[8]
2014
Ежемесячный
литературно
художественный
журнал

Литературный гид:
Столетие Великой войны

К 100летию со дня
рождения
Год Шекспира

БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Т М Домой. Роман. Перевод с
английского В. Голышева
75 Р  Г  Со всем этим покончено. Глава из
книги. Перевод с английского Елены Ивановой.
Вступление Ларисы Васильевой
91 З С Стихи. Перевод с английского
Анастасии Строкиной
93 В  Б
 Заветы юности. Фрагмент книги.
Перевод с английского Антона Ильинского. Вступление
Бориса Дубина
116 Р  Б Солдат. Вглубь стихотворения.
Переводы с английского. Послесловие Бориса Дубина
122 В  К , Г  Т, А
Ш  Стихи. Перевод с немецкого Алёши
Прокопьева
125 Г  Д$ Пусть хотя бы на день. Стихотворение.
Перевод с венгерского, вступление и послесловие Юрия
Гусева
128 Д%  У
 Стихи из книги
Погребенный порт. Перевод с итальянского и вступление
Петра Епифанова
132 "Светлые ночи были единым рассветом". Евгений
Солонович об антологии “Первая мировая война в стихах
итальянских поэтов”
136 Стихи итальянских поэтов. Перевод с итальянского
Евгения Солоновича
138 П М  Башмаки на солнце. О веселых и
грустных приключениях солдат альпийских
стрелковых войск, о мулах и о вине. Фрагменты
книги. Перевод с итальянского Ольги Поляк
152 В  К ( На чужой своей войне
160 Серая пехота. Солдатские песни Великой войны.
Перевод с польского Виктора Костевича
166 Б О * Геройский Мишка, или
Приключения плюшевого медвежонка на войне. Для
детей от десяти до ста лет. Фрагменты повести.
Перевод с польского Виктора Костевича
198 М  К  Ни цветов ни венков.
Повесть. Перевод с французского и вступление
Марии Липко
222 Г  С$( Распутин: миссия. Пьеса. Перевод с
венгерского Юрия Гусева
257 Х К  О книге Франсуа Порше “Бодлер.
История души”. Перевод с испанского и вступление
Бориса Дубина
264 Я. Г/ Фельетоны. Перевод с польского
К. Старосельской
271 М Б/* Корделия. Стихотворение.
Перевод на английский язык Рут Фэнлайт
273 Информация к размышлению. Non1fiction c Алексеем
Михеевым
276
© “Иностранная литература”, 2014

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Л 

Общественный
редакционный совет:

Редакционная коллегия:

Л. Н. В ( 
Б. В. Д
Т. А. И (ответственный секретарь

Т. Я. К /К. Я. С  (-

Международный
совет:

В М
Я Г

Г Г
М  К
З Л
А М
К О
Р  Ч 
У% Э

Редакция :

С. М. Г  
Е. Д. К 
Е. И. Л 
М. А. Л2
М. С. С 

Л. Г. Х 2

Л. Г. Б2

А. Г. Б
Н. А. Б  %

Е. А. Б% /
Т. Д. В 
Е. Ю. Г 
А. А. Г
В. П. Г 6 
Ю. П. Г
С. Н. З
В-/. В. И 
Г. М. К7
А. В. М8
М. Л. Р
М. Л. С 
И. С. С%
Е. М. С
 /
Б. Н. Х 
Г. Ш. Ч8
 

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Т  М  
[ 3 ]
ИЛ 8/2014

Нобелевская премия
1993 года

Домой
Роман
Перевод с английского В. Г1. 

Слейду
Чей это дом?
Чья ночь не пускает свет
В него?
Скажи, кто в нем хозяин?
Не я.
Мне снился другой, веселее, светлее,
С видом на озеро в черточках крашеных
лодок,
На поля, раскинувшиеся, как руки для
объятия.
Этот дом чужой.
Его тени лгут.
Так почему его замок подходит к моему
ключу?

© Toni Morrison 2012
© В. Г1. . Перевод, 2014

1

[ 4 ]
ИЛ 8/2014

О

НИ вставали, как люди. Мы их видели. Как люди, стояли.
Нам нельзя было ходить к этому месту. Там, как и на
всех угодьях под Лотусом, Джорджия, страшные предупре1
ждающие надписи. Они висят на сетчатых заборах, а сетка натя1
нута между деревянными столбами, метрах в пятнадцати один
от другого. Но мы увидели подкоп, проделанный каким1то живот1
ным — койотом или собакой, — и не могли удержаться. Трава ей по
плечо, мне — до пояса, и мы проползли, хоть и опасались змей. Все об1
зеленились об траву, и мошкара лезла в глаза, но награда стоила
этих неприятностей: прямо перед нами, метрах в пятнадцати,
они стояли, они стояли, как люди. С белыми бешеными глазами они
били поднятыми копытами, мотали гривами. Они кусали друг дру1
га, как собаки, но они стояли, они встали на дыбы, передними нога1
ми обхватывали холки друг друга, и у нас дух занялся от изумления.
Один был бурый, другой вороной, и оба блестели от пота. Ржание
их не так пугало, как тишина после удара задним копытом в оска1
ленные зубы противника. А поблизости кобылы и жеребята щипа1
ли траву и безразлично смотрели в другую сторону. Потом это пре1
кратилось. Бурый опустил голову и копытил землю, а победитель
размашисто убежал по дуге, подталкивая носом кобыл.
Мы поползли в траве назад к подкопу, держась подальше от це1
почки стоящих пикапов, и заблудились. Забор не показывался целую
вечность, но мы не паниковали, пока не услышали голоса, настойчи1
вые, но тихие. Я схватил ее за руку и приложил палец к губам. Не под1
нимая головы, а только глядя сквозь траву, мы увидели, как они ста1
щили тело с тачки и сбросили в вырытую яму. Одна ступня торчала
над краем и дрожала, как будто нога могла высунуться обратно, как
будто с небольшим усилием она могла выбраться из1под земли, кото1
рую сваливали туда лопатами. Лиц хоронивших мы не видели, толь1
ко их брюки; но увидели, как лезвие лопаты затолкнуло дрожащую
ступню ко всему остальному. Когда она увидела, как черную ступню с
грязной розоватой подошвой запихнули в могилу, она затряслась всем
телом. Я крепко обхватил ее за дрожащие плечи и хотел вдавить всю
в себя — я был ее братом и на четыре года старше, поэтому думал, что
справлюсь. Люди давно ушли, луна уже выкатилась, как дынька, и
только тогда мы осмелились шевельнуть хоть одну травинку и по1
ползли на животах искать лаз под забором. Мы ожидали, что дома
нас отлупят или выругают за то, что поздно пришли, но взрослые
нас не заметили. У них были какие1то свои неприятности.
Раз ты взялась написать мою историю, что бы ты ни думала и
что бы ни написала, я знаю одно: я совсем забыл те похороны. Я за1
помнил только коней. Они были такие красивые. Такие звери. И
стояли, как люди.

2

[ 5 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

Дышать. Как дышать, чтобы никто не догадался, что он не
спит. Мерно и басовито храпеть, отвесить нижнюю губу.
Главное, чтобы не двигались веки, сердце билось ровно и ру@
ки были расслаблены. В два часа ночи, когда проверяют, нуж@
но ли сделать ему еще один усыпляющий укол, они увидят,
что пациент на втором этаже в 17@й палате крепко спит под
морфием. Убедившись в этом, они могут пропустить укол и
ослабить наручники, чтобы восстановилось кровообраще@
ние в руках. Чтобы изобразить мертвецкий сон или мертве@
ца, лежащего ничком в грязи на поле боя, надо сосредото@
читься на какой@нибудь одной нейтральной вещи. Такой,
чтобы задушила малейшие проявления жизни. Лед, подумал
он, кубик льда, сосулька, застывший пруд, морозный пейзаж.
Нет, слишком сильное чувство от заснеженных холмов. То@
гда — огонь. Нет@нет. Слишком бурно. Нужно, чтобы не вызы@
вало чувств, не пробуждало воспоминаний, ни приятных, ни
стыдных. Все, что мог вспомнить, отзывалось болью. Вообра@
зил чистый лист бумаги — и сразу вспомнилось полученное
письмо, комом вставшее в горле: “Приезжай скорей. Она ум@
рет, если опоздаешь”. В конце концов, он сосредоточился на
стуле в углу палаты. Дерево. Дуб. Лакированный или море@
ный. Сколько реек в спинке? Сиденье плоское или выгнуто
под зад? Ручной работы или фабричное, кто был столяр и где
взял материал? Безнадежно. Стул вызывает вопросы, а не
равнодушную скуку. Может, океан в пасмурный день, когда
смотришь с палубы транспорта — и не видать горизонта, и на@
дежды нет увидать? Нет. Нельзя, потому что среди тел в хо@
лодном трюме могут быть его земляки. Надо сосредоточить@
ся на чем@то другом — на ночном беззвездном небе или лучше
на железнодорожных путях. Никакой природы, ни поездов,
только бесконечные, бесконечные рельсы.
Рубашку и ботинки со шнурками у него отобрали, но шта@
ны и армейская куртка (неподходящие орудия для самоубий@
ства) висят в шкафчике. Ему надо только добраться по кори@
дору до входной двери — ее не запирают с тех пор, как
случился пожар на этаже и погибла сестра и два пациента.
Это рассказал ему Крейн, болтун санитар, который быстро
жует жвачку, когда моет пациентам подмышки. Но, навер@
ное, это было отговоркой, просто персонал устраивал там пе@
рекуры. Первый план побега начинался с того, чтобы оглу@
шить Крейна, когда придет выносить судно. Для этого надо
ослабить путы на руках, а дело слишком рискованное; поэто@
му он избрал другую стратегию.

