РОДНИЧОК
КНИГА ДЛЯ ВНЕКЛАССНОГО ЧТЕНИЯ

РОДНИЧОК
КНИГА
ДЛЯ ВНЕКЛАССНОГО ЧТЕНИЯ
В 5 КЛАССЕ
Рекомендовано
Управлением развития
общего среднего образования
Министерства образования РФ
Тула

УДК 373:82
ББК 83.3(0)я721
Р60
Сборник составлен в соответствии с программой по
внеклассному чтению по литературе в 5 классе средней
общеобразовательной школы, разработанной Институтом
общего образования Министерства образования
Российской Федерации
Оформление — И. Цыганков
Художники:
В. Глущенков, Н. Захаров, Ю. Кравец, В. Лосев, О. Муратова
|Н. Ращектаев\, К. Фадин, В. Федотов, В. Юдин.
Родничок: книга для внеклассного чтения в 5-ом
Р60 кл. — Тула: Родничок; М.: Астрель: ACT, 2005. —
334,[2] с.: ил.
ISBN5-17-009452-3 (ООО «Издательство АСТ»)
ISBN5-89624-001-5 (ООО «Издательство «Родничок»)
ISBN 5-271-02514-4 (ООО «Издательство Астрель»)
УДК 373:82
ББК 83.3(0)я721
ISBN 5-17-009452-3 (ООО «Издательство АСТ»)
ISBN 5-89624-001-5 (ООО «Издательство «Родничок»)
ISBN 5-271-02514-4 (ООО «Издательство Астрель»)
© ООО «Издательство «Родничок», 1999
© ООО «Издательство Астрель»,2001

РУССКИЕ
НАРОДНЫЕ
СКАЗКИ

ЗА СКАЛОЧКУ—ГУСОЧКУ
Была-жила старушка; положила лапоток в бурачок и
пошла по миру скитаться. Шла, подошла — избушка сто¬
ит, избушка в кружки вертится. Старушка и говорит:
«Избушка, избушка, устойся, устойся на турьей ножке,
на веретенной пятке: мне не век вековать, а одну ночь
ночевать — зайти да выйти, косточки вынести*.
Избушка послушалась и устоялась. Старушка зашла в
избушку и говорит: «Добры хозяева, пустите переноче¬
вать, сохраните от темной ночи!* — «А ночуй, бедна ста¬
рушка».— «А куда бы мне лапоточек положить?* — «А
брось тут под лавку с лаптями с нашими».— «Нет, мой
лапоточек не живет меж лаптями, а живет меж курушка-
ми*. Хозяева рассмеялись: «А положь же к курушкам в
кутку*.
Она и положила.
Утром встает: «Добры хозяева, спасибо на теплом ноч¬
леге, на мягкой постели. А где-то моя курушка?* — «Да
что ты, бабушка? У тебя ведь был лапоток!* — «Нет, не
лапоток, а курушка, сдобра не отдадите — в суд пойду,
так две возьму 1*
Ну, хозяева и отдали курушку ей. Старушка положила
курушку в бурачок и отправилась дальше. Шла, подошла —
избушка стоит, вокруг вертится. Старушка и говорит:
♦	Избушка, избушка, устойся, устойся на турьей ножке, на
веретенной пятке, туда концом, а сюда крыльцом. Мне не
век вековать, одну ночь ночевать — зайти да выйти, да
косточки вынести*.
Избушка устоялась. Старушка входит в избушку: «Доб¬
ры хозяева, пустите переночевать, сохраните от темной
ноченьки». — «А ночуй, бедна старушка». — «А куда бы
мне курушку положить?* — «А положь к курушкам в
кутку*.— «Нет, моя курушка не живет меж курушками,
а живет меж барашками». Хозяева рассмеялись: «А неси
же да спусти к барашкам!»
Утром встала старушка: «Спасибо хозяевам на теплом
ночлеге, на мягкой постели. А где же мой барашек?* —
«Шальна ты старуха, да ведь у тебя курушка была!» —
♦	Нет, не курушка, а барашек; не отдадите сдобра — в суд
пойду, два возьму!»
Жалко хозяевам было барашка — но все-таки отдали.
6

Старушка взяла барашка за рожка и пошла дальше.
Шла, подошла — избушка стоит, вокруг вертится. Старуш¬
ка и говорит: «Избушка, избушка, устойся, устойся на
турьей ножке, на веретенной пятке, туда концом, сюда
крыльцом. Мне не век вековать, а одну ночь ночевать —
зайти и выйти, косточки вынести*.
Избушка устоялась, старушка зашла: «Добры хозяева,
пустите ночевать, сохраните от темной ноченьки!» — «Но¬
чуй, бедна старушка*.— «А куда бы мне барашка поло¬
жить?* — «А спусти,— говорят,— в хлевушку к нашим*.—
♦ Нет, мой барашек не живет с барашками, а все живет с
быками*.— «А спусти,— говорят,— к быкам*.
Старушка утром встает: «Спасибо хозяевам на теплом
ночлеге, на мягкой постели. А где-то мой бычок?» — «Да
что ты, глупа старуха, у тебя ведь барашек был!* — «Нет,
бычок; отдайте сдобра, а не то в суд пойду, так два
возьму!*
Ну, что сделать со старухой с глупой?
Отдали быка. Старуха веревочку на быка положила и
пошла дальше. Шла, подошла. Пришла на погост, зашла
к попу, выпросила дровни. Пришла к дьякону, выпросила
оглобли. У одного мужика выпросила узду, у другого хо¬
мут. Впрягла бычка — и села да поехала. На бычке едет
да песни поет:
7

Шлю, шлю, бычок,
Яровой хвостичок,
По лапоти куряти.
По куряти бараа,
По баране бычок,
Яровой хвостичок;
Шлю-погоню,
Шлю-погоню!
Ехала-поехала — выскочил со стороны заяц: «Па-па¬
па... Куда, старуха, поехала?» — «К морю за солью».—
«Возьми-ко меня!» — «Садись да не лопотай!»
Сел, и поехали, и песню поет:
Шлю, шлю, бычок,
Яровой хвостичок.
По лапоти куряти,
По куряти бараи.
По баране бычок,
Яровой хвостичок;
Шлю-погоню,
Шлю-погоню!
Ехала-поехала — выскочила со стороны лиса: «Куда,
бабушка, поехала?» (Тая ведь ласкова, лисица.) — «К мо¬
рю за солью*.— «Возьми-ко меня».— «Садись на задний
копылок*.
Лисица села, и поехали дальше. Старушка едет и пес¬
ню поет:
Шлю, шлю, бычок,
Яровой хвостичок.
По лапоти куряти.
По куряти баран.
По баране бычок,
Яровой хвостичок;
Шлю-погоню,
Шлю-погоню!
Со стороны выскочил волк: «Куда, бабка, поехала?» —
«К морю за солью*.— «Возьми-ко меня».— «Садись на
задний копылок».
Волк сел, поехали дальше. Старуха едет да песню поет:
Шлю, шлю, бычок,
Яровой хвостичок.
По лапоти куряти.
По куряти баран.
По баране бычок,
Яровой хвостичок;
Шлю-погоню,
Шлю-погоню!
8

Выскочил медведь со стороны: «Бабка, куда поехала?* —
«К морю за солью*.— «Возьми-ко меня!» — «Садись на
задний копылок1»
Ну, сели да поехали. Старуха песню поет. Заяц, лиси¬
ца, волк, медведь подпевают:
Шлю, шлю, бычок,
Яровой хвостичок.
По лапоти курятя.
По курятя баран,
По баране бычок,
Яровой хвостнчок;
Шлю-погошо,
Шлю-погоню!
Дровни поповы.
Оглобли дьяковы.
Хомут не свой.
Погоняй, не стой1
Шлю-погоню,
Шлю-погоню!
Ехали-поехали, завертка сорвалась. Старуха и говорит:
«Заяц, сбегай выруби на завертку лесинку*. Заяц: «Па¬
па-па*,— и осинку принес. Старуха ругается: «Косолапой
ты, кривоглазой ты, не така завертка! Лисичка, сходи-ко
выруби лесинку на завертку!» Лисичка сходила, листок
принесла. Старуха кричит: «Ох, не така! Волк, сходи вы¬
руби лесинку на завертку!* Волк ходил-ходил, баранью
кость нашел и несет в зубах. Старуха кричит: «Ой, не та¬
ка! Медведушка, сходи ты, принеси лесинку на завертку*.
Медведь пошел. Ходил-ходил, по лесу треск пошел. Мед¬
ведь идет, дровину несет с кореньями да со всем. Старуха
ругается: «Ой, не така,— говорит,— завертка, поберегите
быка, я сама пойду!*
Положила топоренко за кушачонко и отправилась за
заверткой. Как старуха ушла, волк да медведь наброси¬
лись на быка, содрали кожу, мясо съели, косточки в зем¬
лю закопали. Натащили мху, натукали в кожу, а вместо
ног поставили колышки и поставили быка, а сами убежали.
Старуха приходит, обрадовалась: слава богу, что нет
пассажиров. Сделала завертку, завернула оглоблю, запряг¬
ла быка. На дровни села и песню запела:
Шлю, шлю, бычок,
Яровой хвостичок.
По лапоти куряти.
По куряти баран,
9

По баране бычок,
Яровой хвостичок;
Дровни поповы,
Оглобли дьяковы.
Хомут не свой.
Погоняй, не стой!
Шлю-погоню,
Шлю-погоню!
Хлещет быка, а бык ни с места. Вышла да и хочет
быка столкнуть, а бык упал; поглядела старушка — а
вместо ног колышки поставлены, вместо мяса мху напёха-
но. Тут старуха и догадалась: съели звери быка. Села на
дровни да и заплакала.
Говорят: «Как аукнется — да так и откликнется, скоро
нажила — да скоро и прожила».

ИВАН БЫКОВИЧ
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был
царь с царицею; детей у них не было. Стали они бога мо¬
лить, чтоб создал им детище во младости на поглядение,
а под старость на прокормление; помолились, легли спать
и уснули крепким сном.
Во сне им привиделось, что недалеко от дворца есть
тихий пруд, в том пруде златоперый ерш плавает; коли
царица его скушает, сейчас может забеременеть. Просыпа¬
лись царь с царицею, кликали к себе мамок и нянек,
стали им рассказывать свой сон. Мамки и няньки так
рассудили: что во сне привиделось, то и наяву может слу¬
читься.
Царь призвал рыбаков и строго наказал поймать ерша
златоперого. На заре пришли рыбаки на тихий пруд, за¬
кинули сети, и на их счастье с первою же тонею попался
златоперый ерш. Вынули его, принесли во дворец; как
увидала царица, не могла на месте усидеть, скоро к рыба¬
кам подбегала, за руки хватала, большой казной награж¬
дала; после позвала свою любимую кухарку и отдавала ей
ерша златоперого с рук на руки: «На, приготовь к обеду,
да смотри, чтобы никто до него не дотронулся*.
и

Кухарка вычистила ерша, вымыла и сварила, помои
на двор выставила; по двору ходила корова, те помои вы¬
пила; рыбку съела царица, а посуду кухарка подлизала.
И вот разом забрюхатели: и царица, и ее любимая кухар¬
ка, и корова, и разрешились все в одно время тремя
сыновьями: у царицы родился Иван-царевич, у кухарки —
Иван кухаркин сын, у коровы — Иван Быкович.
Стали ребятки расти не по дням, а по часам, как хо¬
рошее тесто на опаре поднимается, так и они вверх тя¬
нутся. Все три молодца на одно лицо удались, и признать
нельзя было, кто из них дитя царское, кто — кухаркино
и кто от коровы народился. Только по тому и различали
их: как воротятся с гулянья, Иван-царевич просит белье
переменить, кухаркин сын норовит съесть что-нибудь, а
Иван Быкович прямо на отдых ложится.
По десятому году пришли они к царю и говорят: «Лю¬
безный наш батюшка! Сделай нам железную палку в
пятьдесят пудов». Царь приказал своим кузнецам сковать
железную палку в пятьдесят пудов; те принялись за рабо¬
ту и в неделю сделали. Никто палки за один край
приподнять не может, а Иван-царевич, да Иван кухаркин
сын, да Иван Быкович между пальцами ее повертывают,
словно перо гусиное.
Вышли они на широкий царский двор. «Ну, братцы,—
говорит Иван-царевич,— давайте силу пробовать: кому
быть большим братом».— «Ладно,— отвечал Иван Быко¬
вич,— бери палку и бей нас по плечам». Иван-царевич
взял железную палку, ударил Ивана кухаркина сына да
Ивана Быковича по плечам и вбил того и другого по ко¬
лена в землю. Иван кухаркин сын ударил — вбил Ивана-
царевича да Ивана Быковича по самую грудь в землю; а
Иван Быкович ударил — вбил обоих братьев по самую
шею. «Давайте,— говорит царевич,— еще силу попытаем:
станем бросать железную палку кверху; кто выше забро¬
сит — тот будет больший брат».— «Ну что ж, бросай ты!»
Иван-царевич бросил — палка через четверть часа назад
упала, Иван кухаркин сын бросил — палка через полчаса
упала, а Иван Быкович бросил — только через час вороти¬
лась. «Ну, Иван Быкович! Будь ты больший брат*.
После того пошли они гулять по саду и нашли громад¬
ный камень. «Ишь какой камень! Нельзя ль его с места
сдвинуть?» — сказал Иван-царевич, уперся в него руками,
12

возился-возился — нет, не берет сила; попробовал Иван
кухаркин сын — камень чуть-чуть подвинулся. Говорит им
Иван Быкович: «Мелко же вы плаваете! Постойте, я
попробую*. Подошел к камню да как двинет его ногою —
камень ажно загудел, покатился на другую сторону сада
и переломал много всяких деревьев. Под тем камнем под¬
вал открылся, в подвале стоят три коня богатырские, по
стенам висит сбруя ратная: есть на чем добрым молодцам
разгуляться! Тотчас побежали они к царю и стали про¬
ситься: «Государь батюшка! Благослови нас в чужие земли
ехать, самим на людей посмотреть, себя в людях пока¬
зать*. Царь их благословил, на дорогу казной наградил;
они с царем простились, сели на богатырских коней и в
путь-дорогу пустились.
Ехали по долам, по горам, по зеленым лугам и при¬
ехали в дремучий лес; в том лесу стоит избушка на
курячьих ножках, на бараньих рожках, когда надо —
повертывается. «Избушка, избушка, повернись к нам пе¬
редом, к лесу задом: нам в тебя лезти, хлеба-соли ести*.
Избушка повернулась. Добрые молодцы входят в избуш¬
ку — на печке лежит Баба Яга, костяная нога, из угла в
угол, нос в потолок. «Фу-фу-фу! Прежде русского духу
слыхом не слыхано, видом не видано; нынче русский дух
на ложку садится, сам в рот катится*.— «Эй, старуха, не
бранись, слезь-ка с печки да на лавочку садись. Спроси:
куда едем мы? Я добренько скажу*. Баба Яга слезла с
печки, подходила к Ивану Быковичу близко, кланялась
ему низко: «Здравствуй, батюшка Иван Быкович! Куда
едешь, куда путь держишь?» — «Едем мы, бабушка, на
реку Смородину, на калиновый мост; слышал я, что там
не одно чудо-юдо живет*.— «Ай да Ванюша! За дело хва¬
тился; ведь они, злодеи, всех приполонили, всех разори¬
ли, ближние царства шаром покатили*.
Братья переночевали у Бабы Яги, поутру рано встали
и отправились в путь-дорогу. Приезжают к реке Смороди¬
не; по всему берегу лежат кости человеческие, по колено
будет навалено! Увидали они избушку, вошли в нее — пу¬
стехонька, и вздумали тут остановиться. Пришло дело к
вечеру. Говорит Иван Быкович: «Братцы! Мы заехали в чу¬
жедальную сторону, надо жить нам с осторожною: давайте
по очереди на дозор ходить*. Кинули жребий — достава-
13

лось первую ночь сторожить Ивану-цареричу, другую —
Ивану кухаркину сыну, а третью — Ивану Быковичу.
Отправился Иван-царевич на дозор, залез в кусты и
крепко заснул. Иван Быкович на него не понадеялся; как
пошло время за полночь — он тотчас готов был, взял с
собой щит и меч, вышел и стал под калиновый мост.
Вдруг на реке воды взволновалися, на дубах орлы за¬
кричали — выезжает чудо-юдо шестиглавое; под ним конь
споткнулся, черный ворон на плече встрепенулся, позади
хорт ощетинился. Говорит чудо-юдо шестиглавое: «Что
ты, собачье мясо, спотыкаешься, ты, воронье перо, трепе¬
щешься, а ты, песья шерсть, ощетинилась? Аль вы думае¬
те, что Иван Быкович здесь? Так он, добрый молодец,
еще не родился, а коли родился — так на войну не сго¬
дился: я его на одну руку посажу, другой прихлопну —
только мокренько будет!*
Выскочил Иван Быкович: «Не хвались, нечистая сила!
Не поймав ясна сокола, рано перья щипать; не отведав
добра молодца, нечего хулить его. А давай лучше силы
пробовать: кто одолеет, тот и похвалится*. Вот сошлись
они — поравнялись, так жестоко ударились, что кругом
земля простонала. Чуду-юду не посчастливилось: Иван
Быкович с одного размаху сшиб ему три головы. «Стой,
Иван Быкович! Дай мне роздыху».— «Что за роздых! У
тебя, нечистая сила, три головы, у меня всего одна; вот
как будет у тебя одна голова, тогда и отдыхать станем*.
Снова они сошлись, снова ударились; Иван Быкович от¬
рубил чуду-юду и последние головы, взял туловище —
рассек на мелкие части и побросал в реку Смородину, а
шесть голов под калиновый мост сложил. Сам в избушку
вернулся.
Поутру приходит Иван-царевич. «Ну что, не видал ли
чего?» — «Нет, братцы, мимо меня и муха не пролетала*.
На другую ночь отправился на дозор Иван кухаркин
сын, забрался в кусты и заснул. Иван Быкович на него
не понадеялся; как пошло время за полночь — он тотчас
снарядился, взял с собой щит и меч, вышел и стал под
калиновый мост. Вдруг на реке воды взволновалися, на
дубах орлы раскричалися — выезжает чудо-юдо девятигла¬
вое; под ним конь споткнулся, черный ворон на плече
встрепенулся, позади хорт ощетинился. Чудо-юдо коня по
бедрам, ворона по перьям, хорта по ушам: «Что ты, со¬
14

бачье мясо, спотыкаешься, ты, воронье перо, трепещешь¬
ся, ты, песья шерсть, щетинишься? Аль вы думаете, что
Иван Быкович здесь? Так он еще не родился, а коли
родился — так на войну не сгодился: я его одним пальцем
убью!»
Выскочил Иван Быкович: «Погоди — не хвались, преж¬
де богу помолись, руки умой да за дело примись! Еще не¬
ведомо — чья возьмет!» Как махнул богатырь своим ост¬
рым мечом раз-два, так и снес с нечистой силы шесть
годов; а чудо-юдо ударил — по колено его в сыру землю
вогнал. Иван Быкович захватил горсть земли и бросил
своему супротивнику прямо в очи. Пока чудо-юдо проти¬
рал свои глазища, богатырь срубил ему и остальные голо¬
вы, взял туловище — рассек на мелкие части и побросал
в реку Смородину, а девять голов под калиновый мост
сложил.
Наутро приходит Иван кухаркин сын. «Что, брат, не
видал ли за ночь чего?» — «Нет, возле меня ни одна му¬
ха не пролетала, ни один комар не пищал!» Иван Быко¬
вич повел братьев под калиновый мост, показал им на

мертвые головы и стал стыдить: «Эх вы, сони; где вам
воевать? Вам бы дома на печи лежать*.
На третью ночь собирается на дозор идти Иван Быко-
вич; взял белое полотенце, повесил на стенку, а под ним
на полу миску поставил и говорит братьям: «Я на страш¬
ный бой иду; а вы, братцы, всю ночь не спите да всмат¬
ривайтесь, как будет с полотенца кровь течь: если по¬
ловина миски набежит — ладно дело, если полна миска
набежит — все ничего, а если через край польет — тотчас
спускайте с цепей моего богатырского коня и сами спе¬
шите на помочь мне*.
Вот стоит Иван Быкович под калиновым мостом:
пошло время за полночь, на реке воды взволновалися, на
дубах орлы раскричалися — выезжает чудо-юдо двенадца¬
тиглавое; конь у него о двенадцати крылах, шерсть у
коня серебряная, хвост и грива — золотые. Едет чудо-юдо;
вдруг под ним конь споткнулся, черный ворон на плече
встрепенулся, позади хорт ощетинился. Чудо-юдо коня по
бедрам, ворона по перьям, хорта по ушам: «Что ты, со¬
бачье мясо, спотыкаешься, ты, воронье перо, трепещешься,
ты, песья шерсть, щетинишься? Аль вы думаете, что
Иван Быкович здесь! Так он еще не родился, а коли
родился — так на войну не сгодился; я только дуну — его
и праху не останется!*
Выскочил Иван Быкович: «Погоди — не хвались, преж¬
де богу помолись!* — «А, ты здесь! Зачем пришел?* —
«На тебя, нечистая сила, посмотреть, твоей крепости исп¬
робовать».— «Куда тебе мою крепость пробовать? Ты муха
передо мной!* Отвечает Иван Быкович: «Я пришел с тобой
не сказки рассказывать, а насмерть воевать». Размахнулся
своим острым мечом и срубил чуду-юду три головы. Чудо-
юдо подхватил эти головы, черкнул по ним своим огнен¬
ным пальцем — и тотчас все головы приросли, будто и с
плеч не падали! Плохо пришлось Ивану Быковичу; чудо-
юдо стал одолевать его, по колено вогнал в сыру землю.
«Стой, нечистая сила! Цари-короли сражаются, и те
замирение делают, а мы с тобой ужли будем воевать без
роздыху! Дай мне роздыху хоть до трех раз».
Чудо-юдо согласился; Иван Быкович снял правую
рукавицу и пустил в избушку. Рукавица все окна побила,
а его братья спят, ничего не слышат. В другой раз
размахнулся Иван Быкович сильней прежнего и срубил
16

чуду-юду шесть голов; чудо-юдо подхватил их, черкнул
огненным пальцем — и опять все головы на местах, а
Ивана Быковича забил он по пояс в сыру землю. Запро¬
сил богатырь роздыху, снял левую рукавицу и пустил в
избушку. Рукавица крышу пробила, а братья все спят,
ничего не слышат. В третий раз размахнулся он еще
сильнее и срубил чуду-юду девять голов; чудо-юдо под¬
хватил их, черкнул огненным пальцем — головы опять
приросли, а Ивана Быковича вогнал он в сыру землю по
самые плечи! Иван Быкович запросил роздыху, снял с
себя шляпу и пустил в избушку; от того удара избушка
развалилася, вся по бревнам раскатилася.
Тут только братья проснулись, глянули — кровь из ми¬
ски через край льется, а богатырский конь громко ржет
да с цепей рвется. Бросились они на конюшню, спустили
коня, а следом за ним и сами на помочь спешат. «А! —
говорит чудо-юдо,— ты обманом живешь; у тебя помочь
есть*. Богатырский конь прибежал, начал бить его копы¬
тами; а Иван Быкович тем временем вылез из земли,
приловчился и отсек чуду-юду огненный палец. После
того давай рубить ему головы, сшиб все до единой, туло¬
вище на мелкие части разнял и побросал все в реку Смо¬
родину. Прибегают братья. «Эй вы, сони! — говорит Иван
Быкович.— Из-за вашего сна я чуть-чуть головой не
поплатился*.
Поутру ранешенько вышел Иван Быкович в чистое по¬
ле, ударился оземь и сделался воробышком, прилетел к
белокаменным палатам и сел у открытого окошечка. Уви¬
дала его старая ведьма, посыпала зернышков и стала
сказывать: «Воробышек-воробей! Ты прилетел зернышков
покушать, моего горя послушать. Насмеялся надо мной
Иван Быкович, всех зятьев моих извел*.— «Не горюй,
матушка! Мы ему за все отплатим»,— говорят чудо-юдовы
жены. «Вот я,— говорит меньшая,— напущу голод, сама
выйду на дорогу да сделаюсь яблоней с золотыми и сереб¬
ряными яблочками: кто яблочко сорвет —- тот сейчас лоп¬
нет*.— «А я,— говорит середняя,— напущу жажду, сама
сделаюсь колодезем; на воде будут две чаши плавать: од¬
на золотая, другая серебряная; кто за чашу возьмется —
того я утоплю*.— «А я,— говорит старшая,— сон напущу,
а*сама перекинусь золотой кроваткою; кто на кроватке
ляжет — тот огнем сгорит*.
17

Иван Быкович выслушал эти речи, полетел назад, уда¬
рился оземь и стал по-прежнему добрым молодцем. Собра¬
лись три брата и поехали домой. Едут они дорогою, голод
их сильно мучает, а есть нечего. Глядь — стоит яблоня
с золотыми и серебряными яблочками; Иван-царевич да
Иван кухаркин сын пустились было яблочки рвать, да
Иван Быкович наперед заскакал и давай рубить яблоню
крест-накрест — только кровь брызжет! То же сделал он и
с колодезем, и с золотою кроваткою. Сгибли чудо-юдовы
жены. Как проведала о том старая ведьма, нарядилась
нищенкой, выбежала на дорогу и стоит с котомкою. Едет
Иван Быкович с братьями; она протянула руку и стала
просить милостыни.
Говорит царевич Ивану Быковичу: «Братец! Разве у
нашего батюшки мало золотой казны? Подай этой нищен¬
ке святую милостыню». Иван Быкович вынул червонец и
подает старухе; она не берется за деньги, а берет его за
руку и вмиг с ним исчезла. Братья оглянулись — нет ни
старухи, ни Ивана Быковича, и со страху поскакали
домой, хвосты поджавши.
А ведьма утащила Ивана Быковича в подземелье и
привела к своему мужу — старому старику: «На тебе,—
говорит,— нашего погубителя!» Старик лежит на железной
кровати, ничего не видит; длинные ресницы и густые
брови совсем глаза закрывают. Позвал он двенадцать мо¬
гучих богатырей и стал им приказывать: «Возьмите-ка
вилы железные, подымите мои брови и ресницы черные,
я погляжу, что он за птица, что убил моих сыновей?»
Богатыри подняли ему брови и ресницы вилами; старик
взглянул: «Ай да молодец Ванюша! Так это ты взял сме¬
лость с моими детьми управиться! Что ж мне с тобою
делать?» — «Твоя воля, что хочешь, то и делай; я на все
готов».— «Ну, да что много толковать, ведь детей не под¬
нять; сослужи-ка мне лучше службу: съезди в невиданное
царство, в небывалое государство и достань мне царицу
золотые кудри; я хочу на ней жениться*.
Иван Быкович про себя подумал: «Куда тебе, старому
черту, жениться, разве мне молодцу1* А старуха взбеси¬
лась, навязала камень на шею, бултых в воду и утопи¬
лась. «Вот тебе, Ванюша, дубинка,— говорит старик,—
ступай ты к такому-то дубу, стукни в него три раза
дубинкою и скажи: «Выйди, корабль! выйди, корабль!*
18

Как выйдет к тебе корабль, в то самое время отдай дубу
трижды приказ, чтобы он затворился; да смотри не
забудь! Если этого не сделаешь, причинишь мне обиду ве¬
ликую». Иван Быкович пришел к дубу, ударяет в него
дубинкою бессчетное число раз и приказывает: «Все, что
есть, выходи!» Вышел первый корабль; Иван Быкович сел
в него, крикнул: «Все за мной!» — и поехал в путь-доро¬
гу. Отъехав немного, оглянулся назад — и видит: сила
несметная кораблей и лодок! Все его хвалят, все благодарят.
Подъезжает к нему старичок в лодке: «Батюшка Иван
Быкович, много лет тебе здравствовать! Прими меня в то¬
варищи».— «А ты что умеешь?» — «Умею, батюшка, хлеб
есть». Иван Быкович сказал: «Фу, пропасть! Я и сам на
это горазд; однако садись на корабль, я добрым товари¬
щам рад». Подъезжает в лодке другой старичок: «Здравст¬
вуй, Иван Быкович! Возьми меня с собой*.— «А ты что
умеешь?» — «Умею, батюшка, вино-пиво пить*.— «Нехит¬
рая наука! Ну, да полезай на корабль». Подъезжает тре¬
тий старичок: «Здравствуй, Иван Быкович! Возьми и
меня».— «Говори: что умеешь?» — «Я, батюшка, умею в
бане париться*.— «Фу, лихая те побери! Эки, подумаешь,
мудрецы!» Взял на корабль и этого; а тут еще лодка
подъехала; говорит четвертый старичок: «Много лет здрав¬
ствовать, Иван Быкович! Прими меня в товарищи».— «Да
ты кто такой?» — «Я, батюшка, звездочет*.— «Ну, уж на
это я не горазд; будь моим товарищем». Принял четверто¬
го, просится пятый старичок. «Прах вас возьми! Куда мне
с вами деваться? Сказывай скорей: что умеешь?» — «Я,
батюшка, умею ершом плавать».— «Ну, милости просим!»
Вот поехали они за царицей золотые кудри. Приезжа¬
ют в невиданное царство, небывалое государство; а там
уже давно сведали, что Иван Быкович будет, и целые три
месяца хлеб пекли, вино курили, пиво варили. Увидал
Ищан Быкович несчетное число возов хлеба да столько же
бочек вина и пива, удивляется и спрашивает: «Чтоб это
значило?» — «Это все для тебя наготовлено*.— «Фу, про¬
пасть! Да мне столько в целый год не съесть, не выпить».
Тут вспомнил Иван Быкович про своих товарищей и стал
вызывать: «Эй вы, старички-молодцы] Кто из вас пить-
есть разумеет?» Отзываются Объедайло да Опивайло: «Мы,
батюшка! Наше дело ребячье*.— «А ну, принимайся за
работу!» Подбежал один старик, начал хлеб поедать:
19

разом в рот кидает не то что караваями, а целыми
возами. Все приел и ну кричать: «Мало хлеба, давайте
еще!* Подбежал другой старик, начал пиво-вино пить, всё
выпил и бочки проглотил: «Мало! — кричит.— Подавайте
еще!* Засуетилась прислуга, бросилась к царице с докла¬
дом, что ни хлеба, ни вина недостало.
А царица золотые кудри приказала вести Ивана Быко-
вича в баню париться. Та баня топилась три месяца и
так накалена была, что за пять верст нельзя было подой¬
ти к ней. Стали звать Ивана Быковича в баню париться;
он увидал, что от бани огнем пышет, и говорит: «Что
вы, с ума сошли? Да я сгорю там!* Тут ему опять вспом¬
нилось: «Ведь со мной товарищи есть! Эй вы, старички-
молодцы! Кто из вас умеет в бане париться?* Подбежал
старик: «Я, батюшка! Мое дело ребячье*. Живо вскочил в
баню, в угол дунул, в другой плюнул — вся баня остыла,
а в углах снег лежит. «Ох, батюшка, замерз, топите еще
три года!* — кричит старик что есть мочи. Бросилась при¬
слуга с докладом, что баня совсем замерзла; а Иван
Быкович стал требовать, чтоб ему царицу золотые кудри
выдали. Царица сама к нему вышла, подала свою белую
руку, села на корабль и поехала.
Вот плывут они день и другой; вдруг ей сделалось гру¬
стно, тяжко — ударила себя в грудь, оборотилась звездой
и улетела на небо. «Ну,— говорит Иван Быкович,— совсем
пропала!* Потом вспомнил: «Ах, ведь у меня есть товари¬
щи. Эй, старички-молодцы! Кто из вас звездочет?* — «Я,
батюшка! Мое дело ребячье*,— отвечал старик, ударился
оземь, сделался сам звездою, полетел на небо и стал счи¬
тать звезды; одну нашел лишнюю и ну толкать eel Сорва¬
лась звездочка с своего места, быстро покатилась по небу,
упала на корабль и обернулась царицею золотые кудри.
Опять едут день, едут другой; нашла на царицу
грусть-тоска, ударила себя в грудь, оборотилась щукою и
поплыла в море. «Ну, теперь пропала!* — думает Иван
Быкович, да вспомнил про последнего старичка и стал его
спрашивать: «Ты, что ль, горазд ершом плавать?* — «Я,
батюшка1 Мое дело ребячье!* — отвечал старик, ударился
оземь, оборотился ершом, поплыл в море за щукою и да¬
вай ее под бока колоть. Щука выскочила на корабль и
опять сделалась царицею золотые кудри. Тут старички с
20

Иваном Быковичем распростились, по своим домам пусти¬
лись; а он поехал к чудо-юдову отцу.
Приехал к нему с царицею золотые кудри; тот позвал
двенадцать могучих богатырей, велел принести вилы же¬
лезные и поднять ему брови и ресницы черные. Глянул
на царицу и говорит: «Ай да Ванюша! Молодец! Теперь я
тебя прощу, на белый свет отпущу*.— «Нет, погоди,— от¬
вечает Иван Быкович,— неподумавши сказал!» — «А что?* —
♦ Да у меня приготовлена яма глубокая, через яму лежит
жердочка; кто по жердочке пройдет, тот за себя и царицу
возьмет*.— «Ладно, Ванюша! Ступай ты наперед». Иван
Быкович пошел по жердочке, а царица золотые кудри про
себя говорит: «Легче пуху лебединого пройди!* Иван Бы¬
кович прошел — и жердочка не погнулась; а старый ста¬
рик пошел — только на середину ступил, так и полетел в
яму.
Иван Быкович взял царицу золотые кудри и воротился
домой; скоро они обвенчались и задали пир на весь мир.
Иван Быкович сидит за столом да своим братьям похва¬
ляется: «Хоть долго я воевал, да молодую жену достал. А
вы, братцы, садитесь-ка на печи да гложите кирпичи!»
На том пиру и я был, мед-вино пил, по усам текло,
да в рот не попало; тут меня угощали: отняли лоханку
от быка да налили молока; потом дали калача, в ту ж
лоханку помоча. Я не пил, не ел, вздумал утираться, со
мной стали драться; я надел колпак, стали в шею тол¬
кать!
\
/
Ч

СЕМИЛЕТКА
Жили-были два брата — богатый и бедный. Бедный-то
овдовел; от жены осталась дочка на седьмом году, потому
и прозвали ее Семилеткой. Только богатый и подарил Се¬
милетке плохонькую телушку. Семилетка поила, кормила,
холила телушку, и из нее стала славная корова, принесла
ей теленка с золотыми копытцами. Только пришли к Се¬
милетке в гости дочери богатого дяди и увидали телушку,
пошли и сказали отцу. Богатому захотелось оттягать те¬
лушку, а бедный-то не отдает. Спорили, спорили, пришли
к воеводе, просят разобрать их дело. Богатый и говорит:
«Я,— говорит,— дарил племяннице только телушку, а не
приплод!» А бедный говорит: «Телушка моя, так и при¬
плод мой!» Как тут решить дело? Воевода и говорит им:
«Вот отгадайте три загадки! Кто отгадает, того и телуш¬
ка! Сперва отгадайте: что всего быстрее?»
Пошли мужики домой. Бедный и думает: «Что тут
сказать?» — и говорит Семилетке: «Дочка, дочка! Воевода-
то велел отгадать: что на свете всего быстрее? Что я ему
скажу?» — «Не тужи, батюшка! Молись Спасу да ложись
спать!» Лег он спать. Утром и будит его Семилетка:
♦ Вставай, вставай, батюшка! Пора идти к воеводе. Ступай
да скажи, что всего быстрее на свете мысль!» Встал му¬
жик, отправился к воеводе, пришел и брат. Вышел к ним
воевода и спрашивает: «Ну, скажите, что всего быстрее?»
Богатый выскочил вперед: «У меня,— говорит,— есть конь
такой быстрый, что никто его не обгонит: он всего быст-
22

peel* Воевода засмеялся и говорит бедному: «А ты что
скажешь?* — «Мысль всего быстрее на свете!* Воевода
удивился и спрашивает: «Кто тебя этому научил?* —
«Дочь Семилетка!» — «Ну, хорошо! Отгадайте теперь, что
на свете всего жирнее?*
Пошли мужики домой. Бедный приходит и говорит Се¬
милетке: «Воевода нам загадал: что на свете всего жир¬
нее? Как тут отгадать?* — «Ну, батюшка, не тужи: утро
вечера мудренее. Молись Спасу да ложись спать». Старик
лег спать. Утром Семилетка и будит его: «Вставай, ба¬
тюшка! Пора к воеводе идти. Спросит он тебя: «Что всего
жирнее?* —скажи, что земля всего жирнее, потому что
производит всякие плоды!* Встал отец, пришел к воеводе,
пришел и богатый. Вышел воевода и спрашивает: «Ну
что? Придумали, что всего жирнее?* Богатый выскочил
вперед и говорит: «У меня есть боров, да такой жирный,
что жирнее его нет ничего! Он всего жирнее!* Воевода за¬
смеялся и спрашивает бедного: «Ну, а ты что скажешь?* —
♦ Земля всего жирнее, потому что она производит всякие
плоды!» Воевода удивился и спрашивает: «Кто это тебя
научил?» — «Дочь,— говорит,— Семилетка!» — «Ну, хорошо!
Теперь отгадайте, что на свете всего милее?*
Пошли мужики домой. Пришел бедный и говорит Се¬
милетке: «Так и так воевода загадал. Что теперь де¬
лать?»— «Ну, тятенька, не тужи: утро вечера мудренее. Мо¬
лись Спасу да ложись спать». Утром будит она его и го¬
ворит: «Вставай, тятенька! Пора идти к воеводе. Станет
он тебя спрашивать, скажи, что всего милее человеку сон:
во сне всякое горе позабывается!* Встал отец, пошел к во¬
еводе, пришел и богатый. Вышел воевода, говорит: «Ну,
скажите: что всего на свете милее?* Богатый — наперед и
кричит: «Жена на свете всего милее!* Воевода засмеялся
и спрашивает бедного: «А ты что скажешь?» — «Сон на
свете для человека всего милее: во сне всякое горе поза¬
бывается!* Воевода удивился и спрашивает его: «Кто тебе
это сказал?* — «Дочь Семилетка».
Воевода пошел в свои комнаты, вынес решето с яйца¬
ми и говорит: «Ступай, отнеси своей дочери это решето с
яйцами, пусть она из них к завтрему выпарит цыплят!*
Пошел бедный, плачет и говорит Семилетке, что так и
так воевода сказал. «Ну, батюшка, не тужи! Молись Спа¬
су да ложись спать: утро вечера мудренее!* На другой
23

день она и будит отца: «Батюшка, батюшка! Вставай, по¬
ра к воеводе идти. Да вот возьми отнеси ему немного зе¬
рен проса, скажи ему, что цыплята сейчас будут готовы,
да надо их кормить белояровым пшеном, так вот, чтоб он
зерна посеял и чтоб через полчаса пшено поспело и чтоб
он его тотчас прислал». Встал старик, пошел к воеводе.
Вышел воевода и спрашивает: «Ну что, принес цыплят?» —
«Да дочь-то говорит, что через полчаса цыплята будут. Да
надо, говорит, их кормить белояровым пшеном; так вот,
она прислала несколько зерен, чтоб вы посеяли и чтоб че¬
рез полчаса все было готово».— «Да разве можно, чтоб
зерно в полчаса выросло и созрело?» — «А разве можно,
чтоб цыплята выпарились в одну ночь?» Нечего делать
воеводе: перехитрила его Семилетка.
Вот он взял, дал бедному пряжи и говорит: «Пусть
твоя дочь к завтрему соткет полотно и сошьет мне рубаш¬
ку!» Отец запечалился, пошел, сказал обо всем Семилетке.
«Ну, батюшка, не тужи. Молись Спасу да ложись спать!
Утро вечера мудренее!» Отец лег и заснул. Утром и будит
его Семилетка: «Вставай, батюшка! Пора к воеводе идти.
Ступай к нему, отнеси льняного семени и скажи, что ру¬
башка готова, да нечем прострочить воротник: пусть он
это семя посеет, и чтоб оно выросло и чтоб через полчаса
ко мне прислал!» Отец пошел и сказал все воеводе. Воево¬
да и говорит: «Как же это можно, чтоб через полчаса лен
вырос и из него напрясть нитки?» — «Так как же можно
в одну ночь соткать полотно и сшить рубашку7* Опять
перехитрила Семилетка воеводу!
Вот он и говорит старику: «Ступай скажи своей доче¬
ри, чтоб она ко мне пришла ни пешком, ни на лошади,
ни на санях, ни на телеге, ни нага, ни оболочена (одета)
и чтоб принесла ни подарок, ни отдарок1* Приходит отец
домой, рассказал все дочери. Вот на другой день Семилет¬
ка взяла сняла с себя одежду, обернулась мережей, взяла
голубя, отправилась к воеводе на лыжах. Пришла она к
воеводе и подала ему голубя. Голубь тотчас вырвался и
улетел. И тут перехитрила она воеводу, а она ему очень
понравилась. Он и говорит: «Я сам завтра приеду к вам».
Старик и поехал в город закупать припасов — угостить
гостя.
Только на другое утро приезжает воевода к дому Се¬
милетки. А у ней ни кола ни двора: только сани да теле-
24

га стояли. Воевода и смотрит, куда ему привязать ло¬
шадь? Вот он подходит к окну и спрашивает Семилетку:
«Где бы мне привязать лошадь?» — «Привяжи между ле¬
том и зимой!»Воевода думал, думал — едва мог догадать¬
ся, что между летом и зимой — значит между санями и
телегой. (...)
Потом воевода стал сватать за себя Семилетку, но с
тем, чтоб она не вмешивалась в его воеводские дела; если
же она не сдержит обещания, так он ее с тем, что всего
больше ей нравится, отправит снова к отцу.
Вот обвенчались они, живут да поживают. Много ли,
мало ли прошло времени, только один мужик просит у
другого лошади съездить на поле за репой. Тот дал ло¬
шадь, мужик поехал, а приехал поздно вечером. Потому
он не повел ее к хозяину, а привязал к своей телеге.
Встает он утром, видит: под телегой жеребенок. «Жеребе¬
нок мой; он под телегой; видно, репа либо телега ожере¬
билась*. А тот, чья была лошадь, говорит: «Жеребенок
мой!» Спорили, спорили, пошли к воеводе судиться. Вое¬
25

вода и рассудил: «Жеребенок найден под телегой, так,
значит, он того, чья телега!* Услыхала это Семилетка, не
удержалась и сказала, что он неправильно судит.
Воевода рассердился, потребовал разводной. После обеда
надо было Семилетке опять ехать к отцу. Только она за
обедом напоила воеводу допьяна. Он напился и заснул.
Она велела его сонного положить в карету и уехала вме¬
сте с ним к отцу. Там уж воевода проснулся и спрашива¬
ет: «Кто меня сюда перенес?» — «Я тебя перевезла,— гово¬
рит Семилетка.— У нас было условие, чтоб я взяла то,
что мне наиболее нравится. Я и взяла тебя!»
Воевода удивился ее мудрости, помирился с ней, и воз-
вратилися домой, стали жить да поживать.

СШЕЙ

СКАЗКА ПРО КОТА, ПЕТУХА И СЕРП
Французская народная сказка
Один бедный мельник умер, и в наследство трем своим
сыновьям оставил только кота, петуха и серп.— А мель¬
ницу и осла? — спросите вы.— Мельница принадлежала
владельцу деревни, а осел издох за неделю до смерти
мельника.
♦ Что нам делать?* — думали братья, возвращаясь с
кладбища.
—	Что делать? Что делать? — уныло повторяли они.
—	Не повезло нам,— сказал старший брат.— Давайте
разделим отцовское наследство,— небогатое, надо признать¬
ся,— и пойдем по свету искать удачи. Сговоримся, если
хотите, встретиться на этом самом месте ровно через год
и один день.
—	Что ж, так и сделаем,— ответили младшие бра¬
тья.— Ты старший, ты и дели наследство.
—	Хорошо. Вот мы и дома. Жан, возьми петуха.
Жак, возьми серп. Себе я оставлю кота Мине.
Жан позвал петуха, Жак взял серп, Пьер, старший
сын мельника, кликнул кота, и они отправились в путь.
Подошли три брата к перекрестку, обнялись и расста¬
лись.
Дальше каждый пошел своей дорогой: Пьер со своим
котом, Жан — с петухом, Жак — с серпом.
Пьер шел-шел и наконец пришел к королевскому зам¬
ку. Как раз в это время две тысячи королевских слуг, во¬
оружившись огромными палками, сражались с мышами,
которые совсем разорили страну. Оказывается, с мышами
в этой стране воевали уже полгода, а прикончили пока
только четырех. Пьер в удивлении смотрел на все это,
как вдруг из дворцового подвала выскочила жирная
мышь и побежала прямо к нему, а за нею бросилось по
крайней мере с полсотни охотников. Пьер не мог удер¬
жаться от смеха, глядя, как они стараются убить мышь,
которая как будто нарочно шмыгала под ногами у своих
разъяренных преследователей и дразнила их. Охотники за
мышами изо всех сил колотили друг друга палками, ста¬
раясь ударить зверька, а Пьер смеялся все громче и гром¬
че. Слуги сердились. Один из них сказал Пьеру:
28

—	Будь вы на нашем месте, вы бы так не смеялись,
чужеземец.
—	Почему вы так думаете?
—	Почему? Разве вы не видите, как нам трудно ло¬
вить этих зверей, накажи их бог!
—	А я без труда поймаю эту мышь. Смотрите.
И, сказав это, Пьер выпустил из мешка кота Мине,
который одним прыжком догнал мышь, схватил ее и при¬
нес своему господину.
—	О боже! Что это за чудесное животное? — в один го¬
лос закричали королевские слуги, едва опомнившись от
удивления.
—	Это животное называют котом, и ему ничего не сто¬
ит уничтожить всех мышей в вашем королевстве.
—	Котом?.. А людей он не ест?
— Нет, но он большой любитель крыс и мышей.
— Раз так, пойдемте с нами к королю. Ему будет
очень интересно взглянуть на вашего... как там он назы¬
вается?
—	Кот.
—	...На вашего кота, и он заплатит за него много де¬
нег. Только помните — король очень богат, запрашивайте
подороже.
Пьер пошел за слугами во дворец, и они привели его
к королю.
29

—	Мне сказали, что животное, которое ты держишь в
руках, в один миг загрызет любую мышь и что его мож¬
но без страха за жизнь моих подданных выпустить на
свободу. Правда ли это?
—	Правда, и, если хотите, я сейчас вам это докажу.
С полдюжины мышей бегало взад и вперед по комна¬
те; Пьер выпустил кота, у которого после первой мыши
разыгрался аппетит, и Мине, довольный такой поживой,
начал прыгать от одной мыши к другой, пока не распра¬
вился со всеми.
Король был поражен.
—	Сколько ты хочешь за него?
—	Мой кот не продажный. На всем свете нет другого
такого животного, и я не могу с ним расстаться.
—	Но он мне так нравится, что я готов отдать за него
половину королевства!
—	Не могу. Но вот что: отдайте мне в жены вашу
дочь, и все будет хорошо — мне не придется расставаться
с Мине, а принадлежать он будет вам.
Король с радостью согласился на это условие, и Пьер в
тот же день женился на королевской дочери.
Жан, второй сын мельника, тоже пришел к королев¬
скому замку, но в другой стране. Он попросил там
пристанища, а вечером был очень удивлен, когда увидел,
что из замка выезжает громадная колесница, запряжен¬
ная большими черными лошадьми. Эта колесница умча¬
лась по направлению к востоку. Жан спросил у одного из
дворцовых слуг:
—	Куда поехала эта карета?
—	Куда поехала карета? Что за вопрос! Разумеется,
она поехала, чтобы привезти день, который иначе не вер¬
нется. А разве в вашей стране вечная ночь?
—	Нет, что вы! Спасибо, что объяснили.
И Жан стал дожидаться следующего дня. Он проснул¬
ся, когда на дворцовых часах пробило шесть, и так как
время было летнее, ему показалось странным, что еще со¬
всем темно. Пробило семь, потом восемь часов, а ночь все
продолжалась. Наконец в девять часов вдали послышался
громкий стук колес: то карета, которая уехала накануне,
теперь вернулась и привезла день.
—	Вот так так! Неужели в этой стране нет петухов?
Посмотрим, что будет завтра.
зо

Жан ничего не сказал слугам о своем замысле, но,
когда опять настала ночь, он выпустил в своей комнате
петуха и стал ждать.
Около трех часов ночи петух проснулся, взмахнул
крыльями и оглушительно пропел свое веселое «кукаре¬
ку*, да не один раз, а несколько.
Тотчас же стало рассветать. Как переполошились все
в замке! Сперва было решили, что колесница вернулась
раньше обычного, но сразу же убедились в своей ошибке.
Стали расспрашивать слуг, и один из них рассказал, что
перед самым появлением дня он слышал, как в комнате
чужеземца какая-то птица пропела: «кукареку*. Король
приказал привести к себе Жана и спросил у него:
—	Выходит, это ты призвал день?
—	Да, я; вернее, птица, которую я держу в руках.
—	Как она называется?
—	Петух. Стоит ему пропеть «кукареку, кукареку* —
и день спешит на его призыв.
—	Где же водятся эти чудесные птицы?
—	На всем свете другой такой нет. Мне подарила ее
моя крестная мать — фея.
—	Продай мне петуха, я дам тебе за него все, что
хочешь, хоть половину королевства.
—	Мой петух не продается ни за серебро, ни за золо¬
то, и я никогда не соглашусь с ним расстаться. А если он
вам очень нравится, то сделаем так: вы отдадите мне в
жены вашу дочь, принцессу, а я уступлю вам петуха. Он
станет каждое утро приводить к вам день, а мне не нуж¬
но будет с ним расставаться.
—	Согласен, согласен! — весело воскликнул король, ра¬
дуясь, что заключил такую выгодную сделку.
И в тот же день Жан женился на королевской дочери.
Тем временем Жак, который считал, что его обделили,
не раз уже собирался выбросить серп. К счастью для него,
он этого не сделал и продолжал идти дорогой, по которой
пошел, расставшись с братьями.
Как и Пьер и Жан, он пришел в незнакомую страну,
ко дворцу короля, который там правил. Дворец был со
всех сторон окружен хлебными полями, и тысячи жнецов
палками снимали урожай. При этом пропадало почти все
зерно, а люди изнемогали от усталости.
Жак в удивлении смотрел на них, не веря своим
31

глазам. Потом он подошел к крестьянам, показал им
свой серп и одним взмахом руки срезал целую охапку
колосьев.
—	Что это у вас за вещь? — закричали жнецы.— Пой¬
дем расскажем королю.
И они отправились к королю и рассказали ему о том,
что сделал на их глазах чужеземец. Король захотел уви¬
деть чудо сам и вместе со своими слугами пошел в поле,
чтобы поговорить с сыном мельника.
По просьбе короля Жак срезал своим серпом несколько
охапок колосьев.
—	Продай мне твой серп,— попросил его король.
—	Мой серп не продажный. Я, так и быть, отдам его,
но с одним условием.
—	С каким?
—	Отдайте мне в жены вашу дочь.
—	Согласен, согласен!
И в тот же вечер Жак женился на королевской доче¬
ри, принцессе.
И вот ровно через год и один день три брата — Пье;,,
Жан и Жак — вернулись на мельницу, обняли друг друга
и рассказали, в каком богатстве, почете и счастье они
живут, и все благодаря коту, петуху и серпу — наследству
бедного мельника!

,,	ТРИ АПЕЛЬСИНА
Итальянская народная сказка
По всей Италии рассказывают историю о трёх апельси¬
нах. Но вот удивительно — в каждой местности её расска¬
зывают по-своему. Генуэзцы говорят одно, неаполитанцы —
другое, сицилийцы — третье. А мы выслушали все эти
сказки и теперь знаем, как всё случилось на самом деле.
Жили когда-то король и королева. Был у них дворец,
было королевство, были, конечно, и подданные, а вот де¬
тей у короля и королевы не было.
Однажды король сказал:
—	Если бы у нас родился сын, я поставил бы на пло¬
щади перед дворцом фонтан. И била бы из этого фонтана
ровно семь лет высокая струя, да не воды, а доброго
вина.
—	А я бы приказала поставить рядом с этим фонта¬
ном другой фонтан,— сказала королева.— И било бы из
него не вино, а золотистое оливковое масло. Семь лет
приходили бы к нему женщины с кувшинами и благо¬
словляли бы моего сына.
Скоро у короля и королевы родился прехорошенький
мальчик. Счастливые родители выполнили свой обет, и на
2 - 695
33

площади забили два фонтана. В первый год фонтаны ви¬
на и масла вздымались выше дворцовой башни. На следу¬
ющий год они стали пониже. Словом, королевский сын,
что ни день, становился больше, а фонтаны — меньше.
На исходе седьмого года фонтаны уже не били, из них
по капле сочилось вино и масло.
Как-то королевский сын вышел на площадь поиграть в
кегли. А в это самое время к фонтанам притащилась се¬
дая сгорбленная старушонка. Она принесла с собой губку
и два глиняных кувшина. По каплям губка впитывала то
вино, то масло, а старуха выжимала её в кувшины.
Кувшины почти наполнились. И вдруг — трах! — оба
разлетелись в черепки. Вот так меткий удар! Это королев¬
ский сын целился большим деревянным шаром в кегли, а
попал в кувшины. В тот же миг иссякли и фонтаны, они
уже не давали ни капли вина и масла. Ведь королевичу
как раз в эту минуту исполнилось ровно семь лет.
Старуха погрозила скрюченным пальцем и заговорила
скрипучим голосом:
—	Слушай меня, королевский сын. За то, что ты раз¬
бил мои кувшины, я положу на тебя заклятье. Когда тебе
минет трижды семь лет, на тебя нападёт тоска. И станет
она тебя терзать, пока ты не найдёшь дерево с тремя
апельсинами. А когда ты найдёшь дерево и сорвёшь три
апельсина, тебе захочется пить. Тогда-то мы и посмотрим,
что будет.
Старуха злорадно засмеялась и поплелась прочь.
А королевский сын продолжал играть в кегли и через
полчаса уже забыл и о разбитых кувшинах, и о старухи¬
ном заклятье.
Вспомнил о нём королевич, когда ему исполнилось
трижды семь — двадцать один год. Напала на него тоска,
и ни охотничьи забавы, ни пышные балы не могли её
развеять.
—	Ах, где найти мне три апельсина! — повторял он.
Услышали это отец-король и мать-королева и сказали:
—	Неужели мы пожалеем для своего дорогого сына
хоть три, хоть три десятка, хоть три сотни, хоть три
тысячи апельсинов!
И они навалили перед королевичем целую гору золоти¬
стых плодов. Но королевич только покачал головой.
—	Нет, это не те апельсины. А какие те, что мне
34

нужны, я и сам не знаю. Оседлайте коня, я поеду их
искать.
Королевичу оседлали коня, он вскочил на него и пое¬
хал. Ездил, ездил он по дорогам, ничего не нашёл. Тогда
свернул королевич с дороги и поскакал напрямик. Доска¬
кал до ручья, вдруг слышит тоненький голосок:
—	Эй, королевский сын, смотри, как бы твой конь не
растоптал моего домика!
Посмотрел королевич во все стороны — никого нет.
Глянул под копыта коню — лежит в траве яичная скор¬
лупка. Спешился он, наклонился, видит — сидит в скор¬
лупке фея. Удивился королевич, а фея говорит:
—	Давно у меня в гостях никто не бывал, подарков
не приносил.
Тогда королевич снял с пальца перстень с дорогим
камнем и надел фее вместо пояса. Фея засмеялась от ра¬
дости и сказала:
—	Знаю, знаю, чего ты ищешь. Добудь алмазный клю¬
чик, и ты попадёшь в сад. Там висят на ветке три апель¬
сина.
—	А где же найти алмазный ключик? — спросил коро¬
левич.
—	Это, наверно, знает моя старшая сестра. Она живёт
в каштановой роще.
Юноша поблагодарил фею и вскочил на коня. Вторая
фея и вправду жила в каштановой роще, в скорлупке
каштана. Королевич подарил ей золотую пряжку с плаща.
—	Спасибо тебе,— сказала фея,— у меня теперь будет
золотая кровать. За это я тебе открою тайну. Алмазный
ключик лежит в хрустальном ларце.
—	А где же ларец? — спросил юноша.
—	Это знает моя старшая сестра,— ответила фея.— Она
живёт в орешнике.
Королевич разыскал орешник. Самая старшая фея уст¬
роила себе домик в скорлупке лесного ореха. Королевский
сын снял с шеи золотую цепочку и подарил её фее. Фея
подвязала цепочку к ветке и сказала:
—	Это будут мои качели. За такой щедрый подарок я
скажу тебе то, чего не знают мои младшие сёстры. Хру¬
стальный ларец находится во дворце. Дворец стоит на го¬
ре, а та гора за тремя горами, за тремя пустынями. Ох¬
раняет ларец одноглазый сторож. Запомни хорошенько:
35

когда сторож спит — глаз у него открыт, когда не спит —
глаз закрыт. Поезжай и ничего не бойся.
Долго ли ехал королевич, не знаем. Только перевалил
он через три горы, проехал три пустыни и подъехал к
той самой горе. Тут он спешился, привязал коня к дереву
и оглянулся. Вот и тропинка. Совсем заросла она тра¬
вой,— видно, в этих краях давно никто не бывал. Пошёл
по ней королевич. Ползёт тропинка, извиваясь, как змея,
всё вверх да вверх. Королевич с неё не сворачивает.
Так и довела его тропинка до вершины горы, где стоял
дворец.
Пролетала мимо сорока. Королевич попросил её:
— Сорока, сорока, загляни в дворцовое окошко. По¬
смотри, спит ли сторож.
Сорока заглянула в окошко и закричала:
—	Спит, спит! Глаз у него закрыт!
—	Э,— сказал себе королевич,— сейчас не время вхо¬
дить во дворец.
Подождал он до ночи. Пролетала мимо сова. Королевич
попросил её:
— Совушка, сова, загляни в дворцовое окошко. По¬
смотри, спит ли сторож.
Сова заглянула в окошко и проухала:
—	Ух-ух! Не спит сторож! Глаз у него так на меня и
смотрит.
—	Вот теперь самое время,— сказал себе королевич и
вошёл во дворец.
Там он увидел одноглазого сторожа. Около сторожа
стоял трёхногий столик, на нём хрустальный ларчик.
Королевич поднял крышку ларчика, вынул алмазный
ключик, а что открывать им — не знает. Стал он ходить
по дворцовым залам и пробовать, к какой двери подойдёт
алмазный ключик. Перепробовал все замки, ни к одному
ключик не подходит. Осталась только маленькая золотая
дверка в самом дальнем зале. Вложил королевич алмаз¬
ный ключик в замочную скважину, он пришёлся, как по
мерке. Дверца сразу распахнулась, и королевич попал в
сад.
Посреди сада стояло апельсиновое дерево, на нём росли
всего-навсего три апельсина. Но какие это были апельси¬
ны! Большие, душистые, с золотой кожурой. Словно всё
щедрое солнце Италии досталось им одним. Королевский
36

сын сорвал апельсины, спрятал их под плащ и пошёл
обратно.
Только королевич спустился с горы и вскочил на ко¬
ня, одноглазый сторож 'закрыл свой единственный глаз
и проснулся. Он сразу увидел, что в ларце нет алмазного
ключика. Но было уже поздно, потому что королевич ска¬
кал во весь опор на своём добром коне, увозя три апель¬
сина.
Вот перевалил он одну гору, едет по пустыне. День
знойный, на лазурном небе ни облачка. Раскалённый воз¬
дух струится над раскалённым песком. Королевичу захоте¬
лось пить. Так захотелось, что ни о чём другом он и
думать не может.
«Да ведь у меня есть три апельсина! — сказал он се¬
бе.— Съем один и утолю жажду!»
Едва он надрезал кожуру, апельсин распался на две
половинки. Из него вышла красивая девушка.
—	Дай мне пить,— попросила она жалобным голосом.
Что было делать королевичу! Он ведь и сам сгорал от
жажды.
—	Пить, пить! — вздохнула девушка, упала на горя¬
чий песок и умерла.
Погоревал над ней королевич и поехал дальше. А ког¬
да оглянулся, то увидел, что на том месте зеленеет апель¬
синовая роща. Королевич удивился, но назад возвращать¬
ся не стал.
Скоро пустыня кончилась, юноша подъехал к лесу. На
опушке приветливо журчал ручеёк. Королевич бросился к
ручью, сам напился, вволю напоил коня, а потом сел от¬
дохнуть под раскидистым каштаном. Вынул он из-под
плаща второй апельсин, подержал его на ладони, и стало
томить королевича любопытство так же сильно, как не¬
давно томила жажда. Что скрыто за золотой кожурой? И
королевич надрезал второй апельсин.
Апельсин распался на две половинки, и из него вышла
девушка. Она была ещё красивее, чем первая.
—	Дай мне пить,— сказала девушка.
—	Вот ручей,— ответил королевич,— вода его чиста и
прохладна.
Девушка припала к струе и мигом выпила всю воду
из ручья, даже песок на дне его стал сухим.
37

—	Пить, пить! — опять застонала девушка, упала на
траву и умерла.
Королевич очень огорчился и сказал:
—	Э, нет, уж теперь-то я и капли воды в рот не возь¬
му, пока не напою третью девушку из третьего апельсина!
И он пришпорил своего коня. Проехал немного и огля¬
нулся. Что за чудо! По берегам ручья стеной встали
апельсиновые деревья. Под густой зеленью их веток ручей
наполнился водой и опять запел свою песенку.
Но королевич и тут не стал возвращаться. Он поехал
дальше, прижимая к груди последний апельсин.
Как он страдал в пути от зноя и жажды — и расска¬
зать невозможно. Однако, рано или поздно, доскакал ко¬
ролевич до реки, что протекала у границ его родного
королевства. Здесь он надрезал третий апельсин, самый
большой и спелый. Апельсин раскрылся, словно лепестки,
и перед королевичем появилась девушка невиданной кра¬
соты. Уж на что были хороши первые две, а рядом с
этой показались бы просто дурнушками. Королевич взора
не мог от неё отвести. Лицо её было нежнее цветка
апельсинового дерева, глаза зелёные, как завязь плода,
волосы золотые, словно кожура спелого апельсина.
Королевский сын взял её за руку и подвёл к реке. Де¬
вушка наклонилась над рекой и стала пить. Но река бы¬
ла широка и глубока. Сколько ни пила девушка, воды не
убывало.
Наконец красавица подняла голову и улыбнулась коро¬
левичу.
—	Спасибо тебе, королевич, за то, что дал мне жизнь.
Перед тобой дочь короля апельсиновых деревьев. Я так
долго ждала тебя в своей золотой темнице! Да и сёстры
мои тоже ждали.
—	Ах, бедняжки,— вздохнул королевич.— Это я вино¬
ват в их смерти.
—	Но ведь они не умерли,— сказала девушка.— Разве
ты не видел, что они стали апельсиновыми рощами? Они
будут давать прохладу усталым путникам, утолять их
жажду. Но теперь мои сёстры уже никогда не смогут пре¬
вратиться в девушек.
—	А ты не покинешь меня? — воскликнул королевич.
—	Не покину, если ты меня не разлюбишь.
Королевич положил руку на рукоять своего меча и по¬
38

клялся, что никого не назовёт своей женой, кроме дочери
короля апельсиновых деревьев.
Он посадил девушку впереди себя на седло и поскакал
к родному дворцу.
Вот уже заблестели вдали дворцовые башенки. Короле¬
вич остановил коня и сказал:
—	Подожди меня здесь, я вернусь за тобой в золотой
карете и привезу тебе атласное платье и атласные ту¬
фельки.
—	Не надо мне ни кареты, ни нарядов. Лучше не ос¬
тавляй меня одну.
—	Но я хочу, чтобы ты въехала во дворец моего отца,
как подобает невесте королевского сына. Не бойся, я поса¬
жу тебя на ветку дерева, вот над этим прудом. Тут тебя
никто не увидит.
Он поднял её на руки, посадил на дерево, а сам въе¬
хал в ворота.
В это время хромоногая, кривая на один глаз служан¬
ка пришла к пруду полоскать бельё. Она наклонилась над
водой и увидела в пруду отражение девушки.
—	Неужели это я? — закричала служанка.— Как я ста¬
ла прекрасна! Верно, само солнце завидует моей красоте!
Служанка подняла вверх глаза, чтобы посмотреть на
солнце, и заметила среди густой листвы девушку. Тут
служанка поняла, что видит в воде не своё отражение.
—	Эй, кто ты такая и что тут делаешь? — со злобой
крикнула служанка.
—	Я невеста королевского сына и жду, когда он при¬
едет за мной.
Служанка подумала: «Вот случай перехитрить судьбу*.
—	Ну, это ещё неизвестно, за кем он приедет,— отве¬
тила она и принялась изо всех сил трясти дерево.
Бедная девушка из апельсина старалась, как могла,
удержаться на ветвях. Но служанка раскачивала ствол всё
сильнее и сильнее. Девушка сорвалась с ветки и, падая,
превратилась опять в золотистый апельсин.
Служанка живо схватила апельсин, сунула за пазуху и
полезла на дерево. Только успела она примоститься на
ветке, как подъехал королевич в карете, запряженной ше¬
стёркой белых коней.
Служанка не стала дожидаться, пока её снимут с дере¬
ва, и спрыгнула на землю.
39

Королевич так и отшатнулся, увидев свою невесту хро¬
моногой и кривой на один глаз.
Служанка быстро сказала:
—	Э, женишок, не беспокойся, это всё у меня скоро
пройдёт. В глаз мне попала соринка, а ногу я отсидела
на дереве. После свадьбы я стану ещё лучше, чем была.
Королевичу ничего другого не оставалось, как везти её
во дворец. Ведь он поклялся на своём мече.
Отец-король и мать-королева очень огорчились, увидев
невесту своего любимого сына. Стоило ездить за такой
красоткой чуть не на край света! Но раз слово дано, надо
его выполнять. Принялись готовиться к свадьбе.
Настал вечер. Весь дворец так и сиял огнями. Столы
были пышно накрыты, а гости разряжены в пух и прах.
Все веселились. Невесел был только королевский сын. Его
томила тоска, такая тоска, будто он и не держал никогда
в руках трёх апельсинов. Хоть снова садись на коня да
поезжай неведомо куда, неизвестно за чем.
Тут ударили в колокол, и все сели за стол. А во главе
стола посадили молодых. Слуги обносили гостей искусно
приготовленными кушаньями и напитками.
Невеста попробовала одного кушанья, попробовала дру¬
гого, но каждый кусок так и застревал у неё в горле. Ей
хотелось пить. Но, сколько она ни пила, жажда не уни¬
малась. Тогда она вспомнила про апельсин и решила его
съесть. Вдруг апельсин выкатился у неё из рук и пока¬
тился по столу, выговаривая нежным голосом:
Кривая кривда сидит за столом,
А правда с нею проникла в дом!
Гости затаили дыхание. Невеста побледнела. Апельсин
прокатился вокруг стола, подкатился к королевичу и рас¬
крылся. Из него вышла прекрасная дочь короля апельси¬
новых деревьев.
Королевич взял её за руки и подвёл к отцу и матери.
—	Вот моя настоящая невеста!
Злую обманщицу тотчас прогнали прочь. А королевич с
девушкой из апельсина отпраздновали весёлую свадьбу и
прожили счастливо до глубокой старости.

