Рльфонсъ

Додэг

(Le petit chose).

т щ одного мальчика,
Переводъ е ь французскаго

R. ТрачевскойКапугиной.
Подъ рѳдакціей, съ прѳдиеловіѳмъ и приыѣчаніямп
профессора

R. Траиевскаго.

Съ рисунками
художника G. Калугина.
ИЗДАН ІБ

ЛіипогрЪфія !?nâ. М-6а „Лрудъи. ронтанка, 86.

ПОЛНЫЙ ПЕРЕВОДЪ

П.

Трачевской-КапугиНой

Сь біографіей и примѣчаніями профессора

fl.

Траиевскаго.

Съ портретомъ автора и рисунками художника

С. К а л у г и н а

Ы 0 ВЛ В
"•Г' '

--

Шё

ОТЪ

s
2011121925
Типографія Спб. Т-ва „Трудъ". Фонтанка, 86.

РЕДАКЦІИ

Изъ нижеслѣдующаго біографическаго очерка Альфонса Додэ читатель усмотритъ значеніе „Малыша".
В ъ этомъ художественномъ созданіи лучше всего слились, правда, красота и сердце—эти рѣдкіе цвѣты,
изъ которыхъ слагается букетъ поэзіи Додэ. Эта
книжка, одно изъ лучшихъ произведеній автора,—
всеобщая любимица. Чарующая сказка, по наивности
изложенія, но святая правда жизни по существу, а
потому годная и для ребенка, и для старика, она
заставляетъ звучать у каждаго лучшія струны души,
вызывая то слезы умиленія, то добродушную улыбку.
Подобно безсмертному другу человѣчества, „Робинзону", она воспитываетъ читателя.
„Малышъ"—горделивое достояніе не однихъ французовъ. Его знаетъ, его любить весь свѣтъ. Но въ
переживаемую минуту никому онъ не нуженъ, никому не дорогъ въ такой степени, какъ намъ. Русскаго человѣка окружаетъ адъ. Исчадія первобытной
дикости, животныхъ страстей, безсмысленнаго самодурства словно сговорились истреблять у насъ зародыши нравственнаго достоинства, кощунственно
попирать наши идеалы, безжалостно рвать лучшія
струны нашей души. Пусть же „Малышъ" послужить противоядіемъ этому, невиданному человѣконенавистничеству! Пусть онъ тронетъ и заскорузлую,
зачумленную душу палача, который все-таки отецъ,
братъ, мужъ, товарищъ!

Вотъ почему мы считаемъ не только не лишнимъ,
но необходимымъ вновь дать въ руки русскому читателю этого добраго спутника досуга, эту хорошую
книжку.
Къ чести нашихъ издательствъ, „Малышъ" — не
новинка у насъ. Мы знаемъ съ дюжину изданій.
И любопытный знакъ времени! Они умножаются
съ конца прошлаго вѣка, по мѣрѣ сгущенія тучи
человѣконенавистничества и безсмыслія, которою
судьба заволокла, на несчастной Руси, зарю X X столѣтія. Къ сожалѣнію, въ этой кучкѣ „Карапузиковъ", „Малютокъ", „Мальчиковъ", „Маленькихъ
человѣковъ" г ) много званыхъ да мало избранныхъ.
По большей части это — небрежныя работки на
спѣхъ, цѣль которыхъ — уловить выгодную минуту,
когда наша публика заговаривала о Додэ, какъ о
родномъ писателѣ. Случалось и такъ, что, подъ
громкимъ именемъ „Исторіи одного ребенка" знаменитаго автора, выпускались всего 4 главы. Есть
и всего одна глава, впрочемъ, съ новоиспеченнымъ
заглавіемъ—„Моя мать Ж а к ъ " .
Мы всегда думали, что „Малышъ" достоинъ образц о в а я изданія въ средѣ такого обездоленнаго и
добродушнаго народа, какъ русскіе. Питать такія
желанія—не самомнѣніе, а долгъ.
Не намъ судить, насколько мы приблизились къ
идеалу, который сдѣлалъ бы нашу книжку не лишней среди упомянутой кучки карапузиковъ. Можемъ
увѣрить только читателя въ одномъ: мы съ любовью, и не скупясь на время, работали надъ этой
маленькой задачей.
Пуская въ с в ѣ т ъ нашего „Малыша", мы снабдили его багажемъ, какой только могло собрать
родительское сердце. Мы не скупились на примѣ1) Передать названіе Le petit chose дѣйствительно трудно
хотя всякій сразу чувствуетъ его жизненный смыслъ. Нѣмцы
единодушно переводягь подходящимъ выраженіемъ „Der kleine
Dingsda". См. ниже примѣчаніе 14-е.

чанія, 1 ). Вѣдь, такая книжка, думалось намъ, должна
служить воспитательнымъ чтеніемъ и для русскихъ
малышей, по захолустьямъ необъятной матушкиРоссіи, и даже для нашихъ рабочихъ и землепашцевъ,
все еще лишенныхъ живыхъ наставниковъ, число
которыхъ, увы, такъ сократилось именно в ъ наши
дни кормленія Молоха человѣческими жертвами. Мы
дали собственную біографійку автора, примѣнительно
Къ „Малышу", и украсили книжку нѣкоторыми своеобразными рисунками русскаго художника С. А.
Калугина. Нашъ портретъ автора также отступаетъ
отъ общепринятаго типа: это — Додэ больной, въ
годъ смерти.
Самый переводъ требовалъ тщательнаго просмотра:
„Малышъ"—все-таки издѣліе французское; въ немъ
есть черты мѣстнаго быта, названій которыхъ не
найти ни въ какомъ словарѣ. Намъ помогъ счастливый случай — пребываніе во Франціи за это время.
Опытный читатель замѣтитъ, что въ передачѣ подлинника и въ примѣчаніяхъ встрѣчаются мѣста,
которыя могли явиться лишь съ помощью нашихъ
друзей среди парижскихъ писателей, ученыхъ и
художниковъ.
Милый „Малышъ!" Ты служилъ мнѣ утѣхой въ
часы досуга, между университетскими лекціями и
научными трудами, и смягчалъ тоску, навѣваемую
роднымъ кошмаромъ. Ты былъ моей нѣжной, незлоНа Западѣ есть школьныя изданія „Малыша" съ примѣчаніями; но послѣднія служатъ больше для изученія французскаго языка.. Одно изъ лучшихъ принадлежитъ берлинскому
учителю Krause;
оно принято и в ъ нашихъ нѣмецкихъ школахъ. Это — выборка изъ нашего романа, „съ примѣчаніями
для школьнаго употребленія". (1902). Слѣдовало бы сдѣлать.
то же и для русскихъ школъ. Насколько мнѣ извѣстно, у
насъ былъ изданъ только одинъ французскій словарчикъ къ
„Le petit chose". Примѣчанія къ переводу не могутъ быть грамматическими. Наши примѣчанія, какъ говорится, „реальныя";
они поясняютъ не филоногію книжки, а ея бытовую сторону.
Они предназначены къ освѣщенію исторіи, географіи и жизни
вообще, въ особённости же во Франціи.

бивой Музой и въ кокетливыхъ стѣнахъ улицы
„Пустынника" (rue du Puits de l'Ermite), въ новомъ
Вавилонѣ, и на страшномъ мысу Raz у Атлантики,
и среди угрюмыхъ памятниковъ друидовъ въ Бретани, и, наконецъ, въ ледяной м(глѣ моей бѣдной
родины. Иди же, воспитывай человѣчность въ озвѣрѣлой странѣ, утѣшь, приголубь и нашъ многострадальный народъ... если только у него имѣются
часы досуга.
Петер бур гъ,
15 марта 1906 г.

Альфонсъ Додэ.
Одно изъ моихъ несчастій, это—
воспоминанія, связанный съ извѣстными мѣстностями. Они такъ сильны,
что доводятъ меня до безумія.

Г-жа Севинье.

г
I.

Портретъ автора.
Эти слова старинной французской писательницы
Альфонсъ Додэ поставилъ въ заголовкѣ своего „Малыша". В ъ другомъ мѣстѣ онъ самъ свидѣтельствуетъ, что воспоминанія видѣннаго врѣзываются въ
его мозгъ, какъ картины въ рамкахъ, и щемятъ его,
пока онъ не выложить ихъ въ какое-нибудь произв е д е т е своего пера. Также глубоко западало въ его
душу все слышанное и разъ продуманное.
Вотъ условіе писателя - реалиста, наблюдателя
дѣйствительности. Не ищите у Додэ ни творчества
и широты размаха, какъ у Золя и Гонкуровъ, ни
отвлеченныхъ мыслей, ни глубины психологіи массъ.
Но, зато, это — рѣдкій мастеръ
воспроизводить
жизнь съ поразительной яркостью красокъ и вѣрностью мелочей. Додэ сживался со своими героями,
переселялся въ ихъ душу. Читая его, вы вступаете
въ родное общество, гдѣ онъ, какъ опытный хозяинъ, умѣетъ только подводить къ вамъ гостей

одного за другимъ. И дѣлаетъ онъ это такъ просто,
по-домашнему, радушно, что, по словамъ Золя,
„друзьямъ кажется, будто они видятъ и-слышать
-его самого, когда читаютъ его". Додэ только помогаетъ читателю разобраться въ знакомой сутолокѣ
жизни. Онъ не заваливаетъ его излишними подробностями, какъ Золя и Гонкуры: онъ рисуётъ типы.
Объясняя своего „Нуму Руместана", авторъ -замѣчаетъ: „Всѣ лица романа сдѣланы по многимъ образцами это, какъ говорить Монтэнь, связка изъ
разныхъ щепокъ". И слогъ у Додэ красивый, гибкій,
какъ жизнь, и, какъ она, всегда свѣжій, занимательный.
Братъ Альфонса Додэ, Эрнестъ, вѣрно опредѣляетъ эту сторону таланта нашего поэта:
„Такой-то разсказъ въ „Lettres à un absent", такой-то эпизодъ въ „Rois en exil",—это страница изъ
исторій, которую должны будутъ прочесть, прежде,
чѣмъ браться за дѣло, тѣ, которые въ будущемъ
возьмутся за изученіе насъ, ихъ предшественниковъ,
въ событіяхъ, въ семьѣ.
„Смерть и погребеніе герцога де-Мора, посѣщеніе
тунисскимъ беемъ замка Набаба, мастерская Фелиціи Рюисъ, агентство Леви, вечернее собраніе войска,
путешествіе въ родной городъ Нумы Руместана министра, — вотъ исторія въ лучшемъ смыслѣ слова;
не оффиціальная исторія фактовъ, a исторія страстей, вожделѣній, стремленій, которыя помогаютъ
понимать ее. Меримэ былъ правъ, говоря, что онъ
готовь отдать всего Ѳукидида за одну страницу Записокъ Аспазіи. Больше и не надо, чтобы освѣтить
яркимъ свѣтомъ исчезнувшую культуру".
Золя подводить такой итогъ этимъ словамъ:
„Доброжелательная природа довела его до той тонкой точки, гдѣ кончается поэзія и начинается дѣйствительность".
Вся сила Додэ въ этой реальной живописи жизни,
вытекающей изъ тонкаго, усерднаго наблюденія и
богатаго опыта. Это — истинный художникъ „нату-

ральной" школы. Братья Гонкуры, Флоберъ, Золя,
Тургеневъ съ гордостью причисляли его къ своему
кружку, въ которомъ онъ пребывалъ и въ дѣйствительности.
Но вы тотчасъ же отличили бы Додэ въ этой
компаніи, какъ существо совсѣмъ своеобразное.
Передъ вами южанинъ съ ногъ до головы. Вотъ его
портретъ въ расцвѣтѣ юности, набросанный однимъ
писателемъ: „Дивно прелестная ^голова; кожа теплой
блѣдности и цвѣта янтаря; брови прямыя и шелковистыя. Глазъ горящій, затонувшій, въ одно время и
влажный, и жгучій, затерявшійся въ мечтахъ, не
видитъ, но на него глядишь съ наслажденіемъ. Ротъ
страстный, мечтательный, алѣвшій отъ крови, борода мягкая и дѣтская, богатые каштановые волосы,
ухо. маленькое и нѣжное,— все это составляетъ совокупность чего-то гордо-мужественнаго, несмотря на
женскую прелесть".
Этотъ образецъ южной красоты напоминалъ провансальца или госконца и по своей натурѣ: оттого
онъ такъ изумительно могъ проникать въ душу своихъ Тартареновъ и описывать ее съ такою любовью. В ъ дѣтствѣ онъ очень напоминалъ ихъ. Послушайте только его брата. „Я вспоминаю—говорить онъ — страшныя вспышки гнѣва, чуть не трагическая возмущенія противъ наказаній, которыя онѣ
вызывали.
„Однажды, ужъ не знаю за какой проступокъ, его
заперли одного въ комнатѣ. Онъ рвался съ такой
яростью, что пришлось отворить дверь этой изобрѣтенной тюрьмы. Онъ вышелъ оттуда весь израненый отъ ударовъ, которые самъ наносилъ себѣ, ударяясь головой объ стѣны.
„Эту наклонность къ вспыльчивости, перешедшую;
къ нему отъ нашихъ бабушекъ и особенно отъ на-;
шего отца, онъ обуздалъ, когда сталь мужчиной,1
гордымъ усиліемъ воли. Но, когда онъ былъ ребенкомъ, она была преобладающей чертой его характера. Оттого-то воспитывать его было довольно

трудно. Это была самая странная смѣсь безпорядочнаго поведенія, доброты и упрямства; при этомъ—
неутомимая жажда приключеній и неизвѣстнаго, которая становилась еще опаснѣе изъ-за его близорукости, развившейся съ лѣтами.
„Эта близорукость играла моему брату самыя
скверныя штуки: онъ то тонулъ, то жегся, то отравлялся, то бывать раздавленъ. Но въ то же время это
была самая прямая натура, сердце самое великодушное, умъ самый живой. Ахъ, какой это былъ
для меня славный маленькій товарищъ!"
Да, созрѣвши, нашъ Альфонсъ преодолѣлъ кричащіе недостатки французскаго южанина силой воли,
большого ума, широкаго развитія. А его лучшая
основа сохранилась в ъ такой степени, что Додэ
казался парижанамъ чуть не „оригиналомъ", но милымъ плодомъ горячаго, яркаго, красиваго юга.
Такимъ показался бы намъ вдругъ явившійся среди
насъ „человѣкъ сороковыхъ годовъ".
Э т о .—душа почти сентиментальная. „Романтики",
которые въ началѣ еще не сдавались передъ ударами натуралистовъ, готовы были зачислить Альфонса въ свою секту. Но эта своеобразная, сильная
натура не могла подчиниться ничьей указкѣ. Отсюда
ея вражда къ партіямъ. „О, политика, я ненавижу
тебя! — говорить Додэ въ одной изъ своихъ повѣстей.—Ненавижу тебя, ибо ты груба, несправедлива,
криклива и болтлива; потому, что ты врагъ искусства,
работы; потому что ты служишь ярлыкомъ всѣмъ
глупостямъ, всякому честолюбію, всякой лѣни. Слѣпая и страстная, ты разлучаешь честныя сердца, созданныя для соединенія; напротивъ, ты связываешь
существа совершенно негіохожія. Ты—великій разрушитель совѣсти, ты пріучаешь ко лжи, уверткамъ,
и по твоей милости мы видимъ, какъ честные люди
становятся друзьями мошенниковъ, лишь бы они
были одной съ ними партіи. Особенно я ненавижу
тебя, о политика, потому что ты дошла до того, что
убила въ нашихъ сердцахъ чувство, понятіе о родинѣ...

• •

-

.

"

V'

Чувство — вотъ принесенное съ юга \
силы, которая служила главною пружиной^
творчества Додэ. Оно-то, вмѣстѣ съ талан
ту рал иста, отчуждало его отъ заправских1'
тиковъ и классиковъ,—отъ этихъ „безстра\
(impassibles). Состраданіе къ неудачникамъ, V
женнымъ и оскорбленнымъ доходило у Додэ1,
почти до слезливости: „Жака", его любимі
зываютъ „сантиментальнымъ романомъ". Но і
дая маленькая вещица Додэ проникнута Hiучастливостью, какимъ-то трогательнымъ умк
емъ. Вездѣ холодная рѣзкость ироніи смягчаете»
лотой навертывающейся слезинки.
Добродуш
поэтъ искалъ человѣка во всякомъ отверженной
исковерканномъ существѣ. „Его Тартаренъ — r d
ритъ Золя—при всей своей нелѣпости, достойнѣ
шій изъ людей. И всѣ остальные смѣшны до кра,
ности, но славные люди". Онъ прибавляетъ: „Онъдругъ женщинъ: онѣ находятъ въ немъ собственную
нервную чувствительность, свою душу и сердце". И
слогъ Додэ горячъ, нервенъ, богатъ неожиданной
стями; онъ пол онъ своеобразной задушевности столько \
же, сколько и смѣлыми, яркими новыми словеч- V
ками.
.: \
Южанинъ сказался и въ богатомъ воображеніи
писателя. При всей своей наблюдательности, при
кропотливой разработкѣ мелочей, онъ никогда не
былъ фотографомъ, рабомъ частнаго факта. У него,
при самой жизненной драмѣ, вдругъ вторгаются измышленные образы, вводныя чувства, но все кстати,
въ поясненіе общаго настроенія. Здѣсь-то тайна типичности и безсмертія его образовъ. Тутъ свободный полетъ воображенія не значить прихотливость,
необузданность творчества: это — только свободный
выборъ все т ѣ х ъ же реальностей, какъ бы добавленіе природы, чтобы явленіе стало болѣе выпуклымъ, чтобы оно произвело неизгладимое впечатлѣніе.
Ясно, что южанинъ воспитался подъ вліяніемъ

и отчасти болѣзни, которая начала насѣдать
-іего съ сороковыхъ годовъ жизни. Онъ взялъ
я въ руки. И въ жизни поэта буйные порывы
іостн смѣнились покойною, порядливой жизнью.
щъ былъ преданъ своей Жюли (тоже немножко писательница), сталь хорошимъ семьяниномъ; его бытъ
принялъ мѣщанскій оттѣнокъ. Вообще съ именемъ
Додэ возникаетъ представленіе натуры уравновѣшенной, гармоничной. Это — сочетаніе самыхъ различныхъ свойствъ въ строгой соразмѣрности и съ
легкими, естественными переходами отъ одной къ
другой. Оттого часто, читая его произведенія, боишься, вотъ-вотъ авторъ ударится въ преувеличение,
въ чудовищность. Но онъ чуетъ Рубиконъ, останавливается какъ разъ во время. Только два раза Додэ
согрѣшилъ, приблизился къ каррикатурности, явно
схвативъ одну только сторону предмета: это—въ
„Евангелисткѣ" и „Безсмертномъ".
Гармонія, чувство мѣры поставили Додэ особнякомъ въ натуральной школѣ. Онъ гнушался всего
пошлаго и грубаго, былъ прирожденнымъ врагомъ
животныхъ уродливостей, житейской грязи, не лю~
билъ, въ нашей грѣховной сторонѣ, ставить точки
на і. Главная тайна и прелесть творчества Додэвъ
томъ, что у этого правдиваго реалиста все наше
бренное бытіе подернуто . поэтической дымкой; на
черныя пятна набросанъ свѣтлый покровъ цѣломудрія. Посмотрите, какъ стыдливо обрисована у него
Алиса (героиня „Нумы"), зта сестрица Наны по ремеслу! Такъ и кажется, что если самообузданный
южанинъ бросилъ мечтательность, замѣтивъ что
жизнь превосходить всякое воображеніе, то онъ
оставилъ за собой частицу этой благодатной силы,
чтобы сглаживать ею шероховатости земного пути.
Отсюда вѣетъ на насъ чѣмъ-то тургеневскимъ.
Да, въ той компаніи натуралистовъ, которая собиралась въ Парижѣ, разъ въ мѣсяцъ, поболтать за
обѣдомъ, эти двѣ души были наиболѣе родственны
другъ другу. Додэ самъ говорить въ своихъ ав-

тобіографическихъ замѣткахъ: „Не.зная другъ друга,
мы были связаны общими симпатіями, любовью къ
полямъ, къ лѣсамъ, къ природѣ. Человѣкъ становится лучше, прислушиваясь къ природѣ; и тѣ, которые любятъ . ее, никогда не перестанутъ любить
людей. Вотъ источникъ той кроткой любви, печальной, какъ пѣснь мужика, которая слышится во всѣхъ
твореніяхъ русскаго романиста. Это и есть тотъ
вздохъ человѣчества, о которомъ говорить крестьянская пѣсня, та отдушина, которая не даетъ задохнуться человѣчеству. И этотъ вздохъ, проходящій
черезъ всѣ книги Тургенева, наводитъ на сравненіе
„Записокъ охотника" съ „Хижиной дяди Тома",
только въ „Запискахъ" этотъ вздохъ не сопровождается, какъ въ „Хижинѣ дяди Тома", криками и
декламаціей.
„Я высказалъ ему, смѣясь, все это и выразилъ
ему свое поклоненіе; я разсказалъ ему, что читалъ
его въ Сенарскихъ лѣсахъ. Тамъ я сроднился съ
его думой, и чудныя картины этихъ лѣсовъ такъ
переплелись въ моемъ воображеніи съ его книгами,
что нѣкоторыя изъ его повѣстей носятъ въ моей
памяти окраску поля, поросшаго розовымъ верескомъ, уже тронутымъ осенью".
А вотъ еще связь между двумя романистами:
„Кто могъ бы подозрѣвать (говорить Додэ) женственный элементъ въ этомъ колоссѣ съ жесткими
бровями и огромнымъ носомъ? А между тѣмъ въ
немъ жила душа женщины, той чуткой русской женщины, нервной, страстной, то полусонной, какъ восточная женщина, то проявляющей трагическую силу
въ своемъ пробужденіи".
Прибавимъ, что одинакова и судьба обоихъ. друзей-романистовъ. Ихъ всѣ не только почитали, но
любили: это были очевидно не только большіе таланты,
но и великія души. „Въ нашей современной литературѣ, я не знаю болѣе симпатичной личности! Слово
очарованіе — самое подходящее для Додэ!"—восклицаешь Золя, докладывая о своемъ пріятелѣ русской

публикѣ 1 ). „Очарованіе, очарованіе!"—вотъ къ чему
сводятся сужденія критика Леметра о Додэ. Люди
всѣхъ партій, всѣхъ сословій, всѣхъ націй любили
этого счастливаго поэта въ прозѣ. Его ласкала и
чопорная буржуазія,—сама главная грѣховодница, а
потому врагъ правдивыхъ описаній жизни. „Принимая его въ свой домъ—говорить Золя—она и не
подозрѣвала, что впускаетъ къ себѣ непріятеля—натуральную школу". Слава досталась Альфонсу Додэ
легко, сразу. Вѣдь, у этого субьективнаго писателя
милая душа сказывалась съ первыхъ строкъ. Къ тому
же дарованіе южанина было скороспѣлкой. Первыя
творенія почти отрока уже блистали всѣми качествами
его таланта. Когда, подконецъ, Додэ самъ затѣялъ
издать свои сочиненія, ничего нельзя было выкинуть.
И не было у него своей „первой книги", именемъ
которой принято называть автора.
Съ самаго начала была замѣчена всѣми и южная
чувствительность автора. И что же! Ждешь, что юноша
погибъ: его засмѣютъ з а „восторженность"
или
„патетизмъ", который такъ не къ лицу вѣку физіологіи, соціологіи и экономики. Напротивъ, это-то
сразу сдѣлало новаго писателя любимцемъ публики.
Ему помогъ тутъ, кромѣ чувства мѣры, еще одинъ
даръ. Додэ причисляется къ разряду Диккенса, Гейне,
Гоголя,—писателей, у которыхъ сердечность сочетается съ ироніей, льются незримыя слезы сквозь
видимый смѣхъ. „Иронія, тонкая и острая, какъ
шпага" (слова Золя), проглядываетъ всюду, нерѣдко
дѣйствительно напоминая Диккенса: „Малышъ" особенно близокъ, по духу, къ „Давиду Копперфильду".
Простота, задушевность, домашняя уютность, немного вымышленности—все это такъ напоминаетъ
сказку. И она была любимымъ родомъ литературы
Додэ. Онъ началъ сказками и долго держался ихъ:
въ 1886 г. онъ издалъ новую книжку сказокъ для
дѣтей. Сначала это были действительно сказки, ле1) „Впстникъ Европы«. 1876, Ш; 1878, 111.

генды, потомъ разсказцы изъ современности. У Додэ
масса этихъ крохотныхъ пьесокъ, поэмокъ, напоминающихъ Чехова. И каждая вполнѣ выдержана, какъ
законченное художественное произведете. Это какъ
бы программа романа, а романы Додэ—пространная
сказка. Отчасти этого требовала журналистика, которою долго жилъ Додэ; но авторъ только того и
желалъ.
„Малышъ", это первое болѣе крупное сочиненіе
Додэ, служить именно переходомъ отъ сказки къ
роману. Онъ имѣетъ особое значеніе в ъ литературной дѣятельности Додэ, которому исполнилось тогда
2 8 лѣтъ. Передъ тѣмъ его только замѣчали, какъ
симпатичнаго юношу, подающаго надежды: теперь онъ
сталь уже признанною литературной силой. „Малышъ"
имѣлъ безспорный успѣхъ, какъ произведете небывалое не только по художественности, но также и по
симпатичности и оригинальности. Собственно книжка
сразу дала автору то, въ чемъ публика уже никогда
потомъ не отказывала ему. Немудрено: „ М а л ы ш ъ " —
произведете наиболѣе додэское.
Здѣсь-то, въ изображеніи тернистаго пути средняго
человѣчка, вылилась вся дѣтская, довѣрчивая, теплая душа автора, которая умѣетъ одушевлять даже
неодушевленное, а также правдивая, но мягкая, подернутая грустью иронія. Это одухотвореніе поразительно. Оно охватываетъ читателя, приковываетъ
его къ книжкѣ, матеріалъ которой такъ ничтоженъ
и обиходенъ. Даже мы, живущіе такъ далеко отъ
Франціи, совсѣмъ въ иномъ мірѣ, чувствуемъ, будто
эта „исторія одного дитяти" (под-заглавіе книги)—
пересказъ нашего собственнаго ранняго развитія,
нашихъ маленькихъ бѣдствій и радостей. Т а к ъ какъ
Т у Т Ъ — в е с ь Додэ, то
естественно, что милая душа
Малыша царить вездѣ, не исключая большихъ, съ
виду такихъ объективныхъ, романовъ автора.
Наконецъ, „Малышъ" привлекателенъ и неподражаемъ еще потому, что это—автобіографія автора.
Додэ самъ говорить въ своихъ „Воспоминаніяхъ":

„Малышъ", особенно въ его первой части,—ничто
иное, какъ отголосокъ моего дѣтства и юности".
Иногда онъ даже забывается, говорить „я" вмѣсто
„Даніэль". Эта автобіографія, говорить, немного,
фантастична, сказочна. Да, немного — и то лишь
относительно внѣшнихъ мелочей: такъ, исторіи съ
ГТьерротами и Ирмой Борель, а также болѣзнь и
смерть Жака списаны съ чужихъ людей. Но, по своему
содержанію, по духу, „Малышъ"—любопытнѣйшій і
„человѣческій документъ": какъ во всякомъ истиннохудожественномъ произведеніи, тутъ вѣрное изображеніе данной души сливается съ общечеловѣческимъ
интересомъ, съ міровою, такъ сказать, психологіей.
Оттого „Малыша" читаетъ и старъ, и младъ. И не одна
слеза скатывается на наивно грустныя страницы изъ
глазъ старухи и юной дѣвы. Милую книжку, повторяемъ,
знаетъ чуть ли не весь свѣтъ, какъ „Робинзона".
Мы увѣрены, что читатель не посѣтуетъ на насъ,
если сдѣлаемъ изъ нея особое употребленіе. Чтобы
дополнить, оживить нашъ блѣдный портретъ Альфонса Додэ, мы призовемъ на помощь самого Малыша. Попытка такого рода біографійки не будетъ ;
лишней. Настоящей біографіи Додэ нѣтъ, и, любопытно, именно у французовъ *). Наша работа кстати
познакомитъ читателя съ пріемами и ходомъ творчества автора. Источниками намъ послужатъ отчасти
автобіографическія черты, внесенныя самимъ Додэ
въ разныя его произведенія, не исключая большихъ
романовъ. Но главный матеріалъ даютъ его отдѣльныя автобіографическія статейки и книга Эрнеста
Додэ—„Мой братъ и я" 2 ).
') У нѣмцевъ есть двух-томная біографія Cerstnianria\ но
она доводить только до 1883 г. У насъ есть біографическій
очеркъ при Собраніи Сочиненій Додэ (1895).
2) Alphonse
Daudet Trente ans de Paris (A travers ma vie
et mes livres) и Souvenirs d'un gomme de lettres. 1888. Изъ
оставшихся по его смерти бумагъ изданы юношізскія воспомин а н і я — „Premier voyage, premier m e n s o n g e " . — E r n e s t
Baudet
Mon frere et. moi. Souvenirs d'enfanse et de Jeunesse 5-е изданіе. 1882.

II.

Дѣтетво. Провинція.
Альфонсъ Додэ—самъ настоящій Малышъ. Э т о —
ничтожество, дѣдомъ котораго былъ крестьянинъ и
потомъ рабочій, отецъ—разнощикъ. Однако этому
разнощику удалось разбогатѣть и завести фуляровую
фабрику. Но жилъ онъ в ъ хорошей квартирѣ въ
городѣ. Это—уже настоящій буржуй, ревностный
католикъ и роялистъ, мечтавшій о возвращеніи старыхъ Бурбоновъ. Онъ процвѣталъ въ Нимѣ (недалеко отъ устьевъ Роны), гдѣ и теперь не болѣе
70.000 жителей.
У этого Додэ были только дочери и все два сына.
Старшій, Анри, это—Жакъ „Малыша", натура' нѣжная, хрупкая, восторженная, артистъ и богомолецъ.
Онъ угасъ 2 4 - х ъ лѣтъ: „онъ умеръ, молитесь о
немъ!" Второй сынъ, Эрнестъ, вотъ кто былъ плакса.
Только онъ неповиненъ въ тѣхъ гіродѣлкахъ, который приписываетъ ему „ Малышъ: " тутъ вѣрна только
исторія съ кувшиномъ.
В ъ 1840 году родился третій брать, нашъ Альфонсъ. Это случилось въ томъ домѣ Sabran, который стоить и теперь. „Малышъ" сочиняётъ, будто
онъ былъ „несчастной звѣздой для своихъ родителей".
Напротивъ, тогда дѣла Додэ-отца шли хорошо. Дѣти
пользовались всѣми удобствами зажиточной семьи.
Ихъ часто водили, „для воздуху", въ сосѣднія деревни, къ ихъ кормилицамъ. Они веселились на
мѣстной ярмаркѣ, которая точно описана въ „Нумѣ".
Разореніе послѣдовало въ 1848 г., отчасти подъ
вліяніемъ февральской революціи. И гнѣзду Додэ
пришлось перенестись на самую фабрику, по дорогѣ
въ Авиньонъ. Этому-то просторному уголку, пріятному для дѣтей, не понимавшихъ бѣды, посвящена
1-я глава „Малыша".

Вскорѣ и фабрику продали ловкимъ кармелитамъ за грошъ. Семья переселилась в ъ Ліонъ, гдѣ
глава ея пристроился недурно. Но дѣтямъ пришлось
плохо послѣ фабричнаго приволья и мамкиныхъ воздуховъ. В ъ одномъ изъ черновыхъ набросковъ Альфонса читаемъ; „Помню низкое небо потнаго цвѣта,
вѣчные туманы с ъ двухъ рѣкъ (Роны и Соны). Не
то чтобы дождь шелъ, а мороситъ. И в ъ плѣсени
сырого воздуха стѣны плачутъ, мостовая потѣетъ,
перила лѣстницъ прилипаютъ къ пальцамъ. В и д ь
обитателей, ихъ походка, языкъ—• все отдаетъ сыростью". А тутъ отецъ брюзжишь, мать плачетъ,
Анри всхлипываетъ.
Дѣтей отдали на обученіе монахамъ, с ъ тѣмъ,
что, вмѣсто платы, они будутъ исполнять в ъ церкви
обязанности хоровыхъ мальчиковъ. И тутъ'незадача!
Самъ Альфонсъ разсказываетъ: „Однажды з а обѣдней, когда я переставлялъ Евангеліе, толстая книга
оказалась такъ тяжела, что увлекла меня з а собою.
Я растянулся во всю длину на ступенькахъ алтаря,
налой сломался, служба прервалась. Это было въ
день Троицы. Какой скандаль!" В ъ другой разъ онъ
„вздумалъ подложить мину в ъ шкапъ съ рясами и
засунуть туда пороху! Взрывъ былъ страшный. Какимъ-то чудомъ, несчастій не было"! .. А учиться
дѣти ничему не научились. Отецъ понялъ это и
отдалъ ихъ в ъ лицей (гимназію).
Здѣсь Альфонсъ сталъ посмѣшищемъ товарищей
за свое жалкое одѣяніе, зато скоро занялъ одно изъ
первыхъ мѣстъ, по ученью. А между тѣмъ онъ оказался образцовымъ лѣньтяемъ; пропускалъ половину
уроковъ, наконецъ, являлся только в ъ дни, когда
задавались сочиненія. • Мало того: 13-лѣтній мальчикъ началъ покучивать, подъ покровительствомъ
брата Эрнеста, который скрывалъ его продѣлки отъ
отца. Онъ ѣздилъ на лодкѣ, шлялся по полямъ.
Скороспѣлость заводила его в ъ кабачки и Б о г ъ
знаетъ еще куда: разъ пришелъ домой даже совсѣмъ
пьяный. Это случалось с ъ нимъ и послѣ, в ъ начадѣ

парижской жизни. А мальчикъ быль страшно близорукъ: сколько разъ онъ попадалъ подъ колеса парохода!
Но тутъ-же, начиная с ъ 15-ти лѣтъ, стало обнаруживаться литературное призваніе. „Малышъ" посмѣивается надъ голубой бабочкой (гл. VIII). А въ
первой книжкѣ стиховъ Додэ, „Les Amoureuses", есть
хорошенькая пьеса—„Приключеніе Бабочки и БожьейКоровки", гдѣ красиво описывается, какъ бабочка
развращаешь своего товарища, божью коровку, спаиваешь его у ландышей и знакомить с ъ порокомъ
у розъ. И еще нѣсколько стихотвореній изъ описываемаго времени попали в ъ эту, самую юную, наивную, но милую книжку. Нѣкоторыя изъ нихъ и
сейчасъ распѣваются по кофейнямъ Франціи. И Альфонсъ попалъ в ъ кружокъ роялистской „Gazette de
Lyon". Другое дѣло Эрнестъ. Онъ самъ признается,
ч т о . р а з с к а з ъ объ его „Религіи" совершенно вѣренъ
(стр. 3 0 ) .
A дѣла отца ІІІЛИ на убыль. Пришлось переселиться в ъ конурку, въ предмѣстьѣ города. Бѣдному
Альфонсу, который уже кончилъ лицей, нечѣмъ было
заплатить за
экзаменъ
на
баккалавра...
Тутъ
одинъ родственникъ устроилъ ему мѣсто учителя в ъ
Алэ х ), переименованный в ъ „Малышѣ", в ъ небывалый
Сарландъ. А дома все было продано с ъ молотка з а
долги; мать, с ъ дочерью, уѣхала на югъ, къ своей
сестрѣ; отецъ превратился в ъ какого-то странствующаго приказчика. Эрнестъ смѣло бросился искать
счастья в ъ Парижѣ, гдѣ живо пристроился при редакціи роялистскаго „Spectateur" за 2 0 0 франковъ в ъ
мѣсяцъ—цѣлое состояніе!
А Альфонсу, пришлось плохо въ Алэ. Его мученія тамъ описаны вѣрно в ъ „Малышѣ", начиная съ
того, что начальникъ не хотѣлъ-было и принять
такого карапуза. Чего только ни продѣлывали съ
нимъ верзилы-ученики, дѣти крестьянъ да избало) Aldis—городокъ

]

въ 50 в. къ с.-з. отъ Нима.

ванные, глупые дворянчики! Пользуясь близорукостью
наставника, они однажды чуть не погубили его,
втащивъ на лѣстницу старый чемоданъ, утыканный
гвоздями. И не было, въ утѣшеніе, никакихъ черныхъ глазъ... Бѣдняга взмолился брату. Тотъ, не
долго думая, написалъ ему: „Пріѣзжай!"
III.

Юность.

Парижъ.

Наконецъ-то большому кораблю—большое плаваніе. Талантъ, Божья искра, не пропадетъ. При
судьбѣ-мачихѣ, онъ изуродуется, запоздаетъ, а всетаки прогремитъ: талантъ—новое слово, а жизнь
есть смѣна одной свѣжей силы другою..
Для нашего Альфонса судьба была на этотъ разъ
мачихой, хотя и не упорной. На первыхъ порахъ, въ
„столицѣ міра", этотъ корабль походилъ скорѣе на
утлый челнъ папуаса, занесенный въ безбрежныя
воды Тихаго океана.
Къ счастью, мы знаемъ этотъ печальный эпизодъ
въ жизни поэта въ совершенствѣ. Онъ описанъ самимъ авторомъ дважды—въ „Малышѣ" и въ нашемъ „Новомъ Времени", гдѣ онъ сотрудничалъ въ
1 8 7 0 - х ъ годахъ. Оба эти описанія почти одинаковы.
Ихъ подтверждаетъ и отчасти дополняетъ такой
драгоцѣнный свидѣтель, какъ Эрнестъ Додэ, который
игралъ для брата во-истину роль „мамы".
Благодаря этому свидѣтелю, 17-лѣтній юноша
стоитъ передъ нами живьемъ в ъ день своего пріѣзда въ Парижъ, — холодный суровый день 1-го
ноября 1857 года. „Какъ сейчасъ вижу его", говорить Эрнестъ. „Вотъ онъ, изнуренный усталостью и
нуждой, умирающій отъ холода, одѣтый въ старый
изношенный, вылинявшій и вышедшій изъ моды
сюртукъ, и чтобы придать ужъ совершенно своеобразный видъ своему одѣянію, обутый въ калоши,

надѣтыя на синіе бумажные чулки,—тѣ самыя калоши, которыя пріобрѣли нѣкоторую извѣстность
въ мірѣ съ т ѣ х ъ поръ, какъ вошли въ одну изъ
главъ „Малыша". Самъ Альфонсъ
докладываетъ
намъ, въ своихъ „Воспоминаніяхъ", что онъ явился къ брату, протрясшись въ скверномъ вагонѣ
двое сутокъ въ лѣтнемъ платьѣ, при жестокомъ морозѣ, безъ пищи: у него было всего .40 су (менѣе
рубля) да „жалкій чемоданчикъ, который былъ гораздо тяжелѣе, чѣмъ все содержимое в ъ немъ". И
бѣдняга прибавляетъ: „Кромѣ брата, я не зналъ
никого. Близорукій и неловкій, застѣнчивый до дикости, я, какъ только выходилъ изъ комнаты, шелъ
вокругъ Одеона, подъ галлереями, въ одно и то же
время счастливый и испуганный тѣмъ, что толкался
среди литераторовъ".
Но вскорѣ это уединеніе разсѣялось. Завелись
товарищи въ юномъ, задорномъ, веселомъ Латинскомъ кварталѣ, съ его шумливымъ притономъ учащейся молодежи—Вуль-Мишемъ (такъ называютъ
студенты Boulevard St. Michel). Тамъ и тогда былъ
вѣчный праздникъ, особенно по вечерамъ, когда
вездѣ горятъ привѣтливые огоньки, искрящіеся въ
зеркалахъ и блестящихъ „цинкахъ" прилавковъ; и
цѣлый рой разодѣтыхъ хохотушекъ, свободно обнимающихся съ юнцами, дополняетъ маленькіе „концерты" и оживляетъ столики, заваленные картами,
лото и домино, кофеемъ, грозелыо и коньякомъ./
Тутъ-то созрѣвала жизнерадостная, быстрая, ревностная надежда Франціи—будущіе политики, адвокаты, ученые, писатели. Здѣсь ютилась и художественно-литературная „богема"—цыганство, съ вылощенными локтями и штанишками, съ франками
въ карманѣ и съ рогомъ изобилія надеждъ в ъ душѣ.
Здѣсь нашъ Альфонсъ схватилъ много _типовъ для
своихъ будущихъ романовъ, особенно для „Королей
въ изгнаніи" и для „ratés" (неудачниковъ) въ „ Ж а к ѣ " ;
здѣсь онъ сдружился с ъ первообразомъ Нумы—со
студентомъ-юристомъ Гамбеттой, узналъ Рошфора |

Теофиля Готье и др. Особенно любовно приглядывался онъ къ своему брату, провинціалу. Вскорѣ
вышли его „ГІровинціальные нищіе" (Les gueux de
province). Влещущіе правдой жизни, проникнутые
необыкновеннымъ тепломъ, они сразу привлекли
сердца в с ѣ х ъ к ъ новому писателю. Альфонсъ выдвинулся; тапантъ пробилъ себѣ дорогу, и прочную,
среди легкомысленной, перемѣнчивой толпы п а - '
рижанъ.
Рядомъ раскрывались и „высшія сферы". Провинціальныя связи и преданія, въ особенности
же
вліяніе практическаго Эрнеста, вели, прежде всего,
къ порогу старой знати, въ сапоны и редакціи
строгихъ католиковъ, упорныхъ „роялистовъ", „легитимистовъ". Предъ юношей, похожимъ на дѣвочку
по виду, предъ застѣнчивымъ. провинціаломъ раскрылся раззолоченный рай затхлаго
предмѣстья
Сенъ-Жерменъ. Здѣсь еще блистали поблекшія въ
душномъ воздухѣ красавицы „салоновъ". Онѣ кинули томный благосклонный взглядъ на южанина
красавца, т ѣ м ъ болѣе, что тогда вышли его милыя,
чувствительныя „Les Amoureuses". „Mais c'est quelqu'un!" (это не кто-нибудь) милостиво провозгласили онѣ, установляя карьеру юнца в ъ „бо-мондѣ",
в ъ высшемъ с в ѣ т ѣ . Это льстило братцамъ, хотя и
жутко было имъ: оба жили на скудный заработокъ
старшаго. Приходилось возиться с ъ замкнутымъ
милосердіемъ шикарныхъ портныхъ. Однажды, заполучивъ отъ нихъ блестящій фракъ, но и только,
нашъ поэтъ долженъ былъ явиться на званый вечеръ, зимой, безъ пальто.
В ъ то же время Альфонсъ даже коснулся слегка
политики—въ первый и в ъ послѣдній разъ в ъ своей
жизни. Онъ имѣлъ препирательство съ цензурой
Наполеона III по поводу одной своей театральной
пьесы. Ему хотѣлось назвать ее просто „Лиліей".
Цензоръ потребовалъ „Бѣлой Лиліи" - цвѣтокъ династіи старыхъ Бурбоновъ. Додэ кончилъ „Бѣлою
Гвоздикой". А когда великій магъ и чародѣй новаго

цезаризма, попавшіи потомъ в ъ „Набоба", герцогь
Морни, предложилъ поэту мѣстечко у себя, тотъ
воскликнулъ, надувъ свои безъусыя губки:
„Я
легитимистъ!" Знатокъ людей, царедворецъ отвѣчалъ съ улыбкой: „Герцогиня еще болѣе легитимистка... Только сдѣлайте одолженіе, остригитесь".
Тогда даже Эрнестъ съгеройствовалъ — тоже
только разъ в ъ своей жизни. В ъ то время этотъ
бездарный борзописецъ усердствовалъ во-всю на
пользу допотопнаго роялизма, что онъ дѣлаетъ и
теперь, в ъ качествѣ историка. Онъ не только распинался з а „правое дѣло" бѣлыхъ лилій въ „Spectateur", з а 2 0 0 франковъ в ъ мѣсяцъ, но и писалъ,
подъ диктовку, „Мемуары" одного стараго царедворца Карла X 1 ). Когда разразилась бомба Орсини,
въ январѣ 1 8 5 9 года, онъ возвѣстилъ въ своемъ
Spectateur": „Такія преступленія случаются только
при деспотическихъ
правительствахъ; деспотизмъ
призываетъ и вызываешь революцію". Журналъ былъ
закрытъ. A замѣнившій его „Union" платилъ плохо:
Бурбоны вознаграждали тогда за преданность уже не
золотомъ, а письмами и образками.
A „имперія была въ полномъ благоденствш",
говоритъ Эрнестъ. Онъ заглянулъ въ свою совѣсть.
Т а отвѣчала: „Чтожъ! Имперія не внушаетъ мнѣ
отвращенія. Вѣдь, я не испыталъ ужасовъ государс т в е н н а я удара 2 ); стало быть, я не могъ и раздѣлять злобы его побѣжденныхъ. Цѣлое поколѣніе,
которое жестоко поплатилось потомъ
за свою
ошибку и неопытность думало тогда такъ же,
какъ я".
И вотъ, Эрнестъ „постучалъ в ъ двери виконта
де-ла-Герроньера, который заправлялъ тогда печатью вь министерствѣ внутреннихъ д ѣ л ъ " .
Онъ
1) В ъ „Малышѣ"

Альфонсъ т у т ъ ставитъ

себя на мѣсто

брата. См. II гл. ІІ-й части.
пво
^ Декабрьскій coup d' Etat. Т а к ъ называется разстрѣпъ
народа и плѣненіе его представителей 2-го декабря 1851 г.,
гнусное событіе, утвердившее власть Наполеона Ш.

превратился в ъ рептилію, получивъ мѣсто редактора
одной провинціальной газетчонки. Альфонсъ же которому, исполнилось тогда 2 0 лѣтъ, пристроился
еще уютнѣе. Сама императрица обратила вниманіе
на его „Les Amoureuses". Она шепнула Морни:
тотъ призвалъ Альфонса. Т а к ъ нашъ поэтъ попалъ
в ъ частные секретари к ъ самому великому человѣку
тогдашней Франціи, у котораго пребывалъ л ѣ т ъ
пять, до самой его смерти. В ъ то же время онъ
началъ писать въ богатомъ „Figaro" — въ зтомъ
поистинѣ литературномъ шутѣ, который, для тогдашняго павшаго общества, былъ з а к о н о д а т е л ь
вкуса и раздатчикомъ литературныхъ лавровъ.
Тутъ-то пошли т ѣ превосходный поэмки-сказки,
которыя были т а к ъ по вкусу нашему поэту и такъ
подходили къ фельетоннымъ размѣрамъ газеты
Изъ нихъ вытекли затѣмъ такія книжки — перлы
искусства,—какъ „Le Chaperon rouge" (Красная шапочка) „Contes du lundi" (Понедѣльничные разсказы),
„Femmes d< artistes" (Жены художниковъ) и др
Особенно удачны были „Письма съ моей мельницы«(Lettres de mon moulin). Они писаны на родномъ
югѣ, куда попалъ ав.торъ, пользуясь досугомъ
т а к ъ какъ у Морни не было почти никакого дѣла !
въ нихъ отразилось дыханіе той жгучей, своеобразной поэзіи, про которую
Золя сказалъ: „Поэты
Прованса выростаютъ тамъ среди тьмина й лавенды,
убаюкиваемые лѣнивыми грезами и плѣнительной
ложью. У нихъ в ъ крови солнце, а въ головѣ —
пѣсни птицъ. Позже, въ истирающей характеры
средѣ Парижа, они сохраняютъ впечатлительность
натуры и картинность я з ы к а " .
Такъ, 1860-е годы уже можно считать поворотомъ колеса Фортуны. Нащъ птенецъ и его мама
совсѣмъ поправились: даже нужда отставала отъ
нихъ, уходя терзать другія жертвы. Эрнестъ вскорѣ
вернулся в ъ столицу и сталъ уже
„настоящимъ
парижаниномъ.
homme de lettres (писатель) et
journaliste". Онъ примостился при крупной газетѣ

„France" да еще въ, парламентѣ, по части веденія казенныхъ протоколовъ. Альфонсъ купилъ себѣ,
на родинѣ, поэтическія развалины мельницы, гдѣ
набросалъ свои прелестный „Письма съ.моей мельницы". Братья даже „возстановили домашній очагъ",
о чемъ т а к ъ хлопоталъ всегда Малышъ: они устроили своимъ старикамъ безбѣдное существованіе.
А тутъ еще подвернулось знакомство съ архимилліонеромъ Бравэ (Вгаѵау) — этимъ натурщикомъ
для Набоба. Это опять спроворилъ юркій Эрнестъ,
попавшій, на каникулы, въ родной Нимъ. Онъ наладилъ тамъ его кандидатуру въ палату, а тотъ
сдѣлалъ его своимъ „политическимъ секретаремъ",
т. е. своимъ рептильнымъ перомъ, ревностнымъ
слугой на всѣ руки. И Эрнестъ самъ заявляетъ:
„Мнѣ не пришлось раскаиваться. Я не зналъ болѣе
честнаго сердца. Онъ никогда не забывалъ' того
рвенія, съ которымъ я отстаивалъ его выгоды. Б р а т ь
ничего не-преувеличилъ, обрисовавъ въ „Набобѣ"
отмѣнную доброту этой души—совершенно невинной,
несмотря на противоположную внѣшность".
Эта исторія съ милліонеромъ играетъ особенную
роль в ъ судьбѣ не одного Эрнеста*. Бравэ—не только
герой „Набоба", но и виновникъ разныхъ толковъ,
которые долго преслѣдовали автора. Одни намекали
на благодѣянія богача, другіе упрекали поэта въ
„черной неблагодарности". Эрнестъ рѣшаетъ- задачу
со свойственной ему дипломатичностью. Вотъ его
слова: „Для т ѣ х ъ , кто зналъ и любилъ Франсуа
Бравэ, романъ, героемъ котораго былъ онъ,—трудъ,
лучше всего отдающій должное его памяти и мстящій
за нелѣпую клевету. Чтобы убѣдиться в ъ этомъ,
достаточно прочитать послѣднюю фразу: „Его губы
зашевелилась и в ъ его расширенныхъ глазахъ, обращенныхъ къ Жери, появилось вновь, передъ смертью,
горестное, умоляющее и возмущенное выраженіе,
какъ будто онъ бралъ его въ свидѣтели одной изъ
самыхъ большихъ и самыхъ жестокихъ несправедливостей, какія тогда совершалъ Парижъ".

„КакйМъ образомъ разсчитанное недоброжелательство (прибавляетъ Эрнестъ) пыталось увѣрить, что
столько краснорѣчивыхъ страницъ являлись оскорбленіемъ его памяти и какъ одно время близкіе Франсуа Бравэ раздѣляли это несправедливое чувство?
Мнѣ еще дс сихъ поръ не удалось это понять.
„Но важнѣе то, что они хотѣли доказать, что мой
братъ совершилъ проступокъ, доказывающій его
черную неблагодарность. Въ ту пору, когда ему
пришлось защищаться по этому вопросу, онъ просилъ меня не вмѣшиваться. Эта чисто личная полемика, чуждая истиннаго достоинства его произведенія, слишкомъ оскорбляла его литературную
щекотливость, для того, чтобы онъ пожелалъ осложнить его моимъ вмѣшательствомъ.
„Но въ данное время я вновь обрѣлъ право сказать, что у Альфонса Додэ не было никакого воспоминанія по отношенію къ Франсуа Бравэ, которое
бы стѣсняло его право романиста. Онъ 'видѣлъ его
врядъ ли два или три раза. Правда, этой быстрой
встрѣчи, пополненной тѣмъ, что онъ ужъ зналъ
про него или что узналъ потомъ, было для
него достаточно, - чтобы судить о человѣкѣ и его
средѣ;—но ее нельзя было сопоставить' съ одной изъ тѣхъ услугъ, которыя заставляютъ хранить молчаніе того, кому онѣ были оказаны. Такъ,
мой братъ могъ писать Набоба', да и я самъ, если
бы у меня былъ талантъ, чтобы написать его такъ,
сдѣлалъ бы то же и подписался бы, не думая, что
нарушаю свой долгъ".
Но тогда же показалось облачко на лазурномъ
небѣ братьевъ, какъ предвѣстникъ горя въ будущемъ. Малышъ-южанинъ, малышъ-заморухъ отъ рожденья захирѣлъ на суровомъ сѣверѣ и заработался.
Доктора настоятельно гнали его на югь, и онъ
очутился въ Алжирѣ. Эрнестъ живо представлялъ
себѣ братишку, который любилъ разсказывать ему
о странѣ, давшей ему и здоровье, и богатый запасъ
наблюденій для будущихъ романовъ: въ Алжирѣ замы-

безсмертный Тартаренъ. Вотъ Альфонсъ носится внутри страны, знакомится съ арабскими шеихами совершаетъ долгое путешествіе по горамъ,
верхомъ на ослѣ. А за плечами, на веревочкѣ,
фляжка съ тресковымъ жиромъ, который ему предписали поглощать въ неимовѣрномъ количествѣ.
На другой годъ больного послали въ Корсику.
Тамъ-то въ его головѣ сложился „Набобъ": именно
впечатлѣнія въ Аячіо внушили ему мысль о финансовыхъ затѣяхъ плута Паганетти и дали краски для
описанія выборной борьбы. Вообще, съ тѣхъ поръ
югъ и южане вторгаются въ работу Альфонса, гдѣ
оні. сыграли такую видную роль.

ш л е н ъ

IV.
Писатель-поэтъ.
Поэтъ возвратился къ своимъ парижскимъ пена*
тамъ здоровый, съ полной жаждой свободной литературной дѣятельности. Къ счастью для него, умеръ
Морни (1865), которому онъ воздвигъ памятника
въ „Набобѣ", какъ крупной величинѣ. Додэ совсѣмъ.
сбросилъ съ себя оковы политики, которыми тяготился. Легитимизмъ какъ рукой сняло, когда Альфонсъ увидѣлъ воочію этихъ рыцарей печальнаго»
образа „стараго порядка", которыхъ потомъ такъ.
безпощадно разоблачилъ въ своихъ „Короляхъ въ.
изгнаніи". Видѣлъ онъ и всю мерзость наполеоновщины, которая довела Францію до ея японской;
войны. И вотъ, передъ нами настоящій писатель,,
въ полномъ обладаніи расцвѣтшаго таланта, съ г л у бокимъ сознаніемъ своего призванія.
И явилось первое крупное произведете, первый,
романъ нашъ—„Малышъ" (1866), это зерно всего,
будущаго обширнаго багажа крупнзго писателя..
„Малышъ" былъ набросанъ въ скромномъ, уютномъ.
имѣньицѣ, въ Лангедокѣ, гдѣ авторъ прожилъ нѣ-

сколько мѣсяцевъ пустынникомъ. Его товаршщемъ
былъ только любимецъ Монтэнь, зтотъ бойкій,
язвительный, умный и весьма просвѣщенный гуманистъ 16-го в ѣ к а . З а „Малышемъ" послѣдовалъ
другой любимецъ автора—„Тартаренъ" (Tartarin de
Tarascon), полный такой же свѣжести и теплоты
таланта, и до того жизненный, что южане узнали
себя в ъ каррикатурѣ: они забросали его гнѣвными
письмами, какъ своего Іуду-предателя.
Альфонсъ женился, сдѣлавъ счастливый выборъ.
Его Жюли не походила на т ѣ х ъ женъ художниковъ,
которыя губили таланты своихъ мужей. Она даровала миръ, котораго такъ жаждала душа поэта;
сама писательница, она понимала друга своей жизни.
Началась тихая, трудовая, сосредоточенная жизнь,
большая часть которой протекала въ провинціи, на
лонѣ природы.
Только разъ жестокая судьба нарушила это мирное блаженство. Разразилась война 1 8 7 0 года.
Можно себѣ представить, что испытала такая сердобольная душа, какъ Альфонсъ! Онъ оказался истиннымъ патріотомъ, не на словахъ только. Уже наканунѣ ужасовъ, когда только подходили раскаты
отдаленнаго грома, Додэ вышелъ изъ своего уединенія, вмѣшивался въ толпу, слѣдилъ за ея настроеніемъ, наблюдалъ начинавшуюся борьбу между парижанами и Бонапартами. Когда жребій былъ брошенъ, когда нѣмцы уже гнали жалкое воинство
прогнившаго цезаризма, какъ японцы русскихъ, когда
изъ Парижа бѣжало все, что могло бѣжать, поэтъ
не тронулся с ъ мѣста. Онъ пережилъ осаду.
Мало того, Додэ поступилъ добровольцемъ в ъ
національную гвардію. И этотъ совсѣмъ близорукій
человѣкъ носился по передовымъ постамъ, жадно
ища неизгладимыхъ впечатлѣній. А по ночамъ онъ
набрасывалъ на бумагу все видѣнное и слышанное
своимъ бисернымъ письмомъ. Цѣлыхъ два года потомъ писатель питался этими впечатлѣніями, воплощая ихъ ' въ цѣлый рядъ мелкихъ разсказовъ.

Потоебовалось три тома, чтобы исчерпать ихъ для
П
2
э о Lettres à un absent«, „Contes du
S
Robert Helmont*. Эта сотня к а р т и н о к ъ чисто' историческіе документы:- никогда еще даръ
проникновения поэта в ъ сущность явлешй не проакПЯЛСЯ с ъ такой силой.
,
* Додэ бѣжапъ, наконецъ, когда разразились всѣ
ѵ ж а с ы парижской коммуны. Когда все улеглось не
™ " к о ВЪ жизни, но и в ъ его душѣ, родились новые большіе романы. В ъ 1 8 7 5 г. явился знаменитый
Фпомонъ»
съ котораго начались в ъ жизни Алья н с а
'volumes à grands tirages», какъ говорить
Аванцѵзьі т е. изданія въ тысячахъ экземпляровъ.
П у б л и к а
уже признала своего великаго писателя;
о н а
ж д а л а каждаго его произведенія, какъ событ.я.
Д а ж е дремлющая старушка, Академія была
пробуждена ш у м о м ъ в с е о б щ а г о ликованія: она удостоила
Фромона» своей высшей награды. А издатель, счастливый Шарпантье, не успѣвалъ п р и г о т о в л я т ь ^
вые выпуски, какъ они расхватывались публикои.
Романъ былъ переведенъ на многіе языки разнесъ
имя Додэ по всему свѣту. Немудрено: вѣдь, э т о перлъ современной беллетристики и в е л и ч е с т в е н н а
п р а в д и в а я картина основъ жизни второй имперш!
Р Писатель
овладѣлъ дѣломъ, какъ м а с т е р У
него выработалось, какъ плодъ опыта, умѣнье
легко
быстро придавать плоть и кровь
своимъ впечатлѣніямъ, создавать изъ разбросанных^
мелочей цѣльную и величавую жизненную драму
Только въ 1 8 7 0 - х ъ годахъ явились, кромѣ „Фро
„ о н а " , три крупныхъ перла, изъ которыхъ^ каждаго
было бы достаточно для прославлен.« автора. Это
„Жакъ", „Набобъ", „Короли въ изгнанш
Ж а к ъ " составляетъ переходъ къ самой зрѣ
лой"по Р ѣ таланта, когда авторъ, не довольствуясь
простыми драмами жизни, сталъ °бставлять ихъ
общественными и политическими задачами, э т о - у ж е
широкія картины современной цивилизацш характе
ристики всего общества, отъ вѣнценосдевъ и царей

А Л А 1

Предъ нами, можно
Ультуры второй половины X I X вѣка

äffissjs гаг/
И непѣп^ І ?

к

т ^

шим ъ

БвР"
наръ, Гамбетта, С ^ Г е ^ в З Г ^ Г ^ ^
Р
Г
е
о
р
г
ъ
г
ан"
новерскій съ дочеоью
Л
И
С
П
а
Н
С
К
а
Я
И
Д
0
Н
Ъ"
Карлосъ, принцТ O p a „ S f 1 ? к ,
танскій съ супругой
« « . . к о р о л ь неаполи-убинТи 6 плГови Ы Т ости е н е ашего Ѣ п П ° Р а » н ы , по
шесть большихъ Р о м а „ О В Ъ и J П Н с а п л я - 0 н и
ма«ерскихъ
изведеній. Э т о - Н ™ а р ™
про„Сафо", „ Т а р т а р е ^ на А л ь п а х ѵ ' » | B a H r e ™ —
Альпа«>
„ Портъ Тарасконъ"
„Безсмертный«,
И П г а
УжеТе„ПееРтЬ0лЧьУкТсЬ к Т Г л Г
«"У«,
е
Я
В
Л
е
Н
І
е
И
какъ и с т о р и е к * Т о ™м ™ м н о Г
'
П
Ѳ
а
к
т
е
ы
н
а
жизненной сценѣ вилѣ™
Р
художника, Г я
по мидѣтельствѵ ^ п я т а П 0 Р т Р е т а х ъ
У
РаТа' это
спРа"
ведливо лишь относитеп^п
части „ Нумы ". ЛТшенные тппня в В Ъ » Н а 6 о б а " " отР
K°P°™'
министры
не у дѣлъ Ротшильдн «
вала снятія
Х а „ Г Г И С Ь ;
Г 5 ™ * 3 Треб°"
И
вогу. Альфонсѵ пп7ѵ„„
"ицемѣры били тре-

объяснять св О Ю манеру Лс°о? И ? ° Г Д в
^ ^ в а т ь с я ,
слѣляпт.
манеру
созданія
типовъ.
И Эонегт-..
Юбопы™°е
Ж
а
к
а
?
"
признаніе.
Онъ
не ввзялъ
з я
"
„лѵака
для своего w v n U a n n
барышъ отъ „его В о Ж 0 Г
" ПреД8идѣлъ
с
б
ъ
я
этой странной истооіZ J î
™ е н і е даетъ онъ
Н 1 е ' бросающее свѣтъ
на французскіе нпавіт" °
когда с и л ^ ы Т п а р т і и „ 6 Т а Л а Т Р 6 Т Ь 6 Й Р у б л и к и ,
Р
И М 6 Ч Т а Л И е п < е 0 возстановленіи
старины.
ма„ГЦРааТЪонъаВеНш0еГне°ГЪ
призванъ редактировать

М

"Ѣ °бЪ ™
Р" Я былъ

Написанъ

ж Г а н Г ^ у Г Г » журналѣ д о л ж н Т ы л о Ъ о п ~ ; п о м ^ ™
романа съ „ м е н е м ъ А л ь ф ^ Г д Г Г
Г

"Ѣ
г ^
М

принесъ мнѣ его, меня испугала выставка, съ самаго
начала, одного іезуитскаго заведенія. Оффиціальныи
характеръ двухъ нашихъ газетъ уже причинялъ мнѣ
непріятности. Ожидались и новыя, ибо нельзя было
давать волю писателямъ, не затрогивая отвѣтственности правительства. Были депутаты, которые шелушили всю не-оффиціальную часть, вплоть до „смѣси ,
гдѣ я долженъ былъ выкидывать всякія извѣстія о
преступленіяхъ, самоубійствахъ, покушеніяхъ; они
жаловались министру, по поводу всякой непріятнои
имъ строчки. Газеты того времени были полны критики и нападокъ изъ-за „вольностей" редакціи пра- |
вительственныхъ листковъ. Вспоминаю случаи, который принялъ размѣры цѣлаго событія въ нашей
скромной и дружной семьѣ редакторовъ.
В ъ одной статьѣ, посвященной медицинѣ, мои
ученый сотрудникъ Bouchut, намекая на какую-то
нервную болѣзнь, робко замѣтилъ, что, съ филологической точки зрѣнія, не трудно было бы объ- .
яснить изступленность св. Терезіи. В ъ этомъ закѣчаніи, столь простомъ и вѣрномъ, достопочтенный Келлеръ увидѣлъ отрицаніе чудесь. На од- |
иомъ засѣданіи въ Версалѣ, онъ высказалъ мнѣ
это
Не добившись отъ меня обѣщанія .сдѣлать |
опроверженіе, онъ указалъ на статью г-ну Бюффе,
президенту совѣта и министру внутрениихъ дѣлъ,
только-что вступившему въ должность. Хотя г. ,
Вюффе,
конечно,
былъ
неспособенъ требовать ,
отъ честнаго человѣка поступка, посягающаго на
его профессіональное достоинство, но въ первую минуту онъ настаивалъ, чтобы я отказался отъ своего j
сотрудника. Вы догадываетесь, каковъ былъ мои отвѣтъ Съ одной стороны—настаиваніе, съ другой— отпоръ Исторія длилась два дня; я положилъ ей конецъ,
только заявивъ, что могутъ меня уволить со службы,
но отъ своего сотрудника я не откажусь. В ъ силу
ли доброжелательства, или по слабости, но г. Бюффэ
не любилъ крайнихъ мѣръ; и развязкой исторш
было письмо, которое написалъ мнѣ докторъ Бушю,

доказавъ въ немъ съ большимъ умомъ, что мы оба
были выше нашего непріятнаго приключенія. ;
„Я разсказалъ объ этой чертѣ нашихъ политическихъ обычаевъ лишь для того, чтобы объяснить
причины, которыя заставляли меня колебаться насчетъ выпуска Жака. Мой братъ, который зналъ о
моихъ непріятностяхъ, отказался обсудить мои возраженія. Онъ отнесъ свой романъ в ъ тотъ гостепршмный домъ Монитора, который былъ весь наполненъ вепикимъ воспоминаніемъ и литературными
переводами. Поль Дилло поспѣшилъ принять его
„ В ъ книжномъ мірѣ эта книга не вошла въ такую
извѣстность, какъ предыдущая. Это можно объяснить себѣ лишь тѣмъ, что Дантю вынужденъ былъ
издать ее въ двухъ томахъ и возвысить цѣну".
Но 80-е же годы оказались роковыми, Зенитомъ
все восходившей звѣзды нашего писателя былъ
и Нума , явившійся въ 1882 г. Вскорѣ началось
помраченіе свѣтила. Когда Альфонсу исполнилось
4 0 лътъ, началось недомоганіе: по временамъ болѣзнь совсѣмъ вырывала перо изъ рукъ. Поэтъ замыкался в ъ семьѣ и в ъ себѣ. Жизнь его принимала
мѣщанскш оттѣнокъ — зимой роскошный отель въ
Avenue de l'Observatoire, съ картинами, бюстами и
цьлымъ мебельнымъ~ магазиномъ, лѣтомъ—собственная кокетливая вилла (дача) подъ Парижемъ. Сохранялась только цѣломудренно добросовѣстность
художника: Додэ, к а к ъ встарь, отдѣлывалъ свои творенія до мелочей и отдавалъ ихъ въ печать только
тогда когда ни онъ, ни его жена не могли подложить булавочки ни подъ одно слово.
Но сущность уже была не та. Нашъ поэтъ углублялся въ нравственные вопросы, даже затрагивалъ
религію, въ ущербъ художественности, жизненности
своихъ твореній, какъ всегда бываетъ при такихъ
признакахъ душевной надломленности. „Евангелистка"—страстный, словно личный доносъ правительству на армію спасенія, а также научное „наблюд е т е " , посвященное знаменитому психіатру Шарко

„Сафо"
и
„Лгунья", это — осужденіе свободной
любви. A послѣдніе .романы, „Роза и Нинета" и
„Приходикъ (La petite paroisse)"-— памфлетъ противъ
развода и оправданіе супружеской ревности.
Тогда же угасающій поэтъ много возился съ
театральными пьесами, передѣлывая въ нихъ свои
романы,—и не безъ корыстной цѣли. Это значило
потерять чутье къ своему призванію. Додэ былъ
прекрасный театральный критикъ, но собственныя
драмы никогда не доставляли ему ничего, кромѣ
succès d'estime, заявленія уваженія.- Не вывезла
даже послѣдняя, идейная, глубоко-задуманная п ь е с а —
„Препона" (L'Obstacle), которая была направлена
противъ направленія Ибсена вообще и противъ его
„Призраковъ" в ъ частности.
Эти послѣднія произведенія относятся къ началу
1 8 9 0 - х ъ годовъ. В ъ 1897-мъ разрывъ сердца положилъ конецъ бренному существованію безсмертнаго
поэта, когда ему не было и 60-ти л ѣ т ъ .

A. Трачевекій.

Я родился 1.3-го мая 18... въ одномъ изъ городовъ Лангедока ( ] ) гдѣ, какъ во всѣхъ. южныхъ городахъ, было много солнца, не мало пыли, монастырь кармелитовъ (®) и два три римскихъ памятника.
Мой отецъ, г-нъ ,3йсетъ, занимался въ то время
торговлей шелковыми тканями. За городской заставой у него была большая фабрика, въ одномъ уголкѢ
которой, въ тѣни платановъ, онъ устроилъ себѣ
уютное жилище, отдѣленное отъ мастерскихъ обширнымъ садомъ. Тамъ-то я и появился на с в ѣ т ъ и
провелъ первые лучшіе годы моей жизни. Потомуто я сохранилъ неизгладимое, благодарное воспоминаніе о садѣ, фабрикѣ, платанахъ. И когда мой
родители были разорены и мнѣ пришлось разстаться
съ ними, я жалѣлъ" о нихъ положительно, какъ о
живыхъ существахъ.
Прёжде всего я дрлженъ, сказать, что мое рож-

деніе не принесло счастья дому Эйсетъ. Наша кухарка, старая Анну, часто разсказывала м н ѣ - в п о слѣдствіи, что мой отецъ, бывшій въ путешествіи,
получилъ одновременно два извѣстія: о моемъ появленіи на с в ѣ т ъ и объ исчезновеніи одного изъ
свонхъ марсельскихъ ( 3 ) заказчиковъ, который похитилъ у него болѣе сорока тысячъ франковъ. Такимъ образомъ г - н ъ Эйсетъ, обрадованный и огорченный въ одно и то же время, спрашивалъ с е б я —
плакать ли ему объ исчезновеніи марсельскаго заказчика, или смѣяться благополучному появленію на
свѣтъ мапенькаго Даніэля... Нужно было плакать,
мой добрый г-нъ Эйсетъ, плакать вдвойнѣ.
Поистинѣ я былъ несчастной звѣздой для моихъ
родителей. Со дня моего рожденія на нихъ со всѣхъ
сторонъ посыпались невѣроятныя бѣдс+вія. Прежде
всего, этотъ марсельскій заказчикъ, затѣмъ въ томъ
же году, у насъ два раза былъ пожаръ, потомъ
стачка навивальщицъ, ссора съ дядей Батистомъ,
очень дорогая тяжба съ нашими торговцами красокъ,
и, наконецъ, революція 18..., которая нанесла намъ
послѣдній ударъ.
Съ этого времени фабрика жила только наполовину. Мало-по-малу мастерскія опустѣли. Каждую
недѣлю однимъ мастерствомъ становилось меньше,
каждый мѣсяцъ закрывалось по печатному станку.
Жалко было смотрѣть, какъ жизнь покидала нашъ
домъ, точно больное тѣло, медленно, изо дня въ день.
Однажды перестали ходить во второй этажъ. В ъ
другой разъ внутренній дворъ былъ заколоченъ.
Такъ продолжалось два года; в ъ теченіе двухъ лѣтъ
фабрика находилась въ предсмертныхъ судорогахъ.
Наконецъ, однажды рабочіе не пришли вовсе. Колоколъ мастерскихъ безмолвствовалъ. Маховое колесо перестало скрипѣть. Вода въ большихъ басейнахъ, гдѣ полоскали ткани, оставалась неподвижной. И вскорѣ во всей фабрикѣ остались только
г-нъ и г-жа Эйсетъ, старая Анну, мой братъ Жакъ
и я. А тамъ, на задворкахъ, сторожилъ мастерскія

привратникъ Коломбъ, съ своимъ маленькимъ сыномъ, Рыжикомъ.
Кончено, мы разорились.
Мнѣ было тогда л ѣ т ъ шесть—семь. Т а к ъ какъ я
былъ очень хрупкимъ и болѣзненнымъ ребенкомъ,
то родители не хотѣли посылать меня в ъ школу.
Моя мать выучила меня только читать и писать да
нѣсколькимъ испанскимъ словамъ, а также играть
двѣ-три аріи на гитарѣ, благодаря чему я прослылъ
въ семьѣ маленькимъ чудомъ. Вслѣдствіе такого
воспитанія, я никогда не выходилъ изъ нашихъ
владѣній и могъ присутствовать при издыханіи дома
Эйсетъ во всѣхъ его подробностяхъ. Признаюсь,
это зрѣлище не трогало меня. Я даже находилъ
выгоду въ нашемъ разореніи, такъ какъ могъ носится по всей фабрикѣ, сколько душѣ угодно, тогда
какъ прежде это позволялось только по воскресеньямъ. Я важно говорилъ маленькому Рыжику:
„теперь фабрика моя; мнѣ ее дали играть". И маленькій Рыжикъ вѣрилъ мнѣ. Этотъ дуралей вѣрилъ всему, чтобы я ни говорилъ ему.
Однако, въ домѣ, не в с ѣ такъ весело относились
къ нашему разоренію. Г - н ъ Эйсетъ сталъ вдругъ
ужасенъ. По натурѣ, онъ былъ вспыльчивъ, порывистъ, склоненъ къ преувеличенію, любилъ крики,
шумъ, металъ громы и молніи. В ъ сущности это
былъ превосходный человѣкъ, любившій только давать волю рукамъ. У .него былъ громкій голосъ и
непреодолимая потребность наводить
страхъ на
всѣхъ окружающихъ. Несчастье, вмѣсто того чтобы
усмирить его, привело его въ неистовство. Съ утра
до вечера онъ свирѣпствовалъ, не зная к ъ кому придраться, нападалъ на в с е — н а солнце, на мистраль ( 4 ),
на Жака, на старую Анну, на революцію, О, въ особенности на революцію!... Послушать моего отца,
такъ в с ѣ несчастья намъ принесла революція 18..,
направленная исключительно противъ насъ. И ужъ
повѣрьте, что революціонеры не были въ почетѣ в ъ
домѣ Эйсетъ. Одинъ Богъ знаетъ, что мы только

-говорили тогда про этихъ господь... Еще и теперь,
когда мой старый папа Эй с е т ь (дай Богъ ему много
лѣтъ здравствовать!) чувствуетъ приступъ подагры,
онъ тяжело протягивается на кушеткѣ, и мы слышимъ, какъ онъ ворчитъ: „Охъ эти революціонеры?.."
В ъ то время, о которомъ идетъ рѣчь, у г-на Эйсета не было подагры. Э т о — с и л ь н о е горе отъ разорѣнія, сдѣлало его ужаснымъ человѣкомъ, къ которому никто не могъ подступиться. В ъ теченіе
. пятнадцати дней, ему пришлось два раза пустить
кровь. В ъ его присутствіи всѣ молчали отъ страха.
За столомъ мы просили хлѣба шопотомъ. Передъ
нимъ не смѣли даже плакать. Зато, какъ только
онъ уходилъ, весь домъ рыдалъ съ одного конца до
другого—моя мать, старая Анну, мой брать. Жакъ
и еще старшій брать, аббатъ, когда онъ пріѣзжалъ
къ намъ в ъ гости. Моя мать, понятно, плакала,
глядя на несчастье г-на Эйсета. Аббатъ и старая
Анну плакали, потому что г-жа. Эйсетъ была въ
слезахъ. Что-же касается Жака, слишкомъ еще юнаго,
чтобы понимать наше горе (онъ былъ всего на два
года старше меня),, то онъ плакалъ изъ потребности
плакать ради, удовольствія.
Странный ребенокъ, мой братъ Ж а к ъ . Вотъ ужъ
у кого былъ даръ проливать слезы! Съ т ѣ х ъ поръ,
какъ я его помню, онъ мнѣ всегда представляется
съ красными глазами и заплаканнымъ лицомъ. Вечеромъ, утромъ, днемъ, ночью, въ классѣ, дома, на
прогулкѣ—онъ плакалъ вездѣ, безъ конца плакалъ.
Когда его спрашивали: „Что съ тобой"? онъ отвѣ-'
чалъ, рыдая: „Ничего". И любопытнѣе всего то, что
съ нимъ дѣствительно ничего не было. Онъ плакалъ, какъ другіе сморкаются, только чаще,—вотъ
и все. Иногда г-нъ Эйсетъ, выведенный изъ терпѣнія, говорилъ моей матери; „Этотъ ребенокъ смѣшонъ, посмотри на него!.. Э т о — р ѣ к а " . На что г-жа
Эйсетъ отвѣчала своимъ мягкимъ голосомъ: „Чтоже дѣлать, другъ мой! Это пройдетъ съ годами; въ
его возраетѣ я была такая-же и . Между тѣмъ Ж а к ъ

росъ, даже сильно росъ, но ;это" не проходило.
Совершенно наоборотъ: своеобразная способность
этого страннаго мальчика проливать безъ причины
потоки слезъ, росла съ каждымъ днемъ. -Поэтому
отчаяніе нашихъ родителей было для него большимъ счастьемъ... Вотъ когда онъ далъ волю своимъ
слезамъ и рыдалъ цѣлыми днями! Его даже никто
больше не спрашивалъ: „Что с ъ тобой"?
Однимъ словомъ, какъ для Жака, такъ и для
меня, наше разсреніе имѣло свои хорошія стороны.
Что касается лично меня, я былъ очень счастливь. Мною больше не занимались. Я пользовался
этимъ и игралъ цѣлыми днями съ Рыжикомъ среди
пустыхъ мастерскихъ, гдѣ наши шаги раздавались,
какъ въ церкви, и на большихъ покинутыхъ дворахъ, которые уже начинали заростать травой. Этотъ
Рыжикъ, сынъ привратника Коломба, б ы л ь мальчикъ лѣтъ двѣнадцати, плотный и сильный, какъ
быкъ, преданный какъ собака, глупый, какъ пробка.
Онъ былъ замѣчателенъ, главнымъ образомъ 1 рыжими волосами, благодаря которымъ и получилъ
прозвище Рыжика. Только я хочу. вамъ сказать, что
Рыжикъ не былъ для меня Рыжикомъ. Онъ :былъ
то моимъ вѣрнымъ Пятницей, то племенемъ дикарей, то взбунтовавшимся экипажемъ—всѣмъ, чѣмъ
угодно. Я самъ в ъ то время не былъ Даніэлемъ
Эйсетомъ: я былъ тѣмъ страннымъ человѣкомъ,
одѣтымъ в ъ звѣриныя шкуры, приключенія котораго
мнѣ дали прочесть, самимъ мистеромъ Крузо. ( б )
Счастливое безуміе! Вечеромъ, послѣ ужина, я перечитывалъ моего „Робинзона", я заучивалъ его
наизусть. Днемъ я съ неистовымъ увлеченіемъ изо-,
бражалъ- его, пользуясь всѣмъ окружающимъ для
своей игры.
Фабрика не была болѣе фабрикой; это былъ мой
необитаемый островъ. О, совсѣмъ необитаемый!
Бассейны играли роль океана; садъ былъ дѣвственнымъ лѣсомъ. В ъ платанахъ была куча стрекозъ,
которыя также принимали участіе в ъ игрѣ, сами

того не зная. Рыжикъ тоже совсѣмъ не подозрѣвалъ, какую онъ играетъ важную роль. Еслибъ его
спросили, кто такое Робинзонъ, онъ оказался бы
въ очень затруднительномъ положеніи. Тѣмъ не
менѣе я долженъ сказать, что онъ вполнѣ добросовѣстно относился къ своему дѣлу; что касается
подражанія вою дикарей—ему не было равнаго.
Гдѣ онъ выучился этому, я не знаю. Обыкновенно
онъ испускалъ такіе дикіе крики изъ нѣдръ своей
глотки, потряхивая рыжей гривой, что могъ-бы привести въ трепетъ самыхъ храбрыхъ людей. У меня,
у самого Робинзона, иногда сжималось сердце, и я
принужденъ былъ тихонько говорить ему: „не такъ
громко, Рыжикъ, ты пугаешь, меня".
К ъ несчастью, Рыжикъ такъ-же хорошо умѣлъ
браниться уличными словами и божиться, какъ и
подражать крикамъ дикарей. Во время игры я перенялъ отъ него все. И вотъ однажды, когда всѣ
сидѣли за столомъ, не знаю какъ, у меня вырвалось
ужасное бранное слово, которое вызвало всеобщее
изумленіе! „Откуда ты взялъ это? Гдѣ ты слышалъ?"
Это было цѣлое происшествие. Г. Зйсетъ сталъ
сейчасъ - же говорить, что меня нужно отдать въ
исправительное заведеніе, • старшій братъ, аббатъ,
сказалъ что, прежде всего, меня нужно отправить на
исповѣдь, ибо я вступилъ въ разумный возрастъ.
Меня повели на исповѣдь. Великое событіе! Нужно
было собрать изъ всѣхъ уголковъ своей совѣсти
кучу старыхъ грѣховъ, которые накопились тамъ за
семь лѣтъ. Я не спалъ цѣлыхъ двѣ ночи: вѣдь, грѣховъ-то этихъ проклятыхъ цѣлый коробъ набралсяі
Я распредѣлилъ самые маленькіе наверху; но, всеравно, другіе выглядывали изъ подъ нихъ. И когда,
опустившись на колѣни въ маленькой дубовой исповѣдальнѣ, я долженъ былъ выложить все это пере дъ священникомъ францисканскихъ ( 6 ) монаховъ,
я думалъ, что умру отъ страха и стыда...
Конечно, я не хотѣлъ больше играть съ Рыжикомъ. Теперь я зналъ.(это сказалъ св. Павелъ и

подтвердилъ священникъ францисканскихъ монаховъ),
что демонъ вѣчно бродить вокругъ насъ, какъ левъ,
и ищетъ, кого бы- пожрать—quaerens quem devoret
О, какое впечатлѣніе произвело на меня это quaerens
quem devoret! Я узналъ также, что этотъ коварный
Люциферъ прикидывается всѣмъ, чѣмъ угодно, чтобы
искусить насъ; и вы никакъ не могли-бы разубѣдить меня, что онъ не сидитъ в ъ Рыжикѣ, чтобы
научить меня божбѣ. Поэтому моей первой заботой,
по возвращеніи на фабрику, было предупредить- Пятницу, чтобъ отнынѣ онъ не приходилъ ко мнѣ больше.
Несчастный Пятница! Этотъ приказъ страшно о горчи лъ его, но онъ безропотно покорился ему. Иногда
я видѣлъ его на порогѣ дворницкой, у мастерскихъ.
Онъ стоялъ тамъ съ печальнымъ видомъ, а когда
замѣчалъ, что я смотрю на него, несчастный испускалъ ужасный вой, потрясая своей огненной гривой, в ъ надеждѣ смягчить меня. Но , чѣмъ больше
онъ вылъ, тѣмъ больше я удалялся. Мнѣ казалось,
что онъ похожъ на пресловутаго льва quaerens.
Я
кричалъ ему: „прочь, ты внушаешь мнѣ отвращеніе".
Рыжикъ упорно вылъ такъ нѣсколько дней. Потомъ, въ одно прекрасное утро, отецъ, уставшій
отъ этого домашняго вытья, отдалъ его выть въ
ученье, и я больше не видалъ его.
Мое увлеченіе Робинзономъ не ослабло отъ этого
ни на минуту. Какъ разъ въ это время дядѣ Батисту надоѣлъ его попугай, и онъ отдалъ его мнѣ.
Этотъ попугай замѣнилъ Пятницу. Я устроилъ его
въ прелестной клѣткѣ, в ъ глубинѣ моего зимняго
убѣжища; и, вотъ, я болѣе, чѣмъ когда-либо, Робинзонъ. Оставаясь глазъ-на-глазъ с ъ этимъ интереснымъ пернатымъ, я старался выучить его говорить: „Робинзонъ, мой бѣдный Робинзонъ!" Но
представьте себѣ! Этотъ попугай, котораго далъ
мнѣ дядя Батистъ, чтобъ отдѣлаться отъ его безконечной болтовни, совсѣмъ пересталъ говорить,
какъ только попалъ въ мои руки... Ни „мой бѣдный Робинзонъ", ни чего другого никогда я не могъ

вытянуть изъ него. Не смотря на то, я очень полюбилъ
его и съ большимъ вниманіемъ ухаживалъ за -нимъ.
И такъ, я жилъ съ моимъ попугаемъ въ самомъ
строгомъ уединеніи, какъ вдругъ однажды случилось нѣчто необыкновенное. В ъ тотъ день я рано
покинулъ мою хижину и, вооруженный съ ногъ до
головы, дѣлалъ обходъ своего острова... Вдругъ я
увйдѣлъ," что въ мою сторону идетъ кучка людей
изъ трехъ или четырехъ человѣкъ, которые громко
разговаривали и сильно размахивали руками. Боже
праведный! На моемъ островѣ—люди! Я, изволите
видѣть, успѣлъ только растянуться на животѣ зги
олеандровымъ кустомъ... Люди прошли мимо, не
замѣтивъ меня... Мнѣ показалось, что я слышу голосъ привратника Коломба: это немного успокоило
меня; тѣмъ не менѣе, какъ только они удалились
я вышелъ изъ своей засады и послѣдовалъ за ними
на разстояніи, чтобы посмотрѣть, что изъ всего
этого выйдетъ...
Эти «незнакомцы оставались долго на моемъ
островѣ... Они подробно осмотрѣли его съ одного
конца що другого. Я видѣлъ, какъ они входили въ
мои пещеры и измѣряли своими тростями глубину
моихъ океановъ. Время оТъ времени они останавливались и качали головой. Я больше всего боялся, чтобы они не открыли моего убѣжища... Что
сталось бы тогда со мной, великій Боже! К ъ
счастью, ничего этого не случилось, и черезъ какіе-нибудь полчаса эти люди удалились, даже не
подозрѣвая, что островъ былъ обитаемъ. Какъ
только они ушли, я побѣжалъ въ одну изъ моихъ
хижинъ, заперся и провелъ тамъ остальную часть
дня, спрашивая себя, что это были за люди, И зачѣмъ они приходили.
Вскорѣ я все
Вечеромъ, за
объявилъ намъ,
мѣсяцъ мы всѣ
демъ жить,

узналъ.
ужиномъ, г-нъ Эйсетъ торжественно
что фабрика продана и что черезъ
уѣзжаемъ в ъ Л і о н ъ ( 7 ) , г д ѣ м ы и - б у .. .,,. • . .г
. .

Это быйъ ужасный ударъ. Мнѣ казалось, что
небо рушитЬя. Фабрика продана!.. Хорошо, а мой
островъ, мои пещеры, мои хижины? Увы! Г. Эйсетъ
продалъ все; островъ, пещеры и хижины. Нужно
было все покинуть. Боже, какъ я плакалъ!.. .
В ъ теченіе мѣсяца, в ъ то время, какъ в ъ домѣ
укладывали зеркала и посуду, печальный и одинокій, бродилъ я по моей Дорогой фабрикѣ. Вы можете себѣ представить, что мнѣ было не до игры.
О, нѣтъ!.. Я посидѣлъ во в с ѣ х ъ уголкахъ, и г л я д я
на окружающіе предметы, разговаривалъ съ ними, у
какъ съ живыми существами.^ Я говорилъ плата- :
намъ: „Прощайте, мои дорогіе друзья!" а бассейнамъ: „конечно, мы больше не увидимся!" В ъ глубинѣ
сада росло большое гранатовое дерево, прекрасные
пунцовые цвѣты котораго распускались на солнцѣ.
Я говорилъ ему, рыдая: „Дай мнѣ одинъ изъ твоихъ цвѣтовъ!" Оно мнѣ дало его. Я спряталъ его
на груди, на память объ этомъ деревѣ. Я былъ
очень несчастливъ.
Однако въ этомъ большомъ горе двѣ вещи заставляли меня улыбаться: во-первыхъ, мысль, что
мнѣ придется ѣхать на пароходѣ, затѣмъ позволеніе взять попугая. Я говорилъ себѣ, что Робинзонъ
покинулъ свой островъ при болѣе или менѣе подобныхъ же обстоятельствахъ; и это придавало мнѣ
мужества.
Наконецъ, насталъ день отъѣзда. Г. Эйсетъ былъ
уже съ недѣлю въ Ліонѣ. Онъ поѣхалъ впередъ съ
громоздкой мебелью. Такимъ образомъ я отправился въ обществѣ Ж а к а / матери и Анну. Мой
старшій братъ, аббатъ, не уѣзжалъ. но проводилъ
насъ до дилижанса въ Бокэръ ( 8 ). Привратникъ Коломбъ также провожалъ насъ.- Онъ-то и шелъ впереди, катя передъ собой огромную тачку, полную
чемодановъ. За нимъ шелъ мой братъ, аббатъ, подъ
руку с ъ г-жей Эйсетъ. Мой бѣдный аббатъ, котораго мнѣ не суждено было больше увидѣть!
Старая Анну шла . сзади съ огромнымъ синимъ

зонтикомъ, по одну сторону, и Жакомъ—по другую.
ГІослѣдній былъ очень дрволенъ лереселеніемъ в ъ
Ліонъ, но все-таки плакалъ. Наконецъ, въ хвостѣ
шествія выступалъ Даніэль Эйсетъ^ важно неся
клѣтку съ попугаемъ и на каждомъ шагу оборачиваясь на свою дорогую фабрику.
По мѣрѣ того, какъ наше общество удалялось,
гранатовое дерева, подымалось все выше и выше
надъ стѣнами сада, чтобъ еще разъ увидѣть насъ...
Платаны протягивали свои вѣтви в ъ знакъ прощанія... Сильно взволнованный, Даніэль Эйсетъ украдкой посылалъ имъ всѣмъ воздушные поцѣлуи.
Я покинулъ мой островъ 3 0 сентября 18...
ГЛАВА

II.

Тараканы ( 9 ).
О, мое дѣтство! Какъ ты врѣзалось в ъ мою память! Мнѣ кажется, что путешествіе по Ронѣ ( 1 0 )
было только вчера. Я, какъ сейчасъ, вижу пароходъ,
пассажировъ, экипажъ; слышу шумъ колесъ и свистъ
машины, капитана звали Женьесъ, боцмана ( и ) Монтэлимаръ. Такія вещи не забываются.
Переѣздъ длился три дня. Я провелъ эти три дня
на палубѣ, спускаясь въ каюту только, чтобы ѣсть
и спать. Остальное время я просиживалъ на самомъ
краю пароходнаго носа, у якоря. Тамъ находился
большой колоколъ, в ъ который звонили, когда подходили къ городамъ. Я усаживался подлѣ этого колокола, среди груды канатовъ, ставилъ клѣтку с ъ
попугаемъ между ногъ и глядѣлъ. Рона была такъ
широка, что съ трудомъ можно было разсмотрѣть
ея берега. Я-же хотѣлъ, чтобы она была еще шире
и называлась моремъ! Небо улыбалось; волны были
зеленыя. Внизъ по теченію плыли барки. Подлѣ.
насъ судовщики съ пѣснями переходили рѣку в ъ
бродъ на мулахъ. Иногда пароходъ проходилъ вдоль ;

\

густо заросшаго островка, покрытаго тростникомъ и
ивами. „О, необитаемый островъ"! говорилъ я ёамъ
себѣ, и пожиралъ его глазами...
На третій день, вечеромъ, я думалъ что намъ предстоитъ выдержать бурю. Небо вдругъ потемнѣло;
густой туманъ носился надъ рѣкой. На носу судна
зажгли большой фонарь. И ей-ей, при вндѣ этихъ
приготовленій, я начиналъ волноваться... В ъ эту
минуту кто то сказалъ подлѣ меня: „вотъ Ліонъ"!
В ъ тоже время раздался звонъ большого колокола.
Это былъ Ліонъ.
В ъ туманѣ я смутно видѣлъ блестѣвшіе на обоихъ
берегахъ огоньки. Мы прошли подъ однимъ мостомъ,
потомъ подъ другимъ. Каждый разъ огромныя трубы
машины складывались пополамъ и выбрасывали
столбы чернаго дыма, отъ котораго подымался кашель... На пароходѣ была страшная сутолока. Пассажиры искали свои чемоданы; матросы бранились,
выкатывая в ъ темнотѣ бочки. Шелъ дождь...
Я поспѣшилъ къ матери, Жаку и старой Анну,
которые находились на другомъ концѣ судна, и мы
всѣ, вчетверомъ, прижавшись другъ къ другу, стояли
подъ большимъ зонтикомъ Анну.Тѣмъвременемъ пароходъ присталъ къ набережной и началъ выгружаться.
По правдѣ сказать, еслибъ г. Эйсетъ не выручилъ
насъ оттуда, я думаю, что мы никогда-бъ не вышли.
Онъ добрался до насъ ощупью, крича: „Кто тутъ?
Кто т у т ъ " ? На этотъ, хорошо знакомый окликъ мы
отвѣтили всѣ четверо разомъ, съ радостью и чувствомъ невыразимаго облегченія: „Друзья"!.. Г. Эйсетъ быстро обнялъ насъ, взялъ моего брата за одну
руку, меня—за другую, сказалъ женщинамъ: „слѣдуйте за мной"! и мы отправились въ путь. Ахъ,
это былъ настоящій мущина!
Мы подвигались съ трудомъ. Была ночь. Палуба
была скользкая. На' каждомъ шагу мы натыкались
на ящики... Вдругъ съ носа парохода до насъ донесся пронзительный, жалобный голосъ: „Робинзонъ!
Робинзонъ"!

— Ахъ, Боже мой!-— вскричалъ я. и попробовалъ
высвободить свою руку изъ руки отца. Онъ-же, думая, что я поскользнулся, еще. крѣпче сжалъ ее.
Снова раздался голосъ еще пронзительнѣе и жалобнѣе: „Робинзонъ! Мой бѣдный Робинзонъ"! Я
сдѣлалъ новое-усиліе, ч т о б ы высвободить руку. *Мой
попугай,—кричалъ я—мой попугай"!
— Т а к ъ онъ теперь говоритъ?—-сказалъ Жакъ.
Говорилъ-ли онъ? Я д у м а ю ! Его слышно было за
версту;., В ъ смятеніи, я забылъ его тамъ, на самомъ
носу парохода, у якоря. Оттуда-то онъ и звалъ меня,
крича изо всѣхъ силъ: „Робинзонъ!. Робинзонъ! Мой
бѣдный Робинзонъ"!
Къ несчастью, мы были далеко, а капитанъ кричалъ: „Торопитесь, господа"!
— Мы придемъ за нимъ завтра — сказалъ - г . Эйс е т Ъ і — Н а пароходахъ ничего не пропадаетъ.
И, сказавъ это, онъ увлекъ меня, несмотря на
мои слезы.
О, горе мнѣ, грѣшному! ( і а ) На другой день послали
за нимъ, но его уже не было... Можете себѣ представить, мое отчаяніе! Нѣтъ больше Пятницы, н ѣ т ъ
попугая! Нельзя больше играть въ Робинзона. Да й
мыслимо-ли, даже при самомъ страстномъ желаніи,
создать необитаемый островъ в ъ четвертомъ этажѣ
грязнаго, сырого дома въ улицѣ Фонарь?
О, ужасный домъ! Я всю жизнь не забуду его.
Лѣстница сырая, скользкая; дворъ нагіаминалъ колодезь; привратникъ—сапожникъ,. помѣщался въ
своемъ ларькѣ у насоса.... Это. было отвратительное
Веч«ромъ, въ день нашего пріѣзда, старая Анну,
устраиваясь въ кухнѣ, отчаянно закричала:;
— Тараканы, тараканы!
Мы прибѣжали. Что за зрѣлище!.. Кухня была
полна этихъ гадкихъ животныхъ. Они были въ чуланѣ, на стѣнахъ, въ ящикахъ, на печкѣ, въ буфетѣ,—вездѣ. Невольно приходилось давить, ихъ. Фу.
Анн J уже многихъ умертвила; но чѣмъ больше .она
ихъ давила, тѣмъ больше ихъ появлялось. Они в ь ь

лѣзали изъ-подъ крана. Тутъ дыру заткнули; но на
другой день они снова полѣзли изъ другого мѣста,
откуда — неизвѣстно. Нужно было завести кошку
спеціально для ихъ истребленія; и всѣ ночи на кухнѣ
происходила ужасная бойня.
Тараканы заставили меня возненавидѣть Ліонъ с ъ
перваго же вечера. На другой день было еще хуже.
Нужно было пріобрѣтать новыя привычки; обѣденное
время было измѣнено... Хлѣбъ былъ не такой формы,
какъ у насъ. Его называли „короной". Вотъ такъ
названіеі
^ Когда старая Анну спрашивала у мясника шашлыкъ,
ей смѣялись въ лицо. Эти дикари не знали, что такое „шашлыкъ"!.. Ахъ, какъ я скучалъ!
По воскресеньямъ, чтобы немного развлечься, мы
отправлялись всей семьей на набережную Роны, забравъ съ; собой зонтики. Мы инстинктивно шли къ
югу, по направленно къ Перрашу. „Мнѣ кажется,
что такъ мы будемъ ближе къ родинѣ", говорила
моя мать, которая томилась еще больше меня... Эти
семейныя прогулки были не веселы. Г. Эйсетъ' ворчалъ, . Ж а к ъ все время плакалъ; я же всегда держался позади. Не знаю почему, но мнѣ было стыдно
на улицѣ; навѣрное оттого, что мы были бѣдны.
Черезъ мѣсяцъ старая Анн^. заболѣла: туманы губительнымъ образомъ вліяли. на ея здоровье. Пришлось отправить ее на югъ. Эта бѣдная женщина
страшно привязалась къ моей матери и не могла
рѣшиться разстаться съ нами. Она умоляла, чтобы
ее оставили, обѣщая не умирать. Пришлось насильно
посадить ее на пароходъ. Вернувшись на югь, она
с ъ отчаянія вышла замужъ.
Послѣ Анну не взяли новой служанки, что мнѣ
показалось верхомъ нищеты... Жена привратника
приходила дѣлать черную работу, а моя мать портила у плиты свои прекрасный, бѣлыя руки, который я такъ любшгь цѣловать. Провизію приноСилъ
Жакъ. : Ему надѣвали на руку большую корзину,
Говоря: „Ты купишь то-тоі и то-то". И онъ поку-

палъ то-то и то-то очень хорошо, но' всё-таки со
слезами.
. ;
Бѣдный Жакъ! Онъ тоже не былъ счастливь. Видя
его постоянно в ъ слезахъ, г. Эйсетъ, въ концѣ концовъ, пересталъ выносить его и началъ награждать
тумаками... Каждый день только и слышалось: „Жакъ,
ты дуралей! Жакъ, ты оселъ!" Дѣло въ томъ, что,
когда отецъ былъ дома, несчастный Ж а к ъ совершенно терялся. Его усилія удержать слезы, придавали ему безобразный видъ. Г. Эйсетъ приносилъ
ему несчастье. Послушайте исторію съ кувшиномъ.
Однажды вечеромъ, передъ тѣмъ какъ с ѣ с т ь за
столь, оказалось, что въ домѣ нѣтъ ни капли воды.
— Если угодно, я схожу за водой-^сказалъ этотъ
умница Жакъ.
И вотъ онъ беретъ кувшинъ, большой глиняный
кувшинъ.
Г. Эйсетъ пожимаетъ плечамй.
— Если пойдетъ Ж а к ъ , кувшинъ непремѣнно будетъ разбить.
— Слышишь, Жакъ?—раздался спокойный голосъ
г-жи Эйсетъ.—Слышишь? Не разбей его; будь остороженъ.
—- О, ты можешь говорить ему, сколько угодно,
онъ все-таки разобьетъ его.
Тутъ послышался плаксивый голосъ Жака:
— Но почему же вы наконецъ, хотите, чтобы я
разбилъ его?
— Я не хочу, чтобы ты разбилъ его, но говорю
тебѣ, что разобьешь его—отвѣтилъ г. Эйсетъ тономъ,
не допускавшимъ возраженій.
'•
Ж а к ъ ничего не сказалъ, порывисто взялъ кувшинъ и быстро вышелъ съ такимъ видомъ, какъ
будто хотѣлъ сказать:' „А, я разобью его? Ну хорошо, посмотримъ"!
Проходятъ пять, десять минуть, Ж а к ъ не возвращался. Г-жа Эйсетъ начинаетъ безпокоиться.
— Не случилось-ли с ъ нимъ чего?
—• Чортъ возьми! Что же ты хочешь, ч^объ с ъ

•

•

•

:

•

Щ

'

"

> —

ш ш ъ случилось?—еказалъ г. Эйсетъ, угрюмымъ Ьолосомъ. —Онъ разбилъ кувшинъ и не с м ѣ е т ъ ; в е р -

НуТЬСЯі

.-,.-» . ; v .

.

- п

•:.-'.:;/ '

.,

Съ этими: словами (несмотря .на угрюмый видъ,
эхо былъ луч.щій человѣкъ въ мірѣ), онъ всталъ и
пошелъ ; къ : двери, чтобы взглянуть, что. случилось
,съ Жакомъ. Ему не пришлось итти далеко.-Жакъ
стоялъ на площадкѣ, передъ дверью, съ/ пустыми
руками, молчаливый,, точно окаменѣлый. При видѣ
г. Эйсета, онъ • Прблѣднѣлъ и раздирающимъ душу
слабымъ (о, какимъ слабымъ голоскомъ) сказалъ:
„Я разбилъ его"...
Онъ разбилъ его!..,
, В ъ хроникѣ дома Эйсетъ, это называлось „исторіей съ кувшиномъ".
Мы; были в ъ Ліонѣ приблизительно около двухъ
мѣсяцевъ, когда наши родители подумали наконецъ
о нашемъ ученьѣ. .Отецъ очень хотѣлъ отдать, насъ
въ школу, но это было намъ не по средствамъ.
— Не отдать-ли намъ ихъ въ приходскую школу?—
сказала, г-жа Эйсетъ.—Тамъ, кажется, дѣтямъ хорошо.
Эта . мысль понравилась моему отцу; и такъ какъ
самая близкая отъ насъ церковь была Сенъ-Низье,
то насъ .и отправили въ сенъ-низьеекуюприходскую
школу.
Преинтересная вещь, приходская школа! Вмѣсто
того; чтобъ забивать голову греческимъ и латынью,
какъ въ другихъ заведеніяхъ, насъ учили служить
за. обѣдней въ главномъ И: боковомъ придѣлѣ, пѣть
антифоны, дѣлать„;колѣнопреклоненія : и изящно ку^
рить ладономъ, что7 очень трудно. Правда, в ъ течение дня урывалось нѣсколько часовъ .на склоненія
и краткое изложеніе;, но это были занятія второстепенныя.. Прежде-всего, мы были тамъ, чтобъ прислуживать въ церкви. По крайней мѣрѣ разъ в ъ
недѣлю аббатъ Мику торжественно возвѣщалъ намъ
между двумя понюшками табаку;
^
— Завтра, господа, у- насъ не будетъ утреннихъ
занятій! Мы; будемъ на-, похоронахъ. . . .
:
7

И мы были на похоронахъ. Какое счастье! Потомъ
пошли крестины, свадьбы, посѣщеніе епископа, причащеніе больныхъ на дому. О, причащеніе! Какъ мы
гордились, когда удавалось попадать на него!.. Подъ
маленькимъ балдахиномъ изъ краснаго бархата шелъ
священникъ, съ просфорами и мѵромъ. Двое дѣтей
пѣвчихъ несли балдахинъ, двое другихъ сопровождали
ихъ съ большими золочеными фонарями. Пятый
шелъ впереди съ трещеткой. Обыкновенно эту обязанность выполнялъ я... На пути шествія мущины
снимали шляпы, женщины крестились. Когда проходили мимо караула, часовой кричалъ: „Къ.ружью"!
Солдаты прибѣгали и строились въ рядъ. „На кар а у л ь " ! — командовалъ офицеръ... Раздавался лязгъ
ружей и барабанный бой. Я три раза потрясалъ
трещеткой, какъ при „Святая Святыхъ", и мы шли
дальше.
У каждаго изъ насъ, въ маленькомъ шкапчикѣ,
было полное церковное облаченіе: черная ряса съ
длиннымъ шлейфомъ, стихарь, съ большими, туго
накрахмаленными рукавами, черные шелковые чулки,
двѣ шапочки — одна суконная, другая бархатная,
брыжжи, обшитыя маленькими бѣлыми бусинками,—
словомъ, все что нужно.
Кажется, этотъ костюмъ очень шелъ ко мнѣ.
— Съ него можно писать картину,—говорила г-жа
Эйсетъ.
Къ сожалѣнію, я былъ очень малъ; и это приводило меня въ отчаяніе. Представьте себѣ, что даже
на цыпочкахъ я не былъ выше бѣлыхъ чулокъ Г. Кадюфа, нашего швейцара; къ тому же я былъ такъ
тщедушенъ!.. Однажды з а обѣдней, когда я перекладывалъ Евангеліе, книга оказалась такъ тяжела, что
увлекла меня за собой, и я растянулся во всю длину
на ступенькахъ алтаря. Налой сломался, служба
остановилась. Это было въ Троицынъ день. Какой
скандалъ!.. За исключеніемъ этого маленькаго неудобства, которое было связано съ моимъ малымъ
ростомъ, я былъ очень доволенъ моей судьбой. И

часто, ложась спать, мы съ Жакомъ говорили другъ
другу: „Въ общемъ, приходская школа очень интересная в е щ ь - . К ъ сожалѣнію, мы недолго оставались
тамъ. Одинъ другъ дома, ректоръ университета на
югѣ, написалъ однажды моему отцу, что если онъ
хочетъ получить для одного изъ своихъ сыновей
стипендію приходящаго в ъ гимназіи ( 1 3 ) въ Ліонѣ,
то можно ее выхлопотать.
— Это будетъ для Даніэля, — сказалъ г. Эйсетъ.
— А Жакъ?—спросила моя мать.
— О, Жакъ! Я оставлю его при себѣ: онъ мнѣ
будетъ очень полезенъ. Къ тому же я замѣтилъ, что
онъ чувствуетъ склонность къ торговлѣ. Мы сдѣлаемъ
изъ него купца.
По совѣсти говоря, я не понимаю, какъ г. Эйсетъ
могъ замѣтить у Ж а к а склонность къ торговлѣ?
В ъ это время бѣдный мальчикъ имѣлъ склонность
только къ слезамъ. И если бъ спросили его... Но
ни его, ни меня не спрашивали.
Первое, что мнѣ бросилось въ глаза в ъ гимназіи,
это то, что одинъ я бьшъ въ блузѣ. В ъ Ліонѣ сыновья богатыхъ родителей не носятъ блузы: ее носятъ только уличные дѣти,, гамены, какъ ихъ называютъ. У меня же была блуза, маленькая блуза, въ
клѣточку, еще со временъ нашей фабрики. В ъ этой
блузѣ я имѣлъ видъ гамена... Когда я вошелъ въ
классъ, ученики подняли меня на смѣхъ. Они говорили; „Ха! Онъ въ блузѣ!" Учитель сдѣлалъ гримасу и сейчасъ же возненавидѣлъ меня. Съ т ѣ х ъ
поръ онъ всегда обращался ко мнѣ съ пренебреженіемъ, съ видомъ презрѣнія. Онъ никогда не называлъ меня по фамиліи; онъ говорилъ всегда: » Эй,
ты тамъ, Малышъ! ( 1 4 ) „Между тѣмъ я ему разъ
двадцать говорилъ, что меня зовутъ Даніэль Эй-еешъ. .
В ъ концѣ концовъ товарищи дали мнѣ прозвище
Малышъ: и оно осталось за мной...
Не одной блузой я отличался отъ другихъ дѣтей.
У другихъ были прекрасныя сумки изъ желтой кожи,
чернильницы изъ душистаго дерева, тетради въ пап-

кахъ, новыя книги съ листками для памяти въ
концѣ. У меня же были старыя, подержанныя книги,
купленныя на набережной, покрытыя плесенью,
истрепанныя, затхлыя. Переплеты были всегда разорваны, иногда не хватало страницъ. Ж а к ъ всѣми
силами старался переплести мнѣ ихъ с ъ помощью
картона и столярнаго клея; но онъ всегда злоупотреблялъ клеемъ,, отчего ужасно пахло. Онъ сдѣлалъ
мнѣ также сумку с ъ безконечными отдѣленіями, но
и тутъ было слишкомъ много клею. Потребность
склеивать и дѣлать папки, превратилась у Жака въ
манію, какъ потребность плакать. У него постоянно
стояла на очагѣ цѣлая батарея горшочковъ съ клеемъ;
и какъ только у него была свободная минутка, онъ
убѣгалъ изъ магазина и принимался клеить, переплетать, дѣлать папку. В ъ остальное время онъ разносилъ по городу пакеты, писалъ подъ диктовку,
ходилъ за провизіей, — словомъ занимался „коммерціей".
Что касается меня, то я понялъ, что разъ я состою стипендіатомъ, ношу блузу, называюсь Малышомъ, то долженъ работать вдвое больше другихъ,
чтобы идти наравнѣ съ ними. И ей-ей Малышъ со
всѣмъ пыломъ принялся за работу.
Молодецъ Малышъ! Я вижу его зимой, въ его
нетопленной комнатѣ, за рабочимъ столомъ, съ закутанными одѣяломъ ногами. Снаружи мокрый снѣгъ
хлещетъ въ окна. Изъ магазина слышенъ голосъ
г. Эйсета, который диктовалъ:
— Я получилъ ваше почтенное письмо отъ 8-го
текущаго мѣсяца.
Затѣмъ раздавался плаксивый голосъ Жака, который повторялъ:
— Я получилъ ваше почтенное письмо отъ 8-го
текущаго мѣсяца.
Время отъ времени дверь въ комнату тихо отворяется: это входить г-жа Эйсетъ. Она на цыпочкахъ
подходитъ къ Малышу. Тише!..
— Ты работаешь?---говоритъ она ему тихо.

