/
Author: Губанова Г.
Tags: языкознание и языки лингвистика мировая литература история и критика художественная литература литературоведение 9 класс внеклассное чтение
ISBN: 5-17-009825-1
Year: 2001
Text
РОДНИЧОК
КНИГА ДДЯ ВНЕКЛАССНОГО ЧТЕНИЯ
Н.М. КАРАМЗИН
1766-1826
Д.И. ФОНВИЗИН
1745-1792
А.С. ПУШКИН
1799-1837
К.Ф. РЫЛ I КВ
1795 1826
В .А. ЖУКОВСКИИ
1783-1852
К.Н. БАТЮШКОВ
1787-1855
М.Ю. ЛЕРМОНТОВ
^ 1814-1841 ,
Н.В. ГОГОЛЬ
1809-1852
УДК 81/821.0
ББК 83.3(0)я7
Л64
Художники:
В. Глущенков, Н. Захаров, А. Катин, Ю. Кравец,
К. Фадин, И. Цыганков, В. Юдин
Оформление:
В. Глущенков, Ю. Кравец, И. Цыганков
Допущено
Министерством образования
Российской Федерации
Подписано в печать 12.07.2001
Формат 60x90/16. Уел. печ. л. 25. Бумага офсетная.
Гарнитура Школьная. Печать офсетная
Тираж 10 000 экз. Заказ № 1955.
Л64 Литература: Книга для внеклассного чтения: 9 кл. - Тула:
ООО «Издательство «Родничок»; М.: ООО «Издательство Аст-
рель»: ООО «Издательство АСТ», 2001. — 400 с.: ил.
ISBN 5-17-009825-1 (ООО «Издательство ACT»)
ISBN 5-89624-025-2 (ООО «Издательство «Родничок»)
ISBN 5-271-02424-5 (ООО «Издательство Астрель»)
УДК 81/821.0
ББК 83.3(0)я7
ISBN 5-17-009825-1 (ООО «Издательство АСТ»)
ISBN 5-89624-025-2 (ООО «Издательство «Родничок»)
ISBN 5-271-02424-5 (ООО «Издательство Астрель»)
© ООО «Издательство «Родничок», 1999
© ООО «Издательство Астрель», 2001
ДРЕВНЕРУССКАЯ
ЛИТЕРАТУРА
СЛОВО О ПОГИБЕЛИ РУССКОЙ ЗЕМЛИ
0 светло светлая и украсно украшенная земля Русская!
И многими красотами удивлена еси: озерами многими, ре¬
ками и кладязьми местночтимыми, горами крутыми, хол¬
мами высокими, дубравами частыми, полями дивными,
зверьми разноличными, садами обительными1, домами цер¬
ковными и князьями грозными, боярами честными, вель¬
можами многими — всего еси исполнена земля Русская, о
правоверная вера христианская.
Отселе до угор и до ляхов и до чехов, от чехов до ятвягов
и от ятвягов до литвы и до немец, от немец до корелы, от
корелы до Устюга, где живут тоймичи-язычники, и за
Дышущим морем, от моря до болгар, от болгар до буртас, от
буртас до черемис1 2, от черемис до мордвы,— то все покорено
было богом христианскому народу: великому князю Всеволо¬
ду, отцу его Юрыо3, князю Киевскому, деду его Володимиру
Мономаху, которым половцы детей своих в колыбели пуга¬
ли. А литва из болота на свет не выбиралась. А угры укреп¬
ляли каменные города железными воротами, чтобы Володи-
мир на них не ходил войной. А немцы радовались, будучи
далече за синим морем. Буртасы, черемисы, веда и мордва
бортничали на князя великого Володимира4. И царь Мануил
Царьградский, опас5 6 имея, послал к нему великие дары,
дабы великий князь Владимир Царяграда у него не взял.
А в те дни болезнь8 христианам от великого Ярослава,
и до Володимира, и до нынешнего Ярослава, и до брата его
Юрья7, князя Владимирского.
1 Обительный — монастырский.
2 Ятвяги — литовское племя. Тоймичи — финское племя, обитавшее
на реке Тойме, притоке Северной Двины. Дышущее море — Северный
Ледовитый океан с его приливами и отливами. Болгары — волжские бол¬
гары. Буртасы — мордовское племя. Черемисы — марийцы.
3 Всеволод — Всеволод Большое Гнездо. Юрий — Юрий Долгорукий.
4 Буртасы... веда и мордва бортничали на князя... Воло¬
димира.— Веда —мордовское племя. Бортничать — собирать мед ди¬
ких пчел. Автор образно говорит, что эти племена платили дань Владимиру
Мономаху.
5 Опас — опасение, страх.
6 Болезнь —беда, горе.
7 Великий Ярослав — Ярослав Мудрый. Володимир — Владимир
Мономах. Нынешний Ярослав — Ярослав Всеволодович, отец Алек¬
сандра Невского. Юрий — Юрий (Георгий) Всеволодович, при нем татары
взяли Владимир в 1237 году.
7
ЗАДОНЩИНА
Князь великий Дмитрий Иванович*1 со своим братом,
князем Владимиром Андреевичем*, и со своими воеводами
был на пиру у Микулы Васильевича*, и сказал он: ♦При¬
шла к нам весть, братья, что царь Мамай* стоит у быстро¬
го Дона, пришел он на Русь и хочет идти на нас в Залес¬
скую землю*».
Пойдем, братья, в северную сторону — удел сына Ноева
Афета, от которого берет свое начало православный русский
народ. Взойдем на горы Киевские, взглянем на славный
Днепр, а потом и на всю землю Русскую. И после того по¬
смотрим на земли восточные — удел сына Ноева Сима*, от
которого пошли хинове — поганые татары, басурманы. Вот
они-то на реке на Каяле* и одолели род Афетов. С той по¬
ры земля Русская невесела; от Калкской битвы до Мамаева
побоища тоской и печалью охвачена, плачет, сыновей сво¬
их поминая — князей, и бояр, и удалых людей, которые
оставили дома свои, жен и детей, и все достояние свое, и,
заслужив честь и славу мира этого, головы свои положили
за землю за Русскую и за веру христианскую.
Стародавние дела и жалость Русской земли описал я по
книжным сказаньям, а далее опишу жалость и похвалу
великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его, князю
Владимиру Андреевичу.
Братья и друзья, сыновья земли Русской! Соберемся
вместе, составим слово к слову, возвеселим Русскую землю,
отбросим печаль в восточные страны — в удел Симов, и
восхвалим победу над поганым Мамаем, а великого князя
Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андре¬
евича, прославим! И скажем так: лучше ведь, братья, воз¬
вышенными словами вести нам этот рассказ про поход
великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя
Владимира Андреевича, потомков святого великого князя
Владимира Киевского. Начнем рассказывать о их деяниях
по делам и по былям... Вспомним давние времена, восхва¬
лим вещего Бояна, искусного гусляра в Киеве. Тот ведь ве¬
щий Боян*, перебирая быстрыми своими перстами живые
струны, пел русским князьям славы: первую славу велико-
1 Примечания, объяснения непонятных слов, помеченных одной звездоч¬
кой, даны на с. 19—20.
8
му князю киевскому Игорю Рюриковичу*, вторую — вели¬
кому князю Владимиру Святославичу Киевскому, третью —
великому князю Ярославу Владимировичу.
Я же помяну рязанца Софония и восхвалю песнями, под
звонкий наигрыш гуслей, нашего великого князя Дмитрия
Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича,
потомков святого великого князя Владимира Киевского.
Воспоем деяния князей русских, постоявших за веру хри¬
стианскую!
А от Калкской битвы до Мамаева побоища сто шестьде¬
сят лет. И вот князь великий Дмитрий Иванович и брат
его, князь Владимир Андреевич, помолившись богу и пре¬
чистой его матери, укрепив ум свой силой, закалив сердца
свои мужеством, преисполнившись ратного духа, урядили
свои храбрые полки в Русской земле и помянули прадеда
своего, великого князя Владимира Киевского.
О жаворонок, летняя птица, радостных дней утеха,
взлети к синим небесам, взгляни на могучий город Москву,
воспой славу великому князю Дмитрию Ивановичу и брату
его, князю Владимиру Андреевичу! Словно бурей занесло
соколов из земли Залесской в поле Половецкое! Звенит
слава по всей земле Русской: в Москве кони ржут, трубы
трубят в Коломне, бубны бьют в Серпухове, стоят знамена
русские у Дона великого на берегу.
Звенят колокола вечевые в Великом Новгороде, собрались
мужи новгородские у храма святой Софии и говорят так:
«Неужто нам, братья, не поспеть на подмогу к великому
князю Дмитрию Ивановичу?» И как только слова эти про¬
молвили, уже как орлы слетелись. Нет, то не орлы слете¬
лись — выехали посадники* из Великого Новгорода и с ними
семь тысяч войска к великому князю Дмитрию Ивановичу и
брату его, князю Владимиру Андреевичу, на помощь.
К славному городу Москве съехались все князья русские
и говорили таково слово: «У Дона стоят татары поганые, Ма-
май-царь у реки Мечи*, между Чуровым и Михайловым, хо¬
тят реку перейти и с жизнью своей расстаться нам во славу*.
И сказал князь великий Дмитрий Иванович: «Брат,
князь Владимир Андреевич, пойдем туда, прославим жиз¬
нью свою, удивим земли, чтобы старые рассказывали, а
молодые помнили! Испытаем храбрецов своих и реку Дон
кровью наполним за землю Русскую и за веру христиан¬
скую! *
9
И сказал всем князь великий Дмитрий Иванович:
«Братья и князья русские, гнездо мы великого князя Вла¬
димира Киевского! Не рождены мы на обиду ни соколу, ни
ястребу, ни кречету, ни черному ворону, ни поганому это¬
му Мамаю!»
О соловей, летняя птица, вот бы тебе, соловей, пеньем
своим прославить великого князя Дмитрия Ивановича и
брата его князя Владимира Андреевича, и из земли Литов¬
ской двух братьев Ольгердовичей, Андрея и брата его
Дмитрия*, да Дмитрия Волынского*! Те ведь — сыновья
Литвы храбрые, кречеты в ратное время и полководцы
прославленные, под звуки труб их пеленали, под шлемами
лелеяли, с конца копья они вскормлены, с острого меча
вспоены в Литовской земле.
Молвит Андрей Ольгердович своему брату: «Брат Дмит¬
рий, два брата мы с тобой, сыновья Ольгердовы, а внуки
мы Гедиминовы*, а правнуки мы Сколомендовы, Соберем,
брат, любимых панов удалой Литвы, храбрых удальцов, и
сами сядем на своих борзых коней и поглядим на быстрый
Дон, напьемся из него шлемом воды, испытаем мечи свои
литовские о шлемы татарские, а сулицы* немецкие о коль¬
чуги басурманские!»
И сказал ему Дмитрий: «Брат Андрей, не пощадим
жизни своей за землю за Русскую, и за веру христиан¬
скую, и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича! Уже
ведь, брат, стук стучит и гром гремит в белокаменной
Москве. То ведь, брат, не стук стучит, не гром гремит, то
стучит могучая рать великого князя Дмитрия Ивановича,
гремят удальцы русские золочеными доспехами и червле¬
ными щитами. Седлай, брат Андрей, своих борзых коней, а
мои уже готовы — раньше твоих оседланы. Выедем, брат, в
чистое поле и сделаем смотр своим полкам,— сколько,
брат, с нами храбрых литовцев. А храбрых литовцев с на¬
ми семьдесят тысяч латников».
Вот уже, братья, подули сильные ветры с моря к устьям
Дона и Днепра, принесли грозные тучи на Русскую землю,
из них выступают кровавые зарницы, и в них трепещут
синие молнии. Быть стуку и грому великому на речке
Непрядве, меж Доном и Днепром, покрыться трупами чело¬
веческими полю Куликову, потечь кровью Непрядве-реке!
Вот уже заскрипели телеги меж Доном и Днепром, идут
хинове на Русскую землю! Набежали серые волки с устьев
10
Дона и Днепра, воют, притаившись на реке Мече, хотят
ринуться на Русскую землю. То не серые волки были —
пришли поганые татары, хотят пройти войной всю Рус¬
скую землю.
Тогда гуси загоготали и лебеди крыльями заплескали.
Нет, то не гуси загоготали и не лебеди крыльями заплеска¬
ли: то поганый Мамай пришел на Русскую землю и воинов
своих привел. А уже гибель их подстерегают крылатые
птицы, паря под облаками, вороны неумолчно грают, а
галки по-своему говорят, орлы клекочут, волки грозно во¬
ют, а лисицы брешут, кости чуя.
Русская земля, ты теперь как за царем за Соломоном
побывала*.
А уже соколы, и кречеты, и белозерские ястребы рвутся
с золотых колодок из каменного города Москвы, обрывают
шелковые путы, взвиваясь под синие небеса, звоня золоче¬
ными колокольчиками на быстром Дону, хотят ударить на
несчетные стада гусиные и лебединые,— то богатыри и
удальцы русские хотят ударить на великие силы поганого
царя Мамая.
Тогда князь великий Дмитрий Иванович вступил в зо¬
лотое свое стремя, сел на своего борзого коня, и взял свой
меч в правую руку, и помолился богу и пречистой его
матери. Солнце ему ясно на востоке сияет и путь указует,
а Борис и Глеб молитву возносят за сродников своих.
Что шумит, что гремит рано пред рассветом? То князь
Владимир Андреевич полки устанавливает и ведет их к ве¬
ликому Дону. И молвил он брату своему, великому князю
Дмитрию Ивановичу: «Не поддавайся, брат, поганым тата¬
рам — ведь поганые уже поля русские топчут и вотчину
нашу отнимают!»
И сказал ему князь великий Дмитрий Иванович: «Брат
Владимир Андреевич! Два брата мы с тобой, а внуки мы
великого князя Владимира Киевского. Воеводы у нас уже
поставлены — семьдесят бояр, и отважны князья белозер¬
ские Федор Семенович и Семен Михайлович, да Микула
Васильевич, да оба брата Ольгердовичи, да Дмитрий Во¬
лынский, да Тимофей Волуевич, да Андрей Серкизович,
да Михайло Иванович, а воинов с нами — триста тысяч
латников. А воеводы у нас надежные, а дружина в боях
испытанная, а кони под нами борзые, а доспехи на нас
золоченые, а шлемы черкасские, а щиты московские, а
11
сулицы немецкие, а кинжалы фряжские*, а мечи булат¬
ные; а пути им известны, а переправы для них наведены,
и все как один готовы головы свои положить за землю за
Русскую и за веру христианскую. Словно живые трепещут
стяги, жаждут воины себе чести добыть и имя свое про¬
славить*. г
Уже ведь те соколы и кречеты и белозерские ястребы
за Дон скоро перелетели и ударили по несметным стадам
гусиным и лебединым. То ведь были не соколы и не кре¬
четы,— то обрушились русские князья на силу татарскую.
И ударили копья каленые о доспехи татарские, загремели
мечи булатные о шлемы хиновские на поле Куликовом на
речке Непрядве.
Черна земля под копытами, костями татарскими поля
усеяны, а кровью их земля залита. Это сильные рати со¬
шлись вместе и растоптали холмы и луга, а реки, потоки
и озера замутились. Кликнул Див в Русской земле, велит
послушать грозным землям. Понеслась слава к Железным
Воротам, и к Орначу, к Риму, и к Кафе* по морю, и к
Тырнову*, а оттуда к Дарьграду на похвалу русским
князьям: Русь великая одолела рать татарскую на поле Ку¬
ликовом, на речке Непрядве.
На том поле грозные тучи сошлись, а из них беспре¬
рывно молнии сверкали и гремели громы великие. То ведь
сошлись русские сыновья с погаными татарами за свою
великую обиду. Это сверкали доспехи золоченые, а греме¬
ли князья русские мечами булатными о шлемы хинов¬
ские.
А бились с утра до полудня в субботу на Рождество свя¬
той Богородицы*.
Не туры возревели у Дона великого на поле Куликовом.
То ведь не туры побиты у Дона великого, а посечены
князья русские, и бояре, и воеводы великого князя Дмит¬
рия Ивановича. Полегли побитые погаными татарами
князья белозерские, Федор Семенович и Семен Михайлович,
да Тимофей Волуевич, да Микула Васильевич, да Андрей
Серкизович, да Михайло Иванович и много иных из дру¬
жины.
Пересвета-чернеца, брянского боярина, на место суда*
привели. И сказал Пересвет-чернец великому князю Дмит¬
рию Ивановичу: «Лучше нам убитыми быть, нежели в
плен попасть к поганым татарам!* Поскакивает Пересвет
12
на своем борзом коне, золочеными доспехами сверкая, а
уже многие лежат посечены у Дона великого на берегу.
В такое время старому человеку следует юность вспом¬
нить, а удалым людям мужество свое испытать. И говорит
Ослябя-чернец своему брату старцу Пересвету: «Брат Пере-
свет, вижу на теле твоем раны тяжкие, уже, брат, лететь
голове твоей на траву ковыль, а сыну моему Якову лежать
на зеленой ковыль-траве на поле Куликовом, на речке
Непрядве, за веру христианскую, и за землю Русскую, и за
обиду великого князя Дмитрия Ивановича*.
И в ту пору по Рязанской земле около Дона ни пахари,
ни пастухи в поле не кличут, лишь вороны не переставая
каркают над трупами человеческими, страшно и жалостно
было это слышать тогда; и трава кровью залита была, а
деревья от печали к земле склонились.
Запели птицы жалостные песни — запричитали все кня¬
гини и боярыни и все воеводские жены по убитым. Жена
Микулы Васильевича Марья рано поутру плакала на забра¬
лах стен московских, так причитая: «О Дон, Дон, быстрая
река, прорыла ты каменные горы и течешь в землю Поло¬
вецкую. Принеси на своих волнах моего господина Микулу
Васильевича ко мне!» И жена Тимофея Волуевича Федосья
тоже плакала, так причитая: «Вот уже веселие мое поник¬
ло в славном городе Москве, и уже не увижу я своего госу¬
даря Тимофея Волуевича живым!* А Андреева жена Марья
да Михайлова жена Аксинья на рассвете причитали: «Вот
уже для нас обеих солнце померкло в славном городе Моск¬
ве, домчались к нам с быстрого Дона горестные вести, неся
великую печаль: повержены наши удальцы с борзых коней
на суженом месте на поле Куликовом, на речке Непрядве!*
А уже Див кличет под саблями татарскими, а русским
богатырям быть израненными.
Щуры* запели жалостные песни в Коломне на забралах
городских стен*, на рассвете в воскресенье, в день Акима и
Анны. То ведь не щуры рано запели жалостные песни —
запричитали жены коломенские, приговаривая так: «Моск¬
ва, Москва, быстрая река, зачем унесла на своих волнах
ты мужей наших, от нас в землю Половецкую?» Так го¬
ворили они: «Можешь ли ты, господин князь великий, вес¬
лами Днепр загородить, а Дон шлемами вычерпать, а Ме-
чу-реку трупами татарскими запрудить? Замкни, государь
князь великий, у Оки-реки ворота, чтобы больше поганые
13
татары к нам не ходили- Уже ведь мужья наши побиты на
ратях*.
В тот же день, в субботу, на Рождество святой Богоро-
ди. разгромили христиане полки поганых на поле Кули¬
ково на речке Непрядве.
И, кликнув клич, ринулся князь Владимир Андреевич со
своей ратью на полки поганых татар, золоченым шлемом
посвечивая. Гремят мечи булатные о шлемы хиновские.
И восхвалил он брата своего, великого князя Дмитрия
Ивановича: «Брат Дмитрий Иванович, в злое время горь¬
кое ты нам крепкий щит. Не уступай, князь великий, со
своими великими полками, не потакай крамольникам!
Уже ведь поганые татары поля наши топчут и храброй
дружины нашей много побили — столько трупов челове¬
ческих, что борзые кони не могут скакать: в крови по
колено бродят. Жалостно ведь, брат, видеть столько крови
христианской. Не медли, князь великий, со своими боя¬
рами*.
И сказал князь великий Дмитрий Иванович своим боя¬
рам: «Братья, бояре и воеводы, и дети боярские, здесь ва¬
ши московские сладкие меды и великие места1 Тут-то и
добудьте себе места и женам своим. Тут, братья, старый
должен помолодеть, а молодой честь добыть».
И воскликнул князь великий Дмитрий Иванович: «Гос¬
поди боже мой, на тебя уповаю, да не будет на мне позора
никогда, да не посмеются надо мной враги мои!* И помо¬
лился он богу, и пречистой его матери, и всем святым, и
прослезился горько, и утер слезы.
И тогда, как соколы, стремглав полетели на быстрый
Дон. То ведь не соколы полетели: поскакал князь великий
Дмитрий Иванович со своими полками за Дон, а за ним
и все русское войско. И сказал: «Брат, князь Владимир
Андреевич,— тут, брат, изопьем медовые чары круговые,
нападем, брат, своими полками сильными на рать татар
поганых*.
И начал тогда князь великий наступать. Гремят мечи
булатные о шлемы хиновские. Поганые прикрыли головы
свои руками своими. И вот поганые бросились вспять. Ве¬
тер ревет в стягах великого князя Дмитрия Ивановича, по¬
ганые спасаются бегством, а русские сыновья широкие поля
кликом огородили и золочеными доспехами осветили. Уже
встал тур на бой!
14
Тогда князь великий Дмитрий Иванович и брат его,
князь Владимир Андреевич, полки поганых вспять повер¬
нули и начали их бить и сечь беспощадно, тоску на них
наводя. И князья их попадали с коней, а трупами татар¬
скими поля усеяны и кровью их реки потекли. Тут рассы¬
пались поганые в смятении и побежали непроторенными
дорогами в лукоморье, скрежеща зубами и раздирая лица
свои, так приговаривая: «Уже нам, братья, в земле своей
не бывать, и детей своих не видать, и жен своих не лас¬
кать, а ласкать нам сырую землю, а целовать нам зеленую
мураву, а в Русь ратью нам не хаживать и даней нам у
русских князей не прашивать». Вот уже застонала земля
татарская, бедами и горем наполнившись; пропала охота у
царей и князей их на Русскую землю ходить. Уже веселье
их поникло.
Теперь уже русские сыновья захватили татарские узо¬
рочья, и доспехи, и коней, и волов, и верблюдов, и вина,
и сахар, и дорогие убранства; тонкие ткани и шелка везут
женам своим. И вот уже русские жены забряцали татар¬
ским золотом.
Уже по Русской земле разнеслось веселье и ликованье.
Преодолела слава русская хулу поганых. Уже низвергнут
Лив на землю, а гроза и слава великого князя Дмитрия
Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича, по
всем землям пронеслись. Стреляй, князь великий, по всем
землям, рази, князь великий, со своей храброй дружиной
поганого Мамая-хиновина за землю Русскую, за веру хри¬
стианскую. Уже поганые оружие свое побросали, а головы
свои склонили под мечи русские. И трубы их не трубят, и
приуныли голоса их.
И метнулся поганый Мамай от своей дружины серым
волком и прибежал к Кафе-городу. И молвили ему фряги:
«Что же это ты, поганый Мамай, заришься на Русскую
землю? Ведь побила теперь тебя орда Залесская. Далеко
тебе до Батыя-царя: у Батыя-царя было четыреста тысяч
латников, и полонил он всю Русскую землю от востока и
до запада. Наказал тогда бог Русскую землю за ее согре¬
шения. И ты пришел на Русскую землю, царь Мамай, с
большими силами, с девятью ордами и семьюдесятью
князьями. А ныне ты, поганый, бежишь сам-девят в луко¬
морье, не с кем тебе зиму зимовать в поле. Видно, тебя
князья русские крепко попотчевали: нет с тобой ни князей,
15
ни воевод! Видно, сильно упились у быстрого Дона на поле
Куликовом, на траве-ковыле! Беги-ка ты, поганый Мамай,
от нас за темные леса!*
Как милый младенец у матери своей земля Русская: его
мать ласкает, а за баловство розгой сечет, а за добрые дела
хвалит. Так и господь бог помиловал князей русских, вели¬
кого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Влади¬
мира Андреевича, меж Дона и Днепра, на поле Куликовом,
на речке Непрядве.
И стал великий князь Дмитрий Иванович со своим бра¬
том, с князем Владимиром Андреевичем, и с остальными
своими воеводами на костях* на поле Куликовом, на речке
Непрядве. Страшно и горестно, братья, было в то время
смотреть: лежат трупы христианские словно сенные стога у
Дона великого на берегу, а Дон-река три дня кровью тек¬
ла. И сказал князь великий Дмитрий Иванович: «Сосчи¬
тайтесь , братья, скольких у нас воевод нет и скольких мо¬
лодых людей недостает?*
Тогда отвечает Михайло Александрович, московский боя¬
рин, князю Дмитрию Ивановичу: «Господин князь великий
Дмитрий Иванович! Нет, государь, у нас сорока бояр москов¬
ских, двенадцати князей белозерских, тридцати новгород¬
ских посадников, двадцати бояр коломенских, сорока бояр
серпуховских, тридцати панов литовских, двадцати бояр
переяславских, двадцати пяти бояр костромских, тридцати
пяти бояр владимирских, пятидесяти бояр суздальских, со¬
рока бояр муромских, семидесяти бояр рязанских, тридцати
четырех бояр ростовских, двадцати трех бояр дмитровских,
шестидесяти бояр можайских, тридцати бояр звенигород¬
ских, пятнадцати бояр угличских. А посечено безбожным
Мамаем двести пятьдесят три тысячи. И помиловал бог
Русскую землю, а татар пало бесчисленное множество».
И сказал князь великий Дмитрий Иванович: «Братья,
бояре и князья и дети боярские, суждено вам то место меж
Дона и Днепра, на поле Куликовом, на речке Непрядве.
Положили вы головы свои за святые церкви, за землю за
Русскую и за веру христианскую. Простите меня, братья, и
благословите в этом веке и в будущем. Пойдем, брат, князь
Владимир Андреевич, во свою Залесскую землю к славному
городу Москве и сядем, брат, на своем княжении, а чести
мы, брат, добыли и славного имени!»
Богу нашему слава.
16
ПРИМЕЧАНИЯ
С. 8. Дмитрий Иванович Донской (1350—1389) — великий князь
владимирский и московский.
Владимир Андреевич (1353—1410) — князь серпуховский, двою¬
родный брат Дмитрия Ивановича Донского; их отцы — Иван Иванович
(1326—1359) и Андрей Иванович (1327—1353) были родными братьями,
детьми Ивана I Даниловича Калиты (1304—1340).
Микула Васильевич Вельяминов (погиб в 1380 г. на Кулико¬
вом поле) — московский боярин, воевода, свояк Дмитрия Донского: они
были женаты на сестрах, дочерях великого князя суздальского Дмитрия
Константиновича (1323—1383). Женою Дмитрия была Евдокия, а Мику-
лы — Мария.
Царь Мамай (уб. 1380) — темник, т. е. военачальник, под командой
которого находилась «тьма» (10 тыс.) воинов, был женат на дочери хана
Золотой Орды Бердибека (ум. 1361) и фактически правил Ордой с конца
1350-х годов; в 1379 г. полностью захватил власть в свои руки; именовался
царем, так как не принадлежал к ханскому роду: ханский титул в Орде
сохранялся только за потомками Чингисхани.
Залесская земля — так со времен Киевской Руси ниаыволи Северо-
Восточную Русь, главные центры которой — Ростов, Суздаль, Муром, Ярос¬
лавль и др.— действительно находились «за лесом* — обширным лесным
массивом, находившимся в междуречье верховьев Днепри, Десны и Оки;
впоследствии эти леса вошли в историю под именем Брянских.
Удел сына Ноева Афета... удел... Сима.— Согласно библейской
легенде спасшийся на горе Арарат после всемирного потопа Ной разделил
землю между своими сыновьями: северо-западная ее чисть от г. Арират, т. е.
территория нынешней Европы, осталась Иафету (Афету), восточная (Средняя
Азия и Сибирь) — Симу, все расположенное к югу, т. е. Ближний Восток,—
Хаму. Будущая Русь таким образом возникла на земле, отданной Афету;
он же явился и как бы прародителем всех европейских народов. В свою оче¬
редь прародителем монголов, татар и других восточных, кочевых народов —
«бисурман* стал Сим. От Хима же произошли евреи, египтяне и другие
ближневосточные народы.
Ка яла —река, упоминается в «Слове о полку Нгореве* как место ги¬
бели Игорева воинства. Автор «Задонщины* использует это слово в букваль¬
ном значении как «река скорби», «река жалости, плача* («каяти* — по-
древнерусски «жалость», «плач но погибшим»), применительно к битве на
р. Колке 1223 г., где русские войска были разбиты, став жертвой восточного
коварства: не сумев одолеть русских в открытом бою, татаро-монголы напа¬
ли на них после заключенного перемирия, согласно которому русские вой¬
ска, перестроившись в походный из боевого порядка, должны были свободно
уйти в свои земли.
Боян, внук Велеса — Велес-Волос — славянский языческий бог,
покровитель скотоводства и пастухов, а также песенного искусства, начало
которому было положено пастушескими песнями. Боян как певец, песнотво¬
рец и назван поэтому внуком Велеса.
С. 9. Игорь Рюрикович.— Имеется в виду Игорь Старый (уб. 945),
княживший в Киеве с 912 г.
Посадники *— высшая выборная должность правителя в Новгороде (а
также в Пскове) до 1354 г.
У реки Мечи.—• Имеется в виду р. Красивая Меча, правый приток
17
Дона; протекает по территории современной Тульской и Липецкой областей,
впадает в Дон ниже г. Лебедянь.
С. 10. Братья О л ъ г ер д о ви ч и.— Сыновья великого князя литовско¬
го Ольгерда (Альгирдаса, ум. 1377) — Андрей, князь полоцкий, и Дмитрий,
князь брянский; несогласные с прозападной политикой своего отца перешли
на сторону московского князя Дмитрия Ивановича Донского; Андрей Оль-
гердович с 1378 г. княжил в Пскове, Дмитрий Ольгердович — в Переяслав-
ле-Залесском (с 1379 г.). Погибли в сражении на р. Ворскле в 1399 г.,
приняв участие в походе великого князя литовского Витовта (Витаутаса,
1350—1430) против ордынских войск под командованием Темиркутлуя.
Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский (ум. 1399) — князь,
внук Гедимина, шурин Дмитрия Донского, был женат на его сестре Анне;
второй воевода засадного полка, .решившего исход Куликовской битвы.
Внуки Гедиминовы.— Ольгерд был сыном великого князя литов¬
ского Гедимина (ум. 1341).
Сулида — короткое копье для метания.
С. 11. Как за царем Соломоном побывала.— В «Задонщине»
много реминисценций из «Слова о полку Игореве«. В данном случае имеет
место неверный перевод следующего восклицания автора «Слова»: «О Рус¬
ская земля! Уже за шеломянем еси!*. «За шеломянем» — т. е. «за холмом»,
превратилось в «за Соломоном», породив явную бессмыслицу: «...поганый
Мамай пришел на Русскую землю», а «Русская земля... как за царем Соло¬
моном побывала».
С. 12. Фряжские — генуэзские.
Кафа — генуэзская колония в Крыму, ныне — Феодосия.
Тырнов — Тырново, столица второго Болгарского царства (1187—
1389); ныне г. Велико-Тырноао.
Рождество святой Богородицы.— 8 сентября 1380 г.; в наше
время приходится на 21 сентября.
Место суда — т. е. место поединка, сражения, где победителем выхо¬
дит тот, кто борется за правое дело, кого поддерживает сам господь. Чернец
Пересвет, хотя и сам погиб в поединке с ордынцем Челубеем, но он поразил
противника значительно сильнее физически — «исполина видом», тем са¬
мым предопределив победу и русских войск, поддержанных господней волей.
Суженое место — то же, что и «место суда».
С. 13. Щур — птица семейства вьюрковых отряда воробьиных; к этому
семейству относятся также чиж, щегол, коноплянка и др.
Забрала (забрало) — галерея, навес, обычно деревянный, над крепост¬
ными стенами, предназначенный для защиты находящихся на стенах воинов
от летящих стрел.
С. 16. И стал... на костях...— т. е. оставил за собою поле боя, по¬
крытое телами («костями») убитых. Поставить церковь на кос¬
тях— значило поставить ее на месте массового захоронения воинов, брат¬
ской могилы.
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ
XVIII ВЕКА
Д. И. Фонвизин
1745 — 1792
БРИГАДИР
Комедия в пяти действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Бригадир1.
Ивану ш к а, сын его.
Бригадирша.
Советник1 2.
Советница, жена его.
Софья, дочь советничья.
Добролюбов.
Слуга советничий.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
ЯВЛЕНИЕ I
Театр представляет комнату, убранную ио-деревенски. Бригадир, в сюр¬
туке, ходит и курит табак. Сын его, в дезабилье3, кобеняся, пьет чай.
Советник, в казакине, смотрит в календарь. По другую сторону стоит
столик с чайным прибором, подле которого сидит Советница в дезабилье
и корнете4 и, жеманяся, чай разливает. Бригадирша сидит одаль и чу¬
лок вяжет. Софья также сидит одаль и шьет в тамбуре.
Советник (смотря в календарь). Так ежели бог благо¬
словит, то двадцать шестое число быть свадьбе.
Сын. Helas!5
Бригадир. Очень изрядно, добрый сосед. Мы хотя
друг друга и недавно узнали, однако это не помешало мне,
проезжая из Петербурга домой, заехать к вам в деревню с
женою и сыном. Такой советник, как ты, достоин быть
другом от армии бригадиру, и я начал уже со всеми вами
обходиться без чинов.
1 Бригадир — военное звание выше полковника и ниже генерала, су¬
ществовавшее в русской армии XVIII века.
2 Советник — звание чиновника (здесь — статский советник), а также
название некоторых должностей в дореволюционной России (советник гу¬
бернского правления).
3 Модное утреннее платье, предмет особой заботы щеголих XVIII века.
4 Чепце.
5 Увы! (Сын и Советница часто вставляют в свою речь французские сло¬
ва и выражения. В сносках дается перевод их на русский язык).
21
)
Советница. Для нас, сударь, фасоны не нужны. Мы
сами в деревне обходимся со всеми без церемонии.
Бригадирша. Ах! Мать моя! Да какая церемония меж
нами, когда (указывая на Советника) хочет он выдать за
нашего Иванушку дочь свою, а ты свою падчерицу, с бо¬
жиим благословением? А чтоб лучше на него, господа, по¬
ложиться было можно, то даете вы ей и родительское свое
награждение. На что тут церемония?
Советница. Ах! сколь счастлива дочь наша! Она идет
за того, который был в Париже. Ах! радость моя! Я доволь¬
но знаю, каково жить с тем мужем, который в Париже
не был.
Сын (вслушиваясь, приподнимает шишку колпака).
Madame!1 я благодарю вас за вашу учтивость. Признаюсь,
что я хотел бы иметь и сам такую жену, с которою бы я
говорить не мог языком, кроме французского. Наша
жизнь пошла бы гораздо счастливее.
Бригадирша. О! Иванушка! Бог милостив. Вы, конеч¬
но, станете жить лучше нашего. Ты, слава богу, в военной
службе не служил, и жена твоя не будет ни таскаться по
походам без жалованья, ни отвечать дома за то, чем в
строю мужа раздразнили. Мой Игнатий Андреевич выме¬
щал на мне вину каждого рядового.
Бригадир. Жена, не все ври, что знаешь.
Советник. Полно, соседушка. Не греши, ради бога. Не
гневи господа. Знаешь ли ты, какую разумную сожитель¬
ницу имеешь? Она годится быть коллегии президентом.
Вот как премудра Акулина Тимофеевна.
Бригадир. Премудра! Вот-на, соседушка. Ты, жалуя
нас, так говорить изволишь, а мне кажется, будто премуд¬
рость ее очень на глупость походит. Иное дело твоя Ав¬
дотья Потапьевна. О! я сказать ей могу, в глаза и за глаза,
что ума у нее целая палата. Я мужчина и бригадир, од¬
нако, ей-ей, рад бы потерять все мои патенты на чины,
которые купил я кровию моею, лишь бы только иметь
разум ее высокородия.
Сын. Dieu!1 2 Сколько прекрасных комплиментов, батюш¬
ка! тесть! матушка! теща! А сколько умов, голова головы
лучше.
1 Мадам — французское обращение к замужней женщине.
2 Боже!
22
Советник. А я могу и о тебе также сказать, дорогой
зятюшка, что в тебе путь будет. Прилежи только к делам,
читай больше.
Сын. К каким делам? Что читать?
Бригадир. Читать? Артикул и устав военный; не
худо прочесть также инструкцию межевую молодому чело¬
веку.
Советник. Паче всего изволь читать уложение и ука¬
зы. Кто их, будучи судьею, толковать умеет, тот, друг мой
зятюшка, нищим быть не может.
Бригадирша. Не худо пробежать также и мои рас¬
ходные тетрадки. Лучше плуты-люди тебя не обманут. Ты
тамо не дашь уже пяти копеек, где надобно дать четыре
копейки с денежкой.
Советница. Боже тебя сохрани от того, чтоб голова
твоя наполнена была иным чем, кроме любезных романов!
Кинь, душа моя, все на свете науки. Не поверишь, как та¬
кие книги просвещают. Я, не читав их, рисковала бы ос¬
таться навеки дурою.
Сын. Madame, вы говорите правду. О! Voua avez raison1.
Я сам, кроме романов, ничего не читывал, и для того-то я
таков, как вы меня видите.
Софья (в сторону). Для того-то ты и дурак.
Сын. Mademoiselle1 2, что вы говорить изволите?
Советник. Оставь ее, зятюшка. Она, не знаю о чем-то,
с ума сходит.
Софья. То, что я о вас думаю.
Сын. А что бы это было? Je vous pris3, не льстите мне.
Бригадир. О! это пройдет. У меня жена перед свадь¬
бою недели полторы без ума шаталась; однако после того
лет десятка с три в таком совершенном благоразумии
здравствует, что никто того и приметить не может, чтоб
она когда-нибудь была умнее.
Бригадирша. Дай бог тебе, батюшка, здоровье. Про¬
дли бог долгие твои веки; а я, с тобой живучи, ума не
потеряла.
Советник. Всеконечно, и мне весьма приятно, что
дочь моя иметь будет такую благоразумную свекровь.
1 Вы правы.
2 Мадемуазель — французское обращение к девушке.
3 Прошу вас.
23
Советница (вздыхает). Для чего моей падчерице и
не быть вашею снохой? Мы все дворяне. Мы все равны.
Советник. Она правду говорит. Мы равны почти во
всем. Ты, любезный друг и сват, точно то в военной служ¬
бе, что я в статской. Тебе еще до бригадирства распролома-
ли голову, а я до советничества в Москве ослеп в коллегии.
В утешение осталось только то, что меня благословил бог
достаточном, который нажил я в силу указов. Может быть,
я имел бы свой кусок хлеба и получше, ежели бы жена
моя не такая была охотница до корнетов, манжет и прочих
вздоров, не служащих ни к временному, ни к вечному бла¬
женству.
Советница. Неужели ты меня мотовкой называешь,
батюшка? Опомнись. Полно скиляжничать1. Я капабельна1 2
с тобою развестись, ежели ты еще меня так шпетить3 ста¬
нешь.
Советник. Без власти создателя и святейшего синода4
развестись нам невозможно. Вот мое мнение. Бог сочетает,
человек не разлучает.
Сын. Разве в России бог в такие дела мешается? По
крайней мере, государи мои, во Франции он оставил на
людское произволение — любить, изменять, жениться и
разводиться.
Советник. Да то во Франции, а не у нас, правоверных;
нет, дорогой зять! Как мы, так и жены наши, все в руце
создателя. У него все власы главы нашея изочтены суть.
Бригадирша. Ведь вот, Игнатий Андреевич. Ты меня
часто ругаешь, что я то и дело деньги да деньги считаю.
Как же это? Сам господь волоски наши считать изволит, а
мы, рабы его, мы и деньги считать ленимся,— деньги, ко¬
торые так редки, что целый парик изочтенных волосов на¬
силу алтын за тридцать достать можно.
Бригадир. Враки. Я не верю, чтоб волосы были у
всех считаны. Не диво, что наши сочтены. Я — бригадир,
и ежели у пяти классов волосов не считают, так у кого же
и считать их ему?
1 Скупиться, скряжничать.
2 Способна.
3 Укорять.
4 Синод — высший орган церковного управления в России до
1917 года.
24
Бригадирша. Не греши, мой батюшка, ради бога. У
него генералитет, штаб и обер-офицеры в одном ранге.
Бригадир. Ай, жена! Я тебе говорю, не вступайся.
Или я скоро сделаю то, что и впрямь на твоей голове не¬
чего считать будет. Как бы ты бога-то узнала побольше,
так бы ты такой пустоши и не болтала. Как можно по¬
думать, что богу, который все знает, не известен будто наш
табель о рангах?1 Стыдное дело.
Советница. Оставьте такие разговоры. Разве нельзя о
другом дискюрировать1 2? Выбрали такую сурьезную мате¬
рию, которую я не понимаю.
Бригадир. Я и сам, матушка, не говорю того, чтоб
забавно было спорить о такой материи, которая не принад¬
лежит ни до экзерциции, ни до баталий3, и ничего такого,
что бы...
Советник. Что бы по крайней мере хотя служило к
должности судьи, истца или ответчика. Я сам, правду ска¬
зать, неохотно говорю о том, о чем, разговаривая, не мож¬
но сослаться ни на указы, ни на уложенье.
Бригадирша. Мне самой скучны те речи, от которых
нет никакого барыша. (К Советнице). Переменим, свет
мой, речь. Пожалуйста, скажи мне, что у вас идет людям,
застольное или деньгами?4 Свой ли овес едят лошади, или
купленный?
Сын. C’est plus interessant5.
Советница. Шутишь, радость. Я почему знаю, что ест
вся эта скотина?
Советник (к жене). Не стыди меня! Матушка Акули¬
на Тимофеевна, люди наши едят застольное. Не прогневай¬
ся на жену мою. Ей до того дела нет: хлеб и овес я сам
выдаю.
Бригадирша. Так-то у меня мой Игнатий Андреич:
ему ни до чего дела нет. Я одна хожу в анбары.
Советник (в сторону). Сокровище, а не женщина! Ка-
1 Табель о рангах — установленный Петром I порядок военных и
гражданских званий, насчитывавший четырнадцать классов. Бригадир и со¬
ветник — звания пятого класса.
2 Разговаривать.
3 Воинские упражнения, битвы.
4 То есть держит ли помещик для своих дворовых людей общий стол
или выдает им деньги на питание.
5 Это более интересно.
25
кие у нее медоточивые уста! Послушать ее только, так раб
греха и будешь: нельзя не прельститься.
Бригадир. Что ты это говоришь, сват? (В сторону.)
Здешняя хозяйка не моей бабе чета.
Советник. Хвалю разумное попечение твоей супруги о
домашней экономии.
Бригадир. Благодарен я за ее экономию. Она для нее
больше думает о домашнем скоте, нежели обо мне.
Бригадирша. Да как же, мой батюшка? Ведь скот о
себе думать не может. Так не надобно ли мне о нем поду¬
мать? Ты, кажется, и поумнее его, а хочешь, чтобы я за
тобою присматривала.
Бригадир. Слушай, жена, мне все равно, сдуру ли ты
врешь или из ума, только я тебе при всей честной компа¬
нии сказываю, чтобы ты больше рта не отворяла. Ей-ей,
будет худо.
Сын. Моп реге!1 Не горячитесь.
Бригадир. Что! Не горячитесь?
Сын. Моп реге! Я говорю, не горячитесь.
Бригадир. Да первого-то слова, черт те знает, я не
разумею.
Сын. Ха, ха, ха, ха, теперь я стал виноват в том, что
вы по-французски не знаете.
Бригадир. Эк он горло-то распустил. Да ты, смысля
по-русски, для чего мелешь то, чего здесь не разумеют?
Советница. Полно, сударь. Разве ваш сын должен го¬
ворить с вами только тем языком, который вы знаете?
Бригадирша. Батюшка, Игнатий Андреевич, пусть
Иванушка говорит, как хочет. По мне все равно. Иное го¬
ворит он, кажется, и по-русски; а я, как умереть, ни сло¬
ва не разумею. Что и говорить? Ученье свет, неученье
тьма.
Советник. Конечно, матушка! Кому бог открыл грамо¬
ту, так над тем и сияет благодать его. Ныне, слава богу,
не прежни времена. Сколько грамотей у нас развелось; и
то-то, ведь кому господь откроет. Прежде, бывало, кто пи¬
сывали хорошо по-русски, так те знавали грамматику; а
ныне никто ее не знает, а все пишут. Сколько у нас ис¬
правных секретарей, которые экстракты сочиняют без грам¬
матики, любо-дорого смотреть! У меня на примете есть
1 Отец!
26
один, который что когда напишет, так иной ученый и с
грамматикою вовеки того разуметь не может.
Бригадир. На что, сват, грамматика? Я без нее дожил
почти до шестидесяти лет, да и детей взвел. Вот уже Ива¬
нушке гораздо за двадцать; а он — в добрый час молвить,
в худой помолчать — и не слыхивал о грамматике.
Бригадирша. Конечно, грамматика не надобна.
Прежде нежели ее учить станешь, так ведь ее купить еще
надобно. Заплатишь за нее гривен восемь, а выучишь ли,
нет ли — бог знает.
Советница. Черт меня возьми, ежели грамматика к
чему-нибудь нужна, а особливо в деревне. В городе по
крайней мере изорвала я одну на папильоты1.
Сын. J’en euis <Гaccord1 2, на что грамматика! Я сам пи¬
сывал тысячу бильеду3, и мне кажется, что свет мой, душа
моя, adieu, та riene4 можно сказать, не заглядывая в
грамматику.
ЯВЛЕНИЕ II
Те же и Слуга
Слуга. Господин Добролюбов приехать изволил.
Софья (в сторону). Боже мой! Он приехал; а я невеста
другому.
Советник. Пойдем же навстречу сына друга моего, по¬
гуляем с ним по саду.
Бригадир (к Советнице). Не изволите ли и вы прохо¬
диться?
Советница. Нет, сударь, я останусь здесь. Мне сын
ваш сделает компанию.
Сын. De tout mon coeur5, я с вами наедине быть рад.
Советник (к Бригадирше). Вы, матушка, не изволите
ли также прогуляться?
Бригадирша. Изволь, изволь, мой батюшка.
Советница (Софье). А ты по крайней мере сделай
компанию своей свекрови.
1 Бумажки для завивки волос.
2 Я с этим согласен.
3 Любовных записок.
4 Прощайте, моя королева.
5 От всего сердца.
27
ЯВЛЕНИЕ III
Советница» Сын.
Сын (садится очень близко Советницы), Мне кажется,
сударыня, что ваш сожитель не больше свету знает, сколь¬
ко для отставного советника надобно.
Советница. Вы правду сказали: он ни с кем в жизнь
свою не обходился, как с секретарями и подьячими.
Сын. Он, я вижу, походит на моего батюшку, который
во свой век разумных людей бегал.
Советница. Ах, радость моя! Мне мило твое чистосер¬
дечие. Ты не щадишь отца своего! Вот прямая добродетель
нашего века.
Сын. Черт меня возьми, ежели я помышляю его мена¬
жировать1.
Советница. В самом деле, жизнь моя, мне кажется,
он не умнее моего мужа, которого глупее на свете и быва¬
ют, однако редко.
Сын. Ваш резонеман* 2 справедлив. Скажите ж, судары¬
ня, что вы думаете о моей матери?
Советница. Как, радость! В глаза мне это тебе ска¬
зать совестно.
Сын. Пожалуй, говори, что изволишь. Я индиферан3 во
всем том, что надлежит до моего отца и матери.
Советница. Не правда ли, что она свет знает столько
же, сколько ваш батюшка?
Сын. Dieui Какой вы знаток в людях1 Вы, можно ска¬
зать, людей насквозь проницаете. Я вижу, что надобно об
этом говорить без всякой диссимюлации4. (Вздохнув,)
Итак, вы знаете, что я пренесчастливый человек. Живу
уже двадцать пять лет и имею еще отца и мать. Вы знае¬
те, каково жить и с подобными отцами; а я, черт меня
возьми, я живу с животными.
Советница. Я сама стражду, душа моя, от моего уро¬
да. Муж мой — прямая приказная строка. Я живу не¬
сколько лет с ним здесь в деревне и клянусь тебе, что все
способы к отмщению до сего времени у меня отняты бы¬
ли. Все соседи наши такие неучи, такие скоты, которые
* Щадить.
2 Суждение.
3 Равнодушен.
4 Притворства.
28
сидят по домам, обнявшись с женами- А жены их — ха,
ха, ха, ха! — жены их не знают еще и до сих пор, что
это — дезабилье, и думают, что будто можно прожить
на сем свете в полшлафроке1. Они, душа моя, ни о чем
больше не думают, как о столовых припасах, прямые
свиньи...
Сын. Pardieul1 2 Поэтому мать моя годится в число ва¬
ших соседок; а давно ли вы живете с такой тварью?
Советница. Муж мой пошел в отставку в том году,
как вышел указ о лихоимстве. Он увидел, что ему в кол¬
легии делать стало нечего, и для того повез меня мучить в
деревню.
Сын. Которую, конечно, нажил до указа.
Советница. При всем том он скуп, как кремень.
Сын. Или как моя матушка. Я без лести могу ска¬
зать о ней, что она за рубль рада вытерпеть горячку с
пятнами.
Советница. Мой урод при всем том ужасная ханжа:
не пропускает ни обедни, ни заутрени и думает, радость
моя, что будто бог столько комплезан3, что он за всенощ¬
ную простит ему то, что днем наворовано.
Сын. Напротив того, мой отец, кроме зари, никогда не
маливался. Он, сказывают, до женитьбы не верил, что и
черт есть; однако, женяся на моей матушке, скоро пове¬
рил, что нечистый дух экзистирует4.
Советница. Переменим речь, je vous en pris: мои уши
терпеть не могут слышать о чертях и о тех людях, которые
столь много на них походят.
Сын. Madame! Скажите мне, как вы ваше время прово¬
дите?
Советница. Ах, душа моя, умираю со скуки. И если
бы поутру не сидела я часов трех у туалета, то могу ска¬
зать, умереть бы все равно для меня было; я тем только и
дышу, что из Москвы присылают ко мне нередко головные
уборы, которые я то и дело надеваю на голову.
Сын. По моему мнению, кружева и блонды составляют
1 Полшлафрок — обычный халат, в котором считалось неприличным
принимать гостей.
2 Черт возьми!
3 Снисходителен.
4 Существует.
29
голове наилучшее украшение. Педанты думают, что это
вздор и что надобно украшать голову снутри, а не снару¬
жи. Какая пустота! Черт ли видит то, что скрыто? а на¬
ружное в сяк видит.
Советница. Так, душа моя: я сама с тобою одних сен-
тиментов1; я вижу, что у тебя на голове пудра, а есть ли
что в голове, того, черт меня возьми, приметить не могу.
Сын. Pardieul Конечно, этого и никто приметить не
может.
Советница. После туалета лучшее мое препровожде¬
ние в том, что я загадываю в карты.
Сын. Вы знаете загадывать, grand dieu1 2! Я сам могу
назваться пророком. Хотите ли, чтоб показал я вам мое
искусство?
Советница. Ах, душа моя! Ты одолжишь меня чрез¬
вычайно.
Сын (придвинув столик с картами). Сперва вы мне от¬
гадайте, а там я вам.
Советница. С радостью. Изволь загадывать короля и
даму.
Сын (подумав). Загадал.
Советница (раскладывает карты). Ах, что я вижу?
Свадьба? (Вздыхает.) Король женится.
С ы н. Боже мой! Он женится! Что мне этого несноснее!
Советница. А дама его не любит...
Сын. Черт меня возьми, ежели и я люблю. Нет, нет
сил более терпеть. Я загадал о себе. Ah, madame! Или вы
не видите того, что я жениться не хочу?
Советница (вздыхая и жеманяся). Вы жениться не
хотите? Разве падчерица моя не довольно пленила ваше
сердце? Она столько постоянна!
Сын. Она постоянна!.. О, верх моего несчастья! Она еще
и постоянна! Клянусь вам, что ежели я это в ней, женяся,
примечу, то ту же минуту разведусь с нею. Постоянная же¬
на во мне ужас производит. Ah, madame! Если бы вы были
жена моя, я бы век не развелся с вами.
Советница. Ах, жизнь моя! Чего не может быть, на
что о том терзаться? Я думаю, что и ты не наскучил бы
мне лишними претензиями.
1 Одних чувств.
2 Великий боже!
30
Сын. Позволь теперь, madame, отгадать мне что-нибудь
вам. Задумайте и вы короля и даму.
Советница. Очень хорошо. Король трефовый и кёро-
вая дама1.
Сын (разложив карты). Король смертно влюблен в
даму.
Советница. Ах, что я слышу! Я в восхищении. Я вне
себя от радости.
Сын (посмотрев на нее с нежностью). И дама к нему
не без склонности.
Советница. Ах, душа моя! не без склонности. Скажи
лучше, влюблена до безумия.
Сын. Я бы жизнь свою, я бы тысячи жизней отдал за
то, чтоб сведать, кто эта кёровая дама. Вы краснеете, вы
бледнеете. Конечно, это...
Советница. Ах! как несносно признаваться в своей
пассии!1 2
Сын (с торопливостию). Так это вы...
Советница (притворясъ, будто последнее слово дорого
ей стоит). Я, я сама.
Сын (вздохнув). А кто этот преблагополучный тре¬
1 Дама червей.
2 Страсти.
31
фовый король, который возмог пронзить сердце кёровой
дамы?
Советница. Ты хочешь, чтоб я все вдруг тебе сказала.
Сын (встав). Так, madame, так. Я этого хочу, и ежели
не я тот преблагополучный трефовый король, так пламень
мой к вам худо награжден.
Советница. Как! И ты ко мне пылаешь?
Сын (кинувшись на колени). Ты кёровая дама!
Советница (поднимая его). Ты трефовый король!
Сын (в восхищении). О счастье! О bonheur!1
Советница. Может быть, ты, душа моя, и не ведаешь
того, что невеста твоя влюблена в Добролюбова и что он
сам в нее влюблен смертно.
Сын. St... St... Они идут. Ежели это правда, oh, que
nous sommes heureux1 2. Нам надобно непременно оставить
их в покое, чтоб они со временем в покое нас оставили.
ЯВЛЕНИЕ IV
Те же, Добролюбов и Софья
Софья. Вы изволили здесь остаться одни, матушка; я
нарочно пришла к вам для того, чтобы вам одним не было
скучно.
Добролюбов. А я, сударыня, взял смелость проводить
ее к вам.
Советница. Нам очень здесь нескучно. Мы загадыва¬
ли в карты.
Сын. Мне кажется, mademoiselle, что вы как нарочно
сюда, сведать о вашей свадьбе.
Софья. Что это значит?
Советница. Мы загадывали о тебе, и если верить кар¬
там, которые, впрочем, никогда солгать не могут, то брак
твой не очень удачен.
Софья. Я это знаю и без карт, матушка.
Сын. Вы это знаете, на что ж вы рискуете?
Софья. Тут никакого риску нет; а есть очевидная моя
погибель, в которую ведут меня батюшка и матушка.
Советница. Пожалуй, сударыня, на меня вины не по¬
1 Счастье.
2 О, как мы счастливы.
32
лагай. Ты сама знаешь, что я отроду того не хотела, чего
отец твой хочет.
Сын. На что такие изъяснения? (К Советнице.) Ma¬
dame, мы друг друга довольно разумеем; не хотите ли вы
сойтиться с компаниею?
Советница. Для меня нет ничего комоднее1 свободы.
Я знаю, что все равно, иметь ли мужа, или быть свя¬
занной.
Сын (дает ей знаки, чтоб она Софью и Добролюбова ос¬
тавила). Да разве вы никогда отсюда выйти не намерены...
Советница. Изволь, душа моя.
ЯВЛЕНИЕ V
Добролюбов и Софья
Добролюбов. Они нас оставили одних. Что это значит?
Софья. Это значит то, что мой жених ко мне нимало
не ревнует.
Добролюбов. А мне кажется, что и мачехе твоей не
противно было б, если б твоя свадьба чем-нибудь разорва¬
лась.
Софья. Это гораздо приметно. Мне кажется, что мы
очень некстати к ним взошли.
Добролюбов. Тем лучше, ежели этот дурак в нее влю¬
бился, да и ей простительно им плениться.
Софья. В рассуждении ее кокетства очень проститель¬
но, и она лучшего себе любовника найти, конечно, не мо¬
жет; однако я жалею о батюшке.
Добролюбов. О, пожалуй, о нем не тужите. Батюшка
ваш, кажется мне, с отменною нежностью глядит на брига¬
диршу.
Софья. Нет. Этого я не думаю. Батюшка мой, конеч¬
но, и для того мачехе моей не изменит, чтоб не прогне¬
вить бога.
Добролюбов. Однако он ведает и то, что бог долго¬
терпелив.
Софья. Ежели ж это правда, то, кроме бригадирши,
кажется мне, будто здесь влюблены все до единого.
Добролюбов. Правда, только разница состоит в том,
1 Удобнее.
2 Литература 9 кл.
33
что их любовь смешна» позорна и делает им бесчестие.
Наша же любовь основана на честном намерении и дос¬
тойна того, чтоб всякий пожелал нашего счастия. Ты зна¬
ешь, что ежели б мой малый достаток не отвратил отца
твоего иметь меня своим, то бы я давно уже был тобою
благополучен.
Софья. Я тебя уверяла и теперь уверяю, что любовь
моя к тебе кончится с жизнью моею. Я все предпринять
готова, лишь бы только быть твоей женою. Малый твой
достаток меня не устрашает. Я все на свете для тебя снести
рада.
Добролюбов. Может быть, и достаток мой скоро ум¬
ножится. Дело мое приходит к концу. Оно давно б уже и
кончилось, только большая часть судей нынче взяток хотя
и не берут, да и дел не делают. Вот для чего до сих пор
бедное мое состояние не переменяется.
Софья. Мы долго заговорились. Нам надобно идти к
ним, для избежания подозрения.
Конец первого действия
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
ЯВЛЕНИЕ I
Советник и Софья
Советник. Поди сюда, Софьюшка. Мне о многом с то¬
бою поговорить надобно.
Софья. О чем изволите, батюшка?
Советник. Во-первых, о чем ты печалишься?
Софья. О том, батюшка, что ваша воля с моим жела¬
нием несогласна.
Советник. Да разве дети могут желать того, чего не
хотят родители? Ведаешь ли ты, что отец и дети должны
думать одинаково? Я не говорю о нынешних временах: ны¬
не все пошло новое, а в мое время, когда отец виноват бы¬
вал, тогда дерут сына; а когда сын виноват, тогда отец за
него отвечает; вот как в старину бывало.
Софья. Слава богу, что в наши времена этого нет.
Советник. Тем хуже. Нынче кто виноват, тот и отве¬
чай, а с иного что ты содрать изволишь? На что и приказы
заведены, ежели виноват только один виноватый. Бывало...
34
Софья. А правому, батюшка, для чего ж быть вино¬
ватым?
Советник. Для того, что все грешны человецы. Я сам
бывал судьею: виноватый, бывало, платит за вину свою; а
правый за свою правду; и так в мое время все довольны
были: и судья, и истец, и ответчик.
Софья. Позвольте мне, батюшка, усомниться: я думаю,
что правый, конечно, оставался тогда виноватым, когда он
обвинен был.
Советник. Пустое. Когда правый по приговору судей¬
скому обвинен, тогда он уже стал не правый, а виноватый;
так ему нечего тут умничать. У нас указы потверже, неже¬
ли у челобитчиков. Челобитчик толкует указ на один ма¬
нер, то есть на свой, а наш брат, судья, для общей пользы,
манеров на двадцать один указ толковать может.
Софья. Чего ж, наконец, батюшка, вы от меня же¬
лаете?
Советник. Того, чтобы ты мой указ идти замуж тол¬
ковала не по нашему судейскому обычаю, и шла бы за то¬
го, за кого я тебе велю.
Софья. Я вам должна повиноваться; только представьте
себе мое несчастие: я женою буду такого дурака, который
набит одними французскими глупостями, который не имеет
ко мне не только любви, ни малейшего почтения.
Советник. Да какого ты почтения от него изволишь?
Мне кажется, ты его почитать должна, а не он тебя. Он
будет главою твоею, а не ты его головою. Ты, я вижу, де¬
вочка молодая и не читывала священного писания.
Софья. По крайней мере, батюшка, будьте вы в том
уверены, что он и вас почитать не будет.
Советник. Знаю, все знаю; однако твой жених имеет
хорошее достоинство.
Софья. Какое, батюшка?
Советник. Деревеньки у него изрядные. А если зять
мой не станет рачить о своей экономии, то я примусь за
правление деревень его.
Софья. Я не думаю, чтоб будущий мой свекор захотел
вас трудить присмотром за деревнями его сына. Свекровь
моя также хозяйничать охотница; впрочем, я ни через то,
ни через другое не выигрываю. Я привыкла быть свиде¬
тельницею доброй экономии.
Советник. Тем лучше. Ты своего не растеряешь; а это
35
разве малое тебе счастье, что ты иметь будешь такую свек¬
ровь, которая, мне кажется, превосходит всяку тварь свои¬
ми добротами.
Софья. Я, по несчастию моему, их в ней приметить
еще не могла.
Советник. Это все-таки оттого же, что ты девочка мо¬
лодая и не знаешь, в чем состоят прямые добродетели. Ты
не ведаешь, я вижу, ни своей свекрови, ни прямого пути к
своему спасению.
Софья. Я удивляюсь, батюшка, какое участие свекровь
может иметь в пути моего спасения.
Советник. А вот какое: вышед замуж, почитай свек¬
ровь свою; она будет тебе и мать, и друг, и наставница; а
ты ее первую по бозе1, угождай во всем быстропроница¬
тельным очам ее и перенимай у нее все доброе. О таковом
вашем согласии и люди на земле возвеселятся, и ангели на
небесах возрадуются.
Софья. Как, батюшка, неужели ангелам на небесах так
много дела до моей свекрови, что они тогда радоваться бу¬
дут, ежели я ей угождать стану?
Советник. Конечно, так. Или думаешь ты, что у гос¬
пода в книге животных Акулина Тимофеевна не напи¬
сана?
Софья. Батюшка! Я не ведаю, есть ли в ней она.
Советник. А я верую, что есть. Поди ж ты, друг мой,
к гостям и как будто от себя выскажи ты своей свекрови
будущей, что я, я наставляю тебя угождать ей.
Софья. Позвольте мне вам доложить, батюшка, на что
это? Не довольно ли того, если я угождать ей буду без вся¬
кого высказывания?
Советник. Я велю тебе ей высказывать, а не меня вы¬
спрашивать. Вот тебе мой ответ. Пошла.
ЯВЛЕНИЕ II
Советник (один). Она не дура, однако со всем ее
умом догадаться не может, что я привязан к ее свекрови,
привязан очами, помышлениями и всеми моими чувства¬
ми. Не знаю, как объявить ей о моем окаянстве. Вижу,
что гублю я душу мою, желая соблазнить неблазную. О,
1 Первую после бога.
36
грехов моих тяжести! Да хотя бы и она согласилась на
мое моление, что сотворит со мною Игнатий Андреевич,
который столько же хранит свою супругу, сколько я свою,
хотя, впрочем, и не проходило у нас двух часов бессорно:
вот до чего доводит к чужой жене любовь. Выдаю дочь
мою против желания за ее сына, для того только, чтоб
чаще возмог я по родству видеться с возлюбленною
сватьей. В ней нахожу я нечто отменно разумное, которое
другие приметить в ней не могут. Я не говорю о ее муже,
он хотя и всегда слыл мужиком разумным; однако воен¬
ный человек, а притом и кавалерист, не столько иногда
любит жену свою, сколько свою лошадь... А! да вот она и
идет.
ЯВЛЕНИЕ III
Советник и Бригадир ш а
Советник. 0x1
Бригадирша. О чем ты, мой батюшка, вздыхаешь?
Советник. О своем окаянстве.
Бригадирша. Ты уже и так, мой батюшка, с поста и
молитвы скоро на усопшего походить будешь, и долго ли
тебе изнурять свое тело?
Советник. Ох, моя матушка! Тело мое еще не изнуре¬
но. Дал бы бог, чтоб я довел его грешным моим молением
и лощением до того, чтоб избавилось оно от дьявольского
искушения; не грешил бы я тогда ни на небо, ни пред
тобою.
Бригадирша. Передо мною? А чем ты, батюшка, г ре¬
шишь передо мною?
Советник. Оком и помышлением.
Бригадирша. Да как это грешат оком?
Советник. Я грешу пред тобою, взирая на тебя оком...
Бригадирша. Да я на тебя смотрю и обем. Неужели
это грешно?
Советник. Так-то грешно для меня, что если хочу я
избавиться вечныя муки на том свете, то должен я на
здешнем походить с одним глазом до последнего издыха¬
ния. Око мое меня соблазняет, и мне исткнуть его необхо¬
димо должно для душевного спасения.
Бригадирша. Так ты и вправду, мой батюшка, гла¬
зок себе выколоть хочешь?
37
Советник. Когда все грешное мое тело заповедям суп-
ротивляется, так, конечно, и руки мои не столь праведны,
чтоб они одни взялись исполнять писание; да я страшусь
теплыя веры твоего сожителя, страшусь, чтоб он, узрев
грех мой, не совершил на мне заповеди божией.
Бригадирша. Да какой грех?
Советник. Грех, ему же вси смертные поработилися.
Каждый человек имеет дух и тело. Дух хотя бодр, да
плоть немощна. К тому же несть греха, иже не может
быть очищен покаянием... (С нежностию.) Согрешим и по¬
каемся.
Бригадирша. Как не согрешить, батюшка, един бог
без греха.
Советник. Так, моя матушка. И ты сама теперь испо¬
ведуешь, что ты причастна греху сему?
Бригадирша. Я исповедуюся, батюшка, всегда в ве¬
ликий пост на первой. Да скажи мне, пожалуй, что тебе до
грехов моих нужды?
Советник. До грехов твоих мне такая же нужда, как
и до спасения. Я хочу, чтоб твои грехи и мои были одни и
те же и чтоб ничто не могло разрушити совокупления душ
и телес наших.
Бригадирша. А что это, батюшка, совокупление? Я
церковного-то языка столько же мало смышлю, как и
французского. Ведь кого как господь миловать захочет.
Иному откроет он и французскую, и немецкую, и всякую
грамоту; а я, грешная, и по-русски-то худо смышлю. Вот с
тобою не теперь уже говорю, а больше половины речей тво¬
их не разумею. Иванушку и твою сожительницу почти го¬
ловою не разумею. Коли чью я речь больше всех разберу,
так это своего Игнатья Андреевича. Все слова выговаривает
он так чисто, так речисто, как попугай... Да видал ли ты,
мой батюшка, попугаев?
Советник. Не о птицах предлежит нам дело, дело
идет о разумной твари. Неужели ты, матушка, не понима¬
ешь моего хотения?
Бригадирша. Не понимаю, мой батюшка. Да чего ты
хочешь?
Советник. Могу ли я просить...
Бригадирша. Да чего ты у меня просить хочешь? Ес¬
ли только, мой батюшка, не денег, то я всем ссудить тебя
38
могу. Ты знаешь, каковы ныне деньги: ими никто даром
не ссужает, а для них ни в чем не отказывают.
Здесь входит Сын, а они его не. видят.
Советник. Не о деньгах речь идет: я сам для денег на
все могу согласиться. (Становится на колени). Я люблю
тебя, моя матушка...
В самое то время Советник, увидев Сына, вскочил, а Сын хохочет и апло¬
дирует.
ЯВЛЕНИЕ IV
Те же и Сын
Сын. Bravissimo! Braviasimo!1
Бригадирша. Что ты, Иванушка, так прыгаешь! Мы
говорили о деле. Ты помешал Артамону Власьичу: он не
знаю чего-то у меня просить хотел.
Сын. Да он, матушка, делает тебе declaration еп
forme1 2.
Советник. Не осуждай, не осужден будеши. (Оторо
пев, выходит.)
Бригадирша. Иванушка! Вытолкуй ты мне лучше,
что ты теперь сказал.
Сын. Матушка, он с тобою амурится!3 Разумеешь ли ты
хотя это?
Бригадирша. Он амурится! И, мой батюшка, что у
тебя же на уме!
Сын. Черт меня возьми, ежели это не правда.
Бригадирша. Перекрестись. Какой божбой ты бо¬
жишься; опомнись: ведь чертом не шутят. Сложи ручку,
Иванушка, да перекрестись хорошенько.
С ы н. Матушка! я вижу, ты этому не веришь. Да на что
он становился на колени?
Бригадирша. Я почем знаю, Иванушка. Неужели
это для амуру? Ах, он проклятый сын! Да что он это
вздумал?
1 Этим восклицанием Сын выражает свое восхищение увиденным.
2 Форменное признание в любви.
3 От французского слова amour — любовь.
39
ЯВЛЕНИЕ V
Те же и Советница
Сын. Madame! я теперь был свидетелем пресмешныя
сцены. J’ai pense crever de rire1. Твой муж объявил любовь
свою моей матушке1 Ха, ха, ха, xal
Советница. Не вправду ли? (Во время речи бригадир-
шиной отводит Сына и нечто шепчет ему.)
Бригадирша (в сердцах). Ах он, собака! Да что он
и вправду затеял? Разве у меня бог язык отнял; я теперь
же все расскажу Игнатью Андреичу. Пускай-ка он ему
лоб раскроит по-свойски. Что он это вздумал? Ведь я
бригадирша! Нет, он плут! Не думай того, чтоб он нашел
на дуру! Мне, слава богу, ума не занимать! Я тотчас
пойду...
Сын и Советница ухватили ее за полы.
Сын. Матушка, постой, постой...
Советница. Постой, сударыня.
Сын. Да разве ты, матушка, не приметила, что я шу¬
тил?
Бригадирша. Какая шутка! Ведь я слышала, как ты
божился.
Советница. Он, сударыня, конечно, шутил.
Сын. Черт меня возьми, ежели это была не шутка.
Бригадирша. Как, ты и теперь так же, батюшка!
Что за дьявольщина! Да чему же верить?
Советница. Как, сударыня! Вы не можете шутки от¬
делить от серьезного.
Бригадирша. Да нельзя, мать моя: ведь он так бо¬
жится, что мой язык этого и выговорить не поворотится.
Советница. Да он, конечно, в шутку и побожился.
Сын. Конечно, в шутку. Я знавал в Париже, да и здесь
превеликое множество разумных людей, et meme fort hon-
netes1 2, которые божбу ни во что не ставят.
Бригадирша. Так ты и заправду, Иванушка, шутил?
Сын. Хотите ли вы, чтоб я еще вам побожился?
Бригадирша. Да ты, может быть, опять шутить ста¬
нешь! То-то, ради бога, не введи ты меня в дуры.
Советница. Кстати ли, радость моя! Будь спокойна. Я
1 Я думал, что лопну от смеха.
2 И даже очень честных людей.
40
знаю своего мужа; ежели б это была правда, я сама капа-
бельна взбеситься.
Бригадирша. Ну, слава богу, что это шутка. Теперь
душа моя на месте. (Отходит.)
ЯВЛЕНИЕ VI
Сын и Советница
Советница. Ты было все дело испортил. Ну ежели бы
матушка твоя нажаловалась отцу твоему, ведь бы он взбе¬
сился и ту минуту увез и тебя с нею.
Сын. Madame! Ты меня в этом простить можешь. При¬
знаюсь, что мне эти этурдери1 свойственно; а инако худо
подражал бы я французам.
Советница. Мы должны, душа моя, о том молчать,
и нескромность твою я ничем бы не могла экскюзовать1 2,
если б осторожность не смешна была в молодом человеке,
а особливо в том, который был в Париже.
1 Легкомыслие, дурачество.
2 Извинить.
41
Сын. О, vous avez raison!1 Осторожность, постоянство,
терпеливость похвальны были тогда, когда люди не знали,
как должно жить в свете; а мы, которые знаем, что это
такое, que de vivvedans le grand monde1 2, мы, конечно, бы¬
ли бы с постоянством очень смешны в глазах всех таких
же разумных людей, как мы.
Советница. Вот прямые правила жизни, душа моя.
Я не была в Париже, однако чувствует сердце мое, что
ты говоришь самую истину. Сердце человеческое есть
всегда сердце и в Париже, и в России: оно обмануть не
может.
Сын. Madame, ты меня восхищаешь; ты, я вижу, такое
же тонкое понятие имеешь о сердце, как я о разуме. Моп
dieu! Как судьбина милосердна! Она старается соединить
людей одного ума, одного вкуса, одного нрава; мы созданы
друг для друга.
Советница. Без сомнения, мы рождены под одною ко¬
метою.
Сын. Все несчастие мое состоит в том только, что ты
русская.
Советница. Это, ангел мой, конечно, для меня ужас¬
ная погибель.
Сын. Это такой defaut3, которого ничем загладить уже
нельзя.
Советница. Что ж мне делать?
Сын. Дай мне в себе волю. Я не намерен в России уме¬
реть. Я сыщу occasion favorable4 увезти тебя в Париж.
Тамо остатки дней наших, les restes de nos jours5, будем
иметь утешение проводить с французами; тамо увидишь
ты, что есть между прочими и такие люди, с которыми я
могу иметь societe6.
Советница. Верно, душа моя! Только, я думаю, отец
твой не согласится отпустить тебя в другой раз во Фран¬
цию.
Сын. А я думаю, что и его увезу туда с собою. Просве¬
щаться никогда не поздно; а я за то порукою, что он,
1 Вы правы.
2 Жить в большом свете.
3 Недостаток.
4 Благоприятный случай.
5 Остатки наших дней.
6 Общество, общение.
42
съезда в Париж, по крайней мере хотя сколько-нибудь на
человека походить будет.
Советница. Не то на уме у отца твоего. Я очень уве¬
рена, что он нашу деревню предпочтет и раю, и Парижу.
Словом, он мне делает свой кур1.
Сын. Как? Он мой риваль?1 2
Советница. Я примечаю, что он смертно влюблен в
меня.
Сын. Да знает ли он право честных людей? Да ведает
ли он, что за это дерутся?
Советница. Как, душа моя, ты и с отцом подраться
хочешь?
Сын. Et pourquoi non?3 Я читал в прекрасной книге,
как бишь ее зовут... le nom m’est echappe4, да... в кни¬
ге les sottises du temps5, что один сын в Париже вы¬
зывал отца своего на дуэль... а я, или я скот, чтоб не
последовать тому, что хотя один раз случилося в Па¬
риже?
Советница. Твой отец очень смешон... такие дураки...
ах! как он легок на помине-то... вот он и идет.
ЯВЛЕНИЕ VII
Те же и Бригадир
Бригадир. Я уж начал здесь хозяйничать. Пришел
вас звать к столу. Да что ты, матушка, разговорилась с
моим повесою? А ты что здесь делаешь? Ты должен быть с
своею невестою.
Сын. Батюшка, я здесь быть хочу.
Бригадир. Да я не хочу.
Советница. Да вам, сударь, какое до того дело?
Бригадир. Мне не хочется, матушка, чтоб он тебе
болтаньем своим наскучил. Я лучше бы хотел сам с тобою
поговорить о деле.
Советница. Говорите, что вам угодно.
1 Он за мной ухаживает.
2 Соперник.
3 Почему нет?
4 Название я позабыл.
5 Современные дурачества.
43
Бригадир. Мне угодно, чтоб сын мой был от вас пода¬
ле: он вам наскучит.
Советница. Нет, сударь, мы очень весело без вас вре¬
мя проводили.
Бригадир. Да я без тебя скучаю. (Взглянув на Сына.)
Поди ты вон, повеса.
Советница (к Сыну). Когда время идти к столу, так
пойдем. (Подает ему руку, он ведет ее жеманяся; а Брига¬
дир, идучи за ним, говорит.)
Бригадир. Добро, Иван! будет то время, что ты и не
так кобениться станешь.
Конец второго действия
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
ЯВЛЕНИЕ I
Бригадир и Сын
Бригадир. Слушай, Иван. Я редко смолоду краснел,
однако теперь от тебя, при старости, сгорел было.
Сын. Mon cher perel1 или сносно мне слышать, что хо¬
тят женить меня на русской?
Бригадир. Да ты что за француз? Мне кажется, ты
на Руси родился.
С ы н. Тело мое родилося в России, это правда; однако
дух мой принадлежал короне французской.
Бригадир. Однако ты все-таки России больше обязан,
нежели Франции. Ведь в теле твоем гораздо больше связи,
нежели в уме.
Сын. Вот, батюшка, теперь вы уже и льстить мне на¬
чинаете, когда увидели, что строгость вам не удалася.
Бригадир. Ну, не прямой ли ты болван? Я тебя назвал
дураком; а ты думаешь, что я льщу тебе; эдакой осел!
Сын. Эдакой осел! (В сторону.) II ne me flatte pas...1 2 Я
вам еще сказываю, батюшка, je vous le repete3, что мои
уши к таким терминам не привыкли. Я вас прошу, je vous
1 Мой дорогой отец!
2 Он мне не льстит.
3 Я вам повторяю.
44
en pne, не обходиться со мною так, как вы с вашим ефрей¬
тором обходились. Я такой же дворянин, как и вы, mon¬
sieur1.
Бригадир. Дурачина! дурачина! Что ты ни скажешь,
так все врешь, как лошадь. Ну кстати ли отцу с сыном
считаться в дворянстве? Да хотя бы ты мне и чужой был,
так тебе забывать того по крайней мере не надобно, что я
от армии бригадир.
Сын. Je m’en moque1 2.
Бригадир. Что это за манмок?
Сын. То, что мне до вашего бригадирства дела нет. Я
его забываю; а вы забудьте то, что сын ваш знает свет, что
он был в Париже...
Бригадир. О, ежели б это забыть можно было! Да,
нет, друг мой! ты сам об этом напоминаешь каждую ми¬
нуту новыми дурачествами, из которых за самое малое
надлежит, по нашему военному уставу, прогнать тебя
спицрутеном3.
Сын. Батюшка! все кажется, будто вы стоите пред
фрунтом и командуете. К чему так шуметь?
Бригадир. Твоя правда, не к чему; а вперед как ты
что-нибудь соврешь, то влеплю тебе в спину сотни две рус¬
ских палок. Понимаешь ли?
С ы н. Понимаю, а вы сами поймете ли меня? Всякий
талантом4, а особливо кто был во Франции, не может па¬
рировать5, чтоб он в жизнь свою не имел никогда дела с
таким человеком, как вы; следовательно, не может пари¬
ровать и о том, чтоб он никогда бит не был. А вы, ежели
вы зайдете в лес и удастся вам наскочить на медведя, то
он с вами так же поступит, как вы меня трактовать
хотите.
Бригадир. Эдакий урод! Отца применил к медведю;
разве я на него похож?
С ы н. Тут нет разве. Я сказал вам то, что я думаю:
voila mon caractere6. Да какое право имеете вы надо мною
властвовать?
1 Милостивый государь, сударь, господин.
2 Я над этим смеюсь.
3 Наказание палками.
4 Светский человек.
5 Спорить.
6 Вот мой характер.
45
Бригадир. Дуралей! я твой отец.
Сын. Скажите мне, батюшка, не все ли животные, 1ез
animaux1, одинаковы?
Бригадир. Это к чему? Конечно, все. От человека до
скота. Да что за вздор ты мне молоть хочешь?
Сын. Послушайте, ежели все животные одинаковы, то
ведь и я могу тут же включить себя?
