской газеты, господином Икс. Он
долго распространялся о влиянии «Правды» на Западе,
о силе и страстности, о серьезной и острой политической
хватке правдинских публицистов, переводы статей которых
цитируются ежедневно в мировой прессе. Потом, извинив-
шись, спросил:
—
А что это, собственно, значит по-русски—«Prawda»?
—
«Prawda»? Это значит—правда, истина.
—
Правда? Истина? Да что вы! Не думал, что так просто.
—
Очень даже просто. Правда—и больше ничего. И
никаких...
Алло, редактор Икс! Тираж «Правды» обгоняет ваши
крупные европейские газеты. Вы слышите—спрос на
«Правду» все больше в советской стране. Но он подни-
мается и у вас на Западе. Это очень серьезно, когда люди,
порабощенные буржуазной ложью, начинают доискиваться
правды. В таких случаях всегда растет рабочая печать. А
отсюда и иные последствия.
. . . Все это тревожит получеловека-получудовище. Му-
тит разум Калибана. Лишает мужества. У звероподобного
раба мелькают предательские мысли. Он не прочь-изменить
господину. У Джорджа описан подлинный случай, когда
пресса лорда Нортклиффа однажды сделала неудачную
попытку перейти от консервативной к рабочей партии.
Это вызвало общий смех и презрение. Калибан, как По-
битая собака, вернулся к хозяину.
Конечно, такие шутки бесполезны... Грубый раб до
конца будет связан со своим повелителем. Буржуазная
пресса испустит последний вздох скоро—за несколько
исторических мгновений до конца капитализма или сейчас
же после него.
1923

НЕ ПЛЕВАТЬ НА КОВРИК
В МОСКВЕ есть много достопримечательностей. Они
угождают на всякий вкус.
Поручик из «Дней нашей жизни» и тысячи ему подоб-
ных спешили осматривать соборы.- Чуткий к богатствам
культуры шкраб спешит с вокзала в Третьяковскую
галлерею. Иностранные корреспонденты требуют показать
им детские дома, ГПУ и алмазный фонд. Женский пол
пожирает изобильные театральные яства столицы.
Но есть достопримечательности, которые приходится
заново ежедневно открывать. Перед их лицом и москвич
пусть не задирает носа нахальным всезнайкой. Были ли
вы в третьей галлерее ГУМ'а? Не были...
К подъезду, к выходным плакатам и обычным красным
полотнищам приходишь с волнением. Как на свидание
к любимой женщине, которой дожидался восемь лет.
В третьей галлерее ГУМ'а открылось нечто, очень
скромно озаглавленное:
«Выставка Центрожилсоюза по оборудованию"рабочего
жилища».
Еще более скромно, а для требовательного глаза—даже
убого зрелище, следующее за вывеской. Так уж у нас
водится, что какую-нибудь чепуху, халтуру окружают
трескучей рекламой, колокольным звоном, проливным
дождем газетных заметок. А важнейшее, серьезнейшее
дело начинается втихомолку, в робких, захолустных
формах.
В галлерее ГУМ'а приютилось около двух десятков
маленьких павильонов, где такое же количество государ-
ственных трестов выставило свои фабрикаты, имеющие
отношение к йнвентаризацни рабочего жилища.
Идешь по павильончикам, смотришь. И радостно ду-
маешь:
«Вот оно. Начинается!»
Оборудовать, устроить жилище—понятие весьма рас-
тяжимое. Поэтому не имеет определенных рамок и вы-
ставка. Здесь представлены элементы жилищной куль-
туры от строительных материалов до антрацита, на ко-
тором выгоднее варить обед, чем на дровах.
«Азбостром» выставил красивые, манящие полированные
плитки. Из них с волшебной быстротой делаются прекрас-
ные несгораемые полы, которые стоит потереть суконкой,
чтобы сделать чистыми и скользкими, как лед. Из них же
буфеты, кабинки-души, ледники, шкафы и что угодно.
Институт силикатов предъявил чудесные гончарные
и керамические изделия. «Взок» устроил целую пирамиду
из пожарных рукавов и насосов, огнетушителей. Туль-
ский завод показал замки, щеколды, дверные ручки, за-
совы. Госпромцветмет нестерпимо сверкает кастрюлями,
чайниками, кофейниками, тазами, от блеска которых
мутится в глазах и вожделение медленно подступает к
горлу у всякой хозяйки.
А дальше... Дальше посетитель выставки попадает под
свирепый артиллерийский обстрел «мещанских» благ и
искушений. Советский трест выставил отличные эмали-
рованные ванны, умывальники и даже писсуары. Совет-
ский писсуар—какое мещанство! Но чувства мои очень
взыграли, когда я увидел сей необходимый предмет не
с клеймом кровожадной, империалистической английской
фирмы, а со знаками честного советского завода.

Этого мало. Отправление естественных надобностей
и, даже ежедневное мытье в ванне еще не есть прямой
признак мещанства. Но что бы вы сказали, увидев образец
рабочей квартиры из трех комнат, выставленный ГУМ'ом!
Коврики! Буфет!! Занавесочки на окнах!!! Вышитый
цветочками абажур ! ! ! !
А я жадно бродил по закоулкам выставки и жалел,
что она так скупа, и всматривался в чертежи рабочих
квартир и в новые хлеборезалки для нарпитовских сто-
ловых, и меня толкали пролетарские посетители, также
жадно разглядывавшие-экспонаты, и над ухом работница
недовольно говорила мужу:
—
Тут корытце, ребенка купать, цена написана, а ку-
пить нельзя, и адрес не сказан.
Буржуазия говорила о большевиках:
—
Они держались голодом. Сытость убьет их.
Но вот революция вошла в соприкосновение с ковриком
и занавесочкой. И советская власть не гибнет, а только
крепнет вместе с рабочим и крестьянином, крепнущими
в своем материальном положении и жизненном само-
чувствии.
Центрожилсоюз сделал робко и скромно, но первый
сделал важнейший шаг. Организовав выставку, он впер-
вые свел лицом
к
лицу
промышленность
пролетариата срабЪчим-потребителем. Исто-
рическая встреча!
Не вина организаторов в том, что огромное большинство
наших промышленных предприятий, покрутив носом,,
отказалось от участия в выставке. Хвала тем, кто пришел
и дал себя проэкзаменовать потребителю.
В третьей галлерее ГУМ'а сделана небольшая, но важ-
ная и заметная зарубка в истории нашей культуры, в стро-
ительстве того, что у нас огульно и бесформенно име-
нуется «новым бытом» и что для нашей эпохи есть
улучшение и упорядочение 'условий (жизни
рабочего
класса.
Сюда, пред его лицо, должны
приходить наши промышленные предприятия сдавать пуб-
личный экзамен на качество.
Нужда, нищета часто являлись причинами многих на-
ших добродетелей. Было время, когда кожаная куртка
была предметом роскоши, и коммунист сдавал куртку на
фронт, краснея от упрека в комиссарском аристократизме.
Теперь кожаной курткой брезгуют, и секретарь завкома
разгуливает в пиджачке с галстуком.
Наши газеты справедливо ругают сельский коопера-
тив: есть мазь против веснушек, но нет колесной мази.
Но упрек этот временный и условный. Если есть колесная
мазь, то ничего худого нет в мази от веснушек.
С каждым годом, с каждым днем растет благосостояние
рабочего класса и крестьянства, растут их требования
к жизни, к удобствам и радостям бытия. Было бы глупо
и преступно хватать пролетариат за рукав, уговаривая
его не носить галстуков, не потреблять одеколона и прези-
рать коврики. Это в наших условиях и было бы настоящим
буржуазным мещанством.
Так не случится. Наоборот, советская промышленность
должна и встретит грядущего к ней потребителя во все-
оружии. Дешевизна, качество и, главное, чуткое приспо-
собление к потребностям покупателя-хозяина—это должно
быть и будет основой ее работы.
192«

РОЖДЕНИЕ ПЕРВЕНЦА
МОЖНО, конечно, писать так:
«Могучим, величавым гулом звенели турбогенера-
торы, рубя сверкающими оборотами минуту на три тысячи
частей. Излучали опьяняющий запах озона электрические
моторы, и трепетанием электро-магнитно-социалистиче-
ских волн был напоен воздух. По стройной эстакаде
мчались куколки-вагонетки с ворохами душистого торфа
и- опрокидывались в жадные жерла котельных бункеров.
В тихой прохладе распределительного зала остужалось
раскаленное электричество, чтобы двинуться стремитель-
ным потоком на помощь красной Москве».
Можно, конечно, подражая другому из излюбленных
нашими литераторами стилей, описать все басом:
«Неуемной кондовой тоской притаилось корявое ра-
сейское болото. Истошно булгачат кулики и смертушки
окаянной ждут, когда неистовая шатуркина глотка чебу-
рахнет в огненное чрево толстущие охапки взопревшей
торфины, собирая...»
Можно и так, но не стоит. Не стоит литературничать
вокруг таких простых, больших и смелых вещей!
Утром, из Москвы вышел экстренный поезд. Ехали
наржомы, дипломаты, профессора, репортеры и фотографы
с кожаными шарманками на^ремнях.
Прибыли к полудню... Мимо новенького, в свежих
тесинах, рабочего поселка, сквозь цепкую изгородь ша-
турских заводских ребятишек двинулись к электростан-
ции.
Началась толчея. Нечто в роде открытия футуристи-
ческой выставки. Толкаясь, сбивая друг друга с ног,
московские гости уважительно плелись по огромным ма-
шинным залам, спускались в котельную, потели у топок,
испуганно охаживали высоковольтные шины, простодушно
любовались на красивые цветные сигналы электрораспре-
делительных щитов.
После этого был маленький митинг. Правительство
сказало спасибо за Шатуру ее строителям. Рабочие бла-
годарили главного инженера. А главный инженер побла-
годарил всех потрудившихся на станции.
Затем табуны дорогих приглашенных не с большей
организованностью, чем при осмотре, но с гораздо ббль-
шим успехом выиграли сражения за банкетными сто-
лами.
Наконец, выступали ораторы перед лицом строителей
станции и дипломатического корпуса с блестящей импро-
визацией о наших промышленно-электро-дипломатических
перспективах. Жан Эрбетт ответил любезностями от имени
Европы, а турецкий министр Сабри-бей сказал несколько
очень теплых слов о нашей революции и о Ленине. После
чего экстренный же поезд увез Москву в Москву, и Ша-
тура осталась наедине с болотами и чащей.
Что же есть?
Есть много. Родился первенец. Большой, здоровый,
красивый.
На Шатуре, видимо,- есть чему поучиться. Выбор
мест а—в счастливом соединении четырех озер и необъят-
ных торфяных массивов, вблизи железной дороги и неда-
леко от Москвы. Снабжение станции—превращение
самого низкосортного топлива, торфа, в самую высокосорт-
ную ^энергию, электрическую. Устройств о—необъят-

ные котлы, сосущие озера, конденсационные насосы,
передача воды из одного озера в другое, новейшие обо-
рудования электрического распределительного аппарата.
Наконец, линия передач и—здоровенный провод,
переливающий в Москву, за сто тридцать километров, до
восьмидесяти тысяч киловаттчасов. Это-^ —в двух словах,
а страна должна еще раз, повторно—это не помешает—
услышать историю Шатуры, ее возможности, роль, зна-
чение. И пусть каждый год, с рождением каждого нового
витязя нашего электрического войска самые широкие
массы трудящихся слышат о ленинском плане элек-
трификации!
Что поражает всякого
интеллигента,
рабочего,
самого^темного крестьянина из лесных берлог—это о б-
лик
станции.
Вечером, издали, в рамке снегов и лесов, встает строй-
ный громадный дворец, блистающий ослепительным голу-
бым светом из гигантских окон. Талантливы строители
Шатуры, и передался им дух социалистического творчества.
Просторные, гордые линии. Величавость пропорций.. Бла-
городство и спокойствие красок. Все говорит о том, что
не для одного человека строился этот волшебный дворец
на болоте. Только миллионам может служить такое со-
оружение! Это—социалистическое творчество.
Социалистическое—в двух смыслах. Во-первых, стан-
ция построена для целей социализма. Во-вторых, первый
камень ее положен и вся она воздвигнута людьми, совер-
шившими социалистическую революцию, после сверже-
ния капитализма. Этого хотел, это видел сквозь бу-
дущее Ленин. Этим он жил и дышал еще в дни яростных
боев за власть рабочих и крестьян. Это—первый подарок
ленинской революции, первые проценты на ленинское
наследство, первые всходы его семян. А сколько еще
впереди! Отсюда, с шатурской эстакады, какой далекий
вид вперед!
.. .Я тоже, как все, называю Шатурскую станцию «Ша-
туркой». Подобно тому, как учредительное собрание мы
зовем «учредилкой».
Побывав в первом промышленном дворце социализма,
увидав, как красавицы-машины безропотно отпускают
силу полутора
миллионов
рабочих, хо-
чется забыть уменьшительное имя первого ленинского
электро-детища.
Не «Шатурка». Гордо и твердо:
—
Шатура.
1926
_

МОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ
ОБ ЭТОМ мы недавно спорили, долго и горячо, с
видной советской писательницей.
Коротко остриженная и очень убежденная, она стра-
стно, настойчиво, повидимому, вполне искренно, доказы-
вала:
—
У нас теперь в СССР не допустимы никакие обрядыі
Стоило ли делать революцию, чтобы не подвинуться в этом
ни на шаг? Разве что-нибудь меняется, если мы заменяем
крестины октябринами? Ничего! Те же крестины, только
в революционном облачении, по новой орфографии. Эго—
линия наименьшего сопротивления! Нужно не опускаться
до уровня темной суеверной деревни, а подымать ее до
'
себя! Иначе мы никогда, никогдашеньки социализма не
построим! И не приблизимся к нему никогда!
Долго спорила и бушевала честная моя «оппонентка».
Была она горяча и неприступна.'Все мои доводы отвер-
гала, признавала мещанскими и отсталыми. Так и ушла
в твердой глухой броне своей правоты.
А сегодня, когда она нужна для новой вспышки спора,
ее нет и трудно найти даже по телефону.
Сегодня пришли ко мне два брата Каравайченковы,
два великана в пимах и малицах, дышали на меня моро-
зом, здоровьем и волнением, донимали меня- полтора
часа, слушали мои заверения и не ушли, пока не выго-
ворились и не доказали своей беды.
Приехали братья из Вологодской губернии по земель-
ному делу судиться от деревни за очень нужные клинья
с какими-то очень дерзкими выселками. А заодно зашли
по точному адресу, на особой бумажечке за голенищем,
к Кольцову Михаилу—получить от него список безбожной
советской литургии для умерших честных беспартийных
крестьян. А также полный порядок красных октябрин и
наименование революционных вождей для крестьянских
младенцев на каждый день в году.
Не знаю, какой шустрый селькор твердо убедил де-
ревню, что у меня безбожная литургия есть и напечатана
и продается за полтора рубля. Посланцы были тверды,
настойчивы, совали полтора рубля, в виду отказа предлага-
ли пожертвовать полсотни на Красный Крест, а главное—
доказывали безвыходность положения.
—
Выручите, дорогой партийный товарищ! Нам ведь
не зря адрес даден—толковый человек давал. В вас видим
спеца по этому делу! Нам и на клинья наплевать, пропади
они к чорту, но только в сельсовет доставить красные
списки на безбожные требы. Вся деревня стонет. Поп—
первейший спекулянт, без меня, говорит, не обойдетесь.
Даже старики почти никто не верует, но все же литера-
турка непременно нужна для помощи. У нас комсомол—
сущие молодцы-пройдохи, за все ребятки берутся. Носами
поймите: без поваренной книжки—ни хоронить, ни октя-
брить. Дверь узка в могилу, а вон и той нет. Мертвым телом
хоть забор подпирай. И в сороковины, когда поминать,—
ни речей, ни песен не приготовлено. Такая обида с пустыми
руками возвращаться, прямо до слез. Поп засмеет, все
каркал, что без него не обойдемся, вот и выходит правда!
Я убеждал Каравайченковых, что все это—ерунда и
сущие пустяки. Что не в обрядах дело, а в избе-читальне,
в ликвидации неграмотности, в сельскохозяйственном
кооперативе, в комитете взаимопомощи, в коллективной

запашке, в борьбе с самогоном, в тракторе, в агрономе,
в газете, в кино, в кольцевой почте. Гости мерно кивали
маятниками голов, полностью подтверждали. Но младший
не удержался и, потупив глаза, неспокойно перебил:
—
Фабричных все-таки с похоронным маршем про-
вожаете. Крестьянство в полном тоже праве жить по новой
форме. Обойдение в правах получается.
Ходоки вышли вместе со мной, и я, передовой, сво-
бодный от предрассудков и прочего такого человек, со-
вершил акт мещанства и интеллектуальной отсталости в'
масштабе целого села. Помогал в писчебумажном мага-
зине покупать портреты вождей, красные абажуры, ленты,
лозунги, плакаты: «Соблюдай чистоту», «Кончил дело—
уходи», «Все в Осоавиахим», заведомо зная, что названные
предметы послужат для устройства каких-то безбожных
литургий, советских отпеваний и красных поминок.
Может быть картон «Кончил дело—уходи» будет колы-
хаться в головах у покойника. Может быть, затейливая
картинка с самолетами и противогазами будет красоваться
•
над почтительно склоненными головами новобрачных.
Может быть, плакат «Просят не курить» будет торчать
перед голубыми глазками неграмотного новорожденного
младенца.. Все равно! Пусть. Я пошел на преступление
и пока не раскаиваюсь в нем.
Потому что братья Каравайченковьй из вологодской
деревни забирали свои самонужнейшие' покупки со спо-
койной радостной твердостью. Они знали, что делают, и
не мне было смущать их ясные, обдуманные затеи.
-
Потому что мне казалось настоящим мещанством и
настоящей интеллигентщиной отвращать людей от их
безусловно революционных действий, конкретных поступ-
ков во имя далекой, пока бесплотной идеи.
Потому что, если затерянные лесные труженики хотят вы-
браться из ямы тьмы и суеверий, надо не приказать им пры-
гать, а подставить ступеньку или подать руку помощи.
192«
МУЖИК ЗА ОКЕАНОМ
В ЕСНОЙ, когда кончается в деревне хлеб, когда нет
больше овса для скотины, и она еле волочит ноги,
вместо того чтобы резвой рысью бежать на работу; когда
зло берет опять таскаться по дальним клиньям, полоскам,
рваным клочьям земли, перетасованным чересполосицей,—
тогда говорят об Америке.
Весной, когда земля дразнит сизым талым паром сла-
бые руки, приходят глухие вести об американских рай-
ских чудесах. О том, что там у последнего мужика пше-
ница родится две тысячи пудов с десятины, что стрижет
он ее собственной машиной и ездит всюду на автомобиле,
куда почище уисполкомского. Что живет весь народ на
фармах, а фарма—что такое, точно неизвестно, но почище
всякого совхоза, и купить ее можно совсем просто и
легко. Только поработать два года на фабрике и собрать
мало-мало американских денег.
Весной, устав бороться и терпеть, потянувшись на
смутный зов или рекламу бродячего пароходного агента,
бывает, снимаются целые десятки дворов, продают за
ничто скот и рухлядь, трясутся в поездах до Москвы,
ночуют здесь на тротуарах у подъездов пароходных кон-
тор, отдают последние гроши за шифскарту и тянутся
дальше, смотреть через окна на Литву и Германию,

DШлліл
стальные атлантические волны, высадиться
в .Нью-Йорке на Острове Слез и умножить полки бесело
весных рабов американских хозяев
JLr°
в весеннее
утро, когда крестьянская грудь
.
вздохом и выдохом чередовала надежду с тревогой когда
яРяTM°ВСКраЯ М0Л0ДеЖЬ тверд° решиласв скопом двинTM
за море, в Рыжановский, Уманского округа, райсовет пои
шло письмо-с американской маркой-К?Калавушки
"ГМ°тлЧИТаЛИ РАВВОЖДИ, а потом попалось оно кре-*
всем ѵчн^гк°Р0Ш0' ЧТ
°
П°ПаЛ0СЬ' Потому ч
'
то
нужно было
всем узнать, что поделывает рыжановский человек в
Америке, и как живет, и чем дышит, особенно перед тем
Но п?РаТЬ Д6НЬГИ И П0СЫЛать человека за шиФскартами!
Но письмо рассказало, о Калавушке неожиданные вещи
И|Русски®
това
РиЩи-рабочие, которые находимся
Р Ке'
сообщаем вам о
ва
шем односельчанине и нашем
соотечественнике, что Андрей Калавушко, 49 лет от роду
работает стачколомом, штрейкбрехером, или как?о-
ЖКаНСКМЭб°М
'
на по
РTMой фабрике «Авраам
Вульф», по изготовлению готового платья Мы товапиши
бастующие уже более месяца,
рес?Тб)ыИпябао?еГ0 С°СЛуЖИВЦа
'
чтобы он бросил? пе-
подло И ням ЛТЬ СТачКОЛОМОМ'
так
каі< это стыдно и
пппг7 1
Всем в
°
Вред
'
но
'
не
смотря на все наши
просьбы, он продолжает работать штрейкбрехером. Он
TMабЛІТНИеМ полиции-приводится на работу и уво"
дится с работы охранниками капиталистов и шлицей-
изн??TM0ИТСЯ і?ас
'
бастУ«- Он донес на мио-
пии
по Т0Варищей и сослуживцев хозяину и поли-
в ѵчастокУ и Гп? ареСТ0ВЫВает нас
> Сетующих, и ведет
лГгТі о С е суда приходится нам платить штрафы
уплата? штрафРЬМС МН°ГИ6 УЖб °XTM«'
а
«екотЦе
пе^оРп0пи^паиЛ1РЫЖаН0ВЦЫ Первую часть пись
ма, оторо-
пело приняли нехорошие вести о Калавушке. Продумав их
нахмурились и качнули кудлатыми головами.
'
Но, видно, большего ждали и требовали американские
земляки, те что писали письмо., те, кто вместо кожаных
подушек автомобиля отлежали себе бока в тюрьме, те,
кто вместо сбережений на веселую фарму платили штрафы
за забастовку у «Авраама Бульфа». И вторая часть письма
звучала гневным приказом:
«Мы узнали; что Андрей Калавушко хлопочет оумаги
из родины о праве приезда домой на родину, почему мы
и торопимся вас известить и просим, а также надеемся,
что волостное правление примет соответствующие меры,
а если само уполномочено, то не откажет нам в нашей
просьбе не выдавать ему, Андрею Калавушке, бумаг
на право въезда в советскую республику, так как такому
вредному и подлому человеку, как он, не место в сво-
бодной советской республике. Кроме того, очень просим
сельское правление не отказать в любезности оповестить
всех односельчан и его родных и сыновей, один из кото-
рых служит в Красной армии, о поведении Андрея Кала-
вушки и его подлости перед всем рабочим классом. Шлем
вам наш сердечный привет от имени русского стачечного
комитета города Бриджпорта, Соединенных Штатов Се-
верной Америки».
Тогда заговорили и загалдели крестьяне, тогда раз-
далась брань, и между прочим матерная. Тогда покрыли,
как могли, рыжановские мужики своего человечка за то,
что стыдно ведет себя на чужой стороне и срамит село
перед миром. Вслух подумали, что как ни прикинь—за
защитой даже из Америки в райсовет приходится ездить.
И, поплевав да пошумев, вместо шифскарт налегли на
запашки.
...Через Европу, через десять государств плетется
письмо с французской маркой, с русскими казацкими
каракулями...
«Председателю исполкома и всем членам его.