— Да, мама.
.
— Тебѣ не холодно?
— О, нѣтъ!
Малышъ говорилъ неправду: наоборотъ, ему было
очень холодно.
Тогда г-жа Эйсетъ садилась подлѣ него, со своимъ
вязаньемъ. и проводила тутъ долгіе часы, шопотомъ
считая петли и время отъ времени тяжело вздыхая.
Бѣдная г-жа Эйсетъ! Она постоянно думала объ
той милой странѣ, которую она не надѣялась больше
увидѣть... Увы! Къ своему, къ нашему всеобщему
несчастью, она должна была скоро увидѣть ее...

Онъ умеръ! Молитесь за
него!
Былъ понедѣльникъ іюля
мѣсяца.
В ъ этотъ день, выйдя изъ
гимназіи, я увлекся бѣготней
взапуски, и когда я собрался
домой, было гораздо позже,
чѣмъ я того желалъ. Съ плошади Тэрро до улицы
Фонарь я бѣжалъ безъ остановки, заткнувъ книги
за кушакъ, съ фуражкой въ зубахъ. Тѣмъ не менѣе, я такъ боялся отца, что остановился на минутку
на лѣстницѣ, чтобы сочинить что-нибудь для оправданія своего поздняго возвращенія. Затѣмъ я смѣло
позвонилъ.
Мнѣ открылъ самъ г. Эйсетъ. „Какъ ты поздно
пришолъ!" сказалъ онъ мнѣ. Я началъ, дрожа, разсказывать ему мою выдумку; но этотъ добрякъ не
далъ мнѣ кончить, привлекъ меня къ себѣ и долго,
молча, обнималъ.
Т а к ъ какъ я ожидалъ по крайней мѣрѣ строгаго
выговора, то этотъ пріемъ удивилъ меня. Моей первой мыслью было: не будетъ-ли у насъ обѣдать священникъ изъ Сенъ-Низье? Я зналъ по опыту, что
въ такіе дни насъ не бранили. Но, войдя в ъ сто-

ловую, я сейчасъ-же увидѣлъ, что ошибся. Настолѣ
было только два прибора, отцами мой.
;
— А мама и Жакъ?—спросилъ я, удивленный.
Г. Эйсетъ отвѣтилъ мнѣ, противъ обыкновенія,
мягкимъ голосомъ.
— Твоя мать и Жакъ уѣхали, Даніэль. Твой братъ
очень боленъ.
Потомъ, видя что я совсѣмъ поблѣднѣлъ, онъ
прибавилъ, почти весело, чтобы успокоить меня:
— Я только такъ сказалъ, что онъ очень боленъ:
намъ написали, что аббатъ слегъ. Ты знаешь свою
мать: она захотѣла поѣхать и я далъ ей Ж а к а
въ спутники... В ъ сущности, это пустяки!.. А теперь садись тутъ; и давай Ѣсть: я умираю • съ
голоду.
Я сѣлъ за столъ, ничего не сказавъ, но сердце
мое сжималось; и мнѣ стоило невѣроятныхъ усилій,
чтобы сдержать слезы, при мысли, что мой старшій
братъ, аббатъ, очень боленъ. Мы печально и молча
сидѣли другъ противъ друга. Г. Эйсетъ ѣлъ быстро,
пилъ большими глотками, погомъ вдругъ останавливался и задумывался... Я ж е с и д ѣ л ъ , на концѣ стола,
неподвижно, какъ-бы въ оцѣпенѣніи и вспоминалъ
прелестныя исторіи, которыя разсказывалъ мнѣ
аббатъ, когда пріѣхалъ на фабрику. Я представлялъ
себѣ, какъ онъ ловко подбиралъ рясу, чтобы перескочить черезъ бассейнъ. Я вспомнилъ также день
его первой службы, на которой присутствовала вся
семья. Какъ онъ былъ прекрасенъ, когда обращался
къ намъ съ простертыми руками, произнося Dominus
vobiscum (Господь съ вами!) такимъ кроткимъ голосомъ, что г-жа Эйсетъ плакала отъ радости!.. Теперь я представлялъ его тамъ, въ постели, больного
(о, очень больного! Что-то подсказывало мнѣ это).
И особенно удваивалъ мое горе, голосъ, который
кричалъ въ глубинѣ моего сердца: „Богъ наказываетъ тебя: это—твоя вина! Нужно было прямо вернуться, не нужно было говорить неправду!" И, полный ужасной мысли, что Богъ, въ наказаніе ему,

отнимаетъ у- брата жизнь, Малышъ приходилъ въ
отчаяніе. Онъ восклицалъ:
— Никогда, н ѣ т ъ , никогда я не буду больше
бѣгать взапуски, выходя изъ гимназіи.
Послѣ обѣда зажгли лампу, и вечеръ начался.
Среди остатковъ десерта, г. Эйсетъ разложилъ на
скатерти свои толстыя торговый книги и вслухъ занялся счетами. Финэ, кошка для таракановъ, жалобно мяукала, /бродя вокругъ стола... Я открылъ
окно и облокотился на него.
Была ночь, воздухъ былъ душный. Снизу слышался разговоръ и смѣхъ жильцовъ, стоявшихъ у
своихъ дверей; да издали доносился барабанный
бой съ форта Луайясъ...
Нѣсколько времени стоялъ я у окна въ печальньусъ думахъ, неопредѣленно вглядываясь въ сумракъ
ночи, какъ вдругъ рѣзкій звонокъ заставилъ меня
встрепенуться. Я со страхомъ посмотрѣлъ на отца,
и мнѣ показалось, что по его лицу пробѣжалъ трепетъ ужаса и тоски, которые только что охватили
меня. Этотъ звонокъ испугалъ и его.
Звонятъ!—почти шопотомъ сказалъ онъ мнѣ.
— Сиди, папа! я пойду.
И я бросился къ дверямъ.
На порогѣ стоялъ человѣкъ. Я увидѣлъ, какъ
онъ протягивалъ мнѣ что-то, что я боялся взять.
— Телеграмма—сказалъ онъ.
Телеграмма? Великій Боже! Зачѣмъ же?
Я взялъ ее, дрожа, и уже сталъ затворять дверь,
но человѣкъ придержалъ ее ногой и холодно сказалъ мнѣ:
— Нужно росписаться.
Нужно было росписаться! Я не зналъ: это была
первая телеграмма, которую мнѣ пришлось получить.
— Кто тамъ, Даніэль?—закричалъ г. Эйсетъ, голосъ его дрожалъ. •
Я отвѣтилъ:
— Ничего! Это нищій... И, сдѣлавъ знакъ человѣку, чтобы онъ , подождалъ меня, я бросился въ

24
мою комнату, наскоро обмакнулъ перо въ чернила,
потомъ вернулся.
Человѣкъ сказалъ:
— Распишитесь здѣсь.
Малышъ росписался дрожащей рукой при свѣтѣ
лампы,, которая горѣла на лѣстницѣ; потомъ онъ
заперъ дверь и вернулся въ комнату,' спрятавъ телеграмму подъ блузу.
О, да! Я держалъ тебя подъ блузой, злосчастная
телеграмма! Я не хотѣлъ, чтобы г. Эйсетъ увидѣлъ
тебя, потому что заранѣе зналъ, что ты заключаешь
въ себѣ что-нибудь ужасное. И когда я вскрылъ
тебя, ты не сказала мнѣ ничего новаго... Слышишьли, телеграмма? Мое сердце все уже угадало.
— Это былъ нищій?—спросилъ отецъ, смотря на
меня.
•
— Нищій—-отвѣтилъ я, не краснѣя.
Чтобы отвлечъ его подозрѣнія, я занялъ свое
прежнее мѣсто у окна.
Я постоялъ тамъ еще немного, не двигаясь, молча,
сжимая на груди эту бумагу, которая жгла меня.
Минутами я пытался разсуждать, ободрять себя.
Я говорилъ про себя:
— Почемъ ты знаешь? Можетъ быть, это хорошее
извѣстіе. Можетъ быть, пишутъ, что онъ выздоровѣлъ...
Но, въ концѣ концовъ, я хорошо чувствовалъ,
что это неправда, что я самъ себя обманывалъ, что
в ъ телеграммѣ не сказано, что онъ выздоровѣлъ.
Наконецъ, я рѣшился пойти въ свою комнату,
чтобы узнать истину. Я медленно вышелъ изъ столовой, не подавая виду. Но с ъ какой лихорадочной
поспѣшностью зажигалъ я лампу, когда очутился
в ъ своей коморкѣ. Какъ дрожали мои руки, вскрывая эту телеграмму о смерти! Какими горячими слезами я оросилъ ее, когда распечаталъ!.. Я двадцать
разъ перечелъ ее, все надѣясь, что я ошибся: Но,
бѣдняга! Я могъ, сколько угодно, читать и перечитывать ее, и придавать ей всевозможный смыслъ,

ZD

но не могъ заставить ее сказать что-либо другое,
кромѣ того, что въ ней было сказано, и что я зналъ,
что она скажетъ:
„Онъ умеръ! Молитесь за него"!
Сколько времени я простоялъ, плача передъ этой
открытой телеграммой,—не знаю. Помню только,
что мнѣ очень щипало глаза и что прежде, чѣмъ
выйти изъ комнатыj я долго умывался. Потомъ я
вернулся въ столовую, зажавъ в ъ своей маленькой
рукѣ трижды проклятую телеграмму.
Ну, что-жъ я теперь буду дѣлать? Какъ объявить
отцу ужасное извѣстіе? И какое смѣшное ребячество
заставило меня хранить тайну! Немного раньше,
немного позже—онъ все-.равно узналъ бы ее. Какое
безуміе! По крайней мѣрѣ, еслибъ я прямо пошелъ
къ нему, когда пришла телеграмма, мы открыли бы
ее вмѣстѣ, и теперь все было бы извѣстно.
И вотъ, разсуждая самъ съ собой, я подошелъ
къ столу и сѣлъ рядомъ с ъ г. Эйсетомъ, совсѣмъ
рядомъ. Бѣдняга закрылъ свои книги и забавлялся
тѣмъ, что щекоталъ бѣлую мордочку Финэ кончикомъ своего пера. Сердце мое сжималось, глядя на
его забаву. Я видѣлъ, какъ его славное лицо, наполовину освѣщенное лампой, по временамъ оживлялось и смѣялось. И мнѣ хотѣлось сказать ему: „О,
нѣтъ, не смѣйтесь! Не смѣйтесь, прошу в а с ъ " .
Тутъ, увидя мой печальный взглядъ и телеграмму
въ рукахъ, г. Эйсетъ поднялъ голову. Наши взгляды
встрѣтились. Не знаю, что онъ прочелъ въ моемъ,
но знаю, что его лицо в д р у г ъ измѣнилось; изъ груди
вырвался страшный крикъ. Онъ спросилъ, раздирающимъ душу голосомъ: ^
— „Онъ умеръ, да"?
Телеграмма выскользнула изъ моихъ рукъ. Я бросился, рыдая, къ нему, и мы долго плакали, забывшись въ объятіяхъ другъ друга. А Финэ у нашихъ ногъ играла с ъ телеграммой,—ужасной телеграммой, вѣстницей смерти, причиной всѣхъ нашихъ
слезъ.

Послушайте, я не сочиняю. Вотъ уже много лѣтъ
прошло со времени этого событія, уже давно мой
дорогой аббатъ, котораго я такъ любилъ, покоится
въ землѣ, а еще и теперь, получая телеграмму, я не
могу безъ ужасной дрожи открыть ее. Мнѣ кажется,
что я прочту въ ней; что онъ умеръ и что нужно
молиться за него\

Красная тетрадь.
В ъ старыхъ требникахъ попадаются наивныя картинки, гдѣ
изображена Божія Матерь В с ѣ х ъ Скорбя-'
щихъ, съ глубокими
морщинами на щекахъ.
Эти святые слѣды художники нарисовали,
желая сказать: „Посмотрите, какъ
она
4
4
п л а к а л а ! . . , Клянусь
вамъ, что я видѣлъ
эти морщины отъ слезъ
на исхудаломъ лицѣ
г-жи Эйсетъ, когда она
вернулась въ Ліонъ,
похорснивъ сына.
С ъ этого дня бѣдная м а т ь перестала
улыбаться, Она всегда
ходила въчерномъ, съ
убитымъ видомъ. Какъ
въ своей одеждѣ, такъ
и въ сердцѣ, она носила глубокій трауръ,
котораго никогда не
снимала...
Впрочемъ,
ничто не измѣнилось въ домѣ Эйсетовъ. Стало немного
печальнѣе, вотъ и все. Свяшенникъ изъ Сен-Низье

отслужилъ нѣсколько панихидъ по аббатѣ. Смастерили черную одежду для дѣтей изъ стараго отцовскаго балахона, и печальная жизнь снова вошла въ
свою колею.
Прошло уже нѣсколько времени со смерти нашего
дорогого аббата, когда, однажды вечеромъ, передъ
сномъ, я былъ сильно пораженъ, увидя, какъ Жакъ
два раза'повернулъ ключъ въ замкѣ йашей комнаты,
тщательно заткнувъ всѣ скважины въ двери, и, покончивъ съ этимъ, подошелъ ко мнѣ съ очень торжествен нымъ и таинственнымъ видомъ.
Нужно вамъ сказать, что съ тѣхъ поръ, какъ мой
другъ Жакъ вернулся съ юга, въ его привычкахъ
произошла странная перемѣна. Во-первыхъ (чему
немногіе- повѣрятъ), Жакъ пересталъ или почти пересталъ плакать. Во-вторыхъ, его страсть къ картонажнымъ издѣліямъ почти прошла. Маленькіе горшочки съ клеемъ еще ставились на огонь время отъ
времени, но уже не съ прежнимъ увлеченіемъ. Теперь, если вамъ нуженъ былъ переплетъ, нужно было
просить на колѣняхъ, чтобъ получить его. Невѣроятныя вещи! Картонку для шляпъ, которую ему
заказала г-жа Эйсетъ, онъ дѣлалъ восемь дней....
В ъ домѣ ничего не замѣчали, но я ясно видѣлъ, что
съ Жакомъ что то творится. Нѣсколько разъ я подмѣчалъ, какъ онъ говорилъ самъ съ собой въ магазинѣ и жестикулировалъ. По ночамъ онъ не спалъ.
Я слышалъ, какъ онъ бормоталъ сквозь зубы, потомъ вдругъ вскакивалъ съ постели и ходилъ большими шагами по комнатѣ... Все это было неестественно. И мнѣ становилось страшно, когда я думалъ
объ этомъ. Мнѣ казалось, что Жакъ сходитъ съ
ума.
В ъ тотъ вечеръ, когда я увидѣлъ, что онъ заперъ нашу дверь на ключъ, повернувъ его два раза,
эта мысль о сумасшествіи снова пришла мнѣ въ голову, и я содрогнулся отъ ужаса. Бѣдный Жакъ!
Онъ и не замѣтилъ этого, и, важно взявъ мою руку,
сказалъ:

— Даніэль, я хочу тебѣ повѣрить одну вещь; но .
ты долженъ поклясться, что никогда никому не скажешь о ней.
Я тотчасъ-же понялъ, что Жакъ не былъ еумасшедшимъ. Я отвѣтилъ, не колебаясь:
— Клянусь, Жакъ.
—

Ну хорошо! Знаешь-ли... Тише!... Я пишу боль-

шую поэму.
— Поэму, Жакъ! Ты пишешь поэму? Іы!
Вмѣсто отвѣта, онъ вытащилъ изъ-подъ курточки
огромную красную тетрадь, которую самъ смастерилъ. В ъ заголовкѣ. ея онъ вывелъ самымъ старательнымъ почеркомъ:
Религія! Релиьія! Поэма в ъ двѣнадцати пѣсняхъ
Эйсета (Жака).
Это было такъ величественно, что у меня закружилась голова.
Понимаете-ли вы?... Жакъ, мои братъ Жакъ, тринадцати лѣтній ребенокъ, Жакъ-плакса, съ своими
маленькими горшочками клею, сочиняетъ
Религгя!
Религія! поэму въ двѣнадцати пѣсняхъ!..
И никто не подозрѣвалъ этого! И его продолжали посылать къ зеленщику съ корзиной на рукѣ!
А отецъ чаще обыкновеннаго кричалъ на него:
— Жакъ, ты оселъ!...
Ахъ, бѣдный, дорогой Эйсетъ (Жакъ)1 Какъ-бы
я кинулся къ тебѣ на шею, если бы посмѣлъ! Но
я не смѣлъ... Подумайте только!... Религгя!
Релтгя!
Поэма въ дшнадцати пѣсняхъ!.. Однако правда зас т а в л я е м меня сказать, что эта поэма въ двѣнадцати пѣсняхъ, далеко не была окончена. Я даже думаю, что на самомъ дѣлѣ было написано только
четыре первыхъ стиха первой пѣсни. Но вы знате,
что въ подобной работѣ начало—самое трудное, какъ
справедливо говорилъ Эйсетъ (Жакъ):
Теперь, когда написаны первые четыре стиха,
остальное пустяки. Это только дѣло времени.
Вотъ эти четыре стиха, такіе, какими я видѣлъ ихъ

в ъ этотъ вечеръ, написанные на первой страницѣ
красной тетради краеивымъ, круглымъ почеркомъ:
Релшгя! Религія!

Божественное сповоі Тайна!
Трогательный, одинокій голосъ:
Состраданіе! Состраданіе!

Не смѣйтесь, эти стихи ему дорого обошлись.
Этого остального, которое было только - дѣломъ
времени, Эйсетъ ( Ж а к ъ ) никогда не могъ довести
до конца... Чтожъ прикажете дѣлать! И у поэмъ
своя судьба. Казалось, что судьба Религія!
Рслихія!
поэмы в ъ двѣнадцати пѣсняхъ, совсѣмъ не сулила
ей быть въ двѣнадцати пѣсняхъ.
Сколько поэтъ ни старался, онъ не пошелъ дальше
первыхъ четырехъ стиховъ. Они были роковыми. В ъ
концѣ концовъ, несчастный измученный мальчикъ
отправилъ свою поэму къ чорту и выпроводилъ Музу.
В ъ тотъ-же день снова раздались его рыданія, и у
огня опять появились горшочки с ъ клеемъ... А красная тетрадь?... О, красная тетрадь! У нея тоже
была своя судьба.
Ж а к ъ сказалъ мнѣ:
— Я дарю тебѣ ее, пиши въ ней, что хочешь.
Знаете, что я сталъ писать в ъ ней?... Стихи*
чортъ возьми! Стихи Малыша. Ж а к ъ заразилъ меня
своимъ недугомъ.
А теперь, пока мальчикъ увлекается сочиненіемъ
риѳмъ, если читателю угодно, мы перескочимъ черезъ четыре или пять л ѣ т ъ его жизни. Я спѣшу
перейти къ памятной веснѣ 18..,. о которой еще до
сихъ поръ не забыли в ъ домѣ Эйсетовъ. Бываютъ
такія эпохи в ъ семьѣ.
Впрочемъ читатель ничего не потеряетъ, если я
обойду молчаніемъ эту частичку моей жизни. Все
та же старая пѣсня: слезы и нищета! Дѣла не шли,
плата за квартиру задерживалась; кредиторы дѣлали сцены; материнскіе брилліанты были проданы;
серебро заложено; простыни продырявились, панталоны—въ заплатахъ; всевозможныя лишенія; еже-

дневныя униженія; бесконечное „какъ намъ быть
завтра?" Наконецъ, дерзкіе -звонки привратниковъ,
дворникъ, провожающій улыбкой; потомъ займы, а
за ними взысканія и т. д. и т. д.
И такъ, наступилъ 18... годъ.
В ъ этомъ году Малышъ кончалъ классъ философш.
Это былъ, наколько я помню, очень высокомѣрный молодой человѣкъ, считавшій себя и в ъ самомъ
дѣлѣ философомъ, а также поэтомъ. Впрочемъ онъ
былъ ростомъ съ сапогъ, и безъ всякихъ признаковъ растительности на подбородкѣ.
И, вотъ, однажды утромъ, когда этотъ великш
Малышъ-философъ собрался идти в ъ школу, г. d a сетъ-отецъ позвалъ его в ъ магазинъ и, едва завидѣвъ его, крикнулъ грубымъ голосомъ:
—
Даніэль, брось твои книги, ты больше не
йойдешь въ гимназію!
Сказавъ это, г. Эйсеть-отецъ молча принялся
ходить большими шагами по магазину. Онъ, казалось былъ очень взволнованъ. И М а л ы ш ъ - т о ж е ,
увѣряю васъ...
Послѣ долгой паузы, г. Эйсетъ заговорилъ:
— Мой мальчикъ, я долженъ сообщить тебѣ печальную новость, да, очень печальную... Мы принуждены в с ѣ разстаться и вотъ почему.
Тутъ, за полуоткрытой дверью, раздалось рыданіе,
душу раздирающее рыданіе.
'
— Ж а к ъ , ты оселъ!—закричалъ г. Эйсетъ, не
оборачиваясь, потомъ продолжалъ:
— Когда, восемь лѣтъ тому назадъ, мы пріѣхали
в ъ Ліонъ, разоренные революціонерами, я надѣлся
трудомъ возстацовить наше состояніе; но замѣшалась нечистая сила! Я добился только того, что по
уши влѣзъ в ъ долги и нищету... Теперь конецъ: мы
увязли въ этой тинѣ. Чтобы выйти изъ этого положенія, есть одинъ исходъ, благо вы выросли: продать то немногое, что у насъ есть, и поити каждому
своей дорогой.
Новое рыданіе невидимаго Ж а к а прервало г. ^ и -

сета. Но онъ самъ былъ такъ взволнованъ, что не
разсердился. Онъ только знакомъ велѣлъ Даніэлю
затворить дверь. И когда дверь была заперта, отецъ
продолжалъ:
— Т а к ъ вотъ какъ я рѣшилъ. Твоя мать до новаго распоряженія, поѣдетъ на югъ къ своему брату,
дядѣ Батисту. Жакъ останется въ Ліонѣ: онъ інашелъ маленькую должность въ ломбардѣ. Я поступаю коми-вояжеромъ въ общество винодѣловъ... Что
касается тебя, мое бѣдное дитя, нужно, чтобы и ты
зарабатывалъ свой хлѣбъ... Я какъ разъ получилъ
письмо отъ ректора, который предлагаетъ тебѣ мѣсто
класснаго наставника. Вотъ прочти!
Малышъ взялъ письмо.
— Насколько я вижу—сказалъ онъ, продолжая читать—мнѣ нечего терять времени.
— Нужно ѣхать завтра-же.
— Хорошо, я поѣду.
Сказавъ это, Малышъ сложилъ письмо и твердой
рукой возвратилъ его отцу. Какъ видите, это былъ
большой философъ.
В ъ эту минуту въ магазинъ вошла г-жа Эйсетъ;
за ней робко проскользнулъ Жакъ... Оба подошли
къ Малышу и молча обняли его. Они еще наканунѣ
знали обо всемъ.
— Приготовьте его чемоданъ! — рѣзко сказалъ
г. Эйсетъ.—Онъ Ѣдетъ завтра пароходомъ.
Г-жа Эйсетъ глубоко вздохнула; Жакъ Подавилъ
рыданіе. Этимъ все было сказано.
В ъ этой семьѣ уже начинали привыкать къ несчастью.
На слѣдующее утро, послѣ этого памятнаго дня,
вся семья провожала Малыша на пароходъ. По странному совпаденію, это былъ тотъ-же пароходъ, который привезъ Эйсетовъ въ Ліонъ, шесть лѣтъ тому
назадъ. Капитанъ Женьесъ, боцманъ Монтэлимаръ!
Конечно, вспомнили. зонтикъ Анну, попугая Робинзона и нѣсколько другихъ эпизодовъ высадки на берегъ. Эти воспоминанія немного скрасили печальный

отъѣздъ

и вызвали тѣнь

Эйсетъ
Вдругъ раздался

улыбки

звонокъ.

'

на губахъ

Нужно было

г-жи

разста-

Вырвавшись изъ объятій друзей, Малышъ мужественно взошелъ по сходнямъ...
— Относись строго къ жизни — крикнулъ ему
отецъ.
— Не болѣй—сказала г-жа Эйсетъ.
Ж а к ъ хотѣлъ говорить,—и не могъ: онъ слишкомъ

Ва

сильно плакалъ.
Но Малышъ не плакапъ. Какъ я уже имѣлъ честь
доложить вамъ, это былъ большой философъ, а философы положительно не должны нѣжничать...
А между тѣмъ одному Богу извѣстно, какъ онъ
любилъ эти дорогія существа, которыхъ оставлялъ
за собой, въ туманѣ. Одному Богу извѣстно, какъ
охотно онъ отдалъ-бы за нихъ всю свою кровь и
тѣло Но что прикажете! Радость покинуть Ліонъ,
движеніе парохода, упоеніе путешествіемъ, гордое
сознаніе, что я уже человѣкъ, и человѣкъ свободный, взрослый, путешествую одинъ и зарабатываю
свой хлѣбъ, — все это вскружило голову Малышу и
мѣшало ему думать, какъ-бы слѣдовало, о трехъ дорогихъ существахъ, которыя рыдали тамъ, стоя на
набережной Роны...
.
Ахъ эти трое тамъ не были философами! Робкимъ и полнымъ нѣжности взглядомъ слѣдили они
за движеніемъ пыхтѣвшаго парохода. Его султанъ
изъ дыма казался не больше ласточки на горизонтѣ,
а они все еще кричали: „Прощай, прощай"! и махали платками.
Тѣмъ временемъ господинъ философъ прогуливался вдоль и поперекъ по палубѣ, заложивъ руки
въ карманы и поднявъ голову.
Онъ посвистывалъ, плевалъ далеко въ сторону,
заглядывалъ подъ шляпки, наблюдалъ за управленіемъ корабля, выступалъ, какъ важный баринъ и
находилъ себя восхитительными Еще не доѣхавъ до

Віены,- онъ сообщилъ боцману Монтэлимару и его
двумъ подручнымъ, что служитъ по министерству
просвѣщенія и очень хорошо зарабатывает^.. Эти
господа поздравили его съ завиднымъ положеніемъ,
чѣмъ онъ сильно возгордился.
Однажды, прогуливаясь взадъ и впередъ, по пароходу, нашъ философъ наткнулся, подлѣ большого
колокола, на связку канатовъ. На нихъ, шесть лѣтъ
тому назадъ, Робинзонъ Крузэ просиживалъ долгіе
часы, съ попугаемъ между ногъ. Эта связка казнатовъ сильно насмѣшила философа и заставила его
немного покраснѣть.
— Какой я, должно быть, былъ смѣшной, таскаясь
всюду съ этой огромной, синей клѣткой и съ этимъ
причудливымъ попугаемъ!..—подумалъ онъ.
Бѣдный философъ! Онъ и не подозрѣвалъ, что,
въ теченіе всей своей жизни, онъ осужденъ таскать
такимъ-же смѣшнымъ образомъ эту клѣтку, выкрашенную въ ,синій цвѣтъ,—цвѣтъ мечты и этого зеленаго попугая, цвѣта надежды.
Увы! В ъ эту минуту, когда я пишу эти строки,
несчастный юноша еще носитъ эту . большую, синюю
клѣтку. Только съ каждымъ днемъ голубая краска
облупляется; и зеленый попугай на двѣ трети общипанъ. Горе мнѣ, грѣшному!
По пріѣздѣ въ родной городъ, Малышъ первымъ
долгомъ отправился въ академію, гдѣ жилъ господинъ ректоръ.
Этотъ ректоръ, другь Эйсета—отца, былъ высокій, красивый старикъ, живой и худощавый. В ъ немъ
не было и тѣни педантизма. Онъ очень благосклонно
принялъ Эйсета—сына. Тѣмъ не менѣе, какъ только
Малыша ввели въ кабинетъ, почтенный человѣкъ не
могъ скрыть своего удивленія.
— Ахъ, Боже мой! Какой онъ маленькій! — сказалъ онъ.
Дѣло въ томъ, что Малышъ былъ до смѣшного
малъ; прнтомъ такой юный, такой тщедушный...
Восклицаніе ректора полоснуло его по сердцу. „Они

„е захотятъ принять меня",
К ъ счастью 1
вД^оГбѣдноі,

НЯ

3аЛ

1 : Подойди;

мой

?имъ, справляться
Я отправлю тебя
сколько верстъ

У В

Щ

с

подумалъ онъ, и при-

" Р ™ И Т Ъ
маленькомъ мозгу, ректоръ скамальчикъ...

Мы сдѣлаемъ изъ

с ъ , т « ^ р а б а т ы ^ т ь
въ

о^иннУ»

™

«,

»

£
ссво-

р , Г , ™ и в а я такимъ образомъ, г. ректоръ писалъ

и вотъ^Шшышъ очешТ до'воленъ.
I п Г г т о л ѣ т н е й лѣстницѣ академіи, переска-

sssr-isc:
этотъ долгъ, онъ сталь » « j
СИТЬ, и пустился въ поиски ^

„я*ячкомъ
который
Къаб^0МпЪротКивъРка.

S H ^ i s Ä
вѣской Спутникъ по Францги.

— Вотъ то, что мнѣ надо—подумалъ онъ.
И, послѣ нѣсколькихъ минутъ колебанія, Малышъ
въ первый разъ входилъ въ ресторанъ: онъ рѣшительно толкнулъ дверь.
В ъ ту минуту кабачекъ былъ пусть. Стѣны оштукатурены известкой... Нѣсколько дубовыхъ столовъ...
В ъ углу стоять длинныя палки проводниковъ, съ
мѣдными концами, украшенныя разноцвѣтными ленточками... За стойкой храпитъ толстякъ, уткнувъ
носъ въ газету.
— Эй! Есть здѣсь кто-нибудь?—воскликнулъ Малышъ, стуча кулакомъ по столу, какъ завсегдатай
кабачковъ.
Толстякъ за стойкой не считаетъ нужнымъ просыпаться ради такого пустяка; но изъ комнаты за
прилавкомъ, прибѣгаетъ трактирщица... Увидя новаго
посѣтителя, котораго ей послало Провидѣніе, она
громко вскрикнула:
— Милосердный Боже! Г-нъ Даніэль!
— Анну! Моя старая Анну! — о т в ѣ ч а л ъ Малышъ.
И вотъ, они въ объятіяхъ друГъ друга.
Ахъ, Богъ мой! Ну, конечно, это Анну, старая
Анну, бывшая служанка Эйсетовъ, теперь трактирщица, мать проводниковъ, вышедшая замужъ за
Жана Пейроля, того толстяка, что храпитъ тамъ, за
стойкой... Ахъ, еслибъ вызнали, какъ она счастлива,
эта славная Анну, что снова видитъ Даніэля! Какъ
она его цѣлуетъ, какъ душитъ въ своихъ объятіяхъ!
Во время этихъ сердечныхъ изліяній человѣкъ за
стойкой проснулся.
Сначала онъ немного удивился такому, горячему
пріему, оказанному женой этому молодому незнакомцу, но когда онъ узналъ, что этотъ молодой незнакомецъ—самъ г. Даніэль Эйсетъ, Жанъ Пейроль
покраснѣлъ отъ удовольствія и принялся хлопотать
около знаменитаго гостя.
— Завтракали-ли вы, г-нъ Даніэль?
— Конечно, нѣтъ, мой добрый Пейроль!.. Именно
-за этимъ-то я и вошелъ сюда.

Праведный Боже!.. Г. Данізль еще «е завтракаль!
Гтапая Анну побѣжала на кухню. Жанъ пейроль
бросился в ъ п о г р е б ъ его гордость, какъ говорятъ
° в Г Г н К о в е н і е ока столъ былъ накрытъ и Малышу
оставалось только сѣсть и дѣйствовать
Слѣва Анну
сѣзала ему тоненькіе ломтики хлѣба къ яицамъ

ПР

которое^хоже на горсть

^ ^

ГТІ» А Т Т ч

К

Я . К Ъ

кана... Малышъ очень счастливъ. Онъ пьетъ ка
: : Г П П Р П Ъ (164 ѣ с т ъ , какъ оспитальеръ ( » ) , и нахо
™ т ъ ш е возможность между двумя глотками
^
с о з ы в а т ь , что онъ поступилъ въ гимназ ю и имѣетъ
возможность самъ честно зарабатывать свои хлѣбъ.
Нужно было видѣть, съ какимъ видомъ онъ произ
несъ: честно зарабатывать свой хмъбъ!- Старая
Анну замерла отъ восторга.
Жанъ Пейроль былъ болѣе сдержанъ. Онъ нахо
д „ * в п о л н ѣ естественными что г. Даніэль зарабаГае Г ш ъ
разъ онъ можетъ это дѣлать. В ъ
возраст г
Даніэля. Жанъ Пейроль, уже года четыре
пять с л у ж и - въ людяхъ и не стоилъ дома
Само'"соб'ой а ^ а з у ^ ѣ е т с я , что достойный
=
Р
шикъ оставилъ эти размышления при себѣ Посмѣть
с р а в н и в а в Жана Пейроля съ Даніэлемъ Эисетомъ!
М а л ы ш ъ ° вошелъ во в = .
О ѣлъ, оживлялся; глаза его блестѣли щеки
разгорались. Ну ка, любезный Пейроль д а в а и ^ сюда
гтаканы' Малышъ хочетъ чокаться... Жанъ пейроль
п р и н о с и т ь стаканы, чокаются... Сначала за здоровье
г жи Эйсетъ. потомъ г-на Эйсетъ, потомъ Жака
Даніэля, старой Анну, мужа Анну, за гамназію... За

АН

Йм Н ъ е

говорилъ,

ЧТ

°Такъ е? проходятъ

товнѣ.

два часа

въ

возліяніи

и бол-

Говорятъ о яечальномъ прошломъ и о радостному
будущемъ. Всиоминаютъ фабрику, Ліонъ, улицу Фонарь,
бѣднаго аббата, котораго такъ любили...
Вдругъ Малышъ встаетъ,—прощается.
—- Уже! печально говорить старая Анн^.
Малышъ извиняется. Ему нужно еще повидать
кое-кого в ъ городѣ до отъѣзда: это очень важный
визитъ...
Какая жалость! Т а к ъ было
хорошо!..
О многомъ хотѣлось еще поговорить! Ну чтожъ!
Если нужно, если г. Даніэлю необходимо повидать
кое-кого въ городѣ, его друзья изъ Спутника по
Франціи не желаютъ дольше удерживать...
— Счастливаго пути, господинъ Даніэль! Да сохранить васъ Богъ, нашъ дорогой баринъ!
И до половины улицы Ж а н ъ Пейроль и его жена
проводили его добрыми пожеланіями.
Но знаете-ли, кто это, кого Малышу нужно было
видѣть въ городѣ до отъѣзда?
Это—фабрика, т а фабрика, которую онъ такъ
любилъ и такъ оплакивалъ!.. Это—садъ, мастерскія,
болыдіе платаны, в с ѣ друзья его дѣтства, в с ѣ его
радости первыхъ дней... Что прикажете дѣлать?
У человѣка есть свои слабости! Онъ любить, что
можетъ, даже дерево, камни, даже фабрику... Къ
тому-же, какъ гласитъ исторія, старый Робинзонъ,
вернувшись в ъ Англію, снова предиринялъ морское
путешествие и сдѣлалъ, не знаю, сколько миль,
чтобы опять увидѣть свой необитаемый островъ.
Поэтому совсѣмъ неудивительно, что Малышъ, д ѣ лаетъ нѣсколько шаговъ, чтобы увидѣть тоже свой
островъ.
ПышнЫя верхушки большихъ платановъ уже виднѣлись надъ домами: они узнали своего стараго друга,
который бѣжалъ къ нимъ со в с ѣ х ъ ногъ. Они еще
издали, стали кивать ему и склонялись другъ къ
другу, какъ бы желая сказать:
— В о т ъ Даніэль Эйсетъ? Даніэль Эйсетъ вернулся!
А Малышъ торопится, торопится; но, прибѣжавъ
къ фабрикѣ, онъ останавливается в ъ изумленіи. ' •

Большія сѣрыя стѣны; ни вѣточки розоваго лавра
„ли гранаты не выглядывало изъ-за-нихъ .. Вмѣсто
оконъ виднѣлиоь люки; вмѣсто м а с т е р с к и х ъ , - ч а совня' Н а д " дверью красовался большой крестъ изъ
краснаго песчанника съ коротенькой латинской наднастырь

кармелитокъ,

(«),

дятъ мущины.

3Â

куда

никогда не вхо-

Здѣсь!—сказалъ онъ, поднимая огромный двер-

ГЛАВА

V.

Зарабатывай евой кусокъ хлѣба.
С а р л а н д ъ — маленькій городокъ в ъ Севеннахъ, прі..
ютившійся въ глубинѣ долины, окруженной со всѣхъ
сторонъ горами, точно огромной стѣной. Когда свѣтитъ солнце, это—пекло; когда дуетъ сѣверный вѣтеръ, это—ледникъ...
В ъ день моего пріѣзда, сѣверный вѣтеръ бушевалъ
съ утра. Несмотря на весну, Малышъ, угнѣздившійся на верху дилижанса, почувствовалъ въѣзжая
въ городъ, какъ холодъ пронизывалъ его до самыхъ
костей.
Улицы были темны и пустынны... На плацу нѣсколько человѣкъ поджидало каретку, расхаживая
взадъ и впередъ передъ плохо освѣщенной конторой.
Соскочивъ съ имперіала, я тотчасъ-же велѣлъ
проводить себя въ гимназію, не теряя ни минуты.
Я спѣшилъ вступить въ должность.
Гимназія была не далеко отъ площади. Проведя
меня по двумъ, тремъ безмолвнымъ улицамъ, человѣкъ, несшій мой чемоданъ, остановился передъ
большимъ домомъ, гдѣ, казалось, ужъ много лѣтъ
все вымерло.

ѵ
ной молотъ.
Раздались тяжелые, тяжелые удары... Дверь открылась сама собой... Мы вошли.
Я подождалъ съ минуту подъ сводомъ, въ темнотѣ Человѣкъ поставилъ на землю мой чемоданъ.
Я заплатилъ ему, и онъ быстро удалился... За нимъ
тяжело, тяжело захлопнулась огромная дверь... Вскорѣ
ко мнѣ подошелъ заспанный привратникъ, съ большимъ фонаремъ въ рукахъ.
— в ы , навѣрное, новичокъ? — сказалъ онъ мнѣ
соннымъ голосомъ.
Онъ принялъ меня за ученика...
— Я вовсе не ученикъ, а явился сюда, какъ воспитатель. Проводите меня къ директору...
Привратникъ, былъ повидимому, удивленъ. Онъ
слегка приподнялъ фуражку и пригласилъ меня
зайти на минутку в ъ свою каморку. Сейчасъ г. директоръ былъ съ дѣтьми въ церкви. Меня проведутъ къ нему, какъ только кончится вечерняя
служба.
У привратника кончали ужинать. Здоровенный
весельчакъ, со свѣтлыми усами, смаковалъ рюмку
водки. Рядомъ съ нимъ сидѣла маленькая, худощавая, болѣзненная женщина, желтая, какъ лимонъ,
ушедшая; по уши въ полинялую шаль.,
Что тамъ такое, г-нъ Кассань?—спросилъ
усачъ.
— Это новый классный наставникъ,—сказалъ привратникъ, указывая на меня...—Они такъ малы, что
сначала я ихъ принялъ было за ученика.
— Дѣло въ томъ—сказалъ усачъ, глядя на меня
поверхъ своего стакана,—что у насъ здѣсь есть
ученики гораздо выше и даже старше нихъ... Напримѣръ, Вейонъ старшій.
— И Круза,—-прибавилъ привратникъ.
— И Субейроль...—сказала женщина.
Затѣмъ они стали вполголоса разговаривать между
собой, уткнувшись носами въ свою противную водку

и украдкой разглядывая меня... Снаружи -доносился
свистъ вѣтра, и крикливые голоса учениковъ изъ
часовни, читавшихъ молитву.
Вдругъ раздался звонокъ. В ъ сѣняхъ послышался
громкій топотъ.
— Молитва кончена—сказалъ мнѣ г. Кассань,
вставая.—Пойдемте къ директору.
Онъ взялъ свой фонарь, и я послѣдовалъ за
нимъ.
Гимназія показалась мнѣ огромной... Беэконечные корридоры, большіе своды, широкія лѣстницы
съ узорчатыми перилами... Все это—старое, черное,
закоптѣлое... Привратникъ сообщилъ мнѣ, что въ
89 году въ этомъ домѣ помѣщался морской корпусъ, въ которомъ было до восьмисотъ учениковъ,
изъ самой важной знати.
Пока онъ передавалъ мнѣ эти драгоцѣнныя свѣдѣнія, мы дошли до кабинета директора... Г. Кассань тихонько толкнулъ двойную, обитую войлокомъ,
дверь и два раза постучалъ. Голосъ отвѣтилъ:
— Войдите!
— Мы вошли.
Это былъ обширный рабочій кабинетъ, съ зелеными обоями. В ъ глубинѣ, за длиннымъ столомъ
сидѣлъ директоръ и писалъ, при блѣдномъ свѣтѣ
лампы, абажуръ которой былъ совсѣмъ спущенъ.
— Господинъ директоръ—сказалъ привратникъ,
толкая меня впередъ. Вотъ новый наставникъ пріѣхавшій замѣнить г. Серьера.
— Хорошо—сказалъ директоръ, не шевелясь.
Привратникъ поклонился и вышелъ.
Я стоялъ посреди комнаты, комкая шляпу въ
рукахъ.
Кончивъ писать, директоръ повернулся ко мнѣ,
и я могъ вволю насмотрѣться на его маленькое,
блѣдноватое и сухое лицо, съ двумя холодными,
безцвѣтными глазами. Онъ-же, въ свою очередь,
поднялъ обажуръ лампы, чтобы лучше разсмотрѣть
меня, и нацѣпилъ на носъ пенснэ.

— Да вѣдь это ребенокъ! — вскричалъ онъ, подпрыгивая на креслѣ.—Что-же прикажете мнѣ дѣлать'
съ ребенкОмъ?
В ъ эту минуту Малышъ страшно испугался: онъ
уже видѣлъ себя на улицѣ, безъ средствъ... У него
едва хватило силъ пробормотать два, три слова и
вручить директору рекомендательное письмо, которое
у него было съ собой.
Директоръ взялъ письмо, прочелъ его, перечелъ,
сложилъ, развернулъ, еще прочелъ; наконецъ, сказалъ мнѣ, что благодаря исключительной рекомендаціи
ректора и почтенности моего семейства, онъ согласенъ взять меня къ себѣ, хотя моя крайняя молодость и очень смущаетъ его. Потомъ онъ повелъ
рѣчь о важности моихъ новыхъ обязанностей, но я
его не слушалъ: для меня было главное—что мнѣ
не отказали... Мнѣ не отказали; я былъ счастливъ,
безумно счастливъ. Еслибъ у г. директора была тысяча рукъ, я бы всѣ ихъ перецѣловалъ.
Страшный лязгъ желѣза вывелъ меня изъ восторж е н н а я состоянія. Я быстро обернулся и очутился
лицомъ къ лицу съ длинной фигурой, съ красными
бакенбардами, которая неслышно вошла въ кабинетъ. Это былъ главный надзиратель.
Склонивъ голову на бокъ въ видѣ Ессе homo ( )
онъ смотрѣлъ на меня со сладчайшей улыбкой, потрясая связкой ключей всевозможныхъ размѣровъ,
которая висѣла у него на указательномъ пальцѣ.
Улыбка расположила меня въ его пользу, но ключи
лязгали со страшнымъ звономъ: фринкъ, фринкъ,
фринкъ! Это пугало меня.
_
—
Господинъ Bio!—сказалъ
директоръ.—Вотъ
пріѣхалъ замѣститель г. Серьера.
Г. Bio поклонился и очаровательно улыбнулся
мнѣ. Его-же ключи наоборотъ, насмѣшливо зазвякали какъ-бы желая сказать: „Это Малышъ пришолъ
замѣстить г. Серьера! Полно, полно!"
Директоръ такъ-жр хорошо, какъ и я, понималъ,
что сказали ключи, и прибавилъ со вздохомъ:

— Знаю, что съ уходомъ г. Серьера мьі понесемъ почти невознаградимую утрату (здѣсь ключи
испустили настоящій вопль). Но я увѣренъ, что
если г. Bio пожелаетъ взять новаго наставника подъ
свое особое покровительство и привить ему свои
драгоцѣнные взгляды на воспитаніе, то порядокъ и
дисциплина школы не очень пострадаютъ вслѣдствіе
отъѣзда г. Серьера.
Продолжая сладко улыбаться, г. Bio отвѣтилъ,
что я уже пріобрѣлъ его благосклонность и что онъ
съ удовольствіемъ поможетъ мнѣ совѣтомъ. Но
ключи-то не были благосклонны ко мнѣ. Нужно было
только послушать, какъ они неистово дрожали и
звенѣли: „Если ты шевельнется, смѣшной малышъ,
берегись! "
— Господинъ Эйсетъ—сказалъ въ заключеніе директоръ—вы можете удалиться. На этотъ разъ вамъ
еще придется переночевать въ гостиницѣ... Будьте
завтра здѣсь въ восемь часовъ... Ступайте...
И онъ достойнымъ жестомъ отпустилъ меня.
Г. Bio, болѣе сіяющій и ласковый, чѣмъ когда
либо, проводилъ меня до дверей, но прежде чѣмъ
отпуститьj сунулъ мнѣ въ руку маленькую тетрадочку.
— Это правила заведенія—сказалъ онъ мнѣ.—
Прочтите и обдумайте...
Потомъ онъ отворилъ дверь и захлопнулъ ее за
мной, потрясая своими ключами, которые издали
звукъ: фринкъ, фринкъ, фринкъ!
Эти господа забыли мнѣ посвѣтить... Съ минуту
я блуждалъ по большимъ, совсѣмъ темнымъ корридорамъ, ощупывая стѣны, въ надеждѣ найти верный путь. Изрѣдка пробивался лунный свѣтъ сквозь
высокое рѣшетчатое окно и помогалъ мнѣ разобраться. Вдругъ въ темнотѣ галлерей, навстрѣчу мнѣ
блеснула свѣтлая точка... Я сдѣлалъ еще нѣсколько
шаговъ. Свѣтъ увеличивался, приблизился ко мнѣ,
скользнулъ сбоку, удалился, исчезъ. Это было точно
видѣніе; но несмотря на его мимолетную быстроту,
я уловилъ малѣйшія- подробности.

Представьте себѣ двухъ женщинъ—нѣтъ, двѣ
тѣни... Одна старая, сморщеная, согнувшаяся въ три
погибели, въ огромныхъ очкахъ, которыя закрывали
ей половину лица. Другая молодая, стройная, немного тонкая, какъ и всѣ призраки, но у нея была—
чего обыкновенно не бываетъ у призраковъ—пара
очень большихъ и очень, очень черныхъ глазъ...
Обѣ тѣни быстро и молча скользнули мимо, не замѣтивъ меня, и давно уже скрылись; а я все еще
стоялъ на томъ же мѣстѣ, подъ двойнымъ впечатлѣніемъ очарованія и ужаса.
Я ощупью сталъ продолжать путь. Но сердце мое
сильно стучало; и передо-мной, въ темнотѣ, все мерещилась ужасная колдунья въ очкахъ, рядомъ съ
черными глазами...
Однако нужно было подумать о ночлегѣ. Это было
дѣло не легкое. Къ счастью, у дворницкой я нашелъ усача съ трубкой, который сейчасъ же предложилъ проводить меня въ хорошую маленькую, совсѣмъ недорогую гостиницу, гдѣ за мной будутъ ухаживать, какъ за княземъ. Вы можете себѣ представить, съ какой радостью я принялъ это предложеніе.
Этотъ усачъ имѣлъ видъ добраго малаго. По дорогѣ я узналъ, что его зовутъ Рожэ что онъ былъ
учителемъ танцевъ, верховой ѣзды и фехтованія въ
сарландской школѣ, и что онъ долго былъ охотникомъ въ Африкѣ. Это окончательно расположило
меня в ъ его пользу. Дѣти всегда склонны любить
солдатъ. Мы разстались у дверей гостиницы, крѣпко пожавъ другъ другу руки и давъ формальное
обѣщаніе сдѣлаться друзьями.
А теперь, читатель, мнѣ остается сдѣлать тебѣ
одно признаніе. Когда Малышъ очутился одинъ въ
этой холодной комнатѣ, у этой кровати незнакомой
и заурядной гостиницы, вдали отъ тѣхъ, кого онъ
любилъ, его сердце переполнилось, и онъ, великій
философъ, заплакалъ, какъ ребенокъ. Теперь жизнь
пугала его; онъ чувствовалъ себя слабымъ и безпомощнымъ передъ ней, и плакалъ, плакалъ... Вдругъ,

40

среди потока слезь, встала родная картина, онъ
увидѣлъ опустѣвшій домъ, разсѣянную семью, мать
въ одномъ мѣстѣ, отца въ другомъ... Нѣтъ больше
крова! Нѣтъ очага! Тогда, забывъ собственное горе
в ъ виду міровой скорби, Малышъ принялъ великое
и прекрасное рѣшеніе возстановить домъ Эйсетовъ,
и возстановить собственными силами.
Потомъ, гордясь • тѣмъ, что нашелъ такую благородную цѣль жизни, онъ утеръ слезы, недостойныя
человѣка, возродителя очага, и не теряя ни минуты,
началъ читать правила г. Bio, чтобы войти въ кругъ
своихъ новыхъ обязанностей.
Эти правила, съ любовью переписанныя собственной рукой г. Bio, ихъ автора, были настоящимъ
трактатомъ, методически раздѣленнымънатри части:
1. Обязанности класснаго наставника по отношенію къ своему начальству.
2. Обязанности класснаго наставника по отношенію къ своимъ сослуживцамъ.
3. Обязанности класснаго наставника по отношенію къ ученикамъ.
В с ѣ случаи были предусмотрѣны—отъ разбитаго
стекла до двухъ одновременно поднятыхъ рукъ во
время урока. В с ѣ подробности въ жизни учителя
были указаны—отъ суммы жалованья до полбутылки
вина, на которую онъ имѣлъ право з а каждой ѣдой.
Правила оканчивались прекрасной, краснорѣчивой
• рѣчью о пользѣ этихъ правилъ. Но, несмотря на
уваженіе къ труду г. Bio, Малышъ не могъ дочитать до конца: какъ разъ на самомъ красивомъ
оборотѣ рѣчи онъ заснулъ...
Эту ночь я спалъ плохо. Тысяча фантастическихъ
видѣній смущали мой покой... То это были ужасные
ключи г. Bio, которые казалось, звенѣли: фринкъ,
фринкъ! То колдунья въ очкахъ садилась у моего
изголовья и внезапно пробуждала меня. То это были
черные глаза. О, какіе они были черные! Они со
страннымъ упорствомъ смотрѣли на меня съ конца
кровати.,.

На другой день, в ъ восемь часовъ, я былъ въ
гимназіи. Г. Bio, стоя на порогѣ, со связкой ключей в ъ рукахъ, наблюдалъ за приходящими. Онъ
встрѣтилъ меня съ самой сладкой улыбкой.
Подождите у входа,—сказалъ онъ мнѣ,—когда ученики войдутъ въ классъ, я представлю васъ
вашимъ товарищамъ.

Я дождался у входа, прогуливаясь взадъ и впередъ и отвѣшивая земные поклоны гг. учителямъ,
которые спѣшили, запыхавшись. Только одинъ изъ
этихъ господъ отвѣтилъ мнѣ на поклонъ. Это былъ
священникъ, учитель философіи,—„оригиналъ", какъ
мнѣ сказалъ г. Bio... Я сразу полюбилъ этого оригинала.
Раздался звонокъ. Классы стали наполняться...
Четыре или пять велико-возрастныхъ молодыхъ людей, отъ двадцати пяти до тридцати лѣтъ, плохо
одѣтыя, с ъ заурядными лицами, бѣжали въ припрыжку, но увидѣвъ г. Bio, смущенно остановились.
Г о с п о д а ! — с к а з а л ъ имъ главный

надзиратель,

указывая на меня.—Вотъ г. Даніэль Эйсетъ, вашъ
новый сослуживецъ.
Сказавъ это, онъ отвѣсилъ глубокій поклонъ и
удалился, продолжая улыбаться, склонивъ голову
на бокъ и все потрясая ужасными ключами.
Мои сослуживцы и я съ минуту молча смотрѣли
другъ на друга.
Первымъ заговорилъ самый большой и толстый
рзъ нихъ. Это былъ г. Серьеръ, знаменитый Серьеръ,' котораго я долженъ былъ замѣстить. .
Чортъ возьми! —весело вскричалъ о н ъ — В о т ъ
подходящій случай сказать, что наставники чередуются, но не походятъ другъ на друга.
Это былъ намекъ на огромную разницу въ ростѣ
между нами. Мы очень много смѣялись надъ этимъ,
я первый. Но увѣряю васъ, что въ ту минуту Малышу охотно продалъ бы свою душу дьяволу, чтобы
только быть на нѣсколько дюймовъ выше. ^
Это ничего не значитъ— сказалъ толстый Серь-

еръ, протягивая мнѣ руку.—Хотя мы и не по одной
мѣркѣ скроены, все-таки это не помѣшаетъ намъ
осушить вмѣстѣ нѣсколько бутылоръ. Пойдемте съ
нами, товарищъ... Я угощаю прощальнымъ пуншемъ
въ кофейнѣ Барбетъ и хочу, чтобы вы тамъ были...
Я васъ перезнакомлю подъ звонъ бокаловъ. "
Не давъ мнѣ времени отвѣтить, онъ взялъ меня
подъ руку и увлекъ на улицу.
Кофейня Барбетъ, куда меня повели мои новые
сослуживцы, находилась на плацу. Завсегдатаями
ея были унтеръ-офицеры гарнизона; и что поражало
при входѣ туда, такъ это огромное количество фуражекъ и кушаковъ на вѣшалкахъ.
В ъ этотъ день отъѣздъ Серьера и его прощальный
пуншъ привлекли рѣшительно всѣхъ завсегдатаевъ...
Унтеръ-офицер4, которымъ Серьеръ представилъ
меня, вначалѣ приняли меня очень радушно. Однако,
по правдѣ сказать, прибытіе Малыша не произвело
большого впечатлѣнія. Я скромно забился въ уголокъ залы, и меня очень скоро забыли... Толстый
Серьеръ подсѣлъ ко мнѣ, пока наполнялись стаканы,
Онъ сбросилъ сюртукъ и держалъ въ зубахъ длинную глиняную трубку, на которой фарфоровыми буквами было написано его имя. У всѣхъ наставниковъ были такія трубки въ кофейнѣ Барбетъ.
— Ну-съ, товарищъ!—сказалъ мнѣ толстый Серьеръ.—Вы видите, что въ нашемъ дѣлѣ есть и хорошія минутки!.. В ъ общемъ, вы удачно попали въ
Сарландъ, для начала вашей дѣятельности. Во-первыхъ, абсентъ въ кофейнѣ Барбетъ превосходный;
а во-вторыхъ, тамъ, въ ящикѣ, вы будете чувствовать себя сносно.
Ящикъ, это—гимназія.
— Вамъ придется заниматься съ мелюзгой, съ мальчишками, которыхъ нужно бить. Нужно видѣть, какъ я
ихъ вымуштровалъ! Директоръ не злой. Сослуживы—
добрые малые. Вотъ только старуха и дядюшка Bio...
— Какая старуха?—спросилъ я, дрожа.
— О, вы ее скоро узнаете. Во всякій часъ дня и

ночи она бродитъ по гимназіи въ огромныхъ очкахъ.
Это —тетка директора; она исполняетъ здѣсь обязанности экономки. О, негодяйка! Если мы не умираемъ съ голоду, то это не по ея винѣ.
По примѣтамъ, которыя мнѣ указалъ Серьеръ,
я узналъ колдунью въ очкахъ, и невольно покраснѣлъ. Десять разъ я порывался перебить его: „А черные глаза?" Но я не смѣлъ. Говорить о черныхъ
глазахъ въ кофейнѣ Барбетъ!..
. .
Однако пуншъ былъ въ ходу; пустые стаканы
наполнялись, полные осушались. Тутъ провозглашали
тосты, раздавались возгласы: „о, о, а, а!" Билліардные кіи мелькали въ воздухѣ; всѣ толкались, громко
смѣялись, каламбурили, откровенничали...
Мало по малу робость Малыша стала проходить.
Онъ покинулъ свой уголокъ и расхаживалъ по кофейнѣ, громко разговаривая, со стаканомъ въ рукѣ.
В ъ эту минуту унтеръ-офицеры казались ему
друзьями. Онъ хвастливо разсказалъ одному изъ нихъ,
что принадлежалъ къ очень богатой семьѣ и что
благодаря кое-какимъ шалостямъ молодого человѣка,
его изгнали изъ родительскаго дома; онъ сталъ
воспитателемъ ради куска хлѣба, но не думаетъ долго
оставаться въ гимназіи... Вы понимаете, — изъ т а кой богатой семьи!..
Ахъ, если бы тѣ, въ Ліонѣ, могли услышать его
въ эту минуту! Вотъ мы каковы!
Когда въ кофейнѣ Барбетъ узнали, что я въ опалѣ
у семьи, проказникъ, испорченный бездѣльникъ,. а
совсѣмъ не бѣдный юноша, принужденный взяться
за педагогію, какъ могли это подумать, на меня посмотрѣли совсѣмъ другими глазами. Самые старые
унтеры удостоили меня разговорами. Мало того: передъ уходомъ г-нъ Рожэ, учитель фехтованія, съ которымъ я наканунѣ подружился, поднялся и провозгласилъ тостъ за Даніэля Эйсета. Вы можете
себѣ представить, какъ возгордился Малышъ!
Тостъ за Даніэля Эйсета послужилъ сигналомъ
къ разставанью.

Было безъ четверти десять, т. г, время возвращаться въ гимназію.
" о
На порогѣ насъ ждалъ человѣкъ съ ключами.
— Господинъ Серьеръ!-—сказалъ онъ моему толстому коллегѣ, который пошатывался, благодаря
прощальному пуншу. В ы въ послѣдній разъ поведете вашихъ учениковъ в ъ классъ. Какъ только они
войдутъ, г. директоръ и я придемъ водворять новаго воспитателя.
Дѣйствительно, нѣсколько минутъ спустя, директоръ, г. Bio и новый воспитатель торжественно входили въ классъ.
В с ѣ встали.
Директоръ представилъ .меня ученикамъ въ немного длинной, но полной достоинства рѣчи. Потомъ,
онъ удалился въ сопровождены толстаго Серьера,
котораго все больше и больше покачивало отъ прощальнаго пунша. Г. Bio остался послѣднимъ. Онъ
не произнесъ рѣчи, но его ключи звенѣвшіе „ фринкъ,
фринкъ, фринкъ", такъ ужасно говорили за него,
такъ угрожающе^ что всѣ головы спрятались подъ
крышки пюпитровъ и даже самъ новый воспитатель
чувствовалъ себя неувѣренно.
Какъ только ужасные ключи удалились, изъ-за
пюпитровъ высунулось множество плутовскихъ рожицъ. В с ѣ концы перьевъ потянулись къ губамъ;
всѣ эти маленькіе блестящіе, насмѣшливые, удивленные глазки уставились на меня, между тѣмъ какъ
отъ стола къ столу переходилъ долгій шепотъ.
Я поднялся по ступенькамъ каѳедры, немного
смущенный. Я попробовалъ бросить вокругъ себя
грозный взглядъ; затѣмъ, напрягая голосъ, крикнулъ, сухо стукнувъ два раза по столу:
— За работу, господа, з а работу!
Т а к ъ малышъ началъ свой первый урокъ.

ГЛАВА

VI.

Мальчуганы.
Мальчуганы не были злы, какъ другіе мальчуганы,
никогда не огорчали меня; и я ихъ очень любилъ,
на нихъ еще не отразилось вліяніе гимназіи; и вся
ихъ душа свѣтилась в ъ ихъ глазахъ.
Я никогда ихъ не наказывалъ. К ъ чему? Р а з в ѣ
наказываютъ птицъ?.. Когда они ^ а п и
ыѵшкомъ громко, мнѣ стоило только крикнуть, „тише! —и тотчасъ мой птичникъ затихалъ по крайней мѣрѣ
ня. пять минѵтъ.
Самымъ старшимъ ученикамъ было одиннадцать
л ѣ т ъ Не угодно-ли, одиннадцать лѣтъ! А толстый
Серьеръ хвастался, что онъ ихъ муштровалъ...
Я же никогда не муштровалъ ихъ. Я старался
быть добрымъ: вотъ и все.
Иногда, когда они очень, очень хорошо вели себя
я разсказывалъ имъ исторіи... Исторш!.. Какое
счастье! Они живо, живо складывали тетрадки и

закрывали к н и ж к и . Чернильницы, линейки, вставочки—

все в ъ кучу летѣло в ъ ящйкъ пюпитра, і а т ѣ м ъ ,
сложивъ руки на столѣ, они широко раскрывали

глаза и принимались слушать. Для нихъ я сочинилъ
пять маленькихъ фантастическихъ сказокъ: Пояіождешя кузнечика, Злоключенгя Жана Кролика и т. д. ( 2 0 ).
Тогда, какъ и теперь, дѣдушка Ляфонтэнъ (^1) былъ
моимъ любимымъ святымъ в ъ литературномъ календарѣ: мои разсказы служили только поясненіемъ
къ его баснямъ; я только прибавлялъ къ нимъ
немножко своего. В ъ нихъ всегда появлялся бѣдный сверчокъ, который долженъ былъ самъ зарабатывать свой хлѣбъ, какъ и Малышъ, да божьи коровки, которыя занимались клейкой, рыдая, какъ
Зйсетъ (Жакъ). Это очень забавляло моихъ мальчугановъ, да и меня тоже. Къ несчастью, г. Bio не
терпѣлъ подобныхъ забавъ.
Три или четыре раза въ недѣлю ужасный человѣкъ съ ключами дѣлалъ обходъ гимназіи, чтобъ
посмотрѣть, все-ли ведется согласно уставу... И вотъ,
в ъ одинъ изъ такихъ дней, на самомъ трогательномъ мѣстѣ разсказа о Жанѣ Кроликѣ, онъ вошелъ
къ намъ в ъ классъ. При видѣ входящаго г. Bio,
всѣ ученики привскочили. Мальчуганы робко переглядывались. Разсказчикъ внезапно остановился.
Жанъ Кроликъ испуганно замеръ, поднявъ одну
лапку на воздухъ и настороживъ уши со страху.
Стоя у моей каеедры, улыбающійся г. Bio скользилъ удивленнымъ взглядомъ по пустымъ пюпитрамъ.
Онъ молчалъ, но его ключи яростно бряцали:
— Фринкъ, фринкъ, фринкъ! А, кучка бездѣльниковъ, такъ-то вы работаете здѣсь!
Весь дрожа, я пытался умиротворить ужасные
ключи.
— Эти господа много работали эти дни—бормоталъ я . — Я хотѣлъ разсказать имъ, въ награду, маленькую исторію.
Г. Bio не отвѣчалъ. Онъ поклонился, улыбаясь.
Ключи его въ послѣдній разъ прогремѣли. Онъ
вышелъ.
Вечеромъ, в ъ четыре часа, во время перемѣны,
онъ подошолъ ко мнѣ, по прежнему улыбающійся,

по поежнему молчаливый, и вручилъ мнѣ тетрадку
: правилами, открытую на 12 страницѣ: Обязанности воспитателя по отношение> къ
У™™«™*Я понялъ что больше нельзя было разсказывать
исторій и я никогда больше не разсказывалъ ихъ.
В ъ теченіе нѣсколькихъ дней, мои мальчуганы
*»пи безѵтѣшны. Имъ не хватало Жана Кролика;
и у меня сердце надрывалось оттого, что я не м о ^
возвратить имъ его. Еслибъ вы знали, какъ я ихъ
пюбилъ этихъ мальчугановъ! Мы никогда не разь " Г и м н а з і я ^ ы л а рѣзко раздѣлена на три
отдѣленія: старшее, среднее и младшее J
отдѣленія былъ свой дворъ, своя спальня, свои
к л а с с ъ
Мальчуганы были въ м о е » полномъ совсѣмъ
полномъ распоряженіи. Мнѣ казалось, что у меня
было тридцать пять дѣтеи.
о л „ м п т П я на то
Кромѣ нихъ—ни одного друга. Несмотря на то
что г. Bio постоянно улыбался мнѣ,
руку во время перемѣнъ, давалъ совѣты о т н о с у
тельно „правилъ", я его не любилъ; я не^могь его
любить его ключи слишкомъ пугали меня. Дирек
тооа я'никогда не видѣлъ. Учителя презирали Maлыша и смотрѣли на него съ высоты своего вели
чГя Что касается моихъ сослуживцевъ, то расположеніе которое, казалось, о — ь
м ^ н
;
Вф,къ съ ключами, оттолкнуло ихъ отъ меня, іѵгому
же я не возвращался в ъ кофейню Барбстъ, послѣ
моего знакомства съ унтерами; и эти молодцы не
В с Г И Д О М п р и : р Г н и к а и учителя Ф - о в а н і я Р о ж э
были противъ меня. В ъ особенности учитель фехтования, казалось, имѣлъ
меня зубъ. Когда
я проходилъ мимо него, онъ яростно крутил, усы
И ворочалъ своими буркулами, словно хотѣлъ сне
ста голову сотнѣ арабовъ. Однажды онъ громко ска
з а л ъ
Каса У „ ю , смотря на меня, что нелюбитъ шпіо
„овъ. Касань смолчалъ, но яхорошо видѣ,тъ по его
физіономіи, что и онъ ТОяЖемНнеого «УмалХъЪ об^ эТомъ.
шпіонахъ шла рѣчь?.. И много д у и ^

ПР

п

р

о

т

и

в

ъ

Я мужественно помирился со всеобщей ненавистью ко мнѣ. Я жилъ въ маленькой комнаткѣ,
вмѣстѣ съ воспитателемъ средняго отдѣленія, въ
третьемъ этажѣ, подъ крышей; т у т ъ - т о я укрывался
въ свободное отъ занятій время. Такъ какъ мой
сожитель все свое время проводишь в ъ кофейнѣ
Барбетъ, то комната принадлежала мнѣ. Это была
моя комната, мой домъ.
Едва я входилъ, какъ запиралъ дверь на замокъ
притаскивалъ свой чемоданъ къ старому письменному
столу, усѣянному чернильными пятнами и изрѣзанному надписями (въ моей комнатѣ не было стульевъ),
раскладывалъ на немъ свои книжки и—за работу!..
Была весна... Когда я поднималъ голову,, я видѣлъ яркое голубое небо, и большія деревья, которыя росли на дворѣ и уже одѣлись листвою. Снаружи не доносилось никакого шума. Время отъ времени слышался гол о с ь ученика, отвѣчавшаго урокъ,
гнѣвный возгласъ учителя, драка воробьевъ въ листвѣ... Потомъ все погружалось въ молчаніе и гимназія, казалось, спала.
Малышъ-же не спалъ. Онъ даже не мечталъ. А
это—самый прелестный сонъ. Онъ работалъ, работалъ. безъ остановки, начиняя до одуренія мозги
греческимъ и латынью.
Иногда, въ самомъ разгарѣ этихъ сухихъ занятой, раздавался таинственный стукъ въ дверь.
— Кто тамъ?
— Это я, Муза, твой старый другъ,—женщина
изъ красной тетрадки. Отвори мнѣ, Малышъ!
Но Малышъ остерегался отворять. Ей Богу, ему
было не до Музы!
Къ черту красную тетрадку! В ъ эту минуту важнѣе всего было сдѣлать какъ можно больше греческихъ упражненій, стать лицёнціатомъ ( 2 2 ), получить званіе учителя и, какъ можно скорѣй, возсоздать прекрасный новый семейный очагъ Эйсетовъ.
Мысль, что я работаю для семьи, придавала мнѣ
много мужества и скрашивала мою жизнь. Даже моя

комната казалась красивѣе... О, мансарда (2в) моя
дорогая мансарда! Сколько прелестныхъ часовъ я
поовелъ въ твоихъ четырехъ стѣнахъ! Какъ я тамъ
х о р о ш о работалъ! Какимъ молодцомья чувствовалъ
^ с л Т и Т м е н я и были хорошіе часы, то были т а ^
же и дѵоные Два раза въ недѣлю, въ воскресенье
Г в ъ ч е т в е р г ъ ( Ц нужно было водить дѣтеи гулять ^ г и прогулки были для меня наказаніемъ.
Обыкновенно мы ходили на Луп. Это была боль,
шая лужайка, которая разстилалась, подобно ковру
V ПППНОЖІЯ горы,
въ полумилѣ отъ города, н ъ
к о Г о Т л ь ш Р и Х ; каштановъ три четыре желтыхъ
загородныхъ трактирчиковъ, быстрый ручей, протеГавшій по муравѣ, придавали мѣстечку прелестный
веселый в и д Т р и отдѣленія приходили туда врозь
но тамъ ихъ соединяли подъ надзоромъ одного во
спитателя которымъ всегда оказывался я. Оба мои
сослуживца шли въ сосѣдніе загорс^ше
к а б =
глѣ ихъ угощали старшіе ученики; а такъ какъ меня
никогда не приглашали, то я оставался надзирать
за остальными... Тяжелая обязанность въ такомъ

С

было растянуться на зеленой
т р і в к ѣ въ тѣни каштановъ, и упиваться запахомъ
Г о р о і и ц к о й травы, слушая журчанье маленькаго
пѵчейка'
Вмѣсто того, нужно было смотрѣть за
учениками, кричать, наказывать... Вся г и м н а м была
ня моихъ D V K a x b . Это было ужасно...
н Т Т с е г о ужаснѣе было не надзирать за воспи-

Er
s e іжпе
3rirr»?=
Они не шли врядъ, держались за руки, болтали всю
дорогу. Напрасно я кричалъ имъ: „Равняйтесь! Они
не понимали меня и шли вкривь и вкось.

Головой колонны я былъ доволенъ. Я ставилъ туда '
самыхъ большихъ и разсудительныхъ; тѣхъ, кто
носитъ куртки. Но въ хвостѣ какая кутерьма, какой безпорядокъ! Отчаянная дѣтвора, со всклокоченными волосами, грязными руками, въ рваныхъ
штанишкахъ. Я не осмѣливался смотрѣть на нихъ.
—: Desinit in piscem ( 2 5 ) говорилъ мнѣ по этому
поводу улыбающійся г. Bio, который, въ такихъ случаяхъ, бывалъ остроумнымъ.
Дѣло въ томъ, что хвостъ моей колонны имѣлъ
печальный видъ.
Можете себѣ представить, въ какомъ я былъ отчаяніи, появляясь на улицахъ Сарланда съ подобной свитой, да еще въ воскресенье!.. Звонили въ
колокола; улицы были полны народу. Навстрѣчу
попадались пансіоны дѣвицъ, которыя шли къ вечернѣ, модистки въ розовыхъ чепчикахъ, франты въ
свѣтло сѣрыхъ панталонахъ. Нужно было проходить мимо всѣхъ, въ поношенномъ платьѣ, со смѣшной ватагой. Какой стыдъК.
Среди всѣхъ этихъ всклокоченныхъ чертенятъ, съ
которыми я прогуливался по городу два раза въ
недѣлю, былъ особенно одинъ, полупансіонеръ ( 2 в ),
который при вод и лъ меня въ отчаяніе своимъ безобразіемъ и дурными манерами.
Представьте себѣ ужаснаго маленькаго выродка,
маленькаго до смѣшного, при этомъ неуклюжаго
грязнаго, плохо причесанная, плохо одѣтаго, пропитаннаго запахомъ тины, и въ довершеніе в с е г о —
кривоногаго.
Никогда подобный, съ позволенія сказать, ученикъ
не попадалъ въ списки учебнаго заведенія. Это
было бы позоромъ для гимназіи.
Что касается меня, я питалъ къ нему отвращеніе,
и когда, въ дни прогулокъ, видѣлъ, какъ онъ переваливался въ хвостѣ колонны съ граціей молодой
утки, мною овладѣвало страстное желаніе вытолкнуть
его пинкомъ ноги, чтобы поддержать честь моего
отдѣленія.

Вамбанъ (* 7 ) (мы прозвали его Бамбаномъ за его
болѣе, чѣмъ безпорядочную, походку) былъ далеко не
аристократическая происхожденія. Это легко можно
было замѣтить по его манерамъ, выраженіямъ, а въ
особенности по прекраснымъ связямъ, которыя у
него были въ мѣстечкѣ: в с ѣ уличные мальчишки
Сарланда были его друзьями.
Благодаря ему, когда мы выходили, за нами по
пятамъ слѣдовала
толпа шалуновъ которые
составляли хвостъ позади насъ, называли Бамбана
по имени, указывали на него пальцами, бросали въ
него шелухой отъ каштановъ и продѣлывали тысячу
другихъ милыхъ проказъ. Это очень забавляло мою
мелюзгу. Но мнѣ было не до смѣху; и я каждую
недѣлю подробно докладывалъ директору объ учен и й Бамбанѣ и о многочисленныхъ безпорядкахъ,
которые вызывало его присутствіе.
•
Къ сожалѣнію, мои доклады оставались безъ отвѣта- и я былъ принужденъ постоянно показываться
на улицахъ въ обществѣ г. Бамбана, еще болѣе
грязнаго и кривоногаго, чѣмъ когда-либо.
Однажды, въ одинъ воскресный, солнечный день,
онъ явился на прогулку в ъ такомъ костюмѣ, что
мы пришли въ ужасъ. Вамъ никогда и во снѣ не
снилось ничего подобная! Руки у него были черныя;
башмаки безъ снурковъ; грязь — д а ж е въ волосахъ;
почти безъ штанишекъ... Чучело! Забавнѣе всего было то, что его, очевидно, принарядили на этотъ разъ, прежде чѣмъ отправить ко
мнѣ. Голова его была причесана лучше обыкновенн а я , волосы слиплись отъ помады; и въ бантѣ его
галстуха чувствовалась материнская рука. Но по
пути въ гимназію столько лужъ!..
Бамбанъ вывалялся во всѣхъ.
Когда онъ сталъ на свое мѣсто среди другихъ,
тихенькій и улыбающійся, какъ ни въ чемъ не бывало, я почувствовалъ ужасъ и негодованіе. M закричалъ ему:
— Пошелъ прочь!
ц

ѣ

л

а

я

Бамбанъ подумалъ, что я шучу, и продолжалъ
улыбаться. Онъ думалъ, что прекрасенъ сегодня.
Я опять крикнулъ ему:—Пошелъ прочь! Пошелъ
прочь!
Онъ печально и покорно посмотрѣлъ на меня умоляющимъ взоромъ. Но я былъ непреклоненъ и отдѣленіе двинулось, оставя его одного, неподвижнаго
среди улицы. Я думалъ, что отдѣлался отъ него на
цѣлый день, когда, какъ разъ при выходѣ изъ го, рода, смѣхъ и шушуканье моего аріергарда заставили
меня обернуться.
В ъ четырехъ или пяти шагахъ за нами, Бамбанъ
важно выступалъ на прогулку.
— Ускорьте шагъ!—сказалъ я первымъ двумъ.
Ученики поняли, что нужно было сыграть шутку
съ кривоножкой; и отрядъ понесся на всѣхъ порахъ.
Время отъ времени мы оглядывались, чтобъ посмотрѣть, поспѣваетъ-ли Бамбанъ, и смѣялись, видя
его далеко, далеко, величиной съ кулакъ. Онъ ковылялъ по дорогѣ, въ грязи, среди торговцевъ съ
пирожками и лимонадомъ.
Этотъ отчаянный мальчишка пришолъ на Лугъ
почти вмѣстѣ съ нами. Онъ только поблѣднѣлъ отъ
усталости; и жалко было смотрѣть, какъ онъ волочилъ ноги.
Я былъ тронутъ и, немного устыдившись своей
жестокости, ласково подозвалъ его къ себѣ.
На немъ была коротенькая, вылинявшая блузка
съ красными шашечками, вродѣ той, какую носилъ
Малышъ въ гимназіи въ Ліонѣ.
Я тотчасъ узналъ эту блузу и подумалъ: „Несчастный, и тебѣ нестыдно? Вѣдь,'это ты, Малышъ,
забавляешься тиранствомъ! "
И, полный внутреннихъ слезъ, я всѣмъ сердцемъ
полюбилъ этого обездоленнаго бѣдняка.
У Бамбана разболѣлись ноги, и онъ опустился на
землю. Я сѣлъ подлѣ него; заговорилъ съ нимъ...
Я купилъ ему апельсинъ... Мнѣ бы хотѣлось вымыть
ему ноги.

Съ этого дня Бамбанъ

сталъ

моимъ другомъ. Я

узналъ о немъ трогаТельныя вещи...
Это былъ сынъ кузнеца, который, наслушавшись
о благодѣтельномъ вліяніи просвѣщенія, выбивался
изъ силъ, бѣдняга, чтобы посылать своего ребенка
полупансіонеромъ въ гимназію. Но, увы! Бамбанъ не
былъ созданъ для гимназіи: онъ. не извлекалъ изъ
нея никакой пользы.
„вттло
В ъ день поступленія, ему дали пропись съ палочками и сказали: „пиши палочки!« Цѣлыи гоДъ Бамбанъ писалъ палочки. Но, Боже, какія палочки!
Кривыя, грязныя, сгорбленныя, хромыя... Палочки
Бамбана!..
Никто не занимался имъ. Онъ не состоялъ ни въ
какомъ классѣ; обыкновенно онъ входилъ въ тотъ,
который находилъ открытымъ. Однажды его нашли
въ классѣ философіи, гдѣ онъ собирался писать
свои палочки... Смѣшной ученикъ, этотъ Бамбанъ!
Нѣсколько разъ я смотрѣлъ на него во время урока,
какъ онъ, согнувшись въ дугу надъ своей бумагой,
потѣлъ, сопѣлъ, высовывалъ языкъ, зажавъ въ кулакъ перо и нажимая изо всѣхъ силъ, словно хо_тѣлъ продавить столъ насквозь... Передъ каждой
новой палочкой онъ мокалъ перо в ъ чернила; послѣ
каждой строчки пряталъ языкъ и отдыхалъ, потиРа

Т е п е р ь , когда мы стали друзьями, Банбанъ зани-

" Т н ч и в ъ ^ т р а н и ц у , онъ поспѣшно взбирался на
четверенькахъ по ступенькамъ моей каѳедры и молча
клалъ свое произведете передъ мной.
Я дружески похлопывалъ его по плечу и говорилъ.
— Отлично!
Это было отвратительно; но я не хотѣлъ обезкураживать кривоножку.
„.„„„„„
Дѣйствительно, мало по малу палочки становились прямѣе, перо меньше брызгало; и тетради не
были такъ улиты чернилами... Я думаю, мнѣ уда„ось-бы выучить его чему-нибудь. Къ сожалѣнію,

судьба разлучила насъ. Воспитатель средняго отдѣленія уходилъ изъ гимназіи. Такъ какъ годъ кончался, директоръ не хотѣлъ брать новаго воспитателя. На каѳедрѣ у мальчугановъ водворили бородатаго ритора, мнѣ-же пришлось заняться среднимъ
отдѣленіемъ.
Это было для меня ударомъ.
Прежде всего, среднее отдѣленіе приводило меня
въ ужасъ. Я насмотрѣлся на нихъ въ дни прогулокъ на лугу; и- при мысли, что мнѣ придется постоянно быть съ ними, у меня сжималось сердце.
Затѣмъ нужно было разстаться съ мальчуганами,
моими дорогими мальчуганами, которыхъ я такъ люби лъ... Какъ-то подойдетъ къ нимъ бородатый риторъ?.. Что будетъ съ Бамбаномъ? Я дѣйствительно
былъ несчастенъ.
И мои мальчуганы тоже были очень огорчены
моимъ уходомъ. Когда раздался звонокъ на моемъ
послѣднемъ урокѣ, произошло замѣшательство... В с ѣ
они бросились обнимать меня... Нѣкоторые даже
сказали мнѣ нѣсколько трогательныхъ словъ, увѣряю васъ.
А Бамбанъ?
Банбанъ молчалъ. Только, когда я выходилъ, онъ
подошолъ ко мнѣ, весь красный, и торжественно сунулъ мнѣ въ руку тетрадь, прелестно исписанную
палочками нарочно для меня.
Бѣдный Бамбанъ!

ГЛАВА

VII.

Пѣшка.

Я нашелъ

тамъ

Итакъ, я пристуоилъ
къ занятіямъ въ среднемъ отдѣленіи.
съ полсотни злыхъ шалуновъ,

пенькихъ буржуа, вносили каждые три мѣсяца
стодвадцати франковъ.
„ , а і і ш і е м е ж д ѵ собой
Грубые, дерзкіе, гордые f o f авш.е между ^
„ а противномъ с е в е н с к о м ъ (
0ТЛИЧРапись
в
ь
а
совсѣмъ не понималъ, они почти
дѣтямъ
особеннымъ

безобразіемъ,

своиственньшъ

переходнаго возраста. У нихъ были

дѣтямъ

болышя,

кра

сныя потреекавшіяся руки, голоса молодыхъ охрипшихъ пѣтушковъ, тупой взглядъ; и сверхъ всеЁо,
чувствовался какой-то запахъ гимназіи... Они тотчасъ-же возненавидѣли меня, еще не познакомившись со мной. Я . б ы л ъ ихъ врагомъ, „пѣшкой". И
съ того дня, какъ я вошелъ на каѳедру, между нами
началась борьба,—борьба ожесточенная, безпрерывная, ежеминутная.
Ахъ, жестокія дѣти! Сколько я выстрадалъ изъ
за

НИХЪ!.І

Я хотѣлъ бы говорить о нихъ безъ злобы: эти
невзгоды такъ далеки!.. А, вотъ, нѣтъ же не могу!
И, смотрите, даже сейчасъ, когда пишу эти строки,
я слышу какъ моя рука лихорадочно дрожитъ отъ
волненія. Мнѣ кажется^ что я еще тамъ.
Они-то, я увѣренъ, не думаютъ больше обо мнѣ.
Не вспоминаютъ они больше ни о Малышѣ, ни о
томъ прекрасномъ лорнетѣ, который онъ купилъ
для пущей важности.
Мои бывшіе ученики стали теперь людьми, серьезными людьми. Субейроль, навѣрное, нотаріусъ, гдѣнибудь тамъ, высоко въ Севеннахъ; Вейонъ (младшій) секретарь въ судѣ; Люпи аптекарь, а Бузанке
ветеринаръ. Они имѣютъ положеніе, брюшко,—все,
что нужно.
Однако иногда, когда они встрѣчались въ клубѣ
или на церковной площади, они вспоминали доброе,
школьное время; и вотъ тогда, имъ можетъ быть,
приходилось говорить обо мнѣ.
— Послушай-ка, секретарь, помнишь-ли ты маленькаго Эйсета, нашу сарландскую пѣшку, съ длинными волосами и картоннымъ лицомъ? Какъ мы
его изводили своими проказами!
Это правда, господа: вы продѣлывали надъ нимъ;
славныя шуточки;: и . в а ш а бывшая пѣшка еще не
забыла ихъ...
Ахъ, несчастная пѣшка! Довольно-таки вы посмѣялись надъ нею!.. Довольно таки онъ поплакалъ
изъ за васъ!.. Да, плакалъ!.. Вы доводили его до

слезь; и это-то и придавало прелесть вашнмъ
шуткамъ...
>
Сколько разъ, послѣ мученическаго дня, бѣдняга,
скорчившись на кушеткѣ кусалъ свое одѣяло, чтобы
вы не слышали его рыданій...
Какъ ужасно жить среди враговъ, постоянно
бояться, постоянно быть насторожѣ, всегда злымъ,
всегда готовымъ на борьбу! Т а к ъ ужасно наказывать: поневолѣ бываешь несправедливымъ. Т а к ъ
ужасно сомнѣваться, видѣть вездѣ западни, ни поѣсть ни поспать спокойно, постоянно думать, даже
въ минуту отдыха: „Ахъ, Господи!.. Что-же они еще
выкинуть со мной?"
Нѣтъ, нѣтъ, живи хоть сто лѣтъ, „пѣшка" Даніэль Эйсетъ никогда не забудетъ того, что онъ
выстрадалъ въ сарландской гимназіи съ того печальнаго дня, когда онъ вступилъ въ классъ средняго отдѣленія.
А между т ѣ м ъ — я не хочу скрывать—я кое-что
выигралъ съ перемѣной отдѣленія; я сталъ видѣть
черные глаза.
Два раза въ недѣлю, в ъ часы перемѣнъ, я издали
замѣчалъ ихъ за работой въ окнѣ перваго этажа,
которое выходило во дворъ средняго- отдѣленія...
Склоненные съ утра до вечера надъ безконечной работой, они казались еще больше и чернѣй. Черные
глаза шили, неустанно шили. Старая колдунья въ
очкахъ взяла ихъ изъ воспитательная дома (черные
глаза не знали ни отца, ни матери) только для
шитья, исключительно для шитья. Круглый годъ они
шили, шили, безъ устали, подъ неумолимымъ взоромъ ужасной колдуньи въ очкахъ, которая пряла
подлѣ нихъ.
Я-же любовался ими. Перемѣны казались мнѣ
очень короткими. Я хотѣлъ-бы провести всю жизнь
подъ этимъ благословеннымъ окномъ, у котораго
работали черные глаза. Они тоже знали, что я былъ
тамъ. Время отъ времени они поднимались надъ
работой; и мы разговаривали глазами, безъ словъ.

— Вы очень несчастливы, господинъ Эйсетъ?
— А вы тоже, бѣдные черные глаза?
;
— У насъ нѣтъ ни отца, ни матери.
— Мои-же отецъ съ матерью далеко.
— Еслибъ вы знали, какъ ужасна колдунья въ
очкахъ.
— Дѣти меня такъ мучаютъ, подумайте.
— Мужайтесь, господинъ Эйсетъ!
— Мужайтесь, прекрасные, черные глаза!
Дальше разговоръ не продолжался. Я всегда боялся, что вотъ, вотъ появится г. Bio со своими ключами,—фринкъ, финкъ, фринкъ! А тамъ, наверху, у
окна, у черныхъ глазъ, тоже былъ свой г. Bio. Послѣ
минутнаго разговора, они быстро опускались и снова
принимались за работу, подъ свирѣпымъ взглядомъ
большихъ очковъ въ стальной оправѣ.
Милые, черные глаза! Мы всегда говорили только
на большомъ разстояніи и украдкой, а между тѣмъ,
я любилъ ихъ всей душой.
Я очень любилъ еще аббата ( 2 У ) Жермана...
Этотъ аббатъ Жерманъ былъ преподавателемъ
философіи. Онъ слылъ за чудака, и въ гимназіи всѣ
его боялись, даже директоръ, даже г. Bio. Онъ говорилъ мало, сухимъ, отрывистымъ голосомъ, обращался съ нами на ты, ходилъ большими шагами,
закину въ голову, подобравъ рясу, и стучалъ каблуками своихъ туфель съ пряжками, — какъ драгунъ.
Онъ былъ высокаго роста и плотнаго сложенія.
Долго я считалъ его красавцемъ. Но однажды, увидя
его ближе, я замѣтилъ, что это благородное львиное
лицо было ужасно обезображено оспой. Ни одного
мѣстечка живого не осталось на лицѣ: оно все было
изрыто, исполосовано, изборождено. Настоящій Мирабо въ рясѣ.
Аббатъ жилъ мрачно, уединенно, въ маленькой
комнаткѣ, въ концѣ дома, который назывался Старая Гимназія. Никто никогда не бывалъ у него, кромѣ
его двухъ братьевъ,—двухъ злыхъ бездѣльниковъ,
которые учились у меня въ класеѣ и за которыхъ

онъ платилъ... Вечеромъ, когда проходили дворами
въ спальню, наверху, въ темномъ, разрушеннрмъ
зданіи мерцалъ огонекъ: то б ы л а лампа аббата Жермана. Часто также утромъ, спускаясь къ шести часовымъ занятіямъ, я видѣлъ сквозь туманъ, какъ
горѣла еще лампа: аббатъ Жерманъ не ложился...
Говорили, что онъ работаетъ надъ большимъ философскимъ сочиненіемъ.
Что касается меня, то еще прежде, чѣмъ познакомиться съ нимъ, я почувствовалъ къ этому странному аббату сильное влеченіе. Во всемъ его ужасномъ и прекрасномъ лицѣ свѣтился умъ, который и
привлекалъ мейя. Но меня такъ напугали разсказами
объ его странностяхъ и рѣзкости, что я не смѣлъ
сближаться съ нимъ. Однако это случилось, и къ
счастью для меня.
Вотъ какъ это произошло...
Нужно вамъ сказать, что въ это время я по уши
ушолъ въ изученіе исторіи философіи... Тяжелая работа для Малыша!
И вотъ, однажды мнѣ захотѣлось прочесть Кондильяка С30). Между нами будь сказано, этого господина не стоить читать: это—пародія на философію,
и весь его философскій скарбъ помѣстится въ гнѣздѣ
перстня за двадцать пять су. Но знаете-ли, въ молодые годы на людей и на вещи смотришь превратно!
Итакъ, я хотѣлъ прочесть Кондильяка. Мнѣ, во
что-бы то ни стало, нужно было достать Кондильяка.
Къ несчастью въ библіотекѣ гимназіи не было ничего изъ его сочиненій; а въ книжныхъ магазинахъ
Сарланда не держали такихъ сочиненій. Я рѣшился
обратиться къ аббату Жерману. Его братья сказали
мнѣ что у него въ комнатѣ больше двухъ тысячъ
томовъ; и я не сомнѣвался, что найду у него книгу,
о которой мечталъ. Но этотъ чудной человѣкъ пугалъ меня; и, чтобы рѣшиться проникнуть въ его
убѣжище, нужно было призвать всю мою любовь къ
Кондильяку.

Когда я подходилъ къ.двери, у меня ноги тряслись отъ страху... Я тихонько постучалъ два раза...
— Войдите!—раздался голосъ Титана.
Ужасный аббатъ Жерманъ' сидѣлъ верхомъ на
низкомъ стулѣ, съ вытянутыми ногами, съ подобранной рясой, что позволяло видѣть его сильные мускулы, которые рѣзко выступали въ черныхъ шелковыхъ чулкахъ. Облакотившись на спинку стула,
онъ читалъ фоліантъ съ краснымъ обрѣзомъ, и
шумно курилъ короткую, коричневую трубку изъ
тѣхъ, что называются „носогрѣйкой".
— Это ты! — сказалъ онъ мнѣ, едва взглянувъ
поверхъ своего фоліанта.—Здравствуй! Какъ поживаешь?.. Что тебѣ нужно?
При рѣзкомъ звукѣ его голоса, при видѣ этой суровой комнаты, уставленной по стѣнамъ книгами, и
воинственной позы, въ которой онъ сидѣлъ, съ короткой трубкой въ зубахъ, я -совсѣмъ оробѣлъ.
Все-таки мнѣ удалось кое-какъ объяснить причину моего посѣщенія и попросить знаменитаго Кондильяка.
— Кондильяка! Ты хочешь читать Кондильяка!—
сказалъ мнѣ аббатъ Жерманъ, улыбаясь. Что за
странная мысль!.. Не хочешь-ли лучше выкурить со
мной трубку? Сними ка эту хорошенькую трубочку,
что висить тамъ, на стѣнѣ, и запали ее... Ты увидишь, что это гораздо лучше всѣхъ Кондильяковъ
въ мірѣ.
Я покраснѣлъ и жестомъ отказался.
— Ты не хочешь?.. Какъ угодно, мальчикъ мой...
Твой Кондильякъ наверху, на третьей полкѣ слѣва...
Ты можешь взять его съ собой; я тебѣ могу одолжить его. Смотри, не испорти его, а то я оборву
тебѣ уши.
Я досталъ Кондильяка съ третьей полки, слѣва,
и хотѣлъ уже откланяться; но аббатъ удержалъ меня.
— Такъ ты, значить, занимаешься философіей?—
спросйлъ онъ, глядя мнѣ въ глаза.—Ты, чего добраго увѣровадъ з ъ нее?,. Сказки, мой дорогой, чи-

стѣйшія сказки!.. И подумать только, что они вздумали сдѣлать изъ меня преподавателя философш!
Скажите-ка на милость?.. Преподавать что? Нуль, пустоту .. Они съ такимъ же успѣхомъ могли назначить
меня, если хотите, главнымъ инспекторомъ звѣздъ
или контролеромъ табачнаго дыма... О, горе! Иногда
приходится заниматься страннымъ ремесломъ, чтобы
зарабатывать хлѣбъ... Ты тоже кое что знаешь по
этой части, неправда-ли?.. О, тебѣ нечего краснѣть.
Я знаю, что ты несчастливъ, моя бѣдная, маленькая пѣшка, и что дѣти отравляютъ тебѣ жизнь.
Тутъ аббатъ на минуту остановился. Онъ казался
сильно разгнѣваннымъ и съ ожесточеніемъ вытряхивалъ свою трубку объ ноготь. Услыша, что моя
судьба такъ тронула этого достойнаго человѣка, я
пришелъ въ волненіе и поднесъ къ глазамъ Кондильяка, чтобъ скрыть выступавшія на нихъ крупныя слезы.
Аббатъ тотчасъ же снова заговорилъ.
— Кстати, я забылъ тебя спросить... Любишь-ли
ты милосердаго Бога?.. Видишь ли, Его нужно любить дорогой мой, вѣрить въ Н е г о , горячо молиться
Ему. Иначе ты никогда не выплывешь... Противъ
тяжелыхъ страданій въ жизни, я знаю только три
средства: это работа, молитва и трубка, коротенькая глиняная трубка. Не забывай этого... Что касается философовъ, не разсчитывай на нихъ: они
никогда, ни въ чемъ не утѣшатъ тебя. Я это самъ
исгіыталъ, можешь мнѣ повѣрить.
— Я вѣрю вамъ, господинъ аббатъ.
А теперь иди: ты утомилъ меня. Когда тебѣ
понадобятся книги, тебѣ стоить только придти и
взять ихъ. Ключи отъ моей комнаты всегда в ъ
замкѣ; философы всегда на третьей полкѣ, слѣва...
Не говори больше со мной... Прощай!
Сказавъ это, онъ принялся за чтеніе и далъ
мнѣ выйти, даже не взглянувъ на меня.
Съ этого дня въ моемъ распоряженіи были всѣ
философы въ мірѣ: я входилъ къ аббату Жерману,

не постучавшись, какъ къ себѣ. Чаще всего я приходилъ къ нему, когда онъ былъ на урокѣ, и комната была пуста. Маленькая трубка покоилась на
краю стола, среди фоліантовъ съ краснымъ обрѣзомъ и безчисленнаго множества бумагъ, исписанныхъ бисеромъ... Однако иногда я заставалъ аббата
Жермана дома. Онъ читалъ, писалъ или шагалъ
взадъ и впередъ. Входя, я робко говорилъ:
— Здравствуйте, г-нъ аббатъ!
Обыкновенно онъ ничего не отвѣчалъ мнѣ... Я
бралъ своего философа съ третьей полки, налѣво,
такъ, что мое присутствіе не было замѣтно... До
конца года мы не обмѣнялись и двадцатью словами.
Но что жъ изъ этого! Что то во мнѣ говорило, что
мы большіе друзья...
Между тѣмъ, приближались каникулы. Каждый
день ученики, которые занимались музыкой, повторяли въ классѣ рисованія польки и марши 'ко дню
акта. Эти польки оживляли всѣхъ. Вечеромъ на
послѣднемъ урокѣ, изъ пюпитровъ появлялась цѣлая
масса маленькихъ календарей, и каждый ребенокъ
вычеркивалъ изъ своего окончившійся день: „Еще
однимъ меньше!" Дворы были завалены досками для
эстрады, выколачивали кресла, трясли ковры... О
работѣ и дисциплинѣ не было и помина. Только ненависть къ „пѣшкѣ" жила до конца; и проказы
эти ужасныя проказы!
Наконецъ, насталъ великій день. Да и пора было:
у меня истощалось терпѣніе.
Награды раздавали на моемъ дворѣ, на дворѣ
среднихъ... Я- какъ сейчасъ вижу посреди него полосатый навѣсъ. Стѣны задрапированы бѣлой материи. Большія зеленыя деревья убраны флагами,
а подъ ними—цѣлое море шапокъ, фуражекъ, киверовъ, касокъ, шляпъ съ цвѣтами, расшитыхъ цилиндровъ, перьевъ, лентъ, шариковъ, султановъ
В ъ глубинѣ — длинная эстрада, гдѣ возсѣдало начальство гимназіи въ креслахъ, обитыхъ краснымъ
оархатомъ. О, эта эстрада! Какими мы казались ма-

ленькими передъ ней! Какой надменный и величавый видъ она придавала тѣмъ, кто сидѣлъ на ней!
У всѣхъ этихъ особъ были необычайный физіономіи.
Аббатъ Жерманъ также былъ на эстрадѣ; но онъ,
казалось, не смущался этимъ. Вытянувшись на
своемъ креслѣ, запрокинувъ голову, онъ разсѣянно,
однимъ ухомъ слушалъ своихъ сосѣдей, и, казалось,
слѣдилъ сквозь листву глазами за дымомъ воображаемой трубки...
У подножія эстрады расположилась музыка; трубы
тромбоны блестели на солнцѣ. Три отдѣленія учениковъ тѣснились на скамейкахъ, съ воспитателями
во главѣ. Затѣмъ, сзади, толпа родителей. Наставникъ второго отдѣленія, подъ руки съ дамами, кричалъ: „Пропустите! Пропустите!" И наконецъ, затерявшіеся среди толпы ключи г-на Bio, которые
бѣгали съ одного конца двора на другой и звенѣли
свое фринкъ, фринкъ, фринкъ! — налѣво, направо,
здѣсь и вездѣ .одновременно.
Торжество началось. Было жарко. Подъ навѣсомъ
стало душно... Тамъ т о л с т ы я , раскраснѣвшіяся дамы
дремали уткнувшись въ свои морабу ( 8 1 ), а лысые
мужчины вытирали головы пунцовыми фуляровыми
платками. Все было красное: лица, ковры, флаги и
кресла... Были произнесены три рѣчи, которыя вызвали громкіе апплодисменты; но я не слышалъ ихъ.
Тамъ, наверху, у окна перваго этажа, черные глаза
шили на своемъ обычномъ мѣстѣ; и моя душа была
устремлена къ нимъ... Бѣдные, черные глаза! Даже
в ъ этотъ день, колдунья въ очкахъ не дала имъ
погулять...
Когда было произнесено послѣднее имя послѣдняго класса, музыка заиграла торжественный маршъ,
и все зашевелилось. Поднялась общая сумятица.
Начальство сходило съ эстрады, ученики перескакивали черезъ скамейки, чтобы присоединиться къ
с во имъ роднымъ. Пошли объятья, слышались крики:
„Сюда, сюда!" Сестры награжденныхъ гордо шли
съ вѣнками своихъ братьевъ. Шелковыя платья шур-

шали между стульевъ... Малышъ же, совсѣмъ хи*
лый, стыдясь свого поношеннаго платья, неподвижно
стоялъ за деревомъ и смотрѣлъ на проходившихъ
красавицъ.
Мало-по малу дворъ опустѣлъ. У главныхъ дверей стоялъ г. Bio. Онъ ласкалъ проходившихъ дѣтей и отвѣшивалъ родителямъ земные поклоны.
— До будущаго года, до будущаго года! — говорилъ директоръ съ льстивой улыбкой... Ключи
г. Bio нѣжно звякали: „Фринкъ, фринкъ, фринкъ!"
Возвращайтесь къ намъ, маленькіе друзья. Возвращайтесь въ будущемъ году".
Дѣти небрежно подставляли свои щеки подъ начальственные поцѣлуи и однимъ прыжкомъ спускались съ лѣстницы.
Потомъ они садились въ красивыя коляски съ
гербами, гдѣ матери и сестры подбирали платья,
чтобы очистить имъ мѣсто. Раздавалось щелканье
бича... В ъ путь, въ з&мокъ!.. Мы снова увидимъ
наши парки, лужайки, качели подъ акаціями, птичники съ рѣдкими птицами, прудъ съ двумя лебедями, и большую террасу съ балюстрадой ( 8 2 ) гдѣ
по вечерамъ пьютъ шербетъ ( 8 3 ).
Другіе усаживались въ семейные шарабаны, рядомъ съ хорошенькими дѣвушками, въ бѣлыхъ
шляпкахъ, которыя емѣялись, выказывая свои бѣлые зубки. Фермерша съ золотой цѣпочкой на шеѣ,
правила конями... Погоняй Матюрина! В с ѣ возвращаются на ферму, будутъ ѣсть хлѣбъ съ масломъ,
пить мускатное вино ( 3 4 ), каждый день охотиться
на птицъ и валяться на душистомъ сѣнѣ!
Счастливыя дѣти! Они угьзжали,
уходили всѣ...
Ахъ, еслибы и я тоже могъ уѣхать!..

ГЛАВА

ѴШ.

Черные глаза.
Теперь гимназія пуста.
Всѣ уѣхали... Цѣлые эскадроны жирныхъ крысъ,
среди бѣла дня, производятъ кавалерійскія атаки
отъ одного конца спальни
до другого. Чернила въ
пюпитрахъ всѣ высохли.
Цѣлые отряды воробьевъ пируютъ на дворахъ, на
деревьяхъ; эти господа пригласили всѣхъ с в о и х ъ
товарищей изъ города, изъ епархш, подпрефектуры; и съ утра до вечера стоить оглушительное
Малаышъ слушаетъ ихъ, работая въ своей комнатѣ, подъ крышей дома. Его изъ милости оставили
въ домѣ на время каникулъ. Онъ пользуется этимъ,
чтобы изучить до косточекъ греческихъ философовъ.
Но комната слишкомъ жаркая и потолокъ слишкомъ
низокъ. Подъ нимъ задыхаешься
У оконъ нѣтъ
ставень. Солнце врывается, какъ факелъ, и зажигаетъ все кругомъ. Штукатурка на балкахъ трещитъ, отрывается... Толстыя мухи, отяжелѣвшія отъ
жары, спять, прилѣпившись къ стекламъ... А онъ,
Малышъ, дѣлаетъ большія усилія, чтобы не заснуть,
голова его точно свинцомъ налита; вѣки хлопаютъ.
Работай-же, Даніэль Эйсетъ! Надо возстановить

ЧИ

72

/о

очагъ... Но нѣтъ! Онъ не можетъ... Буквы въ книгѣ
пляшутъ передъ его глазами; потомъ книга вертится,
за нею столъ, наконецъ, комната. Чтобы прогнать
эту страшную дремоту, Малышъ встаетъ, дѣлаетъ
нѣсколько шаговъ. Подойдя къ двери онъ шатается
и падаетъ на землю, какъ масса, поражается сномъ.
На дворѣ орутъ воробьи. Кузнечики поютъ во
все горло. Платаны, побѣлѣвшіе - отъ пыли, лоснятся
на солнцѣ, вытягивая тысячи своихъ вѣтокъ.
Малышу снится страшный сонъ. Ему кажется,
будто стучатся въ дверь его комнаты и громкій голосъ зоветъ его по имени: „Даніэль, Даніэль!\ Онъ
узнаетъ этотъ голосъ. Такимъ же тономъ онъ кричалъ прежде: „Жакъ, ты оселъ!'\Стукъ за дверью усиливается:
— Даніэль, мой Даніэль! Это—твой отецъ, отвори
поскорѣе.
Ахъ, ужасный кошмаръ. Малышъ хочетъ отвѣчать, пойти отворить. Онъ поднимается на локтѣ.
Но голова его тяжела: онъ падаетъ снова и теряетъ
сознаніе...
Когда Малышъ приходитъ въ себя, онъ очень
удивленъ, что находится на постелькѣ, совершенно
бѣлой, закрытой большими голубыми занавѣсями,
которыя даютъ вокругъ себя тѣнь... Мягкій свѣтъ,
покойная комната. Никакого другого шума, кромѣ
качанія маятника стѣнныхъ часовъ и звона ложки
въ фарфоровой чашкѣ... Малышъ не знаетъ, гдѣ
онъ, но ему очень хорошо. Занавѣски приподнимаются. Держа въ рукахъ чашку, Эйсетъ — отецъ
наклоняется къ нему съ доброй улыбкой и глазами
полными слезъ. Малышу кажется что сонъ продолжается.