Бригадир. Для чего нет. Я сказал тебе: от человека
до скота; так для чего тебе не поместить себя тут же?
Сын. Очень хорошо; а когда щенок не обязан респекто-
вать1 2 того пса, кто был его отец, то должен ли я вам хотя
малейшим респектом?
Бригадир. Что ты щенок, так в том никто не сомне¬
вается; однако я тебе, Иван, как присяжный человек3,
клянусь, что ежели ты меня еще применишь к собаке, то
скоро сам с рожи на человека походить не будешь. Я тебя
научу, как с отцом и заслуженным человеком говорить
должно. Жаль, что нет со мною палки, эдакой скосырь
выехал!
ЯВЛЕНИЕ II
Те же и Бригадирша
Бригадирша. Что за шум? Что ты, мой батюшка,
так гневаться изволишь? Не сделал ли ты, Иванушка, ка¬
кого нам убытку? Не потерял ли ты чего-нибудь?
Бригадир. И очень много. Пропажа не мала.
Бригадирша ( запыхалася). Что за беда? Что такое?
Бригадир. Он потерял ум, ежели он у него был.
Бригадирша (отдыхая). Тьфу, какая пропасть! Слава
богу. Я было обмерла, испугалась: думала, что и впрямь не
пропало ль что-нибудь.
Бригадир. А разве ум-то ничто?
Бригадирша. Как ничто! Кто тебе это сказывал,
батюшка? Без ума жить худо; что ты наживешь без
него?
Бригадир. Без него! А без него нажила ты вот этого
урода; не говаривал ли я тебе: жена! не балуй ребенка;
запишем его в полк; пусть он, служа в полку, ума набира-
1 Животные.
2 Уважать.
3 Дававший военную присягу.
46
ется, как то и я делывал; а ты всегда изволила болтать:
ах! батюшка! нет, мой батюшка! что ты с младенцем делать
хочешь? не умори его, свет мой! — Вот, мать моя! вот он
здравствует. Вот за минуту применил меня к кобелю: не
изволишь ли и ты послушать?
Сын (зевает). Quelles especes!1
Бригадир. Вот, говори ты с ним, пожалуй, а он
лишь только рот дерет. Иван, не беси меня. Ты знаешь,
что я разом ребра два у тебя выхвачу. Ты знаешь, ка¬
ков я.
ЯВЛЕНИЕ III
Те же и Советница
Советница. Что ты, сударь, затеял? Возможно ль,
чтоб я стерпела здесь такое barbarie?1 2
Бригадир. Я, матушка, хочу поучить немного своего
Ивана.
Советница. Как! Вы хотите поучить немного вашего
сына, выломя у него два ребра?
Бригадир. Да ведь, матушка, у него не только что
два ребра; ежели я их и выломаю, так с него еще останет¬
ся. А для меня все равно, будут ли у него те два ребра,
или не будут.
Бригадирша. Вот, матушка, как он о рождении сво¬
ем говорить изволит.
Сын (к Советнице). C’est l’homme le plus bourru, que je
connais3.
Советница. Знаете ли вы, сударь, что грубость ваша
к сыну вашему меня беспокоит?
Бригадир. А я, матушка, думал, что грубость его ко
мне вас беспокоит.
Советница. Нимало. Я не могу терпеть пристрастия.
Мериты4 должны быть всегда респектованы: конечно, вы
не видите достоинств в вашем сыне.
Бригадир. Не вижу, да скажите же вы мне, какие
достоинства вы в нем видите?
1 Что за уроды!
2 Варварство.
3 Это самый сварливый человек, какого я знаю.
4 Достоинства.
47
Советница. Да разве вы не знаете, что он был в Па¬
риже?
Бригадирша. Только ль, матушка, что в Париже он
был1 Еще во Франции. Шутка ль это!
Бригадир. Жена, не полно ль тебе врать?
Бригадирша. Вот, батюшка, правды не говори тебе.
Бригадир. Говори, да не ври.
Советница (к Бригадиру). Вы, конечно, не слыхива¬
ли, как он был в Париже принят.
Бригадир. Он этого сказать мне до сих пор еще не
смел, матушка.
Советница. Скажи лучше, что не хотел; а ежели я
вас, monsieur, попрошу теперь, чтоб вы о своем вояже что-
нибудь поговорили, согласитесь ли вы меня контактиро¬
вать? 1
Сын. De tout mon coeur, madame1 2; только в присут¬
ствии батюшки мне неспособно исполнить вашу волю. Он
зашумит, помешает, остановит...
Советница. Он для меня этого, конечно, не сделает.
Бригадир. Для вас, а не для кого больше на свете, я
молчать соглашаюсь, и то, пока мочь будет. Говори, Иван.
Сын. С чего ж начать? Par ou commencer?3
Советница. Начните с того, чем вам Париж понра¬
вился и чем вы, monsieur, понравились Парижу.
Сын. Париж понравился мне, во-первых, тем, что вся¬
кий отличается в нем своими достоинствами.
Бригадир. Постой, постой, Иван! Ежели это правда,
то как же ты понравился Парижу?
Советница. Вы обещали, сударь, не мешать ему. По
крайней мере, вы должны учтивостию дамам, которые хо¬
тят слушать его, а не вас.
Бригадир. Я виноват, матушка, и для вас, а не для
кого более, молчать буду.
Советница (к Сыну). Продолжайте, monsieur, conti -
nuez4.
Сын. В Париже все почитали меня так, как я заслужи¬
ваю. Куда бы я ни приходил, везде или я один говорил,
1 Удовольствовать.
2 От всего сердца, сударыня.
3 С чего начать.
4 Продолжайте.
48
или все обо мне говорили. Все моим разговором восхища¬
лись. Где меня ни видали, везде у всех радость являлася
на лицах, и часто, не могши ее скрыть, декларировали ее
таким чрезвычайным смехом, который прямо показывал,
что они обо мне думают.
Советница (Бригадиру). Не должны ли вы прийти в
восхищение? Я, ничем не будучи обязана, я от слов его в
восторге.
Бригадирша (плача). Я без ума от радости. Бог при¬
вел на старости видеть Иванушку с таким разумом.
Советница (Бригадиру). Что ж вы ничего не гово¬
рите?
Бригадир. Я, матушка, боюся вас прогневать, а без
того бы я, конечно, или засмеялся, или заплакал.
Советница. Continuez, душа моя.
Сын. Во Франции люди совсем не таковы, как вы, то
есть не русские.
Советница. Смотри, радость моя, я там не была; од¬
нако я о Франции получила уже от тебя изрядную идею.
Не правда ли, что во Франции живут по большей части
французы?
Сын (с восторгом). Vous avez le don de deviner1.
Бригадирша. Как же, Иванушка! Неужели там лю¬
ди-то не такие, как мы все русские?
Сын. Не такие, как вы, а не как я.
Бригадирша. Для чего ж! Ведь и ты мое рождение.
Сын. N’importel1 2 Всякий, кто был в Париже, имеет
уже право, говоря про русских, не включать себя в число
тех, затем что он уже стал больше француз, нежели рус¬
ский.
Советница. Скажи мне, жизнь моя: можно ль тем из
наших, кто был в Париже, забыть совершенно то, что они
русские?
Сын. Totalement3 нельзя. Это не такое несчастье, кото¬
рое бы скоро в мыслях могло быть заглажено. Однако нель¬
зя и того сказать, чтоб оно живо было в нашей памяти.
Оно представляется нам, как сон, как illusion4.
1 У вас есть дар отгадывать.
2 НужДЫ нет.
3 Совсем.
4 Мечта.
49
Бригадир (к Советнице). Матушка, позволь мне одйо
словцо на все ему сказать.
Сын (к Советнице). Cela m’excede je me retire*. (Вы¬
ходит.)
Бригадирша (к Советнице). Что он, матушка, это
выговорил? Не занемог ли Иванушка, что он так опро¬
метью отсюда кинулся? Пойти посмотреть было.
ЯВЛЕНИЕ IV
Бригадир, Советница
Советница. Вот что вы сделали. Вы лишили меня удо¬
вольствия слышать историю вашего сына и целого Парижа.
Бригадир. А я бы думал, что я избавил тебя от неудо¬
вольствия слушать дурачества. Разве, матушка, тебе угодно
шутить над моим сыном?
Советница. Разве вам, сударь, угодно шутить надо
мною?
Бригадир. Над тобою! Боже меня избави. Я хочу,
чтоб меня ту минуту аркибузировали1 2, в которую помыш-
лю я о тебе худо.
Советница. Благодарствую, сударь, за вашу эстиму3.
Бригадир. Не за что, матушка.
Советница. Ваш сын, я вижу, страждет от ваших
грубостей.
Бригадир. Теперь для вас ему спускаю; однако рано
или поздно я из него французский дух вышибу; я вижу,
что он и вам уже скучен.
Советница. Вы ошиблись; перестаньте грубить ваше¬
му сыну. Ведаете ли вы, что я его словами восхищаюсь?
Бригадир. Какими?
Советница. Разве вы глухи? Разве вы бесчувственны
были, когда он рассказывал о себе и о Париже?
Бригадир. Я бы хотел так быть на этот раз, матуш¬
ка, я вижу, что вы теперь шутить изволите; рассказы
его — пустошь. Он хотя и мой сын, однако таить нечего;
где он был? в каких походах? на которой акции? А ежели
ты охотница слушать и впрямь что-нибудь приятное, то
1 Это выводит меня из терпения, я ухожу.
2 Расстреляли.
3 Почтительность.
50
прикажи мне, я тебе в один миг расскажу, как мы турков
наповал положили, я не жалел басурманской крови. И
сколь тогда ни шумно было, однако все не так опасно, как
теперь.
Советница. Как теперь? Что это такое?
Бригадир. Это то, о чем я, матушка, с тобой давно
уже поговорить хотел, да проклятый сын мой с безделками
своими мешал мне всякий раз: и ежели тебе угодно, то я
его завтра же за это без живота сделаю.
Советница. За что, сударь, хотите вы его так изуве¬
чить?
Бригадир. За то, что, может быть, без него я давно
бы тебе сказал мой секрет и взял бы от тебя ответ.
Советница. Какой секрет? Какой ответ?
Бригадир. Я чинов не люблю, я хочу одного из двух:
да или нет.
Советница. Да чего вы хотите? Что вы так перемени¬
лись?
51
Бригадир. О, ежели бы ты знала, какая теперь во
мне тревога, когда смотрю я на твои бодрые очи.
Советница. Что это за тревога?
Бригадир. Тревога, которой я гораздо больше опаса¬
юсь, нежели идучи против целой неприятельской армии.
Глаза твои мне страшнее всех пуль, ядер и картечей. Один
первый их выстрел прострелил уже навылет мое сердце, и
прежде, нежели они меня ухлопают, сдаюся я твоим воен¬
нопленным.
Советница. Я, сударь, дискуру1 твоего вовсе не пони¬
маю и для того с позволения вашего я вас оставляю.
Бригадир. Постой, матушка. Я тебе вытолкую все
гораздо яснее; представь себе фортецию1 2, которую хочет
взять храбрый генерал. Что он тогда в себе чувствует?
Точно то теперь и я. Я как храбрый полководец, а ты
моя фортеция, которая как ни крепка, однако все брешу3
в нее сделать можно.
ЯВЛЕНИЕ V
Те же, Советник, Добролюбов
Советник (к Добролюбову). Так дело твое уже ре¬
шено?
Добролюбов. Решено, сударь.
Бригадир. 01 Черт их побери! Который раз принима¬
юсь, да не дадут кончить!
Советница. Что же вы, сударь?
Бригадир. Матушка! Это не такое дело, о котором бы
я говорил при вашем сожителе. (Выходя.) Я с досады тресну.
ЯВЛЕНИЕ VI
Советник, Добролюбов, Советница
Советник. Да ты как рано о деле своем сведал?
Добролюбов. Сейчас.
Советница. Как? Вы ваш процесс выиграли?
Добролюбов. Так, сударыня; состояние мое гораздо
поправилось. Я имею две тысячи душ.
1 Разговор.
2 Крепость.
3 Врешь, Пролом.
52
Советник. Две тысячи душ! О создатель мой господи!
И при твоих достоинствах! Ах, как же ты теперь почтения
достоин.
Советница. Да не были ли вы притом и в Париже?
Добролюбов. Нет, сударыня.
Советница. Жаль: это одно все мериты помрачить
может.
Советник. Однако, ежели у кого есть две тысячи душ,
то, мне кажется, они все пороки наградить могут. Две ты¬
сячи душ и без помещичьих достоинств всегда две тысячи
душ, а достоинства без них — какие к черту достоинства;
однако, про нас слово, чудно мне, что ты мог так скоро
выходить свое дело и, погнавшись за ним, не растерял и
достальное.
Добролюбов. Ваша правда. Корыстолюбие наших ли¬
хоимцев перешло все пределы. Кажется, что нет таких за¬
прещений, которые их унять не могли.
Советник. А я так всегда говорил, что взятки и за¬
прещать невозможно. Как решить дело даром за одно свое
жалованье? Этого мы как родились и не слыхивали! Это
против натуры человеческой... Как же ты дошел до того,
что, наконец, дело твое решено стало?
Добролюбов. Мы счастливы тем, что всякий, кто не
находит в учрежденных местах своего права, может идти,
наконец, прямо к вышнему правосудию; я принял смелость
к оному прибегнуть, и судьи мои принуждены были стро¬
гим повелением решить мое дело.
Советник. Хорошо, что твое дело право, так ты и мог
идти далее; ну, а ежели бы оно было не таково, как бы ты
далее-то с ним пошел?
Добролюбов. Я бы не только не пошел тогда далее,
да и не стал бы трудить судебное место.
Советник. Так хорошее ли это дело? А в мое время
всякий и с правым и неправым делом шел в приказ и мог,
подружась с судьею, получить милостивую резолюцию. В
мое время дале не совались. У нас была пословица: до бога
высоко, до царя далеко.
Советница (к Добролюбову). Мне кажется, что вам
время уже себя этаблировать1, время жениться.
1 Устроить.
53
Добролюбов. Я ни на ком жениться не хочу, когда
вы не соглашаетесь за меня отдать дочь вашу.
Советник. Друг мой сердечный, ты был недостаточен,
да к тому же и мои обстоятельства не таковы.
Советница. Я с моей стороны никогда в вашем сва¬
товстве не препятствовала.
Добролюбов. Однако я уже льститься могу...
Советник. Теперь мне ни того, ни другого сказать
нельзя. Пойдем-ка лучше да выпьем по чашке чаю. После
обеда о делах говорить неловко. Я всегда интересные дела1
решал по утрам.
Конец третьего действия.
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
ЯВЛЕНИЕ I
Добролюбов, Софья
Добролюбов. Я великую надежду имею к совершению
нашего желания.
Софья. А я не смею еще ласкаться ею. С тобою я могу
говорить откровенно. Если это правда, что батюшка,мой
изменяет моей мачехе, то и перемена состояния твоего не
может переменить его намерения.
Добролюбов. Однако я видел, с каким чувствием
услышал он весть о решении дела моего в пользу мою.
Я также мыслей своих от тебя скрывать не могу. Ты знаешь
сама, что отец твой любит богатство; а корыстолюбие делает
из человека такие же чудеса, как и любовь.
Софья. Со всем тем корыстолюбие редко любовь побеж¬
дает. Я не знаю, буду ли я столько счастлива, чтоб судьба
твоя с моей соединилась; я, однако, и тем одним уже уте¬
шаюсь, что твое состояние поправилось.
Добролюбов. Мое состояние до тех пор несчастно бу¬
дет, пока не исполнится мое главнейшее желание. Ты зна
ешь, в чем состоит оно. Тебе известно мое сердце...
1 Дела с денежной выгодой, «интересом*.
54
ЯВЛЕНИЕ II
Те же и Бригадирша
Добролюбов (видя, что Бригадирша слезы отирает).
О чем вы плакали, сударыня?
Бригадирша. Я, мой батюшка, не первый раз на ве¬
ку плачу. Один господь видит, каково мое житье!
Софья. Что такое, сударыня?
Бригадирша. Закажу и другу и ворогу идти замуж.
Софья. Как, сударыня? Можете ли вы говорить это в
самое то время, когда хотите вы того, чтобы я женою была
вашего сына?
Бригадирша. Тебе, матушка, для чего за него нейти?
Я сказала так про себя.
Добролюбов. Нет, вы про всех теперь сказать изво¬
лили.
Бригадирша. И ведомо.
Софья. Как же это, то про себя, то про всех? Скажите,
матушка, что-нибудь одно.
Бригадирша. Ты изволь говорить; а мне что?
Добролюбов. Что же вам угодно?
Бригадирша. Ничего. Я пришла сюда так, поплакать
в свою волю.
Софья. Да о чем же?
Бригадирша (плача). О том, что мне грустно. Теперь
Игнатий Андреевич напади на меня ни за что, ни про что.
Ругал, ругал, а господь ведает за что. Уж я у него стала и
свинья, и дура; а вы сами видите, дура ли я?
Добролюбов. Конечно, видим, сударыня.
Софья. Да за что он так на вас теперь напал?
Бригадирша. Так, слово за слово. Он же такого кру¬
того нрава, что упаси господи; того и смотрю, что резнет
меня чем ни попало; рассуди ж, моя матушка, ведь долго
ль до беды: раскроит череп разом. После и спохватится, да
нечто сделаешь.
Добролюбов. Поэтому ваша жизнь всякую минуту в
опасности?
Бригадирша. До лихого часу долго ли?
Софья. Неужели он с вами столько варварски посту¬
пал, что вы от него уже и терпели на это похожее?
Бригадирша. То нет, моя матушка. Этого еще не бы¬
вало, чтоб он убил меня до смерти. Нет, нет еще.
55
Добролюбов. Об этом, сударыня, вас никто и не спра¬
шивает.
Софья. Довольно, ежели он имел варварство пользо¬
ваться правом сильного.
Бригадирша. То он силен, матушка. Однажды, и то
без сердцов, знаешь, в шутку, потолкнул он меня в грудь,
так веришь ли, мать моя, господу богу, что я насилу
вздохнула: так глазки под лоб и закатились, невзвидела
света божьего.
Софья. И это было в шутку!
Бригадирша. Насилу отдохнула; а он, мой батюшка,
хохочет да тешится.
Добролюбов. Изрядный смех.
Бригадирша. Недель через пять, шесть и я тому сме¬
ялась, а тогда, мать моя, чуть-было-чуть богу душу не от¬
дала без покаяния.
Добролюбов. Да как же вы с ним жить можете, ког¬
да он и в шутку чуть было вас на тот свет не отправил?
Бригадирша. Так и жить. Ведь я, мать моя, не одна
замужем. Мое житье-то худо-худо, а всё не так, как, бывало,
наших офицершей. Я всего нагляделась. У нас был нашего
полку первой роты капитан, по прозванью Гвоздилов; жена
у него была такая изрядная, изрядная молодка. Так, быва¬
ло, он рассерчает за что-нибудь, а больше хмельной: веришь
ли богу, мать моя, что гвоздит он, гвоздит ее, бывало, в чем
душа останется, а ни дай ни вынеси за что. Ну мы, наше
сторона дело, а ино наплачешься, на нее глядя.
Софья. Пожалуйста, сударыня, перестаньте рассказы¬
вать о том, что возмущает человечество.
Бригадирша. Вот, матушка, ты и послушать об этом
не хочешь, каково же было терпеть капитанше?
явление ш
Те же, Сын и Советница
Советница (Сыну). Не угодно ли сыграть партию в
карты?
Сын. С великой охотою, avec plaisir1.
Советница. Так велеть подать карты. Лакей, стол и
1 С удовольствием.
56
карты. (К Добролюбову.) Не изволите ли вы здесь партию
в кадриль?1
Добролюбов. Ежели вам угодно.
Между тем подают стол и карты ставят.
Сын (разбирает карты и подает каждому по карте для
мест1 2. К Советнице). Madame! (К Бригадирше.) Madame!
Бригадирша. Это на что, Иванушка? Да коли иг¬
рать, так все раздай. Разве, мой батюшка, ныне по одной
карточке играют?
С ы н. Это для мест.
Бригадирша. И! Мне и так, по милости хозяйской,
место будет.
Сын. Матушка, берите же.
Бригадирша. Да что мне, батюшка, в одной кар¬
точке?
Советница. Играете ли вы в кадриль, сударыня?
Бригадирша. И, мать моя, я и слухом не слыхала,
что это.
Советница (к Софье). Так возьмите вы.
Сын. Mademoiselle! (Подает, и все садятся, между тем
как Сын сдает карты.)
Бригадирша. А я сяду, матушка, да посмотрю на
вас, как вы забавляетесь.
ЯВЛЕНИЕ IV
Те же. Бригадир и Советник
Бригадир. Ба! здесь и картёж завели!
Советник. А ты не изволишь ли со мною игорку в
шахматы, в большую?
Бригадир. Давай, бери. (Садятся в другом конце.
Между тем как Советник с Бригадиром выступают и один
другому говорит:) я так, (а тот ему:) а я так.
Советница. В кёрах волю3 4.
Сын. Passe11 (и все пасуют).
1 Карточная игра.
2 Чтобы сесть за стол в порядке старшинства полученных игроками
карт.
3 Карточный термин.
4 Пасуйте, прекращайте игру.
57
Советница. Они и они.
Бригадирша. Что за околесица — они и они? Кто
это они?
Советник (услышав ее вопрос). Ныне, матушка, всех
игор и не разберешь, в которые люди тешиться изволят.
Бригадирша. Так, мой батюшка, уж чего ныне не
выдумают. Они и они! Куды мудрен народ! (Заглянув к Сы¬
ну в карты.) Ах, Иванушка, как на руках-то у тебя жлу-
дей, жлудей!1
Сын. Матушка, я брошу карты; je les jette par terre1 2.
Советница. И впрямь, сударыня, вы бы могли это
держать только на уме... Рекиз3.
Бригадир (вслушиваясь в речь Советницы). На уме?
Было бы на чем!.. Шах!
Советник. Плохо, плохо мне приходит.
Бригадир. Не шути, сватушка.
Сын (показав карты). Санпрандер шесть матедоров4.
Бригадирша. Что, мой батюшка, что ты сказал, ма-
дадуры? Вот нынче стали играть и в дуры, а, бывало, так
все в дураки игрывали.
Советник. Так, матушка моя, мало ли чего бывало и
чего нет,— чего не бывало и что есть.
Бригадирша. Так, мой батюшка. Бывала и я в лю¬
дях; а ныне — что уж и говорить — старость пришла; уж и
памяти нет.
Бригадир. А ума не бывало.
Сын (поет французскую песню; Советница пристает к
нему. К Советнице). Madame! мы оба беты5. Матушка, про¬
пойте-ка вы нам какую-нибудь эр6.
Бригадирша. Что пропеть? И, мой батюшка, голосу
нет. Дух занимает... Да что это у вас за игра идет? Я не
разберу, хоть ты меня зарежь. Бывало, как мы заведем иг¬
ру, так или в марьяж, или в дураки; а всего веселей, бы¬
вало, в хрюшки. Раздадут по три карточки; у кого пигус,
тот и вышел, а кто останется, так дранье такое подымут,
что животики надорвешь.
1 Карточная масть трефы (крести).
2 Я брошу их наземь.
3 Карточный термин.
4 Карточный термин.
6 В проигрыше, платим штрафной взнос.
8 Арию.
58
Советник (смеется с нежностию). Ха, ха, ха! Я сам
игрывал, бывало, и, помнится мне, при всякой карте раз¬
ные забавы.
Добролюбов. Медиатор1.
Бригадирша. Так, мой батюшка! (Схватила одни
карты и подбежала к Советнику.) Вот, бывало, кто вино¬
ват, так и скажут: с этой стороны не проси вот этого, а с
этой этого; а потом (держа в одной руке карты, одним паль¬
цем шмыгает, между тем Советник остановляет игру в
шахматы и смотрит на нее с нежностию) тот и выгляды¬
вает карточку; а там до этой карты и пойдет за всякую
дранье; там разно: краля по щеке, холоп1 2 за ухо волок.
Бригадир. Жена, давай-ка со мною в хрюшки! (Вста¬
ет.) Воля твоя, мы эдак век не кончим.
Сын. Pardieu! Матушка, куда ты карты девала?
1 Карточный термин.
2 В картах: дама, валет.
59
Бригадирша. Здесь, Иванушка.
Сын (вскоча), И est impossible de jouer1.
Все встают.
Бригадирша. Да я вам что, мой батюшка, помеша¬
ла? Ведь у вас есть карты, да еще и с тройками.
Бригадир. Слушай, жена! ты куда ни придешь, везде
напроказишь.
Бригадирша. Да тебе, мой батюшка, чем я помеша¬
ла? Ты бы знал выступал своей игрой. Ведь я к нему по¬
дошла (указывая на Советника), а не к тебе.
Бригадир. У кого нет ума, тот, подошедши к одному,
всем помешать может.
Бригадирша. Вот так; я же виновата стала.
Сын. Матушка, да разве я виноват? (Указывая на До¬
бролюбова.) Ou се monsieur? (Указывая на женщин.) Ои сев
dames?
Советник. Полно, зятюшка: тебе бы и грешно было
упрекать рождшую.
Советница. А вам стыдно, сударь, не в ваши дела
вступаться.
Бригадир. Я, сват, тебя люблю; а с женою моей, по¬
жалуй, ты не мири меня. Разве ты, сват, не ведаешь по¬
словицы: свои собаки грызутся, чужая не приставай?
Сын. Так, батюшка, все пословицы справедливы, а особ¬
ливо французские. Не правда (к Добролюбову), monsieur?
Добролюбов. Я знаю много и русских очень справед¬
ливых; не правда ли, сударыня (к Софье)?
Софья. Правда.
Сын (к Софье). А какие же?
Софья. Например, сударь: ври, дурак, что хочешь, со
вранья пошлин не берут.
Бригадир. Так, матушка, ай люблю! Вот тебе послови¬
ца и загадка. А ежели хочешь ты, Иван, чтоб я отгадал
ее, так дураком выйдешь ты.
Сын. Par quelle raison?1 2
Советница. По какому резону?
Бригадир. По такому, матушка, что он врет беспош¬
линно.
1 Невозможно играть.
2 На каком основании?
60
Бригадирша. Слава богу, милость божия, что на
вранье-то пошлин нет. Ведь куда бы какое всем нам было
разорение!
Бригадир. Ништо тебе: ты бы часов в пять-шесть по¬
шла по миру.
Советник. Не гневайся, матушка, на своего супруга,
на него сегодня худой стих нашел.
Бригадирша. И, мой батюшка, мне ль сердиться, ког¬
да он гневается; мое дело убираться теперь дале. (Отходит.)
ЯВЛЕНИЕ V
Бригадир, Советник, Советница, Добролюбов, Сын, Софья
Бригадир. Дело и сделала.
Советница (к Софье). Поди ж, сударыня, к своей
свекрови. Ведь ей не одной сидеть тамо.
Софья. Иду, сударыня. (Отходит.)
ЯВЛЕНИЕ VI
Бригадир, Советник, Советница, Добролюбов, Сын
Советник. Воля твоя, братец. Ты весьма худо поступа¬
ешь с своею супругою.
Бригадир. А она весьма худо со мной.
Советница. Чем же, сударь?
Бригадир. Тем, матушка, что не к месту печальна, не
к добру весела, зажилась, греха много, некстати.
Советник. Как некстати? Что ж ты и заправду, сва¬
тушка? Дай бог ей многолетное здоровье и долгие веки. С
умом ли ты? Кому ты желаешь смерти?
С ы н. Желать смерти никому не надобно, mon cher реге,
ниже собаке, не только моей матушке.
Бригадир. Иван, не учи ты меня. Я хотя это и молвил,
однако всё больше ей хочу добра, нежели ты нам обоим.
Сын. Я вас не учу, а говорю правду.
Бригадир. Говори ее тогда, когда спрашивают.
Советница. Для чего же вы говорите ему тогда, когда
он вас не спрашивает?
Бригадир. Для того, матушка, что он мой сын; каково
же мне будет, когда люди станут говорить, что у этакого-то
бригадира, человека заслуженного, есть сын негодница?
61
Сын. Батюшка1 я негодница, je vous demande par don1;
я такой сын, по которому свет узнает вас больше, нежели по
вашем бригадирстве! Вы, monsieur (к Добролюбову), конечно,
знаете сами много детей, которые делают честь своим отцам.
Добролюбов. А еще больше таких, которые им дела¬
ют бесчестье. Правда и то, что всему причиной воспитание.
Бригадир. Так, государь мой, это правда. Дура мать
его, а моя жена, причиною тому, что он сделался повесою,
и тем хуже, что сделался он повесою французскою. Худы
русские, а французские еще гаже.
Советник. Э! Господа бога не боишься ты, сватушка;
за что ругаешь ты так свою супругу, которая может на¬
зваться вместилищем человеческих добродетелей?
Бригадир. Каких?
Советник. Она смиренна, яко агнец, трудолюбива,
яко пчела, прекрасна, яко райская птица (вздыхая), и
верна, яко горлица.
Бригадир. Разве умна, как корова, прекрасна, как бы
кто... как сова.
Советник. Как дерзаешь ты применить свою супругу
к ночной птице?
Бригадир. Денную дуру к нощной птице применить,
кажется, можно.
Советник (вздыхая). Однако она всё тебе верна пре¬
бывает.
Советница. В самом деле, много в ней добродетели,
если она вас любит.
Бригадир. Да кого ж ей любить-то, ежели не меня?
Мне дурно самому хвастать; а, право, я, кажется, благо¬
дарю бога, заслужил мой чин верой и правдой, то есть
она по мне стала бригадиршей, а не я по жене бригадир;
это в нынешнем свете приметить надобно. Так как же ей
другого-то и полюбить можно? А кабы я не таков был,
тогда посмотрел бы ее добродетель; а особливо когда бы
поискал в ней кто-нибудь также из нашей братьи первых
пяти классов.
Советник. Нет, братец, не говори того: супруга твоя
воистину не такова. Да не похвалится всяка плоть пред бо¬
гом; а хоть бы достойный и предостойный человек поискал
1 Я прошу прощенья.
62
в ней, право, бы ничего не нашел. Ведь это, мой друг, не
город — штурмом не возьмешь.
Бригадир. Ты говоришь это, а я знаю, каков я.
С ы н. Что ж вы, батюшка? Ха, ха, ха, ха! Неужели вы
думаете сердце взять штурмом?
Бригадир. Иван! Мне кажется, нет ли теперь штурмы
в твоей головушке? Не можно ли потише?
Советница. Вы сами шуметь больше всех любите. Я
не знаю, для чего вы хотите, чтоб сын ваш не говорил то¬
го, что он думает? Вы ужесть как бизарныР (К Сыну и
Добролюбову.) Messieurs! Я хочу оставить их продолжать
важные их дискуры1 2 и вас прошу сделать то же.
Сын. Я иду за вами. Adieu, messieurs!3
Добролюбов. Я воле вашей повинуюсь.
ЯВЛЕНИЕ VII
Бригадир и Советник
Советник. И жена моя уже приметила, что ты на
свою супругу нападаешь.
Бригадир. Нет; а я приметил, что она слишком горя¬
чо вступается за моего сына.
Советник. Я того не примечаю.
Бригадир. Тем хуже.
Советник. А что же?
Бригадир. Ничего, сват; однако я моей жене не сове¬
товал бы за чужого детину так при мне вступаться.
Советник. Ты думаешь, братец, что и я спустил бы
жене моей, ежели б усмотрел я что-нибудь у нее благое на
уме... Слава богу, у меня глаза-то есть; я не из тех мужей,
которые смотрят, да не видят.
Бригадир. Я, с моей стороны, спокоен; жена моя дру¬
гого не полюбит.
Советник. Целомудрие ее известно тому, кто, по не-
счастию, ослеплен ее прелестьми.
Бригадир. Однако такого дурака нет на свете, которо¬
му бы вспало на мысль за нею волочиться.
Советник. Да за что же ты бранишься?
1 Странны.
2 Разговоры.
3 До свиданья, господа!
63
Бригадир. Кого? Нет, братец. Я говорю, что этакого
скота не родилось, который бы вздумал искать в моей жене.
Советник. Да за что же ты бранишься?
Бригадир. Будто я бранюсь, когда говорю, что надобно
быть великому скареду, ежели прельститься моею женою.
Советник. Будто ты не бранишься? (С сердцем.) Поче¬
му же тот дурак, который бы пленился Акулиной Тимофе¬
евной?
Бригадир. Потому что она дура.
Советник. А она так разумна, что все ее слова напе¬
чатать можно.
Бригадир. Для чего не напечатать! Я слыхал, сват,
что в нонешних печатных книгах врут не умнее жены
моей.
Советник. Возможно ли тому статься, чтоб в книгах
врали? Да ведаешь ли ты, братец, что печатному-то надле¬
жит верить всем нам православным? Видно, вера-то у нас
пошатнулась. Еретиков стало больше.
Бригадир. А мне кажется, что много печатного вздо¬
ру у нас не от того, что больше стало еретиков, а разве от
того, что больше стало дураков. Ведь я, говоря о жене
моей, не говорю того, чтобы она всех была глупее.
Советник. А я говорю о твоей супруге и всегда скажу,
что нет ее разумнее.
Бригадир. Хотя бы мне с досады треснуть случилось,
однако не отопрусь, что твоя хозяйка весьма разумна.
Советник. Всякому, братец, в чужой руке ломоть
больше кажется. Я в своей жене много вижу, чего ты не
видишь.
Бригадир. Положим, что это правда; однако и то не
ложь, что и в супруге твоей также много теперь вижу, чего
ты не видишь.
Советник. А что бы такое?
Бригадир. То, что ты, может быть, увидишь, да поздо'.
Советник. Я знаю, братец, к чему ты пригибаешь! Ты
думаешь, что я мало смотрю за моею женою; однако для
счастия мужей, дай, господи боже, чтоб все жены таковы
целомудренны были, как моя.
Бригадир. Женщины обыкновенно бывают целомуд¬
ренны с людьми заслуженными, а с повесами редко. 11 Поздно.
64
Советник. Мудрено, братец Игнатий Андреевич, меня
обмануть.
Бригадир. А всего мудренее, ежели я в этом обманы¬
ваюсь.
Советник. Мы оба, кажется, не таковы, чтоб наши
жены могли от нас полюбить чужого мужика. Я с первою
женою жил лет пятнадцать и могу, благодаря бога, сказать,
что она так же жила, как и эта. Я в женах не бессчастен.
Бригадир. Разумею.
Советник. Жена какая бы ни была, да только ежели у
доброго мужа, то ей и на ум не вспадет полюбить другого.
Бригадир. Не говори, братец. Со мною служил в од¬
ном полку секунд-майором — до имени нужды нет — му¬
жик не дурак и на взгляд детина добр. Ростом чуть не
вдвое меня выше...
Советник. Этому статься нельзя, братец...
Бригадир. Однако я не лгу. В мое время, когда я еще
был помоложе, народ был гораздо крупнее.
Советник. Только все не так крупен, как ты сказыва¬
ешь. Правда, что и в нашей коллегии был канцелярист
один, чуть не впятеро меня толще...
Бригадир. Этому статься нельзя, братец...
Советник. Конечно, так. Когда я был в коллегии, тог¬
да, от президента до сторожа, все были люди дородные.
Бригадир. Ты, братец, перебил только речь мою. Да о
чем бишь я тебе хотел сказывать?
Советник. Право, не знаю.
Бригадир. И я не ведаю... о чем бишь... да, о секунд-
майоре. Он был мужик предорогой; целый полк знали, что
жена его любила нашего полковника, подполковника, пре-
миер-майора, или, лучше сказать, все ведали, что из на¬
ших штаб- и обер-офицеров не любила она одного его; а
он, собачий сын, и мыслить не хотел, чтоб она кроме его
кого-нибудь полюбить могла.
Советник. Что ж мы так долго одни заговорились?
Бригадир. О деле я говорить нескучлив; однако пой¬
дем туда, где все. (Выходя.) Впрямь, ежели не переставая
сказывать о том, как люди ошибаются, то мы не сойдем с
места и до скончания нашей жизни.
Советник. Пойдем же, пойдем.
Конец четвертого действия
3 Литература 9 кл.
65
ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ
ЯВЛЕНИЕ I
Бригадирша и Сын
Бригадирша. Не упрямься, Иванушка. Для чего тебе
не жениться?
С ы н. Матушка! довольно видеть вас с батюшкою, чтоб
получить совершенную аверсию1 к женитьбе.
Бригадирша. А что ж бы такое, друг мой? разве мы
спустя рукава живем? То правда, что деньжонок у нас не¬
много: однако ж они не переводятся.
Сын. Мало иль ничего, c’est la meme chose1 2, для меня
всё равно.
Бригадирша. Как всё равно, батюшка! Случится
иногда и в десяти копейках нужда, так и тех из земли не
выроешь. Уж куда, право, ноне вы прихотливы стали! У
вас вот и десять копеек за помёт, а того и не помнишь,
что гривною в день можно быть сыту.
Сын. Матушка! Я хочу быть лучше голоден, нежели
сыт за гривну.
Бригадирша. Куда больно, Иванушка! Не покорми-ка
тебя сегодня, не покорми-тко завтре, так ты небось и нашим
сухарям рад будешь.
Сын. В случае голода, осмеливаюсь думать, что и при¬
родный француз унизил бы себя кушать наши сухари...
Матушка, когда вы говорите о чем-нибудь русском, тогда
желал бы я от вас быть на сто миль французских, а особ¬
ливо когда дело идет до моей женитьбы.
Бригадирша. Как же, Иванушка? Ведь мы уж на
слове положили.
Сын. Да я нет.
Бригадирша. Да что нам до этого? Наше дело сыс¬
кать тебе невесту, а твое дело жениться. Ты уж не в свое
дело и не вступайся.
Сын. Как! та теге3, я женюсь,' и мне нужды нет до
выбора невесты?
Бригадирша. И ведомо. А как отец твой женился? А
1 Отвращение.
2 Это одно и то же.
3 Матушка.
66
как я за него вышла? Мы друг о друге и слухом не слы¬
хали. Я с ним до свадьбы от роду слова не говорила и на¬
чала уже мало-помалу кое-как заговаривать с ним недели
две спустя после свадьбы.
Сын. Зато после слишком вы друг с другом говорили.
Бригадирша. Дай-то господи, чтоб и тебе так же уда¬
лось жить, как нам.
Сын. Dieu m’en preserve!1
Бригадирша. Буди с вами милость божия и мое бла¬
гословение.
Сын. Tres oblige1 2.
Бригадирша. Или я глуха стала, или ты нем.
Сын. Ni Гип, ni l’autre3.
Бригадирша. Чтой-то мне с тобою будет, Иванушка?
Да по-каковски ты со мной говорить можешь?
Сын. Виноват. Я забыл, что мне надобно говорить с ва¬
ми по-русски.
Бригадирша. Иванушка, друг мой, или ты выучи
меня по-французскому, или сам разучись. Я вижу, что мне
никак нельзя ни слушать тебя, ни самой говорить! (От¬
ходит.)
С ы н. Как изволишь.
1 Боже меня сохрани!
2 Очень обязан.
3 Ни то, ни другое.
3*
67
ЯВЛЕНИЕ II
Сын и Советница
Советница. Знаешь ли что, душа моя? Мне кажется,
будто твой отец очень ревнует; нам как возможно старать¬
ся надобно скрывать любовь нашу.
Сын. Madame, возможно ли скрыть пожар? и такой
сильный, car, je brule, moi1.
Советница. Я боюсь того, чтоб, сведав о нашем пла¬
мени, твой отец и дурак муж мой не пришли его тушить.
Сын. Так, vous avez raison1 2: это такие люди, которые
не в свои дела вступаться любят.
Советница. А особливо муж мой. Ему ничего нет при¬
ятнее, как быть замешану mal a propos3 в такое дело, ко¬
торое до него не принадлежит, и чем меньше ему нужды
до нашего пламени, тем больше он в том интересоваться
будет.
Сын. Vous avez raison. И какая бы ему тут была
нужда?
Советница. Вот какая: он говорит, жизнь моя, что
будто муж и жена составляют одного человека.
Сын. Тем лучше: par consequent4, ежели тебе приятно
любить меня, так и ему то должно быть приятно, что ты
меня любишь.
Советница. Конечно, он сам себе контрадирует5.
Сын. Madame, ты не была в Париже, а знаешь все
французские слова. (Садятся оба.) Avouez6 (с весе¬
лым видом), не имела ли ты коннесансу7 с каким фран¬
цузом?
Советница (застыдясь). Нет, душа моя. Мне нельзя
было ни с кем, живучи в Москве, познакомиться.
Сын. Et pourquoi?8 Там разве мало французов?
Советница. Я никого не знала (с презрением), кроме
учителей.
1 Потому что я пылаю.
2 Вы правы.
3 Некстати.
4 Следовательно.
5 Противоречит.
6 Признайтесь.
7 Знакомства.
8 Почему?
68
Сын. Да знаешь ли ты, каковы наши французские
учители? Даром, что большая из них половина грамоте не
знает, однако для воспитания они предорогие люди: веда¬
ешь ли ты, что я,— я, которого ты видишь,— я до отъезду
моего в Париж был здесь на пансионе у французского ку¬
чера.
Советница. Ежели это правда, душа моя, je vous
demande pardon1. С сего часа буду я в сердце моем сохра¬
нять истинное почтение к французским кучерам.
Сын. Я советую. Я одному из них должен за любовь
мою к французам и за холодность мою к русским. Молодой
человек подобен воску. Ежели б malheureusement1 2 я попал¬
ся к русскому, который бы любил свою нацию, я, может
быть, и не был бы таков.
Советница. Счастье твое и мое, душа моя, что ты по¬
пался к французскому кучеру.
Сын. Однако оставим кучера и поговорим об отце моем
и о твоем муже.
Советница. Возможно ли, душа моя, с такой высокой
материи перейти вдруг в такую низкую?
Сын. Для разумных нет невозможного.
Советница. Говори же.
Сын. Нам надобно взять свои меры; prendre nos
mesures3.
Входят, с одного конца Бригадир, с другого Советник. А они, не видя
их, продолжают.
Советница. Я, любя тебя, на всё соглашаюсь.
Сын. На всё! (Кидается на колени.) Idole de mon ime!4
ЯВЛЕНИЕ III
Те же, Бригадир и Советник
Бригадир. Ба! Что это? Наяву или во сне?
Советник. С нами бог! Уж не обморочен ли я?
Сын (вскоча и оторопев). Serviteur tres humble5.
1 Прошу прощенья.
2 К несчастью.
3 Принять наши меры.
4 Кумир моей души!
5 Ваш покорный слуга.
69
Бригадир. Теперь я с тобой, Иван, по-русски погово¬
рить хочу.
Советница (к Советнику). Ты, мой батюшка, вне се¬
бя. Что тебе сделалось?
Советник (с яростью). Что мне сделалось, проклятая!
А разве не ты, говоря с этой повесою, на все соглашалась?
Сын. Да вы за что меня браните! Пусть изволит меня
бранить батюшка.
Бригадир. Нет, друг мой. Я тебя поколотить сбираюсь.
Советница. Как! вы это за то бить хотите, что он из
политесу1 стал передо мною на колени?
Бригадир. Так, моя матушка. Видел я, видел. Позд¬
равляю тебя, братец, переменил зятя на свояка.
Советник. О, создатель мой господи! Приходило ль на
мое помышление видеть такое богомерзкое дело!
Бригадир. Я, братец, тебе, помнишь, говорил: береги
жену, не давай ей воли; вот что и вышло. Мы с тобой по¬
роднились, да не с той стороны. Ты обижен, дочь твоя то¬
же (в сторону), да и я не меньше.
Сын (к Советнику). Не все ли равно, monsiuer: вы хо¬
тите иметь меня своим свойственником: я охотно...
Советник. О, злодейка! ты лишила меня чести — мое¬
го последнего сокровища.
Бригадир (осердясь). Ежели у тебя, сват, только сок¬
ровища и осталось, то не слишком же ты богат: не за чем
и гнаться.
Советник. Рассуди ж ты сам, разумный человек, и
это малое сокровище вверил я вот в какие руки (указывая
на жену свою).
ЯВЛЕНИЕ IV
Те же, Бригадирша, Софья, Добролюбов
Бригадирша. Сокровище! Что за сокровище? Никак
вы клад нашли! Дай-то господи.
Бригадир. Клад не клад, а кой-что нашли, чего и не
чаяли.
Бригадирша. Что такое?
Бригадир (указывая на Советника). Вот он в при¬
былях.
1 Вежливость.
70
Советник (к Бригадирше). Проклятая жена моя, не
убояся бога, не устыдясь добрых людей, полюбила сына
твоего, а моего нареченного зятя!
Бригадирша. Ха, ха, ха! Какая околесица, мой ба¬
тюшка. У Иванушки есть невеста, так как ему полюбить
ее! Это не водится.
Сын. Конечно, не водится; да хотя бы и водилось, то
за такую безделицу, pour une bagatelle1, честным людям
сердиться невозможно. Между людьми, знающими свет,
этому смеются.
Бригадир. Кабы кто-нибудь за моей старухой имел
дурачество поволочиться, я бы не стал от него ждать
дальних разговоров: отсочил бы я ему бока, где ни встре¬
тился.
Советник. Нет, сударь мой; я знаю, что с сыном ва¬
шим делать. Он меня обесчестил; а сколько мне бесчестья
положено по указам, об этом я ведаю.
Бригадирша. Как! Нам платить бесчестье! Напомни
бога, за что?
Советник. За то, моя матушка, что мне всего дороже
честь... Я все денежки, определенные мне по чину, возьму
с него и не уступлю ни полушки.
Бригадир. Слушай, брат: коли впрямь дойдет дело до
платежа, то сыну моему должно будет платить одну поло¬
вину, а другую пусть заплатит тебе жена твоя. Ведь они
обесчестили тебя заодно.
Бригадирша. И ведомо, грех пополам.
Советница (к мужу). Разве вы не хотите иметь его
своим зятем?
Советник. Загради уста твои, проклятая!
Софья. Батюшка! после такого поступка, который сде¬
лал мой жених, позвольте мне уверить вас, что я в жизнь
мою за него не выйду.
Советник. Я на это согласен.
Добролюбов (к Софье). Надежда мне льстит от часу
более.
Бригадир. И я не хочу того, чтоб сын мой имел та¬
кую целомудренную тещу; а с тобой, Иван, я разделаюсь
вот чем (указывает палкою).
Советник. Так, государь мой, ты палкой, а я монетою.
1 За пустяк.
71
Сын. Батюшка, вы не слушайте его: он недостоин
иметь ее женою.
Советница. Изменник! варвар! тиран!
Советник (оторопев). Что, что такое?
Сын (к Советнику). Разве не я видел, как вы станови¬
лись на колени перед матушкою?
Бригадир. Кто на колени? Ба! Перед кем?
Сын. Он перед моей матушкой.
Бригадир. Слышишь ли, друг мой? А! Что это?
Советник. Не смею воззрети на небо.
Бригадир (к Бригадирше). Он за тобою волочился, а
ты мне этого, дурища, и не сказала!
Бригадирша. Батюшка мой, Игнатий Андреевич, как
перед богом сказать, я сама об этом не ведала; мне после
сказали добрые люди.
Бригадир. Брат, с Иваном-то я разделаюсь; а тебе, я
вижу, и на меня тоже челобитную подавать приходит,
только не в бесчестье, да в увечье.
Советник (иструсясь). Ваше высокородие! И господь
кающегося приемлет. Прости меня, согреших пред тобою.
Сын. Моп реге! Из благопристойности...
Бригадир. Не учи ты меня, Иван, не забудь того, что
я тебя бить собираюсь.
Советница. Что ж ты и вправду затеял? (приступая
к нему.) Разве не ты объявлял мне здесь на этом месте лю¬
бовь свою?
Советник. Как? Что такое, государь мой...
Бригадир (тише). Чего изволишь?
Советник. О ком она сказывает?
Бригадир. Обо мне.
Советник. Так ты, государь мой, приехал в дом мой
за тем разве, чтоб искушать жену мою?
Бригадир. Коли так, то я и назад поеду.
Советник. Не мешкав ни часа.
Бр и гад и р. Ни минуты. Видно, что я к честным и
заслуженным людям в руки попался. Иван, вели скорей
подать коляску. Жена! Сей минуты выедем вон из такого
дому, где я, и честный человек, чуть было не сделался
бездельником.
Бригадирша. Батюшка мой, дай мне хоть прибрать
кое-что.
Бригадир. В чем стоишь, в том со двора долой!
72
Советник. А что останется, то мое.
Сын (к Советнице кинувшись). Прости, la moitie de
шоп ame!1
Советница (кинувшись к Сыну). Adieu1 2, полдуши моей!
Бригадир и Советник кидаются разнимать их.
Бригадир. Куды, собака!
Советник. Куды, проклятая! О, господи!
Бригадир (передразнивая его). О, господи! Нет, брат,
я вижу по этому, что у кого чаще всех господь на языке,
у того черт на сердце... Вон все мои!
Советник (вслед за Бригадиршей, всплеснув руками).
Прости, Акулина Тимофеевна!
ЯВЛЕНИЕ V
Советник, Советница, Софья, Добролюбов
Советник. О, господи! Наказуешь нас по делам нашим.
А ты, Софьюшка, за что ты лишилась жениха своего?
Добролюбов. Ежели ваша воля согласится с желанием
нашим, то я, став женихом ее, почту себя за преблагопо-
лучного человека.
1 Половина души моей!
2 Прощай.
73
Советник. Как? Ты, получив уже две тысячи душ, не
переменяешь своего намерения?
Добролюбов. Меня ничто на свете не привлечет пере¬
менить его.
Советник. И ты, Софьюшка, идти за него согласна?
Софья. Если ваше и матушкино желание не препят¬
ствуют тому, то я с радостию хочу быть его женою.
Советница. Я вашему счастию никогда не препятство¬
вала.
Советник. Если так, то будьте вы жених и невеста.
Добролюбов (Софье). Желание наше совершается;
сколь много я благополучен!
Софья. Я одним тобою могу на свете быть счастлива.
Советник. Будьте вы благополучны, а я, за все мои
грехи, довольно господом наказан: вот моя геенна.
Советница. Я желаю вам счастливой фортуны, а я до
смерти страдать осуждена: вот мой тартар.
Советник (к партеру). Говорят, что с совестью жить
худо: а я сам теперь узнал, что жить без совести всего на
свете хуже.
Конец комедии
ВСЕОБЩАЯ ПРИДВОРНАЯ ГРАММАТИКА
ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ
Сия Грамматика не принадлежит частно ни до которого
двора: она есть всеобщая, или философская. Рукописный
подлинник оной найден в Азии, где, как сказывают, был
первый царь и первый двор. Древность сего сочинения
глубочайшая, ибо на первом листе Грамматики хотя год
и не назначен, но именно изображены сии слова: вскоре
после всеобщего потопа.
Глава первая
ВСТУПЛЕНИЕ
Вопр. Что есть Придворная Грамматика?
Отв. Придворная Грамматика есть наука хитро льстить
языком и пером.
Вопр. Что значит хитро льстить?
Отв. Значит говорить и писать такую ложь, которая бы¬
ла бы знатным приятна, а льстецу полезна.
Вопр. Что есть придворная ложь?
Отв. Есть выражение души подлой пред душою надмен¬
ною. Она состоит из бесстыдных похвал большому барину
за те заслуги, которых он не делал, и за те достоинства,
которых не имеет.
Вопр. На сколько родов разделяются подлые души?
Отв. На шесть.
Вопр. Какие подлые души первого рода?
Отв. Те, кои сделали несчастную привычку, без малей¬
шей нужды, в передних знатных господ шататься все¬
дневно.
Вопр. Какие подлые души второго рода?
75
Отв. Те, кои, с благоговением предстоя большому бари¬
ну, смотрят ему в очи раболепно и алчут предузнать мысли
его, чтобы заранее угодить ему подлым таканьем.
Вопр. Какие суть подлые души третьего рода?
Отв. Те, которые пред лицом большого барина, из одной
трусости, рады все всклепать на себя небывальщины и от
всего отпереться.
Вопр. А какие подлые души рода четвертого?
Отв. Те, кои в больших господах превозносят и то по¬
хвалами, чем гнушаться должны честные люди.
Вопр. Какие суть подлые души пятого рода?
Отв. Те, кои имеют бесстыдство за свои прислуги при¬
нимать воздаяния, принадлежащие одним заслугам.
Вопр. Какие же суть подлые души рода шестого?
Отв. Те, которые презрительнейшим притворством об¬
манывают публику: вне двора кажутся Катонами, вопиют
против льстецов; ругают язвительно и беспощадно всех
тех, которые трепещут единого взора; проповедуют неуст¬
рашимость; и по их отзывам кажется, что они одни своею
твердостию стерегут целость отечества и несчастных избав¬
ляют от погибели; но, переступя чрез порог в чертоги го¬
сударя, делается с ними совершенное превращение: язык,
ругавший льстецов, сам подлаживает им подлейшею лес-
тию; кого ругал за полчаса, пред тем безгласный раб;
проповедник неустрашимости боится некстати взглянуть,
некстати подойти; страж целости отечества, если находит
случай, первый протягивает руку ограбить отечество; за¬
ступник несчастных, для малейшей своей выгоды, рад по¬
губить невинного.
Вопр. Какое разделение слов у двора примечается?
Отв. Обыкновенные слова бывают: односложные, дву¬
сложные, троесложные и многосложные. Односложные: так,
князь, раб; двусложные: силен, случай, упал; троесложные:
милостив, жаловать, угождать, и наконец многосложные:
Высокопревосходительство.
Вопр. Какие люди обыкновенно составляют двор?
Отв. Гласные и безгласные.
Глава вторая
О ГЛАСНЫХ И О ЧАСТЯХ РЕЧИ
Вопр. Что разумеешь ты чрез гласных?
Отв. Чрез гласных разумею тех сильных вельмож, кои
по большей части самым простым звуком, чрез одно от¬
верстие рта, производят уже в безгласных то действие,
какое им угодно. Например: если большой барин, при
докладе ему о каком-нибудь деле, нахмурясь скажет: о/ —
того дела вечно сделать не посмеют, разве как-нибудь пе¬
ретолкуют ему об оном другим образом, и он, получа о
деле другие мысли, скажет тоном, изъявляющим свою
ошибку: а! — тогда дело обыкновенно в тот же час и ре¬
шено.
Вопр. Сколько у двора бывает гласных?
Отв. Обыкновенно мало: три, четыре, редко пять.
Вопр. Но между гласными и безгласными нет ли еще
какого рода?
Отв. Есть: полугласные, или полубояре.
Вопр. Что есть полубоярин?
Отв. Полубоярин есть тот, который уже вышел из без¬
гласных, но не попал еще в гласные; или, иначе сказать,
тот, который пред гласными хотя еще безгласный, но пред
безгласными уже гласный.
Вопр. Что разумеешь ты чрез придворных безгласных?
Отв. Они у двора точно то, что в азбуке буква ъ, то
есть сами собою, без помощи других букв, никакого звука
не производят.
Вопр. Что при словах примечать должно?
Отв. Род, число и падеж.
Вопр. Что есть придворный род?
Отв. Есть различие между душою мужескою и женскою.
Сие различие от пола не зависит: ибо у двора иногда жен¬
щина стоит мужчины, а иной мужчина хуже бабы.
Вопр. Что есть число?
Отв. Число у двора значит счет: за сколько подлостей
сколько милостей достать можно; а иногда счет: сколькими
полугласными и безгласными можно свалить одного гласно¬
го; или же иногда, сколько один гласный, чтоб устоять в
гласных, должен повалить полугласных и безгласных.
Вопр. Что есть придворный падеж?
77
Отв. Придворный падеж есть наклонение сильных к на¬
глости, а бессильных к подлости. Впрочем, большая часть
бояр думает, что все находится перед ними в винительном
падеже; снискивают же их расположение и покровительство
обыкновенно падежом дательным.
Вопр. Сколько у двора глаголов?
Отв. Три: действительный, страдательный, а чаще все¬
го отложительный.
Вопр. Какие наклонения обыкновенно у двора употреб¬
ляются?
Отв. Повелительное и неопределенное.
Вопр. У людей заслуженных, но беспомощных, какое
время употребляется по большей части в разговорах с боль¬
шими господами?
Отв. Прошедшее, например: я изранен, я служил, и тому
подобное.
Вопр. В каком времени бывает их ответ?
Отв. В будущем, например: посмотрю, доложу, и так
далее.
Глава третья
О ГЛАГОЛАХ
Вопр. Какой глагол спрягается чаще всех и в каком вре¬
мени?
Отв. Как у двора, так и в столице никто без долгу не
живет, для того чаще всех спрягается глагол: быть долж¬
ным. (Для примера прилагается здесь спряжение настояще¬
го времени, чаще всех употребительнейшего):
НАСТОЯЩЕЕ:
Я должен. Мы должны.
Ты должен. Вы должны.
Он должен. Они должны.
Вопр. Спрягается ли сей глагол в прошедшем времени?
Отв. Весьма редко: ибо никто долгов своих не платит.
Вопр. А в будущем?
Отв. В будущем спряжение сего глагола употребительно:
ибо само собою разумеется, что всякий непременно в долгу
будет, если еще не есть.
Н. М. Карамзин
1766—1826
ОСТРОВ БОРНГОЛЬМ
Друзья! прошло красное лето, златая осень побледнела,
зелень увяла, дерева стоят без плодов и без листьев, туман¬
ное небо волнуется, как мрачное море, зимний пух сыплет¬
ся на хладную землю — простимся с природою до радостно¬
го весеннего свидания, укроемся от вьюг и метелей — укро¬
емся в тихом кабинете своем! Время не должно тяготить
нас: мы знаем лекарство от скуки. Друзья! Дуб и береза
пылают в камине нашем — пусть свирепствует ветер и за¬
сыпает окна белым снегом! Сядем вокруг алого огня и бу¬
дем рассказывать друг другу сказки, и повести, и всякие
были.
Вы знаете, что я странствовал в чужих землях, далеко,
далеко от моего отечества, далеко от вас, любезных моему
сердцу, видел много чудного, слышал много удивительного,
многое вам рассказывал, но не мог рассказать всего, что
случалось со мною. Слушайте — я повествую — повествую
истину, не выдумку.
Англия была крайним пределом моего путешествия. Там
сказал я самому себе: «Отечество и друзья ожидают тебя;
время успокоиться в их объятиях, время посвятить стран¬
нический жезл твой сыну Майну1, время повесить его на
1 Во время древности странники, возвращаясь в отечество, посвящали
жезлы свои Меркурию.
79
густейшую ветвь того дерева, под которым играл ты в
юных летах своих»,— сказал и сел в Лондоне на корабль
«Британию», чтобы плыть к любезным странам России.
Быстро катились мы на белых парусах вдоль цветущих
берегов величественной Темзы. Уже беспредельное море за¬
синелось перед нами, уже слышали мы шум его волнения —
но вдруг переменился ветер, и корабль наш, в ожидании бла¬
гоприятнейшего времени, должен был остановиться против
местечка Гревзенда.
Вместе с капитаном вышел я на берег, гулял с покойным
сердцем по зеленым лугам, украшенным природою и трудо¬
любием,— местам редким и живописным; наконец, утомлен¬
ный жаром солнечным, лег на траву, под столетним вязом,
близ морского берега, и смотрел на влажное пространство, на
пенистые валы, которые в бесчисленных рядах из мрачной
отдаленности неслися к острову с глухим ревом. Сей унылый
шум и вид необозримых вод начинали склонять меня к той
дремоте, к тому сладостному бездействию души, в котором
все идеи и все чувства останавливаются и цепенеют, подобно
вдруг замерзающим ключевым струям, и которое есть самый
разительнейший и самый пиитический образ смерти; но
вдруг ветви потряслись над моею головою... Я взглянул и
увидел молодого человека, худого, бледного, томного,— более
привидение, нежели человека. В одной руке держал он гита-
РУ> другою срывал листочки с дерева и смотрел на синее
море неподвижными черными глазами своими, в которых
сиял последний луч угасающей жизни. Бзор мой не мог
встретиться с его взором: чувства его были мертвы для внеш¬
них предметов; он стоял в двух шагах от меня, но не видал
ничего, не слыхал ничего. «Несчастный молодой человек! —
думал я.— Ты убит роком. Не знаю ни имени, ни рода тво¬
его; но знаю, что ты несчастлив!»
Он вздохнул, поднял глаза к небу, опустил их опять на
волны морские, отошел от дерева, сел на траву, заиграл на
своей гитаре печальную прелюдию, смотря беспрестанно на
море, и запел тихим голосом следующую песню (на дат¬
ском языке, которому учил меня в Женеве приятель мой
доктор NN):
Законы осуждают
Предмет моей любви;
Но кто, о сердце! может
Противиться тебе?
80
Какой закон святее
Твоих врожденных чувств?
Какая власть сильнее
Любви и красоты?
Люблю — любить ввек буду.
Кляните страсть мою.
Безжалостные души,
Жестокие сердца!
Священная природа!
Твой нежный друг и сын
Невинен пред тобою.
Ты сердце мне дала;
Твои дары благие
Украсили ее —
Природа! Ты хотела.
Чтоб Лилу я любил!
Твой гром гремел над нами.
Но нас не поражал.
Когда мы наслаждались
В объятиях любви.—
О Борнгольм, милый Борнгольм!
К тебе душа моя
Стремится беспрестанно;
Но тщетно слезы лью,
Томлюся и вздыхаю!
Навек я удален
Родительскою клятвой
От берегов твоих!
Еще ли ты, о Лила!
Живешь в тоске своей?
Или в волнах шумящих
Скончала алую жизнь?
Явися мне, явися,
Любезнейшая тень!
Я сам в волнах шумящих
С тобою погребусь.
Тут, по невольному внутреннему движению, хотел я бро¬
ситься к незнакомцу и прижать его к сердцу своему, но
капитан мой в самую сию минуту взял меня за руку и
сказал, что благоприятный ветер развевает наши парусы и
что нам не должно терять времени. Мы поплыли. Молодой
человек, бросив гитару и сложив руки, смотрел вслед за
нами — смотрел на синее море.
81
Волны пенились под рулем корабля нашего, берег грев-
зендский скрылся в отдалении, северные провинции Анг¬
лии чернелись на другом краю горизонта — наконец все
исчезло, и птицы, которые долго вились над нами, поле¬
тели назад к берегу, как будто бы устрашенные необо-
зримостию моря. Волнение шумных вод и туманное небо
остались единственным предметом глаз наших, предметом
величественным и страшным. Друзья мои! Чтобы живо
чувствовать всю дерзость человеческого духа, надобно быть
на открытом море, где одна тонкая дощечка, как говорит
Виланд, отделяет нас от влажной смерти, но где искус¬
ный пловец, распуская паруса, летит и в мыслях своих
видит уже блеск золота, которым в другой части мира
наградится смелая его предприимчивость. «Nil mortalibus
arduum est» — «Цет для смертных невозможного»,— думал
я с Горацием, теряясь взором в бесконечности Нептунова
царства.
Но скоро жестокий припадок морской болезни лишил
меня чувства. Шесть дней глаза мои не открывались, и
томное сердце, орошаемое пеною бурных волн1, едва билось
в груди моей. В седьмой день я ожил и хотя с бледным, но
радостным лицом вышел на палубу. Солнце по чистому
лазоревому своду катилось уже к западу, море, освещаемое
златыми его лучами, шумело, корабль летел на всех пару¬
сах по грудам рассекаемых валов, которые тщетно сили¬
лись опередить его. Вокруг нас, в разном отдалении, разве¬
вались белые, голубые и розовые флаги, а на правой сторо¬
не чернелось нечто подобное земле.
«Где мы?» — спросил я у капитана.— «Плавание наше
благополучно,— сказал он,— мы прошли Зунд; берега Шве¬
ции скрылись от глаз наших. На правой стороне видите вы
датский остров Борнгольм, место опасное для кораблей; там
мели и камни таятся на дне морском. Когда наступит
ночь, мы бросим якорь*.
«Остров Борнгольм, остров Борнгольм!» — повторил я в
мыслях, и образ молодого гревзендского незнакомца ожи¬
вился в душе моей. Печальные звуки и слова песни его
отозвались в моем слухе. «Они заключают в себе тайну
сердца его,— думал я,— но кто он? Какие законы осужда-
1 В самом деле, пена волн часто орошала меня, лежащего почти без
памяти на палубе.
82
ют любовь несчастного? Какая клятва удалила его от бере¬
гов Борнгольма, столь ему милого? Узнаю ли когда-нибудь
его историю?*
Между тем сильный ветер нес нас прямо к острову. Уже
открылись грозные скалы его, откуда с шумом и пеною
свергались кипящие ручьи во глубину морскую. Он казался
со всех сторон неприступным, со всех сторон огражденным
рукою величественной натуры; ничего, кроме страшного,
не представлялось на седых утесах. С ужасом видел я там
образ хладной, безмолвной вечности, образ неумолимой
смерти и того неописанного творческого могущества, перед
которым все смертное трепетать должно.
Солнце погрузилось в волны — и мы бросили якорь. Ве¬
тер утих, и море едва-едва колебалось. Я смотрел на ост¬
ров, который неизъяснимою силою влек меня к берегам
своим; темное предчувствие говорило мне: «Там можешь
удовлетворить своему любопытству, и Борнгольм останется
навеки в твоей памяти!* Наконец, узнав, что недалеко от
берега есть рыбачьи хижины, решился я просить у капита¬
на шлюпки и ехать на остров с двумя или тремя матро-
зами. Он говорил об опасности, о подводных камнях, но,
видя непреклонность своего пассажира, согласился испол¬
нить мое требование с тем условием, чтобы я на другой
день рано поутру на корабль возвратился.
Мы поплыли и благополучно пристали к берегу в
небольшом тихом заливе. Тут встретили нас рыбаки, люди
грубые и дикие, выросшие на хладной стихии, под шумом
валов морских и незнакомые с улыбкою дружелюбного
приветствия; впрочем, не хитрые и не злые люди. Услы¬
шав, что мы желаем посмотреть острова и ночевать в их
хижинах, они привязали нашу лодку и повели нас,
сквозь распавшуюся кремнистую гору, к своим жилищам.
Через полчаса вышли мы на пространную зеленую равни¬
ну, где, подобно как на долинах альпийских, рассеяны
были низенькие деревянные домики, рощицы и громады
камней. Тут оставил я своих матрозов, а сам пошел да¬
лее, чтобы наслаждаться еще несколько времени приятно¬
стями вечера; мальчик лет тринадцати был проводником
моим.
Алая заря не угасла еще на светлом небе, розовый свет
ее сыпался на белые граниты и вдали, за высоким холмом,
освещал острые башни древнего замка. Мальчик не мог
83
сказать мне, кому принадлежал сей замок. «Мы туда не
ходим,— говорил он,— и бог знает, что там делается!* — Я
удвоил шаги свои и скоро приближился к большому готи¬
ческому зданию, окруженному глубоким рвом и высокою
стеною. Везде царствовала тишина, вдали шумело море,
последний луч вечернего света угасал на медных шпицах
башен.
Я обошел вокруг замка — ворота были заперты, мосты
подняты. Проводник мой боялся, сам не зная чего, и про¬
сил меня идти назад к хижинам, но мог ли любопытный
человек уважить такую просьбу?
Наступила ночь, и вдруг раздался голос — эхо повтори¬
ло его, и опять все умолкло. Мальчик от страха схватил
меня обеими руками и дрожал, как преступник в час каз¬
ни. Через минуту снова раздался голос — спрашивали:
«Кто там?* — «Чужеземец,— сказал я,— приведенный лю¬
бопытством на сей остров, и если гостеприимство почитает¬
ся добродетелию в стенах вашего замка, то вы укроете
странника на темное время ночи*.— Ответа не было, но
через несколько минут загремел и опустился с верху башни
подъемный мост, с шумом отворились ворота — высокий
человек, в длинном черном платье, встретил меня, взял за
руку и повел в замок. Я оборотился назад, но мальчик,
провожатый мой, скрылся.
Ворота хлопнули за нами, мост загремел и поднялся.
Через обширный двор, заросший кустарником, крапивою
и полынью, пришли мы к огромному дому, в котором
светился огонь. Высокий перистиль в древнем вкусе вел к
железному крыльцу, которого ступени звучали под ногами
нашими. Везде было мрачно и пусто. В первой зале, ок¬
руженной внутри готическою колоннадою, висела лампада
и едва-едва изливала бледный свет на ряды позлащенных
столпов, которые от древности начинали разрушаться; в
одном месте лежали части карниза, в другом отломки пи¬
лястров, в третьем целые упавшие колонны. Путеводитель
мой несколько раз взглядывал на меня проницательными
глазами, но не говорил ни слова.
Все сие сделало в сердце моем странное впечатление,
смешанное отчасти с ужасом, отчасти с тайным неизъяс¬
нимым удовольствием или, лучше сказать, с приятным
ожиданием чего-то чрезвычайного.
Мы прошли еще через две или три залы, подобные пер-
84
вой и освещенные такими же лампадами. Потом отво¬
рилась дверь направо — в углу небольшой комнаты сидел
почтенный седовласый старец, облокотившись на стол, где
горели две белые восковые свечи. Он поднял голову, взгля¬
нул на меня с какою-то печальною ласкою, подал мне сла¬
бую свою руку и сказал тихим, приятным голосом: «Хотя
вечная горесть обитает в стенах здешнего замка, но стран¬
ник, требующий гостеприимства, всегда найдет в нем
мирное пристанище. Чужеземец! Я не знаю тебя, но ты
человек — в умирающем сердце моем жива еще любовь к
людям — мой дом, мои объятия тебе отверсты*.— Он обнял,
посадил меня и, стараясь развеселить мрачный вид свой,
уподоблялся хотя ясному, но хладному осеннему дню, ко¬
торый напоминает более горестную зиму, нежели радостное
лето. Ему хотелось быть приветливым,— хотелось улыбкою
вселить в меня доверенность и приятные чувства друже¬
любия, но знаки сердечной печали, углубившиеся на лице
его, не могли исчезнуть в одну минуту.
«Ты должен, молодой человек,— сказал он,— ты дол¬
жен известить меня о происшествиях света, мною остав¬
ленного, но еще не совсем забытого. Давно живу я в
уединении, давно не слышу ничего о судьбе людей. Скажи
мне, царствует ли любовь на земном шаре? Курится ли
фимиам на алтарях добродетели? Благоденствуют ли наро¬
ды в странах, тобою виденных?* — «Свет наук,— отвечал
я,— распространяется более и более, но еще струится на
земле кровь человеческая — льются слезы несчастных —
хвалят имя добродетели и спорят о существе ее*.— Старец
вздохнул и пожал плечами.
Узнав, что я россиянин, сказал он: «Мы происходим от
одного народа с вашим. Древние жители островов Рюгена
и Борнгольма были славяне. Но вы прежде нас озарились
светом христианства. Уже великолепные храмы, единому
богу посвященные, возносились к облакам в странах ва¬
ших, но мы, во мраке идолопоклонства, приносили крова¬
вые жертвы бесчувственным истуканам. Уже в торжествен¬
ных гимнах славили вы великого творца вселенной, но
мы, ослепленные заблуждением, хвалили в нестройных
песнях идолов баснословия*.— Старец говорил со мною об
истории северных народов, о происшествиях древности и
новых времен, говорил так, что я должен был удивляться
уму его, знаниям и даже красноречию.
85
Через полчаса он встал и пожелал мне доброй ночи.
Слуга в черном платье, взяв со стола одну свечу, повел
меня через длинные узкие переходы — и мы вошли в
большую комнату, обвешанную древним оружием, мечами,
копьями, латами и шишаками. В углу, под золотым
балдахином, стояла высокая кровать, украшенная резьбою
и древними барельефами.
Мне хотелось предложить множество вопросов сему че¬
ловеку, но он, не дожидаясь их, поклонился и ушел; же¬
лезная дверь хлопнула — звук страшно раздался в пустых
стенах.— и все утихло. Я лег на постелю — смотрел на
древнее оружие, освещаемое сквозь маленькое окно слабым
лучом месяца,— думал о своем хозяине, о первых словах
его: «Здесь обитает вечная горесть*,— мечтал о временах
прошедших, о тех приключениях, которым сей древний за¬
мок бывал свидетелем,— мечтал, подобно такому человеку,
который между гробов и могил взирает на прах умерших и
оживляет его в своем воображении. Наконец образ печаль¬
ного гревзендского незнакомца представился душе моей, и
я заснул.
Но сон мой не был покоен. Мне казалось, что все ла¬
ты, висевшие на стене, превратились в рыцарей, что сии
рыцари приближались ко мне с обнаженными мечами и с
гневным лицом говорили: «Несчастный! Как дерзнул ты
пристать к нашему острову? Разве не бледнеют плаватели
при виде гранитных берегов его? Как дерзнул ты войти в
страшное святилище замка? Разве ужас его не гремит во
всех окрестностях? Разве странник не удаляется от гроз¬
ных его башен? Дерзкий! Умри за сие пагубное любопыт¬
ство!» — Мечи застучали надо мною, удары сыпались на
грудь мою,— но вдруг все скрылось,— я пробудился и
через минуту опять заснул. Тут новая мечта возмутила
дух мой. Мне казалось, что страшный гром раздавался в
замке, железные двери стучали, окна тряслися, пол коле¬
бался, и ужасное крылатое чудовище, которое описать не
умею, с ревом и свистом летело к моей постеле. Сновиде¬
ние исчезло, но я не мог уже спать, чувствовал нужду в
свежем воздухе, приближился к окну, увидел подле него
маленькую дверь, отворил ее и по крутой лестнице сошел
в сад.
Ночь была ясная, свет полной луны осребрял темную
зелень на древних дубах и вязах, которые составляли гус-
86
тую, длинную аллею. Шум морских волн соединялся с
шумом листьев, потрясаемых ветром. Вдали белелись ка¬
менные горы, которые, подобно зубчатой стене, окружают
остров Борнгольм; между ими и стенами замка виден
был с одной стороны большой лес, а с другой — открытая
равнина и маленькие рощицы.
Сердце все еще билось у меня от страшных сновидений,
и кровь моя не переставала волноваться. Я вступил в тем¬
ную аллею, под кров шумящих дубов, и с некоторым бла¬
гоговением углублялся во мрак ее. Мысль о друидах возбу¬
дилась в душе моей — и мне казалось, что я приближаюсь
к тому святилищу, где хранятся все таинства и все ужасы
их богослужения. Наконец сия длинная аллея привела ме¬
ня к розмаринным кустам, за коими возвышался песчаный
холм. Мне хотелось взойти на вершину его, чтобы оттуда
при свете ясной луны взглянуть на картину моря и ост¬
рова, но тут представилось глазам моим отверстие во внут¬
ренность холма; человек с трудом мог войти в него. Непре¬
одолимое любопытство влекло меня в сию пещеру, которая
походила более на дело рук человеческих, нежели на про¬
изведение дикой натуры. Я вошел — почувствовал сырость
и холод, но решился идти далее и, сделав шагов десять
вперед, рассмотрел несколько ступеней вниз и широкую
железную дверь; она, к моему удивлению, была не заперта.
Как будто бы невольным образом рука моя отворила ее —
тут, за железною решеткою, на которой висел большой
замок, горела лампада, привязанная ко своду, а в углу, на
соломенной постеле, лежала молодая бледная женщина в
черном платье. Она спала; русые волосы, с которыми пере¬
плелись желтые соломинки, закрывали высокую грудь ее,
едва, едва дышащую; одна рука, белая, но иссохшая, ле¬
жала на земле, а на другой покоилась голова спящей. Если
бы живописец хотел изобразить томную, бесконечную, всег¬
дашнюю скорбь, осыпанную маковыми цветами Морфея, то
сия женщина могла бы служить прекрасным образцом для
кисти его.
Друзья мои! Кого не трогает вид несчастного! Но вид
молодой женщины, страдающей в подземной темнице,—
вид слабейшего и любезнейшего из всех существ, угнетен¬
ного судьбою,— мог бы влить чувство в самый камень. Я
смотрел на нее с горестию и думал сам в себе: «Какая
варварская рука лишила тебя дневного света? Неужели за
87
какое-нибудь тяжкое преступление? Но миловидное лицо
твое, но тихое движение груди твоей, но собственное сердце
мое уверяют меня в твоей невинности!*
В самую сию минуту она проснулась, взглянула на ре¬
шетку, увидела меня, изумилась, подняла голову, встала,
приближилась, потупила глаза в землю, как будто бы
собираясь с мыслями, снова устремила их на меня, хотела
говорить и — не начинала.
«Если чувствительность странника,— сказал я через не¬
сколько минут молчания,— рукою судьбы приведенного в
здешний замок и в эту пещеру, может облегчить твою
участь, если искреннее его сострадание заслуживает твою
доверенность, требуй его помощи!* — Она смотрела на ме¬
ня неподвижными глазами, в которых видно было удивле¬
ние, некоторое любопытство, нерешимость и сомнение.
Наконец после сильного внутреннего движения, которое
как будто бы электрическим ударом потрясло грудь ее,
отвечала твердым голосом: «Кто бы ты ни был, каким бы
случаем ни зашел сюда, чужеземец, я не могу требовать
от тебя ничего, кроме сожаления. Не в твоих силах пере¬
менить долю мою. Я лобызаю руку, которая меня нака¬
зывает*.— «Но сердце твое невинно? — сказал я,— оно,
конечно, не заслуживает такого жестокого наказания?* —
«Сердце мое,— отвечала она,— могло быть в заблуждении.
Бог простит слабую. Надеюсь, что жизнь моя скоро кон¬
чится. Оставь меня, незнакомец!* — Тут приближилась она
к решетке, взглянула на меня с ласкою и тихим голосом
повторила: «Ради бога, оставь меня!.. Если он сам послал
тебя — тот, которого страшное проклятие гремит всегда в
моем слухе,— скажи ему, что я страдаю, страдаю день и
ночь, что сердце мое высохло от горести, что слезы не
облегчают уже тоски моей. Скажи, что я без ропота, без
жалоб сношу заключение, что я умру его нежною, несча¬
стною...* — Она вдруг замолчала, задумалась, удалилась от
решетки, стала на колени и закрыла руками лицо свое,
через минуту посмотрела на меня, снова потупила глаза в
землю и сказала с нежною робостию: «Ты, может быть,
знаешь мою историю, но если не знаешь, то не спра¬
шивай меня — ради бога, не спрашивай!.. Чужеземец,
прости!* — Я хотел идти, сказав ей несколько слов, излив¬
шихся прямо из души моей, но взор мой еще встретился
с ее взором — и мне показалось, что она хочет узнать от
88
меня нечто важное для своего сердца. Я остановился,
ждал вопроса, но он, после глубокого вздоха, умер на
бледных устах ее. Мы расстались.
Вышедши из пещеры, не хотел я затворить железной
двери, чтобы свежий, чистый воздух сквозь решетку про¬
ник в темницу и облегчил дыхание несчастной. Заря алела
на небе, птички пробудились, ветерок свевал росу с кустов
и цветочков, которые росли вокруг песчаного холма.— «Бо¬
же мой1 — думал я.— Боже мой! Как горестно быть исклю¬
ченным из общества живых, вольных, радостных тварей,
которыми везде населены необозримые пространства нату¬
ры! В самом севере, среди высоких мшистых скал, ужас¬
ных для взора, творение руки твоей прекрасно, творение
руки твоей восхищает дух и сердце. И здесь, где пенистые
волны от начала мира сражаются с гранитными утесами, и
здесь десница твоя напечатлела живые знаки творческой
любви и благости, и здесь в час утра розы цветут на лазо¬
ревом небе, и здесь нежные зефиры дышат ароматами, и
здесь зеленые ковры расстилаются, как мягкий бархат, под
ногами человека, и здесь поют птички — поют весело для
веселого, печально для печального, приятно для всякого, и
здесь скорбящее сердце в объятиях чувствительной природы
может облегчиться от бремени своих горестей! Но — бедная,
заключенная в темнице, не имеет сего утешения: роса ут¬
ренняя не окропляет ее томного сердца, ветерок не освежа¬
ет груди, лучи солнечные не озаряют помраченных глаз ее,
тихие бальзамические излияния луны не питают души ее
кроткими сновидениями и приятными мечтами. Творец!