СКАЗКИ РУССКИХ
И ЗАРУБЕЖНЫХ
ПИСАТЕЛЕЙ
XIX ВЕКА

П. П. ЕРШОВ
1815—1869
КОНЁК-ГОРБУНОК
1
Начинает сказка сказываться...
За горами, за лесами,
За широкими морями,
Против неба — на земле,
Жил старик в одном селе.
У старинушки три сына.
Старший умный был детина,
Средний сын и так и сяк,
Младший вовсе был дурак.
Братья сеяли пшеницу
Да возили в град-столицу:
Знать, столица та была
Недалече от села.
Там пшеницу продавали,
Деньги счётом принимали
И с набитою сумой
Возвращалися домой.
В долгом времени аль вскоре
Приключилося им горе:
Кто-то в поле стал ходить
И пшеницу шевелить.
42

Мужички такой печали
Отродяся не видали;
Стали думать да гадать —
Как бы вора соглядать1;
Наконец себе смекнули,
Чтоб стоять на карауле,
Хлеб ночами поберечь,
Злого вора подстеречь.
Вот, как стало лишь смеркаться,
Начал старший брат сбираться:
Вынул вилы и топор
И отправился в дозор.
Ночь ненастная настала,
На него боязнь напала,
И со страхов наш мужик
Закопался под сенник.
Ночь проходит, день приходит;
С сенника дозорный сходит
И, облив себя водой,
Стал стучаться под избой:
«Эй вы, сонные тетери!
Отпирайте брату двери,
Под дождём я весь промок
С головы до самых ног!»
Братья двери отворили,
Караульщика впустили,
Стали спрашивать его:
Не видал ли он чего?
Караульщик помолился,
Вправо, влево поклонился
И, прокашлявшись, сказал:
♦ Всю я ноченьку не спал,
На моё ж притом несчастье,
Было страшное ненастье:
Дождь вот так ливмя и лил,
Рубашонку всю смочил.
Уж куда как было скучно!..
Впрочем, всё благополучно».
1 Соглядать — подсмотреть.
43

Похвалил его отец;
♦Ты, Данило, молодец!
Ты вот, так сказать, примерно,
Сослужил мне службу верно,
То есть, будучи при всём,
Не ударил в грязь лицом».
Стало сызнова смеркаться,
Средний брат пошёл сбираться:
Взял и вилы и топор
И отправился в дозор.
Ночь холодная настала,
Дрожь на малого напала,
Зубы начали плясать;
Он ударился бежать —
И всю ночь ходил дозором
У соседки под забором.
Жутко было молодцу!
Но вот утро. Он к крыльцу:
«Эй вы, сони! Что вы спите!
Брату двери отоприте;
Ночью страшный был мороз —
До животиков промёрз».
Братья двери отворили,
Караульщика впустили,
Стали спрашивать его:
Не видал ли он чего?
Караульщик помолился,
Вправо, влево наклонился
И сквозь зубы отвечал:
«Всю я ноченьку не спал,
Да, к моей судьбе несчастной,
Ночью холод был ужасный,
До сердцов меня пробрал;
Всю я ночку проскакал;
Слишком было несподручно...
Впрочем, всё благополучно».
И ему сказал отец:
«Ты, Таврило, молодец!»
Стало в третий раз смеркаться,
Надо младшему сбираться;
44

Он и усом не ведёт,
На печи в углу поёт
Изо всей дурацкой мочи:
«Распрекрасные вы очи!*
Братья ну ему пенять1,
Стали в поле погонять,
Но, сколь долго ни кричали,
Только голос потеряли:
Он ни с места. Наконец
Подошёл к нему отец,
Говорит ему: «Послушай,
Побегай в дозор, Ванюша;
Я куплю тебе лубков1 2,
Дам гороху и бобов*.
Тут Иван с печи слезает,
Малахай3 свой надевает,
Хлеб за пазуху кладёт,
Караул держать идёт.
Ночь настала; месяц всходит;
Поле всё Иван обходит,
Озираючись кругом,
И садится под кустом;
Звёзды на небе считает
Да краюшку уплетает.
Вдруг о полночь конь заржал...
Караульщик наш привстал,
Посмотрел под рукавицу
И увидел кобылицу.
Кобылица та была
Вся, как зимний снег, бела,
Грива в землю, золотая,
В мелки кольца завитая.
«Эхе-хе! Так вот какой
Наш воришко!.. Но постой,
Я шутить ведь не умею,
Разом сяду те на шею.
Вишь, какая саранча!»
1	Пенять — укорять, упрекать.
2	Лубки — здесь: ярко раскрашенные картинки.
3	Малахай — здесь: длинная, широкая одежда без пояса.
45

И, минуту улуча,
К кобылице подбегает,
За волнистый хвост хватает
И прыгнул к ней на хребёт —
Только задом наперёд.
Кобылица молодая,
Очью1 бешено сверкая,
Змеем голову свила
И пустилась как стрела.
Вьётся кругом над полями,
Виснет пластью2 надо рвами,
Мчится скоком по горам,
1	Очью — очами, глазами.
2	Пластью — пластом.
46

Ходит дыбом по лесам,
Хочет, силой аль обманом,
Лишь бы справиться с Иваном;
Но Иван и сам не прост —
Крепко держится за хвост.
Наконец она устала.
♦	Ну, Иван,— ему сказала,—
Коль умел ты усидеть,
Так тебе мной и владеть.
Дай мне место для покою
Да ухаживай за мною,
Сколько смыслишь. Да смотри:
По три утренни зари
Выпущай меня на волю
Погулять по чисту полю.
По исходе же трёх дней
Двух рожу тебе коней —
Да таких, каких поныне
Не бывало и в помине;
Да ещё рожу конька
Ростом только в три вершка,
На спине с двумя горбами
Да с аршинными ушами.
Двух коней, коль хошь, продай,
Но конька не отдавай
Ни за пояс, ни за шапку,
Ни за чёрную, слышь, бабку.
На земле и под землёй
Он товарищ будет твой:
Он зимой тебя согреет,
Летом холодом обвеет,
В голод хлебом угостит,
В жажду мёдом напоит.
Я же снова выйду в поле
Силы пробовать на воле*.
♦	Ладно»,— думает Иван
И в пастуший балаган1
Кобылицу загоняет,
Дверь рогожей закрывает
1 Балаган — здесь: шалаш, сарай.
47

И, лишь только рассвело,
Отправляется в село,
Напевая громко песню
«Ходил молодец на Пресню*.
Вот он всходит на крыльцо,
Вот хватает за кольцо,
Что есть силы в дверь стучится,
Чуть что кровля не валится,
И кричит на весь базар,
Словно сделался пожар.
Братья с лавок поскакали,
Заикаяся, вскричали:
♦ Кто стучится сильно так?*
— «Это я, Иван-дурак1*
Братья двери отворили,
Дурака в избу впустили
И давай его ругать —
Как он смел их так пугать!
Л Иван наш, не снимая
Ни лаптей, ни малахая,
Отправляется на печь
И ведёт оттуда речь
Про ночное похожденье,
Всем ушам на удивленье:
«Всю я ноченьку не спал,
Звёзды на небе считал;
Месяц, ровно1, тоже светил,—
Я порядком не приметил.
Вдруг приходит дьявол сам,
С бородою и с усам;
Рожа словно как у кошки,
А глаза-то — что те плошки1
Вот и стал тот чёрт скакать
И зерно хвостом сбивать.
Я шутить ведь не умею —
И вскочи ему на шею.
Уж таскал же он, таскал,
Чуть башки мне не сломал.
Но и я ведь сам не промах,
1 Ровно — будто, словно.
48

Слышь, держал его, как в жомах1.
Бился, бился мой хитрец
И взмолился наконец:
«Не губи меня со света!
Целый год тебе за это
Обещаюсь смирно жить,
Православных не мутить*.
Я, слышь, слов-то не померил,
Да чертёнку и поверил».
Тут рассказчик замолчал,
Поэевнул и задремал.
Братья, сколько ни серчали,
Не смогли — захохотали,
Ухватившись за бока,
Над рассказом дурака.
Сам старик не мог сдержаться,
Чтоб до слёз не посмеяться,
Хоть смеяться — так оно
Старикам уж и грешно.
Много ль времени аль мало
С этой ночи пробежало,—
Я про это ничего
Не слыхал ни от кого.
Ну, да что нам в том за дело,
Год ли, два ли пролетело,—
Ведь за ними не бежать...
Станем сказку продолжать.
Ну-с, так вот что! Раз Данил о
(В праздник, помнится, то было),
Натянувшись зельно1 2 пьян,
Затащился в балаган.
Что ж он видит? — Прекрасивых
Двух коней золотогривых
Да игрушечку-конька
Ростом только в три вершка,
На спине с двумя горбами
Да с аршинными ушами.
«Хм! Теперь-то я узнал,
1	Жомы — тиски, пресс
2	Зельно — сильно, весьма.
49

Для чего здесь дурень спал!» —
Говорит себе Данило...
Чудо разом хмель посбило;
Вот Данило в дом бежит
И Гавриле говорит:
«Посмотри, каких красивых
Двух коней золотогривых
Наш дурак себе достал,—
Ты и слыхом не слыхал*.
И Данило да Таврило,
Что в ногах их мочи было,
По крапиве прямиком
Так и дуют босиком.
Спотыкнувшися три раза,
Починивши оба глаза,
Потирая здесь и там,
Входят братья к двум коням.
Кони ржали и храпели,
Очи яхонтом горели;
В мелки кольца завитой,
Хвост струился золотой,
И алмазные копыты
Крупным жемчугом обиты.
Любо-дорого смотреть!
Лишь царю б на них сидеть.
Братья так на них смотрели,
Что чуть-чуть не окривели.
«Где он это их достал? —
Старший среднему сказал.—
Но давно уж речь ведётся,
Что лишь дурням клад даётся,
Ты ж хоть лоб себе разбей,
Так не выбьешь двух рублей.
Ну, Таврило, в ту седмицу1
Отведём-ка их в столицу;
Там боярам продадим,
Деньги ровно поделим.
А с деньжонками, сам знаешь,
И попьёшь и погуляешь,
1 Седмица — неделя.
50

Только хлопни по мешку.
А благому дураку
Не достанет ведь догадки,
Где гостят его лошадки:
Пусть их ищет там и сям.
Ну, приятель, по рукам!*
Братья разом согласились,
Обнялись, перекрестились
И вернулися домой,.
Говоря промеж собой
Про коней, и про пирушку,
И про чудную зверушку.
51

Время катит чередом,
Час за часом, день за днём,—
И на первую седмицу
Братья едут в град-столицу,
Чтоб товар свой там продать
И на пристани узнать,
Не пришли ли с кораблями
Немцы в город за холстами
И нейдёт ли царь Салтан
Басурманить христиан.
Вот иконам помолились,
У отца благословились,
Бзяли двух коней тайком
И отправились тишком.
Вечер к ночи пробирался;
На ночлег Иван собрался;
Вдоль по улице идёт,
Ест краюшку да поёт.
Вот он поля достигает,
Руки в боки подпирает
И с прискочкой, словно пан,
Боком входит в балаган.
Всё по-прежнему стояло,
Но коней как не бывало;
Лишь игрушка-горбунок
У его вертелся ног,
Хлопал с радости ушами
Да приплясывал ногами.
Как завоет тут Иван,
Опершись о балаган:
«Ой вы, кони буры-сивы,
Добры кони златогривы!
Я ль вас, други, не ласкал,
Да какой вас чёрт украл?
Чтоб пропасть ему, собаке!
Чтоб издохнуть в буераке1!
Чтоб ему на том свету
Провалиться на мосту!
1	Буерак — небольшой овраг.
52

Ой вы, кони буры-сивы,
Добры кони златогривы!*
Тут конёк ему заржал.
«Не тужи, Иван,— сказал,—
Велика беда, не спорю;
Но могу помочь я горю.
Ты на чёрта не клепли1:
Братья коников свели.
Ну, да что болтать пустое,
Будь, Иванушка, в покое.
На меня скорей садись,
Только знай себе держись;
Я хоть росту небольшого,
Да сменю коня другого:
Как пущусь да побегу,
Так и беса настигу1 2*.
Тут конёк пред ним ложится;
На конька Иван садится,
Уши в загреби3 берёт,
Что есть мочушки ревёт.
Горбунок-конёк встряхнулся,
Встал на лапки, встрепенулся,
Хлопнул гривкой, захрапел
И стрелою полетел;
Только пыльными клубами
Вихорь вился под ногами.
И в два мига, коль не в миг,
Наш Иван воров настиг.
Братья то есть испугались,
Зачесались и замялись,
А Иван им стал кричать:
«Стыдно, братья, воровать!
Хоть Ивана вы умнее,
Да Иван-то вас честнее:
Он у вас коней не крал*.
1	Не клепли — не обвиняй напрасно, не клевещи.
2	Настигу — настигну, догоню.
3	Загребъ — горсть.
53

Старший, корчась, тут сказал:
♦ Дорогой наш брат Иваша!
Что переться1 — дело наше!
Но возьми же ты в расчёт,
Некорыстный наш живот1 2.
Сколь пшеницы мы ни сеем,
Чуть насущный хлеб имеем.
А коли неурожай,
Так хоть в петлю полезай!
Вот в такой большой печали
Мы с Гаврилой толковали
Всю намеднишнюю ночь —
Чем бы горюшку помочь?
Так и этак мы вершили,
Наконец вот так решили,
Чтоб продать твоих коньков
Хошь за тысячу рублёв.
А в спасибо, молвить к слову,
Привезти тебе обнову —
Красну шапку с позвонком
Да сапожки с каблучком.
Да к тому ж старик неможет3,
Работать уже не может,
А ведь надо ж мыкать век,—
Сам ты умный человек!»
— »Ну, коль этак, так ступайте,—
Говорит Иван,— продайте
Златогривых два коня.
Да возьмите ж и меня».
Братья больно покосились,
Да нельзя же! согласились.
Стало на небе темнеть;
Воздух начал холодеть.
Вот, чтоб им не заблудиться,
Решено остановиться.
Под навесами ветвей
1	Переться — спорить, отпираться.
2	Некорыстный наш живот — бедную нашу жизнь. Живот (церков-
нослав.) — жизнь.
3	Неможет — болеет; немочь — болеть.
54

Привязали всех коней,
Принесли с естным1 лукошко.
Опохмелились немножко
И пошли, что боже даст,
Кто во что из них горазд.
Вот Данило вдруг приметил,
Что огонь вдали засветил.
На Гаврилу он взглянул,
Левым глазом подмигнул
й прикашлянул легонько,
Указав огонь тихонько;
Тут в затылке почесал,
«Эх, как тёмно1 — он сказал.—
Хоть бы месяц этак в шутку
К нам проглянул на минутку,
Всё бы легче. А теперь,
Право, хуже мы тетерь...
Да постой-ка... Мне сдаётся,
Что дымок там светлый вьётся...
Видишь, эвон!.. Так и есть!..
Вот бы курево1 2 развесть!
Чудо было б!.. А послушай,
Побегай-ка, брат Ванюша.
А, признаться, у меня
Ни огнива, ни кремня*.
Сам же думает Данило:
♦Чтоб тебя там задавило!»
А Таврило говорит:
«Кто-петь3 знает, что горит!
Коль станичники4 пристали —
Поминай его, как звали!*
Всё пустяк для дурака,
Он садится на конька,
Бьёт в круты бока ногами,
Теребит его руками,
1	Естное — с-ьестное.
2	Курево — здесь: огонь, костер.
3	Кто-петь — здесь: кто же,-
4	Станичники — здесь: разбойники.
55

Изо всех горланит сил...
Конь взвился, и след простыл.
«Буди с нами крестна сила! —
Закричал тогда Таврило,
Оградись крестом святым.—
Что за бес такой под ним!»
Огонёк горит светлее,
Горбунок бежит скорее.
Вот уж он перед огнём.
Светит поле, словно днём;
Чудный свет кругом струится,
Но не греет, не дымится.
Диву дался тут Иван.
«Что,— сказал он,— за шайтан!
Шапок с пять найдётся свету,
А тепла и дыму нету;
Эко чудо-огонёк!»
Говорит ему конёк:
«Вот уж есть чему дивиться!
Тут лежит перо Жар-птицы.
Но для счастья своего
Не бери себе его.
Много, много непокою
Принесёт оно с собою».
— «Говори ты! Как не так!» —
Про себя ворчит дурак;
И, подняв перо Жар-птицы,

Завернул его в тряпицы,
Тряпки в шапку положил
И конька поворотил.
Вот он к братьям приезжает
И на спрос их отвечает:
«Как туда я доскакал,
Пень горелый увидал;
Уж над ним я бился, бился,
Так что чуть не надсадился;
Раздувал его я с час.
Нет ведь, чёрт возьми, угас!»
Братья целу ночь не спали,
Над Иваном хохотали;
А Иван под воз присел,
Вплоть до утра прохрапел.
Тут коней они впрягали
И в столицу приезжали,
Становились в конный ряд
Супротив больших палат.
В той столице был обычай:
Коль не скажет городничий1 —
Ничего не покупать,
Ничего не продавать.
Вот обедня наступает;
Городничий выезжает
В туфлях, в шапке меховой,
С сотней стражи городской.
Рядом едет с ним глашатый,
Длинноусый, бородатый;
Он в злату трубу трубит,
Громким голосом кричит:
«Гости1 2! Лавки отпирайте,
Покупайте, продавайте;
А надсмотрщикам сидеть
Подле лавок и смотреть,
Чтобы не было содому3,
1	Городничий — начальник города в старину.
2	Гость — старинное название купца, торговца.
3	Содом — здесь: сильный шум, беспорядок, суматоха.
57

Ни давёжа1, ни погрому,
И чтобы никой урод
Не обманывал народ!*
Гости лавки отпирают,
Люд крещёный закликают:
«Эй, честные господа,
К нам пожалуйте сюда!
Как у нас ли тары-бары,
Всяки разные товары!*
Покупальщики идут,
У гостей товар берут;
Гости денежки считают
Да надсмотрщикам мигают.
Между тем градской отряд
Приезжает в конный ряд;
Смотрит — давка от народу,
Нет ни выходу, ни входу;
Так кишма вот и кишат,
И смеются, и кричат.
Городничий удивился,
Что народ развеселился,
И приказ отряду дал,
Чтоб дорогу прочищал.
♦ Эй вы, черти босоноги!
Прочь с дороги! Прочь с дороги!» —
Закричали усачи
И ударили в бичи.
Тут народ зашевелился,
Шапки снял и расступился.
Пред глазами конный ряд;
Два коня в ряду стоят,
Молодые, вороные,
Вьются гривы золотые,
В мелки кольца завитой,
Хвост струится золотой...
Наш старик, сколь ни был пылок,
Долго тёр себе затылок.
1 Давёж — давка.
58

«Чуден,— молвил,— божий свет,
Уж каких чудес в нём нет!»
Весь отряд тут поклонился,
Мудрой речи подивился.
Городничий между тем
Наказал престрого всем,
Чтоб коней не покупали,
Не зевали, не кричали;
Что он едет ко двору
Доложить о всём царю.
И, оставив часть отряда,
Он поехал для доклада.
Приезжает во дворец.
«Ты помилуй, царь-отец,—
Городничий восклицает
И всем телом упадает,—
Не вели меня казнить,
Прикажи мне говорить!*
Царь изволил молвить: «Ладно,
Говори, да только складно».
—	«Как умею, расскажу:
Городничим я служу,
Верой-правдой исправляю
Эту должность...* — «Знаю, знаю!*
—	«Вот сегодня, взяв отряд,
Я поехал в конный ряд.
Приезжаю — тьма народу!
Ну, ни выходу, ни входу.
Что тут делать?.. Приказал
Гнать народ, чтоб не мешал.
Так и сталось, царь-надёжа!
И поехал я — и что же?
Предо мною конный ряд;
Два коня в ряду стоят,
Молодые, вороные,
Вьются гривы золотые,
В мелки кольца завитой,
Хвост струится золотой,
И алмазные копыты
Крупным жемчугом обиты*.
59

Царь не мог тут усидеть.
«Надо коней поглядеть,—
Говорит он,— Да не худо
И завесть такое чудо.
Гей, повозку мне!* — И вот
Уж повозка у ворот.
Царь умылся, нарядился
И на рынок покатился;
За царём стрельцов1 отряд.
Вот он въехал в конный ряд.
На колени все тут пали
И «ура* царю кричали.
Царь раскланялся и вмиг
Молодцом с повозки прыг...
Глаз своих с коней не сводит,
Справа, слева к ним заходит,
Словом ласковым зовёт,
По спине их тихо бьёт,
Треплет шею их крутую,
Гладит гриву золотую,
И, довольно насмотрясь,
Он спросил, оборотись
К окружавшим: «Эй, ребята!
Чьи такие жеребята?
Кто хозяин?* — Тут Иван,
Руки в боки, словно пан,
Из-за братьев выступает
И, надувшись, отвечает:
«Эта пара, царь, моя,
И хозяин — тоже я*.
—	«Ну, я пару покупаю!
Продаёшь ты?» — «Нет, меняю*.
—	«Что в промен берёшь добра?»
—	«Два-пять шапок серебра*.
—	«То есть это будет десять».
Царь тотчас велел отвесить
И, по милости своей,
Дал в прибавок пять рублей.
Царь-то был великодушный!
1	Стрельцы — старинно* войско.
во

Повели коней в конюшни
Десять конюхов седых,
Все в нашивках золотых
Все с цветными кушаками
И с сафьянными бичами.
Но дорогой, как на смех,
Кони с ног их сбили всех,
Все уздечки разорвали
И к Ивану прибежали.
Царь отправился назад,
Говорит ему: «Ну, брат,
Пара нашим не даётся:
Делать нечего, придётся
Во дворце тебе служить.
Будешь в золоте ходить,
В красно платье1 наряжаться,
Словно в масле сыр кататься,
Всю конюшенну мою
Я в приказ тебе даю2,
Царско слово в том порука.
Что, согласен?* — «Эка штука!
Во дворце я буду жить,
Буду в золоте ходить,
В красно платье наряжаться,
Словно в масле сыр кататься,
Весь конюшенный завод
Царь в приказ мне отдаёт;
То есть я из огорода
Стану царский воевода.
Чудно дело! Так и быть,
Стану, царь, тебе служить.
Только, чур, со мной не драться
И давать мне высыпаться,
А не то я был таков!*
Тут он кликнул скакунов
И пошёл вдоль по столице,
Сам махая рукавицей,
1	Красно платье — нарядное, красивое платье.
2	В приказ даю — отдаю под надзор.
61

И под песню дурака
Кони пляшут трепака;
А конёк его — горбатко —
Так и ломится вприсядку,
К удивленью людям всем.
Два же брата между тем
Деньги царски получили,
В опояски их зашили,
Постучали ендовой1
И отправились домой.
Дома дружно поделились,
Оба враз они женились,
Стали жить да поживать
Да Ивана поминать.
Но теперь мы их оставим,
Снова сказкой позабавим
Православных христиан,
Что наделал наш Иван,
Находясь на службе царской,
При конюшне государской;
Как в суседки1 2 он попал,
Как перо своё проспал,
Как хитро поймал Жар-птицу,
Как похитил Царь-девицу,
Как он ездил за кольцом,
Как был на небе послом,
Как он в Солнцевом селенье
Киту выпросил прощенье;
Как, к числу других затей,
Спас он тридцать кораблей;
Как в котлах он не сварился,
Как красавцем учинился3;
Словом: наша речь о том,
Как он сделался царём.
1	Постучали ендовой — выпили. Ендова — сосуд для вина.
2	Суседка — домовой (сибирское название).
3	Учинился — сделался.
62

2
Скоро сказка сказывается,
А не скоро дело делается.
Зачинается рассказ
От Ивановых проказ,
И от сивка, и от бурка,
И от вещего коурка.
Козы на море ушли;
Горы лесом поросли;
Конь с златой узды срывался,
Прямо к солнцу поднимался;
Лес стоячий под ногой,
Сбоку облак громовой;
Ходит облак и сверкает,
Гром по небу рассыпает.
Это присказка: пожди,
Сказка будет впереди.
Как на море-окияне
И на острове Буяне
Новый гроб в лесу стоит,
В гробе девица лежит;
Соловей над гробом свищет;
Черный зверь в дубраве рыщет.
Это присказка, а вот —
Сказка чередом пойдёт.
Ну, так видите ль, миряне,
Православны христиане,
Наш удалый молодец
Затесался во дворец;
При конюшне царской служит
И нисколько не потужит
Он о братьях, об отце
В государевом дворце.
Да и что ему до братьев?
У Ивана красных платьев,
Красных шапок, сапогов
Чуть не десять коробов;
Ест он сладко, спит он столько,
Что раздолье, да и только!
63

Вот неделей через пять
Начал спальник1 примечать...
Надо молвить, этот спальник
До Ивана был начальник
Над конюшней надо всей,
Из боярских слыл детей;
Так не диво, что он злился
На Ивана и божился,
Хоть пропасть, а пришлеца
Потурить вон из дворца.
Но, лукавство сокрывая,
Он для всякого случая
Притворился, плут, глухим,
Близоруким и немым;
Сам же думает: « Постой-ка,
Я те двину, неумойка!»
Так неделей через пять
Спальник начал примечать,
Что Иван коней не холит,
И не чистит, и не школит1 2;
Но при всём том два коня
Словно лишь из-под гребня:
Чисто-начисто обмыты,
Гривы в косы перевиты,
Чёлки собраны в пучок,
Шерсть — ну, лоснится, как шёлк;
В стойлах — свежая пшеница,
Словно тут же и родится,
И в чанах больших сыта3
Будто только налита.
«Что за притча4 тут такая? —
Спальник думает, вздыхая.—
Уж не ходит ли, постой,
К нам проказник домовой?
Дай-ка я подкараулю,
1	Спальник — царский слуга.
2	Школить — учить.
3	Сыта — вода, подслащённая мёдом.
4	Притча — здесь: непонятное дело, странный случай.
64

А нетто, так я и пулю,
Не смигнув, умею слить1,—
Лишь бы дурня уходить.
Донесу я в думе царской,
Что конюший государской —
Басурманин1 2, ворожей,
Чернокнижник3 и злодей;
Что он с бесом хлеб-соль водит,
В церковь божию не ходит,
Католицкий держит крест
И постами мясо ест*.
В тот же вечер этот спальник,
Прежний конюших начальник,
В стойлы спрятался тайком
И обсыпался овсом.
Вот и полночь наступила.
У него в груди заныло:
Он ни жив ни мёртв лежит,
Сам молитвы всё творит.
Ждёт суседки... Чу1 всамделе,
Двери глухо эаскрыпели.
Кони топнули, и вот
Входит старый коновод.
Дверь задвижкой запирает,
Шапку бережно скидает,
На окно её кладёт
И из шапки той берёт
В три завёрнутый тряпицы
Царский клад — перо Жар-птицы.
Свет такой тут заблистал,
Что чуть спальник не вскричал,
И от страху так забился,
Что овёс с него свалился.
Но суседке невдомёк!
Он кладёт перо в сусек4,
1	Пулю слить — здесь: налгать, пустить ложный слух.
2	Басурманин — иноземец, человек иной веры (старинное название).
3	Чернокнижник — колдун.
4	Сусек — отгороженное место для хранения овса или другого зерна.
3 - 695
65

Чистить коней начинает,
Умывает, убирает,
Гривы длинные плетёт,
Разны песенки поёт.
А меж тем, свернувшись клубом,
Поколачивая зубом,
Смотрит спальник, чуть живой,
Что тут деет домовой.
Что за бес! Нештб нарочно
Прирядился плут полночный:
Нет рогов, ни бороды,
Ражий1 парень, хоть куды!
Волос гладкий, сбоку ленты,
На рубашке прозументы1 2,
Сапоги как ал сафьян,—
Ну точнёхонько Иван.
Что за диво? Смотрит снова
Наш глазей3 на домового...
«Э1 так вот что! — наконец
Проворчал себе хитрец.—
Ладно, завтра ж царь узнает,
Что твой глупый ум скрывает.
1	Ражий — здоровый, видный, сильный.
2	Прозумент (позумент) — золотая или серебряная тесьма,
нашивали на одежду для украшения.
3	Глазей — человек, который подсматривает за кем-нибудь.
которую
66

Подожди лишь только дня,
Будешь помнить ты меня]»
А Иван, совсем не зная,
Что ему беда такая
Угрожает, всё плетёт
Гривы в косы да поёт;
А, убрав их, в оба чана
Нацедил сыты медвяной
И насыпал дополна
Белоярого пшена.
Тут, зевнув, перо Жар-птицы
Завернул опять в тряпицы,
Шапку под ухо — и лёг
У коней близ задних ног.
Только начало зориться1,
Спальник начал шевелиться,
И, услыша, что Иван
Так храпит, как Еруслан1 2,
Он тихонько вниз слезает
И к Ивану подползает,
Пальцы в шапку запустил,
Хвать перо — и след простыл.
Царь лишь только пробудился,
Спальник наш к нему явился,
Стукнул крепко об пол лбом
И запел царю потом:
«Я с повинной головою,
Царь, явился пред тобою,
Не вели меня казнить,
Прикажи мне говорить».
— «Говори, не прибавляя,—
Царь сказал ему, зевая,—
Если ж ты да будешь врать,
То кнута не миновать».
Спальник наш, собравшись с силой,
Говорит царю: «Помилуй!
1	Зориться, зазоряться — светать, рассветать.
2	Еруслан — один из героев русских народных сказок, могучий бога¬
тырь.
67

Вот те истинный Христос,
Справедлив мой, царь, донос.
Наш Иван, то всякий знает,
От тебя, отец, скрывает,
Но не злато, не сребро —
Жароптицево перо...*
—	«Жароптицево?.. Проклятый1
И он смел такой богатый...
Погоди же ты, злодей!
Не минуешь ты плетей!..*
—	«Да и то ль ещё он знает? —
Спальник тихо продолжает,
Изогнувшися.— Добро!
Пусть имел бы он перо;
Да и самую Жар-птицу
Во твою, отец, светлицу,
Коль приказ изволишь дать,
Похваляется достать*.
И доносчик с этим словом,
Скрючась обручем таловым1,
Ко кровати подошёл,
Подал клад — и снова в пол.
Царь смотрел и дивовался,
Гладил бороду, смеялся
И скусил пера конец.
Тут, уклав его в ларец,
Закричал (от нетерпенья),
Подтвердив своё веленье
Быстрым взмахом кулака:
♦ Гей! Позвать мне дурака!*
И посыльные дворяне
Побежали по Ивана,
Но, столкнувшись все в углу,
Растянулись на полу.
Царь тем много любовался
И до колотья смеялся.
А дворяне, усмотри,
Что смешно то для царя,
1 Таловый — ивовый
68

Меж собой перемигнулись
И вдругорядь1 растянулись.
Царь тем так доволен был,
Что их шапкой наградил.
Тут посыльные дворяна
Вновь пустились звать Ивана
И на этот уже раз
Обошлися без проказ.
Вот к конюшне прибегают,
Двери настежь отворяют
И ногами дурака
Ну толкать во все бока.
С полчаса над ним возились,
Но его не добудились;
Наконец уж рядовой
Разбудил его метлой.
«Что за челядь2 тут такая? —
Говорит Иван, вставая.—
Как хвачу я вас бичом,
Так не станете потом
Без пути будить Ивана!»
Говорят ему дворяна:
«Царь изволил приказать
Нам тебя к нему позвать».
— «Царь?.. Ну ладно! Вот сряжуся
И тотчас к нему явлюся»,—
Говорит послам Иван.
Тут надел он свой кафтан,
Опояской подвязался,
Приумылся, причесался,
Кнут свой сбоку прицепил,
Словно утица поплыл.
Вот Иван к царю явился,
Поклонился, подбодрился,
Крякнул дважды и спросил:
«А пошто меня будил?»
1
2
Вдругорядь — в другой рал, снова.
Челядь — слуги.
69

Царь, прищурясь глазом левым,
Закричал к нему со гневом,
Приподнявшися: «Молчать!
Ты мне должен отвечать:
В силу коего указа
Скрыл от нашего ты глаза
Наше царское добро —
Жароптицево перо?
Что я — царь али боярин?
Отвечай сейчас, татарин!*
Тут Иван, махнув рукой,
Говорит царю: «Постой!
Я те шапки, ровно, не дал,
Как же ты о том проведал?
Что ты — ажно1 ты пророк?
Ну, да что, сади в острог2,
Прикажи сейчас хоть в палки —
Нет пера, да и шабалки!..*3
—	«Отвечай же! Запорю!..*
—	«Я те толком говорю:
Нет пера! Да, слышь, откуда
Мне достать такое чудо?*
Царь с кровати тут вскочил
И ларец с пером открыл.
♦Что? Ты смел ещё переться?
Да уж нет, не отвертеться!
Это что? А?* Тут Иван,
Задрожав, как лист в буран,
Шапку выронил с испуга.
«Что, приятель, видно, туго? —
Молвил царь.— Постой-ка, брат!..
—	«Ох, помилуй, виноват!
Отпусти вину Ивану,
Я вперёд уж врать не стану*.
И, закутавшись в полу,
Растянулся на полу.
♦ Ну, для первого случаю
Я вину тебе прощаю,—
Ажно — разве.
Острог — тюрьма.
Шабалки — шабаш, конец.

Царь Ивану говорит.—
Я, помилуй бог, сердит!
И с сердцбв иной порою
Чуб сниму и с головою.
Так вот, видишь, я каков!
Но, сказать без дальних слов,
Я узнал, что ты Жар-птицу
В нашу царскую светлицу,
Если б вздумал приказать,
Похваляешься достать.
Ну, смотри ж, не отпирайся
И достать её старайся*.
Тут Иван волчком вскочил.
«Я того не говорил,—
Закричал он, утираясь,—
О пере не запираюсь,
Но о птице, как ты хошь,
Ты напраслину ведёшь».
Царь, затрясши бородою:
«Что? Рядиться1 мне с тобою? —
Закричал он.— Но смотри!
Если ты недели в три
Не достанешь мне Жар-птицу
В нашу царскую светлицу,
То, клянуся бородой,
Ты поплатишься со мной:
На правёж — в решётку — на кол!
Вон, холоп!* Иван заплакал
И пошёл на сеновал,
Где конёк его лежал.
Горбунок, его почуя,
Дрягнул было плясовую1 2;
Но, как слёзы увидал,
Сам чуть-чуть не зарыдал.
«Что, Иванушка, невесел?
Что головушку повесил? —
Говорил ему конёк,
У его вертяся ног.—
1	Рядиться — торговаться, препираться, договариваться.
2	Дрягнул плясовую — пустился в пляс, заплясал.
71

Не утайся предо мною,
Всё скажи, что за душою;
Я помочь тебе готов.
Аль, мой милый, нездоров?
Аль попался к лиходею?*
Пал Иван к коньку на шею,
Обнимал и целовал.
♦	Ох, беда, конёк1 — сказал.—
Царь велит достать Жар-птицу
В государскую светлицу.
Что мне делать, горбунок?»
Говорит ему конёк:
♦	Велика беда, не спорю;
Но могу помочь я горю.
Оттого беда твоя,
Что не слушался меня:
Помнишь, ехав в град-столицу,
Ты нашёл перо Жар-птицы;
Я сказал тебе тогда:
Не бери, Иван,— беда!
Много, много непокою
Принесёт оно с собою.
Вот теперя ты узнал.
Правду ль я тебе сказал.
Но, сказать тебе по дружбе,
Это — службишка, не служба;
Служба всё, брат, впереди.
Ты к царю теперь поди
И скажи ему открыто:
„Надо, царь, мне два корыта
Белоярого пшена
Да заморского вина.
Да вели поторопиться:
Завтра только зазорится,
Мы отправимся в поход"».
Вот Иван к царю идет,
Говорит ему открыто:
♦	Надо, царь, мне два корыта
Белоярого пшена
Да заморского вина.
Да вели поторопиться:
Завтра, только зазорится,
72

Мы отправимся в поход*.
Царь тотчас приказ даёт,
Чтоб посыльные дворяна
Всё сыскали для Ивана,
Молодцом его назвал
И «счастливый путь!» сказал.
На другой день, утром рано,
Разбудил конёк Ивана:
«Гей! хозяин! полно спать1
Время дело исправлять!*
Вот Иванушка поднялся,
В путь-дорожку собирался.
Взял корыта, и пшено,
И заморское вино;
Потеплее приоделся
На коньке своём уселся,
Вынул хлеба ломоток
И поехал на восток —
Доставать тоё Жар-птицу.
Едут целую седмицу,
Напоследок, в день осьмой,
Приезжают в лес густой.
Тут сказал конёк Ивану:
♦ Ты увидишь здесь поляну.
73

На поляне той гора
Вся из чистого сребра;
Вот сюда-то до зарницы
Прилетают жары-птицы
Из ручья воды испить;
Тут и будем их ловить».
И, окончив речь к Ивану,
Выбегает на поляну.
Что за поле! Зелень тут,
Словно камень изумруд,
Ветерок над нею веет,
Так вот искорки и сеет,
А по зелени цветы
Несказанной красоты.
А на той ли на поляне,
Словно вал на океане,
Возвышается гора
Вся из чистого сребра.
Солнце летними лучами
Красит всю её зарями,
В сгибах золотом бежит,
На верхах свечой горит.
Вот конёк по косогору
Поднялся на эту гору,
Вёрсту, другу пробежал,
Устоялся и сказал:
♦ Скоро ночь, Иван, начнётся,
И тебе стеречь придётся.
Ну, в корыто лей вино
И с вином мешай пшено.
А чтоб быть тебе закрыту,
Ты под то подлезь корыто,
Втихомолку примечай,
Да смотри же, не зевай.
До восхода, слышь, зарницы
Прилетят сюда жар-птицы
И начнут пшено клевать
Да по-своему кричать.
Ты, которая поближе,
И схвати её, смотри же!
А поймаешь птицу-жар —
74

И кричи на весь базар;
Я тотчас к тебе явлюся».
— «Ну, а если обожгуся? —
Говорит коньку Иван,
Расстилая свой кафтан.—
Рукавички взять придётся:
Чай, плутовка больно жгётся».
Тут конёк из глаз исчез,
А Иван, кряхтя, подлез
Под дубовое корыто
И лежит там как убитый.
Вот полночною порой
Свет разлился над горой,
Будто полдни наступают:
Жары-птицы налетают;
Стали бегать и кричать
И пшено с вином клевать.
Наш Иван, от них закрытый,
Смотрит птиц из-под корыта
И толкует сам с собой,
Разводя вот так рукой:
♦Тьфу ты, дьявольская сила!
Эк их, дряни, привалило!
Чай, их тут десятков с пять.
Кабы всех переимать1 —
То-то было бы поживы!
Неча молвить, страх красивы!
Ножки красные у всех,
А хвосты-то — сущий смех!
Чай, таких у куриц нету.
А уж сколько, парень, свету —
Словно батюшкина печь1»
И, скончав такую речь
Сам с собою под лазейкой,
Наш Иван ужом да змейкой
Ко пшену с вином подполз —
Хвать одну из птиц за хвост.
♦ Ой! Конёчек-горбуночек!
Прибегай скорей, дружочек!
1 Переимать — переловить.
75

Я ведь птицу-то поймал!* —
Так Иван-дурак кричал.
Горбунок тотчас явился.
«Ай, хозяин, отличился! —
Говорит ему конёк.—
Ну, скорей её в мешок!
Да завязывай тужее;
А мешок привесь на шею,
Надо нам в обратный путь*.
— «Нет, дай птиц-то мне пугнуть! —
Говорит Иван.— Смотри-ка,
Вишь, надселися от крика1»
И, схвативши свой мешок,
Хлещет вдоль и поперёк.
Ярким пламенем сверкая,
Встрепенулася вся стая,
Кругом огненным свилась
И за тучи понеслась.
А Иван наш вслед за ними
Рукавицами своими
Так и машет и кричит,
Словно щёлоком облит.
Птицы в тучах потерялись;
Наши путники собрались,
Уложили царский клад
И вернулися назад.
Вот приехали в столицу.
«Что, достал ли ты Жар-птицу?* —
Царь Ивану говорит,
Сам на спальника глядит.
А уж тот, нешто от скуки,
Искусал себе все руки.
«Разумеется, достал»,—
Наш Иван царю сказал.
«Где ж она?» — «Постой немножко,
Прикажи сперва окошко
В почивальне1 затворить,
Знашь, чтоб темень сотворить».
Тут дворяна побежали
1 Почивальня, опочивальня — спальня.
76

И окошко затворяли.
Вот Иван мешок на стол:
«Ну-ка, бабушка, пошёл!*
Свет такой тут вдруг разлился,
Что весь люд рукой закрылся.
Царь кричит на весь базар:
«Ахти, батюшки, пожар!
Эй, решёточных1 сзывайте!
Заливайте! Заливайте!*
— «Это, слышь ты, не пожар,
Это свет от птицы-жар,—
Молвил ловчий, сам со смеху
Надрыв аяся.— Потеху
Я привёз те, осударь!»
Говорит Ивану царь:
«Вот люблю дружка Ванюшу!
Взвеселил мою ты душу,
И на радости такой —
Будь же царский стремянной1 21»
1	Решёточный — пожарный (старинное название).
2	Стремянной—слуга, ухаживающий за верховой лошадью господи¬
на.
77

Это видя, хитрый спальник,
Прежний конюших начальник,
Говорит себе под нос:
♦ Нет, постой, молокосос!
Не всегда тебе случится
Так канальски отличиться.
Я те снова подведу,
Мой дружочек, под беду!»
Через три потом недели
Вечерком одним сидели
В царской кухне повара
И служители двора,
Попивали мёд из жбана
Да читали Еруслана.
«Эх! — один слуга сказал,—
Как севодни я достал
От соседа чудо-книжку!
В ней страниц не так чтоб слишком,
Да и сказок только пять,
А уж сказки — вам сказать,
Так не можно надивиться;
Надо ж этак умудриться!»
Тут все в голос: «Удружи!
Расскажи, брат, расскажи!»
—	«Ну, какую ж вы хотите?
Пять ведь сказок; вот смотрите:
Перва сказка о бобре,
А вторая о царе;
Третья... дай бог память... точно!
О боярыне восточной;
Вот в четвёртой: князь Бобыл;
В пятой... в пятой... эх, забыл!
В пятой сказке говорится...
Так в уме вот и вертится...»
—	«Ну, да брось её!» — «Постой!..»
—	«О красотке, что ль, какой?»
—	«Точно! В пятой говорится
О прекрасной Царь-девице.
Ну, которую ж, друзья,
Расскажу сегодня я?»
—	«Царь-девицу! — все кричали.—
78

О царях мы уж слыхали,
Нам красоток-то скорей!
Их и слушать веселей*.
И слуга, усевшись важно,
Стал рассказывать протяжно:
♦ У далеких немских стран1
Есть, ребята, окиян.
По тому ли окияну
Ездят только басурманы;
С православной же земли
Не бывали николи
Ни дворяне, ни миряне
На поганом окияне.
От гостей же слух идёт,
Что девица там живёт;
Но девица не простая,
Дочь, вишь, Месяцу родная,
Да и Солнышко ей брат.
Та девица, говорят,
Ездит в красном полушубке,
В золотой, ребята, шлюпке
И серебряным веслом
Самолично правит в нём;
Раэны песни попевает
И на гусельках играет...*
Спальник тут с полатей скок
И со всех обеих ног
Во дворец к царю пустился
И как раз к нему явился,
Стукнул крепко об пол лбом
И запел царю потом:
«Я с повинной головою,
Царь, явился пред тобою,
Не вели меня казнить,
Прикажи мне говорить!*
— «Говори, да правду только
И не ври, смотри, нисколько!
Царь с кровати закричал,
1 Немские страны — иноземные страны.
70

Хитрый спальник отвечал:
«Мы севодни в кухне были,
За твоё здоровье пили,
А один из дворских слуг
Нас забавил сказкой вслух;
В этой сказке говорится
О прекрасной Царь-девице.
Вот твой царский стремянной
Поклялся твоей брадой,
Что он знает эту птицу —
Так он назвал Царь-девицу,—
И её, изволишь знать,
Похваляется достать*.
Спальник стукнул об пол снова.
«Гей, позвать мне стремяннова!* —
Царь посыльным закричал.
Спальник тут за печку стал;
А посыльные дворяна
Побежали по Ивана,
В крепком сне его нашли
И в рубашке привели.
Царь так начал речь: «Послушай,
На тебе донос, Ванюша.
Говорят, что вот сейчас
Похвалялся ты для нас
Отыскать другую птицу,
Сиречь1 молвить, Царь-девицу...*
— «Что ты, что ты, бог с тобой! —
Начал царский стремянной.—
Чай, спросонков, я толкую,
Штуку выкинул такую.
Да хитри себе как хошь,
А меня не проведёшь*.
Царь, затрясши бородою:
♦Что? Рядиться мне с тобою? —
Закричал он.— Но смотри,
Если ты недели в три
Не достанешь Царь-девицу
1 Сирень — то есть, именно.
80

В нашу царскую светлицу,
То, клянуся бородой,
Ты поплатишься со мной:
На правёж — в решётку — на кол!
Вон, холоп!» Иван заплакал
И пошёл на сеновал,
Где конёк его лежал.
♦Что, Иванушка, невесел?
Что головушку повесил? —
Говорит ему конёк.—
Аль, мой милый, занемог?
Аль попался к лиходею?»
Пал Иван к коньку на шею,
Обнимал и целовал.
♦Ох, беда, конёк! — сказал.—
Царь велит в свою светлицу
Мне достать, слышь, Царь-девицу.
Что мне делать, горбунок?»
Говорит ему конёк:
♦ Велика беда, не спорю;
Но могу помочь я горю.
Оттого беда твоя,
Что не слушался меня.
Но, сказать тебе по дружбе,
Это — службишка, не служба;
Служба всё, брат, впереди!
Ты к царю теперь поди
И скажи: ♦Ведь для поимки
Надо, царь, мне две ширинки1,
Шитый золотом шатёр
Да обеденный прибор —
Весь заморского варенья,
И сластей для прохлажденья».
Вот Иван к царю идёт
И такую речь ведёт:
♦Для царевниной поимки
Надо, царь, мне две ширинки,
Шитый золотом шатёр
1 Ширинка — широкое, во всю ширину ткани, полотенце.
81

Да обеденный прибор —
Весь заморского варенья,
И сластей для прохлажденья».
— «Вот давно бы так, чем нет»,—
Царь с кровати дал ответ
И велел, чтобы дворяна
Всё сыскали для Ивана,
Молодцом его назвал
И «счастливый путь!» сказал.
На другой день, утром рано,
Разбудил конёк Ивана:
«Гей, хозяин! полно спать!
Время дело исправлять!»
Вот Иванушка поднялся,
В путь-дорожку собирался,
Взял ширинки и шатёр
Да обеденный прибор —
Весь заморского варенья,
И сластей для прохлажденья;
Всё в мешок дорожный склал
И верёвкой завязал,
Потеплее приоделся,
На коньке своём уселся,
Вынул хлеба ломоток
И поехал на восток
По тоё ли Царь-девицу.
Едут целую седмицу,
Напоследок, в день осьмой,
Приезжают в лес густой.
Тут сказал конёк Ивану:
«Вот дорога к окияну,
И на нём-то круглый год
Та красавица живёт;
Два раза она лишь сходит
С окияна и приводит
Долгий день на землю к нам.
Вот увидишь завтра сам».
И, окончив речь к Ивану,
Выбегает к окияну,
На котором белый вал
82

Одинёшенек гулял.
Тут Иван с конька слезает,
А конёк ему вещает:
«Ну, раскидывай шатёр,
На ширинку ставь прибор
Из заморского варенья
И сластей для прохлажденья.
Сам ложися за шатром
Да смекай себе умом.
Видишь, шлюпка вон мелькает...
То царевна подплывает.
Пусть в шатёр она войдёт,
Пусть покушает, попьёт;
Вот как в гусли заиграет —
Знай, уж время наступает.
Ты тотчас в шатёр вбегай,
Ту царевну сохватай
И держи её сильнее,
Да зови меня скорее.
Я на первый твой приказ
Прибегу к тебе как раз,
И поедем... Да смотри же,
Ты гляди за ней поближе,
Если ж ты её проспишь,
Так беды не избежишь*.
Тут конёк из глаз сокрылся,
За шатёр Иван забился
И давай диру вертеть,
Чтоб царевну подсмотреть.
Ясный полдень наступает,
Царь-девица подплывает,
Входит с гуслями в шатёр
И садится за прибор.
«Хм! Так вот та Царь-девица!
Как же в сказках говорится,—
Рассуждает стремянной,—
Что куда красна собой
Царь-девица, та что диво!
Эта вовсе не красива:
И бледня-то, и тонка,
Чай, в обхват-то три вершка;
83

А ножонка-то, ножонка1
Тьфу ты! Словно у цыплёнка!
Пусть полюбится кому,
Я и даром не возьму*.
Тут царевна заиграла
И столь сладко припевала,
Что Иван, не зная как,
Прикорнулся на кулак
И под голос тихий, стройный
Засыпает преспокойно.
Запад тихо догорал,
Вдруг конёк над ним заржал
И, толкнув его копытом,
Крикнул голосом сердитым:
«Спи, любезный, до звезды!
Высыпай себе беды,
Не меня ведь вздёрнут на кол!*
Тут Иванушка заплакал
И, рыдаючи, просил,
Чтоб конёк его простил:
♦ Отпусти вину Ивану,
Я вперёд уж спать не стану*.
— «Ну, уж бог тебя простит! —
Горбунок ему кричит.—
Всё поправим, может статься,
Только, чур, не засыпаться;
Завтра, рано поутру,
К златошвейному шатру
Приплывёт опять девица
Мёду сладкого напиться.
Бели ж снова ты заснёшь,
Головы уж не снесёшь».
Тут конёк опять сокрылся;
А Иван сбирать пустился
Острых камней и гвоздей
От разбитых кораблей
Для того, чтоб уколоться,
Если вновь ему вздремнётся.
На другой день, поутру,
К златошвейному шатру
84

Царь-девица подплывает,
Шлюпку на берег бросает,
Входит с гуслями в шатёр
И садится за прибор...
Вот царевна заиграла
И столь сладко припевала,
Что Иванушке опять
Захотелося поспать.
«Нет, постой же ты, дрянная! —
Говорит Иван, вставая,—
Ты вдругорядь не уйдёшь
И меня не проведёшь».
Тут в шатёр Иван вбегает,
Косу длинную хватает...
♦Ой, беги, конёк, беги!
Горбунок мой, помоги!»
Вмиг конёк к нему явился.
«Ай, хозяин, отличился!
Ну, садись же поскорей
Да держи её плотней!»
85

Вот столицы достигает.
Царь к царевне выбегает,
За белы руки берёт,
Во дворец её ведёт
И садит за стол дубовый
И под занавес шелковый,
В глазки с нежностью глядит,
Сладки речи говорит:
♦	Бесподобная девица!
Согласися быть царица!
Я тебя едва узрел —
Сильной страстью воскипел.
Соколины твои очи
Не дадут мне спать средь ночи
И во время бела дня
Ох! измучают меня.
Молви ласковое слово!
Всё для свадьбы уж готово;
Завтра ж утром, светик мой,
Обвенчаемся с тобой
И начнём жить припевая».
А царевна молодая,
Ничего не говоря,
Отвернулась от царя.
Царь нисколько не сердился,
Но сильней ещё влюбился;
На колен пред нею стал,
Ручки нежно пожимал
И балясы1 начал снова:
♦	Молви ласковое слово!
Чем тебя я огорчил?
Али тем, что полюбил?
О, судьба моя плачевна!»
Говорит ему царевна:
♦	Если хочешь взять меня,
То доставь ты мне в три дня
Перстень мой из окияна!»
— ♦Гей! Позвать ко мне Ивана!»
Царь поспешно закричал
И чуть сам не побежал.
1 Балясы — пустые разговоры, болтовня.
86

Вот Иван к царю явился,
Царь к нему оборотился
И сказан ему: «Иван!
Поезжай на окиян;
В окияне том хранится
Перстень, слышь ты, Царь-девицы.
Коль достанешь мне его,
Задарю тебя всего».
—	«Я и с первой-то дороги
Волочу насилу ноги —
Ты опять на окиян! * —
Говорит царю Иван.
♦	Как же, плут, не торопиться:
Видишь, я хочу жениться, —
Царь со гневом закричал
И ногами застучал.—
У меня не отпирайся,
А скорее отправляйся!»
Тут Иван хотел идти.
♦	Эй, послушай! По пути,—
Говорит ему царица,—
Заезжай ты поклониться
В изумрудный терем мой
Да скажи моей родной:
Дочь её узнать желает,
Для чего она скрывает
По три ночи, по три дня
Лик1 свой ясный от меня?
И зачем мой братец красный
Завернулся в мрак ненастный
И в туманной вышине
Не пошлёт луча ко мне?
Не забудь же!» — ♦ Помнить буду,
Если только не забуду;
Да ведь надо же узнать,
Кто те братец, кто те мать,
Чтоб в родне-то нам не сбиться».
Говорит ему царица:
♦	Месяц — мать мне, Солнце — брат».
—	»Да смотри, в три дня назад!» —
Лик — лицо.
87

Царь-жених к тому прибавил.
Тут Иван царя оставил
И пошёл на сеновал,
Где конёк его лежал.
«Что, Иванушка, невесел?
Что головушку повесил?* —
Говорит ему конёк.
«Помоги мне, горбунок!
Видишь, вздумал царь жениться,
Знашь, на тоненькой царице,
Так и шлёт на окиян,—
Говорит коньку Иван,—
Дал мне сроку три дня только;
Тут попробовать изволь-ка
Перстень дьявольский достать!
Да велела заезжать
Эта тонкая царица
Где-то в терем поклониться
Солнцу, Месяцу, притом
И спрошать кое об чём...*
Тут конёк: «Сказать по дружбе.
Это — службишка, не служба;
Служба всё, брат, впереди!
Ты теперя спать поди;
А назавтра, утром рано,
Мы поедем к окияну».
На другой день наш Иван,
Взяв три луковки в карман,
Потеплее приоделся,
На коньке своём уселся
И поехал в дальний путь...
Дайте, братцы, отдохнуть!

3
Доселева Макар огороды копал.
А иы)1ЧР Макар в воеводы попал.
Та-ра pa-ли, та-ра-ра!
Вышли кони со двора;
Вот крестьяне их поймали
Да покрепче привязали.
Сидит ворон на дубу,
Он играет во трубу;
Как во трубушку играет,
Православных потешает:
♦	Эй, послушай, люд честной!
Жили-были муж с женой;
Муж-то примется за шутки,
А жена за прибаутки,
И пойдёт у них тут пир,
Что на весь крещёный мир!*
Это присказка ведётся,
Сказка послее начнётся.
Как у наших у ворот
Муха песенку поёт:
♦	Что дадите мне за вестку?
Бьёт свекровь свою невестку:
Посадила на шесток,
Привязала за шнурок,
Ручки к ножкам притянула,
Ножку правую разула:
89

„Не ходи ты по зарям1
Не кажися молодцам!"*
Это присказка велася,
Вот и сказка началася.
Ну-с, так едет наш Иван
За кольцом на окиян.
Горбунок летит, как ветер,
И в почин на первый вечер
Вёрст сто тысяч отмахал
И нигде не отдыхал.
Подъезжая к окияну,
Говорит конёк Ивану:
«Ну, Иванушка, смотри,
Вот минутки через три
Мы приедем на поляну —
Прямо к морю-окияну;
Поперёк его лежит
Чудо-юдо рыба-кит;
Десять лет уж он страдает,
А доселева не знает,
Чем прощенье получить;
Он учнёт тебя просить,
Чтоб ты в Солнцевом селенье
Попросил ему прощенье:
Ты исполнить обещай,
Да смотри ж, не забывай!*
Вот въезжает на поляну
Прямо к морю-окияну;
Поперёк его лежит
Чудо-юдо рыба-кит.
Все бока его изрыты,
Частоколы в рёбра вбиты,
На хвосте сыр-бор шумит,
На спине село стоит;
Мужички на губе пашут,
Между глаз мальчишки пляшут,
А в дубраве, меж усов,
Ищут девушки грибов.
90

Вот конёк бежит по киту,
По костям стучит копытом.
Чудо-юдо рыба-кит
Так проезжим говорит,
Рот широкий отворяя,
Тяжко, горько воздыхая:
«Путь-дорога, господа!
Вы откуда и куда?*
—	«Мы послы от Царь-девицы,
Едем оба из столицы,—
Говорит киту конёк,—
К Солнцу прямо на восток,
Во хоромы золотые*.
—	«Так нельзя ль, отцы родные,
Вам у Солнышка спросить:
Долго ль мне в опале1 быть
И за кои прегрешенья
Я терплю беды-мученья?*
—	«Ладно, ладно, рыба-кит!» —
Наш Иван ему кричит.
—	«Будь отец мне милосердный!
Вишь, как мучуся я, бедный!
Десять лет уж тут лежу...
Я и сам те услужу1..* —
1 Опала — немилость царя, наказание.
91

Кит Ивана умоляет,
Сам же горько воздыхает.
«Ладно, ладно, рыба-кит!« —
Наш Иван ему кричит.
Тут конёк под ним забился,
Прыг на берег и пустился,
Только видно, как песок
Вьётся вихорем у ног.
Едут близко ли, далёко,
Едут низко ли, высоко
И увидели ль кого —
Я не знаю ничего.
Скоро сказка говорится,
Дело мешкотно1 творится.
Только, братцы, я узнал,
Что конёк туда вбежал,
Где (я слышал стороною)
Небо сходится с землёю,
Где крестьянки лён прядут,
Прялки на небо кладут.
Тут Иван с землёй простился
И на небе очутился,
И поехал, будто князь,
Шапка набок, подбодрясь.
«Эко диво1 Эко диво!
Наше царство хоть красиво,—
Говорит коньку Иван
Средь лазоревых полян,—
А как с небом-то сравнится,
Так под стельку не годится.
Что земля-то!.. Ведь она
И черна-то и грязна;
Здесь земля-то голубая,
А уж светлая какая!..
Посмотри-ка, горбунок,
Видишь, вон где, на восток,
Словно светится зарница...
Чай, небесная светлица...
1 Мешкотно — медленно.
92

Что-то больно высока! * —
Так спросил Иван конька.
«Это терем Царь-девицы,
Нашей будущей царицы,—
Горбунок ему кричит,—
По ночам здесь Солнце спит,
А полуденной порою
Месяц входит для покою*.
Подъезжают; у ворот
Из столбов хрустальный свод:
Все столбы те завитые
Хитро в змейки золотые,
На верхушках три звезды,
Вокруг терема сады,
На серебряных там ветках
В раззолоченных во клетках
Птицы райские живут,
Песни царские поют.
А ведь терем с теремами
Будто город с деревнями;
А на тереме — из звёзд
Православный русский крест.
Вот конёк во двор въезжает;
Наш Иван с него слезает,
В терем к Месяцу идёт
И такую речь ведёт:
«Здравствуй, Месяц Месяцович!
Я — Иванушка Петрович! —
Из далёких я сторон
И привёз тебе поклон*.
— «Сядь, Иванушка Петрович! —
Молвил Месяц Месяцович.—
И поведай мне вину1
В нашу светлую страну
Твоего с земли прихода;
Из какого ты народа,
Как попал ты в этот край,—
Всё скажи мне, не утай*.
1 Вина — здесь: причина.
93

—	«Я с земли пришёл Землянской,
Из страны ведь христианской,—
Говорит, садясь, Иван,—
Переехал окиян
С порученьем от царицы —
В светлый терем поклониться
И сказать вот так, постой:
„Ты скажи моей родной:
Дочь её узнать желает,
Для чего она скрывает
По три ночи, по три дня
Лик какой-то от меня
И зачем мой братец красный
Завернулся в мрак ненастный
И в туманной вышине
Не пошлёт луча ко мне?“
Так, кажися? Мастерица
Говорить красно царица;
Не припомнишь всё сполна,
Что сказала мне она*.
—	+А какая то царица?*
—	«Это, знаешь, Царь-девица*.
—	«Царь-девица?.. Так она,
Что ль, тобой увезена?» —
Вскрикнул Месяц Месяцович.
А Иванушка Петрович
Говорит: «Известно, мной!
Вишь, я царский стремянной;
Ну, так царь меня отправил,
Чтобы я её доставил
В три недели во дворец;
А не то меня отец
Посадить грозился на кол*.
Месяц с радости заплакал,
Ну Ивана обнимать,
Целовать и миловать.
«Ах, Иванушка Петрович! —
Молвил Месяц Месяцович.—
Ты принёс такую весть,
Что не знаю, чем и счесть!
А уж мы как горевали,
Что царевну потеряли!..
94

Оттого-то, видишь, я
По три ночи, по три дня
В тёмном облаке ходила,
Всё грустила да грустила,
Трое суток не спала,
Крошки хлеба не брала.
Оттого-то сын мой красный
Завернулся в мрак ненастный,
Луч свой жаркий погасил,
Миру божью не светил.
Всё грустил, вишь, по сестрице,
Той ли красной Царь-девице.
Что, здорова ли она?
Не грустна ли, не больна?»
— «Всем бы, кажется, красотка,
Да у ней, кажись, сухотка:
Ну, как спичка, слышь, тонка.
Чай, в обхват-то три вершка;
Вот как замуж-то поспеет,
Так небось и потолстеет:
Царь, слышь, женится на ней».
Месяц вскрикнул: «Ах, злодей!
Вздумал в семьдесят жениться
На молоденькой девице!
Да стою я крепко в том —
Просидит он женихом!
Вишь, что старый хрен затеял:
Хочет жать там, где не сеял!
Полно, лаком больно стал!»
Тут Иван опять сказал:
«Есть ещё к тебе прошенье,
То о китовом прощенье...
Есть, вишь, море; чудо-кит
Поперёк его лежит:
Все бока его изрыты,
Частоколы в рёбра вбиты...
Он, бедняк, меня прошал1,
Чтобы я тебя спрошал:
Скоро ль кончится мученье?
Чем сыскать ему прощенье?
1 Прошал — просил.
95

И на что он тут лежит?*
Месяц ясный говорит:
«Он за то несёт мученье,
Что без божия веленья
Проглотил среди морей
Три десятка кораблей.
Если даст он им свободу,
Снимет бог с него невзгоду,
Вмиг все раны заживит,
Долгим веком наградит*.
Тут Иванушка поднялся,
С светлым Месяцем прощался,
Крепко шею обнимал,
Трижды в щёки целовал.
«Ну, Иванушка Петрович,—
Молвил Месяц Месяцович,—
Благодарствую тебя
За сынка и за себя.
Отнеси благословенье
Нашей дочке в утешенье
И скажи моей родной:
„Мать твоя всегда с тобой;
Полно плакать и крушиться:
Скоро грусть твоя решится,—
И не старый, с бородой,
А красавец молодой
Поведёт тебя к налою“.
Ну, прощай же! Бог с тобою!»
Поклонившись, как умел,
На конька Иван тут сел,
Свистнул, будто витязь знатный,
И пустился в путь обратный.
На другой день наш Иван
Вновь пришел на окиян.
Вот конёк бежит по киту,
По костям стучит копытом.
Чудо-юдо рыба-кит
Так, вздохнувши, говорит:
♦Что, отцы, моё прошенье?
Получу ль когда прощенье?*
ов

— «Погоди ты, рыба-кит!» —
Тут конёк ему кричит.
Вот в село он прибегает,
Мужиков к себе сзывает,
Чёрной гривкою трясёт
И такую речь ведёт:
♦ Эй, послушайте, миряне,
Православны христиане!
Коль не хочет кто из вас
К водяному сесть в приказ1,
Убирайся вмиг отсюда,
Здесь тотчас случится чудо:
Море сильно закипит,
Повернётся рыба-кит...»
Тут крестьяне и миряне,
Православны христиане,
Закричали: «Быть бедам!»
И пустились по домам.
Все телеги собирали;
В них, не мешкая, поклали
Всё, что было живота1 2,
И оставили кита.
Утро с полднем повстречалось,
А в селе уж не осталось
Ни одной души живой,
Словно шёл Мамай войной!
Тут конёк на хвост вбегает,
К перьям близко прилегает
И что мочи есть кричит:
«Чудо-юдо рыба-кит!
Оттого твои мученья,
Что без божия веленья
Проглотил ты средь морей
Три десятка кораблей.
Если дашь ты им свободу,
Снимет бог с тебя невзгоду,
Вмиг все раны заживит,
1	К водяному сесть в приказ — потонуть, пойти ко дну.
2	Живот — здесь: имущество, добро.
4 - 695
97

Долгим веком наградит*.
И, окончив речь такую,
Закусил узду стальную,
Понатужился — и вмиг
На далёкий берег прыг.
Чудо-кит зашевелился,
Словно холм поворотился,
Начал море волновать
И из челюстей бросать
Корабли за кораблями
С парусами и гребцами.
Тут поднялся шум такой,
Что проснулся царь морской:
В пушки медные палили,
В трубы кованы трубили;
Белый парус поднялся,
Флаг на мачте развился;
Поп с причетом всем служебным
Пел на палубе молебны;
А гребцов весёлый ряд
Грянул песню наподхват:
«Как по моречку, по морю,
По широкому раздолью,
Что по самый край земли,
Выбегают корабли...»
Волны моря заклубились,
Корабли из глаз сокрылись.
Чудо-юдо рыба-кит
Громким голосом кричит,
Рот широкий отворяя,
Плесом1 волны разбивая:
«Чем вам, други, услужить?
Чем за службу наградить?
Надо ль раковин цветистых?
Надо ль рыбок золотистых?
Надо ль крупных жемчугов?
Всё достать для вас готов!»
1 Плес — рыбий хвост.
98

—	«Нет, кит-рыба, нам в награду
Ничего того не надо,—
Говорит ему Иван,—
Лучше перстень нам достань —
Перстень, знаешь, Царь-девицы,
Нашей будущей царицы».
—	«Ладно, ладно! Для дружка
И серёжку из ушка!
Отыщу я до зарницы
Перстень красной Царь-девицы»,—
Кит Ивану отвечал
И, как ключ, на дно упал.
Вот он плесом ударяет,
Громким голосом сзывает
Осетриный весь народ
И такую речь ведёт:
♦ Вы достаньте до зарницы
Перстень красной Царь-девицы,
Скрытый в ящичке на дне.
Кто его доставит мне,
Награжу того я чином:
Будет думным дворянином.
Если ж умный мой приказ
Не исполните... я вас!»
Осетры тут поклонились
И в порядке удалились.
Через несколько часов
Двое белых осетров
К киту медленно подплыли
И смиренно говорили:
«Царь великий! Не гневись!
Мы всё море уж, кажись,
Исходили и изрыли,
Но и знаку не открыли.
Только ёрш один из нас
Совершил бы твой приказ:
Он по всем морям гуляет,
Так уж, верно, перстень знает;
Но его, как бы назло,
Уж куда-то унесло».
99

— «Отыскать его в минуту
И послать в мою каюту!* —
Кит сердито закричал
И усами закачал.
Осетры тут поклонились,
В земский суд бежать пустились
И велели в тот же час
От кита писать указ,
Чтоб гонцов скорей послали
И ерша того поймали.
Лещ, услыша сей приказ,
Именной писал указ;
Сом (советником он звался)
Под указом подписался;
Чёрный рак указ сложил
И печати приложил.
Двух дельфинов тут призвали
И, отдав указ, сказали,
Чтоб от имени царя
Обежали все моря
И того ерша-гуляку,
Крикуна и забияку,
Где бы ни было, нашли,
К государю привели.
Тут дельфины поклонились
И ерша искать пустились.
Ищут час они в морях,
Ищут час они в реках,
Все озёра исходили,
Все проливы переплыли,
Не могли ерша сыскать
И вернулися назад,
Чуть не плача от печали...
Вдруг дельфины услыхали
Где-то в маленьком пруде
Крик неслыханный в воде.
В пруд дельфины завернули
И на дно его нырнули,—
Глядь: в пруде, под камышом,
100

Ёрш дерётся с карасём.
♦	Смирно1 Черти б вас побрали!
Вишь, содом какой подняли,
Словно важные бойцы!* —
Закричали им гонцы.
♦	Ну а вам какое дело? —
Ёрш кричит дельфинам смело.—
Я шутить ведь не люблю,
Разом всех переколю!*
— ♦ Ох ты, вечная гуляка,
И крикун, и забияка!
Всё бы, дрянь, тебе гулять,
Всё бы драться да кричать.
Дома — нет ведь, не сидится!..
Ну, да что с тобой рядиться,—
Вот тебе царёв указ,
Чтоб ты плыл к нему тотчас*.
Тут проказника дельфины
Подхватили за щетины
И отправились назад.
Ёрш ну рваться и кричать:
♦	Будьте милостивы, братцы!
Дайте чуточку подраться.
Распроклятый тот карась
Поносил меня вчерась
При честном при всём собранье
Неподобной разной бранью...*
Долго Ёрш ещё кричал,
Наконец и замолчал;
А проказника дельфины
Всё тащили за щетины,
Ничего не говоря,
И явились пред царя.
♦	Что ты долго не являлся?
Где ты, вражий сын, шатался?» —
Кит со гневом закричал.
На колени ёрш упал,
И, признавшись в преступленье,
Он молился о прощенье.
♦	Ну, уж бог тебя простит! —
101

Кит державный говорит.—
Но за то твоё прощенье
Ты исполни повеленье».
—	«Рад стараться, чудо-кит!» —
На коленях ёрш пищит.
♦	Ты по всем морям гуляешь,
Так уж, верно, перстень знаешь
Царь-девицы?» — »Как не знать!
Можем разом отыскать».
—	»Так ступай же поскорее
Да сыщи его живее!»
Тут, отдав царю поклон,
Ёрш пошёл, согнувшись, вон,
С царской дворней побранился,
За плотвой поволочился
И салакушкам шести
Нос разбил он на пути.
Совершив такое дело,
В омут кинулся он смело
И в подводной глубине
Вырыл ящичек на дне —
Пуд по крайней мере во сто.
♦	О, здесь дело-то не просто!»
И давай из всех морей
Ёрш скликать к себе сельдей.
Сельди духом собралися,
Сундучок тащить взялися,
Только слышно и всего —
♦	У-у-у!» да ♦0-о-о1».
Но, сколь сильно ни кричали,
Животы лишь надорвали,
А проклятый сундучок
Не дался и на вершок.
♦	Настоящие селёдки!
Вам кнута бы вместо водки!» -
Крикнул ёрш со всех сердцов
И нырнул по осетров.
Осетры тут приплывают
И без крика подымают
102

Крепко ввязнувший в песок
С перстнем красный сундучок.
«Ну, ребятушки, смотрите,
Вы к царю теперь плывите,
Я ж пойду теперь ко дну
Да немножко отдохну:
Что-то сон одолевает,
Так глаза вот и смыкает...»
Осетры к царю плывут,
Ёрш-гуляка прямо в пруд
(Из которого дельфины
Утащили за щетины).
Чай, додраться с карасём,—
Я не ведаю о том.
Но теперь мы с ним простимся
И к Ивану возвратимся.
Тихо море-окиян.
На песке сидит Иван,
Ждёт кита из синя моря
И мурлыкает от горя;
Повалившись на песок,
Дремлет верный горбунок.
Время к вечеру клонилось;
Вот уж солнышко спустилось;
Тихим пламенем горя,
Развернулася заря.
А кита не тут-то было.
«Чтоб те, вора, задавило!
Вишь, какой морской шайтан! —
Говорит себе Иван.—
Обещался до зарницы
Вынесть перстень Царь-девицы,
А доселе не сыскал,
Окаянный зубоскал!
А уж солнышко-то село,
И...» Тут море закипело,
Появился чудо-кит
И к Ивану говорит:
«За твоё благодеянье
Я исполнил обещанье».
С этим словом сундучок
103

Брякнул плотно на песок,
Только берег закачался.
«Ну, теперь я расквитался.
Если ж вновь принужусь1 я,
Позови опять меня;
Твоего благодеянья
Не забыть мне... До свиданья!*
Тут кит-чудо замолчал
И, всплеснув, на дно упал.
Горбунок-конёк проснулся,
Встал на лапки, отряхнулся,
На Иванушку взглянул
И четырежды прыгнул:
♦Ай да Кит Китович! Славно!
Долг свой выплатил исправно1
Ну, спасибо, рыба-кит! —
Горбунок-конёк кричит.—
Что ж, хозяин, одевайся,
В путь-дорожку отправляйся;
Три денька ведь уж прошло:
Завтра срочное1 2 число.
Чай, старик уж умирает*.
Тут Ванюша отвечает:
♦ Рад бы радостью поднять,
Да ведь силы не занять!
Сундучишко больно плотен,
Чай, чертей в него пять сотен
Кит проклятый насажал.
Я уж трижды подымал:
Тяжесть страшная такая!*
Тут конёк, не отвечая,
Поднял ящичек ногой,
Будто камышек какой,
И взмахнул к себе на шею.
«Ну, Иван, садись скорее!
Помни, завтра минет срок,
А обратный путь далёк*.
1	Принужусь — понадоблюсь.
2	Срочное число — срок.
104

Стал четвёртый день зориться.
Наш Иван уже в столице.
Царь с крыльца к нему бежит:
♦Что кольцо моё?» — кричит.
Тут Иван с конька слезает
И преважно отвечает:
♦	Вот тебе и сундучок!
Да вели-ка скликать полк:
Сундучишко мал хоть на вид,
Да и дьявола задавит».
Царь тотчас стрельцов позвал
И немедля приказал
Сундучок отнесть в светлицу,
Сам пошёл по Царь-девицу.
♦	Перстень твой, душа, найдён,-
Сладкогласно молвил он,—
И теперь, примолвить снова,
Нет препятства никакого
Завтра утром, светик мой,
Обвенчаться мне с тобой.
Но не хочешь ли, дружочек,
Свой увидеть перстенёчек?
Он в дворце моём лежит*.
Царь-девица говорит:
♦	Знаю, знаю! Но, признаться,
Нам нельзя ещё венчаться*.
— *Отчего же, светик мой?
Я люблю тебя душой,
Мне, прости ты мою смелость,
Страх жениться захотелось.
Если ж ты... то я умру
Завтра ж с горя поутру.
Сжалься, матушка-царицаЬ
Говорит ему девица:
♦	Но взгляни-ка, ты ведь сед,
Мне пятнадцать только лет:
Как же можно нам венчаться?
Все цари начнут смеяться,
Дед-то, скажут, внуку взял!»
Царь со гневом закричал:
♦	Пусть-ка только засмеются —
У меня как раз свернутся:
105

Все их царства полоню Ч
Весь их род искореню!*
—	«Пусть не станут и смеяться,
Всё не можно нам венчаться,—
Не растут зимой цветы:
Я красавица, а ты?..
Чем ты можешь похвалиться?» —
Говорит ему девица.
♦	Я хоть стар, да я удал! —
Царь царице отвечал.—
Как немножко приберуся,
Хоть кому так покажуся
Разудалым молодцом.
Ну, да что нам нужды в том?
Лишь бы только нам жениться».
Говорит ему девица:
«А такая в том нужда,
Что не выйду никогда
За дурного, за седово,
За беззубого такого!»
Царь в затылке почесал
И, нахмуряся, сказал:
«Что ж мне делать-то, царица?
Страх как хочется жениться;
Ты же, ровно на беду:
Не пойду да не пойду!»
—	«Не пойду я за Седова,—
Царь-девица молвит снова.—
Стань, как прежде, молодец,
Я тотчас же под венец».
—	«Вспомни, матушка царица,
Ведь нельзя переродиться;
Чудо бог один творит».
Царь-девица говорит:
♦	Коль себя не пожалеешь,
Ты опять помолодеешь.
Слушай: завтра на заре
На широком на дворе
Должен челядь ты заставить
Три котла больших поставить 11 Полонить — взять в плен.
106

И костры под них сложить.
Первый надобно налить
До краёв водой студёной,
А второй — водой варёной,
А последний — молоком,
Вскипятя его ключом.
Вот, коль хочешь ты жениться
И красавцем учиниться —
Ты без платья, налегке,
Искупайся в молоке;
Тут побудь в воде варёной,
А потом ещё в студёной,
И скажу тебе, отец,
Будешь знатный молодец!*
Царь не вымолвил ни слова,
Кликнул тотчас стремяннова.
«Что, опять на окиян? —
Говорит царю Иван.—
Нет уж, дудки, ваша милость!
Уж и то во мне всё сбилось.
Не поеду ни за что!*
—	«Нет, Иванушка, не то.
Завтра я хочу заставить
На дворе котлы поставить
И костры под них сложить.
Первый думаю налить
До краёв водой студёной,
А второй — водой варёной,
А последний — молоком,
Вскипятя его ключом.
Ты же должен постараться,
Пробы ради, искупаться
В этих трёх больших котлах,
В молоке и в двух водах».
—	«Вишь, откуда подъезжает!
Речь Иван тут начинает.—
Шпарят только поросят,
Да индюшек, да цыплят;
Я ведь, глянь, не поросёнок,
Не индюшка, не цыплёнок,
Вот в холодной, так оно
107

Искупаться бы можно,
А подваривать как станешь,
Так меня и не заманишь.
Полно, царь, хитрить-мудрить
Да Ивана проводить!»
Царь, затрясши бородою:
«Что? Рядиться мне с тобою? —
Закричал он.— Но смотри!
Если ты в рассвет зари
Не исполнишь повеленье,—
Я отдам тебя в мученье,
Прикажу тебя пытать,
По кусочкам, разрывать.
Вон отсюда, болесть алая!»
Тут Иванушка, рыдая,
Поплелся на сеновал,
Где конёк его лежал.
«Что, Иванушка, невесел?
Что головушку повесил? —
Говорил ему конёк.—
Чай, наш старый женишок
Снова выкинул затею?»
Пал Иван к коньку на шею,
Обнимал и целовал.
«Ох, беда, конёк1 — сказал.—
Царь вконец меня сбывает;
Сам подумай, заставляет
Искупаться мне в котлах,
В молоке и в двух водах:
Как в одной воде студёной,
А в другой воде варёной,
Молоко, слышь, кипяток».
Говорит ему конёк:
«Вот уж служба, так уж служба!
Тут нужна моя вся дружба.
Как же к слову не сказать:
Лучше б нам пера не брать;
От него-то, от злодея,
Столько бед тебе на шею...
Ну, не плачь же, бог с тобой!
Сладим как-нибудь с бедой.
108

И скорее сам я сгину1,
Чем тебя, Иван, покину.
Слушай: завтра на заре,
В те поры, как на дворе
Ты разденешься, как должно,
Ты скажи царю: „Не можно ль,
Ваша милость, приказать
Горбунка ко мне послать,
Чтоб впоследни с ним проститься".
Царь на это согласится.
Вот как я хвостом махну,
В те котлы мордой макну,
На тебя два раза прысну,
Громким посвистом присвистну,
Ты, смотри же, не зевай:
В молоко сперва ныряй,
Тут в котёл с водой варёной,
А оттудова в студёный.
А теперича молись
Да спокойно спать ложись».
На другой день, утром рано,
Разбудил конёк Ивана:
«Эй, хозяин, полно спать!
Время службу исполнять».
Тут Ванюша почесался,
Потянулся и поднялся,
Помолился на забор
И пошёл к царю во двор.
Там котлы уже кипели;
Подле них рядком сидели
Кучера, и повара,
И служители двора,
Дров усердно прибавляли,
Об Иване толковали
Втихомолку меж собой
И смеялися порой.
1 Сгинуть — погибнуть.
109

Вот и двери растворились,
Царь с царицей появились
И готовились с крыльца
Посмотреть на удальца.
♦	Ну, Ванюша, раздевайся
И в котлах, брат, покупайся!» —
Царь Ивану закричал.
Тут Иван одежду снял,
Ничего не отвечая.
А царица молодая,
Чтоб не видеть наготу,
Завернулася в фату1.
Вот Иван к котлам поднялся,
Глянул в них — и зачесался.
♦	Что же ты, Ванюша, стал? —
Царь опять ему вскричал.—
Исполняй-ка, брат, что должно!»
Говорит Иван: »Не можно ль,
Ваша милость, приказать
Горбунка ко мне прислать?
Я впоследни б с ним простился».
Царь, подумав, согласился
И изволил приказать
Горбунка к нему послать.
Тут слуга конька приводит
И к сторонке сам отходит.
Вот конёк хвостом махнул,
В те котлы мордой макнул,
На Ивана дважды прыснул,
Громким посвистом присвистнул.
На конька Иван взглянул
И в котёл тотчас нырнул,
Тут в другой, там в третий тоже,
И такой он стал пригожий,
Что ни в сказке не сказать,
Ни пером не написать!
Вот он в платье нарядился,
Царь-девице поклонился,
Осмотрелся, подбодрясь,
1 Фата — женское покрывало из легкой ткани.
110

С важным видом, будто князь.
«Эко диво! — все кричали.—
Мы и слыхом не слыхали,
Чтобы льзя1 похорошеть!»
Царь велел себя раздеть,
Два раза перекрестился,
Бух в котёл — и там сварился!
Царь-девица тут встаёт,
Знак к молчанью подаёт,
Покрывало поднимает
И к прислужникам вещает:
«Царь велел вам долго жить!
Я хочу царицей быть.
Люба ль я вам? Отвечайте!
Если люба, то признайте
1 Льзя — можно.
111

Володетелем всего
И супруга моего!*
Тут царица замолчала,
На Ивана показала.
«Люба, люба! — все кричат.—
За тебя хоть в самый ад!
Твоего ради талана1
Признаём царя Ивана!»
Царь царицу тут берёт,
В церковь божию ведёт,
И с невестой молодою
Он обходит вкруг налою.
Пушки с пристани палят;
В трубы кованы трубят;
Все подвалы отворяют,
Бочки с фряжским1 2 выставляют,
1	Талан — счастье, удача.
2	С фряжским — с заморским вином.
112

И, напившися, народ
Что есть мочушки дерёт:
«Здравствуй, царь наш со царицей!
С распрекрасной Царь-девицей!»
Во дворце же пир горой:
Вина льются там рекой,
За дубовыми столами
Пьют бояре со князьями.
Сердцу любо! Я там был,
Мёд, вино и пиво пил;
По усам хоть и бежало,
В рот ни капли не попало.