Случайно узнав, что председателем хутора Кагаль-
ницкого Григорий Иванович Севостьянов, эта мысль и
новость натолкнули меня написать в наш родной хутор не-
сколько правдивых слов.
Нашу зарубежную эмигрантскую жизнь влачу уже пя-
тый год. Веками проходила жизнь наших прадедов, дедов и
огцов, и никому не приходилось испытывать той болезни
которая выпала на долю нам. Болезнь эта не материальная
и не физическая работа, а именно моральная, т. е . душев-
ная. Я предпочел бы лучше быть пленным, нежели эми-
грантом! Это вполне понятно. Каждый пленный живет в
плену, он знает, что коль скоро может быть мир, он.попадет
на свою родину. Мы же, эмигранты, живем на свободе,
пользуемся такими же .правами, как и все другие нации,
но это не успокаивает нас. У других национальных ра-
бочих есть своя родина, они могут по воле своего жела-
ния смело ехать на свою родину, как граждане своего
государства. Мы же—эмигранты—утеряли всякое право
и гражданство, и живем мы, не принадлежа ни к какому
.
государству.
*
Кто мы? Мы из себя прдставляем шайку бандитов,
у нас родины нет и защиты нам нет. Советское прави-
тельство еще не амнистировало нас и не признало нас
своими гражданами, хотя мы всячески стараемся перед
СССР и надеемся получить таковое, но тут дело не в том,
на нервы действует не то, что я—эмигрант, а за что
я эмигрант».
. . . Куда только ни закинула 'революция русского кре-
стьянина и рабочего! Где только ни воспитала она его
классовый дух!
Чудом пришлось мне побывать и в Ницце, и в Монте-
Карло, где русских аристократов встречали изящные
француженки со своими модами, в шелках и декольте.
Здесь-то все русское трудовое добро проигрывается в
рулетку, пропивается в казино и шантанах.
На юге Франции, около города Ниццы, где я сейчас
живу, неподалеку здесь стоит дворец, в котором жила
бывшая княгиня Юрьевская со своим семейством. Семей-
ство у нее было порядочное, сама княгиня и еще 40 собак,
которые составляли ее семейство. Жили они с ней в одном
доме, кормила она их парным молоком, свежей телятиной
и разными сластями. Ухаживали за ними 15 слуг, кото-
рые нередко получали пошечины от своей княгини- за
дерзкое обращение с собакой.
Ну вот, к великому горю княгини Юрьевской, сдыхает
самая любимая собака. Убитая горем княгиня Юрьев-
ская заказывает за сумасшедшие деньги гроб и с тор-
жеством, в катафалке похоронила. После всего этого
соорудила за колоссальные деньги памятник стоимостью
в полтора миллиона франков.
Любопытная публика ежедневно посещала покойного
и смотрела на это сооружение, конечно, разводя руками.
Недолго пожила без любимого пса' княгиня Юрьевская—
скончалась и сама».
Крестьянин Дерезин нашел из. далекой Ниццы дорогу
на свой хутор и—вместо всяких просьб и жалоб—пер-
вым делом захотел поделиться с земляками своим возму-
щением против классовых верхов эмиграции. И в Ницце
продолжается, не замирает наша революция!
• В Америке',
в Филадельфии, русский рабочий-эми-
грант, из волынских крестьян, попал в театр, где ра-
зыгрывалась свеже-состряпанная
пьеса из советской
жизни.
По пьесе, кровожадные большевики измывались над
бедным нэпманом, проделывая над ним всевозможные
зверские штуки. Держали в тюрьме, предавали суду Линча,
расстреливали, топили, жгли на костре. Энергичный нэп-
ман к концу каждого действия выныривал из всех испы-
таний целехоньким.
Рабочий, скрепя сердце, посмотрел два действия. Третье
он еле выдержал. А в начале четвертого не выдержал,
перегнулся через перила галерки и стал держать гро-

могласную речь на русском языке о лживости пьесы и
неправдоподобии несгораемого нэпмана. -
.
Неожиданного участника спектакля вывели. Потом его
арестовали. Потом его выслали из Америки, и держит он
теперь путь на Волынь...
Р
Верные, правильные нити тоненькой паутинкой про-
тягиваются от честных трудящихся-эмигрантов на родину
Мы не должны сметать эти нити. Наоборот—следить за
ними, зачастую оберегать.
Проварившись в двойном пекле капиталистического
Запада и русской эмиграции, многие из тех, кто «по
ошибке» попал на чужбину, станут для нас своими людьми,
великая чаша испытаний, большая доля опыта, приобре-
тенного за границей, сделают их полезными для родины
работниками. И тогда, тщательно отмытые от белоэми-
Iрантскои грязи, вернутся изгои в родные места.
192«
•
'
СЛУШАЙТЕ!
LIA ЭТОМ письме была иностранная марка. Оно при-
11 шло из Финляндии. Ничего особо удивительного
не было в нем. Ничего неожиданного. Но захотелось
дважды перечитать эти строки о само собой разумею-
щихся вещах. Захотелось улыбнуться тому, что прои-
сходит, а потом показать это письмо всем.
...
«Милостивые государи. Как-то по радио трогательно
передавали благодарность слепых. Есть еще одна кате-'
гория, которая также передает советским радиоработ-
иикам величайшую и нежную благодарность. Вы нам,
эмигрантам, возвратили реальную часть родины—ее зву-
ки. А что может быть, нежнее русских звуков!
Устроились многие из эмигрантов материально сносно,
но жажда русских звуков чудовищна. Например, казак
из Донской станицы Данило женился во Франции и взял
красавицу-жену, кроме того приданое. Пара живет друж-
но и все ладится, только одно горе: жена ничего не «слы-
шит по-русски». В воскресенье идет Данило в кабачок
с приятелями—отвести душу на родном языке. И так раз-
горится у него душа, что, возвратившись домой, кричит:
«Луизка, так твою!.. Не хочу больше говорить по-фран-
Дузски. Говори со, мной по-русски, а не то изо-
бью!»
'

Жили мы одиноко и сиротливо щ изгнании, и вдруг
слух пошел: Петербург идеально слышен по радио на
простом детекторном приемнике 1 Приемник английский
стоит на рубли рубль пятьдесят копеек. Пара радио-
ушей (немецких) стоит 5 р. 50 к. Провода и прочее стоят
б р. За 12 и самое большее за 15 рублей можно слушать
чудесно Петербург. А финны? Они легко разрешают,
нужно только заплатить два с полтиной вступительных
и два с полтиной годовой членский взнос. У нас прои-
зошло всеобщее умопомешательство. Даже тощему эмиг-
рантскому карману показалось дешево. Ведь там—ле-
генда звуков! Оперы, концерты, советские вожди! Те,
которые нас ограбили, да еще нашим добром все попре-
кают! Вот мы завели эту самую «радию».
Большое спасибо радиоработникам, русское спасибо из
глубины души нашей. Слушаем вас уже около двух ме-
сяцев, и восторгам нет конца. Слепых и изгнанных за-
пишите вы в ряды самых восторженных и страстных ва-
ших почитателей! Скоро не будет ни одного русского за
границей (а нас в Европе полтора миллиона человек),
который бы не слушал радио. Установки растут, все бук-
вально «трясутся» над арматурой, литературой и прово-
локой. И стар, и млад, и даже «враги затей науки», мате-
рые черносотенцы, и те капитулировали перед звуками
красоты, родины, Петербурга.
Концерты из студии, как правило, слышно хорошо. Но
и здесь бывает иногда замирание и колебание слыши-
мости, от хорошей до средней. Доклад о хулиганстве
(Крыленко) и доклад Луначарского—по слышимости, бы-
ли идеальны. Октябрьские торжества, торжественное за-
седание петербургского совета слышались хорошо, но не
идеально. У нас впечатление такое: когда у вас работник
аккуратный, мнительный, то он доводит слышимость до
идеала, когда же дежурит работник-средняк, а то й по-
плоше, то такая же и слышимость. От огромного числа
слушателей величайшая благодарность автору музыкаль-
иых лекций, он же (по голосу судим) руководит и кон-
цертами. Читает он красочно, и голос его звучит идеально.
Так же и голос информатора по радио. Петербург време-
нами бывает хорош, но не всегда работа аккуратна, так
как характер русского человека без выдержки в длитель-
ной работе. Не прощайте, а до свидания, до вечера. Лю-
бящие вас маслоделы и пчеловоды».
Значит, они нас слушают?
Да, конечно! Стояг и подслушивают за дверьми.
Какое это маленькое, но выразительное открытие. Как
оно подчеркивает, дополняет весь размах эпохи, в кото-
рой мы живем: годов великих потрясений, великои
революции, великой техники.
Оратор, скажем, беспартийный крестьянин, на сессии
ВЦП К стоит на трибуне перед черной воронкой , говорит
* хотя бы о землеустройстве. Слушают сразу миллионы че-
ловек по всей стране. Но мало того. Притаившись, слу-
шают его еще и полтора миллиона выгнанных за границу
помещиков, капиталистов, белогвардейцев.
Молча, облизываясь, слушают, как он, крестьянин, по-
хозяйски делит отобранные у них угодья.
Бывший барин, а ныне «маслодел и пчеловод», должен,
поскрипывая зубами, слышать, как его же мужики «его
же» добром его же попрекают!
Мы нисколько не в обиде на то, что белогвардейцы под-
слушивают наши делишки. Пусть слушают. Пусть 1
Они узнают, вне слюнявой клеветы их белой печати, по-
настоящему, как живет, как строится советская страна
без них и вопреки им.
В праздник по радио передается в рабочие клубы ве-
селая музыка, под которую танцует молодежь.
Вы слушаете, заграничные слушатели, эту музыку, эти
танцы? Вам понравилась эта передача? Вы хорошо ее
слышите?
То-то. Слушайте и дальше.
1927

СЛОН ПИШЕТ
НЕПОДХОДЯЩЕЕ как-будто для слона занятие—
писать. . Настоящее слонячье дело—это поставлять
олоновую кость из Африки или, на худой конец, жрать
французские булки в зоологическом саду.
Однакоже, наш советский слон в самом прямом смыс-
ле слова пишет. И даже печатает. Издает и распространяет
ежемесячный журнал! Невероятная страна. Здесь все воз-
можно.
Что с того, что в России со времен ледникового периода
никогда не водились слоны! Нескончаемая большевист-
ская изобретательность, приводящая в злостное оцепене-
ние всех врагов, породила и советского слона. Да еще
какого страшного.
Вряд ли многие из настоящих,-«природных» по классу
читателей смогут правильно расшифровать название «слон».
Зато любой валютчик, спекулянт или томная жрица ис-
кусств, «работающая» по притонно-кокаинной линии, сразу
растолкуют знакомое им словечко. Даже будучи разбу-
жены ночью...
—
CJ10H? О х-хосподи! Так ведь это же соловец-
кий
лагерь
особого
назначения.
О CJIOH—легенды. О нем—жуткие рассказы и веселые
анекдоты. Кругом него—атмосфера глубокого почтения,
хотя и не очень сильной любви. Вокруг него—зловещие
упражнения белогвардейской прессы.
И на нем—что на нем?
Опубликованные в печати материалы о лагере на Со-
ловках уже развеяли клеветническую дымовую завесу,
которой они были окружены. А перевод с острова контр-
революционных обитателей сразу убил всякий интерес
к нему эмигрантов.
Но остров остался. И лагерь на нем. И заключенные.
Как же с ужасами? Есть они или нет?
.
У нас есть возможность обратиться к первоисточнику.
Сам СЛОН говорит о себе. Говорит просто, открыто, от-
кровенно и волнующе интересно.
Объемистый, тщательно и чисто отпечатанный номер
ежемесячного журнала «Соловецкие Острова». Красивая,
художественная, отпечатанная в две краски обложка.
Фирма: «типо-литография на острове Соловки, что на Бе-
лом море». И эпически-спокойная, невозмутимая наклейка:
«От редакции. В виду отсутствия регулярной связи
с материком настоящий номер журнала рассылается
с опозданием»...
Такую причину, я думаю, мы можем считать уважитель-
ной. Если бы рассылка всех советских журналов и газет
тормозилась только по такой причине—было бы неплохо.
Во вступительной статье редакция не ходит долго кру-
гом да около. Представляясь читателю,'она сразу берет
быка за рога:
«Журнал наш—орган управления соловецкими лаге-
рями особого назначения ОГПУ»...
И потому с особым интересом прислушиваешься к по-
следующим строкам передовой статьи островных литера-
торов.
«Значит ли это, что со страниц журнала официозным
языком говорит ГПУ, благоденствием казенного благо-
получия прикрывая «кровавые ужасы Чеки?»