тились тутъ? Поцѣлуйте-же меня еще!.. О, когда я
на васъ смотрю, мнѣ кажется что я все еще грежу.
Эйсетъ - отецъ цѣлуетъ его:
— Ну-ну! Закрывайся, будь умникомъ,.. Докторъ
не хочетъ, чтобы ты говорилъ.
И чтобы помѣшать ребенку говорить, славный
человѣкъ говорить все время самъ.
Представь себѣ! Вотъ ужъ восемь дней, какъ
компанія винодѣлія послала меня сдѣлать объѣздъ
Севеннъ. Можешь представить себѣ, какъ я былъ
радъ: являлся случай увидѣть моего Даніэля! Пріѣзжаю въ гимназію... Тебя зовутъ, тебя ищутъ...
Нѣтъ Даніэля! Я велю провести себя въ твою комнату: ключъ торчалъ съ этой стороны замка... Я
стучу: никого. Разъ! Я вышибаю дверь однимъ ударомъ ноги и нахожу тебя тутъ, на полу, въ сильнѣйшей лихорадкѣ... Ахъ, бѣдное дитя, какъ ты
былъ боленъ. Пять дней продолжался бредъ! Я тебя
не покидалъ ни на минуту... Ты все время несъ
околесную; ты не говорилъ о томъ, чтобы снова
выстроить очагъ. Какой очагъ? Скажи
Прочь
ключи! Выньте ключи изъ замковъ!!!" Ты смѣешься?
Клянусь тебѣ, что я-то не смѣялся. Боже! Какія
ночи ты заставилъ меня провести... Понимаешь-ли
ты это? Г. Bio—вѣдь это г. Bio, неправда-ли?—хотѣлъ помѣшать мнѣ ночевать въ гимназіи. Онъ взывалъ къ уставу... Ну, да, уставъ! Развѣ я его
знаю,—его уставъ? Этотъ педантъ думалъ запугать
меня',тѣмъ, что звенѣлъ своими ключами у меня
подъ носомъ. Я славно осадилъ его, повѣрь.
Малышъ содрагается отъ смѣлости г-на Эйсетъ!
Потомъ, быстро позабывъ про ключи г. Bio:.
А моя мать? — спрашиваетъ онъ, протягивая
руки, какъ будто она была тутъ, и его ласки могли
коснуться ея.
. — Если будешь раскрываться, ничего не узнаешь—
отвѣтилъ Эйсетъ сердитымъ голосомъ.—Ну-съ! З а кройся... Твоя мать здорова; она у дядюшки Батиста.
— А Жакъ!

— Вы-ли это, батюшка? Взаправду это вы?
— Да, мой Даніэль; да мое дорогое дите: это я.
— Гдѣ-же я?
— Въ лазаретѣ, вотъ ужъ восемь дней. Теперь
ты выздоровѣлъ, но ты былъ очень боленъ...
Но вы, батюшка, вы-то какимъ образомъ очу-

— Жакъ? Оселъ!.. Когда я говорю оселъ, такъ
это, понимаешь - ли, такая манера выражаться!..
Жакъ, напротивъ, славный ребенокъ... Не раскрывайся-же ты, тысячу чертей!.. Онъ имѣетъ очень
хорошее положеніе. Ну, ужъ, а плакать онъ продолжаете Впрочемъ, онъ очень доволенъ. Его директоръ взялъ в ъ свои секретари... Все его дѣло
заключается в ъ томъ., что онъ пишетъ подъ диктовку... Положение очень пріятное.
— Этому бѣдному Жаку, видно, всю свою жизнь
суждено писать подъ диктовку!..
Говоря это, Малышъ принимается смѣяться отъ
души. И Эйсетъ смѣется, глядя на него и браня
его въ то-же время изъ-за проклятаго одѣяла, которое постоянно сползаетъ...
О, счастливый лазаретъ! Какіе чарующіе часы
Малышъ проводить подъ голубыми занавѣсками
своей постельки!... Г. Эйсетъ не покидаетъ его: онъ
тутъ цѣлый день, сидитъ у изголовья. И Малышу
хотѣлось-бы, чтобы г. Эйсетъ никогда не уходилъ...
Увы! Это невозможно, обществу винодѣлія нуженъ
его путешественникъ. Надо ѣхать; надо снова возобновить объѣздъ Севеннъ.
Послѣ отъѣзда отца, ребенокъ остается одинъ,
совершенно одинъ в ъ безмолвномъ лазаретѣ. Онъ
проводить дни в ъ чтеніи, въ глубинѣ большого
кресла, придвинутаго къ окну. Утромъ и вечеромъ
желтая г-жа Касеань приносить ему его ѣду. Малышъ выпиваетъ чашку бульона, сосетъ крылышко
курицы и говорить:
— Merci, madame!
Не больше. Отъ этой женщины несетъ лихорадкой. И она ему не нравится; онъ даже не глядитъ
на нее.
И вотъ, однажды утромъ, когда онъ произнесъ
свое: „Merci, madame!" такъ же сухо, какъ всегда,
и не отрывая глазъ отъ книги, Малышъ с ъ большимъ удивленіемъ слышитъ очень мягкій голосъ,
который ему говорить:

.

—

Какъ вы чувствуете себя, господинъ Даніэль?

Малышъ поднимаетъ голову и — угадайте, что
онъ видитъ... Передъ нимъ черные глаза, они самые, неподвижные и улыбающіеся!..
Черные глаза объявляютъ своему другу, что желтая женщина больна, и что имъ поручили нести
службу за нее. Они прибавляютъ, опускаясь, что
очень рады видѣть, что г. Даніэль поправился. Затѣмъ они удаляются съ глубокимъ присѣданіемъ,
сказавъ, что вернутся сегодня же вечеромъ. Дѣиствительно, в ъ этотъ же день вечеромъ черные
глаза вернулись, и на слѣдующее утро также, и еще
въ слѣдующій вечерь. Малышъ въ восторгѣ. Онъ
благословляетъ свою болѣзнь. болѣзнь желтой женщины,—всѣ болѣзни на свѣтѣ. Если бы никто не
былъ боленъ, ему никогда не пришлось-бы остаться
наединѣ съ черными глазами.
О, счастливый лазаретъ! Какіе восхитительные
часы проводить Малышъ въ своемъ креслѣ выздоравливающая, придвинутомъ къ окну!.. Утромъ подъ
длинными рѣсницами черныхъ глазъ разсыпаются
цѣлыя кучи золотыхъ блестокъ, которыя искрятся
на солнцѣ; вечеромъ они свѣтятся тихо и даютъ отблескъ звѣздъ въ тѣни ихъ... Малышъ мечтаетъ всѣ
ночи о черныхъ глазахъ; они не даютъ ему спать.
Съ зари ужъ онъ на ногахъ и приготавливается ихъ
встрѣчать: ему надо повѣдать имъ столько таинъ!..
Затѣмъ, когда черные глаза приходясь, онъ имъ ничего не говорить.
Это молчаніе, кажется, очень удивляетъ черные
глаза. Они ходятъ взадъ и впередъ по лазарету и
находятъ тысячу предлоговъ, чтобы остаться подлѣ
больного, все надѣясь, что онъ рѣшится заговорить.
Но этотъ отчаянный Малышъ не рѣшается.
Иногда, впрочемъ, онъ вооружается всѣмъ своимъ
мужествомъ и начинаетъ смѣло такимъ образомъ:
— Mademoiselle!..
Тотчасъ-же черные глаза загораются и смотрятъ
на него, улыбаясь. Но, увидѣвъ ихъ такими улыба

ющимися, несчастный теряетъ голову и дрожащимъ
голосомъ прибавляетъ:
.;
— Благодарю васъ за вашу доброту.
Или еще:
— Бульонъ сегодня превосходный.
Тогда черные глаза надуваютъ хорошенькія губки,
что означаетъ: „Какъ! Только-то?" И они уходятъ,
вздыхая.
Когда они уходятъ, Малышъ приходитъ в ъ отчаяніе: „О, назавтра, назавтра я непремѣнно поговорю
съ ними".
И вотъ, на другой день начинается та же исторія.
Наконецъ, утомленный борьбой и хорошо чувствуя,
что у него никогда не хватить храбрости сказать
чернымъ глазамъ то, что онъ думаетъ, Малышъ рѣшается написать имъ... Однажды вечеромъ онъ просить чернилъ и бумаги для важнаго... О! очень важнаго... письма... Черные глаза навѣрное угадали, о
какомъ письмѣ идетъ рѣчь: эти черные глаза такіе
лукавые!.. Живо, живо бѣгутъ они за чернилами и
бумагой, ставятъ передъ больнымъ и уходятъ, смѣясь
про себя.
Малышъ садится писать. Онъ пишетъ всю ночь;
затѣмъ, когда приходитъ утро, замѣчаетъ, что это.
безконечное письмо содержитъ въ себѣ лишь три
слова... Понимаете-ли?.. Только эти три слова—самыя краснорѣчивыя слова на с в ѣ т ѣ ! И онъ разсчитываетъ, что они произведутъ очень сильное впечатлѣніе.
Теперь, будьте внимательны!.. Черные глаза сейчасъ придутъ...
.Малышъ очень растроганъ. Онъ заранѣе приготовилъ свое письмо и клянется самъ себѣ передать
его, какъ только придутъ... Вотъ какъ это произойд е т е Черные глаза войдутъ. Они поставятъ бульонъ
и курицу на столъ. „Здравствуйте, г. Даніэль!.."
Тогда онъ сейчасъ-же скажетъ имъ очень смѣло:
— Милые черные глазки, вотъ вамъ письмо.
Но, чу!.. В ъ корридорѣ слышатся птичьи шаги...

'

*

' ?

Черные глаза приближаются. МалыШъ держитъ письмо
в ъ рукѣ. Сердце его бьется... Онъ умретъ...
Дверь отворяется... Ужасъ!.. Вмѣсто черныхъ глазъ,
появляется старая фея, страшная фея въ очкахъ.
Малышъ не смѣетъ обратиться къ ней з а объясненіемъ; но онъ опечаленъ... Почему они не пришли?..
Онъ с ъ нетерпѣніемъ ждетъ вечера... Увы, и вечеромъ опять черные глаза не приходятъ. На другой
день точно то же... Ни в ъ слѣдующіе дни, и никогда.
Черные глаза прогнали. Ихъ отослали в ъ воспитательный домъ, гдѣ продержать взаперти четыре
года, пока они не достигнуть совершеннолѣтія. Черные глаза воровали еахаръ!..
Прощайте, прекрасные дни лазарета! Черные глаза
ушли оттуда, и, въ довершеніе несчастія, возвращаются ученики... Какъ, уже собираются!.. О, какъ
эти каникулы были коротки!
В ъ первый разъ за шесть недѣль Малышъ спускается во дворъ, блѣдный, худой, больше чѣмъ
когда-либо оправдывающій свое прозвище... Вся гимназія пробуждается. Ее моютъ сверху до низу. По корридорамъ текутъ ручьи воды. Яростно какъ всегда,
гремятъ ключи г. Bio. Ужасный г. Bio!.. Онъ воспользовался каникулами, чтобы прибавить къ своему
уставу нѣсколько новыхъ статей и нѣсколько ключей къ своей связкѣ. Малышъ долженъ держать ухо
востро.
Съ каждымъ днемъ прибываютъ ученики... Кликъ,
клак'ъ! Передъ дверью снова появляются шарабаны
и берлины, к а к ъ - и при раздачѣ наградъ... Нѣкоторыхъ нѣтъ при перекличкѣ, но ихъ замѣняютъ новые Образуются отдѣленія. В ъ этомъ году, какъ и
въ прошломъ, Малышъ будетъ вести средній классъ.
Бѣдняга дрожитъ ужъ теперь. В ъ концѣ концовъ,
кто знаетъ? Быть можетъ, въ этомъ году дѣти не
будутъ такіе злые.
Утромъ, въ день начала занятій, въ часовнѣ большое богослуженіе. Это—обѣдня в ъ честь Св. Духа...
Уепі, creator S&ritusl.
( 8 б ). В о т ъ г. директоръ в ъ

своемъ красивомъ черномъ одѣяніи и съ маленькой
серебряной пальмовой вѣтвью въ петличкѣ. Позади
него стоить штатъ преподавателей въ церемоніальныхъ тогахъ; у естественниковъ оранжевая тога, у
словесниковъ—бѣлая. Преподаватель второго класса,
вѣтрогонъ, позволилъ себѣ надѣть перчатки нѣжнаго цвѣта и фантастическую шапочку; г. Bio какъ
будто недоволенъ'. Ѵепі, creator Spiritus\•. Малышъ
стоить въ глубинѣ церкви, въ перемежку съ учениками, и смотритъ завистливымъ взглядомъ на величественный мантіи и серебряныя пальмовыя вѣтви (^36). Когда-то станетъ и онъ преподавателемъ?..
Когда будетъ въ состояніи возстановить очагъ?..
Увы, сколько времени и сколько трудовъ потребуется прежде, чѣмъ онъ достнгнетъ этого! Ѵепі,
creator Spiritus^.. У Малыша на душѣ грустно; органъ
вызываетъ въ немъ желаніе плакать... Вдругъ тамъ,
въ одномъ углу хоровъ, онъ замѣчаетъ красивое
изборожденное лицо; оно ему улыбается... Отъ этой
улыбки Малышу дѣлается хорошо на душѣ; и, увидѣвъ вновь аббата Жермана, онъ чувствуетъ себя
полнымъ смѣлости и весь подбодряется! Ѵепі, creator
Spiritus!..
Два дня спустя послѣ обѣдни въ'честь Св. Духа—
новыя торжества: именины директора... В ъ этотъ
день съ незапамятныхъ временъ, вся гимназія праздновала Св. Теофила среди муравы, подкрѣпляясь изрядно холоднымъ мясомъ и виномъ Лиму ( 8 7 ). В ъ
этотъ разъ, какъ и всегда, директоръ ничего не жалѣлъ, чтобы придать шуму этому маленькому семейному пиршеству, которое давало просторъ великодушнымъ влеченіямъ его сердца, не мѣшая, однако,
интересамъ его гимназіи. Раннимъ утромъ всѣ —
ученики и учителя — усаживаются въ большія повозки, расцвѣченныя флагами муниципальныхъ цвѣтовъ; и поѣздъ трогается галопомъ. А позади него
тащатся два огромныхъ фургона, съ пѣнистымъ виномъ въ корзинкахъ и коробами со съѣдобнымъ. Во
гдавѣ, на первой повозкѣ, ѣдутъ важныя лица и

музыка. Отданъ приказъ тромбонамъ играть очень
громко. Кнуты щелкаютъ, бубенчики звенятъ, груды
тарелокъ ударяются о жестяные баки... Весь Сарландъ, въ ночныхъ колпакахъ, высовывается изъ
оконъ, чтобы посмотрѣть на именинное шествіе въ
честь директора. Пиршество должно совершаться на
Лугу. Какъ только пріѣхали, стали разстилать на
травѣ скатерти. И дѣти помирали со смѣху, глядя,
какъ господа преподаватели сидѣли въ холодку, среди
фіалокъ, словно простые школьники... Ломти пирога
ходятъ по рукамъ. Пробки хлопаютъ. Глаза блестятъ.
Много говорятъ... Одинъ только Малышъ среди всеобщаго оживленія имѣетъ озабоченный видъ... Вдругъ
замѣтили, что онъ краснѣетъ... Г. директоръ только
что всталъ; онъ держалъ въ рукахъ бумагу:
— „Господа, мнѣ сію минуту передали нѣсколько
стиховъ, съ которыми обращается ко мнѣ неизвѣстный поэтъ. Какъ кажется, у нашего обычнаго Пиндара ( т ) у г. Bio, въ этомъ году есть соперникъ. Хотя
эти стихи слишкомъ льстятъ мнѣ, но я прошу у
васъ позволенія прочесть вамъ ихъ".
— Да, да!.. Читайте... читайте!..
И вотъ г. директоръ начинаетъ чтеніе своимъ красивымъ голосомъ, какнмъ онъ говорить при раздачѣ
наградъ...
Это—довольно ловко составленная похвала, полная любезныхъ стиховъ, относящихся къ директору
и всѣмъ этимъ господамъ. Для каждаго — п о цвѣточку. Сама фея въ очкахъ не забыта: поэтъ называетъ ее, „ангеломъ трапезной". И это выходить
восхитительно.
Долго рукоплещутъ. — Нѣсколько голосовъ вызываютъ автора. Малышъ поднимается, красный, какъ
зернышко граната, и скромно кланяется. Всеобщее
восклицаніе. Малышъ становится героемъ праздника.
Директоръ хочетъ поцѣловать его. Старые преподаватели жмутъ ему дружески руку.
Учитель II класса просить дать ему стихи, чтобы
помѣстить въ газетѣ. Малышъ очень доволенъ; весь

этотъ ѳиміамъ вскружилъ ему голову вмѣстѣ съ парами вина Лиму. Однако, ему кажется—и это немного отрезвляетъ его—что онъ слышитъ, какъ аббатъ, Жерманъ бормочетъ: „Болванъ!" и какъ ключи
его соперника свирѣпо скрежещутъ.
Когда этотъ первый восторгъ прошелъ, директоръ
ударяетъ въ ладоши, чтобы водворить тишину.
— Теперь, г. Bio, за вами очередь! Послѣ шутливой Музы—Муза строгая.
Г. Bio важно вынимаетъ изъ своего кармана переплетенную, много обѣщающую тетрадь и начинаетъ
чтеніе, искоса взглянувъ на Малыша.
Произведете г. Bio — идиллія, идиллія всецѣло
юношеская, въ честь устава. Ученикъ Меналькъ и
ученикъ Дориласъ отвѣчаютъ другъ другу поочередными строфами... Ученикъ Меналькъ принадлежитъ гимназіи, гдѣ процвѣтаетъ уставъ; ученикъ
Дориласъ—изъ другой гимназіи, въ которой уставъ
изгнанъ... Меналькъ говорить о суровыхъ удовольствіяхъ • строгой дисциплины; Дориласъ—о безплодныхъ радостяхъ безумной свободы.
В ъ концѣ концовъ, Дориласъ пораженъ. Онъ отдаетъ въ руки своего по0ѣдителя лавры побѣды; и
оба, сливъ свои голоса, запѣваютъ веселую пѣсню
въ честь устава.
Поэма кончена... Мертвая тишина!.. Во время чтенія дѣти унесли свои тарелки на другой конецъ луга
и спокойно ѣдятъ свои пироги далеко,очень далеко
отъ ученика Меналька и ученика Дориласа. Г . Bio
смотритъ на нихъ съ своего мѣста съ горькой'
усмѣшкой... Преподаватели держались стойко, но ни
у одного не хватило храбрости апплодировать...
Несчастный г. Bio! Это настоящій провалъ.. Директоръ пытается его утѣшить:
— Тема была сухая, господа; но поэтъ хорошо
съ нею справился.— А я нахожу это прекраснымъ—сказалъ нахально
Малышъ, котораго собственное торжество начинало
пугать.

Потерянная низость! Г. Bio не хочетъ, чтобы его
утѣшали. Онъ молча кланяется и сохраняетъ свою
горькую усмѣшку... Онъ сохраняетъ ее весь день.
И вечеромъ, возвращаясь среди пѣнія учениковъ,
грома музыки и трескотни повозокъ, катящихся по
мостовой соннаго города, Малышъ слышитъ, какъ
въ тѣни, подлѣ него, злобно грохочутъ ключи его
соперника:
— Фринкъ, фринкъ, фринкъ! Мы это вамъ припомнимъ, господинъ поэтъ!

Г л а в а . IX.

Исторія съ Букойраномъ.
Вмѣстѣ съ св. Теофиломъ, каникуламъ насталъ
конецъ.
Слѣдующіе за этимъ дни были печальны; точно
утро послѣ масляницы. Никто еще не вошелъ въ
колею,—ни учителя, ни ученики. В с ѣ устраивались... Послѣ двухъ длинныхъ мѣсяцевъ отдыха
гимназіи трудно было возобновить свой привычный
образъ жизни. Колеса дѣйствовали плохо, точно у
старыхъ стѣнныхъ часовъ, которые давно не заводились. Мало-по-малу,~ однако, благодаря усиліямъ
г. Bio, все пришло въ порядокъ. Каждый день, въ
одни и тѣ же часы, подъ звуки одного и того-же
колокольчика, во дворѣ отворялись маленькія двери,
и подъ деревьями проходили попарно колонны дѣтей, вытянуты хъ, какъ - деревянные солдатики. Затѣмъ звонокъ опять звонилъ—дингъ, донгъ! И тѣже дѣти возвращались черезъ тѣ же самыямаленькія двери! Дингъ, донгъ! Вставайте. Дингъ, донгъ!
Ложитесь спать. Дингъ, донгъ! Учитесь! Дингъ,
донгъ! Забавляйтесь. И такъ пошло на цѣлый
годъ.
О, торжество устава! Какъ счастливо жилъ-бы
ученикъ Меналькъ подъ надзоромъ г-на Bio, въ
образцовой гимназіи Сарланда!

Лишь я одинъ былъ темнымъ. пятномъ на фонѣ
э т о й восхитительной картины. Мои занятія не клеились. Мои ужасные средніе вернулись ко мнѣ изъ
с во ихъ горъ болѣе уродливыми, грубыми и жестокими, чѣмъ когда-либо. Я, съ своей стороны, ожесточился; болѣзнь сдѣлала меня нервнымъ и раздражительнымъ; я не могъ больше ничего выносить...
Слйшкомъ мягкій въ прошломъ году, въ этомъ я
с т а л ь слйшкомъ строгъ... Я надѣялся обуздать такимъ образомъ этихъ злыхъ плутовъ. За малѣйшую
шалость я задавалъ всему классу уроки, въ наказаніе, и оставлялъ безъ отпуска.
Эта система мнѣ не удалась. Слйшкомъ щедро
расточаемый, мои наказанія перестали цѣниться и
упали такъ-же низко, какъ ассигнація IV года (- 3 )..
Однажды я вышелъ изъ себя. Мой классъ былъ въ
полномъ возмущеніи; и у меня не было больше
средствъ, чтобы усмирить бунтъ. Какъ сейчасъ вижу
себя на своей каѳедрѣ, отбивающимся, какъ настоящій чортъ, среди криковъ, плача, хрюканья,
свистковъ.
.
Вонь! Кукуреку; ксс, ксс!.. Долой тирановЫ.*
Это—несправедл и вость!..
И чернильницы сыпались, какъ дождь; комочки
бумаги расплющивались на моемъ -пюпитрѣ. И всѣ
эти маленькія чудовища, подъ предлогомъ протеста,
повисали гроздями на моей каѳедрѣ и выли, какъ
макаки ( 4 0 ).
Иногда, желая испытать послѣднее отчаянное
средство, я звалъ къ себѣ на помощь г-на Bio t
Подумайте, какое униженіе! Со дня св. Теофила,
человѣкъ съ ключами имѣлъ что-то противъ меня;
и я чувствовалъ, что видь моихъ бѣдствій дѣлаетъ
его счастливымъ... Когда онъ внезапно входилъ въ
классъ со своими ключами въ рукахъ, то изображалъ собою камень, брошенный въ прудъ съ лягушками: въ мгновеніе ока всѣ были на своихь
мѣстахъ, уткнувшись носомъ въ книги. Слышно
было, какъ муха пролетиты г. Bio прогуливался

нѣкоторое время взадъ и впередъ, позвякивая своей
связкой стараго желѣза, среди большой тишины;
затѣмъ онъ взглядывалъ на меня иронически иуходилъ, не сказавъ ни слова.
Я былъ очень несчастенъ. Воспитатели, мои товарищи, смѣялись надо мной. Когда я встрѣчалъ директора, онъ оказывалъ мнѣ дурной пріемъ. Это,
безъ сомнѣнія, было дѣло г-на Bio... В ъ довершеніе
всего, случилась исторія съ Букойраномъ.
Охъ, эта исторія съ Букойраномъ! я увѣренъ,
что ее записали въ лѣтописяхъ гимназіи и что обыватели Сарланда еще и понынѣ говорятъ о ней...
И я также хочу поговорить объ этой ужасной исторіи. Пора публикѣ узнать истину...
Пятнадцати лѣтъ, съ большими ногами, большими глазами, большими руками, безъ лба, смахивающей на работника съ фермы,—вотъ каковъ былъ
г. маркизъ де-Букойранъ, пугало на дворѣ средняго
отдѣленія и единственный образецъ севенской знати
въ гимназіи Сарланда. Директоръ очень держался
за этого ученика изъ-за того , аристократическаго
лоска, который онъ давалъ заведенію. В ъ гимназіи
его называли просто „маркизъ". Всѣ его боялись;
я самъ испытывалъ на себѣ общее вліяніе и говорилъ съ нимъ не иначе, какъ осторожно.
Нѣкоторое время мы жили .въ довольно добрыхъ
отношеніяхъ.
Правда, тамъ и сямъ, у г. маркиза прорывалась
извѣстная дерзость, когда онъ смотрѣлъ на меня
или отвѣчалъ мнѣ, дерзость, которая слишкомъ напоминала „старый порядокъ" ( 4 1 ), но я дѣлалъ видъ^
будто не обращаю на это вниманія, чувствуя, что
имѣю дѣло съ сильной партіей,. .
Въ одинъ прекрасный день, однако, этотъ негодяй маркизъ позволилъ себѣ, при всемъ классѣ,
возражать мнѣ съ такой наглостью, что япотерялъ
всякое терпѣніе.
— Г. де-Букойранъ!—сказалъ я ему, .стараяс ;

сохранить свое хладнокровіе.—Возьмите ваши книги
и выходите сейчасъоке.
Это былъ неслыханно властный поступокъ въ
глазахъ этого плута. Пораженный, онъ посмотрѣлъ
на меня большими глазами, не двигаясь съ мѣста,
Я понялъ, что встрѣваю въ скверную исторію; но
я зашелъ слишкомъ далеко, и идти назадъ было
уже нельзя.
Уходите, г-нъ де-Букойранъ! — приказалъ я
снова.
Ученики тревожно ожидали. В ъ первый разъ у
меня была тишина.
На мое второе приказаніе маркизъ, придя въ себя отъ изумленія, отвѣтилъ мнѣ, — и надо было
слышать, какимъ тономъ:
— Я не уйду!
По всему классу прошелъ ропотъ восхищенія.
Возмущенный, я поднялся съ моей каѳедры.
— Вы, сударь, не уйдете?.. А вотъ, мы посморимъ.
И я сошелъ съ каѳедры.
Богъ мнѣ свидѣтель, что въ эту минуту всякая
мысль о насиліи была очень далека отъ меня:—я
хотѣлъ только смутить маркиза моей стойкостью.
Но увидѣвъ, что я спускаюсь съ своей каѳедры,
онъ принялся издѣваться надо мной сътакимъ презрѣніемъ, что я сдѣлалъ движеніе, чтобы взять его
за щиворотъ и вывести изъ-за скамьи...
Негодяй припряталъ у себя подъ мундиромъ
огромную желѣзную линейку. Едва я поднялъ руку
какъ онъ нанесъ мнѣ въ руку ужасный ударъ. Я
вскрикнулъ отъ боли.
Весь классъ захлопалъ въ ладоши.
— Браво, маркизъ!
Тутъ ужъ я потерялъ голову. В ъ одинъ прыжокъ
я былъ на столѣ, въ другой—подлѣ маркиза. И
вотъ, схвати въ его за горло, я такъ усердно работалъ ногами, кулаками, зубами, всѣмъ, что сорвалъ
его съ мѣста; и онъ покатился изъ класса чуть не

на середину двора... Это было дѣломъ одной секунды; я никогда не предполагалъ въ себѣ столько
силы.
Ученики были изумлены. Уже не слышалось криковъ: „браво! маркизъі". В с ѣ перепугались. Этотъ
сухопарый надзиратель заставилъ повиноваться Букойрана, сильнѣйшаго изъ сильныхъ! Вотъ такъ
происшествіе!.. Я выигралъ въ обаяніи столько,
сколько потерялъ маркизъ.
Когда я вошелъ снова на свою каѳедру, еще блѣдный и дрожащій отъ волненія, всѣ лица быстро
склонились надъ пюпитрами. Классъ былъ обузданъ.
Но что подумаетъ директоръ и г. Bio объ этой
исторіи? Какъ! Я посмѣлъ поднять руку на ученика, на маркиза де-Букойрана, на знать гимназіи.
Неужели я хотѣлъ, чтобы меня выгнали?
Эти размышленія, которыя пришли мнѣ въ голову немного поздно, смутили мое торжество. Въ свою
очередь, я испугался. Я говорилъ себѣ: „навѣрное,
маркизъ пошелъ жаловаться". И съ минуты на минуту я ждалъ, что войдетъ директоръ. Я дрожалъ
до конца занятій; однако, никто не пришелъ.
Я былъ очень удивленъ, увидѣвъ, что, въ перемѣну, Букойранъ смѣялся и игралъ съ другими. Это
меня немного успокоило. И такъ какъ весь день
прошелъ безъ помѣхъ, то я и вообразшгь, что мой
плутъ будетъ хранить молчаніе и что я отдѣлаюсь
однимъ страхомъ.
Къ несчастью, слѣдующій день былъ четвергъ,
день прогулки. Вечеромъ г. маркизъ не вернулся
въ спальню. У меня явилось какъ бы предчувствіе;
и я не спалъ всю ночь.
На другой день на первомъ урокѣ ученики перешептывались, посматривая на мѣсто Букойрана, которое оставалось пустымъ. Не показывая виду, я,
однако, умиралъ отъ безпокойства.
Около семи часовъ дверь отворилась съ глухимъ
скрипомъ. Всѣ дѣти встали.
Мое дѣло было проиграно.

Первымъ вошелъ директоръ, затѣмъ позади него,
г. Bio, наконецъ, большой старикъ, въ длинномъ
сюртукѣ, застегнутомъ до подбородка, съ волосянымъ воротникомъ, вышиною въ четыре пальца.
Этого я не зналъ, но сейчасъ же понялъ, что это
г. де Букойранъ-отецъ. Онъ теребилъ свои длинные
усы и ворчалъ сквозь зубы.
У меня не хватило даже силъ сойти съ моей каѳедры, чтобы встрѣтить этихъ господъ; они, въ свою
очередь, не поклонились мнѣ, когда вошли. Они заняли всѣ трое мѣсто посрединѣ класса и, пока не
ушли, ни одного раза не взглянули въ мою сторону.
Открылъ огонь директоръ.
— Господа! —сказалъ онъ, обращаясь къ ученикамъ.—Мы пришли сюда выполнить тяжелое, очень
тяжелое порученіе. Одинъ изъ вашихъ воспитателей
оказался виновнымъ въ столь важномъ проступкѣ,
что мы считаемъ своимъ долгомъ выразить ему
публичное порицаніе.
И пошелъ онъ тутъ выражать' мнѣ публичное порицаніе, которое длилось по крайней мѣрѣ съ добрую четверть часа. В с ѣ факты были искажены:
маркизъ былъ лучшимъ ученикомъ гимназіи; я,
безъ всякой причины, безъ всякаго предлога, обошелся съ нимъ грубо. Наконецъ, я пренебрегъ всѣми
моими обязанностями.
Что было отвѣчать на эти обвиненія?
Время отъ времени я пытался защищаться: „простите, господинъ директоръ!.." Но директоръ меня
не слушалъ и выразилъ мнѣ свое порицаніе до конца.
Послѣ него, рѣчь повелъ г. де Букойранъ-отецъ,
и въ какомъ родѣ!.. Настоящій обвинительный актъ.
Несчастный отецъ! Его ребенка чуть не убили. На
это маленькое беззащитное существо набросились,
какъ... какъ... какъ бы это сказать? какъ буйволъ,
какъ дикій буйволъ. Вотъ ужъ два дня, какъ ребенокъ въ постели. Два дня, какъ его мать, въ слезахъ, сидитъ у его изголовья...
Ахъ! если бы онъ имѣлъ дѣло съ мужчиной, онъ

самъ, г. де-гБукойранъ-отецъ, взялъ бы на себя обязанность отомстить за своего ребенка! Но ;„они"
были лишь мальчишкой, котораго онъ жалѣетъ.
Только пусть „ они " помнятъ, что если они -тронуть
еще хоть волосъ на головѣ его сына, то имъ простона-просто отрѣжутъ оба уха.
Во время этой прекрасной рѣчи ученики смѣялись изподтишка, а ключи г-на Bio трепетали отъ
радости. Стоя за своей каѳедрой, блѣдные отъ бѣшенства, бѣдные „они" слушали всѣ эти оскорбленія, проглатывали всѣ эти униженія, и строго хранили молчаніе. Если бы Они отвѣтили, ихъ бы выгнали изъ гимназіи; а тогда.. куда идти?
Наконецъ, по истеченіи часа, когда краснорѣчіе
этихъ господь изсякло, они удалились. За ихъ спинами въ классѣ начался сильный гамъ. Я пытался,
но безуспѣшно, добиться хоть нѣкоторой тишины;
дѣти смѣялись мнѣ въ лицо. Исторія съ Букойраномъ окончательно убила мой авторитетъ.
Охъ, это была страшная исторія!
Весь городъ былъ взволнованъ...
В ъ Маломъ
Кружкѣ, въ Большомъ Кружкѣ, въ кофейняхъ, на
музыкѣ не говорили ни о чемъ другомъ. Хорошо
освѣдомленные люди разсказывали такія подробности, отъ которыхъ волосы становились дыбомъ.
Этотъ воспитатель оказывался чудовищемъ, людоѣдомъ. Онъ истязалъ ребенка съ неслыханно
утонченной жестокостью. Говоря про него, его называли не иначе, какъ „палачъ".
Когда молодому Букой рану наскучило лежать въ /
постели, его родители устроили его на кушеткѣ,
въ самомъ лучшемъ мѣстѣ своей гостинной, и въ
теченіе восьми дней черезъ эту гостинную тянулась
нескончаемая процессія. Интересной жертвѣ оказывали всевозможные знаки вниманія.
Двадцать разъ его заставляли разсказывать его
исторію; и каждый разъ бездѣльникъ выдумывалъ
какую-нибудь новую подробность. Матери содрогались. Старыя дѣвы звали его „бѣднымъ ангеломъ!"

и совали ему конфекты. Оппозиціонный органъ воспользовался приключеніемъ и закатилъ страшную
статью противъ гимназіи, въ пользу одного религіознаго заведенія окрестностей ( 4 2 ).
Директоръ былъ взбѣшенъ; и если онъ меня не
отослалъ, то я этимъ обязанъ лишь покровительству ректора... Увы, для меня было-бы лучше, еслибы мнѣ отказали сейчась-же. Моя жизнь въ гимназіи стала невозможной. Дѣти больше не слушались
меня; при малѣйшемъ словѣ, они грозили мнѣ, что
поступить, какъ Букойранъ, что пойдутъ жаловаться
своимъ отцамъ. Я кончи л ь тѣмъ, что перестань
ими заниматься.
Среди всего этого, у меня была неотвязная мысль
отомстить Букойранамъ. Мнѣ все еще видѣлось
наглое лицо стараго маркиза; а уши горѣли отъ
угрозы, которая была сдѣлана на ихъ счетъ. Впрочемъ, если бы я даже хотѣлъ забыть эти обиды, я
зналъ хорошо, что въ дни прогулокъ, два раза въ
недѣлю когда отдѣленія проходили мимо кофейни
Епархіщ я встрѣчу г. де-Букойрана — отца, стоящаго передъ дверью, среди группы офицеровъ гарнизона, которые всѣ были безъ шапокъ и съ билліардными кіями въ рукахъ. Они смотрѣли на насъ
издали, пока мы шли, смѣясь и зубоскаля. Затѣмъ,
когда отдѣленія оказывались на разстояніи голоса,
маркизъ кричалъ очень громко, смѣривая меня съ
ногъ до головы вызывающимъ взглядомъ:—„Здравствуй Букойранъ".
— Здравствуй, батюшка!—визжалъ ужасный ребенокъ изъ середины рядовъ. И офицера, ученики,
половые кофейни—всѣ смѣялись...
Это „здравствуй Букойранъ!" стало для меня пыткой, и не было средствъ избавиться отъ него. По
дорогѣ къ Лугу надо было непремѣнно пройти мимо
кофейни Епархгм; и мой преслѣдователь не пропускалъ случая встрѣтить насъ.
Минутами во мнѣ поднималось сумасшедшее желаніе
пойти къ нему навстрѣчу и вызвать его;

но двѣ причины меня удерживали. Во-первыхъ, тотъ
же страхъ быть выгнаннымъ, затѣмъ рапира маркиза, большая чертовка, испанская шпага, которая
погубила столько жертвъ, когда онъ былъ въ тѣлохранителяхъ.
Тѣмъ не менѣе, однажды, выведенный изъ себя,
я пошелъ къ Роже, учителю фехтованія, и ни с ъ
того, ни съ сего объявилъ ему мое рѣшеніе помѣриться съ маркизомъ. Роже, съ которымъ я ужъ
давно не разговаривалъ, выслушалъ меня сначала
съ нѣкоторой сдержанностью; но когда я кончилъ,
онъ поддался минутному движенію сердца и горячо
сжалъ мнѣ обѣ руки.
— Браво, господинъ Даніэль! Я-то, вѣдь, хорошо
зналъ, что, имѣя такую наружность, вы не могли быть
полицейскимъ шпіономъ. Такъ на кой чортъ вы путались всегда съ вашимъ г. Bio? Наконецъ, вы
возвращаетесь къ намъ! Все забыто. Вашу руку! У
васъ благородное сердце... Теперь вернемся, къ дѣлу!
Вы были оскорблены? Хорошо! Вы хотите потребовать удовлетворенія? Очень хорошо! Вы не понимаете ни аза въ оружіи? Хорошо, хорошо! Очень
хорошо, очень хорошо! Вы хотите, чтобы я помѣшалъ этому старому индюку надѣть васъ на вертелъ? Превосходно! Приходите въ залъ, и черезъ
шесть мѣсяцевъ вы сами его надѣнете на вертелъ.
Я покраснѣлъ отъ удовольствія, услышавъ, съ
какой горячностью этотъ превосходный Роже схватился за мою ссору. Мы условились насчетъ уроковъ:
три часа въ недѣлю. Мы условились также насчетъ
платы, — платы исключительной (дѣйствительно,
исключительной! Я узналъ позднѣе, что съ меня брали
вдвое дороже, чѣмъ съ остальныхъ). Когда всѣ эти
условія были заключены, Роже взялъ меня запросто
подъ руку.
— Господинъ Даніэль!—сказалъ онъ мнѣ.—Сегодня слйшкомъ поздно для нашего перваго урока;
но мы можемъ все-же пойти заключить нашъ торгъ
въ кофейню Барбетъ.. » Ну, же, нечего ребячиться!

Ужъ не пугаетъ ли васъ эта кофейня Барбетъ?..
Идите-же, чортъ возьми! Высуньтесь же хоть немного
изъ этой корзины педантовъ! Вы найдете тамъ друзей, добрыхъ малыхъ, клянусь, благородныя сердца.
И съ ними вы быстро броситё ваши бабьи манеры,
которыя вредятъ вамъ.
•
Увы, я позволилъ себя соблазнить. Мы пошли въ
кофейню Барбетъ. Она была такая-же, какъ раньше,
полна криковъ, дыму, панталонъ кирпичнаго цвѣта.
Одни и т ѣ же кивера, однѣ и т ѣ же портупеи висѣли на тѣхъ-же розеткахъ занавѣсокъ.
Друзья Роже встрѣтили меня с ъ распростертыми
объятіями. Онъ былъ вполнѣ правъ: все это были
благородныя сердца! Когда они узнали про мою
исторію с ъ маркизомъ и принятое мною рѣшеніе,
они подходили ко мнѣ по очереди и жали мнѣ руку:
— Браво, молодой человѣкъ, очень хорошо.
Я тоже былъ благороднымъ сердцемъ: я потребовалъ пунша. Его роспили за мое торжество; и
между благородными сердцами было рѣшено, что я
убью маркиза де-Букойрана в ъ концѣ учебнаго года.

ГЛАВА

X.

Худыё дни.
Пришла зима, —
зима сухая, странная, мрачная, какія
бываютъ въ этихъ
горныхъ странахъ.
Скучно было глядѣть на дворы гимназіи съ ихъ большими д е р е в ь я м и
безъ листьевъ, съ
замерзшей п о ч в о й
тверже камня. Поднимались до свѣта, при огнѣ; было
холодно; въ умывальникахъ ледъ... Вставанью учениковъ не было конца: звонокъ долженъ былъ призывать ихъ нѣсколько разъ.
— Скорѣе, господа!—кричали воспитатели, шагая
взадъ и впередъ, чтобы согрѣться... Молча составляли ряды, спускались по большой еле освѣщенной лѣстницѣ и шагали по длиннымъ корридорамъ,
въ которыхъ дулъ смертельный зимній вѣтеръ.
Худая зима для Малыша!
Я больше не работалъ. На занятіяхъ я засыпалъ
отъ нездороваго жара печки. Я находилъ, что моя
мансарда слишкомъ холодна и во время классовъ
бѣжалъ въ кофейню Барбетъ, запирался тамъ,

и уходилъ оттуда лишь въ самуіо послѣднюЮ минуту. Тутъ - то Роже и давалъ мнѣ теперь свой
уроки. Холодъ- прогналъ насъ изъ фехтовальнаго
зала, и мы фехтовали посрединѣ кофейни, при помощи билліардныхъ кіевъ, п о п и в а я пуншъ.: Унтеръофицера судили объ ударахъ; въ самомъ дѣлѣ, всѣ
эти благородныя сердца приняли меня в ъ свой
тѣсный кружокъ и каждый день обучали меня новому безошибочному удару рапиры, чтобы убить
этого бѣднаго маркиза де-Букойрана. Они меня
учили также подслащивать водку; и когда эти господа играли на билліардѣ, я самъ отмѣчалъ очки...
Худая зима для Малыша.
Однажды утромъ, въ эту скучную зиму, когда я входилъ въ кофейню Барбетъ (я и сейчасъ слышу
грохотъ билліарда и шипѣнье толстой фаянсовой
печи), Роже стремительно пошелъ ко мнѣ на встрѣчу:
— На пару словъ, господинъ Даніэль!
И онъ увелъ меня в ъ задній з а л ъ с ъ весьма таинственнымъ видомъ.
; Рѣчь шла о любовной тайнѣ.,.
Вы можете себѣ
представить, какъ я гордился тѣмъ, что человѣкъ
такого роста повѣряетъ мн.ѣ свои тайны. Это все^
таки нѣсколько возвышало меня/
Вотъ самая исторія. Этотъ хвастунишка, учитель фехтованія, встрѣтилъ гдѣ-то въ городѣ, въ
одномъ мѣстѣ, которое онъ не могъ назвать, нѣкую
особу, въ которую онъ безумно влюбился. Эта особа
занимала въ Сарландѣ такое высокое положеніе...
гм! гм!.. Вы меня понимаете?.. Такое необычное положеніе, что учитель фехтованія все спрашивалъ
себя, какъ это онъ посмѣлъ поднять глаза такъ
высоко? И однако, несмотря на положеніе особы...
положеніе настолько высокое, настолько и прочая... онъ не отчаявался заставить себя полюбить и даже находилъ своевременнымъ пустить
въ ходъ нѣсколько письменныхъ признаній. Къ
несчастью, учителя фехтованія не очень горазды
на письменныя упражненія. Ну, если бы еще рѣчь

шла лишь о швейкѣ, дѣло-бы обошлось какъ-нибудь; но для особы... съ такимъ и прочая поіюженіемъ... нуженъ былъ не трактирный слогь... Даже
хорошій поэтъ не былъ-бы излишенъ.
— Вижу, въ чемъ дѣло—сказалъ Малышъ съ дѣловитымъ видомъ. Вамъ нужно подобрать нѣсколько
вѣжливыхъ строкъ для любовнаго письмеца, чтобы
послать ихъ извѣстной особѣ. И вы подумали обо
мнѣ
- 1 Вотъ и м е н н о — о т в ѣ т и л ъ учитель фехтованія.
Ну, что-жъ! Я къ вашимъ услугамъ, и мы начнемъ, когда вы хотите. Но, чтобы наши письма не
смахивали на письма изъ Parfait secrétaire Г), надо
будетъ дать мнѣ нѣкоторыя указанія касательно
того лица...
.
Учитель фехтованія недовѣрчиво посмотрѣлъ вокругъ себя, затѣмъ, засунувъ свои усы въ мое ухо,
, сказалъ мнѣ еле слышно:
1
— Это — блондинка изъ Парижа. Она душиста,
какъ цвѣтокъ, и зовутъ ее Цециліей.
Больше этого онъ не могъ мнѣ ничего повѣрить,
по причинѣ положенія особы, положенія столь и
прочая... Но этихъ указаній мнѣ было достаточно.
В ъ тотъ же вечеръ,-во время занятій, я написалъ
свое первое письмо бѣлокурой Цециліи.
Эта странная переписка между Малышемъи тайнотвенной особой длилась около мѣсяца. В ъ теченіе
мѣсяца, я писалъ въ среднемъ два страстныхъ письма
въ день. Одни изъ этихъ писемъ были нѣжными и
воздушными,, какъ письма Эльвиры у Ламартина ( ) , ,
другія—пламенныя и ревущія, какъ письма Софш у
Миоабо ( 4 5 ). Нѣкоторыя начинались словами: „U, Цецилія, иногда, на дикомъ
и кончались еловами: юворятъ, что отъ этого умираютъ... попробуемъ! Потомъ, время отъ времени, вступала въ
свои права Муза:
'

О, твои уста, уста пламенныя!
Дай мнѣ ихъ,. дай!

Теперь я говорю объ этомъ смѣясь; но въ то
время, клянусь вамъ г Малышъ не смѣялся; .все это
дѣлалось очень серьезно. Кончивъ письмо, я отдавалъ его Роже, чтобы онъ списалъ его своимъ
красивымъ почеркомъ унтеръ-офицера. Онъ, въ
свою очередь, получая отвѣты (несчастная отвѣчала!), какъ можно скорѣе приносилъ ихъ мнѣ;. и
они служили мнѣ основаніемъ для моихъ дѣйствій.
В ъ общемъ, игра мнѣ нравилась; быть : можетъ,
даже она мнѣ немного слишкомъ нравилась. У меня
не выходила больше изъ головы эта невидимая блондинка, душистая, какъ бѣлая сирень. Временами я
представлялъ себѣ, что пишу самъ за себя; я наполнялъ свои письма чисто личными тайнами, прок л я т а ми на судьбу, на низкія и злыя существа, среди
которыхъ я былъ обреченъ жить. „О, Цецилія, если бы
ты знала, какъ мнѣ нужна твоя любовь!"
Иногда также, когда долговязый Роже приходилъ
и говорилъ мнѣ, завивая свой усъ: „Клюетъ! клюетъ!..
Продолжайте", у меня являлось тайное чувство досады. И я думалъ про себя: „Какъ можетъ она
думать, что эти перлы страсти и грусти писалъ
этотъ толстый зубоскалъ, этотъ беззаботный Малый?"
Она, однако, такъ думала, и съ такой увѣренностью думала, что однажды учитель фехтованія принесъ мнѣ, торжествующій, слѣдующій отвѣтъ, который онъ только что получилъ: „Сегодня вечеромъ,
въ девять часовъ, за подпрефектурой ( 4 6 ) .
Чему обязанъ былъ Роже своимъ успѣхомъ,—
краснорѣчію-ли моихъ писемъ, или своимъ длиннымъ
усамъ? Я предоставляю вамъ, сударыни, рѣшить это.
Но, какъ-бы то ни было, Малышъ спалъ очень безпокойно въ эту ночь, въ своей спальнѣ. Ему снилось, будто онъ былъ большой, будто у него были
усы, и будто парижскія дамы... занимающія совершенно необычныя положенія... назначали ему свиданія за подпрефектурой...
Самое смѣшное заключалось въ томъ, что на слѣ -

дующій. день:- мнѣ надо было ? написать ;признатёльное письмо,—Поблагодарить! Цецйлію,. за все счастье,
которое она мнѣ дала: * Ангелъ, который согласился
провести одну ночь на землѣ а ...
Признаюсь, это письмо Малышъ написалъ съ бѣшенствомъ въ сердцѣ. По счастью, переписка прекратилась на этомъ мѣстѣ; и въ теченіе нѣкотораго
времени я больше не слышалъ о Цициліи и ея высокомъ положеніи.

ГЛАВА

XI.

Мой добрый другъ, учитель фехтованья.
Въ этотъ день, 18-го февраля, дѣти не. могли
играть на дворахъ: выпало много снѣгу. Какъ только
утреннія занятія кончились, ихъ размѣстили всѣхъ
какъ ни попало въ залѣ, гдѣ они должны были провести перемѣну до начала уроковъ, внѣ дурной погоды.
Наблюдалъ за ними я.
Этотъ такъ называемый залъ, былъ старой гимнастической залой морской гомназіи. Представьте
себѣ четыре большія голыя стѣны, съ маленькими
окнами, защищенными рѣшетками; тамъ и сямъ —
наполовину содранные гвозди, еще замѣтные слѣды
лѣстницъ, и на главной балкѣ потолка, на веревкѣ,
огромное желѣзное кольцо.
Дѣти, повидимому, очень забавлялись тамъ. Они
съ шумомъ бѣгали вокругъ зала, поднимая пыль.
Иные старались достать кольцо; другіе, повиснувъ
на рукахъ, кричали; пять или шесть, болѣе спокойнаго нрава, ѣли свой хлѣбъ передъ окнами и смотрѣли на снѣгъ, который лежалъ на улицахъ, и на
7

людей, вооруженныхъ лопатами, которые увозили
1
его на возахъ.
^
. ,
Но всего' этого шума я не слышалъ.
Одинъ, въ углу, со слезами на глазахъ, я читалъ
письмо. Дѣти могли въ эту минуту разрушить сверху
до низу гимнастическій залъ, й я не замѣтилъ-бы
этого. Это было письмо отъ Жака, которое я толькочто получилъ. На немъ былъ штемпель Парижа...
Боже мой! да, Парижа... И вотъ что оно гласило:
„Дорогой Даніэль,
„Мое письмо сильно удивитъ тебя. Ты и не подозрѣвалъ, а? что я въ Парижѣ вотъ ужъ пятнадцать дней. Я покинулъ Ліонъ, не сказавъ никому
ни слова. Такъ, безразсудный поступокъ...—Что дѣлать? Я слйшкомъ скучалъ въ этомъ ужасномъ городѣ, особенно послѣ твоего отъѣзда.
„Я пріѣхалъ сюда съ тридцатью франками и пятью
или шестью письмами батюшки изъ Сен-Низье. На
мое счастье, судьба мнѣ сейчасъ-же стала покровительствовать: она послала мнѣ стараго маркиза, къ
которому я поступилъ въ секретари. Мы приводимъ
въ порядокъ его Записки. Все мое дѣло состоитъ
въ томъ, что я пишу подъ, его диктовку; и этимъ я
зарабатываю сто франковъ въ мѣсяцъ. Это не блестяще, какъ ты видишь; но, надѣюсь, разсчитавшись
со всѣмъ, я буду въ состояніи время отъ времени
посылать кое-что домой изъ моихъ сбереженій.
„Ахъ, мой дорогой Даніэль, что за красивый городъ этотъ Парижъ! Здѣсь, по крайней мѣрѣ, не
всегда бываетъ туманъ. Правда, иногда идетъ дождь;
но это маленькій веселый дождикъ, перемѣшанный
съ солнцемъ,—такой, какого я никогда не видѣлъ
въ другомъ мѣстѣ. Зато я совсѣмъ измѣнился...
Если-бъ ты зналъ! Я больше никогда не плачу. Это
невѣроятно..."
Я читалъ это мѣсто письма, какъ вдругъ подъ
окнами раздался глухой шумъ экипажа, катяшагося
по снѣгу. Экипажъ остановился передъ дверью гим-

назіи, и я услышалъ, какъ дѣти стали кричать во
все горло:
— Подпрефектъ! подпрефектъ!
Посѣщеніе г. подпрефекта, очевидно, предвѣщало
нѣчто необыкновенное. Онъ врядъ-ли бывалъ въ
гимназіи Сарланди чаще, чѣмъ разъ или два въ годъ;
и то было цѣлое событіе. Но что въ данную минуту
интересовало меня прежде всего и мучило больше,
чѣмъ подпрефектъ Сарланда и чѣмъ весь Сарландъ
вмѣстѣ взятый,—это было письмо моего брата Жака.
А потому, пока ученики, развеселившись, толкались
у оконъ, чтобы увидѣть, какъ г. подпрефектъ выходить изъ экипажа, я вернулся въ свой уголъ и
снова принялся за чтеніе.
„Ты долженъ знать, мой добрый Даніэль, что нашъ
отецъ находится въ Бретани ( 4 7 ), гдѣ онъ торгуетъ
квасомъ за счетъ одной компаніи. Узнавъ, что я
былъ секретаремъ маркиза, онъ хотѣлъ, чтобы я
пристроилъ у него нѣсколько бочекъ кваса. Къ несчастью, маркизъ пьетъ только вино, да ещё испанское! Я написалъ объ этомъ отцу. Знаешь, что онъ
мнѣ отвѣтилъ: „Жакъ, ты оселъ!"—какъ всегда. Но
все равно, мой добрый Даніэль, я думаю, что, въ
глубинѣ души, онъ меня очень любитъ.
„Что-же касается мамы, ты знаешь, что она теперь одна. Тебѣ слѣдовало-бы написать ей поподробнѣе: она жалуется на твое молчаніе.
„Я забылъ сказать тебѣ одну вещь, которая, безъ
сомнѣнія, доставить тебѣ самое большое удовольствіе: у меня есть своя комната въ Латинскомъ
Кварталѣ ( 4 8 ). В ъ Латинскомъ Кварталѣ! Подумай
немножко!.. Настоящая комната поэта, какъ въ романахъ, съ маленькимъ окошкомъ и крышами, теряющимися вдали. Кровать не широка, но, при надобности, мы можемъ помѣститься и вдвоемъ. Еще
въ углу есть рабочій столъ, за которымъ было-бы
очень удобно писать стихи.
„Я увѣренъ, что если-бы ты это увидѣлъ, ты-бы
захотѣлъ какъ можно скорѣе пріѣхать ко мнѣ; я

также хотѣлъ-бы имѣть тебя подлѣ себя. И не ручаюсь, что въ одинъ прекрасный день не позову
тебя.
„А пока-что, люби меня хорошенько, какъ всегда,
и не очень много работай въ своей гимназіи, чтобы
не расхвораться.
„Цѣлую тебя. Твой братъ,
Жакъ".
Славный малый Жакъ! Какую пріятную боль онъ
причинилъ мнѣ своимъ письмомъ! Я и смѣялся, и
плакалъ въ одно и то же время. Вся моя жизнь за
эти послѣдніе мѣсяцы—пуншъ, билліардъ, кофейня
Барбетъ—производили впечатлѣніе гадкаго сна. И
я думалъ: „Ну, конецъ этому! Теперь я буду работать, буду такимъ-же молоддомъ, какъ Жакъ".
Въ это время раздался звонокъ. Мои ученики выстроились въ ряды. Они много говорили о подпрефектѣ и, проходя, показывали другъ другу экипажъ,
стоящій передъ дверью. Я передалъ ихъ въ руки
учителей—затѣмъ, отдѣлавшись отъ нихъ, бросился
бѣгомъ на лѣстницу. Я горѣлъ нетерпѣніемъ остаться
одинъ въ своей комнатѣ, съ письмомъ моего брата
Жака!
— Господинъ Даніэль, васъ ждутъ у директора.
У директора!.. Что было директору говорить мнѣ?..
Привратникъ смотрѣлъ на меня съ забавнымъ видомъ. Вдругъ мнѣ вспомнился подпрефектъ.
— Г. подпрефектъ наверху?—спросилъ я.
И съ сердцемъ, трепещущимъ отъ надежды, я ,
сталъ подниматься по лѣстницѣ, перескакивая черезъ четыре ступени заразъ.
Бываютъ дни, когда вы чувствуете себя какъбы съумасшедшимъ. Знаете-ли, что я вообразилъ,
узнавъ, что меня ждалъ подпрефектъ? Я вообразилъ!
что привлекъ его вниманіе своей наружностью на
раздачѣ наградъ, и онъ пріѣхалъ въ гимназію нарочно, чтобы предложить мнѣ быть своимъ секретаремъ. Мнѣ казалось, что это самая естественная

вещь на свѣтѣ. Навѣрное письмо Жака, съ его разсказами о старомъ маркизѣ, помутило мой мозгъ.
Какъ-бы то ни было, моя увѣренность росла, по
мѣрѣ того, какъ я поднимался по лѣстницѣ... Секретарь подпрефекта!.. Я не чувствовалъ подъ собою
ногъ отъ радости...
Огибая коррйдоръ, я встрѣтилъ Роже. Онъ былъ
очень блѣденъ. Онъ посмотрѣлъ на меня, какъ будто
хотѣлъ заговорить со мной, но я не останавливался:
г. подпрефекту некогда было ждать. Клянусь вамъ,
я, секретарь г. подпрефекта, что когда я подошелъ
къ кабинету директора, сердце у меня билось очень
сильно! Мнѣ надо было на минуту остановиться,
чтобы отдышаться. Я поправилъ галстухъ, провелъ
пальцами по волосамъ и повернулъ тихонько ручку
двери.
Еслибъ я зналъ, что меня ожидало!
Г. подпрефектъ стоялъ, небрежно прислонившись
къ мраморной доскѣ камина и улыбаясь въ свои
свѣтлые баккенбарды. Подлѣ него, въ халатѣ, смиренно стоялъ директоръ, держа въ рукахъ свой бархатный колпакъ. Г. Bio, спѣшно вызванный, скрывался въ углу.
Какъ только я вошелъ, подпрефектъ началъ свою
рѣчь.
— Такъ вотъ господинъ—сказалъ онъ, указывая
на м е н я —который забавляется тѣмъ, что соблазняетъ
нашихъ. горничныхь?
Онъ произнесъ эту фразу яснымъ, насмѣшливымъ
голосомъ и не переставая улыбаться. Я подумалъ
сперва, что онъ хотѣлъ пошутить и ничего не отвѣтилъ; но подпрефектъ не шутилъ. Послѣ минутнаго молчанія, онъ продолжалъ, по прежнему улыбаясь:
Развѣ я имѣю честь говорить не съ господиномъ Даніэлемъ Эйсетъ, который соблазнилъ горничную моей жены?
Я не зналъ, о чемъ идеть рѣчь; но услышавъ,
вотъ ужъ второй разъ, что мнѣ бросали въ лицо

слово „горничная", я локраснѣлъ отъ стыда и съ
искреннимъ негодованіемъ воскликнулъ:
>
— Горничную, я!.. Я никогда не соблазнялъ горничныхъ.
Я увидѣлъ, какъ при этомъ отвѣтѣ у директора,
подъ очками, сверкнулъ лучъ презрѣнія, и услышалъ,
какъ ключи бормотали въ своемъ углу: „Какая наглость!"
Самъ подпрефектъ не переставалъ улыбаться. Онъ
взялъ съ полки камина небольшой пакетъ бумаги,
который я сначала не замѣтилъ; затѣмъ, обернувшись ко мнѣ и небрежно помахивая имъ, сказалъ:
— Сударь! Вотъ очень серьозныя доказательства,
которыя васъ уличаютъ. Это—письма, которыя перехватили у названной дѣвицы. Правда, они не подписаны; съ другой стороны, горничная не хотѣла
сказать имени. Однако въ этихъ письмахъ часто говорится о гимназіи и, на ваше горе, г. Bio узналъ
вашъ почеркъ и вашъ слогъ...
Тутъ ключи яро заскрежетали, а подпрефектъ,
продолжая улыбаться, прибавилъ:
— Не всякій—поэтъ въ гимназіи Сарланда.
При этихъ словахъ, бѣглая мысль пронизала мой
мозгъ. Мнѣ хотѣлось поближе разсмотрѣть эти бумаги: я бросился впередъ. Директоръ испугался скандала и сдѣлалъ. движеніе, чтобы удержать меня. Но
подпрефектъ спокойно протянулъ мнѣ дѣло.
— Смотрите—сказалъ онъ мнѣ.
Боже праведный! Моя переписка съ Цециліей!..
...Письма были всѣ, всѣ! Съ того, которое начина-^
лось словами: ;; О, Цецилія, иногда на дикомъ утесѣ"...
кончая признательнымъ гимномъ: „Ангелъ, который
согласился пронести одну ночь на землѣ"... Й подумать, что всѣ эти прекрасные цвѣты любовнаго
краснорѣчія я разсыпалъ у ногъ горничной!.. Подумать, что эта особа, столь высокаго положенія, столь
и прочая... чистила каждое утро башмаки подпрефектши!.. Можно представить себѣ мое бѣшенство,
мое смущеніе.

— Ну-съ! Что скажете вы на4 это, хеньоръ донъЖуанъ — замѣтилъ с ъ издѣвательствомъ подпрефектъ, послѣ минутнаго молчанія. Вами или нѣтъ
написаны эти письма?
Вмѣсто отвѣта, я опустилъ голову. Одно слово
могло оправдать меня, но этого слова я не произнесъ. Я скорѣе былъ готовъ все вытерпѣть, чѣмъ
выдать Роже... Да... замѣтьте это хорошенько... среди
всей этой катастрофы, Малышъ ни на минуту не
усомнился въ честности своего друга. Узнавъ письма,
онъ сейчасъ-же сказалъ себѣ: „Роже полѣнился'списать ихъ, онъ предпочелъ сыграть лишнюю партію
билліарда и отсылать мои"...
Малышъ, какъ ты наивенъ!
Когда подпрефектъ увидѣлъ, что я не хотѣлъ отвѣчать, онъ положилъ письма обратно въ свой карманъ и, повернувшись къ директору и его провожатому, сказалъ:
— Теперь, господа, вы знаете, что вамъ остается
дѣлать.
Тутъ ключи г-на Bio мрачно затрепетали. Директоръ отвѣтилъ, кланяясь до земли, что „г. Эйсетъ
заслуживаетъ того, чтобы его сію же минуту выгнали;
но, во избѣжаніе всякаго скандала, его продержать
въ гимназіи еще восемь дней". Ровно столько времени, сколько нужно, чтобы выписать новаго воспитателя.
При этомъ ужасномъ словѣ „выгнать", все мое
мужество покинуло меня. Я поклонился, не сказавъ
ни слова, и стремительно вышелъ.- Едва я очутился
за дверью, какъ разразился слезами... Стрѣлой побѣжалъ я въ свою комнату, заглушая рыданія. платкомъ...
Роже ждалъ меня. Онъ и м ѣ л ъ очень озабоченный
видъ й ходилъ взадъ и впередъ большими шагами.
Увидя меня, онъ подошелъ ко мнѣ.
— Господинъ Даніэль! —сказалъ онъ.
А самъ спрашивалъ меня глазами.
Я молча бросился на стулъ.

— Слезы, ребячество!—продолжалъ учитель фехтованія грубымъ тономъ.—Все это ничего не' доказ ы в а е т е Ну-съ.. Поскорѣе!.. Что произошло?
Тогда я разсказалъ ему, во всѣхъ подробностяхъ,
всю эту ужасную сцену въ кабинетѣ.
По мѣрѣ того, какъ я говорилъ, я видѣлъ, какъ
лицо у Роже просвѣтлялось; онъ не смотрѣлъ больше
на меня такимъ высокомѣрнымъ взглядомъ.. Подъ конецъ, когда онъ узналъ, какъ я позволилъ выгнать
себя изъ гимназіи, чтобы не выдать его, онъ чистосердечно протянулъ мнѣ обѣруки и просто сказалъ:
— Даніэль, у васъ благородное сердце!
Въ это время мы услышали на улицѣ шумъ колесъ экипажа: уѣзжалъ подпрефектъ.
— У васъ благородное сердце—продолжалъ мой
добрый другъ, учитель фехтованія, пожимая мнѣ руки, точно хотѣлъ ихъ сломать.—У васъ благородное
сердце; вотъ все, что я скажу... Но вы должны понять, что я никому не позволю приносить себя въ
жертву ради меня.
Не переставая говорить, онъ приблизился къ
двери.
— Не плачьте, господинъ Даніэль! Я пойду къ
директору; и ужъ, клянусь вамъ, не вы будете выгнаны.
Онъ сдѣлалъ еще шагъ, чтобы выйти, потомъ,
возвращаясь ко мнѣ, какъ будто что-то забылъ, сказалъ тихо:
— Только выслушайте хорошенько одно, прежде,
чѣмъ я уйду... Большой Роже не одинъ на свѣтѣ, у
него гдѣ-то тамъ, въ углу, есть немощная мать!..
Мать!.. Бѣдная святая женщина... Обѣщайте мнѣ
что напишете ей, когда все будетъ кончено.
Это было сказано важно, спокойно, такимъ тономъ, который меня испугалъ.
— Но что хотите вы сдѣлать?—воскликнулъ. я.
Роже ничего не отвѣтилъ: онъ только распахнулъ
свой жилетъ и показалъ, у себя въ карманѣ, блестящую рукоятку пистолета..

Совершенно растроганный, я бросился къ нему:
— Покончить съ собой, несчастный? Вы хотите
покончить съ собой?
А онъ, очень холодно:
— Дорогой мой! Когда я. былъ на службѣ, я пообѣщалъ себѣ, что если когда нибудь, по капризу
моей гадкой головы, я опозорю себя, то не переживу
своего безчестья... Пришло время сдержать свое слово... Черезъ пять минуть меня выгонять изъ гимназіи, то-есть, я буду опозоренъ. Часъ спустя, добрый вечеръ! Я дѣлаю свой послѣдній глотокъ.
Услышавъ это, я рѣшительно сталъ передъ дверью.
— Ну, такъ нѣтъ-же, Роже, вы не уйдете!.. Пусть
лучше я потеряю мѣсто, чѣмъ буду причиной вашей
смерти.
— Предоставьте мнѣ выполнить мой долгъ—сказалъ онъ съ дикимъ видомъ.
. И, не смотря на мои усилія, ему удалось пріотворить дверь.
Тогда мнѣ пришла мысль заговорить объ его матери, объ этой бѣдной матери, которая была у него
гдѣ-то тамъ, въ уголкѣ. Я ему доказывалъ, что я.
лично имѣю возможность легко найти другое мѣсто.
Ктому-же, во всякомъ случаѣ, у насъ впереди еще
восемь дней: по меньшей мѣрѣ, надо подождать до
самой послѣдней минуты, прежде,' чѣмъ рѣшиться
на такое ужасное дѣло... Это послѣднее соображеніе, казалось, тронуло его. Онъ согласился отложить
на нѣсколько часовъ свое посѣщеніе директора и то,
что должно было слѣдовать за этимъ.
Тѣмъ временемъ раздался звонокъ. Мы поцѣловались и спустились въ школу.
Вотъ каковы мы! Я пришелъ въ свою комнату въ
отчаяніи, а вышелъ почти радостный... Малышъ такъ
гордился тѣмъ, что спасъ жизнь своему доброму
другу, учителю фехтованія...
Однако, надо правду сказать: когда я сѣлъ за свою
каѳедру и первое чувство восторга прошло, то я
сталъ соображать. Роже соглашался жить: это хо-

рошо. Но самъ-то я? Что со мной станется, когда,
по милости моего прекраснаго самоотверженія, я
буду выставленъ изъ гимназіи?
ГІоложеніе было не изъ веселыхъ, я уже видѣлъ
нашъ очагъ совсѣмъ опазоренныМъ; мать въ слезахъ; г-на Эйсетъ въ сильномъ гнѣвѣ. Къ счастью,
я подумалъ о Жакѣ. Какую счастливую мысль возымѣло его письмо прійти именно въ это утро! В ъ
концѣ концовъ, дѣло было очень просто; развѣ онъ
не писалъ мнѣ, что въ его кровати найдется мѣсто
для двоихъ? Ктому же въ Парижѣ всегда находятъ, чѣмъ жить...
Тутъ меня остановила ужасная мысль: чтобы
уѣхать, нужны были деньги. На желѣзную дорогу,
прежде всего; затѣмъ пятьдесятъ восемь франковъ,
которые я долженъ былъ привратнику; далѣе, десять франковъ, которые мнѣ одолжилъ одинъ изъ
старшихъ; наконецъ, огромныя суммы, записанныя
на мое имя въ счетной книгѣ кофейни Барбетъ...
Какими путями достать всѣ эти деньги?
— Ба!—сказалъ я самъ себѣ, размышляя объ
этомъ.—Я очень наивенъ! Безпокоюсь изъ-за такой
малости. Развѣ Роже не тутъ? Роже богатъ: онъ
даетъ уроки въ город-ѣ и будетъ слйшкомъ счастливь достать мнѣ нѣсколько сотъ франковъ,—мнѣ,
который только-что спасъ ему жизнь.
Уладивъ такимъ образомъ дѣла, я позабылъ обо
всѣхъ несчастныхъ событіяхъ этого дня и сталъ
думать лишь о своемъ большомъ путешествіи въ
Парижъ. Я былъ очень радостенъ. Мнѣ не сидѣлось на мѣстѣ: и г. Bio, который сошелъ внизъ въ
классъ, чтобы посмаковать мое отчаяніе, былъ обмануть въ своихъ ожиданіяхъ, увидѣвъ, какой у меня
веселый вйдъ. За обѣдомъ я ѣлъ быстро и хорошо;
на дворѣ я прощалъ оставленныхъ учениковъ. Наконецъ, позвонилъ звонокъ въ классъ.
Самымъ неотложнымъ дѣломъ было увидѣть Роже.
В ъ одинъ прыжокъ я былъ у него въ комнатѣ. Никого! „Ладно—сказалъ я самъ себѣ—онъ вѣрно

пошелъ пройтись въ кофейню Барбетъи. И, въ виду
столь драматическихъ обстоятельству это меня не
удивило.
В ъ кофейнѣ Барбетъ опять никого.
— Роже—сказали мнѣ—пошелъ на Лугъ съ офицерами.
Какого чорта онъ тамъ дѣлаетъ въ такую погоду? Начинаю сильно безпокоиться; и, отказавшись
отъ партіи билліарда, которую мнѣ предлагали, я
завернулъ свои панталоны и бросился, по снѣгу,
въ сторону Луга на поиски за моимъ добрымъ другомъ, учителемъ фехтованія.

Глава

XII.

Желѣзноѳ кольцо.
Отъ воротъ Сарланда до Луга будетъ добрыхъ
полмили ( 4 9 ). Но я такъ летѣлъ, что въ этотъ день
прошелъ путь навѣрное меньше, чѣмъ въ четверть
часа. Я дрожалъ за Роже. Я боялся, чтобы, несмотря на свое обѣщаніе, бѣдный малый не разсказалъ все директору во время занятій: въ моихъ
глазахъ до сихъ поръ блестѣла ручка его пистолета. Эта печальная мысль окрыляла меня.
Однако, время отъ времени, я замѣчалъ на снѣгу
многочисленные слѣды ногъ, направляющіеся къ
Лугу; и меня нѣсколько успокаивала мысль, что
учитель фехтОванія былъ не одинъ.
Тогда, замедляя свои шаги, я сталъ думать о
Парижѣ, о Жакѣ, о своемъ отъѣздѣ... Но минуту
спустя, меня снова охватывалъ ужасъ.
— Роже покончилъ съ собой: это очевидно. Иначе,
что сталъ бы онъ дѣлать въ этомъ пустынномъ
мѣстѣ, вдали отъ города? Если онъ взялъ съ собой друзей изъ кофейни Барбетъ, такъ это для
того, чтобы проститься съ ними, выпить прощальный кубокъ вина, какъ они говорятъ... Охъ, эти
военные!..

И я опять бѣгу, сломя голову.
По частью, я ужъ былъ недалеко отъ Луга, ужъ
видѣлъ большія деревья, обремененныя снѣгомъ.
— Бѣдный другъ —говорилъ я самъ себѣ.—Лишь
бы я поспѣлъ во-время!
Слѣды ногъ привели меня такимъ образомъ до
загороднаго кабачка Эсперонъ.
Этотъ загородный кабачекъ находился въ подозрительномъ мѣстѣ, пользующемся дурной славой;
гуляки Сарланда направляли туда свои таинсренныя увеселительныя прогулки. Не одинъ разъ я
приходилъ туда въ обществѣ благородныхъ сердецъ;
но никогда я не находилъ, что онъ имѣлъ столь
зловѣщій видъ, какъ въ этотъ день. Желтый и грязный среди безпорочной бѣлизны равнины, съ своей
низкой дверью, со своими дряхлыми стѣнами и
окнами, съ плохо вымытыми стеклами, онъ притаился позади рощи маленькихъ вязовъ. Домикъ
носилъ постыдную печать того мерзкаго ремесла,
которымъ онъ занимался.
Когда я приблизился, то услышалъ веселые звуки
голосовъ, смѣхъ и шумъ чокающихся стакановъ.
— Великій Боже!—сказалъ я самъ себѣ, содрагаясь.—Это—прощальный кубокъ вина...
И я остановился, чтобы передохнуть.
Я находился въ это время съ задней стороны загороднаго кабачка. Я толкнулъ калитку и вошелъ
въ садъ. Какой садъ! Большая обнаженная изгородь; чаща сирени безъ листьевъ; на снѣгу кучи
сора; и совсѣмъ бѣгіыя бесѣдки, которыя походили
на юрты эскимосовъ. Это было грустно... до слезъ.
Шумъ доходилъ изъ залы нижняго этажа. Пирушка
была, вѣроятно, въ это время въ самомъ разгарѣ:
оба окна были раскрыты настежь, несмотря на холодъ.
Я уже ступилъ на первую ступеньку крыльца,
какъ вдругъ услышалъ нѣчто, что меня остановило,
какъ вкопаннаго, и обдало холодомъ: это было мое
имя, произнесенное среди большихъ взрывовъ хо-

хота. Роже говорилъ обо мнѣ и, странно, каждый
разъ, какъ возвращались къ имени Даніэля Эйсета,
остальные хохотали до упаду.
Подталкиваемый мучительнымъ любопытетвомъ,
чувствуя хорошо, что узнаю нѣчто необычайное, я
откинулся назадъ. Моего приближенія никто не
слышалъ, благодаря снѣгу, который, точно .коверъ,
заглушалъ шумъ моихъ шаговъ. Я проскользнулъ
въ одну изъ бесѣдокъ, которая находилась очень
кстати какъ разъ подъ окнами.
Всю жизнь буду я видѣть эту бесѣдку; всю жизнь
буду видѣть мертвую зелень, которая покрывала ее,
слякоть и грязь на землѣ, маленькій столъ, выкрашенный зеленой краской, и деревянный скамьи, съ
которыхъ струилась вода... Свѣтъ съ трудомъ проходилъ черезъ снѣгъ, которымъ она была завалена.
Снѣгъ медленно таялъ и капля за каплей падалъ
на мою голову.
Вотъ тутъ-то, въ этой бесѣдкѣ, черной и холодной, какъ могила, я узналъ, насколько люди могутъ быть злы и подлы; тутъ-то научился сомнѣваться, презирать, ненавидѣть... О, избави Богъ
васъ, читающихъ эти строки, входить когда-нибудь
въ эту бесѣдку!.. Я , стоялъ, сдерживая свое дыхаHie, красный отъ гнѣва и стыда, и слушалъ, что
говорилось у Эсперона.
Мой добрый другъ, учитель фехтованія, все еще
держалъ рѣчь... Онъ разсказывалъ о похожденіи
Цециліи, о любовной перепискѣ, о посѣщеніи гимназіи г. подпрефектомъ: и все ' это съ прикрасами
и жестами, которыя были, вѣроятно, очень смѣшны,
если судить по восторгу аудиторіи.
— Вы понимаете, мои душеньки?—говорилъ онъ
своимъ насмѣшливымъ голосомъ.—Я, вѣдь, недаромъ игралъ въ теченіе трехъ лѣтъ комедію въ театрѣ зуавовъ. Клянусь честью, одну минуту я думалъ, что партія проиграна; и я сказалъ себѣ, что
ужъ не приду больше сюда распивать съ вами винцо
папаши Эсперона... Правда, маленькій Эйсетъ ни-

чего не сказалъ; но еще было время заговорить. И,
сказать между нами г мнѣ кажется, что онъ хотѣлъ
только предоставить мнѣ честь лично выдать себя.
Тогда я сказалъ себѣ: „Смотри во всѣ глаза, Роже!
Выдвинемъ-ка большую сцену!"
Тутъ мой другъ, учитель фехтованія, принялся
разыгрывать то, что онъ называлъ „большой сценой", то есть то, что произошло утромъ въ моей
комнатѣ между нимъ и мной. Ахъ, негодяй! Онъ
ничего не забылъ... Онъ кричалъ: „Моя мать! Моя
бѣдная мать!" такимъ голосомъ, какъ въ театрѣ.
Потомъ онъ подражалъ моему голосу: „Нѣтъ, Роже!
Нѣтъ! Вы не уйдете!.." „Большая сцена" была на
самомъ дѣлѣ крайне комична, и вся аудиторія покатывалась со смѣху. Я же чувствовалъ, какъ крупный слезы струились по моимъ щекамъ; по моему
тѣлу пробѣгала дрожь; въ ушахъ звенѣло. Я догадывался, что за гнусная комедія произошла утромъ.
Я смутно понималъ, что Роже нарочно послалъ мои
письма, чтобы оградить себя отъ всякой непріятности, что вотъ ужъ двадцать лѣтъ, какъ его мать,
его „бѣдная мать", умерла, и что я принялъ за
ручку пистолета футляръ его трубки...
— Ну, а красавица Цецилія?—-спросило одно
благородное сердце.
— Цецилія не разговаривала: она уложила свои
чемоданы. Это хорошая дѣвица.
— A маленькій Даніэль! Что съ нимъ будетъ?
— Вотъ что!— отвѣтилъ Роже.
Тутъ—жестъ, который всѣхъ разсмѣшилъ.
Этотъ взрывъ смѣха вывелъ меня изъ себя. У
меня явилось желаніе выйти изъ бесѣдки и появиться внезапно среди нихъ, какъ призракъ. Но
я сдержался: я ужъ и такъ былъ достаточно смѣшонъ.
Подошло жаркое; стали чокаться стаканами.
— За Роже! За Роже?—кричали всѣ.
Я больше не могъ выдержать; я слишкомъ страдалъ. Не заботясь о томъ, что меня могли увидѣть,

я устремился черезъ садъ. В ъ одинъ прыжокъ я
проскочилъ въ калитку и пустился бѣжать,; какъ
сумасшёдшій.
Спускалась безмолвная ночь. И, въ полутьмѣ сумерокъ, это необъятное снѣжное поле принимало
какой-то глубоко грустный видъ/
Такимъ образомъ бѣжалъ я нѣкоторое время,
какъ раненый козленокъ. И если бы разбитыя и
обливающіяся кровью сердца были чѣмъ-либо инымъ,
а не извѣстными выраженіями, которыми пользуются поэты, то, клянусь вамъ, позади меня, на бѣлой равнинѣ, могли бы найти длинный слѣдъ крови...
Все для меня было потеряно. Гдѣ найти денегъ?
Какъ уйти? Какъ поѣхать къ моему брату Жаку?
Даже выдать Роже ни къ чему-бы не послужило...
Теперь, когда Цецилія уѣхала, онъ могъ отпираться.
Наконецъ, удрученный, изнуренный усталостью и
горемъ, я упалъ въ снѣгъ у подножія каштана.
Быть можетъ, я остался-бы тутъ до завтра, плача
и не имѣя силъ думать, если-бы не услышалъ
очень-очень далеко^ со стороны Сарланда, звонка.
Это былъ звонокъ гимназіи. Я все забылъ: этотъ
звонокъ возвратилъ меня къ жизни. Мнѣнадо фыло
вернуться и смотрѣть за учениками во время перемѣны въ залѣ... При мыслѣ о залѣ мнѣ пришла
въ голову внезапная идея. Тотчасъ-же мои слезы
прекратились, я почувствовалъ себя сильнѣе, спокойнее. Я поднялся и снова пошелъ по дорогѣ въ
Сарландъ рѣшительнымъ шагомъ человѣка, который только-что принялъ 0езповоротное рѣшеніе.
Если вы хотите знать, какое безповоротное рѣшеніе принялъ Малышъ, слѣдуйте за нимъ до Сарланда, черёзъ эту большую бѣлую равнину, — слѣдуйте за нимъ по темнымъ и грязнымъ улицамъ
• города;—слѣдуйте за нимъ подъ воротами гимназіи;—прослѣдите его въ залѣ во время перемѣны
и замѣтьте, съ какимъ страшнымъ упорствомъ
смотритъ онъ на толстое желѣзное кольцо, которое качается посерединѣ; а когда перемѣна кон-

чится, слѣдуйте за нимъ еще до класса, взойдите
вмѣстѣ съ нимъ на его каѳедру и прочтите за его
плечами это горестное письмо, которое онъ пишетъ,
среди шума и взбунтовавшихся дѣтей:
„Господину Жаку Висеть,
улица Бонапартг, въ Париоюѣ".
„Прости мнѣ, мой возлюбленный Жакъ, горе,
которое я тебѣ причиню. Ты больше не плакалъ:
я заставлю тебя плакать еще разъ; ну, • ужъ зато
это будетъ въ послѣдній... Когда ты получишь это
письмо, твоего бѣднаго Даніэля не будетъ въ живыхъ..."
Тутъ шумъ въ классѣ удваивается. Малышъ прерываетъ свою работу и назначаетъ нѣсколько наказаній направо и налѣво, но степенно, безъ гнѣва.
Затѣмъ онъ продолжкетъ;
„Видишь-ли, Жакъ! Я былъ слишкомъ несчастенъ. Иначе я не могъ поступить, какъ покончить
съ собой. Будущее для меня потеряно: меня прогнали изъ гимназіи ,изъ-за исторіи съ женщиной.
Это вещь слишкомъ длинная, чтобы тебѣ разсказывать. 1 Затѣмъ я вошелъ в ъ долги. Я неумѣю больше
работать. Мнѣ стыдно и скучно; я чувствую отвращеніе-ко всему; жизнь меня пугаетъ... Я предпочитаю покинуть ее
Опять Малышъ принужденъ прервать свое занятіе: „пятьсотъ стиховъ ученику Субейролю! Фукъ
и Лупи — безъ отпуска въ воскресенье!" Сдѣлавъ
это, Даніэль кончаетъ свое письмо:
„Прощай, Жакъ! Мнѣ бы еще многое надо
тебѣ сказать, но чувствую, что заплачу; а ученики
на меня смотрятъ. Скажи мамѣ, что я на прогулкѣ
скатился съ высокой скалы, или что я утонулъ,
катаясь на конькахъ. Словомъ, придумай какой-ниг
будь разсказъ, но пусть бѣдная женщина никогда
не узнаетъ правды!.. Поцѣлуй хорошенько за меня
дорогую мать; поцѣлуй также нашего отца, и постарайся поскорѣе возстановить для нихъ прекрас-

ный очагъ... Прощай! Я люблю тебя. Помни Даніэля".
Кончивъ это письмо, Малышъ сейчасъ же начинаетъ другое такого содержанія:
„Господинъ аббатъ, прошу васъ переслать моему
брату Жаку письмо, которое оставляю, для него.
За-одно вы отрѣжете немного моихъ волосъ и свяжете въ маленькій пучокъ для моей матери.
Простите меня за боль, которую причиняю вамъ.
Я покончилъ съ собой, потому что былъ здѣсь
слйшкомъ несчастенъ. Одинъ вы, господинъ аббатъ,
всегда выказывали мнѣ столько доброты. Спасибо
вамъ за это.
Даніэль Эйсетъ".
Затѣмъ Малышъ кладетъ это письмо и письмо
Жаку в ъ одинъ большой конвертъ съ такой надписью: „Того, кто первымъ найдетъ мой трупъ, прося тъ передать этотъ конвертъ въ руки аббата Жермана". Окончивъ всѣ свои дѣла, Даніэль спокойно
сталъ ждать конца занятій. Занятія кончены. Идутъ
ужинать, читаютъ молитву, поднимаются въ спальню.
Ученики ложатся спать. Малышъ ходить взадъ
и впередъ, ожидая, пока они заснуть. Вотъ теперь
г. Bio совершаетъ свой обходъ; слышно таинственное бряцанье его ключей и глухой шумъ его носковъ, скользящихъ по паркету.
— Добрый вечеръ, господинъ Bio! — бормочетъ
Малышъ.
— Добрый вечеръ, сударь!—отвѣчаетъ тихо надзиратель.
Затѣмъ онъ удаляется; его шаги затихаютъ въ
корридорѣ.
Малышъ одинъ.
Осторожно открываетъ онъ
дверь и на мйнутку останавливается на площадкѣ,
чтобы посмотрѣть, не проснутся ли ученики. Но въ
спальнѣ все спокойно.
Тогда онъ спускается внизъ, скользить мелкими
шажками, въ тѣни стѣнъ. Изъ-подъ дверей уныло

дуетъ сѣверный вѣтеръ. Проходя мимо колоннъ,
внизу лѣстницы, Даніэль видитъ дворъ, бѣлый отъ
снѣга, между четырьмя большими совершенно темными флигелями.
Тамъ, высоко, подлѣ крышъ, свѣтится огонекъ:
это аббатъ Жерманъ работаетъ надъ своимъ большимъ трудомъ. Изъ глубины своего сердца Малышъ
посылаетъ этому доброму аббату свое послѣднее,
вполнѣ искреннее прости. Затѣмъ. онъ входить въ
залъ...
Старый гимнастическій залъ морской школы
весь утрпаетъ въ холодной, зловѣщей тѣни. Черезъ
рѣшетки одного изъ оконъ спускается немного лунныхъ лучей, и они падаютъ прямо на толстое желѣзное кольцо... О, это кольцо, цѣлыми часами Малышъ только о немъ и думаетъ!.. Оно блеститъ,
какъ серебро... В ъ одномъ углу зала стояла скамейка. Малышъ идетъ и беретъ ее, приносить подъ
кольцо и взбирается на нее. Онъ не ошибся: вышина получилась какъ разъ такая, какъ надо. Тогда
Даніэль развязываетъ свой галстухъ, длинный галстухъ изъ лиловаго шелка, который онъ носить на
шеѣ въ видѣ смятой ленты.. Онъ привязываетъ галстухъ къ кольцу и дѣлаетъ мертвую петлю... Бьетъ
часъ; Ну-же! Надо умереть..: Дрожащими руками
Малышъ раздвигаетъ мертвую петлю. Его точно
лихорадка бьетъ... Прощай, Жакъ! Прощай, г-жа
Эйсетъ!..
Вдругъ желѣзная рука опускается на него. Онъ
чувствуетъ, какъ его схватили поперекъ туловища,
сняли со скамейки, и поставили на ноги. В ъ то же
время грубый и насмѣшливый голосъ, хорошо знакомый ему, говорить:
— Что за сумасбродная мысль, заниматься гимнастикой въ эту пору!
Изумленный Малышъ оборачивается.
Это былъ аббатъ Жерманъ, — аббатъ Жерманъ,
безъ рясы, въ короткихъ исподнихъ, съ воротничками, которые болтались поверхъ его жилета. Его

прекрасное изуродованное лицо печально улыбалось,
наполовину освѣщенное луной... Ему достаточно было
одной руки, чтобы поставить самоубійцу на землю;
въ другой онъ еще держалъ свой графинъ, который
только-что наполнилъ водой изъ фонтана во дворѣ.
При видѣ испуганнаго лица Даніэля и его глазъ,
полныхъ слезъ, аббатъ Жерманъ пересталъ улыбаться и произнесъ, но на этотъ разъ мягкимъ и
почти тронутымъ голосомъ:
— Что за странная мысль, мой дорогой Даніэль, заниматься гимнастикой въ эту пору!
Малышъ весь зардѣлся, совершенно смущенный.
— Я не гимнастикой
занимаюсь,
господинъ
аббатъ: я хочу умереть.
1 — Какъ!..
Умереть?.. У тебя, значить, много
огорченій?
— О!—отвѣчаетъ Даніэль; и крупныя жгучія слезы
текутъ по его щекамъ.
— Даніэль, ты пойдешь со мной—сказалъ аббатъ.
Но маленькій Даніэль дѣлаетъ отрицательный
жестъ и показываешь желѣзное кольцо съ своимъ
галстухомъ... Аббатъ Жерманъ беретъ его за руку.
— Полно! Поднимись ,въ мою комнату. Если ты
хочешь покончить съ собой, ну, такъ ты покончишь
съ собой наверху... Тамъ топится печь, тамъ хорошо.
Малышъ противится:
— Оставьте меня! Я умру, господинъ аббатъ. Вы
не имѣете права препятствовать мнѣ умереть.
Искра гнѣва сверкнула въ глазахъ священника:
— Arä, такъ вотъ какъ! сказалъ онъ.
И, рванувъ Малыша за поясъ, онъ обхватилъ его
рукой и унесъ, какъ узелъ, не взирая на его сопротивленіе и мольбу...
Вотъ мы теперь у аббата Жермана. В ъ каминѣ
сверкаетъ яркій огонь. Подлѣ камина столъ. На
немъ зажженная лампа, трубки и вороха бумагъ,
наполненные каракулями.
Малышъ сидишь въ углу комнаты. Онъ очень возбужденъ, много говорить. Онъ разсказываетъ про

свою жизнь, про свои несчастьями объясняетъ, почему хотѣлъ покончить съ собой. Аббатъ слушаетъ
его, улыбаясь. Затѣмъ, когда ребенокъ вдоволь наговорился, выплакался, излилъ все свое бѣдное наболѣвшее сердце, благородный человѣкъ взялъ его
за руки и спокойно сказалъ:
Все это ничего, мой мальчикъ; и ты былъ-бы
изряднымъ глупцомъ, если-бы покончилъ съ собой
изъ-за такого пустяка. Исторія твоя очень проста:
тебя выгнали изъ гимназіи,—и это, между прочимъ,
большое счастье, для тебя... Ну, такъ чтожъ! Надо
уѣзжать, уѣзжать сейчасъ же, не дожидаясь твоихъ
восьми дней... Ты не кухарка, чортъ возьми!.. Путешествіе, долги,—объ этомъ не безпокойся. Я это
беру на себя... Я самъ одолжу тебѣ деньги, которыя ты хотѣлъ занять у этого мошенника. Мы приведемъ все это въ порядокъ завтра... А теперь, ни
слова больше! Я долженъ работать, а ты спать...
Но только я не хочу, чтобы ты возвратился въ твою
ужасную спальню: тебѣ будетъ холодно, ты будешь
бояться. Ты ляжешь на мою постель, съ прекрасными чистыми простынями, которыя постлали сегодня утромъ!.. Я же буду писать всю ночь; а если
сонъ одолѣетъ меня, растянусь на диванѣ... Доброй
ночи! Не говори больше со мной.
Малышъ не противится, ложится... Все, что случилось съ нимъ, кажется ему сномъ. Сколько событій въ одинъ день! Быть такъ близко къ смерти
и оказаться въ хорошей постели, въ этой спокойной и теплой комнатѣ!.. Какъ хорошо Малышу!..
Время отъ времени онъ открываешь глаза и видишь, при мягкомъ свѣтѣ абажура, добраго аббата
Жермана, который, не переставая курить, съ небольшимъ шумомъ, быстро водишь перомъ сверху
внизъ по бѣлымъ листамъ...
На другой день, утромъ, я былъ разбуженъ аббатомъ, который ударялъ меня по плечу. Я в с е . з а былъ, пока спалъ... Это заставило сильно смѣяться
моего спасителя.

— Ну-ка, мой мальчикъ! — сказалъ . онъ м н ѣ . —
Колокольчикъ звонитъ. Торопись: никто ничего не
замѣтитъ. Иди прими твоихъ учениковъ, какъ всегда.
На перемѣнѣ, во время завтрака, я буду ждать
тебя здѣсь, чтобы поговорить.
Память сразу вернулась ко мнѣ. Я хотѣлъ поблагодарить его; но добрый аббатъ положительно
выгналъ меня за дверь.
Нѣтъ надобности говорить, какъ длинны показались мнѣ занятія... Ученики еще не вышли на дворъ,
а я уже стучалъ къ аббату Жерману. Я нашелъ
его снова за конторкой, ящики которой были широко
раскрыты: онъ былъ занятъ пересчитываніемъ золотыхъ монетъ, которыя тщательно выравнивалъ
въ столбики.
Услышавъ по шуму, что я вхожу, онъ повернулъ
голову, затѣмъ снова принялся за свою работу, не
говоря мнѣ ни слова. Когда кончилъ, онъ закрылъ свои
ящики и, сдѣлавъ мнѣ знакъ рукой, съ доброй
улыбкой сказалъ:
— Все это для тебя. Я подсчиталъ твои деньги.
Вотъ для путешествія, вотъ для привратника, вотъ
для кофейни Барбетъ, вотъ для ученика, который
одолжилъ тебѣ десять франковъ... Я припряталъ
эти деньги, для наемника за Кадэ. Но Кадэ будетъ
тянуть жребій лишь черезъ шесть лѣтъ, а до тѣхъ
поръ мы съ тобой свидимся.
Я- хотѣлъ говорить, но этотъ бѣсъ не далъ мнѣ
времени, сказавши самъ:
— А теперь, мой мальчикъ, прощайся со мной..
Звонятъ къ моему уроку, а когда выйду послѣ него,
я не хочу больше встрѣтить тебя здѣсь. Воздухъ
этой Бастильи f 6 0 ) негоденъ для тебя... Убирайся
скорѣе въ Парижъ, работай хорошенько, молись
Богу, кури трубки, да старайся быть человѣкомъ...
Ты понимаешь меня,—старайся быть человѣкомъ...
Потому что, видишь ли, мой маленькій Даніэль, ты
еще ребенокъ; я даже очень боюсь, что ты всю
свою жизнь будешь ребенкомъ.

Тутъ онъ раскрылъ мнѣ свои объятія съ божественной улыбкой; - но я... я бросился, рыдая, къ
его ногамъ. Онъ поднялъ меня и поцѣловалъ въ
обѣ щеки.
Раздался послѣдній ударь .колокола.
— Ну, вотъ! Я опоздалъ,—сказалъ онъ, собирая
поспѣшно свои книги, и тетради.
Уходя, онъ еще разъ обернулся ко мнѣ:
— Правда, есть и у меня братъ въ Парижѣ,
честный священникъ, котораго ты бы могъ навѣстить... Но, ба! В ъ такомъ полуумномъ состоянш,
въ какомъ ты находишься, ты какъ разъ забудешь
его адресъ...
И, не говоря больше ничего, онъ сталъ большими шагами спускаться по лѣстницѣ. Его ряса
развѣвалась за нимъ. Въ правой рукѣ онъ держалъ
свою камилавку, а въ лѣвой несъ толстый пакетъ
бумагъ и старыхъ книгъ... Добрый аббатъ Жерманъ! Прежде, чѣмъ уйти, я бросіигь послѣднш
взглядъ на его комнату. Въ послѣдній разъ я разсматривалъ большую библіотеку, маленькій столь,
наполовину погасшій каминъ, кресло, на которомъ
я такъ много плакалъ, кровать, на которой я такъ
хорошо спалъ. И думалъ я объ этомъ таинственномъ существованіи, въ которомъ угадывалъ столько
мужества, скрытой доброты, самоотверженія и покорности Провидѣнію. И не могъ удержаться, чтобы
не покраснѣть за свою трусость. И далъ я себѣ
клятву всегда помнить аббата Жермана.
Между тѣмъ, время шло... Мнѣ надо было уложить мой чемоданъ, заплатить долги, взять мѣсто
въ дилижансѣ...
В ъ ту минуту, когда я собирался выходить, я замѣтилъ, въ углу на каминѣ, нѣсколько старыхъ,
совсѣмъ черныхъ трубокъ. Я взялъ самую старую,
самую черную, самую короткую и положилъ къ себѣ
въ карманъ, какъ святыню. Затѣмъ я сошелъ внизъ.
Дверь старой гимнастической залы внизу была
еще пріоткрыта. Я не могъ удержаться, чтобы не

бросить туда взгляда мимоходомъ; и то, что я увидѣлъ, заставило меня содрогнуться.
Я увидѣлъ большую залу, темную и холодную
блестѣвшее желѣзное кольцо и мой лиловый галстухъ съ мертвой петлей, качающійся на сквозномъ
вѣтру надъ опрокинутой скамейкой...

Глава
c3Â

XIII.

Ключи господина Bio.
Когда я, широко шагая,
выходилъ изъ гимназіи,
еще сильно взволнованный у ж а с н ы м ъ зрѣлищемъ, которое толькО'Что
видѣлъ, комната Превратника внезапно открылась,
и меня позвали:
— Господинъ Эйсетъ!
Господинъ Эйсетъ!
То былъ хозяинъ кофейни Барбетъ и его достойный другъ г. Кассань.
Видъ у нихъ былъ испуганный и почти наглый.
Содержатель кофейни
заговорилъ первый.
Правда ли, г. Эйсетъ, что вы уѣзжаете?
— Да, господинъ Барбетъ — отвѣтилъ я спо^
койно. — Я уѣзжаю сегодня же.
Г. Барбетъ сдѣлалъ одинъ прыжокъ, г. Кассань—
другой. Но прыжокъ г-на Барбетъ бйлъ гораздо

размашистее, чѣмъ прыжокъ г-на Кассань: я ему
;
былъ долженъ гораздо больше.
— Какъ! Сегодня же?
— Сегодня же! И я отправляюсь такимъ маршемъ, чтобы заручиться мѣстомъ въ дилижансѣ.
Я думалъ, что они вцѣпятся мнѣ въ горло.
— А мои деньги?—вскричалъ г. Барбетъ.
— А мои?—зарычалъ г. Кассань:
Не отвѣчая, я вошелъ въ комнату привратника
и, важно вынувъ пригоршнями красивые^ золотые
аббата Жермана, сталъ отсчитывать на кончикъ
стола то, что былъ долженъ обоимъ.
Это было неожиданное событіе! Оба нахмуренныя
лица разгладились, точно по мановенію волшебнаго
жезла... Когда эти господа спрятали деньги въ карманъ, слегка стыдясь за опасенія, которыя мнѣ выказали и несказанно радуясь, что имъ заплатили,
то разсыпались въ сожалѣніяхъ и увѣреніяхъ въ
дружбѣ:
— В ъ самомъ дѣлѣ, господинъ Эйсетъ, вы насъ
покидаете? О, какъ жалко! Какая утрата для заведенія!
И затѣмъ всякія „о! ахъ! увы!" вздохи, пожатія
руки, подавленныя слезы...
Наканунѣ меня еще могли-бы поддѣть на эти внѣшнія проявленія дружбы, но теперь я былъ знатокомъ
въ вопросахъ, касающихся чувствъ.
Т ѣ четверть часа, которыя я провелъ въ бесѣдкѣ,
научили меня узнавать людей,—по крайней мѣрѣ, я
такъ думалъ. И чѣмъ больше эти ужасные харчев-'
ники выказывались любезными, тѣмъ больше внушали мнѣ отвращенія. Поэтому-то, оборвавъ ихъ
смѣшныя изліянія, я вышелъ изъ гимназіи и пошелъ
поскорѣе взять мѣсто въ блаженномъ дилижансѣ,
который долженъ былъ увезти меня далеко отъ всѣхъ
этихъ чудищъ.
Когда я возвращался изъ конторы почтоваго двора,
то проходилъ мимо кофейни Барбетъ, но не зашелъ
туда; это мѣсто внушало мнѣ ужасъ, Однако, под-

чиняясь какому-то нездоровому любопытству, я посмотрѣлъ въ окна... Кофейня была переполнена народомъ: это былъ день ставокъ на билліардѣ. Среди
дыма трубокъ сверкали шарики киверовъ, блестѣли
портупеи, повѣшанныя на разеткахъ занавѣсей. Благородны сердца были въ полномъ сборѣ; не доставало только учителя фехтованья.
Я посмотрѣлъ съ минуту на эти томныя, красныя
лица, число которыхъ увеличивалось зеркалами, на
полыновку, пляшущую въ стаканахъ, на графинчики
съ водкой, зазубренные по краямъ: и при мысли,
что я жилъ въ этой помойной ямѣ, я чувствовалъ,
что краснѣю... Я вновь увидѣлъ Малыша. Вотъ онъ
вертится около билліарда, отмѣчаетъ очки, платить •
за пуншъ. Онъ униженъ; его презираютъ, день-отодня онъ все больше растлѣвается, не выпускаетъ
изо рта трубки, или напѣваетъ казарменную пѣсенку... Это видѣніе привело меня еще въ большій
ужасъ, чѣмъ то, котороё представилось въ гимнастической залѣ, когда я увидѣлъ, какъ качался лиловый галстучекъ. Я убѣжалъ...
В ъ то время, какъ я шелъ къ гимназіи, въ сопровожденіи кондуктора дилижанса, который долженъ
былъ взять мой чемоданъ, я увидѣлъ на площади
учителя фехтованья. Онъ шелъ бойко, съ тросточкой
въ рукахъ, въ шапкѣ на бекрень. Его тонкіе усы
отражались въ красивыхъ лакированныхъ сапогахъ...
Я смотрѣлъ на него издали съ восхищеніемъ и говорилъ себѣ:
— Какъ жаль, что у такого красиваго мущины
такая скверная душа!..
Онъ, въ свою очередь, замѣтилъ меня и шелъ ко
мнѣ навстрѣчу съ доброй, вполнѣ честной улыбкой
и съ распростертыми объятіями... О! бесѣдка!
— Я васъ искалъ — сказалъ онъ мнѣ. — Что я
слышу? Вы...
Онъ сразу остановился. Мой взглядъ пригвоздилъ
къ губамъ его лживыя фразы. В ъ этомъ взглядѣ,
который я устремилъ на него смѣло, прямо въ лицо,

негодяй прочелъ, вѣрно, очень многое: я увидѣлъ, какъ
онъ внезапно поблѣднѣлъ, запнулся, растерялся. Но
это было дѣломъ одной минуты: онъ тотчасъ же вновь
принялъ свой вызывающіЙ видъ: онъ уставился на
меня своими двумя холодными и блестящими, какъ
сталь, глазайи и, съ рѣшительнымъ видомъ засунувъ
руки на дно кармановъ, удалился, бормоча, что недовольнымъ стоить только заявить. Прочь, разбойникъ!..
Когда я вернулся въ гимназію, ученики были въ
классѣ. Мы поднялись въ мою мансарду. Человѣкъ
взвалилъ чемоданъ себѣ на плечи > и спустился. А я
остался еще на нѣеколько минутъ въ этой ледяной
комнатѣ. Я смотрѣлъ на голыя и грязныя стѣны,
на черный, весь изрѣзанный пюпитръ, на платаны,
виднѣвшіеся черезъ узкое окно, на дворѣ, съ ихъ
верхушками, покрытыми снѣгомъ... В ъ душѣ, я прощался со всѣмъ этимъ.
Въ эту минуту я услышалъ громовой го л ось, гудѣвшій по классамъ: то былъ голосъ аббата Жермана. Онъ согрѣлъ мое сердце и вызвалъ на рѣсницахъ нѣсколько добрыхъ слезъ.'
Послѣ этого, я медленно сошелъ внизъ, внимательно озираясь, какъ-бы для того, чтобы унести
въ своей Памяти картину, всю картину этихъ мѣстъ,
которыя никогда не долженъ былъ увидѣть. Такимъ
образомъ я прошелъ тѣ длинные корридоры, съ высокими рѣшетчатыми окнами, гдѣ въ первый разъ
явились мнѣ черные глаза. Да хранить васъ Богъ,
мои дорогіе черные глаза!.. Я прошелъ также мимо,
кабинета директора, съ его таинственной двойной
дверью; затѣмъ, нѣсколькими шагами дальше,—мимо
кабинета г-на Bio... Тутъ я внезапно остановился...
О радость, о наслажденіе! В ъ замкѣ висѣли ключи,
ужасные ключи, и слегка вертѣлись отъ вѣтра. Чуть
не съ релйгіознымъ ужасомъ я смотрѣлъ на нихъ;
затѣмъ внезапно мнѣ пришла въ голову мысль о •
мёсти. Вѣроломгіо, нечестивой рукой я вынулъ связку
изъ замка и спряТавъ подъ свой сюртукъ, сошелъ
съ лѣсТницы, шагая сразу черезъ Четыре ступеньки;

В ъ концѣ двора средняго отдѣленія находился
очень глубокій колодезъ. Я однимъ духомъ подбѣжалъ къ нему... В ъ этотъ часъ дворъ былъ пустъ;
колдунья въ очкахъ еще не подняла своей занавѣски.
Все благопріятствовало моему преступленію. И вотъ,
вынувъ ключи изъ-подъ моего платья, эти ужасные
ключи, изъ-за которыхъ я столько страдалъ, я бросилъ ихъ изо всей силы въ колодезъ... „Фринкъ!
фринкъ! фринкъ!" Я слышалъ, какъ они летѣли кубаремъ внизъ, отскакивали отъ стѣнокъ и тяжело
упали въ воду, которая сомкнулась надъ ними. Совершивъ это злодѣяиіе, я удалился, улыбаясь.
Послѣднее лицо, которое я встрѣтиль, выходя изъ
гимназіи, на крыльцѣ, былъ г. Bio, но—г. Bio безъ
ключей, свирѣпый, испуганный, мечущійся изъ стороны въ сторону. Когда онъ прошелъ мимо, то посмотрѣлъ съ минуту на меня съ тоской. Несчастному
хотѣлось спросить меня, не видѣлъ-ли я ихъ. Но
онъ не посмѣлъ... В ъ эту минуту привратникъ, перегнувшись, кричалъ ему съ лѣстницы:
— Господинъ Bio, я не нахожу ихъ!
Я слышалъ, какъ человѣкъ съ ключами прошепталъ:
— Боже мой!
И онъ бросился, какъ съумасшедшій, на поиски.
Я былъ-бы счастливъ, если бы могъ еще дольше
любоваться этимъ представленіемъ. Но рожокъ дилижанса трещал ъ на площади Армъ; а я не хотѣлъ,
чтобы уѣхали безъ меня.
А теперь, прощай навсегда, большая закопченная
гимназія, сдѣланная изъ стараго желѣза и черныхъ
камней. Прощайте, скверныя дѣти! Прощай, жестокій
уставъ. Малышъ улетаетъ и больше не возвратится.À вы, маркизъ де-Буойранъ, почитайте себя счастливымъ: мы уѣзжаемъ, не нанеся вамъ того знаменитаго удара шпагой, который такъ долго обсуждался благородными сердцами кофейни Барбетъ.
Постегивай, кучеръ! Труби, рожокъ! Добрый старый дилижансъ, жарь на всѣхъ четырехъ колесахъ,
увози Малыша, галопомъ, на твоихъ трехъ коняхъ...