БРАТЬЯ ЯКОБ И ВИЛЬГЕЛЬМ ГРИММ
1785 — 1863, 1786—1859
БЕЛОСНЕЖКА И КРАСНОЗОРЬКА
На краю леса, в маленькой избушке, одиноко жила
бедная вдова. Перед избушкой у нее был сад, а в саду
росли два розовых куста. На одном из них цвели белые
розы, а на другом — красные.
И были у нее две дочки — одна белее белой розы, дру¬
гая румяней красной. Одну прозвали Белоснежкой, дру¬
гую — Краснозорькой.
Обе девочки были скромные, добрые, работящие, по¬
слушные. Кажется, весь свет обойди — не найдешь лучше!
Только Белоснежка была тише и ласковей, чем её сестра.
Краснозорька любила бегать и прыгать по лугам и по¬
лям, собирать цветы, ловить певчих птичек. А Белоснеж¬
ка охотнее оставалась подле матери: помогала ей по хо¬
зяйству или читала что-нибудь вслух, когда делать было
нечего.
Сёстры так сильно любили друг дружку, что всюду
ходили вместе, взявшись за руки. И если Белоснежка го¬
ворила: «Мы никогда не расстанемся*,— то Краснозорька
прибавляла: «До тех пор, пока живы! А мать закан¬
чивала: «Во всем помогайте друг дружке и всё делите
поровну!*
Часто обе сестры уходили вдвоем в дремучий лес соби¬
рать спелые ягоды. И ни разу ни один хищный зверь не
тронул их, ни один маленький зверек не спрятался от
них в страхе. Зайчик смело брал капустный лист из рук
сестёр, дикая коза, как домашняя, паслась у них на гла¬
зах, олень весело прыгал вокруг, а лесные птицы и не
думали улетать от девочек — они сидели на ветках и
пели им все песни, какие только знали.
Никогда никакой беды не приключалось с ними в ле¬
су. Если, бывало, они замешкаются и ночь застанет их в
чаще, они укладывались рядышком на мягкий мох и спо¬
койно засыпали до утра. Мать знала это и нисколько не
тревожилась за них.
Белоснежка и Краснозорька так чисто прибирали всегда
свой домик, что и заглянуть туда было приятно.
Летом за всем присматривала Краснозорька. Каждое
114

утро, прежде чем просыпалась мать, она ставила возле ее
постели букет цветов, а в букете непременно было по
цветку с каждого розового куста — белая роза и красная.
А зимой в доме хозяйничала Белоснежка. Она разводи¬
ла в очаге огонь и вешала над огнем котелок на крюке.
Котелок был медный, но блестел, как золотой,— так ярко
он был начищен.
Вечером, когда за окнами мела метель, мать говорила:
—	Поди, Белоснежка, закрой поплотнее дверь!
И они втроем усаживались перед очагом.
Мать доставала очки, раскрывала большую, толстую
книгу и принималась читать, а обе девочки сидели за
своими прялками, слушали и пряли. Подле них на полу
лежал барашек, а позади, на насесте, дремал, спрятав го¬
лову под крыло, белый голубок.
Вот как-то раз, когда они сидели так перед огнем и
коротали вечер за книгой и прялкой, кто-то робко посту¬
чался у дверей, словно просил впустить его.
—	Слышишь, Краснозорька? — сказала мать.— Отопри
поскорей! Это, наверное, какой-нибудь путник ищет у нас
приюта и отдыха.
115

Краснозорька пошла и отодвинула засов. Она думала,
что увидит за дверью усталого человека, застигнутого не¬
погодой.
Но нет, на пороге стоял не человек. Это был медведь,
который сразу же просунул в дверь свою огромную чер¬
ную голову.
Краснозорька громко вскрикнула и отскочила назад.
Барашек заблеял. Голубок захлопал крыльями. А Бело¬
снежка спряталась в самый дальний угол, за кровать ма¬
тери.
Медведь посмотрел на них и сказал человечьим го¬
лосом:
—	Не бойтесь1 Я не сделаю вам никакого зла. Я про¬
сто очень озяб и хотел бы хоть немного обогреться у вас.
—	Ах ты, бедный зверь! — сказала мать.— Ложись-ка
вот тут, у огня... Только смотри, поосторожнее — не под¬
пали как-нибудь ненароком свою шубу.
Потом она закричала:
—	Белоснежка! Краснозорька1 Идите сюда поскорей!
Медведь не сделает вам ничего дурного. Он умный и
добрый.
Обе девочки подошли поближе, а за ними и барашек,
и голубок. И скоро уже никто из них не боялся медведя.
—	Дети,— сказал медведь,— почистите-ка немного мою
шубу, а то она вся в снегу.
Девочки принесли метелку, обмели и почистили густой
медвежий мех, и медведь растянулся перед огнем, урча от
удовольствия.
А Белоснежка и Красноаорька доверчиво примостились
возле него и давай тормошить своего неповоротливого гос¬
тя. Они ерошили его шерсть пальцами, ставили свои нож¬
ки к нему на спину, тянули его то вправо, то влево,
дразнили его ореховыми прутьями. А когда зверь начинал
рычать, они звонко смеялись.
Медведь охотно позволял играть с ним и, только когда
его уж очень донимали, ворчал:
—	Белоснежка! Краснозорька! Пощадите!
Долго ль, дети до греха?
Вы убьете жениха.
Когда наступила ночь и пришло время ложиться спать,
мать сказала медведю:
U6

—	Оставайся-ка тут, перед очагом. Здесь ты, по край¬
ней мере, будешь укрыт от ветра и стужи.
Мохнатый гость остался.
На рассвете девочки отворили дверь, и медведь медлен¬
но побрел в лес по снежным сугробам.
Но с той поры каждый вечер в один и тот же час он
приходил к ним, ложился перед очагом и позволял обеим
сестрам тормошить его сколько им вздумается.
Девочки так привыкли к нему, что даже дверей не
закрывали, пока не придет их косматый черный приятель.
И вот наступила весна. Когда всё вокруг зазеленело,
медведь сказал Белоснежке:
—	Прощай. Я должен уйти от вас, и целее лето мы
не увидимся.
—	Да куда ж ты идешь, милый медведь? — спросила
Белоснежка.
—	В лес — охранять свои сокровища от злых карли¬
ков,— ответил медведь.— Зимой, когда земля накрепко за¬
мерзает, они не могут выкарабкаться наверх и поневоле
сидят в своих глубоких норах. Но сейчас солнце обогрело
землю, растопило лед, и они уже, верно, проложили доро¬
гу из своего подземелья на волю, вылезли наружу, всюду
шарят и тащат к себе что приглянется. А уж что попадет
к ним в руки и окажется у них в норе, то не скоро вый¬
дет опять на дневной свет.
Жалко было Белоснежке расставаться с добрым другом.
Она в последний раз отворила ему дверь. А он, пробира¬
ясь мимо нее через порог, зацепился нечаянно за дверной
крюк и вырвал кусочек шерсти. И тут Белоснежке пока¬
залось, что под косматой медвежьей шкурой блеснуло зо¬
лото... Но она глазам своим не поверила. Медведь опро¬
метью бросился бежать и, прежде чем она успела огля¬
нуться, пропал за деревьями.
Вскоре после того послала мать обеих девочек в лес за
хворостом. В чаще девочки набрели на большое дерево,
поваленное наземь непогодой. Ёще издали они заметили,
что возле ствола в траве что-то суетится и прыгает. Но
что это такое — они не могли разобрать.
Сестры подошли поближе и увидели карлика — малень¬
кого старичка с морщинистым лицом и длинной белой,
как снег, бородой. Кончик его бороды попал в трещину
117

дерева, и малыш прыгал и метался, словно собачонка на
веревочке, но никак не мог вырваться на волю.
Завидев девочек, он выпучил свои красные, светящие¬
ся, как искры, глазенки и закричал:
—	Чего ж вы стали? Не можете подойти поближе и
помочь человеку?
—	Да что ты тут делаешь, старичок? — спросила Крас-
нозорька.
—	Глупая любопытная гусыня! — ответил карлик.— Я
хотел расколоть дерево, чтобы наготовить себе мелких
дровец для кухни. На толстых поленьях пригорают наши
нежные легкие кушанья. Ведь мы едим понемножку, а не
набиваем себе брюхо, как вы, грубый жадный народ!.. Я
уж было вколотил в дерево клин, и всё шло отлично, да
проклятая деревяшка оказалась слишком скользкой и ни
с того ни с сего вылетела обратно. Я не успел отскочить,
и мою прекрасную белую бороду защемило, словно тиска¬
ми. Вот она и застряла в трещине, и я, сколько ни
бьюсь, не могу вырваться... Да что вы смеетесь, толстоще¬
кие дуры? Тьфу, и смотреть-то на вас противно!
Девочки изо всех сил старались помочь карлику, но
высвободить его бороду им никак не удалось: уж очень
крепко зажало её в расщелине.
—	Я побегу позову людей,— сказала Краснозорька.
—	Пустые бараньи головы! — заскрипел карлик.—Очень
нужно звать сюда людей! Хватит с меня и вас двоих. Не¬
ужто вы не можете придумать ничего лучшего?
—	Потерпи немножко, человечек,— сказала Белоснеж¬
ка.— Сейчас я тебя выручу.
Она вытащила из кармана маленькие ножницы и от¬
стригла ему кончик бороды.
Чуть только карлик почувствовал себя на свободе, он
схватил запрятанный меж корней дерева и доверху наби¬
тый золотом мешок и крепко завязал его, ворча под нос:
—	Неотесанный народ1.. Отхватили кусок моей роскош¬
ной бороды... Чтоб вам пусто было!
С этими словами он взвалил мешок на плечи и ушел,
даже не поглядев на девочек.
Через несколько дней после того Белоснежка и Красно¬
зорька вздумали наловить к обеду немного рыбы. Придя
на берег ручья, они увидели какого-то большого кузне¬
118

чина, который прыгал около самой воды, словно хотел
кинуться в ручей.
Они подбежали поближе и узнали карлика, которого
недавно видели в лесу.
—	Да что с тобой? — спросила Краснозорька.— Ты, ка¬
жется, собираешься прыгнуть в воду?
—	Я не такой дурак! — крикнул в ответ карлик.— Не¬
ужто вы сами не видите, что это проклятая рыба тянет
меня за собой?
Оказалось, что карлик сидел на берегу и удил рыбу.
На беду, ветер вздумал поиграть его длинной бородой и
намотал ее на леску удочки. И тут, словно нарочно, клю¬
нула большая рыба. У бедняги не хватило силенки выта¬
щить её на берег. Рыба одолела рыболова и потянула его
за собой в воду. Он цеплялся за травинки и соломинки,
но никак не мог удержаться. Рыба металась в воде и
таскала его за собой по берегу то вправо, то влево... Еще
немного, и она утащила бы его на дно.
Девочки подоспели как раз вовремя. Крепко ухватив
карлика, они попытались распутать его бороду. Да где
там! Борода и леска так тесно переплелись, что думать об
этом было нечего.
Оставалось одно: снова достать из кармана маленькие
ножницы и отстричь еще клок бороды.
Чуть только щелкнули ножницы, карлик закричал не
своим голосом:
—	Да где это видано, лягушки вы лупоглазые,— так
уродовать человека! Мало того, что давеча отхватили у
меня конец бороды, теперь они обкорнали её лучшую
часть. Да как я в таком виде своим покажусь! Лх, чтоб
вам на бегу подошвы потерять!
Тут он схватил мешок с жемчугом, запрятанный в ка¬
мышах, и, не сказав больше ни слова, пропал за камнем.
Прошло еще дня три, и вот мать послала обеих дочек
в город — купить иголок, ниток, шнурков и лент.
Дорога шла через пустынную равнину, по которой тут
и там были разбросаны огромные глыбы камня.
Девочки заметили, что в небе парит большая птица.
Медленно кружась, она опускалась всё ниже и ниже и
наконец села неподалеку от девочек, возле одной из скал.
В то же мгновение они услышали чей-то пронзитель¬
ный жалобный крик.
119

Сестры бросились на помощь и с ужасом увидели, что
в когти орла попал их старый знакомый — седобородый
карлик. Птица расправила крылья и уже собиралась уне¬
сти его.
Девочки изо всех сил ухватились за человечка и до
тех пор дергали и тянули его к себе, пока птица не
выпустила свою добычу.
Едва карлик опомнился от испуга, он закричал своим
скрипучим, визгливым голоском:
—	Неужто нельзя было обойтись со мной как-нибудь
поосторожней? Вы в клочья разорвали мой кафтанчик из
такого тонкого сукна!.. Эх вы, неуклюжие, неповоротли¬
вые девчонки!
Он поднял мешок, на этот раз набитый драгоценными
камнями, и юркнул в какую-то нору под скалой.
А девчонки, ничуть не удивившись, пошли дальше:
они уже привыкли к его неблагодарности.
Вечером, окончив в городе свои дела, сестры возвра¬
щались той же дорогой и опять неожиданно увидели кар¬
лика.
Выбрав чистое, ровное местечко, он вытряхнул из свое¬
го мешка драгоценные камни и разбирал их, не думая,
что кто-нибудь так поздно пойдет мимо скал.
В лучах заходящего солнца блестящие камешки так
чудесно мерцали, переливаясь всеми цветами радуги, что
сестры невольно остановились и залюбовались.
Карлик поднял голову и заметил девочек.
—	Ну чего стали, разини? — закричал он, и его пе¬
пельно-серое лицо побагровело от злости.— Что вам тут
надо?
Он открыл рот, чтобы выкрикнуть еще какое-то руга¬
тельство, но тут послышалось грозное рычание, и большой
черный медведь шаром выкатился из леса.
Карлик в страхе отскочил в сторону, но улизнуть в
свою подземную нору ему не удалось: медведь уже был в
двух шагах от него.
Тогда, дрожа от ужаса, он запищал:
—	Дорогой господин медведь, пощадите меня! Я отдам
вам все свои сокровища! Взгляните хоть на те прекрасные
камешки, что лежат перед вами... Только подарите мне
жизнь! Ну на что я вам, такой маленький и щуплень¬
кий? Вы даже не почувствуете меня на зубах. Возьмите
120

лучше этих скверных девчонок! Вот это будет для вас ла¬
комый кусочек. Вы же сами видите, что они жирнее мо¬
лодых перепелок. Скушайте их обеих на здоровье!..
Но медведь и ухом не повел, как будто не слышал,
что говорит ему злой человечек. Он только ударил его
разок своей тяжелой лапой, и карлик больше не шевель¬
нулся.
Девочки очень испугались и бросились было бежать, но
медведь крикнул им вслед:
—	Белоснежка, Краснозорька, не бойтесь, подождите! И
я с вами!
Тут они узнали голос своего старого приятеля и остано¬
вились. Когда же медведь поравнялся с ними, толстая
медвежья шкура вдруг свалилась с него, и они увидели
перед собой прекрасного юношу, с ног до головы одетого
в золото.
—	Я королевич,— сказал юноша.— Этот злой карлик
похитил мои сокровища, а меня самого превратил в мед¬
ведя. Диким зверем должен я был скитаться по лесным
дебрям до тех пор, пока его смерть не освободит меня. И
вот наконец он наказан поделом, а я опять стал челове¬
ком. Но я никогда не забуду, как вы пожалели меня,
когда я был еще в звериной шкуре. Больше мы с вами
не расстанемся. Пусть Белоснежка станет моей женой, а
Краснозорька — женой моего брата.
Так и случилось. Когда пришло время, королевич же¬
нился на Белоснежке, а его брат — на Краснозорьке.
Драгоценные сокровища, унесенные карликом в подзем¬
ные пещеры, снова засверкали на солнце.
Добрая вдова еще долгие годы жила у своих дочерей
спокойно и счастливо. Оба розовых куста она ваяла с со¬
бою. Они росли под её окном. И каждый год расцветали
на них чудесные розы — белые и красные.

Г. X. АНДЕРСЕН
1805 — 1875
СВИНОПАС
Жил-был бедный принц. Королевство у него было ма-
ленькое-премаленькое. Но всё же это было королевство, и
можно было подумать о королеве — жениться. Принц и не
прочь был жениться.
Конечно, немножко смело было бы попросту спросить
дочку самого императора: «Пойдешь за меня?» Но со¬
слать к ней сватов принц мог осмелиться. Он происходил
из старого королевского рода, носил славное имя, и сотни
принцесс согласились бы выйти за него замуж. Ну а доч¬
ка императора?
Вот послушайте.
На могиле покойного отца принца вырос розовый куст
небывалой красоты. Цвел этот куст только один раз в
пять лет, и распускалась в нем одна-единственная роза.
Зато она была так прекрасна и так сладко пахла, что,
нюхая её, можно было забыть все свои горести и заботы.
А еще был у принца соловей, который пел так чудесно,
точно у него в горлышке были спрятаны все самые луч¬
шие песни мира.
И вот принц надумал послать и розу, и соловья в дар
принцессе. Розу и соловья поместили в большие серебря¬
ные ларцы, и послы принца отправились с ними ко двору
императора.
Император велел нести ларцы перед собою — прямо в
залу, где принцесса играла со своими фрейлинами «в гос¬
ти». Больше они ничего не умели делать.
•Увидев ларцы, принцесса захлопала в ладоши.
—	Ах, если б тут был котенок! — сказала она.
Но из ларца вынули прекрасную розу.
—	Как это мило сделано! — воскликнули фрейлины.
—	Больше, чем мило,— сказал император, — это прямо
недурно!
Но принцесса потрогала розу пальчиками и чуть не
расплакалась.
—	Фи, папа! — сказала она.— Это вовсе не искусствен¬
ная роза, а самая настоящая!
—	Фи! — сказали все придворные.— Настоящая?!
122

—	Погодим сердиться. Сначала посмотрим, что в дру¬
гом ларце,— сказал император.
И вот из ларца выпорхнул соловей и запел так чудес¬
но, что просто не к чему было придраться.
—	Очаровательно, восхитительно! Шарман! Сюперб! —
заговорили фрейлины. Они все болтали по-французски —
одна хуже другой.
—	Как эта птичка напоминает органчик покойной им¬
ператрицы! — сказал старый придворный.— Тот же тон, та
же манера!
—	Да! Да! — сказал император и заплакал, как ре¬
бенок.
—	Надеюсь, эта птица не настоящая? — спросила прин¬
цесса.
—	Настоящая! — ответили посланные принца, которые
привезли подарки.
—	Ну, так пусть себе летит куда хочет! — сказала
принцесса и ни за что не захотела позволить принцу лич¬
но явиться к ней.
Но принц не пал духом. Он выпачкал себе лицо чер¬
ной и бурой краской, нахлобучил шапку и постучался в
императорский дворец.
—	Здравствуйте, император! — сказал он.— Не найдется
ли у вас при дворе какой-нибудь должности для меня?
—	Много вас тут ходит да ищет, где бы пристроить¬
ся!—ответил император. — Впрочем, постой, мне нужен сви¬
нопас. У нас страсть сколько свиней расплодилось.
И вот принца назначили придворным свинопасом. Ему
отвели плохонькую каморку рядом со свиными закутка¬
ми. Там он и засел на весь день, а к вечеру смастерил
чудесный котелок. Котелок был кругом обвешан бубенчи¬
ками, и, когда в котелке что-нибудь кипятилось, они на¬
званивали старинную песенку:
Ах, мой милый Августин,
Все прошло, прошло, прошло!
И еще одно чудеснейшее свойство было у котелка: если
над паром, который из него подымался, подержать палец
и понюхать, то по запаху можно было узнать, какое у
кого в городе готовилось кушанье. Вот так котелок! Не то
что какая-то роза1
Принцесса вышла со своими фрейлинами на прогулку,
услыхала вдруг звон бубенчиков и сразу остановилась. Уз¬
123

нала песенку «Ах, мой милый Августин», которую сама
умела играть на фортепьяно, и обрадовалась. Только одну
эту песенку она и выучилась играть — вдобавок одним
пальцем.
—	Ах, ведь и я играю это! — сказала она.— Стало быть,
наш новый свинопас хорошо воспитан. Послушайте, пусть
кто-нибудь из вас пойдет и спросит у него, сколько он хо¬
чет за свои бубенчики.
Одной из фрейлин пришлось надеть деревянные башма¬
ки и пойти на задний двор.
—	Что возьмешь за котелок? — спросила она.
—	Десять поцелуев принцессы,— ответил свинопас.
—	Да ты в уме? — сказала фрейлина.
—	Дешевле не уступлю,— отвечал свинопас.
—- Ну, что он сказал? — спросила принцесса.
—	Не смею и повторить вслух,— отвечала фрейлина.—
Ужас что такое!
—	Ну так шепни на ушко мне!
И фрейлина шепнула.
—	Вот невежа! — сказала принцесса и пошла было
прочь.
Но в это время бубенчики так мило зазвенели:
Ах, мой милый Августин,
Все прошло, прошло, прошло!
—	Послушай,— сказала принцесса,— пойди спроси, не
отдаст ли он котелок за десять поцелуев фрейлин.
—	Нет, спасибо! — ответил свинопас.— Десять поцелуев
принцессы, или котелок останется у меня.
—	Как это скучно! — сказала принцесса.— Ну, придет¬
ся вам всем стать вокруг меня, чтобы, по крайней мере,
никто не увидал нас.
Фрейлины обступили её и растопырили свои юбки.
Свинопас получил десять поцелуев, а принцесса — котелок
с бубенчиками.
То-то началось у них веселье! Весь вечер и весь следу¬
ющий день кипел котелок. Они узнавали, что стряпалось
в любой кухне — от кухни камергера до очага сапожника.
Фрейлины прыгали и хлопали в ладоши.
—	Мы знаем, у кого сегодня сладкий суп и блинчики!
У кого каша и свиные котлеты! Как интересно!
—	О да! — сказала старшая придворная дама.— Очень
интересно!
124

—	Только смотрите держите язык за зубами! — сказала
принцесса.— Я ведь императорская дочка!
—	Помилуйте! — ответили все хором.
А свинопас (вернее сказать — принц, но для них-то он
был свинопасом!) не терял времени даром. Он смастерил
такую трещотку, которая, когда её крутили, играла все¬
возможные вальсы, галопы и польки, какие только разда¬
вались на свете с самого сотворения мира.
—	Но это сюперб! — воскликнула принцесса по-фран¬
цузски, проходя мимо свиного закутка.— Лучше этого я
ничего не слыхала! Сейчас же пойдите спросите у него,
что он возьмет за этот инструмент. Но целоваться я боль¬
ше не стану!
—	Он требует сто поцелуев принцессы, — доложила фрей¬
лина, вернувшись.
—	Да что он — с ума сошел? — сказала принцесса и
пошла было своей дорогой, но, сделав два шага, останови¬
лась.— Ведь я императорская дочь и должна поощрять та¬
ланты! — сказала она.— Скажите свинопасу, что он полу¬
чит как вчера, десять. Остальное доплатят мои фрейлины.
—	Да, но нам бы не хотелось целоваться,— сказали
фрейлины.
—	Вздор! — сказала принцесса.— Уж если я могу с
ним целоваться, то вы и подавно. Не забывайте, что я
кормлю вас и плачу вам жалованье!
Пришлось фрейлине снова пойти к свинопасу.
—	Сто поцелуев принцессы,— повторил свинопас,— или
каждый останется при своем.
—	Становитесь вокруг нас! — скомандовала принцесса.
Фрейлины обступили их, и свинопас стал целовать
принцессу.
В это время на балкон вышел император.
—	Что это за сборище у свиных закутков? — спросил
он себя, протирая глаза и надевая очки.— Э, да это фрей¬
лины опять что-то затеяли! Надо пойти посмотреть.
Он расправил задки своих старых, стоптанных башма¬
ков, служивших ему спальными туфлями, и заторопился
на задний двор, а там стал потихоньку подкрадываться к
фрейлинам. Они же были очень заняты: считали поцелуи,
чтобы расплата была честной и свинопас получил бы ров¬
но столько, сколько ему причиталось, ни больше ни мень-
125

ше. Поэтому никто из них и не заметил, как подкрался
император. А он, подойдя поближе, привстал на цыпочки.
—	Это еще что такое? — спросил он, увидев, что прин¬
цесса целуется со свинопасом. И швырнул в них туфлею
как раз в ту минуту, когда свинопас получал восемьдесят
шестой поцелуй.
—	Вон из моего государства оба! — крикнул рассержен¬
ный император.
И их обоих выпроводили.
Принцесса стояла и плакала. Свинопас бранился, а
дождь поливал их.
—	Ах я несчастная! — сказала принцесса.— Выйти бы
мне лучше за того прекрасного принца! Ах бедная я, не¬
счастная!
Тогда свинопас спрятался за дерево, стер с лица чер¬
ные и бурые пятна, сбросил с себя плохую одежду и по¬
казался принцессе в своем настоящем виде. Он был так
прекрасен, что принцесса низко ему поклонилась, а он
сказал ей:
— Теперь я только презираю тебя. Ты не захотела
взять в мужья честного принца. Ты не оценила настоя¬
щую розу и живого соловья, а за жалкие игрушки могла
целовать свинопаса. Вот и терпи теперь по заслугам!
И он ушел к себе и крепко захлопнул за собой двери.
Принцессе осталось только стоять за дверями да распе¬
вать:
Ах, мой милый Августин,
Все прошло, прошло, прошло!

ПРОИЗВЕДЕНИЯ
РУССКИХ
ПИСАТЕЛЕЙ
XIX ВЕКА

i
l
I
И. А. КРЫЛОВ
1769—1844
КВАРТЕТ
Проказница-Мартышка,	|
Осел,
Козел
Да косолапый Мишка
Затеяли сыграть Квартет.
Достали нот, баса, альта, две скрипки
И сели на лужок под липки —
Пленять своим искусством свет.
Ударили в смычки, дерут, а толку нет.
♦ Стой, братцы, стой! — кричит Мартышка.—
Погодите!
Как музыке идти? Ведь вы не так сидите.
Ты с басом, Мишенька, садись против альта,
Я, прима, сяду против вторы;
Тогда пойдет уж музыка не та:
У нас запляшут лес и горы!»
Расселись, начали Квартет;
Он все-таки на лад нейдет.
128

«Постойте ж, я сыскал секрет! —
Кричит Осел,— мы, верно, уж поладим,
Коль рядом сядем*.
Послушались Осла: уселись чинно в ряд;
А все-таки Квартет нейдет на лад.
Вот пуще прежнего пошли у них разборы
И споры,
Кому и как сидеть.
Случилось Соловью на шум их прилететь.
Тут с просьбой все к нему, чтоб их решить сомненье.
«Пожалуй,— говорят,— возьми на час терпенье,
Чтобы Квартет в порядок наш привесть:
И ноты есть у нас, и инструменты есть,
Скажи лишь, как нам сесть!* —
♦ Чтоб музыкантом быть, так надобно уменье
И уши ваших понежней,—
Им отвечает Соловей,—
А вы, друзья, как ни садитесь,
Всё в музыканты не годитесь*.

СЛОН И МОСЬКА
По улицам Слона водили,
Как видно, напоказ —
Известно, что Слоны в диковинку у нас —
Так за Слоном толпы зевак ходили.
Отколе ни возьмись, навстречу Моська им.
Увидевши Слона, ну на него метаться,
И лаять, и визжать, и рваться,
Ну, так и лезет в драку с ним.
♦	Соседка, перестань срамиться,—
Кй шавка говорит,— тебе ль с Слоном возиться?
Смотри, уж ты хрипишь, а он себе идет
Вперед
И лаю твоего совсем не примечает*.-
♦ Эх, эх! — ей Моська отвечает,—
Вот то-то мне и духу придает,
Что я, совсем без драки,
Могу попасть в большие забияки.
Пускай же говорят собаки:
♦	Ай, Моська! знать, она сильна,
Что лает на Слона!*

ЛИСИЦА И ВИНОГРАД
Голодная кума Лиса залезла в сад;
В нем винограду кисти рделись.
У кумушки глаза и зубы разгорелись,
А кисти сочные, как яхонты, горят;
Лишь то беда, висят они высоко:
Отколь и как она к ним ни зайдет,
Хоть видит око,
Да зуб неймет.
Пробившись попусту час целой,
Пошла и говорит с досадою: *Ну, что ж!
На взгляд-то он хорош,
Да зелен — ягодки нет зрелой:
Тотчас оскомину набьешь*.

I
А С. ПУШКИН
1 799-1837
СКАЗКА О МЕРТВОЙ ЦАРЕВНЕ
И О СЕМИ БОГАТЫРЯХ
Царь с царицею простился,
В путь дорогу снарядился,
И царица у окна
Села ждать его одна.
Ждет-пождет с утра до ночи,
Смотрит в поле, инда очи
Разболелись глядючи
С белой зори до ночи;
Не видать милого друга!
Только видит: вьется вьюга,
Снег валится на поля,
Вся белешенька земля.
132

Девять месяцев проходит,
С поля глаз она не сводит.
Вот в сочельник1 в самый, в ночь
Бог дает царице дочь.
Рано утром гость желанный,
День и ночь так долго жданный,
Издалече наконец
Воротился царь-отец.
На него она взглянула,
Тяжелешенько вздохнула,
Восхищенья не снесла
И к обедне1 2 умерла.
Долго царь был неутешен,
Но как быть? И он был грешен:
Год прошел, как сон пустой,
Царь женился на другой.
Правду молвить, молодица
Уж и впрямь была царица:
Высока, стройна, бела,
И умом и всем взяла;
Но зато горда, ломлива,
Своенравна и ревнива.
Ей в приданое дано
Было зеркальце одно;
Свойство зеркальце имело:
Говорить оно умело.
С ним одним она была
Добродушна, весела,
С ним приветливо шутила
И, красуясь, говорила:
«Свет мой зеркальце, скажи,
Да всю правду доложи:
Я ль на свете всех милее,
Всех румяней и белее?»
И ей зеркальце в ответ:
«Ты, конечно, спору нет;
Ты, царица, всех милее,
1	В сочельник — сочельником назывались дни перед церковными
праздниками — Рождеством и Крещеньем.
2	К обедне (обедня) — к церковной службе, совершаемой днем.
133

Всех румяней и белее*.
И царица хохотать,
И плечами пожимать,
И подмигивать глазами,
И прищелкивать перстами1,
И вертеться, подбочась,
Гордо в зеркальце глядясь.
Но царевна молодая,
Тихомолком расцветая,
Между тем росла, росла,
Поднялась — и расцвела:
Белолица, черноброва,
Нраву кроткого такого.
И жених сыскался ей,
Королевич Елисей.
Сват приехал, царь дал слово,
А приданое готово:
Семь торговых городов
Да сто сорок теремов.
На девичник1 2 собираясь,
Вот царица, наряжаясь
Перед зеркальцем своим,
Перемолвилася с ним:
«Я ль, скажи мне, всех милее,
Всех румяней и белее?»
Что же зеркальце в ответ?
«Ты прекрасна, спору нет;
Но царевна всех милее,
Всех румяней и белее*.
Как царица отпрыгнёт,
Да как ручку замахнет,
Да по зеркальцу как хлопнет,
Каблучком-то как притопнет!..
«Ах ты, мерзкое стекло!
Это врешь ты мне назло.
Как тягаться ей со мною?
1	Перстами (перст; устар.) — пальцами.
2	Девичник.— В старину перед свадьбой у невесты собирались ее под¬
руги; это праздничное сборище называлось девичником.
134

Я в ней дурь-то успокою.
Вишь какая подросла!
И не диво, что бела:
Мать брюхатая сидела
Да на снег лишь и глядела!
Но скажи: как можно ей
Быть во всем меня милей?
Признавайся: всех я краше.
Обойди все царство наше,
Хоть весь мир; мне ровной нет.
Так ли?* Зеркальце в ответ:
♦ А царевна все ж милее,
Все ж румяней и белее*.
Делать нечего. Она,
Черной зависти полна,
Бросив зеркальце под лавку,
Позвала к себе Чернавку
И наказывает ей,
Сенной девушке1 своей,
Весть царевну в глушь лесную
И, связав ее, живую
Под сосной оставить там
На съедение волкам.
Черт ли сладит с бабой гневной?
Спорить нечего. С царевной
Вот Чернавка в лес пошла
И в такую даль свела,
Что царевна догадалась,
И до смерти испугалась,
И взмолилась: «Жизнь моя!
В чем, скажи, виновна я?
Не губи меня, девица!
А как буду я царица,
Я пожалую тебя».
Та, в душе ее любя,
Не убила, не связала,
Отпустила и сказала:
1 Сенной девушке — служанке, живущей в сенях, т. е. в
перед внутренними комнатами.
помещении
135

«Не кручинься, бог с тобой*.
А сама пришла домой.
«Что? — сказала ей царица.—
Где красавица девица?*
— Там, в лесу, стоит одна,—
Отвечает ей она.—
Крепко связаны ей локти;
Попадется зверю в когти.
Меньше будет ей терпеть,
Легче будет умереть.
И молва трезвонить стала:
Дочка царская пропала!
Тужит бедный царь по ней.
Королевич Елисей,
Помолясь усердно богу,
Отправляется в дорогу
За красавицей-душой,
За невестой молодой.
136

Но невеста молодая,
До зари в лесу блуждая,
Между тем все шла да шла
И на терем набрела.
Ей навстречу пес, залая,
Прибежал и смолк, играя;
В ворота вошла она.
На подворье тишина.
Пес бежит за ней, ласкаясь,
А царевна, подбираясь,
Поднялася на крыльцо
И взялася за кольцо;
Дверь тихонько отворилась,
И царевна очутилась
В светлой горнице1; кругом
Лавки, крытые ковром,
Под святыми1 2 стол дубовый,
Печь с лежанкой изразцовой.
Видит девица, что тут
Люди добрые живут;
Знать, не будет ей обидно.
Никого меж тем не видно.
Дом царевна обошла,
Все порядком убрала,
Засветила богу свечку,
Затопила жарко печку,
На полати3 взобралась
И тихонько улеглась.
Час обеда приближался,
Топот по двору раздался:
Входят семь богатырей,
Семь румяных усачей.
Старший молвил: «Что за диво!
Все так чисто и красиво.
1	В горнице (горница) — в верхней комнате с большими окнами.
2	Под святыми — то есть под иконами, на которых изображены свя¬
тые.
3	На полати — на дощатый помост для спанья, устроенный под по¬
толком.
137

Кто-то терем прибирал
Да хозяев поджидал.
Кто же? Выдь и покажися,
С нами честно подружися.
Коль ты старый человек,
Дядей будешь нам навек.
Коли парень ты румяный,
Братец будешь нам названый.
Коль старушка, будь нам мать,
Так и станем величать.
Коли красная девица,
Будь нам милая сестрица*.
И царевна к ним сошла,
Честь хозяям отдала,
В пояс низко поклонилась;
Закрасневшись, извинилась,
Что-де в гости к ним зашла,
Хоть звана и не была.
Вмиг по речи те спознали,
Что царевну принимали;
Усадили в уголок,
Подносили пирожок,
Рюмку полну наливали,
На подносе подавали.
От зеленого вина
Отрекаласл она;
Пирожок лишь разломила,
Да кусочек прикусила,
И с дороги отдыхать
Отпросилась на кровать.
Отвели они девицу
Вверх во светлую светлицу
И оставили одну,
Отходящую ко сну.
День за днем идет, мелькая,
А царевна молодая
Все в лесу, не скучно ей
У семи богатырей.
Перед утренней зарею
Братья дружною толпою
138

Выезжают погулять,
Серых уток пострелять,
Руку правую потешить,
Сорочина1 в поле спешить2,
Иль башку с широких плеч
У татарина отсечь,
Или вытравить из леса
Пятигорского черкеса.
А хозяюшкой она
В терему меж тем одна
Приберет и приготовит,
Им она не прекословит,
Не перечат ей они.
Так идут за днями дни.
Братья милую девицу
Полюбили. К ней в светлицу
Раз, лишь только рассвело,
Всех их семеро вошло.
Старший молвил ей: «Девица,
Знаешь: всем ты нам сестрица,
Всех нас семеро, тебя
Все мы любим, за себя
Взять тебя мы все бы рады,
Да нельзя, так бога ради
Помири нас как-нибудь:
Одному женою будь,
Прочим ласковой сестрою.
Что ж качаешь головою?
Аль отказываешь нам?
Аль товар не по купцам?»
«Ой вы, молодцы честные,
Братцы вы мои родные,—
Им царевна говорит,—
Коли лгу, пусть бог велит
Не сойти живой мне с места.
Как мне быть? ведь я невеста.
Сорочин — сарацин, арабский наездник.
Спешить — здесь: сбить с коня.
139

Для меня вы все равны,
Все удалы, все умны,
Всех я вас люблю сердечно;
Но другому я навечно
Отдана. Мне всех милей
Королевич Елисей *в
Братья молча постояли
Да в затылке почесали.
♦	Спрос не грех. Прости ты нас,
Старший молвил поклонясь,—
Коли так, не эаикнуся
Уж о том*.— «Я не сержуся,—
Тихо молвила она,—
И отказ мой не вина*.
Женихи ей поклонились,
Потихоньку удалились,
И согласно все опять
Стали жить да поживать.
Между тем царица злая,
Про царевну вспоминая,
Не могла простить ее,
А на зеркальце свое
Долго дулась и сердилась;
Наконец об нем хватилась
И пошла за ним, и, сев
Перед ним, забыла гнев,
Красоваться снова стала
И с улыбкою сказала:
♦	Здравствуй, зеркальце! скажи,
Да всю правду доложи:
Я ль на свете всех милее,
Всех румяней и белее?*
И ей зеркальце в ответ:
♦	Ты прекрасна, спору нет.
Но живет без всякой славы,
Средь зеленыя дубравы,
У семи богатырей
Та, что все ж тебя милей*.
И царица налетела
140

Не Чернавку: «Как ты смела
Обмануть меня? и в чем! .*
Та призналася во всем:
Так и так. Царица злая,
Ей рогаткой’ угрожая,
Положила иль не жить,
Иль царевну погубить.
Раз царевна молодая,
Милых братьев поджидая,
Пряла, сидя под окном.
Вдруг сердито под крыльцом
Пес залаял, и девица
Видит: нищая черница2
Ходит по двору, клюкой
-	здесь казнь, наказанье.
-	монахиня
палке, с зв,-нут.ым
141
1	Рогатка
2	Черница
3	Клюка -
V) -

Отгоняя пса. «Постой,
Бабушка, постой немножко,—
Ей кричит она в окошко,—
Пригрожу сама я псу
И кой-что тебе снесу».
Отвечает ей черница:
♦	Ох ты, дитятко девица!
Пес проклятый одолел,
Чуть до смерти не заел.
Посмотри, как он хлопочет!
Выдь ко мне».— Царевна хочет
Выйти к ней и хлеб взяла,
Но с крылечка лишь сошла,
Пес ей под ноги — и лает,
И к старухе не пускает;
Лишь пойдет старуха к ней,
Он, лесного зверя злей,
На старуху. «Что за чудо?
Видно, выспался он худо,—
Ей царевна говорит: —
На ж, лови!» — и хлеб летит.
Старушонка хлеб поймала:
♦	Благодарствую,— сказала.—
Бог тебя благослови;
Вот за то тебе, лови!»
И к царевне наливное,
Молодое, золотое
Прямо яблочко летит...
Пес как прыгнет, завизжит...
Но царевна в обе руки
Хвать — поймала. «Ради скуки
Кушай яблочко, мой свет,
Благодарствуй за обед*.
Старушоночка сказала,
Поклонилась и пропала...
И с царевной на крыльцо
Пес бежит и ей в лицо
Жалко смотрит, грозно воет,
Словно сердце песье ноет,
Словно хочет ей сказать:
Брось! — Она его ласкать,
Треплет нежною рукою:
142

♦ Что, Соколко, что с тобою?
Ляг!* - и в комнату вошла,
Дверь тихонько заперла,
Под окно за пряжу села
Ждать хозяев, а глядела
Все на яблоко. Оно
Соку спелого полно,
Так свежо и так душисто,
Так ру мано-золотисто,
Будто медом налилось!
Видны семечки насквозь...
Подождать она хотела
До обеда; не стерпела,
В руки, яблочко взяла,
К алым губкам поднесла,
Потихоньку прокусила
;!. кусочек проглотила...
Вдруг она, моя душа.
Пошатнулась не дыша,
14U

Белы руки опустила,
Плод румяный уронила,
Закатилися глаза,
И она под образа
Головой на лавку пала
И тиха, недвижна стала...
Братья в ту пору домой
Возвращалися толпой
С молодецкого разбоя.
Им навстречу, грозно воя,
Пес бежит и ко двору
Путь им кажет. «Не к добру!
Братья молвили: — печали
Не минуем*. Прискакали,
Входят, ахнули. Вбежав,
Пес на яблоко стремглав
С лаем кинулся, озлился,
Проглотил его, свалился
И издох. Напоено
Было ядом, знать, оно.
Перед мертвою царевной
Братья в горести душевной
Все поникли головой,
И с молитвою святой
С лавки подняли, одели,
Хоронить ее хотели
И раздумали. Она,
Как под крылышком у сна,
Так тиха, свежа лежала,
Что лишь только не дышала.
Ждали три дня, но она
Не восстала ото сна.
Сотворив обряд печальный,
Вот они во гроб хрустальный
Труп царевны молодой
Положили — и толпой
Понесли в пустую гору,
И в полуночную пору
Гроб ее к шести столбам
На цепях чугунных там
Осторожно привинтили
144

И решеткой оградили;
И, пред мертвою сестрой
Сотворив поклон земной,
Старший молвил: «Спи во гробе.
Вдруг погасла, жертвой злобе,
На земле твоя краса;
Дух твой примут небеса.
Нами ты была любима
И для милого хранима —
Не досталась никому,
Только гробу одному*.
В тот же день царица злая,
Доброй вести ожидая,
Втайне зеркальце взяла
И вопрос свой задала:
«Я ль, скажи мне, всех милее,
Всех румяней и белее?*
И услышала в ответ:
«Ты, царица, спору нет,
Ты на свете всех милее,
Всех румяней и белее».
За невестою своей
Королевич Елисей
Между тем по свету скачет.
Нет как нет1 Он горько плачет,
И кого ни спросит он,
Всем вопрос его мудрен;
Кто в глаза ему смеется,
Кто скорее отвернется;
К красну солнцу наконец
Обратился молодец.
♦Свет наш солнышко! Ты ходишь
Круглый год по небу, сводишь
Зиму с теплою весной,
Всех нас видишь под собой.
Аль откажешь мне в ответе?
Не видало ль где на свете
Ты царевны молодой?
Я жених ей».— «Свет ты мой,—
Красно солнце отвечало,—
145

Я царевны не видало.
Знать, ее в живых уж нет.
Разве месяц, мой сосед,
Где-нибудь ее да встретил
Или след ее заметил».
Темной ночки Елисей
Дождался в тоске своей.
Только месяц показался,
Он за ним с мольбой погнался.
«Месяц, месяц, мой дружок,
Позолоченный рожок!
Ты встаешь во тьме глубокой,
Круглолицый, светлоокий,
И, обычай твой любя,
Звезды смотрят на тебя,
Аль откажешь мне в ответе?
Не видал ли где на свете
Ты царевны молодой?
Я жених ей*.— «Братец мой,—
Отвечает месяц ясный,—
Не видал я девы красной.
На стороже я стою
Только в очередь мою.
Без меня царевна, видно,
Пробежала*.— «Как обидно!» —
Королевич отвечал.
Ясный месяц продолжал:
«Погоди; об ней, быть может,
Ветер знает. Он поможет..
Ты к нему теперь ступай,
Не печалься же, прощай*.
Елисей, не унывая,
К ветру кинулся, взывая:
«Ветер, ветер! Ты могуч,
Ты гоняешь стаи туч,
Ты волнуешь сине море,
Всюду веешь на просторе,
Не боишься никого,
Кроме бога одного.
Аль откажешь мне в ответе?
146

Не видал ли где на свете
Ты царевны молодой?
Я жених ее».— «Постой,
Отвечает ветер буйный,—
Там за речкой тихоструйной
Есть, высокая гора,
В ней глубокая нора:
В той норе, во тьме печальной,
Гроб качается хрустальный
На цепях между столбов.
Не видать ничьих следов
Вкруг того пустого места,
В том гробу твоя невеста».
Ветер дале побежал.
Королевич зарыдал
И пошел к пустому месту,
На прекрасную невесту
Посмотреть еще хоть раз.
Вот идет; и поднялась
Перед ним гора крутая;
Вкруг нее страна пустая;
Под горою темный вход.
Он туда скорей идет.
Перед ним, во мгле печальной,
Гроб качается хрустальный.
И в хрустальном гробе том
147

Спит царевна вечным сном.
И о гроб невесты милой
Он ударился всей силой.
Гроб разбился. Дева вдруг
Ожила. Глядит вокруг
Изумленными глазами.
И, качаясь над цепями,
Привздохнув, произнесла:
«Как же долго я спала!»
И встает она из гроба...
Ах1.. и зарыдали оба.
В руки он ее берет
И на свет из тьмы несет,
И, беседуя приятно,
В путь пускаются обратно,
И трубит уже молва:
Дочка царская жива1
Дома в ту пору без дела
Злая мачеха сидела
Перед зеркальцем своим
И беседовала с ним,
Говоря: «Я ль всех милее,
Всех румяней и белее?»
И услышала в ответ:
♦ Ты прекрасна, слова нет,
Но царевна все ж милее,
Все румяней и белее».
Злая мачеха, вскочив,
Об пол зеркальце разбив,
В двери прямо побежала
И царевну повстречала.
Тут ее тоска взяла,
И царица умерла.
Лишь ее похоронили,
Свадьбу тотчас учинили,
И с невестою своей
Обвенчался Елисей;
И никто с начала мира
Не видал такого пира;
Я там был, мед, пиво пил,
Да усы лишь обмочил.
148

я. в. гоголь
1809-1852
ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЫШ
Повести, изданные пасичником Рудым Паньком
ВЕЧЕР НАКАНУНЕ ИВАНА КУПАЛА
Быль, рассказанная дьячком ***ской церкви
За Фомою Григорьевичем водилась особенного родя
странность: он до смерти не любил пересказывать одно и
то же. Бывало, иногда если упросишь его рассказать что
сызнова, то, смотри, что-нибудь да вкинет новое ид-г
переиначит так, что узнать нельзя. Раз один из тех гос¬
под — нам, простым людям, мудрено и назвать их: пнсг
ки они не писаки, а вот то самое, что барышники на
наших ярмарках: нахватают, напросят, накрадут всякой
всячины, да и выпускают книжечки не толще букваря
каждый месяц или неделю,— один из этих господ и вы¬
манил у Фомы Григорьевича эту самую историю, а он
вовсе и позабыл о ней. Только приезжает из Полтавы тот
самый панич в гороховом кафтане, про которого говори,
я и которого одну повесть вы, думаю, уже прочли,— "р*
возит с собою небольшую книжечку и, развернувши чи
редине, показывает нам. Фома Григорьевич ютов уж* •> .
149

оседлать нос свой очками, но, вспомнив, что он забыл их
подмотать нитками и облепить воском, передал мне. Я,
так как грамоту кое-как разумею и не ношу очков, при¬
нялся читать. Не успел перевернуть двух страниц, как он
вдруг остановил меня за руку.
—	Постойте! наперед скажите мне, что это вы читаете?
Признаюсь, я немного пришел в тупик от такого
вопроса.
—	Как что читаю, Фома Григорьевич? Вашу быль, ва¬
ши собственные слова.
—	Кто вам сказал, что это мои слова?
—	Да чего лучше, тут и напечатано: рассказанная та¬
ким-то дьячком.
—	Плюйте ж на голову тому, кто это напечатал! Бре¬
ше, сучий москаль. Так ли я говорил? Що то еже, як у
кого черт-ма клепки в голови! Слушайте, я вам расскажу
ее сейчас.
Мы придвинулись к столу, и он начал.
Дед мой (царство ему небесное! чтоб ему на том свете
елись одни только буханцы пшеничные да маковники в
меду!) умел чудно рассказывать. Бывало, поведет речь —
целый день не подвинулся бы с места и все бы слушал.
Уж не чета какому-нибудь нынешнему балагуру, который
как начнет москаля везтъ1, да еще и языком таким, буд¬
то ему три дня есть не давали, то хоть берись за шапку
да из хаты. Как теперь помню — покойная старуха, мать
моя, была еще жива,— как в долгий зимний вечер, когда
на дворе трещал мороз и замуровывал наглухо узенькое
стекло нашей хаты, сидела она перед гребнем, выводя ру¬
кою длинную нитку, колыша ногою люльку и напевая
песню, которая как будто теперь слышится мне. Каганец,
дрожа и вспыхивая, как бы пугаясь чего, светил нам в
хате. Веретено жужжало; а мы все, дети, собравшись в
кучу, слушали деда, не слезавшего от старости более пяти
лет с своей печки. Но ни дивные речи про давнюю стари¬
ну, про наезды запорожцев, про ляхов, про молодецкие
дела Подковы, Полтора Кожуха и Сагайдачного не зани¬
мали нас так, как рассказы про какое-нибудь старинное
1 Москаля везть — то есть лгать. (Примеч. Гоголя.)
150

чудное дело, от которых всегда дрожь проходила по телу
и волосы ерошились на голове. Иной раз страх, бывало,
такой заберет от них, что все с вечера показывается бог
знает каким чудищем. Случится, ночью выйдешь за чем
нибудь из хаты, вот так и думаешь, что на постели твоей
уклался спать выходец с того света. И чтобы мне не дове
лось рассказывать этого в другой раз, если не принимал
часто издали собственную положенную в головах свитку
за свернувшегося дьявола! Ио главное в рассказах деда
было то, что в жизнь свою он никогда не лгал, и что»
бывало, ни скажет, то именно так и было. Одну из его
чудных историй перескажу теперь вам. Знаю, что много
наберется таких умников, пописывающих по судам и чи¬
тающих даже гражданскую грамоту, которые, соли дать
им в руки простой Часослов, не разобрали бы ни аза в
нем, а показывать на позор свои зубы — есть уменье. Им
все, что ни расскажешь, в смех. Эдакое поверье разошлось
по свету! Да чего,— вот не люби бог меня и пречистая
дева! вы, может, даже не поверите: раз как-то заикнулся
про ведьм — что ж? нашелся сорвиголова, ведьмам но
верит! Да, слава богу, вот я сколько живу на свете, видел
таких иноверцев, которым провозить попа о решете' было
легче, нежели нашему брату понюхать табаку; а и те
открещивались от ведьм. Но приснись им... нс хочется
только выговорить, что такое, нечего и толковать
об них.
Лет — куды! — более чем за сто, говорил покойник дед
мой, нашего села и не узнал бы никто: хутор, самый бед
ный хутор! Избенок десять, необмазанных, неукрытых,
торчало то сям, то там посереди поля. Ии плотня, ри
сарая порядочного, где бы поставит)» скотину или иоз. Это
ж еще богачи так жили; а посмотрели бы на шипу
братью, на голь: вырытая в земле яма вот вам и хата!
Только по дыму и можно было узнать, что живет там че¬
ловек божий. Вы спросите, отчего они жили так.? Бед •
ность не бедность: потому что тогда козаковал почти вся¬
кий и набирал в чужих землях немало добра; а больше
оттого, что незачем было заводиться порядочною хатою.
Какого народу тогда не шаталось по всем мес ом; Kino . ~ 11 Провозить попа в решете — то есть голготъ на ислопеди. (Чримёч.
Гоголя.)
151

цы, ляхи, литвинство! Бывало то, что и свои наедут ку¬
чами и обдирают своих же. Всего бывало.
В этом-то хуторе показывался часто человек, или, луч¬
ше, дьявол в человеческом образе. Откуда он, зачем при¬
ходил, никто не знал. Гуляет, пьянствует и вдруг пропа¬
дет, как в воду, и слуху нет. Там, глядь — снова будто с
неба упал, рыскает по улицам села, которого теперь и
следу нет и которое было, может, не дальше ста шагов
от Диканьки. Понаберет встречных Козаков: хохот, песни,
деньги сыплются, водка — как вода... Пристанет, бывало,
к красным девушкам: надарит лент, серег, монист — де¬
вать некуда! Правда, что красные девушки немного при¬
задумывались, принимая подарки: бог знает, может, в са¬
мом деле перешли они через нечистые руки. Родная тетка
моего деда, содержавшая в то время шинок по нынешней
Опошнянской дороге, в котором часто разгульничал Басав-
рюк,— так называли этого бесовского человека,— именно
говорила, что ни за какие благополучия в свете не согла¬
силась бы принять от него подарков. Опять, как же и не
взять: всякого проберет страх, когда нахмурит он, бывало,
свои щетинистые брови и пустит исподлобья такой взгляд,
что, кажется, унес бы ноги бог знает куда; а возьмешь —
так на другую же ночь и тащится в гости какой-нибудь
приятель из болота, с рогами на голове, и давай душить
за шею, когда на шее монисто, кусать за палец, когда на
нем перстень, или тянуть за косу, когда вплетена в нее
лента. Бог с ними тогда, с этими подарками! Но вот бе¬
да — и отвязаться нельзя: бросишь в воду — плывет чер¬
товский перстень или монисто поверх воды, и к тебе же в
руки.
152

В селе была церковь, чуть ли еще, как вспомню, не
святого Пантелея. Жил тогда при ней иерей, блаженной
памяти отец Афанасий. Заметив, что Басаврюк и на свет¬
лое воскресение не бывал в церкви, задумал было пожу¬
рить его — наложить церковное покаяние. Куды! насилу
ноги унес. «Слушай, паночв! — загремел он ему в ответ,—
знай лучше свое дело, чем мешаться в чужие, если не хо
чешь, чтобы козлиное горло твое было залеплено горячею
кутьею!» Что делать с окаянным? Отец Афанасий объявил
только, что всякого, кто спознается с Басаврюком, станет
считать за католика, врага Христовой церкви и всего че¬
ловеческого рода.
В том селе был у одного козака, прозвищем Коржа,
работник, которого люди звали Петром Безродным; мо¬
жет, оттого, что никто не помнил ни отца его, ни мате¬
ри. Староста церкви говорил, правда, что они на другой
же год померли от чумы; но тетка моего деда знать этого
не хотела и всеми силами старалась наделить его родней,
хотя бедному Петру было в ней столько нужды, сколько
нам в прошлогоднем снеге. Она говорила, что отец его и
теперь на Запорожье, был в плену у турок, натерпелся
мук бог знает каких и каким-то чудом, переодевшись
евнухом, дал тягу. Чернобровым дивчатам и молодицам
мало было нужды до родни его. Они говорили только, что
если бы одеть его в новый жупан, затянуть красным
поясом, надеть на голову шапку из черных смушек с
щегольским синим верхом, привесить к боку турецкую
саблю, дать в одну руку малахай, в другую люльку в
красивой оправе, то заткнул бы он за пояс всех парубков
тогдашних. Но то беда, что у бедного Петруся всего-навсе¬
го была одна серая свитка, в которой было больше дыр,
чем у иного жида в кармане злотых, И это бы еще не
большая беда, а вот беда: у старого Коржа была дочка
красавица, какую я, думаю, вряд ли доставалось вам ви¬
дывать. Тетка покойного деда рассказывала,— а женщине,
сами знаете, легче поцеловаться с чертом, не во гнев будь
сказано, нежели назвать кого красавицею,— что полнень¬
кие щеки козачки были свежи и ярки, как мак самого
тонкого розового цвета, когда, умывшись божьею росою,
горит он, распрямляет листики и охорашивается перед
только что поднявшимся солнышком; что брови, словно
черные шнурочки, какие покупают теперь для крестов и
153

дукатов девушки наши у проходящих по селам с коробка¬
ми москалей, ровно нагнувшись, как будто гляделись в
яс”ые очи; что роткк, на который глядя облизывалась
тогдашняя молодежь, кажись, на то и создан был, чтобы
дводить соловьиные песни; что волосы ее, черные, как
крылья ворона, и мягкие, как молодой лен (тогда еще де¬
вушки наши не заплетали их в дрибушки, перевивая
красивыми, ярких цветов синдячками), падали курчавыми
5-удрями на шитый золотом кунтуш. Эх, не доведи гос-
г одь возглашать мне больше на крылосе аллилуйя, если
бы, вот тут же, не расцеловал ее, несмотря на то, что
седь пробирается по всему старому лесу, покрывающему
мою макушку, и под боком моя старуха, как бельмо в
глазу. Ну, если где парубок и девка живут близко один
от другого... сами знаете, что выходит. Бывало, ни свет
ни заря, подковы красных сапогов и приметны на том
месте, где раздобаривала Пидорка с своим Петрусем.
Но все бы Коржу и в ум не пришло что-нибудь недоброе,
да раз ну, это уже и видно, что никто другой, как лу¬
кавый дернул,— вздумалось Петрусю, не обсмотревшись
хорошенько в сенях, влепить поцелуй, как говорят, от
всей души в розовые губки козачки, и тот же самый лу¬
кавый,— чтоб ему, собачьему сыну, приснился крест свя¬
той! - настроил сдуру старого хрена отворить дверь хаты.
Одеревенел Корж, разинув рот и ухватясь рукою за двери.
Проклятый поцелуй, казалось, оглушил его совершенно.
Ему почудился он громче, чем удар макогона об стену,
154

которым обыкновенно в наше время мужик прогоняет
кутью, за неимением фузеи и пороха.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже
хотел было покропить ею спину бедного Петра, как, отку¬
да ни возьмись, шестилетний брат Пидоркин, Ивась, при¬
бежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, за¬
кричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!» Что прикажешь
делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на
стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне
когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под
окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы,
да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается
около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощает¬
ся с твоею макушей!» Сказавши это, дал он ему легонь¬
кою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя
земли, полетел стремглав. Вот тебе и доцеловались! Взяла
кручина наших голубков; а тут и слух по селу, что к
Коржу повадился ходить какой-то лях, обшитый золотом,
с усами, с саблею, со шпорами, с карманами, бренчавши¬
ми, как звонок от мешочка, с которым пономарь наш,
Тарас, отправляется каждый день по церкви. Ну, извест¬
но, зачем ходят к отцу, когда у него водится чернобровая
дочка. Вот один раз Пидорка схватила, заливаясь слезами,
на руки Ивася своего:
— Ивасю мой милый, Ивасю мой любый! беги к Пет-
русю, мое золотое дитя, как стрела из лука; расскажи
ему все: любила б его карие очи, целовала бы его белое
личико, да не велит судьба моя. Не один рушник вымо¬
чила горючими слезами. Тошно мне. Тяжело на сердце. И
родной отец — враг мне: неволит идти за нелюбого ляха.
Скажи ему, что и свадьбу готовят, только не будет музы¬
ки на нашей свадьбе: будут дьяки петь вместо кобз и
сопилок. Не пойду я танцевать с женихом своим: понесут
меня. Темная, темная моя будет хата: из кленового дере¬
ва, и вместо трубы крест будет стоять на крыше!
Как будто окаменев, не сдвинувшись с места, слушал
Петро, когда невинное дитя лепетало ему Пидоркины
речи. «А я думал, несчастный, идти в Крым и Туречину,
навоевать золота и с добром приехать к тебе, моя краса¬
вица. Да не быть тому. Недобрый глаз поглядел на нас.
Будет же, моя дорогая рыбка, будет и у меня свадьба:
только и дьяков не будет на той свадьбе; ворон черный
155