«Ни в коей мере!»
«Старые и молодые наши литераторы«поэты, Художники,
научные работники, инженеры, агрономы, наборщики, пе-
чатники,—одним словом, все те, кто делают журнал, ра-
ботают и сотрудничают в нем, все это—заключенные со-
ловецких лагерей».
Каковы же цели приполярного журнала? И об этом
-его сотрудники тоже пишут с исчерпывающей точностью.
«Исправительно-трудовая политика соловецких лаге-
рей, воспитательно-просветительная работа, как метод
этой политики, вопросы местной экономики и промыш-
ленности, изучение края, опыты ведения культурного сель-
ского хозяйства на севере, пути, приведшие в Соловки
невольных их обитателей, их надежды, думы, чаяния и
желания—вот содержание, определяющее вместе с тем
и задачи журнала».
И, в самом деле, на сотне-страниц соловецкого журнала
живо и ярко описана до малейших мелочей жизнь тех,
кого «Социалистический Вестник» рисует замурованными
в могилу мертвецами.
Мы ^читаем, как зимуют на Соловках пароходы и как
старый капитан, засланный за кое-какие поступки, пре-
дусмотренные статьями уголовного кодекса, отсиживается
за льдами.
—
Ишь, чорт... А ловкая эта штучка ГПУ! Не будь
этой штучки, мы бы с вами не в таком море плавали. Вся-
кие там фокс о-тропы откалывали бы. А оно тебя в кон-
верт! Плавай теперь...
Вот соловецкий изысканный беллетрист лирически опи-
сывает, как «из прежней монастырской гостиницы, где '
месяцами широкозадые купчихи искали божественной бла-
годати, из этого дома каждое утро выходэт сотни женщин,
молодых и старых, шикарных и оборванных, веселых и
печальных. Мягко хрустит под женскими ногами войлок
валенок, проскрипят высокие сапожки хитровских «шкиц»
и меховые ботики соловецких франтих—актрис».
Вот соловецкий поэт, отчаявшийся найти краски для
изображения тягости своей участи:
Я давно забыл о фокс-тротте,
Модуляциях и пианоГ.
Моя первая ночь в роте
Улыбалась свежо и пьяно.
Где же лагерь, тюрьма и удушье?
Только труд, да и тот
игрушка
Для меня. Мир в зеленом душе
Опоясан лі ствяной стружкой
Там вон заводов тени
Брошены в леса кайму.
Как тут привяжешь к тем
Ужасы... и тюрьму!
Не смущаются соловчане и в те дни и ночи, когда над
островом вьется не листвяная стружка, а снежная метель.
«В полярную ночь концлагерь не знает темноты. Среди
льдов мы залиты электричеством. Оно в каждой управлен-
ской комнате, в каждой роте кремля, на заводе, в мастер-
ских, в театральных уборных, на каждом посту, в каж-
дый час. Когда кончаются работы, начинается своя, до-
машняя жизнь лагеря. В полярную ночь мы сберегаем
свои сердца горячими».
Отчего не холодеют сердца людей, посланных советской
властью на далекий север за суровые провинности? По-
тому что даже там им дана возможность, окунувшись в
атмосферу трудовой жизни, понять, осмыслить свой по-
настоящему человеческий путь и окрылить свое сознание
верой в будущее.
От кузнечного молота до научного микроскопа—таков
выбор для работы и творчества невольных соловецких го-
стей. И они трудятся, с увлечением, с жаром, с утра до
ночи, оживив весь Кемский край, создав чуть ли не луч-
шее в республике краеведческое общество, выпустив це-
лый ряд научных монографий, обслужив культурные и

•««"омические нужды Северного Поморья, построив «м
ѵю Ж°п
<аХ
КреПКую хозяйственную и проситель
ную базу. Дорожное дело, лесоразработки солевапни
рыбные промысла все выросло и оживилось на Жа-
ках и вокруг них. СЛОН^-не мрачный каземат JLvJL
его малюют белогвардейцы, а большой поселокфаСчГ
заводСКОГО типа, с железнодорожными „утями ѴтелеІ
ном с радиостанцией... с кино и оперой
Ф
«Дни» категорически заверяют, что на Соловк-іх и-,
шлѴэтТв П°СЛеДНИе пять
человек. А . соловецкий жур-
приполярного театрTM6Т ДеЛ
°
ВЫе реЦTM
°
cne
TMx
«Сегодня у нас—маленькая программа Сеголня мы «„
шаем наш струнный оркестр и^оГствен„Ж«СобиноваГ
У него красивый голос и... 49-я статья. Зал полон Еще
бы: сегодня выступают гастролеры, любимцы соловецкого
коратГивянИ153' Т0Г°
"
ад рампой когорого де
лозунг «ТРѴЛ беяаН0ВИЧ Баль И306РЗЗИЛ подогревающий
лозунг. «1 руд без искусства—варварство».
RTMnTTHHe/°Äa театр на Соловках дал 234 спектакля
'ют озабоченного СК0МУ ЦNoГру! И ЛИШЬ одна тревога
^
стическир мр п Руководителей: «Взяв в основу реали-
постановок3абЫВаТЬ
-
°
ДНак0
'
и0
"
ел
TM Ряде
пике»
новеиших достижений в театральной тех-
лѵчитйіѵп^ СКа3аТЬ
-
ЧТ0 В зимнее в
Ремя
Соловки суть
место сЖР„ТрДЛЯ °йТДЫХа
Развлечения. Это невеселое
йики «я»
° обитатели, социально-опасные изгнаи-
дятся !І /ВЩЮТ это
-
Но на СЛОНЕ живут и тру-
еше JrZP
'
ВерЯЩИе в свое
исправление люди. Они
Они По ,L"Âaïb СВ°И СИЛЫ "а строительство новой жи
шйгоОо Р яяНеИ Мере
'
ПІTMся это сделать. И их твер-
Г сплетников УШабТ сдавлеиное
хрипение клеветников
ХОРОШАЯ РАБОТА
M МЫ НАБЛЮДАЕМ плавание одного из кораблей на-
шего революционного флота по европейским портам.
Кажется, никакое путешествие никакой морской эскадры
не вызывало такого брожения умов, такого стечения пуб-
лики, как один-единственный «Броненосец Потемкин»,
объезжающий Запад.
«Броненосец» путешествует без капитана, без матросов,
без угля. Он—просто-напросто целлулоидная лента, на-
мотанная колесом и упакованная в железные банки.
Но какое смятение! Какой переполох! Какие_ предупре-
дительные меры!
Наш ТАСС может разориться на одних только телеграм-
мах о запрещении «Потемкина». Скоро для них придется
завести специальный отдел с заголовком: «Кто следующий?»
В Берлине «Потемкина» запретили. Потом разрешили.
Опять запретили и во второй раз разрешили.
Разные председатели кабинетов и министры «внудел» дру-
гих стран тоже показали на советской фильме свою власть.
Затем знатоком по части советского кино выказал себя
сам Бриан. Подавая в отставку по своему девятому со-
вету министров и одновременно собирая десятый, вели-
колепный Аристид на ходу - приказал не допущать кото-
рые революционные картины,

В обязанности немецкого участкового надзирателя вхо-
дят 59 пунктов. Этот двужильный человек, обременен-
ный многочисленными заботами, должен, между прочим
следить и за тем, чтобы в его районе не мылися в бан-
ных номерах мужчина с женщиной, чтобы на прохожих
были застегнуты все пуговицы в соответствующих местах
чтобы студенты дрались на дуэлях строго по правилам и'
чтобы дети до четырнадцати лет не курили папирос.
іеперь к ночным кошмарам околоточного прибавился
еще один, шестидесятый:
рииавился
со— А не ставят ли во вверенном мне районе преступную
ветскую киноленту «Броненосец Потемкин»*?
Подобно этому некогда пристав Литейной части в Пе-
тербурге стонал, обращаясь к редакции дореволюцион-
ной «Правды»:
—
Понимаете, господа, я не против вашей газеты Но
почему она в моем участке. Этакая революция-именно
в моем участке! Если бы в другом участке—я бы не воз-
ражал.
.. .И все-таки, вопреки всему, несмотря ни на что—
«Ьроненосец Потемкин» с большим успехом плывет и плы-
вет все дальше по заграничным столицам и провинциям
Министры запрещают, пристава закрывают, городовые
разгоняют-, фашисты избивают, а картина идет, и публика
валом валит.
.
*
Почему?
Простейший ответ:
—
Хорошая
работа.
«Броненосец» сделан так, что его невозможно запретить
Запад, буржуазный, ненавидящий нас Запад, который
рад был оы не пускать нас ни ногой на порог, он знает
цену хорошей работе. Склоняется перед ней, как побеж-
денныи.
Некоторые мало вдумчивые люди в СССР готовы рас-
ценить бурный успех «Броненосца», как чуть ли не начало
мировом революции или чего-то вроде.
Но в Берлине на просмотре «Броненосца» присутство-
вал шведский король и так хлопал—чуть себе руки не
отбил. По этому поводу правая «Дейтше Альгемейне Цей-
тунг» с отчаянием вздымала руки к небу:
«Если уж король хлопает революционной картине—
что делать нам? Разве пулю себе в лоб пустить?»
Оба неправы. И легкомысленные советские фантазеры,
и отчаявшиеся немецкие черносотенцы.
«Потемкин», конечно, — революционная картина. Без-
упречно революционная. Но она завоевала Европу не
благодаря, а скорей вопреки своей революционности.
Блестящее зрелое мастерство юных режиссера и опе-
ратора довели через все препятствия картину до евро-
пейского триумфа. Или, если вы любите привычные слова,
отличное
качество
продукции.
В этом—гвоздь, и в этом большой политический, даже
экономический урок такого с виду скромного события,
как успех советской агитационной фильмы за границей.
Может быть, создатели этой картины делали картину
специально для экспорта? Нет. Мы ничего об этом не
слышали. Наоборот, делавшие картину были почти твердо
убеждены, что ей не перескочить через границу. Они де-
лали «просто хорошую» советскую фильму. И получили
сюрприз—мировое признание. А между тем некоторые
картины, специально уготованные нашими кинооргани-
зациями для заграничного зрителя и оказавшиеся сла-
денькой пошлой чепухой на фоне советского пейзажа, эти
картины уже который год пылятся на складах.
На хорошую работу Запад падок. Это он понимает.
Это он уважает. С этим он считается. Этому он даже под-
чиняется.
Раз даже революционную, ниспровергательную аги-
тацию буржуазная общественность вынуждена,скрежеща
зубами, допустить за ее блестящее качество—что гово-
рить о прочем!
Когда наш лен,, наше масло, наш лес, наша шерсть,

iHi-
'»FTMTM
и
іаг
не наПч
е
ёлп<Б
н
РР°НеН0СЦа Потемкина» это нисколечко даже
TMп"
аяало
немедленной мировой революции Это успех
то'
е
„
ТСедалИек°оРГм: Ра50Т^Ы- Н
°
C°TM
х
°Рошая рабГтё-
с концами
Р°В0И Револю
чии. Так сходятся концы
192«
В ДОРОГЕ
ВОШЬ ПОБЕДИТ социализм или социализм победит
вошь! Сколько лет прошло от тех дней? Ленин, здоро-
вый, кипящий энергией и волей, Ленин девятнадцатого года
бросил вызов из самой глубины сдавленной врагами, бо-
лезнями, голодом, холодом страны... И на эти слова Боль-
шой театр, Седьмой съезд советов, рушил гром аплодис-
ментов.
Все дрожало от. рукоплескания трех тысяч обмерзших,
простуженных, сипло кашляющих большевиков в сол-
датских шинелях, в бараньих тулупах, в драных довое-
ных пальтишках, в кожаных куртках. Испуганно дро-
жала "и вошь—она в большом числе присутствовала на
съезде, цепко гнездясь в швах рубашек, в спутанных
гривах и бородах, в штанах и папахах.
Вдали от первого, великого Октября милее писать об
электрических бриллиантах Волховстроя. Но можно ли за-
'быть и о ней, о вше, пытавшейся сразить революцию еще
при живом Ленине, неугомонно стерегущей нас по сей день?
Ведь до сих пор каждый год вошь встает перед нами в
новой своей ипостаси! Каждый год скопляется она, се-
рая и ничтожная, несчетными тучами, преграждает своими
фалангами дорогу к социализму, а для иных, слабых зре-
нием, даже минутами заслоняет солнце».
20 Собр. соч. Кольцова
305