Увози поскорѣе въ родной, сородъ, гдѣ онъ поцѣлуетъ свою. мать, что жиреть у дядюшки Батиста,
a затѣмъ повернетъ носъ своего корабля къ Парижу и прийчится къ Эйсету (Жаку), въ его комнату, въ Латинскомъ кварталѣ!

Г Л А В А

Дядюшка

XIV.

Батиетъ.

Что за странный типъ, этотъ. дядюшка Батиетъ,
братъ г-жи Эйсетъ! Ни добрый, ни з л о й , онъ рано
женился на женщинѣ-гренадерѣ, скупой и худой,
которая внушала ему страхъ. У этого стараго ребенка была лишь одна страсть на свѣтѣ—раскрашивать картинки. Лѣтъ сорокъ ужъ, какъ онъ жилъ,
окруженный стаканчиками, красками, и все свое
время проводилъ въ раскрашиваніи картинокъ изъ
иллюстрированныхъ журналовъ. Домъ былъ полонъ
старьіхъ Illustrations у старйхъ Charivaris, старыхъ
Magasins pittoresques ( б 1 ), географическихъ к а р т а вее это сильно расцвѣченное. Даже въ скудные дни,
когда тетка отказывала ему въ деньгахъ на покупку журналовъ съ картинками, моему дядюшкѣ случалось раскрашивать книги. Это фактъ; у меня въ
рукахъ была испанская грамматика, которую мои
дядюшка раскрасйлъ съ начала до конца, причемъ
прилагательныя были голубыя, существительныя—
розовыя, и такъ далѣе...

Вотъ ужъ шесть мѣсяцевъ, какъ г-жѣ Эйсетъ
приходилось жить между этимъ стары мъ ; маніакомъ ( б 2 ) и его свирѣпой половиной. В с ѣ свои дни
несчастная женщина' проводила въ комнатѣ своего
брата, сидя рядомъ съ нимъ и всячески ухищряясь
быть полезной ему. Она вытирала кисти, наливала
воду въ стаканчики... Самое грустное то, что, - послѣ нашего разоренія, дядя Батистъ сталъ глубоко
презирать г-на Эйсетъ; и бѣдная мать съ утра до
вечера принуждена была слышать:
— Эйсетъ—легкомысленный!
Эйсетъ—легкомысленный!
Ахъ, старый дурень! Надо было видѣть, съ какимъ поучительнымъ и убѣжденнымъ видомъ говорилъ онъ это, раскрашивая свою испанскую грамматику! Впослѣдствіи я часто встрѣчалъ въ жизни
подобныхъ людей, будто бы очень степенныхъ, которые все свое время проводили въ раскрашиваніи
грамматикъ испанскаго языка- и • находили, что
остальные недостаточно серьезны...
Я узналъ лишь позднѣе всѣ эти подробности о
дядюшкѣ Батистѣ и о печальномъ существовали
г-жи Эйсетъ у него; тѣмъ не менѣе, я какъ только
пріѣхалъ въ домъ, тотчасъ понялъ, что, вопреки
ея словамъ, моя мать не была счастливой... Когда
я во шелъ, только-что сѣли за обѣдъ. Увидя меня,
г-жа Эйсетъ привскочила отъ радости и, само собой разумѣется, расцѣловала своего Малыша отъ
всей души. Однако, бѣдная мать, казалось, стеснялась: она мало говорила, и все мягкимъ, дрожащимъ голоскомъ, о пусти въ глаза въ тарелку. Жалко
было смотрѣть на нее, на ея обдерганное и все
черное платье.
Дядя и тетя встрѣтили меня очень холодно. Тетка
спросила, съ испуганнымъ видомъ, обѣдалъ ли я.
Я поспѣшилъ отвѣтить, что да... Тетка вздохнула
свободно; одну минуту она дрожала за свой обѣдъ.
Хорошъ обѣдъ, нечего сказать! Турецкій горохъ, да
треска.

Что касается дядюшки Батиста, то онъ спросилъ
меня, наступили ли у насъ каникулы... Я отвѣтилъ,
что бросилъ службу по министерству просвѣщенія
и ѣду въ Парижъ, къ моему брату Жаку, который
нашелъ мнѣ хорошее мѣсто. Я придумалъ эту ложь,
чтобы успокоить бѣдную г-жу Эйсетъ на счетъ моего будущаго, а также, чтобы показаться не „легкомысленнымъ" въ глазахъ моего дядюшки.
Узнавъ, что у Малыша хорошее мѣсто, тетка Батистъ широко раскрыла глаза.
— Даніэль! —сказала она.—Надо будетъ выписать
твою мать въ Парижъ... Бѣдная женщина, она, дорогая, скучаетъ вдали отъ своихъ дѣтей. И затѣмъ,
понимаешь? Это—обуза для насъ. Твой дядя не можетъ быть всегда дойной коровой для семьи.
— Дѣло въ томъ—сказалъ дядюшка Батистъ, съ
набитымъ ртомъ,—что я—дойная корова...
Это выраженіе дойнсйі корова привело его въ восхищеніе: онъ повторилъ его нѣсколько разъ съ одинаковой важностью...
Какъ всегда у старыхъ людей, обѣдъ длился
долго. Моя мать ѣла мало. Она обращалась ко мнѣ
съ нѣсколькими сповами и смотрѣла на меня украдкой. Тетка наблюдала за ней.
—- Посмотри-ка на свою сестру!—сказала она
М у Ж у > —Она
потеряла аппетитъ отъ радости, что
увидѣла снова Даніэля. Вчера она два раза взяла
хлѣба, сегодня—только разъ.
Ахъ! дорогая г-жа Эйсетъ! Какъ бы я хотѣлъ
васъ- увезти въ этотъ же вечеръ, какъ бы хотѣлъ
оторвать васъ отъ этой безжалостной дойной коровы и его супруги! Но, увы! я самъ ѣхалъ наудачу; у меня было ровно столько денегь, чтобы
заплатить за дорогу. И я понималъ хорошо, что
комната Жака не была настолько велика, чтобы въ
ней могли помѣститься всѣ трое. И еще если бы я
могъ поговорить съ вами, поцѣловать, не стѣсняясь... Но нѣтъ! Насъ не оставили ни на минуту
однихъ... Запомните: сейчасъ послѣ обѣда дядюшка

снова засѣлъ за свою испанскую грамматику; тетка
вытирала серебро; и оба однимъ глазомъ подсматривали за нами... Время отъѣзда пришло, а мы
такъ ничего и не могли сказать другъ другу.
И вотъ, когда Малышъ вышелъ отъ дядюшки Батиста, у него было тяжело на сердцѣ!.. А когда
онъ шелъ одинъ въ тѣни большой .аллеи, которая
вела къ желѣзной дорогѣ, то два или три раза
очень торжественно поклялся себѣ вести себя
впредь, какъ мужчина, и думать лишь о томъ, чтобы
возстановить очагъ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ-

Мои калоши
Хотя-бы я жилъ такъ-же долго, какъ мой дядюшка
Батистъ, который въ настоящее время долженъ быть
такъ старъ, какъ баобабъ ( 5 3 ) центральной Африки,
я никогда не забуду своего перваго путешествія въ
Парижъ, въ вагонѣ третьяго класса.
Это было въ послѣднихъ числахъ февраля. Еще
стояли холода. Снаружи—сѣрое небо, вѣтеръ, крупа,
лысые холмы, затопленные луга, длинные ряды мертвыхъ виноградниковъ; въ вагонѣ—Пьяные : матросы,
поющіе пѣсни, толстые крестьяне, спящіе съ открытымъ ртомъ, словно мертвыя рыбы, маленькія старушки со своими корзинками, дѣти, блохи, кормилицы,—всѣ принадлежности вагона бѣдныхъ, съ запахомъ трубокъ, водки, колбасы съ чеснокомъ и заплесневѣлой соломы. Мнѣ кажется, что я и теперь
еще нахожусь тамъ.
Когда я выѣхалъ, то занялъ мѣсто въ углу, подлѣ
окна, чтобы видѣть небо. Но когда мы проѣхали
два льё ( б 4 ), одинъ военный лазаретный занялъ мое
мѣсто, подъ предлогомъ сидѣть напротивъ своей
жены. Малышъ былъ слишкомъ застѣнчивъ, чтобы

жаловаться: и вотъ, онъ принужденъ былъ всѣ двѣсти
льё сидѣть между этимъ толстымъ скверным^ человѣкомъ, отъ котораго несло льнянымъ сѣменемъ, и
жительницей Шампани ( В 5 ) въ видѣ большого тамбуръ-мажоры, которая все время храпѣла у него на
плечѣ.
Путешествіе длилось два дня. Оба эти дня я провелъ
. на одномъ и томъ же мѣстѣ, неподвижно сидя между
моими двумя палачами, не сгибая головы и стиснувъ
зубы. Такъ какъ у меня не было ни денегъ, ни провизіи, то я ничего не ѣлъ за всю дорогу. Не ѣсть
два дня—долгонько!.. Правда, у меня оставалось еще
сорокъ су; но я хранилъ ихъ, какъ драгоцѣнность,
на случай, если, пріѣхавъ въ Парижъ, не встрѣчу
на вокзалѣ моего друга Жака. И, несмотря на голодъ, у меня хватило мужества не притрагиваться
къ нимъ. Чертовски худо было то, что вокругъ меня
въ вагонѣ много ѣли. У меня подъ ногами стояла
большая и очень тяжелая плутовка-корзина, изъ
которой мой сосѣдъ, военный лазаретный, каждую
минуту вынималъ разнообразныя колбасныя снадобья
и дѣлился ими съ своей дамой. Сосѣдство этой корзины сдѣлало меня очень несчастнымъ, особенно на
второй день. Впрочемъ, нб отъ голода страдалъ я
больше всего во время этого ужаснаго путешествія.
Я уѣхалъ изъ Сарланда безъ башмаковъ. На ногахъ
у меня были только маленькія и очень тонкія резиновыя калоши ( 5 е ), которыя я надѣвалъ тамъ, когда
дѣлалъ обходъ спальни. Калоши—вещь прекрасная;
но зимой, въ третьемъ классѣ... Боже мой, какъ
мнѣ было холодно! Просто до слезъ. Ночью, когда
всѣ спали, я бралъ тихонько свои ноги въ руки и
держалъ ихъ такъ цѣлыми часами, пытаясь согрѣть.
Ахъ, если бы г-жа Эйсетъ меня видѣла!
Ну, что-жъ! Несмотря на голодъ, отъ котораго подводило ему животъ, несмотря на этотъ жестокій холодъ, который вызывалъ у него слезы, Малышъ
былъ очень счастливъ и ни за что на свѣтѣ не уступилъ-бы этого мѣста, этого полу-мѣста между жи-

тельницей Шампани и военнымъ лазаретнымъ. В ъ
концѣ всѣхъ этихъ страданій былъ Жакъ, былъ Парижъ!..
На второй день, ночью, часовъ около трехъ утра,
я былъ внезапно разбуженъ. Поѣздъ только что
остановился: всѣ въ вагонѣ заволновались.
Я услышалъ, какъ военный лазаретный сказалъ
своей женѣ:
— Вотъ и пріѣхали.
— Куда же?—спросилъ я, протирая глаза.
В ъ Парижъ, чортъ возьми!
Я бросипся къ дверцѣ. Домовъ нѣтъ. Голая деревня, нѣсколько газовыхъ рожковъ; тамъ и сямъ
большія кучи каменнаго угля; а еще дальше—большой красный огонь и глухіе раскаты, похожіе на
шумъ моря. Какой-то человѣкъ ходилъ съ фонарикомъ, отъ дверцы къ дверцѣ и кричалъ:
— Парижъ! Парижъ! Ваши билеты!
Невольно, подъ вліяніемъ страха, я спряталъ голову. Вѣдь, Парижъ!
Ахъ, большой жестокій городъ! Какъ правъ былъ
Малышъ, что боялся тебя!
Минутъ пять спустя, мы входили въ вокзалъ. Вотъ
ужъ часъ, какъ Жакъ былъ тутъ. Я издали замѣтилъ его длинную, слегка согнутую, фигуру и болышя
руки, точно телеграфы, которыя дѣлали мнѣ знаки
за рѣшеткой. В ъ одинъ прыжокъ я былъ подлѣ него.
— Жакъ! Братецъ!..
— Ахъ, дорогое дитя!
И обѣ наши души обнялись всей силой нашихъ
рукъ. Къ несчастью, вокзалы устроены не для этихъ
прекрасныхъ объятій. Оуществуетъ зала для багажа,
но нѣтъ залы для изліяній, нѣтъ залы #ля душъ.
Насъ толкали, ходили по ногамъ.
— Проходите! проходите! — кричали намъ таможенные.
- Жакъ сказалъ мнѣ шопотомъ:
— Уйдемъ отсюда Завтра я пошлю за твоимъ
чемоданомъ.

— И, взявшись подъ руку, легкіе какъ и наши кошельки, мы пустились въ путь къ Латинскому кварталу.
Много разъ потомъ я пытался вспомнить въ точности, какое впечатлѣніе произвелъ на меня Парижъ
въ эту ночь; но вещи, какъ и люди, принимаютъ
совсѣмъ особый видъ въ первый разъ, какъ мы ихъ
вид имъ, видъ, котораго мы больше ужъ не находимъ
въ нихъ потомъ. Я никогда не могъ возстановить
Парижа такимъ, какимъ видѣлъ его въ свой пріѣздъ.
Это—точно туманный городъ, черезъ который я проходилъ, будучи еще совсѣмъ ребенкомъ, много лѣтъ
назадъ, и куда я больше не возвращался съ тѣхъ
поръ.
Вспоминаю деревянный мостъ ( 5 7 ), черезъ чернуючерную рѣку, затѣмъ большую пустынную набережную и вдоль этой набережной огромный садъ ( 5 8 ).
Мы остановились на минуту передъ этимъ садомъ.
Сквозь рѣшетку, которая его окаймляла, виднѣлись
смутно хижинки, лужки, болотца, деревья блестѣвшія
отъ инея.
— Это—Ботаническій садъ—сказалъ мнѣ Ж а к ъ . —
Тутъ въ значительномъ количествѣ ймѣются бѣлые
медвѣди, львы, удавы, гиппопотамы...
В ъ самомъ дѣлѣ, пахло звѣрями; и по временамъ
изъ этой тѣни вылеталъ рѣзкій крикъ, хриплое рычанье.
Я же, прижавшись къ моему брату, во всѣ глаза
смотрѣлъ сквозь рѣшетки. Этотъ , невѣдомый мнѣ
Парижъ, въ который я пріѣхалъ ночью, и этотъ
таинственный садъ смѣшивались въ одно чувство
ужаса; и мнѣ казалось, что я сейчасъ высадился въ
большую черную пещеру, наполненную дикими звѣрями, которые готовы броситься на меня. Къ счастью,
я былъ не одинъ: у меня былъ Жакъ, который могъ
меня защитить... Ахъ, Жакъ, Жакъ! Отчего ты не
всегда былъ со мной?..
Мы шли еще долго-долго темными, безконечными
улицами; затѣмъ Жакъ внезапно остановился на
небольшой площади, на которой стояла церковь.

— Вотъ мы въ Сен-Жерменѣ-де-Прэ ( ^ — с к а залъ онъ мнѣ.—Комната наша наверху.
— Какъ, Жакъ!.. В ъ колокольнѣ?..
— Въ самой колокольнѣ... Это очень удобно:
можно узнавать время.
Жакъ немного преувеличивалъ. Онъ занималъ въ
домѣ рядомъ съ церковью, въ гіятомъ или шестомъ
этажѣ, маленькую мансарду; и его окно открывалось
на колокольню Сен-Жермена, какъ разъ на высотѣ
циферблата.
Я вошелъ и испустилъ крикъ радости:
— Печка топится! какое счастье!
И тотчасъ же бросился къ камину, чтобы подставить къ огню свои ноги, рискуя растопить калоши.
Лишь тогда Жакъ замѣтилъ, какъ я странно обутъ.
Это сильно разсмѣшило его.
— Дорогой мой!—сказалъ онъ мнѣ.—Масса знамен итыхъ людей пріѣзжали въ Парижъ въ сабо ( 6 0 )
и хвастались этимъ. Ты же можешь сказать, что
пріѣхалъ сюда въ калошахъ: это гораздо оригинальнѣе. А пока-что, надѣнь эти туфли—и начнемъ пирогъ.
Говоря это, добрый Жакъ подкатилъ къ окну маленькій столъ, который дожидался въ углу, совсѣмъ
накрытый.

ГЛАВА

II.

Отъ священника изъ СѳнъНизье.
Боже мой, какъ
намъ было хорошо въ эту ночь въ
комнатѣ Ж а к а !
Какіе в е с е л ы е ,
свѣтлые отблески
бросалъ каминъ
на нашу скатерть!
Какъ пахло фіалками это старое запечатанное вино! А этотъ пирогъ!
Какая дивная корка изъ сусальнаго золота была на
немъ! Ахъ, теперь ужъ больше не дѣлаютъ такихъ
пироговъ! Мой бѣдный Эйсетъ, ты больше никогда
не будешь пить такого вина!
Жакъ сидѣлъ по другую сторону стола, напротивъ, какъ разъ напротивъ меня, и наливалъ мнѣ
вино: и каждый разъ, какъ я поднималъ глаза, я
встрѣчалъ его взглядъ, нѣжный, какъ взглядъ матери, и глаза, которые тихонько улыбались мнѣ.
Я же самъ былъ такъ счастливъ, что находился
тутъ; у меня была положительно лихорадка. Я говорилъ, говорилъ!..
— Кушай же!—сказалъ мнѣ Жакъ, наполняя мою
тарелку.

Но я-все говорилъ и не Ѣлъ. Тогда, чтобы заставить меня замолчать, 4 онъ, в ъ свою очередь, принялся болтать и долго разсказывалъ мнѣ, безъ передышки, обо всемъ, что онъ дѣлалъ за время, когда
мы съ нимъ не видѣлись. А : съ тѣхъ поръ прошло
больше года.
— „Когда ты уѣхалъ — говорилъ онъ мнѣ, онъ
всегда разсказывалъ про самыя грустныя вещи съ
своей божественной, смиренной улыбкой—когда ты
уѣхалъ, въ домѣ стало совсѣмъ жутко. Отецъ больше
не работалъ. Все свое время онъ проводилъ въ магазинѣ, ругая революціонеровъ и крича мнѣ „оселъ!"
что не подвигало дѣла впередъ. Каждое утро—протестованные векселя, каждые два дня — нашествіе
судебныхъ приставовъ! Какъ звонокъ, такъ у насъ
сердце и запрыгаетъ... Ахъ, ты уѣхалъ во время!..
Съ мѣсяцъ длилось это ужасное существованіе.
Наконецъ, батюшка уѣхалъ въ Бретань за счетъ
Компаніи Винодѣлія, а г-жа Эйсетъ — къ дядюшкѣ
Батисту. Я снарядилъ ихъ обоихъ въ дорогу. Можешь
себѣ представить, сколько я пролилъ тутъ слезъ!..
За ихъ спиной, вся наша бѣдная мебель была продана... Да, мой дорогой, продана на улицѣ, на моихъ
глазахъ, передъ нашей дверью... А это очень тяжело,
повѣрь, видѣть, какъ твой очагъ расходится такимъ
образомъ штука за штукой! Люди не представляютъ
себѣ, насколько всѣ эти вещи, изъ дерева или матеры, которыя находятся въ нашихъ домахъ, составляютъ часть насъ самихъ. Посмотри! Когда
унесли шкапъ съ бѣльемъ... знаешь тотъ, у котораго на дверцахъ были розовые Амуры со скрипками...
мнѣ захотѣлось побѣжать за покупщикомъ и какъ
можно громче закричать: „Держите его!" Ты это
понимаешь, неправда-ли?.. Изо всей мебели я оставилъ себѣ лишь стулъ, матрацъ и половую щетку;
увидишь, какъ эта щетка мнѣ пригодилась. Всѣ эти
богатства я размѣстилъ въ одномъ углу нашего дома,
на улицѣ Фонарь, такъ какъ за квартиру было заплачено за два мѣсяца впередъ. И вотъ, я сталъ

занимать одинъ всю эту большую, голую, холодную
квартиру безъ занавѣсокъ. Ахъ, другъ мой, какое
уныніе! Каждый вечеръ, когда я возвращался изъ
своей конторы, для меня было новымъ и какъ бы
неожиданнымъ огорченіемъ то, что я нахожусь одинъ
среди этихъ четырехъ стѣнъ. Я ходилъ изъ комнаты
въ комнату, съ силой захлопывая двери, чтобы произвести шумъ. Иногда мнѣ казалось, что меня зовутъ въ магазинъ, и я кричалъ: „Иду!" Когда я
входилъ въ комнату нашей матери, мнѣ всегда казалось, что я ее найду въ своемъ креслѣ, подлѣ
окна, печальную, съ вязаньемъ въ рукахъ .. Въ довершеніе несчастья, вновь появились тараканы. Эти
ужасные звѣрьки, съ которыми мы съ такимъ трудомъ боролись, когда пріѣхали въ Ліонъ, вѣроятно,
узнали о вашемъ отъѣздѣ и попытались сдѣлать
новое нашествіе, но еще болѣе страшное, чѣмъ первое. Сначала я пробовалъ бороться. Я проводилъ
вечера на кухнѣ, держа въ одной рукѣ свѣчку, въ
другой щетку и боролся, какъ левъ, но все время
плача. - К ъ несчастью, я былъ одинъ: какъ я ни старался быть на всѣ руки, это ужъ было не то, что
во времена A H H J . Да и самихъ-то таракановъ приходило больше. Я увѣренъ, что всѣ тараканы города
Ліона (а, видитъ Богъ, сколько ихъ водится въ этомъ
сыромъ городѣ!) поднялись гуртомъ и осадили нашъ
домъ. Кухня была черна отъ нихъ; я принужденъ
былъ отдать имъ ее. Иногда я смотрѣлъ на нихъ
съ ужасомъ черезъ скважину замка. Тамъ были ихъ
тысячи, милліарды... Ты, можетъ быть, думаешь,
что эти проклятыя животныя тамъ и остались? Да,
какъ бы не такъ! Ты не знаешь этихъ обитателей
сѣвера. Они все заполоняютъ. Несмотря на двери и
замки, они изъ кухни перешли въ столовую, гдѣ я
поставилъ свою кровать. Я перенесъ ее въ магазинъ,
затѣмъ въ залу. Ты смѣешься? Хотѣлъ бы я тебя
видѣть при этомъ! Преслѣдуя меня изъ комнаты въ
комнату, проклятые тараканы загнали меня въ нашу
прежнюю комнатку, въ концѣ коридора. Тутъ они

дали мнѣ дня два, три отсрочки; затѣмъ однажды
утромъ, проснувшись, я увидѣлъ, какъ они, числомъ
до сотни молча ползли вдоль моей половой щетки,
въ то время, какъ другой отрядъ направлялся, въ
добромъ порядкѣ» къ моей кровати... Лишенный оруж.ія,. припертый къ стѣнѣ, я долженъ былъ бѣжать.
Это я и сдѣлалъ я. предоставилъ тараканамъ матрацъ,
стулъ, половую щетку и бѣжалъ изъ этого ужаснаго
дома на улицѣ Фонарь, чтобы больше не возвращаться... Я пробылъ еще нѣсколько мѣсяцевъ въ
Ліонѣ,—мѣсяцевъ очень длинныхъ, очень темныхъ,
очень плачевныхъ. В ъ конторѣ меня иначе не называли, какъ „Святой Магдалиной" ( G l ). Я. никуда не
ходилъ. У меня не было ни одного друга. Моимъ
единственнымъ развлеченіемъ были твои письма...
Ахъ, мой Даніэль, какъ ты умѣешь красиво выражать свои мысли! Я увѣренъ, что, если бы ты захотѣлъ, то могъ бы писать въ газетахъ. Ты не то,
что я. Представь себѣ, что я такъ много пишу подъ
диктовку, что сдѣлался, приблизительно, такъ же
уменъ, какъ швейная машина. Всякая самостоятельность стала невозможна. Г. Эйсетъ былъ вполнѣ
правъ, когда говорилъ: „Жакъ, ты оселъ"!.. В ъ
концѣ-концовъ, вовсе не такъ худо быть осломъ.
Ослы — славныя животныя, терпѣливыя, сильныя,
работящія; сердце у нихъ доброе, ноги крѣпкія... Но
вернемся къ моей исторіи.
„Во всѣхъ твоихъ письмахъ ты говорилъ мнѣ о
возстановленіи очага, и, благодаря твоему краснорѣчію, я, какъ и ты, возгорѣлся этой великой идеей.
Къ несчастью того, что я зарабатывалъ въ Ліонѣ,
еле хватало для моего существования. Тогда-то мнѣ
и пришла мысль снарядиться въ Парижъ. Мнѣ казалось, что тамъ я скорѣе буду въ состояніи придти
на помощь моей семьѣ и найду весь необходимый
матеріалъ для нашего знаменитаго возстановленія.
Такъ, мое путешествіе было рѣшено; но я принялъ
предосторожности. Я не хотѣлъ свалиться на улицы
Парижа, какъ общипанный воробей... Это хорошо

для тебя, мой Даніэль: красивые парни занимаютъ
привилегированное положеніе. Ноя, большая плакса!..
И вотъ, я пошелъ попросить у нашего друга у батюшки въ Сенъ-Низье, нѣсколько рекомендательныхъ писемъ. Человѣкъ этотъ очень чтимъ въ СенъЖерменскомъ предмѣстьѣ
Онъ далъ мнѣ .два
письма, одно для графа, другое для герцога. Какъ
видишь, я хорошо одѣваюсь. Отъ батюшки я пошелъ
отыскалъ портного, который за мою порядочную наружность, согласился сдѣлать мнѣ въ долгъ красивое
черное платье, со всѣми его принадлежностями,—
жилетомъ, панталонами и прочая.
Я положилъ
свои рекомендательный письма въ платье, платье—
въ салфетку, и уѣхалъ. Въ карманѣ у меня было
три луидора ( 6 3 ): 35 франковъ—на мое путешествіе
и 2 5 — н а первый случай... На другой день послѣ
моего пріѣзда въ Парижъ, я ужъ съ семи часовъ
утра былъ на улицѣ. На мнѣ было черное платье и
желтыя- перчатки. Сообщаю тебѣ для руководства,
мой маленькій Даніэль: то, что я дѣлалъ въ данномъ
случаѣ, было очень смѣшно. В ъ Парижѣ, въ семь
часовъ утра, всѣ черныя пары спятъ или должны
спать. Я же этого не зналъ: и я очень гордился
тѣмъ, что могу гулять въ сёоей парѣ по этимъ большимъ улицамъ, поскрипывая новыми лакированными
штиблетами. Я думалъ также, что если раньше выйду,
то счастье скорѣе улыбнется мнѣ. Еще одна ошибка:
счастье въ Парижѣ не встаетъ рано... И вотъ я зашагалъ къ Сенъ-Жерменскому предмѣстью, съ рекомендательными письмами въ карманѣ.
„Сначала я пошелъ къ графу, на улицу Лилль,
затѣмъ —къ герцогу, на улицу Святого - Вильгельма ( 6 4 ). В ъ обоихъ мѣстахъ я засталъ прислугу
за мытьемъ дворовъ и чисткой мѣдныхъ ручекъ
звонковъ. Когда я сказалъ этимъ негодяямъ, что
пришелъ поговорить съ ихъ господами отъ имени
батюшки изъ Сен-Низье, они засмѣялись мнѣ въ
лицо и выплеснули ведра подъ ноги... Что подѣлаешь, мой дорогой? я и самъ былъ виноватъ: одни

мозольные операторы являются къ этимъ господамъ
въ такой часъ. Я это зарубилъ себѣ на носу... Насколько я тебя знаю, ты, на моемъ мѣстѣ, навѣрное никогда бы не посмѣлъ возвратиться въ эти
дома, чтобы подвергаться насмѣшливымъ взглядамъ
челяди. Ну, вотъ!.А я смѣло вернулся въ тотъ же
день, послѣ двѣнадцати и, какъ и утромъ, • попросилъ прислугу провести меня къ ихъ господамъ,—
все отъ имени того же батюшки изъ Сеи-Низье.
Хорошо, что я былъ смѣлъ: оба господина принимали. Меня тотчасъ же провели къ нимъ. Я встрѣтилъ два совершенно разныхъ человѣка и два разныхъ пріема. Графъ съ улицы Лилль принялъ меня
очень холодно... Меня напугало его длинное лицо,
худое и серьезное, чуть не торжественное; и у меня
не нашлось и четырехъ словъ сказать ему. Онъ,
въ свою очередь, еле говорилъ со мной. Онъ' взглянулъ на письмо батюшки изъ Сен-Низье, положилъ
его себѣ въ карманъ, попросилъ меня оставить
свой адресъ и отпустилъ съ ледянымъ жестомъ,
сказавъ: „Я займусь вами. Приходить вамъ опять
безполезно. Если найду что - нибудь, то напишу
вамъ". Чортъ побери этого человѣка! Я вышелъ отъ
него оцѣпенѣлый до мозга костей. Да хорошо еще,
что пріемъ, который сдѣлали мнѣ на улицѣ Св.Вильгельма, былъ такой, что могъ вполнѣ согрѣть
мое сердце. Герцогъ былъ самый веселый, самый
болтливый, самый пузатый ( ü5 ), самый привѣтливый человѣкъ на свѣтѣ. И ужъ любилъ же онъ
своего дорогого батюшку изъ Сен-Низье! Какой хорошій пріемъ на улицѣ Св.-Вильгельма навѣрняка
ждалъ всякаго, кто пришелъ бы отъ его имени!
Ахъ, добрый человѣкъ, молодчина герцогъ! Сейчасъ
же мы стали друзьями. Онъ протянулъ мнѣ' щепотку бергамотнаго табаку ( 6 6 ), ущипнулъ меня за
ухо и спровадилъ, потрепавъ по щекѣ и произнося
прекрасныя рѣчи:
„Я беру на себя ваше дѣло. Въ непродолжительномъ времени у меня будетъ то, что вамъ надо. А

пока что, приходите ко мнѣ, когда вамъ ^ д у мается..." Я ушелъ въ восторгѣ... Два дня.я 'пропустилъ изъ приличія; только на третій толкнулся
я въ отель, на улицѣ Св.-Вильгельма. Большой
дылда, одѣтый въ голубое съ золотомъ, спросилъ,
какъ мое имя. Я отвѣчалъ съ самонадѣяннымъ видомъ: „Скажите, что я—отъ 4 имени батюшки изъ
Сен-Низье*.
„Черезъ минуту лакей вернулся.
— Герцогъ-де очень занять. Онъ просить васъ,
сударь, извинить его и соблаговолить зайти въ
другой разъ.
Подумай, ну какъ же мнѣ было не извинить этого
бѣднаго герцога!..
„На другой день я вернулся въ тотъ же часъ. Я
увидѣлъ вчерашняго большого голубого дылду; онъ
сидѣлъ на крыльцѣ, точно ара ( 6 7 ) на жердочкѣ.
Какъ только онъ меня замѣтилъ, онъ важно произнесъ: „Герцога нѣтъ дома".— „Ахъ! очень хорошо!—отвѣтилъ я. Я вернусь. Скажите ему, пожалуйста, что я отъ имени батюшки изъ СенНизье
Я вернулся еще на другой день, и въ слѣдующіе дни; но все также неудачно. Герцогъ былъ то въ
ваннѣ, то у обѣднигто онъ игралъ въ мячъ, то
принималъ гостей... „Принималъ гостей!"—Вотъ
такъ выраженіе! Ну-съ, а я то, я развѣ не гость?..
В ъ концѣконцовъ, я сдѣлался такъ смѣшонъ, со
своимъ вѣчнымъ: „Отъ имени батюшки изъ СенНизье", что я больше не смѣлъ говорить, отъ чьего
имени прихожу. Но большой голубой ара, сйдѣвшій
на крыльцѣ, никогда не отпускалъ меня, не прокричавъ съ невозмутимой важностью: „Вы, вѣроя т н о —господинъ, который приходить отъ имени батюшки изъ Сен-Низье?.."
„И это заставляло сильно смѣяться другихъ голубыхъ ара, что бродили около, во дворахъ. Свора бездѣльниковъ! Если бы я могъ вздуть имъ спины дубиной—отъ собственной особы, а не отъ имени батюшки изъ Сен-Низье!..

„Прошло, приблизительно, десять дней съ т ѣ х ъ
поръ, какъ я пріѣхалъ въ Парижъ. И вотъ, однажды вечеромъ, когда я возвращался, повѣся носъ,
съ одного изъ моихъ визитовъ на улицу Св.-Вильгельма, клянясь ходить, пока мнѣ не укажутъ
двери,—у привратника оказалось письмо для меня.
Угадай, отъ кого?.. Письмо отъ графа, мой дорогой,—отъ графа съ улицы Лилль. Онъ приглашалъ
меня немедля явиться къ его другу, маркизу д'Аккевиль. Требовался секретарь,.. Можешь представить себѣ, что за радость и, въ то же время, что
за урокъ! Именно этотъ холодный и сухой человѣкъ, на котораго я такъ мало разсчитывалъ, и занимался мной, тогда какъ тотъ, другой, столь привѣтливый, вотъ ужъ восемь дней заставлялъ меня
отстаивать ноги на своемъ крыльцѣ ( 6 8 ) и подвергалъ меня, а также и батюшку изъ Сен-Низье, наглому смѣху голубыхъ съ золотомъ попу гае въ..;
Вотъ она, жизнь, мой дорогой. В ъ Парижѣ съ нею
живо познакомишься... Не теряя ни минуты, я полетѣлъ къ маркизу д'Аккевилль. Я увидѣлъ вертляваго, сухаго старичка, всего сотканнаго изъ нервовъ, проворнаго и веселаго, какъ пчела. Ты увидишь, что за прекрасный типъ! Голова у него—аристократа, изящная и блѣдная; волосы прямые, точно
кегли. И только одинъ глазъ: другой ужъ давно
вытекъ отъ удара шпаги. Но тотъ, который остался-—
такой живой, выразительный, говорящій, что про
маркиза нельзя сказать, что онъ кривой. У него два
глаза въ одномъ—вотъ и все...
„Когда я пришелъ къ этому странному старичку,
то началъ съ того, что сказалъ нѣсколько приличныхъ случаю пошлыхъ словъ; но онъ меня обрѣзалъ: „Бросьте фразы!—сказалъ онъ мнѣ.—Я этого
не люблю. Приступимъ къ дѣлу. Такъ вотъ, я рѣшилъ написать свои Записки. Къ несчастью, я нѣсколько поздно спохватился и не могу теперь терять ни минуты, такъ какъ становлюсь очень старъ.
Я разсчиталъ, что • если даже буду пользоваться

каждой минутой, и то мнѣ понадобится еще три
года труда, чтобы закончить свое произведете. Мнѣ
семьдесятъ лѣтъ. Ноги-то у меня разбиты; но голова осталась свѣжей. Могу надѣяться, что протяну
еще три года и благополучно доведу свои Записки
до конца. Одно только: у меня нѣтъ ни одной минуты лишней. Вотъ зтого-то и не понялъ мой секретарь. Этому глупцу (парень былъ, ей-Богу, очень
развитой, и я былъ отъ него въ восторгѣ) взбрело
въ голову влюбиться, и онъ захотѣлъ жениться. До
сихъ поръ все идетъ хорошо. Но вотъ, случись же,
что сегодня утромъ мой чудакъ приходитъ ко мнѣ
и проситъ отпуска на два дня, чтобы справить свою
свадьбу. Да, какъ бы ни такъ! Два дня отпуска! Ни
минутки!.." А онъ: „Но, господинъ маркизъ..."
„Нѣтъ никакого „но, господинъ маркизъ..." „Если
вы уйдете на два дня, то уйдете навсегда..." „Я
ухожу, господинъ маркизъ..." „Счастливаго пути!.."
И, вотъ, мой бездѣльникъ уѣхалъ... На васъ то, мой
дорогой'юноша, я и разсчитываю, чтобы его замѣнить. Условія таковы: секретарь приходитъ ко мнѣ
въ восемь часовъ утра; онъ приносить съ собой
завтракъ. Я диктую до двѣнадцати. В ъ двенадцать
секретарь завтракаетъ одинъ: я никогда не завтракаю. Послѣ завтрака, который долженъ быть очень
непродолжителенъ, секретарь снова принимается за
работу. Если я выхожу, секретарь сопровождаем
меня: у него есть карандашъ и бумага. Я диктую
всегда: на прогулкѣ, въ экипажѣ, въ гостяхъ, въ
судѣ! Вечеромъ секретарь обѣдаетъ со мной. Послѣ
обѣда, мы " перечитываемъ то, что я продиктовалъ
за день. Я ложусь спать въ восемь, и секретарь
свободенъ до завтрашняго дня. Я даю сто франковъ въ мѣсяцъ и обѣдъ. Это—небольшое богатство; но черезъ три года, когда Записки будутъ
окончены, будетъ подарокъ, и подарокъ царскій,
даю слово д'Аккевилля! ( ü 9 ). Все, что я прошу,
это_чтобы
были аккуратны, чтобы не женились и
умѣли быстро писать подъ диктовку. Вы умѣете

писать подъ диктовку? „О, превосходно, господинъ
маркизъ", — ч отвѣтилъ
я. А у
самого
явилось сильное желаніе засмѣяться.
Въ
самомъ дѣлѣ, до чего было смѣшно это ожесточенное
стремленіе судьбы заставить всю мою жизнь писать
подъ диктовку!.. „Ну, коли такъ, садитесь сюда—
продолжалъ маркизъ.—Вотъ бумага и чернила. Мы
сейчасъ же примемся за работу. Я остановился на
главѣ XXIV. Моя ссора съ г. дс-ВиллсАсмъ (70).
Пишите..." И онъ принялся диктовать голоскомъ
кузнечика, перебѣгая въ припрыжку съ одного
конца комнаты на другой...
— Такъ-то, мой Даніэль, я и поступилъ къ этому
оригиналу, а въ сущности прекрасному человѣку.
Пока мы очень довольны другъ другомъ. Узнавъ
вчера вечеромъ о твоемъ пріѣздѣ, онъ пожелалъ,
чтобы я взялъ съ собой для тебя эту бутылку стараго вина. Такую бутылку намъ подаютъ каждый
день за обѣдомъ: можешь судить, каковъ обѣдъ. Ну
а утромъ я приношу, съ позволенія сказать, свой
завтракъ... Вотъ бы ты посмѣялся, если бы увидѣлъ, какъ я ѣлъ свою десятикопѣечную порцію
сыра на тонкой тарелкѣ Мустье ( 7 1 ) и на скатерти .
съ гербами. Старикашка дѣлаетъ это не изъ скупости: онъ не хочетъ утомлять своего стараго повара, г. Пилуа, приготовленіемъ мнѣ завтрака... Въ
общемъ, жизнь, которую я веду, не лишена пріятности. Записки маркиза очень поучительны: я узнаю
кучу вещей о Деказѣ ( 7 2 ) и г. де-Виллелѣ, которыя
навѣрное пригодятся мнѣ рано или поздно. Въ во-семь часовъ вечера я свободенъ. Я иду въ библіотеку почитать газеты, а то, вотъ, еще отправляюсь
повидаться съ нашимъ другомъ Пьерротомъ... ( 7 В ).
Помнишь ли ты его, друга Пьеррота? Знаешь, это
тотъ Пьерротъ, который былъ въ Севеннахъ, молочный братъ мамы. Теперь Пьерротъ уже не Пьерротъ: это—цѣлый господинъ Пьерротъ. У него прекрасный магазинъ фарфора въ пассажѣ Сомонъ ( 74 ».
И такъ какъ онъ очень любилъ г-жу Эйсетъ, то

двери его дома широко раскрылись для меня. В ъ
зимніе вечера это было подспорьемъ... Ну, Теперь,
разъ ты тутъ, я больше не безпокоюсь за свои вечера... Также и ты, братецъ, неправда ли? О, Даніэль, мой Даніэль, какъ я радъ! Какъ мы будемъ
счастливы!

ГЛАВА

III.

Моя мама Жакъ.
Жакъ кончилъ
свою Одиссею ( 7б );
теперь наступила
очередь для моей.
Напрасно п о г а сающий каминъ
дѣлалънамъ знаки: „Идите спать,
мои дѣти". Напрасно
свѣчи
кричали: „ Въ пос т е л ь ! В ъ постель! Мы егорѣли до самыхъ
розетокъ".

ш

lift

ѵ

"

—

_

— Васъ не спрашиваютъ! — сказалъ^имъ^Жакъ,
смѣясь.
И мы продолжали сидѣть.
Понимаете? Моего брата очень^интересуетъ ]то,
чт0 я разсказываю ему. Тутъ повѣствуется ö жизни
Малыша въ гимназіи Сарланда,—объ этой скучной
жизни, которую читатель, безъ сомнѣнія, помнитъ.
Повѣствуется о некрасивыхъ и жестокихъ дѣтяхъ,
о преелѣдованіяхъ, ненависти и униженіи, о клю-

чахъ г-на Bio, вѣчно гнѣвающагося; о комнаткѣ на
чердакѣ, гдѣ задыхаешься; объ измѣнахъ; о ночахъ;
проведенныхъ въ слезахъ. Затѣмъ также (Жакъ такой добрый, что это можно ему сказать) о кутежахъ
въ кофейной Барбетъ; о водкѣ, распиваемой съ капралами; о долгахъ, распущенности,—слсвомъ, обо
всеиъ, кончая самоубійствомъ и страшнымъ предсказаніемъ аббата Жермана: „Ты будешь ребенкомъ
всю свою жизнь".
Положивъ локти на столъ, опершись головой на
руки, Жакъ слушаетъ до конца мою исповѣдь, не пре
рывая меня... Я вижу, какъ время отъ времени дрожь
проходитъ по его тѣлу и слышу, какъ онъ говорить:
— Бѣдный мальчикъ! бѣдный мальчикъ!
Когда я кончилъ, онъ всталъ, взялъ меня за руки
и сказалъ мягкимъ, дрожащимъ голосомъ:
— Аббатъ Жерманъ правъ. Видишь ли, Даніэль!
Ты—ребенокъ, маленькій ребенокъ, который не можетъ жить одинъ. Ты хорошо сдѣлалъ, что пришелъ искать убѣжища около меня. Съ сегодняшняго
дня ты для меня—не только братъ, но и сынъ. И
такъ-какъ наша мать далеко отъ насъ, то я замѣню
ее. Хочешь... скажи, Даніель!.. Хочешь, я буду твоей
мамой Жакомъ? Ты увидйшь, я не стану много надоѣдать тебѣ. Все, о чемъ я прошу тебя, это—позволить мнѣ быть всегда у тебя подъ бокомъ и держать тебя за руку. Тогда ты можешь быть спокоенъ, можешь смотрѣть жизни прямо въ лицо, какъ
мущина: она не съѣстъ тебя.
Вмѣсто отвѣта, я бросаюсь ему на шею:
— О, моя мама-Жакъ! Какой ты добрый!
И давай плакать горячими слезами, безъ удержу,—
совершенно, какъ прежній ліонскій Жакъ. Самъ же
теперешній Жакъ больше не плачешь; колодезъ высохъ, какъ говорятъ. Что бы ни случилось, онъ
больше никогда не будешь плакать.
Въ эту минуту часы бьютъ семь. Въ окнѣ показался свѣтъ —и въ комнату пробипся дрожащій слабый лучъ.

— День насталъ, Даніэль!—сказалъ Жакъ.—Пора
спать. Ложись скорѣй: тебѣ, вѣрно, нуженъ сонъ.
— А ты, Жакъ?
Охъ, я! Я не разбилъ себѣ боковъ двухдневнымъ сидѣньемъ въ вагонѣ... Къ тому же, прежде,
чѣмъ идти къ маркизу, я долженъ занести кое-какія
книги въ библіотеку. И мнѣ надо торопиться... Ты
знаешь, что д'Аккевилль не любитъ шутить. -Я вернусь сегодня вечеромъ, въ восемь часовъ... Ты же,
отдохнувъ хорошенько, выйдешь немного погулять.
В ъ особенности совѣтую тебѣ...
Тутъ моя мама-Жакъ началъ давать мнѣ кучу
указаній, очень важныхъ для такого новичка-пріѣзжаго, какъ я. Къ несчастью, пока онъ давалъ мнѣ
ихъ, я растянулся на постели и не то, чтобы спалъ,
но ужъ мысли мои путались. Усталость, пирогъ,
слезы... Я на половину заснулъ и слышу смутно,
какъ кто-то говорить мнѣ о ресторанѣ, недалеко
отсюда, о деньгахъ въ моемъ жилетѣ, о мостѣ, который надо перейти, о бульварахъ ( 7 6 ), по которымъ
надо идти, о городовомъ, котораго надо спросить,
наконецъ, о колокольнѣ Сен-Жермена-де-Прэ, какъ
исходной точкѣ. Особенное впечатлѣніе, среди моего полусна, производить на меня колокольня СенЖермена. Я вижу двѣ колокольни, пять, десять колоколенъ Сен-Жермена; онѣ стоять вокругъ моей
кровати, точно столбы, указывающіе дорогу. Среди
всѣхъ колоколенъ кто-то ходить взадъ и впередъ
по комнатѣ, мѣшаетъ уголья въ каминѣ, опускаетъ
занавѣски на окнахъ, затѣмъ подходить ко мнѣ
кладетъ мнѣ на ноги пальто, цѣлуетъ въ лобъ и
тихонько удаляется, скрыпнувъ дверью...
Я спалъ уже нѣсколько часовъ, и думаю, что
спалъ бы до самаго прихода мамы-Жака, какъ вдругъ
меня разбудилъ звонъ колокола. Это былъ колоколъ Сарланда, ужасный желѣзный колоколъ, который звонилъ, какъ въ былыя времена; „Дингъ, донгъ!
Вставайте! Дингъ, донгъ! Одѣвайтесь!" В ъ одинъ
прыжокъ я былъ посреди комнаты и открылъ ротъ,

чтобы закричать, какъ въ спальнѣ гимназіи: „Ну-съ,
господа!" Но, замѣтивъ, что нахожусь у Ждка, я
разразился громкимъ смѣхомъ и сталъ безразсудно
прыгать по комнатѣ. Я принялъ за колоколъ Сарланда колоколъ мастерской, гдѣ-то по сосѣдству, который звонилъ сухо и свирѣпо, какъ тотъ; только
въ колоколѣ гимназіи было еще что - то болѣе,
злое, болѣе желѣзное. По счастью, онъ былъ за
двѣсти льё; и какъ бы громко онъ ни звонилъ, я
не опасаюсь больше его услышать.
Я подошелъ къ окну и открылъ его. Я почти
былъ увѣренъ, что увижу внизу, подъ собой,
дворъ старшаго отдѣленія съ его печальными деревьями и человѣка съ ключами, крадущагося вдоль
стѣнъ...
Въ ту минуту, когда я открывалъ окно, повсюду
часы били двѣнадцать. Толстая башня Сен-Жермень первая пробила подрядъ свои двѣнадцать ударовъ Angelus'а ( 7 7 ), почти у меня надъ ухомъ. Толстыя, тяжелыя ноты падали къ Жаку черезъ открытое окно, по три и, падая, лопались какъ звучные
пузыри, и наполняли всю комнату шумомъ. На Angelus Сен-Жермена отвѣтили другіе Angelus Парижа
на разные лады... Внизу,' невидимый, рокоталъ Парижъ... Я постоялъ тутъ съ минуту, глядя, какъ
блестѣли на солнцѣ куполы, стрѣлки, башни. Шумъ
города доходилъ до меня... И у меня внезапно явилось, не знаю, какое безумное желаніе окунуться,
скатиться въ этотъ шумъ, въ эту толпу, въ эту
жизнь, въ эти страсти... Я сказалъ себѣ съ опьяненіемъ:
— Пойдемъ смотрѣть Парижъ!

ГЛАВА

IV.

Обсужденіе бюджета.
Не одинъ парижанинъ, навѣрное, сказалъ въ этотъ .
день, вернувшись вечеромъ домой и садясь за столъ:
— Что за страннаго малаго встрѣтилъ я сегодня!
Дѣло въ томъ, что Малышъ долженъ былъ показаться невозможно смѣшнымъ. Волосы у него были
слйшкомъ длинны; панталоны слйшкомъ коротки;
на ногахъ были калоши и синіе чулки: отъ него
отдавало департаментомъ ( 7 8 ); походка у него была
торжественная, свойственная всѣмъ слйшкомъ маленькимъ существамъ.
Это было какъ разъ въ концѣ зимы, въ одинъ
изъ тѣхъ теплыхъ и свѣтлыхъ дней, которые въ
Парижѣ часто больше похожи на весну, чѣмъ сама
весна На улицахъ было много народу. Нѣсколько
оглушенный уличной сутолкой, яшелъ, глядя прямо
передъ собой, робко и вдоль стѣнъ. Меня толкали;
я говорилъ: „простите!" и весь краснѣлъ. Понятно,
я всячески остерегался останавливаться передъ магазинами и ни за что на свѣтѣ не спросилъ бы дорогу Я шелъ по одной улицѣ, потомъ подругой,—
все прямо. На меня смотрѣли. Это сильно опечалило
меня Иные оборачивались мнѣ вслѣдъ, другіе смѣ-

ялись глазами, проходя мимо меня. Разъ я услышалъ, какъ одна женщина говорила своему ,мужу:
— Посмотри-ка сюда!
Я даже споткнулся отъ этого... Что меня также
сильно смущало, такъ это испытующій взглядъ городовыхъ. На каждомъ перекресткѣ этотъ дьявольскій молчаливый взглядъ былъ съ любопытствомъ
направленъ на меня; и когда я уже проходилъ, то
все еще чувствовалъ, какъ онъ издали слѣдитъ за
мной и жжетъ спину. В ъ сущности, я немного безпокоился.
Такъ шелъ я около часа, до большого бульвара,
засаженнаго тощими деревьями. Тутъ было столько
шума, столько людей, столько экипажей что я остановился тутъ же въ испугѣ.
— Какъ выбраться отсюда?—думалъ я про себя.—
Какъ вернуться домой? Если спросить, гдѣ колокольня Сен-Жермена-де-Прэ, такъ меня поднимутъ
на смѣхъ. Я буду походить на заблудившійся колоколъ, что возвращается, въ день Пасхи, изъ
Рима ( 7 9 ).
И вотъ, чтобы дать себѣ возможность обдумать,
что дѣлать, я остановился передъ театральными афишами съ дѣловымъ видом,ъ человѣка, который составляетъ себѣ программу представленій на вечеръ.
Къ несчастью, какъ ни были интересны афиши, онѣ
не давали ни малѣйшихъ указаній касательно колокольни Сен Жермена; и я подвергался большой
опасности простоять здѣсь до тѣхъ поръ, пока не
грянетъ труба страшнаго суда, какъ вдругъ у меня
подъ бокомъ оказался моя мама-Жакъ. Онъ былъ
такъ же удивленъ, какъ и я.
— Какъ! Это ты, Даніэль? Боже мой! Что ты
тутъ дѣлаешь?
Я отвѣтилъ ему съ пренебрежительной гримасой:
— Видишь, гуляю.
Что за добрый малый Жакъ! Онъ смотрѣлъ на
меня съ восхищеніемъ, какъ бы говоря:
.— Право, онъ ужъ сталъ парижаниномъ!

В ъ глубинѣ души я былъ очень счастливъ, что
онъ былъ со мной.ч Я прицѣпился къ его рукѣ, съ
радостью ребенка, какъ въ Ліонѣ, когда г. Эйсетъотецъ пришелъ за нами на пароходъ.
— Какое счастье, что мы съ тобой встрѣтились!—
сказалъ мнѣ Жакъ.—Мой маркизъ потерялъ голосъ;
а такъ-какъ, къ счастью, жестами диктовать нельзя,
то онъ отпустилъ меня до завтра... Мы воспользуемся этимъ, чтобы совершить большую прогулку...
Тутъ онъ увлекаетъ меня — и мы отправляемся
бродить по Парижу, тѣсно прижавшись другъ къ
другу и очень гордясь тѣмъ, что идемъ вмѣстѣ.
Теперь, разъ что мой братъ находится подлѣ
меня, улица меня ужъ не пугаетъ. Я иду, держа голову высоко, съ важностью трубы зуавовъ ( 8 0 ): берегись первый, кто засмѣется! Однако меня безпокоила одна вещь. Дорогою Жакъ нѣсколько разъ
смотрѣлъ на меня съ жалостнымъ видомъ. Я не
смѣю спросить его, почему.
— Знаешь-ли, онѣ премиленькія, твои калоши—
сказалъ онъ мнѣ, минуту спустя.
— Не правда ли, Жакъ?
— О, повѣрь, очень миленькія...
Затѣмъ, улыбаясь, онъ прибавляетъ:
— А все-таки, когда разбогатѣю, я тебѣ куплю
для нихъ пару хорошихъ башмаковъ.
Бѣдный, дорогой Жакъ! Онъ сказалъ безъ всякаго умысла, но этого было достаточно, чтобы смутить меня. Весь мой стыдъ вернулся ко мнѣ. Я
чувствую, насколько я смѣшонъ, въ моихъ калошахъ,
на этомъ большомъ бульварѣ, залитомъ лучами
солнца. И сколько бы Жакъ мнѣ ни говорилъ лестнаго по поводу моей обуви, я хочу сію же минуту
вернуться домой.
Возвращаемся. Устраиваемся въ уголку у печки и
проводимъ остальную часть дня, весело болтая
вдвоемъ, точно два воробушка на кровлѣ... Подъ
вечеръ къ намъ въ дверь постучались. Это—слуга
маркиза съ моимъ чемоданомъ.

— Очень хорошо! — говорить моя мама-Жакъ.
Приступимъ-ка къ обзору твоего гардероба.
Ой! мой гардеробъ!..
Обзоръ начинается. Надо видѣть наши жалостны*
до смѣшного лица, пока мы составляемъ эту бѣдную перепись. Стоя на колѣняхъ передъ чемоданомъ,
Жакъ вытаскиваетъ вещи одну за другой и провозглашаетъ по порядку:
— Словарь... Галстухъ... Другой словарь... в о т ъ
такъ штука! Трубка... Никакъ, ты куришь?.. Еще
трубка... Боже милостивый, сколько трубокъ!.. Хоть бы
у тебя было столько носковъ... А что это за толстая книга?.. Охъ, охъ!.. Тетрадь наказаній...
Бу-

койранъ—500 строчекъ (81)... Субейролъ-400 строчекъ... Букойранъ—500 строчекъ... Букойранъ... by-

койранъ... Чортъ возьми! Ты не щадилъ рекомаго
Букойрана ( 8 2 )... Но все равно: двѣ или три дюжины
рубашекъ были бы намъ гораздо болѣе на руку..
На этомъ мѣстѣ переписи моя мама - Жакъ
вскрикнулъ отъ удивленія.
— Боже мой, Даніэль!.. Что я вижу?-Стихи! Да,
стихи... Ты, значить, продолжаешь писать?... Ахъ,
какъ ты любишь секретничать! Отчего ты ничего
мнѣ не писалъ объ этомъ въ своихъ письмахъ? А,
вѣдь, ты хорошо знаешь, что я не невѣжа... Было
время, и я также писалъ поэмы... Вспомни: Религія! Религія! Поэма въ двѣнадцати пѣсняхъ... Ну-съ,
господинъ лирикъ, посмотримъ-ка, что у тебя за стихотворенія!..
— Охъ, нѣтъ, Жакъ! Прошу тебя... Не стоить того.
Поэты всѣодинаковы—сказалъ,смѣясь, Жакъ.
Ну-ка, садись сюда и прочти мнѣ свои стихи иначе,
я самъ буду ихъ читать; а ты знаешь, какъ я скверно
читаю!
Эта угроза заставляетъ меня рѣшиться: я начинаю чтеніе.
.
Это—стихи, которые я написалъ въ гимназш Оарланда, подъ каштанами, на лугу, присматривая за

учениками... Хорошіе-ли, худые-ли—этого не помню;
но съ какимъ волненіемъ я ихъ читалъ!.. Подумайте
только! Стихотворенія, которыя никогда не были
никому показаны... Ну, да и авторъ Релтіи! Релшіи!—
не обыкновенный судья. Что, если онъ станетъ
смѣяться надо мной? Однако, по мѣрѣ чтенія, я
пьянѣю отъ музыки риѳмъ, и голосъ мой крѣпнетъ.
Жакъ сидитъ передъ окошкомъ и слушаетъ меня съ
невозмутимымъ видомъ. Позади него, на горизонтѣ,
садится большое красное солнце, и стекла нашего
окна загораются. На краю крыши сидитъ тощая
кошка; она зѣваетъ и потягивается, глядя на насъ;
она походить на нахмуреннаго члена общества французской комедіи, который слушаетъ трагедію ( ).
Я вижу все это уголкомъ глаза, не прерывая своего
чтенія.
Неожиданное торжество! Едва я кончилъ, какъ
восхищенный Жакъ встаетъ съ своего мѣста и бросается мнѣ на шею.
— О., Даніэль! Какъ это прекрасно, какъ прекрасно!
.
Я смотрю на него съ нѣкоторымъ недовѣріемъ.
— В ъ самомъ дѣлѣ, Жакъ, ты такъ находишь?
Великолѣпно, дорогой мой, великолѣпно!.. Подумать только, что всѣ эти богатства были у тебя,
въ чемоданѣ, и ты мнѣ ничего о нихъ не говорилъ!
Это невѣроятно!..
И вотъ, моя м а м а - Ж а к ъ принимается ходить
большими шагами по комнатѣ, разговаривая самъ
съ собой и жестикулируя. Внезапно онъ останавливается и принимаетъ торжественный видъ:
Тутъ нечего колебаться: ты поэтъ, Даніэль!
Надо оставаться поэтомъ и искать заработка въ
зтомъ направленіи.
— Охъ, Жакъ, это такъ трудно... Особенно сначала. Заработокъ такъ малъ...
.
Ну, что-жъ! Я заработаю на двоихъ, не бойся.
_ Ну! а какъ же очагъ, Жакъ,—очагъ-то, который мы хотимъ возстановить?

— Очагъ! Я беру это на себя. Я чувствую въ
себѣ достаточно силы, чтобы возстановить егб своими
собственными средствами. Ты-же его прославишь.
И-подумай, какъ наши родители будутъ гордиться
тѣмъ, что сидятъ у знаменитаго очага!..
Я попробовалъ было сдѣлать еще нѣсколько возраженій, но у Жака на все былъ отвѣтъ. Впрочемъ, надо сказать, я защищаюсь слабо. Мною начинаешь овладѣвать восторженное состояніе брата.
Вѣра въ поэзію растетъ на моихъ глазахъ: я уже
чувствую во всемъ своемъ существѣ жилку Ламартина ( 8 4 )... Но ужъ есть одинъ пунктъ, въкоторомъ
мы съ Жакомъ вовсе не согласны. Жакъ хочетъ,
чтобы въ тридцать пять лѣтъ я сталъ членомъ
Французской Академіи, я-же, лично, энергично отказываюсь. Провались эта Академія! Старыя, вышедшая изъ моды, египетскія пирамиды въ квадратѣ!
—- Вотъ именно потому-то и надо тебѣ поступить
туда—сказалъ Жакъ.—Ты впустишь немного молодой крови въ жилы всѣхъ этихъ старыхъ Пале-Мазареновъ ( 8 5 )... А потомъ, подумай-ка, какъ г-жа
Эйсетъ будетъ счастлива!
Что было отвѣчать на это? Имя г-жи Э й с е т ъ —
доводъ, не допускающій возраженій. Надо было рѣшиться надѣть зеленое платье. Отправимся же въ
Академію. Если мои коллеги станутъ мнѣ слишкомъ
надоѣдать, я поступлю, какъ Меримэ ( 8 6 ). Я никогда
не стану ходить на засѣданія.
Пока мы такъ спорили, наступила ночь, и СенъЖерменскіе колокола радостно зазвонили, какъ бы
чествуя вступленіе Даніэля Эйсетъ во Французскую
Академію.
— Идемъ обѣдать-—сказалъ мама-Жакъ.
И, отъ души гордясь тѣмъ, что покажется въ
люди съ академикомъ. онъ, ведетъ меня въ сливочную, на улицѣ Св. Бенедикта ( 8 7 ).
Это—трактирчикъ бѣдноты, съ общимъ столомъ
въ глубинѣ для завсегдатаевъ. Мы обѣдаемъ въ
первой залѣ, среди очень изнощеннаго, очень го-

лоднаго
релки.

люда, который

молча

скоблить

свои

та-

4

Это почти все литераторы—говорить мнъ
тихо Жакъ.
Я не могу удержаться, чтобы не сдѣлать въ душъ,
по этому поводу, нѣсколько грустныхъ выводовъ.
Но сохрани Богъ, чтобы я подѣлился ими съ Жакомъ! Я боялся какъ бы не охладить его восторга.
Обѣдъ проходить очень весело. Даніэль Эйсетъ...
Членъ Французской Академіи... выказываетъ очень
веселое расположеніе духа, и еще больше—аппетита.
Когда обѣдъ кончили, то поспѣшили взобраться къ
себѣ на колокольню. И въ то время, какъ г. академикъ курить свою трубку, сидя верхомъ
на
окошкѣ, Жакъ сидитъ за своимъ столомъ: онъ поглощенъ въ болыиія вычисленія, которыя, какъ
видно, сильно безпокоятъ его. Онъ грызетъ свои
ногти, лихорадочно двигается на стулѣ, считаетъ
по пальцамъ—и вдругъ встаетъ съ торжествующимъ крикомъ:
— Браво!., мнѣ удалось...
— Что, Жакъ?
w
— Установить нашъ бюджетъ, мой дорогой. А
это, ручаюсь тебѣ, дѣло нелегкое. Подумай! Шестьдесятъ франковъ въ мѣсяцъ на двоихъ!..
— Какъ шесть десять?., я думалъ, ты получаешь
отъ маркиза сто франковъ.
— Да' Но изъ нихъ надо посылать сорокъ франковъ въ мѣсяцъ госпожѣ Эйсетъ на возстановленіе
очага... Значить, остается шестьдесятъ франковъ
За комнату мы платимъ пятнадцать франковъ ( ).
это, какъ видишь, не дорого.—Одно только; я долженъ самъ стлать себѣ постель.
И я тоже буду стлать постель, Жакъ.
- Нѣтъ, нѣтъ! Для академика это вовсе неприлично. Но вернемся къ бюджету... Итакъ, за комнату—15 франковъ. На угли—5 франковъ: только
пять потому что я самъ хожу за ними ежемѣсячно
на заводъ, Остается 40 франковъ. Тебѣ на пропи-

таніе положимъ 3 0 франковъ. Ты будешь обѣдать
въ той столовой, гдѣ мы были сегодня вечеромъ.
Безъ дессерта это стоить 15 су; и ты видѣлъ, что
обѣдъ не очень плохой. Остается 5 су тебѣ на завтракъ. Довольно ли этого?
— Еще бы!..
— У насъ имѣется еще 10 франковъ. Я считаю
7 франковъ на стирку... Какая досада, что у меня
нѣтъ времени, а то я самъ ходилъ бы на судно О - - Остается 3 франка, и ихъ я распредѣляю такъ: 30
су на мои завтраки.., Ей-Богу ( 9 0 )! Понимаешь? Ято, вѣдь, каждый день пользуюсь хорошимъ обѣдомъ у моего маркиза: мнѣ не надо такого основат е л ь н а я завтрака, какъ тебѣ. Послѣдніе 3 0 су пой дутъ на мелкіе расходы, — табакъ, марки и другія
непредвидѣнныя траты. Всего выходить какъ разъ
60 франковъ... Ну, что-жъ, развѣ это плохо высчитано?
И Ж а к ъ въ восторгѣ принимается скакать по
комнатѣ; потомъ вдругъ останавливается съ опечаленнымъ видомъ.
— Вотъ такъ хорошо! Бюджетъ-то придется дѣлать снова... Я забылъ одну вещь.
— Что такое?
— A свѣчи... Какъ будешь ты работать вечеромъ,
если у тебя не будетъ свѣчки? Это расходъ необходимый,—и расходъ, по крайней мѣрѣ, въ пять франковъ въ мѣсяцъ... Гдѣ бы подцѣпить эти пять франковъ?.. Деньги, предназначенныя для очага,—священны: ни подъ какимъ видомъ... Тьфу, ты, про-'
пасть! Дѣло въ шляпѣ. Вѣдь, наступаетъ мартъ мѣсяцъ, а съ нимъ— весна, тепло, солнце.
— Ну такъ что-жъ, Жакъ?
— А то же, Даніэль, что когда настанетъ тепло,
то уголь будетъ ненуженъ: такъ, 5 франковъ, которые шли на уголь, мы переведемъ на свѣчи. И
задача рѣшена... Я, рѣшительно, рожденъ министромъ финансовъ... Что ты скажешь на это? На
этотъ разъ бюджетъ твердо стоить на своихъ но-

гахъ; и я полагаю, что мы ничего не. забыли... Положимъ, остается еще вопросъ о башмакахъ и
одеждѣ; но я знаю, что дѣлать... Каждый день я
свободенъ вечеромъ с ъ восьми часовъ. Я поищу
сёбѣ мѣсто бухгалтера у какого-нибудь мелкаго
торговца. Другъ Пьерротъ, навѣрное, легко устроить
мнѣ это.
— Ну, Жакъ, значить, вы съ другомъ Пьерротъ
очень хороши?.. Ты часто къ нему ходишь?
— Да, очень часто. По вечерамъ тамъ музыканятъ...
— Вотъ такъ штука! Пьерротъ-—музьікантъ?
— Нѣтъ, не онъ! Его дочь.
— Его дочь!,. Т а к ъ у него есть дочь!.. О, Жакъ!..
А красива ли эта мадемуазель Пьерротъ?
— Ну, ты слйшкомъ много у меня спрашиваешь
для перваго раза, мой маленькій Даніэль. Я тебѣ
отвѣчу въ другой разъ. Теперь поздно: пойдемъ
спать.
И, чтобы скрыть замѣшательсгво, которое вызываютъ въ немъ мои вопросы, Ж а к ъ принимается
дѣятельно взбивать постель, съ заботливостью старой дѣвы.
Кровать — желѣзная, односпальная, совершенно
похожая на ту, въ которой мы спали оба въ Ліонѣ,
на улицѣ Фонарь.
— Помнишь, Жакъ, нашу кроватку, на улицѣ
Фонарь, и романы, которые мы читали украдкой,
в ъ то время, какъ г. Эйсетъ кричалъ намъ изъ
нѣдръ своей постели самымъ грубымъ голосомъ:
— Тушите скорѣе, или я иду!
Жакъ вспоминаетъ и это, и многое другое... Переходя отъ воспоминанія къ воспоминанію, мы си*
димъ, пока на Сен-Жерменѣ не бьетъ полночь, и
не думаемъ еще ложиться спать.
— Ну-съ, покойной ночи!—говорить мнѣ Ж а к ъ
съ рѣшительнымъ видомъ.
Но, минуть пять спустя, я слышу, какъ онъ фыркнулъ подъ одѣяломъ.

— Чего ты смѣешься, Жакъ?..
— Я смѣюсь надъ аббатомъ Мику, знаешь;, аббатомъ Мику изъ пѣвческой школы... Ты помнишь его?..
— Тьфу, пропасть!..
И ну смѣяться, смѣяться, болтать, болтать... На
этотъ разъ я являюсь наиболѣе благоразумнымъ и
говорю:
— Надо спать.
Но минуту спустя, самъ начинаю пуще прежняго!
— А Рыжикъ, Жакъ, Рыжикъ, который былъ на
фабрикѣ!.. Помнишь ли ты его?..
Тутъ новые взрывы смѣха и болтовня безъ конца...
Внезапно сильный ударъ кулака потрясаетъ перегородку съ моей стороны,—со стороны переулка. '
Всеобщій ужасъ.
— Это—бѣлая кукушка—^сказалъ мнѣ Жакъ на
ухо еле слышно.
— Бѣлая Кукушка!.. Что это такое?
— Тише!.. Не такъ громко... Бѣлая Кукушка—
наша сосѣдка... Она навѣрное жалуется на то, что
мы мѣшаемъ ей спать.
— Скажи-ка, Жакъ, что за странное имя у нашей сосѣдки?.. Бѣлая Кукушка! Она молода?..
— Ты самъ это. разсудишь, дорогой мой. Не сегодня—завтра, вы встрѣтитесь на лѣстницѣ... Ну,
а пока-что, скорѣе спать!.. Иначе Бѣлая Кукушка
можетъ еще разсердиться.
Тутъ Жакъ задуваетъ свѣчу, и г. Даніэль Эйсетъ...
членъ Французской Академіи... засыпаетъ на плечѣ
у брата, какъ въ прежнее время, когда ему было
десять лѣтъ.

Г Л А В А

V.

Бѣлая Кукушка и
дама перваго этажа.
На площади СенЖермена-де-Прэ, въ
углу церкви, слѣва и
на самомъ краю крышъ,
н а х о д и т с я окошечко,
при видѣ котораго у
меня каждый разъ сжимается сердце. Это —
окошечко нашей прежней комнаты. По сю пору, когда прохожу мимо этого
мѣста, мнѣ кажется, что прежній Даніэль все еще находится наверху, что онъ сидитъ за своимъ столомъ,
противъ окна, и жалостно улыбается, увидѣвъ на
улицѣ теперешняго Даніэля, грустнаго и уже сгорбленнаго. .
Ахъ, старые Сен-Жерменскіе часы! Сколько прекрасныхъ минуть пробили вы для меня, когда я жилъ
тамъ> наверху, съ моймъ мамой - Жакомъ!.. Не можете-ли вы пробить мнѣ еще нѣсколько такихъ часовъ, полныхъ мужества и молодости? Я былъ такъ
счастливъ въ т ѣ времена! Я такъ охотно работалъ...
- Утромъ мы вставали съ разсвѣтомъ. Сейчасъ-же
Жакъ принимался за хозяйство. Онъ отправлялся
за водой, мелъ комнату, приводилъ въ порядокъ мой

столь. Я-же не имѣлъ права ни къ чему прикасаться. Если я говорилъ ему: „Жакъ, хочешь, Я тебѣ
помогу?"—Жакъ принимался хохотать!
— Подумай,- что ты говоришь, Даніэль! А дама
перваго этажа?
Этими двумя словами, полными намековъ, онъ
закрывалъ мнѣ ротъ.
И вотъ почему.
Въ первые дни нашей совмѣстной жизни, итти
за водой, внизъ во дворъ, было моей обязанностью.
В ъ другое время дня я, пожалуй, не посмѣлъ-бы;
но утромъ въ домѣ всѣ еще спали, и моя тщеславная
особа не рисковала встрѣтиться съ кѣмъ-нибудь на
лѣстницѣ, съ кувшиномъ въ рукахъ. Я сходилъ
внизъ, какъ только просыпался, еле одѣтый. В ъ это
время дворъ былъ пусть. Иногда лишь конюхъ, въ
красной поддевкѣ, чистилъ у насоса свои сбруи.
Это былъ кучеръ дамы перваго этажа, молодой, очень
изящной креолки ( 9 1 ), которою всѣ въ домѣ сильно
интересовались. Присутствія этого человѣка было
достаточно, чтобы смутить меня. Когда онъ былъ
тутъ, мнѣ становилось стыдно: я быстро накачивалъ
воду и возвращался съ кувшиномъ, наполненнымъ
лишь наполовину. Очутившись наверху, я находилъ
свое поведеніе очень смѣшнымъ; но это не мѣшало
мнѣ точно также стѣсняться на слѣдующій день,
если только я замѣчалъ во дворѣ красную поддевку...
И вотъ, однажды утромъ, когда мнѣ посчастливилось
избѣжать встрѣчи съ этой грозной поддевкой, я проворно взбирался по лѣстницѣ, съ полнымъ кувши- '
номъ воды; какъ вдругъ, на площадкѣ перваго этажа,
я встрѣтился лицомъ къ лицу съ какой-то дамой,
которая спускалась внизъ. Это была дама перваго
этажа...
Она держалась прямо, гордо. Глаза ея были опущены въ книгу. Она медленно шла, въ волнахъ
шелковистыхъ тканей. На первый взглядъ, она показалась мнѣ красивой, хотя и слегка блѣдной. Но
что меня больше всего поразило въ ней, это—ма-

ленькій бѣлый шрамъ въ уголкѣ, подъ губой. Проходя мимо меня, дама подняла глаза. Я стоялъ, прислонившись къ стѣнѣ, съ кувшиномъ въ рукѣ, весь
красный и пристыженный. Подумайте! Васъ застали
въ должности водовоза, скверно причесаннаго, обрызганнаго водой, съ голой шеей, съ раскрытымъ воротомъ... Какое униженіе! Съ минуту дама смотрѣла
мнѣ прямо въ лицо, съ снисходительнымъ видомь
царицы, съ улыбочкой; затѣмъ прошла дальше... Я
поднялся къ себѣ взбѣшенный Я разсказалъ о моемъ
ііриключеніи Жаку. Онъ долго высмѣивалъ мое тщеславіе; но на другое утро, не сказавъ ни слова, онъ
взялъ самъ кувшинъ и сошелъ внизъ. Съ той поры
каждое утро онъ ходилъ за водой. И я, несмотря
на угрызенія совѣстн, предоставлялъ ему это дѣлать: я слишкомъ боялся повстрѣчаться еще разъ
съ дамой перваго этажа.
Справившись съ хозяйствомъ, Жакъ уходилъ къ
своему маркизу, и я ужъ не видѣлъ его до вечера.
Цѣлые дни я проводилъ въ одиночествѣ, съ глазу
на глазъ съ Музой или тѣмъ, что я называлъ Музой С92). Съ утра до вечера окно оставалось открытымъ, и передъ нимъ стоялъ мой столь. На этомъто столикѣ я съ утра до вечера корпѣлъ надъ риѳмами. Время отъ времени воробей прилеталъ напиться изъ моего желоба; съ минуту онъ смотрѣлъ
на меня нахальнымъ взглядомъ, затѣмъ отправлялся
повѣдать другимъ, что я дѣлаю; и я слышалъ сухой
стукъ ихъ лапокъ по черепицамъ... Сен-Жерменскіе
колокола также навѣщали меня нѣсколько разъ въ
день. Мнѣ очень нравилось, когда они приходили
ііровѣдать меня. Они входили шумно въ окно и наполняли комнату музыкой. То сыпались шестнадцатыя
радостнаго, безумнаго трезвона; то раздавался мрачный, заунывный звонъ, ноты котораго падали одна
за другой, точно слезы. Затѣмъ звонили
AngelusAngelus полуденный, который входилъ ко мнѣ, какъ
архангелъ, въ солнечныхъ одеждахъ, весь сіяя свѣтомъ Angelus вечерній, который спускался въ видѣ

печальнаго серафима, въ лучѣ мѣсяца и рарпроетранялъ сырость по всей комнатѣ, отряхая свои больпня крылья...
Муза, воробушки, колокола другихъ посѣтителей
у меня не было. Кому было прійти ко мнѣ? Меня
никто не зналъ. Въ сливочной, что на улицѣ св. Бенедикта, я всегда стараюсь сѣсть за столикъ въ
сторонѣ отъ остальныхъ. Я ѣмъ быстро,, опусти въ.
глаза въ тарелку; затѣмъ, окончивъ обѣдъ,,украдкой
хватаю свою шляпу и со всѣхъ ногъ бѣгу домой.
Никогда никакого развлеченія или прогулки; не слушаю даже музыки въ Люксембургскомъ саду ( " ) .
Ветхость моей одежды и эти несчастныя калоши,
которыя мы не могли замѣнить ничѣмъ, увеличивали
мою болѣзненную застѣнчивость, которая перешла
ко мнѣ отъ г-жи Эйсетъ. Улица наводила на меня
страхъ, заставляла меня стыдиться. Я-бы никогда
не хотѣлъ спускаться съ своей колокольни. Однако,
иногда, въ эти милые сырые вечера парижской весны,
возвращаясь изъ сливочной, я встрѣчалъ толпу студентовъ, въ веселомъ настроены. И когда я смотрѣлъ, какъ они удалялись подъ руку, въ своихъ
большихъ шляпахъ, съ своими трубками, со своими
милыми, это наводило меня .на кое-какія мысли...
Тогда живо-живо я взбѣгалъ на свой первый этажъ,
зажигалъ свѣчу, и яростно принимался за работу: я
работалъ до прихода Жака.
Когда Жакъ приходилъ, комната принимала другой видъ. Она наполнялась весельемъ, шумомъ, движеніемъ. Въ ней пѣли, смѣялись, освѣдомлялись о
новостяхъ дня.
— Хорошо работалъ?-— спрашивалъ меня Ж а к ъ . —
Подвигается-ли твоя поэма?
Затѣмъ онъ разсказывалъ мнѣ о какой-нибудь
новой выдумкѣ своего чудака-маркиза, вынималъ изъ
кармана лакомства отъ дессерта, отложенныя для
меня, и забавлялся, глядя, какъ я уписывалъ ихъ
за обѣ щеки. .Послѣ этого я возвращался къ станку
для риѳмъ. Жакъ прогуливался разъ-другой по ком •

натѣ. Когда ему казалось, что я разошелся, онъ
уходилъ украдкой, шепнувъ мнѣ:
— Разъ что ты работаешь, я сбѣгаю туда на
минутку.
Туда—значило къ Пьерроту. И если вы еще не
догадались, почему Жакъ такъ часто ходить туда,
то вы не очень быстро соображаете. Я-же съ перваго дня все понялъ, по одному тому, какъ онъ приглаживалъ свои волосы у зеркала, передъ тѣмъ какъ
итти, и три или четыре раза перевязывалъ свой галстухъ. Но, не желая его смущать, я дѣлалъ видъ,
будто ничего не подозрѣваю, и довольствовался тѣмъ,
что смѣялся про себя, размышляя о разныхъ вещахъ...
Жакъ у шелъ—въ путь риѳмыі Въ это время вокругъ меня не было ни малѣйшаго шума: воробьи,
Angelus, всѣ мои друзья спали. Я оставался съ глазу
на глазъ съ Музой... Около девяти часовъ я слышалъ, какъ кто-то поднимается по лѣстницѣ,—маленькой деревянной лѣстницѣ, которая составляла
продолженіе большой. Это возвращалась наша сосѣдка, г-жа Бѣлая Кукушка. Начиная съ этой минуты, я ужъ не работалъ: безцеремонно переносился
воображеніемъ къ сосѣдкѣ и не двигался оттуда...
Что могла изъ себя представлять эта таинственная
Бѣлая Кукушка?.. Невозможно получить никакихъ
свѣдѣній касательно этого... Если я разговаривалъ на
эту тему съ Жакомъ, онъ принималъ лукавый видъ
и восклицалъ, подмигивая:
— Какъ!.. Ты еще не встрѣтился съ нашей великолѣпной сосѣдкой?
И никогда онъ не пояснялъ дальше своихъ словъ.
Но я думалъ:
— Онъ не хочетъ, чтобы я познакомился съ нею...
Навѣрное гризетка ( у 4 ) изъ Латинскаго квартала.
Эта мысль жгла мнѣ мозгъ. Я представлялъ себѣ
нѣчто свѣжее, молодое, радостное,—словомъ гризетку! Я смаковалъ даже самое имя Бѣлой Кукушки,
это милое любовное прозвище, въ родѣ Мюзеты или
Мими-Пинсонъ ( 9 б ). Во всякомъ случаѣ, моя сосѣдка

была очень благоразумной и очень порядочной. Музочкой изъ Нантера ( 9 6 ), которая каждый ; вечеръ
возвращалась въ одинъ и тотъ же часъ, и всегда
одна. Я узналъ это потому, что нѣсколько дней подрядъ прикладывался ухомъ къ ея перегородкѣ въ тѣ
часы, когда она возвращалась .. Я неизмѣнно слышалъ одно и то же: прежде всего, какъ бы шумъ
откупориваемой и закупориваемой нѣсколько разъ
бутылки. Затѣмъ, минуту спустя, шлепъ! — валилось
на паркетъ очень тяжелое тѣло. И почти тотчасъже тоненькій, очень рѣзкій голосокъ, голосокъ больного сверчка, затягивалъ Богъ вѣсть какую пѣсню
на трехъ нотахъ, грустную до того, что хотѣлось
плакать. Къ этой пѣснѣ были слова, но я не различалъ ихъ, за исключеніемъ, впрочемъ, непонятныхъ
слоговъ: толокототиньянъ... толокототиньянъ... которые время отъ времени повторялись, какъ припѣвъ.
Эта странная музыка продолжалась приблизительно
съ часъ. Затѣмъ, при послѣднемъ толокототиньянъ,
голосъ внезапно обрывался; и я больше ничего не
слышалъ, кромѣ медленнаго и тяжелаго дыханія...
Все это сильно задѣвало мое любопытство.
Однажды утромъ моя мама-Жакъ, только что вернувшись съ водой, _ поспѣшно вошелъ къ намъ съ
весьма таинственнымъ видомъ и, приблизившись ко
мнѣ, сказалъ, еле слышно:
— Если хочешь увидѣть нашу сосѣдку... Тише!..
Она тутъ.
В ъ одинъ прыжокъ я очутился на площадкѣ...
Жакъ не солгалъ... Бѣлая Кукушка была въ своей'
комнатѣ, и я могъ разсмотрѣть ее... Боже мой! Это
было лишь видѣніе, но какое видѣніе! Представьте
себѣ мансардочку, совершенно пустую; на полу соломенный тюфякъ; на каминѣ бутылка водки; надъ
тюфякомъ огромная и таинственная подкова, повѣшенная на стѣнѣ, точно кропильница. Теперь вообразите себѣ посреди этого хлѣва ужасную негритянку съ большими перламутровыми гл азами, корот
кими, пушистыми и курчавыми волосами, точно

шесть черной овцы и, вмѣсто всякаго одѣянія, лишь
въ смятой кофтѣ и старомъ красномъ кринолинѣ,
а поверхъ этого—ничего... Вотъ какъ явилась мнѣ
въ первый разъ моя сосѣдка, Бѣлая Кукушка,—Бѣлая Кукушка моей мечты,, сестра Мими-Пинсонъ и
Бернереты ( 9 7 )... Охъ, романтичная провинція, пусть
это тебѣ послужить урокомъ!..
•— Ну, что-жъ!—сказалъ мнѣ Жакъ, когда я вернулся.—Что-жъ! Какъ ты ее находишь?..
Онъ не окончилъ своей фразы и при видѣ моей
озадаченной физіономіи, разразился самымъ неудержимымъ смѣхомъ. У меня хватило ума послѣдовать
его примѣру. И вотъ, мы принялись хохотать другъ
противъ друга, не имѣя силъ заговорить. Въ эту
минуту въ пріоткрытую дверь высунулась толстая
черная голова и почти тотчасъ-же исчезла, прокричавъ намъ:
— Бѣлые смѣяться негръ... Некрасиво!
А мы (это не трудно себѣ представить) давай
смѣяться еще пуще...
Когда наше веселье немного поутихло, Жакъ сообщи лъ мнѣ, что негритянка, Бѣлая Кукушка, находилась въ услуженіи у дамы перваго этажа. Въ
домѣ ее обвиняли немного въ колдовствѣ: доказательство тому—подкова, символъ культа Воду ( " ) ,
которая висѣла надъ соломеннымъ тюфякомъ. Поговаривали также, будто каждый вечеръ, когда ея
госпожа выѣзжала, Бѣлая Кукушка запиралась въ
своей мансардѣ, пила водку, пока не падала замертво пьяная, и часть ночи пѣла негритянскія
пѣсни. Теперь мнѣ сталъ понятенъ таинственный
шумъ, который исходилъ изъ комнаты моей сосѣдки:
откупориваемая бутылка, паденіе чего-то на паркетъ
и монотонная пѣсня въ трехъ нотахъ. Что же касается до толокототиньянъ, то, повидимому, это—
извѣстное звукоподражаніе, очень распространенное
среди Капскихъ негровъ ( 9 9 ), нѣчто въ родѣ нашего
lern, Іащ la. Эти Пьеры Дюпоны изъ чернаго дерева
суютъ его во всѣ свои пѣсни ( 1 0 °).

Надо-ли говорить, что, начиная съ этого дня, сосѣдство Бѣлой Кукушки уже не такъ забавляло'меня.
Когда она поднималась къ себѣ вечеромъ, мое сердце
ужъ не билось такъ скоро; и я ужъ никогда не
вставапъ, чтобы пойти приложить ухо къ перегороди... Иногда,.однако, до. меня доходили, въ ночной
тишинѣ, эти толокототиньянъ. И, слушая этотъ грустный припѣвъ, я испытывалъ какое-то смутное безспокойство; я точно предчувствовалъ, какую роль
онъ съиграетъ въ моей жизни...
Тѣмъ временемъ моя мама-Жакъ нашелъ мѣсто
бухгалтера, въ пятьдесятъ франковъ въ мѣсяцъ, у
жестяника изъ мелкихъ. Туда онъ долженъ былъ
являться каждый вечеръ, возвращаясь отъ маркиза.
Бѣдный юноша сообщилъ мнѣ эту добрую вѣсть наполовину довольный, наполовину огорченный. Я сейчасъ-же сказалъ ему:
— Какъ же ты будешь теперь ходить туда?
Онъ отвѣтилъ, съ глазами, полными слезъ:
— У меня остается воскресенье.
И съ тѣхъ поръ онъ, какъ и сказалъ, ходилъ туда
только по воскресеньямъ. Но чего это стоило ему!
Что-же это за туда, столь приворожившее мою
маму-Жака?.. Я былъ-бы не прочь познакомиться съ
нимъ. Къ несчастью, мнѣ никогда не предлагали
взять меня съ собой; я же самъ былъ слишкомъ
гордъ, чтобы напрашиваться. Да и была-ли какаянибудь возможность пойти куда-либо в ъ калошахъ?..
Тѣмъ не менѣе, однажды, въ воскресенье, отправляясь къ Пьерроту, Жакъ сказалъ мнѣ съ нѣкоторымъ смущеніемъ:
— Не хочешь-ли пойти со мной туда, маленькій
Даніэль?.. Ты, навѣрное, доставилъ-бы имъ большое
удовольствіе.
— Но, дорогой мой, ты шутишь...
— Да, я хорошо это знаю... Гостиная Пьеррота—
вовсе не мѣсто для поэта... Всѣ они тамъ—старый
кроличьи шкуры ( 1 0 1 ).
— Охъ, не то, Жакъ... А вотъ, мой костюмъ».

— Вотъ-те на! Правда... Я и , н е подумалъ—сказалъ Жакъ.
•V•
И онъ ушелъ, какъ-бы въ восторгѣ отъ того, что
нашелъ настоящую причину, почему не могъ взять
меня съ собой. Едва успѣлъ онъ спуститься съ
лѣстницы, какъ вернулся обратно и подошелъ ко
мнѣ, весь запыхавшись.
— - Даніэль!-^сказалъ онъ мнѣ.—Еслн-бы у тебя
были башмаки и порядочная куртка, пошелъ бы ты
со мной къ Пьерроту? ~
— Отчего-же нѣтъ?
— Ну, такъ пойдемъ!.. Я куплю тебѣ все, что
надо, и мы отправимся туда.
Я смотрѣлъ на него въ изумленіи.
— Мѣсяцъ кончается, у меня есть деньги—прибавилъ онъ, чтобы убѣдить меня.
Я былъ такъ радъ, что у меня будетъ новый нарядъ, что незамѣтилъ, насколько Жакъ взволнованъ
и какъ странно звучалъ его голосъ. Лишь позднѣе
я подумалъ объ этомъ. Въ настоящую-же минуту я
бросился къ нему на шею; и мы отправились • къ
Пьерроту, взявъ дорогу черезъ Пале-Рояль ( 1 0 2 ),
чтобы зайти къ старьевщику, гдѣ я одѣлся заново.

Романъ Пьеррота.
Очень-бы мы удивили Пьеррота, если-бы предсказали ему,
когда ему было двадцать
лѣтъ, что въ одинъ прекрасный день онъ
б у д е т ъ наслѣдникомъ г. Лалуета
по торговлѣ фарфоромъ, что у
него будетъ
лежать у
нотаріуса
двѣсти тысячъ франковъ(Пьерротъ, у нотаріуса!) и

что онъ будетъ обладателемъ великолѣпной лавки па
углу пассажа Сомонъ.
До двадцати лѣтъ Пьерротъ никуда носу не показывалъ изъ своего села, носилъ большія сабо изъ
севенской сосны ( 1СЗ ), не зналъ ни слова по-французски и зарабатывалъ сто экю ( 1 0 4 ) въ годъ тѣмъ,
что разводилъ шелковичныхъ червей. Впрочемъ,
это былъ надежный товарищъ, мастеръ плясать
„буррэ" ( 1 0 5 ) и воспѣвать славу предковъ, но все
это честнымъ манеромъ, не обижая кабатчиковъ.
Какъ у всѣхъ малыхъ его лѣтъ, у Пьеррота была
возлюбленная, которую онъ поджидалъ по воскресеньямъ, послѣ вечерни, и водилъ плясать гавоты
подъ шелковицами. Возлюбленную Пьеррота звали
Робертой, большой Робертой. Это была красивая
шелковичница восемнадцати лѣтъ, сирота, какъ и
онъ, такая же бѣдная. Но она очень хорошо умѣла
читать и писать; а въ севенскихъ селахъ это—еще
большая рѣдкость, чѣмъ приданое. Пьерротъ очень
гордился своей Робертой и надѣялся жениться на
ней, какъ только вытянетъ жребій. Но когда пришелъ день тянуть жребій, бѣдный севенецъ, хотя
и окуналъ три раза свою руку въ святую воду,
прежде, чѣмъ подойти къ урнѣ, вытянулъ N° 4...
Надо было. идти. Какое отчаяніе!.. По счастью, г-жа
Эйсетъ, которую вскормила и почти воспитала мать
Пьеррота, пришла на помощь своему молочному
брату: она одолжила ему двѣ тысячи франковъ, чтобы
нанять замѣстителя. Эйсеты были богаты въ тѣ времена!.. Такъ, счастливый Пьерротъ не уѣхалъ ,и
могъ жениться на своей Робертѣ. Но такъ какъ
эти честные люди, прежде всего, хотѣли возвратить
деньги г-жѣ Эйсетъ, а оставаясь въ своей странѣ,
никогда бы этого не достигли, то у нихъ хватило
мужества покинуть отчизну и направиться въ Парижъ, чтобы искать тамъ счастья.
В ъ теченіе цѣлаго года о нашихъ горцахъ не было
ничего слышно. Затѣмъ, въ одно прекрасное утро,
г-жа Эйсетъ получила трогательное письмо, помѣ-

ченное: „Пьерротъ и его жена". Оно содержало въ
себѣ 3 0 0 франковъ,—первые плоды ихъ экономіи.
На второй годъ—новое письмо отъ „Пьеррота и его
жены"—со вложеніемъ 5 0 0 франковъ. На третій
годъ ничего не пришло: вѣроятно, дѣла не клеились. На четвертый годъ — третье письмо отъ
„Пьеррота и его жены"—со вложеніемъ послѣднихъ 1.200 франковъ и съ благословеніями, посылаемыми на всю семью Эйсетъ. Къ несчастью, когда мы получили это письмо, наши дѣла пришли въ
полное разстройство: мы только-что продали фабрику и сами собирались покинуть родину... Удрученная горемъ, г-жа Эйсетъ забыла отвѣтить „Пьерроту и его женѣ\ Съ той поры мы не имѣли о
нихъ извѣстій, пока Жакъ, пріѣхавъ въ Парижъ, не
розыскалъ добраго Пьеррота,—Пьеррота, увыі безъ
своей жены, засѣдавшаго за конторкой прежняго
торговаго дома Лалуетъ.
Нѣтъ ничего менѣе поэтичнаго и болѣе трогательнаго исторіи этого состоянія. Пріѣхавъ въ Парижъ, жена Пьеррота смѣло пошла въ услуженіе.
Первый домъ, въ который она попала, былъ именно
домъ Лалуета. Эти Лалуеты были богатые торговцы,
скупые, маніаки, которые никогда не хотѣли держать ни приказчика, ни прислуги, потому что все
надо дѣлать самимъ.
— До пятидесятилѣтняго возраста, я, сударь мой,
самъ себѣ шилъ исподнее платье!—говорилъ съ
гордостью папаша Лалуетъ.
>
- Лишь подъ старость они позволили себѣ такую
блистательную роскошь, какъ прислуга за двѣнадцать франковъ въ мѣсяцъ. Богъ видитъ, что работа
стоила этихъ двѣнадцати франковъ! Лавку, комнату
за лавкой, квартиру въ четвертомъ этажѣ—все надо
было убрать; да принести каждое утро два ведра
воды на кухню. Надо было явиться съ Севеннъ,
чтобы принять подобныя условія. Ну, что-жъ! Севенка была молода, проворна, закалена въ работѣ
и прочно сложена, точно молодая телка. Однимъ

взмахомъ руки она справлялась съ этой черной работой, да еще, сверхъ этого, угощала обоихъ стариковъ своимъ красивымъ смѣхомъ, который и самъто по себѣ стоилъ больше двѣнадцати франковъ...
Своимъ хорощимъ расположеніемъ духа и мужествомъ эта смѣлая обитательница горъ плѣнила,
въ концѣ-концовъ, своихъ хозяевъ. Ею заинтересовались; поразспросили ее. Затѣмъ, въ одинъ прекрасный день (у самыхъ сухихъ сердецъ бываетъ
иногда внезапный расцвѣтъ доброты), старый Лалуетъ вызвался самъ одолжить Пьерроту небольшую
сумму, чтобы тотъ могъ завести торговлю, какая
придется ему по вкусу.
Вотъ каковъ былъ замыселъ Пьеррота: онъ обзавелся старой лошадкой, телѣжкой и сталъ объѣзжать Парижъ съ конца въ конецъ выкрикивая
изо всѣхъ силъ:
— Сбывайте все, что вамъ мѣ-ша-етъ!..
Нашъ хитрецъ-севенецъ не продавалъ, а покуп а л а . . Что?.. Все. Разбитые горшки, отслужившую
мебель, которую не стоило продавать, старыя платья,
которыми пренебрегали купцы, все, что не имѣетъ
цѣны и что держатъ при себѣ по привычкѣ, по небрежности, потому что не знаютъ, куда дѣть,—ну,
все, „что мѣшаетъ!.." Пьерротъ не брезгалъ ничѣмъ. Онъ все покупалъ, или, по крайней мѣрѣ,
принималъ: въ большинствѣ случаевъ ему не Продавали, а отдавали, сбывали... „Сбывайте все, что
вамъ мѣшаетъ!"
Севенецъ былъ очень популяренъ въ кварталѣ
Монмартръ ( 1 0 6 ). Какъ и всѣ странствующіе мелкіе
торговцы, которые хотятъ отвоевать себѣ мѣсто
•среди сутолки улицы, онъ усвоилъ свой собственный,
чудной возгласъ ( 1 0 7 ), который хорошо знали хозяйки...
— Сбывайте все, что вамъ мѣшаетъ!
Затѣмъ слѣдовали длинныя рѣчи въ медленномъ,
ллачевномъ тонѣ, обращенныя къ своей клячѣ,—
Анастажилѣ, какъ онъ называлъ ее: онъ хотѣлъ
•сказать Анастасіи.

— Ну-же, пойдемъ, Анастажиль! Ну-же, пойдемъ,
мое дитя...
,
И добрая Анастажиль шла, задумчиво, понуривъ
голову, вдоль тротуаровъ. А изо всѣхъ домовъ ей
кричали:
— Зй, ей! Анастажиль!..
Телѣжка наполнялась, и надо было видѣть, какъ!
Когда она была совершенно полна, Анастажиль и
Пьерротъ отправлялись въ Монмартръ и выгружали
свою поклажу у тряпичника, покупающаго оптомъ.
Онъ платилъ имъ наличными за всѣ эти „сбывайте
все, что вамъ мѣшаетъ", которыя достались даромъ
или почти даромъ.
Этимъ страннымъ ремесломъ Пьерротъ, положимъ,
не пріобрѣлъ состоянія; но онъ зарабатывалъ себѣ
на хлѣбъ и зарабатывалъ широко. Ужъ въ первый
годъ отдали деньги Лалуетамъ и отослали триста
франковъ „барышнѣ": такъ Пьерротъ звалъ г-жу
Эйсетъ въ тѣ времена, какъ она была дѣвушкой,
и съ тѣхъ поръ никогда не могъ рѣшиться звать
ее иначе.
Ну, ужъ третій годъ не былъ счастливымъ.
Это было посреди самаго 1830 года. Сколько ни
кричалъ Пьерротъ: „сбывайте все, что вамъ мѣшаетъ!"
парижане сами были заняты тѣмъ, что сбывали съ
рукъ стараго короля (і<>8), который имъ мѣшалъ и
были глухи къ крикамъ Пьеррота: они предоставляли ему драть глотку на улицѣ сколько угодно, а
телѣжка каждый вечеръ возвращалась пустой. В ъ
довершеніе несчастья, Анастажиль околѣла.
Вотъ тогда-то старые Лалуеты, которые ужъ не
могли все дѣлать себѣ сами, и предложили Пьерроту поступить къ нимъ въ магазинъ въ приказчики. Пьерротъ согласился, но не долго оставался
въ этой скромной должности. Когда они прибыли
въ Парижъ, его жена стала каждый вечеръ давать
ему уроки чтенія и письма; онъ могъ уже, съ грѣхомъ пополамъ, написать письмо и выражался болѣе
или менѣе понятно на французскомъ языкѣ. Посту-

пивъ къ Лалуету, онъ удвоилъ свои старанія, сталъ
ходить въ школу для взрослыхъ, чтобы выучиться
ариѳметикѣ, и такъ энергично взялся за дѣло, что
черезъ нѣсколько мѣсяцевъ могъ замѣнить у конторки г. Лалуета, ставшаго почти слѣпымъ, а при
продажѣ г-жу Лалуетъ, которой отказывались служить ноги.
Т ѣ м ъ временемъ родилась мадемуазель Пьерротъ,
и съ тѣхъ поръ состояніе севенца все росло и росло.
Сначала соучастникъ въ торговлѣ Лалуетовъ, потомъ онъ сталъ ихъ товарищемъ. Наконецъ, въ
одинъ прекрасный день, папенька Лалуетъ, совершенно потерявшій зрѣніе, оставилъ торговыя дѣла
и уступилъ свое заведеніе Пьерроту, который выплачивалъ ему за это ежегодно извѣстную сумму.
Предоставленный себѣ, севенецътакъ широко повелъ
свои дѣла, что въ три года расплатился съ Лалуетомъ и, свободный отъ всякихъ обязательствъ, оказался владѣльцемъ прекрасной и удивительно бойко
торгующей лавки...
Какъ разъ въ это время большая Роберта, которая точно ждала, чтобы ея мужъ пересталъ нуждаться въ ней, заболѣла и умерла отъ истощенія.
Вотъ романъ Пьеррота; въ томъ видѢ, какъ мнѣ
разсказалъ его въ этотъ вечеръ Жакъ, пока мы шли
къ пассажу Симонъ. А такъ какъ путь былъ дальней (мы выбрали самый дальній, чтобы показать парижанамъ мою новую куртку), то я узналъ моего
севенца до косточекъ, прежде чѣмъ мы пришли къ
нему. Я зналъ, что у Пьеррота было два идола, которыхъ нельзя было трогать—его дочь и г. Лалуетъ.
Я зналъ также, что онъ немного болтливъ, что его
утомительно слушать. Онъ говорилъ медленно, искалъ
фразы, бормоталъ про себя и не могъ сказать трехъ
словъ подъ рядъ, не прибавляя: „нужно сказать..."
Это зависѣло отъ одного: севенецъ никогда не могъ
приноровиться къ нашему языку. Все, что онъ думалъ, срывалось у него съ губъ на народномъ нарѣчіи Лангедока, и. онъ долженъ былъ постепенно'

переводить этотъ лангедокскій языкъ на французскій.
В с ѣ эти „нужно сказать..." которыми онъ уснаща/іъ
свою рѣчь, давали ему время совершить внутренне
эту маленькую работу. Пьерротъ, какъ говорилъ
Жакъ, не говорилъ, а переводилъ... Что же касается
мадемуазель Пьерротъ, такъ я могъ узнать только
то, что ей шестнадцать лѣтъ и что ее зовутъ Камиллой... Больше ничего... По этой части мой Ж а к ъ
былъ нѣмъ, какъ осетръ.
Было около девяти часовъ, когда мы переступили
• порогъ стараго дома Лалуетовъ; Лавку собирались
закрывать. Передъ пріоткрытой дверью, на тротуарѣ, кучами лежали болты, ставни, желѣзные бруски, всѣ грозныя' принадлежности затвора... Г а з ъ
былъ погашенъ; и весь магазинъ былъ в ъ тѣни, за
исключеніемъ конторки, на которой горѣла фарфоровая лампа, освѣщая кучи золотыхъ монетъ и толстую, красную, смѣющуюся физіономію. В ъ глубинѣ,
въ заднемъ помѣщеніи лавки, кто-то игралъ на
флейтѣ.
—
Здравствуйте, Пьерротъ! крикнулъ Жакъ,
ставъ предъ конторкой... (Я былъ подлѣ него в ъ
свѣту лампы)...—Здравствуйте, Пьерротъ!
При звукѣ голоса Жака, Пьерротъ, провѣрявшій
свою кассу, поднялъ глаза. Затѣмъ, замѣтивъ меня,
онъ издалъ громкій крикъ, сложилъ руки и такъ и
застылъ, глядя на меня, с ъ глупымъ видомъ и разинувъ ротъ.
— Ну, что-жъ! —воскликнулъ Ж а к ъ съ торжествующимъ видомъ.—Что я вамъ говорилъ?
— Охъ, Боже мой! Боже мой!—бормоталъ добрый Пьерротъ—мнѣ кажется, будто... нужно сказать... Мнѣ кажется, что я ее вижу.
— Особенно глаза—продолжалъ Жакъ.—Посмотрите на глаза, Пьерротъ.
— И подбор о докъ, господинъ Ж а к ъ , подбородокъ
съ ямочкой—не унимался Пьерротъ.
Чтобы лучше меня видѣть, онъ поднялъ колпакъ
ладопы.

Я-же ничего не понималъ. Оба они стояли и разсматривали меня, подмигивали глазами, дѣлали другъ
другу знаки... Вдругъ Пьерротъ всталъ изъ-за своей
конторки и подошелъ ко мнѣ съ распростертыми
объятіями.
— С ъ вашего позволенія, господинъ Даніэль, я
васъ поцѣлую... Нужно сказать... Мнѣ будетъ казаться, что я цѣлую Барышню.
Это послѣднее слово объяснило мнѣ все. В ъ мои
года я очень напонималъ г-жу Эйсетъ; а Пьёррота,
который не видѣлъ Барышни лѣтъ двадцать пять,
это сходство еще больше поразило. Этотъ славный
человѣкъ не уставалъ жать мнѣ руки, цѣловать меня,
смотрѣть на меня, смѣясь, своими большими глазами, полными слезъ. Затѣмъ, давай говорить намъ
о нашей матери, о двухъ тысячахъ франковъ, о своей
Робертѣ, о своей Камиллѣ, о своей Анастажилѣ...
И все это съ такими длиннотами, со столькими передами, что мы и по сихъ поръ слушали-бы стоя
въ магазинѣ—его „нужно сказать", если-бы Ж а к ъ
не замѣтилъ ему нетерпѣливымъ тономъ:
—г А ваша касса, Пьерротъ!
Пьерротъ остановился, какъ вкопанный. Онъ былъ
нѣсколько смущенъ тѣмъ, что такъ заговорился.
— Правда, господинъ Жакъ, я болтаю... болтаю...
А, вѣдь, дѣвочка... поистинѣ, нужно сказать... дѣвочка
будетъ бранить меня за то, что я такъ поздно вернусь къ себѣ.
— А что, Камилла тамъ, наверху? — спросилъ
Ж а к ъ съ гримаской равНодушія.
— Да, да, господинъ Жакъ... Дѣвочка наверху...
Она сгораетъ отъ нетерпѣнія... Нужно сказать... Она
совсѣмъ сгораетъ отъ нетерпѣнія познакомиться
поскорѣе съ г. Даніэлемъ. Идите-же наверхъ поглядеть на нее... Я просмотрю всю кассу и присоединюсь къ вамъ... Да, нужно сказать.
Не слушая дальше, Жакъ взялъ меня, подъ руку,
и увлекъ въ глубину, въ ту сторону, гдѣ играли на
флейтѣ... Магазинъ Пьеррота былъ большой и хо-

рош.о обставленъ. В ъ тѣни отсвѣчивали • пузатые
графины, колпаки изъ опала, рыжеватое золото 0емскаго стекла, большіе хрустальные кубки, вздутыя
миски; затѣмъ, справа и слѣва, высились до самого
потолка стопы тарелокъ. Словомъ—дворецъ феи фарфора ночью. В ъ заднемъ помѣщеніи лавки горѣлъ
еще, наполовину пущенный, газовый рожокъ, уныло
выставивъ маленькій кончикъ языка... Мы только
проходили тутъ. На краю раскиднаго дивана сидѣлъ
высокій бѣлокурый молодой человѣкъ, который печально игралъ на флейтѣ. Проходя, Жакъ сказалъ
очень сухо „Здравствуйте", въ отвѣтъ на что бѣлокурый молодой человѣкъ выдулъ двѣ ноты на флейтѣ
также очень сухо. Такъ, по всей вѣроятности, здороваются двѣ флейты, которыя не ладятъ другъ съ
другомъ.
— Это приказчикъ—сказалъ мнѣ Жакъ, когда
мы были на лѣстницѣ.—Этотъ высокій блондинъ
вѣчно надоѣдаетъ намъ своей флейтой... А ты, Даніэль, любишь флейту?
Мнѣ хотѣлось спросить:
— А любитъ-ли его дѣвочка? но я боялся, что
огорчу его. и отвѣтилъ ему совершенно серьезно:
— Нѣтъ, Жакъ, я не люблю флейты.
Квартира Пьеррота находилась въ томъ же домѣ,
гдѣ и магазинъ, въ четвертомъ этажѣ. Слишкомъ
важная, чтобы показываться въ лавкѣ, мадемуазель
Камилла находилась наверху и видѣлась съ отцомъ
только за столомъ.
— Ну, ты увидишь!—говорилъ мнѣ Жакъ, поднимаясь по лѣстницѣ, —Домъ поставленъ на широкую
ногу. У Камиллы есть компаньонка, вдова Трибу,
которая не отходить отъ нея... Не знаю ужъ, откуда
выкопали эту г-жу Трибу; но Пьерротъ знаетъ ее и
воображаетъ, что это дама съ большими достоинствами... Звони, Даніэль, мы пришли!
Я п оз во н и ль. Намъ отворила севенка. въ большомъ чепчикѣ. Она улыбнулась Жаку, какъ старому
знакомому, и провела насъ въ гостинлую.