нрокрячет вместо попа надо мною; гладкое поле будет
моя хата; сизая туча — моя крыша; орел выклюет мои
карие очи; вымоют дожди козацкие косточки, и вихорь
высушит их. Но что я? на кого? кому жаловаться? Так
уже, видно, бог велел,— пропадать так пропадать!* — да
прямехонько и побрел в шинок.
Тетка покойного деда немного изумилась, увидевши
Нетруся в шинке, да еще в такую пору, когда добрый че¬
ловек идет к заутрене, и выпучила на него глаза, как
будто спросонья, когда потребовал он кухоль сивухи мало
не с полведра. Только напрасно думал бедняжка залить
свое горе. Водка щипала его за язык, словно крапива,
и казалась ему горше полыни. Кинул от себя кухоль на
землю. «Полно горевать тебе, козак!* — загремело что-то
басом над ним. Оглянулся: Басаврюк! У! какая образина!
Волосы — щетина, очи — как у вола! «Знаю, чего недо¬
стает тебе: вот чего!* Тут брякнул он с бесовскою усмеш¬
кою кожаным, висевшим у него возле пояса, кошельком.
Вздрогнул Петро. «Ге-ге-ге! да как горит! — заревел он,
пересыпая на руку червонцы.— Ге-ге-ге! да как звенит! А
ведь и дела только одного потребую за целую гору таких
цацек*.— «Дьявол! — закричал Петро.— Давай его! на все
готов!* Хлопнули по рукам. «Смотри, Петро, ты поспел
как раз в пору: завтра Ивана Купала. Одну только эту
ночь в году и цветет папоротник. Не прозевай! Я тебя бу¬
ду ждать о полночи в Медвежьем овраге».
Я думаю, куры так не дожидаются той поры, когда
баба вынесет им хлебных зерен, как дожидался Петрусь
вечера. То и дело что смотрел, не становится ли тень от
дерева длиннее, не румянится ли понизившееся солныш¬
ко,— и что далее, тем нетерпеливей. Экая долгота! видно,
день божий потерял где-нибудь конец свой. Вот уже и
солнца нет. Небо только краснеет на одной стороне. И
оно уже тускнеет. В поле становится холодней. Примерка-
ет, примеркает и — смерилось. Насилу! С сердцем, только
что не хотевшим выскочить из груди, собрался он в доро¬
гу и бережно спустился густым лесом в глубокий яр, на¬
зываемый Медвежьим оврагом. Басаврюк уже поджидал
там. Темно, хоть в глаза выстрели. Рука об руку пробира¬
лись они по топким болотам, цепляясь за густо разрос¬
шийся терновник и спотыкаясь почти на каждом шагу.
Вот и ровное место. Огляделся Петро: никогда еще не
156

случалось ему заходить сюда. Тут остановился и Ба-
саврюк.
—	Видишь ли ты, стоят перед тобою три пригорка?
Много будет на них цветов разных; но сохрани тебя
нездешняя сила вырвать хоть один. Только же зацветет
папоротник, хватай его и не оглядывайся, что бы тебе
позади ни чудилось.
Петро хотел было спросить... глядь — и нет уже его.
Подошел к трем пригоркам; где же цветы? ничего не ви¬
дать. Дикий бурьян чернел кругом и глушил все своею
густотою. Но вот блеснула на небе зарница, и перед ним
показалась целая гряда цветов, все чудных, все невидан¬
ных; тут же и простые листья папоротника. Поусомнился
Петро и в раздумье стал перед ними, подпершись обеими
руками в боки.
—	Что тут за невидальщина? Десять раз на день, слу¬
чается, видишь это зелье; какое ж тут диво? Не вздумала
ли дьявольская рожа посмеяться?
Глядь — краснеет маленькая цветочная почка и, как
будто живая, движется. В самом деле чудно! Движется и
становится все больше, больше и краснеет, как горячий
уголь. Вспыхнула звездочка, что-то тихо затрещало, и
цветок развернулся перед его очами, словно пламя, осве¬
тив и другие около себя.
«Теперь пора!* — подумал Петро и протянул руку.
Смотрит, тянутся из-за него сотни мохнатых рук также к
цветку, и позади его что-то перебегает с места на место.
Зажмурив глаза, дернул он за стебелек, и цветок остался
в его руках. Все утихло. На пне показался сидящим Ба-
саврюк, весь синий, как мертвец. Хоть бы пошевелился
одним пальцем. Очи недвижно уставлены на что-то, види¬
мое ему одному только; рот вполовину разинут, и ни от¬
вета. Вокруг не шелохнет. Ух, страшно!.. Но вот послы¬
шался свист, от которого захолонуло у Петра внутри,
и почудилось ему, будто трава зашумела, цветы начали
между собою разговаривать голоском тоненьким, будто
серебряные колокольчики; деревья загремели сыпучею
бранью... Лицо Басаврюка вдруг ожило; очи сверкнули.
«Насилу воротилась, яга! — проворчал он сквозь зубы.—
Гляди, Петро, станет перед тобою сейчас красавица: делай
все, что ни прикажет, не то пропал навеки!* Тут разде¬
лил он суковатою палкою куст терновника, и перед ними
157

показалась избушка» как говорится» на курьих ножках.
Басаврюк ударил кулаком» и стена зашаталась. Большая
черная собака выбежала навстречу и с визгом, оборо¬
тившись в кошку» кинулась в глаза им. «Не бесись, не
бесись, старая чертовкаЬ — проговорил Басаврюк, припра¬
вив таким словцом, что добрый человек и уши бы
заткнул. Глядь, вместо кошки старуха» с лицом, сморщив¬
шимся, как печеное яблоко, вся согнутая в дугу; нос
с подбородком словно щипцы, которыми щелкают орехи.
«Славная красавица!» — подумал Петро, и мурашки по¬
шли по спине его. Ведьма вырвала у него цветок из рук,
наклонилась и что-то долго шептала над ним, вспрыски¬
вая какою-то водою. Искры посыпались у ней изо рта;
пена показалась на губах. «Бросай!» — сказала она, отда¬
вая цветок ему. Петро подбросил, и, что за чудо? — цве¬
ток не упал прямо, но долго казался огненным шариком
посреди мрака и, словно лодка, плавал по воздуху; на¬
конец потихоньку начал спускаться ниже и упал так
далеко, что едва приметна была звездочка, не больше
макового зерна. «Здесь!» — глухо прохрипела старуха; а
Басаврюк, подавая ему заступ, примолвил: «Копай здесь,
Петро. Тут увидишь ты столько золота, сколько ни тебе,
ни Коржу не снилось». Петро, поплевав в руки, схватил
заступ, надавил ногою и выворотил землю, в другой, в
третий, еще раз... Что-то твердое!.. Заступ звенит и ней¬
дет далее. Тут глаза его ясно начали различать неболь¬
шой, окованный железом сундук. Уже хотел он было до¬
стать его рукою, но сундук стал уходить в землю, и все,
чем далее, глубже, глубже; а позади его слышался хохот,
более схожий с змеиным шипением. «Нет, не видать тебе
золота, покамест не достанешь крови человеческой!» —
сказала ведьма и подвела к нему дитя лет шести, накры¬
тое белою простынею, показывая знаком, чтобы он отсек
ему голову. Остолбенел Петро. Малость, отрезать ни за
что ни про что человеку голову» да еще и безвинному
ребенку! В сердцах сдернул он простыню, накрывавшую
его голову» и что же? Перед ним стоял Ивась. И ручонки
сложило бедное дитя накрест, и головку повесило... Как
бешеный, подскочил с ножом к ведьме Петро и уже занес
было руку...
— А что ты обещал за девушку?..— грянул Басаврюк
и словно пулю посадил ему в спину.
15S

Ведьма топнула ногою; синее пламя выхватилось из
земли; середина ее вся осветилась и стала как будто из
хрусталя вылита; и все, что ни было под землею, сде¬
лалось видимо как на ладони. Червонцы, дорогие камни,
в сундуках, в котлах, грудами были навалены под тем
самым местом, где они стояли. Глаза его загорелись... ум
помутился... Как безумный, ухватился он за нож, и без¬
винная кровь брызнула ему в очи... Дьявольский хохот
загремел со всех сторон. Безобразные чудища стаями ска¬
кали перед ним. Ведьма, вцепившись руками в обезглав¬
ленный труп, как волк, пила из него кровь... Все пошло
кругом в голове erol Собравши все силы, бросился бежать
он. Все покрылось перед ним красным цветом. Деревья,
все в крови, казалось, горели и стонали. Небо, раскалив¬
шись, дрожало... Огненные пятна, что молнии, мерещи¬
лись в его глазах. Выбившись из сил, вбежал он в свою
лачужку и, как сноп, повалился на землю. Мертвый сон
охватил его.
Два дни и две ночи спал Петро без просыпу. Очнув¬
шись на третий день, долго осматривал он углы своей
хаты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память
его была как карман старого скряги, из которого полушки
не выманишь. Потянувшись немного, услышал он, что в
ногах брякнуло. Смотрит: два мешка с золотом. Тут толь¬
ко, будто сквозь сон, вспомнил он, что искал какого-то
клада, что было ему одному страшно в лесу... Но за
какую цену, как достался он, этого никаким образом не
мог понять.
Увидел Корж мешки и — разнежился: «Сякой, такой
Петрусь, немазаный! да я ли не любил его? да не был ли
у меня он как сын родной?» — и понес хрыч небываль¬
щину, так что того до слез разобрало. Пидорка стала рас¬
сказывать ему, как проходившие мимо цыгане украли
Ивася. Но Петро не мог даже вспомнить лица его: так об¬
морочила проклятая бесовщина! Мешкать было незачем.
Поляку дали под нос дулю, да и заварили свадьбу: напек¬
ли шишек, нашили рушников и хусток, выкатили бочку
горелки; посадили за стол молодых; разрезали каравай;
брякнули в бандуры, цимбалы, сопилки, кобзы — и пошла
потеха...
В старину свадьба водилась не в сравненье с нашей.
Тетка моего деда, бывало, расскажет — люди только! Как
159

дивчата, в нарядном головном уборе из желтых, синих и
розовых стричек, на верх которых навязывался золотой
галун, в тонких рубашках, вышитых по всему шву крас¬
ным шелком и унизанных мелкими серебряными цветоч¬
ками, в сафьянных сапогах на высоких железных подко¬
вах, плавно, словно павы, и с шумом, что вихрь, скакали
в горлице. Как молодицы, с корабликом на голове, кото¬
рого верх сделан был весь из сутозолотой парчи, с неболь¬
шим вырезом на затылке, откуда выглядывал золотой
очипок, с двумя выдавшимися, один наперед, другой
назад, рожками самого мелкого черного смушка; в синих,
из лучшего полутабенеку, с красными клапанами кунту¬
шах, важно подбоченившись, выступали поодиночке и
мерно выбивали гопака. Как парубки, в высоких козац-
ких шапках, в тонких суконных свитках, затянутых ши¬
тыми серебром поясами, с люльками в зубах, рассыпались
перед ними мелким бисером и подпускали турусы. Сам
Корж не утерпел, глядя на молодых, чтоб не тряхнуть
стариною. С бандурою в руках, потягивая люльку и вме¬
сте припевая, с чаркою на голове, пустился старичина,
при громком крике гуляк, вприсядку. Чего не выдумают
навеселе1 Начнут, бывало, наряжаться в хари — боже ты
мой, на человека не похожи! Уж не чета нынешним пере
одеваньям, что бывают на свадьбах наших. Что теперь? —
только что корчат цыганок да москалей. Нет, вот, быва¬
ло, один оденется жидом, а другой чертом, начнут сперва
целоваться, а после ухватятся за чубы... Бог с вами! смех
нападет такой, что за живот хватаешься. Пооденутся в
турецкие и татарские платья: все горит на них, как
жар... А как начнут дуреть да строить штуки... ну, тогда
хоть святых выноси. С теткой покойного деда, которая
сама была на этой свадьбе, случилась забавная история:
была она одета тогда в татарское широкое платье и с
чаркою в руках угощала собрание. Вот одного дернул
лукавый окатить ее сзади водкою; другой, тоже, видно,
не промах, высек в ту же минуту огня, да и поджег...
пламя вспыхнуло, бедная тетка, перепугавшись, давай
сбрасывать с себя, при всех, платье... Шум, хохот, ералаш
поднялся, как на ярмарке. Словом, старики не запомнили
никогда еще такой веселой свадьбы.
Начали жить Пидорка и Петрусь, словно пан с панею.
Всего вдоволь, все блестит... Однако же добрые люди кача¬
160

ли слегка головами, глядя на житье их. «От черта не бу¬
дет добра,— поговаривали все в один голос.— Откуда, как
не от искусителя люда православного, пришло к нему
богатство? Где ему было взять такую кучу золота? Отчего
вдруг, в самый тот день, когда разбогател он, Басаврюк
пропал, как в воду?» Говорите же, что люди выдумыва¬
ют! Ведь в самом деле, не прошло месяца, Петруся никто
узнать не мог. Отчего, что с ним сделалось, бог знает.
Сидит на одном месте, и хоть бы слово с кем. Все думает
и как будто бы хочет что-то припомнить. Когда Пидорке
удастся заставить его о чем-нибудь заговорить, как будто
и забудется, и поведет речь, и развеселится даже; но
ненароком посмотрит на мешки — «постой, постой, поза¬
был!» — кричит, и снова задумается, и снова силится про
что-то вспомнить. Иной раз, когда долго сидит на одном
месте, чудится ему, что вот-вот все сызнова приходит на
ум... и опять все ушло. Кажется: сидит в шинке; несут
ему водку; жжет его водка; противна ему водка; кто-то
подходит, бьет по плечу его... но далее все как будто ту¬
маном покрывается перед ним. Пот валит градом по лицу
его, и он в изнеможении садится на свое место.
Чего ни делала Пидорка: и совещалась с знахарями,
и переполох выливали, и соняшницу заваривали1 — ничто
не помогало. Так прошло и лето. Много Козаков обкоси¬
лось и обжалось; много Козаков, пораэгульнее других, и в
поход потянулось. Стаи уток еще толпились на болотах
наших, но крапивянок уже и в помине не было. В сте¬
пях закраснело. Скирды хлеба то сям, то там, словно ко-
зацкие шапки, пестрели по полю. Попадались по дороге и
возы, наваленные хворостом и дровами. Земля сделалась
крепче и местами стала прохватываться морозом. Уже и
снег начал сеяться с неба, и ветви дерев убрались ине¬
ем, будто заячьим мехом. Вот уже в ясный морозный
день красногрудый снегирь, словно щеголеватый польский
1 Выливают переполох у нас в случае испуга, когда хотят узнать,
отчего приключился он; бросают расплавленное олово или воск в воду;
и чье примут они подобие, то самое перепугало больного; после чего и
весь испуг проходит. Заваривают соняшницу от дурноты и боли в живо¬
те. Для этого зажигают кусок пеньки, бросают в кружку и опрокидыва¬
ют ее вверх дном в миску, наполненную водою и поставленную на жи¬
воте больного; потом, после зашептываний, дают ему выпить ложку
этой самой воды. (Примеч. Гоголя.)
6 - 695
161

шляхтич, прогуливался по снеговым кучам, вытаскивая
зерно, и дети огромными киями гоняли по льду деревян¬
ные кубари, между тем как отцы их спокойно вылежива¬
лись на печке, выходя по временам, с зажженною люль¬
кою в зубах, ругнуть добрым порядком православный мо¬
розец или проветриться и промолотить в сенях залежалый
хлеб. Наконец снега стали таять, и щука хвостом лед
расколотила, а Петро все тот же, и чем далее, тем еще
суровее. Как будто прикованный, сидит посреди хаты,
приставив себе в ноги мешки с золотом. Одичал, оброс во¬
лосами, стал страшен; и все думает об одном, все силится
припомнить что-то; и сердится и злится, что не может
вспомнить. Часто дико подымается с своего места, поводит
руками, вперяет во что-то глаза свои, как будто хочет
уловить его; губы шевелятся, будто хотят произнесть ка¬
кое-то давно забытое слово,— и неподвижно останавлива¬
ются... Бешенство овладевает им; как полоумный, грызет
и кусает себе руки и в досаде рвет клоками волоса, пока¬
мест, утихнув, не упадет, будто в забытьи, и после снова
принимается припоминать, и снова бешенство, и снова
мука...
Что это за напасть божья? Жизнь не в жизнь стала
Пидорке. Страшно ей было оставаться сперва одной в
хате, да после свыклась бедняжка с своим горем. Но
прежней Пидорки уже узнать нельзя было. Ни румянца,
ни усмешки: изныла, исчахла, выплакались ясные очи.
Раз кто-то уже, видно, сжалился над ней, посоветовал
идти к колдунье, жившей в Медвежьем овраге, про кото¬
рую ходила слава, что умеет лечить все на свете болезни.
Решилась попробовать последнее средство; слово за слово,
уговорила старуху идти с собою. Это было ввечеру, как
раз накануне Купала, Петро в беспамятстве лежал на
лавке и не примечал новой гостьи. Как вот мало-помалу
стал приподниматься и всматриваться. Вдруг весь задро¬
жал, как на плахе; волосы поднялись горою... и он засме¬
ялся таким хохотом, что страх врезался в сердце Пидорки.
«Вспомнил, вспомнил!* — закричал он в страшном веселье
и, размахнувши топор, пустил им со всей силы в старуху.
Топор на два вершка вбежал в дубовую дверь. Старуха
пропала, и дитя лет семи, в белой рубашке, с накры¬
тою головою, стало посреди хаты... Простыня слетела.
♦ Ивась!» — закричала Пидорка и бросилась к нему; но
162

привидение все с ног до головы покрылось кровью и осве¬
тило всю хату красным светом. В испуге выбежала она в
сени; но, опомнившись немного, хотела было помочь ему;
напрасно! дверь захлопнулась за нею так крепко, что не
под силу было отпереть. Сбежались люди, принялись сту¬
чать; высадили дверь: хоть бы душа одна. Вся хата полна
дыма, и посередине только, где стоял Петрусь, куча пеп¬
лу, от которого местами подымался еще пар. Кинулись
к мешкам: одни битые черепки лежали вместо червонцев.
Выпуча глаза и разинув рты, не смея пошевельнуть усом,
стояли козаки, будто вкопанные в землю. Такой страх
навело на них это диво.
Что было далее, не вспомню. Пидорка дала обет идти
на богомолье; собрала оставшееся после отца имущество, и
через несколько дней ее точно уже не было на селе. Ку¬
да ушла она, никто не мог сказать. Услужливые старухи
отправили ее было уже туда, куда и Петро потащился; но
приехавший из Киева козак рассказал, что видел в лавре
монахиню, всю высохшую, как скелет, и беспрестанно мо¬
лящуюся, в которой земляки, по всем приметам, узнали
Пидорку; что будто еще никто не слыхал от нее ни одно¬
го слова; что пришла она пешком и принесла оклад к
иконе божьей матери, исцвеченный такими яркими кам¬
нями, что все зажмуривались, на него глядя.
Позвольте, этим еще не все кончилось. В тот самый
день, когда лукавый припрятал к себе Петруся, показался
снова Басаврюк; только все бегом от него. Узнали, что
это за птица: никто другой, как сатана, принявший чело¬
веческий образ для того, чтобы отрывать клады; а как
клады не даются нечистым рукам, так вот он и принима¬
ет к себе молодцев. Того же году все побросали землянки
свои и перебрались в село; но и там, однако ж, не было
покоя от проклятого Басаврюка. Тетка покойного деда го¬
ворила, что именно злился он более всего на нее за то,
что оставила прежний шинок по Опошнянской дороге, и
всеми силами старался выместить все на ней. Раз старши¬
ны села собрались в шинок и, как говорится, беседовали
по чинам за столом, посередине которого поставлен был,
грех сказать чтобы малый, жареный баран. Калякали о
сем и о том, было и про диковинки разные и про чуда.
Вот и померещилось,— еще бы ничего, если бы одному, а
то именно всем,— что баран поднял голову, блудящие гла¬
163

за его ожили и засветились, и вмиг появившиеся черные
щетинистые усы значительно заморгали на присутствую¬
щих. Все тотчас узнали на бараньей голове рожу Басав-
рюка; тетка деда моего даже думала уже, что вот-вот по¬
просит водки... Честные старшины за шапки да скорей
восвояси. В другой раз сам церковный староста, любив¬
ший по временам раздобаривать глаз на глаз с дедовскою
чаркою, не успел еще раза два достать дна, как видит,
что чарка кланяется ему в пояс. Черт с тобою! давай кре¬
ститься!.. А тут с половиною его тоже диво: только что
начала она замешивать тесто в огромной диже, вдруг
дижа выпрыгнула. «Стой, стой!» — куды! подбоченившись
важно, пустилась вприсядку по всей хате... Смейтесь;
однако ж не до смеха было нашим дедам. И даром, что
отец Афанасий ходил по всему селу со святою водою и
гонял черта кропилом по всем улицам, а все еще тетка
покойного деда долго жаловалась, что кто-то, как только
вечер, стучит в крышу и царапается по стене.
Да чего! Вот теперь на этом самом месте, где стоит се¬
ло наше, кажись, все спокойно; а ведь еще не так и дав¬
но, еще покойный отец мой и я запомню, как мимо раз¬
валившегося шинка, который нечистое племя долго после
того поправляло на свой счет, доброму человеку пройти
нельзя было. Из закоптевшей трубы столбом валил дым
и, поднявшись высоко, так, что посмотреть — шапка ва¬
лилась, рассыпался горячими угольями по всей степи, и
черт,— нечего бы и вспоминать его, собачьего сына,— так
всхлипывал жалобно в своей конуре, что испуганные гай-
вороны стаями подымались из ближнего дубового леса и с
диким криком метались по небу.

М. Ю. ЛЕРМОНТОВ
1814-1841
ДВА ВЕЛИКАНА
В шапке золота литого
Старый русский великан
Поджидал к себе другого
Из далеких чуждых стран.
За горами, за долами
Уж гремел об нем рассказ,
И помериться главами
Захотелось им хоть раз.
И пришел с грозой военной
Трехнедельный удалец,—
И рукою дерзновенной
Хвать за вражеский венец.
Но улыбкой роковою
Русский витязь отвечал:
Посмотрел — тряхнул главою...
Ахнул дерзкий — и упал!
Но упал он в дальнем море
На неведомый гранит,
Там, где буря на просторе
Над пучиною шумит.
165

АШИК-КЕРИБ
Турецкая сказка
Давно тому назад, в городе Тифлизе, жил один бога¬
тый турок; много аллах дал ему золота, но дороже золота
была ему единственная дочь Магуль-Мегери; хороши звез¬
ды на небеси, но за звездами живут ангелы, и они еще
лучше, так и Магуль-Мегери была лучше всех девушек
Тифлиза. Был также в Тифлизе бедный Ашик-Кериб; про¬
рок не дал ему ничего, кроме высокого сердца и дара
песен; играя на саазе (балалайка турецкая) и прославляя
древних витязей Туркестана, ходил он по свадьбам увесе¬
лять богатых и счастливых; на одной свадьбе он увидел
Магуль-Мегери, и они полюбили друг друга. Мало было
надежды у бедного Ашик-Кериба получить ее руку — и он
стал грустен, как зимнее небо.
Вот раз он лежал в саду под виноградником и наконец
заснул; в это время шла мимо Магуль-Мегери с своими
подругами; и одна из них, увидев спящего ашика (ба¬
лалаечник), отстала и подошла к нему: «Что ты спишь
под виноградником,—запела она,— вставай, безумный, твоя
газель идет мимо*; он проснулся — девушка порхнула
прочь, как птичка; Магуль-Мегери слышала ее песню и
стала ее бранить. «Если б ты знала,— отвечала та,— кому
я пела эту песню, ты бы меня поблагодарила: это твой
Ашик-Кериб*.— «Веди меня к нему*,—сказала Магуль-
Мегери; и они пошли. Увидев его печальное лицо, Ма¬
гуль-Мегери стала его спрашивать и утешать. «Как мне
не грустить,— отвечал Ашик-Кериб,— я тебя люблю,— и
ты никогда не будешь моею».— «Проси мою руку у отца
моего,— говорила она,— и отец мой сыграет нашу свадьбу
на свои деньги и наградит меня столько, что нам вдвоем
достанет».— «Хорошо,— отвечал он,— положим, Аяк-Ага
ничего не пожалеет для своей дочери; но кто знает, что
после ты не будешь меня упрекать в том, что я ничего
не имел и тебе всем обязан; нет, милая Магуль-Мегери, я
положил зарок на свою душу: обещаюсь семь лет странст¬
вовать по свету и нажить себе богатство либо погибнуть в
дальних пустынях; если ты согласна на это, то по истече¬
нии срока будешь моею*. Она согласилась, но прибавила,
что если в назначенный день он не вернется, то она еде-
166

лается женою Куршуд-бека, который давно уж за нее
сватается.
Пришел Ашик-Кериб к своей матери, взял на дорогу
ее благословение, поцеловал маленькую сестру, повесил
через плечо сумку, оперся на посох странничий и вышел
из города Тифлиза. И вот догоняет его всадник,— он смот¬
рит — это Куршуд-бек. «Добрый путь,— кричал ему бек,—
куда бы ты ни шел, странник, я твой товарищ»; не рад
был Ашик своему товарищу, но нечего делать; долго они
шли вместе, наконец завидели перед собою реку. Ни мос¬
та, ни броду. «Плыви вперед,— сказал Куршуд-бек,— я
за тобою последую». Ашик сбросил верхнее платье и по¬
плыл; переправился, глядь назад — о горе! о всемогущий
аллах! — Куршуд-бек, взяв его одежды, ускакал обратно в
Тифлиз, только пыль вилась за ним змеею по гладкому
полю. Прискакав в Тифлиз, несет бек платье Ашика-Ке-
167

риба к его старой матери. «Твой сын утонул в глубокой
реке,— говорит он,— вот его одежда*. В невыразимой тос¬
ке упала мать на одежды любимого сына и стала обли¬
вать их жаркими слезами; потом взяла их и понесла к
нареченной невестке своей, Магуль-Мегери. «Мой сын уто¬
нул,— сказала она ей,— Куршуд-бек привез его одежды;
ты свободна*. Магуль-Мегери улыбнулась и отвечала: «Не
верь, это все выдумки Куршуд-бека; прежде истечения
семи лет никто не будет моим мужем». Она взяла со
стены свою сааз и спокойно начала петь любимую песню
бедного Ашик-Кериба.
Между тем странник пришел бос и наг в одну дерев¬
ню; добрые люди одели его и накормили; он за то пел
им чудные песни; таким образом переходил он из деревни
в деревню, из города в город, и слава его разнеслась
повсюду. Прибыл он наконец в Халаф; по обыкновению,
взошел в кофейный дом, спросил сааз и стал петь. В это
время жил в Халафе паша, большой охотник до песельни¬
ков; многих к нему приводили — ни один ему не понра¬
вился; его чауши измучились, бегая по городу; вдруг,
проходя мимо кофейного дома, слышат удивительный
голос; они туда. «Иди с нами к великому паше,— закри¬
чали они,— или ты отвечаешь нам головою».— «Я человек
вольный, странник из города Тифлиза,— говорит Ашик-
Кериб,— хочу пойду, хочу нет; пою когда придется, и
ваш паша мне не начальник». Однако, несмотря на то,
его схватили и привели к паше. «Пой»,— сказал паша, и
он запел. И в этой песне он славил свою дорогую Магуль-
Мегери; и эта песня так понравилась гордому паше, что
он оставил у себя бедного Ашик-Кериба. Посыпалось к не¬
му серебро и золото, заблистали на нем богатые одежды;
счастливо и весело стал жить Ашик-Кериб и сделался
очень богат; забыл он свою Магуль-Мегери или нет, не
знаю, только срок истекал, последний год скоро должен
был кончиться, а он и не готовился к отъезду. Прекрас¬
ная Магуль-Мегери стала отчаиваться; в это время от¬
правляется один купец с караваном из Тифлиза с сорока
верблюдами и восемьюдесятью невольниками; призывает
она купца к себе и дает ему золотое блюдо. «Возьми ты
это блюдо,— говорит она,— и в какой бы ты город ни
приехал, выставь это блюдо в своей лавке и объяви везде,
что тот, кто признается моему блюду хозяином и докажет
168

это, получит его и вдобавок вес его золотом*. Отправил¬
ся купец, везде исполнял поручение Магуль-Мегери, но
никто не признался хозяином золотому блюду. Уж он
продал почти все свои товары и приехал с остальными в
Халаф. Объявил он везде поручение Магуль-Мегери. Услы¬
хав это, Ашик-Кериб прибегает в караван-сарай — и видит
золотое блюдо в лавке тифлизского купца. «Это мое»,—
сказал он, схватив его рукою. «Точно твое,— сказал ку¬
пец,— я узнал тебя, Ашик-Кериб; ступай же скорее в
Тифлиз, твоя Магуль-Мегери велела тебе сказать, что срок
истекает, и если ты не будешь в назначенный день, то
она выйдет за другого*. В отчаянии Ашик-Кериб схватил
себя за голову: оставалось только три дня до рокового ча¬
са. Однако он сел на коня, взял с собою суму с золотыми
монетами и поскакал, не жалея коня; наконец измучен¬
ный бегун упал бездыханный на Арзинган-горе, что меж¬
ду Арзиньяном и Арзерумом. Что ему было делать: от
Арзиньяна до Тифлиза два месяца езды, а оставалось
только два дни. «Аллах всемогущий,— воскликнул он,—
если ты уж мне не помогаешь, то мне нечего на земле
делать»,— и хочет он броситься с высокого утеса; вдруг
видит внизу человека на белом коне и слышит громкий
голос: «Оглан, что ты хочешь делать?* — «Хочу уме¬
реть»,— отвечал Ашик. «Слезай же сюда, если так, я те¬
бя убью*. Ашик спустился кое-как с утеса. «Ступай за
мною»,— сказал грозно всадник. «Как я могу за тобою
следовать,— отвечал Ашик,— твой конь летит, как ветер,
а я отягощен сумою*.— «Правда; повесь же суму свою
на седло мое и следуй*. Отстал Ашик-Кериб, как ни ста¬
рался бежать. «Что ж ты отстаешь!* — спросил всадник.
«Как же я могу следовать за тобою, твой конь быстрее
мысли, а я уж измучен».— «Правда, садись же сзади на
коня моего и говори всю правду, куда тебе нужно
ехать*.— «Хоть бы в Арзерум поспеть нонче*,— отвечал
Ашик. «Закрой же глаза*; он закрыл. «Теперь открой».
Смотрит Ашик: перед ним белеют стены и блещут мина¬
реты Арзрума. «Виноват, Ага,— сказал Ашик,— я ошибся,
я хотел сказать, что мне надо в Карс».— «То-то же,— от¬
вечал всадник,— я предупредил тебя, чтобы ты говорил
мне сущую правду; закрой же опять глаза,— теперь от¬
крой*. Ашик себе не верит — то, что это Карс. Он упал
на колени и сказал: «Виноват, Ага, трижды виноват твой
169

слуга Ашик-Кериб, но ты сам знаешь, что если человек
решился лгать с утра, то должен лгать до конца дня; мне
по-настоящему надо в Тифлиз».— «Экой ты неверный,—
сказал сердито всадник,— но, нечего делать, прощаю тебе:
закрой же глаза. Теперь открой*,— прибавил он по про¬
шествии минуты. Ашик вскрикнул от радости: они были
у ворот Тифлиза. Принеся искреннюю свою благодарность
и взяв свою суму с седла, Ашик-Кериб сказал всаднику:
«Ага, конечно, благодеяние твое велико, но сделай еще
больше; если я теперь буду рассказывать, что в один день
поспел из Арзиньяна в Тифлиз, мне никто не поверит;
дай мне какое-нибудь доказательство*.— «Наклонись,—
сказал тот, улыбнувшись,— и возьми из-под копыта коня
комок земли и положи себе за пазуху; и тогда если не
станут верить истине слов твоих, то вели к себе привести
слепую, которая семь лет уж в этом положении, помажь
ей глаза— и она увидит*. Ашик взял кусок земли из-под
копыта белого коня, но только он поднял голову, всадник
и конь исчезли; тогда он убедился в душе, что его покро¬
витель был не кто иной, как Хадерилиаз (св. Георгий).
Только поздно вечером Ашик-Кериб отыскал дом свой;
стучит он в двери дрожащею рукою, говоря: «Ана, ана
(мать), отвори: я божий гость, я холоден и голоден; про¬
шу, ради странствующего твоего сына, впусти меня*. Сла¬
бый голос старухи отвечал ему: «Для ночлега путников
есть дома богатых и сильных, есть теперь в городе свадь¬
бы — ступай туда; там можешь провести ночь в удоволь¬
ствии».— «Ана,— отвечал он,— я здесь никого знакомых
не имею и потому повторяю мою просьбу: ради странству¬
ющего твоею сына впусти меня». Тогда сестра его говорит
матери: «Мать, я встану и отворю ему двери».— «Негод¬
ная,— отвечала старуха,— ты рада принимать молодых
людей и угощать их, потому что вот уже семь лет, как я
от слез потеряла зрение». Но дочь, не внимая ее упрекам,
встала, отперла двери и впустила Ашик-Кериба: сказав
обычное приветствие, он сел и с тайным волнением стал
осматриваться: и видит он — на стене висит в пыльном
чехле его сладкозвучная сааз. И стал он спрашивать у
матери: «Что висит у тебя на стене?» — «Любопытный ты
гость,— отвечала она,—■ будет и того, что тебе дадут кусок
хлеба и завтра отпустят тебя с богом*.— «Я уж сказал те¬
бе,— возразил он,— что ты моя родная мать, а это сестра
170

моя, и потому прошу объяснить мне, что это висит на
стене?* — «Это сааз, сааз*,— отвечала старуха сердито, не
веря ему. «А что значит сааз?* — «Сааз то значит, что
на ней играют и поют песни*. И просит Ашик-Кериб,
чтоб она позволила сестре снять сааз и показать ему.
«Нельзя,— отвечала старуха,— это сааз моего несчастного
сына, вот уже семь лет она висит на стене и ничья жи¬
вая рука до нее не дотрагивалась*. Но сестра его встала,
сняла со стены сааз и отдала ему; тогда он поднял глаза
к небу и сотворил такую молитву; «01 всемогущий аллах!
если я должен достигнуть до желаемой цели, то моя семи¬
струнная сааз будет так же стройна, как в тот день, ког¬
да я в последний раз играл на ней*. И он ударил по
медным струнам, и струны согласно заговорили, и он на¬
чал петь: «Я бедный Кериб (нищий) — и слова мои бед¬
ны; но великий Хадерилиаз помог мне спуститься с кру¬
того утеса, хотя я беден и бедны слова мои. Узнай меня,
мать, своего странника*. После этого мать его зарыдала
и спрашивает его: «Как тебя зовут?* — «Рашид» (храб¬
рый),— отвечал он.— «Раз говори, другой раз слушай, Ра¬
шид,— сказала она,— своими речами ты изрезал сердце
мое в куски. Нынешнюю ночь я во сне видела, что на
голове моей волосы побелели, а вот уж семь лет я ослепла
от слез: скажи мне ты, который имеешь его голос, когда
мой сын придет?* — И дважды со слезами она повторила
ему просьбу. Напрасно он называл себя ее сыном, но она
не верила, и спустя несколько времени просит он: «По¬
зволь мне, матушка, взять сааз и идти, я слышал, здесь
близко есть свадьба: сестра меня проводит; я буду петь
и играть, и все, что получу, принесу сюда и разделю
с вами».— «Не позволю,-— отвечала старуха,— с тех пор,
как нет моего сына, его сааз не выходила из дому». Но
он стал клясться, что не повредит ни одной струны.— «А
если хоть одна струна порвется,— продолжал Ашик,— то
отвечаю моим имуществом*. Старуха ощупала его сумы и,
узнав, что они наполнены монетами, отпустила его; про¬
водив его до богатого дома, где шумел свадебный пир,
сестра осталась у дверей слушать, что будет.
В этом доме жила Магуль-Мегери, и в эту ночь она
должна была сделаться женою Куршуд-бека. Куршуд-бек
пировал с родными и друзьями, а Магуль-Мегери, сидя за
богатою чапрой (занавес) с своими подругами, держала в
171

одной руке чашу с ядом, а в другой острый кинжал: она
поклялась умереть прежде, чем опустит голову на ложе
Куршуд-бека. И слышит она из-за чапры, что пришел не¬
знакомец, который говорил: «Селям алейкюм: вы здесь ве¬
селитесь и пируете, так позвольте мне, бедному странни¬
ку, сесть с вами, и за то я спою вам песню».— «Почему
же нет,— сказал Куршуд-бек.— Сюда должны быть впу¬
скаемы песельники и плясуны, потому что здесь свадьба:
спой же что-нибудь, Ашик (певец), и я отпущу тебя с
полной горстью золота*.
Тогда Куршуд-бек спросил его: «А как тебя зовут, пут¬
ник?» — «Шинды Гёрурсез (скоро узнаете)*.— «Что это за
имя,— воскликнул тот со смехом.— Я первый раз такое
слышу!» — «Когда мать моя была мною беременна и му¬
чилась родами, то многие соседи приходили к дверям
спрашивать, сына или дочь бог ей дал: им отвечали шин-
ды-гёрурсез (скоро узнаете). И вот поэтому, когда я ро¬
дился, мне дали это имя*.— После этого он взял сааз и
начал петь:
♦ В городе Халафе я пил мисирское вино, но бог мне
дал крылья, и я прилетел сюда в день».
Брат Куршуд-бека, человек малоумный, выхватил кин¬
жал, воскликнув: «Ты лжешь; как можно из Халафа при¬
ехать сюда в три дни?»
«За что ж ты меня хочешь убить,— сказал Ашик,—
певцов обыкновенно со всех четырех сторон собирают в
одно место; и я с вас ничего не беру, верьте мне или не
верьте*.
«Пускай продолжает»,— сказал жених, и Ашик-Кериб
запел снова:
«Утренний намаз творил я в Арзиньянской долине,
полуденный намаз в городе Арзруме; пред захождением
солнца творил намаз в городе Карсе, а вечерний намаз в
Тифлизе. Аллах дал мне крылья, и я прилетел сюда; дай
бог, чтоб я стал жертвою белого коня, он скакал быстро,
как плясун по канату, с горы в ущелья, из ущелья на
гору: Маулям (создатель) дал Ашику крылья, и он приле¬
тел на свадьбу Магуль-Мегери*.
Тогда Магуль-Мегери, узнав его голос, бросила яд в од¬
ну сторону, а кинжал в другую. «Так-то ты сдержала
свою клятву,— сказали ее подруги,— стало быть, сегодня
ночью ты будешь женою Куршуд-бека*.— «Вы не узнали,
172

а я узнала милый мне голос,— отвечала Магуль-Мегери;
и, взяв ножницы, она прорезала чапру. Когда же посмот¬
рела и точно узнала своего Ашик-Кериба, то вскрикнула,
бросилась к нему на шею, и оба упали без чувств. Брат
Куршуд-бека бросился на них с кинжалом, намереваясь
заколоть обоих, но Куршуд-бек остановил его, примолвив:
«Успокойся и знай: что написано у человека на лбу при
его рождении, того он не минует*.
Придя в чувство, Магуль-Мегери покраснела от стыда,
закрыла лицо рукою и спряталась за чапру.
♦ Теперь точно видно, что ты Ашик-Кериб,— сказал же¬
них,— но поведай, как же ты мог в такое короткое время
проехать такое великое пространство?* — «В доказатель¬
ство истины,— отвечал Ашик,— сабля моя перерубит ка¬
мень, если же я лгу, то да будет шея моя тоньше воло¬
ска; но лучше всего приведите мне слепую, которая бы
семь лет уже не видала свету божьего, и я возвращу ей
зрение*. Сестра Ашик-Кериба, стоявшая у двери, услышав
такую речь, побежала к матери. «Матушка! — закричала
она.— Это точно брат и точно твой сын Ашик-Кериб*,—
и, взяв ее под руку, привела старуху на пир свадебный.
Тогда Ашик взял комок земли из-за пазухи, развел его
водою и намазал матери глаза, примолвя: «Знайте все
люди, как могущ и велик Хадерилиаз»,— и мать его про¬
зрела. После этого никто не смел сомневаться в истине
слов его, и Куршуд-бек уступил ему безмолвно прекрас¬
ную Магуль-Мегери.
Тогда в радости Ашик-Кериб сказал ему: «Послушай,
Куршуд-бек, я тебя утешу: сестра моя не хуже твоей
прежней невесты, я богат: у ней будет не менее серебра и
золота; итак, возьми ее за себя — и будьте так же счаст¬
ливы, как я с моей дорогою Магуль-Мегери».

Я. С. ТУРГЕНЕВ
1818-1883
ЗАПИСКИ ОХОТНИКА
БЕЖИН ЛУГ
Был прекрасный июльский день, один из тех дней,
которые случаются только тогда, когда погода установилась
надолго. С самого раннего утра небо ясно; утренняя заря
не пылает пожаром: она разливается кротким румянцем.
Солнце — не огнистое, не раскаленное, как во время зной¬
ной засухи, не тускло-багровое, как перед бурей, но свет¬
лое и приветливо лучезарное — мирно всплывает под
узкой и длинной тучкой, свежо просияет и погрузится в
лиловый ее туман. Верхний, тонкий край растянутого об¬
лачка засверкает змейками; блеск их подобен блеску кова¬
ного серебра... Но вот опять хлынули играющие лучи,— и
весело, и величаво, словно взлетая, поднимается могучее
светило. Около полудня обыкновенно появляется множест¬
во круглых высоких облаков, золотисто-серых, с нежными
белыми краями. Подобно островам, разбросанным по бес¬
конечно разлившейся реке, обтекающей их глубоко про¬
174

зрачными рукавами ровной синевы, они почти не трога¬
ются с места; далее, к небосклону, они сдвигаются, тес¬
нятся, синевы между ними уже не видать; но сами они
так же лазурны, как небо: они все насквозь проникнуты
светом и теплотой. Цвет небосклона, легкий, бледно-лило¬
вый, не изменяется во весь день и кругом одинаков; ни¬
где не темнеет, не густеет гроза; разве кое-где протянутся
сверху вниз голубоватые полосы; то сеется едва заметный
дождь. К вечеру эти облака исчезают; последние из них,
черноватые и неопределенные, как дым, ложатся розовы¬
ми клубами напротив заходящего солнца; на месте, где
оно закатилось так же спокойно, как спокойно взошло на
небо, алое сиянье стоит недолгое время над потемневшей
землей, и, тихо мигая, как бережно несомая свечка,
затеплится на нем вечерняя звезда. В такие дни краски
все смягчены; светлы, но не ярки; на всем лежит печать
какой-то трогательной кротости. В такие дни жар бывает
иногда весьма силен, иногда даже «парит» по скатам
полей; но ветер разгоняет, раздвигает накопившийся зной,
и вихри-круговороты — несомненный признак постоянной
погоды — высокими белыми столбами гуляют по дорогам
через пашню. В сухом и чистом воздухе пахнет полынью,
сжатой рожью, гречихой; даже за час до ночи вы не чув¬
ствуете сырости. Подобной погоды желает земледелец для
уборки хлеба...
В такой точно день охотился я однажды за тетеревами
в Чернском уезде, Тульской губернии. Я нашел и настре¬
лял довольно много дичи; наполненный ягдташ немило¬
сердно резал мне плечо, но уже вечерняя заря погасла, и
в воздухе, еще светлом, хотя не озаренном более лучами
закатившегося солнца, начинали густеть и разливаться
холодные тени, когда я решился, наконец, вернуться к
себе домой. Быстрыми шагами прошел я длинную «пло¬
щадь» кустов, взобрался на холм и, вместо ожиданной
знакомой равнины с дубовым леском направо и низенькой
белой церковью в отдалении, увидал совершенно другие,
мне неизвестные места. У ног моих тянулась узкая доли¬
на; прямо, напротив, крутой стеной возвышался частый
осинник. Я остановился в недоумении, оглянулся... «Эге! —
подумал я,— да это я совсем не туда попал: я слишком
забрал вправо»,— и, сам дивясь своей ошибке, проворно
спустился с холма. Меня тотчас охватила неприятная,
175

неподвижная сырость, точно я вошел в погреб, густая,
высокая трава на дне долины, вся мокрая, белела ровной
скатертью; ходить по ней было как-то жутко. Я поскорей
выкарабкался на другую сторону и пошел, забирая влево,
вдоль осинника. Летучие мыши уже носились над его
заснувшими верхушками, таинственно кружась и дрожа
на смутно-ясном небе; резво и прямо пролетел в вышине
запоздалый ястребок, спеша в свое гнездо. ♦Вот как толь¬
ко я выйду на тот угол,— думал я про себя,— тут сейчас
и будет дорога, а с версту крюку я дал1*
Я добрался наконец до угла леса, но там не было
никакой дороги: какие-то некошеные, низкие кусты ши¬
роко расстилались передо мною, а за ними далеко-дале¬
ко виднелось пустынное поле. Я опять остановился. »Что
за притча?.. Да где же я?* Я стал припоминать, как
и куда ходил в течение дня... ♦Э! да это Парахинские
кусты! — воскликнул я наконец,— точно! вон это, долж¬
но быть, Синдеевская роща... Да как же это я сюда
зашел? Так далеко?.. Странно! Теперь опять нужно вправо
взять».
Я пошел вправо, через кусты. Между тем ночь прибли¬
жалась и росла, как грозовая туча; казалось, вместе с
вечерними парами отовсюду поднималась и даже с выши¬
ны лилась темнота. Мне попалась какая-то неторная, за¬
росшая дорожка; я отправился по ней, внимательно по¬
глядывая вперед. Все кругом быстро чернело и утихало,
одни перепела изредка кричали. Небольшая ночная пти¬
ца, неслышно и низко мчавшаяся на своих мягких
крыльях, почти наткнулась на меня и пугливо нырнула в
сторону. Я вышел на опушку кустов и побрел по полю
межой. Уже я с трудом различал отдаленные предметы;
поле неясно белело вокруг; за ним, с каждым мгновени¬
ем надвигаясь громадными клубами, вздымался угрюмый
мрак. Глухо отдавались мои шаги в застывающем возду¬
хе. Побледневшее небо стало опять синеть — но то уже
была синева ночи. Звездочки замелькали, зашевелились
на нем.
Что я было принял за рощу, оказалось темным и
круглым бугром. *Да где ж это я?» — повторил я опять
вслух, остановился в третий раз и вопросительно посмот¬
рел на свою английскую желто-пегую собаку Дианку,
решительно умнейшую изо всех четвероногих тварей. Но
176

умнейшая из четвероногих тварей только повиляла хво¬
стиком, уныло моргнула усталыми глазками и не подала
мне никакого дельного совета. Мне стало совестно перед
ней, и я отчаянно устремился вперед, словно вдруг дога¬
дался, куда следовало идти, обогнул бугор и очутился в
неглубокой, кругом распаханной лощине. Странное чувст¬
во тотчас овладело мной. Лощина эта имела вид почти
правильного котла с пологими боками; на дне ее торчало
стоймя несколько больших белых камней,— казалось, они
сползлись туда для тайного совещания,— и до того в ней
было немо и глухо, так плоско, так уныло висело над
нею небо, что сердце у меня сжалось. Какой-то зверок
слабо и жалобно пискнул между камней. Я поспешил вы¬
браться назад на бугор. До сих пор я все еще не терял
надежды сыскать дорогу домой; но тут я окончательно
удостоверился в том, что заблудился совершенно, и, уже
нисколько не стараясь узнавать окрестные места, почти
совсем потонувшие во мгле, пошел себе прямо, по звез¬
дам — наудалую... Около получаса шел я так, с трудом
переставляя ноги. Казалось, отроду не бывал я в таких
пустых местах: нигде не мерцал огонек, не слышалось
никакого звука. Один пологий холм сменялся другим,
поля бесконечно тянулись за полями, кусты словно вста¬
вали вдруг из земли перед самым моим носом. Я все шел
и уже собирался было прилечь где-нибудь до утра, как
вдруг очутился над страшной бездной.
Я быстро отдернул занесенную ногу и, сквозь едва про¬
зрачный сумрак ночи, увидел далеко под собою огромную
177

равнину. Широкая река огибала ее уходящим от меня
полукругом; стальные отблески воды, изредка и смутно
мерцая, обозначали ее теченье. Холм, на котором я нахо¬
дился, спускался вдруг почти отвесным обрывом; его гро¬
мадные очертания отделялись, чернея, от синеватой воз¬
душной пустоты, и прямо подо мною, в углу, образован¬
ном тем обрывом и равниной, возле реки, которая в этом
месте стояла неподвижным, темным зеркалом, под самой
кручью холма, красным пламенем горели и дымились
друг подле дружки два огонька. Вокруг них копошились
люди, колебались тени, иногда ярко освещалась передняя
половина маленькой кудрявой головы...
Я узнал наконец, куда я зашел. Этот луг славится в
наших околотках под названием Бежина Луга... Но вер¬
нуться домой не было никакой возможности, особенно в
ночную пору; ноги подкашивались подо мной от устало¬
сти. Я решился подойти к огонькам и, в обществе тех
людей, которых принял за гуртовщиков, дождаться зари.
Я благополучно спустился вниз, но не успел выпустить
из рук последнюю, ухваченную мною ветку, как вдруг
две большие, белые, лохматые собаки со злобным лаем
бросились на меня. Детские звонкие голоса раздались
вокруг огней; два-три мальчика быстро поднялись с зем¬
ли. Я откликнулся на их вопросительные крики. Они
подбежали ко мне, отозвали тотчас собак, которых осо¬
бенно поразило появление моей Дианки, и я подошел
к ним.
Я ошибся, приняв людей, сидевших вокруг тех огней,
за гуртовщиков. Это просто были крестьянские ребятишки
из соседней деревни, которые стерегли табун. В жаркую
пору лошадей выгоняют у нас на ночь кормиться в поле:
днем мухи и оводы не дали бы им покоя. Выгонять
перед вечером и пригонять на утренней заре табун —
большой праздник для крестьянских мальчиков. Сидя без
шапок и в старых полушубках на самых бойких клячон¬
ках, мчатся они с веселым гиканьем и криком, болтая
руками и ногами, высоко подпрыгивают, звонко хохочут.
Легкая пыль желтым столбом поднимается и несется по
дороге; далеко разносится дружный топот, лошади бегут,
навострив уши; впереди всех, задравши хвост и беспре¬
станно меняя ногу, скачет какой-нибудь рыжий космач, с
репейниками в спутанной гриве.
Х78

Я сказал мальчикам, что заблудился, и подсел к ним.
Они спросили меня, откуда я, помолчали, посторонились.
Мы немного поговорили. Я прилег под обглоданный кус¬
тик и стал глядеть кругом. Картина была чудесная: около
огней дрожало и как будто замирало, упираясь в темноту,
круглое красноватое отражение; пламя, вспыхивая, изред¬
ка забрасывало за черту того круга быстрые отблески;
тонкий язык света лизнет голые сучья лозника и разом
исчезнет; острые, длинные тени, врываясь на мгновенье, в
свою очередь добегали до самых огоньков: мрак боролся со
светом. Иногда, когда пламя горело слабее и кружок све¬
та суживался, из надвинувшейся тьмы внезапно выставля¬
лась лошадиная голова, гнедая, с извилистой проточиной,
или вся белая, внимательно и тупо смотрела на нас, про¬
ворно жуя длинную траву, и, снова опускаясь, тотчас
скрывалась. Только слышно было, как она продолжала
жевать и отфыркивалась. Из освещенного места трудно
разглядеть, что делается в потемках, и потому вблизи все
казалось задернутым почти черной завесой; но далее к
небосклону длинными пятнами смутно виднелись холмы
и леса. Темное, чистое небо торжественно и необъятно
высоко стояло над нами со всем своим таинственным ве¬
ликолепием. Сладко стеснялась грудь, вдыхая тот особен¬
ный, томительный и свежий запах — запах русской лет¬
ней ночи. Кругом не слышалось почти никакого шума...
Лишь изредка в близкой реке с внезапной звучностью
плеснет большая рыба и прибрежный тростник слабо
зашумит, едва поколебленный набежавшей волной... Одни
огоньки тихонько потрескивали.
Мальчики сидели вокруг их; тут же сидели и те две
собаки, которым так было захотелось меня съесть. Они
еще долго не могли примириться с моим присутствием и,
сонливо щурясь и косясь на огонь, изредка рычали с нео¬
быкновенным чувством собственного достоинства; сперва
рычали, а потом слегка визжали, как бы сожалея о не¬
возможности исполнить свое желание. Всех мальчиков
было пять: Федя, Павлуша, Ильюша, Костя и Ваня. (Из
их разговоров я узнал их имена и намерен теперь же
познакомить с ними читателя.)
Первому, старшему изо всех, Феде, вы бы дали лет
четырнадцать. Это был стройный мальчик, с красивыми и
тонкими, немного мелкими чертами лица, кудрявыми бе-
179

локурыми волосами, светлыми глазами и постоянной, по-
лувеселой, полурассеянной улыбкой. Он принадлежал, по
всем приметам, к богатой семье и выехал-то в поле не по
нужде, а так, для забавы. На нем была пестрая ситцевая
рубаха с желтой каемкой; небольшой новый армянок,
надетый внакидку, чуть держался на его узеньких плечи¬
ках; на голубеньком поясе висел гребешок. Сапоги его с
низкими голенищами были точно его сапоги — не отцов¬
ские. У второго мальчика, Павлуши, волосы были вскло¬
ченные, черные, глаза серые, скулы широкие, лицо блед¬
ное, рябое, рот большой, но правильный, вся голова ог¬
ромная, как говорится, с пивной котел, тело приземистое,
неуклюжее. Малый был неказистый — что и говорить! — а
все-таки он мне понравился: глядел он очень умно и прямо,
да и в голосе у него звучала сила. Одеждой своей он
щеголять не мог: вся она состояла из простой замашной
рубахи да из заплатанных портов. Лицо третьего, Илью-
ши, было довольно незначительно: горбоносое, вытянутое,
подслеповатое, оно выражало ’ какую-то тупую, болезнен¬
ную заботливость; сжатые губы его не шевелились, сдви¬
нутые брови не расходились — он словно все щурился от
огня. Его желтые, почти белые волосы, торчали острыми
косицами из-под низенькой войлочной шапочки, которую
он обеими руками то и дело надвигал себе на уши. На
нем были новые лапти и онучи; толстая веревка, три
раза перевитая вокруг стана, тщательно стягивала его
опрятную черную свитку. И ему и Павлуше на вид было
не более двенадцати лет. Четвертый, Костя, мальчик лет
десяти, возбуждал мое любопытство своим задумчивым и
печальным взором. Все лицо его было невелико, худо, в
веснушках, книзу заострено, как у белки; губы едва было
можно различит^; но странное впечатление производили
его большие, черные, жидким блеском блестевшие глаза;
они, казалось, хотели что-то высказать, для чего на язы¬
ке,— на его языке по крайней мере,— не было слов. Он
был маленького роста, сложения тщедушного и одет до¬
вольно бедно. Последнего, Ваню, я сперва было и не
заметил: он лежал на земле, смирнёхонько прикорнув под
угловатую рогожу, и только изредка выставлял из-под нее
свою русую кудрявую голову. Этому мальчику было всего
лет семь.
Итак, я лежал под кустиком в стороне и поглядывал
180

на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из
огней; в нем варились «картошки». Павлуша наблюдал за
ним и, стоя на коленях, тыкал щепкой в закипавшую во¬
ду. Федя лежал, опершись на локоть и раскинув полы
своего армяка. Ильюша сидел рядом с Костей и все так
же напряженно щурился. Костя понурил немного голову и
глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился под своей рого¬
жей. Я притворился спящим. Понемногу мальчики опять
разговорились.
Сперва они покалякали о том и сем, о завтрашних
работах, о лошадях; но вдруг Федя обратился к Илью-
ше и, как бы возобновляя прерванный разговор, спро¬
сил его:
—	Ну, и что ж ты, так и видел домового?
—	Нет, я его не видал, да его и видеть нельзя,— отве¬
чал Ильюша сиплым и слабым голосом, звук которого
как нельзя более соответствовал выражению его лица,— а
слышал... Да и не я один.
—	А он у вас где водится? — спросил Павлуша.
—	В старой рольне1.
—	А разве вы на фабрику ходите?
—	Как же, ходим. Мы с братом с Авдюшкой в лисов-
щиках1 2 состоим.
—	Вишь ты — фабричные!..
—	Ну, так как же ты его слышал? — спросил Федя.
—	А вот как. Пришлось нам с братом Авдюшкой, да
с Федором Михеевским, да с Ивашкой Косым, да с дру¬
гим Ивашкой, что с Красных Холмов, да еще с Ивашкой
Сухоруковым, да еще были там другие ребятишки; всех
было нас ребяток человек десять — как есть вся смена;
но а пришлось нам в рольне заночевать, то есть не то
чтобы этак пришлось, а Назаров, надсмотрщик, запретил;
говорит: «Что, мол, вам, ребяткам, домой таскаться; завт¬
ра работы много, так вы, ребятки, домой не ходите». Вот
мы остались и лежим все вместе, и зачал Авдюшка гово¬
рить, что, мол, ребята, ну, как домовой придет?.. И не
успел он, Авдей-от, проговорить, как вдруг кто-то над
1	«Рольней» и «черпальней» на бумажных фабриках называется то
строение, где в чанах вычерпывают бумагу. Оно находится у самой пло¬
тины, под колесом. (Прим, автора.)
2	«Лисовщики» гладят, скоблят бумагу. (Прим, автора.)
181

головами у нас и заходил; но а лежали-то мы внизу,
а заходил он наверху, у колеса. Слышим мы: ходит,
доски под ним гак и гнутся, так и трещат; вот прошел
он через наши головы; вода вдруг по колесу как зашу¬
мит, зашумит; застучит, застучит колесо, завертится; но
а заставки у дворца-то1 спущены. Дивимся мы: кто ж это
их поднял, что вода пошла; однако колесо повертелось,
повертелось, да и стало. Пошел тот опять к двери навер¬
ху, да по лестнице спущаться стал, и этак спущается,
словно не торопится; ступеньки под ним так даже и сто¬
нут... Ну, подошел тот к нашел двери, подождал, подо¬
ждал — дверь вдруг вся так и распахнулась. Всполохну¬
лись мы, смотрим — ничего... Вдруг, глядь, у одного чана
форма1 2 зашевелилась, поднялась, окунулась, походила, по¬
ходила этак по воздуху, словно кто ею полоскал, да и
опять на место. Потом у другого чана крюк снялся с
гвоздя да опять на гвоздь; потом будто кто-то к двери
пошел, да вдруг как закашляет, как заперхает, словно
1	Дворцом называется у нас то место, по которому вода бежит на
колесо. (Прим, автора.)
2	Сетка, которой бумагу черпают. (Прим, автора.)
182

овца какая, да зычно так... Мы все так ворохом и свали¬
лись, друг под дружку полезли... Уж как же мы напужа-
лись о ту пору!
—	Вишь как! — промолвил Павел.— Чего ж он рас¬
кашлялся?
—	Не знаю; может, от сырости.
Все помолчали.
—	А что,— спросил Федя,— картошки сварились?
Павлуша пощупал их.
—	Нет, еще сыры... Вишь, плеснула,— прибавил он,
повернув лицо в направлении реки,— должно быть, щу¬
ка... А вон звездочка покатилась.
—	Нет, я вам что, братцы, расскажу,— заговорил Кос¬
тя тонким голоском,— послушайте-ка, намеднись что тятя
при мне рассказывал.
—	Ну, слушаем,— с покровительствующим видом ска¬
зал Федя.
—	Вы ведь знаете Гаврилу, слободского плотника?
—	Ну да; знаем.
—	А знаете ли, отчего он такой все невеселый, все
молчит, знаете? Вот отчего он такой невеселый: пошел он
раз, тятенька говорил, пошел он, братцы мои, в лес по
орехи. Вот пошел он в лес по орехи, да и заблудился; за¬
шел, бог знает, куды зашел. Уж он ходил, ходил, братцы
мои,— нет! не может найти дороги; а уж ночь на дворе.
Вот и присел он под дерево; давай, мол, дождусь утра,—
присел и задремал. Вот задремал и слышит вдруг, кто-то
его зовет. Смотрит — никого. Он опять задремал — опять
зовут. Он опять глядит, глядит: а перед ним на ветке ру¬
салка сидит, качается и его к себе зовет, а сама помирает
со смеху, смеется... А месяц-то светил сильно, так сильно,
явственно светит месяц — все, братцы мои, видно. Вот зо¬
вет она его, и такая сама вся светленькая, беленькая си¬
дит на ветке, словно плотичка какая или пескарь, а то
вот еще карась бывает такой белесоватый, серебряный...
Гаврила-то плотник так и обмер, братцы мои, а она,
знай, хохочет, да его все к себе этак рукой зовет. Уж
Гаврила было и встал, послушался было русалки, братцы
мои, да, знать, господь его надоумил: положил-таки на
себя крест... А уж как ему было трудно крест-то класть,
братцы мои; говорит, рука просто как каменная, не воро¬
чается... Ах ты этакой, а!.. Вот как положил он крест,
183

братцы мои, русалочка-то и смеяться перестала, да вдруг
как заплачет... Плачет она, братцы мои, глаза волосами
утирает, а волоса у нее зеленые, что твоя конопля. Вот
поглядел, поглядел на нее Гаврила, да и стал ее спраши¬
вать: «Чего ты, лесное зелье, плачешь?» А русалка-то как
взговорит ему: «Не креститься бы тебе, говорит, человече,
жить бы тебе со мной на веселии до конца дней; а плачу
я, убиваюсь оттого, что ты крестился; да не я одна уби¬
ваться буду: убивайся и ты до конца дней*. Тут она,
братцы мои, пропала, а Гавриле тотчас и понятственно
стало, как ему из лесу, то есть, выйти... А только с тех
пор вот он все невеселый ходит.
—	Эка! — проговорил Федя после недолгого молчанья,—
да как же это может этакая лесная нечисть хрестиянскую
душу спортить, он же ее не послушался?
—	Да вот поди ты! — сказал Костя.— И Гаврила баил,
что голосок, мол, у ней такой тоненький, жалобный, как
у жабы.
—	Твой батька сам это рассказывал?—продолжал Федя.
—	Сам. Я лежал на полатях, все слышал.
—	Чудное дело! Чего ему быть невеселым?.. А, знать,
он ей понравился, что позвала его.
—	Да, понравился! — подхватил Ильюша.— Как же! За¬
щекотать она его хотела, вот что она хотела. Это ихнее
дело, этих русалок-то.
—	А ведь вот и здесь должны быть русалки,— заметил
Федя.
—	Нет,— отвечал Костя,— здесь место чистое, вольное.
Одно — река близко.
Все смолкли. Вдруг, где-то в отдалении, раздался про¬
тяжный, звенящий, почти стенящий звук, один из тех
непонятных ночных звуков, которые возникают иногда
среди глубокой тишины, поднимаются, стоят в воздухе и
медленно разносятся, наконец, как бы замирая. Прислу¬
шаешься — и как будто нет ничего, а звенит. Казалось,
кто-то долго, долго прокричал под самым небосклоном,
кто-то другой как будто отозвался ему в лесу тонким, ос¬
трым хохотом, и слабый, шипящий свист промчался по
реке. Мальчики переглянулись, вздрогнули...
—	С нами крестная сила! — шепнул Илья.
—	Эх вы, вороны! — крикнул Павел,— чего всполохну¬
лись? Посмотрите-ка, картошки сварились. (Все пододви¬
184

нулись к котельчику и начали есть дымящийся карто¬
фель; один Ваня не шевельнулся.) Что же ты? — сказал
Павел.
Но он не вылез из-под своей рогожки. Котельчик скоро
весь опорожнился.
—	А слыхали вы, ребятки,— начал Ильюша,— что на¬
меднись у нас на Варнавицах приключилось?
—	На плотине-то? — спросил Федя.
—	Да, да, на плотине, на прорванной. Вот уж нечи¬
стое место так нечистое, и глухое такое. Кругом все такие
буераки, овраги, а в оврагах всё казюли1 водятся.
—	Ну, что такое случилось? сказывай...
—	А вот что случилось. Ты, может быть, Федя, не
знаешь, а только там у нас утопленник похоронен; а уто¬
пился он давным-давно, как пруд еще был глубок; толь¬
ко могилка его еще издали видна, да и та чуть видна:
так — бугорочек... Вот на днях зовет приказчик псаря
Брмила; говорит: «Ступай мол, Ермил, на пошту*. Ермил
у нас завсегда на пошту ездит; собак-то он всех своих
поморил: не живут они у него отчего-то, так-таки никог¬
да и не жили, а псарь он хороший, всем взял. Вот пое¬
хал Ермил за поштой, да и замешкался в городе, но а
едет назад уж он хмелён. А ночь, и светлая ночь: месяц
светит... Вот и едет Ермил через плотину: такая уж его
дорога вышла. Едет он этак, псарь Ермил, и видит:
у утопленника на могиле барашек, белый такой, кудря¬
вый, хорошенький похаживает. Вот и думает Ермил: «Сем
возьму его, что ему так пропадать*, да и слез, и взял его
на руки... Но а барашек — ничего. Вот идет Ермил к ло¬
шади, а лошадь от него таращится, храпит, головой тря¬
сет; однако он ее отпрукал, сел на нее с барашком и по¬
ехал опять, барашка перед собой держит. Смотрит он на
него, и барашек ему прямо в глаза так и глядит. Жутко
ему стало, Ермилу-то псарю: что, мол, не помню я, чтобы
этак бараны кому в глаза смотрели; однако ничего; стал
он его этак по шерсти гладить, говорит: «Бяша, бяша!* А
баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: «Бяша,
бяша... *
Не успел рассказчик произнести это последнее слово,
как вдруг обе собаки разом поднялись, с судорожным
1 По-орловскому: змеи. (Прим, автора.)
185

лаем ринулись прочь от огня и исчезли во мраке. Все
мальчики перепугались. Ваня выскочил из-под своей рого¬
жи. Павлуша с криком бросился вслед за собаками. Лай
их быстро удалялся... Послышалась беспокойная беготня
встревоженного табуна. Павлуша громко кричал: «Серый!
Жучка!..» Через несколько мгновений лай замолк; голос
Павла принесся уже издалека... Прошло еще немного вре¬
мени; мальчики с недоумением переглядывались, как бы
выжидая, что-то будет... Внезапно раздался топот скачу¬
щей лошади; круто остановилась она у самого костра, и,
уцепившись за гриву, проворно спрыгнул с нее Павлуша.
Обе собаки также вскочили в кружок света и тотчас сели,
высунув красные языки.
—	Что там? что такое? — спросили мальчики.
—	Ничего,— отвечал Павел, махнув рукой на ло¬
шадь,— так, что-то собаки зачуяли. Я думал, волк,— при¬
бавил он равнодушным голосом, проворно дыша всей
грудью.
Я невольно полюбовался Павлушей. Он был очень хо¬
рош в это мгновение. Его некрасивое лицо, оживленное
быстрой ездой, горело смелой удалью и твердой решимо¬
стью. Без хворостинки в руке, ночью, он, нимало не ко¬
леблясь, поскакал один на волка... «Что за славный маль¬
чик!» — думал я, глядя на него.
—	А видали их, что ли, волков-то? — спросил трусиш¬
ка Костя.
—	Их всегда здесь много,— отвечал Павел,— да они
беспокойны только зимой.
Он опять прикорнул перед огнем. Садясь на землю,
уронил он руку на мохнатый затылок одной из собак,
и долго не поворачивало головы обрадованное животное,
с признательной гордостью посматривая сбоку на Пав¬
лушу.
Ваня опять забился под рогожку.
—	А какие ты нам, Ильюшка, страхи рассказывал,—
заговорил Федя, которому, как сыну богатого крестьяни¬
на, приходилось быть запевалой (сам же он говорил мало,
как бы боясь уронить свое достоинство).— Да и собак тут
нелегкая дернула залаять... А точно, я слышал, это место
у вас нечистое.
—	Варнавицы?.. Еще бы! еще какое нечистое! Там не
раз, говорят, старого барина видали — покойного барина.
186

Ходит, говорят, в кафтане долгополом и все это этак оха¬
ет, чего-то на земле ищет. Его раз дедушка Трофимыч
повстречал: «Что, мол, батюшка, Иван Иваныч, изволишь
искать на земле?*
—	Он его спросил? — перебил изумленный Федя.
—	Да, спросил.
—	Ну, молодец же после этого Трофимыч... Ну, и что
ж тот?
—	Разрыв-травы, говорит, ищу. Да так глухо говорит,
глухо: — разрыв травы.— А на что тебе, батюшка Иван
Иваныч, разрыв-травы? — Давит, говорит, могила давит,
Трофимыч: вон хочется, вон...
—	Вишь какой! — заметил Федя,— мало, знать, пожил.
—	Экое диво! — промолвил Костя,— я думал, покойни¬
ков можно только в родительскую субботу видеть.
—	Покойников во 2сяк час видеть можно,— с уверен¬
ностью подхватил Ильюшка, который, сколько я мог за¬
метить, лучше других знал все сельские поверья...— Но а
в родительскую субботу ты можешь и живого увидать, за
кем, то есть, в том году очередь помирать. Стоит только
ночью сесть на паперть на церковную да все на дорогу
глядеть. Те и пойдут мимо тебя по дороге, кому, то есть,
умирать в том году. Вот у нас в прошлом году баба Уль¬
яна на паперть ходила.
—	Ну, и видела она кого-нибудь? — с любопытством
спросил Костя.
—	Как же. Перво-наперво она сидела долго, долго, ни¬
кого не видела и не слыхала... только все как будто со¬
бачка этак залает, залает где-то... Вдруг, смотрит: идет по
дорожке мальчик в одной рубашонке. Она приглянулась —
Ивашка Федосеев идет...
—	Тот, что умер весной? — перебил Федя.
—	Тот самый. Идет и головушки не подымает... А уз¬
нала его Ульяна... Но а потом смотрит: баба идет. Она
вглядываться, вглядываться — ах ты, господи1 — сама идет
по дороге, сама Ульяна.
—	Неужто сама? — спросил Федя.
—	Ей-богу, сама.
—	Ну что ж, ведь она еще не умерла?
—	Да году-то еще не прошло. А ты посмотри на нее:
в чем душа держится.
Все опять притихли. Павел бросил горсть сухих сучьев
187