Жалуется мне товарищ из Киргизии на чудовищную
некультурность тамошних жителей.
•
«Врач читал в школе фрунзенского резерва милиции
лекцию обустройстве человеческого тела. Когда дошел
до объяснения, что такое печень, и сказал, что печень
вырабатывает соки для пищеварения,—его решительно
остановили:
—
Неправильно! Чего нам голову морочите! Знаем мы
для чего она есть, эта самая печень!
Врач уставился на слушателей. Что за чорт, мол, такое"?
Больше моего знают!
—
Насчет соков там и тому подобное—это, товарищ-
лектор, чепуха. Н -да-с. И вовсе-печень не для того А
есть она, печень, такое место, откудова вши рождаются.
ьшиіѴ!—обалдело переспросил лектор.
—
Да, вши. И для того она, печень, и устроена, чтобы
вши из нее раз в году выползали на тело и пили лишнюю
помер'
ИНаЧе бЫ Каждый
человек от
лишней крови и
—
От полнокровия,—деловито разъяснили другие го-
лоса.— Они из печени через горло выползают, когда че-
ловек, значит, спит.
'
А
Сколько ни бился лектор-врач—слушателей не пере-
убедил. Так и ушел ни с чем. Может быть, плохой был
лектор, не знаю».
Вас не стошнило? Из вшивого факта киргизский то-
варищ делает, однако, простые выводы. Он требует всего
только увеличения сметы Наркомпроса по автономной
Киргизской области.
...А может быть и впрямь ученые врут? Может быть
вша действительно не размножается, а прет, как есть
живая, молодняком из какого-нибудь укромного места?
У меня сохранился большой цветной плакат, на котором
изображена эта героиня девятнадцатого года. Овальное
брюшко, длинные тонкие щупальцы, маленькие близору-
кие глаза, мясистый хоботок. Где только ни висел этот
портрет в военные годы, заменяя все прочие художествен-
ные произведения!
•
Потом вошь стала выглядеть иначе.
Двадцатый и двадцать первый года. Вошь% одета по
моде—по-военному. Она пожирает пайки. Она покрывает
крепкой коростой государственный аппарат, окоченелую
промышленность. Она копошится в Центроклюкве, в Глав-
пухе, в Москводыме, в Уралмузыке. Она застилает жизнь
пустословием, бумажным пометом, извержениями пря-
мых, придаточных, косвенных и вводных предложений.
Она движется по застывшим колеям железных дорог бес-
конечными караванами делегатских и командировочных
вагонов. Она собирается несчетными ордами в столицах,
гнездится на добавочных и сверхприбавочных площадях,
охраняя спокойный сон грамотами, мандатами, удосто-
верениями, аттестатами.
Двадцать- второй, двадцать третий года. Вошь вышла
из подполья. Она пирует. Она забыла свое основное при-
родное свойство—существовать потихоньку в складках и
швах. Сейчас есть где разгуляться. Вошь—в черной паре
и лаковых ботинках. Она знает, что значит валюта. Она
знает, что такое товар. Она знает, что такое сделка. Она
знает, что такое договор. Те, кто хочет строить социализм,
еще не знают ни первого, ни второго, ни третьего, ни чет-
вертого. Удивляться ли, что сделка с договором на товар
дает вше валюту? Удивляться ли тому, что большевик,
взявшийся торговать, очумело глядит на пустой склад,
из которого между пальцев хлынул
и сгинул то-
вар?
Двадцать четвертый, двадцать пятый года. У вши—
постные времена. Она прибеднилась, сменила кратковре-
менную черную пару на скромную толстовку. Она опять
не прыгает. Опять ползает, спокойно бредет верными до-
рожками, по скважинам, щелям и швам. Сама от себя
больше не действует. Она опять служит. Тихо и стара-
тельно ползает по телу советской страны. Совсем как в

Киргизии, она пьет лишнюю кровь. Чтобы, боже упаси,
мы не померли от полнокровия.
Двадцать шестой и седьмой года. Вошь жива. Она уже
совсем пруобвыкла. Прижилась. Обзавелась своим языком,
философией, принципами, устойчивостью во взглядах. От
десяти до. четырех помогает строить социализм, вернее ска-
зать, заботится о том, чтобы мы не страдали от полнокровия.
От десяти до четырех она, затершись в толпах трудящих-
ся, будет вприпрыжку праздновать который-то Октябрь.
А после четырех—дома, у самовара, среди своих—у
вши полугрустная, понимающая ироническая усмешка.
Она умеет острить вшивыми своими остротами.
—
Вы знаете: советской власти осталось жить всего
год!
—
Почему?
—
Как же? Ведь даже по кодексу высшая мера нака-
зания—десять лет. Девять прошло, вот всего один год
и остался.
Мы все,.хорошие люди, каковыми себя считаем, всегда,
в любую минуту, сомкнутым строем, мерным шагом, грудью
вперед, нога в ногу, рука об руку, плечом к плечу и про-
чее, готовы пойти на борьбу с бюрократизмом.
—
Где он, этот бюрократизм подлый?! Подайте-ка его
сюда! Задушим! Растерзаем! Живым от нас не выйдет.
Найти бюрократизм, обнаружить его, доказать—это
значит убить.
Но как найдешь? Как докажешь?!
У нас никто толком, ни в шутку, ни всерьез, не иссле-
довал и не определял стихии бюрократизма самой по себе,
как социального явления.
Никто, кроме Ленина. Кроме него, который видел и
ненавидел вшу во всех ее проявлениях:
«Формально—правильно. А по существу—издеватель-
ство».
.
Если вы добудете это «по существу», ваша задача раз-
решена. Вы убили бюрократизм.
Но попробуйте, добудьте его!
Это большая ошибка—представлять себе бюрократа ту- •
ноумным быком, упершимся в письменный стол, в папки,
в телефон, не понимающим дело, не способным разговари-
вать с посетителями, слепым рабом схемы.
Один работничек, ушибленный НОТ, переустроил свой
дом согласно новейшей алфавитно-гіредметной системе.
Для моментального нахождения всех предметов его до-
машнего обихода он разместил их по алфавиту. На букве
«б» у работничка были расставлены и развешены рядом:
булка, банка, Бухарин («Исторический материализм»),
бритва, ботинки. На букву «р»—рубашки, резолюции парт-
съездов, рыба, речи вождей, резинка, рисунки, рябиновка
и ручки. Перья к этим ручкам лежали отдельно, вместе с
профбилетом, панталонами и плевательницей.
Вы думаете,—это тип настоящего бюрократа?
Нисколько.
Настоящий бюрократ—тот, которого не казнишь на
ногте,—но развит и дальнозорок. Он умеет говорить,
применять статьи закона, сожалеть, сокрушенно пожимать
плечами; говоря о бюрократизме, возмущенно разводить
руками; подавать стакан плачущему, любезно и предупре-
дительно направлять в другую инстанцию.
Он умеет писать, отвечать на бумаги без промедления,
вернее, перекладывать промедление от себя на соседа.
Он умеет оказывать содействие, любезно проталкивать
.человека... в пустоту.
Один немалого масштаба работник мне говорил с лу-
кавой и нежной усмешкой:
—
Я никогда не отказываю в рекомендательных пись-
мах. Всегда даю—зачем огорчать людей! В пять мест
людей направляю с письмами. Даю характеристики, про-

шу о содействии, настоятельно советую принять на службу.
Уходят от меня с письмами, ног под собой не чуют! А к
этому—маленькая подробность. Во всех пяти местах това-
рищи предупреждены. Если пришел с письмом от меня и
в письме сказано «с товарищеским приветом», гонят в шею.
Условный знак! Когда написано без товарищеского приве-
та—это значит: я всерьез. А когда с приветом—в шею! У ме-
ня так второй год заведено. Сколько я народу осчастливил.
Лукавая и нежная усМешка. Снаружи правильно, а
внутри—издевательство. Никому не отказывать. Не надо
огорчать людей. Надо согласовать. Надо продумать. Надо
проработать. Надо подработать вопрос. Надо выждать.
Надо быть осторожным... Бюрократизм двадцать шестого
года в нашей стране—уже не маленький. Он видал виды,
знает, где раки зимуют, умеет прятаться в нору и выхо-
дить на добычу в подходящее время. Опасный зверь, хищ-
ный и ласковый.
У нас под каждую пакость умеют придумать обоснова- •
ние. Вам даже октябренок толково, с аргументами обо-
снует, почему он пачкает штанишки.
Коммунист-фельдшер Шелгунов в городе Шенкурске
подал в уком заявление с обоснованием своего регулярного
непробудного пьянства, от которого пошла прахом семья
и разбежались больные:
«Ежедневная неурядица в семейной жизни, тяжелые ус-
ловия работы без надлежащего отдыха, которым мог бы
располагать в определенное время, постепенно вызывают
утомленность и расстройство нервной системы и требуют
периодического разряжения и временной отвлеченности
от постоянной работы мозга в одном направлении, что
при условиях работы в деревне можно достигнуть редкой
выпивкой в кругу знакомых, после чего с наибольшей
энергией берешься за исполнение обязанностей, возлагае-
мых службой и долгом и партией».
Пьянство для выполнения долга перед партией—это
обосновано. Но спросите у товарища Шелгунова, можно
ли коммунисту бриться, каждый день чистить сапоги, на-
цеплять галстучек. Он повернет к вам суровую маску
партийной неприступности:
—
Бриться? Галстук?! Буржуазный, товарищи, уклон-
чик! Сползание, дорогие товарищи! Гляди в оба!
Ходить после работы'каждый день в пивную—в порядке
вещей. Ходить после работы в театр, в кино—посмотрят .
косо.
В Москве—тысячи пивных. На лучшие помещения нале-
плены желто-зеленые вывески, в них целый день, до глу-
бокой ночи, остро пахнет блевотиной и огурцом, и бледные
люди в грязных передниках протискиваются с бутылками
между столиков, под колокольный звон Матерной брани.
В Москве ни одной приличной общедоступной кофейни,
где можно тихо, без мата, посидеть, поговорить, прочесть
газету, послушать музыку.
Что кофейня! Вот куда девалась старая московская чай-
ная, где ласково сверкали полоскательницы, где бесшумно
порхали белые усатые архангелы, где за восемь копеек,
вместе с парою чая, огрызком сахара, можно было обсу-
дить все мировые вопросы, где машина со степенным при-
свистом играла марши, где к крутому яйцу давали соль
в бумажке?
Мы охраняем в ненужном избытке памятники искусства
и старины, мучаемся над возобновлением штукатурки эпо-
хи Александра Благословенного, а старинная московская
чайная, самое мирное, хорошее наследие прежних времен,
умирает. Ее домовитый гул сменил сумасшедший грохот
самоновейшей пивной.
Строитель и жилец. Совсем не трудно различить их,
если не с первого взгляда, то с первого разговора.
Жилец чувствует себя повсюду хозяином положения.

Он шныряет по учреждениям и фабрикам, одобрительно
хлопает всех но плечу, поздравляет с удачами, огорчи-
тельно качает головой при известиях о неудачах, много-
значительно
подымает палец,
подразумевая
темные
силы.
Он появляется в начале и в конце всякого дела. Он
присутствует на организационных.собраниях, на заклад-
ках, на открытиях. Здесь говорит он длинные речи о том,
что надо не слова говорить, а дело делать, что необходи-
мость давно назрела, что дальше терпеть нельзя. <
Он сидит на видном месте при фотографической съемке,
заслоняет своей тушей настоящих работников, он выти-
рает на лбу трудовой пот после торжественных обедов и
товарищеских ужинов.
Если дела идут плохо, он появляется торжественным
мрачным вороном. О., повышает голос, напоминает—ведь
он всегда предупреждал, что дело гиблое, что не надо было
начинать, теперь неизвестно, как выпутаемся. Тут же он
приводит свой всегдашний двубортный довод—не в систе-
ме дело, а в людях. Или наоборот—не люди подвели, систе-
ма подвела.
Устроителя совсем другие глаза, совсем другая поступь.
Он боится.
Чего бояться? Мы строим социализм по всей стране,
он строит социализм в своем уголке. Казалось бы—гордо
поднятая голова, твердые движения, независимый вид.
Нет, мы еще недостаточно научились по-настоящему
уважать и ценить настоящих отдельных строителей со-
циализма.
Редко-редко они попадают в общее поле зрения. Не
было бы счастья, несчастье помогает. Если очень ущемят
человека,—он кидается за помощью в газету, и газета
вынуждена в защиту человечка описывать его заслуги.
Что бы ни строил человек,—кооператив, школу, сов-
хоз, пожарную команду, клуб,—надо лишаться всякого
сна, днем и ночью сторожить свое детище, оберегать его
от липкой паутины бюрократического паука, от вездесу-
щей, всепроникающей вши.
Человечек будет худеть и бледнеть, трястись из де-
ревни в город за ассигновками или дрожать за свой хоз-
расчет. Он будет робко заглядывать в глаза каждому про-
езжему и прохожему: за или против? У него, у строителя,
погруженное состояние. По ночам он бредит сметами, и от
него отказывается жена. Если дела в клубе или коопера-
тиве идут плохо, он перестает различать лихорадочными
глазами, где клуб и где жена. А если потеряет их обоих,
тогда приходят жильцы, галдят, осуждают, толкуют о
людях и о системе.
Надо уметь находить, отличать, беречь настоящего
маленького строителя социализма. Надо поменьше швы-
рять его, поменьше сбивать' с толку. Он чаще всего—
однолюб: осуществляет свое участие в великой постройке
через какое-нибудь одно близкое, понятное, зажигающее
его дело. С этим надо считаться. Если человек хочет по-
мочь социализму пожарным • сараем и может это сде-
лать—не заставляйте его тоскливо заседать в секции
рабис!
В длинном, многоверстном пешем пути, какие бывают
только в нашей необъятной советской равнине, есть у
скромного путника маленькая дорожная радость.
Переобуться.
Домовито усядется путник на кочку. Оглядит по оче-
реди обе ноги. Добродушно покачает головой.
Не спеша развяжет накрест связанные до колена оборы.
Снимет лапти, хорошенько вытряхнет их, отобьет землю,
попробует пальцем крепка ли подошва-плетень и обуш-
ники по бокам.
Развернет, растянет и хорошенько вытряхнет пор-
тянки—чего только не набьется в них в пути! И щебень
и щепочки, и хвоинки, и мошки всякие. Иной раз даже