Когда мы вошли, мадемуазель Пьерротъ сидѣла за
фортепіано. В ъ уголку двѣ старыхъ, довольно плот^ныхъ дамы, г-жа Лалуетъ и вдова Трибу, играли въ
карты. Увидѣвъ насъ, всѣ встали. Послѣ минуты замѣшательства и суеты, послѣдовалъ обмѣнъ поклоновь и гіредставленія, a затѣмъ Жакъ пригласилъ
Камиллу (онъ просто называлъ ее Камиллой) сѣсть
снова за фортепіано. Дама съ большими достоинствами воспользовалась этимъ приглашеніемъ, чтобы
продолжать, свою партію съ г-жей Лалуетъ. Мы съ
Жакомъ сѣли по обѣ стороны мадемуазель Пьерротъ,
которая, перебирая своими пальчиками по клавишамъ, въ то же время болтала и смѣялась съ нами.
Я смотрѣлъ на- нее въ то время, какъ она говорила.
Красивой она не была: бѣлая, розовая, уши маленькія, волосы тонкіе; но слишкомъ полныя щеки,
слишкомъ много здоровья. Прибавьте къ этому красный руки и нѣсколько холодную прелесть пансіонерки, отпущенной на каникулы. Это была самая
настоящая дочь Пьеррота—горный цвѣтокъ, вырощенный подъ витриной пассажа Сомонъ.
Таково, по крайней мѣрѣ, было мое первое впечатлѣніе. Но вотъ, при какомъ-то моемъ словѣ,
обращенномъ къ ней, мадемуазель Пьерротъ вдругъ
медленно подняла на меня свои глаза, которые до
сихъ поръ были опущены, и точно по волшебству,
маленькая буржуазка исчезла. Я теперь видѣлъ
лишь ея глаза,—два большихъ обворожительныхъ
черныхъ глаза, которые я тотчасъ-же узналъ...
О, чудеса! Это были тѣ самые черные глаза, которые такъ тихо свѣтили мнѣ тамъ, въ холодныхъ
стѣнахъ старой гимназіи,—черные глаза феи въ
очкахъ, словомъ, черные глаза... Я думалъ, что
грежу. Мнѣ захотѣлось закричать имъ:
— Прекрасные черные глаза, вы-ли это? Васъ-ли
я нахожу на другомъ лицѣ?
И если-бы вы знали, насколько это были именно
они! Невозможно ошибиться. Т ѣ же рѣсницы, тотъ
же блескъ, то-же черное и сдержанное сіяніе. Что

за сумасшествіе думать, что на свѣтѣ можетъ быть
двѣ пары этихъ глазъ! Да, впрочемъ, вот.ъ доказательство, что это именно т ѣ черные глаза, а не другіе,
похожіе на нихъ: они также узнали меня. И мы бы
вѣроятно, возобновили одинъ изъ нашихъ прежнихъ
милыхъ безмолвныхъ разговоровъ... Но тутъ я услышалъ совсѣмъ подлѣ себѣ, почти надъ ухомъ, точно
мышь грызетъ что-то своими зубками. Я обернулся
на этотъ шумъ и замѣтилъ въ креслѣ, у угла піанина,
лицо, на которое не обратилъ вниманія...
Это былъ высокій сухой и блѣдный старикъ, с ъ
птичьей головой, съ запавшимъ назадъ лбомъ, с ъ
острымъ носомъ, круглыми и безжизненными глазами, расположенными слйшкомъ далеко отъ носа,
чуть не на вискахъ... Если-бы не кусокъ сахара, который старичекъ держалъ въ рукѣ и клевалъ время
отъ времени, можно-бы подумать, что онъ спалъ.
Слегка смущенный этимъ явленіемъ, я отвѣсилъ
старому призраку глубокій поклонъ, на который онъ
не отвѣтилъ...
— Онъ не видѣлъ тебя—сказалъ мнѣ Ж а к ъ —
Это —слѣпой... это —папаша Лалуетъ...
„Онъ получилъ совершенно вѣрное прозвище
( 109 )>—подумалъ я про себя.
И, чтобы не видѣть больше этого ужаснаго старика съ птичьей головой, я обернулся поскорѣе къ
чернымъ глазамъ. Но увы! очарованіе прошло: черные глаза исчезли. Вмѣсто нихъ, на табуреткѣ у
піанино, сидѣла вытянутая въ струнку мѣщаночка.
В ъ эту минуту дверь отворилась, и Пьерротъ
шумно вошелъ въ залу. Малый съ флейтой шелъ
вслѣдъ за нимъ, держа подъ мышкой свой инструментъ. Увидѣвъ его, Жакъ окинулъ его такимъ
грознымъ вглядомъ, который могъ-бы убить даже
буйвола; но онъ пропалъ даромъ: флейтистъ и глазомъ не моргнулъ.
— Ну, что жъ, моя дѣвочка!—сказалъ севенецъ,
цѣлуя свою дочь во всѣ щеки.—Довольна-ли ты?
Привели-таки тебѣ твоего Даніэля... Какъ ты нахо-

дишъ его? Очень миль, неправда ли? Нужно сказать... Совершенный портретъ Барышни.
Т у т ъ добрый Пьерротъ возобновляетъ сцену, происходившую въ магазинѣ, и насильно тащитъ меня
на середину залы, чтобы всѣ могли узрѣть глаза
Барышни, носъ Барышни, подбородокъ съ ямкой
Барышни... Эта выставка сильно стѣсняла меня.
Г-жа Лалуетъ и дама болыиаго достоинства прервали свою партію и, откинувшись на спинки креселъ,
съ самымъ хладнокровнымъ видомъ разсматривали
меня, критикуя или расхваливая вслухъ ту или другую сторону моей особы, точно я былъ откормленная курица, выставленная на продажу въ птичьемъ
ряду. Сказать между нами, дама большаго достоинства, какъ видно, довольно хорошо умѣла разбираться въ молодой птицѣ.
По счастью, Жакъ положилъ конецъ моему мученію, попросивъ мадемуазель Пьерротъ сыграть намъ
что-нибудь.
Вотъ прекрасно, сыграемте что-нибудь!—оживленно воскликнулъ флейтистъ, устремившись впередъ со своимъ инструментомъ.
Ж а к ъ закричалъ:
Нѣтъ, нѣтъ!.. Не надо дуэтовъ, не надо флейты!
Тутъ флейтистъ пустилъ въ него изъ своихъ
свѣтло-голубыхъ глазъ бѣглый взглядъ отравленный какъ стрѣла караима ( и о ) . Но тотъ и глазомъ
не моргнулъ и продолжалъ кричать:
— Не надо флейты!..
В ъ концѣ-концовъ, одолѣлъ Жакъ и мадемуазель
Пьерротъ сыграла намъ, безъ малѣйшаго намека на
флейту, одно изъ хорошо извѣстныхъ Тремоло, которое называется Beveries
de Rosellen ( ш ) . Пока
она играла, Пьерротъ плакалъ отъ восхищенія, Ж а к ъ
купался въ восторгѣ, а флейтистъ, не издававшій
звуковъ, но державшій свой инструментъ у губъ, выбивалъ тактъ плечами и мысленно игралъ на флейтѣ.
Когда Rosellen былъ конченъ, мадемуазель Пьерротъ обернулась ко мнѣ и сказала, опустивъ глаза:

— Ну, а васъ, господинъ. Даніэль, мы развѣ не
услышимъ?.. Вы, вѣдь, поэтъ, я знаю.
— И изрядный поэтъ — вставилъ нескромный
жакъ..
Меня же лично, какъ вы можете себѣ представить,
не очень-то тянуло читать стихи передъ всѣми этими
амаликитянами (Я12). Еще если-бы тутъ были черные
глаза! Но нѣтъ, вотъ ужъ цѣлый часъ, какъ они
потухли; и я напрасно, искалъ ихъ вокругь себя..
Зато надо было видѣть, какимъ непринужденнымъ
тономъ я отвѣтилъ молоденькой Пьерротъ:
— Извините меня на этотъ вечеръ, барышня: я
не захватилъ съ собой своей лиры.
— Не забудьте принести ее въ слѣдующій разъ
сказалъ мнѣ добрякъ Пьерротъ, который понялъ
эту метафору ( ^ ) въ буквальномъ смыслѣ. Бѣдняжка
вполнѣ искренно думалъ, что у меня была лира и
что я игралъ на ней, какъ его приказчикъ — на
флеитѣ... Ахъ, Жакъ былъ правъ, предупредивъ меня,
что введетъ меня въ потѣшное общество.
Около одиннадцати часовъ подали чай. Поднявъ
вверхъ мизинецъ, съ улыбкой на губахъ, мадемуазель Пьерротъ ходила взадъ и впередъ по залѣ,
предлагая сахаръ, подливая молоко. Вотъ въ этотъто моментъ вечера я и~увидѣлъ снова черные глаза.
Они внезапно появились передо мной, сочувственные и свѣтящіеся; затѣмъ снова померкли, прежде,
чѣмъ я успѣлъ съ ними заговорить...
Тутъ только я замѣтилъ одну вещь,—именно что
въ мадемуазелѣ Пьерротъ было два различныхъ
существа: прежде всего—барышня Пьерротъ, маленькая буржуазка съ заурядными взглядами, какъ разъ
такая, чтобы царить въ бывшемъ „домѣ Лалуета";
a затѣмъ—черные глаза, большіе поэтичные глаза'
которые раскрывались, какъ два бархатныхъ цвѣтка',
какъ только появлялись, преображали этотъ внутренне міръ смѣшной торговки желѣзными товарами Барышню Пьерротъ я не хотѣлъ бы ни за что
на свѣтѣ; но черные глаза... Охъ, эти черные глаза'

-Наконецъ, -насталъ часъ отправляться домой.
Знакъ къ этому подала г-^жа Лалуетъ. Она завернула
своего мужа въ большой тафтанъ ( 1 U ) и унесла-подъ
мышкой, точно старую перевязанную мумію. Послѣ
ихъ ухода, Пьерротъ еще долго задерживалъ насъ
на площадкѣ лѣстницы своими нескончаемыми бе сѣдами.
— Ну, вотъ, господинъ Даніэль, теперь, разъ что
вы ужъ знаете мой домъ, я надѣюсь видѣть васъ
у себя. У насъ не бываетъ великосвѣтскаго общества, но общество — избранное... Нужно сказать...
Прежде всего, г. и г-жа Лалуетъ, мои старые хозяева,
затѣмъ г-жа Трибу, дама большого достоинства, съ
которой вы можете раговаривать; наконецъ, мой прикащикъ, добрый малый, который иногда играетъ
намъ на флейтѣ... Нужно сказать... Вы можете вдвоемъ играть дуэты. Это будетъ премило.
Я застѣнчиво возразилъ, что очень занятъ, что
не буду въ состояніи приходить такъ часто, какъ
хотѣлъ-бы.
Это разсмѣшило его:
— Подите! заняты, господинъ Даніэль?.. Знаемъ
мы хорошо ваши занятія въ Латинскомъ кварталѣ...
Нужно сказать... Ужъ навѣрное у васъ тамъ имѣется
какая-нибудь гризетка.
— Дѣло въ томъ—сказалъ Жакъ, смѣясь въ свою
очередь—что барышня Бѣлая Кукушка... не лишена
привлекательности.
При имени Бѣлой. Кукушки веселье Пьеррота
достигло высшей точки.
— Какъ вы говорите, господинъ Жакъ?.. Бѣлая
Кукушка? Ее зовутъ Бѣлой Кукушкой... Эге ге! Посмотрите-ка на этого вѣтренника... В ъ его-то лѣта...
Онъ вдругъ оборвалъ свою рѣчь, замѣтивъ, что
дочь слушала его. Но мы были уже внизу лѣстницы;
а все еще слышали его грубый смѣхъ, отъ котораго дрожали перила.
— Ну-съ! каковы они тебѣ показались?—сказалъ
мнѣ Жакъ, какъ только мы очутились на улицѣ.

— Лалуетъ, мой другъ, безобразенъ; но мадему;
азель Пьерротъ прелестна.
— Не правда ли?—сказалъ бѣдньш влюбленный
такъ пылко, что я не могъ удержаться, чтобы не
разсмѣяться.
— Ну Жакъ, ты себя выдалъ—сказала я, взявъ
его за руку.
В ъ этотъ вечеръ мы очень долго гуляли по набережнымъ. У нашихъ ногъ, спокойная и черная
рѣка катила, точно бусы, тысячи звѣздочекъ. Большія лодки скрипѣли на своихъ цѣпяхъ. Какъ пріятно было ходить потихоньку въ тѣни и слушать
какъ Жакъ говорить, про любовь!.. Онъ любилъ
всей душой; но его-то не любили: онъ хорошо зналъ,
что его не любили.
— Тогда, безъ сомнѣнія, Жакъ, она любить когонибудь другого.
— Нѣтъ, Даніэль, не думаю, чтобы до этого вечера она любила кого бы то ни было.
— До этого вечераі Жакъ, что хочешь ты этимъ
сказать?
— Богъ мой, тебя, вѣдь, всѣ любятъ!.. И она
могла-бы полюбить тебя.
Бѣдный дорогой Жакъ! Надо было видѣть, съ какимъ грустнымъ и покорньшъ видомъ онъ это говорилъ. Я же, чтобы успокоить его, принялся шумно
смѣяться, даже шумнѣе, чѣмъ самъ того хотѣлъ.
— Чортъ возьми, дорогой мой, куда ты хватилъ!..
Или я ужъ такъ неотразимъ, или мадемуазель Пьерротъ очень легко воспламенима... Ну нѣтъ! успокойся, моя мама-Жакъ! Мадемуазель Пьерротъ такъ
же далека отъ моего сердца, какъ я—отъ ея: будь
увѣренъ, что не меня тебѣ придется бояться.
Я говорилъ искренне. Для меня мадемуазели Пьерротъ не существовало... Вотъ черные глаза—это
другое дѣло...

Краеная роза и черные
глаза.
Послѣ этого
перваго посѣщенія бывшаго „дома Лалуетъ", я нѣкоторое время
н е в о з в р а-

щался туда.

Самъ же Жакъ
добросовѣстно
продолжалъ
свои странствованія по воскресеньямъ и каждый разъ устраивалъ изъ своего галстука какой - нибудь новый,
крайне обольстительный бантъ... Галстукъ Ж а к а —
это была цѣлая поэма, поэма любви, горячей и
сдержанной, нѣчто вродѣ восточнаго селама ( 1 1 5 ),
одинъ изъ т ѣ х ъ иносказательныхъ букетовъ, которые
башъ-аги ( 1 1 в ) приподносятъ своимъ возлюбленнымъ,
умѣя влагать въ нихъ всѣ оттѣнки своей страсти.
Будь я женщиной, галстукъ Жака, завязанный на
тысячу самыхъ разнообразныхъ ладовъ, больше тронулъ бы меня, чѣмъ объясненіе въ любви. Но ска-

зать ли вамъ?.. Женщины тутъ ничего не понимаютъ... Каждое воскресенье, прежде чѣмъ уйти, ; бѣдный влюбленный неизмѣнно говорилъ мнѣ;
— Я иду туда, Диніэль... Ты пойдешь?
Я же неизмѣнно отвѣчалъ:
— Нѣтъ, Жакъ! У меня работа...
Тогда онъ уходшгь.поскорѣе; а я оставался одинъ,
согнувшись надъ станкомъ для риѳмъ.
Это я дѣлалъ съ серьезнымъ намѣреніемъ не
ходить больше къ Пьерроту; черные глаза меня пугали. Я сказалъ себѣ:
— Если ты ихъ вновь увидишь, все пропало.
И я не поддавался искушенію увидѣть ихъ... Дѣло
въ томъ, что эти большіе черные демоническіе глаза
не выходили у меня изъ головы. Я иХъ видѣлъ
повсюду. Работая ли, засыпая ли, я постоянно думалъ о нихъ. Если бы вы взяли мои тетради, то
увидѣли бы на нихъ нарисованные перомъ боЛьшіе
черные глаза съ вотъ такими длинными черными
рѣсницами. Это было какое-то навожденіе.
Ахъ, когда моя мама-Жакъ, съ блестящими отъ
удовольствія глазами и въ какомъ-то неимовѣрномъ
галстукѣ отправлялся въ приприжку въ пассажъ Сомонъ, видитъ Богъ, _какое сумасшедшее желаніе я
испытывалъ сбѣжать по лѣстницѣ вслѣдъ за нимъ
и крикнуть ему: „Подожди меня!- Но нѣтъ! Что-то
внутри меня говорило, что не хорошо идти туда;
и у меня хватало духу оставаться за своимъ станкомъ и отвѣчать: „нѣтъ, Жакъ, спасибо! Мнѣ надо
работать!"
Такъ длилось нѣкоторое время. В ъ концѣ концовъ, Муза, вѣроятно, помогла бы мнѣ изгнать изъ
моей головы черные глаза. Къ несчастью, я имѣхіъ
неосторожность увидѣть ихъ еще разъ. Все было
кончено! Моя голова, мое сердце, все было отдано
имъ. Вотъ при какихъ обстоятельствахъ это произошло.
Послѣ своего признанія на набережной, моя мамаЖакъ не говорилъ мнѣ больше о своей любви; но

я хорошо видѣлъ по его лицу, что дѣло не обстояло такъ хорошо^ какъ онъ бы того желалъ... В ъ
воскресенье онъ возвращался всегда отъ Пьеррота
грустнымъ. Я слышалъ, какъ онъ ночью все вздыхалъ и вздыхалъ... Если мнѣ случалось, спросить
его: „Что съ тобой Жакъ?" Онъ мнѣ рѣзко отвѣчалъ: „Ничего!" Но ужъ по одному тону, которымъ
онъ говорилъ, я понималъ, что у него было что-то
неладно... У него, такого добраго, такого терпѣливаго, теперь проявлялась ко мнѣ досада. Иногда онъ
смотрѣлъ на меня такими глазами, какъ будто мы
поссорилились. Я - то догадывался, вы понимаете,
что подъ этимъ кроется какое-то большое сердечное
горе; но такъ какъ Жакъ упрямо отказывался говорить
объ этотъ, то и я не смѣлъ заговаривать на эту тему.
Тѣмъ не менѣе, когда разъ, въ воскресенье, онъ
вернулся ко мнѣ болѣе мрачнымъ, чѣмъ всегда, мнѣ
захотѣлось заставить его высказаться.
— Послушай-ка, Жакъ, что съ тобой?—сказалъ
я ему, взявъ его за руки. — Не клеятся тамъ дѣла, а?
— Ну, да, нѣтъ!.. Не клеится—отвѣтилъ бѣдный
малый съ унылымъ видомъ.
Да что же происходить, наконецъ? Развѣ Пьерротъ что-нибудь подмѣтилъ? Или онъ захотѣлъ помѣшать вамъ любить другъ друга?..
— О, нѣтъ, Даніэль, не Пьерротъ вовсе намъ
мѣшаетъ... Это она сама меня не любитъ... и не
полюбитъ никогда.
— Что за сумасшествіе, Жакъ! Какъ можешь ты
знать, что она никогда не полюбитъ тебя? Вѣдь,
ты ей даже не сказалъ, что любишь ее?.. Вѣдь,
нѣтъ?.. Ну, такъ что же тогда и говорить!
— Тотъ, кого она любитъ, не говорилъ. Ему незачѣмъ было и говорить, чтобы его полюбили...
— Неужели ты въ самомъ дѣлѣ думаешь, Жакъ,
что. флейтистъ...
Жакъ, кажется, даже не слыхалъ моего вопроса.
— Тотъ, кого она любитъ, не говорилъ — сказалъ онъ во второй разъ.

И я больше ничего не могъ изъ него вытянуть.
Эту ночь на колокольнѢ Сен-Жермена вовсе ; не
спали.
Жакъ всю ночь провелъ у окна, глядя на звѣзды
и вздыхая. Я же раздумывалъ.
— Что, если мнѣ пойти туда, посмотрѣть вблизи,
чтб творится?.. В ъ концѣ-концовъ, Жакъ можетъ
ошибаться. Безъ сомнѣнія, мадемуазель Пьерротъ
не поняла всего, чтд заключали себѣ по части любви
складки этого галстука... Затѣмъ, Жакъ не смѣетъ
говорить о своей страсти: не лучше ли мнѣ за него
заговорить объ этомъ?.. Ну, да, такъ: я отправлюсь,
я поговорю съ этой молодой филистимлянкой ( ш ) ;
а тамъ посмотримъ.
На другой день, не предупредивши Жака, я привелъ этотъ прекрасный планъ въ исполненіе. Конечно, и да будетъ Богъ мнѣ свидѣтелемъ въ этомъ!
ксФда я отправился туда, у меня не было никакой
задней мысли. Я шелъ ради Жака, только для Жака...
Однако, когда я замѣтилъ, на углу пассажа Сомонъ,
бывшій домъ Лалуета, съ его зеленой живописью и
вывѣски Фарфоръ и хрусталь, я лочувствовалъ легкое
біеніе сердца, которое должно-бы было кое-что мнѣ
подсказать... Я вошелъ. Магазинъ былъ пусть. Въ
глубинѣ человѣкъ - флейта ѣлъ. Даже во время ѣды,
онъ клалъ свой инструментъ на скатерть подлѣ
себя.
Чтобы Камилла могла колебаться между этой
ходячей флейтой и моей мамой-Жакомъ,—это нѣчто
невозможное—говорилъ я себѣ поднимаясь по лѣетницѣ,—Ну, словомъ, увидимъ...
Пьерротъ былъ за столомъ съ своей дочерью и
дамой большого достоинства. По счастью, черныхъ
глазъ тутъ не было. Когда я вошелъ, послышался
крикъ удивленія.
— Ну, наконецъ-то вы являетесь!—воскликнулъ
добрякъ Пьерротъ своимъ громовымъ голосомъ...
Нужно сказать... Онъ выпьетъ съ нами чашку кофе.
Мнѣ очистили мѣсто. Дама большого достоинства

! пошла и принесла мнѣ красивую чашку съ золотыми цвѣтами; и я сѣлъ рядомъ съ мадемуазелью
Пьерротъ. Въ этотъ день она была очень мила. Немного выше уха (теперь такъ не носятъ) она воткнулъ въ свои волосы маленькую красную розу, да
такую красную, такую красную... Между нами будь
сказано, я думалъ, что эта красная розочка была
феей: такъ она украсила филистимляночку.
— Ахъ, такъ вотъ какъ, господинъ Даніель!—
сказалъ мнѣ Пьерротъ, съ своимъ добрымъ и сердечнымъ густымъ смѣхомъ.—Значить кончено! Вы ужъ
такъ больше и не хотите насъ видѣть?..
Я попробовалъ было извиниться и заговорилъ о
моихъ литератуныхъ трудахъ.
— Да, да, знаемъ мы вашъ Латинскій кварталъ,—
проговорилъ севенецъ.
И ну хохотать еще пуще, посматривая на даму
'большого достоинства, которая покрякивала „гм!
хм!14 съ видомъ бывалаго человѣка и подталкивала
меня ногой подъ столомъ. Для этихъ молодцовъ
Латинскій кварталъ значило—оргіи, балы, маскарады, шутихи, убытки, безумныя ночи и прочее. Ахъ!
ікакъ я удивилъ бы ихъ, если бы разсказалъ про свою
отшельническую жизнь на колокольнѣ Сен-Жермена!
Но вы же знаете, что молодой человѣкъ не прочь
прослыть за шельмеца.
В ъ отвѣтъ на обвиненія Пьеррота, я принималъ
видъ скромника и лишь слабо защищался:
— Да нѣтъ же, нѣтъі Увѣряю васъ... Дѣло вовсе
не такъ обстоитъ, какъ вы думаете.
Какъ бы смѣялся Жакъ, глядя на меня!
Когда мы кончали пить кофе, со двора донеслось
нѣсколько звуковъ флейты. Это звали Пьеррота въ
магазинъ. Какъ только онъ повернулъ спину, дама
большого достоинства ушла въ свою очередь, на
кухню съиграть въ 5 0 0 ( ш ) съ кухаркой. Между
нами будь сказано, я думаю, что самое большое достоинство этой дамы заключалось именно въ томъ,
что она умѣла очень ловко тасовать карты.

Увидѣвъ, что меня; оставили одного съ красной
розочкой, я подумалъ: „Вотъ удобный случай!" И
у меня на губахъ уже было имя Жака; но мадемуазель Пьерротъ не дала мнѣ говорить. Не глядя на
меня, она вдругъ сказала мнѣ тихо:
— Такъ это мадемуазель Бѣлая Кукушка мѣшаетъ вамъ приходить къ-.вашимъ друзьямъ?
Сначала я подумалъ, что она шутитъ. Но нѣтъ,
она не шутила. Она даже казалась очень взволнованной, если судить по румянцу ея щекъ и быстрому
дыханію. Вѣроятно, при ней говорили о Бѣлой Кукушкѣ, и она смутно воображала себѣ то, чего не
было. Я могъ-бы однимъ словомъ разубѣдить ее, но
какое-то глупое тщеславіе меня удержало... Тогда,
видя, что я не отвѣчаю, мадемуазель Пьерротъ повернулась ко мнѣ и, поднявъ свои длинныя рѣсницы,
которыя до сихъ поръ были опущены, посмотрѣла
на меня... Я . лгу, не она на меня посмотрѣла, а
черные глаза, полные слезъ и нѣжнаго упрека. Ахъ,
дорогіе черные глаза, отрада моей души!..
Это было на одно мгновенье. Почти тотчасъ-же
длинныя рѣсницы опустились, черные глаза исчезли;
и подлѣ меня была лишь мадемуазель Пьерротъ.
Какъ можно скорѣе, не дожидаясь, новаго появленія
черныхъ глазъ, я принялся говорить о Жакѣ. Я началъ съ того, что разсказалъ, насколько онъ добръ,
честенъ, смѣлъ, великодушенъ. Я разсказалъ эту
неизсякаемую преданность, эту материнскую заботливость всегда на-сторожѣ, и которой могла-бы позавидовать настоящая мать. Это онъ, Жакъ, кормилъ меня, одѣвалъ, доставлялъ развлеченія,—одинъ
Богъ знаетъ, цѣною какого труда, какихъ лишеній.
Не будь его, я былъ-бы все тамъ, въ этой черной
тюрьмѣ, Сарландѣ, гдѣ столько, столько терпѣлъ...
Это мѣсто моего разсказа, какъ видно, тронуло
мадемуазель Пьерротъ: я видѣлъ, какъ крупная слеза
покатилась по ея щекѣ. Какъ разъ въ эту минуту
я искалъ деликатнаго случая дать понять молодой
Камиллѣ, что она-то и есть та трижды и четырежды

счастливая женщина, въ которую былъ влюбленъ
Жакъ Этотъ случай доставила мнѣ красная розочка,
упавъ на полъ. Но развѣ я вамъ не говорилъ, что
эта красная розочка была феей? Я проворно поднялъ ее, но и не думалъ отдавать.
— Это будетъ для Жака, отъ васъ—сказалъ я
мадемуазели Пьерротъ, съ - самой, тонкой улыбкой
— Если х о т и т е - д л я Ж а к а — отвѣтила, вздохнувъ,
мадемуазель Пьерротъ.
Но въ ту же минуту появились черные глаза и.
нѣжно посмотрѣли на меня, - какъ-бы желая сказать:
А ,
— Нѣтъ! не для Жака, а для тебя!
Еслибъ вы знали, какъ хорошо они это выражали, съ какой горячей искренностью съ какой целомудренной и неотразимой страстью! Тѣмъ не Men t e , я еще колебался, и они должны были два или
три'раза подрядъ повторить мнѣ: „Да... для тебя...
для тебя«. Тогда я поцѣловалъ красную.розочку и
спряталъ у себя на груди.
^лтапгі
Когда, вечеромъ, вернулся Жакъ, онъ засталъ
меня, какъ всегда, склоненнымъ н а д ъ станкомъ для
риѳмъ. Я держалъ его въ невѣдѣніи относительно
того, что выходилъ днемъ. На-мое несчастье, когда
я раздѣвался, красная розочка, спрятанная у меня
на груди, упала на полъ къ кровати. Всѣ эти феи
полны проказъ. Жакъ увидѣлъ ее, поднялъ и посмотрѣлъ на нее долгимъ взглядомъ. Не знаю, кто
былъ краснѣе,—роза или я.
узнаю ее!—сказалъ о н ъ — О н а взята съ куста,
который стоить тамъ, на окнѣ въ залѣ.^
Потомъ онъ прибавилъ, возвращая мнѣ ее:
— А вотъ мнѣ такъ она никогда не давала розъ.
Онъ сказалъ это такъ печально, что мои; глаза
наполнились слезами...
"t
_
— Жакъ, другъ мой Жакъ, клянусь тебѣ, что до
этого вечера...
Онъ мягко прервалъ меня:
— Не извиняйся, Даніэль! Я увѣренъ, что ты.ни--

чего не сдѣлалъ для того, чтобы измѣнить мнѣ...
Я это зналъ, зналъ: тебя-то она и любить. Вспомни-ка,
какъ я тебѣ сказалъ: „Тотъ, кого она любить, не
говорилъ; ему незачѣмъ было говорить, чтобъ быть
любимымъ".
Тутъ бѣдный малый сталъ ходить взадъ и впередъ по комнатѣ. Я же смотрѣлъ на него, не двигаясь, съ моей красной розой въ рукахъ...
-— Такъ и должно было случиться—продолжалъ
онъ, минуту спустя.—„Я давно предвидѣлъ все это.
Я зналъ, что разъ она тебя увидитъ, то ужъ не
захочетъ больше смотрѣть на меня. . Вотъ почему
я такъ долго тянулъ и не брапъ тебя туда. Я заранѣе ревновалъ тебя. Прости меня, я такъ любилъ
ее!.. Наконецъ, однажды, я хотѣлъ испытать судьбу:
я позволилъ тебѣ пойти со мной. В ъ этотъ день,
дорогой мой, я понялъ, что все было кончено. Всего
черезъ пять минуть она посмотрѣла на тебя такъ,
какъ никогда ни на кого не смотрѣла Вѣдь, ты и
самъ замѣтилъ это. Охъ, не лги, ты это замѣтилъ!
И вотъ доказательство: больше мѣсяца ты не возвращался туда... Но, чертъ побери! Это ни къ чему
мнѣ не послужило... Дпя такой души, какъ ея, отсутствующіе всегда правы... Каждый разъ, какъ я
бывалъ у нихъ, она- только и дѣлала, что говорила
мнѣ о тебѣ, да такъ наивно, съ такимъ довѣріемъ
и любовью... Эта была настоящая пытка. Теперь все
кончено!.. Такъ лучше.
Долго говорилъ мнѣ такъ Жакъ, и все съ той-же
кротостью, все съ той-же покорной улыбкой. Все,
что онъ говорилъ, доставляло мнѣ одновременно и '
страданіе. и удовольствіе. Страданіе, потому что я
чувствовалъ, какъ онъ несчастенъ; удовольствіе, потому что сквозь каждую его фразу свѣтили мнѣ черные глаза, и они были полны мною. Когда онъ кон чилъ, я подошелъ къ нему, слегка пристыженный,
но не выпуская изъ рукъ красной розочки.
— Жакъ, ты теперь больше не будешь меня любить?—спросилъ я.

Онъ улыбнулся и, прижавъ меня къ своему сердцу,
сказалъ:
" •'
— Глупенькій, я еще больше стану тебя любить.
Это была правда. Приключеніе съ красной розой
нисколько не измѣнило ни нѣжности моей мамыЖака, ни даже его расположенія духа. Я думаю, что
онъ сильно страдалъ, но никогда этого не показывалъ,—ни одного вздоха, ни одной жалобы... Какъ и
въ прежніе дни, онъ продолжалъ ходить туда по
воскресеньямъ, выказывая всѣмъ ласковый видъ.
Только галстухъ больше не завязывался на разные
лады. И все попрежнему спокойный и гордый, работая, какъ волъ, и твердо идя въ жизни, съ глазами, устремленными къ одной цѣли—къ возстановленію очага.—Вотъ онъ, Жакъ, моя мама-Жакъ!..
Что-же касается меня, то съ того дня, какъ я
могъ любить черные глаза свободно и безъ угрызенія совѣсти; я бросился, очертя голову, въ мою
страсть. Яневыходилъ больше изъ квартиры Пьеррота. Я покорилъ тамъ всѣ сердца—цѣною какихъ
подлостей, великій Боже? Приносить сахаръ г. Лалуету, сыграть партію съ дамой большаго достоинс х в а > — м н ѣ все было нипочемъ... Меня звали въ этомъ
домѣ Желаніе-нравиться... Обыкновенно Желаніе-нравиться являлось въ серединѣ дня. В ъ эти часы Пьерротъ былъ въ магазинѣ, мадемуазель Камилла одна
наверху, въ залѣ, съ дамой большаго достоинства.
Какъ только я приходилъ, черные глаза живо показывались; и почти тотчасъ-же дама большаго достЬинства оставляла насъ однихъ. Эта благородная
дама, которую севенецъ приставилъ къ своей дочери,
какъ компаньонку, считала, что она ужъ свое дѣло
сдѣлала, разъ видѣла, что я тутъ. Живѣй, живѣй
въ буфетъ, къ кухаркѣ и—пожалуйте карты! Я-то
не жаловался на это. Еще-бы! Оставаться наединѣ
съ черными глазами...
Боже, сколько хорош ихъ часовъ провелъ я въ
этой маленькой, желтой гостиной ( 11Э ). Почти всегда
я приносилъ книгу, одного изъ моихъ любимыхъ

поэтовъ, и читалъ изъ нея цѣлыя страницы чернымъ
глазамъ, которые, смотря по мѣсту, орошались сладкими слезами или метали молніи. В ъ , это время
подлѣ насъ мадемуазель Пьерротъ вышивала для
своего отца туфли или играла свои безконечныя
мечты Розеллена; но повѣрьте, мы оставляли ее со-:
вершенно въ покоѣ. Однако, иногда, на самомъ
трогательномъ мѣстѣ разсказа, эта мѣщаночка вслухъ
дѣлала свои наивныя соображенія, вродѣ: „надо будетъ позвать настройщика",—или еще: „ я сдѣлала
два лишнихъ стежка на моей туфлѣ". Тогда я закрывалъ съ досады книгу и не хотѣлъ дальше продолжать; но черные глаза такъ умѣли на меня смотреть, что сейчасъ-же смиряли меня, и я продолжалъ.
Конечно, было очень неосторожно оставлять насъ
такъ всегда однихъ въ этой маленькой, желтой гостиной. Подумайте, что мы вмѣстѣ—черные глаза и
Желаніе-нравиться — не насчитывали и тридцати четырехъ лѣтъ... Къ счастью, мадемуазель Пьерротъ
никогда насъ не покидала; а въ ней было столько
благоразумія, столько осторожности, столько бдительности... какъ у сторожа пороховаго погреба...
Помню, разъ, въ теплое полуденное время мая мѣсяца сидѣли мы съ черными глазами на диванѣ въ
гостиной. Окно было пріотворено, большія занавѣси
опущены и падали до пола. В ъ этотъ день мы читали Фауста ( 1 2 0 )... Когда мы кончили чтеніе, книга
выпала у меня изъ рукъ, Съ минуту сидѣли мы
другъ противъ друга, не разговаривая, среди тишины
и полумрака... Голова ея лежала на моемъ плеч-ѣ.
Изъ-за пріоткрытой рубашечки я видѣлъ серебряный медальки, которыя блестѣли въ глубинѣ шейки...
Внезапно около насъ очутилась мадемуазель Пьерротъ. Надо было видѣть, какъ она живо прогнала
меня на другой конецъ дивана; и какой изрядный .
выговоръ сдѣлала!
— То, что вы дѣлаете, очень дурно, дорогія дѣти—гсказала она намъ.—Вы злоупотребляете т,ѣмъ

довѣріемъ, которое вамъ оказываютъ... Надо сказать отцу о вашихъ планахъ... Ну, что-жъ, Даніэль,
когда вы будете съ нимъ говорить?
Я обѣщалъ говорить съ Пьерротомъ въ самомъ
скоромъ времени, какъ только кончу свою большую
поэму. Это обѣщаніе смирило немного нашу надзирательницу; но ужъ все^равно, съ этого дня чернымъ глазамъ было запрещено садиться на диванъ
рядомъ съ Желаніемъ-нравиться. .
О, эта мадемуазель Пьерротъ была очень суровой
молодой особой! Можете себѣ представить, что первое время она не хотѣла позволить чернымъ глазамъ писать мнѣ; однако, въ концѣ-концовъ, согласилась, но подъ непремѣннымъ условіемъ, что ей
будутъ показываться всѣ письма, Къ несчастью, мадемуазель Пьерротъ не довольствовалась тѣмъ, что
только перечитывала эти восхитительныя письма,
полныя страсти, которыя писали мнѣ черные глаза:
она еще часто вставляла фразы своей фабрикаціи,
какъ напримѣръ:
Сегодня утромъ я полна грусти. Я нашла въ
своемъ шкапу паука. Утренній паукъ предвѣщаетъ
огорченія.
Или еще:
— Не заводятъ хозяйства съ косточками отъ персиковъ.
A затѣмъ вѣчный припѣвъ:
— Надо сказать отцу о вашихъ планахъ...
На что я неизмѣнно отвѣчалъ:
— Когда-кончу свою поэму!..

ГЛАВА

VIII.

Чтѳніе въ пассазкѣ Сомонъ.
Наконецъ-то я кончилъ эту пресловутую поэму..
Я довелъ ее до конца послѣ четырехмѣсячнаго труда.
И помню, что, добравшись до послѣднихъ строфъ,
ужъ не могъ больше писать: до того у меня дрожали руки отъ лихорадки, гордости, удовольствия,
нетерпѣнія.
Это было цѣлымъ событіемъ на колокольнѣ СенЖермена. По этому случаю Жакъ на одинъ день
превратился въ прежняго Жака,—того Жака, который возился съ переплетами и маленькими горшочками клея. Онъ переплелъ мнѣ роскошную тетрадь
и захотѣлъ собственноручно переписать мою поэму.
И по поводу каждой строки слышались крики восторга, бурное восхищеніе... Я же самъ былъ менѣе
увѣренъ въ своемъ произведеніи. Жакъ слишкомъ
любилъ меня: я не довѣрялъ ему. Мнѣ хотѣлось,
чтобы мою поэму прочелъ кто-нибудь незаинтересованный и положительный. Но ' то-то и бѣда, что
я никого не зналъ.
А въ сливочной мнѣ не разъ представлялась возможность завязать знакомство. Съ тѣхъ поръ, какъ

мы стали богаты, я обѣдалъ за общимъ столомъ,
въ дальней залѣ. Тутъ набралось. бы десятка съ
два молодыхъ людей, писателей, художниковъ, архитекторовъ,—лучше сказать, посѣвовъ всего этого...
Теперь посѣвы взошли: иные изъ этихъ : молодыхъ
людей стали знаменитыми. И когда мнѣ попадаются
ихъ имена въ газетахъ, это раздираетъ мнѣ сердце,—
мнѣ, ничего не представляющему изъ себя.
Когда я подо шелъ къ столу, все это молодое
общество встрѣтило меня съ распростертыми объятіями. Но такъ какъ я былъ слишкомъ застѣнчивъ, чтобы вмѣшиваться въ споры, то меня скоро
забыли. И я сталъ такъ же одинокъ среди всѣхъ
нихъ, какъ былъ за моимъ столикомъ, въ общей
залѣ. Я слушалъ, но не говорилъ.
Разъ въ недѣлю съ нами обѣдалъ очень извѣстный поэтъ, имени котораго не помню, но котораго
эти господа называли Багава,—по заглавію одной
изъ его поэмъ. В ъ эти дни пили бордо въ восемнадцать су; затѣмъ, за десертомъ знаменитый Багава декламировалъ какую-нибудь индійскую поэму.
Индійскія поэмы были его спеціальностью. Была у
него одна, озаглавленная Lakçamana, другая—Daçaratha, еще одна—Kalatçala, и еще другая—Bhagiratha, a затѣмъ— Çudra Cunocépa Viçvanitra... Ho
самая прекрасная изъ всѣхъ была все же Багава.
Ахъ, когда поэтъ декламировалъ Багаву, вся дальняя зала гремѣла. Горланили, топали ногами, вскакивали на столы. Направо отъ меня сидѣлъ маленькій архитекторъ съ краснымъ носомъ; такъ онъ начиналъ рыдать съ самой первой строфы и все время
утиралъ свои глаза моей салфеткой...
Я же, подчиняясь общему увлеченію, кричалъ еще
громче, чѣмъ другіе, но, въ сущности, не сходилъ
съ ума отъ Багавы. Тутъ опять были налицо лотосъ ( ш ) , кондоръ ( 1 2 2 j, слонъ и буйволъ; иногда,
ради разнообразія, лотосъ назывался лотусомъ. Но,
оставивъ въ сторонѣ это разночтеніе, надо сказать,
что всѣ стихоплетенія стоили одно другого: ни стра-

с т и . в ъ нихъ, ни правды, ни воображенія. Риѳма на
риѳмѣ. Какая-то мистификація... Вотъ что я думалъ
про себя относительно знаменитаго поэта Багавы.
Быть можетъ, я не такъ строго судилъ бы его,
если-бы и меня, въ свою очередь, попросили прочесть стихи. Но меня ни о чемъ не просили, и это
дѣлало меня неумолимымъ...
Впрочемъ, не одинъ я держался такого мнѣнія
относительно индійской поээіи. Мой сосѣдъ слѣва
также не очень-то прельщался ею... Что за чудной
человѣкъ, мой сосѣдъ слѣва, лоснящійся, изношенный, блестящій, съ большимъ лысымъ лбомъ и длинной бородой, въ которой всегда висѣло нѣсколько
кусочковъ вермишели!. Изъ всѣхъ обѣдающихъ онъ
былъ самый старый, а также самый развитой. Какъ
всѣ великіе умы, онъ говорилъ мало, не расточалъ своихъ словъ. Его всѣ уважали. Про него говорили:.
0 н ъ
очень, знающій.—Это глубокомысленный
человѣкъ.
v. . . . Я лично, увидѣвъ^і?асй%ііілйвую гримасу, которая кривила его ротъ,-'по'ка всѣ слушали стихи
знаменитаго Багавы, составилъ себѣ о моемъ сосѣдѣ слѣва самое высокоё мнѣніе. Я думалъ:
— Вотъ человѣкъ со вкусомъ!.. Что если я прочту ему свою поэму?
Однажды вечеромъ, когда вставали изъ-за стола,
я велѣлъ принести графинчикъ водки и предложилъ
философу выпить по стаканчику со мной. Онъ принялъ предложеніе: я зналъ его. порокъ. Попивая, я
навелъ разговоръ на знаменитаго Багаву и началъ
съ того, что сталъ сильно хулить лотосы, кондоровъ, слоновъ и буйволовъ... Какая дерзость; слоны
такъ мстительны!.. Пока я говорилъ, мыслитель
молча наливалъ себѣ рюмку за рюмкой. Время отъ
времени онъ улыбался и утвердительно качалъ головой, бормоча: „Да-съ, да-съ"... Этотъ первый
успѣхъ придалъ мнѣ смѣлости; и я заявилъ, что
тоже сочинилъ большую поэму и. что хотѣлъ бы

отдать ее ему на судъ. „Да-съ, да-съ" пробормоталъ опять мыслитель, наморщась. Увидѣвъ, что
мой господинъ хорошо настроенъ, я сказалъ себѣ:
„Вотъ удобный случай!" и вынулъ поэму изъ кармана. Не трогаясь этимъ, мыслитель налилъ себѣ
пятый стаканчикъ и спокойно смотрѣлъ, какъ я
развертывалъ свою рукопись; но в ъ самую послѣднюю минуту старый пьяница положилъ свою руку
мнѣ на обшлагъ и сказалъ:
— Одно слово, молодой человѣкъ, прежде^ чѣмъ
начинать... Каковъ вашъ взглядъ?
Я съ безпокойствомъ посмотрѣлъ. на него.
.— Вашъ взглядъ!—сказалъ странный мыслитель,
повышая голосъ.-—Каковъ вашъ взглядъ?
Увы! Мой взглядъ!.. У меня его не было; я никогда и не думалъ. о томъ, чтобы составить себѣ
его. Да это, впрочемъ, было видно по моему удивленному взору, румянцу, смущенію,..
Мыслителе всталъ въ негодованіи:
. s ...
— Какъ, несчастный молодой человѣкъ! У васъ
нѣтъ взгляда... В ъ таком,ъ. случаѣ вамъ безполезно
читать свою поэму: я заранѣе ,.знаю ей цѣну.
.. Тутъ. онъ налилъ себѣ, одинъ за другимъ, два
или три стаканчика,, которые еще оставались на
днѣ бутылки, взялъ шляпу и вышелъ, яростно сверкая глазами.
Когда вечеромъ я разсказалъ о своемъ приключеніи другу Жаку, онъ порядкомъ-таки разеердйлся.
— Твой мыслитель.—дурень—сказалъ о н ъ . Ч т о
въ этомъ толку, кабы и былъ . взглядъ?.. Развѣ у
зябликовъ есть взглядъ?.. Взглядъ!.. Это. еще что
такое?.. Гдѣ это фабрикуется? Развѣ это видано?..
Торговецъ взглядомъ—нечего сказать!;.
Добрый малый Жакъ! У. него просто слезы въ
глазахъ стояли отъ этой обиды, которую мы претерпѣли—я да мое образцовое произведете. :
— Слушай, Даніэль!—добавилъ онъ, спустя минуту.—M нѣ пришла въ голову мысль. Разъ что ты

хочешь прочесть твою поэму, не прочесть ли тебѣ
ее какъ-нибудь въ воскресенье, у Пьеррота?
— У Пьеррота?.. Ахъ, Жакъ!
— Почему нѣтъ?.. Ну, конечно! У Пьеррота нѣтъ
полета орла, но въ то же время онъ и не кротъ.
У него много здраваго смысла, много прямоты...
Камилла же была бы прекраснымъ судьей, хотя и
немного пристрастнымъ... Дама большого достоинства очень начитана,.. Да и самъ старый воробей,
папаша Лалуетъ, ужъ не такой замкнутый, какъ кажется... Ктому же у Пьеррота, въ Парижѣ, есть
много знакомыхъ лицъ, очень видныхъ, которыхъ
можно бы было пригласить въ этотъ вечеръ... Что
скажешь на это? Хочешь, я поговорю съ нимъ?..
Не очень то мнѣ улыбалась мысль отправиться
искать судей въ пассажѣ Сомонъ; однако, у меня
языкъ такъ и чесался прочесть свои стихи. Подувшись немного, я принялъ предложеніе Жака. На
другой же день онъ поговорилъ съ Пьерротомъ.
Очень- сомнительно, чтобы добрякъ Пьерротъ въ
точности понялъ* въ чемъ было дѣло. Но такъ
какъ ему представлялся тутъ случай угодить дѣтямъ Барышни, то этотъ молодчина сказалъ, не колеблясь, „да". И приглашенія тотчасъ же были разосланы.
Никогда еще маленькая желтая гостинная не видала такого торжества. Желая оказать мнѣ честь,
Пьерротъ пригласилъ всѣ сливки изъ міра фарфора!
Въ тотъ вечеръ, когда происходило чтеніе, кромѣ
обычнаго люда, тутъ были: г. и г-жа Пассажонъ со
своимъ • сыномъ ветеринаромъ, однимъ изъ самыхъ
блестящихъ учениковъ школы д'Альфора ( 1 2 3 ), Ферруйя младшій, франмассонъ, краснобай, который
только-что имѣлъ дьявольскій успѣхъ въ ложѣ Вели каго Востока ( т ) ; затѣмъ Фужеру со своими
шестью барышнями, вытянутыми, точно органныя
трубы; наконецъ, Ферруйя старшій, членъ Погребка ( і а в ), герой вечеровъ.
Можете себѣ представить, какъ

я былъ взволно-

ванъ, увидѣвъ себя среди такого важнаго ареопага ( ш ) ! Такъ какъ этимъ молодцамъ сказали,
что ихъ позвали оцѣнить поэтическое произведете,
то они сочли за нужное придать своимъ лицамъ
соотвѣтственное ' выраженіе — холодное, погасшее,
безъ улыбокъ. Они говорили между собой тихо и
степенно, поворачивая головы, какъ судьи. Пьерротъ, который смотрѣлъ на дѣло проще, глядѣлъ
на нихъ всѣхъ съ изумлвннымъ видомъ.
Когда всѣ явились, стали размѣщаться. Я сидѣлъ
спиной къ піанино. Вокругъ меня полукругомъ рас. положилась аудиторія. Одинъ старикъ
Лалуетъ
грызъ свой сахаръ на обычномъ мѣстѣ. Послѣ минутнаго смятенія, водворилась тишина: и я началъ
взволнованнымъ голосомъ свою поэму...
Это была драматическая поэма, подъ пышнымъ
названіемъ ^Пастушеская Хомедія*... В ъ первые
дни своего плѣненія въ гимназіи Сарланда, Малышъ
забавлялся тѣмъ, что разсказывалъ своимъ учениникамъ фантастическія сказочки, наполненный сверчками. бабочками и другими букашками. Изъ трехъ
такихъ сказочекъ я и.составилъ Пастушескую Шмедію, написавъ ихъ въ видѣ діалоговъ и переложивъ ихъ на стихи. Свою поэму я раздѣлилъ на
три части; но въ тотъ вечеръ, у Пьеррота, я прочелъ имъ лишь первую часть. Прошу у васъ позволен ія привести здѣсь этотъ отрывокъ Пастушеской
Комедіи, не какъ избранное произведете литературы, а просто какъ оправдательный документъ,
который надо присоединить къ исторіи Малыша.
Представьте себѣ на минуту, дорогіе читатели, что
вы сидите кружкомъ въ маленькой, желтой гостиной и что Даніэль Эйсетъ дрожащимъ голосомъ
читаетъ вамъ.

Б о ж ь я к О Р .О В К А, отбиваясь. •

Приключенія голубой бабочки,
о ^ с т ь ч а с о ГвОъ Л у бв ае яч е Бр аа б' о ч к а
Божья Коровка c S f ^ Z T ^ '

Нѣтъ! Оставьте, меня!
идти.- •
• .
и

верхомъ на в ѣ ^ ч Г п а п о р ^ т н и ^ Г ^ О ? / ^ Т " 7 ' ° б ° Ю ' С в д я
0 н и
провели день вмѣстѣ Т а к і
встрѣтились утромъ и
какъ уже
Божья Кпплі Ï
становится поздно, то
ьожья Коровка дѣлаетъ видъ, что хочетъ уйти. ;

БАБОЧКА.

Шш.І Слышишь?
Б О Ж Ь Я

БАБОЧКА.

Какъ!., Ты ужъ уходишь?..

Божья
У »

7

п « й Г

!

МНѢ

г

Я0М0Й

.•:

.

: ,

-

Подожди немного, чортъ возьми! Вернуться домой
никогда не поздно... Возьми хоть бы м Т я я дома
скучаю; а ты? Дверь, стѣна, о к н о - Т а к ъ все это
ТаМЪ

И

™

И

Р°<=С и

Божья КОРОВКА.
Увы, сударь, я обожаю ихъ.
•

-

м и

?акъ £

£

тогда

'

ч т о ж ъ

в Г у Г :

Божья
Конечно, но...

БАБОЧКА.

Замолчи!
Божья

КОРОВКА.

БАБОЧКА.

'

Погоди ухо-

Йдутъ люди.
(Проходятъ люди).

^

Божья
Да, но...

КОРОВКА.

Что такое?

ты, глупецъ?

П0СМ0ТРИ

БАБОЧКА.

-

Б А Б О Ч К А .

J ? . r J T

въ испуіѣ.

Ту перепелочку, что поетъ, нализавшись въ сосѣднемъ виноградникѣ... Что, хорошая пѣсня для
этого прелестнаго лѣтняго вечера?. И какъ красиво
съ того. мѣста, гдѣ мы находимся!.. ..

БАБОЧКА.

Г с ыйНВо3ГРѢ?

К О Р О В К А,

Что такое?

КОРОВКА.

НаД0

Честное слово, мнѣ надо
:

КОРОВКА,

Б О Ж Ь Я К О Р О В К А .

тихо, помолчавъ немного.

Люди, вѣдь, очень злы, не правда-ли?
БАБОЧКА,

толкая ее въ траву,,

Ну же! Катайся по травѣ: она—наша.

БАБОЧКА.

Очень злы.

Божья
КОРОВКА.
Я всегда боюсь, какъ бы кто изъ
вши, меня мимоходомъ: у нихъ ноги
а у меня такое хрупкое сложеніе.
невелики, ноу васъ есть крылья; а это

Б
нихъ не раздатакія большія,
Вы-то хоть и
много значитъ.

Тьфу пропасть, дорогой мой! Да если ты боишься
этихъ олуховъ-крестьянъ, такъ милости просимъ ко
мнѣ на спину. Я-то, вѣдь, очень плотнаго сложенія,
У меня крылья не то, что у стрекозъ—изъ пленокъ
лука. Я могу тебя доставить, куда хочешь, и носить
сколько тебѣ будетъ угодно.
КОРОВКА.

Охъ, нѣтъ сударь, спасибо! Я
люсь...
Б А Б О Ч К А .

Нѣтъ, но...

(Жж.!

Они улетаютъ. Разгоѳоръ продолжается въ

воздухѣ).

Божья

никогда не осмѣ-

Ну, что такое?
Божья

БАБОЧКА.

КОРОВКА.

Ну, не глупъ-ли ты! Если у тебя кружится голова,
такъ закрой глаза. Закрылъ-ли ты ихъ?
КОРОВКА,

закрывая

глаза.

Да..

Влѣзай же, дурень!

БАБОЧКА.

Теперь тебѣ лучше?

КОРОВКА.

доставите домой,

конечно;

потому что

Б О Ж Ь Я

КОРОВКА,

съ усиліемъ.

Немного лучше.

БАБОЧКА.

Какъ только отправимся, такъ и пріѣдемъ.
Божья

КОРОВКА.

Я ничего не вижу больше... У меня кружится голова... Хотѣлось бы спуститься...

"ч

Б А Б О Ч К А .

Вы меня
иначе...

испушнно.

Б А Б О Ч К А .

Божья

Божья

КОРОВКА,

Ахъ, сударь...

•

Неужто ужъ такъ трудно на нихъ взобраться?
Божья

Безъ сомнѣнія..". Немного подвинься назадъ...
Такъ... Теперь тише на чіалубѣ: я отпускаю лапы.

Превосходно, другъ мой! Ты вовсе не тяжелъ.

БАБОЧКА.

Божья

А Б О Ч К А.

КОРОВКА,

взбираясь на

своею товарища.

Дѣло въ томъ, что вечеромъ мы совершаемъ молитву... Понимаете?

БАБОЧКА, смѣясь, изподтишка.
Положительно, въ вашемъ
воздухоплаватели...
О, да .

Божья

семействѣ

КОРОВКА.

скверны

БАБОЧКА.

Вы не виноваты въ томъ, что еще не научйлись
управлять шаромъ.
Божья

БАБОЧКА.

Да, нѣтъ-же, не поздно! Послушай-ка, какъ стрекочётъ кузнечикъ...
Божья

КОРОВКА.

О, нѣтъ...

тихо.

КОРОВКА,

И еще... у меня... нѣтъ денегъ...
БАБОЧКА.

Ну, вотъ, милостивый государь, вы пріѣхали.
( Садится на Ландышъ).
Божья

КОРОВКА,,

Идемъ! Ландышъ самъ угощаетъ.
(Они

входятъ къ Ландышу)—Занавѣсъ

стемнѣло,..

Знаю, но такъ какъ еще очень рано, то я - привезла тебя къ одному Ландышу, изъ моихъ друзей.
Мы промочимъ себѣ глотку: это позволительно...

Оба

товарища выходятъ

Божья

БАБОЧКА, подставляя спину.
А теперь въ путь!
Божья

КОРОВКА,

смгьло взбираясь.

В ъ дорогу!

БАБОЧКА.

Вотъ что! Но только на одну секунду.

БАБОЧКА.

Ну, что-жъ! Каковъ тебѣ показался Ландышъ?
Божья

КОРОВКА.

Притомъ я-то, вѣдь, не принятъ въ обществѣ...

Иди-же! Я скажу, что ты мой побочный сынъ:
тебя хорошо примутъ, не бойся!:.

БАБОЧКА, смотря на небо.
. Ого-го! Феба (
поторапливаться.

КОРОВКА.

А еще и то, что поздно.

КОРОВКА.

Дорогой мой, онъ прелестенъ! Онъ иредоставляетъ
вамъ свой погребъ и все, не зная васъ...

БАБОЧКА.

Божья

отъ Ландыша...

коровка немного запьянѣла.

'

. Ахъ,. мнѣ некогда...

Божья

опускается.

Во второмъ актѣ, когда з а н а в ѣ с ъ поднимается, почти совсѣмъ

БАБОЧКА.

КОРОВКА.

ее.

открывая глаза.

Простите, но... Я живу не тутъ.

Б о ж ь я

Б А Б О Ч К А , увлекая

12Т

) ужъ выглянула въ окно:

Божья

надо

КОРОВКА.

. Поторапливаться? Зачѣмъ?
Мілышъ.

14

БАБОЧКА.

БАБОЧКА.

Такъ развѣ-ты больше не торопишься домбй?..

Неужели?

Божья КОРОВКА.
Ахъ, мнѣ лишь-бы поспѣть къ молитвѣ... Впрочемъ, мой домъ недалеко.,. Вотъ тутъ, позади,

• Божья

Не ухаживай никогда за Паукомъ:
тебя ужасной.

/ Б А Б О Ч К А .

КОРОВКА,

БАБОЧКА.

Такъ, такъ! А кто это говорить?
Божья

КОРОВКА.

Богъ МОЙ, да навозный Жукъ... ѵ
БАБОЧКА.

Ахъ, да, этотъ толстый Ванька-Встанька! Онъ
оттого и называетъ меня скакуномъ, что у самогото—брюшко.
Б О Ж Ь Я КОРОВКА.
Дѣло въ
видитъ...

томъ,

что не

онъ

одинъ тебя нена-

Божья
,

ОЧКА.

Ахъ, чортъ возьми!
Божья КОРОВКА.
Такъ, Улитки тебѣ не друзья, будь покойна! Да
и Окорпюны также, даже Муравьи.

КОРОВКА.

Ого!.. Гусеницы держатся отчасти того-же мнѣнія.
БАБОЧКА.

Еще-бы!.. Но скажи-ка мнѣ (вѣдь ты, въ концѣконцовъ, не принадлежишь къ обществу Гусеницъ),
развѣ въ томъ обществѣ, гдѣ ты живешь, я нахожусь на такомъ-же худомъ счету?..
Б О Ж Ь Я

К О Р О-В К А.

Ну, это смотря по семействамъ. Молодежь за
тебя; старики же вообще находятъ, что у тебя недостаточно нравственнаго чувства.
БАБОЧКА,

печально.

Вижу, что, въ общемъ, я не очень-то
зываю сочувствія.
Божья

Б А Б

онъ находитъ

Онъ плохо освѣдомленъ.

откровенно.

Какого ты добраго малаго разыгрываешь!.. Не понимаю, почему всѣ на свѣтѣ не твои друзья. Про
тебя говорятъ: „это цыганъ, своевольникъ, поэтъ
;
попрыгунъ!..

таинственно.

БАБОЧКА.

Коли не торопишься, то и я не тороплюсь.
Божья

КОРОВКА,

много вы-

КОРОВКА.

О, да, бѣдняжка! Крапивы также обижаются на
тебя. Жаба ненавидитъ тебя. Наконецъ, сверчокъ
говорить про тебя: „эта! Б...б...Бабочка!"
. БАБОЧКА.

Ну, а ты, развѣ и ты меня ненавидишь, какъ всѣ
эти чудаки?

Божья

КОРОВКА.

Я!.. Я тебя обожаю: на твоихъ плечахъ такъ хо•рошо! Притомъ*ты всегда меня берешь къ Ланды шамъ. Это забавно!.. ГТослушай-ка, если ты устала,
мы могли-бы еще гдѣ-нибудь сдѣлать маленькій привалъ... Ты не устала, надѣюсь?
БАБОЧКА.

Я нахожу, что ТЫ немного
бѣда.
Божья

КОРОВКА,

тяжелъ,

но это не

показывая ландыши.

Въ такомъ случаѣ, зайдемъ сюда: ты отдохнешь.
БАБОЧКА.

Ну, ужъ спасибо!.. Ландыши... Вѣчно одно и то же.
(Тихо, развязнымъ тономъ).
Мнѣ гораздо болѣе улыбается зайти сюда рядомъ...
Божья

КОРОВКА,

вся зардѣвишсъ.

Къ Розѣ? О, нѣтъ, никогда...
БАБОЧКА,

увлекая ее.

Пойдемъ-же! насъ не увидятъ.
(Они осторожно входятъ къ Розѣ).
Занавѣсъ

опускается.

Въ третьемъ актѣ...
Но я не хотѣлъ-бы, мои дорогіе читатели, дольше
истощать ваше терпѣніе. Теперь стоятъ такія времена, что стихи теряютъ способность нравиться, я
это знаю; Я прекращаю свои выдержки и удовольствуюсь тѣмъ, что разскажу вкратцѣ конецъ моей
поэмы.

Въ третьемъ актѣ ужъ совсѣмъ стемнѣло... Оба
товарища выходятъ вмѣстѣ отъ Розы... Бабочка хочетъ отвести Божью коровку къ ея роднымъ; но та
отказывается: она совершенно пьяна, выдѣлываетъ
прыжки на травѣ и испускаетъ мятежные крики...
Бабочка принуждена унести ее домой." У дверей они
разстаются, пообѣщавъ другъ другу вскорѣ снова
свидѣться... И вотъ, Бабочка удаляется одна, ночью.
Она также слегка пьяна; у нея опьяненіе грустнаго
свойства: она вспоминаетъ все то, что ей говорила
Божья коровка, и съ горечью спрашиваетъ себя: почему многіе ее ненавидятъ, ее, никогда никому
не причинившую вреда?.. Безлунное небо, дуетъ вѣтеръ» деревья совсѣмъ черныя... Бабочка боится, ей
холодно. Но ее утѣщаетъ мысль, что ея товарищъ
находится въ надежномъ мѣстѣ, въ теплой постелькѣ...
Между тѣмъ, въ тѣни виднѣются крупныя ночныя
птицы; они безшумно пролетаютъ по сценѣ, сверкаетъ-молнія. Злые звѣри, сидящіе въ засадѣ подъ
камнями, рычатъ, показываютъ другъ другу бабочку:
„Она—наша!" И пока злосчастная полная ужаса
летаетъ справа налѣво, Чертополохъ прокалываетъ
ее сильнымъ ударомъ шпаги, Скорпіонъ распарываетъ ей своими клешнями животъ, мохнатый Паукъ
отрываетъ полу ея голубой атласной мантіи; въ
заключеніе, Летучая-Мышь проламываетъ ей спину
ударомъ крыла. Смертельно раненая, Бабочка падаетъ... Пока она издаетъ въ травѣ предсмертное
хрипѣніе, Крапивы радуются, а Жабы шипятъ: „такъ
и.надо!"
На зарѣ, Муравьи, отправившись на работу, со
своими ношами и тыквенными бутылками, нашли
на краю дороги трупъ. Они едва взглянули на него,
и не думая похоронить его... Муравьи даромъ работать не станутъ... По счастью, мимо проходило общество Могильщиковъ. Это, какъ извѣстно, маленькія черныя букашки, которыя дали себѣ обѣтъ погребать мертвыхъ... Они набожно запрягаются къ
покойной бабочкѣ и тащутъ ее къ кладбищу... Любо-

пытная толпа собралась на ихъ пути, и каждый
дѣлаетъ вслухъ свои соображенія... Сидя на солнышкѣ передъ своими дверьми, маленькіе бурые
Сверчки важно говорятъ:
— Она слишкомъ любила цвѣты! .
•— Она слишкомъ много бѣгала по ночамъ! — прибавляютъ Улитки.
А толстопузые Навозники, развалившись въ свот
ихъ золотыхъ одеждахъ, ворчали:
— Слишкомъ много цыганства! Слишкомъ много
цыганства!
Во всей этой толпѣ не было слышно ни одного
слова сожалѣнія къ бѣдной умершей; только большія лиліи на окрестныхъ лугахъ закрыли свои чашечки, и не стрекочутъ кузнечики.
ГІослѣдняя сцена происходить на кладбищѣ Бабочекъ. Послѣ того, какъ Могильщики совершили свое
дѣло, къ могилѣ приближается торжественный Майскій Жукъ, который слѣдовалъ за процессіей и, перевернувшись на спину, начинаетъ хвалебную, рѣчь
въ честь усопшей. Къ несчастью, память измѣняетъ
ему: онъ останавливается и болтаетъ 'ногами -въ
воздухѣ, жестикулируя цѣлый часъ и путаясь въ
періодахъ... Когда ораторъ кончилъ, всѣ расходятся.
Тогда-то, изъ-за одной могилы, выходитъ Божья коровка, которая была въ первыхъ сценахъ. Вся въ
слезахъ, она становится на колѣни, на свѣжей землѣ
могилы, и произносить трогательную молитву за
своего-бѣднаго маленькаго товарища, погребеннаго
тутъ.

Глава

IX.

Ты будешь продавать фарфоръ.
При послѣднемъ словѣ моей
поэмы, восхищенный Жакъ поднялся, чтобы закричать „браво!"
Но онъ остановился, какъ вкопанный, увидѣвъ смущенныя лица
всѣхъ этихъ молодцовъ.
Правду сказать, если-бы огненный конь Апокалипсиса ( 1 2 8 ) втор гнулся въ маленькую, желтую гостиную, то и онъ не вызвалъ-бы
большаго изумленія, чѣмъ моя голубая бабочка. Совершенно взбутораженные тѣмъ, чтб они только-что
слышали, Пассажонъ и Фужеру смотрѣли на меня во
всѣ глаза; Феруйя дѣлали другъ другу знаки. Никто
не вымолвилъ ни слова. Можете представить себѣ,
какъ я себя чувствовалъ!
Вдругъ, среди всеобщей тишины, и изумленія изъза піанино раздался голосъ,—и что за голосъ! жйдкій, безразличный, холодный, беззвучный, голосъ
привидѣнія; онъ заставилъ меня вздрогнуть на моемъ стулѣ. В ъ первый разъ за десять лѣтъ человѣкъ съ птичьей головой, почтенный Лалуетъ заговорилъ:
— Я очень радъ, что эту бабочку убили!—сказалъ странный старикъ откусывая съ яростнымъ
видомъ свой сахаръ.—Я не люблю бабочекъ!..

BcfcVi принялись

МО€И\ПОЭМѢ.

смѣяться;

и начались пренія о

Членъ Погребка находилъ произведеніе слйшкомъ
длиннымъ и усиленно совѣтовалъ сократить его и
сдѣлать одну или двѣ пѣсенки, главнымъ образомъ—
французскаго пошиба. Питомецъ д'Альфора, ученый
естественникъ, замѣтилъ, что у божьихъ коровокъ
есть крылья, а потому мое нравоученіе было совершенно .неправдоподобно. Феруйя говорилъ, будто
онъ это гдѣ-то читалъ...
— Не слушай ихъ!—сказалъ мнѣ тихо
Это мастерское произведете.

Жакъ.—

-Самъ Пьерротъ ничего не говорилъ: онъ, казалось, былъ слйшкомъ занять. Быть можетъ, сидя во
время чтенія рядомъ съ своей дочерью, этотъ славный человѣкъ почувствовалъ, какъ въ его рукѣ
дрожитъ слйшкомъ впечатлительная ручка, или подмѣтилъ слйшкомъ черный и жгучій взглядъ.—Какъбы то ни было, но въ этотъ, день у Пьеррота—ужъ
именно нужно с к а з а т ь - б ы л ъ очень странный видьи онъ былъ пришпиленъ къ юбкѣ своей барышни'
M же не могь сказать ни слова чернымъ глазамъ.
и ушелъ очень рано, не пожелавъ прослушать новую пѣсенку Погребка, который -никогда мнѣ этого
не простилъ.
Дня два спустя послѣ этого памятнаго чтенія я
получилъ отъ мадемуазель Пьерротъ коротенькую
но краснорѣчивую записку: „Приходите скорѣе, мой
отецъ знаетъ все". А внизу мои дорогіе черные
глаза подписались: „Я васъ люблю".
Признаюсь, я былъ несколько смущенъ этой громадной новостью.. Вотъ ужъ два дня, какъ я бѣгалъ
со своей рукописью, по издателямъ: моя поэма занимала меня гораздо больше, чѣмъ черные глаза,
оатъмъ, мнѣ не очень-то улыбалась мысль объясняться съ этимъ толстымъ севенцемъ Пьерротомъ.. Вотъ почему, несмотря на спѣшный призывъ
черныхъ глазъ, я нѣкоторое время не показывался
тамъ, сказавъ себѣ, чтобы успокоиться на счетъ соб-

ственныхъ намѣреній: „Когда продамъ свою поэму "ѵ
Къ несчастью, я ея не продалъ.
Въ тѣ времена, (не знаю, какъ теперь) господа
издатели были люди весьма мягкіе, весьма вѣжливые,
весьма великодушные и прнвѣтливые. Но у нихъ
былъ важный недостатокъ: ихъ никогда нельзя было
застать дома'. Какъ иныя слйшкомъ мелкія звѣзды
видны только в ъ большіе Телескопы Обсерваторіи ( 1 2 9 ),
такъ и эти господа были невидимы для толпы. Въ
какой-бы часъ вы ни пришли, вамъ всегда говорили
зайти еще разъ...
Боже, сколько я обѣгалъ этихъ лавокъ! Сколько
повертывалъ ручекъ у стеклянныхъ дверей! Сколько
разъ останавливался въ переднихъ книжныхъ магазиновь, спрашивая себя съ бьющимся сердцемь:
„Войти, или не войти?" В ъ магазинѣ было тепло;
пахло новыми книгами. Магазинъ былъ наполненъ
лысыми человѣчками, очень занятыми, которые отвѣчали вамъ изъ-за конторки съ высоты двойной
лѣстницы. Что же касается до издателя—„онъ не
принимаетъ"... Каждый день вечеромъ Я возвращался
домой грустный, усталый, обезсиленный.
— Не унывай!—говорилъ мнѣ Жакъ.—Завтра бу^
дешь счастливѣе.
И вотъ, на другой день я снова отправлялся въ
походъ, вооруженный своей рукописью. День отъ
дня я чувствовалъ, что она становится всетяжелѣе,
все неудобнѣе. Сначала я носилъ ее гордо подъ
мышкой, какъ новый зонтъ; но подъ конецъ стыдился ея: я пряталъ ее-у себя на груди, тщательно
застегнувъ поверхъ сюртукъ.
Такъ прошло восемь дней. Настало воскресенье.
Жакъ, по своему обыкновенію, отправился обѣдать
къ Пьерроту; но отправился онъ одинъ. Я-же такъ
усталъ отъ моей погони за невидимыми звѣздами,
чТо пролежалъ цѣлый день... Вернувшись вечеромъ,
онъ присѣлъ на край моей кровати и мягко сталъ
журить меня:
— Послушай-ка, Даніэль! Ты не хорошо посту-'

паешь, что не ходишь туда. Черные глаза плачутъ,
они въ отчаяніи; они умираютъ отъ желанія видѣть
тебя... Мы весь вечеръ говорили про тебя... Ахъ,
разбойникъ, какъ она любитъ тебя!
При этихъ словахъ, у бѣднаго мамы-Жака навернулись слезы на глазахъ.;
— Ну, а Пьерротъ? —спросилъ я робко.—Что говорить Пьерротъ?..
— Ничего... Только онъ, повидимому, былъ очень
удивленъ, что не видитъ тебя... Надо пойти къ
нимъ, мой Даніэль... Вѣдь, ты пойдешь?
— Завтра-же, Жакъ. Обѣщаю тебѣ.
Тѣмъ временемъ Бѣлая Кукушка, вернувшись къ
себѣ, затянула свою нескончаемую пѣсню... Толокототиньянъ! Толокототиньянъ!.. Жакъ принялся
смѣяться.
. — Знаешь-ли?—сказалъ онъ мнѣ тихо.—Черные
глаза ревнують тебя къ нашей сосѣдкѣ. Они думаютъ, что она-—-ихъ соперница... Сколько я ни пытался объяснить, кто такое она, меня не хотѣли
слушать... Черные глаза, ревнующіе къ Бѣлой Кукушкѣ! Вѣдь, смѣшно, правда?
- Я сдѣлалъ видъ, будто смѣюсь, какъ онъ; но въ
душѣ, мнѣ было очень стыдно при мысли, что я самъ
виноватъ въ томъ, что черные глаза ревнують меня
къ Бѣлой Кукушкѣ.
На другой день, послѣ полудня, я отправился въ
пассажъ Сомонъ.- Мнѣ хотѣлось пройти прямо наверхъ, въ четвертый этажъ, и поговорить съ черными глазами, прежде, чѣмъ увидѣть Пьеррота, на
севенецъ караулилъ меня у, двери пассажа: я-не
могъ избѣгнуть встречи съ нимъ. Я долженъ былъ
войти въ лавку и сѣстъ рядомъ съ нимъ, за конторку. Время отъ времени изъ задней;части лавки
до насъ боязливо долетала пѣсенка флейты.
; — Господинъ Даніэіь!—сказалъ мнѣ севенецъ съ
такой увѣренностью въ тонѣ и легкостью выражения,
какихъ я никогда отъ него не слыхалъ.—То что
мнѣ надо отъ васъ узнать, очень просто, и я не

пойду окольными путями..; Нужно сказать;.. Дѣвочка
полюбила васъ... Ну, а вы-то сами, любите ли вы ее?
— Отъ всей души, го.сподинъ Пьерротъ?
*_•— Тогда все въ порядкѣ... Вотъ что я хочу предложить вамъ... И вы, и дѣвочка еще слишкомъ молоды, чтобы жениться раньше трехъ лѣтъ. Слѣдовательно, вы имѣете въ распоряженіи три года, чтобы
составить себѣ положеніе... Не знаю, разсчитываете-ливы всю жизнь возиться съ голубыми-бабочками;
но знаю, что я-бы сдѣлалъ на вашемъ мѣстѣ.,.
Нужно сказать... Я зарылъ бы въ землю всѣ свои сказочки, поступилъ-б'ы въ „бывщій домъ Лалуета",
ознакомился--бы съ ходомъ фарфороваго дѣла и
устроился-бы такъ, чтобы черезъ три года уже
старѣющій Пьерротъ нашелъ во мнѣ одновременно
и товарища, и зятя... Ну-съ? Что скажете вы на
это, куманекъ?
Тутъ Пьерротъ угостилъ меня изряднымъ ударомъ
локтя и принялся смѣяться, да такъ... Вѣроятно,
предлагая мнѣ продавать фарфоръ бокъ-о-бокъ съ
нимъ, бѣдняга думалъ, что я. буду внѣ себя отъ радости. У меня не хватило силъ разсердиться; я даже
не могъ отвѣчать. Я. былъ сраженъ...
Тарелки, цвѣтные стаканы, бѣлоснѣжные колпаки,—все завертѣлось вокругъ меня. Пастухи и
пастушки изъ фарфора нѣжныхъ цвѣтовъ, стоящіе
на этажеркѣ напротивъ. конторки, смотрѣли на меня
съ насмѣшливымъ видомъ ;и, казалось, говорили,
размахивая своими посохами: „Ты будешь продавать
фарфоръ!" А немного дальше, китайскіе уроды въ
лиловыхъ; платьяхъ шевелили своими почтенными
башками, какъ-бы одобряя то, что. сказали пастухи: „Да, да; ты будешь продавать фарфоръ!.."
А тамъ; вдали, скрытая флейта иронически насвистывала: „Ты будешь продавать фарфоръ... Ты будешь продавать фарфоръ"... Съума можно было
сойти.
Пьерротъ подумалъ, что волненіе и радость отняли
у меня.языкъ.
;;

— Мы поговоримъ объ этомъ вечеркомъ—сказалъ
онъ, чтобы дать мнѣ время придти въ себя.—Теперь
идите наверхъ къ дѣвочкѣ... Нужно сказать... Она,
вѣрно, васъ ждетъ—не. дождется.Я пошелъ наверхъ къ дѣвочкѣ. Она расположилась въ желтой гостиной и вышивала свои безконечныя туфли въ обществѣ дамы большаго достоинства... Да простить мнѣ моя дорогая Камилла! Никогда барышня Пьерротъ не казалась мнѣ настолько
пьерротистой, какъ въ этотъ день; никогда меня
такъ не раздражало спокойствіе, съ какимъ она вы-,
тягивала иголку и считала вслухъ стежки. Своими красными пальчиками, цвѣтущими 'щеками, не?
возмугимымъ видомъ, она напоминала одну изъ тѣхъ
пастушекъ изъ цвѣтнаго фарфора, киторыя такъ
дерзко кричали мнѣ: „Ты будешь продавать фарфоръ!"
По счастью, черные глаза тоже были тутъ, слегка
затуманенные, слегка печальные, но полные такой
наивной радости отъ моего лицезрѣнія, что я былъ
тронуть. Это длилось недолго. Почти по моимъ пятамъ явился Пьерротъ. Безъ сомнѣнія, онъ ужъ не
такъ довѣрялъ дамѣ большаго достоинства.
Съ этой минуты черные глаза исчезли, и пошла
полоса фарфора. Пьерротъ былъ очень веселъ, очень
болтливъ, невыносимъ. „Нужно сказать" лилось у него
спорѣе, чѣмъ весенній дождь. Обѣдъ былъ шумный
и черезчуръ ужъ длинный... Выйдя изъ-за стола,
Пьерротъ отвелъ меня въ сторону, чтобы напомнить о своемъ предложеніи. У меня было время
прійти въ себя. Я сказалъ ему довольно хладнокровно, что объ этомъ дѣлѣ надо подумать: я отвѣчу
черезъ мѣсяцъ.
Севенецъ, конечно, былъ очень удивлёнъ, что я
. не схватился за его предложеніе; но у него хватило
порядочности сдѣлать видъ, будто онъ ничего не
замѣчаетъ.
— Такъ, значитъ, рѣшено?—сказалъ онъ.—Черезъ мѣсяцъ...
Какъ-бы то ни было, ударъ былъ нанесенъ. Въ те- .

ченіе цѣлаго вечера въ моихъ ушахъ звучалъ зловѣщій
роковой возгласъ: „Ты будешь продавать фарфоръ!"
•Я слышалъ его въ грызнѣ птичьей головы, которая
только-что вошла, вмѣстѣ съ г-жей Лалуетъ, и устроилась въ уголкѣ танина, Я слышалъ его въ руладахъ флейтиста, въ мечтаніяхъ Розеллена, которыя
барышня Пьерротъ не преминула съиграть. Я читалъ его въ движеніяхъ всѣхъ этихъ мѣщанскихъ
куколъ, въ покроѣ ихъ платья, въ рисункѣ обоевъ,
въ аллегорической группѣ стѣнныхъ часовъ-—Венера,
срывающая розу, изъ которой вылетаетъ Амуръ со
стертой позолотой ( 1 3 0 ) , — в ъ формѣ мебели, въ малѣйшихъ подробностяхъ этой ужасной, желтой гостиной, гдѣ одни и т ѣ же люди каждый вечеръ говорили одно и то же, гдѣ. одно и то же піанино играло
каждый вечеръ одну и ту же rêverie, a однобразіе
этихъ вечеровъ дѣлало все это похожимъ на шар^
манку. Желтая гостиная—шарманка! Да гдѣ же вы
скрывались, прекрасные черные глаза?..
Когда, вернувшись съ этого скучнаго вечера, я
разсказалъ моей мамѣ-Жаку предложенія Пьеррота,
они привели его еще въ большее негодованіе, чѣмъ
меня.
— Даніэль Эйсетъ—проДавецъ фарфора!,. Вотъ
еще! Посмотрѣлъ-бы я! — восклицалъ славный малый, весь зардѣвшись отъ гнѣва.—Это все равно,
какъ если-бы Ламартину предложили продавать пачки
спичекъ, или Сент-Беву ( 1 8 1 )—торговать половыми
щетками... Старый дурень, этотъ Пьерротъ,—вотъ
и все!.. Въ концѣ кондовъ, на него нечего сердиться:
бѣдняга не понимаетъ. Когда онъ увидить, что твоя
книга имѣетъ успѣхъ и что всѣ газеты наполнены
тобой, онъ живёхонько измѣнитъ свой тонъ. •
— Безъ сомнѣнія, Жакъ. Но для того, чтобы газеты заговорили обо мнѣ, надо, чтобы моя книга
вышла въ свѣтъ; а я хорошо вижу, что она не
выйдетъ... Почему?.. Да потому, дорогой мой, что я
не могу подцѣпить издателя: этихъ господъ никогда
нѣтъ дома для поэтовъ. Даже, самъ знаменитый

Багава принужденъ печатать свои стихи иа собственный счетъ.
»
— Н У, что-жъ! мы сдѣлаемъ* какъ и онъ—сказалъ Жакъ, ударяя кулакомъ по столу.—Мы напечатаемъ на нашъ счетъ.
Я смотрѣпъ на него съ изумленіемъ:
— На нашъ счетъ?..
— Да, мой мальчикъ, на нашъ счетъ... Какъ
разъ теперь маркизъ печатаетъ первый томъ своихъ записокъ... Я вижу его типографщика каждый
день... Это—эльзасецъ съ краснымъ носомъ и добродушнымъ видомъ. Я увѣренъ, что онъ повѣритъ
намъ въ долгъ... Чортъ возьми! Мы будемъ выплачивать ему, по мѣрѣ того, какъ твоя книга будетъ
продаваться... Ну, вотъ! значитъ, дѣло слажено.
Завтра же я повидаюсь съ моимъ человѣкомъ.
Въ самомъ дѣлѣ, на другой день Жакъ отправился къ своему типографщику и возвратился въ
восторгѣ.
— Готово—сказалъ онъ мнѣ съ торжествующнмъ видомъ.—Завтра начнутъ печатать твою
книгу. Это будетъ стоить пустяки—девятьсотъ франковъ. Я дамъ векселя по триста франковъ, выплачиваемыя каждые три. мѣсяца. - Теперь слѣди хорошенько за моими мыслями. Мы продаемъ каждую
книгу по три франка; печатаемъ тысячу штукъ,
такъ что твоя книга должна принести намъ три
тысячи франковъ доходу... Понимаешь ли, три тысячи франковъ! Затѣмъ расплачиваемся съ .типографщикомъ, вычитаемъ по франку съ экземпляра
уступки книгопродавцамъ, которые будутъ продавать сочиненіе, да еще на разсылку журналистами.,
Намъ остаются чистыми, какъ хрустальная вода
тысяча сто франковъ. Каково? Не дурно для начала?..'
Не дурно ли? Надѣюсь... Не устраивать больше
охотъ на невидимыя звѣзды, не дѣлать больше унизительныхъ остановокъ у дверей книжныхъ магазиновъ, да еще отложить тысячу сто франковъ на
возстановленіе очага.... За то и радость же была въ

этотъ день на ; колоколънѣ Сент}Кермена! Сколько
проектовъ, сколько мечтаній!.. А сколько счастливыхъ минуть въ послѣдующіе дни, смаковавшихся
капля по каплѣ! Идти въ типографію, поправлять
корректуры, обсуждать цвѣта обложки, видѣть, какъ
еще совсѣмъ влажная- бумага выходить изъ-подъ
станка, съ оттесненными на ней .вашими мыслями,
бѣгать два, три раза къ брошюровщику и, наконецъ, вернуться съ первымъ экземпляромъ, который вы открываете кончикомъ пальцевъ... Скажите,
есть ли на свѣтѣ что-нибудь прелестнѣй этого?
Первый экземпляръ естественно, по всѣмъ правамъ, должны были получить черные глаза. Я и
отнесъ его имъ въ тотъ же вечеръ, въ сопровожден а мамы-Жака, который хотѣлъ полюбоваться моимъ торжествомъ. Гордые и сіяющіе, мы вступили
въ предѣлы желтой гостиной. Всѣ были въ сборѣ.
•
Господинъ Пьерротъ! — сказалъ я севенцу.—
Позвольте преподнести мое первое произведете
Камиллѣ.
И я вложилъ свою книжку въ дорогую ручку, которая трепетала отъ удовольствія. Ахъ, еслибъ вы
видѣли, какое милое спасибо послали мнѣ черные
глаза и какъ они блестѣли, читая на обложкѣ мое
имя! Самъ же Пьерротъ не высказывалъ такого восторга. Я слышалъ, какъ онъ спрашивалъ Жака,
сколько подобный томъ могъ • принести- доходу.
— Тысячу сто франковъ—отвѣтилъ Жакъ съ
увѣренностыо.
Тутъ между ними началась долгая бесѣда шопотомъ; но я ихъ не слущалъ.. Я весь отдался радости, глядя, какъ черные глаза опускали свои большія шелковистыя рѣсницы на страницы моей книги
и поднимались съ восторгомъ на меня... Моя книга!
Черные глаза! Два счастья, которыми я былъ обязанъ моей мамѣ-Жаку...
Въ этотъ вечеръ, прежде, чѣмъ вернуться домой,
мы отправились побродить въ галлереи Одеона ( 1 3 2 ),
чтобы посмотрѣть, какой эффектъ производила Па-

стушеская Иомедія на выставкѣ книжныхъ магазиновъ.
— Подожди меня—сказалъ мнѣ Жакъ.—Пойду
узнать, сколько продали.
Я дожидался его, прогуливаясь взадъ и впередъ
и посматривая искоса на нѣкоторыя зеленыя обложки
съ черными полосками, которыя красовались на
выставкѣ. Спустя минуту, Жакъ присоединился ко
мнѣ. Онъ былъ блѣденъ отъ волненія.
— Дорогой мой!—сказалъ онъ мнѣ.-^-Одна уже
продана. Это хорошее предвѣщаніе ..
Я молча пожалъ ему руку. Я былъ сЛишкомъ
взволнованъ, чтобы говорить, но самъ себѣ я говорилъ: „нашелся нѣкто въ Парижѣ, кто вынулъ
изъ своего кошельиа три франка, чтобы Купить это
произведете твоего мозга, кто-то, который читаетъ
тебя, судитъ .. Кто этотъ нѣкто? Какъ хотѣлось бы
знать!.. Увы, на мое несчастье, мнѣ предстояло
скоро узнать это страшное нѣкто.
На другой день послѣ появленія моей- книги, я
завтракалъ за общимъ столомъ, рядомъ съ суровымъ мыслителемъ, какъ вдругъ Жакъ, весь запыхавшись ворвался въ залу.
— Большая новость!—сказалъ онъ, увлекая меня
на улицу.—Сегодня вечеромъ, въ семь часовъ, я
уѣзжаю съ маркизомъ... Мы ѣдемъ въ Ниццу ( 1 8 8 )
повидать его сестру, которая при смерти... Пожалуй, мы долго тамъ пробудемъ... Не безпокойся
на счетъ своей жизни... Маркизъ даегъ мнѣ двойное жалованье. Я буду въ состояніи посылать тебѣ
сто франковъ въ мѣсяцъ. Ну-же , что съ тобою? Ты
совсѣмъ поблѣднѣлъ. Что за ребячество, Даніэль!
Возвратись туда, кончай свой завтракъ и выпей
полбутылки, бордо, чтобы придать себѣ храбрости.
Я же бѣгу къ Пьерроту проститься, предупрежу типографщика, велю отослать экземпляры журналистами.. У меня нѣтъ ни минуты лишней... Мѣсто
свиданія—дома въ пять часовъ.
Я посмотрѣлъ какъ
онъ большими шагами

дііелъ по улицѣ Св..-Бенедикта, затѣмъ. -вернулся
въ трактиръ. Я не могъ ничего ни ѣсть, ни ішть:
мою полбутылки бордо., выпилъ мыслитель. Сердце
сжималось у меня отъ мысли, что черезъ нѣсколько
часовъ моя мама-Жакъ уже будетъ далеко. Сколько
я ни старался думать, о моей книгѣ, о черныхъ глазахъ, ничто не могло отвлечь меня отъ мысли, что
Жакъ уѣзжаетъ и что я останусь одинъ, совсѣмъ
одинъ въ Парижѣ, хозяиномъ • самого себя, и буду
отвѣчать за всѣ свои поступки.
Ѵ.;
Въ назначенный часъ братъ вернулся. Хотя онъ
и самъ былъ очень взволнованъ, однако, до самой
послѣдней минуты оставался чрезвычайно веселъ.
И до самой послѣдней . минуты также онъ показалъ мнѣ все великодушіе своей души и всю .удивительную горячность, съ какой .любилъ меня.
Онъ только обо мнѣ и думалъ, о моемъ благосостояніи, о моей жизни. Подъ предлогомъ>: будто
укладываетъ чемоданъ, онъ обозрѣвалъ мое бѣлье,
мою одежду. - ,
•
: ;;...
. — Рубашки твои вотъ тутъ, въ уголку... Видишь,
Даніэль?!. Платки—рядомъ, за галстухами.
х-і.у-л
. А я ему говорилъ:,
- л
— Ты не чемоданъ свой укладываешь, Жакъ, а
мой гардеробъ...
Когда и гардеробъ, и чемоданъ, все. было готово,
послали за экипажемъ, и мы поѣхали на вокзалъ.
Дорогой Жакъ давалъ мнѣ наставленія. Тутъ было
все, что угодно.
.. s О
— .Пиши мнѣ почаще... Пошли мнѣ всѣ статьи,
которыя появятся о твоей книгѣ, особенно Густава
Планша ( ш ) . Я сдѣлаю тетрадь съ картонными ли. стами и всѣ наклею туда. Это будетъ золотая-книга
семьи Эйсетъ... Кстати, ты знаешь, что прачка придетъ во вторникъ?.. Въ особенности не ослѣпляйся
успѣхомъ. Ясно, что ты будешь имѣть очень большой; a парижскіе успѣхи— вещь очень опасная.. По
счастью,, Камилла тутъ: она удержитъ -тебя отъ
^соблазновъ... Но о чемъ я лрошу тебя больше всего,

мой Даніэль, такъ это почаще отправляться туда
и не заставлять плакать черные глаза.
Въ эту минуту мы проѣзжали мимо Ботаническаго сада. Жакъ принялся смѣяться.
— Помнишь-ли —г сказалъ онъ мнѣ — какъ мы
проходили тутъ ночью, четыре или пять мѣсяцевъ
тому назадъ?.. А!.. Какая разница между Даніэлемъ
того времени и настоящимъ!.. Ахъ, ты-далеко у шелъ
впередъ за эти четыре мѣсяца!..
Мой молодчина Жакъ и въ самомъ дѣлѣ думалъ,
что я далеко ушелъ впередъ; да и я, бѣдный дурачекъ, былъ убѣжденъ въ этомъ...
Пріѣхали на вокзалъ. Маркизъ уже былъ тамъ.
Я увидѣлъ издали этого смѣшнаго человѣчка, съ
бѣлой ежевой головой; онъ ходилъ въ припрыжку
взадъ и впередъ по вокзалу.
Живо, живо, прощай! — сказалъ мнѣ Жакъ.
И взявъ мою голову въ свои широкія руки, онъ
поцѣловалъ меня три или четыре раза крѣпко,
крѣпко; затѣмъ побѣжалъ къ своему палачу.
Когда онъ исчезъ, на меня нашло странное ощущеніе.
Я вдругъ сталъ чувствовать себя маленькимъ,
болѣе жалкимъ, болѣе робкймъ, болѣе ребенкомъ,
какъ будто, уѣзжая, братъ унесъ съ собой мозгъ
•моихъ костей, мою силу, мою смѣлость и половину
моего роста. Толпа, окружавшая меня, пугала меня.
Я снова превратился въ Малыша...
Спускалась ночь. Медленно, выбравъ самую длинную дорогу, черезъ самыя пустынныя набережныя,
Малышъ возвращался къ своей колокольнѣ. Мысль,
что онъ теперь вернется въ пустую комнату ужасно
огорчила его. Ему бы хотѣлось до утра оставаться
на улицахъ. Однако, надо было идти домой.
Когда онъ проходилъ мимо воротъ, привратникъ
крикнулъ ему:
— Господинъ Эйсетъ, вамъ письмо!..
Это была записочка, изящная, надушенная, атласная; писала ее женщина болѣе тонкая, чѣмъ чер-

ные глаза, съ большимъ кошачьимъ коВарствомъ...
Кто бы это могъ прислать ее?.. Живо Малышъ сломалъ печать и прочелъ на лѣстницѣ, при свѣтѣ
газоваго рожка:
„Господинъ сосѣдъ,
н Со вчерашняго вечера Пастушеская комедія ле •
житъ у меня на столѣ; но на ней не хватаетъ посвященія. Вы были бы очень . любезны, если бы
пришли сегодня вечеромъ, сдѣлать ее за чашкой
чая... Такъ, знаете, какъ водится между художниками.
А ниже:

Ирма Борель.
в,Дама первого

этажа".

Дама перваго этажа!.. Когда Малышъ прочелъ эту
подпись, по всему его тѣлу пробѣжала крупная дрожь.
Она вновь представилась ему такой, какою явилась
передъ нимъ однажды утромъ, спускающаяся по
лѣстницѣ, въ вихрѣ бархата, прекрасная, холодная,
величественная, съ бѣлымъ шрамикомъ въ углу губъ.
И при мысли, что такая-то женщина купила его книгу,
сердце у него запрыгало отъ гордости.
Съ минуту постоялъ онъ на лѣстницѣ съ письмомъ въ рукѣ, спрашивая себя, пойдетъ-ли онъ на
верхъ къ себѣ, или остановится въ первомъ этажѣ?
Затѣмъ внезапно ему вспомнилось наставленіе Жака:
„Въ особенности же, Даніэль, не заставляй плакать
черные, глаза". Тайное предчувствіе говорило ему,
что если онъ пойдетъ къ дамѣ перваго этажа, то
черные глаза будутъ плакать, а Жакъ будетъ огорченъ. Малышъ рѣшительно положилъ письмо въ свой
карманъ и сказалъ себѣ: „Не пойду!"

Ирма Еорѳль.
Ему отворила Бѣлая Кукушка... Надо ли говорить
вамъ? Пять минутъ спустя
послѣ того, какъ онъ . поклялся, чтонепойдетъ, этотъ
тщеславный Малышъ зво
нилъ у дверей Ирмы Борель... Увицѣвъ его, ужасная нёгритянка скорчила
улыбку, 'какая бываетъ Ѵу
людоѣда въ хорошемъ расположении духа, и своей
блестящей чёрной рукой сдѣлала ему знакъ идти
за нею. Пройдя двѣ-три очень пышныя гостиньш,
они' остановились передъ маленькой таинственной
дверью, сквозь которую слышались, наполовину
заглушенные толстыми обоями, хриплые, крики,
рыданія, проклятія, судорожный смѣхъ. " Негритянка постучала и, не дождавшись отвѣта', ввела
Малыша.
_
Среди бОгатаго будуара ( ш ) , обитаго шелкомъ
мальвоваго цвѣта и залитаго свѣтомъ, Ирма Борель
ходила одна большими шагами и декламировала.
Широкій пенюаръ ( т ) небеснаго цвѣта съ шелковыми кружевами, точно облако, леталъ вокругъ нея.
Одинъ его рукавъ былъ поднятъ до плеча и позволялъ разглядѣть руку несравненной бѣлизны, которая взмахивала, вмѣсто кинжала, перламутровымъ

ножомъ; Въ другой рукѣ, утопающей "въ ' кружевѣ,"
находилась Открытая книга...
Малышъ остановился ослѣпленный. Никогда дама
перваго этажа не казалась ему прекраснѣе. Прежде
всего, она была не такъ блѣдна, какъ при ихъ первой встрѣчѣ. Напротивъ, свѣжая и розовая, но матоваго розоваго цвѣта, она походила въ этотъ день
на красивый цвѣтокъ мйндальнаго дерева, и тѣмъ
бѣлѣе казался бѣлый шрамикъ въ углу губъ. Затѣмъ
ее еще красили волосы, которыхъ я не могъ разглядѣть въ первый разъ:. они смягчали нѣсколько
гордое и почти жесткое выраженіе ея лица. Это
были свѣтлые волосы, пепельнаго цвѣта, цвѣта
пудры. И сколько ихъ было, и какъ тонки они бы^ли,—точно золотой туманъ вокругъ головы.
Увидѣвъ Малыша, дама сразу оборвала свою декламацію.- Она бросила на диванъ, позади себя, свой
перламутровый ножикъ и книгу, очаровательнымъ
жестомъ опустила рукавъ своего пенюара и пошла
навстрѣчу своему гостю съ рукой, протянутой слишкомъ ВОЛЬНО.
• - - . . .
— Здравствуйте, сосѣдушка! — сказала она ему
съ милой улыбкой.—Вы меня застали на самомъ
изступленномъ мѣст-ѣ трагедіиі Я разучиваю роль
Клитемнестры ( 1 8 7 ). Это захватываешь душу, не
такъ -ли?
Она усадила его на диванъ, рядомъ съ собой; и
у нихъ завязался разговоръ.
......
Вы занимаетесь драматическимъ искусствомъ,
сударыня?
Онъ не посмѣлъ сказать: „сосѣдочка!"
— Ахъ, это такъ, знаете, капризъ... такъ я занималась скульптурой, и музыкой... Однако, на этотъ
разъ, кажется, дѣло наклевывается... Я буду дебютиройать. во Французскомъ Театрѣ... Въ эту. минуту на кудрявую голову Малыша опустилась, сильно шумя крыльями, огромная птица съ
желты мъ хохломъ4
Не бойтесь!-г-сказала дама, сй"ѣясь надъ его *

230
растеряннымъ видомъ. - Это мой к а к а д у - с л а в н а я
>
птица, хоторую я привезла съ Маркизскихъ острововъ ( ш )
Она взяла птицу, погладила ее, сказала ей дватри слова по-испански и отнесла ее на золотую жердочку въ другомъ концѣ гостиной. Малышъ сидѣлъ
съ широко раскрытыми глазами. Негритянка, какаду,
Французскій Театръ, Маркизскіе острова...
— Что за необыкновенная женщина!—говорилъ
онъ себѣ съ восхищеніемъ.
Дама пришла и снова усѣлась около него, г а з говоръ продолжался. Прежде всего, мы исчерпали
тему о Пастушеской комедіи. Со вчерашняго дня
дама нѣсколько разъ прочла ее вдоль и поперекъ
она знала изъ нея цѣлыя строфы наизусть и съ
увлеченіемъ декламировала ихъ. Никогда тщеславіе
Малыша не достигало столь высокой точки. Его раэспрашивали о лѣтахъ, объ его родинѣ, о томъ, какъ
онъ жилъ, бывалъ ли онъ въ свѣтѣ, влюбленъ ли...
На всѣ эти вопросы онъ отвѣчалъ съ самымъ большимъ
чистосердечіемъ. Черезъ часъ дама перваго этажа
знала въ подробностяхъ мою маму-Жака, истор.ю
дома Эйсетъ и этотъ несчастный „очагъ", который
дѣти поклялись возстановить. Ну, а ужъ, про оарышню Пьерротъ з а т о - н и слова. Было Разсказано
только про одну молодую особу высшаго свѣта которая умирала отъ любви къ Малышу, да про отцаварвара (бѣдный Пьерротъ!), который препятствовалъ ихъ страсти.
Посреди этихъ изліяній, кто-то вошелъ въ гостиную. Это былъ старый скульпторъ съ бѣлои
гривой, который давалъ уроки дамѣ въ т ѣ минуты,
когда она занималась скульптурой.
__ Держу пари—сказалъ онъ въ полголоса смотря на Малыша глазами, полными лукавства.—Держу
пари, что это—вашъ неаполитанскій ловецъ корраловъ.
«
— Совершенно вѣрно!—сказала она, смѣясь. ^
,
И, повернувшись къ ловцу коралловъ, который

какъ видно, былъ очень уднвленъ, что его такъ
зовутъ, прибавила:
— Развѣ вы не помните, какъ однажды утромъ
мы съ вами встрѣтились? Шея у васъ была голая,
грудь открыта, волосы въ безпорядкѣ, а въ рукѣ
вы держали каменный кувшинъ... Мнѣ представилось, что я снова вижу одного изъ тѣхъ маленькихъ
ловцовъ коралла,, которые встрѣчаются въ Неаполитанскомъ заливѣ... Вечеромъ я сказала объ этомъ
моимъ друзьямъ. Но тогда намъ и въ голову не
могло придти, что маленькій ловецъ корраловъ былъ
великимъ поэтомъ и что въ глубинѣ этого каменнаго кувшина лежала Пастушеская комедія.
Можете себѣ представить, въ какомъ восторгѣ
былъ Малышъ, слушая, съ какимъ почтительнымъ
восхищеніемъ обращались къ нему. Пока онъ кланялся и улыбался съ скромнымъ видомъ, Бѣлая
Кукушка впустила новаго посѣтителя. И это былъ
никто иной, какъ знаменитый Багава, индійскій поэтъ нашего обѣденнаго стола. Войдя, Багава прямо
пошелъ къ дамѣ и протянулъ ей книгу въ зеленой
обложкѣ.
— Вотъ вамъ ваши бабочки!—сказалъ онъ.—Какой смѣшной родъ литературы!..
Однимъ движеніемъ дама обрѣзала его рѣчь. Онъ
понялъ, что авторъ былъ тутъ, и посмотрѣлъ въ
его сторону съ принужденной улыбкой. Наступила
минута молчанія и неловкости, которой положилъ
счастливый конецъ приходъ третьяго лица, это уже
былъ профессоръ декламаціи,—ужасный маленькій
горбунъ, съ блѣдной головой, рыжимъ парикомъ и
смѣхомъ, при которомъ выказывались его загнившіе зубы. Оказывается, что кабы не горбъ, этотъ
горбунъ былъ бы самымъ великимъ комикомъ своего времени. Ну, а такъ какъ его увѣчье не позволяло ему показываться на подмосткахъ, то онъ
утѣшался тѣмъ, что создавалъ учениковъ и хаялъ
всѣхъ актеровъ своего времени.
Какъ только онъ появился, дама крикнула ему:

- — В й д ѣ л и ли

вы

е в р е й к у ?

с

К а к ъ и г р а л а она be-

годняшній вечеръ?
;
.
•"Еврейка—это была знаменитая трагическая актриса Рашель ( ш ) , находившаяся тогда на высотѣ
своей с л а в ы .

"'..

.

<

л

— Она играетъ* все хуже и х у ж е - с к а з а л ъ профессоръ, пожимая плечами.—У этой дѣвицы нѣтъ никакихъ данныхъ... Это - ж у р а в л ь , настоящш журавль.
Настоящій журавль—прибавила ученица.
-— За ней оба другіе повторили съ убѣжденіемъ:
— Настоящій журавль!..
Минуту спустя,
прочитать.

даму

стали

просить

что-нибудь

•

Не заставляя себя упрашивать,- она встала, взяла
перламутровый ножикъ, завернула рукавъ своего
пеньюара и принялась декламировать.

Хорошо или худо? Малышу было бы очень трудно
с к а з а т ь О с л ѣ п л е н н ы й этой прекрасной б ѣ л о с н ѣ ж ной рукой, околдованный золотистыми волосами,
которые б ѣ ш е н н о к о л ы х а л и с ь , о н ъ с м о т р ѣ л ъ , н о н е
с л у ш а л ъ . К о г д а дама кончила, о н ъ з а х л о п а л ъ руками с и л ь н ѣ е в с ѣ х ъ и, в ъ свою очередь, о б ъ я в и л ъ
что Р а ш е л ь - н и ч е г о больше; к а к ъ ж у р а в л ь , н а с т о ящій

журавль.

Всю ночь грезилась ему эта бѣлоснѣжная рука и
этотъ золотой туманъ. Когда наступилъ день, и
онъ хотѣлъ сѣсть за станокъ для рифмъ, волшебная рука опять пришла и потянула его за рукавъ.
Тогда, не будучи въ -состояніи писать стихи и не
желая выходить на улицу, онъ принялся писать
Жаку и разсказывать ему о дамѣ перваго э т а « а .
Ахъ другъ мой, что за женщина! Она все умѣетъ,
все знаетъ. Она сочиняла сонаты; она писала картины. -На каминѣ у нея стоитъ хорошенькая голубка изъ обожженной глины; Э т о - е я произведете.
В О Т Ъ ужъ три мѣсяца, какъ она играетъ трагедш;
и играетъ ихъ куда лучше, чѣмъ прославленная
Рашель.. В ъ самомъ дѣлѣ, кажется, эта Рашель—
ничто иное, какъ журавль... Словомъ, дорогой мои,

такая женщина, о-какой ты никогда и не' мечталъ.
Она все видѣла, вездѣ была. Внезапно она говорить вамъ: „Когда я была въ Санктъ -Петербургѣ".
А потомъ,. минуту спустя, заявляетъ, что рейдъ
Ріо ( 1 4 °) она предпбчитаетъ рейду Неаполя ( U 1 ) .
У . н е я : е с т ь какаду, котораго она привезла съ Маркизскихъ острововъ, негритянка, которую она взяла
къ себѣ, въ Порть-о-Пренсѣ (* 4 2 )... Ну,.'-да впрочемъ,
ты уже' знаешь ея негритянку: это—наша сосѣдка
Бѣлая • Кукушка—прекрасная ' дѣвушка, спокойная,
скромная, преданная; и говорить она лишь пословицами, какъ добрякъ Санхо ( 1 4 3 ). Когда жильцы
дома хотѣли пощупать ее насчетъ ея госпожи,- узнать—замужемъ ли она, есть ли гдѣ-нибудь нѣкій
г. Борель, такъ ли она богата, какъ говорятъ,—Бѣлая Кукушка отвѣчала на своеМъ ломанномъ нарѣчіи: „дѣла козленка и дѣла овцы—не одно и то же"
или еще: „только башмакъ знаетъ, есть ли на чулкахъ дыры". Такихъ пословицъ была у нея цѣлая
сотня; и любопытные никогда не могли вытянуть
что-либо отъ нея... Кстати, знаешь ли ты-, кого я
встрѣтилъ у дамы пер4ваго этажа?.. Индусскаго поэта нашего обѣденнаго столаі самого знаменитагб
Багаву. Повидимому, онъ сильно^таки влюбленъ въ
нее и сочиняетъ для нея прекрасныя поэмы, въ которыхъ поочередно сравниваетъ ее то съ кондоромъ,
то съ лотосомъ, то съ буйволомъ; да только дама
не обращаетъ большого вниманія на его изъявленія
, Нѣжныхъ чувствъ. Впрочемъ, она къ этому, вѣроятно,
привыкла: всѣ артисты, которые бываютъ у нея (а
ужъ повѣрь, ихъ бываетъ не мало, да еще самыхъ
знаменитыхъ), влюблены въ нее.
„Она такъ прекрасна, такъ необыкновенно прекрасна!.. Право, я боялся бы за свое сердце, если бы
оно уже не было отдано. Къ счастью, черные глаза
находятся тутъ, чтобы защищать меня.,. Дорогіе
чёрные глаза! Сегодняшній вечеръ я проведу съ
ними; и-мы все время будемъ говорить о васъ, моя
мама-Жакъ.