Почто даровал ты людям гибельную власть делать несчаст¬
ными друг друга и самих себя?* — Силы мои ослабели, и
глаза закрылись, под ветвями высокого дуба, на мягкой
зелени.
Сон мой продолжался около двух часов.
«Дверь была отворена; чужестранец входил в пеще¬
ру»,— вот что услышал я, проснувшись,— открыл глаза и
увидел старца, хозяина своего; он сидел в задумчивости на
дерновой лавке, шагах в пяти от меня; подле него стоял
тот человек, который ввел меня в замок. Я подошел к
ним. Старец взглянул на меня с некоторою суровостию,
встал, пожал мою руку — и вид его сделался ласковее. Мы
вошли вместе в густую аллею, не говоря ни слова.- Каза¬
лось, что он в душе своей колебался и был в нерешимости,
89
но вдруг остановился и, устремив на меня проницатель¬
ный, огненный взор, спросил твердым голосом: «Ты видел
ее?* — «Видел,— отвечал я,— видел, не узнав, кто она и
за что страдает в темнице*.— «Узнаешь,— сказал он,— уз¬
наешь, молодой человек, и сердце твое обольется кровию.
Тогда спросишь у самого себя: за что небо излияло всю ча¬
шу гнева своего на сего слабого, седого старца, старца, ко¬
торый любил добродетель, который чтил святые законы
его?* — Мы сели под деревом, и старец рассказал мне
ужаснейшую историю — историю, которой вы теперь не
услышите, друзья мои; она остается до другого времени. JI
На сей раз скажу вам одно то, что я узнал тайну гревзенд- I
ского незнакомца — тайну страшную! I
Матросы дожидались меня у ворот замка. Мы возврати- 1
лись на корабль, подняли паруса, и Борнгольм скрылся от I
глаз наших. |
Море шумело. В горестной задумчивости стоял я на и
палубе, взявшись рукою за мачту. Вздохи теснили грудь Я
мою — наконец я взглянул на небо — и ветер свеял в море |
слезу мою. I
1793 Ц
и
ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО
Глава X
О СОСТОЯНИИ ДРЕВНЕЙ РОССИИ
Пределы. Правление. Законы гражданские. Воинское искусство. Флоты. Чи¬
ноначалие и внутреннее образование войска. Торговля. Пышность и роскошь.
Состояние городов. Деньги. Успехи разума. Механические и свободные худо¬
жества. Нравы.
В самый первый век бытия своего Россия превосходила
обширностию едва ли не все тогдашние государства евро¬
пейские. Завоевания Олеговы, Святославовы, Владимировы
распространили ее владения от Новагорода и Киева к запа¬
ду до моря Балтийского, Двины, Буга и гор Карпатских, а
к югу до порогов днепровских и киммерийского Воспора; к
северу и востоку граничила она с Финляндиею и с чудски¬
ми народами, обитателями нынешних губерний Архангель¬
ской, Вологодской, Вятской, также с мордвою и с казан¬
скими болгарами, за коими, к морю Каспийскому, жили
хвалисы, их единоверцы и единоплеменники (почему сие
море называлось тогда Хвалынским, или Хвалисским).
Слова новогородцев и союзных с ними народов, предан¬
ные нам летописцем: «хотим князя, да владеет и правит
91
нами по закону*, были основанием первого устава государ¬
ственного в России, то есть монархического.
Но князья привели с собою многих независимых варягов,
которые считали их более своими товарищами, нежели го¬
сударями, и шли в Россию властвовать, а не повиноваться.
Сии варяги были первыми чиновниками, знаменитейшими
воинами и гражданами; составляли отборную дружину и
верховный совет, с коим государь делился властию. Мы
видели, что послы российские заключали договор с Грециею
от имени князя и бояр его; что Игорь не мог один утвердить
союза с императором и что вся дружина княжеская должна
была вместе с ним присягать на священном холме.
Самый народ славянский, хотя и покорился князьям, но
сохранил некоторые обыкновения вольности и в делах важ¬
ных или в опасностях государственных сходился на общий
совет. Белогородцы, теснимые печенегами, рассуждали на
вече, что им делать. Сии народные собрания были древним
обыкновением в городах российских, доказывали участие
граждан в правлении и могли давать им смелость,
неизвестную в державах строгого, неограниченного едино¬
властия. Так новогородцы объявили Святославу, что они
требуют от него сына в правители, или, в случае отказа,
изберут себе особенного князя.
На войне права государя были ограничены корыстолю¬
бием воинов: он мог брать себе только часть добычи, усту¬
пая им прочее. Так Олег, Игорь взяли дань с греков на
каждого из своих ратников; самые родственники убитых
имели в ней долю. Желая один воспользоваться грабежом в
земле древлянской, Игорь удалил от себя войско: следст¬
венно, не только добычею счастливой битвы, но и данию,
собираемою с народов, уже подвластных России, князья де¬
лились с воинами.
Впрочем, вся земля Русская была, так сказать, закон¬
ною собственностию великих князей: они могли, кому
хотели, раздавать города и волости. Так многие варяги
получили уделы от Рюрика. Так супруга Игорева владела
Вышегородом, а Рогволод, по словам летописи, княжил в
Полоцке.
Варяги, на условиях поместной системы1 владевшие
1 То есть путем раздачи великим князем (или князем) земель с селами
и городами отличившимся приближенным, в основном своим сыновьям.
92
городами, имели титло князей: о сих-то многих князьях
российских упоминается в Олеговом договоре с греческим
императором. Дети их, заслужив милость государя, могли
получать те же уделы: бояре Владимировы назвали По¬
лоцк, где княжил отец Рогнедин, ее наследственным дос¬
тоянием, или отчиною. Но великий князь как государь
располагал сими частными княжествами: Владимир отдал
детям своим Ростов, Муром и другие области, бывшие со
времен Рюриковых уделами вельмож норманских. Другие
города и волости непосредственно зависели от великого
князя: он управлял ими чрез своих посадников, или на¬
местников. Образ сего внутреннего правления ответствовал
простоте тогдашних нравов. Одни люди были чиновниками
воинскими и гражданскими: государь советовался о земских
учреждениях1 с храброю дружиною. Ему принадлежала
верховная законодательная и судебная власть: Владимир
по воле своей отменил и снова уставил смертную казнь.—
Нестор упоминает еще о градских старейшинах, которые
летами, разумом и честию заслужив доверенность, могли
быть судиями в делах народных.
Во времена независимости российских славян граждан¬
ское правосудие имело основанием совесть и древние обы¬
чаи каждого племени в особенности; но варяги принесли с
собою общие гражданские законы в Россию, известные нам
по договорам великих князей с греками1 2 и во всем соглас¬
ные с древними законами скандинавскими. Например: и в
тех и в других было установлено, что родственник убиенно¬
го имел право лишить жизни убийцу; что гражданин мог
умертвить вора, который не захотел бы добровольно отдать¬
ся ему в руки; что за каждый удар мечом, копием или
другим орудием надлежало платить денежную пеню. Сии
первые законы нашего отечества, еще древнейшие Яросла-
1 То есть об учреждениях, исполнявших разные виды административной
власти.
2 Гражданские (правовые) законы появились в Древней Руси на ранних
этапах зарождения государственности и не определялись скандинавским
законодательством. Договоры с греками были результатом сложившихся
правовых отношений, которые были отражены в соответствующих докумен¬
тах, как, например, в «Законе судным людям», памятнике конца IX — нач.
X века. Правовые документы соседних стран (скажем, Болгарии), разу¬
меется, могли быть известны русским князьям и влияли на выработку
собственных правовых норм и законов, но слепо не могли копироваться.
93
вовых, делают честь веку и народному характеру, будучи
основаны на доверенности к клятвам, следственно, к совес¬
ти людей, и на справедливости: так виновный был уволь¬
няем от пени, ежели он утверждал клятвенно, что не имеет
способа заплатить ее; так хищник наказывался соразмерно
с виною и платил вдвое и втрое за всякое похищение; так
гражданин, мирными трудами нажив богатство, мог при
кончине располагать им в пользу ближних и друзей своих.
Трудно вообразить, чтобы одно словесное предание хранило
сии уставы в народной памяти. Ежели не славяне, то, по
крайней мере, варяги российские могли иметь в IX
и X веке законы писанные: ибо в древнем отечестве их,
в Скандинавии, употребление рунических письмен было
известно до времен христианства.
Мы имеем еще древний так называемый Владимиров
устав, по коему, сообразно с греческими номоканонами,
отчуждены от мирского ведомства монахи и церковники,
богадельни, гостиницы, дома странноприимства, лекари и
все люди увечные. Дела их были подсудны одним еписко¬
пам; также весы и мерила городские, распри и неверность
супругов, браки незаконные, волшебство, отравы, идолопо¬
клонства, непристойная брань, злодейства детей в отноше¬
нии к отцу и матери, тяжбы родных, осквернение храмов,
церковная татьба, снятие одежды с мертвеца и проч. и проч.
Нет сомнения, что духовенство российское в первые времена
христианства решало не только церковные, но и многие
гражданские дела, которые относилися к совести и нравст¬
венным правилам новой Веры (так было во всей Европе); нет
сомнения, что означенные здесь суды могли принадлежать
ему (некоторые из оных и ныне остаются его правом), но сей
устав есть подложный — и вот доказательство: там Влади¬
мир пишет, что патриарх Фотий дал ему первого митрополи¬
та Леона, а Фотий умер за 90 лет до сего великого князя.
Варяги, законодатели наших предков, были их настав¬
никами и в искусстве войны1. Россияне, предводимые сво-
1 Нет никаких доказательств, что воинское искусство варягов, сводив¬
шееся в основном к стремительным атакам, набегам, коротким стычкам,
оказало какое-либо решающее воздействие на ратное искусство россиян,
выработанное в долговременных войнах с агрессорами. Воинское искусство,
техника и вооружение в Древней Руси достигло высокого уровня, о чем
свидетельствуют историко-археологические изыскания последних десяти¬
летий.
94
ими князьями, сражались уже не толпами беспорядочны¬
ми, как славяне древние, но строем, вокруг знамен своих
или стягов, в сомкнутых рядах, при звуке труб воинских;
имели конницу, собственную и наемную, и сторожевые
отряды, за коими целое войско оставалось в безопасности.
Готовясь к битвам, они выходили на открытое поле зани¬
маться воинскими играми: учились быстрому, дружному
нападению и согласным движениям, дающим победу;
носили для защиты своей тяжелые латы, обручи, высокие
шлемы. Мечи, с обеих сторон острые, копья и стрелы
были их оружием. Укрепляя города свои стенами, хотя
деревянными, но неприступными для народов варварских,
тогдашних соседей России, предки наши умели брать го¬
рода чуждые и знали искусство осадных земляных работ;
окружали глубокими рвами не только крепости, но и по¬
левые станы свои для безопасности.
95
Подобно другим славянам мужественные на суше, они
заимствовали от варягов искусство мореплавания, и только
один страшный огонь греческий мог спасти Царьград от
флота Игорева; для того великие князья всегда желали уз¬
нать тайный состав сего огня; но хитрые греки уверяли их,
что Ангел Небесный вручил оный императору Константину
и что одни христиане могут им пользоваться. Тогдашние
военные корабли российские были не что иное, как греб¬
ные, с помощью больших парусов весьма ходкие суда, на
которые садилось от 40 до 60 человек.
О древнем чиноначалии и внутреннем образовании вой¬
ска известно нам следующее: князь был его главою на воде
и суше; под ним начальствовали воеводы, тысячские, сот¬
ники, десятские. Дружину первого составляли опытные
витязи и бояре, которые хранили его жизнь и служили
примером мужества для прочих. Мы знаем, сколь Влади¬
мир уважал и любил их. Дружина Игорева и по смерти
князя носила на себе его имя. Под сим общим названием
разумелись иногда и молодые отборные воины, отроки,
гридни, которые служили при князе; первые считались
знаменитее вторых. Главные воеводы имели также своих
отроков, как Свенельд, воевода Игорев. Варяги до самых
времен Ярославовых были в России особенным войском:
они и гридни, или мечники, брали из казны жалованье;
другие участвовали только в добыче.
Народы, из коих составилось государство Российское, и
до пришествия варягов имели уже некоторую степень об¬
разования, ибо самые грубые древляне жили отчасти в
городах; самые вятичи и родимичи, варвары по описанию
Несторову, издревле занимались хлебопашеством. Вероятно,
что они пользовались и выгодами торговли, как внутрен¬
ней, так и внешней; но мы не имеем никакого историче¬
ского об ней сведения. Первые известия о нашем древнем
купечестве относятся уже ко временам варяжских князей:
договоры их с греками свидетельствуют, что в X веке жило
множество россиян в Цареграде, которые продавали там
невольников и покупали всякие ткани. Звериная ловля и
пчеловодство доставляли им множество воску, меду и дра¬
гоценных мехов, бывших, вместе с невольниками, главным
предметом их торговли. Константин Багрянородный пишет,
что в Хазарию и в Россию шли тогда из Даря града пур¬
пур, богатые одежды, сукна, сафьян, перец; к сим товарам,
96
по известию Нестора, можно прибавить вино и плоды.
Ежегодное путешествие российских купцов в Грецию опи¬
сывает Константин следующим образом: «Суда их приходят
в Царьград из Новагорода, Смоленска, Любеча, Чернигова
и Вышегорода; подвластные россам славяне, кривичи,
лучане и другие зимою рубят лес на горах своих и строят
лодки, называемые novo^vXa: ибо оне делаются из одного
дерева. По вскрытии Днепра славяне приплывают в Киев
и продают оные россиянам, которые делают уключины
и весла из старых лодок. В апреле месяце собирается весь
российский флот в городке Витичеве, откуда идет уже к
порогам. Дошедши до четвертого и самого опасного, то есть
Неясытя, купцы выгружают товары и ведут скованных
невольников около 6000 шагов берегом. Печенеги ожидают
их обыкновенно за порогами, близ так называемого Крарий-
ского перевоза (где херсонцы, возвращаясь из России, пере¬
правляются чрез Днепр); отразив сих разбойников и
доплыв до острова Св. Григория, россияне приносят богам
своим жертву благодарности и до самой реки Селины, кото¬
рая есть рукав Дуная, не встречают уже никакой опасно¬
сти; но там, ежели ветром прибьет суда их к берегу, они
снова должны сражаться с печенегами- и, наконец, миновав
Конопу, Константин), также устье болгарских рек, Варны и
Дицины, достигают Месимврии, первого греческого города*.
Сия торговля, без сомнения, весьма обогащала россиян,
когда они для ее выгод отваживались на столько опас¬
ностей и трудов и когда она была предметом всякого их
мирного договора с империею. Они ходили на судах не
только в Болгарию, в Грецию, Хазарию или Тавриду, но,
если верить Константину, и в самую отдаленную Сирию;
Черное море, покрытое их кораблями, или, справедливее
сказать, лодками, было названо Русским. Но цареградские
купцы едва ли ездили чрез пороги днепровские; одни,
кажется, херсонцы торговали в Киеве.
Печенеги, всегдашние грабители нашего древнего отече¬
ства, имели с ним также и мирные торговые связи. Будучи
народом кочующим и скотоводным, подобно нынешним
киргизам и калмыкам, они продавали россиянам множе¬
ство азиатских коней, овец и быков; но Константин к сему
известию прибавляет явную ложь, сказывая, что в России
не было прежде ни лошадей, ни скота рогатого. Волжские
болгары, по сказанию Эбн-Гаукаля, арабского географа
4 Литература 9 кл.
97
X века, доставали от нас шкуры черных куниц или скиф¬
ских соболей; но сами не ездили в Россию, будто бы для
того, что в ней убивали всех иноземцев.
0 торговле древних россиян с народами северными нахо¬
дим любопытные и достоверные известия в скандинавских
и немецких летописцах. Средоточием ее был Новгород, где
со времен Рюриковых поселились многие варяги, деятель¬
ные в морском грабеже и купечестве. Там скандинавы
покупали драгоценные ткани, домовые приборы, царские
одежды, шитые золотом, и мягкую рухлядь. Первые не
могли быть собственным рукоделием наших предков; веро¬
ятно, что они покупали сии богатые одежды и ткани в Ца-
реграде, куда, по сказанию Несторову, езжали новогородцы
еще в Олеговы времена. В славной Виннете и других бал¬
тийских городах находились купцы российские. Мы знаем,
что Ливония зависела от Владимира: там ежегодно бывали
многолюдные ярмонки, собирались весною норвежские и
другие купцы, покупали невольников, меха и возвраща¬
лись в отечество не прежде осени. Торговля наша столь уже
славилась богатством на севере, что летописцы сего времени
обыкновенно называют Россию страною, изобильною всеми
благами, omnibus bonis affluentem.
Вероятно, что великие князья, следуя примеру сканди¬
навских владетелей, сами участвовали в выгодах народной
торговли для умножения своих доходов. Государственная
подать в IX и X веке состояла у нас более в вещах, нежели
в деньгах. Из разных областей России ходили в столицу
обозы с медом и шкурами, или с оброком княжеским, что
называлось: возить повоз. Следственно, казна изобиловала
товарами и могла отпускать их в чужие земли.
Россияне, подобно норманам, соединяли торговлю с гра¬
бежом. Известно, что они славились морскими разбоями в
окрестностях Меларского озера1 и что железные цепи при
Стокзунде (где ныне Стокгольм) не могли их удерживать.
Требование греков в договоре с Игорем, чтобы все мореходцы
российские предъявляли от своего князя письменное сви¬
детельство о мирном их намерении, имело, без сомнения,
важную причину: ту, кажется, что некоторые россияне под
видом купечества выезжали грабить на Черное море, а после
1 Озеро Меларен в Швеции, имеющее выход к Балтийскому морю.
98
вместе с другими приходили свободно торговать в Царьград.
Надобно было отличить истинных купцов от разбойников.
Счастливые войны и торговля россиян, служив к обога¬
щению народа, долженствовали, в течение ста лет и более,
произвести некоторую роскошь, прежде неизвестную.
Узнав пышность двора константинопольского, великие
князья хотели подражать ему: не только сами они, но и
супруги их, дети, родственники имели своих особенных
придворных чиновников. Нередко послы российские име¬
нем государя требовали в дар от греков царской одежды и
венцов: чего императоры, желая отличаться от варваров
хотя украшениями драгоценными, не любили давать им,
уверяя, что сии порфиры и короны сделаны руками Анге¬
лов и должны быть всегда хранимы в Софийской церкви.
Друзья Владимира, обедая у князя, ели серебряными лож¬
ками. Мед, древнее любимое питие всех народов славян¬
ских, был еще душою славных пиров его; но киевляне в
Олеговы времена уже имели вина греческие и вкусные
плоды теплых климатов. Перец индейский служил при¬
правою для их трапезы изобильной. Богатые люди носили
одежду шелковую и пурпуровую, драгоценные пояса, са¬
фьянные сапоги и проч.
Города сего времени ответствовали уже состоянию наро¬
да избыточного. Немецкий летописец Дитмар, современник
Владимиров, уверяет, что в Киеве, великом граде, находи¬
лось тогда 400 церквей, созданных усердием новообращен¬
ных христиан, и восемь больших торговых площадей. Адам
Бременский именует оный главным украшением России и
даже вторым Константинополем. Сей город до XI века сто¬
ял весь на высоком берегу днепровском: место нынешнего
Подола было в Ольгино время еще залито водою. Смоленск,
Чернигов, Любеч имели сообщение с Грециею. Император
Константин, несправедливо называя Новгород столицею
великого князя Святослава, дает по крайней мере знать,
что сей город был уже знаменит в X веке.
Народ торговый не может обойтися без денег, или
знаков, представляющих цену вещей. Но деньги не всегда
бывают металлом: доныне вместо их жители Мальдивских
островов употребляют раковины. Так и славяне российские
ценили сперва вещи не монетами, а шкурами зверей,
куниц и белок: слово куны означало деньги. Скоро неудоб-
ность носить с собою целые шкуры для купли подала
99
мысль заменить оные мордками и другими лоскутками,
куньими и бельими. Надобно думать, что правительство
клеймило их и что граждане сначала обменивали в казне
сии лоскутки на целые кожи. Однако ж, зная цену серебра
и золота, предки наши издревле добывали их посредством
внешней торговли. В Олеговых условиях с империею сказа¬
но, что грек, ударив мечом россиянина, или россиянин гре¬
ка, обязывался платить за вину 5 литр серебра. Россияне
брали также в Цареграде за каждого невольника греческого
20 золотников, т. е. византийских червонцев, номисм или
солидов. Нет сомнения, что и внутри государства ходило
серебро в монетах: радимичи вносили в казну щляги, или
шиллинги, без сомнения полученные ими от козаров. Од¬
нако ж мордки или куны долгое время оставались еще в
употреблении: ибо малое количество золота и серебра не
было достаточно для всех торговых оборотов и платежей
народных. Именем гривны означалось известное число кун,
некогда равное ценою с полуфунтом серебра; но сии лоскут¬
ки, не имея никакого существенного достоинства, в течение
времени более и более унижались в отношении к металлам,
так что в XIII веке гривна серебра содержала в себе уже
семь гривен новогородскими кунами.
Успехи разума и способностей его, необходимое следст¬
вие гражданского состояния людей, были ускорены в Рос¬
сии христианскою Верою. Волхвы славились при Олеге
гаданием будущего: вот древнейшие мудрецы нашего слав¬
ного отечества! Наука их состояла или в обманах, или в
заблуждениях. Народ, погруженный в невежество, считал
действием сверхъестественного знания всякую догадку ума,
всякое отменно счастливое предприятие и назвал Олега
вещим, ибо сей великодушный, смелый князь возвратился с
сокровищами из Константинополя. Любопытство, сродное
человеку, питалось историческими сказками и преданиями,
украшенными вымыслом. В сказке о хитростях Ольгиных
видим некоторое остроумие. Пословицы народные: Погибо-
ша аки обри — беда аки в Родне — пищанцы волчья хвоста
бегают и, конечно, многие другие, хранили так же память
важных случаев. В государственных договорах великих
князей находим выражения, которые дают нам понятие о
тогдашнем красноречии россиян; например: Дондеже солнце
сияет и мир стоит — да не защитятся щиты своими — да
будем золоти аки золото и проч. Краткая сильная речь
100
Святослава1 есть достойный памятник сего Героя. Но вре¬
мена Владимировы были началом истинного народного
просвещения в России.
Скандинавы в IX веке знали употребление рунических
букв; однако ж мы не имеем никаких основательных при¬
чин думать, чтобы они сообщили его и россиянам. Руны
недостаточны для выражения многих звуков языка славян¬
ского. Хотя кирилловские письмена могли быть известны в
России еще до времен Владимировых (ибо самые первые
христиане киевские имели нужду в книгах для церковного
служения), но число грамотных людей было, конечно, не
велико. Владимир умножил оное заведением народных учи¬
лищ, чтобы доставить церкви пастырей и священников,
разумеющих книжное писание, и таким образом открыл
1 Слова Святослава, обращенные к его воинам перед битвой со стоты¬
сячным византийским войском.
101
россиянам путь к науке и сведениям, которые посредством
грамоты из века в век сообщаются...
Здесь должно ответствовать на вопрос любопытный: какие
священные книги были тогда употребляемы христианами
российскими? Те ли самые, коими доныне пользуется наша
церковь, или иного, древнейшего перевода? Сличив рукопис¬
ные харатейные Евангелия XII века и разные места Св. Пи¬
сания, приводимые Нестором в летописи, с печатною москов¬
скою или киевскою Библиею, всякий уверится, что россияне
XI и XII столетия имели тот же перевод ее. Мы знаем, что
она несколько раз была исправляема при Константине, во-
лынском князе, в XVI веке; при царе Алексии Михайловиче,
Петре Великом и Елисавете Петровне; однако ж, несмотря
на многократное исправление, состоящее единственно в отме¬
не некоторых слов, сей перевод сохранил, так сказать, свой
начальный, особенный характер, и люди ученые справедливо
признают оный древнейшим памятником языка славянско¬
го. Библия чешская или богемская переведена с латинской
Иеронимовой в XIII и XI веке; польская, краинская, лау-
зицскал еще гораздо новее.
Следует другой вопрос: когда же и где переведена наша
Библия? При великом ли князе Владимире, как сказано в
любопытном предисловии Острожской печатной, или она
есть бессмертный плод трудов Кирилла и Мефодия? Второе
гораздо вероятнее: ибо Нестор, почти современник Владими¬
ров, ко славе отечества не умолчал бы о новом российском
переводе ее; но сказав: сим во первая преложены книги (т. е.
Библия) в Мораве, яже прозвася грамота словенская, еже
грамота есть в Руси, он ясно дает знать, что российские
христиане пользовались трудом Кирилла и Мефодия. Сии
два брата и помощники их основали правила книжного
языка славянского на греческой грамматике, обогатили его
новыми выражениями и словами, держась наречия своей
родины, Фессалоники, то есть иллирического, или сербского,
в коем и теперь видим сходство с нашим церковным. Впро¬
чем, все тогдашние наречия долженствовали менее нынеш¬
него разниться между собою, будучи гораздо ближе к своему
общему источнику, и предки наши тем удобнее могли при¬
своить себе моравскую Библию. Слог ее сделался образцом
для новейших книг христианских, и сам Нестор подряжал
ему; но русское особенное наречие сохранилось в употреб¬
лении, и с того времени мы имели два языка, книжный и
102
народный. Таким образом изъясняется разность в языке
славянской Библии и Русской Правды (изданной скоро после
Владимира), Несторовой летописи и Слова о Полку Игореве.
Нужнейшие искусства механические, равно как и сво¬
бодные, были известны древним россиянам. И ныне селя¬
нин русский делает собственными руками почти все необ¬
ходимое для его хозяйства: в старину, когда люди менее
сообщались друг с другом, они имели еще более нужды в
сей промышленности. Муж обрабатывал землю, плотничал,
строил: жена пряла, ткала, шила, и всякое семейство
представляло в кругу своем действие многих ремесел. Но
основание городов, торговля, роскошь мало-помалу образо¬
вали людей особенно искусных в некоторых художествах:
богатые требовали вещей, сделанных удобнее и лучше
обыкновенного. Все немецкие славяне торговали полотнами;
русские издревле ткали холсты и сукна, умели также вы¬
делывать кожи, и сии ремесленники назывались усмарями.
Народ, составленный из воинов, хлебопашцев и звероловов,
без сомнения, пользовался искусством ковать железо, что
утверждается самою Несторовою сказкою о мечтах, будто
бы предложенных киевлянами в дань козарам. Христиан¬
ская Вера способствовала дальнейшим успехам зодчества в
России. Владимир начал строить великолепные церкви и
призвал художников греческих; однако жив языческие
времена были уже каменные здания в столице: например,
Ольгин терем. Стены и башни служили для городов не
только защитою, но и самым украшением. Вероятно, что и
тогдашние деревенские избы были подобны нынешним, а
горожане имели высокие дома и занимали обыкновенно
верхнее жилье, оставляя низ, может быть, для погребов,
кладовых и проч. Клети, или горницы, с обеих сторон до¬
ма разделялись помостом или сенями; спальни назывались
одринами. На дворах строились вышки для голубей: ибо
россияне искони любили сих птиц. Несторово описание
Перунова истукана свидетельствует о резном и плавильном
искусстве наших предков. Вероятно, что они знали и жи¬
вопись, хотя грубую. Владимир украсил греческими образа¬
ми одну Десятинную церковь; иконы других храмов были,
как надобно думать, писаны в Киеве. Греческие художни¬
ки могли выучить русских. Трубы воинские, коих звук
ободрял Героев Святославовых в жарких битвах, доказыва¬
ют древнюю любовь россиян к искусству мусикийскому.
103
Что касается собственно до нравов сего времени, то они
представляют нам смесь варварства с добродушием, свойст¬
венную векам невежества. Россияне IX и X века славились
на войне корыстолюбием и свирепостью; но императоры ви¬
зантийские верили им как честным людям в мирных дого¬
ворах, позволяя себе, кажется, обманывать их при всяком
удобном случае: ибо Нестор называет греков коварными.
Государство, основанное на завоеваниях, уже доказывает
необыкновенную храбрость народа: она была добродетелию
наших предков, и слово любимого вождя: станем крепко,
не посрамим земли Русской — вселяло в них решительность
победить или умереть. Самые жены их не робели смерти в
битвах. Дома и в мирное время они любили веселиться:
Владимир, желая казаться другом народа своего, давал ему
пиры и сказал магометанским болгарам: Руси есть веселие
пити. Между достопамятными чертами древних русских
нравов заметим также отменное уважение к старцам: Вла¬
димир слушался их совета; в гражданских вечах они име¬
ли первенство. Наконец, сей народ, еще грубый, необразо¬
ванный, умел любить своих добрых государей: плакал над
телом великого Олега, мудрой Ольги, Св. Владимира и по¬
томству своему оставил пример благодарности, который де¬
лает честь имени русскому.
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ
ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ
XIX ВЕКА
)
В. А. Жуковский
1783—1852
СВЕТЛАНА
А А Воейковой
Раз в крещенский вечерок1
Девушки гадали:
За ворота башмачок»
Сняв с ноги» бросали;
Снег пололи; под окном
Слушали; кормили
Счетным курицу зерном;
Ярый воск топили;
В чашу с чистою водой
Клали перстень золотой»
Серьги изумрудны;
Расстилали белый плат
И над чашей пели в лад
Песенки подблюдны.
Тускло светится луна
В сумраке тумана —
Молчалива и грустна
Милая Светлана.
«Что» подруженька» с тобой?
Вымолви словечко;
Слушай песни круговой;
Вынь себе колечко.
Пой, красавица: «Кузнец,
Скуй мне злат и нов венец,
Скуй кольцо златое;
Мне венчаться тем венцом,
Обручаться тем кольцом
При святом налое1 2».
1 Крещенский вечерок —канун церковного праздника Крещения
(6 января). В этот день кончались святки, продолжавшиеся в течение две¬
надцати дней, начиная с 25 декабря. В народной среде к этому времени
приурочивались игрища и гадания, являвшиеся пережитком язычества. В
первой строфе баллады перечислены разные виды святочных гаданий.
2 Налой (аналой — церк.-слав.) — высокий столик с покатым верхом
для икон и богослужебных книг.
107
«Как могу, подружки, петь?
Милый друг далёко;
Мне судьбина умереть
В грусти одинокой.
Год промчался — вести нет;
Он ко мне не пишет;
Ах! а им лишь красен свет,
Им лишь сердце дышит...
Иль не вспомнишь обо мне?
Где, в какой ты стороне?
Где твоя обитель?
Я молюсь и слезы лью!
Утоли печаль мою,
Ангел-утешитель*.
Вот в светлице стол накрыт
Белой пеленою;
И на том столе стоит
Зеркало с свечою;
Два прибора на столе.
«Загадай, Светлана;
В чистом зеркала стекле
В полночь без обмана
Ты узнаешь жребий свой:
Стукнет в двери милый твой
Легкою рукою;
Упадет с дверей запор;
Сядет он за свой прибор
Ужинать с тобою*.
Вот красавица одна;
К зеркалу садится;
С тайной робостью она
В зеркало глядится;
Тёмно в зеркале; кругом
Мертвое молчанье;
Свечка трепетным огнем
Чуть лиет сиянье...
Робость в ней волнует грудь,
Страшно ей назад взглянуть,
Страх туманит очи...
С треском пыхнул огонек,
108
Крикнул жалобно сверчок,
Вестник полуночи.
Подпершися локотком,
Чуть Светлана дышит...
Вот... легохонько замком
Кто-то стукнул, слышит;
Робко в зеркало глядит:
За ее плечами
Кто-то, чудилось, блестит
Яркими глазами...
Занялся от страха дух...
Вдруг в ее влетает слух
Тихий, легкий шепот:
«Я с тобой, моя краса;
Укротились небеса;
Твой услышан ропот!*
Оглянулась... милый к ней
Простирает руки.
«Радость, свет моих очей,
Нет для нас разлуки.
Едем1 Поп уж в церкви ждет
С дьяконом, дьячками;
Хор венчальну песнь поет;
Храм блестит свечами».
Был в ответ умильный взор;
Идут на широкий двор,
В ворота тесовы;
У ворот их санки ждут;
С нетерпенья кони рвут
Повода шелковы.
Сели... кони с места враз;
Пышут дым ноздрями;
От копыт их поднялась
Вьюга над санями.
Скачут... пусто всё вокруг;
Степь в очах Светланы;
На луне туманный круг;
Чуть блестят поляны.
Сердце вещее дрожит;
109
Робко дева говорит:
«Что ты смолкнул, милый?*
Ни полслова ей в ответ:
Он глядит на лунный свет,
Бледен и унылый.
Кони мчатся по буграм;
Топчут снег глубокий...
Вот в сторонке божий храм
Виден одинокий;
Двери вихорь отворил;
Тьма людей во храме;
Яркий свет паникадил1
Тускнет в фимиаме;
На средине черный гроб;
И гласит протяжно поп:
«Буди взят могилой!»
Пуще девица дрожит;
Кони мимо; друг молчит,
Бледен и унылый.
Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Черный вран2, свистя крылом,
Вьется над санями;
Ворон каркает: печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Подымая гривы;
Брезжит в поле огонек;
Виден мирный уголок,
. Хижинка под снегом.
Кони борзые быстрей,
Снег взрывая, прямо к ней
Мчатся дружным бегом.
Вот примчалися... и вмиг
Из очей пропали:
Кони, сани и жених
1 Паникадило (церк.-слае.) — люстра со свечами.
2 Вран (слав.) ■— ворон.
ПО
Будто не бывали.
Одинокая, впотьмах,
Брошена от друга,
В страшных девица местах;
Вкруг метель и вьюга.
Возвратиться — следу нет...
Виден ей в избушке свет;
Вот перекрестилась;
В дверь с молитвою стучит...
Дверь шатнулася... скрыпит...
Тихо растворилась.
Что ж?.. В избушке гроб; накрыт
Белою запоной1;
Спасов лик в ногах стоит;
Свечка пред иконой...
Ах! Светлана, что с тобой?
В чью зашла обитель?
Страшен хижины пустой
Безответный житель.
Входит с трепетом, в слезах;
Пред иконой пала в прах,
Спасу помолилась;
И, с крестом своим в руке,
Под святыми в уголке
Робко притаилась.
Всё утихло... вьюги нет...
Слабо свечка тлится,
То прольет дрожащий свет,
То опять затмится...
Всё в глубоком, мертвом сне,
Страшное молчанье...
Чу, Светлана!., в тишине
Легкое журчанье...
Вот глядит: к ней в уголок
Белоснежный голубок
С светлыми глазами,
Тихо вея, прилетел,
К ней на перси тихо сел,
Обнял их крылами.
1 Запоив — покров.
111
Смолкло всё опять кругом...
Вот Светлане мнится,
Что под белым полотном
Мертвый шевелится...
Сорвался покров; мертвец
(Лик мрачнее ночи)
Виден весь — на лбу венец,
Затворены очи.
Вдруг... в устах сомкнутых стон;
Силится раздвинуть он
Руки охладелы...
Что же девица?.. Дрожит...
Гибель близко... но не спит
Голубочек белый.
Встрепенулся, развернул
Легкие он крилы;
К мертвецу на грудь вспорхнул...
Всей лишенный силы,
Простонав, заскрежетал
Страшно он зубами
И на деву засверкал
Грозными очами...
Снова бледность на устах;
В закатившихся глазах
Смерть изобразилась...
Глядь, Светлана... о творец!
Милый друг ее — мертвец1
Ах!., и пробудилась.
Где ж?.. У зеркала одна
Посреди светлицы;
В тонкий занавес окна
Светит луч денницы;
Шумный бьет крылом петух,
День встречая пеньем;
Всё блестит... Светланин дух
Смутен сновиденьем.
«Ах! ужасный, грозный сон!
Не добро вещает он —
Горькую судьбину;
Тайный мрак грядущих дней,
112
Что сулишь душе моей,
Радость иль кручину?»
Села (тяжко ноет грудь)
Под окном Светлана;
Из окна широкий путь
Виден сквозь тумана;
Снег на солнышке блестит,
Пар алеет тонкий...
Чу!., в дали пустой гремит
Колокольчик звонкий;
На дороге снежный прах;
Мчат, как будто на крылах,
Санки кони рьяны;
Ближе; вот уж у ворот;
Статный гость к крыльцу идет...
Кто?.. Жених Светланы.
Что же твой, Светлана, сон,
Прорицатель муки?
Друг с тобой; всё тот же он
В опыте разлуки;
Та ж любовь в его очах,
Те ж приятны взоры;
Те ж на сладостных устах
Милы разговоры.
Отворяйся ж, божий храм;
Вы летите к небесам,
Верные обеты;
Соберитесь, стар и млад;
Сдвинув звонки чаши, в лад
Пойте: многи леты!
Улыбнись, моя краса,
На мою балладу;
В ней большие чудеса,
Очень мало складу.
Взором счастливый твоим,
Не хочу и славы;
Слава — нас учили — дым;
Свет — судья лукавый.
113
Вот баллады толк моей:
«Лучший друг нам в жизни сей
Вера в провиденье.
Благ зиждителя закон:
Здесь несчастье — лживый сон;
Счастье — пробужденье*.
01 не знай сих страшных снов
Ты, моя Светлана...1
Будь, создатель, ей покров!
Ни печали рана,
Ни минутной грусти тень
К ней да не коснется;
В ней душа — как ясный день;
Ах! да пронесется
Мимо — Бедствия рука;
Как приятный ручейка
Блеск на лоне луга,
Будь вся жизнь ее светла,
Будь веселость, как была,
Дней ее подруга.
1808 — 1812
Ты, моя Светлана...— обращение к Александре Андреевне Протасо¬
вой (1795—1829), в замужестве Воейковой, которой посвящена баллада.
ПЕВЕЦ
В тени дерев, над чистыми водами
Дерновый холм вы видите ль, друзья?
Чуть слышно там плескает в брег струя;
Чуть ветерок там дышит меж листами;
На ветвях лира и венец...
Увы! друзья, сей холм — могила;
Здесь прах певца земля сокрыла;
Бедный певец!
Он сердцем прост, он нежен был душою —
Но в мире он минутный странник был;
Едва расцвел — и жизнь уж разлюбил
И ждал конца с волненьем и тоскою;
И рано встретил он конец,
Заснул желанным сном могилы...
Твой век был миг, но миг унылый,
Бедный певец!
Он дружбу пел, дав другу нежну руку,—
Но верный друг во цвете лет угас1;
Он пел любовь2 — но был печален глас;
Увы! он знал любви одну лишь муку;
Теперь всему, всему конец;
Твоя душа покой вкусила;
Ты спишь; тиха твоя могила,
Бедный певец!
1 Подразумевается А. И. Тургенев.
2 Жуковский намекает на себя.
115
Здесь у ручья, вечернею порою,
Прощальну песнь он заунывно пел:
♦О красный мир, где я вотще расцвел;
Прости навек; с обманутой душою
Я счастья ждал — мечтам конец;
Погибло всё; умолкни, лира;
Скорей, скорей в обитель мира,
Бедный певец!
Что жизнь, когда в ней нет очарованья?
Блаженство знать, к нему лететь душой,
Но пропасть зреть меж ним и меж собой;
Желать всяк час и трепетать желанья...
О пристань горестных сердец,
Могила, верный путь к покою,
Когда же будет взят тобою
Бедный певец?»
И нет певца... его не слышно лиры...
Его следы исчезли в сих местах;
И скорбно всё в долине, на холмах;
И всё молчит... лишь тихие зефиры,
Колебля вянущий венец,
Порою веют над могилой,
И лира вторит им уныло:
Бедный певец!
1811
РЫЦАРЬ ТОГЕНБУРГ1
«Сладко мне твоей сестрою,
Милый рыцарь, быть;
Но любовию иною
Не могу любить:
При разлуке, при свиданье
Сердце в тишине —
И любви твоей страданье
Непонятно мне*.
Он глядит с немой печалью —
Участь решена;
Руку сжал ей; крепкой сталью
Грудь обложена;
Звонкий рог созвал дружину;
Все уж на конях;
И помчались в Палестину,
Крест на раменах2.
1 Перевод баллады Шиллера.
2 Рамена (слав.) — плечи.
117
Уж в толпе врагов сверкают
Грозно шлемы их;
Уж отвагой изумляют
Чуждых и своих.
Тогенбург лишь выйдет к бою —
Сарацин1 бежит...
Но душа в нем всё тоскою
Прежнею болит.
Год прошел без утоленья...
Нет уж сил страдать;
Не найти ему забвенья —
И покинул рать.
Зрит корабль — шумят ветрилы1 2,
Бьет в корму волна —
Сел и поплыл в край тот милый,
Где цветет она.
Но стучится к ней напрасно
В двери пилигрим;
Ах, они с молвой ужасной
Отперлись пред ним:
«Узы вечного обета
Приняла она;
И, погибшая для света,
Богу отдана*.
Пышны праотцев палаты
Бросить он спешит;
Навсегда покинул латы;
Конь навек забыт;
Власяной покрыт одеждой
Инок в цвете лет,
Не украшенный надеждой
Он оставил свет.
И в убогой келье скрылся
Близ долины той,
Где меж темных лип светился
Монастырь святой:
1 В средние века так называли в Европе мусульман.
2 Паруса.
118
Там — сияло ль утро ясно,
Вечер ли темнел —
В ожиданье, с мукой страстной,
Он один сидел.
И в душе его унылой
Счастье там одно:
Дожидаться, чтоб у милой
Стукнуло окно,
Чтоб прекрасная явилась,
Чтоб от вышины
В тихий дол лицом склонилась,
Ангел тишины.
И, дождавшися, на ложе
Простирался он;
И надежда: завтра то же!
Услаждала сон.
Время годы уводило...
Для него ж одно:
Ждать, как ждал он, чтоб у милой
Стукнуло окно;
Чтоб прекрасная явилась;
Чтоб от вышины
В тихий дол лицом склонилась,
Ангел тишины.
Раз — туманно утро было —
Мертв он там сидел,
Бледен ликом, и уныло
На окно глядел.
Январь 1818
ВОСПОМИНАНИЕ
О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет.
Но с благодарностию: были.
16 февраля 1821
МОРЕ
Элегия
Безмолвное море, лазурное море,
Стою очарован над бездной твоей.
Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,
Тревожною думой наполнено ты.
Безмолвное море, лазурное море,
Открой мне глубокую тайну твою:
Что движет твое необъятное лоно?
Чем дышит твоя напряженная грудь?
Иль тянет тебя из земныя неволи
Далекое светлое небо к себе?..
Таинственной, сладостной полное жизни,
Ты чисто в присутствии чистом его:
Ты льешься его светозарной лазурью,
Вечерним и утренним светом горишь,
Ласкаешь его облака золотые
И радостно блещешь звездами его.
Когда же сбираются темные тучи,
Чтоб ясное небо отнять у тебя,—
Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь,
Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу...
И мгла исчезает, и тучи уходят,
Но, полное прошлой тревоги своей,
Ты долго вздымаешь испуганны волны,
И сладостный блеск возвращенных небес
Не вовсе тебе тишину возвращает;
Обманчив твоей неподвижности вид:
Ты в бездне покойной скрываешь смятенье,
Ты, небом любуясь, дрожишь за него.
1822
120
* * *
Я Музу юную, бывало,
Встречал в подлунной стороне,
И Вдохновение летало
С небес, незваное, ко мне;
На все земное наводило
Животворящий луч оно —
И для меня в то время было
Жизнь и Поэзия — одно.
Но дарователь песнопений
Меня давно не посещал;
Бывалых нет в душе видений,
И голос арфы замолчал.
Его желанного возврата
Дождаться ль мне когда опять?
Или навек моя утрата
И вечно арфе не звучать?
Но все, что от времен прекрасных,
Когда он мне доступен был,
Все, что от милых темных, ясных
Минувших дней я сохранил —
Цветы мечты уединенной
И жизни лучшие цветы,—
Кладу на твой алтарь священный,
О Гений чистой красоты!1
Не знаю, светлых вдохновений
Когда воротится чреда,—
Но ты знаком мне, чистый Гений!
И светит мне твоя звезда!
Пока еще ее сиянье
Душа умеет различать:
Не умерло очарованье!
Былое сбудется опять.
1822—1824 (?)
1 Выражение, повторенное Пушкиным в стихотворении «Я помню чуд-
ное мгновенье...*.
121
СУД БОЖИЙ НАД ЕПИСКОПОМ1
Были и лето и осень дождливы;
Были потоплены пажити, нивы;
Хлеб на полях не созрел и пропал;
Сделался голод, народ убирал.
Но у епископа милостью неба
Полны амбары огромные хлеба;
Жито сберег прошлогоднее он:
Был осторожен епископ Гаттон.
Рвутся толпой и голодный и нищий
В двери епископа, требуя пищи;
Скуп и жесток был епископ Гаттон:
Общей бедою не тронулся он.
1 Перевод баллады английского поата Р. Соути на тему средневекового
предания.
122
Слушать их вопли ему надоело;
Вот он решился на страшное дело:
Бедных из ближних и дальних сторон,
Слышно, скликает епископ Гаттон.
«Дожили мы до нежданного чуда:
Вынул епископ добро из-под спуда;
Бедных к себе на пирушку зовет*,—
Так говорил изумленный народ.
К сроку собралися званые гости,
Бледные, чахлые, кожа да кости;
Старый, огромный сарай отворен:
В нем угостит их епископ Гаттон.
Вот уж столпились под кровлей сарая
Все пришлецы из окружного края...
Как же их принял епископ Гаттон?
Был им сарай и с гостями сожжен.
Глядя епископ на пепел пожарный,
Думает: «Будут мне все благодарны;
Разом избавил я шуткой моей
Край наш голодный от жадных мышей».
В замок епископ к себе возвратился,
Ужинать сел, пировал, веселился,
Спал, как невинный, и снов не видал...
Правда! но боле с тех пор он не спал.
Утром он входит в покой, где висели
Предков портреты, и видит, что съели
Мыши его живописный портрет,
Так, что холстины и признака нет.
Он обомлел; он от страха чуть дышит...
Вдруг он чудесную ведомость слышит:
«Наша округа мышами полна,
В житницах съеден весь хлеб до зерна».
Вот и другое в ушах загремело:
«Бог на тебя за вчерашнее дело!
123
Крепкий твой замок, епископ Гаттон,
Мыши со всех осаждают сторон*.
Ход был до Рейна от замка подземный;
В страхе епископ дорогою темной
К берегу выйти из замка спешит,
«В Рейнской башне спасусь*,— говорит.
Башня из реинских вод подымалась;
Издали острым утесом казалась,
Грозно из пены торчащим, она;
Стены кругом ограждала волна.
В легкую лодку епископ садится;
К башне причалил, дверь запер и мчится
Вверх по гранитным крутым ступеням;
В страхе один затворился он там.
Стены из стали казалися слиты,
Были решетками окна забиты,
Ставни чугунные, каменный свод,
Дверью железною запертый вход.
124
Узник не знает, куда приютиться;
На пол, зажмурив глаза, он ложится...
Вдруг он испуган стенаньем глухим:
Вспыхнули ярко два глаза над ним.
Смотрит он... кошка сидит и мяучит;
Голос тот грешника давит и мучит;
Мечется кошка; невесело ей:
Чует она приближенье мышей.
Пал на колени епископ и криком
Бога зовет в исступлении диком.
Воет преступник... а мыши плывут...
Ближе и ближе... доплыли... ползут.
Вот уж ему в расстоянии близком
Слышно, как лезут с роптаньем и писком;
Слышно, как стену их лапки скребут;
Слышно, как камень их зубы грызут.
Вдруг ворвались неизбежные звери;
Сыплются градом сквозь окна, сквозь двери,
Спереди, сзади, с боков, с высоты...
Что тут, епископ, почувствовал ты?
Зубы об камни они навострили,
Грешнику в кости их жадно впустили,
Весь по суставам раздернут был он...
Так был наказан епископ Гаттон.
Март 1831
К. Ф. Рылеев
1795—1826
К ВРЕМЕНЩИКУ
Подражание Персиевой сатире «К Рубеллию*
Надменный временщик, и подлый и коварный,
Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,
Неистовый тиран родной страны своей,
Взнесенный в важный сан пронырствами злодей!
Ты на меня взирать с презрением дерзаешь
И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь!
Твоим вниманием не дорожу, подлец;
Из уст твоих хула — достойных хвал венец!
Смеюсь мне сделанным тобой уничиженьем!
Могу ль унизиться твоим пренебреженьем,
Коль сам с презрением я на тебя гляжу
И горд, что чувств твоих в себе не нахожу?
Что сей кимвальный звук твоей мгновенной славы?
Что власть ужасная и сан твой величавый?
Ах! лучше скрыть себя в безвестности простой.
Чем с низкими страстьми и подлою душой
Себя, для строгого своих сограждан взора,
На суд их выставлять, как будто для позора!
Когда во мне, когда нет доблестей прямых,
Что пользы в сане мне и в почестях моих? 11 Временщик — граф А. А. Аракчеев (1769—1834), всесильный фаво¬
рит Александра I, организатор и главный начальник военных поселений.
Аракчеев был оплотом российской реакции в 1816—1825 годах.
126
Не сан, не род — одни достоинства почтенны;
Сеян!1 и самые цари без них — презренны,
И в Цицероне мной не консул — сам он чтим
За то, что им спасен от Катилины1 2 Рим...
О муж, достойный муж! почто не можешь, снова
Родившись, сограждан спасти от рока злого?
Тиран, вострепещи! родиться может он,
Иль Кассий, или Брут, иль враг царей Катон!3
О, как на лире я потщусь того прославить,
Отечество мое кто от тебя избавит!
Под лицемерием ты мыслишь, может быть,
От взора общего причины зла укрыть...
Не зная о своем ужасном положенье,
Ты заблуждаешься в несчастном ослепленье,
Как ни притворствуешь и как ты ни хитришь,
Но свойства злобные души не утаишь.
Твои дела тебя изобличат народу;
Познает он — что ты стеснил его свободу,
Налогом тягостным довел до нищеты,
Селения лишил их прежней красоты...4
Тогда вострепещи, о временщик надменный!
Народ тиранствами ужасен разъяренный!
Но если злобный рок, злодея полюбя,
От справедливой мзды и сохранит тебя,
Всё трепещи, тиран! За зло и вероломство
Тебе свой приговор произнесет потомство!
1820
1 Сеян (I век н. э.) — начальник гвардии в Риме. Составленный им за¬
говор против императора Тиберия провалился, и по приказу последнего Сеян
был задушен.
2 Цицерон Марк Туллий (I век до н. э.) — римский государственный
деятель и оратор, которому принадлежала руководящая роль в разоблачении
заговора политического демагога Луция Сервия Катилины против Рим¬
ской республики.
3 Кассий Гай Лонгин и Врут Марк Юний (I век до н. э.) — вожди ре¬
спубликанского заговора против римского императора Гая Юлия Цезаря; в
44 году до н. э. Цезарь был ими убит; Катон-младший — римский государ¬
ственный деятель (I век до н. э ), убежденный республиканец; Катон покон¬
чил с собой после водворения в Риме монархического режима Цезаря.
4 Селения лишил их прежней красоты... —Этим стихом Ры¬
леев намекал на ненавистные народу военные поселения.
127
НА СМЕРТЬ БАЙРОНА
О чем средь ужасов войны
Тоска и траур погребальный?
Куда бегут на звон печальный
Священной Греции сыны?
Давно от слез и крови взмокла
Эллада средь святой борьбы;
Какою ж вновь бедой судьбы
Грозят отчизне Фемистокла?
Чему на шатком троне рад
Тиран роскошного Востока,
За что благодарить пророка
Спешат в Стамбуле стар и млад?
Зрю: в Миссолонге гроб средь храма
Пред алтарем святым стоит,
Весь катафалк огнем блестит
В прозрачном дыме фимиама.
Рыдая, вкруг его кипит
Толпа шумящего народа,—
Как будто в гробе том свобода
Воскресшей Греции лежит.
Как будто цепи вековые
Готовы вновь тягчить ее,
Как будто идут на нее
Султан и грозная Россия...
Царица гордая морей!
Гордись не силою гигантской,
Но прочной славою гражданской
И доблестью своих детей.
Парящий ум, светило века,
Твой сын, твой друг и твой поэт,
Увянул Байрон в цвете лет
В святой борьбе за вольность грека.
Из океана своего
Текут лета с чудесной силой:
Нет ничего уже, что было,
Что есть, не будет ничего.
Грядой возлягут на твердыни
128
Почить усталые века,
Их беспощадная рука
Преобратит поля в пустыни.
Исчезнут порты в тьме времен,
Падут и запустеют грады,
Погибнут страшные армады1,
Возникнет новый Карфаген...1 2 3
Но сердца подвиг благородный
Пребудет для души младой
К могиле Байрона святой
Всегда звездою путеводной.
Британец дряхлый поздних лет
Придет, могильный холм укажет
И гордым внукам гордо скажет:
«Здесь спит возвышенный поэт!
Он жил для Англии и мира,
Был, к удивленью века, он
Умом Сократ’, душой Катон
И победителем Шекспира.
Он всё под солнцем разгадал,
К гоненьям рока равнодушен,
Он Гению лишь был послушен,
Властей других не признавал.
С коварным смехом обнажила
Судьба пред ним людей сердца,
Но пылкая душа певца
Презрительных не разлюбила.
Когда он кончил юный век
В стране, от родины далекой,
Убитый грустию жестокой,
О нем сказал Европе грек:
«Друзья свободы и Эллады
1 Армады — эскадры военных кораблей.
2 Карфаген — северо-африканский город-государство, ведший упорней¬
шую борьбу с Римом. После разгрома армии Карфагена римскими войсками
(II век до н. э.) город подвергся полному разрушению.
3 Сократ — греческий философ (V век до н. э.), осужденный на смерть
за проповедь скептицизма в религиозных вопросах.
5 Литература 9 кл.
129
Везде в слезах в укор судьбы;
Одни тираны и рабы
Его внезапной смерти рады».
1824
ЭЛЕГИИ
1
Исполнились мои желанья,
Сбылись давнишние мечты:
Мои жестокие страданья,
Мою любовь узнала ты.
Напрасно я себя тревожил,
За страсть вполне я награжден:
Я вновь для счастья сердцем ожил,
Исчезла грусть, как смутный сон.
Так, окроплен росой отрадной
В тот час, когда горит восток,
Вновь воскресает — ночью хладной
Полузавялый василек.
2
Покинь меня, мой юный друг,—
Твой взор, твой голос мне опасен:
Я испытал любви недуг,
И знаю я, как он ужасен...
Но что, безумный, я сказал?
К чему укоры и упреки?
Уж я твой узник, друг жестокий,
Твой взор меня очаровал.
Я увлечен своей судьбою,
Я сам к погибели бегу:
Боюся встретиться с тобою,
А не встречаться не могу.
1824 или 1825
ВОЙНАРОВСКИЙ
Поэма
...Nessun maggior dolore
Che ricordarsi del tempo felice
Nella miaeria .
Dante1
А. А. БЕСТУЖЕВУ
Как странник грустный, одинокой
В степях Аравии пустой.
Из края в край с тоской глубокой
Бродил я в мире сиротой.
Уж к людям холод ненавистный
Приметно в душу проникал,
И я в безумии дерзал
Не верить дружбе бескорыстной.
Незапно ты явился мне:
Повязка с глаз моих упала;
Я разуверился вполне,
И вновь в небесной вышине
Звезда надежды засияла.
Прими ж плоды трудов моих,
Плоды беспечного досуга;
Я знаю, друг, ты примешь их
Со всей заботливостью друга.
Как Аполлонов строгий сын.
Ты не увидишь в них искусства:
Зато найдешь живые чувства,—
Я не поэт, а гражданин.
1 Нет большего горя, как вспоминать о счастливом времени в несчастье.
Данте (итал.).
131
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В стране метелей и снегов,
На берегу широкой Лены,
Чернеет длинный ряд домов
И юрт бревенчатые стены.
Кругом сосновый частокол
Поднялся из снегов глубоких,
И с гордостью на дикий дол
Глядят верхи церквей высоких;
Вдали шумит дремучий бор,
Белеют снежные равнины,
И тянутся кремнистых гор
Разнообразные вершины...
Всегда сурова и дика
Сих стран угрюмая природа;
Ревет сердитая река,
Бушует часто непогода,
И часто мрачны облака...
Никто страны сей безотрадной,
Обширной узников тюрьмы,
Не посетит, боясь зимы
И продолжительной и хладной.
Однообразно дни ведет
Якутска житель одичалый;
Лишь раз иль дважды в круглый год,
С толпой преступников усталой,
Дружина воинов придет;
Иль за якутскими мехами,
Из ближних и далеких стран,
Приходит с русскими купцами
В забытый город караван.
На миг в то время оживится
Якутск унылый и глухой;
Всё зашумит, засуетится,
Народы разные толпой:
Якут и юкагир пустынный,
Неся богатый свой ясак1,
1 Ясак — подать мехами, собираемая с сибирских народов. (Примем.
К. Ф. Рылеева.)
132
Лесной тунгуз и с пикой длинной
Сибирский строевой козак.
Тогда зима на миг единый
От мест угрюмых отлетит,
Безмолвный лес заговорит,
И чрез зеленые долины
По камням Лена зашумит.
Так посещает в подземелье
Почти убитого тоской
Страдальца-узника порой
Души минутное веселье.
Так в душу мрачную влетит
Подчас спокойствие ошибкой
И принужденною улыбкой
Чело злодея прояснит...
Но кто украдкою из дому,
В тумане раннею порой,
Идет по берегу крутому
С винтовкой длинной за спиной;
В полукафтанье, в шапке черной
И перетянут кушаком,
Как стран Днепра козак проворный
В своем наряде боевом?
Взор беспокойный и угрюмый,
В чертах суровость и тоска,
И на челе его слегка
Тревожные рисует думы
Судьбы враждующей рука.
Вот к западу простер он руки;
В глазах вдруг пламень засверкал,
И с видом нестерпимой муки,
В волненье сильном он сказал:
♦О край родной! Поля родные!
Мне вас уж боле не видать;
Вас, гробы праотцев святые,
Изгнаннику не обнимать.
Горит напрасно пламень пылкий,
Я не могу полезным быть:
Средь дальной и позорной ссылки
Мне суждено в тоске изныть.
133
О край родной! Поля родные!
Мне вас уж боле не видать;
Вас, гробы праотцев святые,
Изгнаннику не обнимать*.
Сказал; пошел по косогору;
Едва приметною тропой
Поворотил к сырому бору
И вот исчез в глуши лесной.
Кто ссыльный сей, никто не знает;
Давно в страну изгнанья он,
Молва народная вещает,
В кибитке крытой привезен.
Улыбки не видать приветной
На незнакомце никогда,
И поседели уж приметно
Его и ус и борода.
Он не варнак1; смотри: не видно
Печати роковой на нем,
Для человечества постыдной,
В чело вклейменной палачом.
Но вид его суровей вдвое,
Чем дикий вид чела с клеймом;
Покоен он — но так в покое
Байкал пред бурей мрачным днем.
Как в час глухой и мрачной ночи,
Когда за тучей месяц спит,
Могильный огонек горит,—
Так незнакомца блещут очи.
Всегда дичится и молчит,
Один, как отчужденный, бродит,
Ни с кем знакомства не заводит,
На всех сурово он глядит...
В стране той хладной и дубравной
В то время жил наш Миллер славный1 2:
1 Варнак — преступник, публично наказанный и заклейменный. (При-
меч. К. Ф. Рылеева.)
2 Историк Герхард-Фридрих Миллер (1705—1783) десять лет провел
в Сибири (1733—1743), изучая ее географию, историю и природные богат¬
ства. Рылеев построил свою поэму так, как будто Миллер в окрестностях
Якутска встретил ссыльного Войнаровского, и тот рассказал ему историю
своей жизни.
134
В укромном домике, в тиши,
Работал для веков в глуши,
С судьбой боролся своенравной
И жажду утолял души.
Из родины своей далекой
В сей край пустынный завлечен
К познаньям страстию высокой,
Здесь наблюдал природу он.
В часы суровой непогоды
Любил рассказы стариков
Про Ермака и Козаков,
Про их отважные походы
По царству хлада и снегов.
Как часто, вышедши из дому,
Бродил по целым он часам
По океану снеговому
Или по дебрям и горам.
Следил, как солнце, яркий пламень
Разлив по тверди голубой,
На миг за Кангалацкий камень
Уходит летнею порой.
Всё для пришельца было ново:
Природы дикой красота,
Климат жестокий и суровый
И диких нравов простота.
Однажды он в мороз трескучий,
Оленя гнав с сибирским псом,
Вбежал на лыжах в лес дремучий —
И мрак и тишина кругом!
Повсюду сосны вековые
Иль кедры в инее седом;
Сплелися ветви их густые
Непроницаемым шатром.
Не видно из лесу дороги...
Чрез хворост, кочки и снега
Олень несется быстроногий,
Закинув на спину рога,
Вдали меж соснами мелькает,
Летит... Вдруг выстрел!.. Быстрый бег
Олень внезапно прерывает...
Вот зашатался — и на снег
135
Окровавленный упадает.
Смущенный Миллер робкий взор
Туда, где пал олень, бросает,
Сквозь чащу, ветви, дичь и бор,
И зрит: к оленю подбегает
С винтовкой длинною в руке,
Окутанный дахою1 черной
И в длинношерстном чебаке2,
Охотник ловкий и проворный...
То ссыльный был. Угрюмый взгляд,
Вооруженье и наряд
И незнакомца вид унылый —
Всё душу странника страшило.
Но, трепеща в глуши лесной
Блуждать один, путей не зная,
Преодолел он ужас свой
И быстрой полетел стрелой,
Бег к незнакомцу направляя.
«Кто б ни был ты,— он так сказал,—
Будь мне вожатым, ради бога;
Гнав зверя, я с тропы сбежал
И в глушь нечаянно попал;
Скажи,, где на Якутск дорога?» —
«Она осталась за тобой,
За час отсюда, в ближнем доле;
Кругом всё дичь и лес густой,
И вряд ли до ночи глухой
Успеешь выбраться ты в поле:
Уже вечерняя пора...
Но мы вблизи заимки скудной:
Пойдем, там в юрте до утра
Ты отдохнешь с охоты трудной*.
Они пошли. Всё глуше лес,
Всё реже виден свод небес...
Погасло дневное светило;
Настала ночь... Вот месяц всплыл
И, одинокой и унылый,
1 Даха (доха) — шуба вверх шерстью, из шкуры дикой козы. (Примем.
К. Ф Рылеева.)
г Чебак — большая теплая шапка с ушами. (Примем. К. Ф. Рылеева.)
136
Дремучий лес осеребрил
И юрту путникам открыл.
Пришли — и ссыльный, торопливо
Вошед в угрюмый свой приют,
Вдруг застучал кремнем в огниво,
И искры сыпались на трут,
Мрак освещая молчаливый,
И каждый в сталь удар кремня
В углу обители пустынной
То дуло озарял ружья,
То ратовище пальмы1 длинной,
То саблю, то конец копья.
Глаз с незнакомца не спуская,
Близ двери Миллер перед ним,
В душе невольный страх скрывая,
Стоит и нем и недвижим...
Вот, вздув огонь, пришлец суровый
Проворно жирник засветил,
Скамью придвинул, стол сосновый
Простою скатертью накрыл
И с лаской гостя посадил.
И вот за трапезою сытной,
В хозяина вперяя взор,
Заводит странник любопытный
С ним о Сибири разговор.
В какое ж Миллер удивленье
Был незнакомцем приведен,—
И кто бы не был поражен:
Стран европейских просвещенье
В лесах сибирских встретил он!
Покинув родину, с тоскою
Два года Миллер, как чужой,
Бродил бездомным сиротою
В стране забытой и глухой.
Но тут, в пустыне отдаленной,
Он неожиданно, в глуши,
Впервые мог тоску души
Отвесть беседой просвещенной.
При строгой важности лица,
Слова, высоких мыслей полны,
1 Пальма — длинный, широкий, толстый нож.
137
Из уст седого пришлеца
В избытке чувств текли, как волны.
В беседе долгой и живой
Глаза у обоих сверкали;
Они друг друга понимали
И, как друзья, в глуши лесной
Взаимно души открывали.
Усталый странник позабыл
И поздний час, и сон отрадный
И, слушать незнакомца жадный,
Казалось, весь вниманье был.
«Ты знать желаешь, добрый странник,
Кто я и как сюда попал? —
Так незнакомец продолжал.—
Того до сей поры изгнанник
Здесь никому не поверял.
Иных здесь чувств и мнений люди:
Они не поняли б меня,
И повесть мрачная моя
Не взволновала бы их груди.
Тебе же тайну вверю я
И чувства сердца обнаружу,—
Ты в родине, как должно мужу,
Наукой просветил себя.
Ты всё поймешь, ты всё оценишь
И несчастливцу не изменишь...
Дивись же, странник молодой,
Как гонит смертных рок свирепый:
В одежде дикой и простой,
Узнай — сидит перед тобой
И друг и родственник Мазепы!
Я Войнаровский. Обо мне
И о судьбе моей жестокой
Ты, может быть, в родной стране
Слыхал не раз с тоской глубокой...
Ты видишь: дик я и угрюм,
Брожу, как остов, очи впали,
И на челе бразды печали,
Как отпечаток тяжких дум,
Страдальцу вид суровый дали.
Между лесов и грозных скал,
188
Как вечный узник безотраден,
Я одряхлел, я одичал,
И, как климат сибирский, стал
В своей душе жесток и хладен.
Ничто меня не веселит,
Любовь и дружество мне чужды,
Печаль свинцом в душе лежит,
Ни до чего нет сердцу нужды.
Бегу, как недруг, от людей;
Я не могу снести их вида:
Их жалость о судьбе моей
Мне нестерпимая обида.
Кто брошен в дальние снега
За дело чести и отчизны,
Тому сноснее укоризны,
Чем сожаление врага.
И ты печально не гляди,
Не изъявляй мне сожаленье
И так жестоко не буди
В моей измученной груди
Тоски, уснувшей на мгновенье.
Признаться ль, странник: я б желал,
Чтоб люди узника чуждались,
Чтоб взгляд мой душу их смущал,
Чтобы меня средь этих скал,
Как привидения, пугались.
Ах! может быть, тогда покой
Сдружился бы с моей душой...
Но знал и я когда-то радость
И от души людей любил
И полной чашею испил
Любви и тихой дружбы сладость.
Среди родной моей земли,
На лоне счастья и свободы,
Мои младенческие годы
Ручьем игривым протекли;
Как легкий сон, как привиденье,
За ними радость на мгновенье,
А вместе с нею суеты,
Война, любовь, печаль, волненье
И пылкой юности мечты.
Враг хищных крымцев, враг поляков,
Я часто за Палеем вслед,
С ватагой храбрых гайдамаков
Искал иль смерти, иль побед.
Бывало, кони быстроноги
В степях и диких и глухих,
Где нет жилья, где нет дороги,
Мчат вихрем всадников лихих.
Дыша любовью к дикой воле,
Бодры и веселы без сна,
Мы воздухом питались в поле
И малой горстью толокна.
В неотразимые наезды
Нам путь указывали звезды,
Иль шумный ветер, иль курган.
И мы, как туча громовая,
Внезапно и от разных стран,
Пустыню воплем оглашая,
На вражий наезжали стан,
Дружины грозные громили,
Селения и грады в прах,
И в земли чуждые вносили
Опустошение и страх.
Враги везде от нас бежали
И, трепеща постыдных уз,
Постыдной данью покупали
У нас сомнительный союз.
Однажды, увлечен отвагой,
Я с малочисленной ватагой
Неустрашимых удальцов
Ударил на толпы врагов.
Бой длился до ночи. Поляки
Уже смешалися в рядах
И, строясь дале, на холмах,
Нам уступали поле драки.
Вдруг слышим крымцев дикий глас...
Поля и стонут и трясутся...
Глядим — со всех сторон на нас
140
Толпы враждебные несутся...
В одно мгновенье тучи стрел
В дружину нашу засвистали;
Вотще я устоять хотел,—
Враги всё боле нас стесняли,
И, наконец, покинув бой,
Мы степью дикой и пустой
Рассыпались и побежали...
Погоню слыша за собой,
И раненый и изнуренный,
Я на коне летел стрелой,
Страшася в плен попасть презренный.
Уж Крыма хищные сыны
За мною гнаться перестали,
За рубежом родной страны
Уж хутора вдали мелькали.
Уж в куренях я зрел огонь,
Уже я думал — вот примчался!
Как вдруг мой изнуренный конь
Остановился, зашатался
И близ границ страны родной
На землю грянулся со мной...
141
Один, вблизи степной могилы,
С конем издохнувшим своим,
Под сводом неба голубым
Лежал я мрачный и унылый.
Катился градом пот с чела,
Из раны кровь ручьем текла...
Напрасно, помощь призывая,
Я слабый голос подавал;
В степи пустынной исчезая,
Едва родясь, он умирал.
Всё было тихо. Лишь могила
Уныло с ветром говорила.
И, одинока и бледна,
Плыла двурогая луна
И озаряла сумрак ночи.
Я без движения лежал;
Уж я, казалось, замирал;
Уже, заглядывая в очи,
Над мною хищный вран летал...
Вдруг слышу шорох за курганом
И зрю: покрытая серпяном,
Козачка юная стоит,
Склоняясь робко надо мною,
И на меня с немой тоскою
И нежной жалостью глядит.
О, незабвенное мгновенье!
Воспоминанье о тебе,
Назло враждующей судьбе,
И здесь страдальцу упоенье!
Я не забыл его с тех пор:
Я помню сладость первой встречи,
Я помню ласковые речи
И полный состраданья взор.
Я помню радость девы нежной,
Когда страдалец безнадежный
Был под хранительную сень
Снесен к отцу ее в курень.
С какой заботою ходила
Она за страждущим больным;
С каким участием живым
142
Мои желания ловила.
Я все утехи находил
В моей козачке черноокой;
В ее словах я негу пил
И облегчал недуг жестокой.
В часы бессонницы моей
Она, приникнув к изголовью,
Сидела с тихою любовью
И не сводя с меня очей.
В час моего успокоенья
Она ходила собирать
Степные травы и коренья,
Чтоб ими друга врачевать.
Как часто нежно и приветно
На мне прекрасный взор бродил.
И я козачку неприметно
Душою пылкой полюбил.
В своей невинности сначала
Она меня не понимала;
Я тосковал, кипела кровь!
Но скоро пылкая любовь
И в милой деве запылала...
Настала счастия пора!
Подругой юной исцеленный,
С душой, любовью упоенной,
Я обновленный встал с одра.
Недолго мы любовь таили,
Мы скоро жар сердец своих
Ее родителям открыли
И на союз сердец просили
Благословения у них.
Три года молнией промчались
Под кровом хижины простой;
С моей подругой молодой
Ни разу мы не разлучались.
Среди пустынь, среди степей,
В кругу резвящихся детей,
На мирном лоне сладострастья
С козачкой милою моей
Вполне узнал я цену счастья.
Угрюмый гетман нас любил;
143
Как дед, дарил малюток милых
И наконец из мест унылых
В Батурин нас переманил.
Всё шло обычной чередой.
Я счастлив был; но вдруг покой
И счастие мое сокрылось:
Нагрянул Карл на Русь войной,
Всё на Украйне ополчилось,
С весельем все летят на бой;
Лишь только мраком и тоской
Чело Мазепы обложилось.
Из-под бровей нависших стал
Сверкать какой-то пламень дикий;
Угрюмый с нами, он молчал
И равнодушнее внимал
Полков приветственные клики.
Вину таинственной тоски
Вотще я разгадать старался,—
Мазепа ото всех скрывался,
Молчал — и собирал полки.
Однажды позднею порою
Он в свой дворец меня призвал;
Вхожу — и слышу: «Я желал
Давно беседовать с тобою;
Давно хотел открыться я
И важную поверить тайну;
Но наперед заверь меня,
Что ты, при случае, себя
Не пожалеешь за Украйну*.—
«Готов все жертвы я принесть,—
Воскликнул я,— стране родимой;
Отдам детей с женой любимой —
Себе одну оставлю честь*.
Глаза Мазепы засверкали,
Как пред рассветом ночи мгла,
С его угрюмого чела
Сбежало облако печали.
Сжав руку мне, он продолжал:
«Я зрю в тебе Украйны сына;
Давно прямого гражданина
144
Я в Войнаровском угадал.
Я не люблю сердец холодных:
Они враги родной стране,
Враги священной старине,—
Ничто им бремя бед народных.
Им чувств высоких не дано,
В них нет огня душевной силы,
От колыбели до могилы
Им пресмыкаться суждено.
Ты не таков; я это вижу;
Но чувств твоих я не унижу,
Сказав, что родину мою
Я более, чем ты, люблю.
Как должно юному герою,
Любя страну своих отцов,
Женой, детями и собою
Ты ей пожертвовать готов...
Но я, но я, пылая местью,
Ее спасая от оков,
Я жертвовать готов ей честью.
Но к тайне приступить пора.
Я чту Великого Петра;
Но — покорялся судьбине,
Узнай: я враг ему отныне!..
Шаг этот дерзок, знаю я;
От случая всему решенье,
Успех не верен,— и меня
Иль слава ждет, иль поношенье!
Но я решился: пусть судьба
Грозит стране родной злосчастьем,
Уж близок час, близка борьба,
Борьба свободы с самовластьем!»
Началом бед моих была
Сия беседа роковая!
С тех пор пора утех прошла,
С тех пор, о родина святая,
Лишь ты всю душу заняла!
Мазепе предался я слепо,
И, друг отчизны, друг добра,
Я поклялся враждой свирепой
Против Великого Петра.
Ах, может, был я в заблужденье,
145
Кипящей ревностью горя,—
Но я в слепом ожесточенье
Тираном почитал царя...
Быть может, увлеченный страстью,
Не мог я цену дать ему
И относил то к самовластью,
Что свет отнес к его уму.
Судьбе враждующей послушен,
Переношу я жребий свой,
Но, ах! вдали страны родной
Могу ль всегда быть равнодушен?
Рожденный с пылкою душой,
Полезным быть родному краю,
С надеждой славиться войной,
Я бесполезно изнываю
В стране пустынной и чужой.
Как тень, везде тоска за много,
Уж гаснет огнь моих очей,
И таю я, как лед весною
От распаляющих лучей.
Душе честолюбивой бремя
Вести с бездействием борьбу;
Но как ужасно знать до время
Свою ужасную судьбу!
Судьбу — всю жизнь влача в кручине,
Тая тоску в душе своей,
Зреть гроб в безбрежной сей пустыне,
Далёко от родных степей...
Почто, почто в битве кровавой.
Летая гордо на коне,
Не встретил смерти под Полтавой?
Почто с бесславием иль славой
Я не погиб в родной стране?
Увы! умру в сем царстве ночи!
Мне так сулил жестокий рок;
Умру я — и чужой песок
Изгнанника засыплет очи!*
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Уж было ясно и светло,
Мороз стрелял в глуши дубравы,
146
По небу серому текло
Светило дня, как шар кровавый.
Но в юрту день не проникал;
Скользя сквозь ветви древ густые,
Едва на окна ледяные
Луч одинокий ударял.
Знакомцы новые сидели
Уже давно пред очагом;
Дрова сосновые дотлели,
Лишь угли красные блестели
Порою синим огоньком.
Недвижно добрый странник внемлет
Страдальца горестный рассказ,
И часто гнев его объемлет
Иль слезы падают из глаз...
«Видал ли ты, когда весной,
Освобожденная из плена,
В брегах крутых несется Лена?
Когда, гоня волну волной
И разрушая все преграды,
Ломает льдистые громады
Иль, поднимая дикий вой,
Клубится и бугры вздымает,
Утесы с ревом отторгает
И их уносит за собой,
Шумя, в неведомые степи?
Так мы, свои разрушив цепи,
На глас отчизны и вождей,
Ниспровергая все препоны,
Помчались защищать законы
Среди отеческих степей.
Летая за гремящей славой,
Я жизни юной не щадил,
Я степи кровью обагрил
И свой булат в войне кровавой
О кости русских притупил.
Мазепа с северным героем
Давал в Украйне бой за боем.
Дымились кровию поля,
147
Тела разбросанные гнили,
Их псы и волки теребили;
Казалась трупом вся земля!
Но все усилья тщетны были:
Их ум Петров преодолел;
Час битвы роковой приспел —
И мы отчизну погубили!
Полтавский гром загрохотал...
Но в грозной битве Карл свирепый
Против Петра не устоял!
Разбит, впервые он бежал;
Вослед ему — и мы с Мазепой.
Почти без отдыха пять дней
Бежали мы среди степей,
Бояся вражеской погони;
Уже измученные кони
Служить отказывались нам.
Дрожа от стужи по ночам,
Изнемогая в день от зноя,
Едва сидели мы верхом...
Однажды в полночь под леском
Мы для минутного покоя
Остановились за Днепром.
Вокруг синела степь глухая,
Луну затмили облака,
И, тишину перерывая,
Шумела в берегах река.
На войлоке простом и грубом,
Главою на седло склонен,
Усталый Карл дремал под дубом,
Толпами ратных окружен.
Мазепа пред костром сосновым,
Вдали, на почерневшем пне,
Сидел в глубокой тишине
И с видом мрачным и суровым,
Как другу, открывался мне:
«О, как неверны наши блага!
О, как подвластны мы судьбе!
Вотще в душах кипит отвага:
Настал конец святой борьбе.
Одно мгновенье всё решило,
148
Одно мгновенье погубило
Навек страны моей родной
Надежду, счастье и покой...
Мазепе ль духом унижаться?
Не буду рока я рабом;
И мне ли с роком не сражаться,
Когда сражался я с Петром?
Так, Войнаровский, испытаю,
Покуда длится жизнь моя,
Все способы, все средства я,
Чтобы помочь родному краю.
Спокоен я в душе своей:
И Петр ия — мы оба правы:
Как он, и я живу для славы,
Для пользы родины моей».
Замолкнул он; глаза сверкали;
Дивился я его уму.
Дрова, треща, уж догорали.
Мазепа лег; но вдруг к нему
Двух пленных козаки примчали.
Облокотяся, вождь седой,
Волнуем тайно мрачной думой,
149
0>ч
Спросил, взглянув на них угрюмо:
«Что нового в стране родной?»
«Я из Батурина недавно,—
Один из пленных отвечал,—
Народ Петра благословлял
И, радуясь победе славной,
На стогнах1 шумно пировал;
Тебя ж, Мазепа, как Иуду,
Клянут украинцы повсюду;
Дворец твой, взятый на копье,
Был предан нам на расхищенье,
И имя славное твое
Теперь — и брань и поношенье!»
В ответ, склонив на грудь главу,
Мазепа горько улыбнулся;
Прилег, безмолвный, на траву
И в плащ широкий завернулся.
Мы все с участием живым,
За гетмана пылая местью,
Стояли молча перед ним,
Поражены ужасной вестью.
Он приковал к себе сердца:
Мы в нем главу народа чтили,
Мы обожали в нем отца,
Мы в нем отечество любили.