[ 6 ]
ИЛ 8/2014

Два дня назад, когда его везли в наручниках на заднем си@
денье полицейской машины, он беспрерывно вертел голо@
вой, чтобы понять, где они и куда едут. В этом районе он не
бывал. Он обретался в Сентрал@Сити. Никаких особенных
ориентиров, кроме буйного неона на закусочной да громад@
ной вывески перед двором церквушки АМЕ1 Сион. Если удаст@
ся улизнуть через пожарный выход, туда он и направится — в
Сион. Однако перед побегом надо где@то добыть туфли. Идти
зимой босиком — наверняка арестуют, вернут в лечебницу, а
потом посадят за бродяжничество. Интересный закон: бро@
дяжничество — это когда стоишь на улице или идешь без оп@
ределенной цели. Книжка в руке помогла бы, но если босой,
значит “цели” нет, а если просто стоишь, могут обвинить в
“подозрительном поведении”.
Он лучше многих знал, что для законной или незаконной
кары вовсе не обязательно находиться на улице. Можно быть
дома, годами жить в собственном доме, и все равно, люди с
бляхами или без блях, но непременно с оружием, могут заста@
вить тебя собрать манатки и убраться — в туфлях или без ту@
фель. Двадцать лет назад у него, четырехгодовалого, была па@
ра туфель, правда, подметка у одной хлопала при каждом
шаге. Обитателям пятнадцати домов приказали покинуть их
слободку на краю города. В двадцать четыре часа, им сказали,
иначе... “Иначе” означало смерть. Предупреждение было сде@
лано рано утром, и день сложился из растерянности, гнева и
сборов. Вечером большинство отбыло — на колесах, у кого
были, а у кого не было — пешком. Но, несмотря на угрозы лю@
дей в балахонах и без и уговоры соседей, старик Кроуфорд си@
дел на ступеньке веранды и отказывался уйти. Уперев локти в
колени, сцепив пальцы, он жевал табак и ждал всю ночь. На
заре, через двадцать четыре часа, его забили до смерти труба@
ми и прикладами и привязали к самой старой магнолии в ок@
руге — к той, что росла у него же во дворе. Может, и заупря@
мился он из любви к этому дереву — он, бывало, хвастался, что
посажено оно еще его прабабкой. Ночью кое@кто из сбежав@
ших соседей вернулись, отвязали его и похоронили под люби@
мой магнолией. Один могильщик рассказывал каждому, кто
соглашался слушать, что Кроуфорду еще и вырезали глаза.
Для побега необходима была обувь, но у пациента ее не
было. В четыре часа, перед рассветом, он сумел ослабить и
развязать матерчатые наручники и стащил с себя больнич@

1. Африканская методистская епископальная церковь. (Здесь и далее — прим.
перев.)

[ 7 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

ную пижаму. Надел армейские брюки и куртку и босиком про@
крался по коридору. Не считая плача в палате рядом с пожар@
ным выходом, все было тихо — ни постукивания санитарских
туфель, ни приглушенных смешков, ни запаха табачного ды@
ма. Когда он открыл дверь, петли заскрипели, и холод обру@
шился на него, как кувалда.
От ледяного железа пожарной лестницы ногам было так
больно, что он перескочил через перила — поскорее встать в
более теплый снег. Безумный свет луны, работавшей и за себя,
и за невидимые звезды, вторил его исступлению; он освещал
его сгорбленные плечи и следы на снегу. В кармане лежал бое@
вой значок пехотинца, но никакой мелочи, так что у него даже
не было в мыслях поискать телефонную будку и позвонить Ли@
ли. Да и в любом случае не позвонил бы: не только из@за их хо@
лодного расставания, но и потому, что стыдно было бы обра@
титься к ней сейчас — босому беглецу из сумасшедшего дома.
Прихватив поднятый воротник на горле, не по расчищенному
тротуару, а по снежной обочине он пробежал шесть кварталов
до дома священника настолько быстро, насколько позволял
остаток больничного наркотика. Домик был двухэтажный, об@
шитый досками, ступеньки на веранду чисто подметены, но в
окнах свет не горел. Он постучал, громко, как ему казалось,
притом что застывшие руки онемели, но в этом стуке не было
угрозы — не так барабанит в дверь шайка горожан или поли@
ция. Настойчивость дала результаты: зажегся свет, дверь при@
отворилась, открылась шире, и появился седой человек во
фланелевом халате; придерживая очки, он недовольно смот@
рел на беспардонного ночного визитера.
А тот хотел сказать “здравствуйте” или “извините”, но его
трясло, как будто на него напала пляска святого Витта, зубы
стучали неудержимо, и он не мог издать ни звука. Человек в
дверях рассмотрел дрожащего гостя и отступил, освобождая
дорогу. Он жестом пригласил его войти, но перед этим крик@
нул в сторону лестницы:
— Джин! Джин!... Боже мой, — пробормотал он, закрывая
дверь, — в каком же ты виде.
Тот хотел улыбнуться и не смог.
— Я Джон Локк. Священник. А ты?
— Фрэнк, сэр. Фрэнк Мани.
— Ты откуда? Из больницы?
Фрэнк кивнул, топая на месте и растирая пальцы рук.
Локк закряхтел.
— Присаживайся, — сказал он и добавил, качая головой: —
Тебе повезло, мистер Мани. Там, из больницы, продают мно@
го тел.

[ 8 ]
ИЛ 8/2014

— Тел? — Фрэнк опустился на диван, не особенно вдумыва@
ясь в слова хозяина.
— Ну да. Медицинскому факультету.
— Продают мертвые тела? Зачем?
— Понимаешь, докторам надо работать над телами мерт@
вых бедняков, чтобы помогать живым богачам.
— Перестань, Джон. — Джин Локк спустилась по лестни@
це, завязывая пояс на халате. — Глупости это все.
— Это моя жена, — сказал Локк. — Она очень милая жен@
щина, но часто бывает неправа.
— Здравствуйте. Извините, что я так... — Фрэнк встал, все
еще дрожа.
Она перебила его:
— Это лишнее. Сиди, пожалуйста, — сказала и скрылась на
кухне.
Фрэнк подчинился. Тут разве что ветер не дул, а так в доме
было не намного теплее, чем на улице, и туго натянутый поли@
этиленовый чехол на диване не сильно помогал согреться.
— Извини, что у нас так холодно. — Локк заметил, что у
Фрэнка дрожат губы. — Мы тут к дождям привыкли, а не к
снегу. А сам ты из каких краев?
— Сентрал@Сити.
Локк закряхтел, как будто этим все объяснялось.
— Туда направляешься?
— Нет, сэр. Я на юг еду.
— И как же ты очутился в больнице вместо тюрьмы? Бо@
сые и полураздетые чаще туда попадают.
— Из@за крови, наверное. По лицу текла.
— Откуда она взялась?
— Не знаю.
— Ты не помнишь?
— Нет. Только шум. Очень громкий. — Фрэнк потер лоб. —
Может быть, драка была? — Он произнес это вопросительно,
словно священник мог знать, почему его двое суток держали
связанным и на уколах.
Священник смотрел на него встревоженно. Не испуган@
но, а только озабоченно.
— Наверное, решили, что ты опасен. Если бы просто боль@
ной, ни за что бы не положили. Куда именно ты направлялся,
брат? — Он стоял, по@прежнему сцепив руки за спиной.
— В Джорджию, сэр. Если сумею добраться.
— Да уж. Путь неблизкий. А монеты у мистера Мани
есть? — Локк улыбнулся собственной шутке.
— Были, когда меня забрали, — ответил Фрэнк. Теперь в
кармане брюк была только медаль. И он не мог вспомнить,

[ 9 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

сколько дала ему Лили. Помнил только опущенные углы губ и
непрощающий взгляд.
— А теперь их нет, так? — Локк прищурился. — Полиция
тебя ищет?
— Нет. Нет, сэр. Они просто забрали меня и отвезли в отде@
ление для сумасшедших. — Он сложил ладони лодочкой перед
ртом и подышал на них. — Вряд ли меня в чем@то обвиняли.
— А если и обвинили, ты бы этого не знал.
Джин Локк вернулась с тазом холодной воды.
— Сынок, опусти сюда ноги. Она холодная, но быстро со@
гревать их тебе не надо.
Фрэнк со вздохом погрузил ноги в воду.
— Спасибо.
— За что они его забрали? Полиция@то. — Джин адресова@
ла вопрос мужу; он пожал плечами.
За что, действительно. Кроме рева бомбардировщика В@
29, что именно с ним происходило, не понравившееся поли@
ции, стерлось полностью. Он себе не мог этого объяснить,
не то что добрым хозяевам, пустившим его в дом. Дрался?
Писал на тротуар? Обругал прохожих или школьников? Бил@
ся головой о стену или прятался в кустах на чужом дворе?
— Что@то я, наверное, натворил, — сказал он. — Что@нибудь
такое. — Он совсем не помнил. Бросился на землю из@за гром@
кого выхлопа. Или затеял драку с незнакомым, или заплакал
перед деревьями, прося прощения за то, чего не совершал?
Помнил он только, как Лили захлопнула за ним дверь, и тогда,
несмотря на важность его поездки, тревога сделалась нестер@
пимой. Он выпил несколько рюмок, чтобы подкрепиться пе@
ред дальней дорогой. Когда вышел из бара, тревога его поки@
нула, но и ясное сознание тоже. Вернулась беспричинная
ярость и отвращение к себе, в котором виноват был кто@то
другой. И воспоминания, созревшие в Форт@Лоутоне, откуда
сразу после увольнения началось его бродяжничество. Сойдя
на берег, он хотел послать домой телеграмму, поскольку ни у
кого в Лотусе телефонов не было. Но заодно с телефонистка@
ми забастовали и телеграфисты. На двухцентовой открытке
он написал: “Я вернулся целый. Скоро увидимся”. “Скоро” так
и не наступило, потому что он не хотел возвращаться без зем@
ляков. Чересчур живой — как он покажется родне Майка или
Стаффа? Его свободно дышащее, неповрежденное тело будет
для них оскорблением. И что бы ни наплел им про геройскую
смерть друзей, они будут негодовать — и правильно. Кроме то@
го, он ненавидел Лотус. Его суровое население, его тесный
мирок и особенно его безразличие к будущему можно было
терпеть, только когда с ним там были друзья.