Въ то время, какъ Малышъ кон чалъ это письмо,
въ дверь слегка постучались. Это дама перваго
этажа приглашала его, черезъ Бѣлую Кукушку, въ
свою ложу во Французскомъ Театрѣ послушать журавля. Онъ принялъ бы приглашеніе отъ всего сердца,
да подумалъ, что у него не было фрака, и принужденъ былъ отвѣтить: „Нѣтъ!" Это привело его
въ очень скверное настроеніе. „Жакъ долженъ былъ
заказать мнѣ фракъ—говорилъ онъ себѣ.—Это необходимо... Когда появятся отзывы, я долженъ буду
пойти благодарить журналистовъ... Какъ быть, коли
нѣтъ фрака?!!
Вечеромъ Малышъ отправился въ пассажъ Сомонъ, но это его не развеселило. Севенецъ смѣялся изрядно; мадемуазель Пьерротъ была слйшкомъ темной брюнеткой. Сколько ни дѣлали ему
знаковъ черные глаза и какъ ни шептали: „любите
меня!" на таинственномъ языкѣ звѣздъ, неблагодарный и слышать ничего не хотѣлъ. Послѣ обѣда,
когда явились Лалуеты, онъ забился въ уголъ, грустный и усрюмьій! И пока шарманка играла свои пѣсенки, онъ представлялъ себѣ Ирму Борель, возсѣдающую въ открытой ложѣ: своей бѣлоснѣжной рукой она играла вѣеромъ; золотистый туманъ искрился
въ свѣтѣ залы.
Какъ мнѣ было бы стыдно, если бы она увидѣла меня тутъ!—думалъ онъ.
Прошло нѣсколько дней безъ новыхъ событш.
Ирма Борель не показывала больше признаковъ
жизни. Казалось, сношенія между первымъ и пятымъ этажемъ были прерваны. Каждую ночь, сидя
за своимъ станкомъ, Малышъ слышалъ, какъ возвращалась коляска дамы, и, самъ того не замѣчая,
вздрагивалъ отъ глухого шума колесъ экипажа и
крика кучера: „Пожалуйста, ворота!" Онъ даже не
могъ безъ волненія слышать, какъ негритянка возвращалась къ себѣ; если бы онъ только посмѣлъ,
то пошелъ бы къ ней спросить, какъ поживаетъ
ея госпожа...

Несмотря на все это, черные глаза еще были на
своемъ посту. Малышъ проводилъ подлѣ нихъ долrie часы. Остальное время онъ сидѣлъ взаперти у
себя, подыскивая рифмы, къ великому, удивленію
воробьевъ. Эти птички прилетали со всѣхъ окрестныхъ крышъ взглянуть на него. Вѣдь, воробьи латинской страны такіе же, какъ и дамы большого
достоинства; они имѣютъ очень странныя понятія
о мансардахъ студентовъ. Зато Сен-Жерменскіе
колокола, эти бѣдные колокола, посвященные Господу и заточенные на всю свою жизнь, какъ кармелитки, радуются, видя своего друга, Малыша, постоянно за его столомъ; и чтобы поощрить его, они
задаютъ ему большой концертъ.
Тѣмъ временемъ было получено отъ Жака письмо.
Онъ находился въ Ниццѣ и описывалъ съ большими подробностями, какъ устроился...
— Чудная страна, мой Даніель! Сколько вдохновеній дало бы тебѣ море, которое находится тутъ,
подъ моими окнами! Мнѣ же вовсе не приходится
любоваться имъ: Я никогда не выхожу... Маркизъ
диктуетъ весь день. Бѣсъ, а не человѣкъ, — вотъ
что! Иногда, между двумя фразами, я поднимаю голову и вижу на горизонтѣ маленькій красный парусъ, потомъ сейчасъ уткнусь носомъ въ бумагу...
Барышня д'Аккевилль попрежнему очень больна...
Я слышу, какъ она, надъ нами, все кашляетъ,
кашляетъ... Да и я самъ,
какъ только пріѣхалъ, схватилъ сильный насморокъ, которому конца
нѣтъ..."
Немного ниже, разсуждая о дамѣ перваго этажа,
Жакъ выражался такъ: „Если бы ты хотѣлъ меня
послушаться, такъ не вернулся бы къ этой женщинѣ. Она слйшкомъ мудрена для тебя. И даже...
Сказать ли?.. Чутье подсказываетъ мнѣ, что это—
искательница приключеній... Да вотъ! Вчера я видѣлъ въ гавани одинъ голландскій бригъ ( ш ) , который только что вернулся, съ кругосвѣтнаго плаванія. На немъ были японскія мачты, чилійскіе шесты и

такой пестрый экипажъ," какъ географическая карта.
Ну, такъ, дорогой' мой, я нахожу, что твоя Ирма
Борель походитъ на этотъ корабль. Для брига—то
хорошо, что онъ много путешествовалъ, но для женщины—это другое дѣло. Вообще тѣ, которые видѣли столько странъ, много показываютъ ихъ и
другимъ... Остерегайся, Даніэль, остерегайся!.. Особенно заклинаю тебя, не заставляй плакать „черные
глаза".
Эти послѣднія слова схватили Малыша прямо за
сердце. Онъ былъ въ восхищеніи отъ той твердости,
съ какой Жакъ охранялъ счастье той, которая не
пожелала его полюбить. „О, нѣтъ, Жакъ, не бойся!
Я не заставлю ее плакать"—-сказалъ онъ самъ себѣ
и тотчасъ же принялъ твердое рѣшеніе не возвращаться больше къ дамѣ перваго этажа. Ужъ что
касается до твердости рѣшеній, то положитесь на
ѵ
Малыша...
Вечеромъ, когда коляска проѣхала подъ аркой,
Малышъ еле обратилъ на это вниманіе. Пѣсня негритянки также не отвлекла, его вниманія. Ночь
была сентябрская, бурная и тяжелая.;. Онъ работалъ съ пріоткрытой дверью.-Вдругъ ему послышалось, что деревянная лѣстница, которая вела въ его
комнату, скрипнула. Вскорѣ онъ разслышалъ. легкій шумъ шаговъ и шелестъ платья. Не было сомнѣнія: кто-то поднимался по лѣстницѣ... Но кто?;.
Бѣлая Кукушка давно вернулась къ себѣѵ.. Можетъ
быть, это дама перваго этажа пришла поговорить
съ своей негритянкой?..
: При этой мысли, Малышъ почувствовалъ, что
сердце у него жестоко забилось; но у него хватило
силъ остаться у стола...
' Шаги все приближались. На площадкѣ онѣ прекратились... Оъ минуту все было тихо,- потомъ послышался легкій стукъ въ дверь къ негритянкѣ,
которая не отвѣтила.
— Это она!—сказалъ онъ, про себя, не трогаясь
съ мѣста.

Вдругъ въ комнатѣ распространился запахъ духовъ. Дверь скрипнула: кто-то входилъ.
Тогда, не повертывая головы, Малышъ спросилъ,
весь дрожа:
. — Кто тамъ?

JГосподину Жаку Эйсетъ, въ Пизу.
I

ГЛАВА

XI.

Сахарное сердце.
Вотъ ужъ два мѣсяца, какъ Жакъ уѣхалъ, а объ
его возвращеніи и рѣчи нѣтъ. Барышня д'Аккевилль
умерла. Маркизъ, въ сопровождении своего секретаря, развѣваетъ свой трауръ по всей Италіи, не
прерывая ни на одинъ день ужаенаго диктованія своихъ
записокъ. Надорванный, Жакъ еле находить время
писать своему брату по нѣскольку строкъ, помѣченныхъ изъ Рима, Неаполя, Пизы ( 1 4 ь ), Палерма ( 1 4 6 ).
Но если марки на его письмахъ часто мѣняются,
зато ихъ содержаніе не очень-то... „Работаешь ли?..
Какъ поживаютъ черные глаза?... Появился ли отзывъ Густава Планша?.. Ходилъ ли еще къ Ирмѣ
Борель?" На эти, всегда одинаковые вопросы, Малышъ неизмѣнно отвѣчалъ, что онъ работаетъ много;
книга его идетъ очень хорошо; черные глаза также
хорошо поживаютъ; съ Ирмой Борель онъ больше
не видѣлся и ничего не слышалъ о Густавѣ Планшѣ.
Какая доля правды была во всемъ этомъ?.. Это
мы узнаемъ изъ послѣдняго письма, написаннаго
Малышемъ въ одну бурную и лихорадочную ночь.

Воскресенье вечеромъ, 10 часовъ.
Ж а к ъ , . я лгалъ тебѣ! Вотъ ужъ два мѣсяца, какъ
I я тебѣ все лгу. Я пишу тебѣ, что я работаю, а
скоро будетъ два мѣсяца, какъ моя чернильница
стоитъ пустая. Я пишу тебѣ, что моя книга хорошо
идетъ, а з а эти два мѣсяца не продано ни одного
экземпляра; Я пишу тебѣ, что больше не вижусь
съ Ирмой Борель, а вотъ ужъ два мѣсяца, какъ я
не покидаю ея. Что же касается черныхъ глазъ, увы!..
Ахъ, Жакъ, Жакъ! Отчего я не послушался тебя?
Зачѣмъ вернулся къ этой женщинѣ?
^ Ты правъ, это—искательница приключеній, не
больше. Сначала я считалъ ее развитой. Это неправда... Все, чтб она ни говорить, отъ кого нибудь заимствовано. У нея нѣтъ ума, нѣтъ сердца,.
Это—пройдоха; она цинична, она зла. Я видѣлъ,
какъ, въ припадкахъ гнѣва, она колотила свою негритянку хлыстомъ, бросала ее на земь, топтала
ногами. При этомъ, это женщина крѣпколобая: она
не вѣритъ ни въ Бога, ни въ дьявола, a слѣпо принимаетъ предсказанія сомнамбулъ ( 1 4 7 ) и кофейной
гущи. Что же касается ея таланта трагической актрисы, то сколько бы она ни брала уроковъ у урода
съ горбомъ, сколько бы дней ни проводила у себя
съ резиновыми шариками во рту, я увѣренъ что
ни одинъ театръ не позарится на нее. Ну, а въ
частной жизни, сдѣлайте одолженіе, это — гордая
I комедіантка.
Какимъ образомъ я, который такъ любитъ все
доброе, который самъ такой простой, попалъ в ь
когти^ къ этой твари,—право ничего не знаю, мой
милыи Жакъ! Но могу поклясться въ одномъ,—
въ томъ, что я вырвался отъ нея, и теперь все
кончено, кончено, кончено... Если бы ты зналъ
какъ я былъ низокъ и что она со мной творила!.'
я разсказалъ ей всю мою жизнь, повѣствовалъ о

тебѣ, о нашей матери, о черныхъ глазахъ. Говорір
тебѣ, срамъ одинъ!.. Я отдалъ ей все_свое сердце,
всю свою жизнь... Ну, а она никогда "ничего не
отдавала мнѣ изъ своей. Я не знаю, кто она, не
знаю, откуда она. Однажды я ее спросилъ, была-ли
она замужемъ? Она принялась хохотать. Я тебѣ
говорилъ про шрамикъ у ея губы: это она была
ранена ножомъ тамъ, въ своей странѣ, на Кубѣ ( î 4 8 )!..
Я захотѣлъ узнать, кто это сдѣлалъ. Она очень
просто отвѣтила мнѣ:
. — Одинъ испанецъ, по прозванію Пачеко. .
И ни слова больше! Вѣдь, это глупо, неправда-ли?
Я-то развѣ знаю какого-то Пачеко? Должна же она
была хоть что-нибудь мнѣ объяснить!.. Нанести ударъ
ножомъ,—чортъ возми: развѣ это въ порядкѣ вещей?..
ЬІо поди-жъ!.. Артисты, окружающіе ее, создали ей
прозвище странной женщины; и она дорожитъ этой
славой... Ахъ, дорогой мой, я проклинаю артистовъ.
Еслибъ ты зналъ этотъ народъ! Они ; такъ привыкли
жить среди статуй и .картинъ, что пришли къ заключенію, будто во всемъ мірѣ только это и есть. Они
постоянно толкуютъ вамъ о формахъ, линіяхъ, цвѣтахъ, о греческомъ искусствѣ, Парѳенонѣ ( l 4 9 ), о плоскостяхъ, сосцевидныхъ отросткахъ. Они разсматриваютъ вашъ носъ, : ваши руки, подбородокъ. Они
ищутъ въ васъ извѣстный. „типъ ( 1б °), выгибъ, выраженье'*; ну, а о томъ, что бьется въ нашей груди, і
о нашихъ страстяхъ, слезахъ, о нашей то.скѣ, они
заботятся столько же, , какъ о прошлогоднемъ снѣгѣ.
Касательно меня, эти добрые, люди нашли, что .въ
моей головѣ есть „выраженіе", а въ моей поэзіи—
ни-ни... Нечего сказать, хорошее поощреніе!
|
Въ началѣ нашей связи, эта женщина." думала,
что подцѣпитъ чудо—великаго мансарднаго поэта...
Ужъ какъ она. мнѣ надоѣла съ этой мансардой!..
Потомъ, когда сборище ея литераторовъ доказало
ей, что я .просто дуракъ,-.она оставила меня при
себѣ изъ-за „выраженія" моей головы. Надо сказать|
тебѣ, что выражения эти мѣнялись,. смотря. по лю-

дямъ. Одинъ изъ ея художниковъ, который находилъ во мнѣ итальянскій типъ, заставилъ меня
позировать какъ пиффераро ( 1 5 1 ); другому я позировалъ, какъ алжирскій продавецъ фіалокъ; третьему
Да Богъ его знаетъ, еще какъ! Чаще всего мнѣ приходилось высиживать для нея. И, чтобы угодить ей
я долженъ былъ цѣлый день ходить въ моемъ ма,'
скарадѣ на плечахъ и возсѣдать въ ея гостинной
рядомъ съ какаду. Долгіе часы проводили мы съ
ней такъ, я—одѣтый туркомъ, покуривая длинныя
трубки въ уголкѣ ея кушетки, она—на другомъ
концѣ кушетки, декламируя съ своими резиновыми
шариками во рту и прерывая себя время отъ времени,
чтобы сказать мнѣ:
— Какая у васъ „типичная" голова, мой дорогой
Дани-Данъ!
.
Когда я былъ туркомъ, она звала меня ДаниДанъ; когда я былъ итальянцемъ—Даніэло. И никогда
Даніэлемъ!.. Зато, я буду имѣть честь выставляться
въ этихъ двухъ видахъ на будущей выставкѣ картинъ. Въ каталогѣ прочтутъ: „Молодой пиффераро
Г-жи Ирмы Борель"; „Молодой Феллахъ ( 1 б а ) г-жи
Ирмы Борель". И это буду я... Какой срамъ!
На минуту останавливаюсь, Жакъ. Отворю окно
и глотну немного ночного воздуха.. Я задыхаюсь...
въ глазахъ у меня мутится.
Одиннадцать часовъ.
Воздухъ освѣжилъ меня. При открытомъ окнѣ
я могу продолжать писать. Идетъ дождь, темно
колокола звонять. Какъ грустна эта комната'. Дорогая комнатка, какъ я любилъ ее раньше! Теперьже я въ ней скучаю. Это она испортила ее; она
слйшкомъ часто сюда приходила. Понимаешь, я былъ
У нея подъ рукой, въ томъ же домѣ: это было
удобно. Ахъ, это ужъ не была рабочая комната!..
Былъ ли я дома или нѣтъ, она все-равно входила
въ любой часъ и.рылась повсюду. Однажды вечеромъ, я засталъ ее, когда она шарила въ одномъ

ягаикѣ гдѣ я запираю то. что для меня дороже
Г е г о на с в ѣ т ѣ - п и с ь м а нашей матери, твои, черныхъ
• і послѣднія въ золотомъ ящичкѣ, который ты
п о л ж е н ъ знать Въ эту минуту, какъ я входйлъ,
C a Борель держала этотъ ящичекъ и собиралась
Г р ы Г е г о . Я Только успѣлъ броситься къ ней и
В

Тавы"°о^еХе

Ъ

те?-закричалъ

я ей, возму-

Она Ш поиняла свой трагическій видъ.
^ " о т н е с л а с ь почтительно къ письы.мъ вашей
матери. Но эти принадлежав мнѣ: я хочу ихъ
имѣть... отдайте мнѣ этотъ ящикъі
_ Что вы хотите съ нимъ сделать?
_ Прочесть письма, к о т о р ы я находятся въ немъ
_ Никогда!—сказалъ я е й , - Я изъ вашей жизни

Ще

" " Г 0

У н Г д а н \ Г ( э "
турка). Воэ^
м о ж н о
ли чтобы вы меня попрекали этимъ? Развѣ
вы не входите ко мнѣ, когда хотите? Развѣ вамъ
hp чнакомы всѣ, кто бывэеть у меня?..
Говоря это своимъ самымъ льстивымъ голосомъ,
она пробовала отнять у меня ящикъ.
_ Ну чтожъ! Коли т а к ъ - с к а з а л ъ я - п о з в о л я ю
вамъ открыть его; но съ однимъ условіемъ...
Z

Н

ВЫ мМнѣ? скажите, куда

отправляетесь каждое

утро съ восьми до десяти.
„„„„л „ъ
У Она
поблѣднѣла и посмотрѣла - н ѣ прямо въ
-.<,«
Я никогда не заговаривалъ съ ней ооъ
Ж ' А Я д
оказать, ^
у
^
не ^ о
охоты спросить. Эти таинственные выѣзды каждое
утро интересовали меня, безпокоили такъ ж е к а ^
шрамикъ, Пачеко и весь ходъ этого стран наго суще
ствованія. Мнѣ хотѣлось знать, но въ то же время
Я боялся узнать. Я чувствовалъ, что подъ этимъ
кроется какой-то тайный позоръ, который заста
вилъ бы меня бѣжать... Тѣмъ не менѣе какъ ви^
дишь, въ этотъ день я посмѣлъ разспрашивать. Э т о

сильно удивило ее. Съ минуту она колебалась за-,
тѣмъ сказала, съ усиліемъ, глухимъ голосомъ:
— Дайте мнѣ ящичекъ: узнаете все!
Тогда я отдалъ ей ящичекъ. Вѣдь, это безчестно,
Жакъ, неправда-ли? Она открыла его, трепеща отъ
радости, и медленно, въ полголоса, не пропуская
ни строки, принялась читать всѣ письма: ихъ было
тамъ десятка съ два. Ее, повидимому, очень заинтересовала эта свѣжая и цѣломудренная повѣсть
любви. Я уже ей разсказалъ ее, но по своему, выдавая черные глаза за молодую дѣвушку самаго
знатнаго происхожденія, родители которой отказывались выдать ее за такого простого человѣка, какъ
Даніэль Эйсетъ... Ты узнаешь въ этомъ мое смѣшное
тщеславіе...
Время отъ времени она прерывала свое чтеніе,
чтобы сказать:
-7- Ну вотъ, это мило!.. Ого-го! Для дѣвушки знатнаго происхожденія..
Затѣмъ, по мѣрѣ того, какъ Ирма прочитывала
письма, она Подносила ихъ къ свѣчкѣ и съ злымъ
смѣхомъ смотрѣла, какъ они горѣли. Я-жепредоставлялъ ей это дѣлать: мнѣ хотѣлось узнать, куда она
ѣздила каждое утро съ восьми до десяти...
Но вотъ, среди этихъ писемъ оказалось одно,
написанное на бланкѣ „дома Пьеррота". То былъ
листикъ, съ заголовкомъ, съ тремя тарелочками
наверху и съ подписью внизу: Фарфоръ и хрусталь.
Пьерротъ, наслѣдникъ Ладу em a... Бѣдные черные
глаза! Безъ сомнѣнія какъ-нибудь въ магазинѣ
они почувствовали желаніе написать мнѣ и воспользовались первой подвернувшейся бумагой... Вообрази
себѣ, что за открытіе для трагической актрисы! До
сихъ поръ она вѣрнла въ мою повѣсть о знатной
дѣвушкѣ и родителяхъ—большихъ господахъ; но
когда дошла до этого письма, она все поняла и
разразилась хохотомъ...
— Такъ вотъ она, эта молодая патриціанка ( 1 б 3 ),
эта жемчужина знатнаго предмѣстья!.. Ее зовутъ

Пьерротъ и она продаетъ фарфоръ въ пассажѣ Сомонъ... Ну, теперь я понимаю, почему вы не хотѣли давать мнѣ ящикъ.
И она хохотала, хохотала...
Дорогой мой, не знаю, что со мной сдѣлалось!
Стыдъ, досада, бѣшенство... У меня помутилось въ
глазахъ. Я бросился на нее, чтобы отнять письма.
Она испугалась сдѣлала шагъ назадъ и, запутавшись
въ своемъ шлейфѣ, упала съ громкимъ крикомъ...
Ужасная негритянка услышала ее изъ сосѣдней
комнаты и тотчасъ же примчалась, голая, черная,
отвратительная, растрепанная. Я не хотѣлъ ее
впускать; но она однимъ оборотомъ своей толстой
маслянистой руки пригвоздила меня къ стѣнѣ и
стала между своей госпожей и мной.
Та, тѣмъ временемъ, встала и плакала или дѣлала' видъ, что плачетъ. Не переставая плакать,
она продолжала рыться въ ящикѣ.
Ты не знаешь—сказала она своей негритянкѣ,—за что онъ хотѣлъ меня побить?.. Я, видишь. ли, открыла, что его знатная барышня—
вовсе не знатная, и что она продаетъ тарелки въ
одномъ пассажѣ...
— Не все, что носить шпоры, генералъ—сказала, въ видѣ изреченія старуха.
Ну, вотъ, посмотри — сказала трагическая
актриса—какіе залоги любви дарила ему его цвѣточница!.. Четыре волоса съ своего шиньона и букетъ фіалокъ за одно су... Поднеси-ка лампу, Бѣлая
Кукушка.
Негритянка поднесла лампу: волосы и цвѣты,
треща, загорѣлись. Я не мѣшалъ: я былъ сраженъ.
— Ого-го! Это что? — продолжала трагическая
актриса, развертывая кисейную бумагу.—Зубъ?..НѢтъ!
Кажется, что-то изъ сахара... Право-же, да... Это
аллегорическая ( ш ) конфета: сахарное сердечко!..
Увы! Однажды на ярмаркѣ Прэ-Сен-Жервэ ( ),
Черные глаза купили это сахарное сердечко и подарили мнѣ, говоря:

— Дарю вамъ свое сердце.
Негритянка смотрѣла на него съ завистью.
— Хочешь получить его, Кукушка?—крикнула госпожа! Ну, такъ лови.
И она бросила пряникъ ей въ ротъ, какъ со•• Б ы т ь
можетъ, это и смѣшно, но когда я
услышалъ, какъ негритянка грызла сахаръ своими
жерновами, я вздрогнулъ съ ногь до головы. Мнѣ
казалось, что это чудовище съ черными зубами пожираетъ такъ весело самое сердце черныхъ глазъ.
1ы, быть можетъ, думаешь, мой бѣдный Жакъ
что послѣ этого все было между нами кончено? Ну'
такъ вотъ-же, дорогой мой. Если бы, на другой день
послѣ этой сцены, ты вошелъ къ Ирмѣ Борель, то
увидѣлъ-бы, что она повторяетъ съ своимъ горбуномъ роль Геркулеса, а въ уголкѣ, на плетенкѣ, рядомъ съ какаду, сидитъ на корточкахъ молодой турокъ съ такимъ кальяномъ
что его можно бы
было обернуть три раза, вокругъ его тѣла... Какая
у васъ типичная голова, мой Дани-Данъ!
Но, по крайней мѣрѣ, скажешь ты, цѣною твоей
низости ты узналъ, что хотѣлъ знать, гдѣ она пропадала каждое утро съ восьми до десяти? Да Жакъ,
я узналъ, но лишь сегодня утромъ послѣ ужасной
сцены (ужъ, извините,
послѣднейі), которую я
тебѣ разскажу... Но, шш! Кто - то поднимается по
лѣстницѣ... Что, если это она, если она еще разъ
идетъ отыскивать меня?.. Вѣдь, она вполнѣ способна это сдѣлать, даже послѣ того, что было...
Погоди... Я пойду запру дверь на два поворота!!.
Не бойся, она не войдетъ!.. Она не должна входить.
Полночь.
Это не она: это ея негритянка. Это также меня
удивило: я не слышалъ, какъ вернулась ея коляска...
Бѣлая Кукушка только-что легла. Я слышу черезъ
перегородку бульканье ея бутылки и ужасный припѣвъ... толокотиньянъ... Вотъ она храпитъ, точно ходить маятникъ большихъ стѣнныхъ часовъ...

Вотъ какъ кончилась наша грустная любовь.
Ужъ три недѣли прошло, приблизительно, съ тѣхъ
поръ, какъ горбунъ, который даетъ ей уроки, объявилъ, что она можетъ съ большимъ успѣхомъ выступать въ трагедіи и что ему хочется ее услышать,
равно какъ и нѣкоторыхъ другихъ своихъ учениковъ.
,
и вотъ, моя трагическая актриса въ восторгъ...
Такъ какъ театра подъ рукой не имѣлось, то согласились для спектакля превратить въ залу мастерскую одного изъ этихъ господъ и разослать приглашенія всѣмъ директорамъ парижскихъ театровъ...
Что же касается пьесы, то, послѣ долгихъ пренш,
рѣшили поставить для начала . Аѳалію (ч ). Изъ
всѣхъ пьесъ репертуара ( 1б8 ) ученики горбуна знали
эту лучше всѣхъ. Чтобы поставить ее, нужно было
только кое-что приладить и устроить общія репетицш.
Валяйте же Аѳалію... Такъ какъ Ирма-Борель была
слишкомъ важной дамой, чтобъ безпокоиться то
репетиціи происходили у нея. Ежедневно горбунъ
приводилъ своихъ учениковъ. То были четыре или
пять большихъ и торжественныхъ дѣвъ, облаченныхъ
въ французскій кашемиръ
по тринадцати франковъ пятидесяти; были еще три - четыре бѣдняка,
въ костюмахъ цвѣта почернѣвшей бумаги, съ головами потерпѣвшими кораблекрушеніе... Цѣлый день
репетировали, только не отъ восьми до десяти; несмотря на приготовленія къ представленію, таинственные выѣзды не прекращались. Ирма, гдрбунъ,
ученики —всѣ бѣшено работали. Въ теченіе двухъ
дней забывали дать корму какаду. Что же касается
молодого Дани-Дана, то имъ больше не занимались...
Въ общемъ, все шло х о р о ш о . Мастерская была прибрана; театръ построенъ; костюмы готовы; приглашенія разосланы. Да, вотъ, вышло такъ, что, за три
или четыре дня до представления молодой Эліасенъ
(160), десятилѣтняя дѣвчурка, племянница горбуна—
заболѣла... Какъ быть? Гдѣ найти Эліасена,—ребенка, который въ три дня могъ бы выучить свою

роль? —- Всеобщій ужасъ. Внезапно Ирма Борель
оборачивается ко мнѣ.
— Въ сущности, Дани-Данъ, почему - бы вамъ не
взять на себя эту роль?
— Мнѣ? Вы шутите... Въ мои лѣта!..
— Ну, да, кто же не скажетъ что вы мужчина? Но,
моя крошка, вамъ на видъ пятнадцать лѣтъ, насценѣ, костюмированный, насурмленный ( 1 6 і ), вы покажетесь двѣнадцатилѣтнимъ... Къ тому же роль совершенно подходитъ къ складу вашей головы?,
Дорогой другъ мой, я напрасно, открещивался,
надо было, какъ всегда, дѣлать то, чего она хотѣла. Я такъ низокъ!..
Гіредставленіе состоялось... Ахъ, если бы я былъ
въ настроеніи смѣяться, я бы позабавилъ тебя описаніемъ этого дня... Мы разсчитывали на директоровъ Гимназіи и Французскаго театра ( 1 6 2 ). Но эти господа, повидимому, были заняты на сторонѣ; мы удовольствовались однимъ директоромъ пригорода, приведеннымъ въ послѣднюю минуту. Въ общемъ, этотъ
маленькійсемейный спектакль прошелъ довольно сносно... Ирмѣ Борель много хлопали. Я лично находилъ,
что эта Аѳалія съ Кубы была слишкомъ напыщенна;
ей недоставало выраженія; она говорила по-французски, какъ испанская малиновка. Но что подѣлаешь! Ея друзья, артисты, не вдавались въ такія
подробности. Костюмъ былъ выдержанъ; ножка тонкая; шейка хорошо прилажена... Вотъ. все, что требовалось. Что же касается меня, то „выраженіе"
моей головы доставило мнѣ также очень хорошій
успѣхъ, но все же не такой, какой имѣла Бѣлая
Кукушка въ нѣмой роли кормилицы. И то правда:
голова негритянки была еще типичнѣе моей. Когда
она появилась въ пятомъ актѣ, держа на своемъ
кулакѣ огромнаго какаду, (трагическая актриса пожелала, чтобы всѣ участвовали въ піесѣ, ея турокъ,
ея негритянка, ея какаду), съ удивленнымъ видомъ,
пуча свои дикія бѣльмы, то во всей залѣ раздался
страшный взрывъ „браво!"

— Какой успѣхъ! — говорила сіяющая Аѳалія..,
Жакъ!.. Жакъ!.. Слышу, какъ возвращается ея коляска. Ахъ, негодная женщина! Откуда это она возвращается такъ поздно? Такъ, значить, она забыла
наше ужасное утро; а я-то до сихъ поръ дрожу!..
Карета затворилась за ней... Лишь-бы она теперь не пошла наверхъ! Это, видишь-ли, ужасно—
жить пососѣдству съ женщиной, которую проклинаешь...
Чась.
Представленіе, о которомъ я только-что разсказалъ тебѣ, состоялось, три дня тому назадъ.
Въ эти три дня она была весела, кротка, нѣжна,
очаровательна. Ни разу не ударила свою негритянку Нѣсколько разъ спрашивала меня, какъ ты поживаешь, кашляешь-ли по прежнему. А, видитъ Богъ,
она тебя не любитъ.. я долженъ былъ кое-что тутъ
заподозрить.
Сегодня утромъ она вошла въ мою комнату, въ
девять часовъ. Девять часовъ!.. Никогда не видѣлъ
я ее въ эту пору!.. Она подходить ко мнѣ и говорить, улыбаясь.
— Девять часовъ!
Потомъ, принявъ внезапно торжественный видь,
прибавила:
— Другъ мой, я васъ обманула. Когда мы съ вами
встрѣтились, л была несвободна. Когда вы вошли
въ мою жизнь, съ ней былъ человѣкъ, человѣкъ,
которому я обязана моей роскошью, моимъ досугомъ,
всѣмъ, что у меня есть...
Я вѣдь говорилъ тебѣ, Жакъ, что подъ этой таиной крылось что-то позорное.
— Съ того дня, какъ я васъ узнала, эта связь стала
мнѣ ненавистна. Если я вамъ не говорила о ней,
то потому, что знала что вы слишкомъ горды и не согласились-бы подѣлиться мною съ другимъ. Если
я не порвала, то потому, что мнѣ тяжело было
отказаться отъ этого безпечнаго и роскошнаго су-

ществованія, для котораго я родилась... Теперь я больше не могу такъ жить... Эта ложь давить меня, эта
ежедневная измѣна сводить съ ума... И .если еще я
вамъ нравлюсь, послѣ признанія, которое только-что
сдѣлала, то я готова все бросить й жить съ вами
въ какомъ нибудь уголкѣ, гдѣ захотите...
Эти послѣднія слова „гдѣ захотите" были сказаны тихимъ голосомъ, совсѣмъ подлѣ меня, почти
у моихъ губъ, чтобы опьянить меня...
У меня, однако, хватило смѣлости отвѣтить ей,
даже очень сухо, что я бѣденъ, не зарабатываю
своего куска хлѣба и не могу заставить моего
брата, Жака, содержать ее.
При этомъ отвѣтѣ, она подняла голову съ торжествующимъ видомъ:
— Ну, такъ Вотъ! если бы я нашла для насъ
обоихъ приличное вѣрное средство зарабатывать
себѣ кусокъ хлѣба, не разставаясь, что сказали-бы
вы на это?
Тутъ она вынула изъ кармана гербовую бумагу,
наполненную каракулями и принялась читать ее мнѣ...
Это было договоръ, для насъ обоихъ, съ однимъ изъ
пригородныхъ парижскихъ театровъ; ей—сто франковъ въ мѣсяцъ, мнѣ—пятьдесятъ. Все было приготовлено: намъ оставалось подписать.
Я въ ужасѣ смотрѣлъ на нее. Я чувствовалъ, что
она меня увлекала въ дыру, и одну минуту боялся,
что у меня не хватитъ силъ противиться... Кончивъ
чтеніе каракуль, не давая мнѣ времени отвѣтить,
она принялась лихорадочно говорить о томъ, какъ
великолѣпно театральное поприще и какую славную
жизнь мы будемъ вести тамъ,—свободные, гордые,
вдали отъ свѣта, отдавшись всецѣло нашему искусству и нашей любви.
Она слишкомъ много говорила: это было ошибкой.
Я успѣлъ прійти въ себя и воззвать, въ глубинѣ
души, къ моей мамѣ-Жаку. Когда она кончила свою
рѣчь, я могъ сказать ей очень холодно:
Не желаю быть актеромъ.

Само собой раэумѣется, она не отпустила возжи,
и вновь начала свой прекрасный монологъ ( 1ѲЗ ).
Напрасный трудъ!.. На все, что только она могла
мнѣ сказать, я отвѣчалъ лишь одно:
— Не желаю быть актеромъ...
Она начинала терять терпѣніе.
— Значить—сказала она, блѣднѣя — вы предпочитаете, чтобы я возобновила посѣщенія съ восьми
до десяти и чтобы все оставалось такъ, какъ оно
есть...
На это я отвѣтилъ ужъ менѣе холодно.
— Я ничего не предпочитаю... Я нахожу, что
очень почтенно съ вашей стороны желать самой зарабатывать себѣ кусокъ хлѣба и не зависѣть отъ
щедротъ какого нибудь господина съ восьми до десяти... Я только повторяю вамъ, что не чувствую
въ себѣ ни малѣйшаго призванія къ сценѣ и что
не желаю быть актеромъ.
Тутъ ее взорвало.
— Ага, ты не хочешь быть актеромъ?.. Такъ чѣмъже ты будешь тогда?.. Ужъ не считаешь ли ты себя,
пожалуй, поэтомъ?.. Онъ воображаетъ себя поэтомъ!..
Да у тебя нѣтъ для этого никакихъ данныхъ, бѣдный-безумецъ!.. Скажите на милость! Мы заказали
напечатать какую-то плохую книгу, которая никому
не нужна, и потому мы считаемся поэтомъ... Но,
несчастный, твоя книга—глупая: вѣдь, мнѣ же такъ
всѣ говорятъ... Вотъ ужъ два мѣсяца, какъ она въ
продажѣ, а съ тѣхъ поръ купленъ только одинъ
экземпляръ, и это—мой... Ты—поэтъ, вотъ еще!..
Только твой братъ. и можетъ вѣрить въ подобный
вздоръ... Вотъ еще тоже простакъ, нечего сказать!..
И о н ъ - ж е пишетъ тебѣ хорошія письма... Онъ
МОЖеТЪ

СО

СМѣху

уМОрИТЬ

СО

СВОИМЪ

ОТЗЫВОМ!»

Густава Планша... А пока что, онъ убиваетъ свое
здоровье, чтобы дать тебѣ возможность жить, ты же
в ъ это время, ты... ты... Въ сущности, что ты дѣлаешь? Знаешь-ли ты хоть это?... Если у тебя дог
вольно типичная голова, такъ этого тебѣ и доста-

точно; ты одѣваешься туркомъ, и думаешь, что въ
этомъ все!;. Прежде всего, предупреждаю тебя, что
съ нѣкоторыхъ поръ твоя голова порядочно-таки
потеряла „выраженіе"—ты дуренъ, очень дуренъ.
Да вотъ, посмотрись!.. Я увѣрена, что если бы ты
вернулся къ твоей мамзели Пьерротъ, такъ она и
смотрѣть бы больше на тебя не стала... А, вѣдь, вы
какъ разъ созданы другъ для друга... Вы оба рождены, чтобы продавать фарфоръ въ пассажѣ Сомонъ.
Это для тебя гораздо больше подходить, чѣмъ быть
актеромъ...
Она пускала слюну, она давилась. Ты никогда не
видѣлъ подобнаго безумія. Я смотрѣпъ на нее, ничего не говоря. Когда она кончила, я подошелъ къ
ней... Все мое тѣло содрагалось; но я сказалъ ей
довольно спокойно:
— Не желаю быть актеромъ.
Сказавъ это, я направился къ двери, открылъ ее
и указалъ ей на нее.
— Мнѣ—вонъ?—отрѣзала она, оскаливая зубы...—
Охъ, нѣтъ еще!.. Мнѣ еще много кое что надо сказать вамъ.
На этотъ разъ я не выдержалъ. Кровь хлынула мнѣ
въ лицо. Я взялъ одинъ изъ каминныхъ тагановъ и
бросился къ ней... Видѣлъ бы ты, какъ она удрала!..
Дорогой мой, въ эту минуту-я понялъ испанца Пачеко.
Какъ только она повернула спину, я взялъ шляпу
и сошелъ внизъ. Я бѣгалъ весь день изъ стороны
въ сторону, как.ъ пьяный... Ахъ, если бы ты былъ
здѣсь!.. На одну минуту мнѣ пришла въ голову
мысль пойти къ Пьерроту, броситься къ его ногамъ,
просить помилованія у черныхъ глазъ. Я дошелъ до
дверей магазина, но не посмѣлъ войти... Вотъ ужъ
два мѣсяца, какъ я тамъ не бываю. Мнѣ написали:
отвѣта не послѣдовало. Пришли навѣстить меня: я
спрятался. Какъ же можно было простить меня?
Пьерротъ сидѣлъ за своей конторкой. Видъ у него
былъ грустный... Я смотрѣлъ на него съ минуту,
стоя передъ витриной; потомъ, плача, убѣжалъ.

Когда настала ночь, я вернулся домой. Долго'плакалъ я у окна; затѣмъ началъ тебѣ писать. Такъ,
я пишу тебѣ всю ночь. Мнѣ кажется, что ты тутъ,
что я разговариваю съ тобой; и мнѣ отъ этого дѣлается лучше.
Какое чудовище эта женщина! Какъ она была
увѣрена во мнѣ! До какой степени она думала, что
я былъ ея игрушкой, ея вещью! Понимаешь-ли ты
это? Заставить меня играть въ пригородномъ театрѣ!..
Посовѣтуй мнѣ что-нибудь Жакъ: я скучаю, я страдаю!.. Видишь-ли, она мнѣ принесла много вреда: я потерялъ вѣру въ себя; меня беретъ сомнѣніе; я боюсь...
Что дѣлать?.. Работать?.. Увы, она права: я не поэтъ,
моя книга не пошла... А что будешь ты дѣлать съ
долгомъ?..
Вся моя жизнь испорчена. Ничего я больше не
вижу въ ней; ничего не знаю... Темно... Есть имена
предопредѣленныя. Ее зовутъ Ирмой Борель. Для
насъ Борель—значитъ палачъ ( 164 ).Ирма—палачъ?..—
Какъ это имя подходить къ ней!.. Я бы хотѣлъ переѣхать. Эта комната мнѣ ненавистна; и потомъ я
принужденъ встрѣчаться съ нею на лѣстницѣ. Правда,
пусть попробуетъ подняться наверхъ:1будь спокоенъ!..
Но она не поднимется. Она забыла меня. На то есть
артисты, чтобы утѣшить ее...
Ахъ, Боже мой; что я слышу?.. Жакъ, братъ мой,
это она. Говорю тебѣ, это она. Она идетъ сюда: я.
узнаю ея шаги... Она тутъ, совсѣмъ близко. Я слышу
ея дыханіе... Ея глазъ, прильнувшій къ замку, смотритъ на меня, меня жжетъ, меня...
Это письмо не было отправлено.

Глава

XII.

Толокототиньянъ.
Вотъ, я и дошелъ до самыхъ
темныхъ страницъ моей исторіи,—до дней нищеты и стыда,
которые Даніэль Эйсетъ проводилъ рядомъ съ этой
женщиной, въ качествѣ актера пригорода Парижа.
Странная вещь! Это время моей жизни, полное случайностей, шума, водоворота, оставило во мнѣ скорѣе
угрызенія совѣсти, чѣмъ воспоминанія.
. Весь этотъ уголокъ въ моей памяти перепутался:
я ничего, ничего не вижу...
Но, погодите!.. Стоить мнѣ закрыть глаза и два
три раза пропѣть этотъ странный, грустный напѣвъ:
Толокототиньянъ, Толокототиньянъ—к сейчасъ же,
точно по мановенію волшебнаго жезла, мои дремлющія воспоминанія проснутся, умершіе часы выйдутъ
изъ своихъ могилъ, и я вновь обрѣту Малыша, какимъ
онъ былъ тогда... Большой новый домъ на бульварѣ
Монпарнаса ( l ö 5 ), съ одной стороны Ирма Борель,
долбящая свои роли, съ другой—Бѣлая Кукушка, которая все зудитъ: Толокототиньянъ!.. Толокототиньянъ!.. .

Фу, ужасный домъ! Вижу его теперь, вижу его
тысячи' оконъ, зеленыя смолистыя перила, зіяющіе
свинцовые жолоба, двери съ номерами, длинные бѣлые корридоры, въ которыхъ пахло свѣжей краской,—
совсѣмъ новый домъ и уже загрязненный!.. Тамъ
было сто восемь комнатъ, и въ каждой—по семьѣ.
И что за семьи!..—Цѣлый день—сцены, крики, шумъ,
убійства; ночью — визгъ дѣтей, шлепанье босыхъ
ногъ по полу, затѣмъ — однообразное и тяжёлое
раскачиваніе колыбелекъ. Время отъ времени, ради
разнообразія, — посѣщеніе полицейскихъ.
Вотъ тутъ-то, въ этомъ семиэтажномъ меблированномъ вертепѣ, и пріютились, со своей любовью,
Ирма Борель . и Малышъ... Грустное помѣщеніе и
хорошо приноровленное для такихъ гостей!.. Они выбрали его, потому что это было подлѣ ихъ театра;
a затѣмъ какъ во всѣхъ новыхъ домахъ, тамъ брали
недорого. За сорокъ франковъ (цѣна для обживателей
новаго дома) у нихъ были двѣ комнаты во второмъ
этажѣ, окаймленныя балкономъ, выходящимъ на бульваръ,— самое красивое помѣщеніе гостинницы... Они
возвращались домой около двѣнадцати часовъ ночи по
окончаніи спектакля. Опасно было возвращаться по
этимъ большимъ пустыннымъ аллеямъ: тамъ шатались молчаливыя блузы, простоволосыя дѣвки и
болыпіе сѣрые мундиры дозора...
Шли они быстро, посреди дороги. Вернувшись,
находили кусокъ холоднаго мяса на уголкѣ стола
и негритянку, Бѣлую Кукушку, которая поджидала
ихъ: Ирма Борель оставила у себя Бѣлую Кукушку.
Г. Оъ Восьми - до - Десяти взялъ обратно своего
кучера, свою мебель, посуду, экипажъ. У Ирмы
Борель осталась ея негритянка, какаду, нѣсколько драгоцѣнностей и всѣ
платья.
Послѣднія,
понятно служили ей лишь для сцены: бархатные и муаровые ( 1 6 6 ) шлейфы шьются не для
того, чтобы подметать окрестные бульвары... Одни
эти платья занимали одну изъ двухъ комнатъ.
Они висѣли тамъ, вокругъ стѣнъ, на стальныхъ

вѣшалкахъ; и ихъ большія шелковистыя складки,
ихъ яркіе цвѣта составляли странную рознь съ вылинявшимъ поломъ и обтертой мебелью. Въ этой-то
комнатѣ и спала негритянка.
Бѣлая Кукушка пристроила тамъ свой соломенный
тюфякъ, свою подкову и бутылку съ водкой; только ей не давали огня, опасаясь пожара. И ночью,
когда они возвращались и видѣли негритянку, прикорнувшую на своемъ тюфякѣ при лунномъ свѣтѣ,
среди этихъ таинственныхъ платьевъ, она казалась
имъ старой колдуньей, которую синяя Борода приставилъ къ семи повѣшаннымъ( 167 ). Другая комната,самая
маленькая, принадлежала имъ и какаду; мѣста было
ровно столько, чтобы поставить кровать, три стула,
столъ и большую жердь изъ золотыхъ палочекъ.
Какъ ни скучно и ни узко было ихъ помѣщеніе,
они никогда его не покидали. Все свободное время,
которое оставалось у нихъ отъ театра, они проводили у себя за разучиваніемъ ролей; и ужъ клянусь
вамъ, это была страшная нескладица. Съ одного
конца дома до другого слышался ихъ драматичес к и ревъ.
'
— Моя дочь, отдайте мнѣ мою дочь!.. Сюда, Гаспаръ!.. Имя его, имя, негодяй!..
И все это покрывалось раздирающими криками
какаду и визгливымъ голосомъ Бѣлой Кукушки, которая все зудила, въ полголоса:
— Толокототынъянъ!.. Толокототиньянъ!..
Сама-то Ирма Борель была счастлива. Эта жизнь
ей нравилась: ее забавляло играть въ семейство
бѣлыхъ артистовъ.
Я ни о чемъ не жалѣю,—говорила она часто..
Что-жъ было ей жалѣть? Она хорошо знала, что
въ тотъ самый день, когда ее утомитъ нищета,
когда ей надоѣстъ пить вино, что покупается политрамъ, и ѣсть эти отвратительныя порціи съ бурымъ соусомъ, которыя ей приносили изъ харчевни;
когда она насытится по горло драматическимъ искусствомъ пригорода,—въ тотъ самый день, она вер-

нется къ своей прежней жизни. Ей стоило лишь
поманить пальцемъ, чтобы получить .вновь все, чго
она утратила.
Вотъ эта-то задняя мысль и придавала ей смѣлости, заставляла говорить: я ни о чемъ не жалѣю.
Она то ни о чемъ не жалѣла; но онъ, онъ?..
Оба они выступили въГаопардѣ Рыболовѣ—-одномъ
изъ самыхъ красивыхъ образцовъ жестяныхъ издѣлій мелодрамы. Ее встрѣтили радостными криками,—
не изъ-за таланта, конечно, (голосъ у нея былъ
скверный, движенія смѣшны), а изъ-за ея бѣлоснѣжныхъ рукъ да бархатныхъ платьевъ. Тамошняя публика не привыкла къ этой выставкѣ сверкающей
кожи и кричащихъ одеждъ, по Сорока франковъ за
метръ. В ъ залѣ говорили:
— Да это герцогиня!
И восхищенная галерка хлопала такъ, что голова
трещала ( І 6 8 ).
Онъ не имѣлъ такого успѣха. Нашли, что слйшкомъ малъ; и потомъ онъ боялся, ему было стыдно.
Онъ говорилъ совсѣмъ тихо, какъ на исповѣди.
„Громче! Громче!" кричали ему. Но горло у негр
сжималось, порой проглатывая слова. Его освистали...
Что дѣлать. Сколько-бы Ирма ни говорила, а призванія тутъ не было. Въ концѣ концовъ, изъ того,
что вы плохой поэтъ, вовсе не слѣдуетъ, что вы
будете хорошимъ актеромъ.
Креолка утѣшала его, какъ только могла.
— Они не поняли типичности твоей головы—говорила она ему часто.
Зато директоръ не ошибся насчетъ „выраженія"
его головы. Послѣ двухъ бурныхъ представленій, онъ
позвалъ его къ себѣ въ кабинетъ и сказалъ ему:
— Мой мальчикъ, драма - не твое дѣло. Мы ошиблись. ГІопробуемъ водевиль. Я думаю, что въ комическихъ роляхъ ты будешь очень хорошъ.
На слѣдующій же день попробовали водевиль.
Малышъ игралъ. молодыхъ комическихъ любовниковъ; очумѣлыхъ франтовъ ( 1 6 9 ), которыхъ, вмѣстд

шампанскаго, угощаютъ слабительнымъ лимонадомъ
и которые ломаютъ на сценѣ, держась за животъ,
дурачковъ въ рыжихъ парикахъ, которые ревутъ,
какъ телята „му!.. му!.. му!.."; влюбленную деревенщину, которая ворочаетъ скотскими- глазами и говорить: „Мамзель, я здорово любимъ васъ!.. Охо-хо!
Вѣрно говорю: мы любимъ васъ всѣмъ нутромъ!"
Малышъ игралъ Жаннотовъ (* 70 ), трусовъ, всякихъ
уродовъ,—все, что заставляетъ смѣяться. И справедливость требуетъ сказать, что онъ справлялся съ
этимъ недурно. Несчастный имѣлъ успѣхъ, Онъ заставлялъ смѣяться...
Извольте объяснить себѣ это, если можете.
Именно тогда, когда онъ былъ на сценѣ, загримированный, набѣленный, покрытый мишурой, онъ думалъ о Жакѣ и черныхъ глазахъ. Среди какой-нибудь
гримасы, за какой-нибудь глупой шуткой,—тутъ-то и
встаВалъ внезапно передъ нимъ образъ всѣхъ этихъ дорогихъ существъ, которымъонъ такъ низко измѣнилъ...
Почти каждый вечеръ—(это можетъ вамъ подтвердить мѣстная галерка)—ему случалось внезапно останавливаться
въ самой серединѣ какой - нибудь
рѣчи и стоять такъ, не говоря ни слова, съ открытымъ ртомъ, и глядя въ залу... Въ эти минуты душа
отлетѣла отъ него, прыгала черезъ рампу ( 1 7 3 ), ударомъ крыла проламывала потолокъ театра и отправлялось далеко-далеко, поцѣловать Жака, поцѣловать г-жу Эйсетъ, попросить прощенія у черныхъ
глазъ, горько жалуясь на печальную лямку, которую
его заставляютъ тянуть...
— Охо-хо! Вѣрно говорю: мы любимъ васъ всѣмъ
нутромъ!—говорилъ вдругъ голосъ суфлера ( 1 7 2 ).
И несчастный Малышъ, оторванный отъ своего
мечтанія, упавшій съ неба, смотрѣлъ вокругъ себя
большими удивленными глазами, въ которыхъ выражался такой естественный и комическій испугъ, что
вся зала разражалась хохотомъ. На театральномъ
языкѣ это называлось „эффектомъ"., Самъ того не
желая, онъ произвелъ эффёктъ ( і 7 3 )...

Труппа, въ которую входйлъ Малышъ, обслуживала нѣсколько общинъ ( 1 7 4 ). Это былъ родъ кочующей труппы, которая играла то въ Гренеллѣ ( 1 7 5 )
.или Монпарнассѣ, то въ Сервѣ ( 1 7 6 ) или Со С177),
наконецъ, въ Сен-Клу ( 1 7 8 ). Переѣзжая съ мѣста на
мѣст.о, набившись кучей въ театральный омнибусъ,—
старый рыдванъ кофейнаго цвѣта, который тащила
чахоточная лошадь. Дорбгой пѣли, играли въ карты.
Тѣ, кто не зналъ своихъ ролей, садились подальше
и просматривали свои тетрадки. Это было и мѣсто
Малыша.
Тутъ сидѣлъ онъ, молчаливый и грустный, какъ
великій комикъ, закрывъ уши на всѣ пошлости,
которыя жужжали у него подъ бокомъ. Какъ ни
низко онъ палъ, все же это катящееся комедіантское ремесло было ниже его. Ему было стыдно, что
онъ находится въ подобномъ обществѣ. Женщины—
поблекшія созданія, съ молодыми притязаніями, накрашенныя, жеманныя, говорящія поученіями. Мужчины —обыденные люди, безъ идеаловъ, безграмотные, сыновья парикмахеровъ или продавщицъ жаренаго _ картофеля, которые стали актерами по
праздности, лѣни, изъ за любви къ блескамъ, костюмамъ, ради того, чтобы, показываться на подмосткахъ въ панталонахъ въ обтяжку нѣжныхъ
цвѣтовъ, да въ сюртукѣ à la Суворовъ; за кулисные ловеласы ( 1 7 э ), вѣчно озабоченные своей внѣшностыо, тратящіе жалованіе на завивки и говорящіе вамъ съ убѣжденнымъ видомъ: „Сегодня я
хорошо поработалъ", если они провели пять часовъ
за изготовленіемъ себѣ пары сапогъ временъ Людовика XV О
изъ двухъ метровъ ( 1 8 1 ) лакированной
бумаги... Въ самомъ дѣлѣ, стоило насмѣхаться надъ
шарманкой Пьеррота, чтобы попасть въ эту фуру!..
Товарищи не любили Малыша изъ-за его угрюмаго вида и молчаливой надменности. Про него говорили: „Это — скрытный человѣкъ". Зато креолка
съумѣла покорить всѣ сердца. Она возсѣдала въ
омнибусѣ, точно принцесса, родившаяся въ сорочкѣ,

.скалила свои хорошенькіе зубки, опрокидывала назадъ голову, чтобы показать свое изящное горлышко, со всѣми была на „ты", мужчинъ звала мой
„старикашка", женщинъ—„моя дѣвочка" и самыхъ
сварливыхъ заставляла говорить .про себя: „Это—
хорошая дѣвушка". Хорошая дѣвушка,—какая насмѣшка!..
Такъ, катаясь, смѣясь, выпаливая грубыя шутки,
пріѣзжали къ мѣсту представленія. По окончаніи
спектакля, вмигъ раздѣвались и живо садились въ
экипажъ, чтобы вернуться въ Парижъ. Тутъ. ужъ
становилось темно. Разговаривали въ полголоса,
нащупывая другъ друга, въ сумракѣ колѣнами.
Время отъ времени—подавленный смѣхъ... У таможни пригорода Мэнъ ( 1 8 2 ) омнибусъ останавливался, и его сдавали. Всѣ слѣзали и шли цѣлой
ватагой проводить Ирму Борель до дверей большой
лачуги, гдѣ Бѣлая Кукушка, на три четверти Ъьяная,
ждала своихъ господъ, напѣвая свое грустное „Толокототиньянъ! Толокототиньянъ!"
Эта парочка была такъ тѣсно связана между
собой, что можно было подумать, будто они любили
другъ друга. Нѣтъ, они не любили другъ друга. Они
ужъ слишкомъ хорошо знали другъ друга для этого.
Онъ зналъ ее, какъ женщину лживую, холодную,
безъ состраданія. Она видала въ немъ мужчину слабаго и мягкаго до низости. Она говорила себѣ:
— Въ одно прекрасное утро пріѣдетъ его братъ и
отниметъ его у меня, чтобы вернуть его фарфорщицѣ.
Онъ говорилъ себѣ:
— На-дняхъ, наскучивъ этой жизнью, она улетитъ
съ нѣкіимъ господиномъ Отъ Восьми до Десяти, и
я останусь одинъ въ грязи...
Эта вѣчная боязнь потерять другъ друга только
и выдавала ихъ любовь. Они не любили и однако
ревновали другъ друга.
Неправда ли, странная вещь, ревность безъ любви?
А, вотъ, такъ и было... Когда она говорила съ
кѣмъ-нибудь изъ театральныхъ по-домашнему, онъ

блѣднѣлъ. Когда онъ получалъ письмо, она бросалась и вскрывала конвертъ дрожащими руками.;.
Чаще всего это было письмо отъ Жака. Она читала его до конца съ издѣвательствами, потомъ
бросала на какую-нибудь мебель.
Все одно и то-же — говорила она съ презрѣніемъ.
Увы, да! Все одно и то-же, то-есть преданность,
великодушіе, самоотверженіе. Вотъ именно изъ-за
этого-то она и ненавидѣла такъ брата..;
Самъ-же этотъ молодчина Жакъ и не подозрѣвалъ этого... Онъ ничего не подозрѣвалъ. Ему писали, что все идетъ хорошо: три четверти томовъ
Пастушеской Комсдіи проданы и, по истеченіи срока
платежа векселей, у книгопродавца найдется столько
денегъ, сколько потребуется чтобы погасить ихъ
Довѣрчивый и добрый, какъ всегда, онъ продолжалъ
посылать ежемѣсячные сто франковъ на улицу Бонапартъ, куда за ними и ходила Бѣлая Кукушка.
Если взять сто франковъ Жака да театральное
жалованье, то этого, навѣрное, хватило-бы обоимъ
на прожитіе, особенно въ этомъ кварталѣ бѣдняковъ. Но ни тотъ, ни другой не знали, какъ говорятъ, цѣны деньгамъ; онъ-- потому что ихъ у него
никогда не было; она—потому что у нея ихъ было
всегда слишкомъ много. Ну, зато и мотовство же
шло у нихъ. Начиная съ 5-го числа мѣсяца касса
(маленькая яванская туфля изъ маисовой соломы ( 1 8 а )
была пуста. Прежде всего шелъ какаду, котораго
одного стоило содержать столько же, сколько человѣка обыкновенная роста. Затѣмъ шли бѣлила,
синька (I 84 ), рисовая пудра, зубные порошки, заячьи
лапки,— всѣ принадлежности драматической живописи.
Наконецъ, оказывалось, что театральны*
тетрадки были слишкомъ стары, слишкомъ помяты:
барынѣ нужны были новыя тетрадки. Потребовались
также цвѣты, много цвѣтовъ! Скорѣе она согласилась-бы не ѣсть, чѣмъ видѣть пустыми свои ' жар4
диньерки ( Ш б ).
.-;

Въ два мѣсяцадомъ оказался заваленнымъ долгами.
Должны были въ гостиницѣ, въ ресторанѣ, привратнику театра. Время отъ времени какой-нибудь
поставщикъ терялъ терлѣніе и приходилъ скандалить по утрамъ. Въ эти дни, въ полномъ отчаяніи,
бѣжали къ типографщику, который печаталъ Пастушескую Комедію, и занимали у него, отъ имени
Жака, нѣсколько золотыхь. Типографщикъ, которому сданъ былъ второй томъ знаменитыхъ Записокъ, и который зналъ, чтр Жакъ попрежнему состоитъ секретаремъ г-на - д'Аккевиля, довѣрчиво
открывалъ свой кошелекъ. Золотой за золотымъ,
мы дошли до суммы въ четыреста франковъ, которая,
если присоединить сюда девятьсотъ франковъ за Пастушескую Комсдію, составляла Жаку долга до тысячи трехсотъ франковъ.
Бѣдная мама-Жакъ! Сколько несчастій ждало его
по возвращеніи! Даніэль исчезъ; черные глаза въ
слезахъ; ни одного проданнаго тома и тысяча триста
франковъ къ уплатѣ. Какъ выбьется онъ изъ всего
этого?... Креолка не очень-то безпокоилась. Но зато
Малыша эта мысль не оставляла:, это было навожденіе, безпрерывная тоска. Сколько онъ ни старался
забыться, работая, какъ каторжникъ (и надъ чѣмъ
работая, Боже правый!), учась новымъ шуткамъ,
изучая передъ зеркаломъ новыя гримасы,—всегда
зеркало отражало лицо Жака, вмѣсто его собственнаго, между строками своей роли, онъ видѣлъ, вмѣсто
Ланглюмо, loci и и другихъ- дѣйствующихъ лицъ водевиля, только имя Жака... Жакъ, Жакъ, все Жакъ!..
Каждое утро Малышъ съ ужасомъ смотрѣлъ на
календарь и, считая, сколько дней оставалось до
истеченія перваго срока векселей, говорилъ себѣ,
содрагаясь:
— Всего мѣсяцъ!.. Всего три недѣли!
Вѣдь, онъ хорошо зналъ, что, при первомъ опротествованномъ векселѣ, все откроется: мученія его
брата начнутся съ этого дня. Даже во снѣ эта
мысль преслѣдовала его. Иногда онъ внезапно про-

буждался, съ сжатымъ сердцемъ, съ лицомъ, залиты мъ слезами, смутно вспоминая ужасный, странный
сонъ, который только-что видѣлъ.
Этотъ сонъ, всегда одинъ и тотъ-же, снился ему
почти каждую ночь. Это происходило въ незнакомой
комнатѣ, гдѣ стоялъ большой шкапъ со старой коробящейся желѣзной оправой. Жакъ былъ тутъ,
блѣдный, страшно блѣдный: онъ лежалъ на кушеткѣ;
онъ только-что умеръ. Камилла Пьерротъ была
также тутъ: она стояла передъ шкапомъ и пыталась
открыть его, чтобы достать саванъ. Но она никакъ
не могла этого сдѣлать. Она нащупывала ключемъ
замокъ, и слышался ея разднрающій душу голосъ.
— Я не могу открыть... Я слишкомъ много плакала... Я больше не вижу...
Хотя Малышъ и отбивался отъ этого сна, тотъ
производилъ на него потрясающее впечатлѣніе, не
поддающееся разсудку. Какъ только закрывались
глаза, онъ вновь видѣлъ Жака, распростертаго на
диванѣ, и Камиллу, слѣпую, передъ шкапомъ. Всѣ
эти угрызенія совѣсти, всѣ эти ужасы дѣлали его
день ото дня все болѣе мрачнымъ, все болѣе раздражительными Съ своей стороны, креолка ужъ не
была такъ терпѣлива. Вѣдь г она смутно чувствовала, что онъ ускользаетъ отъ нея, хотя она и не
знала, какимъ путемъ; и это раздражало ее! Поминутно происходили ужасныя сцены, раздавались
крики, брань. Можно было подумать, что находишься
на рѣчкѣ, среди прачекъ.
Она говорила ему:
— Убирайся со своей Пьерротой! Пусть она тебѣ
даритъ сахарныя сердечки! •
А онъ, тотчасъ же:
— Вернись къ твоему Пачеко, чтобы онъ тебѣ
раскроилъ губу!
Она называла его: . „Буржуа!" Онъ отвѣчалъ:
„Шельма!" Затѣмъ они разражались слезами й
великодушно прощали другъ друга,—чтобы на другой
день начать то-же самое.

Такъ-то они и жили... Нѣтъ, гнили вмѣстѣ, пригвожденные къ одной цѣпи, лежащіе въ одномъ
болотѣ... Вотъ это-то грязное еуществованіе, эти-то
несчасные часы и проходятъ въ настоящее время
передъ моими глазами, когда я мурлычу припѣвъ
негритянки, это странное, грустное:,Толокототиньянъ!
Толокототиньянъ!.. "

ГЛАВА

ХШ.

Похищеніѳ.
Это было в е ч е р о м ъ ,
около девяти часовъ, въ
театрѣ Монпарнассъ. Малышъ, игравшій въ первой пьесѣ, только - что
кончилъ и возвращался
въ свою уборную. Поднимаясь наверхъ,онъ встрѣтился съ Ирмой Борель,
которая должна была выходить. Вся въ бархатѣ
и кружевахъ, съ вѣеромъ въ рукѣ, какъ Селимена ( 1 8 6 ),
она сіяла.
— Иди въ залъ!—сказала она ему мимоходомъ.—
Я въ ударѣ... Я буду прекрасна.
Онъ поспѣшилъ въ .свою уборную и живо раздѣлся. Уборная эта, которую онъ занималъ вмѣстѣ
съ двумя товарищами, представляла кабинетъ безъ
окна, съ низкимъ потолкомъ, освѣщенный слюдой.
Всю меблировку составляли два или три соломенныхъ стула. Вдоль стѣны висѣли обломки зеркала,
растрепанные парики, отрепье съ блестками, потертый бархатъ, поблекшая позолота. На полу, въ
углу,—банки румянъ безъ крышекъ, пуховка для
рисовой пудры, совершенно обтрепанная...
Малышъ ужъ съ минуту былъ тутъ и занимался

раздѣваньемъ, какъ вдругъ ѵонъ услышалъ, что машинистъ зоветъ его снизу:
— Господинъ Даніэль! господинъ Даніэль!
Онъ вышелъ изъ своей уборной и, перегнувшись
черезъ сырое дерево перилъ, спросилъ:
— Что тамъ?
Затѣмъ, видя, что ему не отвѣчаютъ, онъ сошелъ
внизъ, въ чемъ былъ, еле одѣтый, вымазанный бѣлилами и румянами, со своимъ большимъ. желтымъ
парикомъ, который спускался ему на глаза.
Внизу лѣстницы онъ на кого-то наткнулся.
— Жакъ!—закричалъ онъ, отшатнувшись.
Это былъ Жакъ...
Съ минуту смотрѣли они другъ на друга, ничего
не говоря. Наконецъ, Жакъ сложилъ руки и пробормоталъ мягки мъ голосомъ, полнымъ слезъ:
— Охъ, Даніэль!
Этого было достаточно. Тронутый до глубины
души, Малышъ посмотрѣлъ вокругъ себя, какъ трусливое дитя, и сказалъ тихо,—такъ тихо, что его братъ
еле могъ разслышать:
— Уведи меня отсюда, Жакъі
Жакъ вздрогнулъ и, взявъ его за руку, увлекъ на
улицу. У двери ждала карета. Они сѣли въ нее.
— Улица Дамъ, въ Батиньоль! ( 187 )—закричалъ
мама-Жакъ...
— Это мой кварталъ! — отвѣтилъ кучеръ радостнымъ голосомъ. И карета покатила.
...Вотъ ужъ два дня, какъ Жакъ былъ въ Парижѣ/
Онъ пріѣхалъ изъ Палермо, гдѣ его, наконецъ нагнало письмо Пьеррота, которое искало его три мѣсяца. Это письмо, краткое и безъ фразъ, извѣщало
его объ исчезновеніи Даніэля.
Читая его, Жакъ все понялъ. Онъ сказалъ себѣ:
— Ребенокъ глупить... Надо мнѣ отправиться
къ нему.
И тотчасъ же онъ попросилъ у маркиза отпускъ.
— Отпускъ? — воскликнулъ старичокъ, подскочивъ.—Что вы, съума сошли?.. А мои записки?..

— Всего только на восемь дней, господинъ маркизъ,—какъ разъ столько, сколько нужно, чтобы
проѣхать взадъ и впередъ: рѣчь идетъ о жизни
моего брата.
— Мнѣ нѣтъ вовсе дѣла до вашего брата!.. Развѣ
вы не были предупреждены, когда поступали? Или
вы забыли наши условія?
— Нѣтъ, господинъ маркизъ, но...
— Нѣтъ никакого уважиТельнаго »но?!.. Съ вами
будетъ то же, что съ другими. Если вы оставите
ваше мѣсто на восемь дней, вы больше никогда не
займете его. Подумайте-ка объ этомъ, прошу васъ...
Да вотъ! Пока вы будете обдумывать, сядьте-ка сюда.
Я буду диктовать.
— Все уже обдумано, господинъ маркизъ. Я ухожу.
— Убирайтесь къ чорту!
Засимъ несговорчивый старикъ взялъ свою шляпу
и отправился во французское консульство, чтобы
справиться насчетъ новаго секретаря.
Въ тоть же вечеръ Жакъ уѣхалъ.
Пріѣхавъ въ Парижъ, онъ побѣжалъ на улицу
Бонопартъ.
— Братъ наверху?—крикнулъ онъ привратнику,
который курилъ во дворѣ свою трубку, сидя верхомъ на колодцѣ. Привратникъ захохоталъ.
— Да ужъ давненько-таки онъ скитается—сказалъ онъ загадочно.
Онъ хотѣлъ разыграть изъ себя скромника; но
монета въ сто су развязала ему языкъ. Онъ разсказалъ, что ужъ давно Малышъ пятаго этажа исчезъ
съ дамой перваго этажа, что они прятались неизвѣстно гдѣ, гдѣ-нибудь въ уголкѣ Парижа, но навѣрняка вмѣстѣ, такъ-какъ негритянка, Бѣлая Кукушка,
приходила каждый мѣсяцъ узнавать, нѣтъ-ли чегонибудь для нихъ. Онъ прибавилъ, что, уѣзжая, г. Даніэль забылъ сдать комнату и что ему должны за четыре мѣсяца, не говоря уже о другихъ мелкихъ долгахъ.
— Хорошо!—сказалъ Жакъ. — Все будетъ уплачено.
И, не теряя ни минуты, не давъ себѣ даже вре-

мени отряхнуть дорожную пыль, онъ пустился на
поиски своего ребенка.
Онъ пошелъ сначала къ типографщику, справедливо думая, что, такъ какъ главный складъ Пастушеской комедіи былъ тутъ, то Даніэль часто долженъ
былъ приходить сюда.
— Я какъ разъ хотѣлъ вамъ писать—сказалъ ему
типографщикъ, когда онъ вошелъ.—Вы знаете, что
срокъ перваго векселя истекаетъ черезъ четыре дня.
Жакъ отвѣтилъ, не выказывая волненія:
— Я объ этомъ думалъ... Завтра-же я обойду
книгопродавцевъ. У нихъ есть для меня деньги.
Книга хорошо пошла.
— Какъ? Книга хорошо пошла? Кто это вамъ
сказалъ?
Жакъ поблѣднѣлъ, предвидя бѣду.
— Посмотрите-ка сюда, въ уголъ — продолжалъ
эльзасецъ—на эти наваленные кучами томы. Это—
Пастушеская комедія. Вотъ ужъ пять мѣсяцевъ какъ
она пущена въ продажу, а продали всего одинъ
экземпляръ. Книгопродавцы потеряли, наконецъ,
терпѣніе и прислали мнѣ обратно томы, которые
брали на комиссію. Въ настоящее время, все это
можно только продать, на вѣсъ, на бумагу. Жаль:
хорошо было напечатано!
Каждое слово этого чёловѣка падало на голову
Жака, какъ ударъ обуха. Но что окончательно его
пришибло, такъ это—сообщеніе, что Даніэль, отъ
его имени, занималъ деньги у типографщика.
— Не дольше, какъ вчера—сказалъ безжалостный
эльзасецъ — онъ прислалъ ко мнѣ какую-то ужасную
негритянку попросить два золотыхъ; но я отказаЛъ
наотрѣзъ. Первое э т о — т о , что таинственный раз-'
сыльный съ головой трубочиста не внушалъ Мнѣ
довѣрія. A затѣмъ, вы понимаете, господинъ Эйсетъ;
я - то, вѣдь, не богатъ; а я уже далъ впередъ вашему брату болѣе четырехъ сотъ франковъ.
— Знаю!—гордо Отвѣтилъ моя мама-Жакъ.—Но
будьте покойны: деньги эти скоро будутъ возвращены.

Затѣмъ брать поскорѣе вышелъ, бояеь выказать
свое волненіе.
Очутившись на улицѣ, онъ.принужденъ былъ присѣсть на тумбу. Ноги отказывались служить ему.
Бѣгство ребенка, потерянное мѣсто, деньги, которыя
надо было отдать типографщику, комната, привратникъ, срокъ платежа, который истекалъ черезъ два
дня,—все это жужжало, вертѣлось въ его мозгу...
Вдругъ онъ всталъ...
— Прежде всего долги—сказалъ онъ себѣ.—Это —
самое спѣшное.
И, несмотря на низкое поведеніе своего брата
по отношенію къ Пьерротамъ. онъ не колеблясь,
обратился къ нимъ.
Войдя въ магазинъ, бывшаго Дома Лалуета, Жакъ
замѣтилъ за конторкой толстую, желтую и раздутую физіономію, которую сначала не узналъ.—Но,
услышавъ, что хлопнули дверью, толстая физіономія
приподнялась и, увидѣвъ вошедшаго, испустила громогласное:—Нужно сказать!—Послѣ этого ужъ нельзя
было сомнѣваться...
Бѣдный Пьеротъ! Горе дочери сдѣлало изъ него
другого человѣка. Прежняго, шутливаго и краснолицаго, Пьеррота какъ не бывало. У него покраснѣли
глаза и провалились щеки отъ слезъ, которыя проливала его дѣвочка вотъ ужъ пять мѣсяцевъ. Вмѣсто
оглушительнаго смѣха былыхъ дней, теперь на его
поблѣднѣвшихъ губахъ появилась холодная, молчаливая улыбка,—улыбка вдовъ и покинутыхъ возлюбленныхъ. Это ужъ былъ не Пьерротъ: это была
Аріана, это была Нина ( 1 8 8 ).
Впрочемъ, только онъ одинъ и измѣнился въ магазинЬ Торгового дома бывшаго Лалуетъ. Раскрашенныя пастушки, китайцы съ лиловыми животами, попрежнему блаженно улыбались на высокихъ этажеркахъ, среди бемскихъ стакановъ и тарелокъ съ большими цвѣтами. Пузатые миски, лампы ( 1 8 и ) изъ
цвѣтного фарфора, блестѣли попрежнему. на своихъ
мѣстахъ, за тѣми же витринами, а въ заднемъ по-

мѣщеніи лавки та же флейта попрежнему скромно
ворковала.
— Это я, Пьерротъ!—сказалъ мама-Жакъ, придавъ твердости своему голосу.—Я пришелъ просить
васъ оказать мнѣ большую услугу. Одолжите мнѣ
тысячу пятьсотъ франковъ.
Не промолвивъ слова, Пьерротъ открылъ свою
кассу, перебралъ нѣсколько золотыхъ, потомъ задвинувъ ящикъ, спокойно всталъ.
— Тутъ у меня не найдется столько—господинъ
Жакъ.—Подождите меня: пойду наверхъ принесу ихъ.
Прежде, чѣмъ уйти, онъ прибавилъ съ принужденнымъ видомъ:
— Я не прошу васъ идти наверхъ, ей это будетъ слишкомъ тяжело.
Жакъ вздохнулъ:
— Вы правы, Пьерротъ: мнѣ лучше не ходить.
Пять минутъ спустя, севенецъ возвратился съ
двумя бумажками по тысячу франковъ, которыя и
вручилъ ему. Жакъ не хотѣлъ брать ихъ:
— Мнѣ надо только тысячу пятьсотъ франковъ,—
говорилъ онъ.
Но севенецъ настаивалъ:
— Прошу васъ, господинъ Жакъ, оставьте у себя
все. Я стою за эту цифру—двѣ тысячи франковъ.
Это какъ разъ столько, сколько Барышня мнѣ одолжила когда-то, чтобы я могъ нанять себѣ замѣстителя. Если бы вы мнѣ отказали, то... нужно
сказать... я смертельно бы на васъ разсердился.
Жакъ не посмѣлъ отказать. Онъ положилъ деньги
въ карманъ и, протягивая руку севенцу, сказалъ
очень просто:
— Прощайте, Пьерротъ, и спасибо!
Пьерротъ удержалъ его руку.
Они стояли такъ нѣкоторое время другъ противъ
друга, взволнованные и храня молчаніе. У обоихъ
было на языкѣ имя Даніэля, но, по одинаковому
чувству деликатности, они не смѣли его произнести..
Этотъ отецъ и эта мать такъ хорошо понимали

другъ друга!.. Жакъ первый тихонько освободилъ
свою руку. Слезы подступали у него къ горлу: онъ
торопился уйти. Севенецъ проводилъ его по пассажу.
Тутъ бѣдняга не могъ больше сдерживать горькое
чувство, которо.е наполняло его сердце. Онъ началъ тономъ упрека:
— Ахъ, господинъ Жакъ... господинъ Жакъ....
нужно сказать!..
Но онъ былъ слишкомъ взволнованъ, чтобы докончить свой переводъ. Онъ могъ только повторить два раза подъ рядъ.
— Нужно сказать... нужно сказать...
О, да, да, нужно быпо сказать!..
Оставивъ Пьеррота, Жакъ вернулся къ типографщику. Несмотря на протесты эльзасца, онъ пожелалъ тотчасъ-же вернуть ему четыреста франковъ,
которые тотъ одолжилъ Даніэлю. Сверхъ этого, онъ
оставилъ ему, чтобы ужъ быть покойнымъ, деньги
за три векселя, срокъ которымъ истекалъ. Послѣ
этого, онъ сказалъ себѣ съ облегченнымъ.сердцемъ:
— Отправимся въ поиски за ребенкомъ.
Къ несчастью, часъ былъ слишкомъ поздній, чтобы
пуститься въ погоню въ тотъ-же день. Къ тому-же
бѣдная мама-Жакъ былъ до того разбить усталостью
съ дороги, волненіемъ, слабымъ, сухимъ и непре*
рывнымъ кашлемъ, который ужъ давно изнурялъ
его, что принужденъ былъ вернуться на улицу Бонапарту чтобы немного отдохнуть.
Ахъ! Когда онъ вошелъ въ маленькую комнату и,
при послѣднихъ лучахъ стараго октябрскаго солнца,
вновь увндѣлъ всѣ эти вещи, которыя говорили ему
о его ребенкѣ—станокъ для риѳмъ передъ окномъ,
его стаканъ, его чернильницу, его короткія трубки,
такія, какъ у аббата Жермана; когда онъуслышалъ
звонъ добрыхъ Сен-Жерменскихъ колоколовъ, слегка
охрипшихъ отъ тумана; когда вечерній Angelus, тотъ
грустный Angelus, который такъ любилъ Даніэль, ударилъ крыломъ о мокрыя стекла;—что тогда выстрадалъ моя мама-Жакъ,одна лишь мать могла-бы сказать. ..

Два или три раза прошелся онъ вокругъ комнаты,
разглядывая все, открывая всѣ шкапы, въ надеждѣ
найти хоть что-нибудь, что навело-бы его на слѣдъ
бѣглеца. Но, увы! шкапы были пусты. Тамъ оставили лишь старое бѣлье, отрепье. Ото всей комнаты вѣяло разореніемъ и запущенностью. Отсюда
не выѣхали, a бѣжали. Въ одномъ углу, на полу,
валялся подсвѣчникъ; а въ каминѣ, подъ кучей
сожженной бумаги, лежалъ бѣлый ящикъ съ золотыми полосками. Этотъ-то ящикъ Жакъ узналъ:
сюда клали письма черныхъ глазъ. Теперь онъ на
шелъ его въ пеплѣ... Какое святотатство!
Продолжая свои поиски, Жакъ откопалъ въ одномъ
ящикѣ станка кое-какіе листочки, покрытые неровнымъ, лихорадочнымъ почеркомъ,'—почеркомъ Даніэля, когда на него находило вдохновение.
*— Это, безъ сомнѣнія, поэма—сказалъ себѣ мамаЖакъ, подходя къ окну, чтобы прочесть.
Дѣйствительно, то была поэма,—поэма печальная,
которая начиналась такъ:
„Жакъ, я тебѣ солгалъ. Вотъ ужъ два мѣсяца,
какъ я тебѣ лгу"...
Это письмо не было отправлено, но, какъ видите,
оно все-таки дошло по назначенію. Провидѣніе, на
этотъ разъ. сыграло роль почты...
Жакъ прочелъ его съ начала до конца. Когда
онъ дошелъ до мѣста, гдѣ въ письмѣ говорилось
о приглашеніи въ Монпарнасъ, которое поддерживалось съ тако)й настойчивостью и отъ котораго отказывались съ такой твердостью, онъ привскочилъ
отъ радости:
— А, знаю, гдѣ онъ!—крикнулъ онъ.
И, положивъ письмо въ карманъ, Жакъ легъ спать
уже болѣе спокойнымъ. Но, хоть и разбитый отъ
усталости, онъ не спалъ. Все этотъ проклятый кашель!.. При первыхъ лучахъ зари, зари осенней,
лѣнивой и холодной, онъ проворно всталъ. Планъ
у него былъ готовъ.
Онъ собралъ скарбъ, который оставался въ шка-

пахъ, положилъ его въ свой чемоданъ, не позабывъ
и ящика съ золотыми полосками, сказалъ послѣднее
прости старой башнѣ Сен-Жермена и уѣхалъ, оставивъ все открытыми—дверь, окно, шкапы, чтобы ничего изъ ихъ прекрасной жизни не осталось въ
этомъ помѣщеніи, которое впредь будутъ ужъ занимать другіе. Спустившись внизъ, онъ сдалъ комнату, заплатилъ запоздавшія деньги за квартиру;
затѣмъ, не отвѣчая на коварные вопросы привратника, крикнулъ проѣзжающій мимо экипаіжъ и велѣлъ везти себя въ гостиницу Пилуа, на улицу
Дамъ, въ Батиньоль.
Гостиницу эту держалъ одинъ изъ братьевъ стараго Пилуа, повара маркиза. Тамъ жили только по'
триместрамъ (1Ѳ0)'и только по рекомендаціи. Оттого-то
это домъ и пользовался въ кварталѣ совсѣмъ особой
репутаціей. Жить въ отелѣ Пилуа—служило аттестатомъ хорошей жизни и нравовъ. Жакъ, который пользовался довѣріемъ Пилуа въ домѣ д'Аккевиля, привезъ отъ него его брату корзинку марсалы ( 1 9 1 ).
Это было достаточной рекомендаціей. Когда онъ
застѣнчиво попросился войти въ составъ жильцовъ,
ему, не колеблясь, дали прекрасную комнату въ
нижнемъ этажѣ, съ двумя окнами, выходящими въ
садъ гостиницы... я чуть было не сказалъ монастыря.
Садъ былъ небольшой: три-четыре акаціи, грядка
убогой растительности—растительности Батиньоля—
фиговое дерево безъ фигъ, больная виноградная
лоза да нѣсколько кустиковъ хризантемъ ( 1 9 2 ) —
таково было его богатство. Но, какъ бы то ни было,
этого было достаточно, чтобы придать веселый видъ
комнатѣ, по существу скучной и сырой.
Не теряя ни минуты, Жакъ сталъ устраиваться
въ ней: вбилъ гвозди, убралъ свое бѣлье, положилъ подставку для трубокъ Даніэля, прикрѣпилъ
у изголовія кровати портретъ г-жи Эйсетъ, сдѣлалъ,
наконецъ, все, что могъ, чтобы сгладить тотъ пошлый
видъ, которымъ заражены всѣ меблированныя ком-

наты. Затѣмъ, установившись окончательно, онъ
позавтракалъ всухомятку и тотчасъ-же ушелъ; Мимоходомъ онъ предупредилъ Пилуа, что сегодня вечеромъ, въ видѣ исключенія, онъ, быть можетъ, вернется немножко поздно, и попросилъ приготовить
въ его комнатѣ миленькій ужинъ- на два прибора
да подать стараго вина. Вмѣсто того, чтобы обрадоваться этому маленькому кутежу, добрый г. Пилуа
покраснѣлъ до самыхъ ушей, какъ викарій ( 1ЭЗ ) въ
первый годъ своего производства.
— Дѣло въ томъ—сказалъ онъ въ замѣшательствѣ.—Не знаю, право... по правиламъ гостиницы,
нельзя.,. У насъ есть духовныя особы, которыхъ...
Жакъ улыбнулся:.
— Ахъ, очень хорошо! Понимаю... Это два-то
прибора васъ ужасаютъ?.. Успокойтесь, мой дорогой
г. Пилуа: это—не для женщины.
А самъ про себя онъ говорилъ, спускаясь къ
Монпарнасу:
—. Однако, такъ: это—женщина, женщина робкая,
безразсудное дитя, которое никогда больше не слѣдуетъ оставлять одного.
Скажите мнѣ, почему моя мама-Жакъ былъ такъ
увѣренъ, что найдетъ меня въ Монпарнасѣ? Съ того
времени, какъ я ему писалъ ужасное письмо, которое не было, отослано, я отлично могъ бросить
театръ; я могъ и не поступать туда... Такъ, вѣдь,
нѣтъ! Имъ руководило материнское чутье. Онъ былъ
убѣжденъ, что найдетъ меня тамъ, и что привезетъ въ тотъ-же вечеръ. Только онъ справедливо
думалъ:
— Для того, чтобы его похитить, надо, чтобы онъ
былъ одинъ, чтобы эта женщина ничего не подозрѣвала.
Вотъ почему онъ не обратился за справками
прямо въ театръ. За кулисная публика болтлива:
одно слово, могло поднять тревогу... Онъ предпочелъ, просто положиться на афиши ( ш ) и пошелъ
поскорѣе справиться въ нихъ.
Малышъ. -

1®.

ОбъявленІя пригородныхъ спектакалей вывѣшиваются на дверяхъ, кабачковъ квартала, за рѣшеткой,
приблизительно такъ, какъ объявленія о бракахъ
въ селахъ Эльзаса ( 1 9 6 ). Читая ихъ, Жакъ испустилъ
крикъ радости...
Въ этотъ вечеръ, въ театрѣ Монпарнаса шла
Марія-Жанна, драма въ пяти актахъ, съ участіемъ
Ирмы Борель, Дезирэ Левро, Гипь, и прочее. А для
съѣзда—„Любовь и черносливъ", водевиль въ одномъ
актѣ, съ участіемъ г-дъ Даніэля и Антонина и
мадемуазели Леонтины.
— Все идетъ хорошо! —- сказалъ Жакъ. — Они
играютъ въ разныхъ пьесахъ: я не дамъ маху.
И онъ вошелъ въ кофейню Люксембурга, чтобы
ждать часа похищенія.
Когда насталъ вечеръ, онъ отправился въ театръ.
Спектакль ужъ начался. Съ часъ прогуливался онъ
предъ дверью, подъ галлереями, вмѣстѣ съ городской стражей.
Время отъ времени до него доходили изнутри
рукоплесканія, точно шумъ далекаго града. И сердце
сжималось у него при мысли, что это, быть можетъ,
гриМасы его ребенка вызываютъ такое хлопанье.
Около девяти часовъ на улицу шумно хлынула волна
толпы. Водевиль только-что кончился. Нѣкоторые
еще смѣялись; другіе свистѣли, звали:
— Ей-ты!.. Пилуитъ! Лала-иту...
Извѣстное дѣло: это не съ итальянской оперы
выходятъ!..
Затерявшись среди этой суматохи, Жакъ подождалъ
еще съ минуту; затѣмъ, въ концѣ антракта ( 1 9 6 ),
когда всѣ возвращались обратно, онъ проскользнулъ
въ черный, липкій проходъ, находящійся подлѣ
театра (входъ для артистовъ), и спросилъ, нельзя-ли
поговорить съ г-жой Ирмой Борель.
— Невозможно—сказали е м у . О н а на сценѣ...
Эта мама-Жакъ былъ совершенный дикарь по
части ^ хитрости. Съ самымъ спокойнымъ видомъ
онъ* отвѣтилъ:

— Разъ, что я не могу видѣть г-жу Ирму Борель,
то потрудитесь позвать г. Даніэля: онъ передастъ
ей, что мнѣ нужно.
Минуту спустя, мама-Жакъ вновь обрѣлъ своего
ребенка и мчалъ его въ другой конецъ Парижа.

ГЛАВА

XIV.

Сонъ.
— Посмотри - ка,
Даніэль! — сказалъ
мнѣ м а м а - Ж а к ъ ,
когда мы вошли въ
комнату гостиницы
Пилуа. — Совсѣмъ,
какъ въ ночь твоего
пріѣэда въ Парижъ!
Дѣйствительно,
какъ и въ ту ночь,
насъ ждалъ. милый
праздничный ужинъ,
накрытый на бѣлоснѣжной скатерти: пирогъ хорошо пахъ, вино имѣло
почтенный видъ, въ стаканахъ отражалось яркое
пламя свѣчей. Однако, однако, это уже было не
то! Есть минуты счастья, которыя не повторяются.
Праздничный ужинъ былъ такой-же; но на немъ недоставала украшенія нашихъ старыхъ собесѣдниковъ—сладкаго пыла встрѣчи, плановъ относительно
работъ, мечтаній о славѣ и того святого довѣрія,
которое заставляетъ смѣяться и даетъ аппетитъ.
Увы, ни одинъ изъ этихъ прежнихъ полуночниковъ
не пожелалъ прійти къ г-ну Пилуа! Всѣ они остались въ колокольнѣ Сен-Жермэна: даже Откровенность, которая обѣщала принять участіе въ празд-

никѣ, прислала сказать, въ послѣднюю минуту, что
она не придетъ.
О, нѣтъ, ужъ это было не то! Я это такъ хорошо
понялъ, что, вмѣсто веселья, замѣчаніе Жака вызвало во мнѣ цѣлый потокъ слезъ. Я увѣренъ, что,
въ глубинѣ души, и ему порядочно-таки хотѣлось
плакать; но у него хватило храбрости сдержаться.
Онъ сказалъ мнѣ, принимая слегка веселый видъ:
— Ну-же, довольно плакать! Вотъ ужъ цѣлый
часъ, какъ ты только это и дѣлаешь (дорогою, пока
онъ говорилъ со мною, я не переставалъ рыдать на
его плечѣ)... Вотъ такъ странный пріемъ! Ты положительно напоминаешь мнѣ самые скверные дни
моей исторіи, времена горшковъ съ клеемъ и возгласа: „Жакъ, ты оселъ!" Ну-же! Осушите ваши
слезы, молодой покаянникъ, да посмотрите на себя
въ зеркало: это разсмѣшитъ васъ.
Я посмотрѣлся въ зеркало, но... не засмѣялся.
Мнѣ стало стыдно... Желтый парикъ у меня приклеился плашмя ко лбу; щеки были всѣ вымазаны
румянами и бѣлилами; аповерхъ этого—потъ, слезы...
это было отвратительно!.. Съ жестомъ омерзѣнія я
сорвалъ свой парикъ. Но въ ту минуту, какъ я хотѣлъ его бросить, я подумалъ, пошелъ и прикрѣпилъ его на самую середину стѣны.
Жакъ смотрѣлъ на меня, сильно удивленный:
— Зачѣмъ-же, Даніэль, ты его сюда повѣсилъ?
Какая гадость, этотъ трофей ( 1 9 7 ) апачскаго ( 1 9 в )
воина!.. 'Мы точно сняли скальпъ Полишинеля ( 1 9 9 ).
' А я преважно:
— Нѣтъ, Жакъ, это не трофей! Это—мое угрыз е т е совѣсти, ощутимое и видимое угрызеніе совѣсти, которое я хочу всегда имѣть передъ глазами.
На губахъ у Жака появилась тѣнь горькой усмѣшки, но онъ сейчасъ же принялъ свой веселый видъ.
— Ну, оставимъ это въ покоѣ! Такъ какъ ты уже
вымылся, а я вновь обрѣлъ твою мордочку, то сядемъ
за столъ, мой кудрявый красавецъ: я умираю съ голоду.
Это была неправда: онъ не хотѣлъ ѣсть, да и я

также. Великій Боже! Сколько я ни старался ока- .
зать хорошій пріемъ праздничному ужину, все, что
я ѣлъ, становилось мнѣ поперекъ горла и, несмотря на мои усилія быть спокойнымъ, я обливалъ свой пирогъ молчаливыми слезами. Жакъ,
искоса слѣдивіііій за мной, сказалъ мнѣ, спустя
минуту.
—- О чемъ ты плачешь?.. Развѣ ты жалѣешь, что
находишься тутъ? Или ты сердишься на меня за то,
что я тебя похитилъ?..
Я грустно отвѣтилъ ему:
— Не хорошо ты говоришь Жакъ! Но я далъ тебѣ
право говорить мнѣ все, что угодно.
Мы продолжали еще нѣкоторое время ѣсть или,
скорѣе, дѣлать видъ, что ѣдимъ. Наконецъ, наскучивъ этой комедіей, которую мы разыгравали другъ
передъ другомъ, Жакъ оттолкнулъ свою тарелку й
всталъ:
— Какъ видно, праздничный ужинъ не клеится...
Намъ лучше лечь спать.
У насъ есть пословица, которая гласить: „Мученіе
и сонъ—не товарищи по постели".Я это замѣтилъ
этой ночью. Мое мученіе заключалось въ размышленіяхъ о всемъ томъ добрѣ, которое сдѣлалъ для
меня моя мама - Жакъ, и о всемъ злѣ, которое я
принесъ ему; оно заключалось въ сравненіи моей
жизни съ его жизнью, моего себялюбія съ его самоотверженностью, этой низкой душонки ребенка съ
сердцемъ этого героя, девизомъ ( 2 0 0 ) котораго были
слова: „Есть только одно счастье на свѣтѣ, это —
счастье другихъ". Мое мученіе заключалось и въ
тѣхь словахъ, которыя я говорилъ себѣ:
— Теперь жизнь моя испорчена. Я лишился довѣріяЖака, любви черныхъ глазъ, уваженія къ себѣ
самому... Что со мной будетъ?..
Это ужасное мученіе не дало мнѣ спать до утра...
Да и самъ Жакъ не спалъ. Я слышалъ, какъ онъ
вертѣлся справа налѣво на своей подуііікѣ и • кашлялъ... Отъ этого слабаго и сухого кашля у меня

слезы навертывались на глаза... Разъ я спросилъ
его чуть слышно:
— Ты кашляешь, Жакъ? Развѣ ты боленъ?.. .
Онъ отвѣтилъ мнѣ:
— Ничего... Спи...
И по его голосу я понялъ, что онъ сердился на
меня больше, чѣмъ показывалъ. Эта мысль увеличила мое горе. Я вновь принялся плакать одинъ
одинехонекъ подъ своимъ одѣяломъ, и столько,
столько плакалъ, что, въ концѣ концовъ, заснулъ.
Если мученіе мѣшаетъ спать, зато слезы являются
усыпительнымъ средствомъ.
Когда я проснулся, солнце стояло высоко. Жака
ужъ не было подлѣ меня. Я подумалъ, что онъ
ушелъ, но, раздвинувъ занавѣски, увидѣлъ, что онъ
лежитъ на кушеткѣ, въ другомъ концѣ комнаты,
и лежитъ такой блѣдный, о! такой блѣдный...
Не знаю, какая ужасная мысль пришла мнѣ въ
голову.
— Жакъ!—закричалъ я, бросаясь къ нему...
Онъ спалъ. Мой крикь не разбудилъ его... Странная вещь! Во время сна лицо его принимало страдальческое и грустное выраженіе, котораго я никогда не видѣлъ на немъ и которое въ то же
время не было для меня ново. Эти похудѣвшія черты,
удлиненное лицо, блѣдность щекъ, болѣзненная прозрачность рукъ, — на все это мнѣ было больно
смотрѣть.
Но эту боль я уже испыталъ. А между тѣмъ
Жакъ никогда не былъ боленъ. Никогда раньше
у него не было этихъ голубоватыхъ круговъ подъ
глазами и такого исхудалаго лица... Въ какомъ же
прежнемъ мірѣ привидѣлось мнѣ все это? Вдругъ я
вспомнилъ о своемъ снѣ. Ахъ, такъ оно и естьі
Вотъ это именно тотъ Жакъ сновидѣнія,—блѣдный,
ужасно блѣдный, распростертый на кушеткѣ, онъ
только-что умеръ... Жакъ только-что умеръ, Даніэль
Эйсетъ, и—вы убили его... Въ эту минуту въ окно
боязливо . прокрался сѣрый лучъ солнца и, точно

ящерка, побѣжалъ поэтому блѣдному, безжизненному
лицу...
О, радость!.. Мертвецъ подымается, протираетъ
глаза и, увидя меня передъ собой, говорить съ веселой улыбкой:
— Здравствуй, Даніэль! Хорошо ли спалъ? Я
слйшкомъ кашлялъ: я легъ на эту кушетку, чтобы
не разбудить тебя.
И, пока онъ совершенно спокойно разговариваетъ
со мной, я чувствую, что ноги у меня еще трясутся
отъ ужаснаго видѣнія, которое только-что представилось мнѣ, и въ тайникѣ души своей я прошепталъ:
— Предвѣчный Боже, сохрани мою маму-Жака!
Несмотря на это грустное пробужденіе, утро было
довольно веселое. Намъ даже удалось отыскать откликъ добраго стараго смѣха, когда я, одѣваясь,
замѣтилъ, что вся моя одежда состояла изъ короткихъ бумазейныхъ панталонъ и краснаго жилета
съ большими полами—театральное старье, которое
было на мнѣ въ минуту похищенія.
— Ей Богу, дорогой мой—сказалъ мнѣ Ж а к ъ —
обо всемъ сразу не подумаешь. Только безцеремонные донъ - жуаны ( ^ 1 ) думаютъ о приданомъ, когда
похищаютъ красавицу... Впрочемъ, не бойся. Мы
тебя одѣнемъ во все новое... Опять-таки, какъ въ
твой пріѣздъ въ Парижъ.
Братъ говорилъ это, только чтобы доставить мнѣ
удовольствіе; онъ такъ же, хорошо, какъ и я, сознавалъ, что ужъ это было не то.
Ну-же, Даніэль — продолжаль мой молодчина
Жакъ, увидѣвъ, что лицо мое приняло задумчивое
выраженіе. Не будемъ больше думать о прошломъ!
Вотъ передъ нами открывается новая жизнь. Начнемъ ее безъ угрызеній, безъ недовѣрія; постараемся
только, чтобы она не играла съ нами такихъ штукъ,
какъ прежняя. Я не спрашиваю тебя, братъ мой!
что ты разсчитываешь впредь дѣлать; но мнѣ ка-,
жется, что если ты хочешь засѣсть за новую поэму,.

то тутъ мѣсто хорошее для работы. Комната спокойная. В ъ саду поютъ птицы. Станокъ для риѳмъ
ты поставишь передъ окномъ.;.
Я съ живостью перебилъ его:
— Нѣтъ, Жакъ! Не будетъ больше ни поэмъ, ни
риѳмъ. Это выдумки, которыя слйшкомъ дорого тебѣ
обходятся. Что я хочу теперь, такъ это поступать,
какъ ты: работать, самъ зарабатывать себѣ хлѣбъ
и изо всѣхъ силъ помогать тебѣ возстановить очагъ.
А онъ, улыбаясь, спокойно сказалъ:
. — Воть прекрасные планы, госпожа Голубая Бабочка. Но отъ васъ не этого требуютъ. Рѣчь идетъ
не о томъ, чтобы вы зарабатывали себѣ хлѣбъ.
Если бы только вы пообѣщали... Но, довольно! Мы
поговоримъ объ этомъ потомъ. Пойдемъ покупать
платье!
Чтобы выйти на улицу, я долженъ былъ облечься
въ одинъ изъ сюртуковъ, который доходилъ мнѣ до
пять, и придать себѣ видъ музыканта изъ Пьемонта С202), не доставало только арфы. Будь это нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, я умеръ-бы со стыда, если бы мнѣ пришлось ходить по улицамъ въ
подобномъ смѣшномъ нарядѣ. В ъ настоящую минуту меня подстегивалъ стыдъ другого рода, и женщины могли смѣяться глазами, проходя мимо меня...
Но это ужъ было не то, что во времена моихъ калошъ!.. О, нѣтъ! Это ужъ было не то.
— Теперь, когда ты обрелъ человѣческій обликъ—
сказалъ мнѣ моя мама - Жакъ, выходя отъ старьевщика — я проведу тебя обратно въ гостиницу
Пилуа; затѣмъ отправлюсь узнать, не захочетъ ли
жестяникъ, у котораго я велъ книги, дать мнѣ
работу... Деньги Пьеррота не вѣчны: мнѣ надо подумать о нашемъ пропитаніи.
Мнѣ хотѣлось сказать:
— Ну такъ что-жь, Жакъ! Отправляйся къ твоему
жестянику.. Я и одинъ могу вернуться домой.
Но я понялъ, почему онъ такъ дѣлалъ: это—
чтобы быть спокойнымъ, что я не вернусь въ Мон-

парнасъ. Ахъ, еслибъ онъ могъ читать въ моей
душѣ!..
Чтобы успокоить его, я позволилъ ему проводить
себя до гостиницы; но какъ только онъ повернулъ
спину, я пустился по улицѣ. У меня также были
свои дѣла.
.
.
Когда я вернулся, было поздно. Въ саду, въ густомъ туманѣ, съ волненіемъ прогуливалась большая черная тѣнь. Это былъ моя мама-Жакъ.
— Хорошо, что возвратился,—сказалъ онъ, дрожа
отъ холода.:—Я ужъ хотѣлъ-было ѣхать въ Монпарнасъ...
На минуту мною овладѣлъ гнѣвъ...
— Ты слишкомъ сомнѣваешься во мнѣ, Жакъ:
это не великодушно... Развѣ у насъ всегда будутъ
такія отношенія? Развѣ ты никогда не вернешь мнѣ
довѣрія? Клянусь тебѣ всѣмъ, что мнѣ дороже всего
на свѣтѣ, что я возвращаюсь не оттуда, откуда ты
думаешь: эта женщина умерла для меня. Я больше
никогда ея не увижу; ты завоевалъ меня всецѣло.
Это страшное прошлое, изъ котораго ты меня вырвалъ, благодаря твоей нѣжности, оставило во мнѣ
только угрызенія совѣсти и ни капли сожалѣнія...
Что еще сказать тебѣ, чтобы убѣдить тебя? Ну,
вотъ, смотри, злюка! Хотѣлось-бы вскрыть передъ
тобой свою грудь: ты увидѣлъ-бы, что я не лгу...
У меня не остался въ памяти его отвѣтъ, но я
вспоминаю, что онъ грустно качалъ головой въ
темнотѣ, какъ-бы желая сказать:
— Увы! я-бы хотѣлъ вѣрить тебѣ...
А между тѣмъ, я былъ искрененъ, когда говорилъ
такъ. У меня-то самого, безъ сомнѣнія,. не хватило-бы храбрости оторваться отъ этой женщины, но
теперь, когда цѣпь была порвана, я испытывалъ
невыразимое облегченіе. Я былъ—какъ тѣ люди, которые пытаются покончить жизнь угаромъ и раскаиваются, въ послѣднюю минуту, когда уже слишкомъ поздно, когда они уже задыхаются и движенія
ихъ парализованы: вдругъ являются сосѣди, дверь

разлетается въ щепки, спасительный воздухъ ходить по комнатѣ,—и бѣдные самоубійцы пьютъ его
съ наслажденіемъ, счастливые тѣмъ, что еще живы,
и горячо обѣщаютъ больше не повторять сдѣланнаго... Подобнымъ же образомъ и я вдыхалъ полной
грудью чистый и здоровый воздухъ честной жизни,
послѣ пяти мѣсяцевъ нравственнаго удушья; я наполнялъ имъ свои легкія; и, клянусь вамъ Богомъ,
у меня не было охоты вернуться къ прежнему...
Этому то Жакъ и не хотѣлъ вѣрить. И никакія
клятвы на свѣтѣ не убѣдили-бы его въ моей искренности... Бѣдный малый! Я ему ужъ столько давалъ ихъ!
Этотъ первый вечеръ мы провели дома, сидя въ
уголкѣ у печки, точно зимой: комната была сырая,
а густой туманъ сада пронизывалъ насъ до мозга
костей. Потомъ, знаете, когда вамъ грустно, то пріятно видѣть немного огонька... Жакъ работалъ, возился съ цифрами. Въ его отсутствіе, жестяникъ
п'ожелалъ самъ вести свои книги. Слѣдствіемъ это
было такое прекрасное^ маранье, такая каша прихода
и расхода,
что теперь потребовался мѣсяцъ большого труда, чтобы привести все въ порядокъ. Самособой разумѣется, я только того и желалъ, чтобы
помочь моей мамѣ-Жаку въ этомъ дѣлѣ. Но голубыя
бабочки въ ариѳметикѣ ничего не понимаютъ. Просидѣвъ часъ надъ толстыми торговыми тетрадями,
разграфленными красными чернилами и переполненными странными іероглифами, я былъ принужденъ
бросить къ чорту свое перо.
„ Самъ-же Жакъ восхитительно справлялся съ этой
сухой работой. Опустивъ голову, онъ выводилъ самыя жирныя цифры, и—длинные столбцы не страшили его. Время отъ времени, слегка безпокоясь за
мое молчаливое мечтаніе, онъ обарачивался ко мнѣ,
среди своей работы, и говорилъ:
— Намъ, вѣдь, хорошо, не правди-ли? Ты, хоть
не скучаешь?
"7 Я не скучалъ, но мнѣ грустно было глядѣть, какъ
онъ трудится. И я думалъ,. полный горечи:

— Зачѣмъ я живу на землѣ?.. Мои руки ни къ
чему не служатъ. Я не оплачиваю своего положенія
въ свѣтѣ. Я на то только годенъ, чтобы всѣхъ мучить и заставлять плакать глаза, которые меня любятъ...
Говоря такъ, я думалъ о черныхъ глазахъ и съ
горестью смотрѣлъ на ящикъ съ золотыми полосками, который Жакъ поставилъ (съ намѣреніемъ?)
на квадратный колпакъ часовъ. Чего только не напоминалъ мнѣ этотъ ящикъ! Какія краснорѣчивыя
рѣчи онъ держалъ ко мнѣ съ высоты своего бронзоваго подножія!
— Черные глаза подарили тебѣ свое сердце, а ты
что съ нимъ сдѣлалъ?-говорилъ онъ мнѣ... Ты его
отдалъ на кормъ звѣрямъ... Его съѣла Бѣлая Кукушка.
И, съ каплей надежды въ глубинѣ души, я старался призвать къ жизни, согрѣть своимъ дыханіемъ
всѣ эти прежнія минуты счастья, загубленныя моей
собственной рукой. Я думалъ:
— Это Бѣлая-Кукушка его съѣла!.. Это БѣлаяКукушка его съѣла!..
Этотъ длинный грустный вечеръ, проведенный передъ огнемъ въ работѣ и мечтахъ, даетъ вамъ достаточное представленіе о новой жизни, которую
отнынѣ мы повели. Всѣ послѣдующіе дни походили
на этотъ вечеръ... Понятно, мечталъ не Жакъ. Десятки часовъ сидѣлъ онъ передъ вами, надъ своими
толстыми книгами, зарывшись по горло въ цифровую тарабарщину. Я же, тѣмъ временемъ, мѣшалъ
угли и, мѣшая ихъ, обращался, къ ящичку съ золотыми полосками:
— Поговоримъ-ка немного о черныхъ глазахъ!
хочешь?..
Ну, а говорить объ этомъ съ Жакомъ нечего
было и думать. По той или другой причинѣ, но онъ
тщательно избѣгалъ всякаго разговора на эту тему.
Даже о Пьерротѣ не было сказано ни слова... Ничего!.. Зато я вознаграждалъ себя нескончаемой бол-

товней съ ящичкомъ въ золотыхъ полоскахъ. Среди
дня, когда я видѣлъ, что моя мама-Жакъ совсѣмъ
углубился въ свои книги, я добирался, крадучись,
какъ кошка, до двери и тихонько скрывался, сказавъ:
1 — До скораго свиданія, Жакъ!
Никогда онъ не спрашивалъ, куда я иду. Но по
его несчастному виду, по тону, полному безпокойства, какимъ онъ говорилъ мнѣ: „Ты уходишь?"—
я понималъ, что онъ не очень-то довѣрялъ мнѣ.
Его все преслѣдовала мысль объ этой женщинѣ. Онъ
думалъ:
— Если онъ снова увидитъ ее —все пропало!..
И какъ знать? Быть можетъ, онъ былъ и правъ.
Быть можетъ, увидѣвъ вновь эту колдунью, я еще
ощутилъ-бы на своемъ несчастномъ „я" чары ея
блѣдно-золотой гривы и бѣлаго шрамика въ углу
губъ... Но, слава Богу! я больше ея не видалъ! Безъ
сомнѣнія, какой-нибудь господинъ съ Восьми—до
Десяти заставилъ ее забыть своего Дани-Дана. Никогда больше, никогда я не слышалъ ни о ней, ни
объ ея негритянкѣ, Бѣлой-Кукушкѣ.
Однажды вечеромъ, возвратись съ одного изъ своихъ таинсТвенныхъ нсчезновеній, я вошелъ въ комнату съ крикомъ радости:
— Жакъ! Жакъ! Добрыя вѣсти. Я нашелъ мѣсто...
Вотъ ужъ десять дней, какъ я съ этой цѣлью шатался по улицамъ, ничего не говоря тебѣ... Наконецъ, дѣло сладилось. У меня есть мѣсто... Завтраже я поступаю, какъ главный надзиратель въ заведеніе Ули,въ Монмартрѣ, совсѣмъ близко отъ насъ...
Я буду тамъ съ семи часовъ утра до семи вечера...
Я подолгу не буду видѣть тебя, но, по крайней
мѣрѣ, буду зарабатывать себѣ кусокъ хлѣба и хоть
немного облегчу тебя.
Жакъ оторвалъ свою голову отъ цифръ и отвѣтилъ мнѣ довольно холодно:
— Ей-Богу, дорогой мой, ты хорошо дѣлаешь, что
приходишь ко мнѣ на помощь!.. Для меня одного

очагъ былъ-бы слишкомъ тяжелъ... Не знаю, что со
мной; но съ нѣкоторыхъ поръ я чувствую себя изъ }
рукъ вонъ плохо.
Жестокій приступъ кашля помѣшалъ ему продол*
жать. Съ грустнымъ видомъ кинулъ онъ перо и
бросился на диванъ... Когда я увидѣлъ его растянувшимся, блѣднаго, ужасно блѣднаго, страшный
призракъ моего сна еще разъ прошелъ у меня передъ глазами; но, это была лишь молнія... Почти
тотчасъ-же моя мама-Жакъ поднялся и, увидѣвъ
мою растерянную физіономію, принялся смѣяться:
— Ничего, глупенькій! Это небольшая усталость...
Я слишкомъ много работалъ за послѣднее время...
Теперь, у тебя есть мѣсто, и я буду дѣлать только
то, что мнѣ нравится, и дней черезъ восемь поправлюсь.
Онъ говорилъ это такъ естественно, съ такимъ
смѣющимся лицомъ, что грустньія предчувствія покинули меня; и цѣлый долгій мѣсяцъ въ моемъ
мозгу не отдавались удары ихъ черныхъ крыльевъ...
На другой день я поступилъ въ заведеніе Ули.
Несмотря на свою пышную вывѣску, заведеніе Ули
была крошечная школка—одинъ смѣхъ! Ее содержала старая' покаянница, прозванная дѣтьми „Добрымъ другомъ". Тамъ толклось десятка съ два мальчиковъ, да, знаете, совсѣмъ маленькихъ,—такихъ,
которые приносятъ свой завтракъ въ школу въ корзиночкѣ и у которыхъ всегда торчитъ кончикъ рубашки.
Вотъ каковы были наши ученики! Г-жа Ули учила
ихъ духовнымъ пѣснямъ, я-же посвящалъ въ тайны
азбуки! Кромѣ того, я былъ обязанъ присматривать
во время перемѣнъ во дворѣ, гдѣ были куры и одинъ
индюкъ, котораго эти господа очень боялись.
Иногда также, когда добраго друга одолѣвала ломота, мнѣ приходилось подметать классъ, работа
не очень то достойная для главнаго надзирателя,
которую, однако, я исполнялъ безъ отвращенія: до
того я былъ радъ зарабатывать себѣ кусокъхлѣба...