Не знаю я, хотел ли он
Спасти от бед народ Украйны
Иль в ней себе воздвигнуть трон,—
Мне гетман не открыл сей тайны.
Ко нраву хитрого вождя
Успел я в десять лет привыкнуть:
Но никогда не в силах я
Был замыслов его проникнуть.
Он скрытен был от юных дней,
И, странник, повторю: не знаю,
Что в глубине души своей
Готовил он родному краю.
Но знаю то, что, затая
гнах — на площадях.
150
Любовь, родство и глас природы,
Его сразил бы первый я,
Когда б он стал врагом свободы.
С рассветом дня мы снова в путь.
Помчались по степи унылой.
Как тяжко взволновалась грудь,
Как сердце юное заныло,
Когда рубеж страны родной
Узрели мы перед собой!
В волненье чувств, тоской томимый,
Я как ребенок зарыдал
И, взявши горсть земли родимой,
К кресту с молитвой привязал.
«Быть может,— думал л, рыдая,—
Украины мне уж не видать!
Хоть ты, земля родного края,
Меня в чужбине утешая,
От грусти будешь врачевать,
Отчизну мне напоминал...»
Увы! предчувствие сбылось:
Судьбы веленьем самовластной
С тех пор на родине прекрасной
Мне побывать не довелось...
В стране глухой, в стране безводной,
Где только изредка ковыль
По степи стелется бесплодной,
Мы мчались, поднимая пыль.
Коней мы вовсе изнурили,
Страдал увенчанный беглец1,
И с горстью шведов наконец
В Бендеры к туркам мы вступили.
Тут в страшный недуг гетман впал;
Он непрестанно трепетал,
И, взгляд кругом бросая быстрый,
Меня и Орлика он звал
И, задыхаясь, уверял,
Что Кочубея видит с Искрой.
1 Карл XII.
151
«Вот, вот они!.. При них палач! —
Он говорил, дрожа от страху.—
Вот их взвели уже на плаху,
Кругом стенания и плач...
Готов уж исполнитель муки;
Вот засучил он рукава,
Вот взял уже секиру в руки...
Вот покатилась голова...
И вот другая!.. Все трепещут!
Смотри, как страшно очи блещут1..*
То в ужасе порой с одра
Бросался он в мои объятья:
«Я вижу грозного Петра!
Я слышу страшные проклятья!
Смотри: блестит свечами храм,
С кадильниц вьется фимиам...
Митрополит, грозящий взором,
Так возглашает с громким хором:
«Мазепа проклят в род и род:
Он погубить хотел народ!*
То, трепеща и цепенея,
Он часто зрел в глухую ночь
Жену страдальца Кочубея
И обольщенную их дочь.
В страданьях сих изнемогая,
Молитву громко он читал,
То горько плакал и рыдал,
То, дикий взгляд на всех бросая,
Он, как безумный, хохотал.
То, в память приходя порою,
Он очи, полные тоскою,
На нас уныло устремлял.
В девятый день приметно стало
Страдальцу под вечер трудней;
Изнеможенный и усталый,
Дышал он реже и слабей;
Томим болезнию своей,
Хотел он скрыть, казалось, муку...
К нему я бросился, взял руку,—
152
Увы! она уже была
И холодна и тяжела!
Глаза остановись смотрели,
Пот проступал, он отходил...
Но вдруг, собрав остаток сил,
Он приподнялся на постели
И, бросив пылкий взгляд на нас:
♦ О Петр! О родина!» — воскликнул,
Но с сим в страдальце замер глас,
Он вновь упал, главой поникнул,
В меня недвижный взор вперил
И вздох последний испустил...
Без слез, без чувств, как мрамор хладный,
Перед умершим я стоял,
Я ум и память потерял,
Убитый грустью безотрадной...
День грустных похорон настал:
Сам Карл, и мрачный и унылый,
Вождя Украйны до могилы
С дружиной шведов провожал.
Козак и швед равно рыдали;
Я шел, как тень, в кругу друзей.
О странник! Все предузнавали,
Что мы с Мазепой погребали
Свободу родины своей.
Увы! последний долг герою
Чрез силу я отдать успел.
В тот самый день внезапно мною
Недуг жестокий овладел.
Я был уж на краю могилы;
Но жизнь во мне зажглась опять,
Мои возобновились силы,
И снова начал я страдать.
Бендеры мне противны стали,
Я их покинул и летел
От земляков в чужой предел,
Рассеять мрак своей печали.
Но, ах, напрасно! Рок за мной
С неотразимою бедой,
Как дух враждующий, стремился:
Я схвачен был толпой врагов —
153
И в вечной ссылке очутился
Среди пустынных сих лесов...
Уж много лет прошло в изгнанье.
В глухой и дикой стороне
Спасение и упованье
Была святая вера мне.
Я привыкал к несчастной доле;
Лишь об Украйне и родных,
Украдкой от врагов моих,
Грустил я часто поневоле.
Что сталось с родиной моей?
Кого в Петре — врага иль друга
Она нашла в беде своей?
Где слезы льет моя подруга?
Увижу ль я своих друзей?
Так я души покой минутный
В своем изгнанье возмущал
И от тоски и думы смутной,
Покинув город бесприютный,
В леса и дебри убегал.
В моей тоске, в моем несчастье
Мне был отраден шум лесов,
Отрадно было мне ненастье,
И вой грозы, и плеск валов.
Во время бури заглушала
Борьба стихий борьбу души;
Она мне силы возвращала,
И на мгновение, в глуши,
Душа страдать переставала.
Раз у якутской юрты я
Стоял под сосной одинокой;
Буран шумел вокруг меня,
И свирепел мороз жестокой;
Передо мной скалы и лес
Грядой тянулися безбрежной;
Вдали, как море, с степью снежной
Сливался темный свод небес.
От юрты вдаль тальник кудрявый
Под снегом стлался, между гор
154
В боку был виден черный бор
И берег Лены величавый.
Вдруг вижу: женщина идет,
Дахой убогою прикрыта,
И связку дров едва несет,
Работой и тоской убита.
Я к ней, и что же?.. Узнаю
В несчастной сей, в мороз и вьюгу,
Козачку юную мою,
Мою прекрасную подругу!..
Узнав об участи моей,
Она из родины своей
Пошла искать меня в изгнанье.
О странник! Тяжко было ей
Не разделять со мной страданье.
Встречала много на пути
Она страдальцев знаменитых,
Но не могла меня найти:
Увы! я здесь в числе забытых.
Закон велит молчать, кто я,
Начальник сам того не знает.
Об том и спрашивать меня
Никто в Якутске не дерзает.
И добрая моя жена,
Судьбой гонимая жестокой,
Была блуждать осуждена,
Тая тоску в душе высокой.
Ах, говорить ли, странник мой,
Тебе об радости печальной
При встрече с доброю женой
В стране глухой, в стране сей дальной?
Я ожил с нею; но детей
Я не нашел уже при ней.
Отца и матери страданья
Им не судил узнать творец:
Они, не зрев страны изгнанья,
Вкусили радостный конец.
С моей подругой возвратилось
Душе спокойствие опять:
155
Мне будто легче становилось,
Я начал реже тосковать.
Но, ах! недолго счастье длилось,
Оно, как сон, исчезло вдруг.
Давно закравшийся недуг
В младую грудь подруги милой
С весной приметно стал сближать
Ее с безвременной могилой.
Тут мне судил творец узнать
Всю доброту души прекрасной
Моей страдалицы несчастной.
Болезнию изнурена,
С какой заботою она
Свои страданья скрыть старалась:
Она шутила, улыбалась,
О прежних говорила днях,
О славном дяде, о детях.
К ней жизнь, казалось, возвращалась
С порывом пылких чувств ея;
Но часто, тайно от меня,
Она слезами обливалась.
Ей жизнь и силы возвратить
Я небеса молил напрасно —
Судьбы ничем не отвратить.
Настал для сердца час ужасный!
«Мой друг! — сказала мне она.—
Я умираю, будь покоен;
Нам здесь печаль была дана;
Но, друг, есть лучшая страна:
Ты по душе ее достоин.
О! так, мы свидимся опять!
Там ждет награда за страданья,
Там нет ни казней, ни изгнанья,
Там нас не будут разлучать».
Она умолкла. Вдруг приметно
Стеш угасать огонь очей.
И наконец, вздохнув сильней,
Она с улыбкою приветной
Увяла в цвете юных лет,
Безвременно, в Сибири хладной,
Как на иссохшем стебле цвет
В теплице душной, безотрадной.
156
Могильный, грустный холм ея
Близ юрты сей насыпал я.
С закатом солнца я порою
На нем в безмолвии сижу
И чудотворною мечтою
Лета протекшие бужу.
Всё воскресает предо мною:
Друзья, Мазепа, и война,
И с чистою своей душою
Невозвратимая жена.
О странник! Память о подруге
Страдальцу бодрость в душу льет;
Он равнодушней смерти ждет
И плачет сладостно о друге.
Как часто вспоминаю я
Над хладною ее могилой
И свойства добрые ея,
И пылкий ум, и образ милый!
С какою страстию она,
Высоких помыслов полна,
Свое отечество любила.
С какою живостью об нем
В своем изгнанье роковом
Она со мною говорила!
Неутолимая печаль
Ее, тягча, снедала тайно;
Ее тоски не зрел москаль—
Она ни разу и случайно
Врага страны своей родной
Порадовать не захотела
Ни тихим вздохом, ни слезой.
Она могла, она умела
Гражданкой и супругой быть
И жар к добру души прекрасной,
В укор судьбине самовластной,
В самом страданье сохранить.
С утратой сей, от бед усталый,
С душой для счастия увялой,
157
Я веру в счастье потерял;
Я много горя испытал.
Но, тяжкой жизнью недовольный,
Как трус презренный, не искал
Спасенья в смерти самовольной.
Не раз встречал я смерть в боях;
Она кругом меня ходила
И груды трупов громоздила
В родных украинских степях.
Но никогда, ей в очи глядя,
Не содрогнулся я душой;
Не забывал, стремяся в бой,
Что мне Мазепа друг и дядя.
Чтить Брута с детства я привык;
Защитник Рима благородный,
Душою истинно свободный,
Делами истинно велик.
Но он достоин укоризны:
Свободу сам он погубил —
Он торжество врагов отчизны
Самоубийством утвердил.
Ты видишь сам, как я страдаю,
Как жизнь в изгнанье тяжела;
Мне б смерть отрадою была:
Но жизнь и смерть я презираю...
Мне надо жить; еще во мне
Горит любовь к родной стране,—
Еще, быть может, друг народа
Спасет несчастных земляков,
И, достояние отцов,
Воскреснет прежняя свобода!..»
Тут Войнаровский замолчал;
С лица исчезнув мрак печали,
Глаза слезами засверкали,
И он молиться тихо стал.
Гость просвещенный угадал,
Об чем страдалец сей молился;
Он сам невольно прослезился
И несчастливцу руку дал,
В душе с тоской и грустью сильной,
В знак дружбы верной, домогильной...
158
Дни уходили с быстротой,
Зима обратно налетела
И хладною рукой одела
Природу в саван снеговой.
В пустыне странник просвещенный
Страдальца часто навещал,
Тоску и грусть с ним разделял,
И об Украйне незабвенной,
Как сын Украйны, он мечтал.
Однажды он в уединенье
С отрадной вестью о прощенье
К страдальцу-другу поспешал.
Мороз трещал. Глухой тропою
Олень пернатою стрелою
Его на быстрой нарте мчал.
Уже он ловит жадным взором
Сквозь ветки древ, в глуши лесной,
Кров одинокий и простой
С полуразрушенным забором.
♦ С каким восторгом сладким я
Скажу: окончены страданья!
Мой друг, покинь страну изгнанья1
Лети в родимые края!
Там ждут тебя, в стране прекрасной,
Благословенье земляков,
И круг друзей с душою ясной,
И мирный дом твоих отцов!*
Так добрый Миллер предавался
Дорогой сладостным мечтам.
Но вот он к низким воротам
Пустынной хижины примчался.
Никто встречать его нейдет.
Он входит в двери. Луч приветный
Сквозь занесенный снегом лед
Украдкой свет угрюмый льет:
Всё пусто в юрте безответной;
Лишь мрак и холод в ней живет.
«Всё в запустенье! — мыслит странник.
Куда ж сокрылся ты, изгнанник?*
И, думой мрачной отягчен,
159
Тревожим тайною тоскою,
Идет на холм могильный он —
И что же видит пред собою?
Под наклонившимся крестом,
С опущенным на грудь челом,
Как грустный памятник могилы,
Изгнанник, мрачный и унылый,
Сидит на холме гробовом
В оцепененье роковом:
В глазах недвижных хлад кончины,
Как мрамор лоснится чело,
И от соседственной долины
Уж мертвеца до половины
Пушистым снегом занесло.
1823- 1824
К. Н. Батюшков
1787 —18SS
ЭЛЕГИЯ
Как счастье медленно приходит,
Как скоро прочь от нас летит!
Блажен, за ним кто не бежит,
Но сам в себе его находит!
В печальной юности моей
Я был счастлив — одну минуту,
Зато, увы! и горесть люту
Терпел от рока и людей!
Обман надежды нам приятен,
Приятен нам хоть и на час!
Блажен, кому надежды глас
В самом несчастье сердцу внятен!
Но прочь уже теперь бежит
Мечта, что прежде сердцу льстила;
Надежда сердцу изменила,
И вздох за нею вслед летит!
Хочу я часто заблуждаться.
Забыть неверную... но нет!
Несносной правды вижу свет,
й должно мне с мечтой расстаться!
На свете всё я потерял.
Цвет юности моей увял:
Любовь, что счастьем мне мечталась,
Любовь одна во мне осталась!
1804—1805
6 Литература 9 кл.
СОВЕТ ДРУЗЬЯМ
Faut-il etre tant volage,
Ai-je dlt au doux plaisir...1
Подайте мне свирель простую,
Друзья! и сядьте вкруг меня
Под эту вяза тень густую,
Где свежесть дышит среди дня;
Приближьтесь, сядьте и внемлите
Совету музы вы моей:
Когда счастливо жить хотите
Среди весенних кратких дней,
Друзья! оставьте призрак славы,
Любите в юности забавы
И сейте розы на пути.
О юность красная! цвети!
И, током чистым окропленна,
Цвети хотя немного дней,
Как роза, миртом осененна,
Среди смеющихся полей;
Но дай нам жизнью насладиться,
Цветы на тернах находить!
Жизнь — миг! не долго веселиться,
Не долго нам и в счастье жить!
Не долго — но печаль забудем,
Мечтать во сладкой неге будем:
Мечта — прямая счастья мать!
Ах! должно ли всегда вздыхать
И в майский день не улыбаться?
Нет, станем лучше наслаждаться,
Плясать под тению густой
С прекрасной нимфой1 2 молодой,
Потом, обняв ее рукою,
Дыша любовию одною,
Тихонько будем воздыхать
И сердце к сердцу прижимать.
Какое счастье! Вакх3 веселый
Густое здесь вино нам льет,
1 Нужно ли быть столь мимолетным? — сказал я сладостному наслаж¬
дению... (франц.) — Эпиграф заимствован из стихотворения французской по¬
этессы Генриетты Мюра (1670—1716).
2 Нимфы (греч. миф.) — второстепенные божества, олицетворявшие те
или иные силы природы.
3 Вакх (рим. миф.) — бог виноделия.
162
А тут в одежде тонкой, белой
Эрата1 нежная поет:
Часы крылаты! не летите,
Ах! счастье мигом хоть продлите!
Но нет, бегут счастливы дни,
Бегут, летят стрелой они;
Ни лень, ни сердца наслажденья
Не могут их сдержать стремленья,
И время сильною рукой
Губит и радость, и покой!
Луга веселые, зелены!
Ручьи прозрачны, милый сад!
Ветвисты ивы, дубы, клены,
Под тенью вашею прохлад
Ужель вкушать не буду боле?
Ужели скоро в тихом поле
Под серым камнем стану спать?
И лира, и свирель простая
На гробе будут там лежать!
Покроет их трава густая,
Покроет, и ничьей слезой
Прах хладный мой не окропится1
Ах! должно ль мне о том крушиться?
Умру, друзья! — и всё со мной!
Но парки темною рукою
Прядут, прядут дней тонку нить...
Коринна2 и друзья со мною,—
О чем же мне теперь грустить?
Когда жизнь наша скоротечна,
Когда и радость здесь не вечна,
То лучше в жизни петь, плясать,
Искать веселья и забавы
И мудрость с шутками мешать,
Чем, бегая за дымом славы,
От скуки и забот зевать.
1806
1 Эрата (греч. миф.) — муза любовной поэзии.
2 Коринна— условное поэтическое имя.
163
К ГНЕДИЧУ1
Только дружба обещает
Мне бессмертия венок;
Он приметно увядает,
Как от зноя василек.
Мне оставить ли для славы
Скромную стезю забавы?
Путь к забавам проложен;
К славе тесен и мудрен!
Мне ль за призраком гоняться,
Лавры с скукой собирать?
Я умею наслаждаться,
Как ребенок всем играть,
И счастлив!.. Досель цветами
Путь ко счастью устилал,
Пел, мечтал, подчас стихами
Горесть сердца услаждал.
Пел от лени и досуга;
Муза мне была подруга;
Не был ей порабощен.
А теперь — весна, как сон
Легкокрылый, исчезает
И с собою увлекает
Прелесть песней и мечты!
Нежны мирты и цветы,
Чем прелестницы венчали
Юного певца,— завяли!
Ах! ужели наградит
Слава счастия утрату
И ко дней моих закату
Как нарочно прилетит?
1806 11 Посвящено поэту Николаю Ивановичу Гнедичу (1784—1833), другу
Батюшкова.
164
МОИ ПЕНАТЫ1
Послание к Жуковскому и Вяземскому
Отечески пенаты,
О пестуны мои!
Вы златом не богаты,
Но любите свои
Норы и темны кельи,
Где вас на новосельи
Смиренно здесь и там
Расставил по углам;
Где странник я бездомный,
Всегда в желаньях скромный,
Сыскал себе приют.
О боги! будьте тут
Доступны, благосклонны!
Не вина благовонны,
Не тучный фимиам
Поэт приносит вам,
Но слезы умиленья,
Но сердца тихий жар
И сладки песнопенья,
Богинь пермесских1 2 дар!
О лары!3 уживитесь
В обители моей,
Поэту улыбнитесь —
И будет счастлив в ней!..
В сей хижине убогой
Стоит перед окном
Стол ветхий и треногий
С изорванным сукном.
В углу, свидетель славы
И суеты мирской,
Висит полузаржавый
Меч прадедов тупой;
Здесь книги выписные,
1 Пенаты (рим. миф.) — боги домашнего очага, в переносном значе
нии — родной дом.
2Пермесские богини (греч. миф.) — музы, от названия ручья Пер
месс, сбегавшего с горы Геликон.
3 Лары (рим. миф.) — души предков, покровители домашнего очага.
165
Там жесткая постель —
Всё утвари простые,
Всё рухлая скудель!
Скудель!.. Но мне дороже,
Чем бархатное ложе
И вазы богачей!..
Отеческие боги!
Да к хижине моей
Не сыщет ввек дороги
Богатство с суетой,
С наемною душой
Развратные счастливцы,
Придворные друзья
И бледны горделивцы,
Надутые князья!
Но ты, о мой убогой
Калека и слепой,
Идя путем-дорогой
С смиренною клюкой,
Ты смело постучися,
О воин, у меня,
Войди и обсушися
У яркого огня.
О старец, убеленный
Годами и трудом,
Трикраты уязвленный
На приступе штыком!
Двуструнной балалайкой
Походы прозвени
Про витязя с нагайкой1,
Что в жупел и в огни
Летал перед полками
Как вихорь на полях,
И вкруг его рядами
Враги ложились в прах!..
И ты, моя Лилета1 2,
В смиренный уголок
Приди под вечерок,
1 Про витязя с нагайкой...— Имеется в виду А. В. Суворов.
2 Лилета — условное поэтическое имя.
166
Тайком переодета!
Под шляпою мужской
И кудри золотые,
И очи голубые,
Прелестница, сокрой!
Накинь мой плащ широкой,
Мечом вооружись
И в полночи глубокой
Внезапно постучись...
Вошла — наряд военный
Упал к ее ногам,
И кудри распущенны
Взвевают по плечам,
И грудь ее открылась
С лилейной белизной:
Волшебница явилась
Пастушкой предо мной!
И вот с улыбкой нежной
Садится у огня,
Рукою белоснежной
Склонившись на меня,
И алыми устами,
Как ветер меж листами,
Мне шепчет: «Я твоя,
Твоя, мой друг сердечный!..»
Блажен в сени беспечной,
Кто милою своей,
Под кровом от ненастья,
На ложе сладострастья,
До утренних лучей
Спокойно обладает,
Спокойно засыпает
Близ друга сладким сном!..
Уже потухли звезды
В сиянии дневном,
И пташки теплы гнезды,
Что свиты под окном,
Щебеча покидают
И негу отрясают
Со крылышек своих;
Зефир листы колышет,
167
И всё любовью дышит
Среди полей моих;
Всё с утром оживает,
А Лила почивает
На ложе из цветов...
И ветер тиховейный
С груди ее лилейной
Сдул дымчатый покров...
И в локоны златые
Две розы молодые
С нарциссами вплелись;
Сквозь тонкие преграды
Нога, ища прохлады,
Скользит по ложу вниз...
Я Лилы пью дыханье
На пламенных устах,
Как роз благоуханье,
Как нектар на пирах!..
Покойся, друг прелестный,
В объятиях моих!
Пускай в стране безвестной,
В тени лесов густых,
Богинею слепою
Забыт я от пелен,
Но дружбой и тобою
С избытком награжден!
Мой век спокоен, ясен;
В убожестве с тобой
Мне мил шалаш простой,
Без злата мил и красен
Лишь прелестью твоей!
Без злата и честей
Доступен добрый гений
Поэзии святой
И часто в мирной сени
Беседует со мной.
Небесно вдохновенье,
Порыв крылатых дум!
(Когда страстей волненье
Уснет... и светлый ум,
Летая в поднебесной,
168
Земных свободен уз,
В Аонии1 прелестной
Сретает1 2 хоры муз!)
Небесно вдохновенье,
Зачем летишь стрелой
И сердца упоенье
Уносишь за собой?
До розовой денницы3
В отрадной тишине,
Парнасские царицы4,
Подруги будьте мне!
Пускай веселы тени
Любимых мне певцов,
Оставя тайны сени
Стигийских берегов5 *
Иль области эфирны,
Воздушною толпой
Слетят на голос лирный
Беседовать со мной!..
И мертвые с живыми
Вступили в хор един!..
Что вижу? ты пред ними,
Парнасский исполин5,
Певец героев, славы,
Вслед вихрям и громам,
Паш лебедь величавый,
Плывешь по небесам.
В толпе и муз и граций,
То с лирой, то с трубой,
Наш Пиндар7, наш Гораций
Сливает голос свой.
Он громок, быстр и силен,
1 Аония (Веотия) — часть Древней Греции, где находилась гора Гели¬
кон, считавшаяся, наряду с Парнасом, местопребыванием Аполлона и муз.
2 Сретает — встречает.
3 Денница — утренняя заря.
4 Парнасские царицы — музы.
5 Стигийские берега — берега реки Стикс (греч. миф.), одной из
рек, обтекающей подземное царство.
5 Парнасский исполин — поэт Гаврила Романович Державин
(1743 — 1816). Называя его далее «лебедем величавым», Батюшков намека¬
ет на стихотворение Державина «Лебедь».
7 Пиндар — греческий поэт VI—V вв. до н. э.
169
Как Суна1 средь степей,
И нежен, тих, умилен,
Как вешний соловей1 2.
Фантазии небесной
Давно любимый сын,
То повестью прелестной
Пленяет Карамзин,
То мудрого Платона3 4
Описывает нам
И ужин Агатона*,
И наслажденья храм,
То Древню Русь и нравы
Владимира5 времян,
И в колыбели славы
Рождение славян.
За ними сильф6 прекрасный,
Воспитанник харит,
На цитре7 сладкогласной
О Душеньке бренчит8;
Мелецкого9 с собою
Улыбкою зовет
И с ним, рука с рукою,
Гимн радости поет!..
С эротами играя,
Философ и пиит,
Близ Федра10 11 и Пильпая11
1 Суна— река в Карелии. На ней находится водопад Кивач, воспетый
в оде Державина «Водопад*.
2 Как вешний соловей.— Очевидно, намек на стихотворение Державина
♦ Соловей во сне», отличающееся большой мелодичностью.
3 Платон — греческий философ V—IV вв. до н. э.
4 Агатон — греческий трагик V в. до н. э.
5 Владимир — великий князь Киевский Владимир Святославич (ум.
1015), укрепивший единство Киевской Руси.
6 Сильф (кельт, и герм, миф.) — шаловливый дух воздуха.
7 Цитра — струнный инструмент.
8 Сильф прекрасный... о Душеньке бренчит...— Имеется в виду Ипполит
Федорович Богданович (1743—1803), автор стихотворной повести «Ду¬
шенька» .
9 Мелецкий — Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий (1752 —
1828), автор песен и стихотворений преимущественно любовного содержания.
1° федр — римский баснописец I в. до н. э.
11 Пильпай (правильнее — Видпай) — легендарный индусский басно¬
писец.
170
Там Дмитриев1 сидит;
Беседуя с зверями,
Как счастливый дитя,
Парнасскими цветами
Скрыл истину шутя.
За ним в часы свободы
Поют среди певцов
Два баловня природы,
Хемницер1 2 и Крылов.
Наставники-пииты,
О Фебовы жрецы!3
Вам, вам плетут хариты4
Бессмертные венцы!
Я вами здесь вкушаю
Восторги пиерид
И в радости взываю:
О музы! я пиит!
А вы, смиренной хаты
О лары и пенаты!
От зависти людской
Мое сокройте счастье,
Сердечно сладострастье
И негу и покой!
Фортуна5, прочь с дарами
Блистательных сует!
Спокойными очами
Смотрю на твой полет:
Я в пристань от ненастья
Челнок мой проводил
И вас, любимцы счастья,
Навеки позабыл...
Но вы, любимцы славы,
Наперсники забавы,
Любви и важных муз,
1 Дмитриев Иван Иванович (1760—1837) — поэт-сентименталист. В
его творчестве, в частности, представлены любовные лирические песни и
басни.
2 Хемницер Иван Иванович (1745—1784) — русский баснописец.
3 Фебовы жрецы — поэты.
4 Хариты (греч. миф.) — грации.
5 Фортуна (рим. миф.) — богиня судьбы и счастья.
171
Беспечные счастливцы,
Философы-ленивцы,
Враги придворных уз,
Друзья мои сердечны!
Придите в час беспечный
Мой домик навестить —
Поспорить и попить!
Сложи печалей бремя,
Жуковский добрый мой!
Стрелою мчится время,
Веселие — стрелой!
Позволь же дружбе слезы
И горесть усладить
И счастья блеклы розы
Эратам оживить.
О Вяземский! цветами
Друзей твоих венчай.
Дар Вакха перед нами:
Вот кубок — наливай!
Питомец муз надежный,
О Аристиппов внук!1
Ты любишь песни нежны
И рюмок звон и стук!
В час неги и прохлады
На ужинах твоих
Ты любишь томны взгляды
Прелестниц записных.
И все заботы славы,
Сует и шум и блажь
За быстрый миг забавы
С поклонами отдашь.
О! дай же ты мне руку,
Товарищ в лени мой,
И мы... потопим скуку
В сей чаше золотой!
Пока бежит за нами
Бог времени седой
И губит луг с цветами
Безжалостной косой,
1 Аристипп — греческий философ IV в. до н. э., призывавший к на¬
слаждению жизнью.
172
Мой друг! скорей за счастьем
В путь жизни полетим;
Упьемся сладострастьем
И смерть опередим;
Сорвем цветы украдкой
Под лезвием косы
И ленью жизни краткой
Продлим, продлим часы!
Когда же парки1 тощи
Нить жизни допрядут
И нас в обитель нощи
Ко прадедам снесут,—
Товарищи любезны!
Не сетуйте о нас,
К чему рыданья слезны,
Наемных ликов глас?
К чему сии куренья,
И колокола вой,
И томны псалмопенья
Над хладною доской?
К чему?.. Но вы толпами
При месячных лучах
Сверитесь и цветами
Усейте мирный прах;
Иль бросьте на гробницы
Богов домашних лик,
Две чаши, две цевницы1 2
С листами повилик;
И путник угадает
Без надписей златых,
Что прах тут почивает
Счастливцев молодых!
1811 — 1812
1 Парки (рим. миф.) — богини судьбы; изображались Прядущими иить
Человеческой ЖИЗНИ.
2 Ц е в н и ц а — струнный инструмент, считавшийся одним из символов
нозта.
173
РАЗЛУКА
Гусар, на саблю опираясь,
В глубокой горести стоял;
Надолго с милой разлучаясь,
Вздыхая, он сказал:
«Не плачь, красавица! Слезами
Кручине злой не пособить1
Клянуся честью и усами,
Любви не изменить!
Любви непобедима сила!
Она мой верный щит в войне;
Булат в руке, а в сердце Лила,—
Чего страшиться мне?
Не плачь, красавица! Слезами
Кручине злой не пособить!
А если изменю... усами
Клянусь, наказан быть!
Тогда мой верный конь споткнися,
Летя во вражий стан стрелой,
Уздечка бранная порвися
И стремя под ногой!
Пускай булат в руке с размаха
Изломится, как прут гнилой,
И я, бледнея весь от страха,
Явлюсь перед тобой!»
Но верный конь не спотыкался
Под нашим всадником лихим;
Булат в боях не изломался,—
И честь гусара с ним!
А он забыл любовь и слезы
Своей пастушки дорогой
И рвал в чужбине счастья розы
С красавицей другой.
Но что же сделала пастушка?
Другому сердце отдала.
174
Любовь красавицам игрушка,
А клятвы их — слова!
Всё здесь, друзья! изменой дышит.
Теперь нет верности нигде!
Амур, смеясь, все клятвы пишет
Стрелою на воде.
1812—1813
К ДАШКОВУ
Мой друг! я видел море зла
И неба мстительного кары:
Врагов неистовых дела,
Войну и гибельны пожары.
Я видел сонмы богачей,
Бегущих в рубищах издранных,
Я видел бледных матерей,
Из милой родины изгнанных!
Я на распутье видел их,
Как, к персям чад прижав грудных,
Они в отчаянье рыдали
И с новым трепетом взирали
На небо рдяное кругом.
Трикраты с ужасом потом
Бродил в Москве опустошенной,
Среди развалин и могил;
Трикраты прах ее священный
Слезами скорби омочил.
И там, где зданья величавы
И башни древние царей,
Свидетели протекшей славы
И новой славы наших дней;
И там, где с миром почивали
Останки иноков святых
И мимо веки протекали,
Святыни не касаясь их;
И там, где роскоши рукою.
Дней мира и трудов плоды,
Пред златоглавою Москвою
Воздвиглись храмы и сады,—
175
Лишь угли, прах и камней горы,
Лишь груды тел кругом реки,
Лишь нищих бледные полки
Везде мои встречали взоры!..
А ты, мой друг, товарищ мой,
Велишь мне петь любовь и радость,
Беспечность, счастье и покой
И шумную за чашей младость!
Среди военных непогод,
При страшном зареве столицы,
На голос мирныя цевницы
Сзывать пастушек в хоровод!
Мне петь коварные забавы
Армид1 и ветреных цирцей1 2
Среди могил моих друзей,
Утраченных на поле славы!..
Нет, нет! талант погибни мой
И лира, дружбе драгоценна,
Когда ты будешь мной забвенна,
Москва, отчизны край златой!
Нет, нет! пока на поле чести
За древний град моих отцов
Не понесу я в жертву мести
И жизнь, и к родине любовь;
Пока с израненным героем,
Кому известен к славе путь,
Три раза не поставлю грудь
Перед врагов сомкнутым строем,—
Мой друг, дотоле будут мне
Все чужды музы и хариты,
Венки, рукой любови свиты,
И радость шумная в вине!
1813
1 Армиды — нарицательное наименование обольстительных красавиц,
производное от Имени волшебницы Армиды, героини поэмы Т. Тассо «Ос¬
вобожденный! Иерусалим».
2 Цирцеи нарицательное название красавиц, множественное от име¬
ни волшебницы Цирцеи, выведенной в «Одиссее» Гомера.
176
ПЕРЕХОД РУССКИХ ВОЙСК ЧЕРЕЗ НЕМАН
1 ЯНВАРЯ 1813 ГОДА
Отрывок
Снегами погребен, угрюмый Неман спал.
Равнину льдистых вод, и берег опустелый,
И на брегу покинутые села
Туманный месяц озарял.
Всё пусто... Кое-где на снеге труп чернеет,
И брошенных костров огонь, дымяся, тлеет,
И хладный, как мертвец,
Один среди дороги.
Сидит задумчивый беглец
Недвижим, смутный взор вперив на мертвы ноги.
И всюду тишина... И се, в пустой дали
Сгущенных копий лес возникнул из земли!
Он движется. Гремят щиты, мечи и брони,
И грозно в сумраке ночном
Чернеют знамена, и ратники, и кони:
Несут полки славян погибель за врагом,
Достигли Немана — и копья водрузили.
Из снега выросли бесчисленны шатры,
И на брегу зажженные костры
Всё небо заревом багровым обложили.
И в стане царь младой1
Сидел между вождями,
И старец-вождь1 2 пред ним, блестящий сединами
И бранной в старости красой.
1813 (!)
1 Царь младой — Александр I,
2 Старец-вождь — М. Й. Кутузов.
177
ТЕНЬ ДРУГА1
Sunt aliquid manes: letum non omnia finit;
Luridaque evictos effugit umbra rogos.
Propertius1 2
Я берег покидал туманный Альбиона3:
Казалось, он в волнах свинцовых утопал.
За кораблем вилася Гальциона4,
И тихий глас ее пловцов увеселял.
Вечерний ветр, валов плесканье,
Однообразный шум, и трепет парусов,
И кормчего на палубе взыванье
Ко страже, дремлющей под говором валов,—
Всё сладкую задумчивость питало.
Как очарованный, у мачты я стоял
И сквозь туман и ночи покрывало
Светила Севера любезного искал.
Вся мысль моя была в воспоминанье
Под небом сладостным отеческой земли,
Но ветров шум и моря колыханье
На вежды5 томное забвенье навели.
1 Посвящено памяти Ивана Александровича Петина (1789—1813), уби¬
того в сражении под Лейпцигом.
2 Души усопших — не призрак: смертью не все оканчивается; бледная
тень ускользает, победив костер. Проперций (лат.).
3 Альбион — Англия.
4 Гальциона (греч. миф.) — чайка. Нарицательное от имени дочери
бога ветров, превращенной Зевсом в морскую птицу.
5 Вежды — веки.
178
Мечты сменялися мечтами,
И вдруг... то был ли сон?., предстал товарищ мне,
Погибший в роковом огне
Завидной смертию, над плейсскими струями1.
Но вид не страшен был; чело
Глубоких ран не сохраняло,
Как утро майское веселием цвело
И всё небесное душе напоминало.
«Ты ль это, милый друг, товарищ лучших дней!
Ты ль это? — я вскричал,— о воин вечно милый!
Не я ли над твоей безвременной могилой,
При страшном зареве Беллониных огней2,
Не я ли с верными друзьями
Мечом на дереве твой подвиг начертал
И тень в небесную отчизну провожал
С мольбой, рыданьем и слезами?
Тень незабвенного! ответствуй, милый брат!
Или протекшее всё было сон, мечтанье;
Всё, всё — и бледный труп, могила и обряд,
Свершенный дружбою в твое воспоминанье?
О! молви слово мне! пускай знакомый звук
Еще мой жадный слух ласкает,
Пускай рука моя, о незабвенный друг!
Твою с любовию сжимает...*
И я летел к нему... Но горний дух исчез
В бездонной синеве безоблачных небес,
Как дым, как метеор, как призрак полуночи,
Исчез — и сон покинул очи.
Всё спало вкруг меня под кровом тишины.
Стихии грозные казалися безмолвны.
При свете облаком подернутой луны
Чуть веял ветерок, едва сверкали волны,
Но сладостный покой бежал моих очей,
И всё душа за призраком летела,
Всё гостя горнего остановить хотела:
Тебя, о милый брат! о лучший из друзей!
Июнь 1814
Плейсские струи — рела Ллейсса в Германии.
Беллона (рим. миф.). —богиня войны.
МОЙ ГЕНИЙ
О память сердца! Ты сильней
Рассудка памяти печальной
И часто сладостью своей
Меня в стране пленяешь дальной.
Я помню голос милых слов,
Я помню очи голубые,
Я помню локоны златые
Небрежно вьющихся власов.
Моей пастушки несравненной
Я помню весь наряд простой,
И образ милый, незабвенный
Повсюду странствует со мной.
Хранитель гений мой — любовью
В утеху дан разлуке он:
Засну ль? приникнет к изголовью
И усладит печальный сон.
1815
180
РАЗЛУКА
Напрасно покидал страну моих отцов,
Друзей души, блестящие искусства
И в шуме грозных битв, под тению шатров
Старался усыпить встревоженные чувства.
Ах! небо чуждое не лечит сердца ран!
Напрасно я скитался
Из края в край и грозный океан
За мной роптал и волновался;
Напрасно, от брегов пленительных Невы
Отторженный судьбою,
Я снова посещал развалины Москвы,
Москвы, где я дышал свободою прямою!
Напрасно я спешил от северных степей,
Холодным солнцем освещенных,
В страну, где Тирас1 бьет излучистой струей,
Сверкая между гор, Церерой2 позлащенных,
И древние поит народов племена.
Напрасно: всюду мысль преследует одна
О милой, сердцу незабвенной,
Которой имя мне священно,
Которой взор один лазоревых очей
Все — неба на земле — блаженства отверзает
И слово, звук один, прелестный звук речей
Меня мертвит и оживляет.
1815
1 Тирас — греческое название Днестра.
2 Церера (рим. миф.) — богиня плодородия.
ВАКХАНКА
Все на праздник Эригоны1
Жрицы Вакховы текли;
Ветры с шумом разнесли
Громкий вой их, плеск и стоны.
В чаще дикой и глухой
Нимфа юная отстала;
Я за ней — она бежала
Легче серны молодой.
Эвры1 2 волосы взвивали,
Перевитые плющом;
Нагло ризы поднимали
И свивали их клубком.
Стройный стан, кругом обвитый
Хмеля желтого венцом,
И пылающи ланиты
Розы ярким багрецом,
И уста, в которых тает
Пурпуровый виноград,—
Всё в неистовой прельщает!
В сердце льет огонь и яд!
Я за ней... она бежала
Легче серны молодой;
Я настиг — она упала!
И тимпан3 под головой!
Жрицы Вакховы промчались
С громким воплем мимо нас;
И по роще раздавались
Эвое! и неги глас!
1815
1 Эригона (греч. миф.) — дочь царя Икария, обольщенная Вакхом.
2 Эвры — теплые восточные ветры.
3 Тимпан — ударный музыкальный инструмент.
УМИРАЮЩИЙ ТАСС
Элегия
...Е come alpestre е rapido forrente,
Come acceso baleno
In notturno sereno,
Come aura о fumo, о come stral repente,
Volan le nostre fame: ed ogni onore
Sembra languido fiore!
Che piu spera, о che s’attende omai?
Dopo trionfo e palma
Sol qui restano all’alma
Lutto e lamenti, e lagrimosi lai.
Che piu giova amicizia о giova amore!
Ahi lagrimel ahi dolorel
«Torrismondo*, tragedia di T. Tasso2
Какое торжество готовит древний Рим?
Куда текут народа шумны волны?
К чему сих аромат и мирры сладкий дым,
Душистых трав кругом кошницы полны?
До Капитолия2 от Тибровых валов,
Над стогнами всемирный столицы, 1 2 31 В основу элегии положены действительные факты из жизни знамени¬
того итальянского поэта Торквато Тассо (1544 —1595).
2 Подобно горному, быстрому потоку, подобно зарнице, вспыхнувшей в
ясных ночных небесах, подобно ветерку или дыму или подобно стремитель¬
ной стреле проносится наша слава; всякая почесть похожа на хрупкий две-
ток1 На что надеешься, чего ждешь ты сегодня? После триумфа и пальмовых
ветвей одно только осталось душе — печаль и жалобы, и слезные пени. Что
мне в дружбе, что мне в любви? О слезы! О горе! «Торрисмондо», трагедия
Т. Тассо (итал.).
3 Капитолий — один из семи холмов, на которых расположен Рим; в
древние времена место народных собраний.
183
> и
К чему раскинуты средь лавров и цветов
Бесценные ковры и багряницы?1
К чему сей шум? К чему тимпанов звук и гром?
Веселья он или победы вестник?
Почто с хоругвией течет в молитвы дом
Под митрою апостолов наместник?2
Кому в руке его сей зыблется венец,
Бесценный дар признательного Рима?
Кому триумф? — Тебе, божественный певец!
Тебе сей дар... певец Ерусалима!3
И шум веселия достиг до кельи той,
Где борется с кончиною Торквато,
Где над божественной страдальца головой
Дух смерти носится крылатый.
Ни слезы дружества, ни иноков мольбы,
Ни почестей столь поздние награды —
Ничто не укротит железный судьбы,
Не знающей к великому пощады.
Полуразрушенный, он видит грозный час,
С веселием его благословляет,
И, лебедь сладостный, еще в последний раз
Он, с жизнию прощаясь, восклицает:
♦ Друзья, о дайте мне взглянуть на пышный Рим,
Где ждет певца безвременно кладбище!
Да встречу взорами холмы твои и дым,
О древнее квиритов4 пепелище!
Земля священная героев и чудес!
Развалины и прах красноречивый!
Лазурь и пурпуры безоблачных небес,
Вы, тополи, вы, древние оливы,
И ты, о вечный Тибр, поитель всех племен,
Засеянный костьми граждан вселенный,—
Вас, вас приветствует из сих унылых стен
Безвременной кончине обреченный!
агряяица — праздничная одежда темно-красного цвета,
постолов наместник — папа римский, считающийся яаместни
ком апостола Петра.
3 Певец Ерусалима — Тассо, главным произведением которого яв
ляется поэма «Освобожденный Иерусалим».
4 Квириты — римские граждане.
184
Свершилось! Я стою над бездной роковой
И не вступлю при плесках в Капитолий;
И лавры славные над дряхлой головой
Не усладят певца свирепой доли.
От самой юности игралище людей,
Младенцем был уже изгнанник;
Под небом сладостным Италии моей
Скитался как бедный странник,
Каких не испытал превратностей судеб?
Где мой челнок волнами не носился?
Где успокоился? Где мой насущный хлеб
Слезами скорби не кропился?
Сорренто! Колыбель моих несчастных дней,
Где я в ночи, как трепетный Асканий1,
Отторжен был судьбой от матери моей1 2,
От сладостных объятий и лобзаний,—
Ты помнишь, сколько слез младенцем пролил я!
Увы! с тех пор добыча злой судьбины,
Все горести узнал, всю бедность бытия.
Фортуною изрытые пучины
Разверзлись подо мной, и гром не умолкал!
Из веси в весь, из стран в страну гонимый,
Я тщетно на земли пристанища искал:
Повсюду перст ее неотразимый!
Повсюду молнии, карающей певца!
Ни в хижине оратая простого,
Ни под защитою Альфонсова дворца3,
Ни в тишине безвестнейшего крова,
Ни в дебрях, ни в горах не спас главы моей,
Бесславием и славой удрученной,
Главы изгнанника, от колыбельных дней
Карающей богине обреченной...
Друзья! но что мою стесняет страшно грудь?
Что сердце так и ноет и трепещет?
Откуда я? какой прошел ужасный путь,
И что за мной еще во мраке блещет?
1 Асканий — один из героев поэмы Вергилия «Энеида», потерявший
мать.
2 Отторжен был судьбой от матери моей... — Тассо в детстве лишился
матери.
3 Альфонс — герцог феррарский Альфонс II.
185
Феррара... фурии... и зависти змия1..
Куда? куда, убийцы дарованья!
Я в пристани. Здесь Рим. Здесь братья и семья!
Вот слезы их и сладки лобызанья...
И в Капитолии — Вергилиев венец!
Так, я свершил назначенное Фебом1.
От первой юности его усердный жрец,
Под молнией, под разъяренным небом
Я пел величие и славу прежних дней,
И в узах я душой не изменился.
Муз сладостный восторг не гас в душе моей,
И гений мой в страданьях укрепился.
Он жил в стране чудес, у стен твоих, Сион*
На берегах цветущих Иордана1 2 3;
Он вопрошал тебя, мятущийся Кедрон4,
Вас, мирные убежища Ливана!5 6
Пред ним воскресли вы, герои древних дней,
В величии и в блеске грозной славы:
Он зрел тебя, Готфред®, владыка, вождь царей,
Под свистом стрел спокойный, величавый:
Тебя, младый Ринальд7, кипящий, как Ахилл8 9,
В любви, в войне счастливый победитель.
Он зрел, как ты летал по трупам вражьих сил,
Как огнь, как смерть, как ангел-истребитель...
И Тартар0 низложен сияющим крестом!
О доблести неслыханной примеры!
О наших праотцов, давно почивших сном,
Триумф святой! победа чистой веры!
1 Феб (греч. миф.) — одно из имен Аполлона, бога солнца и света, по¬
кровителя искусств. Иногда имя Феба употреблялось в качестве замены сло¬
ва «солнце».
2 Сион — крепость в городе Иерусалиме.
3 Иордан — река в Западной Азии.
4Кедрон — долина в Палестине.
6 Ливан — гористая страна в Передней Азии.
6 Готфред — рыцарь-крестоносец, один из героев поэмы Т. Тассо «Ос¬
вобожденный Иерусалим*.
7 Ринальд — рыцарь-крестоносец, один из героев поэмы Т. Тассо «Ос¬
вобожденный Иерусалим*.
8 Ахилл — один из героев «Илиады* Гомера; отомстил троянцам за
смерть своего друга Патрокла, но сам был сражен покровителем троянцев
Аполлоном.
9 Тартар (греч. миф.) — преисподняя.
186
Торквато вас исторг из пропасти времен:
Он пел — и вы не будете забвенны,—
Он пел: ему венец бессмертья обречен,
Рукою муз и славы соплетенный.
Но поздно! Я стою над бездной роковой
И не вступлю при плесках в Капитолий,
И лавры славные над дряхлой головой
Не усладят певца свирепой доли!*
Умолк. Унылый огнь в очах его горел,
Последний луч таланта пред кончиной;
И умирающий, казалося, хотел
У парки взять триумфа день единый.
Он взором всё искал капитолийских стен,
С усилием еще приподнимался;
Но мукой страшною кончины изнурен,
Недвижимый на ложе оставался.
Светило дневное уж к западу текло
И в зареве багряном утопало;
Час смерти близился... и мрачное чело
В последний раз страдальца просияло.
С улыбкой тихою на запад он глядел...
И, оживлен вечернею прохладой,
Десницу к небесам внимающим воздел,
Как праведник, с надеждой и отрадой.
«Смотрите,— он сказал рыдающим друзьям,—
Как царь светил на западе пылает!
Он, он зовет меня к безоблачным странам,
Где вечное светило засияет...
Уж ангел предо мной, вожатай юных мест;
Он осенил меня лазурными крылами...
Приближьте знак любви, сей таинственный крест...
Молитеся с надеждой и слезами...
Земное гибнет всё... и слава и венец...
Искусств и муз творенья величавы,
Но там всё вечное, как вечен сам творец,
Податель нам венца небренной славы!
Там всё великое, чем дух питался мой,
Чем я дышал от самой колыбели.
О братья! о друзья! не плачьте надо мной:
Ваш друг достиг давно желанной цели.
187
Отыдет с миром он и, верой укреплен,
Мучительной кончины не приметит:
Там, там... о счастие! средь непорочных жен,
Средь ангелов Элеонора1 встретит!»
И с именем любви божественный погас;
Друзья над ним в безмолвии рыдали,
День тихо догорал... и колокола глас
Разнес кругом по стогнам весть печали.
♦ Погиб Торквато наш! — воскликнул с плачем
Рим.—
Погиб певец, достойный лучшей доли!..»
Наутро факелов узрели мрачный дым,
И трауром покрылся Капитолий.
1817
1 Элеонора — возлюбленная Т. Тассо.
Е. А. Баратынский
1800—1844
РОПОТ
Он близок, близок день свиданья,
Тебя, мой друг, увижу я!
Скажи: восторгом ожиданья
Что ж не трепещет грудь моя?
Не мне роптать; но дни печали,
Быть может, поздно миновали:
С тоской на радость я гляжу,—
Не для меня ее сиянье,
И я напрасно упованье
В больной душе моей бужу.
Судьбы ласкающей улыбкой
Я наслаждаюсь не вполне:
Всё мнится, счастлив я ошибкой,
И не к лицу веселье мне.
1820
189
ПИРЫ
Отрывок из поэмы
О, если б теплою мольбой
Обезоружив гнев судьбины,
Перенестись от скал чужбины
Мне можно было в край родной!
(Мечтать позволено поэту.)
У вод домашнего ручья
Друзей, разбросанных по свету,
Соединил бы снова я.
Дубравой темной осененный,
Родной отцам моих отцов,
Мой дом, свидетель двух веков,
Поникнул кровлею смиренной.
За много лет до наших дней
Там в чаши чашами стучали,
Любили пламенно друзей
И с ними шумно пировали...
Мы, те же сердцем в век иной,
Сберемтесь дружеской толпой
Под мирный кров домашней сени:
Ты, верный мне, ты, Дельвиг мой,
Мой брат по музам и по лени,
Ты, Пушкин наш, кому дано
Петь и героев, и вино,
И страсти молодости пылкой,
190
Дано с проказливым умом
Быть сердца верным знатоком
И лучшим гостем за бутылкой.
Вы все, делившие со мной
И наслажденья и мечтанья,
О, поспешите в домик мой
На сладкий пир, на пир свиданья!
Слепой владычицей сует
От колыбели позабытый,
Чем угостит анахорет,
В смиренной хижине укрытый?
Его пустынничий обед
Не будет лакомый, но сытый.
Веселый будет ли, друзья?
Со дня разлуки, знаю я,
И дни и годы пролетели,
И разгадать у бытия
Мы много тайного успели;
Что ни ласкало в старину,
Что прежде сердцем ни владело —
Подобно утреннему сну,
Всё изменило, улетело!
Увы! на память нам придут
Те песни, за веселой чашей,
Что на Парнасе берегут
Преданья молодости нашей,—
Собранье пламенных замет
Богатой жизни юных лет;
Плоды счастливого забвенья,
Где воплотить умел поэт
Свои живые сновиденья...
Не обрести замены им!
Чему же веру мы дадим?
Пирам! В безжизненные лета
Душа остылая согрета
Их утешением живым.
Пускай навек исчезла младость —
Пируйте, други: стуком чаш
Авось приманенная радость
Еще заглянет в угол наш.
1820
191
УНЫНИЕ
Рассеивает грусть пиров веселый шум.
Вчера, за чашей круговою,
Средь братьев полковых, в ней утопив мой ум,
Хотел воскреснуть я душою.
Туман полуночный на холмы возлегал;
Шатры над озером дремали,
Лишь мы не знали сна — и пенистый бокал
С весельем буйным осушали.
Но что же? вне себя я тщетно жить хотел:
Вино и Вакха мы хвалили,
Но я безрадостно с друзьями радость пел:
Восторги их мне чужды были.
Того не приобресть, что сердцем не дано.
Рок злобный к нам ревниво злобен,
Одну печаль свою, уныние одно
Унылый чувствовать способен.
1821
РАЗУВЕРЕНИЕ
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней!
Уж я не верю увереньям,
Уж я не верую в любовь
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям!
Слепой тоски моей не множь,
Не заводи о прежнем слова,
И, друг заботливый, больного
В его дремоте не тревожь!
Я сплю, мне сладко усыпленье;
Забудь бывалые мечты:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.
1821
192
ОТЪЕЗД
Прощай, отчизна непогоды,
Печальная страна,
Где, дочь любимая природы,
Безжизненна весна;
Где солнце нехотя сияет,
Где сосен вечный шум,
И моря рев, и всё питает
Безумье мрачных дум;
Где, отлученный от отчизны
Враждебною судьбой,
Изнемогал без укоризны
Изгнанник молодой;
Где, позабыт молвой гремучей,
Но всё душой пиит,
Своею Музою летучей
Он не был позабыт!
Теперь, для сладкого свиданья,
Спешу к стране родной;
В воображеньи край изгнанья
Последует за мной:
И камней мшистые громады,
И вид полей нагих,
И вековые водопады,
И шум угрюмый их!
Я вспомню с тайным сладострастьем
Пустынную страну,
Где я в размолвке с тихим счастьем
Провел мою весну,
Но где порою, житель неба,
Наперекор судьбе,
Не изменил питомец Феба
Ни музам, ни себе.
1821
ЛЮБОВЬ
Мы пьем в любви отраву сладкую;
Но всё отраву пьем мы в ней,
И платим мы за радость краткую
Ей безвесельем долгих дней.
Огонь любви — огонь живительный,
Все говорят; но что мы зрим?
Опустошает, разрушительный,
Он душу, объятую ИМ1
Кто заглушит воспоминания
О днях блаженства и страдания,
О чудных днях твоих, любовь?
Тогда я ожил бы для радости,
Для снов златых цветущей младости
Тебе открыл бы душу вновь.
1824
1к
к
Отчизны враг, слуга царя,
К бичу народов — самовластью
Какой-то адскою любовию горя,
Он незнаком с другою страстью.
Скрываясь от очей, злодействует впотьмах,
Чтобы злодействовать свободней.
Не нужно имени: у всех оно в устах,
Как имя страшное владыки преисподней1.
1824—1825
ic if "к
В дни безграничных увлечений,
В дни необузданных страстей
Со мною жил превратный гений,
Наперсник юности моей.
Он жар восторгов несогласных
Во мне питал и раздувал;
Но соразмерностей прекрасных
В душе носил я идеал;
Когда лишь праздников смятенья
Алкал безумец молодой,
Поэта мерные творенья
Блистали стройной красотой.
Страстей порывы утихают.
Страстей мятежные мечты
Передо мной не затмевают
Законов вечной красоты;
И поэтического мира
Огромный очерк я узрел,
И жизни даровать, о лира!
Твое согласье захотел.
1831
1 Эпиграмма на Аракчеева.
195
Бывало, отрок, звонким кликом
Лесное эхо я будил,
И верный отклик в лесе диком
Меня смятенно веселил.
Пора другая наступила,
И рифма юношу пленила,
Лесное эхо заменя.
Игра стихов, игра златая!
Как звуки, звукам отвечая,
Бывало, нежили меня!
Но всё проходит. Остываю
Я и к гармонии стихов —
И как дубров не окликаю,
Так не ищу созвучных слов.
1831
к
Болящий дух врачует песнопенье.
Гармонии таинственная власть
Тяжелое искупит заблужденье
И укротит бунтующую страсть.
Душа певца, согласно излитая,
Разрешена от всех своих скорбей;
И чистоту поэзия святая
И мир отдаст причастнице своей.
1834
ОСЕНЬ
1
И вот сентябрь! замедля свой восход,
Сияньем хладным солнце блещет,
И луч его в зерцале зыбком вод
Неверным золотом трепещет.
Седая мгла виется вкруг холмов;
Росой затоплены равнины;
Желтеет сень кудрявая дубов,
И красен круглый лист осины;
Умолкли птиц живые голоса,
Безмолвен лес, беззвучны небеса!
2
И вот сентябрь! и вечер года к нам
Подходит. На поля и горы
Уже мороз бросает по утрам
Свои сребристые узоры.
Пробудится ненастливый Эол1;
Пред ним помчится прах летучий,
Качаяся, завоет роща, дол
Покроет лист ее падучий,
И набегут на небо облака,
И, потемнев, запенится река.
1 Э о л — ветер.
197
3
Прощай, прощай, сияние небес!
Прощай, прощай, краса природы!
Волшебного шептанья полный лес,
Златочешуйчатые воды!
Веселый сон минутных летних нег!
Вот эхо в рощах обнаженных
Секирою тревожит дровосек,
И скоро, снегом убеленных,
Своих дубов и холмов зимний вид
Застылый ток туманно отразит.
4
А между тем досужий селянин
Плод годовых трудов сбирает;
Сметав в стога скошенный злак долин,
С серпом он в поле поспешает.
Гуляет серп. На сжатых бороздах
Снопы стоят в копнах блестящих
Иль тянутся, вдоль жнивы, на возах,
Под тяжкой ношею скрыпящих,
И хлебных скирд золотоверхий град
Подъемлется кругом крестьянских хат.
5
Дни сельского, святого торжества!
Овины весело дымятся,
И цеп стучит, и с шумом жернова
Ожившей мельницы крутятся.
Иди, зима! на строги дни себе
Припас оратай много блага:
Отрадное тепло в его избе,
Хлеб-соль и пенистая брага;
С семьей своей вкусит он без забот
Своих трудов благословенный плод!
198
6
А ты, когда вступаешь в осень дней,
Оратай жизненного поля,
И пред тобой во благостыне всей
Является земная доля;
Когда тебе житейские бразды,
Труд бытия вознаграждая,
Готовятся подать свои плоды
И спеет жатва дорогая,
И в зернах дум ее сбираешь ты,
Судеб людских достигнув полноты,—
7
Ты так же ли, как земледел, богат?
И ты, как он, с надеждой сеял;
И ты, как он, о дальнем дне наград
Сны позлащенные лелеял...
Любуйся же, гордись восставшим им!
Считай свои приобретенья!..
Увы! к мечтам, страстям, трудам мирским
Тобой скопленные презренья,
Язвительный, неотразимый стыд
Души твоей обманов и обид!
8
Твой день взошел, и для тебя ясна
Вся дерзость юных легковерий;
Испытана тобою глубина
Людских безумств и лицемерий.
Ты, некогда всех увлечений друг,
Сочувствий пламенный искатель,
Блистательных туманов царь — и вдруг
Бесплодных дебрей созерцатель,
Один с тоской, которой смертный стон
Едва твоей гордыней задушен.
199
9
Но если бы негодованья крик,
Но если б вопль тоски великой
Из глубины сердечный возник
Вполне торжественный и дикой,—
Костями бы среди своих забав
Содроглась ветреная младость,
Играющий младенец, зарыдав,
Игрушку б выронил, и радость
Покинула б чело его навек,
И заживо б в нем умер человек!
10
Зови ж теперь на праздник честный мир!
Спеши, хозяин тороватый!
Проси, сажай гостей своих за пир
Затейливый, замысловатый!
Что лакомству пророчит он утех!
Каким разнообразьем брашен
Блистает он!.. Но вкус один во всех,
И, как могила, людям страшен;
Садись один и тризну соверши
По радостям земным твоей души! 1111
Какое же потом в груди твоей
Ни водворится озаренье,
Чем дум и чувств ни разрешится в ней
Последнее вихревращенье —
Пусть в торжестве насмешливом своем
Ум бесполезный сердца трепет
Угомонит и тщетных жалоб в нем
Удушит запоздалый лепет,
И примешь ты, как лучший жизни клад,
Дар опыта, мертвящий душу хлад,
200
12
Иль, отряхнув видения земли
Порывом скорби животворной,
Ее предел завидя невдали,
Цветущий брег за мглою черной,
Возмездий край, благовестящим снам
Доверясь чувством обновленным,
И бытия мятежным голосам,
В великом гимне примиренным,
Внимающий, как арфам, коих строй
Превыспренний не понят был тобой,
13
Пред промыслом оправданным ты ниц
Падешь с признательным смиреньем
С надеждою, не видящей границ,
И утомленным разуменьем,—
Знай, внутренней своей вовеки ты
Не передашь земному звуку
И легких чад житейской суеты
Не посвятишь в свою науку;
Знай, горняя иль дольная, она
Нам на земле не для земли дана.
14
Вот буйственно несется ураган,
И лес подъемлет говор шумный,
И пенится, и ходит океан,
И в берег бьет волной безумной;
Так иногда толпы ленивый ум
Из усыпления выводит
Глас, пошлый глас, вещатель общих дум,
И звучный отзыв в ней находит,
Но не найдет отзыва тот глагол,
Что страстное земное перешел.
201
15
Пускай, приняв неправильный полет
И вспять стези не обретая,
Звезда небес в бездонность утечет;
Пусть заменит ее другая;
Не явствует земле ущерб одной,
Не поражает ухо мира
Падения ее далекий вой,
Равно как в высотах эфира
Ее сестры новорожденный свет
И небесам восторженный привет!
16
Зима идет, и тощая земля
В широких лысинах бессилья,
И радостно блиставшие поля
Златыми класами обилья,
Со смертью жизнь, богатство с нищетой —
Все образы годины бывшей
Сравняются под снежной пеленой,
Однообразно их покрывшей,—
Перед тобой таков отныне свет.
Но в нем тебе грядущей жатвы нет!
1836—1837
I
k it rk
На что вы, дни! Юдольный мир1 явленья
Свои не изменит!
Все ведомы, и только повторенья
Грядущее сулит.
Недаром ты металась и кипела,
Развитием спеша,
Свой подвиг ты свершила прежде тела,
Безумная душа!
И, тесный круг подлунный впечатлений
Сомкнувшая давно,
Под веяньем возвратных сновидений
Ты дремлешь; а оно
Бессмысленно глядит, как утро встанет,
Без нужды ночь сменя,
Как в мрак ночной бесплодный вечер канет,
Венец пустого дня!
1840
1 Юдольный мир
земной мир.
А. С. Пушкин
1 799 — 1837
БРАТЬЯ РАЗБОЙНИКИ
Поэма
Не стая воронов слеталась
На груды тлеющих костей,
За Волгой, ночью, вкруг огней
Удалых шайка собиралась.
Какая смесь одежд и лиц,
Племен, наречий, состояний!
Из хат, из келий, из темниц
Они стеклися для стяжаний!
Здесь цель одна для всех сердец —
Живут без власти, без закона.
Меж ними зрится и беглец
С брегов воинственного Дона,
И в черных локонах еврей,
И дикие сыны степей,
Калмык, башкирец безобразный,
И рыжий финн, и с ленью праздной
204
Везде кочующий цыган!
Опасность, кровь, разврат, обман —
Суть узы страшного семейства;
Тот их, кто с каменной душой
Прошел все степени злодейства;
Кто режет хладною рукой
Вдовицу с бедной сиротой,
Кому смешно детей стенанье,
Кто не прощает, не щадит,
Кого убийство веселит,
Как юношу любви свиданье.
Затихло всё, теперь луна
Свой бледный свет на них наводит,
И чарка пенного вина
Из рук в другие переходит.
Простерты на земле сырой
Иные чутко засыпают,—
И сны зловещие летают
Над их преступной головой.
Другим рассказы сокращают
Угрюмой ночи праздный час;
Умолкли все — их занимает
Пришельца нового рассказ,
И всё вокруг его внимает:
«Нас было двое: брат и я.
Росли мы вместе; нашу младость
Вскормила чуждая семья:
Нам, детям, жизнь была не в радость;
Уже мы знали нужды глас,
Сносили горькое презренье,
И рано волновало нас
Жестокой зависти мученье.
Не оставалось у сирот
Ни бедной хижинки, ни поля;
Мы жили в горе, средь забот,
Наскучила нам эта доля,
И согласились меж собой
Мы жребий испытать иной:
В товарищи себе мы взяли
Булатный нож да темну ночь;
205
Забыли робость и печали,
А совесть отогнали прочь.
Ах, юность, юность удалая!
Житье в то время было нам,
Когда, погибель презирая,
Мы всё делили пополам.
Бывало, только месяц ясный
Взойдет и станет средь небес,
Из подземелия мы в лес
Идем на промысел опасный.
За деревом сидим и ждем:
Идет ли позднею дорогой
Богатый жид иль поп убогий,—
Всё наше! всё себе берем.
Зимой, бывало, в ночь глухую
Заложим тройку удалую.
Поем и свищем, и стрелой
Летим над снежной глубиной. |
Кто не боялся нашей встречи?
Завидели в харчевне свечи —
Туда! к воротам, и стучим,
Хозяйку громко вызываем,
Вошли — всё даром: пьем, едим
И красных девушек ласкаем!
И что ж? попались молодцы;
Не долго братья пировали;
Поймали нас — и кузнецы
Нас друг ко другу приковали.
И стража отвела в острог.
Я старший был пятью годами
И вынесть больше брата мог.
В цепях, за душными стенами
Я уцелел — он изнемог.
С трудом дыша, томим тоскою,
В забвенье, жаркой головою
Склоняясь к моему плечу,
Он умирал, твердя всечасно:
«Мне душно здесь... я в лес хочу...
Воды, воды!..* — но я напрасно
Страдальцу воду подавал:
Он снова жаждою томился,
И градом пот по нем катился.
В нем кровь и мысли волновал
Жар ядовитого недуга;
Уж он меня не узнавал
И поминутно призывал
К себе товарища и друга.
Он говорил: «Где скрылся ты?
Куда свой тайный путь направил?
Зачем мой брат меня оставил
Средь этой смрадной темноты?
Не он ли сам от мирных пашен
Меня в дремучий лес сманил,
И ночью там, могущ и страшен,
Убийству первый научил?
Теперь он без меня на воле
Один гуляет в чистом поле,
Тяжелым машет кистенем
И позабыл в завидной доле
Он о товарище своем!..*
207
То снова разгорались в нем
Докучной совести мученья:
Пред ним толпились привиденья,
Грозя перстом издалека.
Всех чаще образ старика,
Давно зарезанного нами,
Ему на мысли приходил;
Больной, зажав глаза руками,
За старца так меня молил:
«Брат! сжалься над его слезами!
Не режь его на старость лет...
Мне дряхлый крик его ужасен...
Пусти его — он не опасен;
В нем крови капли теплой нет...
Не смейся, брат, над сединами,
Не мучь его... авось мольбами
Смягчит за нас он божий гнев!..»
Я слушал, ужас одолев;
Хотел унять больного слезы
И удалить пустые грезы.
Он видел пляски мертвецов,
В тюрьму пришедших из лесов,
То слышал их ужасный шепот,
То вдруг погони близкий топот,
И дико взгляд его сверкал,
Стояли волосы горою,
И весь, как лист, он трепетал.
То мнил уж видеть пред собою
На площадях толпы людей,
И страшный ход до места казни,
И кнут, и грозных палачей...
Без чувств, исполненный боязни,
Брат упадал ко мне на грудь,
Так проводил я дни и ночи,
Не мог минуты отдохнуть,
И сна не знали наши очи.
Но молодость свое взяла:
Вновь силы брата возвратились.
Болезнь ужасная прошла,
И с нею грезы удалились.
Воскресли мы. Тогда сильней
208
Взяла тоска по прежней доле;
Душа рвалась к лесам и к воле,
Алкала воздуха полей.
Нам тошен был и мрак темницы,
И сквозь решетки свет денницы,
И стражи клик, и звон цепей,
И легкий шум залетной птицы.
По улицам однажды мы,
В цепях, для городской тюрьмы
Сбирали вместе подаянье
И согласились в тишине
Исполнить давнее желанье;
Река шумела в стороне,
Мы к ней — и с берегов высоких
Бух1 поплыли в водах глубоких.
Цепями общими гремим,
Бьем волны дружными ногами,
Песчаный видим островок
И, рассекая быстрый ток,
Туда стремимся. Вслед за нами
Кричат: «Лови1 лови1 уйдут!»
Два стража издали плывут,
Но уж на остров мы ступаем,
Оковы камнем разбиваем,
Друг с друга рвем клочки одежд,
Отягощенные водою...
Погоню видим за собою;
Но смело, полные надежд,
Сидим и ждем. Один уж тонет,
То захлебнется, то застонет
И, как свинец, пошел ко дну.
Другой проплыл уж глубину,
С ружьем в руках, он вброд упрямо,
Не внемля крику моему,
Идет, но в голову ему
Два камня полетели прямо —
И хлынула на волны кровь;
Он утонул — мы в воду вновь,
За нами гнаться не посмели,
Мы берегов достичь успели
И в лес ушли. Но бедный брат...
209
И труд и волн осенний хлад
Недавних сил его лишили:
Опять недуг его сломил,
И злые грезы посетили.
'Три дня больной не говорил
И не смыкал очей дремотой;
В четвертый грустною заботой,
Казалось, он исполнен был;
Позвал меня, пожал мне руку,
Потухший взор изобразил
Одолевающую муку;
Рука задрогла, он вздохнул
И на груди моей уснул.
Над хладным телом я остался,
Три ночи с ним не расставался,
Всё ждал, очнется ли мертвец?
И горько плакал. Наконец
Взял заступ; грешную молитву
Над братней ямой совершил
И тело в землю схоронил...
Потом на прежнюю ловитву
Пошел один... Но прежних лет
Уж не дождусь: их нет как нет!
Пиры, веселые ночлеги
И наши буйные набеги —
Могила брата всё взяла.
Влачусь угрюмый, одинокий,
Окаменел мой дух жестокий,
И в сердце жалость умерла.
Но иногда щажу морщины:
Мне страшно резать старика;
На беззащитные седины
Не подымается рука.
Я помню, как в тюрьме жестокой
Больной, в цепях, лишенный сил,
Без памяти, в тоске глубокой
За старца брат меня молил*.
1821—1822
ДОМИК В КОЛОМНЕ
Поэма
I
Четырехстопный ямб мне надоел:
Им пишет всякий. Мальчикам в забаву
Пора б его оставить. Я хотел
Давным-давно приняться за октаву.
А в самом деле: я бы совладел
С тройным созвучием. Пущусь на славу!
Ведь рифмы запросто со мной живут;
Две придут сами, третью приведут. IIII
А чтоб им путь открыть широкий, вольный,
Глаголы тотчас им я разрешу...
Вы знаете, что рифмой наглагольной
Гнушаемся мы. Почему? спрошу.
211
Так писывал Шихматов богомольный1;
По большей части так и я пишу.
К чему? скажите; уж и так мы голы.
Отныне в рифмы буду брать глаголы.
III
Не стану их надменно браковать,
Как рекрутов, добившихся увечья,
Иль как коней, за их плохую стать,—
А подбирать союзы да наречья;
Из мелкой сволочи вербую рать.
Мне рифмы нужны; все готов сберечь я,
Хоть весь словарь; что слог, то и солдат —
Все годны в строй: у нас ведь не парад.
IV
Ну, женские и мужеские слоги!
Влагословясь, попробуем: слушай!
Равняйтеся, вытягивайте ноги
И по три в ряд в октаву заезжай!
Не бойтесь, мы не будем слишком строги;
Держись вольней и только не плошай,
А там уже привыкнем, слава богу,
И выедем на ровную дорогу.
V
Как весело стихи свои вести
Под цифрами, в порядке, строй за строем,
Не позволять им в сторону брести,
Как войску, в пух рассыпанному боем1
Тут каждый слог замечен и в чести,
Тут каждый стих глядит себе героем,
А стихотворец... с кем же равен он?
Он Тамерлан иль сам Наполеон.
1 Поэт С. А. Ширинский-Шихматов (1785—1837) писал поэмы религи¬
озного содержания и сам постригся в монахи. Он не считал возможным
применение глагольных рифм — рифм с одинаковыми глагольными окон¬
чаниями.
212
VI
Немного отдохнем на этой точке.
Что? перестать или пустить на пе1?..
Признаться вам, я в пятистопной строчке
Люблю цезуру на второй стопе.
Иначе стих то в яме, то на кочке,
И хоть лежу теперь на канапе,
Всё кажется мне, будто в тряском беге
По мерзлой пашне мчусь я на телеге.
VII
Что за беда? не всё ж гулять пешком
По невскому граниту иль на бале
Лощить паркет, или скакать верхом
В степи киргизской. Поплетусь-ка дале,
Со станции на станцию шажком,
Как говорят о том оригинале,
Который, не кормя, на рысаке
Приехал из Москвы к Неве-реке.
VIII
Скажу, рысак! Парнасский иноходец
Его не обогнал бы. Но Пегас
Стар, зуб уж нет. Им вырытый колодец
Иссох. Порос крапивою Парнас;
В отставке Феб живет, а хороводец
Старушек муз уж не прельщает нас.
И табор свой с классических вершинок
Перенесли мы на толкучий рынок. IXIX
Усядься, муза; ручки в рукава,
Под лавку ножки! не вертись, резвушка!
Теперь начнем.— Жила-была вдова,
1 Карточный термин: повторить ставку.
213
Тому лет восемь, бедная старушка,
С одною дочерью. У Покрова1
Стояла их смиренная лачужка
За самой будкой. Вижу как теперь
Светелку, три окна, крыльцо и дверь.
X
Дни три тому туда ходил я вместе
С одним знакомым перед вечерком.
Лачужки этой нет уж там. На месте
Ее построен трехэтажный дом.
Я вспомнил о старушке, о невесте,
Бывало, тут сидевшей под окном,
О той поре, когда я был моложе,
Я думал: живы ли они? — И что же?
XI
Мне стало грустно: на высокий дом
Глядел я косо. Если в эту пору
Пожар его бы охватил кругом.
То моему б озлобленному взору
Приятно было пламя. Странным сном
Бывает сердце полно; много вздору
Приходит нам на ум, когда бредем
Одни или с товарищем вдвоем.
XII
Тогда блажен, кто крепко словом правит
И держит мысль на привязи свою,
Кто в сердце усыпляет или давит
Мгновенно прошипевшую змию;
Но кто болтлив, того молва прославит
Вмиг извергом... Я воды Леты пью,
Мне доктором запрещена унылость:
Оставим это,— сделайте мне милость!
1 У Покровской церкви в Коломне на пересечении Садовой улицы и Ан-
глийского проспекта.
214
XIII
Старушка (я стократ видал точь-в-точь
В картинах Рембрандта такие лица)
Носила чепчик и очки. Но дочь
Была, ей-ей, прекрасная девица:
Глаза и брови — темные, как ночь,
Сама бела, нежна, как голубица;
В ней вкус был образованный. Она
Читала сочиненья Эмина1.
XIV
Играть умела также на гитаре
И пела: Стонет сизый голубок1 2,
И Выду ль я3, и то, что уж постаре,
1 Популярный в мещанских кругах писатель XVIII века, автор романов.
2 Сентиментальный романс И. И. Дмитриева в псевдонародном стиле.
3 Романс в духе народных песен Нелединского-Мелецкого.
215
Всё, что у печки в зимний вечерок
Иль скучной осенью при самоваре,
Или весною, обходя лесок,
Поет уныло русская дёвица,
Как музы наши грустная певица.
XV
Фигурно иль буквально: всей семьей,
От ямщика до первого поэта,
Мы все поем уныло. Грустный вой
Песнь русская. Известная примета!
Начав за здравие, за упокой
Сведем как раз. Печалию согрета
Гармония и наших муз и дев.
Но нравится их жалобный напев.
XVI
Параша (так звалась красотка наша)
Умела мыть и гладить, шить и плесть;
Всем домом правила одна Параша,
Поручено ей было счеты весть,
При ней варилась гречневая каша
(Сей важный труд ей помогала несть
Стряпуха Фекла, добрая старуха,
Давно лишенная чутья и слуха).
XVII
Старушка мать, бывало, под окном
Сидела; днем она чулок вязала,
А вечером за маленьким столом
Раскладывала карты и гадала.
Дочь, между тем, весь обегала дом,
То у окна, то на дворе мелькала,
И кто бы ни проехал иль ни шел,
Всех успевала видеть (зоркий пол!).
216
XVIII
Зимою ставни закрывались рано,
Но летом до ночи растворено
Всё было в доме. Бледная Диана
Глядела долго девушке в окно.
(Без этого ни одного романа
Не обойдется; так заведено!)
Бывало, мать давным-давно храпела,
А дочка — на луну еще смотрела
XIX
И слушала мяуканье котов
По чердакам, свиданий знак нескромный
Да стражи дальный крик, да бой часов —
И только. Ночь над мирною Коломной
Тиха отменно. Редко из домов
Мелькнут две тени. Сердце девы томной
Ей слышать было можно, как оно
В упругое толкалось полотно.
XX
По воскресеньям, летом и зимою,
Вдова ходила с нею к Покрову
И становилася перед толпою
У крылоса налево. Я живу
Теперь не там, но верною мечтою
Люблю летать, заснувши наяву,
В Коломну, к Покрову — ив воскресенье
Там слушать русское богослуженье.
XXI
Туда, я помню, ездила всегда
Графиня... (звали как, не помню, право)
Она была богата, молода;
Входила в церковь с шумом, величаво;
Молилась гордо (где была горда!).
Бывало, грешен! всё гляжу направо,
217
Всё на нее. Параша перед ней
Казалась, бедная, еще бедней.
XXII
Порой графиня на нее небрежно
Бросала важный взор свой. Но она
Молилась богу тихо и прилежно
И не казалась им развлечена.
Смиренье в ней изображалось нежно;
Графиня же была погружена
В самой себе, в волшебстве моды новой,
В своей красе надменной и суровой.
XXIII
Она казалась хладный идеал
Тщеславия. Его б вы в ней узнали;
Но сквозь надменность эту я читал
Иную повесть: долгие печали,
Смиренье жалоб... В них-то я вникал,
Невольный взор они-то привлекали...
Но это знать графиня не могла
И, верно, в список жертв меня внесла.
XXIV
Она страдала, хоть была прекрасна
И молода, хоть жизнь ее текла
В роскошной неге; хоть была подвластна
Фортуна ей; хоть мода ей несла
Свой фимиам,— она была несчастна.
Блаженнее стократ ее была,
Читатель, новая знакомка ваша,
Простая, добрая моя Параша.
XXV
Коса змией на гребне роговом,
Из-за ушей змиею кудри русы,
Косыночка крест-накрест иль узлом,
На тонкой шее восковые бусы —
218
Наряд простой; но пред ее окном
Всё ж ездили гвардейцы черноусы,
И девушка прельщать умела их
Без помощи нарядов дорогих.
XXVI
Меж ими кто ее был сердцу ближе,
Или равно для всех она была
Душою холодна? увидим ниже.
Покамест мирно жизнь она вела,
Не думая о балах, о Париже,
Ни о дворе (хоть при дворе жила
Ее сестра двоюродная, Вера
Ивановна, супруга гоф-фурьера1).
XXVII
Но горе вдруг их посетило дом:
Стряпуха, возвратясь из бани жаркой,
Слегла. Напрасно чаем и вином,
И уксусом, и мятною припаркой
Ее лечили. В ночь пред Рождеством
Она скончалась. С бедною кухаркой
Они простились. В тот же день пришли
За ней и гроб на Охту отвезли1 2.
XXVIII
Об ней жалели в доме, всех же боле
Кот Васька. После вдовушка моя
Подумала, что два, три дня — не доле —
Жить можно без кухарки; что нельзя
Предать свою трапезу божьей воле.
Старушка кличет дочь: «Параша!* — «Я!»
— «Где взять кухарку? сведай у соседки,
Не знает ли. Дешевые так редки*.
1 Гоф-фурьер — старший лакей при дворе.
2 На Охте находилось кладбище, на котором хоронили преимущественно
бедных.
219
XXIX
— «Узнаю, маменька». И вышла вон,
Закутавшись. (Зима стояла грозно,
И снег скрыпел, и синий небосклон,
Безоблачен, в звездах, сиял морозно.)
Вдова ждала Парашу долго; сон
Ее клонил тихонько; было поздно,
Когда Параша тихо к ней вошла,
Сказав: — «Вот я кухарку привела».