и ничего не набьется, но заляжет неудобной складкой
завертка, трет ногу—пустяк, а итти трудно!
Переобулся путник, потопал ногами—как-будто новые
ноги. Хо-ро-шо! Итти'можно.
Идем мы крепко, уверенно. Не сбились, знаем верную
дорогу и не устали шагать. Что же с того, если грязь,
щебень, всяческое насекомое набились в обувь? Ведь
можно почаще переобуваться!
192«
ДЕТИ СМЕЮТСЯ
1
В МОСКВЕ есть театр, который не боится и даже не
замечает никаких репертуарных и прочих кризисов.
.
В этом единственном театре публика всегда одна.и та
же, всегда в отличном настроении. Сотни раз, всегда вни-
мательна и чутка к автору, пьесе, декорациям, к исполни-
телям и к музыке.
Сотни раз в начале спектакля появляется перед зана-
весом женская фигурка и вступает в переговоры с дру-
жественной державой зала.
—
Тетя Наташа! Здравствуй! Урра-а!
—
Здравствуйте, дети! Ну-ка скажите, что я люблю?
Иногда свежие, звонкие голоса отвечают из глубины
зала с уверенностью, искушенной на опыте:
—
Знаем! Ты любишь разговаривать.
Наталья Сац, директор Московского театра для детей,
отвечает на эту обиду вполне миролюбиво. ,
—
Да, дети, я люблю разговаривать! А еще что люблю?
—
А еще любишь, чтобы была тишина.
—
Верно, ребята. Я люблю, чтобы была тишина. Вот
теперь, когда тихо, я вам расскажу про наш сегодняшний
спектакль.

Публика слушает настороженно и нетерпеливо.
—
Знаете вы, дети, что такое консервы?
В ответном хоре господствует звук «не». Значит, кон-
сервы еще мало знакомы аудитории детского театра.
—
А знаете ли вы, дети, что такое режим экономии?
Весь театр грохочет стройным единодушным «да». Пуб-
лика детского театра твердо знает о режиме экономии.
В отдельных, частных вопросах, особенно связанных со
своими текущими делами, маленькие театралы обнаружи-
вают ^значительно меньшую проницательность.
Шестилетний обладатель кресла в партере, когда на-
ступил маленький антракт после пятиминутного вступле-
ния к двухчасовому спектаклю, посопел носом и хмуро
спросил:
—
Уже кончилось? Уже домой итти?
Другой, счастливый обладатель входного билета, ни-
сколько не подозревая, что человек есть животное об-
щественное, требует на свой билет совершенно неслы-
ханных удобств:
—
Тетя Наташа, посади меня к себе на колени!
Колен у директора детского театра—раз, два и обчел-
ся, а зрителей—шестьсот человек. Но маленький посети-
тель-тиран обижается даже на самый мягкий отказ.
Приходится посадить...
Третий посетитель театра считает необходимым сооб-
щить в письме к дирекции важные биографические данные
о себе.
—
Когда я был маленький, мне было три года.
Они знают о режиме экономии, но не знают очень мно-
гого другого, что могло бы сузить и омрачить их жизнь.
Когда в середине акта смотришь в слабо освещенный зал,
на ряды зрителей, раскинувшихся в креслах просто,
задумчиво и величественно, как сидят только дети,
видишь ясно, убедительно, волнующе, радостно, вне вся-
кой агитации: они, наши дети, живут сейчас хорошо.
Когда в стране неурожай и голод, есть одна страшная
забота и тревога, еще большая забота и тревога, чем об
умирающих людях. Забота о посеве будущего года. Если
посев уцелел—беда кончится в одном году. Если посев
пропал, съеден—нет конца беде!
Не зря все иностранцы, приезжавшие к нам после засы-
панных снегом тяжелых годов, смотрели прежде всего не
на лица взрослых, а на лица детей. И всегда с внутренним
изумлением под маской бесстрастия отмечали:
—
Дети Советской России выглядят хорошо.
—
У них сытый вид.
—
Они веселр.
—
Они хорошо одеты.
—
Они не в худшем состоянии, чем наши дети!
Это правда. Сколько страданий ни перенесли у нас дети,
мы их сберегли гораздо лучше, чем стариков.
Всегда человек заботится больше о сыне, чем об отце.
И здесь, в театре, в единственном в мире специальном
театре для детей, созданном советами, и за его^ порогом^,
на улицах, в скверах, на площадях, и в первый майский
день, на разукрашенных по обычаю грузовиках, видя не-
счетные гирлянды живых, здоровых, смеющихся^ детей,
мы ясно ощущаем—основной золотой детский фонд
спасен.
Дети смеются. Они почти все здоровы. Они почти все
целы. Посев сохранен!
Почти...
А беспризорные, эти жуткие кучи грязных человеческих
личинок?
Ведь они еще копошатся в городах и на железных до-
рогах.
Ведь они еще ползают, хворают, царапаются, вырожда-
ются, гибнут, заражая собой окружающих детей, множа
снизу кадры лишних людей, вливая молодую смену пре-
ступников!
Может быть, скинуть и-х со счетов? Остаться только при
золотом фонде крепких, чистых, смеющихся детей, при

основном детском капитале, который удалось сберечь
пролетариату и крестьянству?
Нет! Мы не смахнем эти черные костяшки на наших
счетах. Мы их посветлим.
• Это возможно, вполне достижимо при упорной, настой-
чивой борьбе. Нет ничего невозможного в работе над че-
ловеком.
Посмотри, что можно сделать. Взгляните, как чеки-
сты переделывают и воспитывают людей из безнадежных
юношей-уголовников.
Да, чекисты... Именно они, которым .надлежит зани-
маться уборкой из жизни всяческого вредного и социально-
опасного человеческого мусора,—они осторожно, тща-
тельно, чутко расправляют сломанные молодые человече-
ские стебли. Выпрямляют, подвязывают к крепкому стволу
труда, внимательно, почти нежно выхаживают, пока они
не распустятся в здоровые, цветущие ростки нормальных
пролетарских жизней.
В свое время раздавленная белогвардейщина за рубе-
жом и испуганная обывательщина внутри страны припи-
сывали всякому чекисту обязательное, непременное челове-
коненавистничество и страсть к разрушению. Когда стало
известно, что Дзержинский любит детей и возится с ними,
враги и просто клеветники истерически посмеивались:
—
Скажите пожалуйста, какие сантиментальности!
Столько людей загубил, а детишкам-отец родной! Вы
только подумайте, какое лицемерие!
Жесткий, но не жестокий Феликс был глух к этим
смешкам. Он любил детей, думал о них и проявлял себя
в этом, как и во всем другом, только одним: фактами.
Факты же говорят о том, что этот всегда смертельно
занятый и смертельно переутомленный человек находил
время для детей.
Не для. рассуждений о них, а для живых, конкретных
дел, следы которых остались на долгие времена в виде
множества детских учреждений, домов, фондов, колоний.
После смерти Дзержинского Совнарком отметил его
память среди прочего большой ассигновкой на детскую
колонию его имени.
Мы не знаем, что сталось с этой колонией. Но задолго
до нее, еще при жизни своего руководителя, работники
ГПУ по собственной инициативе создали дело, которое
смело может носить имя Феликса.
Дзержинский, одной рукой уничтожая врагов социа-
лизма, другой рукой создавал социалистическую про-
мышленность. Его смерть праздновали хищники нашего,
хозяйства, но вместе с массами искреннейше оплакивали
все работавшие с ним честные инженеры и ученые.
Знает ли широкая масса, на что тратят помощники,
сотрудники его свои досуги?
Знают ли любители вкусных яичниц и свежих цыплят,
что это до'бро выведено в чекистских совхозах?
Самое большое и единственное инкубаторное хозяйство
в СССР организовано и развито инициативой работников
ГПУ, без всякой помощи от государства.
Энергичные добровольцы того же происхождения, свя-
завшись с окружным крестьянством, помогают ему вводить
новейшие системы птицеводства, заводить племенной скот,
улучшать землепользование...
Но мы не о том. Мы о Болшеве.
2
Запрятано в густом лесу под Москвой, в бывшем имении
фабриканта Крафта, в Болшеве, то, что приходится на-
звать «человеческой расправилкой». Не исправилкой, а
расправилкой. Разница огромная.
Это так легко себе представить: густой лес, глушь, кон-
ная охрана, колючая проволока, и внутри ее—«колония
малолетних преступников».

Ерунда! Проволоки нет. Охраны нет, колонии нет,.пре-
ступников нет.
t
Когда, два с лишним года назад, первую партию жиль-
цов из Бутырской и других тюрем привезли сюда, они
всю дорогу внимательно запоминали местность, на слѵчай
если удается бежать.
-
'
Прибыв на место, нахмуренные молодые уголовники,
выйдя после завтрака во двор, начали осторожно про-
гуливаться, чтобы нащупать уязвимые места в ограде.
Итти до ограды пришлось очень долго. Ограда все не
появлялась. Ее попросту не было. Можно было свободно,
без всякого надзора пройти полторы версты до станции!
сесть на поезд и беспрепятственно уехать в Москву .
Это удивило недавних узников. Ведь они, оказывается,
на воле! Что-то смутило. Озадачило. Все решили повре-
менить с побегом. Пока подождать? Посмотреть, что все
это значит.
Они повременили—и остались совсем. Так началась сво-
бодная трудовая коммуна ОГПУ, знающая на сотни своих
членов только единичные, редчайшие уходы от трудовой
жизни.
Сейчас, въезжая в настежь раскрытую чугунную арку
крафтовского имения, вы чувствуете себя попавшим не
го на заграничную ферму, не то во двор какого-то свое-
образного, «облегченного типа» завода.
В парке прихотливо разбросаны каменные и деревянные
строения. Дымят трубы. Издали повизгивают машины.
Небольшой новенький корпус. Вход—табельная, ма-
ленькая контора. Дальше—большая механическая обув-
ная мастерская. Вернее—маленькая обувная фабрика.
Болшевские коммунары изготовляют самую заправ-
скую механическую обувь, мало уступающую «Скороходу».
Они даже укрепились на своей особой специальности: пусть
знают футболисты всего Союза, что серые футбольные
«буцы» марки «Динамо», самые у нас распространенные,
делаются в Болшеве—и чьими руками!
Руки,некоторым образом золотые в особом смысле этого
слова.
Приятно смотреть на этих здоровых, чистенько побри-
тых, по-американски подстриженных парнишек с умными
лицами, сосредоточенно снующих у шеренги машин.
Губы крепко сжаты, все внимание собрано, вся фигура
замерла в привычной позе старого рабочего.
—
Давно он здесь?
—
Вот этот? Только третий месяц. И уже отлично квали-
фицировался.
—
А раньше что делал?
• Ответ дается прямо по существу:
—
Что раньше делал? Червонцы раньше делал. Липо-
вые, конечно.
Невероятно! Этот? Червонцы? Тихий, скромный, сосре-
доточенный, не обернувшийся на наш приход, перепачкан-
ный маслом, настоящий честный пролетарий, отличная
натура для картины «Комсомолец у станка»!
Другой корпус. Большое, правильно налаженное про-
изводство коньков и других металлических спортивных
предметов. Здесь проходят все процессы, от ковки железа
до окончательной изящной никкелировки под заграничный
стиль. Коммунары здесь сами даже маленькие шурупы
нарезывают, чтобы не переплачивать за них восемь копеек
на штуке. Нужна экономия, надо снизить себестоимость,
идет борьба с кустарем-конькоделом, надо победить!
Молодая брюнеточка в синем халате, насупившись,
штампует на огромном станке какие-то алюминиевые шту-
ковины.
—
Она здесь третий день. И, как видите, молодцом.
—
Третий день? А раньше что делала?
Заведующий коммуной улыбается и показывает паль-
цами два вершка.
—
Вот такое толстенное дело. Чего только хотите.
Но все дела, и толстые и тонкие, остаются там, за поро-
гом коммуны. Сюда ее обитатели приходят без всякого