Когда я возвращался вечеромъ въ гостиницу Пилуа,
меня ждалъ поданный обѣдъ и моя мама-Жакъ...
Послѣ обѣда проходились нѣсколько разъ по саду
большими шагами и проводили вечеръ въ уголкѣ
у огня... Вотъ и вся наша жизнь... Время отъ времени получалось письмо отъ Г. или г-жи Эйсетъ.
Это было у насъ крупнымъ событіемъ. Г-жа Эйсетъ
по-прежнему жила у дядюшки Батиста; г. Эйсетъ
продолжалъ путешествовать по дѣламъ Компаніи
Винодгьлгя. Дѣла шли ужъ не такъ плохо. Ліонскіе
долги .были больше, чѣмъ на половину, выплачены.
Черезъ годъ—два все могло прійти въ порядокъ, и
можно было подумать о соединеніи всѣхъ...
Я же былъ такого мнѣнія, что пока надо выписать г-жу Эйсетъ къ намъ въ гостиницу Пилуа. Но
Жакъ не хотѣлъ.
— Нѣтъ еще — говорилъ онъ страннымъ голосомъ.— Нѣтъ еще... Подождемъ!
И этотъ, всегда одинъ и тотъ же, отвѣтъ, надрывалъ мою душу. Я говорилъ себѣ:
— Онъ не довѣряетъ мнѣ...
Онъ боится, какъ бы я не сдѣлалъ еще какойнибудь глупости, когда г-жа Эйсетъ будетъ тутъ...
Вотъ почему онъ и хочетъ еще подождать.
Жакъ не по этому говорилъ:
— Подождемъ!

...
• Г

- •• 'Г...
.

• •

••
. - • •

.

Ч и т а т е л ь,
если ты вольнодумецъ;
если сны заставляютъ
тебя улыбаться; если у тебя
никогда не щемило сердца,
щ е м и л о до
к р и к а , отъ
предчувствія
будущаго;
если ты человѣкъ положительный и представляешь собой одну изъ тѣхъ желѣзныхъ головъ,
на которыя производить впечатлѣніе лишь дѣйствительность и въ мозгъ которыхъ не попадаетъ ни
крошки суевѣрія; если ты ни въ какомъ случаѣ не
желаешь вѣрить въ сверхъестественное, допустить
необъяснимое,—тогда не читай до конца этихъ записокъ. То, что мнѣ остается сказать въ этихъ
послѣднихъ главахъ, вѣрно, какъ вѣчная истина;
но ты не повѣришь этому.
Это было 4-го декабря... Я возвращался изъ заведенія Ули еще быстрѣе обыкновенная. Утромъ
Жакъ жаловался на сильную усталость: такъ я его
и оставилъ дома. Я торопился узнать, что съ нимъ.

Проходя черезъ садъ, я попалъ подъ ноги г-ну Пилуа,
который стоялъ подлѣ фиговаго дерева ( ш ) и разговаривалъ тихонько съ толстой, короткой разлапистой особой, которой, казалось, стоило большого
труда застегнуть перчатки.
Я хотѣлъ извиниться и пройти мимо, но содер •
жатель гостиницы остановилъ меня.
— На пару словъ, господинъ Даніэль!
Затѣмъ, обернувшись къ особѣ, онъ прибавилъ:
— Вотъ молодой человѣкъ, о которомъ идетъ
рѣчь. Я думаю, что вы хорошо сдѣлаете, если
предупредите его...
Задѣтый за живое, я остановился О чемъ этотъ
толстый старичокъ хотѣлъ меня предупредить? Не
о томъ-ли, что его перчатки слйшкомъ узки для его
лапъ? Ей-Богу же, я это видѣлъ отлично!..
Наступила минута молчанія и замѣшательства.
Задравъ голову кверху, г. Пилуа смотрѣлъ на свое
фиговое дерево, какъ-будто искалъ на немъ фигъ,
которыхъ тамъ не было. Человѣкъ съ перчатками
попрежнему дергалъ ихъ. за пуговочки... Однако, въ
концѣ концовъ, онъ рѣшился заговорить; но не отпуская своей пуговицы, не бойтесь!
— Сударь! — сказалъ онъ мнѣ.—Вотъ ужъ двадцать лѣтъ, какъ я состою врачемъ гостинницы Пилуа; и смѣю утверждать...
Я не далъ ему докончить фразы. Это слово „врачъ"
все мнѣ объяснило.
— Вы пришли къ моему брату?—спросилъ я его,
дрожа.—Онъ очень боленъ, неправда-ли?
Не думаю, чтобы этотъ врачъ былъ злымъ человѣкомъ, но въ данную минуту его занимали, главнымъ образомъ, его перчатки... Не подумавъ, что
онъ говорить ребенку Жака, не сдѣлавъ попытки
смягчить ударъ, онъ грубо отвѣтилъ:
—- Боленъ-ли онъ! Я думаю... Онъ и ночи не
проживетъ...,
Ударъ былъ нанесенъ достаточно сильно, могу
васъ увѣрить. Домъ, садъ, .г. Пилуа, врачъ,—все
Малы un..

ji)

завертѣлось въ моихъ глазахъ. Я принужденъ былъ
опереться о фиговое дерево... Тяжелый кулакъ былъ
у врача гостиницы Пилуа!.. Впрочемъ, онъ ничего
не замѣтилъ и, не переставая застегивать свои
перчатки, продолжалъ съ самымъ невозмутимымъ
спокойствіемъ:
— Это рѣшительный случай скоротечной чахотки...
ничего тутъ предпринять нельзя, по крайней мѣрѣ,
ничего серьезнаго .. Къ тому же, какъ всегда, мнѣ
дали знать слишкомъ поздно.
— Я въ этомъ не виноватъ, докторъ —вставилъ
добрый г. Пилуа, который упорно и самымъ внимательнымъ образомъ продолжалъ искать фигъ, лишь бы
найти средство скрыть слезы.—Я въ этомъ не виноватъ. Я ужъ давно зналъ, что этотъ бѣдный
г. Эйсетъ боленъ: я часто совѣтовалъ ему позвать
кого-нибудь къ себѣ. Но онъ никакъ не хотѣлъ.
Навѣрное, онъ боялся испугать своего брата... Эти
дѣти, видите-ли, жили въ такомъ согласіи между
собой!,.
Отчаянное рыданіе вырвалось у меня изъ глубины души.
I
— Ну-же, мой мальчикъ, подбодрись!— сказалъ
мнѣ человѣкъ въ перчаткахъ добрымъ тономъ.—
Кто знаетъ?.. Наука произнесла свое послѣднее
слово, но природа еще нѣтъ... Завтра утромъ я
опять зайду.
Тутъ онъ перевернулся и удалился съ довольной
улыбкой: онъ только-что застегнулъ одну.
Я еще на минуту остался въ саду, чтобы вытереть глаза и немного успокоиться; затѣмъ, призвавъ всю свою храбрость, я вошелъ въ комнату съ
рѣшительнымъ видомъ. •
То , что я увидѣлъ, отворивъ дверь, привело меня
въ ужасъ. Жакъ велѣлъ положить себѣ матрацъ
на диванъ, чтобы оставить мнѣ кровать, вѣроятно.
Тутъ-то я и увидѣлъ его блѣднымъ, ужасно блѣднымъ, совершенно похожимъ на Жака моего сновидѣнія.

Моей первой мыслью было броситься на него,
взять его на руки и унести на кровать, куда-бы то
ни было, но унести его отсюда... Богъ мой, унести
отсюда! Затѣмъ тотчасъ же, пришло въ голову такое соображеніе: ты не въ состояніи, онъ слишкомъ большой! И вотъ, когда я увидѣлъ мою мамуЖака расііростертаго безнадежно на этомъ мѣстѣ;
на которомъ, по предсказанію сна, онъ долженъ
былъ умереть, храбрость покинула .меня. Маска
принужденной веселости, которую надѣваютъ себѣ на
лицо, чтобы ободрить умирающего, не могла больше
держатся на моихъ щекахъ: я бросился на колѣни
у дивана, проливая потоки слезъ.
Жакъ съ трудомъ повернулся ко мнѣ.
— Это ты, Даніэль?.. Ты встрѣтилъ доктора, не
такъ-ли?.. Вѣдь, я же строго приказалъ этому толстяку не пугать тебя. Но я вижу по твоему лицу,
что онъ не послушался: ты знаешь все... Дай-ка мнѣ
сюда твою руку, братецъ!.. Кто, чортъ возьми, могъ
подозрѣвать подобную вещь? Добрые люди ѣдутъ
въ Ниццу, чтобы излечивать грудныя болѣзни; я-же
вывезъ оттуда такую болѣзнь. Это ужъ совсѣмъ
чудно... Ахъ, знаешь-ли? Если будешь приходить въ
отчаяніе, то ты лишишь меня всей моей храбрости;
я ужъ и такъ не Богъ знаетъ какой храбрецъ...
Сегодня утромъ, когда ты ушелъ, я понялъ, что
машина расклеилась. Я послалъ за батюшкой изъ
церкви св. Петра. Онъ пришелъ меня навѣстить и
сейчасъ придетъ пріобщить св. Таинъ... Понимаешь, это доставить удовольствіе нашей матери!..
Батюшка этотъ—хорошій старичекъ... Его зовутъ
такъ же, какъ и твоего друга изъ гимназіи Сарланда.
Больше онъ ужъ не могъ ничего сказать и, закрывъ глаза, опрокинулся на подушку. Я подумалъ,
что онъ умираетъ, и принялся кричать какъ можно
громче:
„Жакъ, Жакъ, мой другъ!.." Не говоря ничего, онъ
сдѣлалъ мнѣ нѣсколько разъ знакъ рукой:
— Тише! Тише!

шелъ Г п Г Н У Т У Л В Е Р Ь
Въ комнату вошелъ г. Пилуа, а за нимъ толстый человѣкъ который точно шаръ, подкатился къ дивану, крича'
Я С Л Ы Ш У' Г 0 С П °Д И Н Ъ Жакъ?.. Ну, нужно сказаты.
к п ~ а З Д Р а В С Т В у Й Т е - І_Іье РР° т * ь -' — сказалъ Жакъ
открывая снова глаза.-Здравствуйте, мой старый да,".

fol
K '

п
Ä

У

'
°

РеНЪ

.

еГ

ЧТ0

ВЬІ

С В Д а

"Р и « е т ® по первому же
- ^ - . Н а м ъ

Пьерротъ наклонилъ свою большую голову къ
6лѣд Н Ы М Ъ г у б а м ъ у м и р а ю щ а г и о н и Д У 0 В 0 ™ ° / У ™
бесѣдовали такъ въ полголоса... Я же смотрѣлТна
нихъ, стоя неподвижно посреди комнаты Я м ™
вГъ аЛ „ Ъ хъ ВЪ у РУ е К н аХЪ

™

СВ0И

столъ большую бѣлую салфетку. Самъ себѣ я говорилъ
- Зачѣмъ это онъ кладетъ салфетку? Развѣ мы
ИЫ
будемъ обѣдать?.. Но я не голоден^ У
^Спускалась ночь. Въ саду, обитатели гостиницы
слышалъ, какъ вр^мя
o^b^TbSSS^
ворилъ своимъ грубымъ голосомь, полнымъ слезь'
я

-

Да, господинъ Жакъ... д а , господинъ Жакъ

к о н ц о в Г Ж а ^ ' ? ^ 6 ™ с я . . . Однако, въ конді
концовъ, Жакъ позвалъ меня и велѣлъ стать ѵ
У
своего изголовья, рядомъ съ ПьерротомъГ
погТ-k Г 1 Э Л Ь ' г о л ^ б ч и к ъ
- сказалъ онъ мнѣ
послѣ длиннаго перерыва. - М н ѣ очень грустно что
я долженъ тебя покинуть; но одна ве Щ ь У утѣшаетъ
меня Я не оставляю тебя одного въ жизни
тобой остается Пьерротъ, Добрій П ь е р р о т Г ~ й
прощаетъ тебѣ и берется замѣнить м'е'ня Д п Я ™ б Т
зат^ °ЯДберусГДИНЪ

Я

« J ™

ска"

м а ^ і ( Г ъ Ш Ь Г я 1 М 0 Й б Ѣ ^ Ы Й М а Л Ь Ч И К Ъ ' продолжалъ
мама Жакъ. Самому тебѣ никогда не удастся воз-

становить очагъ... Не въ огорченіе тебѣ будь сказано,
но ты плохой возстановитель очага... Только я думаю, что съ помощью Пьеррота тебѣ удастся осуществить нашу мечту... Я не требую отъ тебя, чтобы
ты попытался стать человѣкомъ:'я, какъ и аббатъ
Жерманъ, думаю, что ты на всю жизнь останешься
ребенкомъ. Но умоляю тебя быть всегда хорошимъ
ребенкомъ, славнымъ ребенкомъ, и особенно... Подойди-ка поближе, я скажу тебѣ это на ухо... И особенно не заставляй плакать черные глаза.
Тутъ мой бѣдный возлюбленный отдохнулъ еще
съ минуту, затѣмъ продолжалъ:
— Когда все будетъ кончено, ты напишешь папѣ
и мамѣ. Только имъ надо сообщать эту вещь по
кусочкамъ... Имъ будетъ слишкомъ тяжело, если они
узнаютъ все заразъ... Понимаешь-ли ты теперь, почему я не выплсалъ г-жу Эйсетъ? Я не хотѣлъ,
чтобы она была тутъ. Это слишкомъ худыя минуты
для Матерей...
Онъ прервалъ себя и, посмотрѣвъ въ сторону
двери, прибавилъ, улыбаясь:
— Вотъ и Божинька!
Онъ сдѣлалъ намъ знакъ посторониться.
Это несли предсмертное причащеніе. На бѣлой
салфеткѣ размѣстились облатки и святой елей. Затѣмъ священникъ подошелъ къ кровати, и обрядъ
начался...
Когда онъ кончился (охъ, какъ долго тянулось для
меня время!) Жакъ тихонько подозвалъ меня къ себѣ.
— ПоцѣлуЙ меня! —сказалъ онъ мнѣ.
Голосъ у него былъ такой слабый, что, казалось,
онъ говоритъ со мной издалека... Действительно,
вотъ ужъ скоро двѣнадцать часовъ какъ онъ долженъ былъ находиться далеко, съ тѣхъ поръ, какъ
ужасная скоротечная чахотка опрокинула его на
спину, худенькаго, и уносила къ смерти тройнымъ
галопомъ!..
И вотъ, когда я подошелъ, чтобы поЦѣловать его,
моя рука встрѣтилась съ его дорогой рукой, совер-

шенно влажной отъ предсмертнаго пота. Я овладѣлъ
ею и ужъ не выпускалъ больше.. Сколько времени
мы такъ пробыли—можетъ быть часъ, а можетъ быть,
и цѣлую вѣчность—я этого не знаю... Онъ больше
не видѣлъ меня; онъ больше со мной не говорилъ.
Только нѣсколько разъ его рука пошевелилась въ
моей, какъ-бы говоря мнѣ: „чувствую, что ты здѣсь".
Внезапно его бѣдное тѣло стало .подергиваться съ
головы до ногъ сильной судорогой. Я увидѣлъ,.какъ
онъ открылъ глаза и посмотрѣлъ ими вокругъ себя
ища кого-то. И въ то время какъ я наклонился кті
нему, онъ два раза сказалъ тихонько:
— Жакъ, ты оселъ!.. Жакъ, ты оселъ!..
Больше ничего... Онъ былъ мертвъ.
...О! Сонъ!..
Этой ночью дулъ сильный вѣтеръ. Декабрь посылалъ цѣлыя горсти крупы въ стекла. В ъ концѣ комнаты, на столѣ, между двумя свѣчами, сіялъ Христосъ изъ серебра. Передъ Христомъ, на колѣняхъ,
стоялъ незнакомый мнѣ священникъ и молился громкимъ голосомъ, среди завываній вѣтра... Я же не
молился; да я и не плакалъ... У меня была лишь
одна мысль, мысль неизмѣнная,—согрѣть руку моего
возлюбленнаго, которую я крѣпко сжималъ въ своихъ рукахъ. Увы, чѣмъ ближе подходило утро, тѣмъ
эта рука становилась тяжелѣе и все больше леденѣла...
Вдругъ священникъ, который читалъ по-латини( У0 *)
тамъ, передъ Христомъ, поднялся, пошелъ ко мнѣ
и ударилъ меня по плечу.
— Попробуй молиться!—сказалъ онъ мнѣ.—Это
облегчитъ тебя.
Только тогда я его узналъ... Это былъ мой старый другъ изъ гимназіи Сарланда, самъ аббатъ Жерманъ, со своимъ прекраснымъ изуродованнымъ лицомъ и видомъ драгуна въ рясѣ... Страданіе такъ
пришибло меня, что я не былъ удивленъ: мнѣ это
казалось очень . простымъ... Но вотъ какимъ образомъ онъ очутился тутъ.

Въ тотъ день, когда Малышъ покидалъ гимназію,
аббатъ Жерманъ сказалъ ему:
— У меня въПарижѣ есть брать, славный священникъ... Но полно! Къ чему давать тебѣ его адресъ?..
Я увѣренъ, что ты не пойдешь къ нему.
Посмотрите-ка, что значить судьба! Этотъ брать
аббата состоялъ священникомъ при церкви св. Петра
на Монмартрѣ; его-то и позвалъ мой бѣдный мамаЖакъ къ своему смертному одру. Случилось такъ,
что какъ- разъ въ это время аббатъ Жерманъ былъ
проѣздомъ въ Парижѣ и остановился въ священническомъ домѣ... Вечеромъ, 4-го декабря, его братъ
сказалъ, вернувшись домой:
— Я только-что. далъ соборованіе несчастному
ребенку, который умираетъ у насъ подъ-бокомъ.
Надо будетъ помолиться за него, аббатъ.
Аббатъ отвѣтилъ:
— Я зайду туда завтра, послѣ моей обѣдни. Какъ
его зовутъ?..
— Погоди .. Это южное имя: его довольно трудно
запомнить... Жакъ Эйсетъ. .Да, такъ, Жакъ Эйсегь...
Это имя напомнило аббату какого-то маленькаго
бѣднягу, котораго онъ зналъ; и, не теряя ни минуты, онъ побѣжалъ въ гостиницу Пилуа... Когда
онъ вошелъ, то увидѣлъ, что я стоялъ, ухватившись
за руку Жака. Онъ не хотѣлъ тревожить меня въ
моей скорби и отослалъ всѣхъ, сказавъ, что пробудетъ ночь со мной. Затѣмъ онъ сталъ на колѣни;
и только глубокой ночью, испугавшись моей неподвижности, ударилъ меня по плечу и назвалъ себя.
Начиная съ этой минуты, я уже не знаю хорошенько, что происходило. Конецъ этой страшной ночи,
день, который насталъ за нею, слѣдующій за этимъ
день и еще много другихъ слѣдующихъ дней оставили во мнѣ. лишь смутныя, сбивчивыя воспоминанія Тутъ въ моей памяти образовалась большая
п р о р ѣ х а . . Однако, я помню (но какъ о вещахъ, которыя совершались цѣлые вѣка тому назадъ) о длинномъ и безконечномъ шествіи въ грязи по Парижу

за черной колесницей. Я вижу себя, какъ иду съ непокрытой головой между Пьерротомъ и аббатомъ
Жерманомъ. Въ лицо намъ бьетъ холодный дождь
въ перемежку съ крупой. У Пьеррота большой зоатъ;
но онъ такъ плохо его держитъ, а дождь идетъ такой частый, что съ рясы аббата текутъ потоки
воды и она вся блеститъ. Дождь идетъ, дождь
идетъ! О, какой дождь!
Подл.ѣ насъ, рядомъ съ колесницей, шествуетъ
длинный господинъ, весь въ черномъ, и несетъ
жезлъ изъ чернаго дерева. Это — руководитель церемоніи, родъ камергера ( * * ) смерти. Какъ у всѣхъ
камергеровъ, у него шелковая мантія, шпага, короткія панталоны и высокая шляпа... Не обманываютъ-ли
меня чувства?.. Я нахожу, что человѣкъ этотъ походить на г-на Bio, главнаго надзирателя въ гимназіи Сарланда. Онъ такой же длинный, такъ же наклоняетъ голову на плечо и каждый разъ, какъ
смотритъ на меня, у него появляется такая-же лживая
и ледяная улыбка, какая играла на губахъ ужаснаго
ключника. Нѣтъ, это не г. Bio; но. это, быть можетъ
его тѣнь.
'
Черная колесница все движется впередъ но такъ
медленно... Мнѣ кажется, что. мы никогда не пріѣдемъ... Наконецъ, мы очутились въ печальномъ
саду, переполненномъ желтоватой грязью, въ которую
мы уходили по щиколку. Мы остановились у края
ямы. Люди въ короткихъ плащахъ приносятъ большой, очень тяжелый ящикъ, который надо спустить
туда. Это—дѣло не легкое. Натянувшіяся отъ дождя
веревки не скользятъ. Я слышу какъ одинъ человѣкъ
кричитъ:
— „Ногами впередъ! Ногами впередъ!.." На другой
сторонѣ ямы, напротивъ меня, склонивши голову
къ плечу, тѣнь г-на Bio продолжаетъ тихо улыбаться
мнѣ. Длинная, тонкая, стянутая траурными одеждами, она отдѣляется на сѣромъ фонѣ неба, точно
большой, весь измокшій черный кузнечикъ.'.
Теперь я одинъ съ Пьерротомъ. . Мы идемъ внизъ

по пригороду Монмартра .. Пьерротъ ищетъ извозчика,
но не находить. Я шагаю рядомъ съ ниМъ, держа
шляпу въ рукахъ; мнѣ кажется, что я все еще иду
за дрогами... По всему пригороду прохожіе оглядываются на этого толстаго человѣка, который плачетъ, клича извозчика, и на этого ребенка, который
идетъ съ непокрытой головой подъ проливнымъ дождемъ...
Мы идемъ, мы все идемъ. А я усталь, и голова
у меня тяжелая... Наконецъ-то мы въ пассажѣ Сомонъ, у бывшаго дома Лалуета, съ его крашенными
ставнями, съ которыхъ текутъ потоки зеленой воды ..
Не входя въ лавку, мы поднимаемся къ Пьерроту...
На первомъ этажѣ силы меня покидаютъ. Я сажусь
на ступеньку. Далѣе идти невозможно, моя голова
слйшкомъ... Тогда Пьерротъ беретъ меня на руки и,
пока онъ несетъ меня къ себѣ, на половину мертваго и дрожащаго отъ лихорадки, я слышу, какъ
крупа трещитъ по стекламъ пассажа и вода изъ
жолобОвъ стекаетъ съ сильнымъ шумомъ во дворъ...
Идетъ дождь! Идетъ дождь! О, какой дождь!..

ГЛАВА

XVI.

Конецъ сна.
Малышъ боленъ! Малышъ умираетъ... Передъ
пассажемъ Сомонъ лежитъ широкая постилка
изъ соломы, которую возобновляктъ каждые два
Она говоритъ прохожимъ на улицѣ:
— Тамъ, наверху, у ми
•
paejb какой-нибудь старый богачъ...
Умираетъ не старый богачъ, à Малышъ. Всѣ
доктора его приговорили. Двѣ тифозныхъ горячки
за два года—это слишкомъ много для этой птицымухи (^ 6 ). Ну-же, запрягайте скорѣй черную колесницу! Пусть большой кузнечикъ приготовляетъ свой
жезлъ изъ чернаго дерева и свою улыбку отчаянія!
Малышъ боленъ! Малышъ умираетъ!..
Надо видѣть, какое уныніе воцарилось въ бывшемъ домѣ Лалуета! Пьерротъ не спитъ; черные
глаза въ отчаяніи. Дама большаго достоинства неистово перелистываетъ своего Распайля, умоляя
блаженную святую Камфару совершилъ новое чудо
ради дорогого больнаго ^ 0 7 ). Желтая гостиная заколочена; піанино замерло; флейта повѣшена на гвоздь.
Но, что больше всего раздираетъ душу—такъ это—
черное платьице, что сидитъ, съ утра до вечера,

за вязаньемъ, гдѣ-нибудь въ уголкѣ дома: оно не говоритъ ничего; на него только капаютъ крупныя слезы.
А въ то время, какъ въ бывшемъ домѣ- Лалуета
день и ночь горюютъ такъ, Малышъ лежитъ себѣ
спокойно на бопьшой перинѣ и не подозрѣвая,
сколько слезъ онъ заставляетъ проливать вокругъ
себя. Глаза у него открыты, но онъ ничего не видитъ: впечатлѣнія не доходятъ до его мозга.. Онъ
также и не слышитъ ничего, кромѣ глухого жужжанья, неясныхъ раскатовъ, какъ будто, вмѣсто
двухъ ушёй, у него двѣ морскія раковины,—изъ
тѣхъ большихъ раковинъ съ розовыми краями, въ
которыхъ слышенъ рокотъ моря. Онъ не говоритъ,
онъ не думаетъ: это какъ-бы больной цвѣтокъ...
Лишь-бы ему клали на голову холодный компрессъ ( 3 0 8 ), а въ ротъ давали кусокъ льду—больше
ему ничего не надо. Растаетъ ледъ, высохнетъ компрессъ на пылающей головѣ,—слышится ворчанье:
э т 0 — В е с ь его разговоръ.
Такъ проходить нѣсколько дней—дней безъ часовъ, смутныхъ. дней. Затѣмъ внезапно, въ одно
прекрасное утро, Малышъ испытываетъ какое-то
странное ощущеніе. Ему кажется, будто его толькочто извлекли со дна моря... Глаза его видятъ, уши
слышать. Онъ дышетъ; онъ поправляется... Мыслительная машина, со своими тонкими, какъ волоса
феи, колёсами, спавшая гдѣ-то въ уголкѣ мозга,
проснулась и принялась за дѣло—сначала медленно,
затѣмъ немного скорѣе, наконецъ, съ безумной быстротой. Тикъ, тикъ, тикъ! Точно она хочетъ все
сломать... Чувствуешь, что эта прелестная машина
не для того сдѣлана, чтобы спать, и что она хочетъ нагнать потерянное в р е м я . . . Тикъ, тикъ,тикъ!..
Мысли скрещиваются, переплетаются, точно шелковыя нити.
— Боже мой, гдѣ-же я?.. Что это за большая
постель?.. - А что дѣлаютъ тѣ три дамы—тамъ, у
окна?.. Развѣ мнѣ не знакомо это черное платьице
которое сидитъ ко мнѣ спиной?.. Словно...

И чтобы лучше разглядѣть . это черное платьице,
которое, какъ ему кажется, онъ узнаетъ, Малышъ
съ трудомъ приподнимается на локтѣ и свѣшивается
съ кровати, но тотчасъ же, въ ужасѣ, откидывается
назадъ... Онъ только-что замѣтилъ передъ собой,
посреди комнатъі, орѣховый шкапъ со старинной
желѣзной оправой, которая, коробилась спереди.
Онъ узналъ этотъ шкапъ: онъ уже видѣлъ его разъ
во снѣ, въ ужасномъ снѣ... Тикъ, тикъ, тикъ ; ..
Мыслительная машина мчится, какъ вѣтеръ... О! теперь Малышъ вспоминаетъ... Гостиницу Пилуа
смерть Жака, погребеніе, возвращеніе подъ дождемъ, къ Пьерроту,—все онъ видитъ передъ собой,
все воскресаетъ... Увы! возвращаясь къ жизни, несчастный ребенокъ возвращается и къ горю. И первымъ его словомъ былъ стонъ...
Услышавъ этотъ стонъ, три женщины, что работали тамъ, у окна, вздрогнули. Одна изъ нихъ, самая
молодая, встала, крича:
— Льду! льду! Она подбѣжала къ камину и взяла
кусокъ льду, который поднесла Малышу; но Малышъ больше не хочетъ его... Онъ отталкиваетъ
тихонько руку, которая ищетъ его губы,—руку слишкомъ нѣжную для руки сидѣлки! - На всякій случай,
онъ говорить дрожащимъ голосомъ:
— Здравствуйте, Камилла!..
Камилла Пьерротъ до того изумлена, услышавъ,'
что умирающій заговорилъ, что такъ и застыла, съ
протянутой рукой, съ разжатой ладонью, съ кускомъ прозрачнаго льда, который дрожалъ на концѣ
ея розовыхъ отъ холода пальцевъ.
— Здравствуйте, Камилла! — продолжаетъ Малышъ.—О, не безпокойтесь, я васъ хорошо узнаю!
Моя голова теперь у меня на плечахъ... А вы? Видите-ли вы меня?.. Можете-ли вы меня видѣть?
Камилла Пьерротъ широко раскрываетъ глаза.
— Вижу-ли я васъ, Даніэль... Понятно, я васъ
вижу!..
Тогда, видя, что шкапъ солгалъ, что Камилла

Пьеротъ не слѣпая, что сонъ, ужасный сонъ, не
оправдается до конца, Малышъ набирается храбрости и отваживается задать чдругіе вопросы:
— Я былъ очень боленъ, неправда-ли, Камилла?
— О, да, Даніэль, очень больны...
— Давно-ли я лежу?
— Завтра будетъ три недѣли...
— Помилуй, Боже! Три недѣли!.. Вотъ уже три
недѣли, какъ моя бѣдная мама-Жакъ...
Онъ не кончаетъ фразы и съ рыданіемъ прячетъ голову въ подушку.
...Въ эту минуту въ комнату входитъ Пьерротъ:
онъ привелъ новаго доктора. (Продлись болѣзнь еще
немножко, вся медицинская академія ( 2 0 9 ) перебывала-бы тутъ!) Это былъ знаменитый докторъ БрумъБрумъ,—смѣльчакъ, который быстро берется за дѣло
и не забавляется застегиваніемъ своихъ перчатокъ
у изголовія больныхъ. Онъ подходитъ къ Малышу,
щупаеть его пульсъ, осматриваетъ глаза и языкъ,
затѣмъ, оборачиваясь къ Пьерроту, говорить:
— Что же вы мнѣ напѣли... Да этотъ мальчикъ
здоровъ!..
— Здоровъ,—повторяетъ добрый Пьерротъ,. складывая руки.
— Настолько здоровъ, что сейчасъ-же бросьте
этотъ ледъ за окно и дайте вашему больному куриное крылышко, окропленное св. Эмильономъ ( 2 1 0 )...
Ну-же, не отчаивайтесь, моя маленькая барышня!
Черезъ восемь дней этотъ молодой лжемертвецъ
будетъ на нргахъ,—ужъ я вамъ за это ручаюсь...
До тѣхъ же поръ пусть онъ лежитъ спокойно въ
своей кровати; избѣгайте всякаго волненія, всякаго
потрясенія. Это—главное... А остальное предоставимъ природѣ: она лучше умѣетъ ухаживать, чѣмъ
мы съ вами...
Поговоривъ такимъ образомъ, знаменитый докторъ
Брумъ-Брумъ даритъ щелчкомъ по носу молодаго
лжемертвеца, улыбкой — барышню Камиллу и проворно удаляется, въ сопровождены добраго Пьеррота,

302

3.03

который плачетъ отъ радости и все время пбвторяетъ:
— Ахъ, господинъ докторъ!.. Нужно сказать... Да,
нужно сказать...
Когда они повернули спины, Камилла хотѣла заставить больного заснуть; но онъ упорно отказывался:
— Не уходите, Камилла, прошу васъ!.. Не оставляйте меня одного... Какъ могу о заснуть съ такой
тоской, какая у меня?
— Напротивъ, Даніэль, вы должны, должны спать!..
Вамъ нуженъ отдыхъ: докторъ сказалъ: Ну-же,
будьте благоразумны; закройте глаза и не думайте
ни о чемъ... Я скоро приду еще къ вамъ; и если вы
спали, то просижу долго.
— Я сплю... Я сплю — говорить Малышъ, закрывая глаза.
Затѣмъ, раздумавъ:
— Еще слово, Камилла!.. Что это за черное
платьице, которое я сейчасъ тутъ видѣлъ?
— Черное платье?!
— Ну, да! Вы же хорошо знаете!.. Это черное
платьице, которое работало съ вами, тамъ, у окна...
Теперь ужъ его тамъ нѣтъ ѵ . Но я сейчасъ видѣлъ
его, я увѣренъ въ этомъ...
— О, нѣтъ, Даніэль, вы ошибаетесь!., я работала
тутъ все утро вмѣстѣ съ' г-жей Трибу, вашимъ
старымъ другомъ; ну, знаете, вы ее называли дамой
большого достоинства. Но г-жа Трибу не въ черномъ: у нея все то же зеленое платье... Нѣтъ, конечно, въ домѣ нѣтъ чернаго платья... Вамъ, вѣроятно, это пригрезилось... Ну, я ухожу!.. Спите
хорошенько...
Камилла Пьерротъ быстро убѣгаетъ, смущенная
и съ пылающими щеками, какъ будто она толькочто солгала. Малышъ остается одинъ; но онъ не
лучше спитъ отъ этого. Машина съ тонкими колесами бѣсится въ его мозгу. Шелковыя нити переплетаются, спутываются... Онъ думаетъ о своемъ

возлюбленномъ, который спитъ въ травѣ Монмарта ( 2 1 1 )... Онъ думаетъ й о черныхъ глазахъ, объ
этихъ прекрасныхъ темныхъ отблескахъ, которые
Провидѣніе, казалось, зажгло нарочно для него и
которые теперь...
Тутъ дверь въ комнату тихонько пріотворилась,
какъ будто кто-то хотѣлъ войти; но почти тотчасъже послышался шопотъ Камиллы Пьерротъ:
— Не ходите туда!.. Волненіе у бьетъ его, если
онъ проснется...
И дверь также тихо-тихо затворяется, какъ И
отворилась. Къ несчастью, пола платья прищемилась въ двери; и вотъ эту-то выставившуюся полу
платья и замѣчаетъ Малышъ съ своей постели...
Сразу сердце у него запрыгало, глаза зажглись
и, поднявшись на локтѣ, онъ принимается громкогромко кричать;
—- Мама, мама! Что-жъ ты не придешь меня поцѣловать?..
Тотчасъ-же 4 дверь отворяется. Черное платьице—
оно не могло больше выдерживать — бросается въ
комнату. Но, вмѣсто того, чтобы идти къ кровати,
оно идетъ въ противоположную сторону комнаты, съ
распростертыми объятіями, и зоветъ:
— Даніэль! Даніэль!
— Сюда, мама! .— кричитъ Малышъ и, смѣясь,
протягиваетъ къ ней руки. Сюда! Неужели же ты
не видишь меня?
Тутъ, наполовину повернувшись къ кровати и
щупая вокругъ себя дрожащими руками, г-жа Эйсетъ отвѣчаетъ раздирающимъ душу голосомъ:
— Увы, нѣтъ, мое дорогое сокровище, я тебя не
вижу!.. Я больше никогда ужъ не увижу тебя...
Я—слѣпая!
Услышавъ это, Малышъ испускаетъ громкій крикъ
и падаетъ навзничь на свою подушку...
Конечно, нѣтъ ничего невѣроятнаго въ томъ, что,
послѣ двадцати лѣтъ нищеты и страданій, смерти
двоихъ своихъ дѣтей, разрушеннаго очага, разлуки

со своимъ мужемъ, бѣдная мама Эйсетъ выплакала
свои божественные глаза... Но какое совпаденіе со
сномъ для Малыша! Какой ужасный ударъ прибе-'
регла ему на послѣдокъ судьба! Неужели онъ не
умретъ отъ него?
Такъ нѣтъ же, Малышъ не умретъ! Онъ не долженъ умереть. Что станется послѣ него съ его
бѣдной слѣпой матерью? Гдѣ найдутся у нея слезы,
чтобы оплакивать своего третьяго' сына? Что будетъ съ отцомъ Эйсетъ, этой жертвой торговой
чести, этимъ Вѣчнымъ жидомъ ( 2 l % у которагонѣтъ
даже времени пріѣхать поцѣловать свое больное
дитя и снести цвѣтокъ своему умершему ребенку?
Кто будетъ возстановлять очагъ, этотъ прелестный
семейный очагъ, у котораго два старика будутъ когданибудь грѣть свои оледенѣлыя руки?
— Нѣтъ, нѣтъ! Малышъ не хочетъ умирать!
Напротивъ, онъ всѣми силами цѣпляется за жизнь...
Ему сказали, что не надо думать, если онъ хочетъ
скорѣе выздоровѣть,—и онъ не думаетъ. Не надо
говорить-- И онъ не говоритъ. Не надо плакать—
и онъ не плачетъ... Пріятно было видѣть, какъ
онъ лежитъ смирнехонько, съ открытыми глазами,
въ своей кровати, играя, ради развлеченія, бахромой
одѣяла. Совершенное выздѳровленіе каноника (<213)!..
Около него молча хлопочетъ весь домъ Лалуета. Г-жа Эйсетъ всѣ свои дни проводить, сидя
въ ногахъ постели со своимъ вязаньемъ: дорогая
слѣпая такъ привыкла къ длиннымъ шпицамъ, что
вяжетъ такъ же хорошо, какъ и въ то время,
когда была зрячая. Дама большого достоинства
также тутъ. Затѣмъ ежеминутно въ двери появляется
доброе лицо Пьеррота. Даже флейтистъ приходитъ
наверхъ четыре или пять разъ въ день за справками. Только, надо правду сказать, этотъ приходитъ не ради больного: его, главнымъ образомъ,
привлекаетъ дама большого достоинства.
Съ тѣхъ поръ, какъ Камилла Пьерротъ прямо
объявила ему, что не желаетъ ни его самого, ни

его Флейты, пылкій музыкантъ набросился на вдову
Трибу, которая хотя и не такъ богата и не такъ
красива, какъ дочь севенца, однако не совсѣмъ
лишена прелести и сбереженій. Флейтистъ не сталъ
терять времени съ этой романтической матроной
( 2 1 4 ): уже при третьемъ засѣданіи въ воздухѣ запахло женитьбой и смутно говорилось объ устроеніи зеленной лавки на улицѣ Ломбардовъ ( 2 1 6 ),
на сбережения дамы. Вотъ для того-то, чтобы его
прекрасные планы не заглохли, молодой виртуозъ
и приходитъ такъ часто справляться.
А мадемуазель Пьерротъ? Объ ней не говорятъ! Развѣ ея больше въ домѣ нѣтъ?.. Нѣтъ, она
тутъ попрежнему; только съ тѣхъ поръ, какъ больной внѣ опасности, она почти никогда не появляется
въ его комнатѣ.* Если она и заглянетъ, то .мимоходомъ, чтобы отвести слѣпую къ столу; но Малышу—
никогда ни слова.,.
Ахъ! какъ далеки времена красной розы,—времена, когда черные глаза открывались, какъ два
бархатныхъ цвѣтка, чтобы сказать: „я васъ люблю"!
Больной вздыхаетъ въ своей постели, думая объ
этомъ улетѣвшемъ счастьѣ. Онъ видитъ, что его
больше не любятъ, его избѣгаютъ, что онъ внушаетъ отвращеніе. Но, вѣдь, онъ самъ этого хотѣлъ! Онъ не имѣетъ права жаловаться... А между
тѣмъ, какъ было бы хорошо, если бы, среди такого
траура и столькихъ горестей, любовь согрѣла вамъ
сердце! Какъ хорошо было-бы выплакаться на плечѣ
друга!.. Но ничего не подѣлаешь...— Зло сдѣлано—говорить себѣ бѣдное дитя.— Не
будемъ больше объ этомъ думать: довольно мечтаній!
Ужъ не отомъ идетъ рѣчь для меня, чтобы быть въ
жизни счастливымъ: рѣчь идетъ о томъ, чтобы исполнять свой долгь... Завтра поговорю съ Пьерротомъ.
Дѣйствительно, на другой день, когда севенецъ
на цыпочкахъ проходить черезъ комнату, чтобы
сойти въ магазинъ, Малышъ, уже съ зари сторожившій за своими занавѣсками, тихонько зоветъ его:
Мнлынгь.

20

— Господинъ Пьерротъ! Господинъ Пьерротъ!
Пьерротъ подходитъ къ кровати. Больной говорить ему, съ большимь волненіемъ и не поднимая
глазъ:
— Вотъ я и поправляюсь, мой доброй господинъ Пьерротъ; и мнѣ надо серьезно с ь вами поговорить. Я не хочу благодарить васъ за то, что вы
дѣлаете для моей матери и для меня.»..
Севенецъ живо перебиваетъ:
— Объ этомъ ни слова, господинъ Даніэль!
Все, чт0 я дѣлаю, я долженъ былъ сдѣлать. Такъ
было у насъ условлено съ г-мъ Жакомъ.
— Да, я знаю, Пьерротъ, знаю: что ни говори
вамъ на эту тему, вы даете всегда одинъ и тотъ
же отвѣтъ... Да и не объ этомъ хочу я съ вами
поговорить. Напротивъ, если я васъ позвалъ, такъ
чтобы попросить рбъ одной услугѣ. Приказчикъ
вашъ скоро покидаетъ васъ: хотите взять меня на
его мѣсто? О, прошу васъ, Пьерротъ, выслушайте
меня до конца! Не говорите мнѣ „нѣтъ", не выслушавъ до конца.—Знаю, послѣ моего низкаго поведенія, я не имѣю права жить съ вами. Есть
тутъ въ домѣ нѣкто, кому ненавистно мое присутствіе: и э т о - с а м а справедливость!.. Но если я
устроюсь такъ, что меня никогда не будутъ видѣть,
если я обяжусь никогда не приходить сюда, если я
буду всегда въ магазинѣ, если я буду и въ то же
время не буду въ вашемъ домѣ, какъ большія дворовыя собаки, которыя никогда не входятъ въ
квартиру,—не могли-ли бы вы принять меня на
этихъ условіяхъ?
Пьерроту очень хочется взять въ свои грубыя
руки кудрявую голову Малыша и крѣпко-накрѣпко
поцѣловать его; но онъ сдерживаетъ себя и спокойно отвѣчаетъ:
-— Ну, слушайте-же, господинъ Даніэль! Прежде,
чѣмъ что-нибудь отвѣтить, я долженъ спросить
дѣвочку... Мнѣ лично ваше предложеніе довольно
съ руки; но я не знаю, не будетъ-ли дѣвочка...

Впрочемъ, посмоТримъ. Она, вѣроятно, встала...
;
Камилла! Камилла!
Камилла, которая встала такъ же рано, какъ
пчелка, занимается поливкой своего куста красныхъ
розъ, стоящаго на каминѣ въ гостиной. Она является
въ утреннемъ пенюарѣ, свѣжая, веселая; волосы у
нея подняты по китайски; отъ нея пахнетъ цвѣтами.
— Послушай, дѣвочка!—сказалъ ей севенецъ.—
Вотъ г. Даніэль просить, чтобы мы приняли его
къ намъ взамѣнъ приказчика.;. Но такъ какъ онъ
думаетъ, что его присутствіе здѣсь будетъ для тебя
очень тяжело...
— Очень тяжело!—прервала Камилла Пьерротъ,
измѣняясь въ лицѣ.
Она больше ничего не сказала; но черные глаза
докончили за нее. Да, сами черные глаза появились
передъ Малышемъ,—глубокіе, какъ ночь, свѣтящіеся, какъ звѣзды! И они съ такой страстью и огнемъ
закричали: „Любовь! любовь!" что у бѣднаго больного въ сердцѣ вспыхнулъ цѣлый пожаръ.
Тогда Пьерротъ сказалъ, смѣясь исподтишка:
— Ну, объяснитесь-ка вы между собой!.. Тутъ
есть какое-то недоразумѣніе.
Онъ отошелъ и сталъ выбивать на стеклахъ
окна севенскій народный танецъ. Затѣмъ, когда
счелъ, что дѣти достаточно объяснились—(О, Боже
мой! они не успѣли и трехъ словъ сказать другъ
другу!), онъ подходитъ и смотритъ на нихъ.
-— Ну? что-жъ!
— Ахъ, Пьерротъ!—сказалъ Малышъ, протягивая
ему руки.—Она такая-же добрая, какъ и вы... Она
меня простила!
Съ этой минуты выздоровленіе больного идетъ,
какъ сапоги скороходы... Еще бы! Черные глаза
больше не покидаютъ комнату. Цѣлые дни мы проводимъ, дѣлая планы на будущее. Тутъ говорится
о женитьбѣ, о возстановленіи очага... Говорится
также о дорогой мамѣ-Жакѣ, и имя его заставляетъ
проливать сладкія слезы... Но все равно: въ быв-

ше'мъ домѣ Лалуета живетъ любовь! Это чувствуется. И если кого-нибудь удивйтъ, что любовь можетъ
процвѣтать подобнымъ образомъ среди траура и
слезь, такъ я скажу ему:
— Пойдите на кладбище и поглядите, сколько
красивыхъ цвѣточковъ расгетъ въ щеляхъ могилъ!..
Впрочемъ, не думайте, чтобы страсть заставила
Малыша забыть о своемъ долгЬ. Какъ "ни хорошо
ему въ своей большой постели, въ обществѣ г-жи
Эйсетъ и черныхъ глазъ, онъ спѣшитъ выздоровѣть,
встать, сойти въ магазинъ. Не то, конечно, чтобы
его сильно прельщалъ фарфоръ; но онъ томится
желаніемъ начать ту жизнь, полную самоотверженія
и работы, примѣръ которой ему подала мама-Жакъ.
Въ концѣ концовъ, лучше ужъ продавать тарелки
въ пассажѣ, какъ говорила трагическая'актриса
Ирма, чѣмъ мести заведеніе Ули или быть освистаннымь въ Монпарнасѣ! Что же касается до Музы, о ней больше не говорятъ. Даніэль Эйсетъ попрежнему любить стихи, но не свои. И "когда,
однажды, типографщику надоѣло хранить у себя
девятьсотъ девяносто девять экземпляровъ Пастушеской Комедги и онъ отослалъ ихъ обратно въ
пассажъ Сомона, несчастный бывшій поэтъ нашелъ
въ себѣ силы сказать:
— Все это надо сжечь.
На это болѣе догадливый Пьерротъ отвѣчалъ:
— Сжечь все это?.. Ей-Богу-же нѣтъ!—'Предпочитаю оставить ихъ въ магазинѣ: я найду имъ
употрёбленіе. Нужно сказать... Какъ разъ въ скоромь времени мнѣ надо будетъ отправить рюмки
для яицъ въ Мадагаскаръ ( 2 1 6 ). Оказывается, что
въ этой странѣ увидѣли разъ, какъ жена одного
аНглійСкаго миссіонера ( 9 l 7 ) ѣстъ яйца въ смятку,
ставя ихъ въ рюмочку: и съ тѣхъ поръ не желаютъ
ѣсть яицъ иначе... Съ вашего позволенія, господинъ
Даніэль, книги ваши пойдутъ на завертываніе моихъ
рюмокъ для яицъ.
И дѣйствительно, пятнадцать дней спустя, ІІас-

тушескйя Комсдія отправилась въ путь, въ страну
знаменитаго Ранавало ( 2 1 8 ). И да имѣетъ она тамъ
больші-й успѣхъ, чѣмъ въ Парижѣ!
...А теперь, читатель, прежде чѣмъ закончить,
свой разсказъ, я еще разъ хочу ввести тебя въ
желтую гостиную. Дѣло происходить въ одно изъ
знмнихъ воскресеній, при сухомъ морозѣ" и яркомъ
солнцѣ. Весь домъ Лалуета сіяетъ. Малышъ совершенно поправился и только-что всталъ въ первый
разъ. Утромъ въ честь этого счастливаго событія,
Эскулапу ^ 1 9 ) принесли въ жертву нѣсколько дюжинъ устрицъ, политы^ъ хорошимъ бѣлымъ туринскимъ ( 2 2 °) виномъ. Теперь всѣ собрались въ гостиной... Хорошо. Печка пылаетъ; на стеклахъ, покрытыхъ инеемъ, солнце пишетъ серебряные виды.
,, . Малышъ сидитъ на табуреткѣ, передъ каминомъ,
у ногъ бѣдной слѣпой, которая дремлетъ, и разговариваетъ тихонько съ мадемуазелью Пьерротъ; а.
она—украснѣе красной розочки, что, красуется въ ея
волосахъ. Понятно: она такъ близко отъ огня!..
Время отъ времени слышится мышиная грызня (это
птичья голова клюетъ гдѣ-то въ углу), или же раздается скорбный крикъ (это дама большого достоинства . проигрываетъ въ карты деньги зеленной
лавки). Прошу отмѣтить торжествующій видъ г-жи
Лалуетъ, которая выигрываетъ, и тревожную улыбку
флейтиста, который проигрываетъ.
А г. Пьерротъ?.. О, г. Пьерротъ тутъ недалеко...
Вонъ онъ въ углублении окна, наполовину спрятанный большой желтой занавѣской,. занятый какнмъ-то молчаливымъ дѣломъ, которое поглощаетъ
его и заставляетъ потѣть. Передъ нимъ, на кругломъ столикѣ, лежать циркули, линейки, карандаши, наугольники, тушь, кисточки, наконецъ длинный
картонъ, который онъ покрываетъ странными знаками... Работа видимо нравится ему.'Каждыя пять
минуть онъ поднимаетъ голову, наклоняетъ ее немного на бокъ и, съ самодовольнымъ видомъ, улыбается своей пачкотнѣ.

Что-же это за таинственная работа?..
Подождите, сейчасъ узнаемъ... Пьерротъ кончшгь.
Онъ выходить изъ своей западни, становится потихоньку позади Камиллы и Малыша; затѣмъ внезапно развертываетъ передъ ихъ глазами свое большое объявленіе, говоря;
— Смотрите-ка, влюбленные! Что вы насчетъ
этого думаете?
Ему отвѣчаютъ двумя восклицаніями:
— О, папа!
— О, господинъ Пьерротъ!
— Что случилось? Что тйкое?—спрашиваетъ бѣдная слѣпая, внезапно проснувшись.
А Пьерротъ весело говорить:
— Что это такое, г-жа Эйсетъ?.. Это... это...
нужно сказать... Это —набросокъ новой вывѣски,
которую мы прибьемъ надъ лавкой черезъ нѣсколько
мѣсяцевъ... Ну-ка, господинъ Даніэль, читайте намъ
это вслухъ, чтобы всѣ могли судить объ эффектѣ!
Въ глубинѣ души, Малышъ проливаетъ послѣднюю
слезу на свои Голубыя Бабочки... Взявъ объявление
обѣими руками (ну-же, будь мужчиной, Малышъ!),
онъ читаетъ громко, твердымъ голосомъ эту вьіг
вѣску для лавки, на которой начертано его будущее
буквами величиною въ аршинъ: :

ПРИМЪЧАНІЯ.
1) Стр. 1 . — Л а н г е д о к ъ (Languedoc) до самой революціи
1789 г. составлялъ отдѣльиую „провинцію" Франціи, у
Средиземнаго моря. Теперь онъ обнимаетъ 7- департаментовъ. Черезъ него проходитъ цѣпь Севенскихъ горъ.
Это—колыбель провансальскаго языка, который, в ъ средніе вѣка, и назывался langue d'oc, в ъ отличіе отъ сѣверо-французскаго языка или langue d'oïl: на югѣ „да"
произносили „ок", на сѣверѣ—„уй" (oïl). Собственно
Провансъ, (собственно „провинція" еще со временъ римлянъ) простирается къ востоку отъ Лангедока, отъ Роны
до Пьемонта. Важнѣйшимн городами Лангедока изстарй—
Тулуза и Монпелье. Додэ имѣѳтъ в ъ виду третій значительный городъ—Нимъ (Nimes), поднятый Цезаремъ.
Тамъ много памятниковъ, указывающихъ на благосостояніе города при римлянахъ. В ъ Нимѣ теперь до
100.C0Ö жителей, в ъ томъ числѣ Щ гугенотовъ или протестантовъ. В ъ немъ есть хорошая библіотѳка, музеи,
академія, много фабри къ. Торговля его значительна.
2) €тр. 1.—Кармелиты—одинъ изъ монашескихъ орденовъ, входившихъ в ъ составъ „нищенствующей братіи" (fraires mendicantes), образоваішіейся -въ 13-мъ в.
Къ этой братіи принадлежать еще невинные августинцы—
пустынники, чувствительные францисканцы и суровые
доминиканцы. Кармелиты изображали собой, в ъ этой
компаніи, нѣжпыхъ мечтателей: они называли себя еще
„братьями блаженной Д ѣ в ы Маріи". Олово асе кармелитъ происходитъ отъ горы К ар меля, в ъ Палестинѣ,
гдѣ обиталъ яко бы Илья пророкъ; тамъ видѣли и его
кладезь. Кармелиты и одѣвались в ъ бѣлое съ черной
каймой, ибо Илья обгорѣлъ, когда упалъ съ своей пылающей -колесницы. Строгъ былъ уставъ ихъ ордена:
монахи ходили босикомъ; на нихъ по временамъ налагалось даже молчаніе. Но когда, гонимые сарацинами,
кармелиты раясѣялись по Италіи, Испаиіи и Франціи,

уставь смягчился: явились „обутые", в ъ противоположность стары мъ „босоножкамъ". Ихъ можно встрѣтить и
теперь въ Испаиіи, Баваріи и Австріи. Изъ Франціи
кармелиты были изгнаны в ъ 1880 г.
3) Стр. 2.—Марсель (Marseille),—у у і т ь е в ъ Роны,—первый послѣ Лондона, Ливерпуля и Гамбурга, приморскій торговый городъ в ъ Европѣ. В ъ немъ теперь болѣе 300.000 жителей, изъ которыхъ почти Ѵз итальянцы.
Городъ славится многими образовательными заведепіями (есть 2 факультета) и памятниками старины, даже
финикійской. Но больше всего разныхъ торговыхъ
учрежденій: Марсель сносится со всѣмъ свѣтомъ, в ъ
особенности же съ французскими колоиіями. В ъ ея гавани заходятъ до 10.000 судовъ въ годъ, съ 5 милл.
тоннъ товаровъ. Марсель основана финикіянами, чуть
не за 9 вѣковъ до P. X . Затѣмъ здѣсь основалась богатая греческая колонія—мать миогихъ колоній в ъ Галліи и Испаиіи. Марсель была волытымъ городомъ до
1482 г., когда она подчинилась французской коронѣ. Но
жители постоянно сохраняли д у х ъ независимости. Оли
стояли за революцію 1789 г.; въ 1871 г. у ' нихъ была
своя коммуна.
4) Стр. 3 . — М и с т р а л ь fmistral или maestral), отъ латин. magister—мастеръ, господинъ. Такъ называется, на
Средиземномъ морѣ, особенно на югѣ Франціи, главный, сѣв ер о - з а п ад мы й, вѣтеръ.
5). Стр. 5. Крузо—фамилія
героя извѣстнаго романа
„Робинзонъ", который до сихъ поръ составляешь любимое чтеніе дѣтей. Эта книжка явилась в ъ 1719 г. Тогда
путешественники открыли дикарей и столько чудеенаго,
что ихъ разсказами всѣ увлекались. Изъ устъ в ъ уста
ходила даже, исторія матроса, который 4 года пробылъ
на островахъ южной Америки. Одинъ образованный
англичанинъ, Дефо, воспользовался этимъ разсказомъ
.и создалъ „Робинзона";—весьма занимательную и умную
книжку, которая проникнута благородствомъ и свободомысліемъ. Самъ авторъ пострадалъ за свои убѣжденш. Онъ 8 лътъ гіровелъ в ъ /гюрьмѣ и былъ приговоренъ къ позорному столбу за защиту англійскихъ раскольниковъ. Бѣдный, скрывавшійся отъ кредиторовъ,
Дефо поправился лишь подъ 60 лѣтъ, когда небывалый
усгіѣхъ „Робинзона" доставилъ ему средства, впрочемъ
скоро истраченныя бёзпутньімъ сынбмъ.
6) Стр. 6 —Францисканцы—тАонаХй ордена, основаннаго Фраііцгіскомъ" изъ" Ас сиз а въ 3210 г. Они входятъ
в ъ составъ „нищенствующей братіи" и называются еще
„миноритами" (младшей братіей) и братьями „серафическими" и „сіірыми", а также „босоножками". Вскорѣ
къ нимъ присоединились клариссинки—жепскій орденъ ;

основанный св. Кларой. Францисканцы, быстро, размножались H достигли большаго значѳиія: къ нимъ принадлежали многіѳ папы и богословы. И х ъ и теперь насчитываютъ до 20.000 в ъ разныхъ мѣстахъ Европы и
Америки. Не такъ давно (1851), в ъ Ахенѣ, образовалась
даже в ѣ т в ь этого ордена.—„Бѣдныя сестры ѵ св. Франциска", который посвящаютъ себя уходу -за больными
н а дому. Ходятъ францисканцы въ, тѳмйыхъ. ряскахъ
изъ грубой шерсти, съ большимъ канишономъ, вродѣ
башлыка: отсюда ихъ другое названіе.-rf капуцины. Вместо
пояса у нихъ веревка (франц. corde):, оттого во Франціи и х ъ называюсь еще „кордельерами". Теперь они
носятъ сандаліи, а прежде ходили босикомъ: отсюда—
„босоножки". Вообще чѣмъ дальше, тѣмъ лучше жилось
этимъ монахамъ: они богатѣли. Теперь лишь немвагіе
(обсерванты или собственно капуцины) соблюдаютъ первоначальный строгій уставъ, воспрещающій даже ймѣть
собственность,—уставъ, основанный на нагорной процопѣдн Христа. Они забыли примѣръ своего Франциска,
этого „Христова, знаменосца и нищаго", который уходилъ в ъ лѣсныя трущобы, гдѣ бесѣдовалъ съ деревьями
и горами, слезно молился „своимъ братцамъ" (солнцу и
вѣтру) и „сестрицамъ" (лунѣ и водѣ), считалъ нищету
„невѣстой Христовой, корнемъ и царицей добродетелей",. а горе людское своей жизнью.
7) Стр. 8 . — Л і о н ъ (Lyon)—главный, послѣ Парижа, городъ Франціи, при сліяніи Соны съ Роной, въ прелестной мѣстности, усѣянной садами, виноградниками и
іграсивыми дачами. В ъ немъ до полумилліона жителей,
изъ нихъ половина рабочихъ на шелковыхъ фабрикахъ.
В ъ Ліонѣ много роскошныхъ общественныхъ зданій,
среди которыхъ выдаются старая дума и новый унивѳрситетъ съ 4 факультетами и 2.000 студентами. Городской бюджетъ простирается до 30 милл. франковъ
в ъ годъ; изъ нихъ до 3 милл. идетъ на даровое обученіе народа. Ліонъ славится во всѳмъ мірѣ своимъ шел, ковымъ производствомъ: тамъ болѣе ІОО.ООО ткацки х ъ
етанковъ и болѣе 300 фабрикъ, вырабатывающихъ товару почти на 500 милл. фр.
8) Стр. 9.—Бокэръ - городъ на р. Ронѣ, близъ Ниыа,
связанный каналами съ Ліономъ и Средиземнымъ м.
В ъ немъ. и теперь нѣтъ 10.000 жителей;—но онъ не лишенъ торговаго значенія, а въ средніе в ѣ к а славился,
ярмаркой, которую посѣщали даже восточные купцы
и прославляли в ъ своихъ пѣсняхъ трубадуры. В ъ Вокэрѣ встрѣчаются и памятники римской цивилизаціи.
9) Стр. 11.—Тараканы—названы здѣсь у Додэ малоупотребительнымъ мѣстньшъ словомъ babarottes. Й онъ
дѣлаетъ также примѣчаніе: „Такъ мазываютъ на югѣ

большихъ черныхъ наеѣкомыхъ, которыхъ академія
именуетъ blattes (латин. blatta); a на сѣверѣ это—cafards".
Cafard, по-французски, собственно ханжа; школьники
называютъ такъ доносчиковъ. Blattes—собственно желтые тараканы, наши „пруссаки". Черные же встрѣчаются
рѣдко во Франціи. Когда одпой нашей студенткѣ, сстественницѣ, прислали съ родины в ъ Женеву живыхъ
черныхъ таракановъ, они были цѣлымъ событіѳмъ для
всего университета.
tO) Стр. I t . — Р о н а (Rhône)—одна изъ главныхъ рѣкъ
Западной Европы. Она бѳретъ свое начало в ъ А л ь п а х ъ ,
проходитъ чрезъ Женевское озеро, орошаетъ юго-восточную Францію и впадаетъ в ъ Средиземное море у
Марсели. Е я протяжение 8(Х) верстъ, изъ которыхъ l/s
приходится на Швейцарію. Рона—одна изъ самыхъ красивыхъ рѣкъ в ъ мірѣ, такъ какъ она протекаетъ по
альпійскимъ странамъ. Но по той же причинѣ, судоходство затруднительно: оно начинается лишь у Ліона, но съ
Арля уже ходятъ даже морскія суда. Дѣлу помогаютъ
многочисленные каналы, которые Связьіваютъ Рону съ
Рейномъ, Сеной и Луарой, а также расширяютъ ея устья.
11) Стр. 11.—Боцманъ—старшій строевой унтеръ-офицеръ на кораблѣ.
12) Стр. 13.—Тутъ Додэ употребилъ вовсе неизвестное французамъ слово рёсагге.
Это—возгласъ провансальцевъ, вродѣ нашего „увы". Собственно pécaïre значить грѣшникъ.
13) Стр. J8. — Чтобы понять это мѣсто, нужно знать,
что, в ъ народномъ просвѣщеніи Франціи многіе термины озиачаютъ не то, что у насъ. Такъ слово университетъ (université), это—совокупность (латин. universitas)
в с ѣ х ъ учебныхъ заведѳній, т. е. наше министерство народнаго просвѣщенія. Университетовъ же в ъ нѣмецісомъ смыслѣ, принятомъ H у насъ, у французовъ не было
до послѣдняго времени: ихъ замѣняли отдѣльные „факультеты". Лишь послѣ войны 1871 года, когда они оцѣнили нѣмѳцкуго систему, слово université стало означать
мѣстами и нашъ университетъ. Т а к ъ Сорбонна, съ ея
словеснымъ, естествегінымъ и математическимъ факультетами, école de droit и école de médecine (юридическій
и медицинскій факультеты) называются уже, вмѣстѣ
взятыя, université de Paris.—Университетъ въ смыслѣ
министерства поглощаетъ до 200 милліоновъ франковъ
в ъ годъ. Онъ распадается на^ 20 академій (académies),
обнимающихъ всю Францію. Во главѣ каждой академіи
стоитъ ректоръ (recteur), то же, что нашъ попечитель
учебнаго округа. В ъ каждомъ департаментѣ есть инспекторъ, подчиненный ректору: онъ назначаетъ учителей. В ъ каждой акадѳміи есть завѳденія для трѳхъ

степеней народнаго просвѣщенія. 1) Первоначальное
обучены (l'enseignement primaire)-^-даровое, обязательное и
свѣтскоѳ. Послѣднеѳ теперь стало повсемѣстно, съотдѣленіемъ церкви отъ государства и съ отмѣной монашескихъ орденовъ. В ъ каждомъ департаментѣ есть
„образцовыя школы" (écoles normales), которыя готовятъ учителей и учительницъ для первоначальныхъ
піколъ. 2) Среднее обученіе
(l'enseignement secondaire)
дается лицеями и коллегіями. Лицей
(Lycée)—казенная
гимназія, коллегія (collège)—общественная. Разсадниками
преподавателей для нихъ служатъ высшія нормальный
школы (écoles normales supérieures) в ъ Парижѣ (для учителей) и в ъ Сѳврѣ (для учительницъ); Эти гимназіи
даютъ званія баккалавра
словесныхъ или естественныхъ
наукъ (bachelier és lettres, b. ès sciences). В ъ нихъ не мало
стйпендій, какъ казенныхъ, такъ и частныхъ. Онѣ даются не только иншернамъ (internes) или полнымъ пансіонерамъ (pensionnaires), но и экстернамъ (externes) или
приходящимъ. S) Высшее обученіе
(l'enseignement supérieur) сосредоточено в ъ факультетахъ и особыхъ спеціальныхъ заведѳніяхъ — Collège de France, Museum
d'histoire naturelle, Ecole pratique des hautes études, Ecole
polytechnique, Ecoles françaises de Rome, d'Athènes и др.
14) Стр. 1 8 . — L e petit Chose—собственно Вещица. Французы называютъ chose такой предметъ или такое лицо,
которыхъ не стоитъ называть ихъ настоящимъ именемъ.
В ъ томъ же смыслѣ употребляются слова machine (въ
мужскомъ, а не в ъ жѳнскомъ родѣ, какъ и le chose)и
engin (снарядъ, орудіе). У насъ ближе всего подходитъ
къ этому „штучка".
15) Стр. 3 7 . — C h â t e a u Neuf des Papes—виноградники
въ
20 в. отъ Авиньона., уничтоженные недавно филоксерой.
В ъ своемъ сочиненіи „Trente ans de Paris" Додэ описываетъ и х ъ такъ: „Châtoneuf des Papes славенъ своими
виноградниками, которые долго были в ъ особой чести
в ъ Провансѣ. О, папское вино, вино золотое, королевское, Императорское, первоевященническое!"
16) Стр. 37. Тампліеры—(Templiers),
т. е. храмовники
(temple—храмъ)—члены одного изъ т ѣ х ъ духовно-рыцарскихъ орденовъ, которые были вызваны крестовымъ
походомъ и поддерживали Іерусалимское королевство.
Вѣнценосцы этого королевства дали имъ часть своего
дворца подлѣ того мѣста, гдѣ находился „храмъ" Соломоновъ. Храмовники носили бѣлый плащъ съ краснымъ
крестомъ. Сначала они особенно соблюдали обѣтъ бѣдности, на ихъ печати изображались д в а рыцаря на одномъ конѣ. Отсюда ихъ военный кликъ—„Важная посадка! beauseant. Храмовники превзошли в с ѣ х ъ необузданной храбростью. Страшные испанскіе ассасины, ко-

торымъ даже короли таЩомъ платили дань, только и
боялись, что этого .рсклокоченнагр неумытаго, вѣчно запыленнаго, воинства: турки стращали дѣтей именѳмъ
храмовниковъ и разбѣгались, завидѣвъ ихъ бѣлоо знамя
с;ъ надписью: „не намъ, не $Іамъ, а имени Твоему!" Оттого-то храмовниковъ начали одарять привилегиями и
пржертвованіями: и они вскорѣ впали в ъ роскошь, развратъ, властолюбіе, имѣя сврдх'ь присцѣшниковъ. во
исѣхъ классахъ общества; ихъ.^р.о.бмейстеръ пользовался
княжрскимъ титуломъ.Около І^ф"^.. гіо.паденш Іерусалимскаго королевства, храмовнищ переселились "ьъ Парижъ. Ихъ было уже 15.000, н е с з д д а я , дворни; пр всему
З^наду, отъ Палестдны до Дрландікг,.раскидывалось до
1,0:(ХЮ иХъ обителей и крѣностей; ни одинъ король не
могъ выставить такой арміи, какъ они; в ъ ІІарижѣ, гдѣ
хранились ихъ нѳсмѣтныя сокровища, имъ принадлежала '/„ города* Храмовники были первыми богачами
в ъ мірѣ: они соперничали съ ломбардцами и евреями,
были банкирами королей; в ъ ихъ клад о в ы х ъ хранились
сокровища капиталистовъ и самихъ Капетинговъ. Они
знали толкъ не столько в ъ догматахъ, сколько в ъ хоз я й с т в . Жадные, дерзкіе, высокомѣрные какъ богачи,
они умѣли. пожить: „пьянъ, какъ хра^ювникъ", говорилось тогда. Подъ хмѣлькомъ, рыцари забавлялись грязными шутками, подсмѣивались надъ церковью, богохульствовали: они многое заимствовали у арабовъ, катаровъ и люциферіанъ. Храмовники жили замкнуто, в ъ
строгомъ етроѣ секты, со странными обрядами: „у.наеъ,
говорили они, есть правила, которыя знаютъ только
Богъ, дьяволъ, да наша братья".
Таинственность порождала безконечньія сплетни о
^нечестивцахъ". Вся вина храмовниковъ „была в ъ ихъ
богатствѣ, вольнодумствѣ и, главное, в ъ безподезности
религіозно-рыцарскихъ ордеиовъ, а на нихъ взваливали
преступленія ересей и тайныхъ обществъ. Французскій
король, Филиппъ IV, былъ долженъ имъ огромныя
суммы, а они стояли в ъ его борьбѣ съ Римомъ, за своего
Главу, папу.
. 17) Стр. ЪІ.-Оспитальери
(hospitaliers), т. е. гостепріимные, иначе называются граннитами.Это—члены
другаго, и самаго старѣйпіаго изъ духовно-рыцарскихъ орденовъ., Этотъ, орденъ возникъ, в ъ 1099 году, .изъ „госпиталей"— гоетиницъ съ больницами (отъ лат. hospes—
.чужеземецъ, гость) для богомольцевъ, устроенныхъ итальянскими купцами в ъ честь Іоанна Милостиваго. Внѣшнимъ отличіемъ го с пит ал ито въ отъ другихъ подобныхъ
ордѳновъ былъ черный плащъ съ бѣльшъ крестомъ.
Глава ихъ назывался великимъ мастеромъ (фр. grand
jnaître, англ. grand master или „лордъ св. Іоапна"), или,

по укоренившемуся потомъ нѣмецкому произноіпонію
„гросмейстеромъ". Іоанниты были любимымъ орденомъ
папъ, которые одаряли его многими привияегіями. Около
1300 г. когда пали владѣнія Христіанъ в ъ Палестинѣ,
іоанниты пересёлились на о. Родосъ. В ъ описываемое
время они процвѣтали особенно: по ходатайству папъ,
гсь нимъ перешло много еокровищъ ордена храмовниковъ, уничтоженныхъ тогда французскимъ королёмъ.
Но турки не давали покоя госпиталитамъ: наконецъ,
они вытѣснили ихъ съ Родоса на о. Мальту (1530). Съ т ѣ х ъ
поръ іоаннитовъ стали называть „мальтійскими рыцарями". Изъ в с ѣ х ъ другихъ подобныхъ орденовъ они одни
сохранили независимость до самой французской револіоціи. В ъ 1798 г. ихъ гросмейстеромъ сталъ русскіи
гімпера-Горъ Павелъ I. В ъ 1800-мъ англичане прочно
овладѣли Мальтой; выборы гросмейстера перешли в ъ
руки папы и самый орденъ переселился, съ 1834 года,
в ъ Римъ. Папа возвратилъ іоаннитамъ право выбора
своего главы лишь в ъ 1879 г. У госпиталитовъ и теперь еще много благотворительных^ учрежденій, особенно б ольницъ, почти во в с ѣ х ъ странахъ Запада. Во
время войнъ они ухаживаютъ за ранеными и больными,
какъ братья милосѳрдія.
18) Стр. 39. — Выше (прим. 2-е) мы говорили о кармелитахъ.
Кармелитки
возникли гораздо позднѣе
нѣе, именно въ 1452 году, во Франціи. В ъ основаніи
этого жѳнскаго ордена былъ положенъ первоначальный
строгій уставъ кармелитовъ. Но и здѣсь произошли
расколы и вел и гс ія распри, вслѣдствіѳ попьттокъ смягчить эту строгость. Кармелитки быстро распространились почти nq всему западу. Ихъ монастыри встрѣчаются и теперь в ъ Испаніи іі Франціи, отчасти в ъ A b •
стріи и Баваріи.
19) Стр. 4 3 . — Е с с е homo—вотъ
человѣкъ! Это латинскій переводъ текста, находящегося в ъ Евангеліи Іоанна ( X I X , 5). Оъ этими словами Пилатъ ирѳдставилъ
народу страждующаго Христа, в ъ терновомъ вѣнцѣ. Искусство' овладѣло этимъ трогательнымъ образомъ жертвы
убѣжденій.
20) Стр. 52. — Сказки Малыша—черта автобіографическая. Додэ дѣйствительно написалъ в ъ 1869—1883 годаХъ, рядъ разказцѳвъ в ъ этомъ родѣ. Таковы. „Lettres
de mon moulin", „Lettres a un absent", „Le petit Robinson
des sables", „Contes du lundi", „Robért Helmond", „Les
Cigognes, légendes rhénanes", „La Belle-Nivernoise", „La
Fedor", „Pages de la vie". ГІослѣдній разсказъ нзданъ
no смерти автора
21) Стр. 5 2 — Л я ф о н т е н ъ (Lafontaine)—у фраицузовъ
то же, что у насъ „дѣдушка Крыловъ", который много

и заимствовала у него. Онъ родился в ъ 3621 г. и былъ
одно время монахомъ, по трѳбованію отца. Но вскорѣ
бросилъ и монастырь^ и семью, началъ писать стихи и
закутилъ в ъ Парижѣ, попавъ в ъ высшее, общество самого Людовика X I V . Здѣсь же онъ сблизился съ Мольеромъ и Расиномъ, которые выдвинули его на литературномъ поприщѣ, доставивъ ему даже званіе академика. Подъ старость Ляфонтенъ сталъ раскаявшимся
грѣшникомъ, переводилъ псалмы на французскій языкъ,
воспѣвалъ преслѣдованіе гугенотовъ. Онъ умеръ в ъ
1695 г. Е г о прославили главнымъ образомъ „Fables"—
басни, которыя онъ началъ издавать съ 1668 г. Передъ
его смертью явилась ихъ 12-я книга. Содержаніе „Басенъ" взято у древнихъ (Эзопъ, Федръ) и средневѣков ы х ъ писателей. Но ихъ изложение—неподражаемое,
„Ляфонтеновское". Тутъ и мастерекія характеристики, и
злой юморъ в ъ наивной формѣ, и мѣткій народный
языкъ. Только мораль у этого „добряка" была покладистая: онъ готовъ простить в с ѣ грѣхи даже придвориымъ повѣсамъ, лишь бы не мѣшали ему лѣниво мечтать у ручейка. Лучшее изданіѳ басѳнъ Ляфонтена сдѣлалъ Regnier (1882—1892, в ъ собраніи „Grands écrivains").
Taine поевятилъ автору классическое сочиненіѳ (Lafontaine et ses fables*, которое достигло в ъ 1892 г. году уже
12-го изданія.

ч

22) Стр. 5 4 . — Л и ц е н ц і а т ъ (licencié)—ученая степень,
которая слѣдуетъ за баккалавромъ (примѣч. 13 е). Е е
даютъ высшія учебныя заведенія. За нею слѣдуетъ докторъ (docteur). Подобно баккалаврамъ, есть лиценціаты
и доктора словесныхъ (ès lettres) и естественныхъ
(es scienses) наукъ.
23) Стр. 6 5 . — М а н с а р д а , или крыша перегнутая, названа по имени своего изобрѣтателя Франсуа Мансарда.
Она состоитъ изъ крутой нижней части и отлогой, верхней покатой крыши. Сначала такого рода крыши стали
строить в ъ Парижѣ и этимъ вышли за предѣлы обыденной высоты зданій. На крышѣ находился высшій
этажъ постройки. Мансарда получила впослѣдствіи широкое распространеніе и у другихъ народовъ. В ъ настоящее время это слово выходитъ изъ употреблѳнія
в ъ Парижѣ.
24) Стр. 55.— Четвергъ—священный
день во в с ѣ х ъ школахъ Франціи. Тамъ вообще строго смотрятъ з а тѣмъ,
чтобы учащаяся молодежь не переутомлялась. Учителя
стараются поменьше задавать уроковъ на домъ и ничего не задаютъ на праздники и каникулы. Оттого самый ваканціи не такъ длинны, какъ у насъ. Школьники во Фраиціи всегда бѣгутъ изъ школы веселою
свѣжеіо гурьбой. Обычай давать роздыхъ въ средннѣ

недѣли недавно сталъ проникать и в ъ среду рабочихъ:
по крайней мѣрѣ подымаются голоса о фабрнчномъ
четвѳргѣ, наряду съ 8-часовымъ днемъ.
25) Стр. 56.—Desinit in piscem—выраженіѳ
латинскихъ
поэтовъ. Оно значить: кончается рыбой, рыбышъ плесомъ. В ъ переносномъ смыслѣ—дѣло плохо! А по-гостиннодворски—вотъ тебѣ и фунтъ!
26) Стр. 56. — Полу-пансіонеръ
(demi-pensionnaire) —
ученикъ, который содержится в ъ щколѣ только днемъ;
онъ получаеть одинъ завтракъ. Этотъ обычай и теперь
распространенъ в ъ школахъ Франціи.
27) Стр. ЪІ.—ВатЪап—кривоножка.
Это слово образовано изъ Ъапсоі (кривоногій», по примѣру дѣтей, которые любятъ удваивать первый слогь, подобно дикарямъ.
28) Стр. ' 61.—Сеаенны.—цѣпь горъ, образующая юговосточный устой французекаго плоскогорья. Она тянется съ ю.-з. на с.-в., на протяженіи 500 верстъ, и составляешь водораздѣлъ между Атлантикой и Средиземиымъ м. В ъ ней бѳрутъ начало Луара и притоки Роны.
Севенны—одна изъ дикихъ частей Франціи. Они состоятъ по преимуществу изъ пѳрвобытныхъ, гранитныхъ
и вулканичеекихъ пластовъ коры земной. Жители во
многихъ мѣстахъ—мало-развитые пастухи и скотоводы.
Говорятъ они старомоднымъ, непріятнымъ нарѣчіемъ.
29) Стр. 64.—Аббатъ—отъ еврейскаго abba—отецъ. В ъ
еврейскихъ и древнехристіанскихъ молитвахъ такъ называли Бога. Потомъ, особенно в ъ сирійскихъ и коптскихъ церквахъ, такъ именовали патріарховъ и еиискбповъ. Наконецъ, в ъ формѣ „аббата", это слово стало
означать вообще настоятелей монастырей. Конечно аббаты, в ъ средніе вѣка, были знатоками божественной
науки — схоластической философіи. Они и в ъ новое
время преподаютъ философію в ъ школахъ, подчнненн ы х ъ вліянію церковниковъ. У насъ только в ъ 1840—
1850-хъ годахъ попы преподавали философію даже в ъ
университетахъ,—признакъ крайняго попятнаго движенія правительства.
30) Стр. 6 5 . — К о н д и л ь я к ъ (Condillac)—извѣстный французскій философъ, академикъ и воспитатель принцѳвъ.
Это одинъ изъ отцовъ матеріализма,—ученія, по которому всѣ наши познанія, эта основа мышлѳнія, проистекаютъ не изъ „души", а изъ одной природы, изъ
„ощущеній" (sensations), доставляѳмыхъ нашему мозгу
виѣшнимн чувствами. Это ученіе, названное
сенсуалгізмомь, лучше всего выражено в ъ еочиненіи Кондильяка
„Traité des sensations", которое появилось в ъ 1754 году.
Оно имѣло огромное вліяніе на современниковъ. Общество только улыбалось при усиліяхъ академіи истре-

бить это вліяніе „Похвалой" Декарту, представителю
идеалистическаго направления въ новой философіи.
31) Стр. 69.—Марабу—большая птица изъ породы
аистовъ, съ огромнымъ клювомъ, съ прѳважнымъсмѣшны'мъ видомъ. В ъ восточной Африкѣ его называютъ
адъютантомтэ. Марабу легко приручаются. Ихъ любятъ,
какъ хорошую полиціго, которая поѣдаетъ всякіе объѣдки, а также мышей, крысъ, насѣкомыхъ. В ъ Иітдім
ихъ содержали, по деревнямъ, цѣлымй стаями, пользуясь ихъ красивыми перьями, которыя охоТно покупаюсь и европейцы. Додэ разумѣѳть подъ словомъ
„marabous" именно эти перья,—гордость фраіщузскихъ
ЩѲГОЛІІХЪ.

32) Стр. 70.—Балюстрада—французское слово, которое происходить отъ греч. balaustion—незрѣлая граната. По сходству съ этимъ плодомъ, в ъ зодчествѣ
такъ называется пузатая колонка, по преимуществу служащая для перинъ. Цѣлый рядъ ихъ составляет ь балюстраду, ограду. Она бываетъ каменная, деревянная и
металлическая.
33) Стр. 70.—Шербетъ (по-арабски наиитокъ)—такъ называлось на Востокѣ прохладительное питье, вродѣ
нашего лимонада. В ъ Персіи шербетъ представляѳтъ
часть ежедневнаго обѣда.
34) Стр. 7 0 . — М у с к а т н ы я вина—бываютъ
разныхъ
Сортовъ, бѣлыя и красныя, сладкія и крѣпкія, съ сильнымъ прянымъ запахомъ. Они приготовляются и з ъ особаго рода винограда, назыааемаго мускатнымъ. Во Франціи 'этими винами славится Провансъ. Они производятся
также в ъ Италіи и на островахъ Архипелага.
35) Стр. Tl.—Ѵвт creator Spiritus—древыій
церковный
гимкъ, который употреблялся при особыхъ торжествахъ, какъ напримѣръ, папскіе выборы. Лютеръ перевелъ его такъ: „Приди, Господь Творецъ, Снятый Д у х ъ " .
Начало гимна относятъ ко временамъ Карла Великаго.
36) Стр. 78.—Во Франціи, в ъ учитеЛьскомъ сословіи
сохранились народные мундиры, напоминающіе средніе
вѣка. Это—величавыя тоги, длинные плащи, съ серебряными пальмовыми виточками
на воротникѣ. Честоліобіе ученыхъ—добыть „пальмовыя вѣточки" академиковъ.
37) Стр. 7 8 . — Л и м у f(Limoux)—уѣздный городъ на югѣ
Франціи, в ъ департаментѣ Одъ (Aude). В ъ немъ нѣТъ
и 6.000 жителей. Но онъ живетъ безбѣдио, благодаря
своему славному вину—blanquette de Limoux.
38) Стр. ІЪ. — ПинЬаръ—царь
лирики, имя котораго
стало иарицательиымъ: у насъ говорилось встарину
„пиндаритъ". В ъ поэзіи древней Греціи ѳиванецъ ІІнидаръ служить переходомъ отъ G в ѣ к а къ 5-му. Это—

послѣдній и самый важный лирикъ, получившій извѣстность передъ персидскими войнами. Пиндаръ прославился рѳлигіозными гимнами и торжественными одами
н а важныя событія. Тираны и богачи платили ему огромный суммы за несколько стиховъ. На играхъ ему присуждали награды; однажды посадили его на тронъ,
увѣнчали лавровымъ вѣнкомъ, дали - ему часть жертвы,
какъ богу и поставили в ъ храмъ тронъ, на которомъ
онъ сидѣлъ Его домъ былъ единственнымъ зданіемъ,
которое пощадилъ Александръ МакедонскШ, разрушивпіій Ѳивы до основанія. У ж е при Пиндарѣ началось
господство драмы.
39) Стр. 83.—Ассигнаты—бумажки врѳменъ революціи
1789 года. Впервые они были выпущены національнымъ
собраніѳмъ в ъ 1790 году, д л я погашенія государственнаго долга. Ихъ обезпечѳніемъ служили церковный, а
потомъ королевскія и эмигрантскія имущества: отсюда
и слово „ассигнатъ", т. е. ассигновка, обязательство
уплатить этотъ внутрѳнній заемъ. Сначала ассигнатовъ
было выпущено лишь на 1000 милліоновъ ливровъ, но
вскорѣ. дошло до 45.578 милліоновъ. Тогда они страшно
иали в ъ цѣнѣ. В ъ 1796 году (ГѴ-Й годъ революціоннаго
календаря) ассигнаты стоили всего 3/юо своей нарицательной цѣны, т. е. за 1 рубль бумажный давали 1 копѣйку металлическую. Вскорѣ они были совсѣмъ отмѣнѳны.
40) Стр. 82.—Макаки—обезьянки, составляющая переходъ отъ морскихъ кошѳкъ къ павіанамъ. В ъ первобытный времена онѣ водились даже в ъ большей части
Европы; иногда попадаются и теперь в ъ Гибралтарѣ.
В ъ настоящее время макаки распространены только по
сѣверной Африкѣ, Индіи, Китаю и Японіи. И х ъ множество в ъ этой послѣдней странѣ: оттого-то наши патріоты называли (до послѣднѳй войны) малорослыхъ
японцевъ „макаками". Индійцы лучше поняли этихъ
звѣрьковъ: они отводятъ имъ сады и пашни, даже строятъ, в ъ честь ихъ, храмы. Этихъ потѣшныхъ, ловкихъ
и смирныхъ обезьянокъ встрѣтите во в с ѣ х ъ звѣринцахъ
и в ъ забавныхъ представленіяхъ.
41J Стр. 84.—Старымъ порядкомъ—(ancien
régime) на
вывается еамодѳржавіѳ Бурбоновъ во Фраиціи, предшествовавшее революціи 1789 года. Это слово стало нарицательнымъ для обозначенія вообще отжившихъ,
вредыыхъ политическихъ укладовъ.
42) Стр. 8 9 . — В о Франціи католическая
церковь оставалась силой и послѣ установленія республики. Пользуясь
невѣжествомъ массъ, особенно женщииъ, которыя воспитывались в ъ монастыряхъ, духовенство властвовало
надъ умами. Оно заправляло воспитаніемъ народа даже

Мілыпгь,

послѣ изгнанія іезуитовъ в ъ 1880 г. Его царство кончается лишь в ъ наши дни, съ подавленіемъ цѳрковныхъ
конгрёгацій (родъ религіозныхъ орденовъ ерѳдневѣ.
ковья) и съ отдѣленіемъ церкви отъ государства, последнее вызвало, в ъ прогаломъ году, закрытіе множества церковныхъ школъ.
43) Стр: 94.—Во Франціи, какъ и у насъ, до сихъ
поръ существуіотъ, по захолустьямъ, разные
письмовники, г д ѣ заготовлены образцы для писемъ на всякіе
случаи в ъ жизни, не исключая объясненій в ъ любіш.
Ихъ любоііытныя названія соотвѣтствуютъ содержание.
Во главѣ этихъ произвѳденій стоялъ, в о времена Малыша, „Parfait secretaire«, т. е. Отмѣнный Секретарь, писецъ.
•
»тт«
44) Стр 94 —Эльвира—любимый
образъ въ поэзш, Jiaмартина (см. примѣч. 84). Самое это имя переносить
насъ во времена рыцарства.
' 45) Стр 94.—Мирабо (Mirabeau)—извѣстныгі трибунъ
н а ч а л а революціи 1789 г. Несмотря
на свое знатное
происхожденіе, онъ испыталъ в с ѣ прелести „етараго порядка",—и тюрьму, и ссылку. Дѣло началось с ъ сердечной сто- оны. В ъ 1772 г. отецъ женилъ 23 лѣтняго Мирабо на единственной дочери богатаго маркиза—красивой, но пустой свѣтской дамочкѣ Три года спустя,
молодой Мирабо вступилъ в ъ связь съ Софьей Монныз,
женой етараго маркиза: ей было тогда 17 лѣтъ. влюбленная чета принуждена была бѣжать в ъ Амстердама
А на родинѣ судъ приговорилъ „соблазнителя" къ смертной казни, и его портретъ былъ вздернуть на висѣлицу. Года черезъ два, по настоянію отца, Мирабо былъ
выданъ Голландіей и посажейъ в ъ Венсенскій замокъ;
Софью упрятали в ъ монастырь. И з ъ этого-то зат^ченія
Мирабо писалъ письма къ своей подругѣ, который считаются французами классической книгой любви. Во
время революціи они были найдены в ъ полицейскому
архивѣ Парижа и изданы, подъ именемъ „Lettres originales de Mirabeau, écrites du donjon de Vmcennes
(1792). Впрочемъ, тутъ немало подложныхъ писемъ. Наконецъ, Мирабо былъ освобожденъ; и онъ тотчасъ же
началъ тяжбу, чтобы уничтожить приговоръ суда надъ
собой и Софьей. Онъ самъ защищался блистательно—и
дѣло было выиграно (1782). Но елѣдующее дѣло о разв о д е съ женой Мирабо про игр ал ъ, хотя отецъ защищался превосходно и утвердилъ за собой славу первостепеннаго оратора. ВСкорѣ онъ разошелся съ Софьей^
которая оказалась невѣрна ему и покончила съ собой
в ъ тотъ годъ, когда вспыхнула революція, увлекшая
Мирабо въ свой потокъ.
46) Стр. 9 5 . — Ф р а н ц і я раздѣляется, по управление, на

департаменты. Во главѣ каждаго департамента стоить
префектъ (родъ нашего губернатора). Должность префекта, а также занимаемое имъ помѣщеніе, называются
префектурой
(préfecture). Департаменты раздѣляются на
округа (arrondissements), округа—на общины (communes).
Первыми завѣдуетъ
подпрефектъ,
вторыми — мэры
(maires). .
.
47) Стр. 99. — Бретань (Bretagne)—сѣверо-западная оконечность Франціи, омываемая водами Атлантическаго
океана и Ла-Манша. Первоначально она была населена
кельтами./Около 500 г. по Р. Х . ихъ завоевали германские франки, которые назвали и х ъ berettons—бриттами,
какъ именовались тогда единоплеменные обитатели
Англіи, откуда и переселились эти бретонцы. Но всгеорѣ
бретонцы опять завели собственныхъ графовъ, a затѣмъ
и герцоговъ. Герцогство Бретань было присоединено
к ъ Франціи лишь в ъ 1532 г., да и то съ сохраненіѳмъ
многихъ древнихъ льготъ.
48) Стр. 99. — Латинскій
Ц&арталъ (Quartier latin) —
школьная часть Парижа, на лѣвомъ берегу Сены.
Бѣдная, сравнительно с ъ аристократическимъ правымъ
берегомъ, г д ѣ тянутся знаменитые бульвары, она блещетъ знаніями, умомъ и талантами. Тамъ-то, подлѣ
Школьной улицы (rue des Ecoles), находятся Сорбонна,
Collège de France, всѣ факультеты, высшія уче^ныя заведенія и много коллежей и лицѳевъ (гимназій). Главною жилой Квартала служить сосѣдній с ь Сорбонной
и Люксенбургскимъ садомъ Boulevard St. Michel,—этотъ
вѣчно юный, веселый, говорливый, усѣянный блестящими кофейнями съ музыкой и гризетками, притонъ
студентовъ, которые любовно нааываютъ его Baul-Mich.
49) Стр. 108.—Милл (англ. mile, франц. mille) — отъ латин. millia—тысяча. Древніе римляне измѣряли разстоянія тысячами шаговъ; в ъ этой, римской, милѣ было
около ІѴа версты. Она была принята варварскими государствами. Но вскорѣ, на Западѣ, подлѣ нея явилась
„лига" (галіск. leuga), которую англичане такъ и называли league, а французы сократили в ъ льё (lieue): она
была втрое больше римской мили (см. 26-е примѣч. к ъ
нашей „Жаннѣ д'Аркъ"). Англійская лига и теперь заключаешь в ъ себѣ 3 мили (болѣе 4Ѵг в.). Англичане до
сихъ поръ считаютъ милями; во Франціи же это слово
теперь совсѣмъ уступило мѣсто названію „льё".
50) Стр. 1 1 8 . — Б а с т и л і я — французская крѣпость для
гоеударетвенныхъ преступниковъ. Собственно такъ назывался почти каждый укрѣпленный ,замокъ, снабженный бастіонами, выступами, боевыми башнями. Можно
производить это слово отъ бастиды — сооруженіё для
осады, представлявшее изъ себя д в у х ъ или трехэтажную

башню, на которой нападающіе приближались к ъ стѣнѣ.
Бастилія или бастида св. Антуана была выстроена в ъ
X I V в. и въ 1382 году была перестроена и приняла тотъ
видъ, который сохраняла до самаго своего разрушенія
(1789). Другія бастиліи оставались всегда крѣпостями;
бастилія-же парижская стала тюрьмой уже съ самаго
ранняго времени. Впервые сюда былъ заключенъ Ж а н ъ
Армяньякъ, герцогъ Немурскій, обвиненный в ъ заговорѣ противъ Людовика X I . Его посадили в ъ желѣзную
клѣтку и впослѣдствіи обезглавили. Много различныхъ
нарушителей г о с у д а р с т в е н н а я порядка побывали и погибли въ мрачныхъ казематахъ Бастиліи. В ъ X V I I I в ѣ к ѣ
тамъ перебывали почти в с ѣ знаменитости эпохи, начиная съ Вольтера, который былъ заключаемъ д в а раза.
Т у д а складывали и нѣкоторыя преступный книги, напримѣръ, французскую „энциклопѳдію". Бастилія представляла собой длинное мрачное зданіе, съ 8-ю башнями, обращенными къ городу. Внутри высокихъ стѣнъ
былъ большой дворъ, куда ведутъ одни только ворота
изъ предмѣстья св. Антонія. Тамъ были помѣщѳнія 2-хъ
родовъ. 1) Темницы, куда почти не проникаетъ свѣтъ,
и мокрыя отъ сырости. В ъ этотъ погребъ заключали
буйныхъ и бѣглѳцовъ. 2) Комнаты .въ одно окно, с ъ
тройной дверью и съ нѳболыпимъ отверстіемъ наверху
для иаблюденій надъ узниками. Внутри находились кровать и д в а стула. Сюда заключали лицъ болѣе зиатныхъ.
Эта тюрьма отличалась особенной строгостью и суровостью своихъ порядковъ. Заключали сюда на основаніи
„припечатанкыхъ писемъ" (lettres de cachet), которыя
раздавались за деньги безъ счета: каждый широко пользовался этой возможностью заключать сюда своихъ враговъ.. Великая революція началась съ разрушенія Бастиліи: эта крѣпость ІСЯКЪ бы олицетворяла старый порядокъ, съ его неыавиетнымъ произволомъ и насиліемъ.
На мѣстѣ мрачной тюрьмы образовалась большая площадь, на которой в ъ честь іюльской рѳволюціи 1830 г.,
была поставлена польская колонна (1840), вылитая изъ
бронзы, въ 50 метров ь вышины. Съ 1880 года день взятія Бастиліи сталъ національнымъ праздникомъ французовъ.
51) Стр. 127. — Здѣсь Додэ упомянулъ названія разн ы х ъ забавныхъ, семѳйныхъ и сатирическихъ журнальцевъ съ картинками, на которые всегда были мастера
ихъ изобрѣтатели, французы. Эта литература развлечеиій, легкаго чтенія, процвѣтаетъ у нихъ и теперь: сохранились и названія „Иллюстрацій", „Живописныхъ Обозрѣній" и т. д. Царемъ сатирическихъ журнальцёвъ,
послѣ революціи 1830 г., былъ ІІІари&ари.
Самое слово
charivari, неизвѣстцаго происхождения, насмешливое, на-

іюмийающее языкъ школьниковъ: это — вродѣ нашего
кайардака. Оно примѣнялось еще в ъ срѳдніе в ѣ к а к ъ
Любвеобильнымъ вдовушкамъ, которые вступали в ъ новые браки и йлатгіли за это, по закону, откупное ЗКурНалецъ „Charivari",- основанный йъ 1832 году, былъ злою
сатирой на правленіе h короля-мѣп<анина", Луи-Филиппа.
52) Стр. 128. — Маніакъ,
отъ франЦузскаго maniacal ^
одержимый маніейі Греческое слово mania означаетъ душевное разстройство,- именно стремлейіѳ человѣка все
йодводитЬ к ъ одной мысли, к ъ одному желанію, чрезмѣрно преувеличенному. Такое болѣзненное настроеніе
свойственно особенно юности и старости, и больше всего
женщийамъ. Оно сопровождается крайнею возбужденностью нервовъ, головною болЬю, безсонйицей, болтливостью и суетливостью, Иногда дѣло доходить до небез о п а с н а я буйства: такихъ больныхъ слѣдуеіъ держать
в ъ больницѣ, а не дома. В ъ сложныХъ словахъ „манія"
означаетъ болѣзненную страстность в ъ извѣстномъ направленіи.
53) Стр. 133.—Баобабъ—величественное дерево, достигающее 10-ти саженей вышины и 2-хъ саженей в ъ діаметрѣ или разрѣзѣ. Оно растетъ преимущественно в ъ
Африкѣ и отчасти в ъ Австраліи. Его называютъ еще
„хлѣбнымъ деревомъ обезьянъ": послѣднія любятъ его
мучнистые плоды. Баобабъ считается патріархомъ лѣсовъ: онъ живѳтъ болѣе 5,000 лѣтъ. Туземцы высоко
чтутъ его: онъ служить имъ не только пищей, но и жилищемъ; в ъ его, обыкновенно дуплистомъ, стволѣ укрываются даже ихъ стада мелкаго скота. Плоды баобаба
служатъ также цѣлебнымъ средствомъ и прохладительнымъ, кисло-сладкимъ напиткомъ. И з ъ его коры изготовляются очень крѣпкія веревки и ткани.
54) Стр. 133.—Лье (lieu, отъ гальской leuge или лига,
англ. league) — линейная мѣра в ъ старой Франціи. И х ъ
считалось 25 на экваторіальный градусъ: слѣдовательио
льё равнялось 4 верстамъ и 78 саженямъ. В ъ настоящее
время эта, старо-французская, льё называется „географическою"; а употребляются д в ѣ другія льё или мили—
обыкновенная и морская, в ъ 18 и 20 на экваторіальный
градусъ.
55) Стр. 1 3 4 . — I I I а м п а н ь (Champagne, латин. Campania^
в ъ средніе вѣка была независимымъ гоеудэрствомъ, которое простиралось к ъ сѣверу отъБургундіи до Фландріи,
к ъ востоку до Лотарингіи. Со ІІ-го в ѣ к а она управлялась собственными графами, которые были только в ъ
ленной зависимости отъ французскихъ королей. Шампань была еовсѣмъ присоединена къ Франціи в ъ 1361 г.
В ъ настоящее время это—одна изъ цвѣтущихъ провинцій Франціи. Е я жители напоминаютъ гер.манцеьъ своей

неповоротливостью и грубостью. Остальные французы
считаютъ этихъ крѣпкихъ, смѣлыхъ, но злыхъ людей
образцомъ тупости.
'..
_
56) Стр. 134. — В ъ подлиннике — caoutchouc,
каучукъ,
резина. Такъ и теперь называются во Франщи калоши.
Они привозныя и употребляются преимущественно иностранцами, особенно русскими: парижане, несмотря на
частые дожди и слякоть, предпочитаютъ перепрыгивать
черезъ лужи и обтирать ноги о коврики подъ лестницей Оттого сплошь и рядомъ видишь надпись: .essuyez
vos pieds s. v. p.", т. е. „пожалуйста, вытирайте ноги .
57") Стр. 136.—Аустерлицкій мостъ.—Онъ былъ деревянный, когда строили его, в ъ честь пресловутой победы Наполеона 1-го надъ австрийцами и русскими подъ
Аустерлицомъ. Лишь в ъ 1885 году передѣлали его в ъ
величественное каменное сооруженіе; еще позже пошли
железные мосты. В ъ настоящее время идутъ работы на
Аустерлицкомъ мосту для metro (сокращено изъ métropolitain—электрическая подземная дорога), который тутъ
впервые переходить на лѣвый берегъ Сены.
58) Стр. 136.—Тутъ Додэ имѣетъ в ъ виду извѣстныи.
Jardin des Plantes—ботаническій
садъ на лѣвомъ берегу
Сены, у самой рѣки. Онъ существуетъ съ 1635 года, ь г о
рѣдкія собранія по ботаникѣ, зоологіи, геологш и анатоміи основанны Бюффономъ ( f 1788). Звѣринецъ, привлекающій кучи народа, особенно дѣтей, заведецъ во
время революціи (1794). В ъ настоящее время съ Jardm des
Plantes соперничаешь Jardin d'acclimatation в ъ Ьулонскомъ лѣсу. Его .превзошелъ, если не содержашемъ, то
размѣрами, новый зоологическій садъ в ъ Берлинѣ.
59) Стр. \Ъ1.—Saint-Germain-des-Prés
— церковь, при
скрещиваніи главнаго на лѣвомъ берегу Сены бульвара
Saint-Germain съ улицей Bonaparte. Комната, г д ѣ жили
братья Додэ зимой 1 8 5 7 - 1 8 5 8 года, находилась именно
в ъ видномъ и теперь болыиомъ домѣ на этой улице, у
самой церкви. Альфонсъ Додэ пріѣхалъ в ъ Парижъ в ъ
ноябре 1857 года.
60) Стр. 137.—Сабо (sabots)—деревянные башмаки, толстые, тяжелые: идутъ трое в ъ н и х ъ - с л о в н о эскадронъ
мчится. Это - французскіе лапти. Прежде вся Франція
была лапотная. И теперь чернорабочіе в ъ Париже ходить в ъ сабо, а по провинціямъ и мелкій мѣщанинъ не
брезгаетъ ими. Когда я жилъ в ъ Бретани, мнѣ приходилось постоянно любоваться на рынкахъ, целыми ворохами сабо. И обыкновенно тѣ изъ нихъ, которые были
красиво раскрашены „подъ башмаки", привлекали къ
себѣ в с ѣ х ъ щѳголихъ-сардинщицъ и дѣтей: выдѣлываются
и крохотные сабо.
61) Стр. 141.—Марія-Магдалина (изъМагдалы) гірисое-

динилась къ Христу, когда онъ изгналъ изъ нея семь
бѣсовъ, и проповѣдывала в ъ Римѣ и Галліи. Но болѣе
распространено другое преданіе. Э т о - о б р а з е ц ъ раскаявшейся блудницы, которымъ рвладѣло романтическое,
мечтательное и слезливое искусство. Художники изображали ее плаксой. Она плачетъ и у креста Господня,
и при положеніи тѣла Христа во гробъ. Подобную же
роль играла Магдалина в ъ мистеріяхъ (сценическихъ
представлѳніяхъ духовенства) среднихъ вѣковъ, а также
в ъ романтической поэзіи новаго времени. В ъ настоящее
время приноситъ пользу „магдалинекоѳ дѣло", какъ
называютъ у католиковъ аавѳдѳнія для призрѣнія падгаихъ женщинъ.
62) Стр. 142.—ПредлтстмСенъ-Жерменъ(faubourg SaintGermain) — сѣверная часть лѣваго берега Сены в ъ Париже. Это — мѣстопребываніе старой знати, которая
признаетъ исторію только до революции 1789 года. Оно
окружено посольствами и министерствами.
63) Стр. 142. - . ^ « d o / s ^ p a H H . L d u i s - d ' o r и просто Louis)—
золотая монета, явившаяся во Франціи в ъ 16 Ю г., при
Людовикѣ Х П І . Сначала онЧь стоилъ 10 ливровъ, потомъ—все больше, до 27 ливровъ. Во времена Додэ онъ
равнялся 20 франкамъ.
64) Стр. 1 4 2 . — Л и л ь с к а я улица в ъ Парижѣ frue de Lille)
идетъ между набережной Voltaire и улицей св. Вильгельма
(г. St.-Guillaume)), немного іожнѣѳ Обѣ онѣ пересѣкаютъ
бульваръ St.-Germain. На первой теперь помѣтцаѳтся
германское посольство; близъ второй, на улицѣ Grenelle,
издавна поселилось наше посольство.
65) Стр. 143.—Здѣсь Додэ употребилъ прилагательное
bedonnant—редкое,
устарѣлое, грубоватое слово, которое
пойметъ не всякійфранцузъ. Оно происходить отъ bedon—
брюхо, пузо.
66) Стр. 143. Tabac à la bei'gamote -табакъ, пропитанный бергамотнымъ сокомъ. Его и теперь любятъ нюхальщики, которыхъ еще много во Франціи. Бергамотъ—
родъ апельсина, изъ котораго добывается благовонное
эѳирное масло. Слово .происходить отъ имени итальянскаго города Bergamo.
67) Стр. 144.—Ара— большой, длиннохвостый попугай,
съ очень красивыми разноцвѣтными перьями и съ огромнымъ кривымъ кпювомъ; живетъ в ъ троиичсекихъ лѣсахъ ю. Америки. Спокойный, преважный ара—обычная
принадлежность зоологическихъ садовъ. Парижане любятъ болтать съ нимъ в ъ своемъ Jardin des Plantes-, Его
хорошо знаютъ и всѣ ихъ дѣти.
68) Стр. -145. — У Додэ здѣсь непередаваемое картинное выраженіе — faire faire le pied de grue, т. е., . какъ
журавль, стоять на одной ногѣ.