на огонь. Резко зачернелись они на внезапно вспыхнув¬
шем пламени, затрещали, задымились и пошли коробить¬
ся, приподнимая обожженные концы. Отражение света
ударило, порывисто дрожа, во все стороны, особенно квер¬
ху. Вдруг откуда ни возьмись белый голубок,— налетел
прямо в это отражение, пугливо повертелся на одном мес¬
те, весь обливаясь горячим блеском, и исчез, звеня кры-
лами.
—	Знать от дому отбился,— заметил Павел.— Теперь
будет лететь, покуда на что наткнется, и где ткнет, там
и ночует до зари.
—	А что, Павлуша,— промолвил Костя,— не праведная
ли это душа летела на небо, ась?
Павел бросил другую горсть сучьев на огонь.
—	Может быть,— проговорил он наконец.
—	А скажи, пожалуй, Павлуша,— начал Федя,— что,
у вас тоже в Шаламове было видать предвиденье-то не¬
бесное?1
—	Как солнца-то не стало видно? Как же.
—	Чай, напугались и вы?
—	Да не мы одни. Варин-то наш, хоша и толковал
нам напредки, что, дескать, будет вам предвиденье, а как
затемнело, сам, говорят, так перетрусился, что на-поди. А
на дворовой избе баба-стряпуха, так та, как только затем¬
нело, слышь, взяла да ухватом все горшки перебила в
печи: «Кому теперь есть, говорит, наступило светопрестав¬
ление». Так шти и потекли. А у нас на деревне такие,
брат, слухи ходили, что мол, белые волки по земле побе¬
гут, людей есть будут, хищная птица полетит, а то и
самого Тришку1 2 увидят.
—	Какого это Тришку? — спросил Костя.
—	А ты не знаешь? — с жаром подхватил Ильюша,—
Ну, брат, откентелева же ты, что Тришки не знаешь?
Сидни же у вас в деревне сидят, вот уж точно сидни!
Тришка — эвто будет такой человек удивительный, кото¬
рый придет, а придет, он такой удивительный, человек,
что его и взять нельзя будет, и ничего ему сделать нель¬
зя будет: такой уж будет удивительный человек. Захотят
1	Так мужики называют у нас солнечное затмение. (Прим, автора.)
2	В поверье о «Тришке», вероятно, отозвалось сказание об антихри¬
сте. (Прим, автора.)
188

его, например, взять хрестьяне: выйдут на него с дубьем,
оцепят его, но а он им глаза отведет — так отведет им
глаза, что они же сами друг друга побьют. В острог его
посадят, например,— он попросит водицы испить в ков¬
шике: ему принесут ковшик, а он нырнет туда, да и
поминай как звали. Цепи на него наденут, а он в ладош¬
ки затрепещется — они с него так и попадают. Ну, и
будет ходить этот Тришка по селам да по городам; и
будет этот Тришка, лукавый человек, соблазнять народ
хрестиянский... ну, а сделать ему нельзя будет ничего...
Уж такой он будет удивительный лукавый человек.
— Ну, да,— продолжал Павел своим неторопливым
голосом,— такой. Вот его-то и ждали у нас. Говорили ста¬
рики, что вот, мол, как только предвиденье небесное зач¬
нется, так Тришка и придет. Вот и зачалось предвиденье.
Высыпал весь народ на улицу, в поле, ждет, что будет. А
у нас, вы знаете, место видное, привольное. Смотрят —
вдруг от слободки с горы идет какой-то человек, такой
мудреный, голова такая удивительная... Все как крикнут:
«Ой, Тришка идет! ой, Тришка идет1* — да кто куды! Ста¬
роста наш в канаву залез; старостиха в подворотне за¬
стряла, благим матом кричит, свою же дворную собаку
так запужала, что та с цепи долой, да через плетень, да
в лес; а Кузькин отец, Дорофеич, вскочил в овес, присел,
да и давай кричать перепелом: «Авось, мол, хоть птицу-то
враг, душегубец, пожалеет*. Таково-то все переполоши¬
лись!.. А человек-то это шел наш бочар, Вавила: жбан
себе новый купил, да на голову пустой жбан и надел.
Все мальчики засмеялись и опять приумолкли на мгно¬
венье, как это часто случается с людьми, разговариваю¬
щими на открытом воздухе. Я поглядел кругом: торжест¬
венно и царственно стояла ночь; сырую свежесть позднего
вечера сменила полуночная сухая теплынь, и еще долго
было ей лежать мягким пологом на заснувших полях;
еще много времени оставалось до первого лепета, до пер¬
вых шорохов и шелестов утра, до первых росинок зари.
Луны не было на небе: она в ту пору поздно всходила.
Бесчисленные золотые звезды, казалось, тихо текли все,
наперерыв мерцая, по направлению Млечного Пути, и,
право, глядя на них, вы как будто смутно чувствовали
сами стремительный, безостановочный бег земли... Стран¬
ный, резкий, болезненный крик раздался вдруг два раза
189

сряду над рекой и спустя несколько мгновений повторился
уже далее...
Костя вздрогнул. «Что это?*
—	Это цапля кричит,— спокойно возразил Павел.
—	Цапля,— повторил Костя...— А что такое, Павлуша,
я вчера слышал вечером,— прибавил он, помолчав немно¬
го,— ты, может быть, знаешь...
—	Что ты слышал?
—	А вот что я слышал. Шел я из Каменной Гряды в
Шашкино; а шел сперва все нашим орешником, а потом
лужком пошел — знаешь, там, где он сугибелью1 выхо¬
дит, там ведь есть бучило1 2; знаешь, оно еще все камы¬
шом заросло; вот пошел я мимо этого бучила, братцы
мои, и вдруг из того-то бучила как застонет кто-то, да
так жалостливо, жалостливо: у-у... у-у... у-у! Страх такой
меня взял, братцы мои: время-то позднее, да и голос та¬
кой болезный. Так вот, кажется, сам бы и заплакал... Что
бы это такое было? ась?
—	В этом бучиле в запрошлом лете Акима-лесника
утопили воры,— заметил Павлуша,— так, может быть, его
душа жалобится.
—	А ведь и то, братцы мои,— возразил Костя, расши¬
рив свои и без того огромные глаза...— Я и не знал, что
Акима в том бучиле утопили: я бы еще и не так налу-
жался.
—	А то, говорят, есть такие лягушки махонькие,—
продолжал Павел,— которые так жалобно кричат.
—	Лягушки? Ну, нет, это не лягушки... какие это...
(Цапля опять прокричала над рекой.) Эк eel — невольно
произнес Костя,— словно леший кричит.
—	Леший не кричит, он немой,— подхватил Илью-
ша,— он только в ладоши хлопает да трещит...
—	А ты его видал, лешего-то, что ли? — насмешливо
перебил его Федя.
—	Нет, не видал, и сохрани бог его видеть; но а дру¬
гие видели. Вот на днях он у нас мужичка обошел: во¬
дил, водил его по лесу, и все вокруг одной поляны... Ед-
ва-те к свету домой добился.
1	Су гибель — крутой поворот в овраге. (Прим, автора.)
2	Бучило — глубокая яма с весенней водой, оставшейся после поло¬
водья, которая не пересыхает даже летом. (Прим, автора.)
190

—	Ну, и видел он его?
—	Видел. Говорит, такой стоит большой, большой, тем¬
ный, спутанный, этак словно за деревом, хорошенько не
разберешь, словно от месяца прячется, и глядит, глядит
глазищами-то, моргает ими, моргает...
—	Эх, ты! — воскликнул Федя, слегка вздрогнув и пе¬
редернув плечами,— пфу!..
—	И зачем эта погань в свете развелась? — заметил
Павел,— право!
—	Не бранись: смотри, услышит,— заметил Илья.
Настало опять молчание.
—	Гляньте-ка гляньте-ка, ребятки,— раздался вдруг дет¬
ский голос Вани,— гляньте на божьи звездочки,— что пчел¬
ки роятся!
Он выставил свое свежее личико из-под рогожи, оперся
на кулачок и медленно поднял кверху свои большие ти¬
хие глаза. Глаза всех мальчиков поднялись к небу и не
скоро опустились.
—	А что, Ваня,— ласково заговорил Федя,— что, твоя
сестра Анютка здорова?
—	Здорова,— отвечал Ваня, слегка картавя.
—	Ты ей скажи — что она к нам, отчего не ходит?..
—	Не знаю.
—	Ты ей скажи, чтобы она ходила.
—	Скажу.
—	Ты ей скажи, что я ей гостинца дам.
—	А мне дашь?
—	И тебе дам.
Ваня вздохнул.
—	Ну нет, мне не надо. Дай уж лучше ей: она такая
у нас добренькая.
И Ваня опять положил свою голову на землю. Павел
встал и взял в руку пустой котельчик.
—	Куда ты? — спросил его Федя.
—	К реке, водицы зачерпнуть: водицы захотелось ис¬
пить.
Собаки поднялись и пошли за ним.
—	Смотри, не упади в реку! — крикнул ему вслед
Ильюша.
—	Отчего ему упасть? — сказал Федя,— он остережется.
—	Да, остережется. Всяко бывает: он вот нагнется,
станет черпать воду, а водяной его за руку схватит да
191

потащит к себе. Станут потом говорить: упал, дескать,
малый в воду... А какое упал?.. Во-вон, в камыши
полез,— прибавил он, прислушиваясь.
Камыши точно, раздвигаясь, «шуршали», как говорит¬
ся у нас.
—	А правда ли,— спросил Костя,— что Акулина-дуроч-
ка с тех пор и рехнулась, как в воде побывала?
—	С тех пор... Какова теперь! Но а говорят, прежде
красавицей была. Водяной ее испортил. Знать, не ожидал,
что ее скоро вытащут. Вот он ее, там у себя на дне, и
испортил.
(Я сам не раз встречал эту Акулину. Покрытая лох¬
мотьями, страшно худая, с черным, как уголь, лицом, по¬
мутившимся взором и вечно оскаленными зубами, топчет¬
ся она по целым часам на одном месте, где-нибудь на
дороге, крепко прижав костлявые руки к груди и медлен¬
но переваливаясь с ноги на ногу, словно дикий зверь в
клетке. Она ничего не понимает, что бы ей ни говорили,
и только изредка судорожно хохочет.)
—	А говорят,— продолжал Костя,— Акулина оттого в
реку и кинулась, что ее любовник обманул.
—	Оттого самого.
—	А помнишь Васю? — печально прибавил Костя.
—	Какого Васю? — спросил Федя.
—	А вот того, что утонул,— отвечал Костя,— в этой
вот в самой реке. Уж какой же мальчик был! и-их, какой
мальчик был! Мать-то его, Феклиста, уж как же она его
любила, Васю-то! И словно чуяла она, Феклиста-то, что
ему от воды погибель произойдет. Бывало, пойдет-от Вася
с нами, с ребятками, летом в речку купаться,— она так
вся и встрепещетсл. Другие бабы ничего, идут себе мимо
с корытами, переваливаются, а Феклиста поставит корыто
наземь и станет его кликать: «Вернись, мол, вернись, мой
светик! ох, вернись, соколик!» И как утонул, господь зна¬
ет. Играл на бережку, и мать тут же была, сено сгребала;
вдруг слышит, словно кто пузыри по воде пускает,—
глядь, а только уж одна Васина шапонька по воде плы¬
вет. Ведь вот с тех пор и Феклиста не в своем уме: при¬
дет, да и ляжет на том месте, где он утоп; ляжет, брат¬
цы мои, да и затянет песенку,— помните, Вася-то все
такую песенку певал,— вот ее-то она и затянет, а сама
плачет, плачет, горько богу жалится...
192

—	А вот Павлуша идет,— молвил Федя.
Павел подошел к огню с полным котельчиком в руке.
—	Что, ребята,— начал он, помолчав,— неладно дело.
—	А что? — торопливо спросил Костя.
—	Я Васин голос слышал.
Все так и вздрогнули.
—	Что ты, что ты? — пролепетал Костя.
—	Ей-богу. Только стал я к воде нагибаться, слышу,
вдруг зовут меня этак Васиным голоском и словно из-под
воды: «Павлуша, а Павлуша, подь сюда*. Я отошел. Од¬
нако воды зачерпнул.
—	Ах, ты, господи! ах ты, господи! — проговорили
мальчики, крестясь.
—	Ведь это тебя водяной звал, Павел,— прибавил Фе¬
дя...— А мы только что о нем, о Васе-то, говорили.
—	Ах, это примета дурная,— с расстановкой прогово¬
рил Ильюша.
—	Ну, ничего, пущай! — произнес Павел решительно и
сел опять,— своей судьбы не минуешь.
Мальчики приутихли. Видно было, что слова Павла
произвели на них глубокое впечатление. Они стали укла¬
дываться перед огнем, как бы собираясь спать.
—	Что это? — спросил вдруг Костя, приподняв голову.
Павел прислушался.
—	Это кулички летят, посвистывают.
—	Куда ж они летят?
—	А туда, где, говорят, зимы не бывает.
—	А разве есть такая земля?
—	Есть.
—	Далеко?
—	Далеко, далеко, за теплыми морями.
Костя вздохнул и закрыл глаза.
Уже более трех часов протекло с тех пор, как я присо¬
единился к мальчикам. Месяц взошел наконец; я его не
тотчас заметил: так он был мал и узок. Эта безлунная
ночь, казалось, была все так же великолепна, как и
прежде... Но уже склонились к темному краю земли мно¬
гие звезды, еще недавно высоко стоявшие на небе; все со¬
вершенно затихло кругом, как обыкновенно затихает все
только к утру: все спало крепким, неподвижным, предрас¬
светным сном. В воздухе уже не так сильно пахло, в нем
снова как будто разливалась сырость... Недолги летние но¬
7 - 695
193

чи!.. Разговор мальчиков угасал вместе с огнями... Собаки
даже дремали; лошади, сколько я мог различить, при
чуть брезжущем, слабо льющемся свете звезд, тоже лежа¬
ли, понурив головы... Слабое забытье напало на меня; оно
перешло в дремоту.
Свежая струя пробежала по моему лицу. Я открыл гла¬
за: утро зачиналось. Еще нигде не румянилась заря, но
уже забелелось на востоке. Все стало видно, хотя смутно
видно, кругом. Бледно-серое небо светлело, холодело, сине¬
ло; звезды то мигали слабым светом, то исчезали; отсыре¬
ла земля, запотели листья, кое-где стали раздаваться жи¬
вые звуки, голоса, и жидкий ранний ветерок уже пошел
бродить и порхать над землею. Тело мое ответило ему
легкой, веселой дрожью. Я проворно встал и пошел к
мальчикам. Они все спали как убитые вокруг тлеющего
костра; один Павел приподнялся до половины и присталь¬
но поглядел на меня.
Я кивнул ему головой и пошел восвояси вдоль зады¬
мившейся реки. Не успел я отойти двух верст, как уже
полились кругом меня по широкому мокрому лугу, и спе¬
реди по зазеленевшимся холмам, от лесу до лесу, и сзади
по длинной пыльной дороге, по сверкающим, обагренным
кустам, и по реке, стыдливо синевшей из-под редеющего
тумана,— полились сперва алые, потом красные, золотые
потоки молодого, горячего света... Все зашевелилось, про¬
снулось, запело, зашумело, заговорило. Всюду лучистыми
алмазами зарделись крупные капли росы; мне навстречу,
чистые и ясные, словно тоже обмытые утренней прохла¬
дой, принеслись звуки колокола, и вдруг мимо меня, по¬
гоняемый знакомыми мальчиками, промчался отдохнув¬
ший табун...
Я, к сожалению, должен прибавить, что в том же году
Павла не стало. Он не утонул: он убился, упав с лошади.
Жаль, славный был парень!

СКАЗКИ РУССКИХ
И ЗАРУБЕЖНЫХ
ПИСАТЕЛЕЙ
, XX ВЕКА
-'F
(

К. Г. ПАУСТОВСКИЙ
1892—1968
ПОХОЖДЕНИЯ ЖУКА-НОСОРОГА
(Солдатская сказка)
Когда Пётр Терентьев уходил из деревни на войну, ма¬
ленький сын его Стёпа не знал, что подарить отцу на
прощание, и подарил наконец старого жука-носорога. Пой¬
мал он его на огороде и посадил в коробок от спичек.
Носорог сердился, стучал, требовал, чтобы его выпустили.
Но Стёпа его не выпускал, а подсовывал ему в коробок
травинки, чтобы жук не умер от голода. Носорог тра¬
винки сгрызал, но всё равно продолжал стучать и бра¬
ниться.
Стёпа прорезал в коробке маленькое оконце для прито¬
ка свежего воздуха. Жук высовывал в оконце мохнатую
лапу и старался ухватить Стёпу за палец,— хотел, должно
быть, поцарапать от злости. Но Стёпа пальца не давал.
Тогда жук начинал с досады так жужжать, что мать Стё¬
пы Акулина кричала:
196

—	Выпусти ты его, лешего! Весь день жундит и жун-
дит, голова от него распухла!
Пётр Терентьев усмехнулся на Стёпин подарок, погла¬
дил Стёпу по голове шершавой рукой и спрятал коробок с
жуком в сумку от противогаза.
—	Только ты его не теряй, сбереги,— сказал Стёпа.
—	Нешто можно такие гостинцы терять,— ответил
Пётр.— Уж как-нибудь сберегу.
То ли жуку понравился запах резины, то ли от Петра
приятно пахло шинелью и чёрным хлебом, но жук при¬
смирел и так доехал с Петром до самого фронта.
На фронте бойцы удивлялись жуку, трогали пальцами
его крепкий рог, выслушивали рассказ Петра о сыновьем
подарке, говорили:
—	До чего додумался парнишка! А жук, видать, бое¬
вой. Прямо ефрейтор, а не жук.
Бойцы интересовались, долго ли жук протянет и как
у него обстоит дело с пищевым довольствием — чем его
Пётр будет кормить и поить. Без воды он, хотя и жук, а
прожить не сможет.
Пётр смущённо усмехался, отвечал, что жуку дашь ка¬
кой-нибудь колосок — он и питается неделю. Много ли
ему нужно.
Однажды ночью Пётр в окопе задремал, выронил коро¬
бок с жуком из сумки.
Жук долго ворочался, раздвинул щель в коробке, вы¬
лез, пошевелил усиками, прислушался. Далеко гремела
земля, сверкали жёлтые молнии.
Жук полез на куст бузины на краю окопа, чтобы
получше осмотреться. Такой грозы он ещё не видал. Мол¬
ний было слишком много. Звёзды не висели неподвижно
на небе, как у жука на родине, в Петровой деревне, а
взлетали с земли, освещали всё вокруг ярким светом,
дымились и гасли. Гром гремел непрерывно.
Какие-то жуки со свистом проносились мимо. Один из
них так ударил в куст бузины, что с него посыпались
красные ягоды. Старый носорог упал, прикинулся мёрт¬
вым и долго боялся пошевелиться. Он понял, что с таки¬
ми жуками лучше не связываться,— уж очень много их
свистело вокруг.
Так он пролежал до утра, пока не поднялось солнце.
Жук открыл один глаз, посмотрел на небо. Оно было
197

синее, тёплое, такого неба не было в его деревне. Огром¬
ные птицы с воем падали с этого неба, как коршуны.
Жук быстро перевернулся, стал на ноги, полез под ло¬
пух — испугался, что коршуны его заклюют до смерти.
Утром Пётр хватился жука, начал шарить кругом по
земле.
—	Ты чего? — спросил сосед-боец с таким загорелым ли¬
цом, что его можно было принять за негра.
—	Жук ушёл,— ответил Пётр с огорчением.— Вот беда!
—	Нашёл об чём горевать,— сказал загорелый боец.—
Жук и есть жук, насекомое. От него солдату никакой
пользы сроду не было.
—	Дело не в пользе,— возразил Пётр,— а в памяти.
Сынишка мне его подарил напоследок. Тут, брат, не насе¬
комое дорого, а дорога память.
—	Это точно! — согласился загорелый боец.— Это, ко¬
нечно, дело другого порядка. Только найти его — всё рав¬
но что махорочную крошку в океане-море. Пропал, зна¬
чит, жук.
Старый носорог услышал голос Петра, зажужжал, под¬
нялся с земли, перелетел несколько шагов и сел Петру на
рукав шинели. Пётр обрадовался, засмеялся, а загорелый
боец сказал:
—	Ну и шельма! На хозяйский голос идёт, как собака.
Насекомое, а котелок у него варит.
С тех пор Пётр перестал сажать жука в коробок, а
носил его прямо в сумке от противогаза, и бойцы ещё
больше удивлялись: «Видишь ты, совсем ручной сделался
жук!*
Иногда в свободное время Пётр выпускал жука, а жук
ползал вокруг, выискивал какие-то корешки, жевал лис¬
тья. Они были уже не те, что в деревне. Вместо листьев
берёзы много было листьев вяза и тополя. И Пётр, рас¬
суждая с бойцами, говорил:
—	Перешёл мой жук на трофейную пищу.
Однажды вечером в сумку от противогаза подуло све¬
жестью, запахом большой воды, и жук вылез из сумки,
чтобы посмотреть, куда это он попал.
Пётр стоял вместе с бойцами на пароме. Паром плыл
через широкую светлую реку. За ней садилось золотое
солнце, по берегам стояли ракиты, летали над ними аис¬
ты с красными лапами.
108

— Висла! — говорили бойцы, зачерпывали манерками
воду, пили, а кое-кто умывал в прохладной воде пыльное
лицо.— Пили мы, значит, воду из Дона, Днепра и Буга,
а теперь попьём и из Вислы. Больно сладкая в Висле
вода.
Жук подышал речной прохладой, пошевелил усиками,
залез в сумку, уснул.
Проснулся он от сильной тряски. Сумку мотало, она
подскакивала. Жук быстро вылез, огляделся. Пётр бежал
по пшеничному полю, а рядом бежали бойцы, кричали
«ура!*. Чуть светало. На касках бойцов блестела роса.
Жук сначала изо всех сил цеплялся лапками за сумку,
потом сообразил, что всё равно ему не удержаться, рас¬
крыл крылья, снялся, полетел рядом с Петром и загудел,
будто подбодряя Петра.
Какой-то человек в грязном зелёном мундире прице¬
лился в Петра из винтовки, но жук с налёта ударил это¬
го человека в глаз. Человек пошатнулся, выронил винтов¬
ку и побежал.
Жук полетел следом за Петром, вцепился ему в плечи
и слез в сумку только тогда, когда Пётр упал на землю
и крикнул кому-то: «Вот незадача! В ногу меня задело!*
В это время люди в грязных зелёных мундирах уже бе¬
жали, оглядываясь, и за ними по пятам катилось громо¬
вое «ура!*.
Месяц Пётр пролежал в лазарете, а жука отдали на
сохранение польскому мальчику. Мальчик этот жил в том
же дворе, где помещался лазарет.
Из лазарета Пётр снова ушёл на фронт — рана у него
была лёгкая. Часть свою он догнал уже в Германии. Дым
от тяжёлых боёв был такой, будто горела сама земля и
выбрасывала из каждой лощинки громадные чёрные тучи.
Солнце меркло в небе. Жук, должно быть, оглох от грома
пушек и сидел в сумке тихо, не шевелясь.
Но как-то утром он задвигался и вылез. Дул тёплый
ветер, уносил далеко на юг последние полосы дыма. Чис¬
тое высокое солнце сверкало в синей небесной глубине.
Было так тихо, что жук слышал шелест листа на дереве
над собой. Все листья висели неподвижно, и только один
трепетал и шумел, будто радовался чему-то и хотел рас¬
сказать об этом всем остальным листьям.
Пётр сидел на земле, пил из фляжки воду. Капли сте¬
199

кали по его небритому подбородку, играли на солнце. На¬
пившись, Пётр засмеялся и сказал:
—	Победа!
—	Победа! — отозвались бойцы, сидевшие рядом.
Один из них вытер рукавом глаза и добавил:
—	Вечная слава! Стосковалась по нашим рукам родная
земля. Мы теперь из неё сделаем сад и заживём, братцы,
вольные и счастливые.
Вскоре после этого Пётр вернулся домой. Акулина за¬
кричала и заплакала от радости, а Стёпа тоже заплакал
и спросил:
—	Жук живой?
—	Живой он, мой товарищ,— ответил Пётр.— Не тро¬
нула его пуля. Воротился он в родные места с победите¬
лями. И мы его выпустим с тобой, Стёпа.
Пётр вынул жука из сумки, положил на ладонь.
Жук долго сидел, озирался, поводил усами, потом при¬
поднялся на задние лапки, раскрыл крылья, снова сложил
их, подумал и вдруг взлетел с громким жужжанием —
узнал родные места. Он сделал круг над колодцем, над
грядкой укропа в огороде и пролетел через речку в лес,
где аукались ребята, собирали грибы и дикую малину.
Стёпа долго бежал за ним, махал картузом.
—	Ну вот,— сказал Пётр, когда Стёпа вернулся,— те¬
перь жучище этот расскажет своим про войну и про ге¬
ройское своё поведение. Соберёт всех жуков под можже¬
вельником, поклонится на все стороны и расскажет.
Стёпа засмеялся, а Акулина сказала:
—	Будя мальчику сказки рассказывать. Он и впрямь
поверит.
—	И пусть его верит,— ответил Пётр.— От сказки не
только ребятам, а даже бойцам одно удовольствие.
—	Ну разве так! — согласилась Акулина и подбросила
в самовар сосновых шишек.
Самовар загудел, как старый жук-носорог. Синий дым
из самоварной трубы заструился, полетел в вечернее небо,
где уже стоял молодой месяц, отражался в озёрах, в реке,
смотрел сверху на тихую нашу землю.

А. П. ПЛАТОНОВ
1899-1951
СОЛДАТ И ЦАРИЦА
Жила-была в старину сердитая царица. Все ей было не
по нраву. И то не так, и это не по ней, на всех она в
обиде. С утра до вечера пороли, драли, лупили и повин¬
ных и невинных — всех, кто царице не угодил, а угодить
ей никто не мог. Так уж и в обычай вошло. Особливо до¬
ставалось тем, кто к царице был близок. Сенные, дворцо¬
вые ее девушки, слуги коридорные, белые и черные му¬
жики, кучера и портнихи каждое утро от вчерашних розг
и палок чесались, а к нынешним готовились.
Вот гуляет однажды царица по саду, а солдат возле
будки на часах стоит. Увидел солдат царицу, никогда ее
не видел: «Ишь ты!* — подумал и ухмыльнулся. Не знал
солдат — внове стоял при дворце,— что пред царицей ни
ухмыльнуться нельзя, ни нахмуриться, ни умильным
быть: все одно царица нравом кипела. Глянула царица на
солдата:
201

—	Ты чего ухмыляешься?
А простой солдат чего скажет царице, ничего он ска¬
зать не мог, и невзначай или сдуру, что ль, опять ух¬
мыльнулся. Тут царица сперва и слова сказать не могла
от злости. Потом кликнула кого надо.
—	Давать,— приказывает,— этому солдату по двадцать
палок каждый день с утра.
С тех пор с утра, как встанет, получает солдат двад¬
цать палок. Били-били солдата, целый год били,— как
проснется, так двадцать палок, хоть в будни, хоть в
праздники. Измучился, исхудал солдат, бить его не во
что стало. А царица и забыла про него: пусть бьют до
смерти, она на других серчает.
Что тут делать солдату? Не миновать ему смерти от
палок, забьют его. Солдат у того, у другого спрашивает —
выбирает, кто поумней считается,— а умные ему в один
ответ: терпи, говорят, чего с царицей сделаешь, она у нас
сердитая.
Солдат выслушал умных, а сам подумал: эх, не вам
терпеть, а мне,— и пошел к дураку.
При войске у них дурак жил, его солдаты с кухни
кормили и выношенную одежду давали ему донашивать.
Солдат сказал дураку, как ему живется, а дурак и сам
уж знал.
—	Э, да не поможешь ты мне! — сказал солдат.— Ведь
ты дурак!
А дурак захохотал:
—	Как так не помогу! А не помогу, так и зла не сде¬
лаю, ты при своем останешься. Дай мне копейку!
Дал ему солдат копейку. Повел дурак солдата на край
города. Шли они, шли, далеко ушли, кругом их бедные
домишки стоят, дворцов давно нету.
«Эх,— думает солдат,— далече мы зашли, пропала моя
копейка».
Пришли они в бедный домишко, жил там сапожник с
женой. У этого сапожника была жена, сходственная с ца¬
рицей как родная сестра; поставь ее рядом с царицей, их
и отличить нельзя, которая царица, которая сапожница.
За показ жены сапожник брал по копейке с челове¬
ка — с купца там, с мастерового, с приказчика,— а солда¬
там и калекам показывал даром, а деньги пропивал.
Заплатил дурак копейку сапожнику, а солдат, конечно,
202

даром прошел. Вошли они в комнату. Видят, на кровати
женщина лежит и спит. Солдат дрогнул и во фрунт стал:
вылитая была перед ним царица.
Дурак и говорит:
—	Вот была бы она царицей, она бы тебя палкой не
била.
Солдат согласен с дураком:
—	Не била бы! Жалко, что она сапожница, из нее бы
царица хорошая вышла!
Дурак засмеялся.
—	А выйдет,— говорит,— из нее царица!
Солдат обнадежился:
—	А как выйдет-то?
Дурак захохотал в ответ, а солдат увел его прочь, а то
сапожница проснется.
Идут они обратно.
Дурак спрашивает у солдата:
—	Ты где ночью на карауле стоишь?
—	Нынче во дворце, в покоях буду стоять.
—	Вот чего,— дурак ему,— я тебе ночью сапожницу
приволоку!
—	Это к чему же? А сапожник услышит!
—	Нету,— дурак отвечает.— Сапожник ничего не услы¬
шит. Он днем наработается, потом вина напьется и спит
крепко, на нем кривые гвозди выпрямляй — он не чует.
—	А к чему мне сапожница?
—	Эк ты какой! А говорят — я дурак! Царица-то за¬
снет, ты мне и давай ее сонную, а я тебе на руки сонную
сапожницу. Царицу я унесу к сапожнику, а ты сапожни¬
цу в царские покои отнеси, покуда она не проснулась.
Солдат подумал.
—	А не страховито ли будет? При царице и моргнуть
нельзя, а ты ее к сапожнику унесешь? А вдруг проснется,
дознается, да она нам голову прочь!
А дурак думает иное:
—	Царица целый день злится, с утра до вечера умает¬
ся, а ночью спит-храпит — пузыри изо рта пускает. До
своего времени она не проснется. А если и дознается, так
я в дураках хожу — какой с меня спрос.
Солдат согласился:
—	Ишь ты, обдумал как! А сам дурак! Так ладно
203

будет, пожалуй,— тащи уж по темноте сапожницу во
дворец.
За ночь дурак так и сделал: сапожницу в царские по¬
кои принес, а царицу утащил к сапожнику,— они и не
проснулись.
А как наступило утро, проснулся первым сапожник и
толкнул жену в бок. Ему и воды испить захотелось, и
курить надо, и голова у него болит: пусть жена ему воды
подаст, трубку найдет и в утешенье что-нибудь скажет.
Царица проснулась, открыла глаза, не поняла ничего и
опять заснула.
Сапожник ее опять в бок: ты что, дескать, иль не слы¬
шишь?
—	Подымайся, баба! — сапожник говорит.— Пора!
Царица опять открыла глаза.
—	Чего пора? — спрашивает.— Ты кто такой?
А сапожник ей:
—	А ты кто такая?
Царица как закричит:
—	Ах ты негодный! Ах ты окаянный! Да ведь я ца¬
рица!
Сапожник как соскочит с кровати:
—	Ах, так ты царица!
Схватил сапожничий ремень, шпандырь, и давай цари¬
цу пороть-охаживать.
—	Ах, так ты царица! Ишь ты, лодырь, ишь ты, не¬
годница,— только спать здорова! Я тебе дам — царица! Я
тебе дам — как мужу своему не угождать!
Царица как крикнет:
—	Эй, кто там! Забить этого негодяя насмерть!
А никто не идет — нету никого. Царица и думает:
«Что такое! Видно, я померла и в ад попала — так это,
верно, черт!»
Подумала так и опять заснула: может, опять-де про¬
снусь во дворце, в своем царстве, и ничего этого не будет;
это мне снится.
Ан нет, черт-сапожник ремень положил да опять кула¬
ком ее в бок:
—	Баба, чего не встаешь?
—	Отвяжись от меня, я царица.
—	Как так — ты опять царица? — говорит сапожник,
и сызнова царицу хлоп да хлоп, злой был человек.— По¬
204

дымайся, тебе говорят,— картошку вари, самовар ставь,
комнату убирай, портки мне заштопай! Ишь ты, притвор¬
щица!
Оробела царица — опять ее этот черт бить да хлопать
будет. А больно ей ведь,— ей больнее всех, до того она
боли-то и не знала. Поднялась она, приоделась в платье
сапожницы и стала работать по дому. Однако за что ни
возьмется, ничего у нее не выходит, из рук все валится:
оно так и быть должно: царица-то серчать да царствовать
привыкла, только и всего.
Сапожник видит — дело у нее не идет, и опять — хлоп
да хлоп ее.
Царица уж молчит и не говорит, что она царица, а са¬
ма работать старается.
Вот сготовила она кое-как обед, а его и есть нельзя —
недоварено, пересолено, нечисто.
Съел сапожник одну ложку щей и говорит:
—	Ты и правда, должно, царица: ничего делать не
умеешь. Таких щей и псы не едят.
И снова за свое — хлоп ее за плохие, значит, щи.
Царица совсем оробела; сидит она перед сапожником и
трясется от страха.
После обеда сапожник лег в кровать:
—	Возьми гребень, жена, расчеши мне голову, а я дре¬
мать буду.
Стала царица голову сапожнику чесать; что ж делать-
то, ослушаться нельзя.
А на другой день велел ей сапожник белье стирать.
Стирает белье царица, сроду она не стирала, все белые
руки свои истерла, исстирала, а белье не выбелила.
Так жила царица у сапожника — жила да мучилась;
три дня жила.
А сапожница как проснулась в царицыной постели, ог¬
ляделась кругом, видит — приятно везде. На кровати пе¬
рины, одевания шелковые и ковровые, зеркала светятся,
горница вся прибрана и цветами пахнет.
«Аль я в раю? — подумала сапожница.— Век того не
видала, что вижу!»
Тут вошли в спальную горницу черные горничные де¬
вушки, вошли они, а подойти к царице боятся.
—	Вам чего надо? — спрашивает их сапожница.
Девушки ей отвечают:
205

—	Здравствуй, матушка царица! А мы тебя одевать,
убирать пришли!
Сапожница им:
—	А я сама оденусь, иль я калека!
А девушки стоят, не уходят.
Сапожница глядит на них:
—	Чего ж вы стоите? Неужели дела у вас нету, без¬
дельницы?
А девушки глядят на табуретку у кровати, на табурет¬
ке палка лежит и плетка.
—	А бить-то нас будешь когда, матушка? — спросили
девушки.— Теперь иль после?
—	Да за что ж вас бить? Вам больно будет!
—	А за то, матушка царица, что вам серчать надо!
Тут сапожница рассерчала:
—	Дуры вы, что ли! Идите прочь да делом займитесь.
Девушки ушли. А сапожница поднялась, оделась, по¬
шла на кухню и там чаю с бубликами напилась. На кух¬
не повара и кухарки обращаются к сапожнице со страхом
и почтением, сахару подают, сколько хочешь, каждый
думает, что она царица. И сапожница стала думать, что
она царица.
«Чего это! — думает.— Царица я, что ль? Знать, и
правда царица. Ну что ж, и царицей теперь побуду, са-
пожницей-то успею, пусть мужик мой по мне поскучает!
Царицей-то оно легче быть!»
Вот живет она царицей и день и два. С утра до вечера
позади царицы вельможа ходит, все ее приказы и же¬
ланья пишет и исполняет. Царица уж привыкла к вель¬
може: кто не обратится к ней с просьбой или с чем — она
только укажет:
—	Скажи заднему, он исполнит! — и далее идет.
Идет она и семечки грызет, а семечки для нее вельмо¬
жа в горсти держит, и руку наотлет вытянул.
В тот час наш солдат у деревянной будки стоял. Видит
он — идет, гуляет сапожница-царица. А солдата по-преж¬
нему палками бьют и нынче били с утра.
Глянул солдат на сапожницу-царицу, хотел суровое
выраженье на лице сделать — и ухмыльнулся.
Сапожница-царица и обращается к нему:
—	Ты чему ухмыляешься? Мне, что ль, обрадовался?
Солдат ей в ответ:
206

—	Тебе, матушка!
—	А чего радуешься — я тебе добра не сделала. Чего
ты хочешь?
—	А того хочу, матушка, пусть меня палками не
бьют. Второй год с утра спозаранку колотят, мясо с кос¬
тей стерли.
—	За что же тебя?
—	За ухмылку, матушка.
—	Ну скажи заднему, пусть тебя не бьют.
—	Нет уж, матушка,— солдат сапожниде-царице гово¬
рит,— заднему я говорить не буду, ты у нас передняя, ты
сама упомни и прикажи.
Царица остановилась около солдата:
—	Ишь ты, какой въедливый! Ладно уж, я сама при¬
кажу и бумагу напишу — не будут тебя бить!
—	И других прочих, матушка, пусть не бьют!
—	Аль многих тут бьют?
—	Да почитай что почти всех, матушка, колотят. Ис¬
терлись люди при дворе, а все терпят.
—	Дураки они, что ль? — спрашивает сапожница-царица.
—	Не могу знать, матушка!
В тот же день сапожница-царица дала повеление, чтоб
никого в ее царстве не били и не смели даже касаться
палкой человека. А солдатам велела дать по двадцать
пять рублей каждому, а сверх того по три дня гулянья и
по полведра пива.
На третий день своего царствования сапожница соску¬
чилась по сапожнику. «Пойду,— думает,— погляжу изда¬
ли, как он там, небось горюет по мне*.
Собралась царица и пошла из дворца к домишку са¬
пожника, а за ней вельможа идет.
Вот идет она, царица, видит свой бедный домишко. А
из ворот того домишка как раз ее сапожник выходит, и
не один, как следовало бы, а с другою дородною женщи¬
ной, что не хуже самой сапожницы, и на лице у сапож¬
ника никакого горя нету.
Тут как вскрикнет сапожница-царица:
—	Ах ты бессовестный, ах ты такой-сякой! — Да хвать
сапожника по затылку, с того и картуз соскочил.
А сапожник никак не опомнится: глядит он и на ту
женщину и на эту, обе они на вид одинаковые, а которая
жена — не разберет. Только когда сапожница-царица по
207

спине его еще разок хлопнула, сапожник понял, которая
его жена.
Взяла сапожница мужа за руку и повела домой, а про
царство свое забыла.
А царица скрипнула зубами на вельможу и тоже до¬
мой пошла, во дворец.
Как явилась она во дворец и узнала, что бить теперь,
драть, пороть и лупить никого нельзя — отмена вышла,—
и будто она сама так повелела,— закипело злобой сердце
царицы.
Позвала она кого ни на есть,— чтоб ударить кого бы¬
ло,— явилась кухарка, подняла царица на нее руку, да
видит вдруг, рука-то ее, царицына, исстирана, работой ис¬
терта, и опустила она свою руку, никого не ударила.
Вспомнила она, как жила у сапожника: как бы опять
ей в жены к нему не попасть, и оставила царица волю
сапожницы как есть.
И солдат с дураком довольны остались. А только этой
царице веры нет и не будет.
OUL

К. ЧАПЕК
1890-1938
ПТИЧЬЯ СКАЗКА
Эх, ребятишки, вы, наверно, и не знаете, о чем птицы
разговаривают! А они ведь тоже говорят на человечьем
языке, но услышать их можно только очень рано, на вос¬
ходе солнца, когда вы еще спите. Позже, днем, им уже
некогда поговорить по-человечески: сами знаете, хлопот у
них полон рот — там надо склевать зернышко, тут выко¬
пать червячка или где-нибудь в воздухе схватить мошку.
Бедный птичий папаша прямо крыльев под собой не чу¬
ет — ведь птичья мамаша сидит дома и воспитывает де¬
тей. Потому-то птицы говорят только очень-очень рано,
когда открывают в своих гнездах окна, вывешивают про¬
ветриваться перинки и варят завтрак.
—	Эй, приветик! — кричит черный дрозд, у которого
гнездо на сосне, соседу-воробью, что живет в водосточной
трубе.— Пора вставать.
—	Вижу, вижу, вижу! — говорит воробей.— Сейчас по¬
лечу поищу, где бы что-нибудь — щип, щип, щип — по¬
есть! Так?
—	Верно, верно,— воркует голубь на крыше.— Трудно,
трудно жить, братец. Мало зерна, мало зерна!
—	Так, так,— откликается воробей, вылезая из по¬
стельки.— А всё эти автомобили, вишь! Пока было много
лошадей, всюду зерно валялось, а теперь? Теперь авто
пролетит и не оставит после себя ничего. Ишь, ишь, ишь!
—	Только смердит, только смердит,— ворчит голубь.—
Не жизнь, а каторга, брр! Хоть всё бросай, братец. Сколь¬
ко я кружусь и кувыркаюсь, а что получаю за работу?
Горстку зерна. Пропади всё пропадом!
—	А воробьям, думаешь, легче? — топорщится воро¬
бей.— Я тебе скажу: кабы не семья, я бы куда-нибудь
улетел.
—	Как тот воробей из Дейвиц,— отозвался из чащи
крапивник.
—	Из Дейвиц? — переспросил воробей.— Там у меня
есть один знакомый, Филиппом звать.
—	Это не тот,— сказал крапивник.— Того воробья, что
улетел, звали Пепиком. Был это такой растрепа-воробей.
200

Бывало, никогда порядком не умоется, не причешется —
только целый день трещит, что в Дейвицах скука и тос¬
ка, а вот, мол, другие птицы, те зимой улетают на юг,
скажем на Ривьеру или в Египет,— взять хоть скворцов,
ласточек, аистов,— один только воробей всю жизнь му¬
чается в Дейвицах!
«А я так жить не желаю! — кричал тот воробей, по
имени Пепик.— Если летает в Египет какая-нибудь лас¬
точка, что живет на углу, почему бы и я, братцы, не мог
тоже туда полететь? Вот нарочно возьму и полечу, да бу¬
дет вам известно! Только вот соберу имущество: зубную
щетку, ночные рубашки, тросточку и мячики для тенни¬
са... Погодите, я еще там всех в теннис обставлю! Я при¬
думал уже всякие штучки. Сделаю, например, вид, что
бью по мячу, а вместо этого сам полечу, а когда на меня
махнут ракеткой, я возьму и упорхну — что, что, что? А
когда всех обыграю, куплю Вальдштейновский дворец и
там себе устрою на крыше гнездо, но не из какой-нибудь
простой соломы, а из чистой рисовой соломы, и морской
травы, и конского волоса, и беличьих хвостов — что,
что?!*
Так хвастался тот воробьишка и каждое утро кричал,
что сыт он этими Дейвицами по горло и полетит на
Ривьеру.
210

—	И полетел? — спросил дрозд с сосны.
—	Полетел,— продолжал крапивник.— Как-то утром он
отправился на юг. Но ведь воробьи на юг никогда не ле¬
тают и не знают туда толком дороги. Да к тому же был
он гол как сокол — то есть денег у него не было даже на
гостиницу. Ведь сами знаете, воробьи от роду пролетарии,
потому что целые дни напролет перелетают с места на
место. Короче говоря, добрался воробей Пепик только до
Кардашовой Речицы, а дальше не мог двинуться — ни
гроша у него не осталось. Еще был он рад, что ему
воробьиный староста в Кардашовой Речице по-дружески
сказал:
♦	Ах ты, такой-сякой, бездельник, бродяга, ты что ду¬
маешь, у нас в Кардашовой Речице напасено конских яб¬
лок и козьих орешков на всех бродяг, дармоедов и празд¬
ношатающихся? Если хочешь, чтобы мы тебя прописали в
Кардашовой Речице, так не смей клевать ни на площади,
ни возле гостиницы, ни на дороге, как мы, старожилы, а
только за околицей, на гумне. А квартиру тебе данною
мне властью отвожу в клочке соломы на сарае дома но¬
мер пятьдесят семь. Заполни адресный листок, распишись
вот тут в получении — и пошел отсюда, чтобы я тебя
больше не видел! *
Вот как воробей Пепик из Дейвиц вместо Ривьеры
угодил в Кардашову Речицу, да там и остался.
—	Он и сейчас там? — спросил голубь.
—	И сейчас,— сказал крапивник.— У меня в Кардашо¬
вой Речице есть тетенька, она мне о нем и рассказывала.
Он и там только смеется над кардашоворечицкими воробь¬
ями и шумит, что, мол, воробьям здесь одна тоска и ску¬
ка, не то что в Дейвицах: и трамвая нет, и машин мало,
и футбольных состязаний между ♦Спартой* и «Славней»
нет — в общем, совсем ничего нет, а ему, мол, и в голову
не придет подыхать от скуки в Кардашовой Речице, он
приглашен на Ривьеру и, мол, только ждет, когда ему
придут из Дейвица деньги. И столько он там всего на¬
чирикал о Дейвицах и о Ривьере, что и в Кардашовой
Речице воробьи начали верить, что в другом месте им
будет лучше, и потому уже и о пропитании не думают, а
только чирикают, и галдят, и шумят, как водится у всех
воробьев на свете, и говорят:
♦	Всюду лучше, чем у нас, жить, жить, жить!*
211

—	Да уж,— подала голос синичка, сидевшая в терно¬
вом кусте,— бывают же такие странные птицы! Тут воале
Колина, в таких богатых местах, жила одна ласточка.
Она начиталась в газетах, что, мол, у нас все идет плохо,
а вот зато в Америке, дорогие мои, другое дело — там не
жизнь, а малина! И вот эта ласточка вбила себе в голову,
что ей надо обязательно на Америку поглядеть, и отпра¬
вилась туда.
Как? — быстро спросил крапивник.
—	Этого я не знаю,— сказала синица.— Скорее всего,
на корабле. А может быть, и на воздушном корабле. Ведь
она могла на брюшке воздушного корабля сделать себе
гнездо или — как это? — кабину с таким окошечком, что¬
бы можно было высунуть голову, а то и сплюнуть вниз.
Словом, через год она вернулась обратно и стала расска¬
зывать, что была в Америке и там всё не так, как у нас:
«Куда там! И сравнения никакого нет! Там во всем боль¬
шой прогресс. Дома такие высоченные, что если б было
там у воробья гнездо на крыше и из этого гнезда выпало
у него яичко, это яичко падало бы так долго, что, пока
бы оно упало, из него вылупился бы по дороге маленький
воробышек, и вырос, и женился, и завел бы кучу детей,
и состарился бы, и умер в преклонных годах, так что
вниз, на тротуар, упал бы вместо воробьиного яичка ста¬
рый дохлый воробей. Вот какие высоченные дома!» И еще
та ласточка говорила, что в Америке всё строят из бетона
и что она тоже этому научилась. И пусть, мол, только
придут все ласточки посмотреть, она и им покажет, как
строить ласточкино гнездо из бетона, а не из какой-ни¬
будь грязи, как глупые ласточки делали до сих пор.
И вот, представляете, слетелись ласточки из самого
Часлава и Пшелоуча, из Чешского Брода и из Нимбурка,
даже из Соботки и Челаковиц. Столько собралось ласто¬
чек, что для них людям пришлось натянуть семнадцать
тысяч триста сорок девять метров телефонных и телеграф¬
ных проводов, чтобы этим ласточкам было на чем сидеть.
А когда уже все ласточки собрались, эта американская
ласточка и говорит:
«Итак, леди и джентльмены, прошу внимания! Смотри¬
те, как в Америке строят гнезда или здания из бетона.
Первым делом надо принести кучу цемента. Потом кучку
песку. Далее всё поливается водой, и получается такая
212

каша, и из этой-то каши и строится современное гнездо.
А если у вас нет цемента, то можно обойтись и без него.
Тогда делайте кашу из извести и песку, но только из¬
весть должна быть гашеная. Сейчас я вам продемонстри¬
рую, как гасится известь».
Сказала и — порх! — полетела за известью на стройку,
где работали каменщики. Взяла она зернышко негашеной
извести в клюв и — фьють! — полетела с ним обратно. Но
так как в клюве всегда влажно, начала эта известь у нее
во рту гаситься, зашипела и стала её жечь. Ласточка ис¬
пугалась, выпустила зернышко изо рта и закричала;
«Вот видите, как гасится известь! Ой, батюшка, как
жжет! Мамочка родная, как щиплет, ай-ай-ай, ах, чтоб
тебе, ох-ох-ох, вв-вв-вв, прах тебя возьми, ла-ла-ла, бррр,
караул, ах-ах-ах, ффф, что ты, будь ты, фу-фу-фу, эх-эх,
спасите, ми-и-лые вы мои, уф, уф, да тьфу ты пропасть,
хе-хе-хе, ую-юй-юй, ну что ты будешь делать, пинь-пинь-

пинь, тарарах, ой, родимые, увы и ах, проклятье, ууу-уу,
ну что же это, тц-тц-тц, аяяй, тьфу-тьфу-тьфу, так вот
как гасится известь!*
Но остальные ласточки, услыхав, как она хнычет, ру¬
гается и причитает, недолго думая, потрясли хвостиками
и полетели домой.
«Еще не хватает, чтобы и мы себе клювы обожгли!* —
сказали они.
Вот поэтому ласточки и доныне строят гнезда из гря¬
зи, а не из бетона, как учила их эта ласточка из Аме¬
рики... Ну, хватит болтать, друзья, надо мне лететь за
покупками.
—	Кума синичка,— окликнула её пани дроздиха,— раз
уж вы летите на базар, прихватите там и на мою долю
кило дождевых червей, только хороших, длинных, а то
мне сегодня некогда — я должна учить детей летать.
—	С большим удовольствием выручу вас, соседка,—
сказала синица.— Уж я, милая моя, знаю, сколько маеты,
пока научишь детей прилично летать!
—- А вы не знаете,— сказал скворушка с березы,— кто
нас, птиц, научил летать? Тогда я вам расскажу. Я узнал
это от карлштейнского ворона, который к нам сюда при¬
летел, когда, помните, были большие морозы. Ворону это¬
му уже сто лет, а он слышал это от своего дедушки,
которому рассказывал его прадедушка, а тому — праде¬
душка его бабушки с материнской стороны, так что вся
история — святая-пресвятая правда. Так вот, как вы знае¬
те, иногда ночью видно, что падает звезда. Но некоторые
из падающих звезд — совсем и не звезды: это золотые
небесные яйца. А пока такое яйцо падает с неба, оно по
дороге раскаляется и потому светится. И всё это святая
истина, потому что мне рассказывал сам карлштейнский
ворон. Только люди такие небесные яйца называют как-то
иначе, как-то вроде «метр* или «монтёр*, не то «мо¬
тор* — что-то в этом духе...
—	Метеор1 — сказал дрозд.
—	Верно,— согласился скворушка.— Так вот, в ту пору
птицы еще не умели летать, а бегали по земле, как ку¬
ры. И когда они видели, как падают с неба такие яйца,
они думали, что хорошо бы его высидеть и посмотреть,
что за птица из него выйдет. Все это чистая-пречистая
правда — ведь так говорил сам ворон. Вот однажды вече¬
214

ром они как раз об этом говорили, как вдруг совсем
рядом за лесом — хлоп! — упало с неба золотое сверкаю¬
щее яйцо, только свист пошел! Ну, они все туда кину¬
лись, а впереди всех аист — ведь у него самые длинные
ноги. И аист это золотое яйцо нашел и взял в лапки, но
оно так раскалилось, что аист себе обжег обе лапки, пока
донес яйцо к остальным птицам. Тогда он — гоп! — прыг¬
нул в воду, чтобы остудить обожженные лапки. Потому-то
с той поры все аисты бродят в воде. Эго мне рассказал
сам карлштейнский ворон.
—	А дальше что он рассказывал? — спросил крапивник.
—	Потом,— продолжал скворушка,— приковылял дикий
гусь и сел на это яйцо. Но яйцо было еще такое горячее,
что гусь обжег себе брюшко, и пришлось ему броситься в
пруд, чтобы его охладить. Потому гуси так и плавают —
всё брюшко в воде. А потом стали приходить одна пти¬
ца за другой и садиться на небесное яйцо, чтобы его вы¬
сидеть.
—	И крапивник тоже? — спросил крапивник.
—	Тоже,— отвечал скворец.— Все-все птицы на свете
посидели на этом яйце, все его высиживали. Только когда
сказали курице, что теперь её очередь, курица и говорит:
«Как так, как? Ко-кок-когда мне? Мне не-кок-кок-ко*-
да! Нашли дуру!»
И не захотела высиживать небесное яйцо. И вот, когда
уже все птицы на том яйце пересидели, выклюнулся из
него божий ангел. Когда он вывелся, не стал он ни кле¬
вать, ни пищать, как птицы, а полетел прямо на небо и
запел «Аллилуйя», а потом сказал:
—	Пташки, вот чем я вас отблагодарю за то, что вы
меня высидели: будете вы с нынешнего дня летать в не¬
бесах. Смотрите, вам нужно вот так замахать крыльями,
и — хлоп1 — вот вы и полетели! Итак, внимание... Раз,
два, три!
И только он сказал «три», все птицы полетели и лета¬
ют и доныне. Только курица не умеет летать, потому что
не захотела сидеть на небесном яйце. И всё это святая
правда, потому что так рассказывал карлштейнский ворон!
—	Итак, внимание,— сказал дрозд.— Раз, два, три!
И тут все птички затрясли хвостиками, взмахнули
крыльями и полетели, каждая со своей песенкой и по
своим делам.
215

I
Д. РОДАРИ
1920—1980
СКАЗКИ ПО ТЕЛЕФОНУ
ПРО АПОЛЛОНИЮ, КОТОРАЯ ЛУЧШЕ ВСЕХ
УМЕЛА ВАРИТЬ ВАРЕНЬЕ
В Сант-Антонио — это у озера Лаго Маджоре — жила
одна женщина, великая мастерица варить варенье, и та¬
кое вкусное, что отовсюду, из всех окрестных долин, при¬
езжали к ней люди, чтобы она сварила им варенье. В хо¬
рошую погоду в Сант-Антонио всегда было много приез¬
жих — из Валькувии и Вальтравальи, из Дументины и
Поверины. Люди присаживались отдохнуть на невысокую
каменную ограду, откуда можно было полюбоваться видом
озера, а потом шли к Аполлонии.
—	Не сварите ли вы нам варенье из черники?
—	OxothoI — отвечала Аполлония.
—	А мне из слив?!
—	Пожалуйста!
216

У Аполлонии были поистине золотые руки. Как-то
приехала к ней одна бедная женщина из Аркумеджи, та¬
кая бедная, что у неё не было даже горсточки персико¬
вых косточек, чтобы сварить варенье, и по дороге она на¬
брала в передник каштановой скорлупы.
—	Аполлония, сварите мне варенье! — попросила она.
—	Из каштановой скорлупы? — удивилась та.
—	У меня нет ничего другого!
—	Ну что же, попробую.
Аполлония постаралась и сварила такое вкусное ва¬
ренье, какого ещё никто и никогда не отведывал.
В другой раз бедная женщина из Аркумеджи не на¬
шла даже каштановой скорлупы, потому что её засыпали
уже сухие опавшие листья. И она нарвала полный перед¬
ник крапивы.
И снова:
—	Аполлония, сварите мне ещё варенья!
—	Из крапивы?
—	Я не нашла ничего другого...
—	Ну что ж, попробую.
Аполлония взяла крапиву, засыпала её сахаром, свари¬
ла так, как только она одна умела это делать, и у неё
получилось такое варенье, что пальчики оближешь.
И все потому, что у Аполлонии были золотые руки:
она могла сварить варенье даже из камней.
Проезжал как-то в тех краях король, и захотелось
ему тоже попробовать знаменитого варенья, которое вари¬
ла Аполлония. Подала она ему блюдце с вареньем. Взял
король ложечку, попробовал и недовольно поморщился — в
варенье случайно оказалась муха.
—	Невероятно противно! — заявил король.— Ужасно не¬
вкусно!
—	Не будь варенье хорошим, муха бы не сунулась,—
ответила Аполлония.
Однако король уже рассердился и приказал своим сол¬
датам отрубить Аполлонии руки.
Тогда люди разозлились на короля и заявили, что если
он отрубит Аполлонии руки, то они снимут ему голову
вместе с короной. Потому что голова, чтобы носить коро¬
ну, всегда найдется, а таких золотых рук, как у Аполло¬
нии, днём с огнём не сыщешь!
Пришлось королю убраться восвояси подобру-поздорову.
217

ДОРОГА, КОТОРАЯ НИКУДА НЕ ВЕДЕТ
На окраине села улица разветвлялась в трёх направ¬
лениях: одна дорога вела к морю, другая — в город, а
третья — никуда не вела. Мартино знал это, потому что у
всех спрашивал про третью дорогу и все отвечали ему од¬
но и то же, будто сговорились:
—	Та дорога? Она никуда не ведёт. Не стоит ходить
по ней.
—	Но всё-таки куда-то она ведёт?
—	Нет, совсем никуда не ведёт!
—	Так зачем же её построили?
—	Никто и не строил её. Она всегда там была.
—	И никто никогда не ходил по ней?
—	Ох, и упрямая ты голова!.. Раз тебе говорят, что
там ничего нет...
—	А откуда вы знаете? Вы разве ходили по ней?
Мартино был такой настойчивый, что его так и про¬
звали — Мартино Упрямая Голова. Но он не обижался
на это и продолжал думать о дороге, которая никуда не
ведёт.
218

Когда он подрос настолько, что мог переходить улицу,
не держась за дедушку, он встал однажды рано утром,
вышел из села и решительно зашагал по таинственной
дороге, которая никуда не вела.
Дорога была вся в выбоинах, местами заросла травой,
но, к счастью, дождя давно не было — не было и луж на
дороге. Поначалу по обе стороны шла изгородь, но скоро
она кончилась, и тогда дорога потянулась через лес. Вет¬
ви деревьев переплетались над ней, и получалась тёмная
прохладная галерея, в которую лишь изредка, словно луч
карманного фонарика, пробивался солнечный свет.
Шёл Мартино, шёл, а галерея всё не кончалась, и до¬
рога не кончалась тоже. У Мартино уже заболели ноги от
усталости, и он стал подумывать, не вернуться ли назад.
Вдруг откуда ни возьмись — собака!
—	Где собака, там жильё1 — решил Мартино.— Или, во
всяком случае, человек.
Собака побежала навстречу Мартино, радостно виляя
хвостом, и лизнула ему руку, а потом побежала вперёд по
дороге, всё время оглядываясь, идёт ли за ней Мартино.
—	Иду, иду! — говорил Мартино, которого всё это очень
заинтересовало.
Постепенно лес стал редеть, проглянуло небо, и дорога
привела к большим железным воротам.
За оградой Мартино увидел дворец. Все окна его были
гостеприимно распахнуты, из трубы шёл дым, а на балко¬
не стояла прекрасная синьора, приветливо махала Марти¬
но рукой и звала:
—	Сюда, сюда, Мартино Упрямая Голова!
—	Э! — обрадовался Мартино.— Я не знал, куда приду,
но вы, оказывается, хорошо знали, кто к вам придёт!
Мартино открыл ворота, пересёк парк и вошёл во дво¬
рец как раз в тот момент, когда прекрасная синьора уже
вышла к нему навстречу. Синьора была очень красива и
одета куда лучше всяких фей и принцесс. И к тому же
весёлая-превесёлая.
—	Так ты не поверил? — засмеялась она.
—	Чему? — удивился Мартино.
—	Не поверил, что эта дорога никуда не ведет?
—	Ещё бы! Слишком глупая история. По-моему, на
свете гораздо больше просто ещё не изведанных путей,
чем нехоженых дорог.
219

—	Разумеется. Нужно только хотеть бродить по свету.
А теперь идём, я покажу тебе дворец.
Больше ста залов было во дворце, и все они забиты
сокровищами — совсем как в сказках про спящих краса¬
виц или про чудовищ, оберегающих свои богатства. Тут
были алмазы, драгоценные камни, золото, серебро. А
прекрасная синьора всё время говорила Мартино:
—	Бери, бери всё, что захочешь. Я одолжу тебе тележ¬
ку, чтобы ты мог забрать всё, что хочешь.
Сами понимаете, Мартино не заставил себя уговари¬
вать. Он доверху нагрузил тележку и отправился в обрат¬
ный путь. Вместо кучера у него сидела собака. Это была
учёная собака — она умела править вожжами и лаяла на
лошадей, когда те начинали дремать или сбивались с
дороги.
В селе о Мартино уже и думать забыли — решили, что
он погиб. И когда он вдруг появился, все очень удиви¬
лись. Учёная собака выгрузила на площади все сокрови¬
ща, вильнула хвостом в знак прощания, снова забралась
на тележку и скрылась в облаке пыли.
Мартино сделал богатые подарки всем — и друзьям, и
недругам — и раз сто вынужден был повторить свой рас¬
сказ про всё, что с ним приключилось. И всякий раз,
когда он умолкал, кто-нибудь из его односельчан бежал
домой, запрягал лошадь и пускался вскачь по дороге,
которая никуда не ведёт.
К вечеру все они возвращались. У всех были вытянув¬
шиеся от огорчения лица: дорога, уверяли они, вела пря¬
мо в болото, в чащу леса, в заросли колючего кустарни¬
ка. Не было там ни железной ограды, ни дворца, ни пре¬
красной синьоры, раздающей богатства.
А всё потому, что некоторые сокровища открываются
только тем людям, которые первыми проходят по нехоже¬
ным путям! Как Мартино Упрямая Голова.

КАК ОДИН МАЛЬЧИК ИГРАЛ С ПАЛКОЙ
Было утро. Маленький Клавдио играл у ворот, а по
улице, сгорбившись, опираясь на палку, шёл старик в зо¬
лотых очках. У ворот он вдруг уронил палку. Клавдио
поднял её и подал старику. Тот улыбнулся:
— Спасибо. Только, знаешь, она не нужна мне больше.
Я отлично смогу обойтись и без палки. Оставь её себе,
если хочешь.
И ушёл, не дожидаясь ответа. Заметно было, что он
уже не так горбился.
А Клавдио так и остался стоять с палкой в руках, не
зная, что с нею делать. Это была обыкновенная деревян¬
ная палка, с изогнутой ручкой и железным наконечни¬
ком. Ничего в ней особенного не было.
Клавдио стукнул раза два палкой о землю, а затем
просто так, играя, взял и оседлал её, словно игрушечного
коня. И вдруг он действительно оказался на коне — на
замечательном чёрном жеребце с белой звездой на лбу.
Скакун заржал и галопом понёсся по двору, выбивая
копытами искры из камней.
Когда Клавдио, изумлённый и немного растерянный,
слез с него, то палка уже снова стала обыкновенной пал¬
кой. На ней не было и следов каких-нибудь копыт, а был
только железный наконечник, не было пышной гривы, а
была только изогнутая ручка.
221

«Что, если ещё попробовать?» — подумал Клавдио.
Он снова сел верхом на палку. На этот раз она оказа¬
лась величественным верблюдом; а двор превратился в
огромную пустыню. Но Клавдио не испугался и стал
всматриваться в безлюдную даль пустыни, пытаясь найти
оазис.
«Это, конечно, волшебная палка»,— решил Клавдио и
в третий раз оседлал её. Теперь он мчался в красном
спортивном автомобиле по гоночному треку, а на трибу¬
нах шумели болельщики. И Клавдио первым пришёл к
финишу.
Затем палка стала моторным катером, а двор — спо¬
койным зелёным озером. Потом Клавдио оказался на
космическом корабле, оставляющем за собой звёздный
шлейф...
Но всякий раз, когда Клавдио ступал на землю, палка
приобретала свой обычный мирный вид — у неё была всё
та же гладкая изогнутая ручка и ржавый железный нако
нечник.
В играх быстро пролетел весь день. Вечером Клавдио
снова выглянул на улицу и снова увидел старика в золо¬
тых очках, возвращавшегося откуда-то. Клавдио с любо¬
пытством оглядел его, но ничего необычного не заметил —
это был обыкновенный старик, немного утомлённый после
долгого пути.
—	Понравилась тебе палка? — спросил он Клавдио.
Клавдио решил, что старик хочет забрать палку, и
протянул ему её, покраснев:
—	Спасибо!
Но старик покачал головой.
—	Оставь её себе,— сказал он,— на что мне теперь эта
палка! Ты с её помощью можешь даже летать, а я ведь
только опираюсь на неё. Я могу прислониться и к сте¬
не — всё равно.
И старик ушёл, улыбаясь, потому что нет на свете че¬
ловека счастливее того, кто может подарить что-нибудь
детям.

КРИСТАЛЬНЫЙ ДЖАКОМО
Как-то раз в одном далёком городе появился на свет
прозрачный ребёнок. Да, да, прозрачный! Сквозь него
можно было смотреть, как сквозь чистую родниковую во¬
ду или воздух. Конечно, он, как и все люди, был из пло¬
ти и крови, но казалось, будто он сделан из стекла. И
когда мальчик падал, он не разбивался вдребезги. Самое
большее — у него вырастала на лбу огромная прозрачная
шишка.
Всем хорошо было видно, как пульсирует его кровь,
как бьётся сердце, и все могли свободно читать его мыс¬
ли, которые проносились у него в голове, словно стайка
разноцветных рыбок в аквариуме.
Однажды мальчик нечаянно солгал, и люди тотчас же
увидели, как в голове у него запылал огненный шар.
Мальчик тут же поправился, сказал правду — и шар
мгновенно исчез. С тех пор он ни разу за всю свою
жизнь не сказал ни слова лжи.
Был ещё и такой случай. Один приятель доверил ему
свой секрет. И все сразу же увидели, как в голове у
мальчика беспокойно закрутился, завертелся чёрный шар.
И секрет перестал быть секретом.
223

Прошло время, мальчик вырос, стал юношей, потом
мужчиной. Но каждый по-прежнему мог легко читать все
его мысли. Ему даже не надо было вслух произносить от¬
вет, когда его о чем-либо спрашивали.
Звали этого мальчика Джакомо, но люди называли его
Кристальный Джакомо. Его любили за честность и за
то, что рядом с ним все тоже становились честными и
добрыми.
Но вот в один несчастный день в стране произошёл
переворот, и к власти пришёл жестокий тиран. Настали
очень тяжёлые времена. Народ страдал от казней, неспра¬
ведливостей и нищеты. Те люди, которые осмеливались
протестовать против насилия, сразу же бесследно исчезали.
Тех же, кто открыто восставал против убийств, немедленно
расстреливали. А бедняков, запуганных и униженных, тех
преследовали всеми способами.
Люди молчали и в страхе терпели всё. Но Джакомо не
мог молчать. Потому что, даже когда он ни слова не про¬
износил, за него говорили его мысли. Ведь он был про¬
зрачным, и окружающие могли свободно читать их: все
видели, как возмущается он несправедливостью и насили¬
ем и шлёт проклятия тирану. Народ тайком повторял
мысли Джакомо и стал постепенно обретать надежду.
Узнав про это, тиран приказал немедленно аресто¬
вать Кристального Джакомо и бросить его в самую тём¬
ную тюрьму.
И тогда случилось невероятное. Стены камеры, в кото¬
рую заключили Джакомо, тоже вдруг стали прозрачны¬
ми, потом стали прозрачными стены коридора, а затем и
наружные стены тюрьмы — вся тюрьма стала словно стек¬
лянная! И люди, проходившие мимо, видели Джакомо,
сидевшего в своей камере, и по-прежнему читали его
мысли.
А ночью тюрьма стала излучать такой яркий свет, что
тиран приказал опустить в своём дворце все шторы, что¬
бы свет не беспокоил его. Но всё равно он не мог спать
спокойно: Кристальный Джакомо, даже закованный в це¬
пи, посаженный в самую тёмную тюрьму, был сильнее
тирана.
Это потому, что правда сильнее всего на свете — она
ярче дневного света, сильнее любого урагана.
224

ГОЛУБОЙ СВЕТОФОР
Однажды со светофором, что висит на соборной площе
ди в Милане, произошло нечто странное: все огни его
вдруг окрасились голубым цветом, и люди не знали, что
делать — переходить улицу или не переходить? Идти или
стоять?
Все глаза светофора излучали голубой свет — во все
стороны только голубой свет. Таким голубым никогда не
было даже небо над Миланом.
Пешеходы недоумевали — как быть? Автомобилисты
яростно сигналили, мотоциклисты рычали своими мото¬
циклами, и самые важные и толстые прохожие кричали
светофору:
—	Вы что, не знаете, кто я такой?!
Остряки обменивались шутками, а шутники — остро¬
тами:
—	Зелёный цвет? Зелень съели богачи! Им, должно
быть, понадобилась лишняя вилла за городом!
—	А красный? Он весь ушёл на то, чтобы подкрасить
рыбок, что плавают в бассейне у фонтана.
—	Ас жёлтым знаете что сделали? Чур, только сек¬
рет! Его подлили в оливковое масло!
Наконец появился регулировщик, стал посреди перекрё¬
стка и наладил движение. Другой регулировщик подошел
к распределительному щиту и отключил светофор, чтобы
починить его.
Светофор последний раз сверкнул своими голубыми
очами и успел подумать:
«Бедняги! Я ведь дал им сигнал: «Путь в небо свобо¬
ден!» Если бы они поняли меня,- то все могли бы теперь
свободно летать. А может быть, они и поняли, но у них
просто не хватило смелости?»