XXX
За нею следом, робко выступая,
Короткой юбочкой принарядясь,
Высокая, собою недурная,
Шла девушка и, низко поклонясь,
Прижалась в угол, фартук разбирая.
«А что возьмешь?» — спросила, обратясь,
Старуха.— «Всё, что будет вам угодно»,—
Сказала та смиренно и свободно.
XXXI
Вдове понравился ее ответ.
— «А как зовут?» — «А Маврой».— «Ну,
Мавруша,
Живи у нас; ты молода, мой свет:
Гоняй мужчин. Покойница Феклуша
Служила мне в кухарках десять лет,
Ни разу долга чести не наруша.
Ходи за мной, за дочерью моей,
Усердна будь; присчитывать не смей».
XXXII
Проходит день, другой. В кухарке толку
Довольно мало: то переварит,
То пережарит, то с посудой полку
Уронит; вечно всё пересолит,
Шить сядет — не умеет взять иголку;
Ее бранят — она себе молчит;
220
Везде, во всем уж как-нибудь подгадит.
Параша бьется, а никак не сладит.
XXXIII
Поутру, в воскресенье, мать и дочь
Пошли к обедне. Дома лишь осталась
Мавруша; видите ль: у ней всю ночь
Болели зубы; чуть жива таскалась;
Корицы нужно было натолочь,—
Пирожное испечь она сбиралась.
Ее оставили; но в церкви вдруг
На старую вдову нашел испуг.
XXXIV
Она подумала: «В Мавруше ловкой
Зачем к пирожному припала страсть?
Пирожница, ей-ей, глядит плутовкой!
Не вздумала ль она нас обокрасть
221
Да улизнуть? Вот будем мы с обновкой
Для праздника! Ахти, какая страсть!»
Так думая, старушка обмирала
И наконец, не вытерпев, сказала:
XXXV
— «Стой тут, Параша. Я схожу домой,
Мне что-то страшно*. Дочь не разумела,
Чего ей страшно. С паперти долой
Чуть-чуть моя старушка не слетела;
В ней сердце билось, как перед бедой.
Пришла в лачужку, в кухню посмотрела,—
Мавруши нет. Вдова к себе в покой
Вошла — и что ж? о боже! страх какой!
XXXVI
Пред зеркальцем Параши, чинно сидя,
Кухарка брилась. Что с моей вдовой?
«Ах, ах!* — и шлепнулась. Ее увидя,
Та, второпях, с намыленной щекой
Через старуху (вдовью честь обидя).
Прыгнула в сени, прямо на крыльцо,
Да ну бежать, закрыв себе лицо.
XXXVII
Обедня кончилась; пришла Параша.
— «Что, маменька?» — «Ах, Пашенька моя!
Маврушка...» — «Что, что с ней?» —
«Кухарка наша...
Опомниться досель не в силах я...
За зеркальцем... вся в мыле...» —
«Воля ваша,
Мне, право, ничего понять нельзя;
Да где ж Мавруша?» — «Ах, она разбойник!
Она здесь брилась!., точно мой покойник!»
222
XXXVIII
Параша закраснелась или нет,
Сказать вам не умею; но Маврушки
С тех пор как не было,— простыл и след!
Ушла, не взяв в уплату ни полушки
И не успев наделать важных бед.
У красной девушки и у старушки
Кто заступил Маврушку? признаюсь,
Не ведаю и кончить тороплюсь.
XXXIX
— «Как, разве всё тут? шутите!» —
«Ей-богу*.
— «Так вот куда октавы нас вели!
К чему ж такую подняли тревогу,
Скликали рать и с похвальбою шли?
Завидную ж вы избрали дорогу!
Ужель иных предметов не нашли?
Да нет ли хоть у вас нравоученья?»
— «Нет... или есть: минуточку терпенья...
XL
Вот вам мораль: по мненью моему,
Кухарку даром нанимать опасно;
Кто ж родился мужчиною, тому
Рядиться в юбку странно и напрасно:
Когда-нибудь придется же ему
Брить бороду себе, что несогласно
С природой дамской... Больше ничего
Не выжмешь из рассказа моего».
1830
Из «Маленьких трагедий»
МОЦАРТ И САЛЬЕРИ
СЦЕНА I
Комната.
Сальери
Все говорят: нет правды на земле.
Но правды нет — и выше. Для меня
Так это ясно, как простая гамма.
Родился я с любовию к искусству;
Ребенком будучи, когда высоко
Звучал орган в старинной церкви нашей,
Я слушал и заслушивался — слезы
Невольные и сладкие текли.
Отверг я рано праздные забавы;
Науки, чуждые музыке, были
Постылы мне; упрямо и надменно
От них отрекся я и предался
Одной музыке. Труден первый шаг
И скучен первый путь. Преодолел
Я ранние невзгоды. Ремесло
Поставил я подножием искусству;
Я сделался ремесленник: перстам
Придал послушную, сухую беглость
И верность уху. Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию. Тогда
Уже дерзнул, в науке искушенный,
Предаться неге творческой мечты.
Я стал творить; но в тишине, но в тайне,
Не смея помышлять еще о славе.
Нередко, просидев в безмолвной келье
Два, три дня, позабыв и сон и пищу,
Вкусив восторг и слезы вдохновенья,
Я жег мой труд и холодно смотрел,
Как мысль моя и звуки, мной рожденны,
Пылая, с легким дымом исчезали.
Что говорю? Когда великий Глюк
Явился и открыл нам новы тайны
(Глубокие, пленительные тайны),
224
Не бросил ли я все, что прежде знал,
Что так любил, чему так жарко верил,
И не пошел ли бодро вслед за ним
Безропотно, как тот, кто заблуждался
И встречным послан в сторону иную?
Усильным, напряженным постоянством
Я наконец в искусстве безграничном
Достигнул степени высокой. Слава
Мне улыбнулась; я в сердцах людей
Нашел созвучия своим созданьям.
Я счастлив был: я наслаждался мирно
Своим трудом, успехом, славой; также
Трудами и успехами друзей,
Товарищей моих в искусстве дивном.
Нет! никогда я зависти не знал,
О, никогда! — ниже, когда Пиччини
Пленить умел слух диких парижан,
Ниже, когда услышал в первый раз
Я Ифигении начальны звуки.
Кто скажет, чтоб Сальери гордый был
Когда-нибудь завистником презренным,
Змеей, людьми растоптанною, вживе
Песок и пыль грызущею бессильно?
Никто!.. А ныне — сам скажу — я ныне
Завистник. Я завидую; глубоко,
Мучительно завидую.— О небо!
Где ж правота, когда священный дар,
Когда бессмертный гений — не в награду
Любви горящей, самоотверженья,
Трудов, усердия, молений послан —
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!
Входит Моцарт.
Моцарт
Ага! увидел ты! а мне хотелось
Тебя нежданной шуткой угостить.
Сальери
Ты здесь! — Давно ль?
8 Литература 9 кл.
225
Моцарт
Сейчас. Я шел к тебе,
Нес кое-что тебе я показать;
Но, проходя перед трактиром, вдруг
Услышал скрыпку... Нет, мой друг, Сальери!
Смешнее отроду ты ничего
Не слыхивал... Слепой скрыпач в трактире
Разыгрывал voi che aapete1. Чудо!
Не вытерпел, привел я скрыпача,
Чтоб угостить тебя его искусством.
Войди!
Входит слепой старик со скрипкой.
Из Моцарта нам что-нибудь!
Старик играет из Дон-Жуана; Моцарт хохочет.
Сальери
И ты смеяться можешь?
Моцарт
Ах, Сальери1
Ужель и сам ты не смеешься?
Сальери
Нет.
Мне не смешно, когда маляр негодный
Мне пачкает Мадонну Рафаэля,
Мне не смешно, когда фигляр презренный
Пародией бесчестит Алигьери.
Пошел, старик.
Моцарт
Постой же: вот тебе,
Пей за мое здоровье.
Старик уходит.
Ты, Сальери,
Не в духе нынче. Я приду к тебе
В другое время.
1 О вы, кому известно (ит.).
226
Сальери
Что ты мне принес?
Моцарт
Нет — так; безделицу. Намедни ночью
Бессонница моя меня томила,
И в голову пришли мне две, три мысли.
Сегодня их я набросал. Хотелось
Твое мне слышать мненье; но теперь
Тебе не до меня.
Сальери
Ах, Моцарт, Моцарт!
Когда же мне не до тебя? Садись;
Я слушаю.
Моцарт
За фортепиано
Представь себе... кого бы?
Ну, хоть меня — немного помоложе;
Влюбленного — не слишком, а слегка,—
С красоткой или с другом — хоть с тобой,—
Я весел... Вдруг: виденье гробовое,
Незапный мрак иль что-нибудь такое...
Ну, слушай же.
Играет.
Сальери
Ты с этим шел ко мне
И мог остановиться у трактира
И слушать скрыпача слепого! — Боже!
Ты, Моцарт, недостоин сам себя.
Моцарт
Что ж, хорошо?
Сальери
Какая глубина!
Какая смелость и какая стройность!
Ты, Моцарт, бог и сам того не знаешь;
Я знаю, я.
227
Моцарт
Ба! право? может быть...
Но божество мое проголодалось.
Сальери
Послушай: отобедаем мы вместе
В трактире Золотого Льва.
Моцарт
Пожалуй;
Я рад. Но дай, схожу домой, сказать
Жене, чтобы меня она к обеду
Не дожидалась.
Уходит.
Сальери
Жду тебя; смотри ж.
Нет! не могу противиться я доле
Судьбе моей: я избран, чтоб его
Остановить,— не то мы все погибли,
Мы все, жрецы, служители музыки,
Не я один с моей глухою славой...
Что пользы, если Моцарт будет жив
И новой высоты еще достигнет?
Подымет ли он тем искусство? Нет;
Оно падет опять, как он исчезнет:
Наследника нам не оставит он.
Что пользы в нем? Как некий херувим,
Он несколько занес нам песен райских,
Чтоб, возмутив бескрылое желанье
В нас, чадах праха, после улететь!
Так улетай же! чем скорей, тем лучше.
Вот яд, последний дар моей Изоры.
Осьмнадцать лет ношу его с собою —
И часто жизнь казалась мне с тех пор
Несносной раной, и сидел я часто
С врагом беспечным за одной трапезой,
И никогда на шепот искушенья
Не преклонился я, хоть я не трус,
Хотя обиду чувствую глубоко,
228
Хоть мало жизнь люблю. Все медлил я.
Как жажда смерти мучила меня,
Что умирать? я мнил: быть может, жизнь
Мне принесет незапные дары;
Быть может, посетит меня восторг,
И творческая ночь, и вдохновенье;
Быть может, новый Гайден сотворит
Великое — и наслажуся им...
Как пировал я с гостем ненавистным,
Быть может, мнил я, злейшего врага
Найду; быть может, злейшая обида
В меня с надменной грянет высоты —
Тогда не пропадешь ты, дар Изоры.
И я был прав! И, наконец, нашел
Я моего врага, и новый Гайден
Меня восторгом дивно упоил!
Теперь — пора! заветный дар любви,
Переходи сегодня в чашу дружбы.
СЦЕНА II
Особая комната в трактире; фортепиано.
Моцарт и Сальери за столом.
Сальери
Что ты сегодня пасмурен?
Моцарт
Я? Нет!
Сальери
Ты, верно, Моцарт, чем-нибудь расстроен?
Обед хороший, славное вино,
А ты молчишь и хмуришься.
Моцарт
Признаться,
Мой Requiem1 меня тревожит.
1 Католическая заупокойная обедня (лат.).
229
Сальери
А!
Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?
Моцарт
Давно, недели три. Но странный случай...
Не сказывал тебе я?
Сальери
Нет.
Моцарт
Так слушай:
Недели три тому, пришел я поздно
Домой. Сказали мне, что заходил
За мною кто-то. Отчего — не знаю,
Всю ночь я думал: кто бы это был?
И что ему во мне? Назавтра тот же
Зашел и не застал опять меня.
На третий день играл я на полу
С моим мальчишкой. Кликнули меня;
Я вышел. Человек, одетый в черном,
Учтиво поклонившись, заказал
Мне Requiem и скрылся. Сел я тотчас
И стал писать — и с той поры за мною
Не приходил мой черный человек;
А я и рад: мне было б жаль расстаться
С моей работой, хоть совсем готов
Уж Requiem. Но между тем я...
Сальери
Что?
Моцарт
Мне совестно признаться в этом...
Сал ьери
В чем же?
Моцарт
Мне день и ночь покоя не дает
230
Мой черный человек. За мною всюду,
Как тень, он гонится. Вот и теперь
Мне кажется, он с нами сам-третей
Сидит.
Сал ьери
И, полно! что за страх ребячий?
Рассей пустую думу. Бомарше
Говаривал мне: «Слушай, брат Сальери,
Как мысли черные к тебе придут,
Откупори шампанского бутылку
Иль перечти „Женитьбу Фигаро" *.
Моцарт
Да! Бомарше ведь был тебе приятель;
Ты для него «Тарара* сочинил,
Вещь славную. Там есть один мотив...
Я все твержу его, когда я счастлив...
Ла ла ла ла... Ах, правда ли, Сальери,
Что Бомарше кого-то отравил?
Сальери
Не думаю: он слишком был смешон
Для ремесла такого.
231
Моцарт
Он же гений,
Как ты да я. А гений и злодейство —
Две вещи несовместные. Не правда ль?
Сальери
Ты думаешь?
в
Бросает яд в стакан Моцарта.
Ну, пей же.
Моцарт
За твое
Здоровье, друг, за искренний союз,
Связующий Моцарта и Сальери,
Двух сыновей гармонии.
Пьет.
Сальери
Постой,
Постой, постой!.. Ты выпил!., без меня?
Моцарт
Бросает салфетку на стол.
Довольно, сыт я.
Идет к фортепиано.
Слушай же, Сальери,
Мой Requiem.
Играет.
Ты плачешь?
Сальери
Эти слезы
Впервые лью: и больно и приятно,
Как будто тяжкий совершил я долг,
Как будто нож целебный мне отсек
Страдавший член! Друг Моцарт, эти слезы...
Не замечай их. Продолжай, спеши
Еще наполнить» звуками мне душу...
232
Моцарт
Когда бы все так чувствовали силу
Гармонии! но нет: тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни;
Все предались бы вольному искусству.
Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов.
Не правда ль? Но я нынче нездоров,
Мне что-то тяжело, пойду, засну.
Прощай же!
С ал ь е р и
До свиданья.
Один.
Ты заснешь
Надолго, Моцарт! Но ужель он прав,
И я не гений? Гений и злодейство —
Две вещи несовместные. Неправда:
А Бонаротти? или это сказка
Тупой, бессмысленной толпы — и не был
Убийцею создатель Ватикана?
1830
М. Ю. Лермонтов
1814 — 1841
КНЯГИНЯ ЛИГОВСКАЯ
Рома н
Глава I
Поди! — поди! раздался крик!
Лушкин
В 1833 году, декабря 21-го дня в 4 часа пополудни по
Вознесенской улице, как обыкновенно, валила толпа на¬
роду, и между прочим шел один молодой чиновник; за¬
метьте день и час, потому что в этот день и в этот час
случилось событие, от которого тянется цепь различных
приключений, постигших всех моих героев и героинь,
историю которых я обещался передать потомству, если
потомство станет читать романы. Итак, по Вознесенской
шел один молодой чиновник, и шел он из департамента,
утомленный однообразной работой и мечтая о награде и
вкусном обеде — ибо все чиновники мечтают! На нем был
234
картуз неопределенной формы и синяя ваточная шинель с
старым бобровым воротником; черты лица его различить
было трудно: причиною тому козырек, воротник и сумер¬
ки; казалось, он не торопился домой, а наслаждался чис¬
тым воздухом морозного вечера, разливавшего сквозь зим¬
нюю мглу розовые лучи свои по кровлям домов, соблазни¬
тельным блистаньем магазинов и кондитерских; порою
подняв глаза кверху с истинно поэтическим умиленьем,
сталкивался он с какой-нибудь розовой шляпкой и, сму¬
тившись, извинялся; коварная розовая шляпка сердилась,
потом заглядывала ему под картуз и, пройдя несколько
шагов, оборачивалась, как будто ожидая вторичного из¬
винения; напрасно! молодой чиновник был совершенно
недогадлив!., но еще чаще он останавливался, чтобы по¬
глазеть сквозь цельные окна магазина или кондитерской,
блистающей чудными огнями и великолепной позолотою;
долго, пристально, с завистью разглядывал различные
предметы — и, опомнившись, с глубоким вздохом и стои¬
ческою твердостью продолжал свой путь; самые же ужас¬
ные мучители его были извозчики,— и он ненавидел
извозчиков: «Барин! куда изволите? прикажете подавать?
подавать-с!* Это была пытка Тантала, и он в душе глубо¬
ко ненавидел извозчиков.
Спустись с Вознесенского моста и собираясь поворотить
направо по канаве, вдруг слышит он крик: «Берегись,
поди!..» Прямо на него летел гнедой рысак; из-за кучера
мелькал белый султан и развевался воротник серой шине¬
ли. Едва он успел поднять глаза, уж одна оглобля была
против его груди, и пар, вылетавший клубами из ноздрей
бегуна, обдал ему лицо; машинально он ухватился руками
за оглоблю и в тот же миг сильным порывом лошади был
отброшен несколько шагов в сторону на тротуар... раздалось
кругом: «Задавил, задавил»,— извозчики погнались за
нарушителем порядка, но белый султан только мелькнул
у них перед глазами и был таков.
Когда чиновник очнулся, боли он нигде не чувствовал,
но колена у него тряслись еще от страха; он встал,
облокотился на перилы канавы, стараясь прийти в себя;
горькие думы овладели его сердцем, и с этой минуты
перенес он всю ненависть, к какой его душа только была
способна, с извозчиков на гнедых рысаков и белые сул¬
таны.
235
Между тем белый султан и гнедой рысак пронеслись
вдоль по каналу, поворотили на Невский, с Невского на
Караванную, оттуда на Симионовский мост, потом направо
по Фонтанке и тут остановились у богатого подъезда, с
навесом и стеклянными дверьми, с медной блестящею об¬
делкой.
— Ну, сударь,— сказал кучер, широкоплечий мужик с
окладистой рыжей бородой,— Васька нынче показал себя!
Надобно заметить, что у кучеров любимая их лошадь
называется всегда Ваською, даже вопреки желанию господ,
наделяющих ее громкими именами Ахилла, Гектора... она
все-таки будет для кучера не Ахел и не Нектор, а Васька.
Офицер слез, потрепал дымящегося рысака по крутой
шее, улыбнулся ему признательно и взошел на блестящую
лестницу; об раздавленном чиновнике не было и помину...
Теперь, когда он снял шинель, закиданную снегом, и взо¬
шел в свой кабинет, мы свободно можем пойти за ним и
описать его наружность — к несчастию, вовсе не привлека¬
тельную; он был небольшого роста, широк в плечах и вооб¬
ще нескладен; казался сильного сложения, неспособного к
чувствительности и раздражению; походка его была не¬
сколько осторожна для кавалериста, жесты его были отры¬
висты, хотя часто они выказывали лень и беззаботное рав¬
нодушие, которое теперь в моде и в духе века — если это
не плеоназм. Но сквозь эту холодную кору прорывалась
часто настоящая природа человека; видно было, что он сле¬
довал не всеобщей моде, а сжимал свои чувства и мысли
из недоверчивости или из гордости. Звуки его голоса были
то густы, то резки, смотря по влиянию текущей минуты;
когда он хотел говорить приятно, то начинал запинаться и
вдруг оканчивал едкой шуткой, чтоб скрыть собственное
смущение,— и в свете утверждали, что язык его зол и опа¬
сен... ибо свет не терпит в кругу своем ничего сильного,
потрясающего, ничего, что бы могло обличить характер и
волю: свету нужны французские водевили и русская покор¬
ность чуждому мнению.
Лицо его смуглое, неправильное, но полное выразительно¬
сти, было бы любопытно для Лафатера1 и его последо¬
1 Иоганн Каспар Лафатер (1741—1801) — швейцарский писатель,
автор популярного а то время сочинения в 10 томах «Искусство познавать
людей по чертам лица».
236
вателей: они прочли бы на нем глубокие следы прошедшего
и чудные обещания будущности... толпа же говорила, что в
его улыбке, в его странно блестящих глазах есть что-то...
В заключение портрета скажу, что он назывался Григо¬
рий Александрович Печорин, а между родными просто
Жорж, на французский лад, и что притом ему было двад¬
цать три года, и что у родителей его было три тысячи
душ в Саратовской, Воронежской и Калужской губер¬
нии,— последнее я прибавляю, чтоб немного скрасить его
наружность во мнении строгих читателей! виноват, забыл
включить, что Жорж был единственный сын, не считая
сестры, шестнадцатилетней девочки, которая была очень
недурна собою и, по словам маменьки (папеньки уж не
было на свете), не нуждалась в приданом и могла занять
высокую степень в обществе с помощию божией, и хоро¬
шенького личика, и блестящего воспитания.
Григорий Александрович, войдя в свой кабинет, пова¬
лился в широкие кресла; лакей взошел и доложил ему,
что, дескать, барыня изволила уехать обедать в гости, а
сестра изволцла уж откушать... «Я обедать не буду,— был
ответ,— я завтракал!..*
Потом взошел мальчик лет тринадцати в красной ка¬
зачьей куртке, быстроглазый, беленький и с виду большой
плут, и подал, не говоря ни слова, визитную карточку:
Печорин небрежно положил ее на стол и спросил, кто
принес.
— Сюда нынче приезжали молодая барыня с мужем,—
отвечал Федька,— и велели эту карточку подать Татьяне
Петровне (так называлась мать Печорина).
— Что ж ты принес ее ко мне?
— Да я думал, что это все равно-с!.. может быть, вам
угодно прочесть?
— То есть тебе хочется узнать, что тут написано.
— Да-с,— эти господа никогда еще у нас не были.
— Я тебя слишком избаловал,— сказал Печорин стро¬
гим голосом,— набей мне трубку.
Но эта визитная карточка, видно, имела свойство воз¬
буждать любопытство... Долго Жорж не решался переме¬
нить удобного положения на широких креслах и протя¬
нуть руку к столу... притом в комнате не было свеч ■— она
озарялась красноватым пламенем камина, а велеть подать
огню и расстроить очаровательный эффект каминного осве-
237
щения ему также не хотелось. Но любопытство превозмог¬
ло, он встал, взял карточку и с каким-то непонятным
волнением ожидания поднес ее к решетке камина; на ней
было напечатано готическими буквами: «князь Степан
Степаныч Лиговской, с княгиней*. Он побледнел, вздрог¬
нул', глаза его сверкнули, и карточка полетела в камин.
Минуты три он ходил взад и вперед по комнате, делая
разные странные движения рукою, разные восклицания,—
то улыбаясь, то хмуря брови; наконец он остановился,
схватил щипцы и бросился вытаскивать карточку из огня:
увы! одна ее половина превратилась в прах, а другая
свернулась, почернела — и на ней едва только можно было
разобрать «Степан Степ...*
Печорин положил эти бренные остатки на стол, сел
опять в свои креслы и закрыл лицо руками,— и хотя я
очень хорошо читаю побуждения души на физиономиях, но
по этой именно причине не могу никак рассказать вам его
мыслей. В таком положении сидел он четверть часа, и
вдруг ему послышался шорох, подобный легким шагам,
шуму платья или движению листа бумаги... хотя он не ве¬
рил привидениям... но вздрогнул, быстро поднял голову —
и увидел перед собою в сумраке что-то белое и, казалось,
воздушное... с минуту он не знал, на что подумать, так
далеко были его мысли... если не от мира, то по крайней
мере от этой комнаты...
— Кто это? — спросил он.
— Я1 — отвечал принужденный контральто — и раздал¬
ся звонкий женский хохот.
— Варенька! какая ты шалунья,
— А ты спал!., ужасно весело!..
— Я бы желал спать. Оно покойнее!..
— Это стыд! отчего нам на балах, в обществах так
скучно!., вы все ищете спокойствия... какие любезные моло¬
дые люди...
— А позвольте спросить,— возразил Жорж, зевая,— из
каких благ мы обязаны забавлять вас...
— Оттого, что мы дамы.
— Поздравляю. Но ведь нам без вас не скучно...
— Я почему знаю!., и что мы станем говорить между
собою?
— Моды, новости... разве мало? поверяйте друг другу
ваши тайны...
238
— Какие тайны? у меня нет тайн... все молодые люди
так несносны...
— Большая часть их не привыкли к женскому обществу.
— Пускай привыкают — они и этого не хотят попробо¬
вать!..
Жорж важно встал и поклонился с насмешливой улыбкой:
— Варвара Александровна, я замечаю, что вы идете
большими шагами в храм просвещения.
Варенька покраснела и надула розовые губки... а брат ее
преспокойно опять опустился в свои кресла. Между тем
подали свеч, и пока Варенька сердится и стучит пальчиком
в окно, я опишу вам комнату, в которой мы находимся.
Она была вместе и кабинет и гостиная и соединялась кори¬
дором с другой частью дома; светло-голубые французские
обои покрывали ее стены... лоснящиеся дубовые двери с
модными ручками и дубовые рамы окон показывали в хо¬
зяине человека порядочного. Драпировка над окнами была
в китайском вкусе, а вечером, или когда солнце ударяло в
стеклы, опускались пунцовые шторы,— противуположность
резкая с цветом горницы, но показывающая какую-то лю¬
бовь к странному, оригинальному. Против окна стоял пись¬
менный стол, покрытый кипою картинок, бумаг, книг, раз¬
ных видов чернильниц и модных мелочей; по одну его сто¬
рону стоял высокий трельяж, увитый непроницаемою
сеткой зеленого плюща, по другую — кресла, на которых
теперь сидел Жорж... На полу под ним разостлан был ши¬
рокий ковер, разрисованный пестрыми арабесками; другой
персидский ковер висел на стене, находящейся против
окон, и на нем развешаны были пистолеты, два турецких
ружья, черкесские шашки и кинжалы, подарки сослужив¬
цев, погулявших когда-то за Балканом...1 на мраморном
камине стояли три алебастровые карикатурки Паганини,
Иванова и Россини...1 2 остальные стены были голые, кругом
1 Речь идет об участии друзей Печорина в русско-турецкой войне
(1828—1829), которая кончилась переходом русской армии через Балкан¬
ские горы. Балкан — Балканы.
2 Паганини Никколо (1782—1840) — знаменитый итальянский скри¬
пач и композитор; Россини Джоаккино (1792—1868) — итальянский
композитор, автор известных и популярных в России опер «Севильский
цирюльник* и «Вильгельм Телль»; Иванов Николай Кузьмич (1810—
1880) — русский певец, пользовавшийся популярностью в России и Запад¬
ной Европе.
239
и вдоль по ним стояли широкие диваны, обитые шерстя¬
ным штофом пунцового цвета; одна-единственная картина
привлекала взоры, она висела над дверьми, ведущими в
спальню; она изображала неизвестное мужское лицо, пи¬
санное неизвестным русским художником, человеком, не
знавшим своего гения и которому никто об нем не позабо¬
тился намекнуть. Картина эта была фантазия, глубокая,
мрачная. Лицо это было написано прямо, безо всякого ис¬
кусственного наклонения или оборота, свет падал сверху,
платье было набросано грубо, темно и безотчетливо,— каза¬
лось, вся мысль художника сосредоточилась в глазах и
улыбке... Голова была больше натуральной величины, воло¬
сы гладко упадали по обеим сторонам лба, который кругло
и сильно выдавался и, казалось, имел в устройстве своем
что-то необыкновенное. Глаза, устремленные вперед, бли¬
стали тем страшным блеском, которым иногда блещут
живые глаза сквозь прорези черной маски; испытующий и
укоризненный луч их, казалось, следовал за вами во все
углы комнаты, и улыбка, растягивая узкие и сжатые губы,
была более презрительная, чем насмешливая; всякий раз,
когда Жорж смотрел на эту голову, он видел в ней новое
выражение; она сделалась его собеседником в минуты оди¬
ночества и мечтания — и он, как партизан Байрона,
назвал ее портретом Лары1. Товарищи, которым он ее с
восторгом показывал, называли ее порядочной картинкой.
Между тем, покуда я описывал кабинет, Варенька по¬
степенно придвигалась к столу, потом подошла ближе к
брату и села против него на стул; в ее голубых глазах
незаметно было ни даже искры минутного гнева, но она не
знала, чем возобновить разговор. Ей попалась под руки
полусгоревшая визитная карточка.
— Что это такое? «Степан Степ...* AI это, верно, у нас
нынче был князь Литовской!., как бы я желала видеть
Верочку! замужем,— она была такая добрая... я вчера слы¬
шала, что они приехали из Москвы!., кто же сжег эту
карточку... Ее бы надо подать маменьке!
— Кажется, я,— отвечал Жорж,— раскуривал трубку!..
— Прекрасно! я бы желала, чтоб Верочка это узнала...
1 Слово «партизан» здесь употреблено в старинном значении — почи¬
татель, сторонник (в данном случае Байрона). Лара— герой одноименной
поэмы Байрона.
240
ей было бы очень приятно!.. Так-то, сударь, ваше сердце
изменчиво!., я ей скажу, скажу — непременно!., впрочем,
нет!., теперь ей, должно быть, все равно!., она ведь за¬
мужем!..
— Ты судишь очень здраво для твоих лет!..— отвечал
ей брат и зевнул, не зная, что прибавить...
— Для моих лет! что я за ребенок! маменька говорит,
что девушка в семнадцать лет так же благоразумна, как
мужчина в двадцать пять.
— Ты очень хорошо делаешь, что слушаешься маменьки.
Эта фраза, по-видимому похожая на похвалу, показалась
насмешкой; таким образом согласие опять расстроилось, и
они замолчали... Мальчик взошел и принес записку: при¬
глашение на бал к барону Р**.
— Какая тоска! — воскликнул Жорж.— Надо ехать.
— Там будет mademoiselle Negouroff!..— возразила иро¬
ническим тоном Варенька.— Она еще вчера об тебе спра¬
шивала!.. какие у нее глаза! прелесть1..
— Как угль, в горниле раскаленный!..
— Однакр сознайся, что глаза чудесные!
— Когда хвалят глаза, то это значит, что остальное ни¬
куда не годится.
— Смейся!., а сам неравнодушен...
— Положим.
— Я и это расскажу Верочке!..
— Давно ли ты уверяла, что я для нее — все равно!..
_ ь
— Поверьте, я лучше этого говорю по-русски — я не мо¬
настырка1.
— О! совсем нет! очень далеко...
Она покраснела и ушла...
Но я вас должен предупредить, что это был на них
черный день... они обыкновенно жили очень дружно, и
особенно Жорж любил сестру самой нежною братскою лю¬
бовью.
Последний намек на mademoiselle Negouroff (так будем
мы ее называть впоследствии) заставил Печорина заду¬
маться; наконец неожиданная мысль прилетела к нему
свыше, он придвинул чернильницу, вынул лист почтовой
1 Т. е. не учились в Институте благородных девиц, который помещался
в Смольном монастыре, где лучше обучали французскому, а не русскому
языку.
241
I
бумаги и стал что-то писать; покуда он писал, само¬
довольная улыбка часто появлялась на лице его, глаза
искрились — одним словом, ему было очень весело, как
человеку, который выдумал что-нибудь необыкновенное.
Кончив писать, он положил бумагу в конверт и надписал:
♦ Милостивой гос. Елизавете Львовне Негуровой в собствен¬
ные руки*; потом кликнул Федьку и велел ему отнесть на
городскую почту — да чтоб никто из людей не видал.
Маленький Меркурий1, гордясь великой доверенностию
господина, стрелой помчался в лавочку, а Печорин велел
закладывать сани и через полчаса уехал в театр; однако в •
этой поездке ему не удалось задавить ни одного чинов¬
ника.
Глава II
Давали Фенеллу1 2 (четвертое представление). В узкой
лазейке, ведущей к кассе, толпилась непроходимая куча
народу... Печорин, который не имел еще билета и был не¬
терпелив, адресовался к одному театральному служителю,
продающему афиши. За пятнадцать рублей достал он
кресло во втором ряду с левой стороны — и с краю: важ¬
ное преимущество для тех, которые берегут свои ноги и
ходят пить чай к Фениксу3. Когда Печорин вошел, увер¬
тюра еще не начиналась и в ложи не все еще съехались;
между прочим, пря^о над ним в бельэтаже была пустая
ложа, возле пустой ложи сидели Негуровы, отец, мать и
дочь; дочка была бы недурна, если б бледность, худоба и
старость, почти общий недостаток петербургских девушек,
не затмевали блеска двух огромных глаз и не разруши-
вали гармонию между чертами довольно правильными и
остроумным выражением. Она поклонилась Печорину до¬
вольно ласково и просияла улыбкой.
♦ Видно, еще письмо не дошло по адресу!» — подумал
1 В греческой мифологии Меркурий — бог торговли, покровитель путе¬
шественников, изображался в крылатых сандалиях. Здесь —посыльный.
2 Опера Обера *Немая из Портичи» шла в сезон 1833—1834 года в
столичном Александрийском театре под названием ♦Фенелла». Лермонтов
любил музыку этой оперы.
3 Т. е. в трактир ♦Феникс», находившийся напротив Александрийского
театра и существовавший с 1832 г.
242
он и стал наводить лорнет на другие ложи: в них он уз¬
нал множество бальных знакомых, с которыми иногда
кланялся, иногда нет; смотря по тому, замечали его или
нет; он не оскорблялся равнодушием света к нему, потому
что оценил свет в настоящую его цену; он знал, что за¬
ставить говорить об себе легко, но знал также, что свет
два раза сряду не занимается одним и тем же лицом; ему
нужны новые кумиры, новые моды, новые романы... вете¬
раны светской славы, как и все другие ветераны, самые
жалкие созданья... В коротком обществе, где умный, раз¬
нообразный разговор заменяет танцы (рауты в сторону),
где говорить можно обо всем, не боясь цензуры тетушек и
не встречая чересчур строгих и неприступных дев,— в та¬
ком кругу он мог бы блистать и даже нравиться, потому
что ум и душа, показываясь наружу, придают чертам
жизнь, игру и заставляют забыть их недостатки; но таких
обществ у нас в России мало, в Петербурге еще меньше,
вопреки тому, что его называют совершенно европейским
городом и владыкой хорошего тона. Замечу мимоходом,
что хороший тон царствует только там, где вы не услы¬
шите ничего лишнего, но увы! друзья мои! зато как мало
вы там и услышите.
На балах Печорин с своею невыгодной наружностью те¬
рялся в толпе зрителей, был или печален, или слишком
зол, потому что самолюбие его страдало. Танцуя редко, он
мог разговаривать только с теми дамами, которые сидели
весь вечер у стенки — ас этими-то именно он никогда не
знакомился... У него прежде было занятие — сатира,— стоя
вне круга мазурки, он разбирал танцующих, и его колкие
замечания очень скоро расходились по зале и потом по
городу; но раз как-то он подслушал в мазурке разговор
одного длинного дипломата с какою-то княжною... Дипло¬
мат под своим именем так и печатал все его остроты, а
княжна из одного приличия не хохотала во все горло;
Печорин вспомнил, что когда он говорил то же самое и го¬
раздо лучше одной из бальных нимф дня три тому назад,
она только пожала плечами и не взяла на себя даже труд
понять его; с этой минуты он стал больше танцевать и
реже говорить умно; и даже ему показалось, что его на¬
чали принимать с большим удовольствием. Одним словом,
он начал постигать, что по коренным законам общества в
танцующем кавалере ума не полагается!
243
Загремела увертюра; все было полно, одна ложа рядом
с ложей Негуровых оставалась пуста и часто привлекала
любопытные взоры Печорина; это ему казалось странно —
и он желал бы очень, наконец, увидеть людей, которые
пропустили увертюру Фенеллы.
Занавес взвился,— и в эту минуту застучали стулья в
пустой ложе; Печорин поднял голову, но мог видеть толь¬
ко пунцовый берет и круглую белую божественную ручку
с божественным лорнетом, небрежно упавшую на малино¬
вый бархат ложи; несколько раз он пробовал следить за
движениями неизвестной, чтоб разглядеть хоть глаз, хоть
щечку; напрасно,— раз он так закинул голову назад, что
мог бы видеть лоб и глаза... но как назло ему огромная
двойная трубка закрыла всю верхнюю часть ее лица. У
него заболела шея, он рассердился и дал себе слово не
смотреть больше на эту проклятую ложу. Первый акт кон¬
чился, Печорин встал и пошел с некоторыми из товари¬
щей к Фениксу, стараясь даже нечаянно не взглянуть на
ненавистную ложу.
Феникс — ресторация весьма примечательная по своему
топографическому положению в отношении к задним
подъездам Александрийского театра. Бывало, когда неук¬
люжие рыдваны, влекомые парою хромых кляч, теснились
возле узких дверей театра и юные нимфы, окутанные гру¬
быми казенными платками, прыгали на скрипучие под¬
ножки, толпа усталых волокит, вооруженных блестящими
лорнетами и еще ярче блистающими взорами, толпились
на крыльце твоем, о Феникс! но скоро промчались эти
буйные дни: и там, где мелькали прежде черные и белые
султаны, там ныне чинно прогуливаются треугольные
шляпы без султанов; великий пример переворотов судьбы
человеческой!
Печорин взошел к Фениксу с одним Преображенским и
другим конноартиллерийским офицером. Он велел подать
чаю и сел с ними подле стола; народу было много всякого;
за тем же столом, где сидел Печорин, сидел также какой-
то молодой человек во фраке, не совсем отлично одетый и
куривший собственные пахитосы к великому соблазну
трактирных служителей. Этот молодой человек был высоко¬
го роста, блондин и удивительно хорош собою; большие
томные голубые глаза, правильный нос, похожий на нос
Аполлона Бельведерского, греческий овал лица и прелест-
244
ные волосы, завитые природою, должны бмли обратить на
него внимание каждого; одни губы его, слишком тонкие
и бледные в сравнении с живостью красок, разлитых по
щекам, мне бы не понравились; по медным пуговицам с
гербами на его фраке можно было отгадать, что он чинов¬
ник, как все молодые люди во фраках в Петербурге. Он
сидел задумавшись и, казалось, не слушал разговора офи¬
церов, которые шутили, смеялись и рассказывали анекдо¬
ты, запивая дым трубки скверным чаем. Между прочим,
стали говорить о лошадях: один артиллерийский поручик
хвастался своим рысаком; начался спор; Печорин k propos1
рассказал, как он сегодня у Вознесенского моста задавил
какого-то франта и умчался от погони... Костюм франта в
измятом картузе был описан, его несчастное положение на
тротуаре также. Смеялись. Когда Печорин кончил, молодой
человек во фраке встал и, протянув руку, чтоб взять шля¬
пу со стола, сдернул на пол поднос с чайником и чашка¬
ми; движение было явно умышленное; все глаза на него
обратились; но взгляд Печорина был дерзче и вопроситель¬
нее других; кровь кинулась в лицо неизвестному госпо¬
дину, он стоял неподвижен и не извинялся — молчание
продолжалось с минуту — сделался кружок, и все предуга¬
дывали историю. Вдруг Печорин опять сел и громко клик¬
нул служителя: «Что стоит посуда?* — ему сказали цену
втрое дороже.
— Этот чиновник так был неловок, что разбил ее,—
продолжал Жорж холодно,— вот деньги,— он бросил деньги
на стол и прибавил: — Скажи ему, что теперь он может от¬
сюда уйти свободно.
Служитель при всех доложил с почтением чиновнику,
что он все получил, и просил на водку!.. Но тот, ничего
не отвечая, скрылся: толпа хохотала ему вослед; офицеры
смеялись еще больше... и хвалили товарища, который так
славно отделал противника, не запутавшись между тем в
историю. О! история у нас вещь ужасная; благородно или
низко вы поступили, правы или нет, могли избежать или
не могли, но ваше имя замешано в историю... все равно,
вы теряете все: расположение общества, карьер, уважение
друзей... попасться в историю! ужаснее этого ничего не
может быть, как бы эта история ни кончилась! Частная
1 Между прочим (фр.).
245
известность уж есть острый нож для общества, вы заста¬
вили об себе говорить два дня. Страдайте ж двадцать лет
за это. Суд общего мнения, везде ошибочный, происходит,
однако, у нас совсем на других основаниях, чем в осталь¬
ной Европе; в Англии, например, банкрутство — бесчестие
неизгладимое,— достаточная причина для самоубийства.
Развратная шалость в Германии закрывает навсегда двери
хорошего общества (о Франции я не говорю: в одном
Париже больше разных общих мнений, чем в целом све¬
те) — а у нас?., объявленный взяточник принимается
везде очень хорошо: его оправдывают фразою: и! кто этого
не делает!.. Трус обласкан везде, потому что он смирный
малый, а замешанный в историю! — о! ему нет пощады:
маменьки говорят об нем: «Бог его знает, какой он чело¬
век»,— и папеньки прибавляют: «Мерзавец!..*
Офицеры без новой тревоги допили свой чай и пошли;
Печорин вышел после всех; на крыльце кто-то его остано¬
вил за руку, примолвив:
— Я имею с вами поговорить!
248
По трепету руки он отгадал, что это его давешний про¬
тивник; нечего делать: не миновать истории.
— Извольте говорить,— отвечал он небрежно,— только
не здесь, на морозе.
— Пойдемте в коридор театра! — возразил чиновник.
Они пошли молча.
Второй акт уже начался: коридоры и широкие лестницы
были пусты; на площадке одной уединенной лестницы, ед¬
ва освещенной далекой лампой, они остановились, и Печо¬
рин, сложив руки на груди, прислонясь к железным пери¬
лам и прищурив глаза, окинул взором противника с ног до
головы и сказал:
— Я вас слушаю!..
— Милостивый государь,— голос чиновника дрожал от
ярости, жилы на лбу его надулись, и губы побледнели,—
милостивый государь!., вы меня обидели! вы меня оскорби¬
ли смертельно.
— Это для меня не секрет,— отвечал Жорж,— и вы
могли объясниться при всех,— я вам отвечал бы то же, что
теперь отвечу... когда ж вам угодно стреляться? нынче?
завтра?., я думаю, что угадал ваше намерение; по крайней
мере, разбитие чашек не было случайностью: вы хотели с
чего-нибудь начать... и начали очень остроумно,— прибавил
он, насмешливо поклонившись...
— Милостивый государь! — отвечал он, задыхаясь,— вы
едва меня сегодня не задавили, да, меня, который перед
вами... и этим хвастаетесь, вам весело! а по какому праву?
потому что у вас есть рысак, белый султан? золотые эполе¬
ты? Разве я не такой же дворянин, как вы? Я беден! да, я
беден! хожу пешком — конечно, после этого я не человек,
не только дворянин! А! вам это весело!., вы думали, что я
буду слушать смиренно дерзости, потому что у меня нет
денег, которые бы я мог бросить на стол... Нет, никогда!
никогда, никогда я вам этого не прощу!..
В эту минуту пламеневшее лицо его было прекрасно,
как буря; Печорин смотрел на него с холодным любопыт¬
ством и, наконец, сказал:
— Ваши рассуждения немножко длинны — назначьте
час — и разойдемтесь: вы так кричите, что разбудите всех
лакеев.— И точно, некоторые из них, спавшие на барских
салопах в коридоре первого яруса, начали поднимать го¬
ловы...
247
— Какое дело мне до них! пускай весь мир меня слу¬
шает!..
— Я не этого мнения... Если угодно, завтра в восемь ча¬
сов я вас жду с секундантом.
Печорин сказал свой адрес...
— Драться! я вас понимаю! насмерть драться!., и вы
думаете, что я буду достаточно вознагражден, когда всажу
вам в сердце свинцовый шарик!.. Прекрасное утешение!.,
нет, я б желал, чтоб вы жили вечно и чтоб я мог вечно
мстить вам. Драться! нет! тут успех слишком неверен...
— В таком случае ступайте домой, выпейте стакан воды
и ложитесь спать,— возразил Печорин, пожав плечами, и
хотел идти.
— Нет, постойте,— сказал чиновник, придя несколько в
себя,— и выслушайте меня!., вы думаете, что я трус? как
будто храбрость не может существовать без вывески шпор
или эполетов?.. Поверьте, что я меньше дорожу жизнью и
будущностью, чем вы! Моя жизнь горька, будущности у
меня нет... я беден, так беден, что хожу в стулья1; я не мо¬
гу раз в год бросить пять рублей для своего удовольствия,
я живу жалованьем, без друзей, без родных — у меня одна
мать, старушка... я все для нее: я ее провидение и подпо¬
ра... она для меня: и друзья и семейство; с тех пор как
живу, я еще никого не любил, кроме ее: потеряв меня, су¬
дарь, она либо умрет от печали, либо умрет с голоду...— он
остановился, глаза его налились слезами и кровью...— И
вы думали, что я с вами буду драться?..
— Чего ж, наконец, вы от меня хотите? — сказал Печо¬
рин нетерпеливо.
— Я хотел вас заставить раскаяться.
— Вы, кажется, забыли, что не я начал ссору.
— А разве задавить человека ничего — шутка — потеха!
— Я вам обещаюсь высечь моего кучера...
— О, вы меня выведете из терпения!..
— Что ж? мы тогда будем стреляться!
Чиновник не отвечал, он закрыл лицо руками, грудь
его волновалась, в его отрывистых словах проглядывало от¬
чаяние, казалось, он рыдал, и, наконец, он воскликнул:
«Нет, не могу, не погублю ее!..» — и убежал.
Печорин с сожалением посмотрел ему вслед и пошел в
1 Т. е. покупаю более дешевые места в театре — за креслами.
248
кресла: второй акт Фенеллы уж подходил к концу...
Артиллерист и преображенец, сидевшие с другого края, не
заметили его отсутствия.
Глава III
Почтенные читатели, вы все видели сто раз Фенеллу,
вы все с громом вызывали Новицкую и Голланда1,— и
поэтому я перескачу через остальные три акта и подыму
свой занавес в ту самую минуту, как опустился занавес
Александрийского театра; замечу только, что Печорин мало
занимался пьесою, был рассеян и забыл даже об интересной
ложе, на которую он дал себе слово не смотреть.
Шумною и довольною толпою зрители спускались по
извилистым лестницам к подъезду... внизу раздавался крик
жандармов и лакеев; дамы, закутавшись и прижавшись к
стенам и заслоняемые медвежьими шубами мужей и папе¬
нек от дерзких взоров молодежи, дрожали от холоду — и
улыбались знакомым. Офицеры и штатские франты с лор¬
нетами ходили взад и вперед, стучали одни саблями и
шпорами, другие калошами. Дамы высокого тона составля¬
ли особую группу на нижних ступенях парадной лестницы,
смеялись, говорили громко и наводили золотые лорнеты на
дам без тона, обыкновенных русских дворянок,— и одни
другим тайно завидовали: необыкновенные красоте обыкно¬
венных, обыкновенные, увы! гордости и блеску необыкно¬
венных.
У тех и у других были свои кавалеры; у первых почти¬
тельные и важные, у вторых услужливые и порой нелов¬
кие!.. в середине же теснился кружок людей, не светских,
не знакомых ни с теми, ни с другими,— кружок зрителей.
Купцы и простой народ проходили другими дверями. Это
была миньятюрная картина всего петербургского общества.
Печорин, закутанный в шинель и надвинув на глаза
шляпу, старался продраться к дверям. Он поравнялся с Ли¬
заветою Николавной Негуровой; на выразительную улыбку
1 Балерина Мария Новицкая, исполнявшая роль немой рыбачки
Фенеллы, пользовалась шумным успехом, как и Голланд (тенор)— ар¬
тист немецкого оперного театра, исполнявший партию Фиорелло (брата
Фенеллы).
249
отвечал сухим поклоном и хотел продолжать свой путь, но
был задержан следующим вопросом:
— Отчего вы так серьезны, monsieur George?1 вы недо¬
вольны спектаклем?
— Напротив, я во все горло вызывал Голланда!..
— Не правда ли, что Новицкая очень мила!..
— Ваша правда.
— Вы от нее в восторге?
— Я очень редко бываю в восторге.
— Вы этим никого не ободряете! — сказала она с доса¬
дою и стараясь иронически улыбнуться.
— Я не знаю никого, кто бы нуждался в моем ободре¬
нии!..— отвечал Печорин небрежно.— И притом восторг
есть что-то такое детское...
— Ваши мысли и слова удивительно подвержены пере¬
мене... давно ли...
— Право...
Печорин не слушал, его глаза старались проникнуть пест¬
рую стену шуб, салопов, шляп... ему показалось, что там, за
колонною, мелькнуло лицо ему знакомое, особенно знако¬
мое... в эту минуту жандарм крикнул и долговязый лакей
повторил за ним: «Карета князя Лиговскова!..* С отчаян¬
ными усилиями расталкивая толпу, Печорин бросился к
дверям... перед ним человека за четыре мелькнул розовый
салоп, шаркнули ботинки... лакей подсадил розовый салоп в
блестящий купе, потом вскарабкалась в него медвежья
шуба,— дверцы хлопнули,— «на Морскую1 пошел!..* Ин¬
тересную карету заменила другая, может быть не менее
интересная — только не для Печорина. Он стоял как вкопан¬
ный!.. мучительная мысль сверлила его мозг: эта ложа, на
которую он дал себе слово не смотреть... Княгиня сидела в
ней, ее розовая ручка покоилась на малиновом бархате; ее
глаза, может быть, часто покоились на нем, а он даже и не
подумал обернуться, магнетическая сила взгляда любимой
женщины не подействовала на его бычачьи нервы — о,
бешенство! он себе этого никогда не простит! Раздосадован¬
ный, он пошел по тротуару, отыскал свои сани, разбудил
толчком кучера, который лежал свернувшись, покрытый
медвежьего полостью, и отправился домой. А мы обратимся
к Лизавете Николавне Негуровой и последуем за нею.
1 Господин Жорж (фр-)-
250
Когда она села в карету, то отец ее начал длинную дис¬
сертацию насчет молодых людей нынешнего века.
— Вот, например, Печорин,— говорил он,— нет того,
чтоб искать во мне или в Катеньке (Катенька его жена,
пятидесяти пяти лет), нет, и смотреть не хочет!., как бы¬
вало в наше время: влюбится молодой человек, старается
угодить родителям, всей родне... а не то, чтоб все по уг¬
лам с дочкой перешептываться да глазки делать... что это
нынче, страм смотреть!., и девушки не те стали!., бывало,
слово лишнее услышат — покраснеют, да и баста, уж от
них не добьешься ответа... а ты, матушка, двадцати пяти
лет девка, так на шею и вешаешься... замуж захотелось!..
Лизавета Николавна хотела отвечать, слезы навернулись
у нее на глазах... и она не могла произнесть ни слова;
Катерина Ивановна за нее заступилась!..
— Уж ты всегда на нее нападаешь... понапрасну!.. Что
ж делать, когда молодые люди не женятся... надо самой не
упускать случая!.. Печорин жених богатый... хорошей
фамилии — чем не муж? ведь не век же сидеть дома... сла¬
ва богу — чтр мне ее наряды-то стоят... а ты свое: замуж
хочешь, замуж хочешь?., да кабы замуж не выходили, так
что бы было...— и прочее.
Эти разговоры повторялись в том или другом виде вся¬
кий раз, когда мать, отец и дочь оставались втроем... дочь
молчала, а что происходило в ее сердце в эти минуты,
один бог знает.
Приехали домой. Катерина Ивановна с ворчливым суп¬
ругом отправились в свою комнату, а дочка в свою. Роди¬
тели ее принадлежали и к старому и к новому веку; преж¬
ние понятия, полузабытые, полустертые новыми впечатле¬
ниями жизни петербургской, влиянием общества, в котором
Николай Петрович по чину своему должен был находиться,
проявлялись только в минуты досады или во время спора;
они казались ему сильнейшими аргументами, ибо он пом¬
нил их грозное действие на собственный ум, во дни его
молодости; Катерина Ивановна была дама не глупая, по
словам чиновников, служивших в канцелярии ее мужа;
женщина хитрая и лукавая во мнении других старух;
добрая, доверчивая и слепая маменька для бальной молоде¬
жи... истинного ее характера я еще не разгадал; описывая,
я только буду стараться соединить и выразить вместе все
три вышесказанных мнения... и если выйдет портрет по-
251
хож, то обещаюсь идти пешком в Невский монастырь1...—
слушать певчих!..
Лизавета же Николавна... о! знак восклицания... пого¬
дите!.. теперь она взошла в свою спальню и кликнула
горничную Марфушу — толстую, рябую девицу!., дурной
знак!., я бы не желал, чтоб у моей жены или невесты была
толстая и рябая горничная!., терпеть не могу толстых и
рябых горничных, с головой, вымазанной чухонским маслом
или приглаженной квасом, от которого волосы слипаются и
рыжеют, с руками шероховатыми, как вчерашний решетный
хлеб, с сонными глазами, с ногами, хлопающими в баш¬
маках без ленточек, тяжелой походкой и (что всего хуже)
четвероугольной талией, облепленной пестрым домашним
платьем, которое внизу уже, чем вверху... Такая горничная,
сидя за работой в задней комнате порядочного дома, подобна
крокодилу на дне светлого американского колодца... такая
горничная, как сальное пятно, проглядывающее сквозь све¬
жие узоры перекрашенного платья, приводит ум в печальное
сомнение насчет домашнего образа жизни господ... о любез¬
ные друзья, не дай бог вам влюбиться в девушку, у которой
такая горничная, если вы разделяете мои мнения — то оча¬
рование ваше погибло навеки.
Лизавета Николавна велела горничной снять с себя чул¬
ки и башмаки и расшнуровать корсет, а сама, сев на пос¬
тель, сбросила небрежно головной убор на туалет, черные
ее волосы упали на плеча; но я не продолжаю описания:
никому не интересно любоваться поблекшими прелестями,
худощавой ножкой, жилистой шеею и сухими плечами, на
которых обозначались красные рубцы от узкого платья,
всякий, вероятно, на подобные вещи довольно насмотрелся.
Лизавета Николавна легла в постель, поставила возле себя
на столик свечу и раскрыла какой-то французский роман;
Марфуша вышла... тишина воцарилась в комнате... книга
выпала из рук печальной девушки, она вздохнула и пре¬
далась размышлениям.
Конечно, ни одна отцветшая красавица не поверяла мне
дум и чувств, волновавших ее грудь после длинного бала
или вечеринки, когда в одинокой своей комнате она припо¬
минала все свое прошедшее, пересчитывала все любовные
1 Т. е. в Александро-Невскую лавру, располагавшуюся по тем временам
на окраине столицы.
252
объяснения, которые некогда выслушала с притворной
холодностью, притворной улыбкой или с истинным наслаж¬
дением и которые не имели для нее других следствий,
кроме лишних десяти строк в альбоме или мстительной
эпиграммы отвергнутого обожателя, брошенной мимоходом
позади ее стула во время длинной мазурки. Но я догадыва¬
юсь, что эти размышления должны быть тяжелы, несносны
для самолюбия и сердца — если оно налицо имеется, ибо
натуральная история нынче обогатилась новым классом
очень милых и красивых существ — именно классом жен¬
щин без сердца.
Чтоб легче угадать, об чем Лизавета Николавна изволила
думать, я принужден, к моему великому сожалению, расска¬
зать вам некоторые частности ее жизни... тем более что для
объяснения следующих происшествий это необходимо.
Она родилась в Петербурге и никогда не выезжала из
Петербурга — правда, один раз на два месяца в Ревель на
воды... но вы сами знаете, что Ревель не Россия, и потому
направление ее петербургского воспитания не получило
никакого изменения; у нас в России несколько вывелись из
моды французские мадамы, а в Петербурге их вовсе не
держат... Англичанку нанимать ее родители были не в
силах... англичанки дороги — немку взять было также не¬
ловко: бог знает какая попадется: здесь так много всяких...
Елизавета Николавна осталась вовсе без мадамы — по-
французски она выучилась от маменьки, а больше от гос¬
тей, потому что с самого детства она проводила дни свои в
гостиной, сидя возле маменьки и слушая всякую всячину...
Когда ей исполнилось тринадцать лет, взяли учителя по
билетам1: в год она кончила курс французского языка... и
началось ее светское воспитание. В комнате ее стоял рояль,
но никто не слыхал, чтоб она играла... танцевать она выу¬
чилась на детских балах... романы она начала читать, как
только перестала учить склады... и читала их удивительно
скоро... Между тем отец ее получил порядочное наследство,
вслед за ним хорошее место — и стал жить открытее...
Пятнадцати лет ее стали вывозить, выдавая за семнадцати¬
летнюю, и до двадцати пяти лет условный этот возраст не
изменялся... Семнадцать лет точка замерзания; они растя-
1 Система оплаты домашних учителей не за каждый урок, а по нако¬
пившимся талонам.
253
гиваются сколько угодно, как резиновые помочи. Лизавета
Николавна была недурна и очень интересна: бледность и
худоба интересны... потому что француженки бледны, а ан¬
гличанки худощавы... надобно заметить, что прелесть блед¬
ности и худобы существует только в дамском воображении
и что здешние мужчины только из угождения потакают их
мнению, чтоб чем-нибудь отклонить упреки в невежливости
и так называемой «казармности*.
При первом вступлении Лизаветы Николавны на паркет
гостиных у нее нашлись поклонники. Это все были люди,
всегда аплодирующие новому водевилю, скачущие слушать
новую певицу, читающие только новые книги. Их замени¬
ли другие: эти волочились за нею, чтоб возбудить ревность
в остывающей любовнице или чтоб кольнуть самолюбие
жестокой красоты,— после этих явился третий род обожате¬
лей: люди, которые влюблялись от нечего делать, чтоб при¬
ятно провести вечер, ибо Лизавета Николавна приобрела
навык светского разговора и была очень любезна, несколь¬
ко насмешлива, несколько мечтательна... Некоторые из
этих волокит влюбились не на шутку и требовали ее руки:
но ей хотелось попробовать лестную роль непреклонной... и
к тому же они все были прескучные: им отказали... один с
отчаяния долго был болен, другие скоро утешились... между
тем время шло; она сделалась опытной и бойкой девою,
смотрела на всех в лорнет, обращалась очень смело, не
краснела от двусмысленной речи или взора — и вокруг нее
стали увиваться розовые юноши, пробующие свои силы в
словесной перестрелке и посвящавшие ей первые свои опы¬
ты страстного красноречия, — увы, на этих было еще мень¬
ше надежды, чем на всех прежних; она с досадою и вместе
тайным удовольствием убивала их надежды, останавливала
едкой насмешкой разливы красноречия — и вскоре они уве¬
рились, что она непобедимая и чудная женщина; вздыхаю¬
щий рой разлетелся в разные стороны... и, наконец, для
Лизаветы Николавны наступил период самый мучительный
и опасный сердцу отцветающей женщины...
Она была в тех летах, когда еще волочиться за нею бы¬
ло не совестно, а влюбиться в нее стало трудно; в тех
летах, когда какой-нибудь ветреный или беспечный франт
не почитает уже за грех уверять шутя в глубокой страсти,
чтобы после так, для смеху, скомпрометировать девушку в
глазах подруг ее, думая этим придать себе более весу... уве-
254
рить всех, что она от него без памяти, и стараться пока¬
зать, что он ее жалеет, что он не знает, как от нее отде¬
латься... говорит ей нежности шепотом, а вслух колкости...
бедная, предчувствуя, что это ее последний обожатель, без
любви, из одного самолюбия старается удержать шалуна
как можно долее у ног своих... напрасно: она более и более
запутывается,— и наконец... увы... за этим периодом ос¬
таются только мечты о муже, каком-нибудь муже... одни
мечты.
Лизавета Николавна вступила в этот период, но послед¬
ний удар нанес ей не беспечный шалун и не бездушный
франт; вот как это случилось.
Полтора года тому назад Печорин был еще в свете че¬
ловек довольно новый: ему надобно было, чтоб поддержать
себя, приобрести то, что некоторые называют светскою
известностью, то есть прослыть человеком, который может
делать зло, когда ему вздумается; несколько времени он
напрасно искал себе пьедестала1, вставши на который, он
бы мог заставить толпу взглянуть на себя; сделаться лю¬
бовником известной красавицы было бы слишком трудно
для начинающего, а скомпрометировать девушку молодую
и невинную он бы не решился, и потому он избрал своим
орудием Лизавету Николавну, которая не была ни то, ни
другое. Как быть? в нашем бедном обществе фраза: он
погубил столько-то репутаций — значит почти: он выиграл
столько-то сражений.
Лизавета Николавна и он были давно знакомы. Они
кланялись. Составив план свой, Печорин отправился на
один бал, где должен был с нею встретиться. Он наблюдал
за нею пристально и заметил, что никто ее не пригласил
на мазурку: знак был подан музыкантам начинать, кавале¬
ры шумели стульями, устанавливая их в кружок. Лизавета
Николавна отправилась в уборную, чтобы скрыть свою до¬
саду: Печорин дожидался ее у дверей. Когда она возвра¬
щалась в залу, начиналась уже вторая фигура: Печорин
торопливо подошел к ней.
— Где вы скрывались,— сказал он,— я искал вас вез¬
де — приготовил даже стулья: так я сильно надеялся, что
вы мне не откажете.
1 Выражение того времени, означавшее сделать карьеру (в романе —
приобрести нужную репутацию) с помощью женщины.
255
— Как вы самоуверенны.
И неожиданное удовольствие вспыхнуло в ее глазах.
— Однако ж вы меня не накажете слишком строго за
эту самоуверенность?
Она не отвечала и последовала за ним.
Разговор их продолжался во время всего танца, блистая
шутками, эпиграммами, касаясь до всего, даже любовной
метафизики. Печорин не щадил ни одной из ее молодых и
свежих соперниц. За ужином он сел возле нее, разговор по¬
двигался все далее и далее, так что, наконец, он чуть-чуть
ей не сказал, что обожает ее до безумия (разумеется, дву¬
смысленным образом). Огромный шаг был сделан, и он воз¬
вратился домой довольный своим вечером.
Несколько недель сряду после этого они встречались на
разных вечерах; разумеется, он неутомимо искал этих
встреч, а она, по крайней мере, их не избегала. Одним сло¬
вом, он пошел по следам древних волокит и действовал по
форме, классически. Скоро все стали замечать их постоянное
влечение друг к другу, как явление новое и совершенно
оригинальное в нашем холодном обществе. Печорин избегал
нескромных вопросов, но зато действовал весьма открыто.
Лизавета Николавна была также этим очень довольна,
потому что надеялась завлечь его дальше и дальше и потом,
как говорили наши матушки, женить его на себе. Ее роди¬
тели, не имея еще об нем никакого мнения, так, безо всяких
видов пригласили, однако же, его посещать свой дом, чтоб
узнать его короче. Многие уже стали над ним подсмеивать
как над будущим женихом, добрые приятели стали угова¬
ривать его, отклонять от безрассудного поступка, который
ему не входил и в голову. Йз этого всего он заключил, что
минута решительного кризиса наступила.
Был блестящий бал у барона ***. Печорин, по обыкнове¬
нию, танцевал первую кадриль с Елизаветою Николавною.
— Как хороша сегодня меньшая Р**,— заметила Елиза¬
вета Николавна.
Печорин навел лорнет на молодую красавицу, долго
смотрел молча и, наконец, отвечал:
— Да, она прекрасна. С каким вкусом перевиты эти
пунцовые цветы в ее густых, русых локонах; я непременно
дал себе слово танцевать с нею сегодня, именно потому что
она вам нравится; не правда ли, я очень догадлив, когда
хочу вам сделать удовольствие.
256
— О, без сомнения, вы очень любезны,— отвечала она,
вспыхнув.
В эту минуту музыка остановилась, первая кадриль кон¬
чилась, и Печорин очень вежливо раскланялся. Остальную
часть вечера он или танцевал с Р**, или стоял возле ее сту¬
ла, старался говорить как можно больше и казаться как
можно довольнее, хотя, между нами, девица Р** была очень
проста и почти его не слушала; но так как он говорил очень
много, то она заключила, что Печорин — кавалер очень лю¬
безный. После мазурки она подошла к Елизавете Николав-
не, и та ее спросила с ироническою улыбкою:
— Как вам кажется ваш постоянный нынешний ка¬
валер?
— II est tres aimable1,— отвечала Р.
Это был жестокий удар для Елизаветы Николавны, кото¬
рая почувствовала, что лишается своего последнего кавалера,
ибо остальные молодые люди, видя, что Печорин занимается
ею исключительно, совершенно ее оставили.
И точно, с этого дня Печорин стал с нею рассеяннее, хо¬
лоднее, явно старался ей делать те мелкие неприятности,
которые замечаются всеми и за которые между тем невоз-
1 Он очень любезен (фр-)-
9 Литература 9 кл.
257
можно требовать удовлетворения. Говоря с другими девуш¬
ками, он выражался об ней с оскорбительным сожалением,
тогда как она, напротив, вследствие плохого расчета, же¬
лая кольнуть его самолюбие, поверяла своим подругам под
печатью строжайшей тайны свою чистейшую, искренней¬
шую любовь. Но напрасно, он только наслаждался излиш¬
ним торжеством, а она, уверяя других, мало-помалу сама
уверилась, что его точно любит. Родители ее, более прони¬
цательные в качестве беспристрастных зрителей, стали ее
укорять, говоря: «Вот, матушка, целый год пропустила
даром, отказала жениху с двадцатью тысячами доходу,
правда, что он стар и в параличе, да что нынешние моло¬
дые люди! Хорош твой Печорин, мы заранее знали, что он
на тебе не женится, да и мать не позволит ему жениться!
что ж вышло? он же над тобой и насмехается*.
Разумеется, подобные слова не успокоят ни уязвленного
самолюбия, ни обманутого сердца. Лизавета Никол авна
чувствовала их истину, но эта истина была уже для нее не
нова. Кто долго преследовал какую-нибудь цель, много для
нее пожертвовал, тому трудно от нее отступиться, а если
к этой цели примыкают последние надежды увядающей
молодости, то невозможно. В таком положении мы остави¬
ли Лизавету Николавну, приехавшую из театра, лежащую
на постеле с книжкою в руках — и с мыслями, бродящими
в минувшем и в будущем.
Наскучив пробегать глазами десять раз одну и ту же
страницу, она нетерпеливо бросила книгу на столик и
вдруг приметила письмо с адресом на ее имя и с штемпе¬
лем городской почты.
Какое-то внутреннее чувство шептало ей не распечаты¬
вать таинственный конверт, но любопытство превозмогло,
конверт сорван дрожащими руками, свеча придвинута, и
глаза ее жадно пробегают первые строки. Письмо было
написано приметно искаженным почерком, как будто боя¬
лись, что самые буквы изменят тайне. Вместо подписи име¬
ни внизу рисовалась какая-то египетская каракула, очень
похожая на пятна, видимые в луне, которым многие про¬
столюдины придают какое-то символическое значение. Вот
письмо от слова до слова:
«Милостивая государыня!
Вы меня не знаете, я вас знаю: мы встречаемся часто,
258
история вашей жизни так же мне знакома, как моя за¬
писная книжка, а вы моего имени никогда не слыхали. Я
принимаю в вас участие именно потому, что вы никогда
на меня не обращали внимания, и притом я нынче очень
доволен собою и намерен сделать доброе дело. Мне извест¬
но, что Печорин вам нравится, что вы всячески думаете
снова возжечь в нем чувства, которые ему никогда не
снились, он с вами пошутил — он недостоин вас: он
любит другую, все ваши старания послужат только вашей
гибели, свет и так указывает на вас пальцами, скоро он
совсем от вас отворотится. Никакая личная выгода не
заставила меня подавать вам такие неосторожные и сме¬
лые советы. И чтобы вы более убедились в моем бескоры¬
стии, то я клянусь вам, что вы никогда не узнаете моего
имени.
Вследствие чего остаюсь
ваш покорнейший слуга:
Каракула».
От такого письма с другою сделалась бы истерика, но
удар, поразив Лизавету Николавну в глубину сердца, не
подействовал на ее нервы, она только побледнела, торопли¬
во сожгла письмо и сдула на пол легкий его пепел.
Потом она погасила свечу и обернулась к стене; каза¬
лось, она плакала, но так тихо, так тихо, что если б вы
стояли у ее изголовья, то подумали бы, что она спит по¬
койно и безмятежно.
На другой день она встала бледнее обыкновенного, в де¬
сять часов вышла в гостиную, разливала сама чай, по
обыкновению. Когда убрали со стола, отец ее уехал к долж¬
ности, мать села за работу, она пошла в свою комнату:
проходя через залу, ей встретился лакей.
— Куда ты идешь? — спросила она.
— Доложить-с.
— О ком?
— Вот тот-с... офицер... Господин Печорин...
— Где он?
— У крыльца остановился.
Лизавета Николавна покраснела, потом снова побледне¬
ла и... потом отрывисто сказала лакею:
— Скажи ему, что дома никого нет. И когда он еще
259
приедет,— прибавила она, как бы с трудом выговаривая
последнюю фразу,— то не принимать!
Лакей поклонился и ушел, а она опрометью бросилась в
свою комнату.
Глава IV
Получив такой решительный отказ, Печорин, как вы
сами можете догадаться, не удивился; он приготовился к
такой развязке и даже желал ее. Он отправился на Морскую,
сани его быстро скользили по сыпучему снегу; утро было
туманное и обещало близкую оттепель. Многие жители Пе¬
тербурга, проведшие детство в другом климате, подвержены
странному влиянию здешнего неба. Какое-то печальное рав¬
нодушие, подобное тому, с каким наше северное солнце
отворачивается от неблагодарной здешней земли, закрадыва¬
ется в душу, приводит в оцепенение все жизненные органы.
В эту минуту сердце не способно к энтузиазму, ум к раз¬
мышлению. В подобном расположении находился Печорин.
Неожиданный успех увенчал его легкомысленное предприя¬
тие, и он даже не обрадовался. Чрез несколько минут он
должен был увидеться с женщиною, которая была постоян¬
ною его мечтою в продолжение нескольких лет, с которою он
был связан прошедшим, для которой был готов отдать свою
будущность — и сердце его не трепетало от нетерпения,
страха, надежды. Какое-то болезненное замирание, какая-то
мутность и неподвижность мыслей, которые, подобно тяже¬
лым облакам, осаждали ум его, предвещали они близкую бу¬
рю душевную. Вспоминая прежнюю пылкость, он внутренно
досадовал на теперешнее свое спокойствие.
Вот сани его остановились перед одним домом; он вы¬
шел и взялся за ручку двери, но прежде чем он отворил
ее, минувшее, как сон, проскользнуло в его воображении и
различные чувства внезапно, шумно пробудились в душе
его. Он сам испугался громкого биения сердца своего, как
пугаются сонные жители города при звуке ночного набата.
Какие были его намерения, опасения и надежды, известно
только богу, но, по-видимому, он готов был сделать реши¬
тельный шаг, дать новое направление своей жизни. Нако¬
нец, дверь отворилась, и он медленно взошел по широкой
лестнице. На вопрос швейцара, кого ему угодно, он отвечал
вопросом, дома ли княгиня Вера Дмитревна.
260
— Князь Степан Степанович у себя-с.
— А княгиня? — повторил нетерпеливо Печорин.
— Княгиня также-с.
Печорин сказал швейцару свою фамилию, и тот пошел
доложить.
Сквозь полураскрытую в залу дверь Печорин бросил лю¬
бопытный взгляд, стараясь сколько-нибудь по убранству
комнат угадать хотя слабый оттенок семейной жизни хозя¬
ев, но увы! в столице все залы схожи между собою, как все
улыбки и все приветствия. Один только кабинет иногда мо¬
жет разоблачить домашние тайны, но кабинет так же не¬
проницаем для посторонних посетителей, как сердце; одна¬
ко же краткий разговор с швейцаром позволил догадаться
Печорину, что главное лицо в доме был князь. «Странно,—
подумал он.— Она вышла замуж за старого, неприятного и
обыкновенного человека, вероятно для того, чтоб делать
свою волю, и что же, — если я отгадал правду, если она
добровольно переменила одно рабство на другое, то какая
же у нее была цель? Какая причина?., но нет, любить она
его не может, за это я ручаюсь головой».
В эту минуту швейцар взошел и торжественно произнес:
— Пожалуйте, князь в гостиной.
Медленными шагами Печорин прошел через зал, взор его
затуманился, кровь прилила к сердцу. Он чувствовал, что
побледнел, когда перешел через порог гостиной. Молодая
женщина в утреннем атласном капоте и блондовом чепце си¬
дела небрежно на диване; возле нее на креслах в мундирном
фраке сидел какой-то толстый, лысый господин с огромными
глазами, налитыми кровью, и бесконечно широкой улыбкой;
у окна стоял другой в сюртуке, довольно сухощавый, с воло¬
сами, обстриженными под гребенку, с обвислыми щеками и
довольно неблагородным выражением лица, он просматривал
газеты и даже не обернулся, когда взошел молодой офицер.
Это был сам князь Степан Степанович.
Молодая женщина поспешно встала, обратясь к Печори¬
ну с каким-то очень неясным приветствием, потом подо¬
шла к князю и сказала ему:
— Mon ami1, вот господин Печорин, он старинный зна¬
комый нашего семейства... Monsieur Печорин, рекомендую
вам моего мужа.
1 Мой друг (фр.).
261
Князь бросил газеты на окно, раскланялся, хотел что-то
сказать, но из уст его вышли только отрывистые слова:
— Конечно... мне очень приятно... семейство жены
моей... что вы так любезны... я поставил себе за долг... ва¬
ша матушка такая почтенная дама — я имел честь быть
вчерась у нее с женой.
— Матушка с сестрой хотела сама быть у вас сегодни,
но она немного нездорова и поручила мне засвидетельство¬
вать вам свое почтение.
Печорин сам не знал, что говорил. Опомнившись и ду¬
мая, что он сказал глупость, он принял какой-то холодный
принужденный вид. Княгине показалось, вероятно, что
этой фразой он хотел объяснить свой визит, как будто бы
невольный. Выражение лица ее также сделалось так же
принужденно. Она подозревала намерение упрекнуть, щеки
ее готовы были вспыхнуть, но она быстро отвернулась, ска¬
зала что-то толстому господину, тот захохотал и громко
произнес: «О да!* Потом она пригласила Печорина сесть,
заняла сама прежнее место, а князь взял опять в руки
свои газеты.
Княгиня Вера Дмитревна была женщина двадцати двух
лет, среднего женского роста, блондинка с черными глаза¬
ми, что придавало лицу ее какую-то оригинальную пре¬
лесть и таким образом, резко отличая ее от других жен¬
щин, уничтожало сравнения, которые, может быть, были
бы не в ее пользу. Она была не красавица, хотя черты ее
были довольно правильны. Овал лица совершенно аттиче¬
ский и прозрачность кожи необыкновенна. Беспрерывная
изменчивость ее физиономии, по-видимому, несообразная с
чертами несколько резкими, мешала ей нравиться всем и
нравиться во всякое время, но зато человек, привыкший
следить эти мгновенные перемены, мог бы открыть в них
редкую пылкость души и постоянную раздражительность
нерв, обещающую столько наслаждений догадливому любов¬
нику. Ее стан был гибок, движения медленны, походка
ровная. Видя ее в первый раз, вы бы сказали, если вы
опытный наблюдатель, что это женщина с характером
твердым, решительным, холодным, верующая в собственное
убеждение, готовая принесть счастие в жертву правилам,
но не молве. Увидавши же ее в минуту страсти и волне¬
ния, вы сказали бы совсем другое — или, скорее, не знали
бы вовсе, что сказать.
262
Несколько минут Печорин и она сидели друг против
друга в молчании, затруднительном для обоих. Толстый
господин, который был по какому-то случаю барон, вос¬
пользовался этим промежутком времени, чтоб объяснить
подробно свои родственные связи с прусским посланником.
Княгиня разными вопросами очень ловко заставляла баро¬
на еще более растягивать речь свою; Жорж, пристально
устремив глаза на Веру Дмитревну, старался, но тщетно,
угадать ее тайные мысли; он видел ясно, что она не в
своей тарелке, озабочена, взволнована. Ее глаза то тускне¬
ли, то блистали, губы то улыбались, то сжимались; щеки
краснели и бледнели попеременно; но какал причина этому
беспокойству?., может быть, домашняя сцена, до него слу¬
чившаяся, потому что князь явно был не в духе, может
быть, радость и смущение воскресающей или только вновь
пробуждающейся любви к нему, может быть, неприятное
чувство при встрече с человеком, который знал некоторые
тайны ее жизни и сердца, который имел право и, может
быть, готов был ее упрекнуть...
Печорин, не привыкший толковать женские взгляды и
чувства в свою пользу, остановился на последнем предполо¬
жении... из гордости он решился показать, что, подобно ей,
забыл прошедшее и радуется ее счастью... Но невольно в
его словах звучало оскорбленное самолюбие; когда он заго¬
ворил, то княгиня вдруг отвернулась от барона... и тот ос¬
тался с отверстым ртом, готовясь произнести самое важное
и убедительнейшее заключение своих доказательств.
— Княгиня,— сказал Жорж...— извините, я еще не поз¬
дравил вас... с княжеским титулом!., поверьте, однако, что
я с этим намерением спешил иметь честь вас увидеть... но
когда взошел сюда... то происшедшая в вас перемена так
меня поразила, что признаюсь... забыл долг вежливости...
— Я постарела, не правда ли,— отвечала Вера, накло¬
нив голову к правому плечу.
— О! вы шутите! разве в счастии стареют... напротив,
вы пополнели, вы...
— Конечно, я очень счастлива,— прервала его княгиня.
— Это молва всеобщая: многие молодые девушки вам
завидуют... впрочем, вы так благоразумны, что не могли
не сделать такого достойного выбора... весь свет восхища¬
ется любезностию, умом и талантом вашего супруга...
(барон сделал утвердительный знак головой),— княгиня
263
чуть-чуть не улыбнулась, потом вдруг досада изобразилась
на ее лице.
— Я вам отплачу комплиментом за комплимент,
monsieur Печорин... вы также переменились к лучшему.
— Как быть? время всесильно... даже наши одежды,
подобно нам самим, подвержены чудным изменениям — вы
теперь носите блондовый чепчик, я вместо фрака москов¬
ского недоросля или студентского сюртука ношу мундир с
эполетами... Вероятно, от этого я имею счастие вам нра¬
виться больше, чем прежде... вы теперь так привыкли к
блеску!
Княгиня хотела отмстить за эпиграмму.
— Прекрасно! — воскликнула она,— вы отгадали... а
точно, нам, бедным москвитянкам, гвардейский мундир
истинная диковинка!..— Она насмешливо улыбнулась, ба¬
рон захохотал, и Печорин на него взбесился.
— У вас такой усердный союзник, княгиня,— сказал
он,— что я должен признаться побежденным. Я уверен, что
барон при данном знаке готов меня сокрушить всей своей
тяжестью.
Барон плохо понимал по-русски, хотя родился в России;
он захохотал пуще прежнего, думая, что это комплимент,
относящийся к нему вместе с Верою Дмитревной. Печорин
пожал плечами; и разговор снова остановился. К счастию,
князь подошел, преважно держа в руке газеты.
— Вот это до тебя касается,— сказал он жене,— новый
магазин на днях открыт на Невском. Я покажу вам,— ска¬
зал он, обращаясь к гостям,— петербургский гостинец, кото¬
рый я вчера купил жене: все говорят, что серьги самые мод¬
ные, а жена говорит, что нет, как будут по вашему вкусу?
Он пошел в другую комнату и принес сафьянную коро¬
бочку. Часто повторяемое князем слово жена как-то грубо
и неприятно отзывалось в ушах Печорина; он с первого
слова узнал в князе человека недалекого, а теперь убедил¬
ся, что он даже человек не светский. Серьги переходили из
рук в руки, барон произнес над ними несколько протяж¬
ных восклицаний, Печорин после него стал машинально их
рассматривать.