69) Стр. 146 —Foi d'Hacqiievillc—гордый
намекъ на „foi
de gentilhomme" (слово дворянина), какъ клялись старые
аристократы Франціи.
70) Стр. 147.—De Villèle, графъ (1773-1854), при реставрации Бурбоновъ былъ вождемъ крайнихъ роялистовъ
и не разъ министромъ.
.
71) Стр. 147.—И теперь извѣстны фаянсовый издѣлія,
приготовляѳмыя в ъ городкѣ нижней Франціи—MoustiersSainte-Marie. Этотъ городокъ, в ъ которомъ нѣтъ и тысячи
жителей, расположенъ в ъ красивой местности нижнихъ
Альпъ. Его фаянсы особенно славились в ъ 17 и 18
72) Стр. \М—Деказъ (Decazes), герцогъ и ловкій царедворецъ, выдвинулся в ъ 1815 году, при возстановленіи
"бурбоновъ. Людовикъ X Y I I I сдѣлалъ его начальникомъ
полиціи в ъ Парижѣ, a затѣмъ и министромъ внутреннихъ дѣлъ. Деказъ исполнялъ Виттову пляску—надувалъ
и либераловъ, и консерваторовъ. Но уже съ 1820 г плясу нъ свалился со своего каната и удалился в ъ свои
помѣстья, гдѣ устроилъ цѣлый городокъ Decazeville.
Послѣ ііольской революціи Деказъ присталъ къ ЛюиФйлиппу, который сдѣлалъ его главой палаты пэровъ.
Съ 1848 года онъ окончательно предался благоустройству своихъ имѣній, какъ помѣщикъ. Деказъ умеръ в ъ
I860 году.
73) Стр. 147. У Додэ тутъ картинное, но непереводимое выраженіе — c'est M. Pierrote, gros comme les deux
bras (величиной съ д в ѣ руки). Это — насмѣшливое усиленіе обиходной фразы—gros comme le bras (величиной
съ руку), которая употребляется для обозначенія важности лица. Французы говорятъ: „Traiter quelqu' un de monsieurs (даже monseigneur) gros comme le bras", T. e. très
respectueusement, très cérémonieusement. У насъ сказали бы:
,обращаться съ кѣмъ-нибудь, какъ съ большимъ бариномъ". Напротивъ, о ничтожномъ человѣкѣ говорятъ:
„gros comme le poing". Мы перевели ее выше (стр. 58):
„величиной съ кулакъ".
74) Стр. UT—Passage
de Saumon—на
правомъ берегу
Сены, к ъ сѣверу оть главнаго рынка, Halles Centrales.
Встарину здѣсь былъ рыбный рядъ: saumon—лососина.
Къ этой мѣстности пріуроченъ разсказъ в ъ другомъ романѣ Додэ—„Numa Roumestan" (гл. ѴП).
75) Стр. 1 4 9 — Одиссея, вмѣстѣ съ Иліадой, составляют^ знаменитый эпоеъ древней Греціи. Обѣ поэмы приписываютъ Гомеру. Долго его считали миѳомъ. Но теперь
склоняются къ мнѣнію, что былъ такой цѣвецъ, собравшій воедино мелкія народныя пѣсни героичеекаго времени. Во всякомъ елучаѣ, греческій эпосъ, в ъ этой его
отдѣлкѣ, относится къ 850—800 г, до P. X . Обѣ великія

поэмы связаны съ преданіями о Троянской войнѣ.
„Одиссея" воспѣваетъ возвращеніе на родину одного изъ
ея героевъ, Одиссея. Т у т ъ отрывочно описываются его
приключенія в ъ теченіе 10-ти лѣтъ. О греческомъ эпосѣ
у ученыхъ было много споровъ. И теперь вопросъ еще
далеко не рѣшенъ, за недостаткОмЪ точНьіхъ свѣдѣній.
Несомнѣнно одно: „Одиссея" моложе „Йліады". Даже
отразившейся в ъ ней бытъ представляешь картину гораздо большаго развнтія Эллиновъ, в ъ сравненіи съ
временами „Иліады".
76) Стр. 151.—Бульвары (boulevards)—болызіія, широкія
улицы, обсаженный могучими каштанами, которые окутываютъ тѣнью оба троттуара. В ъ Парижѣ они составляютъ два пояса. Одинъ, новый, называется „внѣшними"
бульварами; другой главный, старинный, прорѣзываетъ,
посрединѣ, весь городъ праваго берега Сены. Внутренній поясъ, или „большіе бульвары", возникъ еще при
Людовикѣ X I V , на мѣстѣ разрушенныхъ древнихъ стѣнъ
города или „укрѣпленій (boulevards)", о чемъ свидѣтельствуютъ уцѣлѣвшіе ворота на бульварахъ St-Denis и
St.-Martin. Внѣшніе бульвары возникли в ъ 1860 г., когда
была уничтожена таможенная стѣна. Позже стали называть бульварами и многія новыя улицы, на которыхъ
нѣтъ никакихъ бульваровъ. На лѣвомъ берегу также не
мало бульваровъ, все новенькихъ. Самые длинные изъ
нихъ—St.-Germain и Vaugirard, самый оживленный—студентскій— Si-Michel. Тутъ жѳ бульвары Pasteur и Raspail, которые славятся именами свѣтилъ медицины.
77) Стр. 152.—Angelus—привѣтствіе ангела. Это — молитва Богородиц*, начинающаяся словами: „Angelus Domini nuntiavit Mariae", т. е. ангелъ Господень возблаговѣстилъ Маріи. Вѣрующіе католики призываются къ
этой молитвѣ колокольнымъ звономъ трижды в ъ день—
утромъ, в ъ полдень и вечеромъ.
78) Стр. 153.—У Додэ сказано: „son bouquet
départemental— „его департамѳнтскій букетъ". Говорятъ и просто:
„cela sent le département"—пахнетъ департаментомъ. Т а к ъ
парижане презрительно характеризуютъ провинціаловъ.
79) Стр. 154. — У католиковъ есть повѣрье, будто, в ъ
страстной четвергъ, всѣ церковные колокола
улетаютъ
в ъ Римъ, а в ъ субботу возвращаются съ благоеловіеніемъ папы.
80) Стр. 155.—Зуавы сначала были наемными войскамй
в ъ Алжирѣ, изъ туземцѳвъ. Теперь этотъ родъ арміи
образуютъ французы. Они только носятъ своеобразный
турецкій мундиръ—широкія красные шаровары, красныя
фески и чёрные куртки.
81) Стр. 156. — Пятьсотъ
строкъ (500 lignes), т. е.
списать. Во французскихъ -школахъ и теперь не ску-

пятся н а такія безсмысленныя наказанія провинившихся
{Ѵ

82) Стр. 1 5 6 . — Р е к о м а і о Букойрана
(le nommé В — n ) —
насмешливое подражаніе канцелярскому слогу французскаго чиновничества.
83) Стр. .157. — Члены общества главнаго театра во
Франціи называются sociétaires
de la comedie
Française.
Это—какъ бы товарищество или артель: среди членовъ
распределяются в с ѣ доходы. З д ѣ с ь даются преимущественно классическія произведенія: Comédie Française и
называется еще Домомъ Мольера. Тамъ игр алъ самъ
Мольеръ. Его-то труппа слилась, в ъ 1680 году, съ главною, какъ бы казенною, труппой изъ Hôtel de Bourgogne,
подъ именемъ Comédie Française. Члены товарищества
и теперь „слушаютъ трагедію", т. е. рѣшаютъ—принять ли
новую пьесу, или нѣтъ. Давно уже Com. F r . не ограничивается старыми классическими пьесами.
84) Стр. 1 5 8 . — Л а м а р п г и н ъ — г л а в а французской романтической школы в ъ поэзіи. Его произведенія окрашены
религіозной мечтательностью, которую привило ему іезуитское воспитаніе. „Поэтическія размышленія (Meditations poétiques) Ламартина открыли в с л ѣ д ъ з а „Геніемъ
христіанства" Шатобріана, новую, идеалистическую эпоху, в ъ отпоръ матеріализму временъ революціи. В о в е ѣ х ъ
произведеніяхъ э т о ю поэта г о с п о д с т в у е т ^ „сентимент а л и з м а — с л а щ а в а я и слезливая чувствительность, не
лишенная нѣжнаго изящества.
. ч
.
85) Стр. 1 5 8 . — П а л э Мазаренъ (Palais Mazarm)—бывшій
дворецъ Мазарена, диктатора Франціи в ъ 1640-хъ г о д а х ъ
и тайнаго мужа королевы Анны Австрійской. По смертй
этого могущественнаго кардинала, его дворецъ, расположенный н а лѣвомъ берегу Сены, напротивъ Лувра,
б ы л ь переетроенъ в ъ общественное зданіе, которое было
отдано, в ъ 1795 году, академикамъ. С ъ т ѣ х ъ поръ зданіе
переименовано в ъ Palais de 1' Institut; но академиковъ и
теперь называютъ, в ъ шутку, „пале-мазаренами . Мун~
диръ у н и х ъ сохранился старинный—зеленый кафтанъ
съ пальмовыми листьями на воротникѣ. L' Institut со• стоить и з ъ нѣсколькихъ академій. Французская Акаде'мія (Academie Française) — его первое отдѣленіе. Она
основана кардиналомъ Ришелье в ъ 1635 году. В ъ ней 40
безсмертныхъ", которые сами себя пополняютъ изъ числа в и д н ы хъ писателей. Т у т ъ не малую роль играютъ
кумовство и вліяніе аристократическихъ тетушекъ. Додэ
навсегда закрылъ себѣ доступъ к ъ Академіи, жестоко,
отчасти даже каррикатурно, осмѣявъ безсмертныхъ в ъ
своемъ романѣ „L'immortel".
86) Стр. 158.—Меримэ (Merimée)—блестящій французскій поэтъ и историкъ, д р у г ъ матери Евгеніи, жены

Наполеона III, паденіе котораго ускорило его смерть
(1870). Онъ прославился своими якобы сербскими балладами (La Gusda) и якобы испанскими пьесками (Theatre
de Clara Gazel). И з ъ его повѣстей композиторъ Визэ заимствовалъ типъ Карменъ для своей оперы. Меримэ
былъ сначала романтикомъ, потомъ умѣреннымъ реалистомъ. И з ъ историческихъ романовъ замечательны его
сцены, посвященный жакріи или народному возетанію
во Франціи 14-го вѣка. Подробности о Меримэ находятся в ъ приложенной, къ и х ъ переводу статьѣ. Зин.
Венгеровой и в ъ моемъ Введеніи. См. „Три драмы" в ъ
моемъ „ Р я д е историческихъ романовъ".
87) Стр. 158. — Улит
св. Бенедикта
(rue St.-Benois)—
близъ церкви St.-Germain des Prés. Она идетъ параллельно съ улицей Bonaparte, у бульвара St.-Germain.
M ) Стр. 159. — Додэ платилъ действительно
пятнадцать франковъ за свое первое помещѳніе в ъ Париже.
Онъ самъ говоритъ в ъ своемъ р а з с к а з е „Mon frère et
moi" (Мой братъ и я : „Тамъ-то (въ Grand Hôtel du Sénat) я нанялъ, на 5-мъ этаже, жалкую комнатку, мансарду, з а 15 франковъ в ъ месяцъ. Цифра краснорЬчивая!" •
89) Стр. 160. — J ' i r a i moi-même au bateau. Ваіеагі (судно)—
такъ говорятъ парижскія прачки для краткости, вместо
bateau-lavoir, т. е. судно — прачешная. Это—укрепленный
на я к о р е паромъ н а С е н е для общесФвеннаго полосканья
белья,—место шумное, говорливое, веселое.
90) Стр. 160.—Здесь Додэ употребилъ обычное у французовъ восклицаніе или божбу — damè\ Слово происход и т ь отъ латин. Dominus—Господь.
91) Стр. 164.—Французское слово Creole (отъ испанскаго
criollo) означаетъ вообще иностранца, рожденнаго в ъ
чужой земле. В ъ Америке, Африке и Остъ-Индіи это—
европейцы. Креолы в е з д е отличаются своими особенностями; креолки славятся кокетливой красотой. „Креолскимъ діалектомъ" называютъ, в ъ тропической Америке,
любопытную смесь испанскаго, французскаго и англійскаго.
92) Стр. 165.—Музы—богини нскусетвъ и наукъ в ъ греческихъ с к а з к а х ъ о богахъ. ОнЬ любили горы, пещеры,
источники, отъ которыхъ получали местный имена (Олимпіады у горы Олимпа и т. д.). И х ъ производили отъ
разныхъ боговъ, но больше всего отъ Аполлона. Сначала
была одна только Муза, потомъ и х ъ число довели до 9.
Музы встречались всюду, но ихъ любимы мъ местопребываніемъ была гора Парнасъ, г д е журчалъ Кастальскій
источникъ, этотъ вдохновитель поэтовъ. И х ъ вождемъ
считался Аполлоны оттого, его называли Музагетомъ.
Музы были также мастерицы плясать: о н е в е ч н о водили
хороводы съ Харитами; одна изъ нихъ даже называлась

Терпсихорой, танцовщицей. Музы вѣчно юйіт и дѣвСтвбйны: впрочемъ, позднѣе злое преданіе дѣлало ихъ маменьками знаменитыхъ поэтовъ. В ъ Римѣ Музы превратились
в ъ Каменъ,
•
93) Стр. 166.—Люксембургскій садъ (Jardiii de Luxembourg) леЖитъ къ югу отъ St,-Germain-des-Prés, гдѣ жилъ
МалЫшъ. Онъ основанъ вдовой Генриха IV, Маріей Медичи, Она построила тамъ загородный дворецъ, гдѣ
помѣщаются теперь сенатъ и важная картинная галлерея.
Этотъ садъ -— любимое гульбище лѣво - б ер ежныХъ парижанъ. Лѣтомъ каждый день, передъ обѣдомъ, играетъ
нарядная военная музыка. Кучи дѣтей бѣГаютъ по Просторны мъ аллеямъ и пускаютъ кораблики в ъ огромномъ
бассѳйнѣ.
94) Стр. 167. — Гризеткой
(grizette, отъ gris — сѣрый)
называлось сначала сѣрое домашнее платье, а потомъ-—
простенько одѣтая дѣвушка, живущая безъ семьи и прокармливающаяся трудами своихъ рукъ—прачка, швейка
и т. под. В ъ Парижѣ образовалась „grizette du quartier
latin"—беззаботная подруга студентовъ и художншсовъ.
Демократичная гризетка умѣетъ и любить посвоеМу. Она
считается противоположностью кокотки.
95) Стр. 167.—Musette, Mimi-Pinson.
В ъ ѳтихъ ласкательн ы х ъ именамъ столько кокетливой и вмѣстѣ наивной
прелести, что парижане, у которыхъ намъ доводилось
справляться, каждый разъ приходили в ъ восторгъ. Это
чисто парижскіе литературные типы, списанные съ пресловутыхъ гризетокъ добраго стараго времени. Musette
(Музочка)—героиня извѣстнаго поэтическаго произведенія „La vie de Bohème". Его авторъ, Мюрже (Murger)
задушевно описьівалъ босяковъ свободныхъ искусствъ,—
эту литературно - артистическую нищету, окрашенную
Мюзетами, это цыганство (bohème), которое никогда не
унываетъ и мнитъ себя выше всего на свѣтѣ. Mimi-Pinsoii—героиня Альфреда Мюссэ (Musset). Понятно, что въ
этомъ имени, для француза, много непереводимой прелести; Mimi—дѣтскій, ласкательный и кокетливый звукъ;
Pinson—изящная попрыгунья, птичка пѣвчая.
96) Стр. 168.—Нантеръ (Nanterre)—мѣстечко недалеко
отъ Парижа. Одна нантерка первая удостоилась награды
(розы) за цѣломудріендобросердечіе, когда было устроено это странное соревнованіе тщеславными парижанами,
которые до сихъ поръ любятъ вещественные знаки невещественныхъ отношеній. Она была первая „rosière",
какъ называютъ во Франціи этихъ „орозанныхъ счастливицъ".
97) Стр. 169.—Bernerette — литературный типъ вродѣ
Мюзеты и Мими-Пэнсонъ.
98) Стр. 169.—Воду (Vaudoc, множ. Vaudoux)— африкан-

екая секта, которую негры занесли в ъ Америку. Такъ
они называютъ и своего бога, чй его поклонников*!». В ъ
Соедпн. Штатахъ Воду—родъ массонства среди негровъ.
Главный жрецъ и жрица лаз. „царь и царица". Дѣло в ъ
судѣ 1863 г. раскрыло тайну общества. Ихъ оправдали:
они не пюоповѣдывали возстанія. Напротивъ, царица,
которой они слѣпо преданы, хотя и не знаютъ ее, удерживала ихъ отъ волненій.
99) Стр. 169. Капскіе негры, т. е. черные, какъ черное
дерево. У французовъ распространено мнѣніе, будто
туземцы у мыса Доброй-Надежды — самые смуглые изъ
африканцевъ.
100) Стр. 169.—Pierre Dupont — своего рода Беранжэ
для. бѣдноты. Это—поэтъ пролетаріевъ, неимущихъ, соціалистовъ; пѣсенки его славились во время февральской революціи. В ъ нихъ-то, особенно в ъ пѣснѣ „Ou l'on
s'amuse" часто встрѣчаетея народный припѣвъ Ion, lern, la
—вродѣ нынѣпіняго тру-ля-ля.

101) Стр. 170. — Стары я кроличьи шкуры

(de vieilles

peaux de lapin)—люди, которые, подобно кроликамъ, не
выходятъ изъ своего жилья и потому не знаютъ ничего
на свѣтѣ. Это — обычное у французовъ выраженіе для
обозначенія простыхъ, необразованныхъ людей.
102) Сті>. \7\.-Палэ-Рояль
(Palais Royal, королевскій
дворецъ) былъ сначала дѣйствительно дворцомъ. Его
построилъ Ришельё в ъ 1619—1636 гг.; и когда онъ самъ
жилъ тамъ, его называли Palais Cardinal. Представитель
фамиліи Орлеановъ, Филиппъ-Равенство, окружилъ дворецъ галлереями и отдавалъ его подъ лавки. В ъ началѣ
революціи 1789 г. Палэ-Рояль былъ однимъ изъ любимыхъ мѣстъ Для сборищъ революціонеровъ: тамъ началась слава и Камилла Демулэиа. Затѣмъ онъ былъ однимъ изъ самыхъ бойкихъ и веселыхъ торговыхъ дворовъ. Теперь онъ в ъ запустѣніи: его магазины и рестораны мало посещаются; и отъ нихъ вѣетъ какимъ-то
холодомъ.
103) Стр. 173. — Здѣсь Додэ употребилъ, вмѣсто сабо
(примѣч. 60) слово esctots и подчеркнулъ его в ъ доказательство, что оно мало употребительно. Такъ называются
деревянные лапти собственно въ О верни. Они особенно
тяжелы и неуклюжи, какъ сами оверньяты.
104) Стр. 173. - Экю (écu—щитъ)—старинная, золотая и
серебряная, монета во Франціи, цѣной в ъ 6 и 2 франка.
Съ 1829 г. она вышла изъ употребленія.
105) Стр. 173.—Буррэ (bourrée) — народный танецъ в ъ
Оверни, похожій на gavotte бретонцевъ и цапгь хороводь,
только пожйвѣе, в ъ два такта.
106) Ст.». 175.— Кварталъ
Монмартръ (Montmartre)—
одинъ изъ самыхъ ож ивленныхъ кварталовъ сѣверной

оконечности Парижа. Тамъ ютится множество бѣдноты,
особенно , изъ міра артистическаго. Не мало именитыхъ
людей погребено и н а извѣстномъ монмартрскомъ кладбище. Монмартръ—значительная возвышенность (130 метровъ надъ уровнемъ моря). Оттого уже римляне пользовались имъ д л я укрѣпленій: они и назвали его Горой
Марса — Möns Martis. В ъ 1814 г. бомбардированіе Монмартра союзниками решило участь Парижа; а в ъ 1871 г:
тамъ погибли послѣднія силы Коммуны.
107) Стр. 175.—Здѣсь Додэ употрѳбилъ слово теіорее—
производное отъ греческаго, означавшаго в о з г л а в ь у
древнихъ. Эти уличные возгласы у л и ч н ы х ъ торговцевъ
нараспѣвъ в ъ Париже, какъ и вездѣ, весьма разнообразны и самобытны. И какъ вездѣ, хозяйки не слышать
словъ, а узнаютъ торговца по этому распѣву. Т а к ъ было
и в ъ Элладѣ: melos по-гречески значить пѣсня. В ъ Парижѣ недавно давалась в ъ тѳатрахъ даже забавная
пьеса—„Крики Парижа" (Les cris de Paris).
108) Стр. 176.—Парижане сбывали съ рукъ стараго короля, в ъ 1830 году. Т у т ъ разумеется іюльская
революция,
низвергнувшая Бурбона Карла X , которому было тогда
73 года.
109) Стр. 1 8 2 . — Л а л у е т ъ (l'alouette)—жаворонокъ.,.
110) Стр.-183.—Караибы—н ѣ к о г д а обширное индійское
племя, давшее имя Караибскому морю. Передъ гіоявлеиіѳмъ европейце в ъ в ъ Амернкѣ оно; занимало не только
острова этого моря, но и чаеть южной Америки между
рѣками Ориноко и Амазонкой. Теперь и х ъ лишь н е сколько тысячъ в ъ Вест-Индіи и н а прилегающихъ остров а х ъ да несколько десятковъ тысячъ в ъ южной Америке. Караибы рослы, сильны и сердиты. В о времена Колумба они отлачались людоѣдствомъ: съ и х ъ именѳмъ
связано слово „Каннибалъ". Отчаянные в ъ бою, эти полудикари отравляютъ свои стрѣлы ядами. И теперь местами женщины ихъ говорятъ другимъ языкомъ, чемъ
мужчины, — знакъ, что о н е изъ другаго племени, мужчины котораго были в с е перебиты безпощадными караибами.
111) Стр. 183.—Тремоло (tremolo) — происходить отъ
итал. tremolando—дрожа. Это слово означаетъ, в ъ муз ы к е , быстрое повторѳніе одного и того же или д в у х ъ
сосѣднихъ звуковъ. Этотъ пріемъ сообщаеть нежность
звуку. Онъ особенно важенъ для скрипачей, которые
прибегаютъ к ъ нему почти н а каждой ноте.
Rosellen—
французскій музыкантъ и композиторъ, жившій в ь
1811—1876 год ахъ.
112) Стр. 1 8 4 . — А м а л е к и т ы — первобытные кочевники
на юго-запяд^ Палестины. Они были друзьями эдомитовъ, которые, по преданію, происходили отъ старшаго

брата Іакова, недостойнаго Исава. Т ѣ и другіе сливались
и были народомъ кровожаднымъ и охотничьимъ. Б о л е е
развитые жители северной Палестины, іудеи, ненави цели и х ъ и в е ч н о враждовали с ъ ними. Они считали, что
прародитель амалекитовъ, Ашанекъ, приходился внукомъ Исаву. С ъ этими варварами боролись Саулъ и Давидъ. Затемъ имя амалекитовъ исчезаетъ со страницъ
исторіи. Арабскіе писатели уже вовсе не знаютъ ихъ:
они употребляли и х ъ имя лишь для разныхъ родоеловн ы х ъ сказокъ.
113) Стр. 1 8 4 . — М е т а ф о р а (греч. „ п е р е н е с е т е " ) — непрям е, переносное, образное выражѳніе, по сравнен!ю
съ похожими предметами. Каждый я з ы к ъ полонъ метафоръ, такъ какъ недостаетъ словъ для в с е х ъ понятій:
развитіе нашего слова не догоняетъ развитія мышленія.
Именно слова съ первоначальнымъ чувственнымъ, реальнымъ, значеніемъ означаютъ и понятія отвлеченныя,
идейныя. Съ другой стороны, мы одухотворяемъ мертвую природу, говорймъ: „солнце встаѳтъ, в е т е р ъ свищетъ" и т. д. Т а к о в а безсознательная метафоричность
нашей речи. Но бываетъ и сознательная, особенно у
поэтовъ, напримеръ, „блескъ славы, теплота чувства,
громы войны" и т. под.
114) Стр. 1 8 5 . — Т а р т а н ъ — к л е т ч а т ы й шотландскій платокъ (плэдъ).
1!§) Стр. 187.—Селямъ — арабское слово, означающее
в е р х ъ вежливости. Это—и поклоны съ приседаньями,
и приветы, и языкъ, испещренный цветами восточнаго
красноречія, особенно когда мужчина обращается к ъ
женщине. „Селямъ алей кумъ!" (здравствуйте)! всегда
говорить турокъ при в с т р е ч е . Ему отвечаютъ: „Алѳйкумъ селямъ". Селямлыкъ значить также пріемъ поздравленій: для правовернаго великое дело—попасть н а
селамлыкъ султана.
116) Стр. 1 8 7 . — Б а ш - а г а у турокъ значить большой баринъ. „Бапі"—голова, „ага"—начальникъ.
117) Стр. 190.—Филистимляне—семитскій народъ, проживавшій н а ю г е Сиріи, подлѣ израильтянъ. У н и х ъ
были богатые приморскіѳ города, обнесенные стенами.
В ъ 11-мъ в е к ь до P . X . , пользуясь усобицами между израилитаМи, они отнимали у н и х ъ земли, однажды захватили даже скинію завета. Саулъ даже палъ в ъ борьбе
съ ними. Только Давиду удалось смирить ихъ. И это
событіе врезалось в ъ память евреѳвъ, сочинившихъ
сказку о поединке между Давидомъ и Голіаѳомъ. Затемъ имя филистимлянъ исчезаетъ, но оно осталось нав е к и в ъ названіи Палестины. Оно даже воскресло в ъ
17-мъ в е к Ь по P. X . у немѳцкихъ студентовъ. У н и х ъ
имя этихъ враговъ избраннаго народа стало означать

вообще не-студента, в ъ особенности же мѣщанъ, съ которыми вѣчно дрались бурши встарину. И теперь у йѣмцевъ Philister значить, по нашему, буржуй, человѣкъ
ограниченный, лишенный всякихъ идеальныхъ стремленій.
118) Стр. Ш.—Пятьсотъ
(un cinq cents)—картежная
игра, особенно распространенная на югѣ Франціи. В ъ
ней счетъ идетъ до 500. Она похожа на пикетъ.
119) Стр. 1 9 5 . — Ж е л т а я гостиная
(salon jonquille), поясняешь одну моду, которая господствовала у богачей
Парижа в ъ 1840—1860-хъ годахъ. Именно располагали и
называли комнаты по цвѣтамъ стѣнъ и мебели.
Jonquille—
желтоватый цвѣтъ, который былъ тогда в ъ болыпомъ
х о д у у художниковъ. Jonquille—цвѣтокъ изъ вида нарцисовъ.
120) Стр. 196.—Тутъ разумѣетея знаменитое философско-поѳтическое п р о и з в е д е т е Гёте. Трагедія Faust всю
жизнь занимала вождя нѣмецкой поэзіи. Но ея 1-ая
' часть явилась лишь в ъ 1808 году, а 2-я — в ъ 1832 году,
по смерти самого Гёте.
121) Стр. 1 9 9 . — Л о т о с ъ — о ч е н ь древнее названіе, которое встрѣчается еще у Гомера. Но тамъ это — растеніе,
которое ѣдятъ лошади. Теперь лотосомъ называются
разныя водяныя лиліи. К ъ нимъ-то относится и рѳлигіозное, символическое значеніе, которымъ, надѣляютъ
эти красивые цвѣта, особенно в ъ Ост-Индіи.
122) Стр. 199.— Кондоръ
(слово испанское)—огромный
коршунъ, который живетъ на высотахъ Андъ, в ъ южной Амѳрикѣ, и возносится, на могучихъ крыльяхъ, до
7 верстъ надъ уровнемъ моря. Онъ такъ силѳнъ, что
хватаетъ даже ягнятъ и не боится человѣка. Древніѳ
перуанцы придавали ему религіозное значеніе. Несмотря на свою хищность и пустынножительство, кондоръ поддается приручѳнію.
123) Стр. 2 0 2 — Ecole dAlfort — ветеринарная школа
подъ Парижемъ. Она существуешь и теперь.
124) Стр. 202.—Масоны (maçons—каменщики) — древнее учрежденіе, которое не лишено значенія и теперь.
Ихъ называютъ еще фран-масонами (francs, maçons—свободные каменщики). Это - братство для н р а в с т в е н н а я
совершенствоваиія людей. О н и н е з н а ю т ъ никакихъ различій: тутъ люди в с я к и х ъ племенъ, срсловій и состояній.
В ъ послѣднее время сюда стали входить и женщины;
только онѣ составляютъ свои собственный общины. Масонство раздѣляется на „ложи" (отъ латин. locus—мѣсто).
или мѣстныя братства. Но все это какъ бы дочери одной
матери. Масоны по всему свѣту узнаютъ другъ друга по
своимъ тайнымъ знакамъ и словамъ. Масоны и теперь—
сильное сообщество, обладающее ц здіяніемъ (тутз.

есть и принцы крови), и богатетвомъ (изъ взносовъ членовъ и изъ пожертвованій).Зъ одной Франціи числится
до 500 ложъ. Тамъ, какъ и Вообще на Западѣ, гдѣ граждане живутъ уже в ъ правовомъ порядкѣ, масоны занимаются преимущественно борьбой съ пережитками религіи и варварства в ъ области умственной и нравственной: они—опора „свободомыслящихъ" (libres penseurs). У
насъ имъ предстоять и полиТико-общественная роль. Во
Франціи во главѣ масонства стоить ложа Великаго
Востока (Grand-Orient de France).
125) Стр. 202.—ГІогребокъ (Caveau) дѣйствительно существовалъ въ Парижѣ в ъ т ѣ времена. Тамъ, вечеркомъ,
собиралось литературно-худо&сественное цыганство. Главное дѣло — сочиняли и распѣвали пѣсенки во вкусѣ
Беранже. Авторъ, имѣвшій наибольшій успѣхъ, назывался „человѣкомъ вечера" (l'homme de la soirée), какъ
теперь говорятъ „человѣкъ д н я " (l'homme du jour) о
господинѣ, который почему бы то ни было, попалъ на
минуту в ъ газеты.
126) Стр. 2 0 3 — Ареопагъ (греч. Areiopagos—холмъ Ареса)—мѣсто в ъ древнихъ Аѳинахъ, близъ Акрополя. На
этой горкѣ к р о в а в а я бога войны, Ареса, помѣщался
древнѣйшій судъ, для уголовщины, который п р и я в а ривалъ къ смертной казни. Онъ могъ также судить
всякаго чиновника и остановить приговоръ народной
сходки, в ъ случаѣ и х ъ противозаконности. Судьи были
пожизненны, и собирались они три ночи в ъ концѣ
к а ж д а я мѣсяца. При господствѣ демократіи ослабѣвалъ
этотъ строгій консерваторъ. Но онъ не иечезалъ и сохранился до временъ императора Веспасіана.
• 127) Стр. 209. — Феба (Phoebe)—одно изъ божествъ древней Греціи. Она считалась дочерью Урана и Гея (Неба
и Земли) и была старѣйшею (еще до Аполлона) правительницей д е л ь ф і й с к а я оракула. Т а к ъ какъ ея имя значишь „блестящая", то поэты употребляли е я потомъ для
обозначенія богини Луны.
128) Стр. 215.—Апокалипсисъ—по-гречески раскрытіе,
откровеніе. Т а к ъ называется извѣстное еочиненіе евангелиста Іоанна. Его значеніе видно изъ того, что в ъ
еврейской литературѣ образовался цѣлый отдѣлъ апокалиптика. Это—пророчества, изображающая конецъ міра
языкомъ метафоръ, сравненій, темныхъ намековъ. Сюда
откосятся, между прочимъ, книга Даніила, самое древнее
сочиненіе по этой части. „Апокалипсъ" Іоанна возникъ
въ смутное время, когда ожидалось ужасное преслѣдованіе христіанъ при Неронѣ. В ъ немъ отразилось крайнее напряженіе запуганной фантазіи и христіанъ, и
еврееевъ, причемъ сочинитель подражалъ видѣніямъ
Даніила и вообще восточным'!, поэтамъ. Тутъ чудовищМадышъ.

ныѳ образы, между прочимъ огнедышащій конь и
т. под.
129) Стр. 217. — Обсерваторія
отъ латин. observo—наблюдаю)—мѣсто астрономическихъ наблюденій. Теперь и х ъ
насчитывается уже болѣе 300 во всемъ свѣтѣ. Особенно
славится калифорнійская обсерваторія, построенная на
высокой горѣ, на милліонное пожертвованіѳ богача Лика.
Тамъ находится и велнчайшій телескопъ (греч. „дальнозоркій"), который, напримѣръ, приближаетъ къ намъ
луну на разстояніе нѣсколькихъ десятковъ верстъ.
130) Стр. 221. — Венера (Venns),— латинское названіе греческой богини любви и красоты, Афродиты.
Это слово значитъ „милая дружественная". Первоначально Венера была богиней весны и земнаго илодородія, потомъ—еще богиней войны: ее смѣшивали съ
Victoria, Побѣдой. Значеніе Афродиты она пріобрѣла не
раньше 3-го в ѣ к а до P. X., пуническихъ войнъ. Тогда
возникла й сказка объ ея сынѣ, Энеѣ, основателѣ римскаго государства. Афродита тоже была сначала богиней рожденія, произрастанія вообще: оттого ее считали
женой Ареса, который былъ богомъ не только войны,
но и бурь, оплодотворяющихъ землю. Любовь и красота
стали ея принадлежностью уже позже, подъ вліяніемъ
Финикіи и Малой Азіи. В ъ этомъ смыслѣ, ея постояннымъ спутникомъ служить Эросъ, котораго даже считали ея сыномъ. Этотъ Рожокъ чувственной любви возникъ изъ хаоса в ъ самомъ началѣ мірозданія, вмѣстѣ
съ землей й небомъ. Несмотря на свое легкомысліе, неосторожность, своѳнравіе, онъ, это. вѣчное дитя,, всемогущъ, непреодолимъ. Онъ опасенъ ' и для своей матушки. Онъ владѣетъ даже богами: оттого у него крылышки, чтобы сводить небожителей со смертными. Эросъ
перешелъ цѣликомъ в ъ Римъ, только тамъ его переименовали в ъ Амура (Amor) или купидона.
131) Стр. 221.—Сент-Бёвъ (Sainte-Beuve)—знаменитый
французскій критикъ, умершій в ъ 1869 г. Сначала онъ
принадлежалъ къ романтическому кружку Виктора Гюго.
ІІослѣ польской революціи онъ склонялся къ сен-симонизму; но при Наполеонѣ I I I сталъ такимъ консерваторомъ, что студенты прогнали его изъ Collège de France;
зато императоръ сдѣлалъ его акадѳмикомъ и сенаторомъ.
Дѣльныя, остроумный и блестящія критики Сент Б ё в а
собраны в ъ 15-ти томахъ его „Causeries du lundi".
132) Стр. 223.— Одеонъ—одинъ изъ главныхъ театровъ
Парижа, который сопериичаетъ съ Comedie Française
по серьезности пьесъ и мастерству исполненія. Особенно
хорошо даютъ тамъ Мольера, Огромное старое зданіе
Одеона у Люксембургскаго сада окружено галлереями—
беяирерывнымъ рндомъ множества книжныхъ лавокъ,

гдѣ можно покупать книги и ноты по удешевленной
цѣнѣ.
s
133) Стр. 224. — Ницца—главный
городъ французскаго
департамента, у приморскихъ Альпъ и Срѳдиземнаго
моря. Расположенная въ вѣчно-тешюмъ климатѣ и среди
улыбающейся природы, она служить лучшимъ цѣлебнымъ мѣстомъ; только в ъ послѣднее время ея слава
блекнетъ, вслѣдствіе наплыва гостей, и особенно чахоточныхъ. В ъ городѣ, гдѣ нѣтъ и 100.000, набивается
болѣе 20.000 пріѣзжихъ, особенно в ъ зимнюю пору.
Ницца, сверхъ того, представляетъ значительный центръ
торговли и промышленности. Она нѣсколысо разъ переходила изъ рукъ в ъ руки между итальянцами и французами. Окончательно соединилась съ франціей в ъ 1860 г.
134) Стр. 225. — Плангиъ (Planche) — критикъ, умершій
в ъ 1857 г. Онъ „держалъ екипетръ критики" в ъ „Revue
des deux Mondes" ополчаясь главнымъ образомъ противъ
романтической школы. Послѣдняя ненавидѣла его за
рѣзкость тона. В. Гюго называлъ его „ядовитымъ гри~
бомъ", Зато его любили, за прямоту и честность, такіе
писатели, какъ Жоржъ Зандъ и Бальзакъ.
135) Стр. 228.—Будуаръ (boudoir)—собственно сварливый
уголокъ: слово происходить отъ глагола bouder —сердиться, дуться, капризничать. Такъ называютъ французы
кабинетикъ хозяйки (у хозяина—большой cabinet),—комнатку, кокетливо убранную и уютную. Богачи кладутъ
много дѳнегъ и усердія на украшеніе этого гнѣэдышка
своихъ дамочекъ. Эти будуары, для пріема дамочками
„свѣта" близкихъ (intimes) людей, развились при Людовике X V у его красавицъ г-жи Помпадуръ и Дюбарри.
Они примы чали къ спальнямъ. Нѳрѣдко они озаряются
иоэтичеекимъ полусвѣтомъ съ потолка.
136) Стр. 228.—Пенюаръ (peignoir, отъ peigner—расчесывать волосы)—утренній халатъ у дамочекъ, конечно
изящный и дорогой. Онъ возни къ давно, во времена
обязательнаго для высшаго свѣта пудренья: встарину
онъ и назывался „пудрамонтомъ". В ъ настоящее время его
старая кройка сохранилась в ъ парикмахерски х ъ и баняхъ.
137) Стр. 229.—Клитемнестра (Klytaimnestraj—героиня
одной изъ самыхъ трогательныхъ грѳческихъ сказокъ о
богахъ. Это—преступная жена Агамемнона, вождя грековъ в ъ Троянскую войну. В ъ его отсутствіе она сошлась
съ его родственникомъ Эгистомъ, и парочка умертвила
Агамемнона, когда тотъ возвратился изъ похода, хотя
и онъ прибыль не одинъ, а съ дочерью троянскаго царя,
Кассандрой,—которая и погибла вмѣстѣ съ нимъ. Сынъ
Агамемнона, Орестъ, отомстилъ за отца: онъ убилъ мать
и Эгиста. Вся эта драма служила предметомъ трагедШ
Эсхила, Софокла и Эврипида.

138) Стр. 230.—1\акаду—один ь изъ многочисленныхъ
видовъ попугаевъ. У него широкій хвостъ и с у л т а н *
изъ перьевъ на головѣ. Онъ жнветъ ь ъ Аветралш и на
Индійскомъ архипелагѣ, и составляет* обычную принадлежность звѣринцевъ повсюду. Какаду смѣтлинъ,
говорливъ, хорошо приручается.—Маркизете
островагюѵппа островковъ в ъ Тихомъ океанѣ, принадлежащая
Франціи. На нихъ нѣтъ и 10.000 обитателей, которые
питаются поиреимуществу хлѣбньшъ дѳревомъ. Европейская образованность не имѣетъ на нихъ никакого^
вліянія. Маркнзсгсіе о-ва были открыты испанцами в ъ
1595 году.
139) Стр. 232.—Рашель Элиза, по прозванью Felix (счастливая) — знаменитая французская актриса изъ евреѳкъ.
Сначала пѣвичка в ъ кофейныхъ Парижа, потомъ она
окончила курсъ в ъ консерваторіи, по дскламацш._ Уже
17-ти лѣтъ Раіиель выступила въ Comédie lu-ancaise—и
тотчасъ же была признана мастерицей въ роляхъ классической трагедіи, особенно в ъ изображеши полудикихъ,необузданныхъ страстей Рашель умерла в ъ 1858 году,
всего 38 ми лѣтъ отъ роду. Е я сестры и братъ также не
безъ успѣха подвизались на сцѳнѣ.
140) Стр. гЪЪ,—Ріо, т. е. Ріо-де-Жанейро—столица Бразиліи, у Атлантическая океана.' Климатъ з д ѣ с ь вѣчно
теплый, но подверженъ вліянію желтой лихорадки.
Г а в а н ь - с а м а я красивая и безопасная в ъ мірѣ. Б ъ I io
насчитывается полмилліона жителей; почти половина—
иностранцы. Они поддерживаютъ обширную міровую
торговлю. Ріо основанъ португальцами в ъ 1566 г.
141) Стр. 233.—Неаполь—бывшая столица королевства
обѣихъ Сицилій. По красотѣ мѣстоположенія, съ нимъ
могутъ со іерннчать развѣ только Лиссабонъ и Константинополь. У итальянцевъ есть пословица: „Взгляни на
Неаполь—и умирай!" Но климатъ не совсѣмь здоровъ,
хотя и очарователенъ. Впрочемъ в ъ послѣднее время
сдѣлано много для оздоровленія города. Неаполь самый
многолюдный городъ Италіи: в ъ немъ до 600.000 жителей В ъ немъ значительно развита промышленность, в ъ
особенности же торговля, которой помогаетъ прекрасный Неаполитанскій заливъ. В ъ его гавани вѣчно ки11 гать до 2.ООО торговыхъ еудовъ. Королевство обѣихъ
Сицилій образовалось в ъ 1815 году, съ возвращеніемъ
испанскихъ бурбоновъ, изгнанныхъ было революций и
Наполеономъ I. Эти бурбоны завели такую тиранію, что
народъ постоянно волновался и бросился в ъ объяться
освободителя Гарибальди, когда тоть явился к ъ нему со
своею геройскою дружиною пъ 1860 г. Тогда-то Неаполь
присоединился к ъ Итальянскому королевству, а Бурбоны бѣжалп въ Римъ.

142) Стр. 233. — Портъ-о-ГІренсту (Port-au-Prince) — столица негрской республики -Гаити. Онъ состоитъ изъ
жалкихъ избъ на грязныхъ улицахъ да изъ развалинъ:
его часто посѣщали землетрясенія и революціи. Г а в а н ь
его также не гостѳпріимна, особенно осенью, когда тамъ
свирѣпствуютъ орконы—жестоггія бури. В ъ городѣ 100.000
жителей.
143) Стр. 2 3 3 . — С а н х о - П а н н а — и з в ѣ с т н ы й оруженосецъ
Дон-Кихота, который говорить притчами и намеками,
какъ мужичекъ.
144) Стр. 235.—Бригъ (brigg)—судно съ полнопарусными
двумя мачтами. В ъ торговомъ флотѣ Европы это — корабли средней величины, в ъ 300—500 тоннъ (до 3.000
пудовъ) емкости. Прежде бриги играли важную роль и
в ъ военномъ флотѣ: на нихъ помѣщадось до 20 пушекъ.
Теперь они служатъ лишь учебными судами для военнаго флота.
145) Стр. 238.—Пиза—красивый городокъ у Средиземнаго моря, съ мягкимъ климатомъ, который привлекаете,
многихъ больныхъ в ъ зимнее время. Здѣсь много остатковъ отъ среднихъ в'Ьковъ, когда Пиза была богатою и
могучей республикой (И—13 вѣіси). Особенно славится
кривая или падающая башня. Теперь в ъ Пизѣ всего
около 50.000 жителей; и ея торговля и промышленность
незначительны. Она была присоединена къ нынѣшнему
Итальянскому королевству в ъ 1860 году.
146) Стр. 238.—Палермо—городъ на сѣверѣ Сициліи, .
одно изъ г л а в н ы х ъ торговыхъ мѣстъ Италіи. Расположенный в ъ тучной долинѣ, обладающей ровнымъ теплымъ климатомъ, Палермо служить одною изъ приманокъ для чахоточныхъ в ъ зимнее время. Онъ составляетъ,
съ 1815 года, часть королевства обѣихъ Сицилій, хотя
самую непокорную: в ъ 1848 году тутъ была объявлена
республика. В ъ 1860 г. явился Гарибальди и, съ помощью
народа, отнялъ городъ у бурбоновъ. с ь т ѣ х ъ иоръ Палермо составляетъ часть Итальянскаго королевства.
147) Стр. 239. — Сомнамбула
(латин. somnambulia —
хожденіе во снѣ)—чрезвычайное состояніѳ нѣкоторыхъ
людей, при которомъ они во снѣ^ совершаютъ разныя
обычныя дѣйствія. Иногда они ходятъ по крышамъ,
причѳмъ проявляютъ ловкость своихъ прародителей
обезьянъ. Прежде думали что это связано съ луной, и
таішхъ людей называли еще „лунатиками". Теперь это
толкованіе отвергнуто; но наука все еще не можетъ
овладѣть такими загадочными явленіями.
148) Стр.. 2 4 0 . — К у б а —главный изъ Аитильскихъ остров о в ъ в ъ Вест-Индіи. Онъ такъ красивъ и тглодороденъ,
что его называютъ „царицей и жемчужиной Антиллъ".
В ъ немъ съ полсотни хорошйхъ гаваней, хотя онъ окру-

женъ коралловыми подводными камнями. Куба покрыта
роскошной тропической растительностью; но климатъ
нездоровый, слишкомъ горячъ, влаженъ и дождливъ.
На К у б е до 2 милл. жителей—все бѣлые д а негры; туземное населеніе почти вымерло, вслѣдствіе невыносимого гнета испанцевъ в ъ прежнія времена. Негры были
привозные, рабы; и рабство сразу было отменено лишь
въ 1880 г., но зато даже безъ всякаго во знагражденія
господамъ. Но ихъ яамѣнили новыми рабами — китайскими куліями. Между самими бѣлыми кипитъ вражда.
Креолы (рожденные н а острове бѣльте), исключенные
изъ правительственныхъ и выгодныхъ мѣстъ, ненавидятъ пришлыхъ испанцевъ, захватывающихъ,
какъ
господа., все в ъ свои руки Отсюда возстанія республиканцевъ, мечтающихъ о сліяніи съ сосѣдями Соединенными Штатами. Они стараются также сбить с ъ позиціи
католическую церковь, которая задерживаетъ народное
образованіе. В ъ 1869 году прогрессистами, уже удалось
отобрать в ъ казну ея имущество и объявить веротерпимость.
149) Стр. 240. — Парѳенонъ — по гречески значить собственно комната дѣвственницы. Но это имя обыкновенно
прилагается к ъ высоко-художественному храму Аѳины
Парѳены (девственницы). Оиъ былъ поетроенъ, при Периклѣ, на аѳонскомъ Акрополѣ, в ъ 438 г. до P. X . Его
украшали замечательный произведенія ваянія рукъ
Фидія и его учениковъ. Часть ихъ была увезена, в ъ
1811 году, в ъ Англію, г д е она составляегь украшеніе
Британскаго Музея. Парѳенонъ былъ разрушенъ ^ишь
въ 1687 году венеціанской бомбой.
150) Стр. 2 4 0 — T u n a (typos)—греческое слово, означающее о б р а ^ ц ъ , пѳрвообразъ. В ъ литературе и искусстве
принято называть такъ сліяніѳ общихъ чертъ, свойственныхъ известному ряду однородныхъ
явленій.
Это — идеальная, вымышленная основная форма, подъ
которую можно подогнать отдельные предметы, какъ
но семейному сходству.
151) Стр. 241. — ГІиффераро
— мальчики в ъ Неаполе,
продающіе, по улнцамъ, статуетки.
152) Стр. 241.—Феллахь, отъ арабскаго felaha—обрабатывать землю. Т а к ъ называются в ъ Египте, крестьяне,
составляющіе 3 /4 всего населенія. Это—потомки дрѳвнихъ
египтянъ, народъ крепгсій, коренастый, съ крепкими
мышцами, апатичный, но лукавый и грубый. Все и х ъ
одѣяніе состоитъ изъ длинной белой или синей рубахи
до войлочной шапки. Женщины красятся, татуируются,
носятъ кольца на рукахъ и ногахъ, а иногда и в ъ носу.
В ъ городахъ онъ ходятъ подъ покрываломъ. Живетъ
ф ел л ахъ в ъ мошкой мазанкЬ изъ нильскаго ила, безъ

вместе со скотомъ. Ъстъ онъ мясо лишь по больщимъ праздннкамъ. На севѳр% феллахи магометане, на
юге — христіане коптскаго исповеданія. И х ъ дрѳвній,
коптскій, языкъ уступаетъ место арабскому, какъ торговэму иаречію почти всей Африки.
153) Стр. 243. — ГІатріщіи — высшее сословіе в ъ древнемъ Риме, у гнетавшее остальную массу или плебее въ.
Оно было необыкновенно гордо и властительно: „плебей"
было у него презрительное названіе. Слово патрицій
употреблялось • и в ъ средніе в е к а для обозначенія имонитыхъ людей: в ъ городахъ патриціями называлось
правящее богатое мещанство. Отъ этого слова и теперь
в ё е т ъ барскою спесью, помещичышъ высокомеріѳмъ
белой кости.
154). Стр. 244.—Аллегорія—греческое слово. Оно означаешь такого рода изображеніе предмета или событія,
которое напоминаетъ намъ и уясняѳтъ нечто подобное.
Такъ в ъ образе действительности обыкновенно воплощаютъ трудно понима^мыя отвлеченный понятія—добродетель, мудрость, пороісъ и т. д. Это называется „аллегорическимъ олицетворенісмъ" и подходить къ басне и
притче. Аллегоріями богато особенно церковное искусство и литература.
155) Стр. 244.—-Près saint Gervais—
местечко подъ
Парижемъ, близь Сен-Дени, съ 10.000 жителей. Оно славится своими химическими фабриками.
156) Стр. 245.—Кальянь—персидское слово. Значить—
трубка с ъ очень длиннымъ чубукомъ, который сообщается
съ деревянной фляжкой, наполненной водою. Табачный
дымъ проходить черезъ эту воду и теряетъ часть своихъ
ядовитыхъ свойствъ. Богачи щеголяютъ дорогими кальянами, которые состоять иногда изъ скорлупы кокосоваго
ореха, украшаются бирюзой и бисеромъ; часть трубки,
входящая в ъ ротъ, делается изъ янтаря, и т. д. В ъ
Испагани изготовляются самые изящные кальяны, иногда
съ эмалью и даже драгоценными камнями.
157) Стр. 2 4 6 . — А ѳ а л і я — д о ч ь израильскаго царя Ахава
и Іезавела,
іудейскаго паря Іорама. Ей удалось овладеть короной іудейскаго царства, умертвивъ
в с е х ъ мужчинъ царствующаго дома, не
исключая
собственнаго внука. Но Аѳалія вздумала ввести в ь ІудеЬ
почитаніе Ваала. Отсюда заговоръ жрецовъ (837 г. до P. X ) ,
которые погубили слишкомъ властолюбивую женщину.
Это-то низвержепіе Аѳаліи послужило предметомъ тра-гедіи Раснна. Хоры к ъ ней составилъ Мендельсонъ.
158) Стр. -246.—Репертуаръ (repertoire) означаешь, в ъ
театрахъ, періодическій перечень даваемыхъ пьесъ и
распредѣленіе ролей между' актерами. Подобные же
перечни в ъ другихъ случаяхъ называются реперторіуОІСОНЪ,

мами. Таковы в ъ Германіи, журнальцы, в ъ которыхъ
иомѣщаются краткіе отзывы и оглавленія учѳныхъ книгъ.
159) Стр. 246.—Кашемиръ—известная мягкая шерстяная ткань, которая теперь приготовляется повсюду, г д ѣ
есть овцы, причемъ славятся французскія издѣлія. Но
первоначально эта ткань привозилась съ востока, гдѣ
се приготовляют?» изъ тонкой шерсти кашемирскихъ
овецъ. Кашёмирі»—страна у сѣверо-западныхъ предѣловъ
бритаискихъ владѣній в ъ Ост-Индіи. Прежде независимое
царство, она находится теперь в ъ подчиненіи у англичанъ.
Кашемиръ, значительная зрмля, населенная почти 3 миліоиами жителей. Его главное производство составляютъ
у помяну тыя ткани, в ъ особенности же шали, которыя
приготовляются отчасти изъ шерсти дигеихъ козъ сосѣдняго Тибета. Шали эти дороги и потому,.что нѣсколько
человѣкъ работаютъ надъ каждою изъ нихъ отъ 3 до
18 мѣсяцевъ. Впрочемъ теперь эта промышленность падаетъ; мода изменилась.
160) Стр. 246.—Еііасгп—имя пажа в ъ „Аѳаліи" Расина.
161) Стр. 247.—Насурмленный (maquillé): такъ называютъ французы презрительно наштукатуренныхъ кокотовъ и пгутовъ, в ъ от^ичіе отъ „гримированныхъ"
заправскихъ актеровъ. Maquillage означаетъ еще искусство барышниковъ, которые красятъ своихъ продажпыхъ
клячъ в ъ модные цвѣта.

162) 8тр. 247 —Gymnase,

Théâtre

Français—нѣкоторые

изъ множества театровъ Парижа. Gymnase и теперь сущѳствуетъ и дѣлаетъ хорошіе сборы. Труппа его одна изъ
лучшихъ.
163) Стр. 250.—Монологъ (греч. monologos - рѣчь одного,
разговоръ съ самимъ собой) часто употребляется на
сценѣ, какъ противоположность діалогу
(разговоръ
д в у х ъ лиц ь), для уяснѳнія душевнаго состояшя даннаго
лица, а иногда и хода пьесы. Его нужно употреблять
лишь в ъ крайнихъ случаяхъ.
164) Стр. 252.—Борель—непереводимая игра словъ,
намекъ на Борея—греческаго бога бурь и тревогъ.
165) Стр. 253.—Бульваръ Монпарнассъ
(Montparnasse)—
одинъ изъ главныхъ бульваровъ лѣво-бережнаго Парижа. Какъ одинъ изъ новыхъ, онъ широкъ, просторенъ,
такъ же, какъ примыкающій . къ нему вокзалъ (gare
Montpaanasse). Это мѣето все болѣе и болѣе становится
однимъ изъ самыхъ оживленныхъ мѣстъ Парижа: здѣсь
все возникаютъ огромные дома, со всѣми удобствами,
нерѣдко даже съ „калориферами" или съ паровымъ
отопленіемъ.
166) Стр. 254.—Муаръ (moire—искристый, блестящій)—
шерстяная или шелковая ткань съ волнообразнымъ
блескомъ в ъ цѣломъ или частями, причемъ блеокъ пред-

ставляетъ целые красивые узоры. Производится это
цОсредствомъ пропусканія влажной ткани между двумя
горячими гладкими валиками. Теперь дѣлаютъ то же съ
хлопчатой и писчей бумагой.
167) Стр. 255.—Синяя Борода—известная
сказка о
людоѣдѣ, который истреблялъ своихъ собствѳнныхъ
жѳнъ и палъ жертвой мщенія со стороны братьевъ
послѣдней изъ нихъ, седьмой. Сказка эта напечатана
впервые в ъ собраніи Perrault (1697). Но устно она давно
ходила в ъ народѣ, какъ обрисовка нравовъ рыцарства:
людоѣдъ назывался chevalier (рыцарь) Barbe-Bleue. Кажется, в ъ осиованіи сказки лежитъ действительная
жизнь рыцаря Gilles de Retz, который былъ казнѳнъ
близъ Нанта в ъ 1440 году.
168). Стр. 256.—Галерка и теперь имѣетъ, в ъ Париже,
такое же значеніе, какъ у насъ; только составъ ея другой. У насъ это—учащаяся молодежъ, тамъ—рабочіе.
. Галерка чутка, смѣтлива и искренна. „Кляка" (хлопальщики на жалованьи) сидитъ больше в ъ партерѣ. Впрочемъ Додэ употребилъ здѣсь особое непереводимое парижское словечко, изобретенное в ъ 1840-хъ годахъ в ъ
погрѳбкахъ
литературно-художественнаго
цыганства.
Это—les litis, кокотки той поры, которыя носили мужской
костюмъ и шапочки набекрень, вроде армейскихъ vivandières (кабатчицы) или индійскихъ баядерокъ. И х ъ
увѣковѣчилъ карандашъ известнаго
карршеатуриста
Gavarni, главнаго сотрудника сатирическаго журнала
„Charivari". Потомъ это названіе переносилось на другіе
подобные слои парижской жизни. В ъ загородныхъ
театрикахъ такъ называли непритязательныхъ завсѳгдатаѳвъ галерки.
169) Стр. 256.—Додэ употребилъ з д е с ь непереводимое
выражѳніѳ - les gandins.
Истасканная богатенькая молодежь, эти бездушные модники, носили в ъ разныя времена различныя лрезрительныя клички. При паденіи
великой рѳволюціи, во времена директоріи и консульства то была „золотая молодежь" (jeunesse dorée). При
реставраціи эти лоботрясы получили прозвище ганденовъ. Они преимущественно оббивали тротуары главнаго бульвара — boulevard de Gand (изъ Гѳнта возвратились бурбоны), теперь — Итальянскій, Тутъ были и
прогоревшіе модники, и истасканные дон-Жуаны, лишенные способности любить. Тутъ блистала также знать,
какъ своя (возвратившіеся эмигранты), такъ и „союзники"—офицеры „оккупаціопной" арміи, переодетые в ъ
штатское, съ лорнетками и тросточками. Позже слово
gandins забылось. У изобретательныхъ на клички и
остроты французовъ оно заменилось несколькими новыми, вроде les petits crevés, blasés, наконецъ chics. Знаме-

нитое теперь слово chic возникло наиамяти стариковъ, которые съ гордостью поучали объ этомъ пишущая эти
строки. При Наполеонѣ ПГ, какой-то писатель, благодушествовавшій за кофеемъ на бульварѣ, назвалъ такъ
проходившую мимо пышную и необычайно разряженную
кокотку. В с ѣ подхватили словечко и давай приставать
къ его автору: „Что это значить?" — „А я и самъ не
знаю", былъ отвѣтъ. Но слово стало міровымъ.
170) Стр. 2 5 7 . — J e a n n o t — олухъ, одно изъ дѣйствующихъ лицъ французского Петрушки.
171) Стр. 2 5 7 . — Р а м п а (rampe—всходъ)—мостки, иногд а изъ набросанной земли и съ перилами. Обыкновенно
они дѣлаются при большихъ постройкахъ. На театральныхъ сценахъ рампа — заслонъ, чтобы оградить зрѣніе
публики отъ поставленныхъ тамъ на полу лампъ, долженствующихъ освѣщать только актеровъ.
172) Стр. 257.—Суфлеръ (souffleur—подду вате ль)—подсказыватель актерамъ на сценѣ. Прежде онъ былъ неизбѣженъ вездѣ, теперь же лучшіе театры щеголяютъ
его отсутствіемъ. В ъ Парижѣ, натіримѣръ, онъ и не нуженъ, когда пьеса дается сотни разъ подрядъ, и актерамъ мудрено не знать своихъ ролей.
173) Стр. 2 5 7 . — Э ф ф е к т * (латин. effectue—сдѣланньтй,
произведенный)—воздѣйствіе, впѳчатлѣніе, достигнутая
цѣль. Это выраженіе применяется в ъ области слова и
искусства. Конечно эффектъ можетъ быть правильный,
благородный и искусственный, шарлатанскій. В ъ послѣднемъ случаѣ нѣмцы говорять: Knalleffekt, громъ откупоренной бутылки.
174) Стр. 258.—Община или коммуна (латин. communis
—общій)—названіе очень старое. У древнихъ грековъ и
римлянъ каждая коммуна или городъ была государствомъ. В ъ срѳдніе вѣка, съ образованіемъ больгпкхъ государству сельскія и особенно городскія коммуны стали
лишь ихъ частями, но съ полнымъ самоуправленіемъ. Съ
развитіемъ самодержавія, права общинъ исчезали, но имя
сохранялось. Такъ теперь во Франціи коммунами называются мелкія правительственный дѣленія, вродѣ нашихъ волостей. Это и имѣетъ в ъ виду Додэ, говоря о
кругѣ, который захватывался труппой Мальшіа.
175) Стр. 258.—Grenelle — прежде деревня, теперь—
часть Парижа, на лѣвомъ берегу Сены;
176) Стр. 258.—Севръ (Sevres'—городъ в ъ Версальскомъ
округѣ, на лѣвомъ берегу Сены, съ 10.000 жителей. Онъ
такъ хорошо соединенъ со столицей, что многіе парижане, имѣющіе ежедневный дѣла в ъ Парижѣ, прѳдпочитаютъ жить тамъ и зиму и лѣто. Такъ поступаетъ теперь и нашъ бактеріологъ Мечниковъ, ежедневно пріѣзжающій изъ Севра въ институтъ Пастёра. Севръ сла-

вится своей фарфоровой фабрикой, основанной въ 1756 г<
и перешедшей в ъ руки государства со временъ великой
революціи. В ъ настоящее время тамъ строится цѣлый
образцовый городокъ жилищъ для рабочихъ.
177) Стр. 258.—Со (Sceaux)—уѣздный городъ в ъ 6 верстахъ къ югу отъ Парижа, съ 5.000 жителей. Парижане
любятъ, лѣтомъ, пользоваться его 11рекрасиымъ паркомъ.
178) Стр. 258.—Сен-Клу (Saint-Cloud)—городъ в ъ Версальскомъ округѣ, на лѣвомъ берегу Сены съ 7.000 жителей. Онъ соединяется съ Булонскимъ лѣсомъ посрѳдствомъ моста и служитъ мѣстомъ дѣтнихъ прогулокъ
для парижанъ, обладая роскошнымъ паркомъ. В ъ немъ
сохранились развалины знаменитаго дворца, г д ѣ былъ
убить Генрихъ I I I (1539), а Наполеонъ I произвелъ переворота 1709 года. Дворецъ былъ разругаенъ, в ъ 1870
•году, французскими ядрами, которыми парижане осыпали засѣвшихъ талѵіъ нѣмцевъ.
179) Стр. 2 5 8 . — Л о в е л а с ъ (Lovelace)—герой романа Ричардсона „Clarissa" Harlowe". Ричардсонъ отецъ „мѣщанскаго", б ы т о в а я и нравственнаго романа, который былъ
протестомъ противъ далекаго отъ жизни классицизма,
этого достоянія знати. Его „Кларисса" (1748) вызвала
восторгъ мѣщанства, пропитаннаго демократическимъ
пуританизмомъ. Она стала также пугаломъ знати: здѣсь
блѳстящій и очаровательный д л я жецщинъ знатный повѣса, Ловеласъ, торжествуетъ надъ добродѣтелыо мѣщаночки, которую родители предназначали, ради собственн а я блаяполучія, отвратительному богачу. Но если
Ловеласъ напоминаешь рыцаря Синюю бороду (прим. 767),
то онъ и кончаешь подобнымъ же образомъ: дяди Клариссы убиваютъ соблазнителя на поединкѣ. Впрочемъ,
д л я соблюденія мѣщанской нравственности, сама героиня романа терзается раскаяніѳмъ за свое „иаденіе".
180) Стр. 2 5 8 . — Л ю д о в и к ъ XV царствовалъ во Франціи
съ 1715 до 1774 г. Это была, ничтожная личность, себялюбивая, лѣнивая и безнравственная: его правленіе дѣлятъ
на 3 части по главнымъ датамъ двора. Людовикъ X V
развивалъ деспотизмъ Людовика X I V , хотя и замѣчалъ,
что это ведетъ къ гибели. Ему-то принадлежишь фраза:
après nous Іе deluge (послѣ насъ потопъ, т. е. на нашъ
в ѣ к ъ хватишь). Словомъ, этотъ жалкій Вурбонъ сдѣлалъ
все, чтобы приблизить взрывъ н а р о д н а я н е я д о в а н і и ,
въ вндѣ революціи 1789 я д а .
181) Стр. 258.—Метръ (франц. mètre, отъ греч. metron
—мѣра)- основа „метрической системы" нзмѣрѳній. Эта
система вытекла изъ расширенія міровыхъ сношеній,
какъ потребность в ъ общепринятой и неизмѣнной мѣрѣ
предметовъ. Революціонное собраніе 1790 г. рѣшило принять для этого часть дуги меридіана и предприняло

измѣреніе градуса во ФраНціи. Отсюда и вытеісъ французскій метръ, принятый повсюду, кроме Россіи, которая и теперь сидитъ на своемъ отставпіемъ аршинѣ да
еще учреждаешь дорогое вѣдомство для сохранения этой
нелѣпой старьевщины. Метръ разделяется на 100 сантиметровъ. В ъ аршинѣ 71і/ю сантиметръ, т. е. в ъ метре около
ІѴг арш.
182) Стр. 259.—Мэнъ (Maine)—имя, въ которомъ хранится память о ценоманахъ, древнихъ кельтахъ северной Франціи. В ъ средніѳ в ѣ к а оно означало северо-западный уголъ страны, составлявшій независимое графство. Теперь есть департаментъ этого имени. Наконецъ
оно сохранилось в ъ названіи парижскаго предместья.
Объ этомъ-то faubourg du Maine и идетъ з д е с ь речь у
Додэ.
183) Стр. 260.—Ява—меньшій, но самый богатый изъ
Зуыдскихъ острововъ; на немъ до 25 милл. жителей.
Оттого-то онъ служитъ столицей нидерландскихъ влад е н і й въ Индійскоадъ Архипелаге. Главное занятіе туземцевъ—земледѣліе. При этомъ
удобной земли идетъ
подъ рисъ и почти столько же подъ магіеъ или кукурузу.
184) Стр. 260.—Тутъ р е ч ь идетъ вообще о
Румянахъ,
и Додэ употребилъ, наряду съ blanc (белила), слово
kohl, которое и теперь въ ходу у парижскихъ кокотокъ.
Оне употребляютъ румяна для губъ, белила для щѳкъ,
чернила для ресницъ и kohl (синеватую краску) подъ
глазами. Вся эта наличная живопись картинно изображена в ъ етихотворѳніи Ѳеофила Готье (Gautier) „La coquetterie posthume". Вотъ эти красивые стишки, которые
произносить умирающая кокотка:
Quand je mourrai que l'on me mette,
Avant de clouer mon cercueil,
Un peu du rouge à la pommette,
Un peu de noir au bord de l'oeil,
Car je veux dans ma bière close,
Comme le soir de son aveu,
Rester éternellement rose
Avec du kohl sous mon oeil bleu.
185) Стр. 260.—Жардиньерка (jardinière—садовница)—
изящный столикъ или разукрашенныя вазы и водоемы
для цветовъ и растеній. Т а к ъ же называются кружевныя
обшивки на груди и рукавахъ женскихъ сорочекъ.. У
поваровъ à la jardinière значить украшеніе блюда узорами изъ овощей, — тоже, что „гарнитура", а у н а с ъ —
гарниръ. „Супъ à la jardinière" — похлебка съ кусочками мяса и иарѣзанными овощами.
186) Стр. 2 6 4 . — Селимена (Célimène)—героиня „Мизантропа" Мольера. Тамъ эта кокетка вскруживаетъ всемъ

мужчинамъ головы, ловко владЬя вѣеромъ, „какъ король
скипетромъ".
187) Стр. 265.—Батпнъонь (Batignolles) — весьма населенная северная часть Парижа, составляющая его 17-й
округъ (arrondissement).. Парижъ такъ великъ, что сама
почта иногда забываетъ названіе мелкцхъ улицъ. Поэтому опытный французъ всегда пишетъ на адресе цифру округа подле названія улицы. Еще более такія у казан ія требуются для Лондона и Нью-Іорка, образовавшихся изъ сліянія несколькихъ сосѣднихъ поселеній.
188) Стр. 268.—Аріана, в ѣ р н е е Аріадна, — известная
дочь критскаго царя, которая спасла греческаго героя
Ѳезея, давши ему нить, чтобъ онъ не заплутался в ъ
безконечныхъ проходахъ дворца, лабиринта. Она бежала съ Ѳезеемъ; но на дороге тотѣ покинулъ ее на о.
Наксосе. Здесь, в ъ иещерЬ, наяіелъ ее, тоскующую по
измЬннике, богъ вина и веселія Бахусъ; онъ взялъ ео
себе во временный жены. Покинутыя своими любимцами, женщины справляли, в ъ Греціи^ печальный праздникъ в ъ честь Аріадны.—Нина сициліанка 13-го в е к а ,
которая считалась прародительницей итальянскихъ поэтесъ. О j a была несчастна, в ъ любви: хотя поэтъ, котораго она любила, отвечалъ ей сочуветвіемъ, они никогда
не могли соединиться и даже ни разу не видали другъ
друга.
189) Стр. 268.—Тутъ Додэ употребилъ слово сагсеі, ког
торое теперь редко встречается. Это—лампа до-газовыхъ
временъ. Съ этимъ пер во бытнымъ инструментомъ было
много хлопотъ: хозяйка то-и-дЬло бросалась взвинчивать его, чтобы подымать масло в ъ фитиле. Это было
хуже, чемъ при сальныхъ свечахъ, . „снимать со с в е ч и "
щипцами.
190) Стр. 272.—Триместръ (отъ ла,тин. très, три, и mensis—месяцъ)—срокъ в ъ три месяца, какъ семестръ (sex—
шесть)—полугодіе. Для срока найма квартиръ, (тоже въ
3 месяца) французы употребляютъ теперь другое слово —terme, отъ латинскаго же terminus —конецъ, истечет е срока. При этомъ нужно не позже
полудня последняго д н я „распрощаться" (prendre congé) съ хозяис
номь, т. е. заявить, что в ы будете жить у него только
одинъ следующій термъ. Бумага о „полюбовномъ разставаньи" (congé aimable) продается печатная в ъ любой
табачной лавочке за 5 сантимовъ. И во французской
республике право частной собственности сурово, какъ
въ древнемъ РимЬ. Забыли вы дать congé в ъ полдень,
принесли в ъ 1 часъ—ужъ квартира не ваша. Одно спас е т е — е с л и дворничиха совретъ хозяину, получивъ съ
васъ надлежащую мзду.
191) Стр. 272.—Марсала—городъ на западной оконеч-

ности Сициліи. Онъ славится своимъ евѣтло-желтымъ,
крѣпкимъ виномъ, содержащимъ в ъ себѣ до 18% спирту. Это вино, очень пахучее, приготовляется изъ смѣси
различныхъ сорго въ винограда. Оно стало входить в ъ
моду съ начала 19-го вѣка, когда филоксера стала подрывать славу мадеры. Но его вывозятъ в ъ ограниченномъ количестве: настоящей марсалы трудно найти в ъ
погребахъ даже запада, не говоря уже про Россію.
192) Стр. 272. — Хризантема
(греч. chrysanthemum—
золотой цвѣтокъ), по-японски „кику"—одно и з ъ с а м ы х ъ
распространенныхъ (до 100 видовъ) растеній умѣреннаго
пояса, изъ семейства сложноцвѣтныхъ. Сюда относятся
ромашка, поповникъ и др. Многіе изъ этихъ видовъ
не употребляются животными и потому истребляются
в ъ Европѣ; a другіѳ обладаютъ так имъ тяжелымъ запахомъ, что убиваютъ насѣкомыхъ (персидскій порошокъ).
Зато хризантема красива. Е я разнообразные, иногда
двойные, цвѣты дѣлаютъ ее любимымъ украшеніемъ садовъ, оранжерей, даже комнатъ. У яионцевъ же это,
можно сказать, національный цвѣтокъ; кику символъ
солнца. Нынѣшній микадо учредилъ, в ъ 1876 году, даже
орденъ хризантемы, съ надписью: „возвышенные подвиги и благородные поступки". Его носить только самъ
микадо да высгаіе сановники. Кику—главное украшеніе
японокъ: Онѣ втыкаютъ ее в ъ волосы по обё стороны
надъ ушами. Онѣ служатъ неизбѣжной принадлежностью
гѳйіиъ.
193) Стр. 273. -ВнкаріЛ—первый
изъ высшихъ чиновъ
в ъ католической церкви. Это — уже будущій владыка.
Пока онъ еще только помощникъ епископа, его заместитель, в ъ случаѣ его отсутствія. Слово происходить
отъ латинскаго vicis—вмѣсто. При рукоприкладстве, викарій пишетъ сокращенно—ѵ. п., т. e.vicario nomine, какъ
заместитель, представитель отсутствующей власти.
194) Сір. 2 7 3 . — А ф и ш а (франц. affiche) или плакать—,
объявленіе, напечатанное особымъ, огромнымъ шрифтомъ, такъ какъ оно приклеивается и на стенахъ домовъ,
и на высокихъ столбахъ. Такіе громадные листы наиболее употребляются в ъ Англіи и въ- Соединенныхъ
Штатахъ Америки. Правительство обыкновенно разрешаете такія объявлеиія и взимаетъ съ нихъ известный
налогъ, зато оно охраняетъ ихъ: в ъ Германіи за порчу
плаката налагается полгода тюрьмы или 300 марокъ
штрафа. Теперь употребляются даже передвижныя объявленія - на спинахъ людей пли на тележкахъ, которыя
ночью освещаются. Что касается театральныхъ афишъ,
то оне нередко заменяются теперь „программами", г д е
находятся и фотографіи актеровъ, и содержаніе пьесы.
196) С1 р. 274. Элъзасъ (нем. Elsass, франц. Alsace)—

французская область, которая, в м е с т е съ Лотарнигіей,
была присоединена къ Германій после в йны 1870 года.
Тамъ сохранилось много старины в ъ нравахъ, обычаяхъ
и даже во внешности жителей. Додэ указываетъ на
одинъ изъ этихъ обычаевъ, связанньтхъ съ бракомъ.
196) Стр. 27\.—Антрактъ
(франц. entracte — междудействіѳ происходить отъ латин. inter (между) и actum
(действіе). Актъ—вообще дѣйствіе, проявленіе известной
силы: говорить „актъ боготворенія" и т. д. Но всего более это слово прилагается къ сцене. Сначала у драматурговъ было правиломъ держаться 3-хъ актовъ, потомъ
дошли до 5-ти. Названіе „между-действіе" прежде имело с м ы с л ъ . В ъ старомъ аиглійскомъ театре между актами
давали фарсы или танцы; потомъ ихъ заменили музыкой. Теперь в ъ лучшихъ театрахъ бросили и музыку—
и антрактъ сталъ только передышкой для публики, чтобы она сходила в ъ буфетъ или прогулялась в ъ фойе.
197) Стр. 2 7 7 . — Т р о ф е й (греч. tropaion) означалъ, в ъ
древней Грѳціи, победный памятникъ, который воздвигали победители на месте победъ изъ захвачѳннаго
оружія. Римляне уже воздвигали такіе памятники, какъ
обыкновенные монументы съ изображеніемъ на нихъ
сценъ побѣды. Теперь же трофеями называются отобранный у врага знамена и орудія, которыя часто пѣшаютъ на память в ъ музеяхъ и даже, кощунственно,
в ъ церквахъ.
198) С'р. 277.— Апачи—индійское
племя в ъ Мексике,
н е к о г д а грозное и многочисленное. Теперь оно вымираѳтъ, но все еще безпокоитъ белыхъ, занимаясь грабежами д а охотой. Его лютость описана в ъ романахъ
такихъ писателей, какъ Густавъ Эмаръ и др. Пока удалось приручить, сделать оседлыми всего тысячъ шесть.
В ъ последнее время во Франціи такія слова, какъ жуликъ, разбойникъ и т. иод., заменяются словомъ apaches.
Эти „апаши" тоже своего рода сила. Теперь в ъ одномъ
сенскомъ департаменте, г д е Парижъ, совершается в ъ
день 200 кражъ со взломомъ, более 70.000 в ъ годъ. Кажî n î î S ? г Р а б я ' г ъ не менее, какъ н а 10 луидоровъ, т. е.
на 40.000 франковъ ігь день, а в ъ годъ - почти на 15
АЫ1

МИЛЛІОНОВЪ.

у9?) С7Р\277-—Полишинель,
нтміьянсШ
Pulcinella (или
I oiiciiinella)—одна изъ куколъ телтра западнаго Петрушки. Она возникла в ъ веселую и остроумную пору Возрожденія, именно в ъ конце 16-го в. В ъ ея речахъ отражались злобы дня в ъ освещеніи народнаго взгляда,
конечно теперь, когда процветаетъ юмористическая литература Петрушка потерялъ свое значеніе. Его даже
нътъ въ. Париже. Но в ъ провинціи Франціи намъ случалось встречаться съ этимъ старымъ знакомымъ
Р

200) Стр. 278. — Дёвизъ (франц. devise, отъ средневекового латинскаго divisa—отличительный знакъ)—символъ
или изрѣченія, в з я т ы е и з ъ геральдики, науки о знатн ы х ъ родахъ. Онъ употреблялся особенно в о Франціи û
Англіи. Д е в и з ы — п л о д ъ барской спѣси рыцарей, желаній
отличиться отъ презренной толпы. На турнирахъ, г д ѣ
пілемъ скрывалъ лицо поединщика, д е в изъ еще обезпеч и в а л ъ противника насчетъ того, что передъ нимъ достойный, родовитый в о и н ъ : рыцарская ч е с т ь ' н е допускала боя с ъ человѣкомъ низшаго сословія, котораго
должно было только бить плетьми и палками. Но к а к ъ
отличительные знаки на войнѣ, д е в и з ы употреблялись
и в ъ древности, к а к ъ видно уже и з ъ трагедій Эсхила.
201) Стр. 280 —Дон-Жуанъ
— пишется don-Juan, оттого
его такъ и произносятъ в с ѣ , к а к ъ мы. Но это невѣрно:
по-испански нужно сказать д о н - Х у а н ъ . Д о н - Ж у а н ъ —
созданіе и ы л к и х ъ испанцевъ. Онъ служитъ какъ-бы добавлѳніемъ сѣвѳрной с к а з к и о Ф а у с т ѣ (прим. 120). Ф а у с т ъ
прѳдостерегаетъ противъ излишествъ в ъ д у х о в н ы х ъ
стремленіяхъ, Ж у а н ъ — п р о т и в ъ излишествъ в ъ зѳмныхъ
наслажденіяхъ. Испанская сказка д р е в н ѣ е германской;
но, к а к ъ и та, она связана съ историческимъ лицомъ—
с ъ сыномъ знатнаго адмирала Теноріо Х у а н о м ъ . Этотъ
Х у а н ъ былъ любимцемъ короля Петра Жестокаго, царство вавшаго во второй половинѣ 14-го в ѣ к а . Послѣ множества подвиговъ распутства и жестокости, онъ соблаз-.
н и л ъ д о н н у Джиральду и убилъ ея отца, губернатора
Севильи. З л о д е й поспѣшливо пригласилъ каменную статую губернатора на ужинъ к ъ себѣ; но статуя пришла и
увлекла его с ъ собой в ъ адъ. В ъ 17 в ѣ к ѣ эта сказка,
с ъ разными прибавками, попала н а мадридскую сцену.
В с к о р ѣ она перешла оттуда в ъ Италію и во Францію,
г д е Мольеръ посвятилъ ей комедію „Don Juan, ou le
festin de pierre", a Корнель — большое стихотвореніе;
затемъ она появилась в ъ Англіи и Гѳрманіи. В ъ 18 в е к е сказкой о в л а д е л и такзке опера и балѳтъ. Моцартъ
придалъ ей, в ъ 1787 году, міровое значеніѳ своею геніальной оперой. В ъ 19 в е к е поэты часто касались этого
благодарнаго предмета, начиная с ъ Байрона, который,
впрочемъ, только воспользовался именемъ Жуана. Т а к о в ы французы Ал. Дюма, Меримэ, ігЬмецъ Гейзе и
н е с к о л ь к о испанцевъ.
202) Стр. 281. — Пымонтъ (Piémont — подошва г о р ъ ) —
итальянская провинція между Альпами, Средиземнымъ
моремъ, Франціей и Ломбардіей. Это — колыбель н ы н е ш н я г о итальянскаго королевства: здЬеь-то мужественная династія сардинскихъ королей подготовляла объе д и н е н о Италіи. И х ъ работа у в е н ч а л а с ь , при ВиктореЭммануиле, успЬхомъ, благодаря такимъ патріотамъ,

к а к ъ К а в у р ъ и Гарибальди, а также при помощи Франціи в ъ в о й н е с ъ Австріей, в ъ 1859 году. В с л е д с т в і е
своего горнаго строенія, Пьемонтъ съ трудомъ пропитываешь свое 4 - х ъ милліонное населеніе. Онъ в ы с ы л а е т ъ
много нищихъ, которые бродятъ по сосѣдиимъ зсмлямъ,
особенно по Франціи, в ъ в и д е у л и ч н ы х ъ музыкантовъ.
И х ъ н а з ы в а ю т ъ н е р е д к о „савоярами": С а в о і я - з а п а д н а я
часть Пьемонта, присоединенная к ъ Франціи в ъ I860 г.
Такое же явленіе представляли у н а с ъ н е д а в н о славянскіѳ и венгерскіе в ы х о д ц ы и з ъ Австріи.
203) Стр. 289. — Фиговое дерево (латин. lïcus) — растѳтъ
главнымъ образомъ подъ тропиками, а также у Средиземнаго моря; а в ъ допотопное время водилось и н а зап а д е Европы. И з в е с т н о значеніе смоковницы в ъ Палестине: в ъ Е в а н г е л і и мы встречаемся съ нею н а каждомъ
шагу. В ъ Индіи она—также священный предметъ: подъ
нею совершалось воплощеніе Б у д д ы . В ъ жизни д р е в н и х ъ
г р е к о в ъ она играла также важную роль: по с к а з к е , сама
богиня Дѳметра создала ее, к а к ъ подарокъ аѳинянамъ
з а и х ъ госте пріимство. Отсюда фиговое дерево перешло
в ъ Италію, г д е местами составляло главную пищу народа при имперіи. Вт, настоящее время лучшими плодами считаются „смирискія столовыя фиги", которыя
н а з ы в а ю т с я на К а в к а з е „иижиромъ", а внутри Россіи
„винными ягодами", по старинному. И х ъ привозятъ в ъ
я щ и к а х ъ сильно набитыми. Ф и г и „вѣночиыя", наниэанн ы я н а в е т к у , и д у т ъ и з ъ Греціи: о н е не такъ сладки,
зато лучше сохраняются. И н о г д а этотъ плодъ прибавляется к ъ кофе, сообщая ему особенно пріятиый в к у с ъ
и запахъ: н а этомъ основана слава „кофе п о - в е н с к и " .
Ф и г и служатъ также лекарствомъ „для смягченія г р у д и "
а живописцы употребляли встарину сокъ этого дерева,'
к а к ъ клей д л я красокъ. В ъ Е г и п т е употреблялась его
в е к о в е ч н а я кора подъ гробы д л я мумій. В ъ И н д і и и з ъ
него приготовляютъ воскъ, резину и гумилакъ, д е л а ю т ъ
тетивы, красивыя решетки и т. под.
204) Стр. 2 9 4 . — В ъ католическихъ странахъ церковный
службы до с и х ъ поръ происходить на
латинскомъ
я з ы к е . Такой обычай поиятенъ в ъ н а у к е , г д е онъ господствовалъ почти до половины прошлаго в е к а : она
р а з в и в а л а с ь на этомъ я з ы к е , к а к ъ д о ч ь Возрожденія,
и была аристократична, т. е. касалась небольшого к р у г а
лицъ. Такое явленіе бѳзсмысленно и преступно в ъ церкви, которая обращается к ъ н ѳ в е ж е с т в е н н ы м ъ массамъ.
Оттого во в с е х ъ протестахъ противъ папства, в о в с е х ъ
ересяхъ, мы видимъ требованіе о б е д н и и Е в а и г е л і я н а
родномъ
местном-ь я з ы к е . Еретики выставляли его
тѣмъ упорнее, что и х ъ у ч е н і я пропитаны д у х о м ъ соціадизма - и коммунизма. А церковь за этотъ-то д у х ъ и

M
S
b
Т Х е ' таинственными, божественными
S n v S r о і ѣ казаться темнымъ массамъ. Протестантизму
оудутъ онѣ казаться
„аціоиальной ненависти
terÄe

^ H ? * * * * * и въ церковь.
православіе держится того же начала Впроч е й Г н а Ш ъ крайне устарѣлый ц е р к о в в о - с л а в я н с к ш я з ы к ъ
н е р ѣ д щ о
^іредставляется народу
«.
ІТОТИНРКІЙ лля католиковъ. А плохой перевидь
и а н е г о с в Пис^Ніи служит* зачастую к ъ прискорбньшъ
яадор^умів" U
отчасти с в я з а н н ы е в ь напгамъ рас-

В о с т о ч н о е

КО

я»Б?'стВ »96 —Камергеръ — нѣм. K a m m e r h e r r - к о й н а т -

"

м

ъ

нундирн камергера служат* золотые

ключи

НВ

2€6ѴСг» 2 9 8 . - П т и ц а - м у х а , которую н а з ы в а ю т * еще
кош?бри - самая малая £ з ъ п е р н а т ы е , - иногда не
З а в
шмеля: при полетѣ ее легко п р и н и м а ю т за

s

s_ eК П Т r МАТПОВЪ.
W Питаются
r S они
S медомъ
s Sцвиі

"
да"
Эти крошки .храбры, задорны^
ПгГт^яѵясь своей неуловимостью онѣ стаями налетаютъ
5 а Ш с о в ъ И с о Г о Г и обращаютъ и х ъ в ъ бѣгство. Опѣ
точ^о также любопытны" обшариваютъ цвѣтокъ, кото« т е
в ъ рук ахъ, садятся на букетъ в ъ ва5 £ t t комнатѣ И х ъ л і г к о приручать: были бы только

S

S

w

K

A

-

e

«

:

онъ дрался на баррикадахъ, в ъ 1830 ЮД5, з а ч т о п р о
сидѣлъ 15 мѣсяцевъ в ъ тюрьмѣ. В ъ 1848 г., когда ему

P

Ä

палату, в ъ

зЛто

5 лѣв.

качествѣ дсрайняго радикала. В ъ 187Ь г.,

2 года до смерти, сталъ депутатомъ. В с ѣ эти ^револненія НѲ подавили в ъ Распайлѣ жажды знанія и таланта
естественника. Онъ оставилъ много ц ѣ н н ы х ъ трудовъ
по химіи И физіологіи. д р у г ъ человечества, Расп
^
все изобрѣталъ разныя средства для его о з д о р о в л е в д .
Съ 1846 г. онъ издавалъ ежегодникъ Manuel de l i a n t e ,
котооый былъ доведенъ его сыномъ до своего 50-лѣтія
въ 18% г Больше в^его Распайль сдѣлалъ добра своимъ
леченіемъ посредствомъ камфоры. Его имя сплелось с ъ
этимъ лѳкарствомъ в ъ пониманш
Ф Р ^ 0 ^ ^ * ^ .
цузовъ, которые вѣчно простуживаются в ъ своеш, ЩѲ
гояьскомъ одѣяиіи и в ъ нетопленныхъ комнатахъ. Это
значеніе Р а с п ^ л я сказалось в ъ заглавіи его самаго р ^
пространеннаго труда „Cigarettes de ca^nphre et camçha
t ieres hveienigues contre une foule de maux a g4®rn •
Этого
cloero g Распайлн« держишь y себ.я всякая французская маменька. Парижане и сейчасъ с ъ ^ т о р г о м ъ
вспоминаютъ благородство, героизмъ и блаіодѣяше
Распайля. Они воздвигли ему
^
У
^
Д
^
немъ одинъ бульваръ и т. ъ.-Камфора
( ^ т р И о г а ) ДО
бывается изъ камфарнаго дерева в ъ Япощи и на о.
Формозѣ. Какъ лекарство, она, в ъ мадыхъ
тгЪйствѵетъ на нервы успокоительно, в ъ большихъ же
возбудительно и даже ядовито. Она задерживаешь также гніеніе. Когда блѣднота считалась
носили на груди ладонки съ камфарой.
иія расцвѣтаютъ, если ихъ окунутъ в ъ воду, Разведен
ную камфарнымъ епиртомъ. Камфорой пересыпаютъ
^лГтье особенно мѣха, чтобы предохранить и х ъ отъ
моли и ей подобныхъ насѣкомыхъ.
^ ^ Т ^ ^ ь
гія л е к а р с т в а , какъ к а м ф а р н о е м а с л о , камфарный сгшртъ
и т д. В ъ Азіи ее употребляютъ еще в ъ церквахъ, к а к ъ
еаміамъГ и в ъ домахъГ какъ духи,
ляется на Востокѣ съ незапамятныхъ времен ь, ьвропа
познакомилась съ нею лишь в ъ крестовьіе походы.
208) Стр. 299.—Компрессъ (латин. compressus — сильно
нажатый)—въ нѣсколько разъ свернутый кусокъ полотна, употребляемый, какъ перевязка; сжатіе тѣла в ъ
н у ж н ы х / мѣстахъ, иногда какъ средство о д е р ж и в а т ь
на тѣлѣ извѣстную цѣлебную жидкость, в ъ которую
обмакивается полотно. „Согрѣвающій" компрессъ теперь
в ъ большомъ ходу при простудныхъ болѣзняхъ
209) Сто. 301.— Медицинская
Академгя
( A c a d e m e de
médecine) составляешь, в ъ Парижѣ, медициисшй факультетъ. Она отличается отъ остального университета
не только особымъ имѳиемъ, но и собственньімъ помѣіценіемъ. Э т о - р я д ъ большихъ Дворцовъ нанимающих!,
цѣлый кварталъ между бульварами St Michel и bt. Стегinain, недалеко ошь Сорбонны и College de franco. Зна-

читальная часть ихъ отдана пресловутому Пе-се-эн*.
Такъ назвали студенты, для кратности, отдѣленіе Physic,
Chimie и Naturelles, которое служить какъ-бы преддверіемъ къ самому храму медицинскихъ наукъ. Теперь
оно стало скорѣѳ чистилищемъ, между тѣмъ, какъ теоретически поднятъ вопрос* объ отмѣнѣ этого перегружеиія юныхъ медиковъ, которые и безъ того работаютъ,
какъ каторжные. ПІ-се-эяъ н а ч а л * притѣснять ихъ придирками. И французскіе студенты, своего рода филистеры (прим. 117) взбунтовались, в ъ прошломъ году,
благодаря одному изъ бѳздарныхъ профессоровъ, истинному инквизитору на экзаменах*.
210) Стр 301.—С. Эмильонъ
(Saint-Emilion)—отмѣнное
красное вино, названное такъ по мѣстечку того же имени на югѣ Фраиціи, в ъ департаменте Жиронды.
211) Стр. 303. — Кладбище
Мопмартръ
находится в ъ
северной части Парижа, на Butte (холмъ) Montmartre
(прим. 106) Тамъ покоится, между прочимъ, Г е н р и х *
Гейне. Д в а другихъ г л а в н ы х ъ кладбища Парижа—Père
Lachaise на востоке и Montparnasse—на югѣ.
212) Стр. 3 0 4 ' — В ѣ ч н ы і і
de — герой одной изъ весьма
распространѳнныхъ в ъ срѳдніе в ѣ к а сказокъ. Онъ с в я з а н *
съ Библіей. Тамъ есть Агасверъ (евр. Achaschwerosch)—
переиначенное имя персидскаго царя Артаксеркса.
213) Стр 304. — Каноники
(канонъ-уставъ) появились
в ъ періодъ-сильнаго упадка папской власти и крайняго
развращенія духовенства. Епископъ мецкій Хродегангъ
для улучшенія дѣла превратил* свѣтское духовенство
в * канониковъ — лицъ, живущихъ по монашенскому
уставу в ъ особыхъ капитул ахъ. Нѣмецкіе каноники избирали сами епископовъ и аббатовъ. Собраніе канониковъ принадлежало к ъ рыцарскимъ семействамъ, называвшимся „соборными господами". Каноники „регулярные* жили отдѣльно и считались своего рода монахами. В ъ ихъ число старались попасть самыя знатныя
лица, чтобы таким* путемъ проникнуть на высшія церковныя должности. Теперь каноникомъ называютъ члена
всякаго ордена.
214) Стр. 305. — Матрона
(латин. matrona, отъ mater—
мать)—хозяйка, „сама" древней—Руси, в * началѣ римской исторіи, во времена первобытных* царей. Тогда
Римъ былъ скромнымъ крестьянекимъ государствомъ.
Каждый „римскій гражданинъ" (civis romanus) или „отецъ
семейства" (pater families), к ъ которому причислялись
и рабы, былъ земледѣльцемъ. Онъ жилъ в ъ своей .вилл е " (сельской усадьбе)—въ мазанке съ высокой соломенной крышей. В ъ его атріуме (на с е н я х ъ ) сидела
почтенная „мать семейства", матрона, за деревенской
работой, окруженная служанками и рабынями, она пряла

шерсть и обшивала семью. Это почитаніе „самой" сохранилось и позэке, когда всякая замужняя женщина поря дочнаго круга называлась матроной (наша „барыня",
франц. madame). Даже при касающихся ее тяжбахъ ее
н е звали в ъ судъ. Е я внешнимъ отличіемъ была особая, белая и длинная, одежда и на шесть заплетенная
коса, перевитая шерстяными лентами (vittae).
215) Стр. 3 0 5 . — У л и ц а Ломбардом
(rue des Lombards)
в ъ Париже, такъ же какъ и в ъ Л о н д о н е (Lomadsteet).
напоминаетъ средніе века, когда, до сущѳствованія банковъ и биржъ, денежныя сделки производились на
улицахъ, в ъ меняльныхъ лавочкахъ. Этими лавочками
заведывали обыкновенно „ломбардцы"—итальянцы изъ
Ломбардіи. Впоследствіи „ломбардами* стали называть
всякаго рода банки и денежныя конторы. Первоначально,
такія заведенія скучивались на одной улице в ъ большихъ городахъ.
216) Стр. 308. — Мадагаскаръ — по величине третій
островъ на земле (после новой Гвинеи и Борнео), напротивъ юго-восточнаго берега Африки. Онъ прорёзанъ
пустынными горами и множествомъ рекъ; внутри еще
почти неизвестенъ. Климатъ жаркій и нездоровый. Животный и растительный міры весьма своеобразны. Мадагаскаръ, драгоценный и по своей палеонтологіи,—очевидно перѳжитокъ какого-то громаднаго допотопнаго
материка. И- населеніе з д е с ь смешанное—какое-то вавилонское столпотвореніе! Его насчитывается до 4 милліоновъ. Самые древніѳ туземцы почти вымерли: это
какіе-то карлики съ шерстовидными волосами. Мадагаскарцы питаются преимущественно рисомъ и свиньями: они называютъ свою страну „островомъ вепрей".
По религін они фетишисты, поклоняются особенно разнымъ водянымъ предметамъ. Но среди нихъ уже не мало
христіанъ: на острове особенно усердно работаютъ протестантскіе, и именно англійскіѳ проповедники.
217) Стр. ЪЪЪ.—Миссіонеръ, онъ латин. missio—посольство, порученіе. Главнымъ образомъ это слово применяется къ деятельности христіанской церкви среди инов е р ц е в * Первыми миссіонерами в ъ смысле проповедниковъ, были, конечно, апостолы Іисуса. Затемъ ихъ набралось столько, что миссіонерство стало одною изъ
г л а в н ы х ъ частей церковной исторіи, Но съ реформаціи
оно стало падать, хотя папы утроили, в ъ 1622 году, знаменитую Пропаганду—богатое ведомство для „распространенія" католичества. И съ т е х ъ поръ іезуиты затмили в с е другіе монашескіе ордена в ъ этомъ д е л е , особенно в ъ Южной Америке и Китае. В ъ настоящее время миссіоцерство приносить слабые плоды, в ъ сравненіи съ огромной затратой л и ч н ы х * и правительствен-

н ы х ъ силъ, в ъ особенности ж е д е н е г ъ . A пробуждающійся
к ъ самобытной ж и з н и В о с т о к ъ совсѣмъ р а з б и в а е т ъ в с ѣ
эти усилія, которыя в е д у т ъ .не к ъ христіанскому миру,
а только к ъ озлобленію туземцѳвъ противъ европейцевъ.
218) Стр. 309 —Ранавало
(Eanavalo Mahjaka III)—корол е в а Мадагаскара (примѣч. 216) с ъ 1883 года. Испугавшись французовъ, з а н Я в ш и х ъ ея столицу,. Таматаву,
она поступила п о д ъ и х ъ „протекторатъ я или покровительство. Впрочемъ эта подчиненность касалась только
в н ѣ ш н е й политики: в о в н у т р ѳ н н и х ъ д ѣ л а х ъ Р а н а в а л о
оставалась вполнѣ деспотичной царицей и управляла,
к а к ъ х о т ѣ л а съ помощью своего перваго министра, за
котораго в ы ш л а замужъ. В ъ 1895 г. она вздумала—было
о т д е л и т ь с я отъ французовъ, но т ѣ снарядили значительный отрядъ, в з я л и ея столицу, смѣнили министра и
выговорили с е б ѣ право занимать островъ войсками. В ъ
то же время власть деспотки была ограничена парламентомъ.
•
219) Стр. 309. — Эскулапъ—переиначенное
римлянами
имя греческаго бога врачеванія, Асклепія (Asklepios). По
очень древней сказкѣ, это—сынъ Аполлона, но воспитанный премудрымъ центавромъ. Онъ творилъ огромный
ч у д е с а своимъ искусствомъ. З е в с ъ испугался, что онъ,
наконецъ, и з б а в и т ь людей отъ смерти, и умертвнлъ его
самого своей молніей. С к а з к а с т а в и т ь рядомъ с ъ Ѳскулапомъ богиню здравія, Гигіейю, отъ которой происход и т ь н а з в а н і е новѣйшей науки, гигіены. Н а с т а т у я х ъ
отличіемъ Эскулапа служить змѣя, к а к ъ эмблема мудрости и предвидѣиія. Этому богу г р е к и в о з д в и г а л и много х р а м о в ъ у ц ѣ л е б н ы х ъ источниковъ, в ъ рощахъ и н а
г о р а х ъ . Сюда и прибывали больные. В ы л е ч и в ш и с ь , они
приносили какую н и б у д ь жертву, обыкновенно пѣтуха.
В ъ Римѣ поклонепіе Эскулапу я в и л о с ь лишь около
300 г. до P. X., во время чумы; зато оно поелѣднее и з ъ
д р е в н и х ъ религій уступило христіанству.
220) Отр. 309. — Туринъ, к а к ъ провинція, обнимаетъ сѣвѣро-западную часть Пьемонта (прим. 202), между Францией и Швейцаріей. Это—одинъ и з ъ с а м ы х ъ плодородн ы х ъ и обработанныхъ у г о л к о в ъ Италіи. Тамъ процвѣтаетъ и значительная промышленность,'поддерживаемая
рядомъ хорош и х ъ т е х н и ч е с к и х ъ школъ; н е послѣднюю
роль играетъ в ъ ней особенный в ы с о к і й сортъ вина,
котораго в ы д ѣ л ы в а е т с я до полумилліона г е к т о л и т р о в ъ
или 50 милліоновъ бутылокъ.

ОГДАВЛЕНІЕ.
ПЕРВАЯ
Главы:

I.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.

"
Отъ редакціи
;
. . . .
Альфовсъ Додэ (біографія) . .
.
Фабрика
.
Тараканы . . . .
•
. .
Онъ умерь! Молитесь за него!
Красная тетрадь
Зарабатывай себѣ хлѣбъ
Мальчуганы
Пѣшка . . . .
Черные глаза .
Исторія съ Букойраномъ
.
Худые дни
Мой добрый другъ учитель фехтованія . . . . .
Желѣзное кольцо
Ключи г-на Bio . . .
Дядюшка Батистъ

ВТОРАЯ
I.
II.
III.
IV.
V.

ЧАСТЬ.
СТР.
III
VII
1
11
21
27
40
51
61
71
82
92
97
108
121
127

ЧАСТЬ.

Мои калоши
Отъ имени батюшки изъ Сен-Низье
Моя мама—Жакъ
Обсужденіе бюджета
Бѣлая кукушка и дама.перваго этажа

. . . .

133
138
149
153
163

Главы:
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV
XVI.

СТР." •
Романъ Пьеррота . . . . . .
Красная роза и черные глаза
Чтеніе въ пассажѣ Сомонъ
Ты будешь продавать фарфоръ . . . . . .
Ирма Борель . . .
Сахарное сердце
Толокототиньянъ
Похищеніе
Сонъ
".
. . .
Конецъ сна
Примѣчанія

3

.
.

172
187
198
215
228
238
253
264
276
288
298
311

ОПЕЧАТКИ.
Страница:
37
69
183
183
184
185
258
298

Строка:
10
18
13
8
7
3
4
5

сверху
снизу
снизу
снизу
сверху
сверху
сверху
снизу

Напечатано:
Pares
Морабу
Караима
Тремоло
амаликитяне
Тафтанъ
• Сервѣ
совершилъ

Читать:
Papes
Марабу
Караиба
тремоло
амалѳкитянѳ
Тартанъ
Севрѣ
совершить

ИЗДАНІЕ К А Р Т О Г Р А Ф И И Е С К А Г О

ЗАВЕДЕНІЯ

А. ИЛЬИНА.

С.-Петербургъ, Пряжка 5, собств. д.
Магазины: С.-Петербургъ, Екатерининск. ул., уголъ Невскаго, д.
Москва, Петровскія линіи—17.

н о в ы й

с т ъ н н о й

ЕСТЕСТВЕННО-ИСТОРИЧЕСКІЙ
АТЛАСЪ —
А. Трачевекой й С. Кадугййа.
Большія и хорошія стѣнныя таблицы по естествознанію
составляютъ первое условіе успѣшнаго преподаванія этого
предмета, въ основѣ котораго лежитъ наглядное обученіе.
Преподавая въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ естественныя
науки въ гимназіи, я на личномъ опытѣ убѣдилась, какой
огромный недостатокъ чувствуется у насъ въ хорошо и разумно составленныхъ изданіяхъ стѣнныхъ таблицъ.
Это-то и побудило насъ, вмѣстѣ съ г. Ильинымъ, взяться
за изданіе собственна™ русскаго школьнаго етѣнного
атласа по естественнымъ наукамъ. Атласъ нашъ мы будемъ
издавать въ 6-ти серіяхъ, въ которыя войдутъ всѣ области
естествознанія въ примѣненіи къ школьному курсу.
1-я серія. Позвоночныя животныя.
2-я
„
Безпозвоночныя животныя.
3-я
»
Ботаника.
4-я
»
Предметные уроки.
3-я
„
Начальный б ѳ с ѣ д ы по естествознанію.
5-я
„
Минералогія, геологія, палеонтологія.
Таблицы наши—большихъ размѣровъ (20 верш. X 14 верш.).
Къ каждой прилагается объяснительный текстъ, которому
мы старались придать литературную форму.
Всѣ таблицы продаются порознь. Цѣна каждой таблицы
вО к., наклеен. 1 р. 10 к.

Зная систему и методъ преподаванія естествозианія въ
О О О школ ахъ, получивъ университетское образованіе, на лично&ь
Ö d & опытѣ и черновыхъ таблицахъ провѣривъ, какіе изъ рисутй
ковъ наиболѣе важны .й понятвы для класса,—я составляю
и задумываю таблицы. Исполненіе же ихъ всецѣло принаЖ,
лежитъ моему сотруднику, художнику С. Калугину.
ч
Нашею цѣлью было: строгую научную точность соединить
съ художественностью исполненія. Вотъ почему всѣ свои
изображенія мы дѣлаемъ съ натуры (за очень немногими
вынужденными исключеніями). Изображевія эти крупный,
наглядный, исполнены по собственной композиціи, которая
принимала въ разсчетъ природу, окружающую животныхъ.
Наши иЗЪбраженія мы могли дѣлать съ натуры, благодаря
просвѣщенной любезности такихъ видныхъ учрежденій въ
Россіи, какъ „С.-Петербургская біолошчеекая дабораторія"
проф Лесгафта и &оологическій музей при Импер. Академіи
наукъ. Директоръ Зоологическаго сада, частиаго предпріятія
и магазинъ MyjjepTa (Караванная, 8) также любезно разрешили намъ фотографировать и писать съ живыхъ животныхъ.
Этимъ учрежденіямъ
мы приносимъ нашу
глубокую
благодарность.
А. Трачевская.

Вышла въ^свѣтъ 1-я серія.

Позвоночныя животныя 19 таблицъ:
Табл. 1) Строеніе млекопитающихъ. — 2) Обезьяны человекоподобный: горилла. — 3) Мартышки: мартышка мона. —
4) Рукокрылыя: летучія мыши. — 5) Насѣкомоядныя: ежъ и
кротъ,—6) Грызуны: бобръ и заяцъ.—7) Ластоногія: морской
котъ.—8) Хищныя: тигры.—9) Хоботныя: слонъ.—10) Парнокопытный: олень.—11) Непарнокопытный: зебра —12) Китообразныя: китъ.—13) Внутреннее строеніе птицъ.—14) Представители птицъ. — 15) Внутреннее - строеніе пресмыкающихся. —16) Тіресмыкающіяся: крокодилъ, черепахи, змѣи,
ящерицы.—17) Земноводныя: лягушки, тритонъ, саламандра,
аксалотъ, развитіе лягушки.—18) Внутреннее строеніе рыбъ.—
19) Представители рыбъ.
Первыя десять таблицъ одобрены Ученымъ Комит. Мин. Нар. Просвѣщ.
П Р И Н И М А Ю Т СII

ЗАКАЗЫ

НА

К О Л И Е К Ц І И

*" )

М И Н Е Р А Л О В Ъ ,

РУДЪ и ГОРНЫХЪ ПОРОДЪ.
ЕКАТЕРИ НБУРГЪ.
ЗВ.

К

А

Л

З

Т

Т

И

Н

Солдатская ул., д. 3.

Г

Ь

.

\