КОЛОДЕЦ В КАШИНА ПЬЯНА
На полпути от Саронно к Леньяно на опушке огромно¬
го леса находится совсем маленькая деревушка Кашина
Пьяна. В ней всего три домика, и живёт в них одиннад¬
цать семей. В Кашина Пьяна был колодец, только не со¬
всем обычный, даже странный колодец, потому что ворот,
чтобы наматывать верёвку или цепь, у него был, а вот
ни верёвки, ни цепи, чтобы поднимать ведро с водой, не
было.
Каждая из одиннадцати семей держала дома рядом с
ведром свою собственную верёвку. И если кто-нибудь шёл
за водой, то брал не только ведро, но и верёвку. Набрав
воды, он отвязывал её и бережно уносил домой. Один
колодец и одиннадцать верёвок. А не верите, так пойдите
туда, и вам расскажут про это точно так же, как расска¬
зали мне.
Дело в том, что одиннадцать семей жили недружно,
всё время ссорились. И вместо того чтобы купить всем хо¬
рошую крепкую цепь для колодца, готовы были вообще
засыпать его землёй.
Но вот началась война, и все мужчины из Кашина
Пьяна ушли воевать, оставив жёнам много разных сове¬
тов, в том числе наказ беречь верёвку и следить, чтобы
её не стащили.
А потом страну заняли враги. Мужчины всё ещё вое¬
вали и партизанили. Тяжело было женщинам, но каждая
по-прежнему ревниво оберегала свою верёвку.
Как-то раз один мальчик пошёл в лес за хворостом и
вдруг услышал, что за кустом кто-то стонет. Это оказал¬
ся партизан, раненный в ногу. Мальчик побежал за ма¬
терью.
Женщина сначала испугалась, а потом сказала:
— Принесём его домой, спрячем. Будем надеяться, что
кто-нибудь так же поможет в беде и твоему отцу. Ведь
мы даже не знаем, где он сейчас, жив ли ещё!
Они спрятали партизана в сарае и послали за врачом,
сказав, что заболела бабушка. Но соседи ещё утром виде¬
ли эту старую бабушку — она была здоровёхонька, снова¬
ла по двору, как курочка! — и догадались, что тут что-то
не так.
Не прошло и дня, как вся деревня уже знала о ране-
226

ном партизане, который прячется в амбаре у Катерины.
Один старик струсил.
—	Если враги узнают про это,— сказал он,— они всех
нас убьют!
Но женщины не испугались. Они только тяжело взды¬
хали, думая о своих мужьях, о том, что те, может быть,
тоже ранены и так же скрываются где-нибудь. На третий
день одна женщина взяла кружок свиной колбасы, при¬
шла к Катерине и сказала:
—	Бедняге надо поправиться. Дай ему эту колбасу.
А потом заглянула ещё одна женщина, принесла бу¬
тылку вина. За ней пришла третья — с мешочком муки,
затем четвёртая — с куском сала. До вечера все женщины
деревни побывали в доме Катерины, и каждая что-нибудь
приносила для партизана. А уходя, все они утирали глаза
платками.
Вскоре партизан поправился, вышел на улицу погреть¬
ся на солнышке, увидел колодец без верёвки и очень уди¬
вился: почему так? Женщины покраснели от стыда. Они
хотели объяснить, что у каждой семьи своя верёвка. А
227

что тут ещё скажешь? Можно было, наверное, объяснить,
что все они в ссоре, но теперь-то это было уже не так,
потому что все они, вместе заботясь о партизане, вместе
помогая ему, сами того не замечая, стали друзьями. Разу¬
меется, теперь не было никакой нужды держать одиннад¬
цать верёвок.
Женщины собрали деньги, купили цепь и привязали
её к вороту. Партизан достал из колодца первое ведро во¬
ды, и это было похоже на открытие памятника.
В тот же вечер партизан, совсем уже выздоровевший,
ушёл в горы добивать врага.
i
I

ПРОИЗВЕДЕНИЯ
РУССКИХ
ПИСАТЕЛЕЙ
XX ВЕКА

Я. А. БУНИН
1870—1953
В ДЕРЕВНЕ
I
Когда я был маленьким, мне всегда казалось, что вме¬
сте с рождественскими праздниками начинается весна. «Де¬
кабрь — вот это зима*,— думал я. В декабре погода, по
большей части, суровая, серая. Рассветает медленно, город
с утра тонет в сизом, морозном тумане, а деревья одеты
густым инеем сиреневого цвета; солнца целый день не
видно, и только вечером замечаешь след его потому, что
долго и угрюмо рдеет мутно-красная заря в тяжелой мгле
на западе... Да, это настоящая зима!
Я с нетерпением ждал святок. Когда в конце декабря я
бегал по утрам в гимназию, видел в магазинах сотни бле¬
стящих игрушек и украшений, приготовленных для елок,
видел на базаре целые обозы с этими зелеными, загублен¬
ными для праздника елочками, а в мясных рядах — це¬
лые горы мерзлых свиных туш, поросят и битой, ощипан¬
ной птицы, я с радостью говорил себе:
230

—	Ну, теперь уж близко праздник! Скоро настоящая
зима кончится, и дело пойдет на весну. Я на целые две
недели уеду в деревню и буду там встречать начало
весны.
И мне казалось, что только в деревне и можно заме¬
тить, что начинается весна. Мне казалось, что только там
бывают настоящие светлые, солнечные дни. И правда,
ведь в городе мы забываем о солнце, редко видим небо, а
больше любуемся на вывески да на стены домов.
И вот, наконец, наступал давно желанный, радостный
день. Вечером вдруг раздавался звонок в сенях нашей
квартиры, я стремглав бежал в прихожую и наталкивался
там на высокого человека в большой енотовой шубе. Во¬
ротник этой шубы и шапка на голове высокого человека
были в инее.
—	Папочка! — взвизгивал я в восторге.
—	Уйди, уйди, я — холодный,— говорил отец весело,
и, действительно, от него так хорошо пахло морозной све¬
жестью, снегом и зимним воздухом.
Весь этот вечер я не отходил от отца. Никогда я не
любил его так, как в эти вечера, никогда не засыпал так
сладко!
Я засыпал, упоенный мечтами о завтрашнем путешест¬
вии в деревню, и правда — это было веселое путешествие!
Поезд быстро бежит среди ровных снежных полей, вагон
озарен утренним солнцем. Белый дым волнующимися клу¬
бами плывет перед окнами, плавно упадает и стелется по
снегу около дороги, а по вагону ходят широкие тени.
Свет солнца от этого то будто меркнет, то снова врывает¬
ся в окна яркими, янтарными полосами... Даже весело то,
что в вагоне так много народу, так тесно и шумно1
Но вот и одинокая, знакомая станция среди пустын¬
ных полей. Тихо-тихо в полях после грохота поезда!
Откинешься в задок саней, прикроешь глаза и только
покачиваешься и слышишь, как заливается колокольчик
над тройкой, запряженной в протяжку, как визжат и
постукивают на ухабах полозья. Коренник сеет иноходью,
передние поджарые лошади, пофыркивая, несутся вскачь,
комья снега бьют в передок, а около саней быстро-быстро,
как змея, вьется длинный кнут кучера. Обернешься,— и
кажется, что полоса дороги выскальзывает из-под полозь¬
ев, бежит назад, в ровное снежное поле...
231

А потом — шагом по занесенным вьюгами лугам, под
обрывами с нависшими тяжелыми снегами! Огромными ра¬
ковинами зависают внутрь гребни снеговых навесов. Ясно
и резко отделяются их чистые, холодные изваяния от фона
неба: небо снизу кажется темно-темно-синим! Пристяжные
играют, на ходу хватают губами и отбрасывают снег...
—	Балуй! — грозно кричит кучер, щелкая кнутом,— и
опять постукивают сани на ухабах и звонко заливается
колокольчик под мерно качающейся дугою...
А между тем уже догорает короткий день; встали лило¬
вые тучи с запада, солнце ушло в них, и наступает ти¬
хий, зимний вечер. Над посиневшими снегами залегает к
востоку морозная мгла ночи. Сливается с нею вдали снеж¬
ная дорога, и мертвое молчание царит над степью. Только
полозья тихо скрипят по снегу и задумчиво позванивает
колокольчик: лошади идут шагом. Овсянки бесшумно пе¬
релетают перед ними по дороге... Мужик на розвальнях
пристал за нами где-то на перекрестке, и заиндевевшая
морда его шершавой, низенькой и бокастой лошадки, ко¬
торая трусит рысцой за нашими санями, равномерно ды¬
шит теплым паром в мой затылок.
—	Не наезжай! — раздается иногда голос нашего кучера
среди мертвого молчания поля.
И мужик тоже что-то покрикивает, соскакивает на рас¬
катах и снова бочком, на бегу, вваливается в свои дровни.
А кругом все темнеет и темнеет, и уже ночью въезжа¬
ем мы в знакомое село. Ночь темная, но звездная; мел¬
кие звезды содрогаются острыми синими огоньками, круп¬
ные блещут переливчатым блеском разноцветных камней.
На селе еще краснеют кое-где оконца в смутно чернею¬
щих избах... В чистом, морозном воздухе звонко отдаются
скрип ворот или лай собачонки...
И чувство глубокого довольства и покоя наполняет душу,
когда наконец медленно въезжаешь на сугроб перед
крыльцом освещенного и теплого деревенского домика! IIII
—	Но где же весна-то? — спросите вы.
А разве не весеннее радостное чувство наполняло душу
за весь этот веселый, солнечный день нашего путешествия
232

в деревню? Разве не с весенним чувством открывал я гла¬
за, проснувшись на другое утро в детской?
В больших комнатах нашего старинного дома с утра
всегда стоял синий полусумрак. Это оттого, что дом был
окружен садом, а стекла окон сверху донизу зарисовал
мороз серебряными пальмовыми листьями, перламутровы¬
ми, узорчатыми папоротниками., Еще до чаю я успевал
обегать все комнаты, осмотреть все эти рисунки, сделан¬
ные морозом за ночь, и даже — побывать в сенцах, где
стоят лыжи.
—	Папа, я пойду покатаюсь немного,— робко говорил
я отцу тотчас после чаю.
Отец пристально смотрел на меня и с улыбкой отвечал:
—	Ах ты, дикарь этакий! Настоящий вогул! Ведь еще
холодно, нос отморозишь!
—	Я только на минутку...
—	Ну, если так,— беги!
—	Я вогул, я вогул! — кричал я, подпрыгивая от радо¬
сти и поспешно снаряжаясь в путь.
Резкий, морозный воздух так и охватит всего, когда
выйдешь из дому. За садом еще холодно краснеет заря.
Солнце только что выкатилось огнистым шаром из-за
снежного поля; но вся картина села уже сверкает яркими
и удивительно нежными, чистыми красками северного ут-
ра. Клубы дыма алеют и медленно расходятся над белыми
крышами. Сад — в серебряном инее... Туда-то мне и нуж¬
но! И, став на лыжи, окруженный гончими, я спешил за¬
браться в самую чащу, где можно с головой утонуть в
снегу.
—	Я вогул! — кричал я собакам, пробираясь по пуши¬
стому снегу к пруду под садом.
Там, на старых ракитах, до полудня держится густой,
махровый иней. Весело отряхнуть его и чувствовать, как
он осыпает лицо своим холодным пухом! А еще веселее
смотреть, как на пруде работники прорубают проруби и
баграми вытаскивают из воды огромные льдины. Словно
квадраты светлых горных хрусталей, сияют они на солн¬
це, играл зеленоватыми и синими переливами...
К обеду солнечный день окончательно разыгрывается.
С навеса крыльца падают капли. Как слоновая кость,
блестят по деревенскому выгону отшлифованные ухабы
дороги.
233

«Весна, весна близко!»—думаешь, прикрывая глаза под
лаской солнца.
И весь день не хочется уходить со двора! Все радует.
Забредешь ли на двор, где около яслей дремлют, изредка
глубоко вздыхая и раздувая бока, меланхоличные коровы,
бродят похудевшие за зиму лошади и жмутся в кучу ов¬
цы; пройдешь ли на гумно и слышишь по дороге, как
возятся и трещат воробьи в кустах акаций, как они вдруг
снимаются всей своей шумной стаей и дождем сыплются
на крышу риги,— все радует... А на гумне, в затишье
скирдов и соломенных валов, забитых снегом, особенно
уютно. Хорошо полежать под солнцем в омете, в соломе,
которая так резко пахнет мышами и снегом!
И весь праздник проходил у меня в этом очаровании
солнечными днями, в светлых грезах о близкой весне. За¬
будешь, бывало, об уроках, забудешь даже лыжи, и все
сидишь в освещенной солнцем зале, все глядишь на дале¬
кие, снежные поля, которые уже блестят по-весеннему зо¬
лотистою слюдою крепкого наста.
III
—	Ну, не скучай, смотри,— говорил отец, когда, нако¬
нец, меня снова снаряжали в город.— Теперь и не уви¬
дишь, как наступит весна. Каких-нибудь два месяца, а
там и святая, и лето. Приедешь тогда,— жеребчика верхо¬
вого тебе подарю, будем верхом вместе ездить, за перепе¬
лами ходить...
Мне было грустно покидать родной дом, но я вполне
соглашался с отцом: теперь уже скоро весна!
—	А ведь правда, папа, совсем весной пахнет! — гово¬
рил и я, когда утром мы садились в сани, переваливались
в воротах через высокий сугроб, набитый вчерашней ме¬
телью, и глубоко вздыхали свежим ветром с запахом
молодого снега.
—	А ты любишь весну? — спрашивал отец с улыбкой.
—	Люблю, папа! Очень люблю!
—	А деревню любишь?
—	Конечно, люблю...
—	Это хорошо,— прибавлял отец.— Когда ты выра¬
стешь, ты поймешь, что человек должен жить поближе к
природе, любить родные поля, воздух, солнце, небо... Это
2S4

неправда, будто в деревне скучно. Бедности в деревне
много,— вот это правда, и, значит, надо делать так, что¬
бы было поменьше этой бедности,— помогать деревенским
людям, трудиться с ними и для них... И хорошо можно
жить в деревне!
«Правда, правда! — думаю я.— В городе даже весною не
пахнет. А вот тут пахнет. И проруби вон уже почернели,
оттаивать стали...*
Мы проезжаем по большому селу над рекою, и я
спешу наглядеться на все деревенское.
Кругом чернеют среди сугробов грязные избы; но скоро
сугробы растают, и даже эти бедные избы станут чистень¬
кими и веселыми. Да и теперь весело в них, особенно в
тех, кирпичных, где живут зажиточные семьи. И с каким
удовольствием входил я в такую избу, когда мы останав¬
ливались покормить лошадей!
В кирпичных избах у богатых мужиков всегда сыро,
угар зеленоватым паром стоит в теплом воздухе, на по¬
лу — мокрая солома, но всегда аппетитно пахнет хлебами,
народу много, и все за работой: кто отрывисто гудит
тетивой, которая бьет и вздымает пушистую белую «вол¬
ну*; кто чинит хомут, с внезапной решительностью раз¬
дергивая в разные стороны пропущенную в кожу дратву;
а бывалый человек, портной, в жилетке, утыканной игол¬
ками, и с мотком ниток на шее, забавляет всех россказ¬
нями. Сидя на «конике*, скорчившись,—одна нога под
себя, а колено другой поднято почти к самому лицу,— и
ухитряясь держать большим пальцем босой ноги край сук¬
на или овчины, он пристально шьет, но говорит, не смол¬
кая, и при этом задумчиво улыбается веселыми, умными
глазами, встряхивая со лба волосы и вдевая на свет нит¬
ку в иголку. И все глядят на него дружелюбно. Он везде
свой человек, даже для детей, которых он нянчит по
вечерам на руках, дает им брать себя за бороду, а потом
вдруг щелкнет зубами, гамкнет, как собака, и схватит
ртом детскую ручонку, отчего ребенок, с замиранием серд¬
ца ждавший «шутки*, радостно взвизгивает и заливается
смехом...
Я уже не раз видел его, и теперь смотрю на него с
большим любопытством. Но пора ехать. Мы прощаемся с
хозяевами и выходим на крыльцо. Хозяин, который нас
235

провожает, стоит на крыльце в шапке, но в одной рубахе,
смотрит на меня и, улыбаясь, говорит:
—	Что ж, барчук, теперь, значит, до весны в город?
—	До весны,— говорю я,— да ведь весна скоро!
—	Скоро, скоро! — соглашается мужик.
Мы опять едем мимо черных сельских изб, по буграм,
с которых катаются мальчишки на «ледяшках», по лугам,
где на высоких лозинах качаются грачиные гнезда, а око¬
ло горбом наросших краев проруби бабы бойко полощут
белье в темной студеной воде и звонко переговариваются...
Но уже и село кончилось. Впереди только поле, белая
пелена пушистого снега. Сколько его набило за ночь в
лощинах!.. В поле опять стало ветрено; ветер заносит в
сторону гривы и хвосты лошадей, дорога тяжкая; но ло¬
шади застоялись, они как будто рады ветру и простору
полей и быстро несут нас вперед... Небо сплошь закрыто
облаками, вдалеке чернеет лесок.
♦ Оттепели начались»,— думаю я.
И мне представляется, как теперь надолго пойдут эти
серые дни, когда на межах в пустой степи уныло качает¬
ся прошлогодняя полынь от ветра. Но все-таки весна
близко! Этот же ветер скоро станет теплее, а когда на¬
ступит март,— шумно и весело пойдет он по березовым
лесам в блеске весеннего солнца, пробуждая природу от
зимнего сна. А потом загремят по оврагам полые воды,
налетят с далекого юга птицы, зазеленеют поля...
Хорошо в полях!
1897

Л. Н. АНДРЕЕВ
1871 — 1919
ПЕТЬКА НА ДАЧЕ
Осип Абрамович, парикмахер, поправил на груди посе¬
тителя грязную простынку, заткнул ее пальцами за ворот
и крикнул отрывисто и резко:
—	Мальчик, воды!
Посетитель, рассматривавший в зеркало свою физионо¬
мию с тою обостренною внимательностью и интересом, ка¬
кие являются только в парикмахерской, замечал, что у
него на подбородке прибавился еще один угорь, и с неу¬
довольствием отводил глаза, попадавшие прямо на худую,
маленькую ручонку, которая откуда-то со стороны протя¬
гивалась к подзеркальнику и ставила жестянку с горячей
водой. Когда он поднимал глаза выше, то видел отраже¬
ние парикмахера, странное и как будто косое, и подмечал
быстрый и грозный взгляд, который тот бросал вниз на
чью-то голову, и безмолвное движение его губ от неслыш¬
ного, но выразительного шепота. Если его брил не сам
хозяин Осип Абрамович, а кто-нибудь из подмастерьев,
Прокопий или Михайла, то шепот становился громким и
принимал форму неопределенной угрозы:
—	Вот погоди!
Это значило, что мальчик недостаточно быстро подал
воду и его ждет наказание. «Так их и следует»,— думал
посетитель, кривя голову набок и созерцая у самого своего
носа большую потную руку, у которой три пальца были
оттопырены, а два другие, липкие и пахучие, нежно при¬
касались к щеке и подбородку, пока туповатая бритва с
неприятным скрипом снимала мыльную пену и жесткую
щетину бороды.
В этой парикмахерской, пропитанной скучным запахом
дешевых духов, полной надоедливых мух и грязи, посети¬
тель был нетребовательный: швейцары, приказчики, иног¬
да мелкие служащие или рабочие, часто аляповато-краси¬
вые, но подозрительные молодцы, с румяными щеками,
тоненькими усиками и наглыми маслянистыми глазками.
Невдалеке находился квартал, заполненный домами деше¬
вого разврата. Они господствовали над этою местностью и
237

придавали ей особый характер чего-то грязного, беспоря¬
дочного и тревожного.
Мальчик, на которого чаще всего кричали, назывался
Петькой и был самым маленьким из всех служащих в
заведении. Другой мальчик, Николка, насчитывал от роду
тремя годами больше и скоро должен был перейти в
подмастерья. Уже и теперь, когда в парикмахерскую
заглядывал посетитель попроще, а подмастерья, в отсутст¬
вие хозяина, ленились работать, они посылали Николку
стричь и смеялись, что ему приходится подниматься на
цыпочки, чтобы видеть волосатый затылок дюжего двор¬
ника. Иногда посетитель обижался за испорченные волосы
и поднимал крик, тогда и подмастерья кричали на Ни¬
колку, но не всерьез, а только для удовольствия окорна-
ченного простака. Но такие случаи бывали редко, и
Николка важничал и держался как большой: курил папи¬
росы, сплевывал через зубы, ругался скверными словами
и даже хвастался Петьке, что пил водку, но, вероятно,
врал. Вместе с подмастерьями он бегал на соседнюю
улицу посмотреть на крупную драку, и когда возвращался
оттуда, счастливый и смеющийся, Осип Абрамович давал
ему две пощечины: по одной на каждую щеку.
Петьке было десять лет; он не курил, не пил водки и
не ругался, хотя знал очень много скверных слов, и во
238

всех этих отношениях завидовал товарищу. Когда не было
посетителей и Прокопий, проводивший где-то бессонные
ночи и днем спотыкавшийся от желания спать, привали¬
вался в темном углу за перегородкой, а Михайла читал
♦ Московский листок* и среди описания краж и грабежей
искал знакомого имени кого-нибудь из обычных посети¬
телей,— Петька и Пиколка беседовали. Последний всегда
становился добрее, оставаясь вдвоем, и объяснял ♦маль¬
чику*, что значит стричь под польку, бобриком или с
пробором.
Иногда они садились на окно, рядом с восковым бюс¬
том женщины, у которой были розовые щеки, стеклянные
удивленные глаза и редкие прямые ресницы,— и смотрели
на бульвар, где жизнь начиналась с раннего утра. Де¬
ревья бульвара, серые от пыли, неподвижно млели под
горячим, безжалостным солнцем и давали такую же се¬
рую, неохлаждающую тень. На всех скамейках сидели
мужчины и женщины, грязно и странно одетые, без плат¬
ков и шапок, как будто они тут и жили и у них не
было другого дома. Были лица равнодушные, злые или
распущенные, но на всех на них лежала печать крайнего
утомления и пренебрежения к окружающему. Часто чья-
нибудь лохматая голова бессильно клонилась на плечо, и
тело невольно искало простора для сна, как у третьеклас¬
сного пассажира, проехавшего тысячи верст без отдыха,
но лечь было негде. По дорожкам расхаживал с палкой
ярко-синий сторож и смотрел, чтобы кто-нибудь не разва¬
лился на скамейке или не бросился на траву, порыжев¬
шую от солнца, но такую мягкую, такую прохладную.
Женщины, всегда одетые более чисто, даже с намеком на
моду, были все как будто на одно лицо и одного возраста,
хотя иногда попадались совсем старые или молоденькие,
почти дети. Все они говорили хриплыми, резкими голоса¬
ми, бранились, обнимали мужчин так просто, как будто
были на бульваре совсем одни, иногда тут же пили водку
и закусывали. Случалось, пьяный мужчина бил такую же
пьяную женщину; она падала, поднималась и снова пада
ла; но никто не вступался за нее. Зубы весело скалились,
лица становились осмысленнее и живее, около дерущихся
собиралась толпа; но когда приближался ярко-синий сто¬
рож, все лениво разбредались по своим местам. И только
побитая женщина плакала и бессмысленно ругалась; ее
239

растрепанные волосы волочились по песку, а полуобнажен¬
ное тело, грязное и желтое при дневном свете, цинично и
жалко выставлялось наружу. Ее усаживали на дно извоз¬
чичьей пролетки и везли, и свесившаяся голова ее болта¬
лась, как у мертвой.
Николка знал по именам многих женщин и мужчин,
рассказывал о них Петьке грязные истории и смеялся,
скаля острые зубы. А Петька изумлялся тому, какой он
умный и бесстрашный, и думал, что когда-нибудь и он
будет такой же. Но пока ему хотелось бы куда-нибудь в
другое место... Очень хотелось бы.
Петькины дни тянулись удивительно однообразно и по¬
хоже один на другой, как два родные брата. И зимою и
летом он видел все те же зеркала, из которых одно было
с трещиной, а другое было кривое и потешное. На запят¬
нанной стене висела одна и та же картина, изображавшая
двух голых женщин на берегу моря, и только их розовые
тела становились все пестрее от мушиных следов, да
увеличивалась черная копоть над тем местом, где зимою
чуть ли не весь день горела керосиновая лампа-молния. И
утром, и вечером, и весь божий день над Петькой висел
один и тот же отрывистый крик: «Мальчик, воды»,— и
он все подавал ее, все подавал. Праздников не было. По
воскресеньям, когда улицу переставали освещать окна ма¬
газинов и лавок, парикмахерская до поздней ночи бросала
на мостовую яркий сноп света, и прохожий видел малень¬
кую, худую фигурку, сгорбившуюся в углу на своем стуле
и погруженную не то в думы, не то в тяжелую дремоту.
Петька спал много, но ему почему-то все хотелось спать,
и часто казалось, что все вокруг него не правда, а длин¬
ный неприятный сон. Он часто разливал воду или не
слыхал резкого крика: «Мальчик, воды»,— и все худел, а
на стриженой голове у него пошли нехорошие струпья.
Даже нетребовательные посетители с брезгливостью смотре¬
ли на этого худенького, веснушчатого мальчика, у которо¬
го глаза всегда сонные, рот полуоткрытый и грязные-пре-
грязные руки и шея. Около глаз и под носом у него про¬
резались тоненькие морщинки, точно проведенные острой
иглой, и делали его похожим на состарившегося карлика.
Петька не знал, скучно ему или весело, но ему хоте¬
лось в другое место, о котором он ничего не мог сказать,
где оно и какое оно. Когда его навещала мать, кухарка
240

Надежда, он лениво ел принесенные сласти, не жаловался
и только просил взять его отсюда. Но затем он забывал о
своей просьбе, равнодушно прощался с матерью и не спра¬
шивал, когда она придет опять. А Надежда с горем дума¬
ла, что у нее один сын — и тот дурачок.
Много ли, мало ли жил Петька таким образом, он не
знал. Но вот однажды в обед приехала мать, поговорила
с Осипом Абрамовичем и сказала, что его, Петьку, отпу¬
скают на дачу, в Царицыно, где живут ее господа. Спер¬
ва Петька не понял, потом лицо его покрылось тонкими
морщинками от тихого смеха, и он начал торопить На¬
дежду. Той нужно было, ради пристойности, поговорить
с Осипом Абрамовичем о здоровье его жены, а Петька
тихонько толкал ее к двери И дергал за руку. Он не
знал, что такое дача, но полагал, что она есть то самое
место, куда он так стремился. И он эгоистично позабыл о
Николке, который, заложив руки в карманы, стоял тут
же и старался с обычною дерзостью смотреть на Надежду.
Но в глазах его вместо дерзости светилась глубокая тоска:
у него совсем не было матери, и он в этот момент был
бы не прочь даже от такой, как эта толстая Надежда.
Дело в том, что и он никогда не был на даче.
Вокзал с его разноголосою сутолокою, грохотом прихо¬
дящих поездов, свистками паровозов, то густыми и сер¬
дитыми, как голос Осипа Абрамовича, то визгливыми и
тоненькими, как голос его больной жены, торопливыми
пассажирами, которые все идут и идут, точно им и кон¬
ца нету,— впервые предстал перед оторопелыми глазами
Петьки и наполнил его чувством возбужденности и нетер¬
пения. Вместе с матерью он боялся опоздать, хотя до
отхода дачного поезда оставалось добрых полчаса; а когда
они сели в вагон и поехали, Петька прилип к окну, и
только стриженая голова его вертелась на тонкой шее,
как на металлическом стержне.
Он родился и вырос в городе, в поле был первый раз в
своей жизни, и все здесь для него было поразительно но¬
во и странно: и то, что можно видеть так далеко, что лес
кажется травкой, и небо, бывшее в этом новом мире уди¬
вительно ясным и широким, точно с крыши смотришь.
Петька видел его с своей стороны, а когда оборачивался к
матери, это же небо голубело в противоположном окне, и
по нем плыли, как ангелочки, беленькие радостные облач-
241

ка. Петька то вертелся у своего окна, то перебегал на
другую сторону вагона, с доверчивостью кладя плохо
отмытую ручонку на плечи и колени незнакомых пасса¬
жиров, отвечавших ему улыбками. Но какой-то господин,
читавший газету и все время зевавший, то ли от чрезмер¬
ной усталости, то ли от скуки, раза два неприязненно
покосился на мальчика, и Надежда поспешила извиниться:
Впервой по чугунке едет — интересуется...
— Угу1 — пробурчал господин и уткнулся в газету.
Надежде очень хотелось рассказать ему, что Петька
уже три года живет у парикмахера и тот обещал поста-
нить его на ноги, и это будет очень хорошо, потому что
женщина она одинокая и слабая и другой поддержки, на
случай болезни или старости, у нее нет. Но лицо у госпо¬
дина было злое, и Надежда только подумала все это про
•ебя.
Направо от пути раскинулась кочковатая равнина,
темно зеленая от постоянной сырости, и на краю ее были
брошены серенькие домики, похожие на игрушечные, а
на высокой зеленой горе, внизу которой блистала серебри¬
стая полоска, стояла такая же игрушечная белая церковь.
Когда поезд со звонким металлическим лязгом, внезапно
усилившимся, взлетел на мост и точно повис в воздухе
над зеркальною гладью реки, Петька даже вздрогнул от
испуга и неожиданности и отшатнулся от окна, но сейчас
же вернулся к нему, боясь потерять малейшую подробность
пути. Глаза Петькины давно уже перестали казаться сон¬
ными, и морщинки пропали. Как будто по этому лицу
кто-нибудь провел горячим утюгом, разгладил морщинки
и сделал его белым и блестящим.
В первые два дня Петькина пребывания на даче богат¬
ство и сила новых впечатлений, лившихся на него и
сверху и снизу, смяли его маленькую и робкую душонку.
В противоположность дикарям минувших веков, теряв
шимся при переходе из пустыни в город, этот современ¬
ный дикарь, выхваченный из каменных объятий город¬
ских громад, чувствовал себя слабым и беспомощным
перед лицом природы. Все здесь было для него живым,
чувствующим и имеющим волю. Он боялся леса, который
покойно шумел над его головой и был темный, задумчи¬
вый и такой страшный в своей бесконечности: полянки,
светлые, зеленые, веселые, точно поющие всеми своими
242

яркими цветами, он любил и хотел бы приласкать их,
как сестер, а темно-синее небо звало его к себе и смея¬
лось, как мать. Петька волновался, вздрагивал и бледнел,
улыбался чему-то и степенно, как старик, гулял по опуш¬
ке и лесистому берегу пруда. Тут он, утомленный, за¬
дыхающийся, разваливался на густой сыроватой траве и
утопал в ней; только его маленький веснушчатый носик
поднимался над зеленой поверхностью. В первые дни он
часто возвращался к матери, терся возле нее, и, когда
барин спрашивал его, хорошо ли на даче,— конфузливо
улыбался и отвечал:
—	Хорошо!..
И потом снова шел к грозному лесу и тихой воде и
будто допрашивал их о чем-то.
Но прошло еще два дня, и Петька вступил в полное
соглашение с природой. Это произошло при содействии
гимназиста Мити из Старого Царицына. У гимназиста
Мити лицо было смугло-желтым, как вагон второго клас¬
са, волосы на макушке стояли торчком и были совсем
белые — так выжгло их солнце. Он ловил в пруде рыбу,
когда Петька увидал его, бесцеремонно вступил с ним в
беседу и удивительно скоро сошелся. Он дал Петьке
подержать одну удочку и потом повел его куда-то далеко
купаться. Петька очень боялся идти в воду, но когда
вошел, то не хотел вылезать из нее и делал вид, что пла¬
вает: поднимал нос и брови кверху, захлебывался и бил
по воде руками, поднимая брызги. В эти минуты он был
очень похож на щенка, впервые попавшего в воду. Когда
Петька оделся, то был синий от холода, как мертвец, и,
разговаривая, ляскал зубами. По предложению того же
Мити, неистощимого на выдумки, они исследовали разва¬
лины дворца; лазали на заросшую деревьями крышу и
бродили среди разрушенных стен громадного здания. Там
было очень хорошо: всюду навалены груды камней, на
которые с трудом можно взобраться, и промеж них растет
молодая рябина и березки, тишина стоит мертвая, и
чудится, что вот-вот выскочит кто-нибудь из-за угла или
в растрескавшейся амбразуре окна покажется страшная-
престрашная рожа. Постепенно Петька почувствовал себя
на даче как дома и совсем забыл, что на свете существу¬
ет Осип Абрамович и парикмахерская.
—	Смотри-ка, растолстел как! Чистый купец! — радова-
243

лась Надежда, сама толстая и красная от кухонного жа¬
ра, как медный самовар. Она приписывала это тому, что
много его кормит. Но Петька ел совсем мало, не потому,
чтобы ему не хотелось есть, а некогда было возиться: если
бы можно было не жевать, глотать сразу, а то нужно же¬
вать, а в промежутки болтать ногами, так как Надеж¬
да ест дьявольски медленно, обгладывает кости, утирается
передником и разговаривает о пустяках. А у него дел бы¬
ло по горло: нужно пять раз выкупаться, вырезать в
орешнике удочку, накопать червей,— на все это требуется
время. Теперь Петька бегал босой, и это в тысячу раз
приятнее, чем в сапогах с толстыми подошвами: шерша¬
вая земля так ласково то жжет, то холодит ногу. Свою
подержанную гимназическую куртку, в которой он казал¬
ся солидным мастером парикмахерского цеха, он также
снял и изумительно помолодел. Надевал он ее только
вечерами, когда ходил на плотину смотреть, как катаются
на лодках господа: нарядные, веселые, они со смехом
садятся в качающуюся лодку, и та медленно рассекает
зеркальную воду, а отраженные деревья колеблются, точно
по ним пробежал ветерок.
В исходе недели барин привез из города письмо, адре¬
сованное «куфарке Надежде*, и, когда прочел его адреса¬
ту, адресат заплакал и размазал по всему лицу сажу,
которая была на переднике. По отрывочным словам, со¬
провождавшим эту операцию, можно было понять, что
речь идет о Петьке. Это было уже ввечеру. Петька на
заднем дворе играл сам с собою в «классики» и надувал
щеки, потому что так прыгать было значительно легче.
Гимназист Митя научил этому глупому, но интересному
занятию, и теперь Петька, как истый спортсмен, совер¬
шенствовался в одиночку. Вышел барин и, положив руку
на плечо, сказал:
—	Что, брат, ехать надо!
Петька конфузливо улыбался и молчал.
♦ Вот чудак-то!* — подумал барин.
—	Ехать, братец, надо.
Петька улыбался. Подошла Надежда и со слезами под¬
твердила:
—	Надобно ехать, сынок!
—	Куда? — удивился Петька.
244

Про город он забыл, а другое место, куда ему всегда
хотелось уйти,— уже найдено.
—	К хозяину Осипу Абрамовичу.
Петька продолжал не понимать, хотя дело было ясно
как божий день. Но во рту у него пересохло, и язык дви¬
гался с трудом, когда он спросил:
—	А как же завтра рыбу ловить? Удочка — вот она...
—	Что же поделаешь!.. Требует. Прокопий, говорит, за¬
болел, в больницу свезли. Народу, говорит, нету. Ты не
плачь: гляди, опять отпустит,— он добрый, Осип Абрамо¬
вич.
Но Петька и не думал плакать и все не понимал. С
одной стороны был факт — удочка, с другой призрак —
Осип Абрамович. Но постепенно мысли Петькины стали
проясняться, и произошло странное перемещение: фактом
стал Осип Абрамович, а удочка, еще не успевшая высох¬
нуть, превратилась в призрак. И тогда Петька удивил
мать, расстроил барыню и барина и удивился бы сам,
если бы был способен к самоанализу: он не просто запла
кал, как плачут городские дети, худые и истощенные,—
он закричал громче самого горластого мужика и начал
кататься по земле, как те пьяные женщины на бульваре.
Худая ручонка его сжималась в кулак и била по руке
матери, по земле, по чем попало, чувствуя боль от ост¬
рых камешков и песчинок, но как будто стараясь еще
усилить ее.
Своевременно Петька успокоился, и барин говорил ба
рыне, которая стояла перед зеркалом и вкалывала в воли
сы белую розу:
—	Вот видишь, перестал,— детское горе непродолжи¬
тельно.
—	Но мне все-таки очень жаль этого бедного маль
чика.
—	Правда, они живут в ужасных условиях, но есть
люди, которым живется и хуже. Ты готова?
И они пошли в сад Дипмана, где в этот вечер были
назначены танцы и уже играла военная музыка.
На другой день, с семичасовым утренним поездом,
Петька уже ехал в Москву. Опять перед ним мелькали
зеленые поля, седые от ночной росы, но только убегали
не в ту сторону, что раньше, а в противоположную. По¬
держанная гимназическая курточка облекала его худень
245

кое тело, из-за ворота ее выставлялся кончик белого
бумажного воротничка. Петька не вертелся и почти не
смотрел в окно, а сидел такой тихонький и скромный, и
ручонки его были благонравно сложены на коленях. Глаза
были сонливы и апатичны, тонкие морщинки, как у ста¬
рого человека, ютились около глаз и под носом. Вот
замелькали у окна столбы и стропила платформы, и поезд
остановился.
Толкаясь среди торопившихся пассажиров, они вышли
на грохочущую улицу, и большой жадный город равно¬
душно поглотил свою маленькую жертву.
—	Ты удочку спрячь! — сказал Петька, когда мать
довела его до порога парикмахерской.
—	Спрячу, сынок, спрячу! Может, еще приедешь.
И снова в грязной и душной парикмахерской звучало
отрывистое: «Мальчик, воды*, и посетитель видел, как к
подзеркальнику протягивалась маленькая грязная рука, и
слышал неопределенно угрожающий шепот: «Вот погоди!*
Это значило, что сонливый мальчик разлил воду или
перепутал приказания. А по ночам, в том месте, где спа¬
ли рядом Николка и Петька, звенел и волновался тихий
голосок, и рассказывал о даче, и говорил о том, чего не
бывает, чего никто не видел никогда и не слышал. В
наступавшем молчании слышалось неровное дыхание дет¬
ских грудей, и другой голос, не по-детски грубый и энер¬
гичный, произносил:
—	Вот черти! Чтоб им повылазило!
—	Кто черти?
—	Да так... Все.
Мимо проезжал обоз и своим мощным громыханием
заглушал голоса мальчиков и тот отдаленный жалобный
крик, который уже давно доносился с бульвара: там пья¬
ный мужчина бил такую же пьяную женщину.
Сентябрь 1899 г.
у ^

И. С. ШМЕЛЕВ
1873—1950
МОЙ МАРС
I
Взгляните на ананас! Какой шишковатый и толстоко¬
жий! А под бугроватой корой его прячется душистая золо¬
тистая мякоть.
А гранат! Его кожура крепка, как подошва, как ста¬
рая усохшая резина. А внутри притаились крупные розо¬
вые слезы, эти мягкие хрустали,— его сочные зерна.
Вот на окне скромно прижался в уголок неуклюжий
кактус, колючий, толстокожий. Стоит ненужный и угрю¬
мый, как еж. И сколько лет стоит так, ненужный. И
вдруг ночью, на восходе солнца, вспыхивает в нем огнен¬
ная звезда, огромная, нежная, как исполинский цветок
золотой розы. Улыбнулся угрюмый еж и улыбнулся-то на
какой-нибудь час. И долго помнится эта провожающая
улыбка. Эти суровые покрышки, угрюмые лица, нахму¬
ренные брови!
Вот угрюмый господин сидит на бульваре, читает газе¬
ту и через пенсне строго поглядывает на вас.
По виду-то уж очень суров. А я могу вас уверить, что
это величайший добряк, и на бульвар-то заходит, чтобы
поглядеть на детишек, послушать их нежные голоски.
А вот деловой человек. Он только что сидел в своей
лавке и, забыв все, выстукивал на счетах и выводил в
толстой книге цифры и цифры. И, кажется, нет для него
ничего, кроме его цифр и барышей.
Кажется... А попробуйте заглянуть в него хорошенько.
Да незачем и заглядывать. Придет такой случай, что он
и сам раскроется, как угрюмый кактус, и выглянет из
него то, что, казалось, совсем задавили в нем его толстые
книги и цифры.
Да, наружность обманчива. Да вот вам пример: мой
Марс, мой близкий друг, простой двухгодовалый сеттер.
Он тоже... как бы это сказать... ну, обманчив, что ли...
Да, простой, как можно подумать с первого взгляда. Весь
рыжий, ласковые глаза. Очень смирный, когда спит на
коврике, под вешалкой, Даже иногда улыбается во сне.
Очень мило виляет роскошным хвостом. А вы попробуйте
247

у него выдернуть косточку из пасти! Вы попробуйте. Я
раз попробовал, больше не пробую. И, вообще, шельма
порядочная. А как он делает стойку на... мух! Я не охо¬
чусь, и он поневоле упражняется над этой дичью, что¬
бы не зарыть в землю таланта. Стоит полюбоваться! Весь
он — ласка и нежность. Не думает ни о костях, ни о поч¬
тальоне, которого считает врагом дома. Млеет и тает с
поднятой лапкой, и в карих глазах его не то грусть, не
то мольба. И мухи с восторгом взирают на него и поль¬
щены, польщены...
Ляск! — и мухи как не бывало. А вот еще картинка.
Бывало, мой старый кот Мурза, друг и приятель Мар¬
са, проснется от кошмарного сна (на печке до 40"), сва¬
лится мешком на пол, бредет, как очумелый, не разбирая
куда, и сослепу направляется прямо на Марса. Тот уже
из-за лапы прекрасно видит ошибку и рад, и не пошеве¬
лится. И только старик ткнется ему мордой в живот, так
гавкнет, что старый Мурза с шипом и свистом стрелой
взлетает на шкап, сбрасывая по дороге бремя лет.
Вот каков этот Марс. Но красив, очень красив. Так
красив, что однажды какая-то старушка купила для него
на бульварчике вафлю и только загубила пятак. Из ее
рук Марс не принял, а какая-то кривая собака выхватила
с налету вафлю и умчалась. Это было так неожиданно,
что даже Марс растерялся и долго, как зачарованный,
глядел на дорогу.
Итак, он строен и игрив, умен, как всякий ирланд¬
ский сеттер, кокетливо носит пышный хвост и очень
любит, когда подают обедать. Не совершал подвигов, но
имеет золотую медаль. Хотя и английского происхожде¬
ния, но не горд и внимательно следит за кусками, поводя
носом и выпрашивая глазами. Иногда в нетерпении тере¬
бит лапой скатерть и колени и тихим повизгиванием
напоминает об обязанностях к ближним. Ближними свои¬
ми он считает себя, затем... опять себя и еще раз себя.
Выразительным взглядом держит Мурзу на приличной
дистанции от своей чашки и считает приятным долгом
разделить с ним его скудную трапезу, не обращая вни¬
мания на бессильное фырканье. Но, думается, он делает
это из вежливости: просто он всегда готов услужить и
составить компанию. Нравственность его безупречна, хотя
несколько и оригинальна.
248

Рассуждая, что пол существует, чтобы на нем лежать,
стол, чтобы на нем обедать, а буфет — чтобы прятать съе¬
добное,— он не выносит беспорядка и прибирает все, что
попадает на пол или остается на столе. Любит меня до
страсти и всех незнакомых считает моими врагами и ста¬
рается их изловить. Делается это очень ловко.
Он охотно пускает их в комнаты, ходит за ними по
пятам и не позволяет взять со стола даже газеты, если
меня нет в квартире. А уж выйти не позволит ни в
каком случае, становясь к двери с красноречивым рыча¬
нием.
Есть в нем замечательно похвальная черта, чем он
резко отличается от многих, себе подобных, и даже от
некоторых, себе не подобных: он очень великодушен. Он
поразительно любит детей и однажды порядком перепугал
на бульваре расторопную няньку, покушавшуюся дать
шлепка бойкому малышу. Очень добродушно относится он
и к маленьким собачкам, хотя бы это была простая дво¬
ровая мелюзга, и не выносит старого мопса-соседа, акку¬
ратно выбегающего погрызться на улице со старой, уми¬
рающей дворнягой.
В общем, как видите, это очень интересный малый и
порядочный надоеда, прекрасно известный всем лавочни¬
кам на моей улице. Последнее время его даже перестали
пускать в магазины, к величайшему удовольствию маль¬
чишек, которые предупредительно растворяют перед ним
двери лавочек и выжидают, что будет.
Должно быть, он все же имеет много хорошего в себе:
судьба положительно ему благоприятствует. Ему, как гово¬
рится, везет.
Недавно он провалился в колодец и... спасся чудом.
Гнилая доска, рухнувшая с ним в глубину, по дороге
застряла, и Марс удержался на ней на глубине всего двух
аршин, а было в колодце до сорока1 Он выл, точно из
него тянули жилы. Конечно, его вытащили. Как-то раз
ухитрился он сорвать лапами ненавистный ошейник (он
не терпит ярма) и, выбежав за ворота, наскочил на со¬
бачьих охотников, без всякого разговора доставивших
медалиста на живодерню, как последнюю бродягу.
Я почти не спал, разыскивая его по городу, и, нако¬
нец, нашел его за заставой, в отделении «обреченных».
Он лежал в клетке за №, вытянув морду в лапах, и как
249

будто спал. В углах закрытых глаз было влажно. Должно
быть, он плакал во сне.
—	Марс!
Что было! Он ринулся ко мне, забыв о клетке, ударил¬
ся носом о прутья решетки и застонал от радости.
—	Что, бестия! будешь теперь рвать ошейник?!
И Марс ответил таким чудесным лаем, что даже смот¬
ритель «зверинца* сказал несколько комплиментов и с
грустью закончил:
—	Славная собачка... А вот еще бы денек... и на пер¬
чатки!
Он даже прищелкнул языком и сделал жест, точно
откупоривал бутылку.
Должно быть, Марс понял этот жест доброго человека
ь кожаном фартуке. Он гавкнул насмешливо, словно хо¬
тел сказать:
—	Aral
Должно быть, так. Это было заметно по его плутова¬
тым глазам.
Вообще, умная шельма, и в его бугроватой башке ума,
пожалуй, побольше, чем у этого господина в кожаном
фартуке, выстроившего «на собачках* домик за заставой.
Пришли домой.
—	Что, мошенник,— говорю я.— Опоздай я на денек,
и висеть бы тебе со своим глупым хвостом!
Признательный взгляд, и — виль-виль.
—	Что глядишь-то глупыми глазищами? Вот вытяну
плеткой.
Поворот на спину и полная покорность.
И вот однажды этот самый Марс дал мне возможность
сделать одно интересное открытие. Да, именно он. Он по¬
казал мне... Но это, собственно, и является предметом
моего рассказа.
II
Жил я в Виндаве, на берегу Балтийского моря. Жили
мы втроем: я, заправлявший моим хозяйством прекрас¬
ный человек Иван Сидорович и Марс. Марса вы немного
знаете; я вам мало интересен, так как главным героем
рассказа будет Марс; что же касается Ивана Сидорови-
ча,— вы его поймете с двух слов. Он прекрасно готовит
250

борщ, любит заглядывать в пивную кружку и ведет войну
с Марсом, гоняя его из кухни шваброй. Но это не важно.
Как-то понадобилось мне поехать денька на два в го¬
род Або, небольшой городок на побережье Финляндии, где
море усеяно массой гранитных островков, или шхер, по¬
росших мелкой сосной и изгрызенных бурями.
Очень красивые места.
Ехал я налегке с ручным багажом. Марс, как и всег¬
да, когда я собирался куда-нибудь ехать, ревниво следил
за спешной сборкой маленького чемодана, и в его бугро-
ватой голове, видимо, стояла тревожная мысль: а он как?
Память у него всегда была отменная, и, надо думать,
вывод, к которому он приходил в этот момент из сопо¬
ставления всех обстоятельств, был не в его пользу.
Так, думается, рассуждал он:
«Мой приятель,— т. е. я,— на меня не смотрит, зна¬
чит, я ему не нужен. Иван Сидорович очень весел, не
толкает шваброй и даже погладил, значит,— уйдет из до¬
му и запрет двери и меня. Раз чемодан достали,— при¬
ятель гулять за город не пойдет. Значит...*
И Марс потерял всю свою игривость. Он было попробо¬
вал попрыгать около меня, не сводя глаз, но это ни к че¬
му не повело. Я строго взглянул на него и молча указал
на пол. И тут-то он окончательно упал духом. Он лежал
«рыбкой», вытянув хвост и положив морду в лапы, уста¬
вив немигающие глаза на мой чемодан, и ждал. Стоило
бы только особым тоном сказать: — ну-с! — или даже сде¬
лать соответствующий жест шляпой и взглянуть на него,
он с визгом ринулся бы к двери, взглядом приглашая
меня не медлить. Но было не до Марса. И он лежал,
чуть слышно повизгивая, точно хотел разжалобить, точно
переживал томительные минуты надвигающейся разлуки.
Что творилось в его собачьем сердце,— точно не знаю, но
я уверен, что он тоскует искренно и уж во всяком случае
не радуется, как почтеннейший Иван Сидорович, который
только и ждет моего ухода, чтобы запереть квартиру,
поручить ее Марсу и закатиться в любимую пивную.
Я взял шляпу, трость и чемодан. Марс нерешительно
поднялся, все еще не теряя надежды, и колебался —
идти ли?
— Дома, дома!..
Холодный тон и палец, указывающий на пол. Этого
251

было достаточно. Марс вдумчиво посмотрел на меня, и по
глазам его было видно, как он несчастен.
— Счастливого пути,— рассыпался Иван Сидорович.—
Маленько поскучаем без вас.
И с веселым грохотом наложил на дверь крюк. Я да¬
же слышал, как он принялся насвистывать что-то весе¬
ленькое.
Еще я услышал призывный лай. Обернулся и увидел
Марса. Он стоял передними лапами на подоконнике, меж¬
ду цветочными горшками, и его умная, плаксивая теперь
морда упиралась в стекло. Теперь бедняга будет тоскливо
подремывать под вешалкой.
Я шел не торопясь, отлично зная, что пароход, по
обыкновению, пойдет с опозданием. Но еще не добрав¬
шись до конца последнего переулка, я услышал второй
гудок. Оставалось всего три минуты. Я пустился бегом,
проклиная сегодняшнюю аккуратность капитана и мои
старые похрамывающие часы. Переулок кончился. Я уже
видел толпу провожавших, размахивавших шляпами и
платками отъезжавшим. Только бы поспеть!
Я ринулся вперед, сшибая встречных, как вдруг из-под
самых ног с визгом и лаем вынырнул Марс. Он вертелся
и лаял так, точно его проткнули раскаленным железом.
Он крутился желтым клубком, мчался винтом, сверля воз¬
дух своим вертлявым хвостом, прыгал, кидался на прохо¬
жих и фонари, проделывая все свои ловкие шутки, бро¬
сался к моему лицу и яростно гавкал. Эта бестия была в
самом прекрасном настроении.
252

Я был обескуражен. Я готов был хватить его палкой.
Что было делать? Вернуться обратно и ждать до завтра?
Но мне положительно было необходимо ехать сегодня же.
Поручить Марса носильщику, давать адрес, рыться в ко¬
шельке, объяснять? Но я уже вижу руку помощника ка¬
питана, протягивающуюся к свистку. Я уже слышу этот
свисток.
Я бомбой вбегаю на мостки следом за Марсом, и глаза
всех устремлены на нас. А Марс чувствует себя как дома.
Он уже на пароходе и призывно лает, боится, как бы не
остаться одному. Уже отнят трап, и пароход грозно ревет,
смертельно пугая Марса, как-то сразу присевшего на все
лапы, точно его собираются бить по башке.
—	Послушайте... Это ваша собака?
Третий помощник капитана, румяный и свежий, как
морской ветерок, в своем белоснежном кителе, с строгим
видом указывает на Марса, примостившегося на куче ко¬
рабельных канатов. Розовый язык свесился из-за черных
щек и ходит, как быстрый поршень. А усталые глаза
как-то растерянно глядят на нас обоих.
—	Да, она со мной.
Что же было делать? Не отрекаться же от этого не¬
годяя, сидевшего теперь с каким-то невероятно глупым
видом.
—	В таком случае придется вам взять ему собачий
билет и поместить в клетку.
—	Очень хорошо.
Третий помощник капитана подошел к Марсу и с ви¬
дом знатока, умеющего обращаться с собаками, потрепал
его по спине.
—	Ну, идем! фью!..
Марс даже не взглянул и только равнодушно ляскнул
подвернувшуюся муху.
—	Идем, брат, нечего...
Он потянул его за ошейник и тотчас же конфузливо
отдернул руку: Марс слегка и предостерегающе зарычал.
—	Очевидно, он меня боится...
Я не сказал третьему помощнику капитана, что Марс,
очевидно, принимает его за почтальона в его белоснежном
кителе с блестящими пуговками.
—	Эй, Василий! — крикнул храбрый третий помощ-
253

ник капитана.— Бери собаку. Там, кажется, есть свобод¬
ная клетка.
Подошел коренастый рыжий матрос в синей блузе. Хо¬
тя он и имел вид колосса и морского волка и, может
быть, выдержал не один страшный шторм, но к Марсу
приступил с некоторым колебанием, ворча себе под нос
что-то, по его мнению, успокоительное.
—	Тд... тц... Ну, ну... Ты!..
Пораженный его рыжей бородой и огромным ростом,
Марс, должно быть, вообразил что-нибудь опасное, оска¬
лил зубы и зарычал.
—	Боязно, шут его дери... Сурьезный... Ну, ну, как
тебя... Собачка...
Но «собачка* не унималась.
Тогда я взял Марса за ворот и решительно потащил
на носовую часть парохода.
—	Ну, вот теперь и посиди, каналья ты этакий! Вот и
посиди!
Его поместили в небольшой клетке, за решетку. На¬
помнила ли ему решетка недавнее прошлое, или Марс
вообще не терпел лишения свободы,— не знаю, но он
долго упирался, цепляясь когтями и выворачивая голову.
Как-никак, но дело было сделано, и теперь он мог, сколь¬
ко душе угодно, рычать и визжать.
Теперь он положительно связал меня. Но как он мог
удрать из квартиры? Ну, конечно, почтеннейший Иван
Сидорович улетучился из дому и забыл запереть окно в
кухне. И Марс ушел по хорошо знакомой дороге, что не¬
однократно проделывал и раньше. Но я должен все же
признаться, что мне было отчасти и приятно, что Марс
сумел отыскать мой след на протяжении двух людных
улиц и трех проулков. Такое чутье и привязанность не
могут не тронуть хозяйского сердца. IIIIII
Я сидел на верхней палубе, под тентом. Море было
покойно. Погода великолепная. Пароход шел хорошим
ходом с легкой дрожью от мощной работы винта. Народу
было порядочно. Две девчушки, в красненьких коротких
платьях с пышными бантами и в белых туфельках, ре¬
звились на палубе, как пунцовые бабочки, шаловливо за-
254

глядывая в лида. Худощавая особа, в соломенной шляпке
с васильками, прямая, как вязальная спица, сухим скуч
ным тоном то и дело останавливала их по-немецки.
—	Дети, не шалите, вы мешаете другим.
Мальчуган, лет десяти, тонкий и вертлявый, как моло
дая обезьяна, с плутоватой рожицей, дразнил тросточкой
что-то пристроившееся под ногами немки, и оттуда слыша¬
лось злобное — рррррр-ым-га-га...— что очень напоминало
мне старого мопса-соседа, кровного врага Марса.
Почтенный человек торговой складки в засаленном кар¬
тузе и поблескивавшем пиджаке исследовал свою запис
ную книжку, водя жирным пальцем, и бормотал загадоч¬
но, оглядываясь по сторонам:
—	По шесть рублей ежели... сто двадцать... Да наки¬
нуть ежели по 4 копейки... да за бочки...
Для нега, казалось, не существовало ни моря, пеняще
гося за кормой играющим кружевом, ни резвых грациоз¬
ных дельфинов, стрелой обгонявших пароход, ни милых
красных бабочек, теперь с боязливым любопытством за
сматривавших в его строгое, деловое лицо.
—	Тридцать бочек, по 18 рублей с пуда... да ежели
положить на провоз, да утекет обязательно...— ворчал
деловой человек, подымая лицо и что-то разглядывая в
натянутом над палубой тенте.
—	Ррррр-ы-гам-гам...— с остервенением отзывалось из-
под скамейки.
Сидевший неподалеку господин с газетой строго из-под
очков поглядел на бойкого мальчишку и покачал головой.
Но тросточка продолжала свое дело.
—	Дети, не шалите. Вы мешаете другим.
На палубе появилась барыня, погрозила мальчуган;-
пальцем и села рядом со мной. Она читала при помощи
лорнета маленькую, изящную книжку.
Я сидел и наблюдал. Все ушли в себя. У каждого свои
интересы. Вот только две девчурки рады болтать со всеми,
милые и простые. Какой-то старичок в бархатном картузе
присел рядом со мной и принялся за газету.
Что-то рычавшее под скамейкой потеряло, наконец,
терпение. С неистовым ревом вынырнул мопс и царапнул-
таки мальчишку за ногу. Поднялся переполох. Барыня с
лорнетом начала историю со спицей, мальчишка ревел и
рвался к мопсу, мопс укрылся под лавку и ожидал, когда
255

его начнут драть. Деловой человек оторвался от книжки и
строго поглядел на всех.
—	Постегать парня бы...
Старичок сообщил мне, что страдает головными боля¬
ми, не терпит шума и потому все лето совершает морские
прогулки, так как только на пароходе находит тишину.
От поднявшегося переполоха, оказывается, у него снова
начались «колющие боли*. Только девчушки с боязливым
любопытством глядели и слушали, отойдя от рычавшего
мопса на приличное расстояние.
Наконец, все успокоилось, и вдруг тонкой острой нот¬
кой донесся вой. Он шел с другого конца парохода, с но¬
су. Еще нотка, еще... Тоном выше... И я узнал голосок
Марса. Старичок передернулся и поглядел на меня, точно
я был причиной воя.
—	Вы слышите?
—	Слышу. Чья-то собака воет.
—	Конечно, собака... Но ведь это же неприятно!
Господин с газетой обвел всех глазами через очки, ’•’оч¬
но хотел сказать:
«Это что такое?»
Вой усиливался и начинал переходить в какое-то завы¬
вающее рыданье.
—	А, чтоб тебя! — вырвалось у делового человека.—
Волк чистый.
Маленькая девочка сделала огромные глаза и навостри¬
ла ушки.
—	Фрейлейн, это волк? — спросила она плаксиво сухо¬
щавую немку.— Я бою-усь...
Вой рос и тянул за сердце.
—	Уди-ви-тельные порядки! — строго сказал стари¬
чок.— Насажают полный пароход собак, и вот изволь¬
те тут...
Вой поднялся еще тоном выше и задрожал самой за¬
хватывающей за душу вибрацией. Из-под лавки отозвался
мопс. Он показал свой черный курносый нос, выпучил
глаза, словно собирался чихнуть, и всплакнул. А с носо¬
вой части лились уже целые воющие и перекатывающиеся
аккорды. Очевидно, мой Марс нашел себе отклик у дру¬
гих заключенных. Мопс взял тоном выше и получил
легкий щелчок по носу от фрейлейн.
—	Замолчи, Тузик! У, глупенький.
256

—	За хвост да в воду,— сказал деловой человек.— Вот
собак навели...
—	Я не понимаю, не понимаю. Какие идиоты всюду
таскают собак за собой! — сердился старичок.— Еще бы
коров захватывали! Ведь верно?
Он глядел на меня, ожидая хотя бы сочувственного
отклика.
Надо сказать правду,— вой становился невыносимый.
Купец сложил книжку и угрюмо глядел на море. Госпо¬
дин в очках крупными шагами ходил по палубе. На мос¬
тике появился коренастый капитан, и по его лицу было
видно, что он слушает и недоволен. Около него появился
помощник и что-то объяснял. Капитан энергично размахи¬
вал рукой и показывал на носовую часть парохода.
Смотрю,— мой старичок поднимается и направляется к
капитанскому мостику.
—	Господин капитан! — умоляющим тоном восклицает
он.— Прикажите принять какие-нибудь меры, прошу вас!
Голова раскалывается... Ведь прямо невыносимо!
Он прав, он тысячу раз прав. Вой и рев дерут по нер¬
вам. Кажется, что весь пароход, с трюма и до палубы,
перегружен собаками, и они стараются вовсю, точно их
жгут железом или тянут жилы. Смотрю, появляется на
мостике, должно быть, специально вытребованный, третий
помощник капитана и объясняет что-то, держа руку под
козырек. И снова рука капитана энергично рассекает воз¬
дух. Старичок зажимает уши и трясет головой.
—	Это ужасно! — жалуется барыня с лорнетом.— Послу¬
шайте, уймите хоть вашего-то! — обращается она ко мне.
—	Я его сейчас палкой! — кричит мальчуган.
—	Вилли, Вилли!
—	Тузик, замолчи, мой маленький! Моя бедная собач¬
ка. Он плачет! Смотрите, он даже плачет!
—	За хвост да в воду! — энергично отзывается деловой
малый и сердито глядит на немку.
Третий помощник капитана показывает в мою сторону
и что-то объясняет. Ну, конечно, говорит, чья собака. Я
уже начинаю чувствовать себя виноватым. Но в чем же я
в самом деле виноват? Что природа наградила собак креп¬
кими глотками и не приучила их к клеткам? Я уже
вижу обращенные на меня неприязненные взгляды.
Третий помощник капитана спускается с мостика и на-
9 - 695
257

правляется ко мне. Он разводит руками и старается при¬
дать голосу мягкость.
—	Видите... Послушайте... Ваша собачка переполошила
всех собак. С нами едут еще четыре пса, и теперь воют
все. И еще в каюте едет больная особа... Капитан просит...
Может быть, вам удастся унять...
Старичок смотрит на меня так выразительно, что я
живо вспоминаю его фразу о некоторых, которые и т. д.
—	Ах, пожалуйста, уймите! — говорит еще кто-то.—
Это ваша собака.
На меня обращены взгляды. От меня ждут. Меня обви¬
няют. Мопс поет в забвении и даже закрывает глаза, как
соловей по весне. Весь пароход поет. Рыжий матрос посме¬
ивается у борта и перемигивается с другим. Они, видимо,
довольны переполохом.
Иду на нос. Здесь ад невероятный. Пассажиры третьего
класса густой толпой обступили клетки с собаками и слу¬
шают. Протискиваемся с помощником капитана через тол¬
пу, и я — у клеток. В самой крайней красавец сенбернар
упирается головой в низкий потолок и издает какое-то
воющее рычанье. Рядом с ним остроухий дымчатый дог
с налитыми кровью глазами мечется по клетке, тыкаясь
головой в стенки ее, и скулит отрывистым тявканьем.
И, наконец,— Марс. Он великолепен. Он лежит, вытянув
морду и закатив глаза, и воет, и воет в самозабвении.
—	Этот вот, рыжий-то, всех и взгомозил,—говорит кто-
то.— Он самый коновод и есть.
Я подхожу к клетке и делаюсь героем толпы. Все ждут
от меня чего-то необыкновенного.
—	Марс!
Он точно проснулся и встряхнулся. Вой оборвался
сразу, и Марс заскулил жалобно-жалобно. И в соседних
клетках прекратились рыдания.
—	Что значит хозяин-то,— говорит кто-то.— Привязчи¬
вы эти самые собаки, страсть.
Марс бьет лапами по решетке. Но что же я могу сде¬
лать? Я отлично знаю, что стоит мне отойти, как снова
начнется история. Говорю третьему помощнику, что ниче¬
го не выйдет, и делаю при всех опыт. Все сильно заинте¬
ресованы. Отхожу в сторону, так что Марс не видит
меня. Проходит с минуту, начинается легкое повизгива¬
258

ние и переходит в вой. Дог и сенбернар подтягивают.
Лица зрителей улыбаются.
—	Его необходимо выпустить,— говорю помощнику.—
Иного средства нет.
Помощник идет за разрешением и скоро возвращается.
Разрешено выпустить. Марс прыгает сразу на всех лапах
и извивается с громким лаем. Мне даже стыдно за него.
Идем во второй класс. Марс считает, очевидно, пароход
за улицу и ведет себя самым легкомысленным образом, за
что и получает тычок шваброй от матроса с рыжей боро¬
дой. И даже имеет нахальство огрызаться.
Мы явились на палубу под десятком устремленных на
нас глаз. Но Марс чувствует себя великолепно. Он юлит и
не знает, чем доказать мне свою признательность. Но я
неумолим и во избежание разных неожиданностей зати¬
скиваю его под лавку. Публика успокоилась и занялась
своим делом. Человек в засаленном картузе снова принял¬
ся копаться в записной книжке и теперь высчитывал опе¬
рации с чухонским маслом. Господин в очках уткнулся в
газету. Старичок отдался красотам природы и отдыхаю¬
щими взглядами блуждал по горизонту. Мальчуган с по¬
рванным чулком снова пырял мопса тросточкой, стараясь
отплатить. Красные бабочки занялись игрой в мяч, урони¬
ли его в море и поплакали.
—	Дети, вот вы шалили и лишились мяча,— изрекла
немка.
Но они скоро утешились.
Марс лежал смирно. Он одним глазом наблюдал за
девчурками, выжидая удобного случая примкнуть к игре
в прятки. И знакомство завязалось. Одна из девчушек,
похрабрее, подошла к нему и вытаращила глаза.
—	Собачка...
И поманила пальчиком.
Марс шевельнул хвостом и постучал.
Подошла вторая бабочка и сказала тихо:
—	Красная собачка...
Марс постучал решительней и зевнул. Наконец, под¬
нялся, подошел вплотную и ждал. Девчурки отступили,
поглядывая то на меня, то на Марса. Но Марс раздумы¬
вал недолго. Он не забыл милой привычки играть с ребя¬
тами на бульваре, позволять трепать себя за уши и даже
таскать за хвост, чего бы он, конечно, не позволил взрос¬
259

лым, особенно мальчишкам, как тот, что подкрадывался
теперь с тросточкой сзади.
Он прыгнул, извиваясь кольцом, и с налету лизнул
своим розовым языком румяную щечку красной бабочки в
белых туфельках.
—	Ай!
Обе стрекозы закатились ярким серебряным смехом.
—	Фрейлейн! фрейлейн! Он поцеловал Нину!
—	Он меня облизал, фрейлейн! Облизал!
Марс вертелся ужом, отлично понимая произведенный
эффект. Но торжество скоро кончилось.
Фрейлейн поднялась с решительным видом и двинулась
к нам в сопровождении жирного, прячущегося за юбку
мопса.
—	Нельзя позволять грязной собаке лизать лицо, Ни¬
на! Ты будешь наказана дома. Выучишь десять строк
дальше.
Очевидно, остальное было понятно и Нине и фрейлейн.
Розовое личико омрачилось, и носик сморщился. Кое-что
и я прочитал в красноречивом взгляде, которым подари¬
ла меня фрейлейн, стройная, как вязальная спица. Если
бы только могла, она закатила бы мне строк с сотню
«дальше». Хотя при чем я? Но, должно быть, она изуча¬
ла юриспруденцию и почитывала устав о наказаниях, где
260

вполне ясно сказано об ответственности хозяев за вредные
действия домашних скотов. А Марс был скот в самом
настоящем смысле.
Но Марс взгляда фрейлейн не понял. Когда стройная
немка нагнулась вытереть щечку Нины от следов преда¬
тельского поцелуя, он, должно быть, вообразил злой умы¬
сел и хотел явиться защитником. Он рявкнул на фрей¬
лейн над самым ухом. Боже, что было! Положительно в
этот злосчастный день на меня валились все шишки. Нем¬
ка стрелой отскочила в сторону, а таившийся за ее юбкой
и гудевший что-то сквозь зубы мопс разразился трелью и
запрыгал, как резиновый лающий мяч, предусмотрительно
отскакивая назад. Марс издал предупреждающее рычание
и ринулся. Началась свалка. Теперь палуба представляла
собой самую настоящую арену.
Я бросился с одной стороны и ухватил Марса. Маль¬
чишка с продранным чулком, пользуясь случаем, пырял
тросточкой ненавистного мопса. Бабочки таращили испу¬
ганные глазки. И на мостике показалась коренастая фигу¬
ра капитана. Что представляли из себя остальные, я уже
не мог видеть. Я только слышал, как барыня с лорнетом
кричала:
—	Вилли, Вилли! Они, должно быть, сбесились! Вилли!
Этого было достаточно. Собралась толпа. Кто-то призы¬
вал матросов. Кто-то ревел и топал ножками. Но разбой¬
ник Вилли был в восторге. Этот назойливый мальчишка
выполнял танец диких, размахивая тросточкой. Но ведь
все имеет конец. Скоро мопс с пораненной ногой (кто его
поранил,— Марс или мальчишка,— так и осталось неизве¬
стным) сидел на коленях фрейлейн и стонал, и рычал,
пожирая Марса выкатившимися глазами. Я запихнул-
таки Марса под лавку и сидел, чувствуя себя отвратитель¬
но и заставляя себя любоваться морем.
Смотрю,— подвигается капитан. Кланяется.
—	Очень приятно. Чем могу служить?
—	Видите... гм... того... Ваша собака... того... гм...
Я понимаю капитана и пожимаю плечами.
—	Видите... того... Пассажиры беспокоятся... гм... Вы
ее... того...
Он даже шевелил пальцами, подыскивая слово. Вполне
извинительно. Человек лет тридцать плавает по морю, в
некотором роде беседует с бурями, слышит язык штормов,
261