— А как вы думаете,— спросил князь Степан Степа-
ныч, спрятавшись в галстух и одной рукой вытаскивая
накрахмаленный воротничок,— сколько я за них заплатил,
отгадайте!
264
Серьги по большей мере стоили восемьдесят рублей, а
были заплочены семьдесят пять, Печорин нарочно сказал
сто пятьдесят. Это озадачило князя. Он ничего не отвечал,
стыдясь сказать правду, и сел на канапе, очень немилос¬
тиво поглядывая на Печорина. Разговор сделался общим
разменом городских новостей, московских известий: князь,
несколько развеселившись, объявил очень откровенно, что
если б не тяжебное дело, то никак бы не оставил Москвы
и Английского клуба, прибавляя, что здешний Английский
клуб ничто перед московским. Наконец, Печорин встал,
раскланялся и дошел уже до двери, как вдруг княгиня
вскочила с своего места и убедительно просила его не поза¬
быть поцеловать за нее милую Вареньку сто раз, тысячу
раз. Печорину хотелось ей заметить, что он не может пере¬
давать словесных поцелуев, но ему было не до шутки, и он
очень важно опять поклонился. Княгиня улыбнулась ему
той ничего не выражающей улыбкою, которая разливается
на устах танцовщицы, оканчивающей пируэт.
С горьким предчувствием он вышел из комнаты: пройдя
залу, обернулся, княгиня стояла в дверях, неподвижно
смотрела ему вослед; заметив его движение, она исчезла.
«Странно,— подумал Печорин, садясь в сани,— было
время, когда я читал на лице ее все движенья мысли так
же безошибочно, как собственную рукопись, а теперь я ее
не понимаю, совершенно не понимаю*.
Глава V
До девятнадцатилетнего возраста Печорин жил в Моск¬
ве. С детских лет он таскался из одного пансиона в другой
и, наконец, увенчал свои странствования вступлением в
университет, согласно воле своей премудрой маменьки. Он
получил такую охоту к перемене мест, что если бы жил в
Германии, то сделался бы странствующим студентом. Но
скажите ради бога, какая есть возможность в России сде¬
латься бродягой повелителю трех тысяч душ и племяннику
двадцати тысяч московских тетушек! Итак, все его путеше¬
ствия ограничивались поездками с толпою таких же него¬
дяев1, как он, в Петровский, в Сокольники и Марьину ро-
1 Слово «негодяй» в ту пору означало «бездельник», «повеса».
265
щу. Можете вообразить, что они не брали с собою тетрадей
и книг, чтоб не казаться педантами. Приятели Печорина,
которых число было, впрочем, не очень велико, были всё
молодые люди, которые встречались с ним в обществе, ибо
и в то время студенты были почти единственными кавале¬
рами московских красавиц, вздыхавших невольно по эполе¬
там и аксельбантам, не догадываясь, что в наш век эти
блестящие вывески утратили свое прежнее значение.
Печорин с товарищами являлся также на всех гуляньях.
Держась под руки, они прохаживались между вереницами
карет к великому соблазну квартальных. Встретив одного
из этих молодых людей, можно было, закрывши глаза,
держать пари, что сейчас явятся и остальные. В Москве,
где прозвания еще в моде, прозвали их la bande joyeuse1.
Приближалось для Печорина время экзамена: он в про¬
должение года почти не ходил на лекции и намеревался те¬
перь пожертвовать несколько ночей науке и одним прыжком
догнать товарищей; вдруг явилось обстоятельство, которое
помешало ему исполнить это геройское намерение. У матери
Печорина Татьяны Петровны бывали детские вечера для
маленькой дочери; на эти вечера съезжались и взрослые
барышни и переспелые девы, жадные до всяких возможных
вечеров. Дети ложились спать в десять часов, их сменяли на
паркете большие. На эти вечера являлись часто отец и дочь
P-вы. Они были старинные знакомые Татьяны Петровны и
даже несколько ей сродни. Дочь этого господина Р** на¬
зывалась тогда просто Верочка. Жорж, привыкнув видеться
с нею часто, не находил в ней ничего особенного, она же
избегала его разговора. Раз собралась большая компания
ехать в Симонов монастырь ко всенощной молиться, слушать
певчих и гулять. Это было весною; уселись в длинные ли¬
нии, запряженные каждая в шесть лошадей, и тронулись с
Арбата веселым караваном. Солнце склонялось к Воробьевым
горам, и вечер был в самом деле прекрасен.
По какому-то случаю Жоржу пришлось сидеть рядом с
Верочкою, он этим был сначала недоволен: ее семнадца¬
тилетняя свежесть и скромность казались ему верными
признаками холодности и чересчур приторной сердечной
невинности; кто из нас в девятнадцать лет не бросался
очертя голову вослед отцветающим кокеткам, которых сло¬
1 Веселая шайка (фр.)-
266
ва и взгляды полны обещаний и души которых подобны
выкрашенным гробам притчи. Наружность их — блеск оча¬
ровательный, внутри смерть и прах.
Выехав уже за город, когда растворенный воздух вечера
освежил веселых путешественников, Жорж разговорился с
своей соседкою. Разговор ее был прост, жив и довольно сво¬
боден. Она была несколько мечтательна, но не старалась
этого выказывать, напротив — стыдилась этого, как сла¬
бости. Суждения Жоржа в то время были резки, полны
противуречий, хотя оригинальны, как вообще суждения
молодых людей, воспитанных в Москве и привыкших без
принуждения постороннего развивать свои мысли.
Наконец, приехали в монастырь. До всенощной ходили
осматривать стены, кладбище; лазили на площадку запад¬
ной башни, ту самую, откуда в древние времена наши
предки следили движения, и последний Новик открыл так
поздно имя свое, и судьбу свою, и свое изгнанническое
имя1. Жорж не отставал от Верочки, потому что неловко
было бы уйти, не кончив разговора, а разговор был такого
рода, что мог продолжиться до бесконечности. Он и продол¬
жался все время всенощной, исключая тех минут, когда
дивный хор монахов и голос отца Виктора погружал их в
безмолвное умиление. Но зато после этих минут разгоря¬
ченное воображение и чувства, взволнованные звуками,
давали новую пищу для мыслей и слов. После всенощной
опять гуляли и возвратились в город тем же порядком,
очень поздно. Жорж весь следующий день думал об этом
вечере, потом поехал к Р-вым, чтоб поговорить об нем и
передать свои впечатления той, с которой он их разделял.
Визиты делались чаще и продолжительнее, по короткости
обоих домов они не могли обратить на себя никакого подо¬
зрения; так прошел целый месяц, и они убедились оба, что
влюблены друг в друга до безумия. В их лета, когда
страсть есть наслаждение, без примеси забот, страха и рас¬
каяния, очень легко убедиться во всем.
У Жоржа была богатая тетушка, которая в той же
степени была родня и Р-вым. Тетушка пригласила оба се¬
мейства погостить к себе в Подмосковную недели на две,
1 Речь идет о герое романа Лажечникова «Последний Новик* (1831 —
1833). В допетровское время «новиками* называли детей дворянских,
которые начинали службу при дворе без определенных обязанностей.
267
дом у нее был огромный, сады большие,— одним словом,
все удобства. Частые прогулки сблизили еще более Жоржа
с Верочкой; несмотря на толпу мадамов и детей тетушки,
они как-то всегда находили средство быть вдвоем: средство,
впрочем, очень легкое, если обоим этого хочется.
Между тем в университете шел экзамен. Жорж туда не
явился; разумеется, он не получил аттестата, но о будущем
он не заботился и уверил мать, что экзамен отложен еще
на три недели и что он все знает. Вечерние прогулки име¬
ли необходимым следствием объяснение, потом клятвы в
верности; наконец, когда двухнедельный срок кончился,
надобно было возвращаться в Москву. Накануне рокового
дня (это было вечером) оба стояли на балконе; они стояли
вдвоем — какой-то невидимый демон сблизил их уста и
руки в безмолвное пожатие, в безмолвный поцелуй!.. Они
испугались самих себя: и хотя Жорж рано с помощью то¬
варищей вступил на соблазнительное поприще разврата...
но честь невинной девушки была еще для него святыней.
На другой день, садясь в экипажи, они раскланялись
по-прежнему очень учтиво, но Верочка покраснела, и глаза
ее блистали.
Обман Жоржа открылся, как скоро приехали в Москву,
отчаяние Татьяны Петровны было ужасно, брань ее неисто¬
щима. Жорж с покорностью и молча выслушал все как
стоик; но гроза невидимая сбиралась над ним. В комитете
дядюшек и тетушек было положено, что его надобно отпра¬
вить в Петербург и отдать в Юнкерскую школу: другого
спасения они для него не видали — там, говорили они, его
прошколят и выучат дисциплине.
В это время открылась Польская кампания, вся моло¬
дежь спешила определяться в полки; вступать в школу бы¬
ло для Жоржа невыгодно, потому что юнкера второго клас¬
са не должны были идти в поход. Он почти на коленях
выпросил у матери позволение вступить в Н... гусарский
полк, стоявший недалеко от Москвы. После многого пла-
канья и оханья получил он ее благословение, но самое
трудное оставалось ему еще сделать: надобно было объявить
об этом Верочке. Он был так еще невинен душою, что
боялся убить ее неожиданным известием. Однако ж она
выслушала его молча и устремила на него укоризненный
взгляд, не веря, чтоб какие бы то ни было обстоятельства
268
могли его заставить разлучиться с нею: клятва и обещания
ее успокоили.
Чрез несколько дней Жорж приехал к Р-вым, чтоб
окончательно проститься. Верочка была очень бледна, он
посидел недолго в гостиной, когда же вышел, то она, про¬
бежав чрез другие двери, встретила его в зале. Она сама
схватила его за руку, крепко ее сжала и произнесла невер¬
ным голосом: «Я никогда не буду принадлежать другому*.
Бедная, она дрожала всем телом. Эти ощущения были для
нее так новы, она так боялась потерять друга, она так
была уверена в собственном сердце. Напечатлев жаркий по¬
целуй на холодном девственном челе ее, Жорж посадил ее
на стул, опрометью сбежал с лестницы и поскакал домой.
Вечером пришел лакей от Р** к Татьяне Петровне просить
склянку с какими-то каплями и спирту, потому что,
дескать, барышня очень нездорова и раза три была без па¬
мяти. Это был ужасный удар для Жоржа, он целую ночь
не спал, чем свет сел в дорожную коляску и отправился в
свой полк.
До сих пор, любезные читатели, вы видели, что любовь
моих героев не выходила из общих правил всех романов и
всякой начинающейся любви. Но зато впоследствии — о!
впоследствии вы увидите и услышите чудные вещи.
Печорин в продолжение кампании отличался, как отли¬
чается всякий русский офицер, дрался храбро, как всякий
русский солдат, любезничал с многими паннами, но мину¬
ты последнего расставанья и милый образ Верочки посто¬
янно тревожили его воображение. Чудное дело! Он уехал с
твердым намерением ее забыть, а вышло наоборот (что поч¬
ти всегда и выходит в таких случаях). Впрочем, Печорин
имел самый несчастный нрав: впечатления, сначала легкие,
постепенно врезывались в его ум все глубже и глубже, так
что впоследствии эта любовь приобрела над его сердцем
право давности, священнейшее из всех прав человечества.
После взятия Варшавы1 он был переведен в гвардию,
мать его с сестрою переехали жить в Петербург, Варенька
привезла ему поклон от своей милой Верочки, как она ее
называла,— ничего больше, как поклон. Печорина это
огорчило — он тогда еще не понимал женщин. Тайная до¬
сада была одна из причин, по которым он стал волочиться
за Лизаветой Николавной; слухи об этом, вероятно, дошли
до Верочки. Через полтора года он узнал, что она вышла
замуж; через два года приехала в Петербург уже не Вероч¬
ка, а княгиня Литовская и князь Степан Степаныч.
Тут, кажется, мы остановились в предыдущей главе.
Глава VI
Дни через три после того, как Печорин был у князя,
Татьяна Петровна пригласила несколько человек знакомых
и родных отобедать. Степан Степаныч с супругою был, ра¬
зумеется, в числе.
Печорин сидел в своем кабинете и хотел уже одеваться,
1 Русские войска заняли Варшаву 8 сентября 1831 года.
270
чтоб выйти в гостиную, когда взошел к нему артиллерий¬
ский офицер.
— А, Браницкий,— воскликнул Печорин,— я очень рад,
что ты так кстати заехал, ты непременно будешь у нас
обедать. Вообрази, у нас ныне полон дом молодых деву¬
шек, и я один отдан им на жертву; ты всех их знаешь,
сделай одолжение — останься обедать!
— Ты так убедительно просишь,— отвечал Браниц¬
кий,— как будто предчувствуешь отказ.
— Нет, ты не смеешь отказаться,— сказал Печорин; он
кликнул человека и велел отпустить сани Браницкого домой.
Дальнейший разговор их я не передаю, потому что он
был бессвязан и пуст, как разговоры всех молодых людей,
которым нечего делать. И в самом деле, скажите, об чем
могут говорить молодые люди? запас новостей скоро ис¬
тощается, в политику благоразумие мешает пускаться, об
службе и так слишком много толкуют на службе, а жен¬
щины в наш варварский век утратили вполовину прежнее
всеобщее свое влияние. Влюбиться кажется уже стыдно,
говорить об этом смешно.
Когда несколько гостей съехалось, Печорин и Браниц¬
кий вошли в гостиную. Там на трех столах играли в вист.
Покуда маменьки считали козыри, дочки, усевшись вкруг
небольшого столика, разговаривали о последнем бале, о но¬
вых модах. Офицеры подошли к ним, Браницкий искусно
оживил непринужденной болтовней их небольшой кружок,
Печорин был рассеян. Он давно заметил, что Браницкий
ухаживал за его сестрой и, не входя в рассмотрение даль¬
нейших следствий, не тревожил приятеля наблюдением, а
сестру нескромными вопросами. Вареньке казалось очень
приятно, что такой ловкий молодой человек приметно
отличает ее от других, ее, которая даже еще не выезжает.
Мало-помалу гости съезжались. Князь Литовской и
княгиня приехали одни из последних. Варенька бросилась
навстречу своей старой приятельнице, княгиня поцеловала
ее с видом покровительства. Вскоре сели за стол.
Столовая была роскошно убранная комната, увешанная
картинами в огромных золотых рамах: их темная и ста¬
ринная живопись находилась в резкой противуположности
с украшениями комнаты, легкими, как все, что в новей¬
шем вкусе. Действующие лица этих картин — одни полу-
нагие, другие живописно завернутые в греческие мантии
271
или одетые в испанские костюмы — в широкополых шля¬
пах с перьями, с прорезными рукавами, пышными ман¬
жетами. Брошенные на этот холст рукою художника в
самые блестящие минуты их мифологической или феодаль¬
ной жизни, казалось, строго смотрели на действующих
лиц этой комнаты, озаренных сотнею свеч, не помышляю¬
щих о будущем, еще менее о прошедшем, съехавшихся на
пышный обед, не столько для того, чтобы насладиться
дарами роскоши, но одни — чтоб удовлетворить тщеславию
ума, тщеславию богатства, другие — из любопытства, из
приличий или для каких-либо других сокровенных целей.
В одежде этих людей, так чинно сидевших вокруг длин¬
ного стола, уставленного серебром и фарфором, так же как
в их понятиях, были перемешаны все века. В одеждах их
встречались глубочайшая древность с самой последней вы¬
думкой парижской модистки, греческие прически, увитые
гирляндами из поддельных цветов, готические серьги, ев¬
рейские тюрбаны, далее волосы, вздернутые кверху а 1а
chinoise1, букли a la Sevigne1 2, пышные платья наподобие
фижм, рукава, чрезвычайно широкие или чрезвычайно
узкие. У мужчин прически & la jeune France3, k la
Russe4, a la moyen age5, & la Titus6, гладкие подбородки,
усы, испаньолки, бакенбарды и даже бороды; кстати было
бы тут привести стих Пушкина «Какая смесь одежд и
лиц!». Понятия же этого общества были такая путаница,
которую я не берусь объяснить.
Печорину пришлось сидеть наискось противу княгини
Веры Дмитревны, сосед его по левую руку был какой-то
рыжий господин, увешанный крестами, который ездил к
ним в дом только на званые обеды, по правую же сторону
Печорина сидела дама лет тридцати, чрезвычайно свежая
и моложавая, в малиновом токе7, с перьями, и с гордым
1 По-китайски (фр.).
2 Как у госпожи Севинье (фр.). Маркиза де Севиньи (1626—1696) про¬
славилась своими письмами к дочери, которые были изданы после ее смер¬
ти, в 1726 г. Тогда же вошла в моду прическа, которую носила маркиза:
обруч стягивал волосы на темени, а лицо обрамляли длинные букли.
3 Во вкусе молодой Франции (фр.).
4 По-русски (фр.).
5 По-средневековому (фр.).
6 Как у Тита (фр.).
7 Шапочка в форме берета.
272
видом, потому что она слыла неприступною добродетелью.
Из этого мы видим, что Печорин как хозяин избрал самое
дурное место за столом.
Возле Веры Дмитревны сидела по одну сторону старуш¬
ка, разряженная как кукла, с седыми бровями и черными
пуклями, по другую — дипломат, длинный и бледный,
причесанный a la Ruase и говоривший по-русски хуже
всякого француза. После второго блюда разговор начал
оживляться.
— Так как вы недавно в Петербурге,— говорил дипло¬
мат княгине,— то, вероятно, не успели еще вкусить и
постигнуть все прелести здешней жизни. Эти здания,
которые с первого взгляда вас только удивляют как все
великое, со временем сделаются для вас бесценны, когда
вы вспомните, что здесь развилось и выросло наше про¬
свещение, и когда увидите, что оно в них уживается лег¬
ко и приятно. Всякий русский должен любить Петербург:
здесь все, что есть лучшего русской молодежи, как бы
нарочно собралось, чтоб подать дружескую руку Европе.
Москва только великолепный памятник, пышная и без¬
молвная гробница минувшего, здесь жизнь, здесь наши
надежды...
Так высокопарно и мудрено говорил худощавый дипло¬
мат, который имел претензию быть великим патриотом.
Княгиня улыбнулась и отвечала рассеянно:
— Может быть, со временем я полюблю и Петербург,
но мы, женщины, так легко предаемся привычкам сердца
и так мало думаем, к сожалению, о всеобщем просвеще¬
нии, о славе государства! Я люблю Москву; с воспомина¬
нием об ней связана память о таком счастливом времени!
А здесь, здесь все так холодно, так мертво... О, это не мое
мнение... это мнение здешних жителей. Говорят, что, въе¬
хавши раз в петербургскую заставу, люди меняются совер¬
шенно.
Эти слова она сказала, улыбаясь дипломату и взглянув
на Печорина.
Дипломат взбеленился.
— Какие ужасные клеветы про наш милый город,—
воскликнул он,— а все это старая сплетница Москва, кото¬
рая из зависти клевещет на молодую свою соперницу.
При слове «старая сплетница» разряженная старушка
затрясла головой и чуть-чуть не подавилась спаржею.
273
— Чтоб решить наш спор,— продолжал дипломат,— вы¬
беремте посредника, княгиня: вот хоть Григория Александ¬
ровича, он очень прилежно слушал наш разговор. Как вы
думаете об этом? Monsieur Печорин, скажите по совести и
не принесите меня в жертву учтивости. Вы одобряете мой
выбор, княгиня?
— Вы выбрали судью довольно строгого,— отвечала она.
— Как быть, наш брат всегда наблюдает свои выгоды,—
возразил дипломат с самодовольной улыбкою.— Monsieur
Печорин, извольте же решить.
— Мне очень жаль,— сказал Печорин,— что вы ошиб¬
лись в своем выборе. Из всего вашего спора я слышал
только то, что сказала княгиня.
Лицо дипломата вытянулось.
— Однако ж,— сказал он,— Москве или Петербургу от¬
дадите вы преимущество?
— Москва моя родина,— отвечал Печорин, стараясь от
делаться.
— Однако ж — которая...— дипломат настаивал с упор¬
ством.
— Я думаю,— прервал его Печорин,— что ни здания,
ни просвещение, ни старина не имеют влияния на счастие
и веселость. А меняются люди за петербургской заставой и
за московским шлагбаумом потому, что, если б люди не
менялись, было бы очень скучно.
— После такого решения, княгиня,— сказал дипло¬
мат,— я уступаю свое дипломатическое звание господину
Печорину. Он увернулся от решительного ответа, как Та-
лейран или Меттерних1.
— Григорий Александрович,— возразила княгиня,— не
увлекается страстью или пристрастием, он следует одному
холодному рассудку.
— Это правда,— отвечал Печорин,— я теперь стал взве¬
шивать слова свои и рассчитывать поступки, следуя при¬
меру других. Когда я увлекался чувством и воображением,
надо мною смеялись и пользовались моим простосердечи¬
ем, но кто же в своей жизни не делал глупостей! И кто
не раскаивался! Теперь по чести я готов пожертвовать
самою чистейшею, самою воздушной любовью для трех
1 Речь идет о двух известных дипломатах и государственных деятелях —
французе Талейране (1754—1839) и австрийце Меттернихе (1773 —1859).
274
тысяч душ с винокуренным заводом и для какого-нибудь
графского герба на дверцах кареты! Надобно пользоваться
случаем, такие вещи не падают с неба! Не правда ли? —
Этот неожиданный вопрос был сделан даме в малиновом
берете.
Молчаливая добродетель пробудилась при этом неожи¬
данном вопросе, и страусовые перья заколыхались на бере¬
те. Она не могла тотчас ответить, потому что ее невинные
зубки жевали кусок рябчика с самым добродетельным
старанием: все с терпением молча ожидали ее ответа. Нако¬
нец, она открыла уста и важно молвила:
— Ко мне ли ваш вопрос относится?
— Если вы позволите,— отвечал Печорин.
— Не хотите ли вы разделить со мною вашу роль по¬
средника и судьи?
— Я б желал вам передать ее совсем.
— Ах, избавьте!
В эту минуту ей подали какое-то жирное блюдо, она по¬
ложила себе на тарелку и продолжала:
— Вот адресуйтесь к княгине, она, я думаю, гораздо
лучше может судить о любви и об графском или княже¬
ском титуле.
— Я бы желал слышать ваше мнение,— сказал Печо¬
рин,— и решился победить вашу скромность упрямством.
— Вы не первые, и вам это не удастся,— сказала она с
презрительной улыбкой.— Притом я не имею никакого
мнения о любви.
— Помилуйте! в ваши лета не иметь никакого мнения о
таком важном предмете для всякой женщины.
Добродетель обиделась.
— То есть я слишком стара,— воскликнула она, по¬
краснев.
— Напротив, я хотел сказать, что вы еще так молоды...
— Слава богу, я уж не ребенок... вы оправдались очень
неудачно.
— Что делать! — я вижу, что увеличил единицею не¬
сметное число несчастных, которые вам напрасно стараются
понравиться...
Она от него отвернулась, а он чуть не засмеялся вслух.
— Кто эта дама? — шепотом спросил у него рыжий гос¬
подин с крестами.
— Баронесса Штраль,— отвечал Печорин.
275
— А-а! — сделал рыжий господин.
— Вы, конечно, об ней много слыхали?
— Нет-с, ничего формально.
— Она уморила двух мужей,— продолжал Печорин,—
теперь за третьим, который, верно, ее переживет.
— Ого! — сказал рыжий господин и продолжал уписы¬
вать соус, унизанный трюфелями.
Таким образом, разговор прекратился, но дипломат взял
на себя труд возобновить его.
— Если вы любите искусства,— сказал он, обращаясь к
княгине,— то я могу вам сказать весьма приятную новость:
картина Брюллова «Последний день Помпеи» едет в Петер¬
бург1. Про нее кричала вся Италия, французы ее разбра¬
нили. Теперь любопытно знать, куда склонится русская
публика, на сторону истинного вкуса или на сторону моды.
Княгиня ничего не отвечала, она была в рассеянности —
глаза ее бродили без цели вдоль по стенам комнаты, и сло¬
во «картина* только заставило их остановиться на изобра¬
жении какой-то испанской сцены, висевшей противу нее.
Это была старинная картина, довольно посредственная, но
получившая ценность оттого, что краски ее полиняли и
лак растрескался. На ней были изображены три фигуры:
старый и седой мужчина, сидя на бархатных креслах, об¬
нимал одною рукою молодую женщину, в другой держал
он бокал с вином, он приближал свои румяные губы к
нежной щеке этой женщины и проливал вино ей на
платье. Она, как бы нехотя повинуясь его грубым ласкам,
перегнувшись через ручку кресел и облокотись на его пле¬
чо, отворачивалась в сторону, прижимая палец к устам и
устремив глаза на полуотворенную дверь, из-за которой во
мраке сверкали два яркие глаза и кинжал.
Княгиня несколько минут со вниманием смотрела на эту
картину и, наконец, попросила дипломата объяснить ее со¬
держание.
Дипломат вынул из-за галстуха лорнет, прищурился,
наводил его в разных направлениях на темный холст и за¬
ключил тем, что это должна быть копия с Рембранта или
Мюрилла.
1 Картину К. П. Брюллова (1799—1852) доставили в Петербург из Ита¬
лии в конце июля 1834 года. О том, что ее везут, сообщает дипломат в
декабре 1833 года.
К7П
— Впрочем,— прибавил он,— хозяин ее должен лучше
знать, что она изображает.
— Я не хочу вторично затруднять Григория Александ¬
ровича разрешениями вопросов,— сказала Вера Дмитревна
и опять устремила глаза на картину.
— Сюжет ее очень прост,— сказал Печорин, не дожи¬
даясь, чтобы его просили,— здесь изображена женщина,
которая оставила и обманула любовника для того, чтобы
удобнее обманывать богатого и глупого старика. В эту
минуту она, кажется, что-то у него выпрашивает и удер¬
живает бешенство любовника ложными обещаниями. Когда
она выманит искусственным поцелуем все, что ей хочется,
она сама откроет дверь и будет хладнокровною свидетель¬
ницею убийства.
— Ах, это ужасно! — воскликнула княгиня.
— Может быть, я ошибаюсь, дав такой смысл этому
изображению,— продолжал Печорин,— мое истолкование
совершенно произвольное.
— Неужели вы думаете, что подобное коварство может
существовать в сердце женщины?
— Княгиня,— отвечал Печорин сухо,— я прежде имел
глупость думать, что можно понимать женское сердце. По¬
следние случаи моей жизни меня убедили в противном, и
поэтому я не могу решительно ответить на ваш вопрос.
Княгиня покраснела, дипломат обратил на нее испыту¬
ющий взор и стал что-то чертить вилкою на дне своей
тарелки. Дама в малиновом берете была как на иголках,
слыша такие ужасы, и старалась отодвинуть свой стул от
Печорина, а рыжий господин с крестами значительно
улыбнулся и проглотил три трюфели разом.
Остальное время обеда дипломат и Печорин молчали,
княгиня завела разговор с старушкою, добродетель горячо
об чем-то спорила с своей соседкой с правой стороны, ры¬
жий господин ел.
За десертом, когда подали шампанское, Печорин, под¬
няв бокал, оборотился к княгине:
— Так как я не имел счастия быть на вашей свадьбе,
то позвольте поздравить вас теперь.
Она посмотрела на него с удивлением и ничего не отве¬
чала. Тайное страдание изображалось на ее лице, столь
изменчивом, рука ее, державшая стакан с водою, дрожа¬
ла... Печорин все это видел, и нечто похожее на раскаяние
277
закралось в грудь его: за что он ее мучил? с какой целью?
какую пользу могло ему принесть это мелочное мщение?.,
он себе в этом не мог дать подробного отчета.
Вскоре стулья зашумели: встали изо стола и пошли в
приемные комнаты... лакеи на серебряных подносах стали
разносить кофе. Некоторые мужчины, не игравшие в
вист,— и в их числе князь Степан Степаныч,— пошли в
кабинет Печорина курить трубки, а княгиня под предло¬
гом, что у нее развились локоны, удалилась в комнату
Вареньки.
Она притворила за собою двери, бросилась в широкие
кресла; неизъяснимое чувство стеснило ее грудь, слезы на¬
бежали на ресницы, стали капать чаще и чаще на ее раз¬
горевшиеся ланиты, и она плакала, горько плакала, поку¬
да ей не пришло в мысль, что с красными глазами неловко
будет показаться в гостиную. Тогда она встала, подошла к
зеркалу, осушила глаза, натерла виски одеколоном и духа¬
ми, которые в цветных и граненых скляночках стояли на
туалете. По временам она еще всхлипывала, и грудь ее
подымалась высоко, но это были последние волны, забытые
на гладком море пролетевшим ураганом.
Об чем же она плакала? — спрашиваете вы, и я вас
спрошу, об чем женщины не плачут: слезы их оружие на-
падательное и оборонительное. Досада, радость, бессильная
ненависть, бессильная любовь имеют у них одно выраже¬
ние: Вера Дмитревна сама не могла дать отчета, какое из
этих чувств было главною причиною ее слез. Слова Печори¬
на глубоко ее оскорбили, но странно, она его за это не воз¬
ненавидела. Может быть, если б в его упреке проглядывало
сожаление о минувшем, желание ей снова нравиться, она
бы сумела отвечать ему колкой насмешкой и равнодушием,
но, казалось, в нем было оскорблено одно самолюбие, а не
сердце, самая слабая часть мужчины, подобная пятке
Ахиллеса, и по этой причине оно в этом сражении остава¬
лось вне ее выстрелов. Казалось, Печорин гордо вызывал
на бой ее ненависть, чтобы увериться, так же ли она будет
недолговременна, как любовь ее,— и он достиг своей цели.
Ее чувства взволновались, ее мысли смутились, первое
впечатление было сильное, а от первого впечатления за¬
висело все остальное: он это знал и знал также, что самая
ненависть ближе к любви, нежели равнодушие.
278
Княгиня уже собиралась возвратиться в гостиную, как
вдруг дверь легонько скрыпнула и взошла Варенька.
— Я тебя искала, chkre amie1,— воскликнула она,— ты,
кажется, нездорова...
Вера Дмитревна томно улыбнулась и сказала:
— У меня болит голова, там так жарко...
— Я за столом часто на тебя взглядывала,— продолжа¬
ла Варенька,— ты все время молчала, мне досадно было,
что я не села возле тебя, тогда, может быть, тебе не было
так скучно.
— Мне вовсе но было скучно,— отвечала княгиня, горь¬
ко улыбнувшись,— Григорий Александрович был очень лю¬
безен.
— Послушай, мой ангел, я не хочу, чтоб ты называла
брата Григорий Александрович: Григорий Александрович —
это так важно, точно вы будто вчерась токмо познакоми¬
лись. Отчего не называть его просто Жорж, как прежде, он
такой добрый.
1 Милый друг (фр )-
279
— О, я этого последнего достоинства в нем ныне не за¬
метила, он мне ныне наговорил таких вещей, которые б
другая ему никогда не простила.
Вера Дмитревна почувствовала, что проговорилась, но
успокоилась тем, что Варенька, ветреная девочка, не обра¬
тит внимания на ее последние слова или скоро позабудет
их. Вера Дмитревна, к несчастию ее, была одна из тех
женщин, которые обыкновенно осторожнее и скромнее дру¬
гих, но в минуты страсти проговариваются.
Поправя свои локоны перед зеркалом, она взяла под ру¬
ку Вареньку, и обе возвратились в гостиную, а мы пойдем
в кабинет Печорина, где собралось несколько молодых лю¬
дей и где князь Степан Степаныч с цигаркою в зубах
тщетно старался вмешиваться в их разговор. Он не знал ни
одной петербургской актрисы, не знал ключа ни одной
городской интриги и, как приезжий из другого города, не
мог рассказать ни одной интересной новости. Женившись
на молодой женщине, он старался казаться молодым назло
подставным зубам и некоторым морщинам. В продолжение
всей своей молодости этот человек не пристрастился ни к
чему: ни к женщинам, ни к вину, ни к картам, ни к
почестям, и со всем тем, в угодность товарищей и друзей,
напивался очень часто, влюблялся раза три из угождения в
женщин, которые хотели ему нравиться, проиграл однажды
тридцать тысяч, когда была мода проигрываться, убил свое
здоровье на службе потому, что начальникам это было при¬
ятно. Будучи эгоист в высшей степени, он, однако, слыл
всегда добрым малым, готовым на всякие услуги, женился
же он потому, что всем родным этого хотелось. Теперь он
сидел против камина, куря цигарку, и допивая кофе, и
внимательно слушая разговор двух молодых людей, стояв¬
ших против него. Один из них был артиллерийский офицер
Браницкий, другой статский. Этот последний был одно из
характеристических лиц петербургского общества.
Он был порядочного роста и так худ, что английского
покроя фрак висел на плечах его как на вешалке, жесткий
атласный галету х подпирал его угловатый подбородок.
Рот его, лишенный губ, походил на отверстие, прорезанное
перочинным ножичком в картонной маске, щеки его, впа¬
лые и смугловатые, местами были испещрены мелкими
ямочками, следами разрушительной оспы. Нос его был пря¬
мой, одинаковой толщины во всей своей длине, а нижняя
280
оконечность как бы отрублена, глаза, серые и маленькие,
имели дерзкое выражение, брови были густы, лоб узок
и высок, волосы черны и острижены под гребенку, из-за
галстуха его выглядывала борода a la St.— Simonienne1.
Он был со всеми знаком, служил где-то, ездил по пору¬
чениям, возвращаясь — получал чины, бывал всегда в сред¬
нем обществе и говорил про связи с знатью, волочился за
богатыми невестами, подавал множество проектов, продавал
разные акции, предлагал всем подписки на разные книги,
знаком был со всеми литераторами и журналистами, при¬
писывал себе многие безымянные статьи в журналах, издал
брошюру, которую никто не читал, был, по его словам,
завален кучею дел и целое утро проводил на Невском
проспекте. Чтоб докончить портрет, скажу, что фамилия
его была малороссийская, хотя вместо Горшенко он назы¬
вал себя Горшенков.
— Что вы ко мне никогда не заедете? — говорил ему
Браницкий.
— Поверите ли, я так занят,— отвечал Горшенко,—
вот завтра сйм должен докладывать министру; потом на¬
добно ехать в комитет, работы тьма, не знаешь, как от¬
делаться, еще надобно писать статью в журнал, потом
надобно обедать у князя N.; всякий день где-нибудь на
бале, вот хоть нынче у графини Ф. Так и быть, уж по¬
жертвую этой зимой, а летом опять запрусь в свой каби¬
нет, окружу себя бумагами и буду ездить только к старым
приятелям.
Браницкий улыбнулся и, насвистывая арию из Фенел-
лы, удалился.
Князь, который был мысленно занят своим делом, по¬
думал, что ему не худо будет познакомиться с человеком,
который всех знает и докладывает сам министру.
Он завел с ним разговор о политике, о службе, потом о
своем деле, которое состояло в тяжбе с казною о двадцати
тысячах десятинах лесу. Наконец, князь спросил у Гор-
шенки, не знает ли он одного чиновника Красинского, у
которого в столе разбираются его дела.
— Да-да,— отвечал Горшенко,— знаю, видал, но он ни¬
чего не может сделать, адресуйтесь к людям, которые более
1 Как у сен-симонистов (фр.).
281
имеют весу, я знаю эти дела, мне часто их навязывали, но
я всегда отказывался.
Такой ответ поставил в тупик князя Степана Степаны-
ча. Ему показалось, что перед ним в лице Горшенки стоит
весь комитет министров.
— Да,— сказал он,— ныне эти вещи стали ужасно за¬
труднительны.
Печорин, слышавший разговор и узнав от князя, в ка¬
ком департаменте его дело, обещался отыскать Красинского
и привести его к князю.
Степан Степаныч, в восторге от его любезности, пожал
ему руку и пригласил его заезжать к себе всякий раз, ког¬
да ему нечего будет делать.
Глава VII
На другой день Печорин был на службе, провел ночь в
дежурной комнате и сменился в двенадцать часов утра.
Покуда он переоделся, прошел еще час. Когда он приехал
в департамент, где служил чиновник Красинский, то ему
сказали, что этот чиновник куда-то ушел; Печорину дали
его адрес, и он отправился к Обухову мосту. Остановясь у
ворот одного огромного дома, он вызвал дворника и спро¬
сил, здесь ли живет чиновник Красинский.
— Пожалуйте в сорок девятый нумер,— был ответ.
— А где вход?
— Со двора-с.
Сорок девятый нумер, и вход со двора! — этих ужасных
слов не может понять человек, который не провел, по
крайней мере, половины жизни в отыскивании разных
чиновников, сорок девятый нумер есть число мрачное и
таинственное, подобное числу 666 в Апокалипсисе. Вы
пробираетесь сначала через узкий и угловатый двор, по
глубокому снегу или по жидкой грязи; высокие пирамиды
дров грозят ежеминутно подавить вас своим падением, тя¬
желый запах, едкий, отвратительный, отравляет ваше ды¬
хание, собаки ворчат при вашем появлении, бледные
лица, хранящие на себе ужасные следы нищеты или рас¬
путства, выглядывают сквозь узкие окна нижнего этажа.
Наконец, после многих расспросов, вы находите желанную
дверь, темную и узкую, как дверь в чистилище; поскольз¬
282
нувшись на пороге, вы летите две ступени вниз и по¬
падаете ногами в лужу, образовавшуюся на каменном
помосте, потом неверною рукой ощупываете лестницу и
начинаете взбираться наверх. Взойдя на первый этаж и
остановившись на четвероугольной площадке, вы увидите
несколько дверей кругом себя, но, увы, ни на одной нет
нумера; начинаете стучать или звонить, и обыкновенно
выходит кухарка с сальной свечой, а из-за нее раздается
брань или плач детей.
— Кого вам угодно?
— Сорок девятый нумер.
— Здесь эдаких нет-с.
— Кто ж здесь живет?
Ответ бывает обыкновенно или какое-нибудь варварское
имя, или: «Какое вам дело, ступайте выше». Дверь захло¬
пывается. Во всех других дверях та же сцена повторяется
в разных видах; чем выше вы взбираетесь, тем хуже.
Софист наблюдатель мог бы заключить из этого, что чело¬
век, приближаясь к небу, уподобляется растению, которое
на вершинах гор теряет цвет и силу.
Помучившись около часу, вы, наконец, находите желан¬
ный сорок девятый нумер или другой столько же таин¬
ственный, и то, если дворник не был пьян и понял ваш
вопрос, если не два чиновника с одинаковым именем в
этом доме, если вы не попали на другую лестницу, и т. д.
Печорин претерпел все эти мучения и, наконец, вскараб¬
кавшись на четвертый этаж, постучал в дверь; вышла
кухарка, он сделал обычный вопрос, ему отвечали: «Здесь*.
Он взошел, снял шинель в кухне и хотел идти далее,
как вдруг кухарка остановила его, сказав, что господин
Красинский не воротился еще из департамента. «Я подо¬
жду»,— отвечал он и взошел. Кухарка следовала за ним и
разглядывала его с видом удивления. Белый султан и кра¬
сивый кавалерийский мундир были, по-видимому, явление
необыкновенное на четвертом этаже. При входе Печорина в
гостиную, если можно так назвать четырехугольную ком¬
нату, украшенную единственным столом, покрытым кле¬
енкою, перед которым стоял старый диван и три стула,
низенькая и опрятная старушка встала с своего места и
повторила вопрос кухарки.
— Я ищу господина Красинского, может быть, я
ошибся...
283
— Это мой сын,— отвечала старушка,— он скоро будет.
— Если вы мне позволите подождать,— продолжал
Печорин.
— Сделайте одолжение,— прервала его старушка и то¬
ропливо придвинула стул.
Печорин сел. Окинув взором комнату и все в ней находя¬
щееся, ему стало как-то неловко; если б судьба неожиданно
бросила его во дворец персидского шаха, он бы скорей на¬
шелся, нежели теперь.
Старушке с первого взгляда можно было дать лет шесть¬
десят, хотя она в самом деле была моложе; но ранние пе¬
чали сгорбили ее стан, иссушили кожу, которая сделалась
похожа цветом на старый пергамент. Синеватые жилы ри¬
совались по ее прозрачным рукам, лицо ее было сморщено,
в одних ее маленьких глазах, казалось, сосредоточились все
ее жизненные силы, в них светила необыкновенная добро¬
желательность и невозмутимое спокойствие. Печорин, не
зная, как начать разговор, стал перелистывать книгу, ле¬
жавшую на столе; он думал вовсе не о книге, но странное
заглавие привлекло его внимание: «Легчайший способ быть
всегда богатым и счастливым*, сочинение Н. П., Москва, в
тип. И. Глазунова, цена 25 копеек. Улыбка появилась на
лице Печорина; эта книжка, как пустой лотерейный билет,
была резкое изображение мечтаний обманутых, надежд
несбыточных, тщетных усилий представить себе в лучшем
виде печальную существенность. Старушка заметила его
улыбку и сказала:
— Я просила сына моего, прочитав объявление в газе¬
тах, чтоб он мне достал эту книжку, да в ней ничего нет.
— Я думаю,— возразил Печорин,— что никакая книга
не может выучить быть счастливым. О, если б счастие была
наука! дело другое!
— Разумеется,— возразила старуха,— утопающий за
щепку хватается, мы не всегда были в таком положении,
как теперь. Муж мой был польский дворянин, служил в
русской службе, вследствие долгой тяжбы он потерял боль¬
шую часть своего имения, а остатки разграблены в послед¬
нюю войну, однако же я надеюсь, скоро все поправится.
Мой сын,— продолжала она с некоторою гордостию,— име¬
ет теперь очень хорошее место и хорошее жалованье.
После минутного молчания она спросила:
— Вы, конечно, к моему сыну по какому-нибудь делу?
284
Может быть, вам скучно будет дожидаться, так не угодно
ли сказать мне, я ему передам.
— Мне препоручил,— отвечал Печорин,— князь Литов¬
ской попросить вашего сына, чтобы он сделал одолжение,
заехал к нему; у князя есть тяжба, которая теперь должна
рассматриваться в столе у господина Красинского. Я вас
попрошу передать ему адрес князя. Вы меня очень одолжи¬
те, если уговорите вашего сына к нему заехать хоть завтра
вечером, я там буду.
Написав адрес, Печорин раскланялся и подошел к две¬
ри. В эту минуту дверь отворилась, и он вдруг столкнулся
с человеком высокого роста; они взглянули друг на друга,
глаза их встретились, и каждый сделал шаг назад. Враж¬
дебные чувства изобразились на обоих лицах, удивление
сковало их уста; наконец, Печорин, чтобы выйти из этого
странного положения, сказал почти шепотом:
— Милостивый государь, вспомните, что я не знал, что
вы господин Красинский, иначе бы я не имел счастия
встретиться с вами здесь. Ваша матушка объяснит вам
причину моего посещения.
Они разошлись — не поклонившись. Печорин уехал. Эта
случайная игра судьбы сильно его потревожила, потому что
он в Красинском узнал того самого чиновника, которого
несколько дней назад едва не задавил и с которым имел в
театре историю.
Между тем Красинский, не менее пораженный этою
встречей, сел противу своей матери на кресла, опустил го¬
лову на руку и глубоко задумался. Когда мать передала
ему препоручения Печорина, стараясь объяснить, как вы¬
годно было бы взяться за дело князя, и стала удивляться
тому, что Печорин не объяснился сам, тогда Красинский
вдруг вскочил с своего места, светлая мысль озарила лицо
его, и воскликнул, ударив рукою по столу: «Да, я пойду к
этому князю1» Потом он стал ходить по комнате мерными
шагами, делая иногда бессвязные восклицания. Старушка,
по-видимому привыкшая к таким странным выходкам,
смотрела на него без удивления. Наконец он опять сел,
вздохнул и посмотрел на мать с таким видом, чтоб только
начать разговор; она его угадала.
— Ну что, Станислав,— сказала она, — скоро ль тебе
выйдет награждение? у нас денег осталось мало.
— Не знаю,— отвечал он отрывисто.
285
— Ты, верно, не сумел угодить начальнику отделе¬
ния,— продолжала она,— ну что за беда, что он твоими ру¬
ками жар загребает; придет и твое время, а покамест, если
не будешь искать в людях, и бог тебя не взыщет.
Горькое чувство изобразилось на прекрасном лице Ста¬
нислава,— он отвечал глухим голосом:
— Матушка, вы хотите, чтобы я пожертвовал для вас
даже характером; пожалуй, после всех жертв, которые я
принес вам,— это будет капля воды в море.
Она подняла к нему глаза, полные слез, и молчание
снова воцарилось. Станислав стал перелистывать книгу и
вдруг сказал, не отрывая глаз от параграфа, где безымян¬
ный сочинитель доказывал, что дружба есть ключ истинно¬
го счастия:
— Знаете ли, матушка, кто этот офицер, который был
сегодня у нас?
— Не знаю, а что?
— Мой смертельный враг,— отвечал он.
Лицо старушки побледнело сколько могло побледнеть,
она всплеснула руками и воскликнула:
— Боже мой, чего же он от тебя хочет?
— Вероятно, он мне не желает зла, но зато я имею
сильную причину его ненавидеть. Разве, когда он сидел
здесь против вас, блистая золотыми эполетами, поглаживая
белый султан, разве вы не чувствовали, не догадались с
первого взгляда, что я должен непременно его ненавидеть?
О, поверьте, мы еще не раз с ним встретимся на дороге
жизни и встретимся не так холодно, как ныне. Да, я пой¬
ду к этому князю,— какое-то тдйное предчувствие шепчет
мне, чтобы я повиновался указаниям судьбы.
Напрасны были все старания испуганной матери узнать
причину такой глубокой ненависти; Станислав не хотел
рассказывать, как будто боялся, что причина ей покажется
слишком ничтожна. Как все люди страстные и упорные,
увлекаемые одной постоянной мыслию, он больше всех пре¬
пятствий старался избегать убеждений рассудка, могущих
отвлечь его от предположенной цели.
На другой день он оделся как можно лучше. Целое утро
он прилежно, может быть в первый раз от роду, рассматри¬
вал с ног до головы департаментских франтиков, чтоб вы¬
учиться повязывать галстух и запомнить, сколько пуговиц
у жилета надобно застегнуть; и пожертвовал четвертак Фа¬
286
ге, который бессовестно взбил его мягкие и волнистые куд¬
ри в жесткий и неуклюжий хохол; а когда пробило семь
часов вечера, Красинский отправился на Морскую, полный
смутных надежд и опасений!..
Глава VIII
У князя Литовского были гости кое-кто из родных, ког¬
да Красинский взошел в лакейскую.
— Князь принимает? — спросил он, нерешительно
взглядывая то на того, то на другого лакея.
— Мы не здешние,— отвечал один из них, даже не
приподнявшись с барской шубы.
— Нельзя ли, любезный, вызвать швейцара?..
— Он, верно, сейчас сам выйдет,— был ответ,— а нам
нельзя!
Наконец явился швейцар.
— Князь Литовской дома?
— Пожалуйте-с.
— Доложи, что пришел Красинский... он меня знает!
Швейцар отправился в гостиную и, подойдя к князю
Степан Степанычу, сказал ему тихо:
— Господин Красинский... приехал-с — он говорит, что
вы изволите его знать.
— Какой Красинский? что ты врешь? — воскликнул
князь, важно прищурясь.
Печорин, прислушавшись в чем дело, поспешил на по¬
мощь сконфуженному швейцару.
— Это тот самый чиновник,— сказал он,— у которого
ваше дело... я к нему нынче заезжал.
— А! очень обязан,— отвечал Степан Степаныч.
Он пошел в кабинет и велел просить туда чиновника.
Мы не будем слушать их скучных толков о запутанном
деле и останемся в гостиной; две старушки, какой-то ка¬
мергер и молодой человек обыкновенной наружности игра¬
ли в вист; княгиня Вера и другая молодая дама сидели на
канапе возле камина, слушая Печорина, который, придви¬
нув свои кресла к камину, где сверкали остатки каменных
угольев, рассказывал им одно из своих похождений во вре¬
мя Польской кампании. Когда Степан Степаныч ушел, он
занял праздное место, чтобы находиться ближе к княгине.
287
— Итак, вам велели отправиться со взводом... в эту
деревню,— сказала молодая дама, которую Вера называла
кузиною, продолжая прерванный разговор.
— Ия, как разумеется, отправился, хотя ночь была
темная и дождливая,— сказал Печорин,— мне велено было
отобрать у пана оружие, если найдется... а его самого от¬
править в главную квартиру... я только что был произведен
в корнеты, и это была первая моя откомандировка. К рас¬
свету мы увидали перед собою деревню с каменным господ¬
ским домом, у околицы мои гусары поймали мужика и
притащили ко мне. Показания его об имени пана и о чис¬
ле жителей были согласны с моею инструкциею.
— А есть ли у вашего пана жена или дочери? — спро¬
сил я.
— Есть, пане капитане.
— А как их зовут, графиню, жену вашего Острожского?
— Графиня Рожа.
♦ Должно быть, красавица*,— подумал я, наморщась.
— Ну, а дочки ее такие же рожи, как их маменька?
— Нет, пане капитане, старшая называется Амалия и
меньшая Эвелина.
♦ Это еще ничего не доказывает*,— подумал я. Графиня
Рожа меня мучила, я продолжал расспросы:
— А что, сама графиня Рожа старуха?
— Ни, пане, ей всего тридцать три года.
— Какое несчастье!
Мы въехали в деревню и скоро остановились у ворот
замка. Я велел людям слезть и в сопровождении унтер-офи¬
цера вошел в дом. Все было пусто. Пройдя несколько ком¬
нат, я был встречен самим графом, дрожащим и бледным
как полотно. Я объявил ему мое поручение; разумеется, он
уверял, что у него нет оружий, отдал мне ключи от всех
своих кладовых и, между прочим, предложил завтракать.
После второй рюмки хереса граф стал просить позволения
представить мне свою супругу и дочерей.
— Помилуйте,— отвечал я,— что за церемония.— Я,
признаться, боялся, чтобы эта Рожа не испортила моего ап¬
петита, но граф настаивал и, по-видимому, сильно надеял¬
ся на могущественное влияние своей Рожи. Я еще отнеки¬
вался, как вдруг дверь отворилась и взошла женщина вы¬
сокая, стройная, в черном платье. Вообразите себе польку и
красавицу польку в ту минуту, как она хочет обворожить
288
русского офицера. Это была сама графиня Розалия, или Ро¬
за, по-простонародному Рожа.
Эта случайная игра слов показалась очень забавна двум
дамам. Они смеялись.
— Я предчувствую, вы влюбились в эту Рожу,— вос¬
кликнула, наконец, молодая дама, которую княгиня Вера
называла кузиной.
— Это бы случилось,— отвечал Печорин,— если б я уже
не любил другую.
— Ого! постоянство,— сказала молодая дама.— Знаете,
что этой добродетелью не хвастаются?
— Во мне это не добродетель, а хроническая болезнь.
— Вы, однако же, вылечились?
— По крайней мере, лечусь,— отвечал Печорин.
Княгиня на него быстро взглянула, на лице ее изобрази¬
лось что-то похожее на удивление и радость. Потом вдруг
она сделалась печальна. Этот быстрый переход чувств не
ускользнул от внимания Печорина, он переменил разговор,
анекдот остался неоконченным и скоро был забыт среди
веселой и непринужденной беседы; наконец, подали чай, и
взошел князь, а за ним Красинский, князь отрекомендовал
его жене и просил садиться. Взоры маленького кружка
обратились на него, и молчание воцарилось. Если б князь
был петербургский житель, он бы задал ему завтрак в
пятьсот рублей. Если имел в нем нужду, даже пригласил
бы его к себе на бал или на шумный раут потолкаться
между разного рода гостями, но ни за что в мире не ввел
бы в свою гостиную запросто человека постороннего и ни¬
каким образом не принадлежащего к высшему кругу; но
князь воспитывался в Москве, а Москва такая гостеприим¬
ная старушка. Княгиня из вежливости обратилась к Кра-
синскому с некоторыми вопросами, он отвечал просто и ко¬
ротко.
— Мы очень благодарны,— сказала она, наконец,— гос¬
подину Печорину за то, что он доставил нам случай с вами
познакомиться.
При этих словах Печорин и Красинский невольно взгля¬
нули друг на друга, и последний отвечал скоро:
— Я еще более вас должен быть благодарен господину
Печорину за эту неоценимую услугу.
По губам Печорина пробежала улыбка, которая могла бы
выразиться следующей фразой: «Ого, наш чиновник пуска¬
ется в комплименты»; понял ли Красинский эту улыбку,
или же сам испугался своей смелости,— потому что, вероят¬
но, это был его первый комплимент, сказанный женщине,
так высоко поставленной над ним обществом,— не знаю, но
он покраснел и продолжал неуверенным голосом:
Поверьте, княгиня, что я никогда не забуду прият¬
ных минут, которые позволили вы мне провесть в вашем
обществе; прошу вас не сумневаться: я исполню все, что
будет зависеть от меня... и к тому же ваше дело только за¬
путано, но совершенно правое...
— Скажите,— спросила его княгиня с тем участием, ко¬
торое так похоже на обыкновенную вежливость, когда не
знают, что сказать незнакомому человеку,— скажите: вы, я
думаю, ужасно замучены делами... я воображаю эту скуку:
с утра до вечера писать и прочитывать длинные и бессвяз¬
ные бумаги... это нестерпимо; поверите ли, что мой муж
каждый день в продолжение года толкует и объясняет мне
наше дело — а я до сих пор ничего еще не понимаю.
♦ Какой любезный и занимательный супруг»,— подумал
Печорин.
— Да и зачем вам, княгиня! — сказал Красинский,—
290
ваш удел — забавы, роскошь, а наш — труд и заботы; оно
так и следует; если б не мы, кто бы стал трудиться.
Наконец, и этот разговор истощился: Красинский встал,
раскланялся... Когда он ушел, то кузина княгини замети¬
ла, что он вовсе не так неловок, как бы можно ожидать от
чиновника, и что он говорит вовсе не дурно. Княгиня
прибавила: *Et savez-vous, ша chere, qu’il est tres bien...*1.
Печорин при этих словах стал превозносить до невозможно¬
сти его ловкость и красоту: он уверял, что никогда не
видывал таких темно-голубых глаз ни у одного чиновника
на свете, и уверял, что Красинский, судя по его глубоким
замечаниям, непременно будет великим государственным
человеком, если не останется вечно титулярным советни¬
ком... «Я непременно узнаю,— прибавил он очень серьез¬
но,— есть ли у него университетский аттестат!..*
Ему удалось рассмешить двух дам и обратить разговор
на другие предметы; несмотря на то, выражение княгини
глубоко врезалось в его памяти: оно показалось ему уп¬
реком, хотя случайным, но тем не менее язвительным.
Он прежде сам восхищался благородной красотою лица
Красинского, но когда женщина, увлекавшая все его думы
и надежды, обратила особенное внимание на эту красоту...
он понял, что она невольно сделала сравнение для него
убийственное, и ему почти показалось, что он вторично
потерял ее навеки. И с этой минуты в свою очередь
возненавидел Красинского. Грустно, а надо признаться,
что самая чистейшая любовь наполовину перемешана с
самолюбием.
Увлекаясь сам наружной красотою и обладая умом рез¬
ким и проницательным, Печорин умел смотреть на себя с
беспристрастием и, как обыкновенно люди с пылким вооб¬
ражением, преувеличивал свои недостатки. Убедясь по соб¬
ственному опыту, как трудно влюбиться в одни душевные
качества, он сделался недоверчив и приучился объяснять
внимание или ласки женщин — расчетом или случайно¬
стью; то, что казалось бы другому доказательством нежней¬
шей любви,— пренебрегал он часто, как приметы обман¬
чивые, слова, сказанные без намерения, взгляды, улыбки,
брошенные на ветер, первому, кто захочет их поймать;
другой бы упал духом и уступил соперникам поле сраже-
1 А знаете ли, дорогая, он очень мил (фр-)>
291
ния... но трудность борьбы увлекает упорный характер,
и Печорин дал себе честное слово остаться победителем:
следуя системе своей и вооружаясь несносным наружным
хладнокровием и терпением, он мог бы разрушить лукавые
увертки самой искусной кокетки... Он знал аксиому, что
поздно или рано слабые характеры покоряются сильным и
непреклонным, следуя какому-то закону природы, доселе
не объясненному; можно было наверное сказать, что он
достигнет своей цели... если страсть, всемогущая страсть не
разрушит, как буря, одним порывом высокие подмостки
его рассудка и старание... но это если, это ужасное если
почти похоже на «если* Архимеда, который обещался
приподнять земной шар, если ему дадут точку упора.
Толпа разных мыслей осаждала ум Печорина, так что
под конец вечера он сделался рассеян и молчалив; князь
Степан Степаныч рассказывал длинную историю, почерпну¬
тую из семейных преданий; дамы украдкою зевали.
— Отчего вы сделались так печальны? — спросила, на¬
конец, у Печорина кузина Веры Дмитревны.
— Причину даже совестно объявить,— отвечал Печорин...
— Однако ж!..
— Зависть!
— Кому ж вы завидуете?., например...
— Не мне ли? — сказал князь, тонко улыбаясь и не
воображая важности этого вопроса; Печорину тотчас при¬
шло в мысль, что княгиня рассказала мужу прежнюю их
любовь, покаялась в ней, как в детском заблуждении;
если так, то все было кончено между ними, и Печорин
неприметно мог сделаться предметом насмешки для супру¬
гов или жертвою коварного заговора; я удивляюсь, как
это подозрение не потревожило его прежде, но уверяю вас,
что оно пришло ему в голову именно теперь; он обещал
себе постараться узнать, исповедовалась ли Вера своему
мужу, и между тем отвечал:
— Нет, князь; не вам, хотя бы я мог, и всякий должен
вам завидовать... но признаюсь, я бы желал иметь счастли¬
вый дар этого Красинского — нравиться всем с первого
взгляда...
— Поверьте,— отвечала княгиня,— кто скоро нравится,
об том скоро и забывают.
— Боже мой! что на свете не забывается?., и если
считать ни во что минутный успех, то где же счастие?..
292
Добиваешься прочной любви, прочной славы, прочного бо¬
гатства... глядишь... смерть, болезнь, пожар, потоп, война,
мир, соперник, перемена общего мнения — и все труды
пропали!., а забвенье? забвенье равно неумолимо к мину¬
там и столетиям. Если б меня спросили, чего я хочу:
минуту полного блаженства или годы двусмысленного сча¬
стия... я бы скорей решился сосредоточить все свои чув¬
ства и страсти на одно божественное мгновенье и потом
страдать сколько угодно, чем мало-помалу растягивать их
и размещать по нумерам в промежутках скуки или пе¬
чали.
— Я во всем с вами согласна, кроме того, что все на
свете забывается,— есть вещи, которых забыть невозмож¬
но... особенно горести,— сказала княгиня.
Ее милое лицо приняло какой-то полухолодный, полу-
грустный вид, и что-то похожее на слезу пробежало, блис¬
тая, вдоль по длинным ее ресницам, как капля дождя,
забытая бурей на листке березы, трепеща перекатывается
по его краям, покуда новый порыв ветра не умчит ее —
бог знает куда.
Печорин с удивлением взглянул на нее... но увы! он не
мог ничем объяснить этот странный припадок грусти! он
так давно разлучен был с нею; и с тех пор он не знал ни
одной подробности ее жизни... даже очень вероятно, что
чувства Веры в эту минуту относились вовсе не к нему?
мало ли могло быть у нее обожателей после его отъезда в
армию; может быть, и ей изменил который-нибудь из них;
как знать!..
Кто объяснит, кто растолкует
Очей двусмысленный язык...
Когда он встал, чтоб уезжать, княгиня его спросила,
будет ли он послезавтра на бале у баронессы Р**, ее
родственницы... «Мне досадно, что баронесса так убе¬
дительно нас звала,— прибавила она,— я почти вовсе
не знаю здешнего круга и уверена, что мне там будет
скучно...»
Печорин отвечал, что он еще не зван...
«Теперь я понимаю,— подумал он, садясь в сани,— ей
хочется иметь на этом бале знакомого кавалера... Дай бог,
чтоб меня не звали: там, верно, будет Лиза Негурова... Ах!
боже мой, да, кажется, они с Верой давнишние знакомые...
293
О! но если она осмелится...* Тут сани его остановились, и
мысли также. Взойдя к себе в кабинет, он нашел на столе
пригласительный билет от баронессы.
Глава IX
Баронесса Р** была русская, но замужем за курлянд¬
ским бароном, который каким-то образом сделался ужасно
богат; она жила на Мильонной в самом центре высшего
круга. С одиннадцатого часа вечера кареты, одна за одной,
стали подъезжать к ярко освещенному ее подъезду: по обе¬
им сторонам крыльца теснились на тротуаре прохожие,
остановленные любопытством и опасностию быть раздавлен¬
ными. В числе их был Красинский: прижавшись к стене,
он с завистью смотрел на разных господ со звездами и
крестами, которых длинные лакеи осторожно вытаскивали
из кареты, на молодых людей, небрежно выскакивавших
из саней на гранитные ступени, и множество мыслей тес¬
нилось в голове его. «Чем я хуже их? — думал он,— эти
лица, бледные, истощенные, искривленные мелкими стра¬
стями, ужели нравятся женщинам, которые имеют право и
возможность выбирать? Деньги, деньги и одни деньги, на
что им красота, ум и сердце? О, я буду богат непременно,
во что бы то ни стало, и тогда заставлю это общество от¬
дать мне должную справедливость*.
Бедный, невинный чиновник! он не знал, что для этого
общества, кроме кучи золота, нужно имя, украшенное исто¬
рическими воспоминаниями (какие бы они ни были), имя,
столько уже знакомое лакейским, чтоб швейцар его не иско¬
веркал и чтобы в случае, когда его произнесут, какая-нибудь
важная дама, законодательница и судия гостиных, спросила
бы — который это? — не родня ли он князю В. или графу К.
Итак, Красинский стоял у подъезда, закутанный в шинель.
Вот подъехала карета; из нее вышла дама: при блеске фона¬
рей бриллианты ярко сверкали между ее локонами, за нею
вылез из кареты мужчина в медвежьей шубе. Это был князь
Лиговской с княгиней; Красинский поспешно высунулся из
толпы зевак, снял шляпу и почтительно поклонился, как
знакомым, но увы! его не заметили или не узнали, что еще
вероятнее. И в самом деле, женщине, видевшей его один
только раз и готовой предстать на грозный суд лучшего
294
общества, и пожилому мужу, следующему на бал за хоро¬
шенькою женою, право, не до толпы любопытных зевак,
мерзнущих у подъезда, но Красинский приписал гордости и
умышленному небрежению вещь чрезмерно простую и слу¬
чайную, и с этой минуты тайная неприязнь к княгине заро¬
дилась в его подозрительном сердце. «Хорошо,— подумал он,
удаляясь,— будет и на нашей улице праздник»,— жалкая
поговорка мелочной ненависти.
Между тем в зале уже гремела музыка, и бал начинал
оживляться; тут было все, что есть лучшего в Петербурге:
два посланника, с их заморскою свитою, составленною из
людей, говорящих очень хорошо по-французски (что, впро¬
чем, вовсе не удивительно) и поэтому возбуждавших глубо¬
кое участие в наших красавицах; несколько генералов и
государственных людей; один английский лорд, путешест¬
вующий из экономии и поэтому не почитающий за нужное
ни говорить, ни смотреть, зато его супруга, благородная
леди, принадлежавшая к классу bluestockings' и некогда
грозная гонительница Байрона, говорила за четверых и
смотрела в четыре глаза, если считать стеклы двойного
лорнета, в которых было не менее выразительности, чем в
ее собственных глазах; тут было пять или шесть наших до¬
морощенных дипломатов, путешествовавших на свой счет
не далее Ревеля и утверждавших резко, что Россия госу¬
дарство совершенно европейское и что они знают ее вдоль
и поперек, потому что бывали несколько раз в Царском
Селе и даже в Парголове. Они гордо посматривали из-за
накрахмаленных галстухов на военную молодежь, по-види¬
мому так беспечно и необдуманно преданную удовольствию:
они были уверены, что эти люди, затянутые в вышитый
золотом мундир, не способны ни к чему, кроме машиналь¬
ных занятий службы. Тут могли бы вы также встретить
несколько молодых и розовых юношей, военных с тупеями,
штатских, причесанных a la Russe, скромных подобно на¬
персникам классической трагедии, недавно представленных
высшему обществу каким-нибудь знатным родственником:
не успев познакомиться с большею частию дам и страшась,
приглашая незнакомую на кадриль или мазурку, встретить
один из тех ледяных ужасных взглядов, от которых пере¬
ворачивается сердце, как у больного при виде черной 11 «Синих чулок» (англ.).
295
микстуры, они робкою толпою зрителей окружали блестя¬
щие кадрили и ели мороженое, ужасно ели мороженое.
Исключительно танцующие кавалеры могли разделиться
на два разряда: одни добросовестно не жалели ни ног, ни
языка, танцевали без устали, садились на край стула, обра¬
тившись лицом к своей даме, улыбались и кидали значи¬
тельные взгляды при каждом слове, короче — исполняли
свою обязанность как нельзя лучше; другие, люди средних
лет, чиновные, заслуженные ветераны общества, с важною
осанкой и гордым выражением лица, скользили небрежно
по паркету, как бы из милости или снисхождения к хо¬
зяйке, и говорили только с дамою своего vis-k-vis1, когда
встречались с нею, делая фигуру.
Но зато дамы... о! дамы были истинным украшением
этого бала, как и всех возможных балов!., сколько блестя¬
щих глаз и бриллиантов, сколько розовых уст и розовых
лент... чудеса природы и чудеса модной лавки... волшебные
маленькие ножки и чудно узкие башмаки, беломраморные
плечи и лучшие французские белилы, звучные фразы, за¬
имствованные из модного романа, бриллианты, взятые
напрокат из лавки...— я не знаю, но в моих понятиях жен¬
щина на бале составляет с своим нарядом нечто целое,
нераздельное, особенное; женщина на бале совсем не то,
что женщина в своем кабинете; судить о душе и уме жен¬
щины, протанцевав с нею мазурку, все равно что судить о
мнении и чувствах журналиста, прочитав одну его статью.
У двери, ведущей из залы в гостиную, сидели две зрелые
девы, вооруженные лорнетами и разговаривающие с двумя
или тремя молодыми людьми — не танцующими. Одна из
них была Лизавета Николавна. Пунцовое платье придавало
ее бледным чертам немного более жизни, и вообще она была
к лицу одета. В надежде на это преимущество она довольно
холодно отвечала на вежливый поклон Печорина, когда тот
подошел к ней. (Надобно заметить между прочим, что дама
дурно одетая обыкновенно гораздо любезнее и снисходи¬
тельнее,— это, впрочем, вовсе не значит, что они должны
дурно одеваться.) Печорин стал возле Елизаветы Николав-
ны, ожидая, чтобы она начала разговор, и рассеянно смотрел
на танцующих. Так прошло несколько минут, и, наконец,
она принуждена была сорвать с своих уст печать молчания. 11 Визави (напротив стоящего) (фр.).
296
— Отчего вы не танцуете? — спросила она его.
— Я всегда и везде следую вашему примеру.
— Разве с нынешнего дня.
— Что ж, лучше поздно, чем никогда. Не правда ли?
— Иногда бывает слишком поздно.
— Боже мой! какое трагическое выражение!
Лизавета Николавна чуть-чуть не оскорбилась, но стара¬
лась улыбнуться и отвечала:
— Я с некоторых пор перестала удивляться вашему по¬
ведению. Для других бы оно показалось очень дерзко, для
меня очень натурально. О, я вас теперь очень хорошо знаю!
— А нельзя ль узнать, кто так искусно объяснил вам
мой характер?
— О, это тайна,— сказала она, взглянув на него при¬
стально и прижав к губам свой веер.
Он наклонился и с притворной нежностью шепнул ей
на ухо:
— Одну тайну вашего сердца вы мне давно уже повери¬
ли, ужели другая важнее первой?
Она покраснела при всей своей неспособности краснеть,
но не от стыда, не от воспоминания, не от досады; не¬
вольное удовольствие, тайная надежда завлечь снова непо¬
стоянного поклонника, выйти замуж или хотя отомстить
со временем по-своему, по-женски, промелькнули в ее ду¬
ше. Женщины никогда не отказываются от таких надежд,
когда представляется какая-нибудь возможность достигнуть
цели, и от таких удовольствий, когда цель достигнута.
Приняв тотчас сериозный, печальный вид, она отвечала
с расстановкою:
— Вы мне напоминаете вещи, об которых я хочу забыть.
— Но еще не забыли? — сказал он с нежностию.
— О, не продолжайте, я ничему не поверю более, вы
мне дали такой урок...
— Я?
В этом я было больше удивления, чем в пяти воскли¬
цательных знаках, поставленных рядом. Потом Печорин
задумался.
— Да,— сказал он,— теперь я начинаю понимать: кто-
нибудь меня оклеветал перед вами, у меня столько врагов
и особенно друзей, теперь понимаю, отчего намедни, когда
я заезжал к вам, это было поутру, и я знаю, что у вас бы¬
297
ли гости, но меня не приняли, о, конечно, я сам не буду
искать вторично такого оскорбления.
— Но вы не знаете, что этому причиною,— сказала
поспешно Елизавета Николавна,— я получила письмо от
неизвестного, в котором...
— В котором меня хвалят и толкуют мои поступки в
самую лучшую сторону,— отвечал, горько улыбаясь, Печо¬
рин.— О, я догадываюсь, кто мне оказал эту услугу, одна¬
ко ж прошу вас, верьте, верьте всему, что там написано,
как вы верили до сей минуты.
Он засмеялся и хотел отойти прочь.
— Но если я не верю? — воскликнула, испугавшись,
Елизавета Николавна.
— Напрасно, всегда выгоднее верить дурному, чем хо¬
рошему... один против двадцати, что...— Он не кончил
фразы, глаза его устремились на другую дверь залы, где
произошло небольшое движение; глаза Елизаветы Нико-
лавны боязливо обратились в ту же сторону.
Сквозь толпу приближалась к гостиной княгиня Лигов-
ская и за нею князь Степан Степаныч.
298
Она была одета со вкусом, только строгие законодатели
моды могли бы заметить с важностью, что на ней было
слишком много бриллиантов. Она медленно подвигалась
сквозь толпу, небрежно раздавшуюся перед нею. Ни одно
приветствие не удерживало ее на пути, и сто любопытных
глаз, озиравших с головы до ног незнакомую красавицу,
вызвали краску на нежные щеки ее, глаза покрылись ка¬
кою-то электрической влагой, грудь неровно подымалась, и
можно было догадаться по выражению лица, что настала
минута для нее мучительная. Она была похожа на неиз¬
вестного оратора, всходящего в первый раз по ступеням
кафедры... от этого бала зависел успех ее в модном свете...
некстати пришитый бант, не на месте приколотый цветок
мог навсегда разрушить ее будущность... И в самом деле,
может ли женщина надеяться на успех, может ли она нра¬
виться нашим франтам, если с первого взгляда скажут: elle
a l’air bourgeois...1— это выражение, так некстати вкравше¬
еся в наше чисто дворянское общество, имеет, однако же,
ужасную власть над умами и отнимает все права у красоты
и любезности.
Вкус, батюшка, отменная манера.
Когда княгиня поравнялась с Печориным, то едва отве¬
чала легким наклонением головы и мимолетной улыбкой
на его поклон; он хотел что-то сказать, но она отверну¬
лась; глаза ее беспокойно бегали кругом, стараясь открыть
хоть еще одно знакомое лицо... и упали на Лизавету Ни-
колавну... узнав друг друга, соперницы очень ласково обме¬
нялись приветствиями... Потом кто-то еще высунулся из
толпы мужчин и с радостным видом стал спрашивать
княгиню Веру, когда она из Москвы... и прочее. Она посте¬
пенно делалась приветливей, так что можно почти держать
пари, что если б она встретила здесь девяносто девять зна¬
комых, то девяносто девятый остался бы в счастливом
убеждении, что одним взглядом победил ее сердце.
Только что княгиня и князь прошли в гостиную, Лиза¬
вета Николавна тотчас обратилась к Печорину, чтоб возоб¬
новить прерванный разговор,— но он был так бледен, так
неподвижен, что ей стало страшно.
— Появление этой дамы,— сказала она наконец ему,—
1 У нее вид мещанки (фр.).
299
сделало на вас очень странное впечатление!., вы давно ее
знаете?
— С детства! — отвечал Печорин.
— Я также ее когда-то знала... за кем она замужем?
Печорин сказал.
— Как! неужели этот господин, который за нею шел
так смиренно, ее муж?.. Если б я их встретила на улице,
то приняла бы его за лакея. Я думаю, она делает из него
все, что хочет.
— По крайней мере, все, что можно из него сделать!..
— Однако она счастлива...
— Разве вы не заметили, сколько на ней бриллиантов?
— Богатство не есть счастие!..
— Все-таки оно ближе к нему, нежели бедность: нет ни¬
чего безвкуснее, как быть довольну своей судьбою в скром¬
ной хижине... за чашкою гречневой каши.
— Кто ж вам говорит о бедности? везде надо уметь вы¬
бирать середину...
— Я вам желаю мужа, который бы так думал.
Он отошел. Кадрили кончились — музыка замолкла: в
широкой зале раздавался смешанный говор тонких и толс¬
тых голосов, шарканье сапогов и башмачков; составились
группы. Дамы пошли в другие комнаты подышать свежим
воздухом, пересказать друг другу свои замечания, немногие
кавалеры за ними последовали, не замечая, что они лишние
и что от них стараются отделаться; княгиня пришла в залу
и села возле Негуровой. Они возобновили старое знакомство,
и между ними завязался незначительный разговор.
1836
-7Г2Г
ТАМБОВСКАЯ КАЗНАЧЕЙША
Поэма
Играй, да не отыгрывайся
Пословица
ПОСВЯЩЕНИЕ
Пускай слыву я старовером,
Мне все равно — я даже рад:
Пишу Онегина размером;
Пою, друзья, на старый лад.
Прошу послушать эту сказку!
Ее нежданную развязку
Одобрите, быть может, вы
Склоненьем легким головы.
Обычай древний наблюдая,
Мы благодетельным вином
Стихи негладкие запьем,
И пробегут они, хромая,
За мирною своей семьей
К реке забвенья на покой.
301
I
Тамбов на карте генеральной
Кружком означен не всегда;
Он прежде город был опальный,
Теперь же, право, хоть куда.
Там есть три улицы прямые,
И фонари, и мостовые,
Там два трактира есть, один
«Московский», а другой «Берлин*.
Там есть еще четыре будки,
При них два будочника есть;
По форме отдают вам честь,
И смена им два раза в сутки;
Короче, славный городок.
II
Но скука, скука, боже правый,
Гостит и там, как над Невой,
Поит вас пресною отравой,
Ласкает черствою рукой.
И там есть чопорные франты,
Неумолимые педанты,
И там нет средства от глупцов
И музыкальных вечеров;
И там есть дамы — просто чудо!
Дианы строгие в чепцах,
С отказом вечным на устах.
При них нельзя подумать худо:
В глазах греховное прочтут
И вас осудят, проклянут. IIIIII
Вдруг оживился круг дворянский;
Губернских дев нельзя узнать;
Пришло известье: полк уланский
В Тамбове будет зимовать.
Уланы, ах! такие хваты...
302
Полковник, верно, неженатый —
А уж бригадный генерал,
Конечно, даст блестящий бал.
У матушек сверкнули взоры;
Зато, несносные скупцы,
Неумолимые отцы
Пришли в раздумье: сабли, шпоры
Беда для крашеных полов...
'Гак волновался весь Тамбов.
IV
И вот однажды утром рано,
В час лучший девственного сна,
Когда сквозь пелену тумана
Едва проглядывает Цна,
Когда лишь куполы собора
Роскошно золотит Аврора
И, тишины известный враг,
Еще безмолвствовал кабак,
Уланы справа по шести
Вступили в город; музыканты,
Дремля на лошадях своих,
Играли марш из «Двух слепых»1.
V
Услыша ласковое ржанье
Желанных вороных коней,
Чье сердце, полное вниманья,
Тут не запрыгало сильней?
Забыта жаркая перина...
«Малашка, дура, Катерина,
Скорее туфли и платок!
Да где Иван? Какой мешок!
1 Под эту музыку уланы входили в город. Марш взят из онеры фран
цузского композитора Этьена Мегюля (1763 —1817) «Два слепых из Толе
до*, популярной в России.
303
Два года ставни отворяют...»
Вот ставни настежь. Целый дом
Трет стекла тусклые сукном —
И любопытно пробегают
Глаза опухшие девиц
Ряды суровых, пыльных лиц.
VI
♦ Ах, посмотри сюда, кузина,
Вот этот!» — ♦Где? майор?» — »0 нет!
Как он хорош, а конь — картина,
Да жаль, он, кажется, корнет...
Как ловко, смело избочился...
Поверишь ли, он мне приснился...
Я после не могла уснуть...»
И тут девическая грудь
Косынку тихо поднимает —
И разыгравшейся мечтой
Слегка темнится взор живой.
Но полк прошел. За ним мелькает
Толпа мальчишек городских,
Немытых, шумных и босых. VIIVII
Против гостиницы ♦Московской»,
Притона буйных усачей,
Жил некто господин Бобковской,
Губернский старый казначей.
Давно был дом его построен;
Хотя невзрачен, но спокоен;
Меж двух облупленных колонн
Держался кое-как балкон.
На кровле треснувшие доски
Зеленым мохом поросли;
Зато пред окнами цвели
Четыре стриженых березки
Взамен гардин и пышных стор,
Невинной роскоши убор.
304
VIII
Хозяин был старик угрюмый
С огромной лысой головой.
От юных лет с казенной суммой
Он жил как с собственной казной.
В пучинах сумрачных расчета
Блуждать была ему охота,
И потому он был игрок
(Его единственный порок).
Любил налево и направо
Он в зимний вечер прометнуть,
Четвертый куш перечеркнуть,
Рутёркой понтирнуть со славой,
И талью скверную порой
Запить цимлянского струей.
IX
Он был врагом трудов полезных,
Трибун тамбовских удальцов,
Гроза всех матушек уездных
И воспитатель их сынков.
Его краплёные колоды
Не раз невинные доходы
С индеек, масла и овса
Вдруг пожирали в полчаса.
Губернский врач, судья, исправник
Таков его всегдашний круг;
Последний был делец и друг
И за столом такой забавник,
Что казначейша иногда
Сгорит, бывало, от стыда.
X
Я не поведал вам, читатель,
Что казначей мой был женат.
Благословил его создатель,
Послав ему в супруге клад.
Ее ценил он тысяч во сто,
Хотя держал довольно просто
305
И не выписывал чепцов
Ей из столичных городов.
Предав ей таинства науки,
Как бросить вздох иль томный взор,
Чтоб легче влюбчивый понтер
Не разглядел проворной штуки,
Меж тем догадливый старик
С глаз не спускал ее на миг.
XI
И впрямь Авдотья Николавна
Была прелакомый кусок.
Идет, бывало, гордо, плавно —
Чуть тронет землю башмачок;
В Тамбове не запомнят люди
Такой высокой, полной груди:
Бела как сахар, гак нежна,
Что жилка каждая видна.
Казалося, для нежной страсти
Она родилась. А глаза...
Ну, что такое бирюза?
Что небо? Впрочем, я отчасти
Поклонник голубых очей
И не гожусь в число судей.