дела. Они могут называть себя, как хотят. Хоть совсем
не называть. Так многие вначале и делают. И только через
несколько месяцев, обвыкнув в Болшеве, новый коммунар
может добровольно заполнить краткую анкету о себе.
Анкеты—как смутные, полустертые воспоминания о
тяжелом, почти забытом сне.
«Число судимостей?»
—
Четыре раза. Пять раз. Восемь. Двенадцать...
«Число приводов?»
—
Десять. Двенадцать... Двадцать... Очень много...
Не сосчитать... Двадцать восемь...
«Сколько раз сидел в тюрьмах, сколько провел в них?.»
—
Всего не припомню... Много..' .
Пять раз... Всего
около семи лет. Восемь лет.
«Был ли в ссылках, сколько, какие сроки?»
—
Три раза... Пять раз... Все время бегал из ссылки...
Бежал на ходу поезда из арестантского вагона... Шесть
раз.
«Что заставило воровать?»
—
Жили в таком районе, где много воров. Начал с па-
пирос, затем по сачкам, карманам, магазинам, вагонам.
Стал карманщик, кличка моя была «Ханжа-Васька».
—
Избаловался, ушел от матери, на рынке познако-
мился с ребятами, начал красть мешки и корзины. Потом
по карманам, потом вместе со взрослыми. Назывался
«Чинарик».
—
В деревне показалось скучно, уехал в Москву, имел
копеечную торговлю. Под влиянием уличных ребят бросил
торговлю и начал воровать.
—
Дома было голодно. Ушел в беспризорники и оста-
новился в Харькове. До 1920 года воровал понемногу,
а потом начал и серьезные кражи. Назывался «Петруся».
—
В приюте начал таскать платочки, и с них пошел
дальше. Назывался «Хаджи-Мурат».
—
Будучи юнгой на корабле, имел пример разгульной
жизни матросов и сам не хотел отставать. Украл одежду
у матроса и с краденым бежал с корабля. Был доволен,
постоянно при деньгах...
Вот деревообделочная мастерская. Весеннее солнце при-
пекает головы. Свежая пахучая стружка нежно липнет,
путается в волосах у молодых столяров. Делают диваны,
стулья по большому заказу для санаторий. Чинят колеса.
И тут же, в яростном упоении, кроют черным лаком
коммунальные дрожки.
Солнце обижено. Его не хотят замечать. Все глаза
ушли в стамески, в податливую белизну гладкого дерева.
Как будто ничего нет и ничего не было, кроме этого опья-
няющего трудового неистовства.
«...Как ты смотрел на коммуну первое время?»
—
Сначала хотел бежать. Но потом прижился и свыкся.
—
Хотел бежать с «Чушкой», но посмотрел немного и
остался, решил навсегда.
—
Шел в коммуну с намерением бежать. Увидел, что
здесь хотят перевоспитать, решил остаться, на все-таки
долго не доверял, думал, что приедут из ГПУ и расстре-
ляют/
—
Жить не думал, но увидел, что жить хорошо, и решил
остаться.
—
Пришел сюда добровольно. Узнал от одного това-
рища-вора, что здесь можно исправиться и работать. Вот
пришел, и приняли.
—
Бежать не хотелось, так как конвоя не видел.
Конвоя никакого в самом деле в Болшеве нет. Но дисцип-
лина самая строжайшая. Та единственная дисциплина,
которую можно считать вытекающей из человеческого
естества: дисциплина круговой поруки.
Бывшие уголовные преступники, а теперь честные
члены болшевской коммуны, неумолимы друг к другу
в страстном поклонении своему новому
идеалу—чест-
ности.
•
Они оказались в этом отношении последовательнее даже
самих своих руководителей.

Вскоре после своего прибытия парни пошли к админи-
страции и сказали:
—
Не будьте наивными людьми. Отдайте нам все ключи
ют всех кладовых и шкафов.
Администрация сначала смутилась. Потом сообразила
и немедленно согласилась. В самом деле, любой из мо-
лодцов легко раскрывал простой щепкой всякий замок в
коммуне. Когда в конторе испортился несгораемый шкаф,
один из мальчиков открыл его без труда в пятнадцать ми-
нут... Какой же смысл, от кого запираться! Ключи были
•отданы, и за три года ничего не пропадало в коммуне.
Был, правда, случай, когда один из парней исчез, обо-
крав своих товарищей. Болшевцы попросили разрешения
отправить экспедицию из трех человек за беглецом.
—
Где же вы его найдете среди двух миллионов насе-
ления?
—
Найдем...
-
Экспедиция отправилась после обеда, а к одиннадцати
часам вечера вернулась из Москвы с найденными вещами
и распиской в том, что вор уже доставлен в милицию.
Теперь администрация спокойно посылает в город быв-
шего уголовника с восемью-десятью судимостями по хо-
зяйственной надобности. Ему дают пять тысяч рублей, он
прячет деньги за голенище и к вечеру приезжает назад по
железной дороге, исполнив поручение и отчитавшись.
Недавно болшевцы постановлением своего высшего орга-
на—общего собрания—судили своего товарища, заподо-
зренного в уголовном преступлении на территории ком-
муны. Неслыханное событие взбудоражило парней.
Сгоряча они постановили: направить обвиняемого к
властям с ходатайством о возвращении его в тюрьму для
отсидки там положенного по судебному приговору срока.
Член коммуны, выслушав постановление, заявил, что
хотя и невиновен,но подчиняется..Получил на руки бума-
гу, один, без провожатого, сел на поезд, приехал в Москву,
явился в соответственное учреждение под арест, для отправ-
ки в тюрьму. Впоследствии дело было расследовано более
тщательно и хладнокровно, невинность доказана, и парень
возвращен назад в коммуну.
Так довлеют над Болшевым добровольные суровые за-
коны самих его обитателей.
В зелени парка—летняя сцена, скамейки, кинобудка.
Сюда в болшевский клуб сходятся в гости к коммунарам
крестьяне окружных деревень.
Вначале возникновение коммуны из клиентов ГПУ
вызвало панихиду и протесты в селах. Ходоки, отправля-
лись в Москву жаловаться и просить о переводе болшевцев
в другое место. Мужички боялись за имущество, за скот,
за самих себя. А теперь—охотно выдают за подрастающих
коммунаров своих дочерей.
Вот и зимний клуб, в помещичьем доме. Рядом, в ма-
леньком домике, в угловой комнатке как-то зимой про-
жил несколько месяцев Владимир Ильич. Болшевцы бе-
режно охраняют комнатку, скудную мебель в ней: они
устроили здесь ленинский уголок.
Двое возятся над стенной газетой. Она называется «К
новой жизни». Горячая, боевая газетка прямо зубами
отгрызается от старой жизни, вгрызается в новую. Воюет
за чистоту, за вежливое обращение, за улучшение про-
изводства в мастерских, за тишину и дисциплину на засе-
даниях ячейки, за всяческие добродетели своих читателей.
Какому беспощадному разносу подвергнут незадач-
ливый любитель голубей, продавший за несколько турма-
нов свои брюки! Прямо страшно делается за беднягу...
А местный поэт, Автономов, говорит о пути к новой жизніі
и в стихах обращается к прежним своим коллегам:
Прощай, шпана родная,
В «шалмане» мне не жить,
А «фомочка» стальная,
Тебя мне не носить.

Теперь живу я честно,
Не буду воровать.
И вам совет мой: нужно
Жизнь новую узнать.
Как хороша жизнь эта,
О, как легко живешь,
Теперь при виде «мента»
Уж не бросает в дрожь.
Хочу я быть поэтом,
Но вас мне не забыть,
Жизнь вашу новым светом
Стремлюся осветить.
Одна будет отрада
В стихах своих мне петь,
Не презирать вас надо;
А только лишь жалеть.
Он и сам вероятно не понимает, этот Автономов, всего
полного и решающего смысла своих строчек. Понимаем
ли мы с вами до конца, что значит величайшее, чудесней-
шее из всех исцеляющих на земле средств—труд?
И каково наше будущее, если мы сможем доставить это
лекарство всему молодому человечьему сору, еще беспри-
зорно разбросанному по всей нашей стране?
Понимает, не понимает—не беда. Он весел; этот юнкор
газеты в коммуне ГПУ. Он и друзья его провожают нас
дружелюбно, со смехом, блестя зубами. Они веселы, ра-
достны, как дети, они и есть дети, только пережившие
мучительный сон и с опозданием, но начисто, по-здорово-
му, по-веселому,.с улыбкой начинающие свое трудовое дет-
ство, юность.
1927
В МОНАСТЫРЕ
ТІОВЕЛИСЬ эти мощные крепостные стены еще от
Дмитрия Донского. Возвратясь после Куликовской
битвы домой, великий князь всея Руси заложил здесь, в
пятнадцати верстах от Москвы, Николо-Угрешский мо-
настырь как памятник и как подарок богу за победу
над татарской ордой. Других видов капитального строи-
тельства в то время не имелось, зато обители божьи
строились так основательно, как нашим жилстроитель-
ным кооперативам и не мечтать.
Никола-Угрешский возвышается среди полей и рощиц
высоким неприступным каменным утесом. Он устроен,
как обособленный укрепленный военный форт. Здесь мо-
нахи могли выдерживать и выдерживали месячные осады,
угощая неприятеля с высоты стен расплавленным свин-
цом и кипящей смолой.
Монастырь молча и без больших потрясений дряхдел.
Зимой тысяча девятьсот двадцать восьмого года завла-
дела им полуторатысячная орда. Правда, не татарская,
но не менее шумная, никак не менее воинственная, чем
боевые полчища Мамая и Тохтамыша.
Мы осторожно подбираемся к монастырю, но нынешних
хозяев не легко застать врасплох. Над широко раскрыты-
ми воротами Николы-Угрешского полощется алый лоскут:

«Привет нашему другу Максиму Горькому».
Адресат приветствия огорчен и даже раздражен. Ему
приелись парадные встречи, мешающие разглядеть жизнь
в обычном, невзболтанном виде. Он неспокойно прищел-
кивает пальцами и ругается.
—
Ну, на кой чорт это нужно! Ну, на кой чорт! Не-
ужели же без этого нельзя? На кой?
Несколько десятков пар ног с предельной скоростью
мчатся к гостям. Несколько десятков пар лошадей на-
чинают свое оглушительное дело. Горький ликвидирует
парад на корню:
—
Что у вас руки казенные что ли? Бросьте, ребята,
эту суетню.
Лед торжественности разодран в куски. Алексею Мак-
симычу деловито представляют последнюю николо-уг-
решскую достопримечательность—Леньку.
—
Ему десять лет, а он уже не перечесть сколько раз
за решетку попадал, всю Россию на буфере~изъездил,
чуть ли не Госбанк обворовывал, отсюда из коммуны два
раза бегал. Когда ему уж совсем скучно, очень любитель
всякие памятники с места сворачивать, .кресты с могил
упирать.
Горький озабоченно упрашивает Леньку:
—
Там, в Москве, на Красной площади, есть памятник
Минину и Пожарскому. Так ты уж, пожалуйста, его оставь
на месте. Ладно?
Хитрый Ленька насупился и побагровел, в натуге сво-
его десятилетнего мозга избирая способ поддержания раз-
говора. Этих способов беспризорная практика знает толь-
ко два: нахально-задирающий и жалобливо-несчастный.
Ленька понимает, что оба тона сейчас не к месту. Он
еще больше багровеет и совсем бызыскусственно огры-
зается :
—
Сказал же, больше из коммуны бегать не буду. Слово
же дал, чего ж старое поминать! Что я слова не давал
что ли?
Ленька убежал, толпа быстро разошлась. Здесь у каж-
дого свое м£сто, свои обязанности, болтаться в рабочие
часы больше нескольких минут неудобно и не принято.
Орда, занявшая каменные громады Николо-Угрешского
монастыря, работает как на заправской фабрике, где про-
изводительность труда не нуждается в агитационных кам-
паниях.
В старых стенах прорублены широкие светлые окна-
Сюда вторглись солнечные снопы, лязг и свист металла,
гудение моторов, скороговорка ручных молотков.
В кузнице, у красных наковален', сосредоточив глаза
и мускулы, размахивают тяжелым железом молодые парни-
Вот у этого при каждом ударе все больше проступают
мелкие капельки пота на открытом, честном, прирожден-
но-трудовом лице. А сопровождающий наклоняется к нам
и шепчет:
—
Восемь судимостей! Одно убийство! Несколько во-
оруженных налетов. А теперь—смотрите, как из него все
это выходит! Молот—хороший педагог, не хуже, чем иные
профессора!
Да, здесь кишат яркие биографии. Здесь не буржуаз-
ные школьники на летних упражнениях. Здесь пристань
маленьких, но бывалых и смятых ураганами жизненных
кораблей. Писатель Гектор Мало прославился на сто лет
романом «Без семьи» из жизни ребенка-сироты. Сколько
сюжетов, жестоких и трогательных, фантастических и
притом безупречно правдивых, содержат жизнеописания,
тысячи членов этой неслыханной республики здесь, в
Николо-Угрешском монастыре!
Полтора года назад мы рассказывали в «Правде» («Дети
смеются») о коммуне ГПУ в Болшеве, где в обстановке
свободы, труда, выправленного человеческого достоинства
живут и воспитываются для иной жизни бывшие юные
обитатели уголовных тюрем. Тогда мы получили много
недоверчивых откликов и в том числе несколько даже с
примесью обиды: как ого можно расписывать, да еще пе-

чатно, такие невероятные вещи, как это может существо-
вать подобное сверхъестественное учреждений, да еще по-
печением такого неласкового учреждения, как ГПУ.
С тех пор болшевская коммуна не только ничего не
потеряла в своей реальности, но еще родила дитя. Здесь,
у Николы Угрешского, в присутствии такого нелицепри-
ятного свидетеля, как Горький, мы имеем радость на-
блюдать вторую коммуну, тоже созданную ГПУ, в не-
сколько раз большую, чем первая, и в несколько раз бы-
стрее растущую на уже полученном опыте., Несколько
окрепших болшевских птенцов даже работают здесь ин-
структорами!
Те же простые и свободные порядки, та же несокру-
шимая дисциплина, какая бывает только при полном са-
моуправлении и железной круговой поруке. То же яро-
стное упоение трудом, подмывающее перегнать быстро
мчащие станки. Все как в Болшеве, только больше, гуще
и бурнее. Мы бродим по мастерским, слесарной, сапож-
ной, столярной, и, вбирая в себя на слух деловую горяч-
ку, Горький молодым, колющим своим взглядом снует
по углам, по лицам, по затылкам, по кучам стружек, по
масляным пятнам на фартуках. Как он повсюду чув-
ствует себя дома, этот мировой гражданин с грязных пу-
стырей Канавинской слободы, одинаково желанный и по-
читаемый в кабинетах величайших европейских ученых
и на скользком каменном паркете грязных ночлежек!
Рослый парень в пекарне замешивает огромную, на
двадцать пудов квашню, и знаменитый писатель, по-
щупывая пальцами рыжее месиво, профессионально ус-
мехается:
—
Дельце знакомое... И техника все та же, не подви-
нулась вперед.
Да, мы печем хлеб еще. по-старому. Но едят его уже
новые люди. Разве не странно должно быть Горькому,
человеку предреволюционного поколения, видеть эти
сотни молодых, проворных рук, забывающих дорогу в
карманы прохожих и ловко мастерящих предметы не-
обычного вида.
Что это вы производите. -'
—
Железные зажимы для пинг-понга.
Д ЭТО?
и»
—
Туфли для баскет-бола. Футбольные мячи. Баш-
маки для велосипедистов.
И что же, хорошо они идут. -'
Ого'
В стране открылись новые невиданные рынки потреб-
ления Нужны сотни тысяч туфель. для крепких ног со-
тен тасяч пролетарских спортсменов. Нужны вагоны мя-
чей штабеля шахматных досок, тысячи километров бе-
говых дорожек. С мусорных свалок, с грязных фабрич-
нь"х задворков несусветные толпы народа поперли на ста-
дионыТлыхаВ„„оеУли дело, Россия, кислая, почечуйная
невыспавшаяся старуха, теперь, омолодившись, требует
~к иГтрусов, теннисовых ракет, шведских коньков,
разноцветных вязаных «маек». В спортивных магазинах
не протолкаться, и вот тут тоже-приходится зимнии ин-
вентарь заготовлять с апреля, а летнии с октября.
Здесь все работают, но' здесь не дом принудительных
работ В свободной трудовой республике
захватившей
Николо-Угрешский монастырь, можно себя проявить не
только обычным рабочим. Здесь не глушат художников,
"таТ широко разрослась
николо-угрешская
«скульптурная студия». Широко, хотя и не больно худо-
жественно, не очень педагогично. Держа курс на обя-
зательный
повсюду «хозрасчет», ребята без конца раскра-
шивают линючих гипсовых кошечек и зловещих настен-
ных девиц с фиолетовыми гроздьями винограда. Впро-
чем тут лепят и «для души», изваяли даже лихо всклоко-
ченного молодого Максима в косоворотке, с огромной,
похожей на гусли чернильницей на коленях.
Как вежливый гость, Горький сдержанно одобряет свое

изображение. Измазанный красками малыш дает точнѴю
информацию об авторе:
—
Это пьяница лепил.
Горький заговорщически делится, своими сведениями и
оо оригинале:
—
Вот этот... которого, значит, лепили.... он тоже в
св
°
е
время... насчет рюмочки любил побаловаться
Обе стороны расстаются, довольные взаимным осведом-
лением.
д
Молодого любителя птиц, ящериц и прочей зоологии
в коммуне прозвали Шаляпиным. Он соорудил целый зоо-
парк в четыре квадратных аршина и страдает общей бо-
лезнью всех подобных учреждений—нехваткой в деньгах.
Он взывает о субсидии или хотя бы о помощи машинным
оборудованием:
—
Товарищ заведующий, ведь если бы, вы сказали
на кузнице для меня капканчик сделать, э-эх, что я бы
вам тут развел!
Совы и сычи в клетке, заслышав, горестные ноты хо-
зяина проявляют сонное беспокойство. Удрученный Ша-
ляпин тычет им пальцем в клювы клочки мяса. Горький
обещает прислать Шаляпину книжек насчет зверей. Горь-
кий хлопочет за Шаляпина насчет капканов. Как всегда—
и сейчас Горькому приходится опекать Шаляпина
Поэзия совсем не в загоне в Николо-Угрешском мо-
настыре. На нее не косятся, ее поощряют. Конечно се-
годня стенная газета вся посвящена знаменитому гостю
И местный поэт, приспособив для торжественного случая
стихи Бориса Ковынева о Пушкине, обращается к писа-
телю с рифмованной декларацией:
Не шумит Садовое кольцо;
Голоса все медленней глушатся.
И сказал я Горькому в лицо:
—
Алексей Максимович, послушайте,
Ваша жизнь была не пир горой,
Отчего ж гремит, не умолкая,
Ваше сильное и звонкое перо,
Отчего же выправка такая?
У меня в груди невольный гнев.
Ты попробуй босый в эту стужу
Воспевать, четыре дня не ев,
Хоть не море, а простую лужу.
О, клянусь огнями фонарей,
Что бывает —лев сидит забитой клячей,
Накорми меня и обогрей,
И тогда поговорим иначе.
Так я и не кончил говорить
(На бульваре ветер был унылый).
Заалели кровью фонари,.
Улыбнулся мне Максимыч ясно.
И на все обидное в ответ
Беспризорнику и жулику, как другуг
Алексей Максимович, поэт,
Протянул мне дружескую руку.
...Торжественная встреча почетного гостя была со-
рвана им самим. Николо-угрешские коммунары возместили
себя торжественными проводами. Длились проводы толь-
ко четверть часа, но вышло совсем как у людей, даже
адрес прочли и музыка играла.
Совсем как у людей. Можно ли. представить себе, не видев
воочию, этот огромный, в пять этажей вышиною, гулкий
сводчатый колодезь пышного собора, размалеванный снизу
доверху аляповатой церковной живописью, и досчатую
эстраду перед алтарем? И духовой оркестр на эстраде!
И застрявшие на подмостках после спектакля декорации^,
и картонный гроб с надписью «капитал», и бутафорский
мусорный ящик с надписью «спальня беспризорного»!
* и партер из скамеек посреди собора, и тысячу лиц,
полудетских, но осмысленных, тронутых страданиями и
голодом, нищетой, овеянных скитаниями, опасностями,
бодрых и гордых возвращением к честной жизни.
И преображенное волнением лицо мальчика, читающего
им самим написанное обращение к знаменитому писателю,
поднявшемуся со дна.

Уже кончилось все, мы покидаем Николу Угрешского-
вновь избранный почетный член коммуны, не в сипах
будучи сразу опомниться, то теребит усы, то хрѵстит
пальцами:
J
ку^ш
—
Нервы надо, чтобы все это здесь сразу пережить и
перечувствовать...
J
F
Добавочные проводы устраивает .маленький Ленька нис-
провергатель памятников. Закаленный в хитростях де-
ляга, окончательно понял, что имеет дело с безобидными
и даже хорошими людьми. Он решил угостить не совсем
понятного, но большого и, по всему видать, хорошего
Максима своим лучшим произведением. Нагоняя нас
исполняет лучший номер, ужасно жалостную песню, ко-
торой хорошо кормился он в дачных поездах и трамвай-
ных остановках—«Позабыт, позаброшен с молодых юных
лет».
• Солнце, буйная зелень и само Ленькино лицо, расплыв-.
шееся и радостно оскаленное, противоречит грустной
песне..
и умру Я, умру я,
Похоронят меня,
И никто не узнает,
Где могіілка моя...
Трудно поверить песне Леньки. Она получается совсем
неубедительной. Никакой грусти нет, скорее похоже на
марш. Да и сам Ленька, позабыв первоначальный смысл
того, что поет, весело марширует, размахивая рукой и
поматывая головой, как лошадка.
1928
;• шщ
Содержание
Февральский март
Николай
13"'
Далекие следы . . .
34
Пыль и солнце
44
Республика, на Котлине
48
Великое нетерпение
55
Октябрь
'
64
Война войне
68
Немцы
Атаманщина . .
82
Москва-матушка
61
Взаперти
05
У морских дверей
08
Из бульварного романа .
102:
Похоронь.і
,
ПО
Стена
ИЗ
Электрическое
120
Достигли
123
Последний рейс
126
Жена. Сестра . .
131
Кресло
134
Январские дни
137
Перебирая книги .
144
Юность Коминтерна .
1.50-

145 строк лирики
jQQ
Революция в тишине
'
'Как умирает ложь
•..
169
Другие немцы .......
'
]'
lg9
Белая бумага .. . .
. 2QO
Важный кирпич
208
Мы хозяева
'
2із
Дворянин на родине .
220
Ненаписанная книга
:
226
С волками жить .
237
Дело не кончено . .
ч
242
Здоровая горячка
245
Страдания Калибана
249
Не плевать на коврик
276
Рождение первенца
280
-Мое преступление
284
Мужик за океаном
287
Слушайте
293
Слон пишет
296
Хорошая работа
301
в
Дороге
^
305
Дети смеются
*
•
315
В монастыре ..."
327
Ответственный редактор Э. Болотина.
Технический редактор А. Макеев.
Сдано в производство 31 октября 1933 г. Подписано к печати 28 декабря
1933 года. Печатных листов—21. Бумага 72 x 1 10/82 Зак. No 1314 С.Л. No 38.
Москва. Уполномоченный Главлита В 68394 Тираж 10 ООО экз.
16-я типография треста «Полиграфкнига», Трехпрудный пер*, 9;
ЦЕНА2Р.75К., ПЕРЕПЛЕТ1Р.50К.