отдает приказания криком. Морской волк, в некотором
роде, хотя вежлив до крайности.
—	Вы ее... того... попридержите... А то я... простите...
того... буду вынужден просить вас... того... оставить ее на
берегу при первой остановке в Ганге.
Кланяюсь и обещаю, и позволяю себе заметить капита¬
ну, что мой Марс вовсе не «того* и никакой опасности
для пассажиров не представляет.
А Марс, можете себе представить, лежит себе, разбой¬
ник, и ухом не ведет и даже делает попытку полизать
смазанные какой-то душистой мастикой штиблеты строго¬
го капитана.
—	Так вот-с... извините... того...
Капитан раскланивается и уходит. Два черные глаза,
выпученные, как у рака, гипнотизируют Марса с колен
фрейлейн.
—	И охота вам возить собак! — говорит несколько при¬
мирительно старичок, довольный наступившей тишиной.
Охота мне возить! И потом, почему же «собак»? Желал
бы я знать, как поступил бы на моем месте этот госпо¬
дин. Быть может, он бросил бы пса на пристани. Но я не
мог сделать этого: я люблю этого бойкого шельмеца, пре¬
данного мне от хвоста и до носу.
Нина и Лида чинно сидели рядом с фрейлейн и кукси¬
лись, должно быть, оплакивая погибший мяч. Мальчишка
с продранным чулком измышлял какую-то каверзу с моп¬
сом. Он что-то уж очень близко прохаживался около Мар¬
са и науськивал легким посвистыванием:
—	Фьюить! Фьюить!
Но, в общем, была тишина.
—	Ну, Вилли! Но я прошу тебя, мой мальчик! Не
ходи так близко около собаки! IVIV
Пароход шел отличным ходом. На палубе было спокой¬
но, но это была тишина перед бурей. Это было видно по
глазам мопса и Марса. Они упорно вглядывались один в
другого и точно дразнились вздрагивающими языками. И,
очевидно, на Марса действовал взгляд пары черных выпу¬
ченных глаз. Он рычал иногда.
Задребезжал колокольчик. Это ходил по пароходу слуга
262

кают-компании, созывая к обеду. Было уже около пяти, и
морской воздух раздразнил аппетит в достаточной степе¬
ни, чтобы палуба быстро очистилась от пассажиров. По¬
шел и я. Фрейлейн с мопсом ушла еще раньше. Но вот...
Марс подымается и двигается за мной. Он также желает
кушать. Запах жарящихся котлет щекочет раздражающе,
а Марсу как раз пора покормиться.
Вести его за табльдот? Нет, ни в коем случае.
—	Куш иси! — говорю ему и показываю пальцем под
скамейку.
Он смотрит на меня с недоумением и укором. Я пре¬
красно понимаю все его взгляды. И вижу, что он не
желает сдаваться. Беру за шиворот и тащу под скамейку.
—	Куш иси, черт тебя дери! Куш.
Он укладывается с недовольным видом и подавленным
вздохом. Должно быть, думает:
♦ Надо было догонять! Теперь Мурза как раз расхлебы¬
вает в моей чашке*.
Делаю шаг и оборачиваюсь. Голова Марса вытянута, и
взгляд прикован к моей фигуре. Ждет, не свистну ли.
Пусть ждет. Особенно досадно, что мопса-то утащили ту¬
да, откуда потягивает котлетками.
Спускаюсь в общий зал. Ого! Как энергично стучат
ножи по тарелкам! Вижу делового человека. Он набил
пирожком полон рот, и его глазки жмурятся от удоволь¬
ствия. От тарелок валит душистый пар. Позади фрейлейн
мопс управляется с пирожком. Красные бабочки уже за¬
лили скатерть и, конечно, получили уже новые десять
строк ♦дальше».
Уже съеден суп, и на блюдцах приятно дымится ка¬
кая-то рыба, на которую все смотрят с признательностью.
Смотрю и я. Я сижу спиной к борту парохода, к откры¬
тым иллюминаторам. Против меня, несколько наискосок,
лестница на палубу. Так вот, поднимаю глаза, чтобы
посмотреть на рыбу, и вижу... Марса! Он стоит на верхней
ступеньке и вбирает в себя ароматы кают-компании. Сто¬
ит, как волк на бугре, поглядывающий на деревню, где
повизгивают от холода собаки.
Он смотрит, оыискиаая меня глазами. Что было де¬
лать? Крикнуть? Но не угодно ли крикнуть из-за стола,
когда сидят за ним человек сорок? Увлеченные чудесным
занятием с рыбой, они примут меня за сумасшедшего.
263

Погрозить пальцем? Но это воздействие может еще быть
принято за поощрение. И даже наверняка. В таких слу¬
чаях Марс обыкновенно прикидывается непонимающим.
Сказать слуге с блюдом? Но его положительно загоняли
за пивом и нарзаном. Вылезть из-за стола? А вы попро¬
буйте вылезть на пароходе из-за стола. Все сидят в ряд.
Стулья привинчены. Я в самом центре, спиной к иллюми¬
наторам. Только два выхода и есть: под стол или просить
всех выйти. Пока я так раздумывал, Марс медленно,
точно чего-то опасаясь, опускался со ступеньки на сту¬
пеньку. Его никто не замечает. Все увлечены рыбой.
Решил предоставить все случаю, хотя и могу наскочить
на неприятность.
Я знаю, что некоторые господа терпеть не могут при¬
сутствия собаки у стола. Без сомнения, здесь были такие.
Да вот хотя бы старичок, страдающий колющими болями.
Он уже успел наподдать ногой вертевшегося под столом
мопса, к величайшему удовольствию мальчишки с прод¬
ранным чулком, ухитрившегося в каких-то целях стащить
под стол хребтовую кость леща с острыми боковыми
косточками.
А вот, наконец, и котлеты с горошком и зеленой
фасолью. Весь зал наполнился чудесным ароматом, и
что-то осторожно фыркнуло под столом. Очень осторожно
и ткнуло меня в коленку. Смотрю,— подымается край
скатерти и выставляется кончик черного носа. И опять
осторожное и полное величайшего удовлетворения:
—	...Фррр... фррр...
Я щелкнул по носу, и скатерть опустилась.
Хорошо, что никто ничего не видит. Какое там не
видит! Мальчишка сидит неподалеку от меня и погляды¬
вает что-то уж очень любопытно. Даже начинает как буд¬
то подмигивать мне, шельмец. Глазами переходит на ин¬
тимность. Ну, конечно, заметил. Вижу, лезет под стол,
делая вид, что уронил вилку, а я отлично видел, что он
нарочно столкнул ее. На его плутоватой рожице написано
захватывающее торжество.
—	Вилли, ты не умеешь себя вести.
Одна из красных бабочек вдруг забеспокоилась и нача¬
ла вертеться. Лида тоже. Заглядывают под стол. Начина¬
ется история.
264

Будет буря, мы посиорим
И поборемся мы с ней!..
—	Нина, нельзя вертеться за столом,— изрекла фрей¬
лейн.— Горошек едят вилкой, а не с ножа.
Скорей бы кончался обед1 Как будто необходимо еще
сладкое...
...Ррррррр...
...Ррррррррр...
Опустились вилки и поднялись головы над котлетками.
Я ем за четверых, заговариваю со старичком о погоде.
—	Чудесно на море и совсем не качает, не правда ли?
Но старичок застыл с вилкой в руке.
—	Он здесь... Он... Он...
Удивительное дело! Точно в комнату вползла кобра или
ворвался тигр.
...Рррррррр... гам-гам!..
...Ррррррррррр... гым!.. гым!..
Они схватились. Они жестоко схватились!
—	Тузик! Мой Тузик!
Да, Тузик! Прощайтесь, стройная фрейлейн, с вашим
Тузиком. Я уверен, что теперь от бедного Тузика останут¬
ся одни перья.
—	Уберите собак,— строго и решительно приказал гос¬
подин с мрачным видом.— Здесь не псарня!
—	Послушайте, как вас... Человек!
—	Возьмите их! Это невыносимо! Они перекусают ноги!
—	Возмутительное безобразие! Двадцать лет езжу по
морю... и никогда...
Старичок стал пунцовым, как мак.
Он мог еще двадцать лет ездить по морю, и я уверен,
что не встретит ничего подобного. Мой Марс — единствен¬
ная в своем роде шельма и больше по морю не поедет.
—	Ну и собачка! — язвительно протянул деловой чело¬
век, и в его тоне я прочитал давешнее:
—	За хвост да в воду.
Обед сорвался на самом интересном месте. Повыскаки¬
вали из-за стола. Я высвистывал Марса и ловил нежные
взгляды публики. Где тут!
Оба грызлись начистоту, стукались головами о желез¬
ные ножки круглых стульев. И Марс, уверяю вас, был
джентльменом. Он раза два пытался ретироваться с чес¬
тью, но проклятый мопс нападал с остервенением, желая
265

оставить за собой последний удар, и Марс, конечно, не
мог принять позора. И уже гнали, вылавливали и вы¬
пихивали швабрами вызванные двое матросов,— рыжий
гигант и маленький черненький матросик.
Наконец, швабры сделали свое дело и рассортировали
бойцов. Мопса утащила фрейлейн на перевязку. Марса
поволок я за шиворот. По дороге наскочил на капитана,
направляющегося вниз обедать.
—	Вот видите... гм... опять история... того... Очень
жаль... но я буду просить того... в Ганге его... того...
На нижней палубе, у трюма, матросы скалят зубы. Ры¬
жий гигант рассказывает что-то смешнее. Должно быть,
описывает, как фрейлейн оттаскивала Тузика за хвостик.
Конечно, обед продолжался. Я не пошел доедать кот¬
летку и пожертвовал сладкими пирожками и кофе.
Марс просит пить, это я вижу по высунутому розо¬
вому языку и тяжким вздохам. На палубе, хотя и под
тентом, жарко. Веду на нос и даю пить. Здесь слана
наша упрочена.
—	Насмерть черненькую-то загрыз. Вот на тонких
ножках-то бегала... курносенькая-то...— говорит мужичок.
—	В море, чай, выкинули?
—	Выкинули... А только вот с полчаса тут пробегала,
веселая такая.
Все давали дорогу и с подозрением поглядывали на
Марса. Матросы смотрели на него, как на чуму, строго
следя за легкомысленными его ухватками, а он, не выно¬
ся присутствия швабры (воспоминание о почтеннейших
приемах борьбы Ивана Сидоровича), огрызался, нисколько
не раскаиваясь за происшедшее.
—	Мальчонке-го, сказывали, ножку прогрыз...
Слава сопровождала нас, пока мы проходили на корму.
Бедный Марс! Его обвиняли во всех преступлениях.
Не радовало покойное море и игра дельфинов. Очень
приятно, когда на нас поглядывают с опаской или даже с
неприязнью. Фрейлейн поминутно отзывает девчушек, а
мамаша с лорнетом кличет испуганно Вилли. К этому на¬
до добавить, что собаки, растревоженные Марсом, нет-нет
и повоют.
—	От самой Либавы ехали — не выли, а ваш всех
взгомозил,— жаловался старичок.
Рассказываю ему, как было дело, и по глазам вижу,
266

что не верит. Девчушки снова бегают по палубе в компа¬
нии с мальчуганом. Марс только поводит носом, выжидая
удобного случая втереться. Мопс куда-то сплавлен. Многие
пассажиры предаются послеобеденному сну в своих каютах.
Не последовать ли и мне их примеру?
Спускаюсь к каютам и волоку за шиворот упрямящего¬
ся Марса. Спуск вниз не входит в его расчеты. Играют
в казаки-разбойники, и парнишка с продранным чулком
уже захватил в плен одну из красных бабочек. Та при¬
нимает все за чистую монету и кричит, так как пар¬
нишка грозится выкинуть ее в море. Марс рвется, фрей¬
лейн кричит, другая девчушка прыгает на одном месте и
вопит.
—	Иди же, черт тебя возьми! — поощряю я Марса.
Спускаюсь на нижнюю палубу. Рыжий матрос покачи¬
вает головой. Должно быть, думает, что и эта кутерьма
вызвана нами.
—	Задалась собачка...
Спускаемся в отделение кают, делаем шага три, и
вдруг,— пожалуйте! Согнувшись в три погибели, сторон¬
кой, взбирается наверх что-то серенькое с перевязанной
ножкой. Мопс, очевидно, из каюты услыхал крики девчу¬
шек и двинулся. Произошел обмен взглядов, но размину¬
лись счастливо.
Открываю портьеру каюты. Наверху дремлет господин,
что с угрюмым видом читал газету. Внизу похрапывает
толстяк, свесив руку. Марс проскальзывает за мной и
забивается под койку; но я вылавливаю его и задеваю за
руку спящего господина.
—	Послушайте, тут люди спят.
Волоку Марса и извиняюсь за беспокойство.
—	Тут люди спят! — повторяет толстяк, делая ударение
на «люди».
Господин с мрачным видом свешивает голову и смот¬
рит предупреждающе.
—	Вы же видите, что я его удаляю! — говорю я уже
раздраженно.
До чего же мне все это надоело! Я оказался на поло¬
жении собачьей няньки. Ни шагу свободного. Укладываю
Марса у дверей в коридорчике. Объясняю знаками послед¬
ствия неповиновения. Замахиваюсь с лицом разбойника,
готового раздробить эту бугроватую и умнейшую-таки
267

башку, говорю и по-французски, и по-русски. Марс пони¬
мает и мирно укладывается «рыбкой», как всегда, когда
покоряется. Я иду отдохнуть.
V
Хорошо дремать в каюте, головой к открытому иллю¬
минатору. Нежно переливаются отражения волн в толстом
круглом стекле. Убаюкивает равномерный плеск в борт
парохода, и потягивает в лицо свежим морским ветерком.
Я дремлю. Море поет мне тихую сказку. Кто-то сладко
всхрапывает надо мной, должно быть, толстяк. Угрюмый
господин тоже спит, и так сладко, что пара мух прогули¬
вается у него под носом. И вдруг стало тихо-тихо. Долж¬
но быть, я заснул. Мне снилось, как по палубе старичок
и фрейлейн гонялись за мной со швабрами, а деловой
человек грозил мне своей записной книжкой и голосом
мальчишки с продранным чулком кричал пронзительно:
—	За хвост да в воду!., в воду!.. За борт!..
Я открыл глаза.
—	В воду! — кричал тонкий пронзительный голосок.—
Вон! вон!!
Над головой беготня. Крики.
Что такое? На меня глядит испуганное лицр угрюмого
соседа. В открытый иллюминатор слышу:
—	Да где? где?
—	Вон, вон... Волной захлестнуло...
—	Да нет! во-он!
—	Потонул... Это ужасно.
—	Нельзя же так... Ведь на глазах... Он плывет, плы¬
вет...
—	Если попросить капитана?.. Смотрите, он еще
плывет!!!
—	Ах! Жалко как!
—	Не останавливать же парохода... Странный же вы
человек!
Сбрасываюсь с койки и бегу. Навстречу попадается
рыжий матрос.
—	Господин, ваша собачка за бортом...
Марс в море! Как по голове ударило. Я бегу, ничего не
соображая. Вся палуба запружена народом. Тут и пасса¬
жиры третьего класса. Вытянуты головы. Стоит гул голо¬
268

сов. Расталкиваю всех без стеснения, хочу видеть послед¬
ние минуты моего умного и верного Марса.
—	Все плывет, сердешный...
—	Тоже живая душа, жить-то хочется... Нет, опять за¬
хлестнуло...
Я вижу простые лица. Я слышу жалеющие голоса.
Марс едва-едва виден. Но я должен же хоть что-нибудь
предпринять! Я замечаю фигуру капитана. Он смотрит в
кулак на море. И дама с лорнетом что-то горячо говорит
ему. Кто-то взвизгивает около, начинает плакать в голос.
—	Нина, Лида, нельзя. Это неприлично.
Да что же я медлю? Я знаю, что нужно сделать. Я
подбегаю к капитану.
—	Господин капитан! Прошу вас... Прикажите задний
ход... если можно... Он доплывет... Прошу вас...
Глаза капитана выпучены.
—	Я заплачу расходы, если...
—	Я также прошу, капитан. Я думаю, никто не мо¬
жет быть недоволен. Все от вас зависит.
Что такое? Около нас толпа. Глаза смотрят на ка¬
питана.
—	Просим остановить пароход!
—	Просим!
—	Просим!!
—	Жестоко не подать помощь...
Они все, все они просят за моего Марса, который те¬
перь выбивается из сил. Матросы сгрудились красивой си¬
неющей группой. Они возле трапа и смотрят на нас, точ¬
но ждут.
—	А жалко собачку-то! — выпаливает деловой чело¬
век.— Надо бы ее...
—	Я прошу вас, капитан! — говорю я решительно.—
Никто не возражает...
Капитан не отвечает. Он подымается, спокойный, на
мостик и что-то передает в слуховую трубу.
—	Задний ход велел дать,— угадывает старичок.— Я
говорил, что велит!
А Марс... Он все еще плывет, то показывается, то пря¬
чется за гребешками волн. Его рыжая голова сверкает на
солнце, маленькая, едва заметная, бугроватая голова.
Мальчуган с тросточкой, дергающийся и бледный, глядит,
вытянув шею. И вижу я, как по носу его бежит сверкаю-
269

щая капелька и падает в море. Кто-то тяжко сопит над
моим плечом и повторяет:
—	Потопнет, потопнет...
—	Кончился. Не видать. Захлестнуло...
—	Да нет... Вон, опять вывернулся.
Что-то трется под ногами. Черный курносый нос что-то
высматривает и вынюхивает в море. Я считаю секунды.
Пароход уже прет задним ходом, и мелкой дрожью дро¬
жат борты. И голова Марса кажется заметней.
—	Спустить шлюпку-уН
Вот он, голосок, привыкший говорить с бурями и пере¬
крикивать штормы! Капитан стоит, как монумент. И в
его руке сверкают золотые часы. Я готов броситься и рас¬
целовать этого морского волка в белоснежном кителе и с
загорелым, как темная бронза, лицом.
—	Браво! Браво, капитан!
Капитану устраивают овацию. Барышни в светлых
платьях машут платками. Мальчонка прыгает. Торжество
и светлые улыбки на лицах.
Матросы... Что за бравый народ! Они точно с цепи со¬
рвались. А этот рыжий гигант! Он работает, как электри¬
270

ческая машина. Со шлюпки сорван брезент, и рыжий ги¬
гант, и еще трое — в лодке. Их ловко спускают с палубы,
и визжат давно не ходившие блоки. И уже поплескивают
весла на солнце.
Раз-два... Раз-два...
Синие спины откидываются дружно и выгибаются, как
хорошо натянутые пружины.
—	Вот молодцы! Браво! Браво!
Сотни глаз прикованы к двум точкам на море: к голо
ве Марса и к шлюпке. Я жду. Я хочу закрыть глаза и
не могу. Рядом со мной старичок. Его руки жестикули¬
руют. Он точно повторяет ритмические взмахи весел. На
секунду я оглядываюсь, чтобы не видеть последнего мо¬
мента. Стараюсь по лицам и по восклицаниям судить о
том, что делается на море. Какие лица! Я не узнаю их.
Они все охвачены жизнью, одним желанием, одной мыс¬
лью. И нет в них ни вялости, ни скуки, ни равнодушия.
Хорошие человеческие лица. А глаза! Они все смотрят,
волнуются и ждут.
—- Браво! Браво!
Я не могу больше ждать и гляжу на море. Шлюпка
почти совсем подошла. Марс еще держится, до него не
больше десятка шагов. Еще один взмах весел. И вдруг
все ахнули: голову Марса накрыло большой волной. Ныр¬
нула и снова вынырнула шлюпка, и высокая фигура
рыжего матроса поднялась в ней. Он всматривается в вол¬
ны. что-то показывает рукой. Еще взмах.
—	Пропал! Еще бы чуточку одну захватить...
—	Смотрите! смотрите!
Гигант перевешивается за борт так, что шлюпка совсем
накреняется. Он ищет руками в море. Он шарит в вол¬
нах. Так кажется с парохода. И вдруг... вырастает краси¬
вая фигура, и в крепкой руке вытягивается из моря что-
то сверкающее. С секунду он держит это что-то над мо¬
рем, даже потрясает, оборачивается лидом к пароходу и
показывает. И все мы видим, как падают сверкающие
струи.
—■ Браво! Урра!! — дружно прокатывается по палубе.
—	Молодцы! — кричит над самым ухом деловой чело¬
век.— Знатно!
Марс, шаловливый, надоедливый, всем досадивший
Марс — спасен.
271

И все, решительно все, довольны, веселы. Счастливы
даже. Или это мне кажется так, потому что я сам готов
прыгать и целовать и капитана, и старичка, и фрейлейн,
и ее мопсика, и особенно этих красных легкокрылых ба¬
бочек, которые теперь прыгают на носочках и хлопают в
маленькие ладошки. Нет, все счастливы. И какие у всех
хорошие, добрые человеческие лица! И даже торговый
человек забыл о своем чухонском масле. Он с упоением
смотрит на возвращающуюся шлюпку и одобрительно
потряхивает головой. А капитан! Как белый монумент,
стоит он на мостике и смотрит на палубу, и как будто
посмеиваются его добрые глаза всей этой глупой истории.
Не думает ли этот бывалый морской волк, на глазах ко¬
торого, быть может, погиб не один человек в балтийские
бури,— какие все это взрослые и хорошие дети? А сам
он? Не он ли раскатистым голосом так захватывающе
кричал недавно:
—	Спу-стить шлюп-ку-у!
И не он ли приказал высвистать сигнал:
«Капитан благодарит».
Нет, нет. И сам он тоже «того».
Я подхожу к нему и благодарю.
—	Ну, что за пустяки... гм... Очень рад, что... того...—
хрипит он, прикладывает руку к козырьку, и его умные
глаза улыбаются. И кажется, будто он хочет сказать:
—	Надо же когда-нибудь и пошутить... того...
У мостика собралась молодежь и устроила капитану
настоящую овацию, и капитан улыбался и брал под козы¬
рек, и всем, видимо, было очень весело. Даже паренек с
продранным чулком прекратил атаку на мопса. А госпо¬
дин с огромным морским биноклем, пледом и в клетча¬
тых панталонах, по всем признакам англичанин, когда я
проходил мимо него к борту, сказал в пространство:
—	Travelling is very pleasant1.
И добавил, показывая тростью в море, на подвигав¬
шуюся шлюпку:
—	A reward must be given him1 2.
Весь пароход сбился к бортам. Уже приветствовали уто¬
павшего и спасителей. Всем хотелось видеть важный мо¬
1	Путешествовать очень приятно (англ.).
2	Ему должна быть дана награда (англ.).
272

мент — возвращение на сушу. Любители уже наводили
глаза аппаратов, готовясь увековечить великое событие.
Англичанин эффектно смотрел в свой телескоп.
Завизжали блоки, зацепили канаты на крюки и потя¬
нули шлюпку. Первым показался рыжий гигант. В его
руке, как большая паленая и мокрая тряпка, висел за
ворот несчастный Марс. Именно — несчастный. Что-то то¬
щее, липкое и повислое. Трудно было поверить, что это
именно тот самый вертлявый непоседа, пушистый ирлан¬
дец.
Матросов окружили. Гигант, видимо, конфузился свое¬
му выступлению перед толпой в роли героя. Я потряс его
стальную руку и положил в нее награду на всех.
—	Ну, за что-с... Собачку-то тоже...
Он, видимо, не любил разговаривать, как и его ка¬
питан.
—	А ну-ка, любезный...
Деловой человек вытащил замасленный кошелек, по¬
рылся в мелочи и дал что-то. Дал и старичок. Англича¬
нин протянул бумажку и сказал, поджав губы;
—	Thank you1. На водка.
Матросы только успевали совать в карман, поглядывая
искоса на капитанский мостик. Торопились выбраться из
толпы. И вдруг с мостика был дан знак пальцем. Матро¬
сы вытянулись и ветром взбежали на вышку. Что такое?
Взяли под козырьки. Стоят. Капитан говорит отчетливо,
так что всем слышно на палубе.
—	Шлюпка спущена того... в минуту и сорок семь се¬
кунд! С премией в 9 секунд, чем в последнюю тревогу!
Молодцы! Получите... того... по рублю...
Целый триумф! Матросы побили рекорд, как говорится.
Знатоки уверяли, что две минуты для спуска шлюпки —
наивысшая быстрота.
Но Марс... Он лежит без движения, окруженный тол¬
пой, и от него по уклону палубы текут струйки.
—	Господа! Вы из третьего класса. Пожалуйте, пожа¬
луйте...
Теперь нужно было водворить забытый порядок, и тре¬
тий помощник капитана очищал палубу.
—	Плох он. Должно быть, воды нахлебался.
1 Благодарю вас (англ.).
273

Я стоял над беднягой. Он дышал едва заметно, и глаза
его были закрыты. Должно быть, он был в обмороке.
—	Вы его потрите.
—	Коньяку бы ему хорошо дать,— советовал деловой
человек.
Я перенес Марса к сторонке и при помощи какой-то
барышни стал растирать его. Кто-то, кажется, фрейлейн,
принес нашатырный спирт. Марс чихнул, что вызвало
страшный хохот. И представьте себе! Даже мопсик держал
себя по-джентльменски. Он понюхал недвижную лапу
Марса, обошел кругом, вдумчиво поглядывая на недавнего
врага, и сел, почесывая за ухом. Марса накрыли теплым
платком,— его начинала бить дрожь.
Звонок призывал к вечернему чаю. Потянулись в ка¬
ют-компанию. Детишек силой оттаскивали от «умирающе¬
го*. Мальчуган с тросточкой два раза прибегал снизу
справиться о положении дел. Смотрю, подвигается фрей¬
лейн и несет что-то.
—	Вот, дайте ему... Это коньяк.
Рассыпался в благодарностях, разжал Марсу стиснутый
рот и влил. Подействовало замечательно хорошо. Марс от¬
крыл сперва один глаз, потом другой и даже облизнулся.
Узнал меня и чуть-чуть постучал мокрым хвостом.
274

— Что, шельмец? И как тебя угораздило?
Но глаза снова закрыты, и Марс только сильно носит
боками. Только успел сходить за молоком в буфет, а воз¬
ле Марса — красные бабочки, мальчуганы и барышни.
Натащили печенья и разложили возле черного носа, к ве¬
ликому соблазну дежурившего мопса. На палубе, конечно,
разговор вертится около злободневного события. Передают
довольно спутанную историю падения в море. Я, конечно,
интересуюсь и по отрывкам могу составить такую кар¬
тину.
Вскоре после появления на палубе раненого мопса на
крики и возню детишек появился Марс. Очевидно, он не
мог выдержать. Началась грызня. Марс повел дело реши¬
тельно, чтобы одним ударом покончить с врагом. Он дол¬
го гонял по палубе струсившего мопса и, наконец, загнал
на корму, где у корабельной решетки довольно широкий
пролет. Здесь мопс запутался в канатной петле, и Марс
совсем было накрыл его, но кто-то (осталось неизвестным,
но я сильно подозреваю старичка) замахнулся на него
палкой. Марс пригнулся, стремительно отскочил назад и
сорвался через пролет в море.
Уже садилось солнце, и горизонт пылал тихим огнем.
Мы сидели на корме и мирно беседовали. Смеялись над
передрягой, и все в одно слово признавали, что день про¬
шел великолепно. Даже не понимающий ни слова по-рус¬
ски англичанин принимал посильное участие в беседе,
что-то ворчал и кивал головой. Должно быть, говорил о
«приятном путешествии».
Я проникался этим всеобщим мирным настроением и
думал, что этому настроению много помогли те короткие,
только что пережитые минуты, когда все были захвачены
одним стремлением и одним желанием — спасти погибав¬
шую на глазах жизнь, в сущности, никому из них не
нужного и раньше неведомого пса. Когда все вдруг почув¬
ствовали одно, всем общее, что таилось у каждого, далеко
запрятанное, но такое теплое и хорошее, и на самое ко¬
роткое время стали детьми... чистыми детьми. Когда были
забыты и шляпа-панама, и бархатные картузы, и смаз¬
ные сапоги, и рубахи, и накрахмаленные воротнички.
Когда мужичок в поддевке тянулся через плечо господи¬
на, облеченного в изящную английской фланели пару, и
275

оба они смотрели на борющуюся за свою жалкую жизнь
собаку и жалели, и хотели одного.
Мы так мирно беседовали, и Марс приходил в себя.
Нет, он уже пришел в себя. Он тихо, еще на слабых но¬
гах добрался до кормы и незаметно подошел ко мне сзади
и ткнулся носом.
—	Вот он!
—	Ма-арс!
—	Милый Марс!
—	Поди сюда, умная собачка, ну, поди...
И Марс тихо подходил ко всем и доверчиво клал всем
на колени свою умную, еще не совсем просохшую голову
и ласково заглядывал в глаза.
И даже англичанин в клетчатых панталонах потрепал
его по спине с серьезным видом и процедил сквозь зубы:
—	How are things?1
Да что англичанин! Сам господин капитан, подошед¬
ший пожелать доброго вечера, энергичным жестом встрях¬
нул Марса и пробасил:
—	У-у, пе-ос!..
И уже не вспоминал о Ганге.
Утром мы были в Лбо. Кое-кого из пассажиров уже не
было; очевидно, высадились в Ганге. С Марсом прощались
многие, и он как-то быстро выучился давать лапу, чего
раньше за ним не водилось. В заключение появились чет¬
веро молодых людей, окружили Марса и давай щелкать
своими «кодаками». Марс струсил и присел. В такой чуд¬
ной позе его и сняли.
Я почти уверен, что о происшествии с Марсом написа¬
ли в газетах. Может быть, даже появились или появятся
в окнах магазинов открытки с его физиономией. Но вряд
ли кто рассказал, что самое интересное произошло на па¬
роходе. Все смотрели на Марса и не наблюдали за собой.
Ну, за них это сделал я.
1 Как дела? (англ.)

Л. И. КУПРИН
1870 — 1938
ТАПЕР
Двенадцатилетняя Тиночка Руднева влетела, как раз¬
рывная бомба, в комнату, где ее старшие сестры одева¬
лись с помощью двух горничных к сегодняшнему вечеру.
Взволнованная, запыхавшаяся, с разлетевшимися кудряш¬
ками на лбу, вся розовая от быстрого бега, она была в
эту минуту похожа на хорошенького мальчишку.
—	Mesdamee, а где же тапер? Я спрашивала у всех в
доме, и никто ничего не знает. Тот говорит — мне не
приказывали, тот говорит — это не мое дело... У нас по¬
стоянно, постоянно так,— горячилась Тиночка, топая каб¬
луком о пол.— Всегда что-нибудь перепутают, забудут и
потом начинают сваливать друг на друга...
Самая старшая из сестер, Лидия Аркадьевна, стояла
перед трюмо. Повернувшись боком к зеркалу и изогнув
назад свою прекрасную обнаженную шею, она, слегка
прищуривая близорукие глаза, закалывала в волосы чай¬
ную розу. Она не выносила никакого шума и относилась
к «мелюзге» с холодным и вежливым презрением. Взгля¬
нув на отражение Тины в зеркале, она заметила с неудо¬
вольствием:
—	Больше всего в доме беспорядка делаешь, конечно,
ты,— сколько я раз тебя просила, чтобы ты не вбегала,
как сумасшедшая, в комнаты.
277

Тина насмешливо присела и показала зеркалу язык.
Потом она обернулась к другой сестре, Татьяне Аркадьев¬
не, около которой возилась на полу модистка, подметывая
на живую нитку низ голубой юбки, и затараторила:
— Ну, понятно, что от нашей Несмеяны-царевны
ничего, кроме наставлений, не услышишь. Танечка, голу¬
бушка, как бы ты там все это устроила. Меня никто не
слушается, только смеются, когда я говорю... Танечка,
пойдем, пожалуйста, а то ведь скоро шесть часов, через
час и елку будем зажигать...
Тина только в этом году была допущена к устройству
елки. Не далее как на прошлое Рождество ее в это время
запирали с младшей сестрой Катей и с ее сверстницами в
детскую, уверяя, что в зале нет никакой елки, а что
♦ просто только пришли полотеры*. Поэтому понятно, что
теперь, когда Тина получила особые привилегии, равняв¬
шие ее некоторым образом со старшими сестрами, она
волновалась больше всех, хлопотала и бегала за десяте¬
рых, попадаясь ежеминутно кому-нибудь под ноги, и
только усиливала общую суету, царившую обыкновенно на
праздниках в рудневском доме.
Семья Рудневых принадлежала к одной из самых беза¬
лаберных, гостеприимных и шумных московских семей,
обитающих испокон века в окрестностях Пресни, Новин¬
ского и Конюшков и создавших когда-то Москве ее ре¬
путацию хлебосольного города. Дом Рудневых — большой
ветхий дом доекатерининской постройки, со львами на
воротах, с широким подъездным двором и с массивными
белыми колоннами у парадного,— круглый год с утра до
поздней ночи кишел народом. Приезжали без всякого пре¬
дупреждения, ♦ сюрпризом*, какие-то соседи по наровчат-
скому или инсарскому имению, какие-то дальние родст¬
венники, которых до сих пор никто в глаза не видал и
не слыхал об их существовании,— и гостили по месяцам.
К Аркаше и Мите десятками ходили товарищи, менявшие
с годами свою оболочку, сначала гимназистами и кадета¬
ми, потом юнкерами и студентами и, наконец, безусыми
офицерами или щеголеватыми, преувеличенно серьезными
помощниками присяжных поверенных. Девочек постоянно
навещали подруги всевозможных возрастов, начиная от
Катиных сверстниц, приводивших с собою в гости своих
кукол, и кончал приятельницами Лидии, которые говори¬
278

ли о Марксе и об аграрной системе и вместе с Лидией
стремились на высшие женские курсы. На праздниках,
когда вся эта веселая, задорная молодежь собиралась в
громадном рудневском доме, вместе с нею надолго водво¬
рялась атмосфера какой-то общей наивной, поэтической и
шаловливой влюбленности.
Эти дни бывали днями полной анархии, приводившей
в отчаяние прислугу. Все условные понятия о времени,
разграниченном, «как у людей», чаем, завтраком, обедом
и ужином, смешивались в шумной и беспорядочной суете.
В тс время когда одни кончали обедать, другие только
что начинали пить утренний чай, а третьи целый день
пропадали на катке в Зоологическом саду, куда забирали
с собой гору бутербродов. Со стола никогда не убирали, и
буфет стоял открытым с утра до вечера. Несмотря на это,
случалось, что молодежь, проголодавшись, совсем в неука¬
занное время, после коньков или поездки на балаганы,
отправляла на кухню депутацию к Акинфычу с просьбой
приготовить «что-нибудь вкусненькое». Старый пьяница,
но глубокий знаток своего дела, Акинфыч сначала обык¬
новенно долго не соглашался и ворчал на депутацию. Тог¬
да в ход пускалась тонкая лесть: говорили, что теперь
уже перевелись в Москве хорошие повара, что только у
стариков и сохранилось еще неприкосновенным уважение
к святости кулинарного искусства и так далее. Кончалось
тем, что задетый за живое Акинфыч сдавался и, пробуя
на большом пальце острие ножа, говорил с напускной
суровостью:
— Ладно уж, ладно... будет петь-то... Сколько вас там,
галчата?
Ирина Алексеевна Руднева — хозяйка дома — почти
никогда не выходила из своих комнат, кроме особенно
торжественных, официальных случаев. Урожденная княж¬
на Ознобишина, последний отпрыск знатного и богатого
рода, она раз навсегда решила, что общество ее мужа и
детей слишком «мескинно»1 и «брютально»1 2, и потому
равнодушно «иньорировала* его, развлекаясь визитами к
архиереям и поддержанием знакомства с такими же, как
она сама, окаменелыми потомками родов, уходящих в ее-
1	Пошло (от франц. mesquin).
2	Груб о (от франц. brutal).
279

дую древность. Впрочем, мужа своего Ирина Алексеевна
не уставала даже и теперь тайно, но мучительно ревно¬
вать. И она, вероятно, имела для этого основания, так
как Аркадий Николаевич, известный всей Москве гурман,
игрок и щедрый покровитель балетного искусства, до сих
пор еще, несмотря на свои пятьдесят с лишком лет, не
утратил заслуженной репутации дамского угодника, по¬
клонника и покорителя. Даже и теперь его можно было
назвать красавцем, когда он, опоздав на десять минут к
началу действия и обращая на себя общее внимание, вхо¬
дил в зрительную залу Большого театра — элегантный и
самоуверенный, с гордо поставленной на осанистом туло¬
вище, породистой, слегка седеющей головой.
Аркадий Николаевич редко показывался домой, потому
что обедал он постоянно в Английском клубе, и по вече¬
рам ездил туда же играть в карты, если в театре не шел
интересный балет. В качестве главы дома он занимался
исключительно тем, что закладывал и перезакладывал то
одно, то другое недвижимое имущество, не заглядывая в
будущее с беспечностью избалованного судьбой грансеньо-
ра. Привыкнув с утра до вечера вращаться в большом
обществе, он любил, чтобы и в доме у него было шумно
и оживленно. Изредка ему нравилось сюрпризом устроить
для своей молодежи неожиданное развлечение и самому
принять в нем участие. Это случалось большей частью на
другой день после крупного выигрыша в клубе.
— Молодые республиканцы! — говорил он, входя в гос¬
тиную и сияя своим свежим видом и очаровательной
улыбкой.— Вы, кажется, скоро все заснете от ваших серь¬
езных разговоров. Кто хочет ехать со мной за город?
Дорога прекрасная: солнце, снег и морозец. Страдающих
зубной болью и мировой скорбью прошу оставаться дома
под надзором нашей почтеннейшей Олимпиады Савичны...
Посылали за тройками к Ечкину, скакали сломя голо¬
ву за Тверскую заставу, обедали в «Мавритании» или в
«Стрельне» и возвращались домой поздно вечером, к боль¬
шому неудовольствию Ирины Алексеевны, смотревшей
брезгливо на эти «эскапады1 дурного тона». По молодежь
нигде так безумно не веселилась, как именно в этих эска¬
падах, под предводительством Аркадия Николаевича.
1 Проказы (от франц. e«capad«).
280

Неизменное участие принимал ежегодно Аркадий Ни¬
колаевич и в елке. Этот детский праздник почему-то
доставлял ему своеобразное, наивное удовольствие. Никто
из домашних не умел лучше его придумать каждому
подарок по вкусу, и потому в затруднительных случаях
старшие дети прибегали к его изобретательности.
—	Папа, ну что мы подарим Коле Радомскому? —
спрашивали Аркадия Николаевича дочери.— Он большой
такой, гимназист последнего класса... нельзя же ему иг¬
рушку...
—	Зачем же игрушку? — возражал Аркадий Николае¬
вич.— Самое лучшее купите для него хорошенький порт¬
сигар. Юноша будет польщен таким солидным подарком.
Теперь очень хорошенькие портсигары продаются у Луку-
тина. Да, кстати, намекните этому Коле, чтобы он не
стеснялся при мне курить. А то давеча, когда я вошел в
гостиную, так он папироску в рукав спрятал...
Аркадий Николаевич любил, чтобы у него елка выхо¬
дила на славу, и всегда приглашал к ней оркестр Рябова.
Но в этом году1 с музыкой произошел целый ряд роко¬
вых недоразумений. К Рябову почему-то послали очень
поздно; оркестр его, разделяемый на праздниках на три
части, оказался уже разобранным. Маэстро в силу давнего
знакомства с домом Рудневых обещал, однако, как-нибудь
устроить это дело, надеясь, что в другом доме переменят
день елки, но по неизвестной причине замедлил с отве¬
том, и когда бросились искать в другие места, то во всей
Москве не оказалось ни одного оркестра. Аркадий Нико¬
лаевич рассердился и велел отыскать хорошего тапера, ко
кому отдал это приказание, он и сам теперь не помнил.
Этот «кто-то», наверно, свалил данное ему поручение на
другого, другой — на третьего, переврав, по обыкновению,
его смысл, а третий в общей сумятице и совсем забыл о
нем...
Между тем пылкая Тина успела уже взбудоражить весь
дом. Почтенная экономка, толстая, добродушная Олимпиа¬
да Савична, говорила, что и взаправду барин ей наказы-
1 Рассказ ваш относится к 1885 году. Кстати заметим, что основная
фабула его покоится на действительном факте, сообщенном автору в
Москве М. А. 3 — вой, близко знавшей семью, названную в рассказе
вымышленной фамилией Рудневых. (Прим, автора.)
281

вал распорядиться о тапере, если не приедет музыка, и
что она об этом тогда же сказала камердинеру Луке.
Лука в свою очередь оправдывался тем, что егс дело
ходить около Аркадия Николаевича, а не бегать по городу
за фортепьянщиками. На шум прибежала из барышниных
комнат горничная Дуняша, подвижная и ловкая, как
обезьяна, кокетка и болтунья, считавшая долгом ввязы¬
ваться непременно в каждое неприятное происшествие.
Хотя ее и никто не спрашивал, но она совалась к каждо¬
му с жаркими уверениями, что пускай ее бог разразит на
этом месте, если она хоть краешком уха что-нибудь слы¬
шала о тапере. Неизвестно, чем окончилась бы эта пута¬
ница, если бы на помощь не пришла Татьяна Аркадьевна,
полная, веселая блондинка, которую вся прислуга обожала
за ее ровный характер и удивительное умение улаживать
внутренние междоусобицы.
— Одним словом, мы так не кончим до завтрашнего
дня,— сказала она своим спокойным, слегка насмешли¬
вым, как у Аркадия Николаевича, голосом.— Как бы то
ни было, Дуняша сейчас же отправится разыскивать тапе¬
ра. Покамест ты будешь одеваться, Дуняша, я тебе выпи¬
шу из газеты адреса. Постарайся найти поближе, чтобы
не задерживать елки, потому что сию минуту начнут
съезжаться. Деньги на извозчика возьми у Олимпиады
Савичны...
Едва она успела это произнести, как у дверей передней
громко затрещал звонок. Тина уже бежала туда стремглав,
навстречу целой толпе детишек, улыбающихся, румяных с
мороза, запушенных снегом и внесших за собою запах
зимнего воздуха, крепкий и здоровый, как запах свежих
яблок. Оказалось, что две большие семьи — Лыковых и
Маслаковских — столкнулись случайно, одновременно подъе¬
хав к воротам. Передняя сразу наполнилась говором, сме¬
хом, топотом ног и звонкими поцелуями.
Звонки раздавались один за другим почти непрерывно.
Приезжали все новые и новые гости. Барышни Рудневы
едва успевали справляться с ними. Взрослых приглашали
в гостиную, а маленьких завлекали в детскую и в столо¬
вую, чтобы запереть их там предательским образом. В
зале еще не зажигали огня. Огромная елка стояла посре¬
дине, слабо рисуясь в полутьме своими фантастическими
очертаниями и наполняя комнату смолистым ароматом.
282

Там и здесь на ней тускло поблескивала, отражая свет
уличного фонаря, позолота цепей, орехов и картонажей.
Дуняша все еще не возвращалась, и подвижная, как
ртуть, Тина сгорала от нетерпеливого беспокойства. Десять
раз подбегала она к Тане, отводила ее в сторону и шептала
взволнованно:
—	Танечка, голубушка, как же теперь нам быть?..
Ведь это же ни на что не похоже.
Таня сама начинала тревожиться. Она подошла к стар¬
шей сестре и сказала вполголоса:
—	Я уж и не придумаю, что делать. Придется попро¬
сить тетю Соню поиграть немного... А потом я ее сама
как-нибудь заменю.
—	Благодарю покорно,— насмешливо возразила Ли¬
дия.— Тетя Соня будет потом нас целый год своим одол¬
жением донимать. А ты так хорошо играешь, что уж
лучше совсем без музыки танцевать.
В эту минуту к Татьяне Аркадьевне подошел, неслыш¬
но ступая своими замшевыми подошвами, Лука.
—	Барышня, Дуняша просит вас на секунду выйти
к ним.
—	Ну что, привезла? — спросили в один голос все три
сестры.
—	Пожалуйте-с. Извольте-с посмотреть сами,— уклон¬
чиво ответил Лука.— Они в передней... Только что-то со-
мнительно-с... Пожалуйте.
В передней стояла Дуняша, еще не снявшая шубки,
закиданной комьями грязного снега. Сзади ее копошилась
в темном углу какая-то маленькая фигурка, разматывав¬
шая желтый башлык, окутывавший ее голову.
—	Только, барышня, не браните меня,— зашептала Ду¬
няша, наклоняясь к самому уху Татьяны Аркадьевны.—
Разрази меня бог — в пяти местах была и ни одного
тапера не застала. Вот нашла этого мальца, да уж и сама
не знаю, годится ли. Убей меня бог, только один и остал¬
ся. Божится, что играл на вечерах и на свадьбах, а я
почему могу знать...
Между тем маленькая фигурка, освободившись от свое¬
го башлыка и пальто, оказалась бледным, очень худоща¬
вым мальчиком в подержанном мундирчике реального
училища. Понимая, что речь идет о нем, он в неловкой
выжидательной позе держался в своем углу, не решаясь
283

подойти ближе. Наблюдательная Таня, бросив на него
украдкой несколько взглядов, сразу определила про себя,
что этот мальчик застенчив, беден и самолюбив. Лицо у
него было некрасивое, но выразительное и с очень тонки¬
ми чертами; несколько наивный вид ему придавали вих¬
ры темных волос, завивающихся «гнездышками» по обеим
сторонам высокого лба, но большие серые глаза — слиш¬
ком большие для такого худенького детского лица — смот¬
рели умно, твердо и не по-детски серьезно. По перво¬
му впечатлению мальчику можно было дать лет одиннад¬
цать-двенадцать.
Татьяна сделала к нему несколько шагов и, сама стес¬
няясь не меньше его, спросила нерешительно:
—	Вы говорите, что вам уже приходилось... играть на
вечерах?
—	Да... я играл,— ответил он голосом, несколько сип¬
лым от мороза и от робости.— Вам, может быть, оттого
кажется, что я такой маленький...
—	Ах нет, вовсе не это... Вам ведь лет тринадцать,
должно быть?
—	Четырнадцать-с.
—	Это, конечно, все равно. Но я боюсь, что без при¬
вычки вам будет тяжело.
Мальчик откашлялся.
—	О нет, не беспокойтесь... Я уже привык к этому.
Мне случалось играть по целым вечерам, почти не пере¬
ставая...
Таня вопросительно посмотрела на старшую сестру,
Лидия Аркадьевна, отличавшаяся странным бессердечием
по отношению ко всему загнанному, подвластному и при¬
ниженному, спросила со своей обычной презрительной
миной:
—	Вы умеете, молодой человек, играть кадриль?
Мальчик качнулся туловищем вперед, что должно было
означать поклон.
—	Умею-с.
—	И вальс умеете?
—	Да-с.
—	Может быть, и польку тоже?
Мальчик вдруг густо покраснел, но ответил сдержан¬
ным тоном:
—	Да, и польку тоже.
284

—	А лансье? — продолжала дразнить его Лидия.
—	Laissez done, Lidie, vous etes impossible1,— строго
заметила Татьяна Аркадьевна.
Большие глаза мальчика вдруг блеснули гневом и на¬
смешкой. Даже напряженная неловкость его позы внезап¬
но исчезла.
—	Если вам угодно, mademoiselle,— резко повернулся
он к Лидии,— то, кроме полек и кадрилей, я играю еще
все сонаты Бетховена, вальсы Шопена и рапсодии Листа.
—	Воображаю! — деланно, точно актриса на сцене, уро¬
нила Лидия, задетая этим самоуверенным ответом.
Мальчик перевел глаза на Таню, в которой он инстин¬
ктивно угадал заступницу, и теперь эти огромные глаза
приняли умоляющее выражение.
—	Пожалуйста, прошу вас... позвольте мне что-нибудь
сыграть...
Чуткая Таня поняла, как больно затронула Лидия
самолюбие мальчика, и ей стало жалко его. А Тина даже
запрыгала на месте и захлопала в ладоши от радости, что
эта противная гордячка Лидия сейчас получит щелчок.
—	Конечно, Танечка, конечно, пускай сыграет,— упра¬
шивала она сестру и вдруг со всей обычной стремительно¬
стью, схватив за руку маленького пианиста, она потащи¬
ла его в залу, повторяя: — Ничего, ничего... Вы сыграете,
и она останется с носом... Ничего, ничего.
Неожиданное появление Тины, влекшей на буксире за¬
стенчиво улыбавшегося реалистика, произвело общее недо¬
умение. Взрослые один за другим переходили в залу, где
Тина, усадив мальчика на выдвижной табурет, уже успела
зажечь свечи на великолепном шредеровском фортепиано.
Реалист взял наугад одну из толстых, переплетенных в
шагрень нотных тетрадей и раскрыл ее. Затем, обернув¬
шись к дверям, в которых стояла Лидия, резко выделяясь
своим белым атласным платьем на черном фоне неосве¬
щенной гостиной, он спросил:
—	Угодно вам «Rapsodie Hongroise*1 2 № 2 Листа?
Лидия пренебрежительно выдвинула вперед нижнюю
губу и ничего не ответила. Мальчик бережно положил
руки на клавиши, закрыл на мгновение глаза, и из-под
1	Перестаньте же, Лидия, вы невозможны (франц.).
2	«Венгерская рапсодия* (франц.).
285

его пальцев полились торжественные, величавые аккорды
начала рапсодии. Странно было видеть и слышать, как
этот маленький человечек, голова которого едва виднелась
из-под пюпитра, извлекал из инструмента такие мощные,
смелые, полные звуки. И лицо его как будто бы сразу
преобразилось, просветлело и стало почти прекрасным;
бледные губы слегка полуоткрылись, а глаза еще больше
увеличились и сделались глубокими, влажными и сияю¬
щими.
Зала понемногу наполнялась слушателями. Даже Арка¬
дий Николаевич, любивший музыку и знавший в ней
толк, вышел из своего кабинета. Подойдя к Тане, он
спросил ее на ухо:
— Где вы достали этого карапуза?

—	Это тапер, папа,— ответила тихо Татьяна Аркадьев¬
на.— Правда, отлично играет?
—	Тапер? Такой маленький? Неужели? — удивлялся Руд¬
нев.— Скажите пожалуйста, какой мастер! Но ведь это без¬
божно заставлять его играть танцы.
Когда Таня рассказала отцу о сцене, происшедшей в
передней, Аркадий Николаевич покачал головой.
—	Да, вот оно что... Ну, что ж делать, нельзя обижать
мальчугана. Пускай поиграет, а потом мы что-нибудь
придумаем.
Когда реалиСт окончил рапсодию, Аркадий Николаевич
первый захлопал в ладоши. Другие также принялись ап¬
лодировать. Мальчик встал с высокого табурета, раскрас¬
невшийся и взволнованный; он искал глазами Лидию, но
ее уже не было в зале.
—	Прекрасно играете, голубчик. Большое удовольствие
нам доставили,— ласково улыбался Аркадий Николаевич,
подходя к музыканту и протягивая ему руку.— Только я
боюсь, что вы... как вас величать-то, я не знаю.
—	Азагаров, Юрий Азагаров.
—	Боюсь я, милый Юрочка, не повредит ли вам иг¬
рать целый вечер? Так вы, знаете ли, без всякого стесне¬
ния скажите, если устанете. У нас найдется здесь кому
побренчать. Ну, а теперь сыграйте-ка нам какой-нибудь
марш побравурнее.
287

Под громкие звуки марша из «Фауста* были поспешно
зажжены свечи на елке. Затем Аркадий Николаевич соб¬
ственноручно распахнул настежь двери столовой, где толпа
детишек, ошеломленная внезапным ярким светом и
ворвавшейся к ним музыкой, точно окаменела в наивно
изумленных забавных позах. Сначала робко, один за дру¬
гим, входили они в залу и с почтительным любопытством
ходили кругом елки, задирая вверх свои милые мордочки.
Но через несколько минут, когда подарки уже были роз¬
даны, зала наполнилась невообразимым гамом, писком и
счастливым звонким детским хохотом. Дети точно опья¬
нели от блеска елочных огней, от смолистого аромата, от
громкой музыки и от великолепных подарков. Старшим
никак не удавалось собрать их в хоровод вокруг елки,
потому что то один, то другой вырывался из круга и
бежал к своим игрушкам, оставленным кому-нибудь на
временное хранение.
Тина, которая после внимания, оказанного ее отцом
Азагарову, окончательно решила взять мальчика под свое
покровительство, подбежала к нему с самой дружеской
улыбкой.
— Пожалуйста, сыграйте нам польку.
Азагаров заиграл, и перед его глазами закружились
белые, голубые и розовые платьица, короткие юбочки, из-
под которых быстро мелькали белые кружевные панталон¬
чики, русые и черные головки в шапочках из папиросной
бумаги. Играя, он машинально прислушивался к равно¬
мерному шарканью множества ног под такт его музыки,
как вдруг необычайное волнение, пробежавшее по всей
зале, заставило его повернуть голову ко входным дверям.
Не переставая играть, он увидел, как в залу вошел
пожилой господин, к которому, точно по волшебству, при¬
ковались глаза всех присутствующих. Вошедший' был
немного выше среднего роста и довольно широк в кости,
но не полн. Держался он с такой изящной, неуловимо
небрежной и в то же время величавой простотой, которая
свойственна только людям большого света. Сразу было
видно, что этот человек привык чувствовать себя одинако¬
во свободно и в маленькой гостиной, и перед тысячной
толпой, и в залах королевских дворцов. Всего замечатель¬
нее было его лицо — одно из тех лиц, которые запечатле¬
ваются в памяти на всю жизнь с первого взгляда: боль¬
288

шой четырехугольный лоб был изборожден суровыми, поч¬
ти гневными морщинами; глаза, глубоко сидевшие в ор¬
битах, с повисшими над ними складками верхних век,
смотрели тяжело, утомленно и недовольно, узкие бритые
губы были энергично и крепко сжаты, указывая на же¬
лезную волю в характере незнакомца, а нижняя челюсть,
сильно выдвинувшаяся вперед и твердо обрисованная,
придавала физиономии отпечаток властности и упорства.
Общее впечатление довершала длинная грива густых, не¬
брежно заброшенных назад волос, делавшая эту характер¬
ную, гордую голову похожей на львиную...
Юрий Азагаров решил в уме, что новоприбывший
гость, должно быть, очень важный господин, потому что
даже чопорные пожилые дамы встретили его почтительны¬
ми улыбками, когда он вошел в залу, сопровождаемый
сияющим Аркадием Николаевичем. Сделав несколько об¬
щих поклонов, незнакомец быстро прошел вместе с Руд¬
невым в кабинет, но Юрий слышал, как он говорил на
ходу о чем-то просившему его хозяину:
—	Пожалуйста, добрейший мой Аркадий Николаевич,
не просите. Вы знаете, как мне больно вас огорчать
отказом...
—	Ну хоть что-нибудь, Антон Григорьевич. И для меня
и для детей это будет всегда историческим событием,—
продолжал просить хозяин.
В это время Юрия попросили играть вальс, и он не
услышал, что ответил тот, кого называли Антоном Гри¬
горьевичем. Он играл поочередно вальсы, польки и кадри¬
ли, но из его головы не выходило царственное лицо
необыкновенного гостя. И тем более он был изумлен,
почти испуган, когда почувствовал на себе чей-то взгляд,
и, обернувшись вправо, он увидел, что Антон Григорьевич
смотрит на него со скучающим и нетерпеливым видом и
слушает, что ему говорит на ухо Руднев.
Юрий понял, что разговор идет о нем, и отвернулся от
них в смущении, близком к непонятному страху. Но тот¬
час же, в тот же самый момент, как ему казалось потом,
когда он уже взрослым проверял свои тогдашние ощуще¬
ния, над его ухом раздался равнодушно повелительный
голос Антона Григорьевича:
—	Сыграйте, пожалуйста, еще раз рапсодию Ж 2.
Он заиграл, сначала робко, неуверенно, гораздо хуже,
Ю - 695
289

чем он играл в первый раз, но понемногу к нему верну¬
лись смелость и вдохновение. Присутствие того, властного
и необыкновенного человека почему-то вдруг наполнило
его душу артистическим волнением и придало его паль¬
цам исключительную гибкость и послушность. Он сам
чувствовал, что никогда еще не играл в своей жизни так
хорошо, как в этот раз, и, должно быть, не скоро будет
еще так хорошо играть.
Юрий не видел, как постепенно прояснялось хмурое
чело Антона Григорьевича и как смягчалось мало-помалу
строгое выражение его губ, но когда он кончил при об¬
щих аплодисментах и обернулся в ту сторону, то уже не
увидел этого привлекательного и странного человека. Зато
к нему подходил с многозначительной улыбкой, таинст¬
венно подымая вверх брови, Аркадий Николаевич Руднев.
—	Вот что, голубчик Азагаров,— заговорил почти ше¬
потом Аркадий Николаевич,— возьмите этот конвертик,
спрячьте в карман и не потеряйте,— в нем деньги. А са¬
ми идите сейчас же в переднюю и одевайтесь. Вас довезет
Антон Григорьевич.
—	Но ведь я могу еще хоть целый вечер играть,— воз¬
разил было мальчик.
—	Тсс!..— закрыл глаза Руднев.— Да неужели вы не
узнали его? Неужели вы не догадались, кто это?
Юрий недоумевал, раскрывая все больше и больше свои
огромные глаза. Кто же это мог быть, этот удивительный
человек?
—	Голубчик, да ведь это Рубинштейн. Понимаете ли,
Антон Григорьевич Рубинштейн! И я вас, дорогой мой, от
души поздравляю и радуюсь, что у меня на елке вам со¬
всем случайно выпал такой подарок. Он заинтересован
вашей игрой...
Реалист в поношенном мундире давно уже известен
теперь всей России как один из талантливейших компози¬
торов, а необычайный гость с царственным лицом еще
раньше успокоился навсегда от своей бурной, мятежной
жизни, жизни мученика и триумфатора. Но никогда и
никому Азагаров не передавал тех священных слов, кото¬
рые ему говорил, едучи с ним в санях, в эту морозную
рождественскую ночь его великий учитель.

ЛЁЛЯ И МИНЬКА
ЁЛКА
В этом году мне исполнилось, ребята, сорок лет. Зна¬
чит, выходит, что я сорок раз видел новогоднюю елку.
Это много!
Ну, первые три года жизни я, наверное, не понимал,
что такое ёлка. Наверно, мама выносила меня на ручках.
И, наверно, я своими чёрными глазёнками бее интереса
смотрел на разукрашенное дерево.
А когда мне, дети, ударило пять лет, то я уже отлич¬
но понимал, что такое ёлка.
Но я с нетерпением ожидал этого весёлого праздника.
И даже в щёлочку двери подглядывал, как моя мама
украшает ёлку.
А моей сестрёнке Лёле было в то время семь лет. И
она была исключительно бойкая девочка.
291

Она мне однажды сказала:
—	Минька, мама ушла на кухню. Давай пойдём в
комнату, где стоит ёлка и поглядим, что там делается.
Вот мы с сестрёнкой Лёлей вошли в комнату. И
видим: очень красивая ёлка. А под ёлкой лежат подарки.
А на ёлке разноцветные бусы, флаги, фонарики, золотые
орехи, пастилки и крымские яблочки.
Моя сестрёнка Лёля говорит:
—	Не будем глядеть подарки. А вместо того давай
лучше съедим по одной пастилке.
И вот она подходит к ёлке и моментально съедает од¬
ну пастилку, висящую на ниточке.
Я говорю:
—	Лёля, если ты съела пастилку, то я тоже сейчас
что-нибудь съем.
И я подхожу к ёлке и откусываю маленький кусочек
яблока.
Лёля говорит:
— Минька, если ты яблоко откусил, то я сейчас дру¬
гую пастилку съем и вдобавок возьму себе ещё эту кон¬
фетку.
А Лёля была очень такая высокая, длинновязая девоч¬
ка. И она могла высоко достать.
Она встала на цыпочки и своим большим ртом стала
поедать вторую пастилку.
А я был удивительно маленького роста. И мне почти
что ничего нельзя было достать, кроме одного яблока,
которое висело низко.
Я говорю:
—	Если ты, Лёлища, съела вторую пастилку, то я ещё
раз откушу это яблоко.
И я снова беру руками это яблочко и снова его не¬
множко откусываю.
Лёля говорит:
—	Если ты второй раз откусил яблоко, то я не буду
больше церемониться и съем третью пастилку и вдобавок
возьму себе на память хлопушку и орех.
Тогда я чуть не заревел. Потому что она могла до все¬
го дотянуться, а я нет.
Я ей говорю:
—	А я, Лёлища, как поставлю к елке стул и как
достану себе тоже что-нибудь, кроме яблока.
292

И вот я стал своими худенькими ручонками тянуть к
ёлке стул. Но стул упал на меня. Я хотел поднять стул.
Но он снова упал. И прямо на подарки.
Лёля говорит:
—	Минька, ты, кажется, разбил куклу. Так и есть. Ты
отбил у куклы фарфоровую ручку.
Тут раздались мамины шаги, и мы с Лёлей убежали в
другую комнату.
Лёля говорит:
—	Вот теперь, Минька, я не ручаюсь, что мама тебя
не выдерет.
Я хотел зареветь, но в этот момент пришли гости.
Много детей с их родителями.
И тогда наша мама зажгла все свечи на елке, открыла
дверь и сказала:
—	Все входите.
И все дети вошли в комнату, где стояла елка.
Наша мама говорит:
—	Теперь пусть каждый ребенок подходит ко мне, и я
каждому буду давать игрушку и угощение.
И вот дети стали подходить к нашей маме. И она
каждому дарила игрушку. Потом снимала с ёлки яблоко,
пастилу и конфету и тоже дарила ребенку.
И все дети были очень рады. Потом мама взяла в
руки то яблоко, которое я откусил, и сказала:
—	Лёля и Минька, подойдите сюда. Кто из вас двоих
откусил это яблоко?
Лёля сказала:
—	Это Минькина работа.
Я дёрнул Лёльку за косичку и сказал:
—	Это меня Лёлька научила.
Мама говорит:
—	Лёлю я поставлю в угол носом, а тебе я хотела
подарить заводной паровозик. Но теперь этот заводной
паровозик я подарю тому мальчику, которому я хотела
дать откусанное яблоко.
И она взяла паровозик и подарила его одному четы¬
рёхлетнему мальчику. И тот моментально стал с ним
играть.
И я рассердился на этого мальчика и ударил его по
руке игрушкой. И он так отчаянно заревел, что его собст¬
венная мама взяла его на ручки и сказала:
293

—	С этих пор я не буду приходить к вам в гости с
моим мальчиком.
И я сказал:
—	Можете уходить, и тогда паровозик мне останется.
И та мама удивилась моим словам и сказала:
—	Наверное, ваш мальчик будет разбойник.
И тогда моя мама взяла меня на ручки и сказала той
маме:
—	Не смейте так говорить про моего мальчика. Лучше
уходите со своим золотушным ребёнком и никогда к нам
больше не приходите.
И та мама сказала:
—	Я так и сделаю. С вами водиться — что в крапиву
садиться.
И тогда ещё одна, третья мама, сказала:
—	Ия тоже уйду. Моя девочка не заслужила того,
чтобы ей дарили куклу с обломанной рукой.
И моя сестрёнка Лёля закричала:
—	Можете тоже уходить со своим золотушным ребён¬
ком. И тогда кукла со сломанной ручкой мне останется.
И тогда я, сидя на маминых руках, закричал:
—	Вообще можете все уходить, и тогда все игрушки
нам останутся.
И тогда все гости стали уходить.
И наша мама удивилась, что мы остались одни.
Но вдруг в комнату вошел наш папа.
Он сказал:
—	Такое воспитание губит моих детей. Я не хочу, что¬
бы они дрались, ссорились и выгоняли гостей. Им будет
трудно жить на свете, и они умрут в одиночестве.
И папа подошёл к ёлке и потушил все свечи. Потом
сказал:
—	Моментально ложитесь спать. А завтра все игрушки
я отдам гостям.
И вот, ребята, прошло с тех пор тридцать пять лет, и
я до сих пор хорошо помню эту ёлку.
За все эти тридцать пять лег я, дети, ни разу больше
не съел чужого яблока и ни разу не ударил того, кто сла¬
бее меня. И теперь доктора говорят, что я поэтому такой
сравнительно весёлый и добродушный.