XII
А этот носик! эти губки,
Два свежих розовых листка!
А перламутровые зубки,
А голос сладкий, как мечта!
Она картавя говорила,
Нечисто «р* произносила;
Но этот маленький порок
Кто извинить бы в ней не мог?
Любил трепать ее ланиты,
Разнежась, старый казначей.
Как жаль, что не было детей
У них!
306
XIII
Для большей ясности романа
Здесь объявить мне вам пора,
Что страстно влюблена в улана
Была одна ее сестра.
Она, как должно, тайну эту
Открыла Дуне по секрету.
Вам не случалось двух сестер
Замужних слышать разговор?
О чем тут, боже справедливый,
Не судят милые уста!
О, русских нравов простота!
Я, право, человек нелживый —
А из-за ширмов раза два
Такие слышал я слова...
XIV
Итак, тамбовская красотка
Ценить умела уж усы
Что ж? знание ее сгубило!
Один улан, повеса милый
(Я вместе часто с ним бывал),
В трактире номер занимал
Окно в окно с ее уборной.
Он был мужчина в тридцать лет;
Штаб-ротмистр, строен, как корнет;
Взор пылкий, ус довольно черный:
Короче, идеал девиц,
Одно из славных русских лиц.
XV
Он все отцовское именье
Еще корнетом прокутил;
С тех пор дарами провиденья,
Как птица божия, он жил,
Он спать, лежать привык; не ведать,
Чем будет завтра пообедать.
307
Шатаясь по Руси кругом,
То на курьерских, то верхом,
То полупьяным ремонтером,
То волокитой отпускным,
Привык он к случаям таким,
Что я бы сам почел их вздором,
Когда бы все его слова
Хоть т^нь имели хвастовства.
XVI
Страстьми земными не смущаем,
Он не терялся никогда.
Бывало, в деле, под картечью
Всех рассмешит надутой речью,
Гримасой, фарсой площадной
Иль неподдельной остротой.
Шутя однажды после спора
Всадил он другу пулю в лоб;
Шутя и сам он лег бы в гроб —
Порой незлобен, как дитя,
Был добр и честен, но шутя.
XVII
Он не был тем, что волокитой
У нас привыкли называть;
Он не ходил тропой избитой,
Свой путь умея пролагать;
Не делал страстных изъяснений,
Не становился на колени;
А несмотря на то, друзья,
Счастливей был, чем вы и я.
Таков-то был штаб-ротмистр Гарин:
По крайней мере, мой портрет
Был схож тому назад пять лет.
308
XVIII
Спешил о редкостях Тамбова
Он у трактирщика узнать.
Узнал немало он смешного —
Интриг секретных шесть иль пять;
Узнал, невесты как богаты,
Где свахи водятся иль сваты;
Но занял более всего
Мысль беспокойную его
Рассказ о молодой соседке.
«Бедняжка! — думает улан,—
Такой безжизненный болван
Имеет право в этой клетке
Тебя стеречь — и я, злодей,
Не тронусь участью твоей?»
XIX
К окну поспешно он садится,
Надев персидский архалук;
В устах его едва дымится
Узорный бисерный чубук.
На кудри мягкие надета
Ермолка вишневого цвета
С каймой и кистью золотой,
Дар молдованки молодой.
Сидит и смотрит он прилежно...
Вот, промелькнувши как во мгле,
Обрисовался на стекле
Головки милой профиль нежный;
Вот будто стукнуло окно...
Вот отворяется оно.
XX
Еще безмолвен город сонный;
На окнах блещет утра свет;
Еще по улице мощеной
Не раздается стук карет...
Что ж казначейшу молодую
Так рано подняло? Какую
309
Назвать причину поверней?
Уж не бессонница ль у ней?
На ручку опершись головкой,
Она вздыхает, а в руке
Чулок; но дело не в чулке —
Заняться этим нам неловко...
И если правду уж сказать —
Ну кстати ль было б ей вязать!
XXI
Сначала взор ее прелестный
Бродил по синим небесам,
Потом склонился к поднебесной
И вдруг... какой позор и срам!
Напротив, у окна трактира,
Сидит мужчина без мундира.
Скорей, штаб-ротмистр! ваш сюртук!
И поделом... окошко стук...
И скрылось милое виденье.
Конечно, добрые друзья,
Такая грустная статья
На вас навеяла б смущенье;
Но я отдам улану честь —
Он молвил: «Что ж? начало есть*.
XXII
Два дня окно не отворялось.
Он терпелив. На третий день
На стеклах снова показалась
Ее пленительная тень;
Тихонько рама заскрипела.
Она с чулком к окну подсела.
Но опытный заметил взгляд
Ее заботливый наряд.
Своей удачею довольный,
Он встал и вышел со двора —
И не вернулся до утра.
Потом, хоть было очень больно,
Собрав запас душевных сил,
Три дня к окну не подходил.
310
XXIII
Но эта маленькая ссора
Имела участь нежных ссор:
Меж них завелся очень скоро
Немой, но внятный разговор.
Язык любви, язык чудесный.
Одной лишь юности известный,
Кому, кто раз хоть был любим,
Не стал ты языком родным?
В минуту страстного волненья
Кому хоть раз ты не помог
Близ милых уст, у милых ног?
Кого под игом принужденья,
В толпе завистливой и злой,
Не спас ты, чудный и живой?
311
XXIV
Скажу короче: в две недели
Наш Гарин твердо мог узнать,
Когда она встает с постели,
Пьет с мужем чай, идет гулять.
Отправится ль она к обедне —
Он в церкви, верно, не последний;
К сырой колонне прислонясь,
Стоит все время не крестясь.
Лучом краснеющей лампады
Его лицо озарено:
Как мрачно, холодно оно1
А испытующие взгляды
То вдруг померкнут, то блестят —
Проникнуть в грудь ее хотят.
XXV
Давно разрешено сомненье,
Что любопытен нежный пол.
Улан большое впечатленье
На казначейшу произвел
Своею странностью. Конечно,
Не надо было б мысли грешной
Дорогу в сердце пролагать,
Ее бояться и ласкать!
Жизнь без любви такая скверность;
А что, скажите, за предмет
Для страсти муж, который сед?
XXVI
Но время шло. «Пора к развязке!
Так говорил любовник мой.—
Вздыхают молча только в сказке,
А я не сказочный герой*.
Раз входит, кланяясь пренизко,
Лакей. «Что это?» — «Вот-с записка;
312
Вам барин кланяться велел-с;
Сам не приехал — много дел-с;
Да приказал вас звать к обеду,
А вечерком потанцевать.
Он сам изволил так сказать».
♦Ступай, скажи, что я приеду».
И в три часа, надев колет,
Летит штаб-ротмистр на обед.
XXVII
Амфитрион1 был предводитель —
И в день рождения жены,
Порядка ревностный блюститель,
Созвал губернские чины
И целый полк. Хотя бригадный
Заставил ждать себя изрядно
И после целый день зевал,
Но праздник в том не потерял.
Он был устроен очень мило:
В огромных вазах по столам
Стояли яблоки для дам;
А для мужчин в буфете было
Еще с утра принесено
В больших трех ящиках вино.
XXVIII
Вперед под ручку с генеральшей
Пошел хозяин. Вот за стол
Уселся от мужчин подальше
Прекрасный, но стыдливый пол —
И дружно загремел с балкона,
Средь утешительного звона
Тарелок, ложек и ножей,
Весь хор уланских трубачей:
Обычай древний, но прекрасный;
Он возбуждает аппетит,
Порою кстати заглушит
1 Греческий царь. Имя его вошло в поговорку в значении гостеприим¬
ного, хлебосольного хозяина.
313
Меж двух соседей говор страстный
Но в наше время решено,
Что все старинное смешно.
XXIX
Родов, обычаев боярских
Теперь и следу не ищи,
И только на пирах гусарских
Гремят, как прежде, трубачи.
О, скоро ль мне придется снова
Сидеть среди кружка родного
С бокалом влаги золотой
При звуках песни полковой!
И скоро ль ментиков червонных
Приветный блеск увижу я,
В тот серый час, когда заря
На строй гусаров полусонных
И на бивак их у леска
Бросает луч исподтишка!
XXX
С Авдотьей Николавной рядом
Сидел штаб-ротмистр удалой —
Впился в нее упрямым взглядом,
Крутя усы одной рукой.
Он видел, как в ней сердце билось.
И вдруг — не знаю, как случилось,
Ноги ее иль башмачка
Коснулся шпорой он слегка.
Тут началися извиненья
И завязался разговор;
Два комплимента, нежный взор —
И уж дошло до изъясненья...
Да, да — как честный офицер!
Но казначейша — не пример.
XXXI
Она, в ответ на нежный шепот,
Немой восторг спеша сокрыть,
314
Невинной дружбы тяжкий опыт
Ему решила предложить —
Таков обычай деревенский!
Помучить — способ самый женский.
Но уж давно известна нам
Любовь друзей и дружба дам!
Какое адское мученье
Сидеть весь вечер tete-a-tete
С красавицей в осьмнадцать лет
XXXII
Вобще я мог в году последнем
В девицах наших городских
Заметить страсть к воздушным бредням
И мистицизму. Бойтесь их!
Такая мудрая супруга,
В часы любовного досуга,
Вам вдруг захочет доказать,
Что два и три совсем не пять;
Иль вместо пламенных лобзаний
Магнетизировать начнет —
И счастлив муж, коли заснет!..
Плоды подобных замечаний,
Конечно б, мог не ведать мир,
Но польза, польза мой кумир.
XXXIII
Я бал описывать не стану,
Хоть это был блестящий бал.
Весь вечер моему улану
Амур прилежно помогал.
Увы
Не веруют амуру ныне;
Забыт любви волшебный царь;
Давно остыл его алтарь!
315
Но за столичным просвещеньем
Провинциалы не спешат;
XXXIV
И сердце Дуни покорилось;
Его сковал могучий взор...
Ей дома целу ночь все снилось
Бряцанье сабли или шпор.
Поутру, встав часу в девятом,
Садится в шлафоре измятом
Она за вечную канву —
Все тот же сон и наяву.
По службе занят муж ревнивый,
Она одна — разгул мечтам!
Вдруг дверью стукнули. «Кто там?
Андрюшка1 Ах, тюлень ленивый!..»
Вот чей-то шаг — и перед ней
Явился... только не Андрей.
XXXV
Вы отгадаете, конечно,
Кто этот гость нежданный был.
Немного, может быть, поспешно
Любовник смелый поступил;
Но, впрочем, взявши в рассмотренье
Его минувшее терпенье
И рассудив, легко поймешь,
Зачем рискует молодежь.
Кивнув легонько головою,
Он к Дуне молча подошел
И на лицо ее навел
Взор, отуманенный тоскою;
Потом стал длинный ус крутить,
Вздохнул и начал говорить:
316
XXXVI
♦ Я вижу, вы меня не ждали —
Прочесть легко из ваших глаз;
Ах, вы еще не испытали,
Что в страсти значит день, что час!
Среди сердечного волненья
Нет сил, нет власти, нет терпенья!
Я здесь — на все решился я...
Тебе я предан... ты моя!
Ни мелочные толки света,
Ничто, ничто не страшно мне;
Презренье светской болтовне —
Иль я умру от пистолета...
О, не пугайся, не дрожи;
Ведь я любим — скажи, скажи!..*
XXXVII
И взор его притворно скромный,
Склоняясь к ней, то угасал,
То, разгораясь страстью томной,
Огнем сверкающим пылал.
Бледна, в смущенье оставалась
Она пред ним... Ему казалось,
317
Что чрез минуту для него
Любви наступит торжество...
Как вдруг внезапный и невольный
Стыд овладел ее душой —
И, вспыхнув вся, она рукой
Толкнула прочь его: «Довольно,
Молчите — слышать не хочу!
Оставите ль? я закричу!..*
XXXVIII
Он смотрит: это не притворство,
Не шутки — как ни говори,—
А просто женское упорство,
Капризы — черт их побери!
И вот — о, верх всех унижений!
Штаб-ротмистр преклонил колени
И молит жалобно; как вдруг
Дверь настежь — ив дверях супруг.
Красотка: «Ах!* Они взглянули
Друг другу сумрачно в глаза;
Но молча разнеслась гроза,
И Гарин вышел. Дома пули
И пистолеты снарядил,
Присел — и трубку закурил.
XXXIX
И через час ему приносит
Записку грязную лакей.
Что это? чудо? Нынче просит
К себе на вистик казначей,
Он именинник — будут гости...
От удивления и злости
Чуть не задохся наш герой.
Уж не обман ли тут какой?
Весь день проводит он в волненье.
Настал и вечер наконец.
Глядит в окно: каков хитрец —
Дом полон, что за освещенье!
А все засунуть — или нет? —
В карман на случай пистолет.
318
XL
Он входит в дом. Его встречает
Она сама, потупя взор.
Вздох полновесный прерывает
Едва начатый разговор.
О сцене утренней ни слова.
Они друг другу чужды снова.
Он о погоде говорит;
Она «да-с, нет-с* — и замолчит.
Измучен тайною досадой,
Идет он дальше в кабинет...
Но здесь спешить нам нужды нет,
Притом спешить нигде не надо.
Итак, позвольте отдохнуть,
А там докончим как-нибудь.
ХЫ
Я жить спешил в былые годы,
Искал волнений и тревог,
Законы мудрые природы
Я безрассудно пренебрег.
Что ж вышло? Право, смех и жалость!
Сковала душу мне усталость,
А сожаленье день и ночь
Твердит о прошлом. Чем помочь?
Назад не возвратят усилья.
Так в клетке молодой орел,
Глядя на горы и на дол,
Напрасно не подъемлет крылья —
Кровавой пищи не клюет,
Сидит, молчит и смерти ждет.
XLII
Ужель исчез ты, возраст милый,
Когда все сердцу говорит,
И бьется сердце с дивной силой,
И мысль восторгами кипит?
Не все ж томиться бесполезно
Орлу за клеткою железной:
319
Он свой воздушный прежний путь
Еще найдет когда-нибудь,
Туда, где снегом и туманом
Одеты темные скалы,
Где гнезда вьют одни орлы,
Где тучи бродят караваном!
Там можно крылья развернуть
На вольный и роскошный путь!
XLIII
Но есть Всему конец на свете,
И даже выспренним мечтам.
Ну, к делу. Гарин в кабинете.
О чудеса! Хозяин сам
Его встречает с восхищеньем,
Сажает, потчует вареньем,
Несет шампанского стакан.
«Иуда!» — мыслит мой улан.
Толпа гостей теснилась шумно
Вокруг зеленого стола;
Игра уж дельная была,
И банк притом благоразумный.
Его держал сам казначей
Для облегчения друзей.
XLIV
И так как господин Бобковский
Великим делом занят сам,
То здесь блестящий круг тамбовский
Позвольте мне представить вам.
Во-первых, господин советник,
Блюститель нравов, мирный сплетник,
А вот уездный предводитель,
Весь спрятан в галстук, фрак до пят,
Дискант, усы и мутный взгляд.
А вот спокойствия рачитель,
Сидит и сам исправник — но
Об нем уж я сказал давно.
320
XLV
Вот, в полуфрачке, раздушенный,
Времен новейших Митрофан,
Нетесаный, недоученый,
А уж безнравственный болван.
Доверье полное имея
К игре и знанью казначея,
Он понтирует, как велят, —
И этой чести очень рад.
Еще тут были... но довольно,
Читатель милый, будет с вас.
И так несвязный мой рассказ,
Перу покорствуя невольно
И своенравию чернил,
Бог знает чем я испестрил.
XLVI
Пошла игра. Один, бледняя,
Рвал карты, вскрикивал; другой,
Поверить проигрыш не смея,
Сидел с поникшей головой.
Иные, при удачной талье,
Стаканы шумно наливали
И чокались. Но банкомет
Был нем и мрачен. Хладный пот
По гладкой лысине струился.
Он все проигрывал дотла.
В ушах его «дана*, «взяла*
Так и звучали. Он взбесился —
И проиграл свой старый дом
И все, что в нем или при нем.
XL VII
Он проиграл коляску, дрожки,
Трех лошадей, два хомута,
Всю мебель, женины сережки,
Короче — все, все дочиста.
Отчаянья и злости полный,
11 Литература 9 кл. книга для внекл. чтения
321
Сидел он бледный и безмолвный.
Уж было за полночь. Треща,
Одна погасла уж свеча.
Свет утра синевато-бледный
Вдоль по туманным небесам
Скользил. Уж многим игрокам
Сон прогулять казалось вредно,
Как вдруг, очнувшись, казначей
Вниманья просит у гостей.
XLVIII
И просит важно позволенья
Лишь талью прометнуть одну,
Но с тем, чтоб отыграть именья
Иль «проиграть уж и жену*.
О страх! о ужас! о злодейство!
И как доныне казначейство
Еще терпеть его могло!
Всех будто варом обожгло.
Улан один прехладнокровно
К нему подходит. «Очень рад,—
Он говорит,— пускай шумят,
Мы дело кончим полюбовно,
Но только чур не плутовать —
Иначе вам несдобровать!»
XLIX
Теперь кружок понтеров праздных
Вообразить прошу я вас,
Цвета их лиц разнообразных,
Блистанье их очков и глаз,
Потом усатого героя,
Который понтирует стоя;
Против него меж двух свечей
Огромный лоб, седых кудрей
Покрытый редкими клочками,
Улыбкой вытянутый рот
И две руки с колодой — вот
322
И вся картина перед вами,
Когда прибавим вдалеке
Жену на креслах в уголке.
L
Что в ней тогда происходило —
Я не берусь вам объяснить:
Ее лицо изобразило
Так много мук, что может быть,
Когда бы вы их разгадали,
Вы поневоле б зарыдали.
Но пусть участия слеза
Не отуманит вам глаза:
Смешно участье в человеке,
Который жил и знает свет.
Рассказы вымышленных бед
В чувствительном прошедшем веке
Не мало проливали слез...
Кто ж в этом выиграл — вопрос?
LI
Недолго битва продолжалась;
Улан отчаянно играл;
Над стариком судьба смеялась —
И жребий выпал... час настал...
Тогда Авдотья Николавна,
Встав с кресел, медленно и плавно
К столу в молчанье подошла —
Но только цвет ее чела
Был страшно бледен. Обомлела
Толпа,— все ждут чего-нибудь —
Упреков, жалоб, слез... Ничуть!
Она на мужа посмотрела
И бросила ему в лицо
Свое венчальное кольцо —
LII
И в обморок. Ее в охапку
Схватив — с добычей дорогой,
323
Забыв расчеты, саблю, шапку,
Улан отправился домой.
Поутру вестию забавной
Смущен был город благонравный.
Неделю целую спустя,
Кто очень важно, кто шутя,
Об этом все распространялись.
Старик защитников нашел.
Улана проклял милый пол —
За что, мы, право не дознались.
Не зависть ли?.. Но нет, нет, нет!
Ух! я не выношу клевет.
ЫН
И вот конец печальной были,
Иль сказки — выражусь прямей.
Признайтесь, вы меня бранили?
Вы ждали действия? страстей?
Повсюду нынче ищут драмы,
Все просят крови — даже дамы.
А я, как робкий ученик,
Остановился в лучший миг,
Простым нервическим припадком
Неловко сцену заключил,
Соперников не помирил
И не поссорил их порядком...
Что ж делать! Вот вам мой рассказ,
Друзья; покамест будет с вас.
1836
Н. В. Гоголь
1809—1852
ТЕАТРАЛЬНЫЙ РАЗЪЕЗД
ПОСЛЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ НОВОЙ КОМЕДИИ
Сени театра. С одной стороны видны лестницы, ведущие в ложи и галереи;
посредине вход в кресла и амфитеатр; с другой стороны выход. Слышен от¬
даленный гул рукоплесканий.
Автор пьесы1 (выходя). Я вырвался, как из омута!
Вот наконец и крики и рукоплесканья! Весь театр гремит!..
Вот и слава! Боже, как бы забилось назад тому лет семь,
восемь мое сердце, как бы встрепенулось все во мне! Но это
было давно. Я был тогда молод, дерзкомыслен, как юноша.
Благ промысел, не давший вкусить мне ранних восторгов и
хвал! Теперь... Но разумный холод лет умудрит хоть кого.
1 Само собою разумеется, что автор пьесы лицо идеальное. В нем изо¬
бражено положение комика в обществе, комика, избравшего предметом
осмеяние злоупотреблений в кругу различных сословий и должностей. (При-
меч. Н. В. Гоголя.)
325
Узнаешь наконец, что рукоплесканья еще не много значат
и готовы служить всему наградой: актер ли постигнет всю
тайну души и сердца человека, танцор ли добьется уменья
выводить вензеля ногами, фокусник ли — всем им гремит
рукоплесканье! Голова ли думает, сердце ли чувствует, зву¬
чит ли глубина души, работают ли ноги, или руки пере¬
вертывают стаканы — все покрывается равными плесками.
Нет, не рукоплесканий я бы теперь желал: я бы желал
теперь вдруг переселиться в ложи, в галереи, в кресла, в
раек, проникнуть всюду, услышать всех мненья и впечат¬
ленья, пока они еще девственны и свежи, пока еще не
покорились толкам и сужденьям знатоков и журналистов,
пока каждый под влиянием своего собственного суда. Мне
это нужно: я комик. Все другие произведения и роды под¬
лежат суду немногих, один комик подлежит суду всех; над
ним всякий зритель имеет уже право, всякого званья чело¬
век уже становится судьей его. О, как бы хотел я, чтобы
каждый указал мне мои недостатки и пороки! Пусть даже
посмеется надо мной, пусть недоброжелательство правит
устами его, пристрастье, негодованье, ненависть — все, что
угодно, но пусть только произнесутся эти толки. Не может
без причины произнестись слово, и везде может зарониться
искра правды. Тот, кто решился указать смешные стороны
другим, тот должен разумно принять указанья слабых и
смешных собственных сторон. Попробую, останусь здесь в
сенях во все время разъезда. Нельзя, чтобы не было толков
о новой пьесе. Человек под влиянием первого впечатления
всегда жив и спешит им поделиться с другим. (Отходит в
сторону.)
Покалывается несколько прилично одетых людей; один говорит,
обращаясь к другому:
Выйдем лучше теперь. Играться будет незначительный
водевиль.
Оба уходят.
Два comma il faut1, плотного свойства, сходят с лестницы.
Первый comme il faut. Хорошо, если бы полиция
недалеко отогнала мою карету. Как зовут эту молоденькую
актрису, ты не знаешь?
1 Приличный человек (человек как следует) (фр.).
326
Второй comme il faut. Да, недурна; но все чего-то
еще нет. Да, рекомендую: новый ресторан; вчера нам подал
свежий зеленый горох (целует концы пальцев) — прелесть!
Уходят обе.
Бежит офицер, другой удерживает его за руку.
Первый офицер. Да останемся!
Другой офицер. Нет, брат, на водевиль и калачом
не заманишь. Знаем мы эти пьесы, которые даются на за¬
куску: лакеи вместо актеров, а женщины — урод на уроде.
Уходят.
Светский человек, щеголевато одетый (сходя
с лестницы). Плут портной иретесно сделал мне пантало¬
ны, все время было страх неловко сидеть. За это я наме¬
рен еще проволочить его и годика два не заплачу долгов.
(Уходит.).
Тоже светский человек, поплотнее (говорит с
живостью другому). Никогда, никогда, поверь мне, он с то¬
бою не сядет играть. Меньше как по полтораста рублей ро-
берт он не играет. Я знаю это хорошо, потому что шурин
мой, Пафнутьев, всякий день с ним играет.
Автор пьесы (про себя). И все еще никто ни слова о
комедии!
Чиновник средних лет (выходя с растопыренны¬
ми руками). Это просто черт знает что такое! Этакое... эта¬
кое... Это ни на что не похоже. (Ушел.)
Господин, несколько беззаботный насчет
литературы (обращаясь к другому). Ведь это, однако ж,
кажется, перевод?
Другой. Помилуйте, что за перевод! Действие происхо¬
дит в России, наши обычаи и чины даже.
Господин, беззаботный насчет литературы.
Я помню, однако ж, было что-то на французском, не сов¬
сем в этом роде.
Оба уходят.
Один из двух зрителей (тоже выходящих вон).
Теперь еще ничего нельзя знать. Погоди, что скажут в
журналах, тогда и узнаешь.
Две бекеши (одна другой). Ну, как вы? Я бы желал
знать ваше мнение о комедии.
327
Другая бекеша (делая значительные движения губа¬
ми). Да, конечно, нельзя сказать, чтобы не было того... в
своем роде... Ну конечно, кто ж против этого и стоит, что¬
бы опять не было и... где ж, так сказать... а впрочем...
(Утвердительно сжимая губами.) Да, да. (Уходят.)
Автор (про себя). Ну, эти пока еще немного сказали.
Толки, однако же, будут: я вижу, впереди горячо размахи¬
вают руками.
Двв офицера.
Первый. Я еще никогда так не смеялся.
Второй. Я полагаю: отличная комедия.
Первый. Ну нет, посмотрим еще, что скажут в журна¬
лах; нужно подвергнуть суду критики... Смотри, смотри!
(Толкает его под руку.)
Второй. Что?
Первый (указывает пальцем на одного из двух идущих
с лестницы). Литератор!
Второй (торопливо). Который?
Первый. Вот этот! чш! послушаем, что будут говорить.
Второй. А другой кто с ним?
Первый. Не знаю; неизвестно какой человек.
Оба офицера посторониваются и дают им место.
Неизвестно какой человек. Я не могу судить от¬
носительно литературного достоинства, но, мне кажется,
есть остроумные заметки. Остро, остро.
Литератор. Помилуйте, что ж тут остроумного? Что
за низкий народ выведен, что за тон? Шутки самые плос¬
кие; просто даже сально!
Неизвестно какой человек. А, это другое дело.
Я и говорю: в отношении литературного достоинства я не
могу судить; я только заметил, что пьеса смешна, достави¬
ла удовольствие.
Литератор. Да и не смешна. Помилуйте, что ж тут
смешного и в чем удовольствие? Сюжет невероятнейший.
Все несообразности: ни завязки, ни действия, ни соображе¬
ния никакого.
Неизвестно какой человек. Ну да, против этого
я и не говорю ничего. В литературном отношении так, в
литературном отношении она не смешна; но в отношении,
так сказать, со стороны в ней есть...
328
Литератор. Да что же есть? Помилуйте, и этого даже
нет! Ну что за разговорный язык? Кто говорит эдак в выс¬
шем обществе? Ну скажите сами, ну говорим ли мы с вами
этак?
Неизвестно какой человек. Это правда; это
вы очень тонко заметили. Именно, я вот сам про это
думал: в разговоре благородства нет. Все лица, кажется,
как будто не могут скрыть низкой природы своей — это
правда.
Литератор. Ну, а вы еще хвалите!
Неизвестно какой человек. Кто ж хвалит? я не
хвалю. Я сам теперь вижу, что пьеса — вздор. Но ведь
вдруг нельзя же этого узнать; я не могу судить в литера¬
турном отношении.
Оба уходят.
Еще литератор (входит в сопровождении слушате¬
лей, которым говорит, размахивая руками). Поверьте мне,
я знаю это дело: отвратительная пьеса! грязная, грязная
пьеса! Нет ни одного лица истинного, все карикатуры! в
натуре нет этого; поверьте мне, нет, я лучше это знаю:
я сам литератор. Говорят: живость, наблюдение... да ведь
это все вздор, это все приятели, приятели хвалят, все
приятели! Я уже слышал, что его чуть не в Фонвизины
суют, а пьеса просто недостойна даже быть названа коме-
диею. Фарс, фарс, да и фарс самый неудачный. Последняя
пустейшая комедийна Коцебу1 в сравнении с нею Монблан
перед Пулковскою горою. Я это им всем докажу, докажу
математически, как дважды два. Просто друзья и прия¬
тели захвалили его не в меру, так вот он уж теперь, чай,
думает о себе, что он чуть-чуть не Шекспир. У нас всегда
приятели захвалят. Вот, например, и Пушкин. Отчего вся
Россия теперь говорит о нем? Все приятели: кричали, кри¬
чали, и потом вслед за ними и вся Россия стала кричать.
(Уходит вместе с слушателями.)
Оба офицера подаются вперед и занимают их места.
Первый. Это справедливо, это совершенно справедливо:
именно фарс; я это и прежде говорил: глупый фарс, под¬
1 Коцебу Август Фридрих Фердинанд (1761 —1819) — немецкий писа-
тель, автор множества сентиментальных и мелодраматических пьес.
329
держанный приятелями. Признаюсь, на многое даже отвра¬
тительно было смотреть.
Второй. Да ведь ты ж говорил, что еще никогда так
не смеялся?
Первый. А это опять другое дело. Ты не понимаешь,
тебе нужно растолковать. Тут что в этой пьесе? Во-пер¬
вых, завязки никакой, действия тоже нет, соображенья
решительно никакого, все невероятности, и притом все
карикатуры.
Двое других офицеров позади.
Один (другому). Кто это рассуждает? Кажется, из
ваших?
Другой, заглянув сбоку в лицо рассуждавшего, махнул рукой.
Что, глуп?
Другой. Нет, не то чтобы... У него есть ум, но сейчас
по выходе журнала; а запоздала выходом книжка — и в
голове ничего. Но, однако ж, пойдем.
Уходят.
Два любителя искусств.
Первый. Я вовсе не из числа тех, которые прибегают
только к словам: грязная, отвратительная, дурного тона и
тому подобное. Это уже доказанное почти дело, что такие
слова большею частью исходят из уст тех, которые сами
очень сомнительного тона, толкуют о гостиных и допус¬
каются только в передние. Но не об них речь. Я говорю
насчет того, что в пьесе точно нет завязки.
Второй. Да, если принимать завязку в том смысле,
как ее обыкновенно принимают, то есть в смысле любовной
интриги, так ее точно нет. Но, кажется, уже пора пере¬
стать опираться до сих пор на эту вечную завязку. Стоит
вглядеться пристально вокруг. Все изменилось давно в све¬
те. Теперь сильней завязывает драму стремление достать
выгодное место, блеснуть и затмить во что бы ни стало
другого, отомстить за пренебреженье, за насмешку. Не бо¬
лее ли теперь имеют электричества чин, денежный капи¬
тал, выгодная женитьба, чем любовь?
Первый. Все это хорошо; но и в этом отношении все-
таки я не вижу в пьесе завязки.
Второй. Я не буду теперь утверждать, есть ли в пьесе
ззо
завязка или нет. Я скажу только, что вообще ищут част¬
ной завязки и не хотят видеть общей. Люди простодушно
привыкли уж к этим беспрестанным любовникам, без
женитьбы которых никак не может окончиться пьеса. Ко¬
нечно, это завязка, но какая завязка? — точный узелок на
углике платка. Нет, комедия должна вязаться сама собою,
всей своей массою, в один большой общий узел. Завязка
должна обнимать все лица, а не одно или два,— коснуться
того, что волнует более или менее всех действующих. Тут
всякий герой; течение и ход пьесы производит потрясение
всей машины: ни одно колесо не должно оставаться как
ржавое и не входящее в дело.
Первый. Но все же не могут быть героями; один или
два должны управлять другими?
Второй. Совсем не управлять, а разве преобладать. И
в машине одни колеса заметней и сильней движутся, их
можно только назвать главными; но правит пьесою идея,
мысль. Без нее нет в ней единства. А завязать может
все: самый ужас, страх ожидания, гроза идущего вдали
закона...
Первый. Но это выходит уж придавать комедии ка¬
кое-то значение более всеобщее.
Второй. Да разве не есть это ее прямое и настоящее
значение? Уже в самом начале комедия была обществен¬
ным, народным созданием. По крайней мере, такою пока¬
зал ее сам отец ее, Аристофан. После уже она вошла в уз¬
кое ущелье частной завязки, внесла любовный ход, одну и
ту же непременную завязку. Зато как слаба эта завязка у
самых лучших комиков! как ничтожны эти театральные
любовники с их картонной любовью!
Третий (подходя и ударив слегка его по плечу). Ты не
прав: любовь так же, как и другие чувства, может тоже
войти в комедию.
Второй. Я и не говорю, чтобы она не могла войти. Но
только и любовь и все другие чувства, более возвышенные,
тогда только произведут высокое впечатление, когда будут
развиты во всей глубине. Занявшись ими, неминуемо долж¬
но пожертвовать всем прочим. Все то, что составляет имен¬
но сторону комедии, тогда уже побледнеет, и значение ко¬
медии общественной непременно исчезнет.
Третий. Стало быть, предметом комедии должно быть
непременно низкое? Комедия выйдет уже низкий род.
331
Второй. Для того, кто будет глядеть на слова, а не
вникать в смысл, это так. Но разве положительное и отри¬
цательное не может послужить той же цели? Разве комедия
и трагедия не могут выразить ту же высокую мысль? Разве
все, до малейшей излучины души подлого и бесчестного
человека не рисуют уже образ честного человека? Разве все
это накопление низостей, отступлений от законов и спра¬
ведливости не дает уже ясно знать, чего требуют от нас
закон, долг и справедливость? В руках искусного врача и
холодная и горячая вода лечит с равным успехом одни и
те же болезни. В руках таланта все может служить оруди¬
ем к прекрасному, если только правится высокой мыслью
послужить прекрасному.
Четвертый (подходя). Что может послужить прекрас¬
ному? и о чем у вас толки?
Первый. Спор завязался у нас о комедии. Мы все го¬
ворим о комедии вообще, а никто не сказал ничего о новой
комедии. Что вы скажете?
Четвертый. А вот что скажу: виден талант, наблюде¬
ние жизни, много смешного, верного, взятого с натуры; но
вообще во всей пьесе чего-то нет. Как-то не видишь ни за¬
вязки, ни развязки. Странно, что наши комики никак не
могут обойтись без правительства. Без него у нас не развя¬
жется ни одна комедия.
Третий. Это правда. А впрочем, с другой стороны, это
очень естественно. Мы все принадлежим правительству, все
почти служим; интересы всех нас более или менее соеди¬
нены с правительством. Стало быть, не мудрено, что это
отражается в созданьях наших писателей.
Четвертый. Так. Ну и пусть эта связь будет слышна.
Но смешно то, что пьеса никак не может кончиться без
правительства. Оно непременно явится, точно неизбежный
рок в трагедиях у древних.
Второй. Ну, видите: стало быть, это уже что-то не¬
вольное у наших комиков. Стало быть, это уже составляет
какой-то отличительный характер нашей комедии. В груди
нашей заключена какая-то тайная вера в правительство.
Что ж? тут нет ничего дурного: дай бог, чтобы правитель¬
ство всегда и везде слышало призванье свое быть предста¬
вителем провиденья на земле и чтобы мы веровали в него,
как древние веровали в рок, настигавший преступленья.
332
Пятый. Здравствуйте, господа! Я только и слышу слово
♦правительство». Комедия возбудила крики и толки...
Второй. Поговорите лучше об этих толках и криках у
меня, чем здесь, в театральных сенях.
Уходят.
Несколько почтенных и прилично одетых людей появляют¬
ся один за другим.
№ 1. Так, так, я вижу: это верно, что есть у нас и случа¬
ется в иных местах и похуже; но для какой цели, к чему вы¬
водить это? — вот вопрос. Зачем эти представления? какая
польза от них? вот что разрешите мне! Что мне нужды
знать, что в таком-то месте есть плуты? Я просто... я не
понимаю надобности подобных представлений. (Уходит.)
№ 2. Нет, это не осмеяние пороков; это отвратительная
насмешка над Россиею — вот что. Это значит выставить в
дурном виде самое правительство, потому что выставлять
дурных чиновников и злоупотребления, которые бывают в
разных сословиях,— значит выставить самое правительство.
Просто даже не следует дозволять таких представлений.
(Уходит.)
Входят господин А. и господин Б., люди немаловажных
чинов.
Господин А. Я не насчет этого говорю; напротив, зло-
употребленья нам нужно показывать; нужно, чтобы мы
видели свои проступки; и я ничуть не разделяю мнений мно¬
гих чересчур разгорячившихся патриотов; но только мне ка¬
жется, что не слишком ли много здесь чего-то печального...
Господин Б. Я бы очень хотел, чтобы вы услышали
замечание одного очень скромно одетого человека, который
сидел возле меня в креслах... Ах, вот он сам!
Господин А. Кто?
Господин Б. Именно этот очень скромно одетый чело¬
век. (Обращаясь к нему.) Мы с вами не кончили разговора,
которого начало было так для меня интересно.
Очень скромно одетый человек. А я, призна¬
юсь, очень рад продолжать его. Сейчас только я слышал
толки, именно: что это все неправда, что это насмешка над
правительством, над нашими обычаями и что этого не сле¬
дует вовсе представлять. Это заставило меня мысленно при¬
помнить и обнять всю пьесу, и, признаюсь, выражение ко-
333
медии показалось мне теперь еще даже значительней. В
ней, как мне кажется, сильней и глубже всего поражено
смехом лицемерие — благопристойная маска, под которою
является низость и подлость; плут, корчащий рожу благо¬
намеренного человека. Признаюсь, я чувствовал радость,
видя, как смешны благонамеренные слова в устах плута и
как уморительно смешна стала всем, от кресел до райка,
надетая им маска. И после этого есть люди, которые гово¬
рят, что не нужно выводить этого на сцену! Я слышал одно
замечание, сделанное, как мне показалось, впрочем, до¬
вольно порядочным человеком: «А что скажет народ, когда
увидит, что у нас бывают вот какие злоупотребления?*
Господин А. Признаюсь, вы извините меня, но мне
самому тоже невольно представился вопрос: а что скажет
народ наш, глядя на все это?
Очень скромно одетый человек. Что скажет
народ? (Посторонивается.)
Проходят двое в армяках.
Синий армяк (серому). Небось прыткие были воево¬
ды, а все побледнели, когда пришла царская расправа!
Оба выходят вон.
Очень скромно одетый человек. Вот что ска¬
жет народ, вы слышали?
Господин А. Что?
Очень скромно одетый человек. Скажет: «Не¬
бось прыткие были воеводы, а все побледнели, когда при¬
шла царская расправа!* Слышите ли вы, как верен естест¬
венному чутью и чувству человек? Как верен самый прос¬
той глаз, если он не отуманен теориями и мыслями,
надерганными из книг, а черплет их из самой природы че¬
ловека! Да разве это не очевидно ясно, что после такого
представления народ получит более веры в правительство?
Да, для него нужны такие представления. Пусть он отде¬
лит правительство от дурных исполнителей правительства.
Пусть видит он, что злоупотребления происходят не от
правительства, а от не понимающих требований правитель¬
ства, от не хотящих ответствовать правительству. Пусть он
видит, что благородно правительство, что бдит равно над
всеми его недремлющее око, что рано или поздно настигнет
оно изменивших закону, чести и святому долгу человека,
334
что побледнеют пред ним имеющие нечистую совесть. Да,
эти представления ему должно видеть; поверьте, что, если
и случится ему испытать на себе прижимки и несправедли¬
вости, он выйдет утешенный после такого представления, с
твердой верой в недремлющий, высший закон. Мне нравит¬
ся тоже еще замечание: «народ получит дурное мнение о
своих начальниках*. То есть они воображают, что народ
только здесь, в первый раз в театре, увидит своих началь¬
ников; что если дома какой-нибудь плут староста сожмет
его в лапу, так этого он никак не увидит, а вот как поедет
в театр, так тогда и увидит. Они, право, народ наш счита¬
ют глупее бревна,— глупым до такой степени, что будто
уже он не в силах отличить, который пирог с мясом, а
который с кашей. Нет, теперь мне кажется, даже хорошо
то, что не выведен на сцену честный человек. Самолюбив
человек: выстави ему при множестве дурных сторон одну
хорошую, он уже гордо выйдет из театра. Нет, хорошо, что
выставлены одни только исключенья и пороки, которые
колют теперь до того глаза, что не хотят быть их соотече¬
ственниками, стыдятся даже сознаться, что это может
быть.
Господин А. Но неужели, однако ж, существуют у
нас точь-в-точь такие люди?
Очень скромно одетый человек. Позвольте мне
сказать вам на это вот что: я не знаю, почему мне всякий
раз становится грустно, когда я слышу подобный вопрос. Я
могу с вами говорить откровенно: в чертах лиц ваших я
вижу что-то такое, что располагает меня к откровенности.
Человек прежде всего делает запрос: «Неужели существуют
такие люди?* Но когда было видено, чтобы человек сделал
такой вопрос: «Неужели я сам чист вовсе от таких поро¬
ков?* Никогда, никогда! Да вот что,— я буду с вами гово¬
рить прямодушно. У меня доброе сердце, любви много в
моей груди, но если бы вы знали, каких душевных усилий
и потрясений мне было нужно, чтобы не впасть во многие
порочные наклонности, в которые впадаешь невольно, жи¬
вя с людьми! И как я могу сказать теперь, что во мне нет
сию же минуту тех самых наклонностей, которым только
что посмеялись назад тому десять минут все и над которы¬
ми я сам посмеялся.
Господин А. (после некоторого молчания). Призна¬
юсь, над словами вашими призадумаешься. И когда я
335
вспомню, представлю себе, как гордыми сделало нас евро¬
пейское наше воспитание, вообще как скрыло нас от самих
себя, как свысока и с каким презрением глядим мы на
тех, которые не получили подобной нам наружной поли¬
ровки, как всякий из нас ставит себя чуть не святым, а о
дурном говорит вечно в третьем лице,— то, признаюсь,
невольно становится грустно душе... Но, простите мою не¬
скромность,— вы, впрочем, виноваты в ней сами,— поз¬
вольте узнать: с кем я имею удовольствие говорить?
Очень скромно одетый человек. А я не более,
не менее, как один из тех чиновников, в должности кото¬
рых выведены были лица комедии, и третьего дня только
приехал из своего городка.
Господин Б. Я бы этого не мог думать. И неужели
вам не кажется после этого обидно жить и служить с таки¬
ми людьми?
Очень скромно одетый человек. Обидно? А вот
что я вам скажу на это: признаюсь, мне приходилось часто
терять терпенье. В городке нашем не все чиновники из
честного десятка; часто приходится лезть на стену, чтобы
сделать какое-нибудь доброе дело. Уже несколько раз хотел
было я бросить службу; но теперь, именно после этого
представления, я чувствую свежесть и вместе с тем новую
силу продолжать свое поприще. Я утешен уже мыслью, что
подлость у нас не остается скрытою или потворствуемой,
что там, в виду всех благородных людей, она поражена ос¬
меянием, что есть перо, которое не укоснит обнаружить
низкие наши движения, хотя это и не льстит националь¬
ной нашей гордости, и что есть благородное правительство,
которое дозволит показать это всем, кому следует, в очи,—
и уж одно дает мне рвение продолжать мою полезную
службу.
Господин А. Позвольте сделать вам одно предложе¬
ние. Я занимаю государственную должность довольно зна¬
чительную. Мне нужны истинно благородные и честные по¬
мощники. Я вам предлагаю место, где вам будет обширное
поле действия, где вы получите несравненно более выгод и
будете на виду.
Очень скромно одетый человек. Позвольте мне
от всей души и от всего сердца поблагодарить вас за такое
предложение и вместе с тем позвольте отказаться от него.
Если я уже чувствую, что полезен своему месту, то благо-
336
родно ли с моей стороны его бросить? И как я могу оста¬
вить его, не будучи уверен твердо, что после меня не сядет
какой-нибудь молодец, который начнет делать прижимки?
Если же это предложение сделано вами в виде награды, то
позвольте сказать вам: я аплодировал автору пьесы наравне
с другими, но я не вызывал его. Какая ему награда? Пьеса
-понравилась — хвали ее, а он — он только выполнил долг
свой. У нас, право, до того дошло, что не только по случаю
какого-нибудь подвига, но просто, если только иной не на¬
гадит никому в жизни и на службе, то уже считает себя
бог весть каким добродетельным человеком, сердится сурь-
езно, если не замечают и не награждают его. * Помилуйте,
говорит, я целый век честно жил, совсем почти не делал
подлостей,— как же мне не дают ни чина, ни ордена?*
Нет, по мне, кто не в силах быть благородным без поощре¬
ния — не верю я его благородству; не стоит гроша его мы¬
шиное благородство.
Господин А. По крайней мере, вы мне не откажете в
вашем знакомстве? Простите мою неотвязчивость; вы сами
видите, что она есть следствие моего искреннего уважения.
Дайте мне ваш адрес.
12 Литература 9 кл. 337
/
Очень скромно одетый человек. Вот вам мой
адрес; но будьте уверены, что я не допущу вас им восполь¬
зоваться и завтра же поутру явлюсь к вам. Извините меня,
я не воспитан в большом свете и не умею говорить... Но
встретить такое великодушное внимание в государственном
человеке, такое стремление к добру... дай бог, чтобы всякий
государь был окружен такими людьми! (Поспешно уходит.)
Господин А. (переворачивая в руках карточку). Я
смотрю на эту карточку и на эту неизвестную мне фами¬
лию, и как-то полно становится на душе моей. Это вначале
грустное впечатление рассеялось само собою. Да хранит те¬
бя бог, наша малознаемая нами Россия! В глуши, в забы¬
том углу твоем, скрывается подобный перл, и, вероятно, он
не один. Они, как искры золотой руды, рассыпаны среди
грубых и темных ее гранитов. Есть глубоко утешительное
чувство в сем явлении, и душа моя осветилась после встре¬
чи с этим чиновником, как осветилась его собственная
после представления комедии. Прощайте! Благодарю вас,
что вы доставили мне эту встречу. (Уходит.)
Господин В. (подходит к господину Б.). Кто это был
с вами? Кажется, он министр — а?
Господин П. (подходя с другой стороны). Помилуй,
братец, ну что это такое, как же это в самом деле?..
Господин Б. Что?
Господин П. Ну, да как же выводить это?
Господин Б. Почему же нет?
Господин II. Ну да сам посуди ты: ну как же, пра¬
во? Все пороки да пороки; ну какой пример подаст это
зрителям?
Господин Б. Да разве пороки хвалятся? Ведь они же
выведены на осмеяние.
Господин П. Ну, да все, брат, как ни говори: ува¬
женье... ведь чрез это теряется уваженье к чиновникам и
должностям.
Господин Б. Уваженье не теряется ни к чиновникам,
ни к должностям, а к тем, которые скверно исполняют
свои должности.
Господин В. Но позвольте, однако же, заметить: все
это некоторым образом есть уже оскорбление, которое более
или менее распространяется на всех.
Господин П. Именно. Вот это я сам хотел ему заме¬
тить. Это именно оскорбление, которое распространяется.
338
Теперь, ч например, выведут какого-нибудь титулярного со¬
ветника, а потом... э... пожалуй, выведут... и действительно¬
го статского советника.
Господин Б. Ну так что ж? Личность только должна
быть неприкосновенна; а если я выдумал собственное лицо
и придал ему кое-какие пороки, какие случаются между
нами, и дал ему чин, какой мне вздумалось, хоть бы даже
и действительного статского советника, и сказал бы, что
этот действительный статский советник не таков, как сле¬
дует: что ж тут такого? Разве не попадается гусь и между
действительными советниками?
Господин П. Ну уж, брат, это слишком. Как же может
быть гусь действительный статский советник? Ну, пусть еще
титулярный... Нет, ты уж слишком1
Господин В. Чем выставлять дурное, зачем же не
выставить хорошее, достойное подражания?
Господин Б. Зачем? странный вопрос: «зачем?». Мно¬
го можно сделать этаких «зачем». Зачем один отец, желая
исторгнуть своего сына из беспорядочной жизни, не тратил
слов и наставлений, а привел его в лазарет, где предстали
пред ним во всем ужасе страшные следы беспорядочной
жизни? Зачем он это сделал?
Господин В. Но позвольте вам заметить: это уже не¬
которым образом наши общественные раны, которые нужно
скрывать, а не показывать.
Господин П. Это правда. Я с этим совершенно согла¬
сен. У нас дурное нужно скрывать, а не показывать.
Господин В. Если бы слова эти были сказаны кем
другим, а не вами, я бы сказал, что ими водило лицеме¬
рие, а не истинная любовь к отечеству. По-вашему, нужно
бы только закрыть, залечить как-нибудь снаружи эти, как
вы называете, общественные раны, лишь бы только пока¬
мест они не были видны, а внутри пусть свирепствует бо¬
лезнь — до того нет нужды. Нет нужды, что она может
взорваться и обнаружиться такими симптомами, когда уже
всякое лечение поздно. До того нет нужды. Вы не хотите
знать того, что без глубокой сердечной исповеди, без хрис¬
тианского сознания грехов своих, без преувеличенья их в
собственных глазах наших не в силах мы возвыситься над
ними, не в силах возлететь душой превыше презренного в
жизни. Вы не хотите знать этого! Пусть глух остается че¬
ловек, пусть сонно проходит жизнь свою, пусть не содрога-
12* 339
ется, пусть не плачет в глубине сердца, пусть низведет до
такого усыпленья свою душу, чтобы уже ничто не произ¬
вело в ней потрясения! Нет... простите меня! Холодный
эгоизм движет устами, произносящими такие речи, а не
святая, чистая любовь к человечеству. (Уходит.)
Господин П. (после некоторого молчания). Что ж ты
молчишь? Каков? Чего не наговорил, а?
Господин В. молчит.
(Продолжая.) Он может себе говорить, что ему угодно, а
ведь это все-таки наши, так сказать, раны.
Господин В. (в сторону). Ну, попались ему на язык
эти раны! Будет он толковать о них и встречному и попе¬
речному!
Господин П. Этак, пожалуй, и я могу насказать кучу
всего, да ведь что ж из этого?.. А, вот князь N. Послушай,
князь, не уходи!
Князь N. А что?
Господин П. Ну, потолкуем, остановись! Ну что, как
пьеса?
Князь N. Да смешна.
Господин П. Но, однако ж, скажи: как это представ¬
лять? на что это похоже?..
Князь N. Почему ж не представлять?
Господин П. Ну да посуди сам, ну да как же это:
вдруг на сцене плут — ведь это все наши раны.
Князь N. Какие раны?
Господин П. Да, это наши раны, наши, так сказать,
общественные раны.
Князь N. (с досадою). Возьми их себе! Пусть они бу¬
дут твои, а не мои раны! Что ты мне их тычешь? Мне по¬
ра домой. (Уходит.)
Господин П. (продолжая). И потом опять, что за че¬
пуху он наговорил здесь? Говорит, действительный стат¬
ский советник может быть гусь. Ну, еще пусть титуляр¬
ный, это можно допустить...
Господин В. Однако ж пойдем, полно толковать; я ду¬
маю, что все проходящие узнали уже, что ты действитель¬
ный статский советник. (В сторону.) Есть люди, которые
имеют искусство все охаять. Твою же мысль, повторивши,
они умеют сделать ее так пошлою, что сам краснеешь. Ска¬
жешь глупость, она бы, может быть, так и проскользнула не-
340
замеченной,— нет, отыщется поклонник и приятель, кото¬
рый непременно пустит ее в ход и сделает еще глупее, чем
она есть. Даже досадно, право: точно в грязь посадил.
Уходят.
Военный и статский выходят вместе.
Статский. Ведь вот вы какие, господа военные! Вы
говорите «это нужно выводить на сцену*; вы готовы вдо¬
воль посмеяться над каким-нибудь статским чиновником;
а затронь как-нибудь военных, скажи только, что есть в
таком-то полку офицеры, не говоря уже о порочных
наклонностях, но просто скажи: есть офицеры дурного
тона, с неприличными ухватками,— да вы из-за одного
этого готовы с жалобой полезть в самый государственный
совет.
Военный. Ну, послушайте, за кого же вы меня счи¬
таете? Конечно, есть между нами такие донкишоты; но
поверьте также, что есть много истинно рассудительных
людей, которые будут рады всегда, если будет выведен на
всеобщее осмеяние порочащий свое званье. Да и в чем
здесь обида? Подавайте, подавайте нам его! Мы всякий
день готовы смотреть.
Статский (в сторону). Этак всегда кричит человек:
♦ Подавайте! подавайте!*, а подашь — так и рассердится.
Уходят.
Две бекеши.
Первая бекеша. У французов тоже, например: но у
них все это очень мило. Ну вот, помнишь, во вчерашнем
водевиле: раздевается, ложится в постель, схватывает со
стола салатник и ставит его под кровать. Оно, конечно,
нескромно, но мило. На все это можно смотреть, это не
оскорбляет... У меня жена и дети всякий день в театре. А
здесь — ну что это, право? — какой-нибудь мерзавец, му¬
жик, которого бы я в переднюю не пустил, развалится с
сапогами, зевает или ковыряет в зубах,— ну что это, пра¬
во? на что это похоже?
Другая бекеша. У французов другое дело. Там
societe, mon cher!1 У нас это невозможно. У нас ведь сочи¬
нители совершенно без всякого образованья: все это боль-
1 Общество, мой милый! (фр.)
341
/
шею частью воспитывалось в семинарии. Он и к вину на¬
клонен, он и потаскун. К моему лакею тоже ходил в гости
один какой-то сочинитель; где ж ему иметь понятие о хо¬
рошем обществе?
Уходят.
Светская дама (в сопровождении двух мужчин: од
кого во фраке, другого-в мундире). Но что за люди, что за
лица выведены! хотя бы один привлек... Ну, отчего не пи¬
шут у нас так, как французы пишут, например, как Дю¬
ма и другие? Я не требую образцов добродетели; выведите
мне женщину, которая бы заблуждалась, которая бы даже
изменила мужу, предалась, положим, самой порочной и
непозволенной любви; но представьте это увлекательно,
так, чтобы я побуждена была к ней учестьем, чтобы я по¬
любила ее... А ведь здесь все лица — один отвратительней
другого.
Мужчина в мундире. Да, тривиально, тривиально.
Светская дама. Скажите: отчего у нас в России все
еще так тривиально?
Мужчина во фраке. Душа моя, после расскажешь,
отчего тривиально: кричат нашу карету.
Уходят.
Выходят Tpoi мужчин вместе.
Первый. Почему же не посмеяться? смеяться можно;
но что за предмет для насмешки — злоупотребления и по¬
роки? Какая здесь насмешка?
Второй. Так над чем же смеяться? Разве над доброде¬
телями, над достоинствами человека?
Первый. Нет; да это не предмет для комедии, мой ми¬
лый! Это уже некоторым образом касается правительства.
Как будто нет других предметов, о чем можно писать!
Второй. Какие же другие предметы?
Первый. Ну да мало ли есть всяких смешных свет¬
ских случаев! Ну, положим, например, я отправился на гу¬
лянье на Аптекарский остров, а кучер меня вдруг завез на
Выборгскую или к Смольному монастырю. Мало ли есть
всяких смешных сцеплений?
Второй. То есть вы хотите отнять у комедии всякое
сурьезное значение. Но зачем же издавать непременный за¬
кон? Комедий в том именно вкусе, в каком вы желаете,
342
есть множество. Почему же не допустить существования
двух, трех таких, какова была игранная теперь? Если же
вам нравятся те, о которых вы говорите, поезжайте только
в театр: там всякий день вы увидите пьесу, где один спря¬
тался под стул, а другой вытащил его оттуда за ногу.
Третий. Ну нет, послушайте, это не то. Всему есть
свои границы. Есть вещи, над которыми, так сказать, не
следует смеяться, которые в некотором роде уже святыня.
Второй (про себя, с горькой усмешкой). Так всегда на
свете: посмейся над истинно благородным, над тем, что со¬
ставляет высокую святыню души,— никто не станет заступ¬
ником: посмейся же над порочным, подлым и низким — все
закричат: «Он смеется над святыней!»
Первый. Ну вот, видите ли, вы, я вижу, теперь убеж¬
дены: не говорите ни слова. Поверьте, нельзя не быть
убеждену: это истина. Я сам человек беспристрастный и го¬
ворю, не то чтобы... но просто это не авторское дело, это не
предмет для комедии. (Уходит.)
Второй (про себя). Признаюсь, я бы ни за что не за¬
хотел быть на месте автора. Прошу угодить! Избери мало¬
важные светские случаи, все будут говорить: «Он пишет
вздор, никакой нет глубокой нравственной цели»; избери
предмет, сколько-нибудь имеющий сурьезную нравствен¬
ную цель — будут говорить: «Не его дело, пиши пустяки!»
(Уходит.)
Молодая дама большого света в сопровождении мужа.
Муж. Карета наша не должна быть далеко, мы можем
скоро уехать.
Господин N. (подходя к даме). Что вижу! Вы приеха¬
ли смотреть русскую пьесу1
Молодая дама. Что ж тут такого? разве я уже ни¬
чуть не патриотка?
Господин N. Ну, если так, то вы не очень насытили
патриотизм свой. Вы, верно, браните пьесу?
Молодая дама. Совсем нет. Я нахожу, что многое
очень верно: я смеялась от души.
Господин N. Отчего же вы смеялись? Оттого ли, что
любите посмеяться над всем, что русское?
Молодая дама. Оттого, что просто было смешно. От¬
того, что выведена была наружу та подлость, низость, ко¬
торая в какое бы платье ни нарядилась, хотя бы она была
343
/
и не в уездном городе, а здесь, вокруг нас,— она была бы
такая же подлость или низость: вот отчего смеялась.
Господин N. Мне говорила сейчас одна очень умная
дама, что она тоже смеялась, но что при всем том пьеса
произвела на нее грустное впечатление.
Молодая дама. Я не хочу знать, что чувствовала ва¬
ша умная дама; но у меня не так чувствительны нервы, и
я всегда рада смеяться над тем, что внутренне смешно. Я
знаю, что есть иные из нас, которые от души готовы по¬
смеяться над кривым носом человека и не имеют духа по¬
смеяться над кривою душою человека.
Вдали показывается тоже молодая дама с мужем.
Господин N. А вот идет ваша приятельница. Я бы
желал знать ее мнение о комедии.
Обе дамы подают друг другу руки.
Первая дама. Я видела издали, как ты смеялась.
Вторая дама. Да кто же не смеялся? все смеялись.
Господин N. А не чувствовали вы никакого грустно¬
го чувства?
Вторая дама. Признаюсь, мне было точно грустно. Я
знаю, все это очень верно; я сама тоже видела много подоб¬
ного, но при всем том мне было тяжело.
Господин N. Стало быть, комедия вам не понрави¬
лась?
Вторая дама. Ну, послушайте, кто ж это говорит? Я
вам говорю уже, что я смеялась от всей души, и больше
даже, нежели все другие; я думаю, меня приняли даже за
безумную... Но мне было грустно оттого, что хотелось бы
отдохнуть хоть на одном добром лице. Это излишество и
множество низкого...
Господин N. Говорите, говорите!
Вторая дама. Послушайте, посоветуйте автору, чтобы
он вывел хоть одного честного человека. Скажите ему, что
об этом его просят, что это будет, право, хорошо.
Муж первой дамы. А вот же этого именно и не со¬
ветуйте. Дамам хочется непременно рыцаря, чтобы он тут
же твердил им за всяким словом о благородстве, хотя бы
самым пошлым слогом.
Вторая дама. Совсем нет! Как вы мало знаете нас!
Вот вам-то принадлежит это! Вы именно любите только од¬
344
ни слова и толки о благородстве. Я слышала суждение од¬
ного из вас: один толстяк кричал так» что, я думаю, всех
заставил на себя обратиться,— что это клевета, что подо¬
бных низостей и подлостей у нас никогда не делается. А
кто говорил? — самый низкий и подлый человек, который
готов продать свою душу, совесть и все, что хотите. Я не
хочу только назвать его по имени.
Господин N. Ну скажите же, кто это был?
Вторая дама. Зачем вам знать? Да не он один; я
слышала беспрестанно, как около нас кричали: «Это отвра¬
тительная насмешка над Россией, насмешка над правитель¬
ством! Да как это позволить? Да что скажет народ?* А от¬
чего они кричали? Оттого ли, что в самом деле думали и
чувствовали это? Извините! Оттого, чтобы произвести шум,
чтобы запретить пьесу, потому что в ней, может быть,
отыскали кое-что похожее на самих себя. Вот каковы ваши
настоящие, не театральные рыцари!
Муж первой дамы. О! да у вас уж начинает рож¬
даться маленькая злость!
Вторая дама. Злость, именно злость. Да, я зла,
очень зла. И нельзя не быть злою, видя, как подлость яв¬
ляется под всякими личинами.
Муж первой дамы. Ну да: вам бы хотелось, чтобы
сейчас выскочил рыцарь, выпрыгнул через какую-нибудь
пропасть, сломал бы себе шею...
Вторая дама. Извините.
Муж первой дамы. Натурально: женщине что нуж¬
но? Ей непременно нужно, чтобы в жизни был роман.
Вторая дама. Нет, нет, нет! Двести раз готова гово¬
рить: нет! Это пошлая, старая мысль, которую вы нам навя¬
зываете беспрестанно. У женщины больше истинного велико¬
душия, чем у мужчины. Женщина не может, женщина не в
силах сделать тех подлостей и гадостей, какие делаете вы.
Женщина не может там лицемерить, где лицемерите вы, не
может смотреть сквозь пальцы на те низости, на которые вы
смотрите. В ней есть довольно благородства для того, чтобы
сказать все это, не осматриваясь по сторонам, понравится ли
это кому-либо, или нет,— потому что это нужно говорить.
Что подло, то подло, как вы ни скрывайте его и какой ни
давайте вид. Это подло, подло, подло1
Муж первой дамы. Да вы, я вижу, рассердились во
всех отношениях.
345
Вторая дама. Потому что я откровенна и не могу
вынести, когда говорят неправду.
Муж первой дамы. Ну, не сердитесь, же, дайте мне
вашу ручку! Я пошутил.
Вторая дама. Вот вам рука моя, я не сержусь. (Об¬
ращаясь к N.) Послушайте, посоветуйте автору, чтобы он
вывел в комедии благородного и честного человека.
Господин N. Да как же это сделать? Ну, если он
выведет честного человека, а этот честный человек будет
похож на театрального рыцаря?
Вторая дама. Нет, если он сильно и глубоко чувству¬
ет, то герой его не будет театральным рыцарем.
Господин N. Да ведь, я думаю, это не так легко сде¬
лать.
Вторая дама. Просто скажите лучше, что у автора
вашего нет глубоких и сильных движений сердечных.
Господин N. Отчего ж так?
Вторая дама. Ну, да уж кто беспрестанно и вечно
смеется, тот не может иметь слишком высоких чувств; ему
не может быть знакомо то, что чувствует одно только неж¬
ное сердце.
Господин N. Вот хорошо! Стало быть, по-вашему, ав¬
тор не должен быть благородный человек?
Вторая дама. Ну вот видите, вы сейчас перетолковы¬
ваете в другую сторону. Я не говорю ни слова о том, чтобы
у комика не было благородства и строгого понятия о чести
во всем смысле слова. Я говорю только, что он не мог бы...
выронить сердечную слезу, любить что-нибудь сильно, всей
глубиной души.
Муж второй дамы. Но как же ты можешь сказать
это утвердительно?
Вторая дама. Могу, потому что знаю. Все люди, ко¬
торые смеялись или были насмешниками, все они были
самолюбивы, все почти эгоисты; конечно, благородные эго¬
исты, но всё же эгоисты.
Господин N. Стало быть, вы решительно предпочита¬
ете только тот род сочинений, где действуют одни высокие
движенья человека?
Вторая дама. О, конечно! Я их всегда поставлю вы¬
ше, и, признаюсь, я больше имею душевной веры к такому
автору.
Муж первой дамы (обращаясь к господину N.). Ну,
346
разве ты не видишь,— выходит опять то же. Это женский
вкус. Для них самая пошлая трагедия выше самой лучшей
комедии, уж потому только, что она трагедия...
Вторая дама. Молчите, я опять буду зла. (Обраща¬
ясь к N.) Ну скажите, не правду ли я сказала: ведь у ко¬
мика душа непременно должна быть холодная?
Муж второй дамы. Или горячая, потому что раз¬
дражительность характера возбуждает тоже к насмешкам и
сатирам.
Вторая дама. Ну, или раздражительная. Но что же
это значит? Это значит, что причиною таких произведений
все же была желчь, ожесточение, негодование, может быть,
и справедливое во всех отношениях. Но нет того, что бы
показывало, что это порождено высокой любовью к челове¬
честву... словом, любовью. Не правда ли?
Господин N. Это правда.
Вторая дама. Ну скажите: похож автор комедии на
этот портрет?
Господин N. Как вам сказать? Я не знаю так корот¬
ко его, чтобы мог судить о душе его. Но, соображая все,
что я о нем слышал, он точно должен быть или эгоист,
или очень раздражительный человек.
Вторая дама. Ну, видите ли, я это хорошо знала.
Первая дама. Не знаю почему, но мне бы не хоте¬
лось, чтобы он был эгоистом.
Муж первой дамы. А вот идет наш лакей, стало
быть, карета готова. Прощайте. (Пожимая руку второй да¬
мы.) Вы к нам, не правда ли? Чай пьем у нас?
Первая дама fуходя). Пожалуйста!
Вторая дама. Непременно.
Муж второй дамы. Кажется, наша карета тоже го¬
това.
Уходят за ними.
Выходят двое зрителей.
Первый. Вот что растолкуйте мне: отчего, разбирая
порознь всякое действие, лицо и характер, видишь: все
это правда, живо, взято с натуры, а вместе кажется уже
чем-то громадным, преувеличенным, карикатурным, так
что, выходя из театра, невольно спрашиваешь: неужели
существуют такие люди? А между тем ведь они не то что¬
бы злодеи.
347
Второй. Ничуть, они вовсе не злодеи. Они именно то,
что говорит пословица: «Не душой худ, а просто плут*.
Первый. И потом еще одно: это громадное накопле¬
ние, это излишество — не есть ли уже недостаток коме¬
дии? Скажите мне, где есть такое общество, которое бы
состояло все из таких людей, чтобы не было если не
половины, то, по крайней мере, некоторой части порядоч¬
ных людей? Если комедия должна быть картиной и зер¬
калом общественной нашей жизни, то она должна отра¬
зить ее во всей верности.
Второй. Во-первых, по моему мнению, эта комедия
вовсе не картина, а скорее фронтиспис. Вы видите — и сце¬
на, и место действия идеальны. Иначе автор не сделал бы
очевидных погрешностей и анахронизмов, не вставил бы
даже иным лицам тех речей, которые, по свойству своему
и по месту, занимаемому лицами, не принадлежат им.
Только первая раздражительность приняла за личность то,
в чем нет и тени личности и что принадлежит более или
менее личности всех людей. Это — сборное место: отовсюду,
из разных углов России, стеклись сюда исключения из
правды, заблуждения и злоупотребления, чтобы послужить
одной идее — произвести в зрителе яркое, благородное от¬
вращение от многого кое-чего низкого. Впечатление еще
сильней оттого, что никто из приведенных лиц не утратил
своего человеческого образа: человеческое слышится везде.
Оттого еще глубже сердечное содроганье. И, смеясь, зритель
невольно оборачивается назад, как бы чувствуя, что близко
от него то, над чем он посмеялся, и что ежеминутно дол¬
жен он стоять на страже, чтобы не ворвалось оно в его соб¬
ственную душу. Я думаю, забавней всего слышать автору
упреки: «зачем лица и герои его не привлекательны»,—
тогда как он употребил все, чтобы оттолкнуть от них. Да
если бы хотя одно лицо честное было помещено в комедию,
и помещено со всей увлекательностью, то уже все до одного
перешли бы на сторону этого честного лица и позабыли бы
вовсе о тех, которые так испугали их теперь. Эти образы,
может быть, не мерещились бы беспрестанно, как живые,
по окончании представленья; зритель не унес бы грустного
чувства и не говорил бы: «Неужели существуют такие
люди?»
Первый. Да. Ну, это, однако же, не вдруг поймут.
Второй. Весьма естественно. Смысл внутренний всегда
348
постигается после. И чем живее, чем ярче те образы, в ко¬
торые он облекся и на которые раздробился, тем более ос¬
танавливается всеобщее внимание на образах. Только сло¬
живши их вместе, получишь итог и смысл созданья. Но
разбирать и складывать такие буквы быстро, читать их по
верхам и вдруг — не всякий может; а до тех пор долго бу¬
дут видеть одни буквы. И вы увидите, вот я вам говорю
эго вперед: прежде всего рассердится всякий уездный горо¬
дишко в России и будет утверждать, что это злая сатира,
пошлая, низкая выдумка, направленная именно на него.
Уходят.
Один чиновник. Это пошлая, низкая выдумка, это
сатира, пасквиль!
Другой чиновник. Теперь, значит, уж ничего не ос¬
талось. Законов не нужно, служить не нужно. Вицмундир,
вот который на мне,— его, значит, нужно бросить: он уж
теперь тряпка.
Бегут двое молодых людей.
Один. Ну, все рассердились. Я уж столько наслышался
349
толков, что могу, взглянувши, угадать, что каждый думает
о пьесе.
Другой. Ну, что думает вот этот?
Первый. Вот тот, который надевает шинель в рукава?
Другой. Да.
Первый. Вот что он думает: *3а такую комедию тебя
бы в Нерчинск!..* Однако ж тронулось, кажется, верхнее
население: водевиль, как видно, кончился. Сейчас нахлы¬
нут разночинцы. Уйдем.
Оба уходят.
Шум увеличивается: по всем лестницам раздается беготня. Бегут армяки,
полушубки, чепцы, немецкие долгополые кафтаны купцов, треугольные
шляпы и султаны, шинели всех родов: фризовые, военные, подержанные и
щегольские — с бобрами. Толпа сталкивает господина, надевающего в рукав
шинель; господин иосторонивается и продолжает надевать ее в стороне.
Показываются в толпе господа и чиновники всех родов и сортов. Лакеи
в ливреях прочищают для барынь дорогу. Слышен бабий крик: ♦Батюшки,
припихнули со всех сторон!»
Молоденький чиновник уклончивого свой¬
ства (подбегая к господину, надевающему шинель). Ваше
превосходительство, позвольте, я вам подержу!
Господин в шинели. А, здравствуй! Ты здесь?
Пришел смотреть?
Молоденький чиновник. Да-с, ваше превосходи¬
тельство, забавно подмечено.
Господин в шинели. Вздор! ничего нет забавного!
Молоденький чиновник. Это правда, ваше превос¬
ходительство, совсем ничего нет.
Господин в шинели. За эдакие вещи нужно сечь,
а не хвалить.
Молоденький чиновник. Это правда, ваше превос¬
ходительство.
Господин в шинели. Вот, пускают молодых людей
в театр. Много полезного вынесут! Вот и ты: теперь уж,
чай, придешь в канцелярию, прямо грубить станешь?
Молоденький чиновник. Как можно, ваше пре¬
восходительство!.. Позвольте, я вам прочищу дорогу вперед!
(Народу, толкая того и другого,) Эй вы, посторонитесь, ге¬
нерал идет! (Подходя с необыкновенным учтивством к двум
щегольски одетым.) Господа, сделайте милость, позвольте
пройти генералу!
Хорошо одетые, иосторониваясь и давая дорогу.
350
Первый. Не знаешь, какой генерал? Должен быть ка¬
кой-нибудь известный?
Второй. Не знаю, я никогда не видывал его.
Чиновник разговорчивого свойства (подхва¬
тывая сзади). Просто статский советник, по месту только
числится в четвертом классе. Каково счастье? В пятнадцать
лет службы — Владимира, Анну, Станислава, три тысячи
рублей жалованья, две тысячи столовых, да от совета, да
от комиссии, да еще по департаменту.
Господа хорошо одетые (один другому). Уйдем!
Уходят.
Чиновник разговорчивого свойства. Должны
быть матушкины сынки. Чай, в иностранной коллегии слу¬
жат. Я не люблю комедий; на мой вкус больше нравятся
трагедии. (Уходит.)
Голос из толпы. Эк народу навалило!
Офицер (пробираясь с дамой под руку). Эн вы, бороды,
что напираете? Разве не видишь — дама?
Купец (с дамой под руку). У самих, батюшка, дама.
Голос из толпы. Вот она поворотилась, видишь, ви¬
дишь? Еще теперь подурнела, но года три тому назад...
Разные голоса. Да три гривны, слышь ты, взял с
него сдачи.— Подлая, скверная пьеса! — Забавная пьеска! —
Ты что лезешь в самое горло?
Голос в одном конце толпы. Все это вздор! Где
могло случиться такое происшествие? Этакое происшествие
могло только разве случиться на Чукотском острову.
Голос в другом конце. Ну вот точь-в-точь эдакое
событие было в нашем городке. Я подозреваю, что автор ес¬
ли не был сам там, то, вероятно, слышал.
Голос купца. Оно, вот изволите видеть, оно здесь
больше, так сказать, с моральной стороны. Конечно, быва¬
ют, так сказать, всякие-с. Да ведь и то извольте посудить,
что и честный человек, случаем придется... А насчет мо¬
ральности, гак и за дворянами это водится.
Голос господина поощрительного свойства.
Должен быть бестия, пройдоха сочинитель: все изведал, все
знает!
Голос сердитого чиновника, но, как видно,
опытного. Что он знает? — черта он знает. И врет он,
351
врет: все это, что ни написал он, всё — враки. И взятки не
так берут, уж если пошло на то...
Голос другого чиновника из толпы. Да что
вы говорите: «смешно, смешно!» Знаете ли, отчего смеш¬
но? Ведь это всё личности. Ведь это всё личности. Ведь
это всё он вывел своих бабушек да тетушек. Вот отчего
это смешно.
Неизвестный голос. Стой, украли платок!
Два офицера, узнавшие друг друга, переговариваются через толпу.
Первый. Мишель, ты туда?
Второй. Туда.
Первый. Ну, и я там.
Чиновник важной наружности. Я бы всё запре¬
тил. Ничего не нужно печатать. Просвещением пользуйся,
читай, а не пиши. Книг уж довольно написано, больше не
нужно.
Голос в народе. Что ж, коли подлец, то и подлец.
Не будь подлецом, то и не будут над тобой смеяться.
Красивый и плотный господин (говорит с жа¬
ром невзрачному и низенькому). Нравственность, нравствен¬
ность страждет, вот что главное1
Господин низенький и невзрачный, но ядо¬
витого свойства. Да ведь нравственность вещь относи¬
тельная.
Красивый и плотный господин. Что вы разу¬
меете под именем «относительная»?
Невзрачный, но ядовитого свойства госпо¬
дин. То, что нравственность всякий меряет относительно к
себе. Один называет нравственностью сниманье ему шляпы
на улице; другой называет нравственностью смотренье
сквозь пальцы на то, как он ворует; третий называет нрав¬
ственностью услуги, оказываемые его любовнице. Ведь
обыкновенно как говорит всякий из нашей братьи своим
подчиненным? — свысока говорит: «Милостивый государь,
старайтесь исполнить свой долг относительно бога, госуда¬
ря, отечества»,— а ты, мол, уж там себе разумей, отно¬
сительно чего. Впрочем, это так только в провинциях во¬
дится, в столицах этого не бывает, не правда ли? Тут если
и явится у кого-нибудь в три года два дома, так ведь это
отчего? Всё от честности, не так ли?
352
Красивый и плотный господин (в сторону).
Скверен, как черт, а язык, как у змеи.
Невзрачный, но ядовитого свойства госпо¬
дин (толкая под руку вовсе незнакомого ему человека, го¬
ворит ему, кивая на красивого господина). Четыре дома в
одной улице; все рядом один возле другого в шесть лет
выросли! Каково действует честность на прозябательную
силу, а?
Незнакомец (уходя поспешно). Извините, я недо¬
слышал.
Невзрачный, но ядовитого свойства человек
(толкая под руку незнакомого соседа). Глухота-то как нынче
распространилась в городе, а? Вот что значит нездоровый и
сырой климат.
Незнакомый сосед. Да вот и грипп тоже. У меня
все дети переболели.
Невзрачный, но ядовитого свойства чело¬
век. Да, и грипп, и глухота; свинка тоже в горле. (Пропа¬
дает в толпе.)
Разговор в группе на стороне.
Первый. А говорят, что подобное происшествие случи-
353
лось с самим автором; он в каком-то городке сидел в
тюрьме за долги.
Господин с другой стороны группы (подхва¬
тывая речь). Нет, это было не в тюрьме, это было на баш¬
не. Это видели те, которые проезжали. Говорят, это было
что-то необыкновенное. Вообразите: поэт на высочайшей
башне, вокруг юры, местоположение восхитительное, и он
оттуда читает стихи. Не правда ли, что здесь является ка¬
кая-то особенная черта писателя?
Господин положительного свойства. Автор
должен быть умный человек.
Господин отрицательного свойства. Ничуть
не умный. Я знаю, он служил, его чуть не выгнали из
службы: просьбы не умел написать.
Просто враль. Бойкая, бойкая голова! Ему места
долю не давали, так что ж вы думаете? — он прямо напи¬
сал письмо к министру. Да ведь как написал! Квинтилья-
новским манером. Одно уж то, как начал: «Милостивый
государь!» А потом и пошел, и пошел, и пошел... страниц
восемь отвалял кругом. Министр, как прочитал: «Ну, гово¬
рит, благодарю, благодарю! Я вижу, у тебя много врагов.
Будь начальник отделения!» И прямо из писцов махнул он
в начальники отделения.
Господин добродушного свойства (обращаясь
к другому человеку, хладнокровного свойства). Черт его
знает, кому и верить! И в тюрьме сидел, и на башню ла¬
зил! И выгнали из службы, и место дали!
Господин хладнокровного свойства. Да ведь
это все говорится экспромтом.
Господин добродушного свойства. Как экс¬
промтом?
Господин хладнокровный. Так. Ведь они еще за
две минуты не знают сами, что услышат от себя. Язык у
них без ведома хозяина вдруг брякнет новость, а хозяин и
рад — возвращается домой, как будто бы наелся. А на дру¬
гой день он уж и позабыл о том, что сам выдумал. Ему
кажется, что он услышал от других,— и пошел передавать
ее по городу всем.
Господин добродушный. Это, однако же, бессове¬
стно: лгать и не чувствовать самому.
Господин хладнокровный. Да есть и чувствитель
ные. Есть такие, которые чувствуют, что лгут, но считают
354
уже надобностью для разговора: красно поле рожью, а речь
ложью.
Дама среднего света. Но только какой злой на¬
смешник должен быть этот автор! Я, признаюсь, ни за что
бы не хотела попасться ему на глаза: этак он вдруг заме¬
тит во мне смешное.
Господин с весом. Я не знаю, что это за человек.
Это, это, это... Для этого человека нет ничего священного;
сегодня он скажет: такой-то советник не хорош, а завтра
скажет, что и бога нет. Ведь тут всего только один шаг.
Второй господин. Осмеять! Да ведь со смехом шу¬
тить нельзя. Это значит разрушить всякое уважение — вот
что это значит. Да ведь меня после всего этого всякий при¬
бьет на улице, скажет: «Да ведь над вами смеются; а на
тебе такой же чин, так вот тебе затрещина!* Ведь это вог
что значит.
Третий господин. Еще бы! Это сурьезная вещъ1 Гово¬
рят: «Безделушка, пустяки, театральное представление».
Нет, это не простые безделушки; на это обратить нужно
строгое внимание. За эдакие вещи и в Сибирь посылают. Да
если бы я имел власть, у меня бы автор не пикнул. Я бы его
в такое место засадил, что он бы и света божьего невзвидел.
Появляется группа людей бог весть какого свойства, впрочем, благо¬
родной наружности и прилично одетых.
Первый. Постоимте лучше здесь, покамест выйдет тол¬
па. Ну что это, право1 Затевать шум, рукоплесканье, как
будто бы бог знает что! Безделка, какая-нибудь пустая
театральная пьеса, и подымать такую тревогу, кричать,
вызывать автора — ну что это такое!