[ 10 ]
ИЛ 8/2014

— Давно ты вернулся? — Священник все еще стоял. Лицо у
него смягчилось.
Фрэнк поднял голову.
— С год назад.
Локк почесал подбородок и хотел заговорить, но верну@
лась Джин с тарелкой крекеров и чашкой.
— Тут горячая вода с солью, — сказала она. — Выпей, толь@
ко потихоньку. Я принесу тебе одеяло.
Фрэнк сделал два глоточка, а потом залпом выпил осталь@
ное. Джин принесла еще и сказала:
— Ты макай крекеры в воду, сынок. Легче пройдут.
— Джин, — сказал Локк, — пойди посмотри, что у нас есть
в бедном ящике.
— Ему ведь и туфли нужны, Джон.
Лишних не нашлось, и ему положили рядом с диваном че@
тыре пары носков и драные галоши.
— Поспи, брат. У тебя тяжелая дорога впереди, и я имею в
виду не только Джорджию.
Фрэнк уснул на полиэтиленовом чехле под шерстяным
одеялом, и сон его был усыпан частями тел. Проснулся он под
воинственным солнечным светом, в запахе поджаренного хле@
ба. Долго, дольше положенного, он соображал, где находится.
Остаток от двухдневных больничных уколов уходил, но мед@
ленно. Неважно где, он был благодарен ослепительному солн@
цу за то, что не причиняло боли голове. Он сел, увидел носки,
аккуратно лежавшие на ковре, как отломанные ноги. Потом
услышал тихие голоса в другой комнате. Он глядел на носки, и
память возвращала недавнее прошлое: побег из больницы,
снег под ногами и, наконец, священник Локк и его жена. Так
что, когда Локк вошел и спросил, приятно ли было три часика
поспать, он был уже в реальном мире.
— Хорошо. Прекрасно себя чувствую.
Локк проводил его в ванную комнату и положил на край
умывальника бритвенные принадлежности и щетку для во@
лос. Побрившись и умывшись, он обыскал карманы брюк,
проверить, не забыто ли там чего санитарами — может, чет@
верть доллара или десять центов, — но оставили они только
его боевой значок пехотинца. Деньги, которые дала Лили,
конечно, исчезли. Фрэнк сел за эмалированный стол и позав@
тракал овсяной кашей и тостом с маслом. Посередине стола
лежали восемь долларовых бумажек и горстка монет. Как
банк в покере, но добытые гораздо большим трудом: десяти@
центовые из маленьких кошелечков, пятицентовые, неохот@
но отданные детьми, имевшими на них другие сладкие пла@
ны; доллар представлял щедрость целой семьи.

1. В 1948 г. президент Трумэн своим указом отменил сегрегацию в вооружен
ных силах. Практически десегрегация была осуществлена через три года, во
время войны в Корее.

[ 11 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

— Семнадцать долларов, — сказал Локк. — Этого с излиш@
ком хватит на автобусный билет до Портленда, а потом до од@
ного места около Чикаго. До Джорджии на них, понятно, не
доедешь, но в Портленде тебе вот что надо сделать.
Он велел Фрэнку пойти к его преподобию Джесси Мей@
нарду, пастору баптистской церкви, а тот позвонит дальше и
скажет, как найти другого.
— Другого?
— Ты ведь далеко не первый. Интегрированная1 армия —
это интегрированное несчастье. Вы вместе идете на войну, а
приходите с войны, и с вами обращаются, как с собаками. По@
правлюсь. С собаками лучше обращаются.
Фрэнк смотрел на него и молчал. В армии с ним обраща@
лись не так плохо. Не их вина, что время от времени срывал@
ся с цепи. Наоборот, врачи, когда его увольняли, были внима@
тельны и добры, говорили, что сумасшествие сойдет с него со
временем. Они всё про это знали и уверяли его, что пройдет.
Только воздерживайся от алкоголя, сказали они. Он не воз@
держивался. Не мог, пока не повстречал Лили.
Локк оторвал от конверта клапан с адресом Мейнарда и
сказал, что у Мейнарда большой приход и он может щедрее
помочь, чем здешняя малочисленная паства.
Джин сложила ему в магазинный пакет шесть сэндвичей —
какие с сыром, какие с копченой колбасой — и три апельсина.
Дала ему пакет и вязаную шапку. Фрэнк поблагодарил ее, на@
дел шапку, заглянул в пакет и спросил:
— Сколько времени туда ехать?
— Неважно, — сказал Локк. — Будешь рад каждому кусочку,
потому что тебя не посадят за столик ни на одной остановке.
Слушай меня: ты из Джорджии, ты служил в десегрегирован@
ной армии и, может, думаешь, что на Севере не так, как у вас
на Юге. Не думай так и на это не рассчитывай. Обычай так
же реален, как закон, и, может быть, так же опасен. Ну, по@
шли. Я тебя отвезу.
Фрэнк остановился в дверях, священник надел пальто и
взял ключи от машины.
— До свидания, миссис Локк. Большое вам спасибо.
— Счастливого пути, сынок, — ответила она и потрепала
его по плечу.
В окошке кассы Локк поменял монеты на купюры и купил
Фрэнку билет. Перед тем как встать в очередь к автобусу,

[ 12 ]
ИЛ 8/2014

Фрэнк заметил проезжавшую мимо полицейскую машину. Он
нагнулся, будто бы поправлял галоши. Когда опасность мино@
вала, он выпрямился, повернулся к священнику и протянул
ему руку. Они смотрели друг другу в глаза, ничего не говоря и
будто говорили: “С Богом”.
Пассажиров было мало, но Фрэнк послушно сел на заднее
сиденье, стараясь, чтобы метр девяносто сантиметров его те@
ла занимали как можно меньше места, и держа пакет с сэн@
двичами близко к себе. Когда солнце успешно осветило за@
стывшие деревья, не способные говорить без листвы,
пейзаж в снежном меху за окном стал еще грустнее. Одино@
кие дома придавали форму снегу, на детских тележках там и
сям возвышались сугробики. Только грузовички на дорожках
перед домами выглядели живыми. Он думал о том, какая мо@
жет идти жизнь в этих домах, и не мог вообразить ничего. И,
как часто бывало, когда он оставался один и трезвый, все рав@
но в каких обстоятельствах, ему виделся мальчик, запихиваю@
щий в себя свои внутренности — мальчик держал их в ладо@
нях, как хрустальный шар гадалки, лопнувший от дурных
вестей; или слышал мальчика, у которого только нижняя
часть лица была цела и рот звал маму. И он перешагивал че@
рез них, обходил их, чтобы остаться живым, чтобы его собст@
венное лицо не развалилось, чтобы его цветные кишки оста@
лись под тонким, ох, каким тонким покровом плоти. На
черно@белом фоне зимнего ландшафта взбухало кроваво@
красное. Они никогда не уходили, эти картины. Гасли толь@
ко, когда он был с Лили. Он не хотел признавать эту поездку
разрывом. Перерывом, он надеялся. Но трудно было забыть,
во что превратилось их житье: голос ее был зашнурован уста@
лой жестокостью, молчание жужжало разочарованностью.
Иногда лицо Лили преображалось в передок джипа: свирепо
сверкающие, неотступные глаза@фары и улыбка, как решетка
радиатора. Странно, до чего она изменилась. Когда Фрэнк
вспоминал, что он любил в ней — маленький животик, кожу
под коленями, ошеломительно красивое лицо, — казалось,
что ее перерисовали в виде карикатуры. Ведь не он только в
этом виноват, правда? Покурить разве не выходил из кварти@
ры? Не клал половину зарплаты ей на туалетный стол, чтобы
тратила, как хотела? Вежливо не поднимал сиденье туалета —
а она считала это за оскорбление? И хотя его удивляли и за@
бавляли ее женские принадлежности — висевшие на двери,
теснившиеся в шкафчиках, на умывальнике и везде, где толь@
ко можно было: спринцовки, насадки для клизмы, флаконы с
раствором для спринцевания, женский тоник, прокладки, де@
пиляторий, кремы для лица, грязевые маски, бигуди, лосьо@