КАЛОШИ И МОРОЖЕНОЕ
Когда я был маленький, я очень любил мороженое. Ко¬
нечно, я его и сейчас люблю. Но тогда это было что-то
особенное — так я любил мороженое.
И когда, например, ехал по улице мороженщик со
своей тележкой, у меня прямо начиналось головокруже¬
ние: до того мне хотелось покушать то, что продавал
мороженщик.
И моя сестренка Лёля тоже исключительно любила
мороженое.
И мы с ней мечтали, что вот, когда вырастем боль¬
шие, будем кушать мороженое не менее как три, а то и
четыре раза в день.
Но в то время мы очень редко ели мороженое. Наша
мама не позволяла нам его есть. Она боялась, что мы
простудимся и захвораем. И по этой причине она не
давала нам на мороженое денег.
И вот однажды летом мы с Лёлей гуляли в нашем
саду. И Лёля нашла в кустах калошу. Обыкновенную
резиновую калошу. Причём очень ношенную и рваную.
Наверное, кто-нибудь бросил ее, поскольку она разорва¬
лась.
Вот Лёля нашла эту калошу и для потехи надела ее
на палку. И ходит по саду, машет этой палкой над го¬
ловой.
Вдруг по улице идёт тряпичник. Кричит: ♦Покупаю
бутылки, банки, тряпки!*
Увидев, что Лёля держит на палке калошу, тряпичник
сказал Лёле:
—	Эй, девочка, продаёшь калошу?
Лёля подумала, что это такая игра, и ответила тря¬
пичнику:
—	Да, продаю. Сто рублей стоит эта калоша.
Тряпичник засмеялся и говорит:
—	Нет, сто рублей — это чересчур дорого за эту кало¬
шу. А вот если хочешь, девочка, я тебе дам за нее две
копейки, и мы с тобой расстанемся друзьями.
И с этими словами тряпичник вытащил из кармана
кошелёк, дал Лёле две копейки, сунул нашу рваную ка¬
лошу в свой мешок и ушёл.
295

Мы с Лёлей поняли, что это не игра, а на самом деле.
И очень удивились.
Тряпичник уже давно ушел, а мы стоим и глядим на
нашу монету.
Вдруг по улице идет мороженщик и кричит:
—	Земляничное мороженое!
Мы с Лёлей подбежали к мороженщику, купили у него
два шарика по копейке, моментально их съели и стали
жалеть, что так дёшево продали калошу.
На другой день Лёля мне говорит:
—	Минька, сегодня я решила продать тряпичнику еще
одну какую-нибудь калошу.
Я обрадовался и говорю:
—	Леля, разве ты опять нашла в кустах калошу?
Леля говорит:
—	В кустах больше ничего нет. Но у нас в прихожей
стоит, наверно, я так думаю, не меньше пятнадцати ка¬
лош. Если мы одну продадим, то нам от этого худо не
будет.
И с этими словами Леля побежала на дачу и вскоре
появилась в саду с одной довольно хорошей и почти но¬
венькой калошей.
Леля сказала:
—	Если тряпичник купил у нас за две копейки такую
рвань, какую мы ему продали в прошлый раз, то за эту
почти что новенькую калошу он, наверное, даст не менее
рубля. Воображаю, сколько мороженого можно будет ку¬
пить на эти деньги.
Мы целый час ждали появления тряпичника, и когда
мы наконец его увидели, Леля мне сказала:
—	Минька, на этот раз ты продавай калошу. Ты муж¬
чина, и ты с тряпичником разговаривай. А то он мне
опять две копейки даст. А это нам с тобой чересчур мало.
Я надел на палку калошу и стал махать палкой над
головой.
Тряпичник подошел к саду и спросил:
—	Что, опять продается калоша?
Я прошептал чуть слышно:
—	Продается.
Тряпичник, осмотрев калошу, сказал:
—	Какая жалость, дети, что вы мне все по одной Ка¬
лошине продаете. За эту одну калошу я вам дам пятачок.
286

А если бы вы продали мне сразу две калоши, то получи¬
ли бы двадцать, а то и тридцать копеек. Поскольку две
калоши сразу более нужны людям. И от этого они под¬
скакивают в цене.
Леля мне сказала:
—	Минька, побеги на дачу и принеси из прихожей
еще одну калошу.
Я побежал домой и вскоре принес какую-то калошу
очень больших размеров.
Тряпичник поставил на траву эти две калоши рядом и,
грустно вздохнув, сказал:
—	Нет, дети, вы меня окончательно расстраиваете
своей торговлей. Одна калоша дамская, другая — с муж¬
ской ноги, рассудите сами: на что мне такие калоши? Я
вам хотел за одну калошу дать пятачок, но, сложив вме¬
сте две калоши, вижу, что этого не будет, поскольку дело
ухудшилось от сложения. Получите за две калоши четыре
копейки, и мы расстанемся друзьями.
Леля хотела побежать домой, чтоб принести еще что-
нибудь из калош, но в этот момент раздался мамин
голос. Это мама нас звала домой, так как с нами хотели
попрощаться мамины гости. Тряпичник, видя нашу расте¬
рянность, сказал:
—	Итак, друзья, за эти две калоши вы могли бы по¬
лучить четыре копейки, но вместо этого получите три ко¬
пейки, поскольку одну копейку я вычитаю за то, что
понапрасну трачу время на пустой разговор с детьми.
Тряпичник дал Леле три монетки по копейке и, спря¬
тав калоши в мешок, ушел.
Мы с Лелей моментально побежали домой и стали про¬
щаться с мамиными гостями: с тетей Олей и дядей Ко¬
лей, которые уже одевались в прихожей.
Вдруг тетя Оля сказала:
—	Что за странность! Одна моя калоша тут, под ве¬
шалкой, а второй почему-то нету.
Мы с Лелей побледнели. И стояли не двигаясь.
Тетя Оля сказала:
—	Я великолепно помню, что пришла в двух калошах.
А тут сейчас только одна, а где вторая, неизвестно.
Дядя Коля, который тоже искал свои калоши, сказал:
—	Что за чепуха в решете! Я тоже отлично помню,

что пришел в двух калошах, тем не менее второй моей
калоши тоже нету.
Услышав эти слова, Леля от волнения разжала кулак,
в котором у нее находились деньги, и три монетки по
копейке со звоном упали на пол.
Папа, который тоже провожал гостей, спросил:
—	Леля, откуда у тебя эти деньги?
Леля начала что-то врать, но папа сказал:
—	Что может быть хуже вранья!
Тогда Леля заплакала. И я тоже заплакал. И мы ска¬
зали:
—	Продали тряпичнику две калоши, чтобы купить мо¬
роженое.
Папа сказал:
—	Хуже вранья — это то, что вы сделали.
Услышав, что калоши проданы тряпичнику, тетя Оля
побледнела и зашаталась. И дядя Коля тоже зашатался и
схватился рукой за сердце. Но папа им сказал:
—	Не волнуйтесь, тетя Оля и дядя Коля, я знаю, как
нам надо поступить, чтобы вы не остались без калош. Я
возьму все Лелины и Минькины игрушки, продам их
тряпичнику, и на вырученные деньги мы приобретем вам
новые калоши.
Мы с Лелей заревели, услышав этот приговор. Но папа
сказал:
—	Это еще не все. В течение двух лет я запрещаю Ле¬
ле и Миньке кушать мороженое. А спустя два года они
могут его кушать, но всякий раз, кушая мороженое,
пусть они вспоминают эту печальную историю, и всякий
раз пусть они думают, заслужили ли они это сладкое.
В тот же день папа собрал все наши игрушки, позвал
тряпичника и продал ему все, что мы имели. И на полу¬
ченные деньги наш отец купил калоши тете Оле и дяде
Коле.
И вот, дети, с тех пор прошло много лет. Первые два
года мы с Лелей действительно ни разу не ели морожено¬
го. А потом стали его есть и всякий раз, кушая, невольно
вспоминали о том, что было с нами.
И даже теперь, дети, когда я стал совсем взрослый и
даже немножко старый, даже теперь иной раз, кушая мо¬
роженое, я ощущаю в горле какое-то сжатие и какую-то
неловкость. И при этом всякий раз, по детской своей при¬
208

вычке, думаю: «Заслужил ли я это сладкое, не соврал ли
и не надул ли кого-нибудь?*
Сейчас очень многие люди кушают мороженое, потому
что у нас имеются целые огромные фабрики, в которых
изготовляют это приятное блюдо.
Тысячи людей и даже миллионы кушают мороженое, и я
бы, дети, очень хотел, чтобы все люди, кушая мороженое,
думали бы о том, о чем я думаю, когда ем это сладкое.
НЕ НАДО ВРАТЬ
Я учился очень давно. Тогда еще были гимназии. И
учителя тогда ставили в дневнике отметки за каждый
спрошенный урок. Они ставили какой-нибудь балл — от
пятерки до единицы включительно.
А я был очень маленький, когда поступил в гимназию,
в приготовительный класс. Мне было всего семь лет.
И я ничего еще не знал, что бывает в гимназиях. И
первые три месяца ходил буквально как в тумане.
И вот однажды учитель велел нам выучить наизусть
стихотворение:
Весело сияет месяц над селом,
Белый снег сверкает синим огоньком...
А я этого стихотворения не выучил. Я не слышал, что
сказал учитель. Я не слышал потому, что мальчики, ко¬
торые сидели позади, то шлепали меня книгой по затыл¬
ку, то мазали мне ухо чернилами, то дергали меня за
волосы и, когда я от неожиданности вскакивал,— подкла¬
дывали под меня карандаш или вставочку. И по этой
причине я сидел в классе перепуганный и даже обалдев¬
ший и все время прислушивался, что еще замыслили про¬
тив меня сидевшие позади мальчики.
А на другой день учитель, как назло, вызвал меня и
велел прочитать наизусть заданное стихотворение.
А я не только не знал его, но даже и не подозревал,
что на свете есть такие стихотворения. Но от робости я
не посмел сказать учителю, что не знаю этих стихов. И
совершенно ошеломленный стоял за своей партой, не про¬
износя ни слова.
Но тут мальчишки стали подсказывать мне эти стихи.
299

И благодаря этому я стал лепетать то, что они мне шеп¬
тали.
А в это время у меня был хронический насморк, и я
плохо слышал одним ухом и поэтому с трудом разбирал
то, что они мне подсказывали.
Еще первые строчки я кое-как произнес. Но когда дело
дошло до фразы: «Крест под облаками, как свеча, горит»,
я сказал: «Треск под сапогами как свеча болит».
Тут раздался хохот среди учеников. И учитель тоже
засмеялся. Он сказал:
—	А ну-ка, дай сюда свой дневник! Я тебе туда еди¬
ницу поставлю.
И я заплакал, потому что это была моя первая едини¬
ца и я еще не знал, что за это бывает.
После уроков моя сестренка Леля зашла за мной, что¬
бы вместе идти домой.
По дороге я достал из ранца дневник, развернул его
на той странице, где была поставлена единица, и сказал
Леле:
—	Леля, погляди, что это такое? Это мне учитель по¬
ставил за стихотворение «Весело сияет месяц над селом».
Леля поглядела и засмеялась. Она сказала:
—	Минька, это плохо! Это тебе учитель влепил едини¬
цу по русскому языку. Это до того плохо, что я сомнева¬
юсь, что папа тебе подарит фотографический аппаратик к
твоим именинам, которые будут через две недели.
Я сказал:
—	А что же делать?
Леля сказала:
—	Одна наша ученица взяла и заклеила две страницы
в своем дневнике, там, где у нее была единица. Ее папа
послюнил пальцы, но отклеить не мог и так и не увидел,
что там было.
Я сказал:
—	Леля, это нехорошо — обманывать родителей!
Леля засмеялась и пошла домой. А я в грустном на¬
строении зашел в городской сад, сел там на скамейку и,
развернув дневник, с ужасом глядел на единицу.
Я долго сидел в саду. Потом пошел домой. Но когда
подходил к дому, вдруг вспомнил, что оставил свой днев¬
ник на скамейке в саду. Я побежал назад. Но в саду на
скамейке уже не было моего дневника. Я сначала испу-
800

гался, а потом обрадовался, что теперь нет со мной днев¬
ника с этой ужасной единицей.
Я пришел домой и сказал отцу, что потерял свой днев¬
ник. И Леля засмеялась и подмигнула мне, когда услы¬
шала эти мои слова.
На другой день учитель, узнав, что я потерял дневник,
выдал мне новый.
Я развернул этот новый дневник с надеждой, что на
этот раз там ничего плохого нету, но там против русского
языка снова стояла единица, еще более жирная, чем
раньше.
И тогда я почувствовал такую досаду и так рассердил¬
ся, что бросил этот дневник за книжный шкаф, который
стоял у нас в классе.
Через два дня учитель, узнав, что у меня нету и этого
дневника, заполнил новый. И, кроме единицы по русско¬
му языку, он там вывел мне двойку по поведению. И
сказал, чтоб мой отец непременно посмотрел мой дневник.
Когда я встретился с Лелей после уроков, она мне
сказала:
—	Это не будет вранье, если мы временно заклеим
страницу. И через неделю после твоих именин, когда ты
получишь фотоаппаратик, мы отклеим ее и покажем па¬
пе, что там было.
Мне очень хотелось получить фотографический аппарат,
и я с Лелей заклеил уголки злополучной страницы днев¬
ника.
Вечером папа сказал:
—	Ну-ка, покажи свой дневник! Интересно знать, не
нахватал ли ты единиц?
Папа стал смотреть дневник, но ничего плохого там не
увидел, потому что страница была заклеена.
И когда папа рассматривал мой дневник, на лестнице
вдруг кто-то позвонил.
Пришла какая-то женщина и сказала:
—	На днях я гуляла в городском саду и там на ска¬
мейке нашла дневник. По фамилии я узнала адрес и вот
принесла его вам, чтобы вы сказали, не потерял ли этот
дневник ваш сын.
Папа посмотрел дневник и, увидев там единицу, все
понял. Он не стал на меня кричать. Он только тихо
сказал:
301

—	Люди, которые идут на вранье и обман, смешны и
комичны, потому что рано или поздно их вранье всегда
обнаружится. И не было на свете случая, чтоб что-нибудь
из вранья осталось неизвестным.
Я, красный как рак, стоял перед папой, и мне было
совестно от его тихих слов.
Я сказал:
—	Вот что: еще один мой, третий, дневник с единицей
я бросил в школе за книжный шкаф.
Вместо того чтоб на меня рассердиться еще больше, па¬
па улыбнулся и просиял. Он схватил меня на руки и стал
меня целовать.
Он сказал:
—	То, что ты в этом сознался, меня исключительно
обрадовало. Ты сознался в том, что могло долгое время
остаться неизвестным. И это мне дает надежду, что ты
больше не будешь врать. И вот за это я тебе подарю
фотоаппаратик.
Когда Леля услышала эти слова, она подумала, что па¬
па свихнулся в своем уме и теперь всем дарит подарки не
за пятерки, а за единицы.
И тогда Леля подошла к папе и сказала:
—	Папочка, я тоже сегодня получила двойку по физи¬
ке, потому что не выучила урока.
Но ожидания Лели не оправдались. Папа рассердился
на нее, выгнал ее из своей комнаты и велел ей немедлен¬
но сесть за книги.
И вот вечером, когда мы ложились спать, неожиданно
раздался звонок.
Это к папе пришел мой учитель. И сказал ему:
—	Сегодня у нас в классе была уборка, и за книжным
шкафом мы нашли дневник вашего сына. Как вам нра¬
вится этот маленький врун и обманщик, бросивший свой
дневник, с тем чтобы вы его не увидели?
Папа сказал:
—	Об этом дневнике я уже лично слышал от моего
сына. Он сам признался мне в этом поступке. Так что
нет причин думать, что мой сын неисправимый врун и
обманщик.
Учитель сказал папе:
—	Ах, вот как. Вы уже знаете об этом. В таком слу¬
чае — это недоразумение. Извините. Покойной ночи.
302

И я, лежа в своей постели, услышав эти слова, горько
заплакал. И дал себе слово говорить всегда правду.
И я действительно так всегда и теперь поступаю.
Ах, это иногда бывает очень трудно, но зато у меня
на сердце весело и спокойно.
ТРИДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ
Мои родители очень горячо меня любили, когда я был
маленький. И они дарили мне много подарков.
Но когда я чем-нибудь заболевал, тогда родители бук¬
вально засыпали меня подарками.
А я почему-то очень часто хворал. Главным образом
свинкой или ангиной.
А моя сестренка Леля почти никогда не хворала. И
она завидовала, что я так часто болею.
Она говорила:
—	Вот погоди, Минька, я тоже как-нибудь захвораю,
так наши родители тоже небось начнут мне накупать
всего.
Но, как назло, Леля не хворала. И только раз, поста¬
вив стул к камину, она упала и разбила себе лоб. Она
охала и стонала, но вместо ожидаемых подарков она от
нашей мамы получила несколько шлепков, потому что
она подставила стул к камину и хотела достать мамины
часики, а это было запрещено.
И вот однажды наши родители ушли в театр, и мы с
Лелей остались в комнате. И мы с ней стали играть на
маленьком настольном бильярде.
И во время игры Леля, охнув, сказала:
—	Минька, я сейчас нечаянно проглотила бильярдный
шарик. Я держала его во рту, и он у меня через горло
провалился вовнутрь.
А у нас для бильярда были хотя и маленькие, но уди¬
вительно тяжелые металлические шарики. И я испугался,
что Леля проглотила такой тяжелый шарик. И заплакал,
потому что подумал, что у нее в животе будет взрыв.
Но Леля сказала:
—	От этого взрыва не бывает. Но болезнь может про¬
должаться целую вечность. Это не то что твои свинка и
ангина, которые проходят в три дня.
303

Леля легла на диван и стала охать.
Вскоре пришли наши родители, и я им рассказал, что
случилось.
И мои родители испугались до того, что побледнели.
Они бросились к дивану, на котором лежала Лелька, и
стали ее целовать и плакать.
И сквозь слезы мама спросила Лельку, что она чувст¬
вует в животе. И Леля сказала.
—	Я чувствую, что шарик катается там у меня внут¬
ри. И мне от этого щекотно и хочется какао и апельси¬
нов.
Папа надел пальто и сказал:
—	Со всей осторожностью разденьте Лелю и положите
ее в постель. А я тем временем сбегаю за врачом.
Мама стала раздевать Лелю, но когда она сняла платье
и передник, из кармана передника вдруг выпал бильярд¬
ный шарик и покатился под кровать.
Папа, который еще не ушел, чрезвычайно нахмурился.
Он подошел к бильярдному столику и пересчитал остав¬
шиеся шары. Их оказалось пятнадцать, а шестнадцатый
шарик лежал под кроватью.
Папа сказал:
—	Леля нас обманула. В ее животе нет ни одного ша¬
рика: они все здесь.
Мама сказала:
—	Это ненормальная и даже сумасшедшая девочка.
Иначе я не могу ничем объяснить ее поступок.
Папа никогда нас не бил, но тут он дернул Лелю за
косичку и сказал:
—	Объясни, что это значит?
Леля захныкала и не нашлась, что ответить.
Папа сказал:
—	Она хотела над нами пошутить. Но с нами шутки
плохи! Целый год она от меня ничего не получит. И це¬
лый год она будет ходить в старых башмаках и в старом
синеньком платье, которое она так не любит!
И наши родители, хлопнув дверью, ушли из комнаты.
И я, глядя на Лелю, не мог удержаться от смеха. Я
ей сказал:
—	Леля, лучше бы ты подождала, когда захвораешь
свинкой, чем идти на такое вранье для получения подар¬
ков от наших родителей.
304

И вот, представьте себе, прошло тридцать лет!
Тридцать лет прошло с тех пор, как произошел этот
маленький несчастный случай с бильярдным шариком.
И за все эти годы я ни разу не вспомнил об этом
случае.
И только недавно, когда я стал писать эти рассказы, я
припомнил все, что было. И стал думать об этом. И мне
показалось, что Леля обманула родителей совсем не для
того, чтобы получить подарки, которые она и без того
имела. Она обманула их, видимо, для чего-то другого.
И когда мне пришла в голову эта мысль, я сел в по¬
езд и поехал в Симферополь, где жила Леля. А Леля бы¬
ла уже, представьте себе, взрослая и даже уже немножко
старая женщина. И у ней было трое детей и муж — сани¬
тарный доктор.
И вот я приехал в Симферополь и спросил Лелю:
—	Леля, помнишь ли ты этот случай с бильярдным
шариком? Зачем ты это сделала?
И Леля, у которой было трое детей, покраснела и
сказала:
—	Когда ты был маленький, ты был славненький, как
кукла. И тебя все любили. А я уже тогда выросла и была
нескладная девочка. И вот почему я тогда соврала, что
проглотила бильярдный шарик,— я хотела, чтобы и меня
так же, как тебя, все любили и жалели, хотя бы как
больную.
И я ей сказал:
—	Леля, я для этого приехал в Симферополь.
И я поцеловал ее и крепко обнял. И дал ей тысячу
рублей.
И она заплакала от счастья, потому что она поняла
мои чувства и оценила мою любовь.
И тогда я подарил ее детям каждому по сто рублей на
игрушки. И мужу ее — санитарному врачу — отдал свой
портсигар, на котором золотыми буквами было написано:
«Будь счастлив».
Потом я дал на кино и конфеты еще по тридцать руб¬
лей ее детям и сказал им:
—	Глупенькие маленькие сычи! Я дал вам это для то¬
го, чтобы вы лучше запомнили переживаемый момент, и
для того, чтобы вы знали, как вам надо в дальнейшем
поступать.
11-695
305

На другой день я уехал на Симферополя и дорогой ду¬
мал о том, что надо любить и жалеть людей, хотя бы
тех, которые хорошие. И надо дарить им иногда какие-
нибудь подарки. И тогда у тех, кто дарит, и у тех, кто
получает, становится прекрасно на душе.
А которые ничего не дарят людям, а вместо этого пре¬
подносят им неприятные сюрпризы,— у тех бывает мрач¬
но и противно на душе. Такие люди чахнут, сохнут и
хворают нервной экземой. Память у них ослабевает и ум
затемняется. И они умирают раньше времени.
А добрые, наоборот, живут крайне долго и отличаются
хорошим здоровьем.

М. М. ПРИШВИН
1873-1954
ЯРИК
На вырубке вокруг старых черных пней было множест¬
во высоких, елочкой, красных цветов, и от них вся вы¬
рубка казалась красной, хотя гораздо больше тут было
иван-да-марьи — цветов наполовину синих, наполовину
желтых. Во множестве тут были тоже и белые ромашки,
звонцы, синие колокольчики, лиловое кукушкино пла¬
тье,— каких-каких цветов не было! Но от красных ело¬
чек, казалось, вся вырубка была красная. А возле черных
пней можно было еще найти переспелую и очень сладкую
землянику. Летним временем дождик совсем не мешает, я
пересидел его под елкой; сюда же, в сухое место, собра¬
лись от дождя комары, и как ни дымил я на них из
своей трубки, собаку мою Ярика они очень мучили. При¬
шлось развести грудок, как у нас называют костер. Дым
от еловых шишек повалил очень густой, и скоро мы вы¬
307

(I
жили комаров и выгнали их на дождик. Но не успели
мы с комарами расправиться, дождик перестал. Летний
дождик — одно только удовольствие.
Пришлось все-таки под елкой просидеть еще с полчаса
и дождаться, пока птицы выйдут кормиться и дадут по
росе свежие следы.
Так мы вышли на красную вырубку, и, сказав: «Ищи,
друг!», я пустил своего Ярика.
Часто я с завистью смотрю на нос своего Ярика и ду¬
маю: «Вот если бы мне такой аппарат, вот побежал бы я
на ветерок по цветущей красной вырубке и ловил бы и
ловил интересные мне запахи!»
—	Ну, ищи же, гражданин! — повторил я своему другу.
И он пустился кругами по красной вырубке.
Скоро на опушке Ярик остановился под деревьями,
крепко обнюхал место, искоса очень серьезно посмотрев на
меня, пригласил следовать: мы понимаем друг друга без
слов. Он повел меня за собой очень медленно, сам же
уменьшился на ногах и очень стал похож на лисицу.
Так мы пришли к густой заросли, в которую пролезть
мог только Ярик; но одного его пустить туда я бы не ре¬
шился. Один, он мог увлечься птицами, кинуться на них,
мокрых от дождя, и погубить все мои труды по обуче¬
нию. С сожалением хотел было я его отозвать, но вдруг
он вильнул своим великолепным, похожим на крыло хво¬
стом, взглянул на меня. Я понял — он говорил:
—	Они тут ночевали, а кормились на поляне.
—	Как же быть? — спросил я.
Он понюхал цветы: следов не было. И все стало понят¬
но: дождик смыл все следы, а те, по которым мы шли,
сохранились, потому что были под деревьями. Оставалось
сделать новый круг. Но Ярик и полкруга не сделал —
остановился возле небольшого, но очень густого куста. За¬
пах тетеревов пахнул ему на всем ходу, и потому он стал
в очень странной позе, весь кольцом изогнулся и, если бы
хотел, мог во все удовольствие любоваться своим велико¬
лепным хвостом. Я поспешил к нему, огладил и шепотом
сказал:
—	Иди, если можно!
Он распрямился, попробовал шагнуть вперед, и это
оказалось возможно, только очень тихо. Так, обойдя весь
куст, он дал мне понять:
308

—	Они тут были во время дождя.
И уже по самому свежему следу повел» касаясь своими
длинными волосами на хвосте самой земли.
Вероятно, они услышали нас и тоже пошли вперед,— я
это понял по Ярику; он мне по-своему доложил:
—	Идут впереди нас и очень близко.
Они все вошли в большой куст можжевельника, и тут
Ярик сделал свою последнюю, мертвую стойку. До сих
пор ему еще можно было время от времени раскрывать
рот и хахать, выпускал свой длинный розовый язык; те¬
перь же челюсти были крепко стиснуты, и только малень¬
кий кончик языка, не успевший вовремя убраться в рот,
торчал из-под губы, как розовый лепесток. Комар сел на
розовый кончик, впился, стал наливаться, и видно было,
как темно-коричневая, словно клеенчатая, тюпка на носу
Ярика волновалась от боли и танцевала от запаха, но уб¬
рать язык было невозможно: если открыть рот, то оттуда
может сильно хахнуть и птиц испугать.
Но я не так волновался, как Ярик, осторожно подо¬
шел, ловким щелчком скинул комара и полюбовался на
Ярика сбоку: он стоял с вытянутым в линию спины хво¬
стом-крылом, а зато в глазах собралась в двух точках вся
жизнь.
Тихонько я обошел куст и стал против Ярика, чтобы
птицы не улетели за куст невидимо, а поднялись вверх.
Мы довольно долго стояли, и, конечно, они в кусту
хорошо знали, что мы стоим с двух сторон. Я сделал шаг
к кусту и услышал голос тетеревиной матки. Она квохну-
ла и этим сказала детям:
—	Лечу, посмотрю, а вы пока посидите.
И со страшным треском вылетела.
Если бы она полетела на меня, то Ярик не тронулся
бы, и если бы просто пролетела над ним, он не забыл бы,
что главная добыча сидит в кусту и какое это страшное
преступление бежать за вылетевшей птицей. Но большая
серая, почти с курицу, птица вдруг кувыркнулась в воз¬
духе, подлетела почти к самому Ярикову носу и над
самой землей тихонечко полетела, маня его криком:
—	Догоняй же, я летать не умею!
И, как убитая, в десяти шагах упала на траву и по
ней побежала, шевеля высокие красные цветы.
309

Этого Ярик не выдержал и, забыв годы моей науки,
ринулся...
Фокус удался. Она отманила зверя от выводка и, крик¬
нув в кусты детям: «Летите, летите все в разные сторо¬
ны!*, сама вдруг взмыла над лесом и была такова. Моло¬
дые тетерева разлетелись в разные стороны, и, наверно,
слышалось издали Ярику:
—	Дурак! Дурак!
—	Назад! — крикнул я своему одураченному другу.
Он опомнился и, виноватый, медленно стал подходить.
Особенным, жалким голосом я спрашиваю:
—	Что ты сделал?
Он лег.
—	Ну, иди же, иди!
Ползет виноватый, кладет мне на коленку голову,
очень просит простить.
—	Ладно,— говорю я, усаживаясь в куст,— лезь за
мной, смирно сиди, не хахай. Мы сейчас с тобой одура¬
чим всю эту публику.
Минут через десять я тихонько свищу, как тетеревята:
—	Фиу, фиу1
Значит: «Где ты, мама?»
—	Квох, квох! — отвечает она.
И это значит: «Иду!*
Тогда с разных сторон засвистело, как я:
—	Где ты, мама?
—	Иду, иду! — всем отвечает она.
Один цыпленок свистит очень близко от меня. Я ему
отвечаю. Он бежит, и вот я вижу — у меня возле самой
коленки шевелится трава.
Посмотрев Ярику в глаза, пригрозив ему кулаком, я
быстро накрываю ладонью шевелящееся место и вытаски¬
ваю серого, величиною с голубя, цыпленка.
—	Ну, понюхай,— тихонько говорю Ярику.
Он отвертывает нос: боится хамкнуть.
—	Нет, брат, нет,— жалким голосом прошу я,— поню¬
хай-ка.
Нюхает, а сам — как паровоз.
Самое сильное наказание.
Вот теперь я уже смело свищу и знаю — непременно
прибежит ко мне матка, всех соберет, одного не хватит, и
прибежит за последним.
ЗЮ

Их всех, кроме моего, семь. Слышу, как один за дру¬
гим, отыскав матку, смолкают, и когда все семь смолкли,
я, восьмой, спрашиваю:
—	Где ты, мама?
—	Иди к нам! — отвечает она.
—	Фиу, фиу! («Нет, ты веди всех ко мне.*)
Идет, бежит. Вижу, как из травы то тут, то там, как
горлышко бутылки, высовывается ее шея, а за ней везде
шевелит траву и весь ее выводок. Все они сидят от меня
в двух шагах. Теперь я говорю Ярику глазами:
—	Ну, не будь дураком!
И пускаю своего тетеревенка. Он хлопает крыльями о
куст, и все хлопают, все вздымаются. А мы из кустов с
Яриком смотрим вслед улетающим и смеемся:
—	Вот как мы вас одурачили, граждане!

ПРЕДАТЕЛЬСКАЯ КОЛБАСА
Ярик очень подружился с молодым Рябчиком и целый
день с ним играл. Так в игре он провел неделю, а потом
я переехал с ним из этого города в пустынный домик в
лесу, в шести верстах от Рябчика. Не успел я устроиться
и как следует осмотреться на новом месте, как вдруг у
меня пропадает Ярик. Весь день я искал его, всю ночь
не спал, каждый час выходил на терраску и свистел. Ут¬
ром — только собрался было идти в город, в милицию,—
являются мои дети с Яриком: он, оказалось, был в гостях
у Рябчика. Я ничего не имею против дружбы собак, но
нельзя же допустить, чтобы Ярик без разрешения остав¬
лял службу у меня.
—	Так не годится,— сказал я строгим голосом,— это
брат, не служба. А кроме того, ты ушел без намордника,
значит, каждый встречный имеет право тебя застрелить.
Безобразный ты пес.
Я все высказал суровым голосом, и он выслушал меня,
лежа на траве, виноватый, смущенный, не Ярик — золо¬
тистый, гордый ирландец, а какая-то рыжая, ничтожная,
сплющенная черепаха.
—	Не будешь больше ходить к Рябчику? — спросил я
более добрым голосом.
Он прыгнул ко мне на грудь. Это у него значило:
—	Никогда не буду, добрый хозяин.
—	Перестань лапиться,— сказал я строго.
И простил.
Он покатался в траве, встряхнулся и стал обыкновен¬
ным хорошим Яриком.
Мы жили в дружбе недолго, всего только неделю, а
потом он снова куда-то исчез. Вскоре дети, зная, как я
тревожусь о нем, привели беглеца: он опять сделал Рябчи¬
ку незаконный визит. В этот раз я не стал с ним разго¬
варивать и отправил в темный подвал, а детей просил,
чтобы в следующий раз они бы только известили меня,
но не приводили и не давали там ему пищи. Мне хоте¬
лось, чтобы он вернулся по доброй воле.
В темном подвале путешественник пробыл у меня сут¬
ки. Потом, как обыкновенно, я серьезно поговорил с ним
и простил. Наказание подвалом подействовало только на
две недели. Дети прибежали ко мне из города:
312

—	Ярик у нас.
—	Так ничего же ему не давайте,— велел я,— пусть
проголодается и придет сам, а я подготовлю ему хорошую
встречу.
Прошел день. Наступила ночь. Я зажег лампу, сел на
диван, стал читать книжку. Налетело на огонь множество
бабочек, жуков, все это стало кружиться возле лампы, ва¬
литься на книгу, на шею, путаться в волосах. Но закры¬
вать дверь на террасу было нельзя, потому что это был
единственный выход, через который мог явиться ожидае¬
мый Ярик. Я, впрочем, не обращал внимания на бабочек
и жуков, книга была увлекательной, и шелковый ветерок,
долетая из леса, приятно шумел. Я и читал и слушал
музыку леса. Но вдруг мне что-то показалось в уголку
глаза. Я быстро поднял голову, и это исчезло. Теперь я
стал прилаживаться так читать, чтобы, не поднимая голо¬
вы, можно было наблюдать порог. Вскоре там показалось
нечто рыжее, стало красться в обход стола, и, я думаю,
мышь слышней пробежала бы, чем это большое подполза¬
ло под диван. Только знакомое неровное дыхание подска¬
зывало мне, что Ярик был под диваном и лежал как раз
подо мной. Некоторое время я читаю и жду, но терпения
у меня хватило не надолго. Встаю, выхожу на террасу и
начинаю звать Ярика строгим голосом и ласковым, гром¬
ко и тихо, свистать и даже трубить. Так уверил я ле¬
жащего под диваном, что ничего не знаю о его возвра¬
щении.
Потом я закрыл дверь от бабочек и говорю вслух:
—	Верно, Ярик уже не придет, пора ужинать.
Слово ужинать Ярик знает отлично. Но мне показа¬
лось, что после моих слов под диваном прекратилось даже
дыхание.
В моем охотничьем столе лежит запас копченой колба¬
сы, которая чем больше сохнет, тем становится вкуснее. Я
очень люблю сухую охотничью колбасу и всегда ем ее
вместе с Яриком. Бывало, мне довольно только ящиком
шевельнуть, чтобы Ярик, спящий колечком, развернулся,
как стальная пружина, и подбежал к столу, сверкая
огненным взглядом.
Я выдвинул ящик,— из-под дивана ни звука. Раздви¬
гаю колени, смотрю вниз — нет ли там на полу рыжего
носа,— нет, носа не видно. Режу кусочек, громко жую,
313

1
заглядываю,— нет, хвост не молотит. Начинаю опасаться,
не показалась ли мне рыжая тень от сильного ожидания,
и Ярика вовсе и нет под диваном. Трудно думать, чтобы
он, виноватый, не соблазнился бы даже и колбасой, ведь
он так любит ее; если я, бывало, возьму кусочек, надре¬
жу, задеру шкурку, чтобы можно было за кончик ее де¬
ржаться пальцами и кусочек ее висел бы на нитке, то
Ярик задерет нос вверх, стережет долго и вдруг прыгнет.
Но мало того: если я успеваю во время прыжка отдернуть
вверх руку с колбасой, то Ярик так и остается на задних
ногах, как человек. Я иду с колбасой, и Ярик идет за
мной на двух ногах, опустив передние лапы, как руки, и
так мы обходили комнату и раз, и два, и даже больше.
Я надеюсь в будущем посредством колбасы вообще при¬
учить ходить его по-человечески и когда-нибудь во время
городского гулянья появиться там под руку с рыжим хво¬
статым товарищем.
И так вот, зная, как Ярик любит колбасу, я не могу
допустить, чтоб он был под диваном. Делаю последний
опыт, бросаю вниз не кусочек, а только шкурку, и наблю¬
даю. Но как внимательно я ни смотрю, ничего не могу
заметить: шкурка исчезла как будто сама по себе. В дру¬
гой раз я все-таки добился: видел, как мелькнул язычок.
Ярик тут, под диваном.
Теперь я отрезаю от колбасы круглый конец с носи¬
ком, привязываю нитку за носик и тихонько спускаю
между коленами. Язык показался, я потянул за нитку,
язык скрылся. Переждав немного, спускаю опять — теперь
показался нос, потом лапы. Больше нечего в прятки иг¬
рать: я вижу его, и он меня видит. Поднимаю выше ку¬
сочек. Ярик поднимается на задние лапы, идет за мной,
как человек, на двух ногах, на террасу, спускается по ле¬
сенке на четырех по-собачьи, теперь он понимает мою
страшную затею и ложится на землю пластом, как чере¬
паха. А я отворяю подвальную дверь и говорю:
— Пожалуйте, молодой человек.

В. И. БЕЛОВ
Род. в 1932 году
ВОВКА-САТЮК
Итак, он прикатил к бабушке совсем сонный, потому
что со станции выехали к вечеру, а дорога была неблиз¬
кая. Пока дедушка выпрягал усталую лошадь, вышла на
крыльцо бабушка и всплеснула руками. Вовка ничего это¬
го уже не видел: он спал сном праведника.
—	Вот так гость! — засмеялся дедушка.— Бери его под
белы руки, ничего не услышит.
—	Хоть бы травы побольше подстелил, старый про¬
хвост, всего парня, поди, растряс. Ох ты мои андели,
глазки-то так и слипаются,— бабушка Катя взяла Вовку
на руки и унесла в дом.
—	Ядреный парень, что ему сделается.
Дедушка снял узду, и согретые удила брякнули о ло¬
шадиные зубы. Лошадь всхрапнула, отставила ногу и тут
же принялась за траву. А на траве уже доспевала роса, и
ночь спокойно затихала вокруг.
315

Вовку уклали спать в чуланчике. Пахло сеном, но
опять же он ничего этого не слышал. Ночью шел тихий
дождик, сквозь его ровный шум можно было услышать,
как хрупала жвачку и вздыхала корова, как летал в тем¬
ноте заблудившийся комаришка и как хлопотно менялись
местами куры. Потом все затихло.
Вовка еще никогда не бывал в деревне. Ему присни¬
лось, что будто бы он катался на трехколесном велосипе¬
де, а потом ходил с отцом в зоопарк и там катался уже
не на велосипеде, а на маленькой лошадке. После всего
этого он вдруг начал летать по воздуху, потом во дворе
пинал резинового верблюда.
Летом всех раньше встают курицы. Они-то и разбу¬
дили Вовку своим криком, хотя и после того, как он
выспался. Он сел на постели и стал вспоминать, что было
вчера, но хотелось в уборную, и мальчик вышел.
В сарае летали белогрудые ласточки, они присажива¬
лись под самую крышу, кормили птенцов, на жердочке
висели березовые веники, ворота были открыты, и солнце
светило прямо в ворота. Вовка подошел к воротам и вни¬
зу, в огороде, увидел дедушку.
—	Что, брат, выспался? — спросил дедушка.— Ну беги
в избу, да сейчас чай будем пить.
Прибежала бабушка Катя, узнала, что внучек хочет в
уборную и подвела его к дырке, что была в самом углу
повети. Вовка долго не решался сделать дело, недоумевая
и не веря, что это и есть уборная, осмелился и решитель¬
но начал поливать бревна.
—	Гляди, не свались! — сказала бабушка и, пока Вовка
надевал матросский костюмчик, подмела веником поветь,
приставила грабли к сеновалу. После этого умывались из
медного рукомойника, так как никакого крана не было, и
сели пить чай.
Дом был стар и широк, с хлевами и въездом, со вся¬
кими воротцами и окошечками.
Вовка обошел вокруг всего дома. Чего только не было
у деда напасено! И все из лесу. Прежде всего в глаза бро¬
салась большая поленница, от нее пахло смолой и высох¬
шей древесиной. Тут же были сложены березовые плашки,
окоренные для лучины. Далее Вовка выпытал у деда, что
тонкие еловые колья пойдут на изгородь, а из толстых
можно драть дранку для крыши, что из березовых кря¬
316

жей получатся полозья для колхозных дровней, а груда
скрипучей, сверху желтой, снизу белой бересты пригодит¬
ся для перегонки в деготь.
—	А что такое деготь?
Дед показал и деготь в глиняной кубышке. Он был
черный, как тушь, и густой и годился для смазки сапог
и приготовления лекарств.
За двором росла черемуха. Дедушка насрывал с нее
ягодных веток и подал внуку, от темно-коричневых вяжу¬
щих ягод Вовкин язык сразу стал как резиновый и не
умещался во рту.
В широких лопухах лениво бродили курицы. Синело
высокое небо, теплым ветром обдувало зеленый огород с
картошкой и луком. Белая бабочка села на травинку и
замерла, изредка вздрагивая крылышками. Прошла на
реку с бельем бабушка Катя, следом за нею шел кот
Кустик и медленно жмурился.
Дедушка у крылечка сел долбить ступицу для колеса,
а Вовке опять захотелось пить, и он пошел в избу. На¬
пился из тяжелого медного ковшика, отдышался и вдруг
увидел на стене около печи ряд палочек, написанных
углем. Вовка сосчитал, палочек было восемь. Тогда он
взял с шестка уголек и дописал еще столько же, получи¬
лось шестнадцать, а он умел считать до восемнадцати,
поэтому дописал еще две. Под конец он хотел написать
внизу свое имя, но раздумал и снова направился к де¬
душке.
—	Сходи, брат, сходи, погуляй! — сказал ему дед и
начал закуривать из кисета.
Вовке уже давно хотелось на реку к бабушке, и он
побежал туда. Кстати, там же сидел и кот Кустик.
Так незаметно и прошел первый Вовкин день в деревне.
* * *
А потом дни побежали быстро и слились в один кра¬
сочный, богатый день, который запомнит Вовка на всю
жизнь. Мальчик загорел и обжился на новом месте, бегал
далеко за деревню щипать малину, ходил и на сенокос.
Теперь дедушка частенько брал Вовку на сенокос, особен¬
но после того дня, когда Вовка сидел дома один.
В тот день дед с бабкой долго не шли с сенокоса, и
317

Вовка подставил табуретку к часам, влез и подвел стрел¬
ки на три часа вперед. От одиночества он не знал, что
делать, обстриг у кота усы, и от этого Кустик перестал
ловить мышей. К тому же потерялись ножницы.
—	Ну и сатюк! — сказал тогда дедушка.— И в кого ты
уродился такой сатюк?
«Сатюк* сопел и, ничего не говоря, скрипел пальцем
по стеклу. Ножницы нашлись, дед таинственно подмигнул
Вовке, а бабушка тоже не сердилась, особенно после одно¬
го случая.
Дело было так. Все курицы по утрам поочередно сади¬
лись в две кадушки, где лежали подкладыши — деревян¬
ные вырезанные дедушкой яички. Каждая курица после
того, как снесет яйцо, на весь дом долго кричала и коко¬
тала, будила Вовку. Он вспрыгивал и первым делом бе¬
жал к кадушке, брал теплое белое яичко и тащил к
бабушке. Бабушка Катя хвалила Вовку и гладила его по
голове.
—	Что, андели, выспался?
Вовка бежал за другим яичком. Но однажды, как раз
в тот день, когда Кустик лишился своих усов и бабушка
сердилась за ножницы, оказалось, что одна кура кладется
не в кадушку. Бабушка Катя всполошилась.
—	Вот, батявка, опять, как летось, парить надумала! —
ругала она курицу.— Нет, чтобы по-людски, в кадушку,
так она вдругорядь, наверно, под сараем кладется!
Бабушка взяла ухват и начала щупать ухватом под са¬
раем. Вовка стоял рядом.
—	Ну-ко, Владимер, ты потончавее, полезай да пота¬
щи тамотка гнездо-то.
Вовка еле пролез. Под сараем было темно и жутко,
только маленькое оконышко светилось в стене. Потолок, а
вернее пол, был так низко, что даже Вовка, при своем
росте, не мог разогнуться. Вовка сперва струсил, оглянул¬
ся, но бабушка Катя приободрила его.
—	Тут я, Вова, тут!
Он долго шарил в темноте, нашел гнездо с яйцами.
Их оказалось целых двенадцать штук! Вовка перетаскал
их бабушке, она склада их в подол и унесла в кладовку,
а он, довольный, вылез из-под сарая. У него оторвалась
пуговица от штанов, и в избе бабушка взяла клубок ни¬
ток и иголку.
318

—	Ну-ко, андели, вдень ниточку-то в ушко; такое
ушко крохотное, убей, не вижу. Да штаны-то сними, а я
пуговку пришью.
Вовка нитку вдел, а штаны снимать наотрез отка¬
зался.
—	Да что ты, батюшко! — заговорила бабушка Катя.—
Разве можно так пришивать! Ведь я тебе всю твою
память к штанам пришью. А каково ноне без памяти-то!
Без памяти оставаться не хотелось, и штаны пришлось
снять. Бабушка пришила пуговицу, правда, другую, непо¬
хожую, и они пошли в поле помогать дедушке копнить
сено.
* * *
Только-только дед с бабкой Катей сметали стог, а Вов¬
ка только всласть наелся малины, как начали собирать¬
ся тучи. Побелела на синеве неба дальняя полуразва¬
ленная церквуха, на горизонте, над гребенчатым лесом
запереворачивался с боку на бок по-стариковски кап¬
ризный гром, притихла рожь на придорожном клину,
еще назойливей стали мухи — и вдруг все затихло. Но
вот набежал и запутался в траве ветреный холодок, дунул
и настоящий ветер, перевернул на дороге сухую коровью
лепешку.
Едва прибежали домой, как хлестнул дождь, и бабуш¬
ка Катя закрыла трубу, накинула на зеркало полотенце,
спрятала в шкаф самовар и, торопясь, подставила под за¬
стреху пустую бадью. В бадью, как из водопровода, заба¬
рабанила звонкая дождевая вода.
Они сели на крыльцо — дед, Вовка, бабушка Катя, и
Вовка радовался, что кругом столько воды, а тут не
мочит.
—	Запряжет, батюшка, он свою колесницу, Илья-то
Пророк, да и ездит, и ездит по небу-то,— объясняла ба¬
бушка Вовке.
—	Не слушай ты ее, Владимер,— вступился дед,— не
слушай, наплетет она тебе с три короба. И ездит, и ездит!
Брала бы ступни да шла корову доить.
—	Да что ты, старый водяной, еще и коров-то не при¬
гоняли.
—	И ездит, и ездит! Ты сама посуди, какую надо те¬
легу, чтобы такой стук получился. Хто тебе ноне поверит?
319

—	О господи,— перекрестилась бабка,— молчал бы уж.
—	И ездит, и ездит. Пойдем, Владимер, в избу, не
обращай на нее внимания.
Дождик кончился сразу, туча пошла дальше, показа¬
лось солнышко. Полная бадья чистой воды стояла под
застрехой, трава у крылечка зазеленела сильнее и дыми¬
лась, обсыхая. Вылез из-под крыши круглый воробей,
чирикнул дважды и улетел по делам. Радостно заметались
по улице ласточки, и большой дождевой червяк старатель¬
но переползал дорогу. Весь мокрый прибежал откуда-то
Кустик, отряхнулся и обдал Вовку холодными брызгами,
а бабушка послала Вовку пощипать на грядке луку.
—	Да не щипи, батюшко, с одного-то гроздка, а раз¬
ных шипи! — крикнула она внуку и поставила самовар.
Пришли коровы, закатилось солнце, и бабка отвела
Вовку в чуланчик, уткнула одеяло ему под бока. Ему
велено было спать и ногами не дрыгать, иначе придет
запечный дедушка, положит в мешок и унесет.
Так прошел и еще один день, и еще, но Вовка их не
считал.
* h *
Между тем начали жать рожь комбайном, и однажды
Кустик поймал за печкой мышь. Усы у кота выросли но¬
вые. Кустик долго забавлялся с бедным мышонком, пока
бабушка Катя веником не прогнала их обоих. Вовка еще
долго с испугом глядел, как в сенях Кустик своей лапой
шевелил полуживого мыша, а когда тот пытался убегать,
то его снова хватали за шиворот.
Опять белая курица завела гнездо под сараем, и Вовка
дважды извлекал яйца, снова было несколько гроз, и не¬
сколько раз пришивали пуговицу, лук в огороде начал
желтеть и стал невкусный, зато поспели угреватые огурцы
и розовая морковка.
Все это время ходила к бабушке за молоком соседка
Анна Семеновна. Как-то бабушка послала к ней Вовку
попросить домашних дрожжей растворить квашенку:
—	Сходил бы ты, Вова, к Сенихе, скажи, не дашь ли,
бабушка, дрожжей?
Вовка взял посудину и побежал к Сенихе. Он так и
назвал ее Сенихой. Старуха дрожжей дала, но спросила:
320

—	Ну-ко, милый, скажи, кто это тебя эдак говорить
научил?
Вовка молчал, а когда дома рассказал обо всем, то дед
расхохотался, а бабушка Катя заойкала:
—	Ой, ой, прохвост, что ты наделал-то! Да ведь и те¬
бе говорила, зови ее бабушкой, что она теперече подума¬
ет, ой, ой!..
—	Ай да Вовка-саткж, ну и сатюк,— не мог успоко¬
иться дед и смеялся, а Вовка не понимал, в чем дело.
Ввечеру пришла за молоком Сениха. Она поздоровалась
и села на лавку. Бабушка Катя налила ей в тарку моло¬
ка и поставила углем палочку на стене около печи.
—	Ну-ко, матушка, сколько я у тебя молока-то выно¬
сила, не знаю, как и рассчитываться теперь,— сказала Се¬
ниха.
Бабушка Катя посчитала палочки на стене.
—	Ой, девка, что-то уж больно много ты каподбивила-
то,— снова проговорила Сениха,— неужто и правда такое
количество?
—	Такое, матушка, такое. Век никого не обманывала.
После каждого разу и ставлю столбик.
—	Да ведь и я-то дома столбики каждый раз ставлю,
уже больно сумнительно, вроде бы много у тебя наста¬
влено.
—	Век, Семеновна, никого не обманывала, век.
Сениха поправила сарафан на коленях. Вовка видел,
как обе старухи пошли в Сенихин дом считать Сенихины
столбики, потом они вернулись и снова пересчитали ту¬
тошние столбики.
—	Бабушка, а мои палочки прямее твоих! — подскочил
он и дописал еще пять палочек.
Бабушка Катя заохала, запричитала:
—	Ой, ой, прохвост, гли-ко, ты меня острамил-то! Ой,
ой, прости, Семеновна, ради Христа. Ведь он это столби¬
ков понаставил, некому больше.
Дедушка смеялся, бабушка Катя ругалась плачущим
голосом, а Сениха качала головой, говорила:
—	Толку-то сколько, толку-то... Проворный! Сегодня за
дрожжами-то пришел...
—	Хоть кого острамит,— махала руками бабушка Ка¬
тя, и дед приговаривал:
321

—	Ай да Вовка, ну и сатюк, от молодец, всю арихме-
тику спутал, вот бы тебе в нашу кантору...
Вовка не любил, когда разговаривали про него, убежал
на улицу. Как раз из прогона выходили коровы, и он
еще издали сразу узнал бабушкину корову.
* * *
Ночи стали холоднее, и он спал теперь в летней поло¬
вине. Здесь не летали комары и не пахло сеном. Каждый
раз к Вовке приходил Кустик, устраивался рядом и дове¬
рительно мурлыкал. Вовка и сегодня улегся и думал под
Кустиково мурлыканье. Вошел дедушка, вывалил в реше¬
то огурцы и поскреб за Вовкиным ухом своим жестким,
но ласковым пальцем.
—	Набегался, сатюк? Ну, спи, брат, спи.
Пока Вовке спать не хотелось, и он спросил:
—	Дедушка, а почему папа с мамой спят на одной
кровати, а вы с бабушкой на разных?
—	Кх-кх,— покашлял дед,— дело-то, вишь, такое, кх-
кх, мудреное. Больно уж ты востроглаз. На одной, гово¬
ришь, спят?
—	На одной.
—	Так ведь кровать-то у вас там какая, железная?
—	Железная.
—	И шарики светлые?
—	Ага.
—	Ну вот. На такой кровати полдела ночевать. А у
нашей бабушки вон кровать старая, деревянная, не боль-
но-то мне, брат, антересно на такой кровати спать. Да и
клопы кусают. Ну, спи, брат, а мне еще на собрание
идти надо.
Но Вовка уже и сам спал, слышно было только, как
мурлыкал Кустик.
Проснулся Вовка от солнышка. Оно светило из окошка
прямо в глаза. На улице колотил в барабанку пастух, Ку¬
стика уже не было — удрал спозаранку. Вовка обернулся
и увидел, что на полу, на соло'менном матрасе спал еще
кто-то. Вовка встал и на цыпочках в одних трусах обо¬
шел вокруг соседа. Тот спал крепко и храпел.
На полу стояли большие резиновые сапоги, висел на
322

гвоздике макинтош, а на лавке лежала фуражка с тол¬
стым портфелем. У портфеля были красивые застежки.
—	Бабушка, это кто? — спросил Вовка в кухне.
—	Тише, Вова, тише,— зашептала она.— Полномочен-
ный это, из району, собрание вчера проводил.
—	А что он делает?
—	Ну, как что, батюшко, собранья проводит.
Вовке стало неинтересно, он поел и убежал на улицу,
а когда вернулся, то уполномоченного уже не было, толь¬
ко портфель.
Вовка потрогал блестящие застежки, поиграл красивы¬
ми скобочками, и вдруг застежки щелкнули и портфель
раскрылся. Вовка испугался, но успел разглядеть, что в
портфеле была какая-то книжка, бумаги и бутылка с вод¬
кой. К тому же чуть-чуть не выкатилась банка с килька¬
ми в томате. Прибежала испуганная бабушка, шлепнула
Вовку по заду.
—	Ой, прохвост, ой, прохвост! Что ты опять натворил-
то, ой, господи, батюшко милостивой...
Она начала закрывать портфель, но он ни за что не
хотел закрываться. Вовка стоял, обиженный. Портфель не
закрывался, бабушка заругалась еще больше:
—	Рукосуй рукосуем, ой, ой, что теперь будет-то! Ну-
ко, Вова, милой, ты как отстегнул-то? Ну-ко, попробуй,
попробуй сам, сам-то, ой, батюшки!..
Вовка в два счета застегнул портфель, а бабушка Катя
все еще не могла успокоиться, вытолкала Вовку из летней
половины и послала побегать.
Бегать, однако, не хотелось. И вообще этот день был
несчастливым, потому что впридачу ко всему Вовка ел
горох и нечаянно затолкал в ноздрю горошину. Горошина
в носу разбухла, Вонка впервые за все время ревел бла¬
гим матом, когда на медпункте доставали из носа эту
проклятую горошину.
* * *
Лето кончилось. Уже нельзя было бегать утром боси¬
ком, ягоды на черемухе опали, а иные засохли. Рябину
наполовину склевали дрозды. Речка похолодела, на ско¬
шенном лугу выросла зеленая отава. Однажды дед сказал:
— Ну вот, Владимер, видно, ты нагулялся, парень,
323

нахулиганился. Ты хоть и мазурик, а ехать надо. В шко¬
лу скоро пойдешь.
Вовка совсем забыл, что живет, в общем-то, в городе,
что скоро в школу. Он вдруг вспомнил и свой детсад, и
зоопарк, и маму с папой, и ему захотелось ехать домой.
Но и отсюда тоже уезжать не хотелось.
Когда дед запряг лошадь и наложил в телегу сена,
Вовка понял, что дело серьезное, что ехать надо в самом
деле. Он сел в тележный передок — и поехали. Около
крыльца стояла бабушка Катя и плакала, прикладывая к
глазам свой холщовый передник. А у ног бабушки сидел
Кустик и глядел.
Вышла из дому Сениха. Она тоже попрощалась с Вов¬
кой и поцеловала его:
— Расти, батюшко, расти.
Вовка рукавом вытер мокрые после поцелуя губы и
уехал.
Выла середина августа. Вовке было семь лет, и все,
что происходило с ним в это лето, навсегда осядет в его
безгрешном сердчишке. И, может быть, когда он будет
большим, снова приедет сюда и увидит на стене, у печки,
следы неровных, шатающихся букв: ВОВА ПЕТРОВИЧ.

В. П. АСТАФЬЕВ
Род. в 1924 году
БЕЛОГРУДКА
Деревня Вереино стоит на горе. Под горою два озера, и
на берегу их, отголоском крупного села, ютится малень¬
кая деревенька в три дома — Зуяты.
Между Зуятами и Вереино огромный крутой косогор,
видный за много десятков вёрст тёмным горбатым остро¬
вом. Весь этот косогор так зарос густолесьем, что люди
почти и не суются туда. Да и как сунешься? Стоит отой
ти несколько шагов от клеверного поля, которое на горе,
и сразу покатишься кубарем вниз, ухнешь в накрест
лежащий валежник, затянутый мхом, бузиною и малин¬
ником.
Глухо на косогоре, сыро и сумеречно. Еловая и пихто¬
вая крепь надёжно хоронит от худого глаза и загребущих
рук жильцов своих — птиц, барсуков, белок, горностаев.
Держатся здесь рябчик и глухарь, очень хитрый и осто¬
рожный.
326

А однажды поселилась в чащобе косогора, пожалуй,
одна из самых скрытных зверушек — белогрудая куница.
Два или три лета прожила она в одиночестве, изредка
появляясь на опушке. Белогрудка вздрагивала чуткими
ноздрями, ловила противные запахи деревни и, если при¬
ближался человек, пулей вонзалась в лесную глухомань.
На третье или четвёртое лето Белогрудка родила котят,
маленьких, как бобовые стручки. Мать грела их своим
телом, облизывала каждого до блеска и, когда котята чуть
подросли, стала добывать для них еду. Она очень хорошо
знала этот косогор. Кроме того, была она старательная
мать и вдосталь снабжала едой котят.
Но как-то Белогрудку выследили вереинские мальчиш¬
ки, спустились за нею по косогору, притаились. Белогруд¬
ка долго петляла по лесу, махая с дерева на дерево,
потом решила, что люди уже ушли — они ведь часто
мимо косогора проходят,— вернулась к гнезду.
За ней следило несколько человеческих глаз. Белогруд¬
ка не почувствовала их, потому что вся трепетала, при¬
льнув к котятам, и ни на что не могла обращать вни¬
мания. Белогрудка лизнула каждого из детёнышей в
мордочку: дескать, я сейчас, мигом,— и вымахнула из
гнезда.
Корм добывать становилось день ото дня трудней и
трудней. Вблизи гнезда его уже не было, и куница пошла
с ёлки на ёлку, с пихты на пихту, к озёрам, потом к бо¬
лоту, к большому болоту за озером. Там она напала на
простофилю сойку и, радостная, помчалась к своему гнез¬
ду, неся в зубах рыжую птицу с распущенным голубым
крылом.
Гнездо было пустое. Белогрудка выронила из зубов до¬
бычу, метнулась вверх по ели, потом вниз, потом опять
вверх, к гнезду, хитро упрятанному в густом еловом лап¬
нике.
Котят не было. Если бы Белогрудка умела кричать —
закричала бы.
Пропали котята, исчезли.
Белогрудка обследовала всё по порядку и обнаружила,
что вокруг ели топтались люди и на дерево неловко лез
человек, сдирая кору, обламывая сучки, оставляя разящий
запах пота и грязи в складках коры.
К вечеру Белогрудка точно выследила, что её детёны¬
326

шей унесли в деревню. Ночью она нашла и дом, в кото¬
рый их унесли.
До рассвета металась возле дома: с крыши на забор, с
забора на крышу. Часами сидела на черёмухе, под окном,
слушала, не запищат ли котятки.
Но во дворе гремела цепью и хрипло лаяла собака. Хо¬
зяин несколько раз выходил из дому, сердито кричал на
неё. Белогрудка комочком сжималась на черёмухе.
Теперь каждую ночь она подкрадывалась к дому, сле¬
дила, следила, и всё гремел и бесновался пёс во дворе.
Как-то Белогрудка прокралась на сеновал и осталась
там до света, а днём не решилась уйти в лес. Днём-то
она и увидела своих котят. Мальчишка вынес их в ста¬
рой шапке на крыльцо и стал играть с ними, переворачи¬
вая кверху брюшками, щёлкая их по носу. Пришли ещё
мальчишки, стали кормить котят сырым мясом. Потом
явился хозяин и, показывая на кунят, сказал:
—	Зачем мучаете зверушек? Отнесите в гнездо. Про¬
падут.
Потом был тот страшный день, когда Белогрудка снова
затаилась на сарае и снова ждала мальчишек. Они появи¬
лись на крыльце и о чём-то спорили. Один из них вынес
старую шапку, заглянул в неё.
—	Э, подох один...
Мальчишка взял котёнка за лапу и кинул собаке.
Вислоухий дворовый пёс, всю жизнь просидевший на
цепи и привыкший есть что дают, обнюхал котёнка, пере¬
вернул лапой и стал неторопливо пожирать его с головы.
В ту же ночь на селе было придушено множество цып¬
лят и кур, на высоком заплоте задавился старый пёс,
съевший котёнка. Белогрудка бегала по забору и до того
раздразнила дураковатую дворнягу, что та ринулась за
ней, перепрыгнула через забор, сорвалась и повисла.
Утят, гусят находили в огородах и на улице задавлен¬
ными. В крайних домах, что ближе к лесу, птица вовсе
вывелась.
$
И долго не могли узнать люди, кто это разбойничает
ночами на селе. Но Белогрудка совсем освирепела и стала
появляться у домов даже днём и расправляться со всем,
что было ей под силу. Бабы ахали, старухи крестились,
мужики ругались:
—	Это ж сатана! Накликали напасть!
327

Белогрудку подкараулили, сшибли дробью с тополя
возле старой церкви. Но Белогрудка не погибла. Лишь
две дробины попали ей под кожу, и она несколько дней
таилась в гнезде, зализывала ранки.
Когда она вылечила себя, то снова пришла к тому до¬
му, куда её будто на поводе тянули.
Белогрудка ещё не знала, что мальчишку, взявшего
кутят, пороли ремнём и приказали отнести их обратно в
гнездо. Но беззаботный мальчишка поленился лезть в лес¬
ную крепь, бросил кутят в овражке возле леса и ушёл.
Здесь их нашла и прикончила лиса.
Белогрудка осиротела. Она стала давить напропалую
голубей, утят не только на горе, в Вереино, но и в Зуя-
тах тоже.
Попалась она в погребе. Открыв западню погреба, хо¬
зяйка крайней в Зуятах избы увидела Белогрудку.
—	Так вот ты где, сатана! — всплеснула она руками и
бросилась ловить куницу.
Все банки, кринки, чашки были опрокинуты и поби¬
ты, прежде чем женщина сцапала куницу.
Белогрудку заключили в ящике. Она свирепо грызла
доски, крошила щепу.
Пришёл хозяин, он был охотник, и, когда жена рас¬
сказала, что изловила куницу, заявил:
—	Ну и зря. Она не виновата. Её обидели, осироти¬
ли,— и выпустил куницу на волю, думая, что больше она
в Зуятах не появится.
Но Белогрудка принялась разбойничать пуще прежнего.
Пришлось охотнику задолго до сезона убить куницу.
На огороде возле парника он увидел её однажды, за¬
гнал на одинокий куст и выстрелил. Куница упала в кра¬
пиву и увидела бегущую к ней собаку с мокрым гавкаю¬
щим ртом. Белогрудка змейкой взвилась из крапивы, вце¬
пилась в горло собаке и умерла.
Собака каталась по траве, дико выла. Охотник разжи¬
мал зубы Белогрудки ножом и сломал два пронзительно
острых клыка.
До сих пор помнят в Вереино и в Зуятах Белогрудку.
До сих пор здесь строго наказывают ребятам, чтобы не
смели трогать детёнышей зверушек и птиц.
Спокойно живут и плодятся теперь меж двух сёл,
вблизи от жилья, на крутом лесистом косогоре белки,
328

лисы, разные птицы и зверушки. И когда я бываю в
этом селе и слышу густоголосый утренний гомон птиц,
думаю одно и то же: «Вот если бы таких косогоров было
побольше возле наших сёл и городов! *
КАПАЛУХА
Mbj приближались к альпийским уральским лугам, ку¬
да гнали колхозный скот на летнюю пастьбу.
Тайга поредела. Леса стали сплошь хвойные, покороб¬
ленные ветрами и северной стужей. Лишь кое-где среди
редколапых елей, пихт и лиственниц пошевеливали роб¬
кой листвой берёзки и осинки да меж деревьев развёрты¬
вал свитые улитками ветви папоротник.
Стадо телят и бычков втянулось на старую, заваленную
деревьями просеку. Бычки и телята, да и мы тоже, шли
медленно и устало, с трудом перебирались через сучкова¬
тый валежник.
В одном месте на просеку выдался небольшой буго¬
рочек, сплошь затянутый бледнолистым доцветающим чер¬
ничником. Зелёные пупырышки будущих черничных ягод
выпустили чуть заметные серые былиночки-лепестки, и
они как-то незаметно осыпались. Потом ягодка начнёт
увеличиваться, багроветь, затем синеть и, наконец, сде¬
лается чёрной с седоватым налётом.
Вкусна ягода черника, когда созреет, но цветёт она
скромно, пожалуй, скромнее всех других ягодников.
У черничного бугорка поднялся шум. Побежали телята,
задрав хвосты, закричали ребятишки, которые гнали скот
вместе с нами.
Я поспешил к бугорку и увидел, как по нему с распу¬
щенными крыльями бегает кругами глухарка (охотники
чаще называют её капалухой).
—	Гнездо! Гнездо! — кричали ребята.
Я стал озираться по сторонам, ощупывать глазами чер¬
ничный бугор, но никакого гнезда не видел.
—	Да вот же, вот! — показали ребятишки на зелёную
корягу, возле которой я стоял.
Я глянул, и сердце моё забилось от испуга — чуть бы¬
ло не наступил на гнездо. Нет, оно не на бугорке было
свито, а посреди просеки, под упруго выдавшимся из зем-
329

ли корнем. Обросшая мхом со всех сторон и сверху тоже,
затянутая седыми космами, эта неприметная хатка была
приоткрыта в сторону черничного бугорка. В хатке утеп¬
ленное мхом гнездо. В гнезде четыре рябоватых светло-ко¬
ричневых яйца. Яйца чуть поменьше куриных. Я потро¬
гал одно яйцо пальцем — оно было тёплое, почти горячее.
—	Возьмём! — выдохнул мальчишка, стоявший рядом
со мною.
—	Зачем?
—	Да так!
—	А что будет с капалухой? Вы поглядите на неё!
Капалуха металась в стороне. Крылья у неё всё ещё
разброшены, и она мела ими землю. На гнезде она сиде¬
ла с распущенными крыльями, прикрывала своих буду¬
щих детей, сохраняла для них тепло. Потому и закостене¬
ли от неподвижности крылья птицы. Она пыталась и не
могла взлететь. Наконец взлетела на ветку ели, села над
нашими головами. И тут мы увидели, что живот у неё
голый вплоть до шейки и на голой, пупыристой груди
часто-часто трепещет кожа. Это от испуга, гнева и бес¬
страшия билось птичье сердце.
—	А пух-то она выщипала сама и яйца греет голым
животом, чтобы каждую каплю своего тепла отдать за¬
рождающимся птицам,— сказал подошедший учитель.
—	Это как наша мама. Она всё нам отдаёт. Всё, каж¬
дую капельку...— грустно, по-взрослому сказал кто-то из
ребят и, должно быть застеснявшись этих нежных слов,
произнесённых впервые в жизни, недовольно крикнул: —
А ну пошли стадо догонять!
И все весело побежали от капалухиного гнезда. Капа¬
луха сидела на сучке, вытянув вслед нам шею. Но глаза
её уже не следили за нами. Они целились на гнездо, и,
как только мы немного отошли, она плавно слетела с
дерева, заползла в гнездо, распустила крылья и замерла.
Глаза её начали затягиваться дрёмной плёнкой. Но вся
она была настороже, вся напружена. Сердце капалухи би¬
лось сильными толчками, наполняя теплом и жизнью че¬
тыре крупных яйца, из которых через неделю-две, а может,
и через несколько дней появятся головастые глухарята.

ЗАЧЕМ Я УБИЛ КОРОСТЕЛЯ?
Это было давно, лет, может, сорок назад. Ранней осе¬
нью я возвращался с рыбалки по скошенному лугу и воз¬
ле небольшой, за лето высохшей бочажины, поросшей
тальником, увидел птицу.
Она услышала меня, присела в скошенной щетинке
осоки, притаилась, но глаз мой чувствовала, пугалась его
и вдруг бросилась бежать, неуклюже заваливаясь набок.
От мальчишки, как от гончей собаки, не надо убе¬
гать — непременно бросится он в погоню, разожжётся в
нём дикий азарт. Берегись тогда живая душа!
Я догнал птицу в борозде и, слепой от погони, охот¬
ничьей страсти, захлестал её сырым удилищем.
Я взял в руки птицу с завядшим, вроде бы бескост¬
ным тельцем. Глаза её были прищемлены мёртвыми, бес¬
цветными веками, шейка, будто прихваченный морозом
лист, болталась. Перо было желтовато, со ржавинкой по
бокам, а спина словно бы темноватыми гнилушками
посыпана.
ззз

Я узнал птицу — это был коростель. Дергач по-нашему.
Все его друзья-дергачи покинули наши места, отправились
в теплые края — зимовать. А этот уйти не" смог. У него
не было одной лапки — в сенокос он попал под литовку.
Вот потому-то он и бежал от меня так неуклюже, потому
я и догнал его.
И худое, почти невесомое тельце птицы ли, нехитрая
ли окраска, а может, и то, что без ноги была она, но до
того мне сделалось жалко её, что стал я руками выгре¬
бать ямку в борозде и хоронить так просто, сдуру загуб¬
ленную живность.
Я вырос в семье охотника и сам потом сделался охот¬
ником, но никогда не стрелял без надобности. С нетерпе¬
нием и виной, уже закоренелой, каждое лето жду я до¬
мой, в русские края, коростелей.
Уже черёмуха отцвела, купава осыпалась, чемерица по
четвёртому листу пустила, трава в стебель двинулась,
ромашки по. угорам сыпанули и соловьи на последнем из-
дыхе допевают песни.
Но чего-то не хватает ещё раннему лету, чего-то недо¬
стаёт ему, чем-то недооформилось оно, что ли.
И вот однажды, в росное утро, за речкой, в лугах,
покрытых ещё молодой травой, послышался скрип коро¬
стеля. Явился, бродяга! Добрался-таки! Дёргает-скрипит!
Значит, лето полное началось, значит, сенокос скоро,
значит, всё в порядке.
И всякий год вот так. Томлюсь и жду я коростеля,
шушаю себе, что это тот давний дергач каким-то чудом
уцелел и подаёт мне голос, прощая того несмышлёного,
азартного парнишку.
Теперь я знаю, как трудна жизнь коростеля, как да¬
леко ему добираться к нам, чтобы известить Россию о
зачавшемся лете.
Зимует коростель в Африке и уже в апреле покидает
её, торопится туда, «где зори маковые вянут, как жар по¬
забытого костра, где в голубом рассвете тонут зеленокуд¬
рые леса, где луг ещё косой не тронут, где васильковые
глаза...*. Идёт, чтобы свить гнездо и вывести потомство,
выкормить его и поскорее унести ноги от гибельной зимы.
Не приспособленная к полёту, но быстрая на бегу,
птица эта вынуждена два раза в году перелетать Среди¬
332

земное море. Много тысяч коростелей гибнет в пути и
особенно при перелёте через море.
Как идёт коростель, где, какими путями — мало кто
знает. Лишь один город попадает на пути этих птиц —
небольшой древний город на юге Франции. На гербе горо¬
да изображён коростель. В те дни, когда идут коростели
по городу, здесь никто не работает. Все люди справляют
праздник и пекут из теста фигурки этой птицы, как у
нас, на Руси, пекут жаворонков к их прилёту.
Птица коростель во французском старинном городе счи¬
тается священной, и если бы я жил там в давние годы,
меня приговорили бы к смерти.
Но я живу далеко от Франции. Много уже лет живу и
всякого навидался. Был на войне, в людей стрелял, и они
в меня стреляли.
Но отчего же, почему же, как заслышу я скрип коро¬
стеля за речкой, дрогнет моё сердце и снова навалится на
меня одно застарелое мучение: зачем я убил коростеля?
Зачем?

СОДЕРЖАНИЕ
РУССКИЕ НАРОДНЫЕ СКАЗКИ
В ОБРАБОТКЕ А.АФАНАСЬЕВА
За скалочку-гусочку 	6
Иван Быкович	И
Семилетка	22
СКАЗКИ НАРОДОВ МИРА
Сказка про кота, петуха и серп	28
Три апельсина	33
СКАЗКИ РУССКИХ И ЗАРУБЕЖНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ XIX ВЕКА
П.П. ЕРШОВ
Конек - Горбунок	42
БРАТЬЯ ГРИММ
Белоснежка и Краснозорька		114
Г.Х. АНДЕРСЕН
Свинопас	 122
ПРОИЗВЕДЕНИЯ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ XIX ВЕКА
И.А. КРЫЛОВ
Квартет	128
Слон и Моська	130
Лисица и виноград	131
А.С. ПУШКИН
Сказка о мертвой царевне и семи богатырях	132
И. В. ГОГОЛЬ
Вечер накануне Ивана Купала	149
МАО. ЛЕРМОНТОВ
Два великана	.165
Ашик-Кериб. Турецкая сказка	166
И. С. ТУРГЕНЕВ
Бежин луг	174
334

СКАЗКИ РУССКИХ И ЗАРУБЕЖНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ XX ВЕКА
K.F ПАУСТОВСКИЙ
Похождения жука-носорога	195
А.П. ПЛАТОНОВ
Солдат и царица	201
К. ЧАПЕК
Птичья сказка	209
Д. РОДАРИ
Сказки по телефону
Про Аполлонию, которая лучше
всех умела варить варенье	216
Дорога, которая никуда не ведет	218
Как один мальчик играл с палкой	221
Кристальный Джакомо	223
Голубой светофор	225
Колодец в Кашина Пьяна	226
ПРОИЗВЕДЕНИЯ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ XX ВЕКА
И.А. БУНИН
В деревне	230
Л.Н. АНДРЕЕВ
Петька на даче	237
КС. ШМЕЛЕВ
Мой Марс	247
A.	И. КУПРИН
Тапер	277
М. М. ЗОЩЕНКО
Елка	291
Калоши и мороженое	295
Не надо врать	299
Тридцать лет спустя	303
М.М. ПРИШВИН
Ярик	307
Предательская колбаса	312
В. И. БЕЛОВ
Вовка-сатюк	315
B.	И АСТАФЬЕВ
Белогрудка	325
Капалуха	329
Зачем я убил коростеля?	331