Второй. Однако ж пьеса повеселила, развлекла.
Первый. Ну да, повеселила, как обыкновенно веселит
всякая безделка. Но зачем же из-за этого такие крики,
толки? Рассуждают, как будто о какой-нибудь важной ве¬
щи, аплодируют... Ну что это такое! Ну я понимаю, если
бы какая-нибудь певица или танцовщица,— ну там я по¬
нимаю: там удивляешься искусству, гибкости, проворству,
природному таланту. Ну а здесь что? Кричат: «Литератор!
литератор! писатель!* Да что такое писатель? Что иной раз
попадется остроумное словцо да спишет кое-что с натуры...
Да что же здесь за труд? Что ж тут такого? Ведь это всё
побасенки — и больше ничего.
355
Второй. Да, конечно, вещь неважная.
Первый. Рассудите: ну, танцор, например,— там все-
таки искусство, уж этого никак не сделаешь, что он дела¬
ет. Ну захоти я, например: да у меня просто ноги не поды¬
мутся. Ну сделай я антраша — не сделаю ни за что. А ведь
писать можно не учившись. Я не знаю, кто такой автор,
но мне сказывали, что он невежа совершенный, ничего не
знает: его откуда-то, кажется, выгнали.
Второй. Но, однако ж, все-таки что-нибудь он должен
знать: без этого нельзя писать.
Первый. Да помилуйте, что ж он может знать? Вы са¬
ми знаете, что такое литератор: пустейший человек! Это
всему свету известно — ни на какое дело не годится. Уж
их пробовали употреблять, да бросили. Ну посудите сами,
ну что такое они пишут? Ведь это всё пустяки, побасенки!
Захоти, я сей же час это напишу, и вы напишете, и он
напишет, и всякий напишет.
Второй. Да, конечно, почему ж и не написать. Будь
только капля ума в голове, так уж и можно.
Первый. Да и ума не нужно. Зачем тут ум? Ведь это
всё побасенки. Ну, если бы еще была, положим, какая-ни¬
будь ученая наука, какой-нибудь предмет, которого еще
не знаешь, а ведь это что такое? Ведь это всякий мужик
знает. Это всякий день увидишь на улице. Садись только
у окна да записывай все, что ни делается,— вот и вся
штука!
Третий. Это правда. Как подумаешь, право, на какой
вздор употребляют время!
Первый. Именно, трата времени — больше ничего. По¬
басенки, пустяки! Просто бы нужно запретить давать им
перо и чернила в руки. Однако ж народ выходит, пойдем¬
те! Подымать шум, кричать, поощрять! а дело — просто
вздор! Побасенки! пустяки! побасенки!
Уходят. Толпа редеет, бегут кое-какие отставшие.
Добродушный чиновник. А все бы, право, ну что
бы хоть одного честного человека выставить! Всё плуты да
плуты.
Один из народа. Слышь ты, жди меня на перекре¬
стке! Я забегу возьму рукавицы.
Один из господ (смотря на часы). Однако скоро час.
Никогда я так поздно не выходил из театра. (Уходит.)
356
Отставший чиновник. Только время даром пропа¬
ло! Нет, никогда больше не пойду в театр! (Уходит.)
Сени пустеют.
Автор пьесы (выходя). Я услышал более, чем пред¬
полагал. Какая пестрая куча толков! Счастье комику, ко¬
торый родился среди нации, где общество еще не слилось
в одну недвижную массу, где оно не облеклось одной ко¬
рой старого предрассудка, заключающего мысли всех в од¬
ну и ту же форму и мерку, где что человек, то и мненье,
где всякий сам создатель своего характера. Какое разнооб¬
разие в этих мнениях, и как везде блеснул этот твердый
ясный русский ум: и в сем благородном стремленье
государственного мужа! и в сем высоком самоотверженье
забившегося в глушь чиновника! и в нежной красоте
великодушной женской души1 и в эстетическом чувстве
ценителей! и в простом верном чутье народа! Как даже в
сих недоброжелательных осуждениях много того, что нуж¬
но знать комику! Какой живой урок! Да, я удовлетворен.
Но отчего же грустно становится моему сердцу? Странно:
мне жаль, что никто не заметил честного лица, бывшего
в моей пьесе. Да, было одно честное, благородное лицо,
действовавшее в нем во все продолжение ее. Это честное,
благородное лицо был — смех. Он был благороден потому,
что решился выступить, несмотря на низкое значение,
которое дается ему в свете. Он был благороден потому, что
решился выступить, несмотря на то что доставил обидное
прозванье комику — прозванье холодного эгоиста, и заста¬
вил даже усомниться в присутствии нежных движений
души его. Никто не вступился за этот смех. Я комик, я
служил ему честно и потому должен стать его заступ¬
ником. Нет, смех значительней и глубже, чем думают. Не
тот смех, который порождается временной раздражитель¬
ностью, желчным, болезненным расположением характера;
не тот также легкий смех, служащий для праздного раз-
влеченья и забавы людей,— но тот смех, который весь
излетает из светлой природы человека, излетает из нее по¬
тому, что на дне ее заключен вечно биющий родник его,
который углубляет предмет, заставляет выступить ярко то,
что проскользнуло бы, без проницающей силы которого
мелочь и пустота жизни не испугала бы так человека.
Презренное и ничтожное, мимо которого он равнодушно
357
проходит всякий день, не выросло бы перед ним в такой
страшной, почти карикатурной силе, и он не вскрикнул
бы, содрогаясь: «Неужели есть такие люди?» — тогда как,
по собственному сознанию его, бывают хуже люди. Нет,
несправедливы те, которые говорят, будто возмущает смех.
Возмущает только то, что мрачно, а смех светел. Многое
бы возмутило человека, быв представлено в наготе своей;
но, озаренное силою смеха, несет оно уже примиренье в
душу. И тот, кто бы понес мщение противу злобного
человека, уже почти мирится с ним, видя осмеянными
низкие движенья души его. Несправедливы те, которые
говорят, что смех не действует на тех, противу которых
устремлен, и что плут первый посмеется над плутом,
выведенным на сцену: плут-потомок посмеется, но плут-со¬
временник не в силах посмеяться! Он слышит, что уже у
всех остался неотразимый образ, что одного низкого дви¬
женья с его стороны достаточно, чтобы этот образ пошел
ему в вечное прозвище; а насмешки боится даже тот, ко¬
торый уже ничего не боится на свете. Нет, засмеяться
добрым, светлым смехом может только одна глубоко
добрая душа. Но не слышат могучей силы такого смеха:
♦ что смешно, то низко»,— говорит свет; только тому, что
произносится суровым, напряженным голосом, тому только
дают названье высокого. Но, боже! сколько проходит еже¬
дневно людей, для которых нет вовсе высокого в мире!
Все, что ни творилось вдохновеньем, для них пустяки и
побасенки; созданья Шекспира для них побасенки; святые
движенья души — для них побасенки. Нет, не оскорблен¬
ное мелочное самолюбье писателя заставляет меня сказать
это, не потому, что мои незрелые, слабые созданья были
сейчас названы побасенками,— нет, я вижу свои пороки и
вижу, что достоин упреков; но не могла выносить равно¬
душно душа моя, когда совершеннейшие творения чести¬
лись именами пустяков и побасенок, когда все светила и
звезды мира признавались творцами одних пустяков и
побасенок! Ныла душа моя, когда я видел, как много тут
же, среди самой жизни, безответных, мертвых обитателей,
страшных недвижным холодом души своей и бесплодной
пустыней сердца; ныла душа моя, когда на бесчувствен¬
ных их лицах не вздрагивал даже ни призрак выражения
от того, что повергало в небесные слезы глубоко любящую
душу, и не коснел язык их произнести свое вечное слово
358
«побасенки»I Побасенки!.. А вон протекли веки, города и
народы снеслись и исчезли с лица земли, как дым унес¬
лось все, что было,— а побасенки живут и повторяются
поныне, и внемлют им мудрые цари, глубокие правители,
прекрасный старец и полный благородного стремленья
юноша. Побасенки!.. А вон стонут балконы и перила теат¬
ров: все потряслось снизу доверху, превратясь в одно чув¬
ство, в один миг, в одного человека, и все люди встрети¬
лись как братья, в одном душевном движенье, и гремит
дружным рукоплесканьем благодарный гимн тому, кото¬
рого уже пятьсот лет как нет на свете. Слышат ли это в
могиле истлевшие его кости? Отзывается ли душа его,
терпевшая суровое горе жизни? Побасенки!.. А вон, среди
сих же рядов потрясенной толпы, пришел удрученный
горем и невыносимой тяжестью жизни, готовый поднять
отчаянно на себя руку,— и брызнули вдруг свежительные
слезы из его очей, и вышел он примиренный с жизнью и
просит вновь у неба горя и страданий, чтобы только жить
359
и залиться вновь слезами от таких побасенок. Побасенки!..
Но мир задремал бы без таких побасенок, обмелела бы
жизнь, плесенью и тиной покрылись бы души. Побасен¬
ки!.. О, да пребудут же вечно святы в потомстве имена
благосклонно внимавших таким побасенкам: чудный перст I
провиденья был неотлучно над главами творцов их. В ми- I
нуты даже бед и гонений все, что было благороднейшего в |
государствах, становилось прежде всего их заступником: |
венчанный монарх осенял их царским щитом своим с вы- |
шины недоступного престола.
Бодрей же в путь! И да не смутится душа от осужде- |
ний, но да примет благодарно указанья недостатков, не ом-
рачась даже и тогда, если бы отказали ей в высоких дви¬
женьях и в святой любви к человечеству! Мир — как водо¬
ворот: движутся в нем вечно мненья и толки; но всё
перемалывает время. Как шелуха, слетают ложные и, как
твердые зерна, остаются недвижные истины. Что признава¬
лось пустым, может явиться потом вооруженное строгим
значеньем. Во глубине холодного смеха могут отыскаться
горячие искры вечной могучей любви. И почему знать —
может быть, будет признано потом всеми, что в силу тех
же законов, почему гордый и сильный человек является
ничтожным и слабым в несчастий, а слабый возрастает,
как исполин, среди бед,— в силу тех же самых законов,
кто льет часто душевные, глубокие слезы, тот, кажется, бо¬
лее всех смеется на свете!..
1842
ВЫБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ С ДРУЗЬЯМИ
Отрывок
ЧЕТЫРЕ ПИСЬМА К РАЗНЫМ ЛИЦАМ
ПО ПОВОДУ «МЕРТВЫХ ДУШ»
1
Вы напрасно негодуете на неумеренный тон некоторых
нападений на «Мертвые души*. Это имеет свою хорошую
сторону. Иногда нужно иметь противу себя озлобленных.
Кто увлечен красотами, тот не видит недостатков и про¬
щает всё; но кто озлоблен, тот постарается выкопать в
нас всю дрянь и выставить ее так ярко внаружу, что по¬
неволе ее увидишь. Истину так редко приходится слы¬
шать, что уже за одну крупицу ее можно простить всякий
оскорбительный голос, с каким бы она ни произносилась.
В критиках Булгарина, Сенковского и Полевого есть мно¬
го справедливого, начиная даже с данного мне совета по¬
учиться прежде русской грамоте, а потом уже писать. В
самом деле, если бы я не торопился печатаньем рукописи
и подержал её у себя с год, я бы увидел потом и сам, что
в таком неопрятном виде ей никак нельзя было являться
в свет. Самые эпиграммы и насмешки надо мной были
мне нужны, несмотря на то, что с первого разу пришлись
очень не по сердцу. О, как нам нужны беспрестанные
щелчки, и этот оскорбительный тон, и эти едкие, прони¬
мающие насквозь насмешки! На дне души нашей столько
таится всякого мелкого, ничтожного самолюбия, щекотли¬
вого, скверного честолюбия, что нас ежеминутно следует
колоть, поражать, бить всеми возможными орудиями, и
мы должны благодарить ежеминутно нас поражающую
руку.
Я бы желал, однако ж, побольше критик не со стороны
литераторов, но со стороны людей, занятых делом самой
жизни, со стороны практических людей; как на беду, кро¬
ме литераторов, не отозвался никто. А между тем «Мерт¬
вые души* произвели много шума, много ропота, задели
за живое многих и насмешкой, и правдой, и карикату¬
рой; коснулись порядка вещей, который у всех ежедневно
перед глазами; исполнены промахов, анахронизмов, явного
незнанья многих предметов; местами даже с умыслом
помещено обидное и задевающее: авось кто-нибудь меня
361
выбранит хорошенько и в брани, в гневе выскажет мне
правду, которой добиваюсь. И хоть бы одна душа подала
голос! А мог всяк. И как бы еще умно! Служащий чинов¬
ник мог бы мне явно доказать, в виду всех, неправдопо¬
добность мной изображенного события приведеньем двух¬
трех действительно случившихся дел и тем бы опроверг
меня лучше всяких слов или таким же самым образом
мог бы защитить и оправдать справедливость мной опи¬
санного. Приведеньем события случившегося лучше дока¬
зывается дело, нежели пустыми словами и литературными
разглагольствованьями. Мог бы то же сделать и купец и
помещик — словом, всякий грамотей, сидит ли он сиднем
на месте или рыскает вдоль и поперек по всему лицу рус¬
ской земли. Сверх собственного взгляда своего всяк чело¬
век, с того места или ступеньки в обществе, на которую
поставили его должность, званье и образованье, имеет слу¬
чай видеть тот же предмет с такой стороны, с которой,
кроме его, никто другой не может видеть. По поводу
«Мертвых душ* могла бы написаться всей толпой читате¬
лей другая книга, несравненно любопытнейшая «Мертвых
душ», которая могла бы научить не только меня, но и
самих читателей, потому что — нечего таить греха — все
мы очень плохо знаем Россию.
И хоть бы одна душа заговорила во всеуслышанье! Точ¬
но как бы вымерло все, как бы в самом деле обитают в
России не живые, а какие-то мертвые души. И меня же
упрекают в плохом знанье России! Как будто непременно
силой святого духа должен узнать я все, что ни делается
во всех углах ее,— без наученья научиться! Но какими
путями могу научиться я, писатель, осужденный уже са¬
мим званьем писателя на сидячую, затворническую жизнь,
и притом еще больной и притом еще принужденный жить
вдали от России, какими путями могу я научиться? Меня
же не научат этому литераторы и журналисты, которые
сами затворники и люди кабинетные. У писателя только и
есть один учитель — сами читатели. А читатели отказались
поучить меня. Знаю, что дам сильный ответ богу за то, что
не исполнил как следует своего дела; но знаю, что дадут
за меня ответ и другие. И говорю это недаром. Видит бог,
говорю недаром!
1843
2
Я предчувствовал, что все лирические отступления в по¬
эме будут приняты в превратном смысле. Они так неясны,
так мало вяжутся с предметами, проходящими пред глаза¬
ми читателя, так невпопад складу и замашке всего сочине¬
ния, что ввели в равное заблуждение как противников, так
и защитников. Все места, где ни заикнулся я неопределен¬
но о писателе, были отнесены на мой счет; я краснел даже
от изъяснений их в мою пользу. И поделом мне! Ни в ка¬
ком случае не следовало выдавать сочинения, которое хотя
выкроено было недурно, но сшито кое-как белыми нит¬
ками, подобно платью, приносимому портным только для
примерки. Дивлюсь только тому, что мало было сделано
упреков в отношении к искусству и творческой науке. Это¬
му помешало как гневное расположение моих критиков,
так и непривычка всматриваться в постройку сочинения.
Следовало показать, какие части чудовищно длинны в от¬
ношении к другим, где писатель изменил самому себе, не
выдержав своего собственного, уже раз принятого тона.
Никто не заметил даже, что последняя половина книги
отработана меньше первой, что в ней великие пропуски,
что главные и важные обстоятельства сжаты и сокращены,
неважные и побочные распространены, что не столько вы¬
ступает внутренний дух всего сочинения, сколько мечется
в глаза пестрота частей и лоскутность его. Словом, можно
было много сделать нападений несравненно дальнейших,
выбранить меня гораздо больше, нежели теперь бранят, и
выбранить за дело. Но речь не о том. Речь о лирическом
отступлении, на которое больше всего напали журналисты,
видя в нем признаки самонадеянности, самохвальства и
гордости, доселе еще неслыханной ни в одном писателе.
Разумею то место в последней главе, когда, изобразив вы¬
езд Чичикова из города, писатель, на время оставляя свое¬
го героя среди столбовой дороги, становится сам на его
место и, пораженный скучным однообразьем предметов,
пустынной бесприютностью пространств наших и грустной
песней, несущейся по всему лицу земли русской от моря до
моря, обращается в лирическом воззванье к самой России,
спрашивая у нее самой объясненья непонятного чувства,
его объявшего, то есть: зачем и почему ему кажется, что
будто всё, что ни есть в ней, от предмета одушевленного до
363
бездушного, вперило на него глаза свои и чего-то ждет от
него. Слова эти были приняты за гордость и доселе неслы¬
ханное хвастовство, между тем как они ни то, ни другое.
Это просто нескладное выраженье истинного чувства. Мне
и доныне кажется то же. Я до сих пор не могу выносить
тех заунывных, раздирающих звуков нашей песни, кото¬
рая стремится по всем беспредельным русским простран¬
ствам. Звуки эти вьются около моего сердца, и я даже
дивлюсь, почему каждый не ощущает в себе того же. Ко¬
му при взгляде на эти пустынные, доселе не заселенные
и бесприютные пространства не чувствуется тоска, кому в
заунывных звуках нашей песни не слышатся болезненные
упреки ему самому — именно ему самому,— тот или уже
весь исполнил свой долг как следует, или же он нерусский
в душе. Разберем дело, как оно есть. Вот уже почти пол¬
тораста лет протекло с тех пор, как государь Петр I про¬
чистил нам глаза чистилищем просвещенья европейского,
дал в руки нам все средства и орудья для дела, и до сих
пор остаются так же пустынны, грустны и безлюдны наши
пространства, так же бесприютно и неприветливо все
вокруг нас, точно как будто бы мы до сих пор еще не у
себя дома, не под родной нашею крышей, но где-то оста¬
новились бесприютно на проезжей дороге, и дышит нам от
России не радушным, родным приемом братьев, но какой-
то холодной, занесенной вьюгой почтовой станцией, где
видится один ко всему равнодушный станционный смотри¬
тель с черствым ответом: «Нет лошадей!* Отчего это? Кто
виноват? Мы или правительство? Но правительство во все
время действовало без устани. Свидетельством тому целые
томы постановлений, узаконений и учреждений, множество
настроенных домов, множество изданных книг, множество
заведенных заведений всякого рода: учебных, человеко¬
любивых, богоугодных и, словом, даже таких, каких нигде
в других государствах не заводят правительства. Сверху
раздаются вопросы, ответы снизу. Сверху раздавались иног¬
да такие вопросы, которые свидетельствуют о рыцарски
великодушном движенье многих государей, действовавших
даже в ущерб собственным выгодам. А как было на это все
ответствовано снизу? Дело ведь в примененье, в уменье
приложить данную мысль таким образом, чтобы она при¬
нялась и поселилась в нас. Указ, как бы он обдуман и
определителей ни был, есть не более как бланковый лист,
364
если не будет снизу такого же чистого желанья применить
его к делу той именно стороной, какой нужно и какой сле¬
дует и какую может прозреть только тот, кто просветлен
понятием о справедливости божеской, а не человеческой.
Без того все обратится во зло. Доказательство тому все
наши тонкие плуты и взяточники, которые умеют обойти
всякий указ, для которых новый указ есть только новая
пожива, новое средство загромоздить большей сложностью
всякое отправление дел, бросить новое бревно под ноги че¬
ловеку! Словом — везде, куды ни обращусь, вижу, что ви¬
новат применитель, стало быть, наш же брат: или виноват
тем, что поторопился, желая слишком скоро прославиться
и схватить орденишку; или виноват тем, что слишком сго¬
ряча рванулся, желая, по русскому обычаю, показать свое
самопожертвованье; не расспросясь разума, не рассмотрев в
жару самого дела, стал им ворочать, как знаток, и потом
вдруг, также по русскому обычаю, простыл, увидевши
неудачу; или же виноват, наконец, тем, что из-за какого-
нибудь оскорбленного мелкого честолюбия все бросил и то
место, на котором было начал так благородно подвизаться,
сдал первому плуту — пусть его грабит людей. Словом — у
редкого из нас доставало столько любви к добру, чтобы он
решился пожертвовать из-за него и честолюбьем, и само¬
люб ьем, и всеми мелочами легко раздражающегося своего
эгоизма и положил самому себе в непременный закон —
служить земле своей, а не себе, помня ежеминутно, что
взял он место для счастия других, а не для своего. Напро¬
тив, в последнее время, как бы еще нарочно, старался рус¬
ский человек выставить всем на вид свою щекотливость во
всех родах и мелочь раздражительного самолюбья своего на
всех путях. Не знаю, много ли из нас таких, которые сде¬
лали все, что им следовало сделать, и которые могут ска¬
зать открыто перед целым светом, что их не может попрек¬
нуть ни в чем Россия, что не глядит на них укоризненно
всякий бездушный предмет ее пустынных пространств, что
все ими довольно и ничего от них не ждет. Знаю только
то, что я слышал себе упрек. Слышу его и теперь. И на
моем поприще писателя, как оно ни скромно, можно было
кое-что сделать на пользу более прочную. Что из того, что
в моем сердце обитало всегда желанье добра и что един¬
ственно из-за него я взялся за перо? Как исполнил его?
Ну, хоть бы и это мое сочиненье, которое теперь вышло и
365
которому названье «Мертвые души*,— произвело ли оно то
впечатление, какое должно было произвести, если бы толь¬
ко было написано так, как следует? Своих же собственных
мыслей простых, неголоволомных мыслей, я не сумел пере¬
дать и сам же подал повод к истолкованию их в преврат¬
ную и скорее вредную, чем полезную сторону. Кто ви¬
новат? Неужели мне говорить, что меня подталкивали
просьбы приятелей или нетерпеливые желания любителей
изящного, услаждающихся пустыми, скоропроходящими
звуками? Неужели мне говорить, что меня притиснули обс¬
тоятельства, и, желая добыть необходимые для моего про¬
жития деньги, я должен был поторопиться безвременным
выпуском моей книги? Нет, кто решился исполнить свое
дело честно, того не могут поколебать никакие обстоятель¬
ства, тот протянет руку и попросит милостыню, если уж до
того дойдет дело, тот не посмотрит ни на какие временные
нарекания, ниже пустые приличия света. Кто из пустых
приличий света портит дело, нужное своей земле, тот ее не
любит. Я почувствовал презренную слабость моего характе¬
ра, мое подлое малодушие, бессилие любви моей, а потому
и услышал болезненный упрек себе во всем, что ни есть в
России. Но высшая сила меня подняла: проступков нет
неисправимых, и те же пустынные пространства, нанесшие
тоску мне на душу, меня восторгнули великим простором
своего пространства, широким поприщем для дел. От души
было произнесено это обращенье к России: «В тебе ли не
быть богатырю, когда есть место, где развернуться ему?*
Оно было сказано не для картины или похвальбы: я это
чувствовал; я это чувствую и теперь. В России теперь на
всяком шагу можно сделаться богатырем. Всякое званье и
место требует богатырства. Каждый из нас опозорил до то¬
го святыню своего званья и места (все места святы), что
нужно богатырских сил на то, чтобы вознести их на закон¬
ную высоту. Я слышал то великое поприще, которое нико¬
му из других народов теперь невозможно и только одному
русскому возможно, потому что перед ним только такой
простор и только его душе знакомо богатырство,— вот отче¬
го у меня исторгнулосъ то восклицанье, которое приняли за
мое хвастовство и мою самонадеянность!
1843
3
Охота же тебе, будучи таким знатоком и ведателем че¬
ловека, задавать мне те же пустые запросы, которые умеют
задавать и другие. Половина их относится к тому, что еще
впереди. Ну что толку в подобном любопытстве? Один
только запрос умен и достоин тебя, и я бы желал, чтобы
его мне сделали и другие, хотя не знаю, сумел ли бы на
него отвечать умно,— именно запрос: отчего герои моих
последних произведений, и в особенности «Мертвых душ»,
будучи далеки от того, чтобы быть портретами действитель¬
ных людей, будучи сами по себе свойства совсем непривле¬
кательного, неизвестно почему близки душе, точно как бы
в сочинении их участвовало какое-нибудь обстоятельство
душевное? Еще год назад мне было бы неловко отвечать на
это даже и тебе. Теперь же прямо скажу все: герои мои
потому близки душе, что они из души; все мои последние
сочинения — история моей собственной души. А чтобы по¬
лучше все это объяснить, определю тебе себя самого как
писателя. Обо мне много толковали, разбирая кое-какие
мои стороны, но главного существа моего не определили.
Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда,
что еще ни у одного писателя не было этого дара выстав¬
лять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой си¬
ле пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, кото¬
рая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем.
Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и
которого, точно, нет у других писателей. Оно впоследствии
углубилось во мне ехде сильней от соединенья с ним неко¬
торого душевного обстоятельства. Но этого я не в состоянии
был открыть тогда даже и Пушкину.
Это свойство выступило с большей силою в «Мертвых
душах». «Мертвые души» не потому так испугали Россию
и произвели такой шум внутри ее, чтобы они раскрыли ка¬
кие-нибудь ее раны или внутренние болезни, и не потому
также, чтобы представили потрясающие картины торжест¬
вующего зла и страждущей невинности. Ничуть не бывало.
Герои мои вовсе не злодеи; прибавь я только одну добрую
черту любому из них, читатель помирился бы с ними все¬
ми. Но пошлость всего вместе испугала читателей. Испуга¬
ло их то, что один за другим следуют у меня герои один
пошлее другого, что нет ни одного утешительного явления,
367
что негде даже и приотдохнуть или перевести дух бедному
читателю и что по прочтенье всей книги кажется, как бы
точно вышел из какого-то душного погреба на божий свет.
Мне бы скорей простили, если бы я выставил картинных
извергов; но пошлости не простили мне. Русского человека
испугала его ничтожность более, чем все его пороки и
недостатки. Явленье замечательное! Испуг прекрасный! В
ком такое сильное отвращенье от ничтожного, в том, вер¬
но, заключено все то, что противуположно ничтожному.
Итак, вот в чем мое главное достоинство; но достоинство
это, говорю вновь, не развилось бы во мне в такой силе,
если бы с ним не соединилось мое собственное душевное
обстоятельство и моя собственная душевная история. Никто
из читателей моих не знал того, что, смеясь над моими ге¬
роями, он смеялся надо мной.
Во мне не было какого-нибудь одного слишком сильного
порока, который бы высунулся видней всех моих прочих
пороков, все равно как не было также никакой картинной
добродетели, которая могла бы придать мне какую-нибудь
картинную наружность; но зато, вместо того, во мне за¬
ключилось собрание всех возможных гадостей, каждой по¬
немногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не
встречал доселе ни в одном человеке. Бог дал мне много¬
стороннюю природу. Он поселил мне также в душу, уже от
рожденья моего, несколько хороших свойств; но лучшее из
них, за которое не умею, как возблагодарить его, было
желанье быть лучшим. Я не любил никогда моих дурных
качеств, и если бы небесная любовь божья не распорядила
так, чтобы они открывались передо мною постепенно и
понемногу, наместо того чтобы открыться вдруг и разом
перед моими глазами, в то время как я не имел еще ни¬
какого понятия о всей неизмеримости его бесконечного ми¬
лосердия,— я бы повесился. По мере того как они стали
открываться, чудным высшим внушеньем усиливалось во
мне желанье избавляться от них; необыкновенным душев¬
ным событием я был наведен на то, чтобы передавать их
моим героям. Какого рода было это событие, знать тебе не
следует: если бы я видел в этом пользу для кого-нибудь, я
бы это уже объявил. С этих пор я стал наделять своих
героев сверх их собственных гадостей моей собственной
дрянью. Вот как это делалось: взявши дурное свойство мое,
я преследовал его в другом званье и на другом поприще,
368
старался себе изобразить его в виде смертельного врага, на¬
несшего мне самое чувствительное оскорбление, преследовал
его злобой, насмешкой и всем чем ни попало. Если бы кто
увидел те чудовища, которые выходили из-под пера моего
вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся. До¬
вольно сказать тебе только то, что когда я начал читать
Пушкину первые главы из «Мертвых душ», в том виде,
как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся
при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал
понемногу становиться все сумрачней, сумрачней, а нако¬
нец сделался совершенно мрачен. Когда же чтенье кончи¬
лось, он произнес голосом тоски: «Боже, как грустна наша
Россия1» Меня это изумило. Пушкин, который так знал
Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собствен¬
ная выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из
души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем
для человека виде может быть ему представлена тьма и пу¬
гающее отсутствие света. С этих пор я уже стал думать
только о том, как бы смягчить то тягостное впечатление,
которое моглц произвести «Мертвые души». Я увидел, что
многие из гадостей не стоят злобы; лучше показать всю
ничтожность их, которая должна быть навеки их уделом.
Притом мне хотелось попробовать, что скажет вообще
русский человек, если его попотчеваешь его же собственной
пошлостью. Вследствие уже давно принятого плана «Мерт¬
вых душ» для первой части поэмы требовались именно
люди ничтожные. Эти ничтожные люди, однако ж, ничуть
не портреты с ничтожных людей; напротив, в них собраны
черты от тех, которые считают себя лучшими других, разу¬
меется только в разжалованном виде из генералов в сол¬
даты. Тут, кроме моих собственных, есть даже черты мно¬
гих моих приятелей, есть и твои. Я тебе это покажу после,
когда это будет тебе нужно; до времени это моя тайна. Мне
потребно было отобрать от всех прекрасных людей, которых
я знал, все пошлое и гадкое, которое они захватили не¬
чаянно, и возвратить законным их владельцам. Не спра¬
шивай, зачем первая часть должна быть вся пошлость и
зачем в ней все лица до единого должны быть пошлы: на
это дадут тебе ответ другие томы,— вот и все! Первая
часть, несмотря на все свои несовершенства, главное дело
сделала: она поселила во всех отвращенье от моих героев и
от их ничтожности; она разнесла некоторую мне нужную
13 Литература 9 кл. книга для внекл. чтения
369
тоску от самих себя. Покамест для меня этого довольно; за
другим я и не гоняюсь. Конечно» все это вышло бы гораздо
значительней, если бы я, не торопясь выдачею в свет, об¬
работал ее получше. Герои мои еще не отделились вполне
от меня самого, а потому не получили настоящей само¬
стоятельности. Еще не поселил я их твердо на той земле,
на которой им быть долженствовало, и не вошли они в
круг наших обычаев, обставясь всеми обстоятельствами дей¬
ствительно русской жизни. Еще вся книга не более как
недоносок; но дух ее разнесся уже от нее незримо, и самое
ее раннее появление может быть полезно мне тем, что по¬
двигнет моих читателей указать все промахи относительно
общественных и частных порядков внутри России. Вот если
бы ты, вместо того чтобы предлагать мне пустые запросы
(которыми напичкал половину письма своего и которые ни
к чему не ведут, кроме удовлетворения какого-то праздного
любопытства), да собрал бы вместо того дельные замечания
на мою книгу, как свои, так и других умных людей, заня¬
тых, подобно тебе, жизнью опытною и дельною, да присое¬
динил бы к этому множество событий и анекдотов, какие
ни случались в околотке вашем и во всей губернии, в под-
твержденье или в опроверженье всякого дела в моей книге,
которых можно бы десятками прибрать на всякую страни¬
цу,— тогда бы ты сделал доброе дело, и я бы сказал тебе
мое крепкое спасибо. Как бы от этого раздвинулся мой
кругозор! Как бы освежилась моя голова, и как бы ус¬
пешней пошло мое дело! Но того, о чем я прошу, никто
не исполняет: мои запросы никто не считает важными, а
только уважает свои; а иной даже требует от меня какой-
то искренности и откровенности, не понимая сам, чехо он
требует. И к чему это пустое любопытство знать вперед и
эта пустая, ни к чему не ведущая торопливость, которою,
как я замечаю, уже и ты начинаешь заражаться? Смотри,
как в природе совершается все чинно и мудро, в каком
стройном законе, и как все разумно исходит одно из дру¬
гого! Одни мы, бог весть из чего, мечемся. Все торопится.
Все в какой-то горячке. Ну, взвесил ли ты хорошенько
слова свои: «Второй том нужен теперь необходимо»? Чтобы
я из-за того только, что есть против меня всеобщее неудо¬
вольствие, стал торопиться вторым томом так же глупо,
как поторопился с первым. Да разве уж я совсем выжил
из ума? Неудовольствие это мне нужно; в неудовольствии
370
человек хоть что-нибудь мне выскажет. И откуда вывел ты
заключенье, что второй том именно теперь нужен? Залез
ты разве в мою голову? почувствовал существо второго то¬
ма? По-твоему, он нужен теперь* а по-моему, не раньше
как через два-три года, да и то еще принимая в соображе¬
ние попутный ход обстоятельств и времени. Кто ж из нас
прав? Тот ли, у кого второй том уже сидит в голове, или
тот, который даже и не знает, в чем состоит второй том?
Какая странная мода теперь завелась на Руси! Сам человек
лежит на боку, к делу настоящему ленив, а Другого торо¬
пит, точно как будто непременно другой должен изо всех
сил тянуть от радости, что его приятель лежит на боку.
Чуть заметят, что хотя один человек занялся серьезно ка¬
ким-нибудь делом, уж его торопят со всех сторон, и потом
его же выбранят, если сделает глупо,— скажут: «Зачем по¬
торопился?» Но оканчиваю тебе поученье. На твой умный
вопрос я отвечал и даже сказал тебе то, чего доселе не
говорил еще никому. Не думай, однако же, после этой ис¬
поведи, чтобы я сам был такой же урод, каковы мои герои.
Нет, я не похож на них. Я люблю добро, я ищу его и сго¬
раю им; но я не люблю моих мерзостей и не держу их ру¬
ку, как мои герои; я не люблю тех низостей моих, которые
отдаляют меня от добра. Я воюю с ними, и буду воевать, и
изгоню их, и мне в этом поможет бог. И это вздор, что
выпустили глупые светские умники, будто человеку только
и возможно воспитать себя, покуда он в школе, а после уж
и черты нельзя изменить в себе: только в глупой светской
башке могла образоваться такая глупая мысль. Я уже от
многих своих гадостей избавился тем, что передал их сво¬
им героям, обсмеял их в них и заставил других также над
ними посмеяться. Я оторвался уже от многого тем, что, ли¬
шивши картинного вида и рыцарской маски, под которою
выезжает козырем всякая мерзость наша, поставил ее ря¬
дом с той гадостью, которая всем видна. И когда поверяю
себя на исповеди перед тем, кто повелел мне быть в мире
и освобождаться от моих недостатков, вижу много в себе
пороков; но они уже не те, которые были в прошлом году:
святая сила помогла мне от тех оторваться. А тебе советую
не пропустить мимо ушей этих слов, но по прочтенье моего
письма остаться одному на несколько минут и, от всего
отделясь, взглянуть хорошенько на самого себя, перебрав¬
ши перед собою всю свою жизнь, чтобы проверить на деле
371
истину слов моих. В этом же моем ответе найдешь ответ и
на другие запросы, если попристальней вглядишься. Тебе
объяснится также и то, почему не выставлял я до сих пор
читателю явлений утешительных и не избирал в мои герои
добродетельных людей. Их в голове не выдумаешь. Пока
не станешь сам хотя сколько-нибудь на них походить, пока
не добудешь медным лбом и не завоюешь силою в душу
несколько добрых качеств — мертвечина будет все, что ни
напишет перо твое, и, как земля от неба, будет далеко от
правды. Выдумывать кошемаров — я также не выдумал,
кошемары эти давили мою собственную душу: что было в
душе, то из нее и вышло.
1843
4
Затем сожжен второй том «Мертвых душ», что так было
нужно. «Не оживет, аще не умрет»,— говорит апостол.
Нужно прежде умереть, для того, чтобы воскреснуть. Не
легко было сжечь пятилетний труд, производимый с таки¬
ми болезненными напряжениями, где всякая строка доста¬
лась потрясеньем, где было много того, что составляло мои
лучшие помышления и занимало мою душу. Но все было
сожжено, и притом в ту минуту, когда, видя перед собою
смерть, мне очень хотелось оставить после себя хоть что-
нибудь, обо мне лучше напоминающее. Благодарю бога, что
дал мне силу это сделать. Как только пламя унесло послед¬
ние листы моей книги, ее содержанье вдруг воскреснуло в
очищенном и светлом виде, подобно фениксу из костра, и
я вдруг увидел, в каком еще беспорядке было то, что я
считал уже порядочным и стройным. Появленье второго то¬
ма в том виде, в каком он был, произвело бы скорее вред,
нежели пользу. Нужно принимать в соображение не на¬
слаждение каких-нибудь любителей искусств и литерату¬
ры, но всех читателей, для которых писались «Мертвые
души». Вывести несколько прекрасных характеров, обнару¬
живающих высокое благородство нашей природы, ни к
чему не поведет. Оно возбудит только одну пустую гордость
и хвастовство. Многие у нас уже и теперь, особенно между
молодежью, стали хвастаться не в меру русскими доблестя¬
ми и думают вовсе не о том, чтобы их углубить и воспи-
372
I
гать в себе, но чтобы выставить их напоказ и сказать Ев¬
ропе: «Смотрите, немцы: мы лучше вас!» Это хвастовство —
губитель всего. Оно раздражает других и наносит вред са¬
мому хвастуну. Наилучшее дело можно превратить в грязь,
если только им похвалишься и похвастаешь. А у нас, еще
не сделавши дела, им хвастаются! Хвастаются будущим!
Нет, по мне, уже лучше временное уныние и тоска от
самого себя, чем самонадеянность в себе. В первом случае
человек, по крайней мере, увидит свою презренность, под¬
лое ничтожество свое и вспомнит невольно о боге, вознося¬
щем и выводящем все из глубины ничтожества; в послед¬
нем же случае он убежит от самого себя прямо в руки к
черту, отцу самонадеянности, дымным надмением своих
доблестей надмевающему человеку. Нет, бывает время, ког¬
да нельзя иначе устремить общество или даже все поко¬
ленье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его
настоящей мерзости; бывает время, что даже вовсе не сле¬
дует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут
же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого. По¬
следнее обстоятельство было мало и слабо развито во вто¬
ром томе «Мертвых душ», а оно должно было быть едва ли
373
не главное; а потому он и сожжен. Не судите обо мне и не
выводите своих заключений: вы ошибетесь, подобно тем из
моих приятелей, которые, создавши из меня свой собствен¬
ный идеал писателя, сообразно своему собственному образу
мыслей о писателе, начали было от меня требовать, чтобы
я отвечал ими же созданному идеалу. Создал меня бог и не
скрыл от меня назначенья моего. Рожден я вовсе не затем,
чтобы произвести эпоху в области литературной. Дело мое
проще и ближе: дело мое есть то, о котором прежде всего
должен подумать всяк человек, не только один я. Дело
мое — душа и прочное дело жизни. А потому и образ дей¬
ствий моих должен быть прочен, и сочинять я должен
прочно. Мне незачем торопиться; пусть их торопятся
другие! Жгу, когда нужно жечь, и, верно, поступаю как
нужно, потому что без молитвы не приступаю ни к чему.
Опасения же ваши насчет хилого моего здоровья, которое,
может быть, не позволит мне написать второго тома,
напрасны. Здоровье мое очень хило, это правда; временами
бывает мне так тяжело, что без бога и не перенес бы. К
изнуренью сил прибавилась еще и зябкость в такой мере,
что не знаю, как и чем согреться: нужно делать движенье,
а делать движенье — нет сил. Едва час в день выберется
для труда, и тот не всегда свежий. Но ничуть не уменьша¬
ется моя надежда. Тот, кто горем, недугами и препятстви¬
ями ускорил развитие сил и мыслей моих, без которых я
бы и не замыслил своего труда, кто выработал большую
половину его в голове моей, тот даст силу совершить и ос¬
тальную — положить на бумагу. Дряхлею телом, но не ду¬
хом. В духе, напротив, все крепнет и становится тверже;
будет крепость и в теле. Верю, что, если придет урочное
время, в несколько недель совершится то, над чем провел
пять болезненных лет.
1846
ЗАРУБЕЖНАЯ
ЛИТЕРАТУРА
Дж. Бокаччо
1343 — 1375
ДЕКАМЕРОН
ДЕНЬ ПЯТЫЙ
НОВЕЛЛА ДЕВЯТАЯ
Федериго дельи Альбериги любит, но не любим, расточает на ухаживание все
свое состояние, и у него остается всего один сокол, которого, за неимением ни¬
чего иного, он подает на обед своей даме, пришедшей его навестить: узнав об
этом, она изменяет свои чувства к нему, выходит за него замуж и делает его
богатым человеком.
Во Флоренции проживал когда-то молодой человек, сын
мессера Филиппо Альбериги, по имени Федериго, который
в делах войны и в отношении благовоспитанности считался
выше всех других юношей Тосканы. Как то бывает с боль¬
шинством благородных людей, он влюбился в одну знатную
даму, по имени монну Джьованну, считавшуюся в свое
время одной из самых красивых и приятных женщин, ка¬
кие только были во Флоренции; и дабы заслужить ее
любовь, являлся на турнирах и военных играх, давал праз¬
днества, делал подарки и расточал свое состояние без вся¬
кого удержа; но она, не менее честная, чем красивая, не
обращала внимания ни на что, что делалось ради нее, ни
на того, кто это делал. Итак, когда Федериго тратился свы¬
ше своих средств, ничего не выгадывая, вышло, как тому
легко случиться, что богатство иссякло, он очутился бедня¬
ком, и у него не осталось ничего, кроме маленького поме¬
стья, доходом с которого он едва жил, да еще сокола, но
сокола из лучших в мире. Вот почему, влюбленный более,
чем когда-либо, видя, что не может существовать в городе
так, как бы ему хотелось, он отправился в Кампи, где
находилась его усадьба; здесь, когда представлялась воз¬
можность, он охотился на птиц и, не прибегая к помощи
других, терпеливо переносил свою бедность.
Когда Федериго уже дошел до последней крайности, слу¬
чилось в один прекрасный день, что муж монны Джьован-
ны заболел и, видя себя приближающимся к смерти, сделал
завещание. Будучи богатейшим человеком, он назначил в
нем своим наследником сына, уже подросшего, затем опре-
377
делил, чтобы монна Джьованна, которую он очень любил,
наследовала сыну, если бы случилось, что тот умрет, не ос¬
тавив законного потомства; а сам скончался. Оставшись
вдовою, монна Джьованна, по обычаю наших дам, ездила
с своим сыном на лето в деревню, в одно свое поместье,
в очень близком соседстве от Федериго, вследствие чего
вышло, что тот мальчик начал сближаться с Федериго, за¬
бавляясь птицами и собаками; не раз он видел, как летает
сокол Федериго, он сильно ему приглянулся, и у него яви¬
лось большое желание приобрести его, но попросить о том
он не решался, зная, как он был дорог хозяину.
Так было дело, когда случайно мальчик заболел; это
страшно опечалило мать, ибо он у нее был один и она
любила его как только можно любить. Проводя около него
целые дни, она не переставала утешать его и часто спра¬
шивала, нет ли чего-нибудь, чего бы он пожелал, и проси¬
ла сказать ей о том, ибо если только возможно то достать,
она наверно устроит, что оно у него будет. Мальчик, часто
слышавший такие предложения, сказал: «Матушка, если
вы устроите, что у меня будет сокол Федериго, я уверен,
что скоро выздоровлю». Мать, услыхав это, несколько заду¬
малась и начала соображать, как ей поступить. Она знала,
что Федериго долхчэ любил ее и никогда не получал от нее
даже взгляда, вот почему она сказала себе: «Как пошлю я
или пойду просить у него этого сокола, который, судя по
тому, что я слышала, лучше из всех, когда-нибудь летав¬
ших, да кроме того его и содержит? Как буду л так груба,
чтобы у порядочного человека, у которого не осталось ни¬
какой иной утехи, захотеть отнять именно ее?» Останов¬
ленная такою мыслью, хотя и вполне уверенная в том, что
получила бы сокола, если бы попросила, не зная, что ска¬
зать, она не отвечала сыну и при том и осталась. Наконец,
любовь к сыну так превозмогла ее, что она решилась удов¬
летворить его и, что бы там ни случилось, не посылать, а
пойти за соколом самой и принести, и она ответила сыну:
«Утешься, сынок мой, и постарайся поскорее выздороветь,
ибо я обещаю тебе, что первой моей заботой завтра утром
будет пойти за ним, и я принесу его тебе». У обрадованно¬
го этим мальчика в тот же день обнаружилось некоторое
улучшение.
На следующее утро монна Джьованна, в сопровождении
одной женщины, как бы гуляя, направилась к маленькому
378
домику Федериго и велела вызвать его. Так как время тог¬
да не благоприятствовало охоте, да он не ходил на нее и в
прошлые дни, он был в своем огороде, занимаясь кое-какой
работой. Услыхав, что монна Джьованна спрашивает его у
дверей, страшно изумленный и обрадованный, он побежал
туда. Та, увидя его приближающимся, встала навстречу
ему с женственной приветливостью и, когда Федериго поч¬
тительно приветствовал ее, сказала: ♦Здравствуй, Федери¬
го». И она продолжала: «Я пришла вознаградить тебя за те
убытки, которые ты понес из-за меня, когда любил меня
более, чем тебе следовало; и награда будет такая: я намере¬
на вместе с этой моей спутницей пообедать у тебя сегодня
по-домашнему». На что Федериго скромно ответил: «Ма¬
донна, я не помню, чтобы получил от вас какой-либо
ущерб, напротив, столько блага, что если я когда-либо чего
стоил, то случилось это благодаря вашим достоинствам и
той любви, которую я к вам питал, и я уверяю вас, ваше
любезное посещение мне гораздо дороже, чем если бы я
вновь получил возможность тратить столько, сколько я
прежде потратил, хотя вы и пришли в гости к бедняку».
Сказав это, он, смущенный, принял ее в своем доме, а
оттуда повел ее в сад и там, не имея никого, кто бы мог
доставить ей общество, сказал: «Мадонна, так как здесь
нет никого, то эта добрая женщина, жена того работника,
побудет с вами, пока я пойду и велю накрыть на стол».
Несмотря на то, что бедность его была крайняя, он ни¬
когда не сознавал, как бы то следовало, что без всякой
меры расточил свои богатства; но в это утро, не находя ни¬
чего, чем бы мог учествовать свою даму, из-за любви к ко¬
торой он прежде чествовал бесконечное множество людей,
он пришел к сознанию всего; безмерно тревожась, прокли¬
ная судьбу, вне себя, он метался туда и сюда, не находя ни
денег, ни вещей, которые можно было бы заложить; но так
как час был поздний и велико желание чем-нибудь уго¬
стить благородную даму, а он не хотел обращаться не то
что к кому другому, но даже к своему работнику, ему
бросился в глаза его дорогой сокол, которого он увидал
в своей комнатке, сидящим на насесте; вследствие чего,
недолго думая, он взял его и, найдя его жирным, счел его
достойной снедью для такой дамы. Итак, не раздумывая
более, он свернул ему шею и велел своей служанке поса¬
дить его тотчас же, ощипанного и приготовленного, на
379
вертел и старательно изжарить; накрыв стол самыми белы¬
ми скатертями, которых у него еще осталось несколько, он
с веселым лицом вернулся к даме в сад и сказал, что обед,
какой только он был в состоянии устроить для нее, готов.
Та, встав с своей спутницей, пошла к столу; не зная что
они едят, они вместе с Федериго, который радушно угощал
их, съели прекрасного сокола.
Когда убрали со стола и они провели с ним некоторое
время в приятной беседе, монне Джьованне показалось, что
наступило время сказать ему, зачем она пришла, и, ласко¬
во обратившись к нему, она начала говорить: «Федериго,
если ты помнишь твое прошлое и мое честное отношение к
тебе, которое ты, быть может, принимал за жестокость и
резкость, то, я не сомневаюсь, ты изумишься моей самона¬
деянности, узнав причину, по которой главным образом я
пришла сюда. Если бы теперь или когда-либо у тебя были
дети и ты познал через них, как велика бывает сила люб¬
ви, которую к ним питают, я уверена, ты отчасти извинил
бы меня. Но у тебя их нет, а я, у которой есть ребенок, не
могу избежать закона, общего всем матерям; и вот, пови¬
нуясь его власти, мне приходится, несмотря на мое нежела¬
ние и против всякого приличия и пристойности, попросить
у тебя дара, который, я знаю, тебе чрезвычайно дорог, и
не без причины, потому что твоя жалкая доля не оставила
тебе никакого другого удовольствия, никакого развлечения,
никакой утехи; и этот дар — твой сокол, которым так вос¬
хитился мой мальчик, что если я не принесу его ему,
боюсь, что его болезнь настолько ухудшится, что последует
нечто, вследствие чего я его утрачу. Потому прошу тебя, не
во имя любви, которую ты ко мне питаешь и которая ни к
чему тебя не обязывает, а во имя твоего благородства,
которое ты своею щедростью проявил более, чем кто-либо
другой, подарить его мне, дабы я могла сказать, что этим
даром я сохранила жизнь своему сыну и тем обязана тебе
навеки».
Когда Федериго услышал, о чем просила его дама, и по¬
нял, что он не может услужить ей, потому что подал ей со¬
кола за обедом, принялся в ее присутствии плакать, преж¬
де чем был в состоянии что-либо ответить. Дама на первых
порах вообразила, что происходит это скорее от горя, что
ему придется расстаться с дорогим соколом, чем от какой-
либо другой причины, и чуть не сказала, что отказывается
380
от него, но, воздержавшись, обождала, чтобы за плачем
последовал ответ Федериго, который начал так: «Мадонна,
с тех пор как по милости божией я обратил на вас свою
любовь, судьба представлялась мне во многих случаях
враждебной, и я сетовал на нее, но все это было легко в
сравнении с тем, что она учинила мне теперь, почему я
никогда не примирюсь с ней, когда подумаю, что вы яви¬
лись в мою бедную хижину, куда, пока она была богатой,
вы не удостаивали входить; что вы просите у меня неболь¬
шого дара, а судьба так устроила, что я не могу предло¬
жить вам его; почему, об этом я скажу вам вкратце. Когда
я услыхал, что вы снизошли прийти пообедать со мною, я,
принимая во внимание ваши высокие достоинства и до¬
блесть, счел приличным и подобающим учествовать вас, по
возможности, более дорогим блюдом, чем какими вообще
чествуют других; потому я вспомнил о соколе, которого вы
у меня просите, о его качествах и счел его достойной для
вас пищей, и сегодня утром он был подан вам изжаренным
на блюде; я полагал, что достойно им распорядился; узнав
теперь, что вы желали его иметь в другом виде, я так
печалюсь невозможностью услужить вам, что, кажется мне,
никогда не буду иметь покоя*. Так сказав, он велел е до¬
казательство всего этого бросить перед ней перья и ноги и
клюв сокола.
Когда дама увидела и услыхала это, на первых порах
упрекнула его за то, что он заколол такого сокола, чтобы
угостить им женщину, а затем стала восхвалять про себя
его великодушие, которое не в силах была умалить бед¬
ность. Затем, утратив надежду получить сокола, а вследст¬
вие этого полная сомнений относительно здоровья ребенка,
она, печально простившись, вернулась к сыну, который,
вследствие ли горя, что не мог получить сокола, или при¬
вела его к тому болезнь, по прошествии немногих дней
скончался к величайшей скорби матери. Пробыв некоторое
время в слезах и горести, она, оставшаяся богачихой и еще
молодой, несколько раз была побуждаема братьями снова
выйти замуж. Хотя она того и не желала, но видя, что к
ней пристают, вспомнила о доблести Федериго и о его по¬
следней щедрости, когда он заколол, чтобы учествовать ее,
такого сокола, и сказала братьям: «Если б вы на то согла¬
сились, я охотно осталась бы так, как есть: но если уж вам
угодно, чтобы я вышла замуж, я по чести не изберу нико-
381
го другого, кроме Федериго дельи Альбериги». На это
братья ответили, глумясь над ней: «Глупая, что ты гово¬
ришь, как хочешь ты выйти за человека, у которого нет
ничего на свете?» А она на это им в ответ: «Братцы мои,
я отлично знаю, что все так, как вы говорите, но я пред¬
почитаю мужчину, нуждающегося в богатстве, богатству,
нуждающемуся в мужчине». Братья, узнав об ее решении
и зная доблести Федериго, хотя он был и беден, выдали ее
за него со всем ее богатством, как она того желала. Полу¬
чив в жены такую женщину, которую он любил, став, кро¬
ме того, богачом и лучшим, чем прежде, хозяином, он в
радости и веселии провел с ней остаток своих дней.
ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ
НОВЕЛЛА ВОСЬМАЯ
Бьонделло обманом приглашает па обед Чакко, который ловко мстит ему за
то, подвергнув его хорошей потасовке
Во Флоренции был некий человек, по имени Чакко,
прожора, как никто другой, и так как его достатка не хва¬
тало на расходы по его прожорливости, а он был вообще
человек с очень хорошими манерами и большим запасом
приятных и забавных острот, он избрал себе ремесло, не то
что потешника, а язвителя, и стал ходить к тем, кто богат
и кто хорошо любил поесть; у них он бывал и к обеду и к
ужину, если иной раз и не был зван.
Был в то время во Флоренции некто, по имени Бьондел-
ло, крохотного роста, большой щеголь, чистоплотный, как
муха, с шапочкой на голове, с длинными светлыми волоса¬
ми, так приглаженными, что ни один волосок не отставал,
занимался он тем же самым, чем и Чакко. Когда однажды
утром во время поста он пошел туда, где торгуют рыбой, и
покупал две большущие миноги для мессера Вьери деи
Черки, его увидел Чакко и, подойдя к Бьонделло, спросил:
«Что это ты делаешь?» На это Бьонделло ответил: «Вчера
вечером мессеру Корсо Донати послали три других миноги,
много лучше этих, да еще осетра, а так как их не хвати¬
ло, чтобы угостить обедом нескольких дворян, он и велел
мне прикупить эти две. Будешь ли ты там?» — «Сам хоро-
382
шо знаешь, что приду»,— отвечал Чакко и, когда ему по¬
казалось, что настало время, пошел к мессеру Корсо и уви¬
дел его с несколькими соседями, еще не успевшими сесть
за обед. Когда тот спросил его, зачем он пришел, он отве¬
чал: «Мессере, я пришел пообедать с вами и вашим обще¬
ством». На это мессер Корсо сказал: «Добро пожаловать, а
так как теперь пора, то пойдем*. Когда они сели за стол,
им подали прежде чечевицы и соленого тунца, а затем жа¬
реной рыбы из Арно и ничего более. Чакко догадался, что
Бьонделло провел его и, немало рассердившись про себя,
решил отплатить ему за это.
Несколько дней спустя он встретил его, заставившего
уже многих посмеяться над этой шуткой. Увидев его,
Бьонделло поздоровался с ним и спросил его, смеясь, по¬
нравились ли ему миноги мессера Корсо? На это Чакко
383
сказал в ответ: «Не пройдет и недели, как ты расскажешь
о том лучше меня». И не откладывая дела, расставшись с
Бьонделло, он сторговался за известную цену с одним лов¬
ким старьевщиком и, вручив ему стеклянную фляжку,
повел его поблизости Лоджии деи Кавиччьоли, где, указав
ему на мессера Филиппо Ардженти, человека высокого
ростом, жилистого и крепкого, надменного, бешеного и
большого чудака, сказал ему: «Поди к нему с этой фляж¬
кой в руках и скажи так: «Мессере, Бьонделло посылает
меня к вам и велит попросить вас украсить эту фляжку
вашим хорошим красным вином, потому что он хочет
повеселиться с своими ребятами». Только, смотри, бере¬
гись, как бы он тебя не зацапал, потому что он задал бы
тебе звона и ты испортил бы все мое дело».— «Сказать ли
мне ему еще что-нибудь?» — спросил старьевщик. «Нет,—
ответил Чакко,— ступай себе и, как только скажешь ему,
вернись ко мне сюда с фляжкой, я тебе заплачу*.
Тот отправился и передал свое поручение мессеру Фи¬
липпо. Мессер Филиппо, которого выводила из себя всякая
малость, выслушав это и полагая, что Бьонделло, которого
он знал, потешается над ним, весь вспыхнул, говоря: «Что
такое надо украсить и какие там ребята! Господь да по¬
шлет безвременье и тебе и ему!» Он уже вскочил и протя¬
нул руку, чтобы схватить старьевщика, но тот был насто¬
роже, быстро спохватился и, побежав, другим путем вер¬
нулся к Чакко, который все это видел и которому он и
сообщил все, что сказал мессер Филиппо.
Довольный этим, Чакко заплатил старьевщику и до тех
пор не успокоился, пока не встретился с Бьонделло, кото¬
рого спросил: «Был ты на этих днях у Лоджии деи Кавич¬
чьоли?» Бьонделло отвечал: «Нет, к чему ты меня о том
спрашиваешь?» Чакко говорит: «Потому, что знаю, что
мессер Филиппо ищет тебя, не знаю, что ему надо». На это
Бьонделло сказал: «Ладно, я иду в ту сторону, перекинусь
с ним словом».
Когда Бьонделло удалился, Чакко пошел за ним следом,
чтобы посмотреть, как будет дело. Мессер Филиппо, не
успев догнать старьевщика, остался страшно взбешенным,
терзаясь гневом, так как из слов старьевщика ничего дру¬
гого не мог извлечь, как только то, что Бьонделло, неизве¬
стно по чьему почину, над ним издевается. Пока он так
терзался, явился Бьонделло; как только тот увидел его,
384
бросился к нему навстречу и дал ему в лицо большого тыч¬
ка. «Ахти мне, мессере, что это значит?» — спросил Бьон-
делло. А мессер Филиппо, схватив его за волосы, изорвал
на голове шапку и, сбросив на землю плащ, продолжал его
сильно колотить, приговаривая: «Увидишь, предатель, что
это значит! О каком это «украсьте» и каких «ребятах» ты
посылал мне сказать? Разве я в твоих глазах мальчик,
чтобы со мной шутить?» Так говоря, он избил ему все ли¬
цо кулаками, что твое железо, не оставил на голове ни од¬
ного волоска нетронутым и, вываляв его в грязи, разорвал
на нем все платье, и так занялся этим делом, что после
первого слова Бьонделло не удалось сказать ему второго,
ни спросить, почему он такое над ним чинит. Слышал он
только «украсьте» и «ребята», но что бы это означало, не
понимал. Под конец, когда мессер Филиппо хорошенько
поколотил его, многие собрались вокруг и с величайшими в
свете усилиями вырвали его из рук, истерзанного и избито¬
го, и, объяснив ему, почему так учинил мессер Филиппо,
стали бранить его, зачем он посылал ему сказать такое,
так как он должен был хорошо знать, что мессер Филиппо
человек, с которым не шутят. Бьонделло оправдывался, ут¬
верждая со слезами, что никогда не посылал к мессеру Фи¬
липпо за вином; немного оправившись, жалкий и печаль¬
ный, он вернулся домой, уверенный, что это дело Чакко.
Когда по прошествии многих дней синяки сошли у него
с лица и он стал выходить, случилось, что Чакко его
встретил и, смеясь, спросил: «Что, Бьонделло, по вкусу ли
тебе пришлось вино мессера Филиппо?» Бьонделло ответил:
«Желал бы я, чтобы так же пришлись тебе по вкусу мино¬
ги мессера Корсо*. Тогда Чакко сказал: «Теперь дело за то¬
бой, всякий раз, как ты захочешь дать мне так же хорошо
пообедать, как ты то сделал, я дам тебе напиться так вкус¬
но, как ты напился». Бьонделло, отлично понимавший, что
против Чакко он может быть сильнее злым умыслом, чем
делом, попросил, бога ради, помириться с ним и с тех пор
остерегался над ним подшучивать.
Д. Г. Байрон
1788 — 1824
ПРОЩАНИЕ С НЫОСТЕДСКИМ АББАТСТВОМ
Зачем воздвигаешь ты чертог,
сын крылатых дней? Сегодня ты гля¬
дишь со своей башни; но пройдет не¬
много лег - - налетит ветер пустыни
и завоет в твоем опустелом дворе.
Оссиап
Свищут ветры, Ньюстед, над твоею громадой,
Дом отцов, твои окна черны и пусты.
Вместо розы репейник растет за оградой,
И татарник густой заглушает цветы.
Не воскреснуть суровым и гордым баронам,
Что водили вассалов в кровавый поход,
Только ветер порывистый с лязгом и звоном
Старый щит о тяжелые панцири бьет.
Старый Роберт на арфе своей исступленно
Не взгремит, вдохновляя вождя своего,
Сэр Джон Хористон спит возле стен Аскалона,
И недвижна рука менестреля его.
При Креси Поль и Хьюберт в кровавой долине
За отчизну и Эдварда пали в бою;
Предки славные! Англия помнит поныне
Вашу гибель, ваш подвиг и славу свою!
386
Под знаменами Руперта храбрые братья
Землю Марстона полили кровью своей
И посмертно скрепили кровавой печатью
Верность роду несчастных своих королей.
Тени храбрых! Настала минута прощанья,
Ваш потомок уйдет из родного гнезда.
Только память о вас унесет он в скитанья,
Чтоб отважным, как вы, оставаться всегда.
И хотя его взор затуманен слезами,
Эти слезы невольные вызвал не страх:
Он уедет, чтоб славой соперничать с вами,
И о вас не забудет в далеких краях.
Ваша слава незыблема. Спите спокойно:
Ваш потомок клянется ее не ронять.
Хочет жить он, как вы, и погибнуть достойно,
И свой прах с вашим доблестным прахом смешать.
1803
СЕРДОЛИК
Не блеском мил мне сердолик!
Один лишь раз сверкал он, ярок,
И рдеет скромно, словно лик
Того, кто мне вручил подарок.
Но пусть смеются надо мной,
За дружбу подчинюсь злословью:
Люблю я все же дар простой
За то, что он вручен с любовью!
Тот, кто дарил, потупил взор,
Боясь, что дара не приму я,
Но я сказал, что с этих пор
Его до смерти сохраню я!
И я залог любви поднес
К очам — и луч блеснул на камне,
387
Как блещет он на каплях рос...
И с этих пор мила слеза мне!
Мой друг! Хвалиться ты не мог
Богатством или знатной долей,
Но дружбы истинной цветок
Взрастает не в садах, а в поле!
Ах, не глухих теплиц цветы
Благоуханны и красивы,
Есть больше дикой красоты
В цветах лугов, в цветах вдоль нивы!
И если б не была слепой
Фортуна, если б помогала
Она природе — пред тобой
Она дары бы расточала.
А если б взор ее прозрел
И глубь души твоей смиренной,
Ты получил бы мир в удел,
Затем что стоишь ты вселенной.
/я об-
ВОСПОМИНАНИЕ
Конец! Все было только сном.
Нет света в будущем моем.
Где счастье, где очарованье?
Дрожу под ветром злой зимы,
Рассвет мой скрыт за тучей тьмы,
Ушли любовь, надежд сиянье...
О, если б и воспоминанье!
1806
388
* * *
Зачем напоминаешь вновь
О днях, когда любили мы?
Их не забыть — нет, не забыть,
Пока не отпылает кровь
В жестоком холоде зимы
И мы не перестанем быть!
Забыть ли мне, забыть ли нам,
Как золотом твоих волос
Играл я, погружась в мечты?
Пусть нет возврата прежним дням,—
Я в памяти своей пронес
Твои прекрасные черты.
И мнится мне: на грудь мою
Склонилась ты; полупризыв,
Полуупрек таит твой взгляд.
Мы отдаемся забытью,
Два пламени соединив,
И сердце с сердцем бьется в лад.
Но вот затихла ты — и вмиг
Глаза твои — лазурный день! -
Сокрылись под завесой век.
На ослепительный твой лик
Густых ресниц ложится тень,
Как ворона крыло — на снег.
Мне снился сон: своей рукой
Судьба соединила нас,—
И было на душе светлей,
Чем въявь в объятиях другой:
Прекрасней я не видел глаз
В безумном бытии страстей.
Зачем же говоришь с тоской
О тех — давно минувших — днях?
Их тень нас волновать властна,
Пока под каменной плитой
Не упокоится наш прах,
Бесчувственный, как и она.
13 августа 1808 г.
389
Прости! Коль могут к небесам
Взлетать молитвы о других,
Моя молитва будет гам,
И даже улетит за них!
Что пользы плакать и вздыхать?
Слеза кровавая порой
Не может более сказать,
Чем звук прощанья роковой!..
Нет слез в очах, уста молчат,
От тайных дум томится грудь,
И эти думы вечный яд,—
Им не пройти, им не уснуть1
Не мне о счастье бредить вновь,—
Лишь знаю я (и мог снести),
Что тщетно в нас жила любовь,
Лишь чувствую — прости! прости!
1808
390
ТЫ ПЛАЧЕШЬ
Ты плачешь — светятся слезой
Ресницы синих глаз.
Фиалка, полная росой,
Роняет свой алмаз.
Ты улыбнулась — пред тобой
Сапфира блеск погас:
Его затмил огонь живой,
Сиянье синих глаз.
Вечерних облаков кайма
Хранит свой нежный цвет,
Когда весь мир объяла тьма
И солнца в небе нет.
Так в глубину душевных туч
Твой проникает взгляд:
Пускай погас последний луч -
В душе горит закат.
1815
СОЛНЦЕ БОДРСТВУЮЩИХ
О солнце тех, кто бодрствует в ночи!
Ты, как потоки слез, струишь лучи.
Но не рассеять им ночных теней:
В твоем сиянье — тьма еще темней.
Не такова ли память прежних лет?
Лишь леденит, не греет этот свет.
Минувшего лучистая тоска,
Ты так ясна, но вечно далека.
1815
391
ТЬМА
Я видел сон: не все в нем было сном.
Погасло солнце светлое — и звезды
Скиталися без цели, без лучей
В пространстве вечном; льдистая земля
Носилась слепо в воздухе безлунном.
Час утра наставал и проходил —
Но дня не приводил он за собою...
И люди — в ужасе беды великой —
Забыли страсти прежние; сердца
В одну себялюбивую молитву
О свете робко сжались — и застыли.
Перед огнями жил народ; престолы,
Дворцы царей венчанных, шалаши,
Жилища всех имеющих жилище —
В костры слагались; города горели —
И люди собирались толпами
Вокруг домов пылающих затем,
Чтобы хоть раз взглянуть в лицо друг другу.
Счастливы были жители тех стран,
Где факелы вулканов пламенели.
Весь мир одной надеждой робкой жил.
Зажгли леса; но с каждым часом гас
И падал обгорелый лес; деревья
Внезапно с грозным треском обрушались
И лица, при неровном трепетанье
392
Последних, замирающих огней,
Казались неземными. Кто лежал,
Закрыв глаза, да плакал; кто сидел,
Руками попираясь — улыбался;
Другие хлопотливо суетились
Вокруг костров и в ужасе безумном
Глядели смутно на глухое небо,
Земли погибшей саван, а потом
С проклятьями бросались в прах и выли,
Зубами скрежетали. Птицы с криком
Носились низко над землей, махали
Ненужными крылами; даже звери
Сбегались робкими стадами; змеи
Ползли, вились среди толпы, шипели
Безвредные: их убивали люди
На пищу. Снова вспыхнула война,
Погасшая на время. Кровью куплен
Кусок был каждый; всякий в стороне
Сидел угрюмо, насыщаясь в мраке.
Любви не стало; вся земля полна
Была одной лишь мыслью: смерти — смерти,
Бесславной, неизбежной. Страшный голод
Терзал людей — и быстро гибли люди;
Но не было могилы ни костям,
Ни телу; пожирал скелет скелета,
И даже псы хозяев раздирали.
Один лишь пес остался трупу верен:
Зверей, людей голодных отгонял,
Пока другие трупы привлекали
Их зубы жадные; но пищи сам
Не принимал; с унылым, долгим стоном
И быстрым, грустным криком все лизал
Он руку, безответную на ласку,—
И умер наконец. Так постепенно
Всех голод истребил; лишь двое граждан
Столицы пышной — некогда врагов —
В живых осталось: встретились они
У гаснущих остатков алтаря,
Где много было собрано вещей
Святых для грешного употребленья;
Холодными, костлявыми руками,
Дрожа, вскопали золу — огонек
393
Под слабым их дыханьем вспыхнул слабо,
Как бы в насмешку им; когда же стало
Светлее — оба подняли глаза,
Взглянули, вскрикнули и тут же вместе,
От ужаса взаимного, внезапно
Упали мертвыми, не зная, кто
Был тот, на чьем лице стояло слово:
Голодный, то есть — враг. И мир был пуст,
Тот многолюдный мир, могучий мир
Был мертвой массой, без травы, деревьев,
Без жизни, времени, людей, движенья...
То хаос смерти был. Озера, реки
И море — все затихло. Ничего
Не шевелилось в бездне молчаливой.
Безлюдные лежали корабли
И гнили на недвижной, сонной влаге;
Без шума по частям валились мачты
И, падая, волны не возмущали.
Моря давно не ведали приливов:
Погибла их владычица — луна;
Завяли ветры в воздухе немом;
Исчезли тучи: тьме не нужно было
Их помощи — она была повсюду.
Диодати, июль 1816 г.
ПРОМЕТЕЙ
1
Титан! С надмирной высоты
На тех, чья горестна дорога,
На муки смертных тварей ты
Не мог смотреть с презреньем бога.
И в воздаянье добрых дел
Страдать безмолвно — твой удел.
В горах утес, орел, оковы!
Но тщетно боги так суровы —
Ты не слабел от страшных мук,
И стон, срывающийся вдруг,
Не дал им повода для смеха:
Ты, озирая небосвод,
394
Молчал. Ты мыслил: боль вздохнет,
Когда лишится голос эха.
2
Титан! Что знал ты? День за днем
Борьбу страдания и воли,
Свирепость не смертельной боли,
Небес бездушных окоем,
Ко всем глухой Судьбы десницу,
И Ненависть — земли царицу:
Все то, что правит средь живых
И с наслажденьем губит их,
Сперва замучив. Был ты Роком
Томим в бессмертии жестоком
И нес достойно свой удел.
Напрасно гневный Зевс хотел
Из глаз твоих исторгнуть слезы.
Ты в Небо слал ему угрозы,
Хоть знал, что станет мягче он,
Открой ты, что не вечен трон
Царя богов,— и приговор
Гремел среди пустынных гор
В твоем пророческом молчанье.
И понял — и познал он страх,
Но злую дрожь в его руках
Лишь молний выдало дрожанье.
3
Был твой божественный порыв
Преступно добрым — плод желанья
Людские уменьшить страданья,
Наш дух и волю укрепив.
И, свергнут с горней высоты,
Сумел так мужественно ты,
Так гордо пронести свой жребий,
Противоборствуя Судьбе,—
Ни на Земле, ни даже в Небе
Никем не сломленный в борьбе,
Что Смертным ты пример явил
И символ их судеб и сил.
395
Как ты, в тоске, в мечтах упорных
И Человек отчасти бог.
Он мутно мчащийся поток,
Рожденный чистым в недрах горных.
Он также свой предвидит путь,
Пускай не весь, пускай лишь суть:
Мрак отчужденья, непокорство,
Беде и злу противоборство,
Когда, силен одним собой,
Всем черным силам даст он бой.
Бесстрашье чувства, сила воли
И в бездне мук сильней всего,—
Он счастлив этим в горькой доле.
Чем бунт его — не торжество?
Чем не Победа — Смерть его?
Диодати, июль 1816 г.
В ДЕНЬ,
КОГДА МНЕ ИСПОЛНИЛОСЬ
ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ ЛЕТ
Других не властный волновать,
Я сам бесстрастен должен быть.
Но и без отклика, опять
Хочу любить.
Настал мой желтый листопад,
Любви цветенье позади,
Червь погубил плоды, и яд
В моей груди.
Огонь, терзающий меня,—
Вулкан среди пустынных вод;
Ни в ком ответного огня
Он не зажжет.
Надежда, ревность, страха дрожь,
Высокий жребий мук земных,
Любовь — я их лишен, и все ж
Во власти их.
396
Довольно. Прежнему конец.
Я думать так не вправе — здесь,
Где павший и живой боец
Стяжали честь.
О, слава древняя Афин!
О, стяга плеск и блеск копья!
Как щитоносной Спарты сын,
Свободен я.
Мой дух! Ты помнишь ли, чья кровь
Завещана тебе в удел?
Воспрянь же, как Эллада, вновь
Для славных дел!
Пусть над тобой утратит власть
Гнев иль улыбка красоты.
Умей унять любую страсть,—
Не мальчик ты!
Ты прожил молодость свою.
Что медлить? Вот он, славы край.
Свое дыхание в бою
Ему отдай.
Свободной волею влеком
К тому, что выше всех наград,
Взгляни кругом, найди свой холм
И спи, солдат!
22 января 1824 г.
\
СОДЕРЖАНИЕ
ДРЕВНЕРУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Слово о погибели Русской земли. Пер. Т. Н. Михельсон 7
Задонщина 8
ПРОИЗВЕДЕНИЯ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ
XVIII ВЕКА
Д. И. ФОНВИЗИН
Бригадир. Комедия в пяти действиях 21
Всеобщая придворная грамматика 75
Н. М. КАРАМЗИН
Остров Борнгольм 79
История Государства Российского. Отрывок
(О состоянии Древней России) 91
ПРОИЗВЕДЕНИЯ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ
ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА
В. А. ЖУКОВСКИЙ
Светлана 107
Певец 115
Рыцарь Тогенбург 117
Воспоминание 120
Море. Элегия 120
«Я Музу юную, бывало...* 121
Суд божий над епископом 122
К. Ф. РЫЛЕЕВ
К временщику. Подражание Персиевой сатире
«К Рубеллию» 126
На смерть Байрона 128
Элегии
1. «Исполнились мои желанья... * 130
2. «Покинь меня, мой юный друг...* 130
Войнаровский. Поэма 131
К. Я. БАТЮШКОВ
Элегия («Как счастье медленно приходит...») 161
Совет друзьям 162
К Гнедичу 164
Мои пенаты. Послание к Жуковскому и Вяземскому 165
Разлука («Гусар, на саблю опираясь...») 174
398
К Дашкову
Переход русских войск через Неман 1 янвиря 1813 года. Отрывок
(«Снегами погребен, угрюмый Неман спал...*)
Тень Друга
Мой гений
Разлука («Напрасно покидал страну моих отцов...»)
Вакханка
Умирающий Тасс. Элегия
175
17 7
Г/М
1К0
181
1Н2
183
Е. А. БАРАТЫНСКИЙ
Ропот
Пиры. Отрывок из поэмы («О, если б теплою мольбой...*)
Уныние
Разуверение
Отъезд
Любовь
«Отчизны враг, слуга царя...»
«В дни безграничных увлечений...»
«Бывало, отрок, звонким кликом...»
«Болящий дух врачует песнопенье...*
Осень
♦ На что вы, дни! Юдольный мир явленья...»
189
190
193
192
103
194
195
195
196
196
197
203
А. С. ПУШКИН
Братья разбойники. Поэма 204
Домик в Коломне. Поэма 211
Моцарт и Сальери 224
М. Ю. ЛЕРМОНТОВ
Княгиня Литовская. Роман 234
Тамбовская казначейша. Поэма 301
Н. В. ГОГОЛЬ
Театральный разъезд после представления новой комедии 325
Выбранные места из переписки с друзьями. Отрывок (Четыре
письма к разным лицам по поводу «Мертвых душ») 361
ЗАРУБЕЖНАЯ ЛИТЕРАТУРА
ДЯС. БОКАЧЧО
Декамерон. Отрывки. Пер. А. Веселовского 377
Д. Г. БАЙРОН
Прощание с Ньюстедским аббатством. Пер. Г. Усовой 386
Сердолик. Пер. В. Брюсова 387
Воспоминание. Пер. Вс. Рождественского 388
«Зачем напоминаешь вновь... » Пер. А. Ибрагимова 389
«Прости! Коль могут к небесам...» Пер. М. Лермонтова ........ 390
Ты плачешь. Пер. С. Маршака 301
Солнце бодрствующих. Пер. А Ибрагимова 301
Тьма. Пер. И. Тургенева 302
Прометей. Пер. В. Левина 304
В день, когда мне исполнилось тридцать шесть лет
Пер. 3. Морозкиной 308
Уважаемые читатели!
Просим Вас свои отзывы, замечания и предложения
по совершенствованию содержания и оформления книги
посылать в издательство «Родничок» по адресу:
300040, г. Тула, ул. Ложевая, д. 141
Тел. (0872) 42-18-50
ЛИТЕРАТУРА
Книга для внеклассного чтения
в 9 классе
Редактор Г. Губанова
Художественный редактор Н. Захаров
Корректоры М. Соколова, И. Лукьяненкова
Общероссийский классификатор продукции
(Ж-005-93, том 2; 953000 - книги, брошюры
Гигиеническое заключение № 77.99.14.953.il.] 2850.7.00 от 14.07.2000
ООО «Издательство «Родничок»
Изд. лиц. ЛР № 065124 от 25.04.1997 г.
300040, г. Тула, ул. Ложевая, 141
ООО «Издательство Астрель»
Изд. лиц. ЛР № 066647 от 07.06.99
143900, Московская обл., г. Балашиха,
нр-т Ленина, д. 81
ООО «Издательство ACT»
Изд. лиц. ИД № 02694 от 30.08.2000
674460, Читинская обл., Агинский р-н,
п. Агинское, ул. Базара Ринчино, д. 84
www.ast.ru
E-mail :astpub@aha.ru
ФГУП Тверской ордена Трудового Красного Знамени
иолиграфкомбинат детской литературы им. 50-летия СССР
Министерства Российской Федерации по делам печати,
телерадиовещания и средств массовых коммуникаций.
170040, г. Тверь, проспект 50-лстия Октября, 46.
Уважаемые читатели!
Просим Вас свои отзывы, замечания и предложения
по совершенствованию содержания и оформления книги
посылать в издательство «Родничок» по адресу:
300040, г. Тула, у л. Ложевая, д. 141
Тел '. (0872) 42 18-50
ЛИТЕРАТУРА
Книга для внеклассного чтения
в 9 классе
Редактор Г. Губанова
Художественный редактор Н. Захаров
Корректоры М. Соколова, И. Лукъяненкова
Общероссийский классификатор продукции
ОК-005'93, том 2; 953000 - книги, брошюры
Гигиеническое заключение № 77.99.14.953.II.12850.7.00 от 14.07.2000
ООО «Издательство «Родничок»
Изд. лиц. ЛР № 065124 от 25.04 Л997 г.
300040, г. Тула, ул. Ложевая, 141
ООО «Издательство Астрель»
Изд. лиц. ЛР № 066647 от 07.06.99
143900, Московская обл., г. Балашиха,
пр-т Ленина, д. 81
ООО «Издательство АСТ»
Изд. лиц. ИД № 02694 от 30.08.2000
674460, Читинская обл., Агинский р*н,
п. Агинское, ул. Базара Ринчино, д. 84
www.ast.ru
E-mail :astpub@aha.ru
ФГУП Тверской ордена Трудового Красного Знамени
нолиграфкомбинат детской литературы им. 50-летия СССР
Министерства Российской Федерации по делам печати,
телерадиовещания и средств массовых коммуникаций.
170040, г. Тверь, проспект 50-летия Октября, 46.
/Г%
РОДНИЧОК
КНИГА
ДЛЯ ВНЕКЛАССНОГО ЧТЕНИЯ
ПОЛИТЕРАТУРЕ
В 9 КЛАССЕ