[ 13 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

ны, дезодоранты, — он никогда их не трогал и не подвергал
сомнению. Да, случалось, он часами сидел в оцепенении и не
хотел разговаривать. Да, его все время выгоняли со случай@
ных работ, какие ему удавалось найти. И хотя, находясь ря@
дом с ней, иногда было трудно дышать, он совсем не был уве@
рен, что сможет жить без нее. Дело было не только в
постели, не в том, что он называл царством у нее между ног.
Когда он лежал, и на груди у него покоилась девичья тяжесть
ее руки, кошмары рассеивались, и он мог уснуть. Когда про@
сыпался с ней, первым желанием не был обжигающий глоток
виски. Самое главное, его не тянуло к другим женщинам —
все равно, заигрывали они откровенно или только красова@
лись перед ним для собственного удовольствия. Он не срав@
нивал их с Лили: он видел в них просто людей. Только при
ней картины гасли, прятались за завесой в его мозгу, бледне@
ли, но ждали своего часа и обвиняли. Почему ты не поспе@
шил? Если бы подошел раньше, то мог бы спасти его. Мог ута@
щить его за холм, как Майка. А сколько поубивал потом?
Женщин — они бежали и тащили детей. И одноногого стари@
ка на костылях — он ковылял по обочине, чтобы не задержи@
вать задних, более быстрых. Ты прострелил ему голову, пото@
му что думал отплатить за замерзшую мочу на брюках Майка,
за губы, звавшие маму. Отплатил? Получилось? И девочка.
Чем она заслужила то, что с ней сделали? Незаданные вопро@
сы размножались, как плесень в тенях фотографий, которые
он видел. До Лили. До того как увидел ее, когда она встала на
стул и потянулась к верхней полке буфета за банкой пекарно@
го порошка для его обеда. В тот первый раз. Ему надо было
встать и снять банку с полки. Но он не встал. Он не мог отвес@
ти взгляд от ее подколенных ямок. Когда она потянулась за
банкой, мягкая цветастая ткань ее бумажного платья припод@
нялась, открыв эту редко замечаемую, нежную — ох, какую
нежную полоску плоти. И почему@то заплакал, сам не мог по@
нять почему. Любовь, самая простая и обыкновенная, — нале@
тела и смяла его.
От Джесси Мейнарда в Портленде любви не было. По@
мощь — да. Но ледяное презрение. Его преподобие, видимо,
сострадал бедствующим, если они были пристойно одеты, —
но не молодым, здоровым двухметровым солдатам. Он пус@
тил Фрэнка на заднюю веранду перед дорожкой, где отдыхал
“олдсмобиль Рокет 98”, и с многозначительной улыбкой в ка@
честве извинения объяснил: “У меня дочери в доме”. Это был
оскорбительный налог на пальто, свитер и две десятидолла@
ровые бумажки просителю. Достаточно на дорогу до Чикаго
и, может быть, даже на полдороги до Джорджии. Хоть и вра@

[ 14 ]
ИЛ 8/2014

ждебно, Мейнард снабдил его полезной информацией на
прощание. Из путеводителя он выписал кое@какие адреса и
названия гостиниц и пансионов, откуда Фрэнка не прогонят.
Фрэнк положил список в карман пальто, выданного Мей@
нардом, а деньги незаметно для него засунул в носки. Пока он
шел к вокзалу, боязнь учинить что@нибудь дикое, подозри@
тельное, разрушительное и противозаконное понемногу ос@
лабевала. Кроме того, иногда он мог предугадать приступ.
Впервые это произошло, когда он сел в автобус около Форт@
Лоутона со всеми увольнительными документами. Он спо@
койно сидел рядом с ярко одетой женщиной. На ней была
цветастая юбка, собравшая все краски радуги, и огненно@
красная блузка. На глазах у Фрэнка цветы на подоле стали
чернеть, а блузка бледнела, пока не сделалась белой, как мо@
локо. А потом все люди и всё вокруг. За окном — деревья, не@
бо, мальчик на самокате, трава, заборы. Все цвета исчезли, и
мир превратился в черно@белый киноэкран. Он не закричал
тогда — решил, что@то случилось со зрением. Плохое, но по@
правимое. Еще подумал: не так ли видят мир собаки, кошки и
волки. Или на него напала цветовая слепота? На следующей
остановке он вышел из автобуса и пошел к заправочной стан@
ции “Шеврон”. Над “В” в середине названия вздымалось чер@
ное пламя. Он хотел зайти в туалет по малой нужде и посмот@
реть в зеркале, не воспалены ли у него глаза, но надпись на
двери остановила его. Он облегчился в кустах позади стан@
ции, раздосадованный и немного испуганный бесцветным
ландшафтом. Автобус уже готов был тронуться, но подождал
его. Он вышел на последней остановке — на автобусной стан@
ции того самого города, где сошел с корабля навстречу
школьницам, встречавшим песнями утомленных войной сол@
дат. На улице перед автобусной станцией солнце ударило его
по глазам. Злой свет погнал его искать тени, и там, под ду@
бом, трава стала зеленой. Он понял, что не закричит, ничего
не разобьет, не набросится на людей. Это пришло позже, не@
зависимо от палитры мира, — взрывом стыда и ярости. Те@
перь, когда исчезновение цвета предупреждало его, у него
было время убежать и спрятаться. И теперь всякий раз, когда
краски начинали бледнеть, он уже не пугался и знал, что цве@
товой слепоты у него нет и жуткие картины тоже могут рас@
таять. Уверенность вернулась, и он мог выдержать полтора
суток в чикагском поезде без инцидентов.
По знаку проводника он вошел в пассажирский вагон,
отодвинул зеленую разделительную занавеску и сел у окна.
Покачивание вагона и гудение рельсов убаюкали его, и он за@
снул на редкость крепко, так что проспал начало скандала и

1. Ассоциация молодых христиан.

[ 15 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

застал только конец. Проснулся он под плач молодой женщи@
ны, которую утешали официанты в белых пиджаках. Один
подложил ей подушку под голову, другой дал стопку полотня@
ных салфеток, вытирать слезы и кровь из носа. Рядом с ней,
глядя в сторону, сидел безмолвный возмущенный муж — мас@
ка стыда и его неразлучника, оцепенелого гнева.
Когда официант проходил мимо, Фрэнк тронул его за ру@
ку и спросил:
— Что случилось? — Он показал на мужа и жену.
— А ты не видел?
— Нет. Что?
— Тот вот — муж. Он вышел в Элко, купить кофе или еще
чего@то. — Официант показал большим пальцем за спину. —
Хозяин или посетители выставили его. Ногой под зад. Пова@
лили, попинали еще, а когда жена пришла на помощь, ей за@
светили камнем в лицо. Мы увели их в вагон, но те продолжа@
ли орать, пока мы не отъехали. Смотри, — сказал он. —
Видишь? — Он показал на яичные желтки, уже не стекавшие
по окну, а прилипшие, как мокрота.
— Кто@нибудь сообщил проводнику? — спросил Фрэнк.
— Ты спятил?
— Наверное. Слушай, ты знаешь в Чикаго, где можно по@
есть и переночевать? У меня тут список. Что@нибудь знаешь
про эти места?
Официант снял очки, снова надел и пробежал список свя@
щенника Мейнарда. Поджал губы.
— Кушать иди в закусочную Букера. Она рядом с вокзалом.
А заночевать всегда лучше в АМХ1. Это на Уобаш@стрит. А в
гостиницах и этих домах туристов тебе дорого встанет, да
могут и не пустить в драных галошах.
— Спасибо, — сказал Фрэнк. — Приятно слышать, что они
такие разборчивые.
Официант засмеялся.
— Выпить хочешь? У меня там есть “Джонни Уокер”. — На
карточке у официанта было написано: “К. ТЕЙЛОР”.
— Да. Ох, да.
При упоминании виски вкусовые бугорки Фрэнка, безраз@
личные к сэндвичам с сыром и апельсинам, оживились. Один
глоточек. Только упорядочить и смягчить мир. Не больше.
Ожидание показалось долгим, и Фрэнк уже решил, что
Тейлор забыл о нем, но тут он появился с кофейной чашкой,

[ 16 ]
ИЛ 8/2014

блюдцем и салфеткой. На дне толстой белой чашки призыв@
но подрагивало виски.
— Угощайся, — сказал Тейлор и ушел, покачиваясь вместе
с вагоном.
Побитая чета перешептывалась, женщина — тихо, умо@
ляюще, он — настойчиво. Дома он ее поколотит, думал
Фрэнк. А как иначе? Одно дело, когда тебя прилюдно унизи@
ли. Мужчина может это пережить. Невыносимо, когда это
было при женщине, при твоей жене, и она это не только ви@
дела, но и бросилась на выручку — его выручать! Сам он не
мог защититься и ее не смог защитить, чему доказательст@
вом — камень в лицо. Она поплатится за свой сломанный нос.
И не раз поплатится.
После виски он задремал, прислонясь затылком к окон@
ной раме, и проснулся оттого, что кто@то сел рядом. В вагоне
были еще свободные места. Он повернулся и скорее весело,
чем удивленно оглядел соседа — маленького мужчину в широ@
кополой шляпе. Тот был в голубом костюме: длинный пид@
жак и широкие, суженные внизу брюки. На ногах — белые
туфли с неестественно узкими мысками. Человек смотрел
прямо перед собой и не обращал на него внимания. Фрэнк
прислонился к окну, чтобы спать дальше. Стиляга сразу же
встал и исчез в проходе. На кожаном сиденье от него даже
вмятины не осталось.
За окном проплывал холодный, плохо отмытый пейзаж;
Фрэнк пробовал украсить его, мысленно набрасывая гигант@
ские фиолетовые мазки и золотые кресты на холмах, поли@
вая желтым и зеленью голые пашни. Он часами раскрашивал
пейзаж Запада, иногда безуспешно, и это возбуждало его, но,
выйдя из вагона, был уже более или менее спокоен. Однако
вокзальный шум так бил по нервам, что он потянулся за пис@
толетом. Пистолета, конечно, не было, поэтому он присло@
нился к стальной опоре и подождал, когда утихнет паника.
Часом позже он подгребал тушеную фасоль и намазывал
маслом кукурузный хлеб. Тейлор, официант, не обманул. У
Букера не только еда оказалась хорошей и дешевой, но и об@
щество — обедавшие, прислуга за стойкой, официантки и
громогласный спорщик повар — было приветливо и весело.
Рабочие и бездельники, матери и уличные женщины, все ели
и пили непринужденно, по@семейному, словно у себя на кух@
не. Атмосфера открытости и дружелюбия позволила Фрэнку
свободно разговориться с человеком на соседнем табурете.
Тот первым назвался.
— Уотсон. Билли Уотсон. — Он протянул руку.
— Фрэнк Мани.

[ 17 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

— Ты из каких краев, Фрэнк?
— А@а, брат. Корея, Кентукки, Сан@Диего, Сиэтл, Джорд@
жия. Что ни назови — я оттуда.
— Теперь отсюда хочешь быть?
— Нет. Еду домой, в Джорджию.
— Джорджия! — крикнула официантка. — У меня родня в
Мейконе. Хорошего вспомнить нечего. Мы полгода прята@
лись в брошенном доме.
— От кого прятались? От белых балахонов?
— Нет. От хозяина.
— Одно и то же.
— Почему от него?
— Ты спрашиваешь. Тридцать восьмой год был.
С обеих сторон стойки раздавался понимающий смех,
громкий. Начали соревноваться в рассказах о своей нищей
жизни в тридцатых годах.
Мы с братом месяц спали в товарном вагоне.
Куда он ехал?
Ехал. А куда, не знали.
А в курятнике спал таком, что куры заходить брезговали?
Да это что. Мы в ледяном доме жили.
Где был лед?
Мы его ели.
Да иди ты.
Я на стольких полах спал, что, когда увидел в первый раз
кровать, подумал, это гроб.
Одуванчики ел когда?
В супе. Вкусные.
Свиные кишки. Нынче их как@то кудряво называют, а мяс@
ники их выкидывали или нам давали.
И ноги тоже. Шеи. Всю требуху.
Хорош. Вы мне бизнес портите.
Когда похвальбы и смех затихли, Фрэнк вынул список
Мейнарда.
— Знаешь какие@нибудь эти места? Мне сказали, лучше все@
го у Молодых христиан.
Билли просмотрел адреса и нахмурился.
— Плюнь, — сказал он. — Пошли ко мне домой. Переночу@
ешь. С семьей моей познакомлю. Все равно тебе сегодня не
уехать.
— Это верно, — сказал Фрэнк.
— Завтра вовремя доставлю тебя на станцию. Ты на авто@
бусе поедешь или поездом? На автобусе дешевле.
— Поездом, Билли. Пока там есть проводники, я теперь
только на поездах.

[ 18 ]
ИЛ 8/2014

— Они хорошо зарабатывают. Четыре@пять сотен в месяц.
Да чаевые.
До дома Билли они шли пешком.
— Утром купим тебе приличные туфли, — сказал Билли. —
А может, и в “Гудвилл” заглянем, а?
Фрэнк рассмеялся. Он успел забыть, какой у него обтре@
панный вид. Чикаго под надменным сумеречным небом, про@
дуваемый бодрящим ветром, был полон нарядных пешехо@
дов, шагавших важно и стремительно, словно кто@то ждал их
в назначенное время впереди на тротуарах, более широких,
чем любая дорога в Лотусе. Когда остался позади центр и они
дошли до района, где жил Билли, наступил вечер.
— Познакомься с моей женой Арлин. А это наш маленький
Томас.
Арлин показалась Фрэнку красавицей, хоть сейчас на сце@
ну. У нее была высокая прическа, высокий гладкий лоб и жгу@
чие карие глаза.
— Ужинать будете? — спросила она.
— Нет, — сказал Билли. — Мы уже ели.
— Хорошо.
Арлин работала на металлургическом заводе и собиралась
в ночную смену. Она поцеловала в макушку Тома, читавшего
книгу за кухонным столом.
Билли и Фрэнк сели за журнальный столик и переставили
безделушки, чтобы сыграть в карты и поговорить за пивом.
— Ты где работаешь? — спросил Фрэнк.
— На сталелитейном. Но сейчас бастуем, так что станов@
люсь в очередь перед агентством и беру любую поденную ра@
боту.
Перед этим, когда Билли представил Фрэнку сына, маль@
чик подал ему левую руку. Фрэнк заметил, что правая у него
висит. Сейчас, тасуя колоду, он спросил, что у сына с рукой.
Билли прицелился из воображаемого ружья.
— Полицейский проезжал. А у него был пистолет с писто@
нами. Восемь лет, бегал по тротуару туда@сюда и целился. Ка@
кой@то новичок неотесанный — думал, что его недооценива@
ют братья@полицейские.
— Нельзя же так просто стрелять в ребенка.
— Полицейские могут стрелять, в кого хотят. Это бандит@
ский город. Арлин немного разбушевалась в приемном по@
кое. Ее два раза вышвыривали. Но нет худа без добра. Из@за
руки он не болтался на улице, а сидел в классе. Он математи@
ческий гений. Выигрывает все конкурсы. Стипендии прямо
сыпятся.
— Выходит, полицейский оказал ему услугу.

[ 19 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

— Нет. Нет@нет@нет. Иисус вмешался. Он сказал: “Постой,
господин полицейский. Не причиняй вреда малым сим. Кто
причиняет зло малым сим, нарушает покой моей души”.
Чудесно, подумал Фрэнк. Библейские штуки действуют
всегда и везде, кроме зоны огня. “Господи, Господи!” Так
Майк говорил. И Стафф кричал. “Господи, Боже, мне крыш@
ка, Фрэнк, Господи, помоги мне”.
Математический гений был готов уступить свою кровать
новому другу отца и спать на диване. Фрэнк подошел к нему в
спальне и сказал:
— Спасибо, друг.
— Меня зовут Томас, — сказал мальчик.
— А, ясно, Томас. Я слышал, ты силен в математике.
— Я во всем силен.
— Например?
— В основах гражданства и права, в географии, англий@
ском... — Голос его затих, словно он мог еще долго называть
предметы, в которых силен.
— Ты далеко пойдешь.
— И высоко.
Фрэнка рассмешило нахальство одиннадцатилетнего
мальчишки.
— А каким спортом занимаешься? — спросил он, решив,
что не помешало бы мальца немножко осадить.
Томас посмотрел на него так холодно, что он смутился.
— Я в том смысле...
— Я понял в каком, — сказал Томас и, чтобы не остаться в
долгу, оглядев Фрэнка с головы до ног, сказал:
— Пить вам не надо.
— Ты прав.
Наступило короткое молчание; Томас положил на подуш@
ку сложенное одеяло и прижал их к боку поврежденной ру@
кой. В дверях спальни он обернулся.
— Вы были на войне?
— Был.
— Убили кого@нибудь?
— Пришлось.
— Приятно было?
— Нет. Очень неприятно.
— Это хорошо. Что было неприятно. Я рад.
— Почему?
— Это значит, вы не врун.
— Ты смотришь в самую точку, Томас. Кем ты хочешь
быть, когда вырастешь?
Томас повернул ручку левой рукой и открыл дверь.

— Мужчиной, — сказал он и вышел.

[ 20 ]
ИЛ 8/2014

Сидя в темноте, очерченной краями занавески, освещенны@
ми луной, Фрэнк надеялся, что нестойкая трезвость, кото@
рую ему удавалось соблюдать после расставания с Лили, не
ввергнет его в прежние сновидения. Но кобыла всегда появ@
лялась по ночам и никогда не била копытами в дневное вре@
мя. Капелька виски в поезде и два пива через несколько ча@
сов — он ограничивал себя без усилий. Сон пришел довольно
скоро, и только одно видение: ноги с пальцами как на руках —
или руки с пальцами ног? Потом несколько часов без снови@
дений, и разбудил его щелчок как бы затвора, только без па@
трона. Фрэнк сел. Никакого движения рядом. Потом он уви@
дел очертания маленького мужчины, того, с поезда — его
широкополую шляпу в световой рамке окна нельзя было ни с
чем спутать. Фрэнк включил лампу на тумбочке. Она освети@
ла того же мужчину в голубом костюме.
— Эй! Ты кто, черт возьми? Чего тебе надо? — Фрэнк встал
с кровати и двинулся к нему. Через три шага человек исчез.
Фрэнк вернулся на кровать и подумал, что этот сон наяву
не так уж плох по сравнению с остальными. Ни собак, ни
птиц, доедающих останки его товарищей, — та галлюцина@
ция случилась у него однажды, когда он сидел на скамье пе@
ред розарием в городском парке. А эта была даже комичной.
Он слышал о таких костюмах, но никогда не видел в таком че@
ловека. Если они признак мужественности, то он предпочел
бы набедренную повязку и какую@нибудь белую краску, искус@
но нанесенную на щеки и лоб. С копьем в руке, конечно. Но
стиляги избрали другой наряд: широкоплечий пиджак, ши@
рокополую шляпу, цепочку для часов, мешковатые брюки с
поясом под грудью и узкими низами с манжетами. Такого
модного фасада достаточно, чтобы заинтересовать полицей@
ских на обоих берегах страны.
Черт! Не хватало еще нового привидения в попутчики.
Разве что это какой@то знак ему. Может, о сестре? В письме
сказано: “Умрет”. Значит, жива, но больна, очень больна, и
ясно, что помочь ей некому. Если Сара, написавшая письмо,
не могла помочь, и начальник сестры не мог, значит, она по@
гибает далеко от дома. Родители умерли, она от легких, он
после удара. Дед с бабкой не в счет, Салем и Ленора. Оба
ехать не в состоянии, даже если бы захотели. Может, поэто@
му не расколола ему голову отлитая русскими пуля, когда дру@
зья погибли. Может, ему сохранили жизнь ради Си, и это
справедливо, потому что он всю жизнь о ней заботился, бес@
корыстно, без всякой эмоциональной выгоды. Заботился, ко@

Арлин еще спала, и Билли сам приготовил завтрак для троих.
— Когда у нее кончается смена?
Билли вылил блинное тесто в горячую сковородку.
— У нее с одиннадцати до семи. Скоро встанет, но до вече!
ра ее не увижу.
— Как так? — удивился Фрэнк. Правила и порядки в нор!
мальных семьях завораживали его, но до зависти это не дохо!
дило.
— Когда отведу Томаса в школу, очередь в агентство займу
поздно, потому что мы с тобой сходим в магазин. К тому вре!
мени все хорошие поденные работы будут розданы. Посмот!
рю, что мне останется. Но сперва в магазин. Ты выглядишь
как...
— Только не говори.
В этом и не было надобности. Продавщица в магазине
“Гудвилл” тоже не сочла это нужным. Она подвела их к столу
со сложенной одеждой и кивнула в сторону вешалок с пиджа!
ками и пальто. Выбрали быстро. Все вещи были чистые, вы!
глаженные и развешены по размерам. Даже запахи прежних
владельцев слабо чувствовались. В магазине была раздевалка,
где бродяга или достойный семейный человек мог переме!
нить одежду и выбросить в урну старую. Прилично одев!
шись, Фрэнк ощутил прилив гордости; он достал из армей!
ских брюк боевой значок пехотинца и приколол к
нагрудному карману.
— Так, — сказал Билли. — Теперь какую!нибудь взрослую
обувь. К Тому Макану или хочешь к Флорсхайму?
— Ни то ни другое. Танцевать не собираюсь. Рабочие бо!
тинки.
— Понял. Денег у тебя хватит?
— Да.
Полицейские, видно, подумали так же, но во время выбо!
рочного обыска только похлопали его по карманам, а в рабо!

[ 21 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

гда она еще ходить не умела. Первым ее словом было “Фенк”.
Два ее детских зуба спрятаны в спичечном коробке на кухне
вместе с его счастливыми шариками и сломанными часами,
которые они нашли на берегу реки. Ни одного синяка и цара!
пины у Си не оставалось без его внимания. Только одного он
не мог — прогнать печаль или же страх из ее глаз, когда он за!
писался в армию. Он пробовал объяснить ей, что это единст!
венный выход. Лотус душит, убивает его и двух его лучших
друзей. Они договорились. Фрэнк убеждал себя, что Си не
пропадет.
И вот пропадает.

[ 22 ]
ИЛ 8/2014

чие ботинки не полезли. У других двоих, стоявших лицом к
стене, они конфисковали выкидной нож у одного и долларо@
вую бумажку у другого. Все четверо положили руки на капот
машины, стоявшей у бордюра. Молодой полицейский заме@
тил боевой значок у Фрэнка.
— Корея?
— Да, сэр.
— Слушай, Дик. Они ветераны.
— Да?
— Да. Смотри. — Он показал на значок Фрэнка.
— Проходите. Проваливай, друг.
Инцидент с полицией не заслуживал разговора, поэтому
Фрэнк и Билли шли молча. Потом остановились перед улич@
ным торговцем, чтобы купить бумажник.
— Ты теперь в костюме. Не можешь каждый раз лезть в бо@
тинок, как мальчишка, чтобы купить жвачку. — Билли стук@
нул Фрэнка в плечо.
— Сколько? — Билли осматривал выложенные бумажники.
— Двадцать пять.
— Что? Батон пятнадцать центов стоит.
— Ну? — Торговец смотрел на покупателя. — Бумажники
дольше живут. Берешь или нет?
После покупки Билли проводил Фрэнка до самой закусоч@
ной Букера. Там они прислонились к толстому оконному
стеклу, пожали руки, пообещали навестить друг друга и рас@
стались.
Фрэнк выпил кофе, пофлиртовал с официанткой из Мей@
кона, а потом пора было на поезд, который повезет его на
юг, к Си и неизвестно к чему еще.

3
Когда мы уходили из округа Бандера в Техасе, мама была беременна.
У трех или четырех семей была машина или пикап, и они погрузи1
ли все, что могли. Но, помнишь, землю, урожай и скот погрузить ни1
кто не мог. Кто1нибудь будет кормить свиней или пускай одичают?
А участок позади амбара. Его перепахать надо перед дождями.
Большинство семей, как и мы, прошли много километров, пока мис1
тер Гардинер не вернулся и не подобрал кое1кого из нас, после того
как высадил своих на границе штата. Чтобы влезть в его машину,
нам пришлось бросить тачку, полную вещей, — променять добро на
скорость. Мама плакала, но ребенок у нее в животе был важнее ка1
стрюль, банок для консервирования и постелей. Она взяла только
корзину с одеждой и держала ее на коленях. Папа вез несколько ин1
струментов в мешке и вожжи от Стеллы, нашей лошади, которую

мы больше никогда не увидим. Когда мистер Гардинер довез нас до1
куда смог, мы прошли еще. Подметка моей туфли хлопала, и папа
подвязал ее шнурком от своего башмака. Два раза возчики подвози1
ли нас на телегах. Говорили об усталости. Говорили о голоде. Я ел
дрянь в тюрьме, в Корее, в госпиталях, за столом, из мусорных ба1
ков. Но ничто не сравнится с остатками из кладовок. Напиши об
этом. Почему не написать? Я помню, как стоял в очереди перед цер1
ковью Спасителя в ожидании жестяной тарелки с черствым сы1
ром, уже подернувшимся зеленью, и маринованными свиными нож1
ками — уксус с них капал на затхлые сухари.
Там женщина впереди объясняла волонтеру, как пишется и про1
износится ее имя, и мама ее услышала. Мама сказала, что это са1
мые сладостные звуки, а имя — как музыка посреди споров в серди1
той толпе. Через несколько недель, когда у нее родился ребенок в
подвале церкви его преподобия Бейли и оказался девочкой, мама на1
звала ее Исидрой и всегда произносила все три слога. Конечно, де1
вять дней выждала, прежде чем дать имя, чтоб смерть не замети1
ла новой жизни и не съела ее. Все, кроме мамы, зовут ее Си. Мне
всегда нравилось, как она думала о своем имени, дорожила им. А у са1
мого меня никаких таких воспоминаний. Меня назвали Фрэнком,
как отцова брата. Отца зовут Лютер, а мама — Ида. Фамилия у
нас сумасшедшая — Мани, то есть деньги. А их у нас не было.
Ты не знаешь, что такое жара, если не переходил границу летом
из Техаса в Луизиану. Слов не найдешь, чтобы ее описать.
Деревья сдаются. Черепахи жарятся в своем панцире. Опиши
это, если сумеешь.

[ 23 ]
ИЛ 8/2014

Для девочки мало что есть хуже, чем злая бабка. Маме поло@
жено шлепать тебя и командовать, чтобы знала, что хорошо,
что плохо, когда растешь. Бабушки, даже если они были стро@
ги со своими детьми, внуков балуют и всё им прощают. Вер@
но ведь?
Си встала в цинковой ванночке и сделала несколько мок@
рых шагов к раковине. Она налила ведро холодной воды из
крана, добавила в теплую ванну и снова села. Ей хотелось по@
быть в прохладной воде, пока хиреющий предвечерний свет
подгоняет чехарду в ее мыслях. Сожаления, оправдания, пра@
ведные доводы, ложные воспоминания и планы на будущее
то мешались в кучу, то выстраивались, как солдаты. Ну, на@
верное, такими и должны быть бабушки, думала она, но для
маленькой Исидры это было совсем не так. Потому что мама
и папа работали с рассвета до темноты, они не знали, что
мисс Ленора льет воду вместо молока в пшеничную соломку

Тони Моррисон. Домой

4

[ 24 ]
ИЛ 8/2014

на завтрак Си и ее брату. И врать им никто не велел, что крас@
ные полосы у них на ногах — от игр у ручья, от колючек еже@
вики и черники. Даже их дедушка Салем молчал. Фрэнк ска@
зал: он боится, что мисс Ленора бросит его, как прежние две
жены. Для старика, которого уже не возьмут на работу, Лено@
ра, получившая пятьсот долларов страховки за покойного
первого мужа, была удачным уловом. Вдобавок у нее был
“форд” и собственный дом. Салем Мани настолько ценил ее,
что ни звука не произносил, когда солонину делили на них
двоих, а детям доставалось только понюхать. Им и так сдела@
ли большое одолжение, пустив к себе бездомных родствен@
ников, когда их выгнали из Техаса. То, что Си родилась в до@
роге, Ленора сочла очень дурным знаком для ее будущего.
Порядочные женщины, сказала она, рожают дома, в посте@
ли, под присмотром знающих христианских женщин. И хотя
только уличные женщины, проститутки, идут рожать в боль@
ницу, у них с младенцем, по крайней мере, есть крыша над го@
ловой. А на улице родиться — или в канаве, как она обычно
говорила, — прелюдия к негодной, грешной жизни.
Дом Леноры был достаточно просторен для двоих, пус@
кай, троих, но не для бабки с дедом и папы с мамой, дяди
Фрэнка и двоих детей, причем одна была младенцем и вопи@
ла. С годами переносить тесноту становилось все труднее, и
Ленора, считавшая, что она выше всех в Лотусе, сосредото@
чила свое недовольство на девочке, рожденной “на улице”.
Стоило девочке войти, она хмурилась, стоило уронить лож@
ку, споткнуться о порожек, у нее опускались углы рта, и то же
самое, если расплеталась косичка. Ни одной оплошности не
прощала девочке неродная бабушка, и всякий раз слышалось
за спиной ее ворчание: “недаром в канаве родилась”. Все эти
годы Си спала с родителями на полу, на тонком тюфячке, не@
многим мягче половиц под ним. Дядя Фрэнк — на двух состав@
ленных стульях, а молодой Фрэнк — на задней веранде, на на@
клонной доске качелей, даже в дождь. Родители, Ида и
Лютер, работали каждый на двух работах — Ида днем собира@
ла хлопок или обрабатывала какие@нибудь другие посевы, а
вечером на лесопилке подметала хибарки лесорубов. Лютер
и Фрэнк работали в поле у двух плантаторов из соседнего
Джеффри и были рады работе, от которой отказались дру@
гие. Большинство молодых ушли на войну, а когда она кончи@
лась, не вернулись снова работать на хлопке, арахисе и на ле@
соповале. Дядя Фрэнк тоже ушел на войну. Он попал на флот,
коком, и был рад, потому что не надо иметь дело со взрывча@
тыми веществами. Но его корабль все равно утонул, и мисс
Ленора повесила в окне золотую звезду, словно это она, а не

[ 25 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

кто@то из прежних жен Салема была почтенной матерью@пат@
риоткой, потерявшей сына. От работы на лесном складе Ида
заболела астмой и умерла, но работа ее была не напрасной:
после трех лет у Леноры они смогли снять дом у старика Ше@
перда, который каждую субботу утром приезжал за арендной
платой.
Си помнила, какое облегчение и гордость испытывали
они, оттого что у них собственный сад и собственные несуш@
ки. Семье этого было достаточно, чтобы чувствовать себя
здесь как дома, и соседи могли наконец предложить им друж@
бу вместо жалости. Все они, кроме Леноры, были суровы, но
отзывчивы. Если у кого@то был излишек перцев или капусты,
они настаивали, чтобы Ида взяла. Была окра, свежая рыба из
речки, лишние три ведра кукурузы и всякое разное — не про@
падать же продуктам. Они охотно делились с чужими. Гото@
вы были приютить пришлого, даже — и особенно — если он
скрывался от полиции. Вроде того испуганного окровавлен@
ного мужчины: его вымыли, накормили и отвезли дальше на
муле. Приятно было иметь свой дом, и чтобы мистер Хейвуд
вставлял их раз в месяц в список для покупки нужного в мага@
зине в Джеффри. Иногда он привозил детям книжки комик@
сов, жвачку, мятные подушечки бесплатно. В Джеффри были
тротуары, водопровод, магазины, почта, банк и школа. А Ло@
тус был на отшибе, без тротуаров, без водопровода — всего
полсотни домов да две церкви, и в одной богомольные при@
хожанки учили чтению и арифметике. Си думала, что было
бы лучше, если бы было больше книг, а не только басни Эзо@
па и Библия для детей — и намного, намного лучше, если бы
ей позволили посещать школу в Джеффри.
Поэтому, думала Си, она и сбежала с подонком. Не будь
она такой темной, выросшей в никчемном недогородишке,
где не было ничего, кроме работ по дому да церковной шко@
лы, она такой бы глупости не сделала. И под надзором, под
надзором, под надзором у всех взрослых, с восхода до заката,
и в подчинении не только у Леноры, но у каждого взрослого
в городе. Поди@ка сюда, девочка, тебя никто не учил шить?
Да, мэм. Тогда почему у тебя так подол висит? Да, мэм. То
есть нет, мэм. Ты что, помадой накрасилась? Нет, мэм. А чем
тогда? Вишни, мэм, то есть ежевика. Ягоды ела. Ври больше.
Вытри губы. Слезай с дерева, слышишь? Завяжи туфли, поло@
жи свою куклу тряпичную, возьми щетку, не сиди нога на но@
гу, ступай прополи сад, стой прямо, не смей огрызаться. Ко@
гда ей и другим девочкам исполнилось четырнадцать и они
стали поговаривать о мальчиках, Си была избавлена от вся@
ких приставаний из@за старшего брата, Фрэнка. Ребята зна@

[ 26 ]
ИЛ 8/2014

ли, что она не про них. Вот почему, когда Фрэнк и двое его
лучших друзей ушли в армию, она, как говорила Ленора,
польстилась на первого же, кто носил брюки вместо комби@
незона.
Звали его Принсипл, но он называл себя Принцем. Прие@
хал из Атланты в гости к тете, смазливый парень, блестящие
туфли на тонкой подошве. На девушек произвел впечатление
его городской выговор и то, что они сочли искушенностью и
богатым жизненным опытом. На Си — больше всех.
Теперь, поливая плечи водой, она в сотый раз удивлялась,
почему не спросила хотя бы у тети его, с какой стати понесло
его в эту глухомань, вместо того чтобы перезимовать в боль@
шом злом городе. Но она была беззащитна — ее будто носило
в пространстве, где обитал прежде брат. Вот что значит
иметь рядом с собой умного, твердого брата, который опека@
ет тебя и защищает, — у самой ум взрослеет медленнее, думала
она. Кроме того, Принц любил себя так беззаветно, что не@
возможно было усомниться в его убежденности. Так что если
он говорил, что она красивая, она ему верила. Если говорил,
что в четырнадцать лет она женщина, она ему верила. И если
он сказал, что она нужна ему как жена, то на это ответила Ле@
нора: “Не раньше, чем ты станешь законной”. Что значит “за@
конной”, непонятно. У Исидры даже не было свидетельства о
рождении, а до администрации округа — сто миль. Поэтому
позвали его преподобие Олсопа, он их благословил, вписал
их имена в громадную книгу, и они отправились домой к её
родителям. Фрэнк ушел в армию, поэтому спали на его крова@
ти, где и произошло большое дело, о котором предупреждали
люди, иногда посмеиваясь. Оказалось, не столько больно,
сколько скучно. Си думала, что потом будет лучше. “Лучше” —
оказалось просто больше, и притом что количество увеличи@
лось, приятным в этом была только краткость.
Такой работы, которую мог допустить до себя Принц, в
Лотусе и окрестностях не было, поэтому он увез жену в Ат@
ланту. Си предвкушала блестящую жизнь в большом городе,
и там, полюбовавшись несколько недель на то, как течет во@
да при одном повороте крана, на внутренность уборной без
мух, на уличные фонари, которые светят дольше солнца и
красивы, как светлячки, на то, как женщины в туфлях с высо@
кими каблуками и в роскошных шляпах по два, а то и по три
раза на дню рысят в церковь и обратно, и ошалев от красоты
платья, купленного для нее Принцем, она узнала, что Принц
женился на ней из@за машины.
Ленора купила подержанный универсал у Шеперда, домо@
владельца, и, поскольку Салем не умел водить, отдала свой

[ 27 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

старый “форд” Лютеру и Иде — с предупреждением, что они
вернут его, если сломается универсал. Несколько раз Лютер
давал Принцу “форд” для поездок на почту в Джеффри за
письмами от Фрэнка или к нему, оттуда или туда, где распола@
галась его часть, — сначала в Кентукки, потом в Корее. Одна@
жды, когда у Иды обострилась астма, он съездил в город за ле@
карством для горла. Принц получил доступ к машине, и это
всех устраивало: он смыл с неё вековую дорожную пыль, за@
менил свечи и масло и никогда не сажал в нее мальчишек, ко@
торые просили прокатиться. Поэтому Лютер легко согласил@
ся, чтобы молодые поехали на ней в Атланту, — они обещали
вернуть ее через несколько недель.
Не вернули.
Теперь она была совсем одна, сидела воскресным днем в
цинковой ванне, спасаясь от жары, которая считается еще
весенней в Джорджии, а Принц колесил по Калифорнии ли,
по Нью@Йорку, бог весть, нажимая тонкой подошвой на пе@
даль газа. Когда Принц предоставил ее самой себе, Си сняла
комнату подешевле на тихой улочке — комнату с кухонными
удобствами и оцинкованной ванной. С ней подружилась
Тельма, жившая в большой квартире наверху, и, соединяя
дружбу с грубоватыми наставлениями, пристроила судомой@
кой в мясном ресторанчике Бобби.
— Нет глупее дуры, чем деревенская дура. Ехала бы домой
к родственникам.
Без машины? — Господи, думала Си. Ленора уже грозила,
что велит ее арестовать. Когда умерла Ида, Си ехала хоро@
нить ее на машине. Бобби позволил повару отвезти ее. Хоть
и жалкие были похороны — самодельный сосновый гроб, ни@
каких цветов, только две веточки жимолости, сорванные
ею, — горше всего была брань и обвинения Леноры. Воровка,
дура, бесстыжая, шерифу надо было про тебя сказать. Си вер@
нулась в город и поклялась больше никогда не возвращаться.
Слово сдержала, даже когда папа через месяц умер от удара.
Исидра согласилась с Тельмой насчет своей глупости, но
больше всего на свете ей хотелось поговорить с братом. Она
писала ему про погоду и сплетни Лотуса. Околичности. Но зна@
ла, что, если бы могла увидеться с ним, рассказать ему, он не
смеялся бы над ней, не ругался, не осуждал бы. Он, как всегда,
защитил бы ее в тяжелой ситуации. Как в тот раз, когда он,
Майк, Стафф и еще ребята играли на поле в софтбол. Она си@
дела поблизости, прислонясь к ореху. Смотреть на игру ей бы@
ло скучно. Изредка она поглядывала на ребят, а занята была
сковыриванием вишнево@красного лака с ногтей, чтобы не уви@
дела Ленора и не отчитала сопливую за то, что бесстыдство

[ 28 ]
ИЛ 8/2014

свое всем показывает. Она услышала крики ребят: “Эй, ты куда?
Ты чего?” — подняла голову и увидела, что он уходит со своего
места. Он уходил медленно, с битой в руке, и скрылся за деревь@
ями. Пошел в обход, как потом выяснилось. Вдруг он оказался
позади ее дерева и два раза ударил битой между ног мужчину,
стоявшего у нее за спиной, — она его даже не заметила. Майк с
другими ребятами прибежали посмотреть на то, чего она не ви@
дела. Потом все убежали без оглядки — Фрэнк тащил ее за руку.
У нее были вопросы: “Что случилось? Кто он такой?” Ребята не
отвечали. Только ругались вполголоса. Через несколько часов
Фрэнк объяснил. Он не здешний, прятался за деревом, кино ей
показывал. Какое кино? — приставала Си, и, когда он объяснил,
какое, на нее напала дрожь. Фрэнк положил ей руку на макуш@
ку, а другую на затылок. Его пальцы, как бальзам, остановили
зябкую дрожь. Она всегда слушалась его советов: распознавала
ядовитые ягоды, кричала, попав в змеиное место, узнала меди@
цинскую пользу паутины. Его наставления были конкретными,
предостережения — ясными.
Но насчет крыс он ее не предупреждал.
Четыре деревенские ласточки собрались на лужайке за ок@
ном. Вежливо держась на равных расстояниях друг от друж@
ки, они искали и поклевывали что@то между стеблей сухой
травы. Потом, словно по команде, взлетели на пекан. Обер@
нувшись полотенцем, Си подошла к окну и подняла его до то@
го места, где была прорвана сетка. Тишина вползла ужом, по@
том загудела, тяжесть ее была ощутительней шума. Тишина
была такая же, как дома в Лотусе в конце дня и вечером, когда
они с братом думали, чем бы заняться или о чем поговорить.
Родители работали по шестнадцать часов, их почти не быва@
ло. И ребята придумывали приключения или обследовали ок@
рестности. Часто сидели у речки, прислонясь к магнолии, в
которую ударила молния, — вершина ее сгорела, и остались
только две громадные ветви, раскинутые как руки. Фрэнк, да@
же когда был с друзьями, Майком и Стаффом, позволял ей
таскаться с ними. Четверка была дружная, такой бы семье
быть. Она помнила, как неприветливо встречали ее с братом
в доме бабки — если только они не нужны были для каких@то
работ. С Салемом тоже было неинтересно — он обо всем мол@
чал, кроме еды. Единственным его увлечением, кроме еды,
была игра в карты или шахматы с другими стариками. А роди@
тели так изматывались за день работы, что ласка их была, как
бритва — острая, короткая и узкая. Ленора была злой ведь@
мой. Фрэнк и Си, как заброшенные Гензель и Гретель, взяв@
шись за руки, мыкались в молчании и пытались вообразить
свое будущее.

[ 29 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

Завернувшись в шершавое полотенце, Си стояла у окна, и
сердце у нее слабело. Если бы Фрэнк был здесь, он опять тро@
нул бы ее голову четырьмя пальцами или погладил затылок
большим. Не плачь, говорили пальцы, нахлестанные рубцы
исчезнут. Не плачь, мама сама не хотела, она устала просто.
Не плачь, девочка, не плачь, я же здесь, с тобой. Но его не
было ни здесь, ни поблизости. Он прислал домой фотогра@
фию: улыбающийся воин в форме, с винтовкой; он выглядел
так, как будто принадлежал чему@то другому, далекому, не по@
хожему на Джорджию. Через несколько месяцев после уволь@
нения он прислал двухцентовую открытку и сообщил, где жи@
вет. Си написала в ответ:
“Здравствуй брат как ты я живу хорошо. Сейчас нашла ра@
боту в ресторане, но ищу работу получше. Напиши когда смо@
жешь. Твоя любящая Твоя сестра”.
Сейчас она стояла одна, тело уже расставалось с прият@
ной прохладой ванны и начало потеть. Она вытерла полотен@
цем влагу под грудями и пот со лба. Потом подняла окно вы@
ше дыры в сетке. Ласточки вернулись, подул ветерок с
запахом шалфея, росшего на краю двора. Си смотрела и дума@
ла. Так вот о чем эти нежные грустные песни. “Когда я лиши@
лась любимого, я почти лишилась ума...” Только песни эти —
о погибшей любви. А то, что она чувствовала, было больше.
Она была сломлена. Не надломилась, а сломалась совсем, раз@
ломилась на части.
Остыв в конце концов, она сняла с вешалки платье, кото@
рое подарил ей Принц на второй день в Атланте — не по при@
чине щедрости, как выяснилось, а потому, что он стыдился
ее деревенской одежды. Он не мог взять ее на ужин или на ве@
черинку, познакомить со своей семьей в этом уродском пла@
тье — так он говорил. Но и купив ей новое, придумывал раз@
ные отговорки, почему они большую часть времени просто
колесят по городу, даже едят в “форде” и не встречаются ни
с его друзьями, ни с родными.
— Где твоя тетя? Не пора ее навестить?
— Не. Она меня не любит, и я ее не люблю.
— Но если бы не она, мы бы с тобой не встретились.
— Да. Верно.
Однако хотя никто платья не видел, прикосновение шел@
ковистой вискозы к телу по@прежнему было приятно — и буй@
ство голубых георгинов на белом фоне. Раньше она никогда
не видела платьев с цветами. Одевшись, она протащила ван@
ну через кухню к черному ходу и медленно, расчетливо поли@
ла из нее жухлую траву — полведра сюда, чуть больше туда, —
не боясь замочить ноги, но оберегая платье.

[ 30 ]
ИЛ 8/2014

Над миской черного винограда на кухонном столе летали
мошки. Си прогнала их, ополоснула ягоды и села есть. Она
обдумывала положение: завтра понедельник, у нее четыре
доллара; за квартиру отдать в конце недели вдвое больше. В
пятницу ей заплатят восемнадцать долларов — чуть больше
трех долларов за день. Получка восемнадцать долларов, ми@
нус восемь, остается четырнадцать долларов. На это ей надо
купить все, чтобы женщине прилично выглядеть, удержаться
на работе и продвинуться. Она надеялась перейти из судомо@
ек в поварихи для быстрых блюд или даже в официантки — у
них чаевые. Она уехала из Лотуса с пустыми руками, и Принц
оставил ее с пустыми руками, если не считать платья. Ей нуж@
но мыло, нижнее белье, зубная щетка, паста, дезодорант, еще
одно платье, туфли, чулки, гигиенические салфетки, и, мо@
жет, останется еще пятнадцать центов на кино, если взять
билет на балкон. Хорошо, что у Бобби можно два раза поесть
бесплатно. Решение: работать больше — или вторая работа,
или другая, получше.
Для этого ей надо было поговорить с Тельмой, верхней
соседкой. Си робко постучалась, открыла дверь и застала
подругу за мытьем посуды.
— Я тебя видела. Думаешь, если выливать грязную воду,
двор зазеленеет? — спросила Тельма.
— Вреда не будет.
— Будет. — Тельма вытерла руки. — Такой жаркой весны
не припомню. Комары устроят кровавую пляску на всю ночь.
Им только — чтоб водой запахло.
— Не подумала.
— Это понятно. — Тельма похлопала по карману фартука и
достала пачку “Кэмела”. Закурив, оглядела подругу. — Краси@
вое платье? Откуда у тебя?
Они перешли в комнату и уселись на диван.
— Принц мне купил, когда сюда приехали.
— Принц, — Тельма хмыкнула. — Скажи лучше — парши@
вец. Я вагон паразитов видела, но ни одного такого никчем@
ного. Ты хоть знаешь, где он?
— Нет.
— А узнать хочешь?
— Нет.
— Ну и то, слава Богу.
— Тельма, мне нужна работа.
— У тебя же есть. Ты что, от Бобби уходишь?
— Нет. Но мне надо что@нибудь получше. Где лучше пла@
тят. Чаевых у меня нет, и есть я должна в ресторане, хочешь
не хочешь.

От автобуса идти было далеко, и мешали новые белые туфли
на высоком каблуке. К тому же без чулок терли. Она несла ма@
газинный пакет, до верху полный её скудными пожитками, и
надеялась, что выглядит прилично в этом красивом тихом
поселке. По адресу доктора Скотта стоял большой двухэтаж@
ный дом, окруженный аккуратной лужайкой. Табличка с име@
нем, часть которого она не смогла бы произнести, объявляла
о ее будущем нанимателе. Си засомневалась, надо ли ей по@
стучать в парадную дверь или подойти к задней. Выбрала вто@
рое. Кухонную дверь ей открыла высокая полная женщина.
Она протянула руку к пакету Си и улыбнулась.
— Это про тебя, верно, звонила Риба. Заходи. Меня зовут
Сара. Сара Уильямс. Жена доктора скоро к тебе выйдет.

[ 31 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

— У Бобби лучше всех кормят. Лучше еды нигде не най@
дешь.
— Я знаю, но мне нужна такая работа, чтобы я могла от@
кладывать. А обратно в Лотус не поеду.
— Не могу тебя упрекнуть. Родня твоя — буйно помешан@
ные. — Тельма откинулась на спинку, свернула язык трубоч@
кой и выпустила дым.
Си терпеть не могла этой ее привычки, но скрыла свое от@
вращение.
— Злые, может. Не помешанные.
— Да ну? Исидрой тебя назвали, а?
— Тельма? — Си оперлась локтями на колени и умоляюще
посмотрела на подругу. — Прошу тебя. Подумай.
— Ладно. Ладно. Слушай, между прочим, тебе, кажется,
повезло. Недели две назад, когда сидела у Рибы, там был раз@
говор. Чего только не узнаешь в косметическом салоне. Ты
слышала, у его преподобия Смита жена опять беременная?
Одиннадцать уже под ногами бегают — и вот еще один. Ко@
нечно, священник — тоже мужчина, но все@таки. Лучше бы он
молился по ночам, чем...
— Тельма, что ты слышала про работу?
— А там одной паре в Бакхеде — рядом с городом, — Риба
сказала, им нужна вторая.
— Вторая кто?
— У них кухарка, она же прислуга, а им еще нужна, вроде,
помощница мужу. Он врач. Люди хорошие.
— То есть вроде медсестры?
— Нет. Помощница. Не знаю. Бинты там, йод, наверное.
Женщина сказала, кабинет — у него в доме. Так что жить бу@
дешь там. Она сказала, жалованье не ахти, но за жилье не на@
до платить, а это большое дело.

[ 32 ]
ИЛ 8/2014

— Спасибо, мэм. Можно, я сперва сниму туфли?
Сара усмехнулась.
— Кто изобрел высокие каблуки, хотел нас калеками сде@
лать. Сядь. Давай налью тебе холодненькой.
Разувшись, Си с изумлением оглядывала кухню. Она была
гораздо больше и лучше оборудована, чем у Бобби. И чище.
После нескольких глотков сассапарилы она спросила:
— А вы не скажете, что я должна буду делать?
— Миссис Скотт тебе что@нибудь скажет, но знает на са@
мом деле только доктор.
Си освежилась в ванной, надела туфли и перешла за Са@
рой в комнату, которая показалась ей красивее, чем киноте@
атр. Прохлада, мебель с темно@фиолетовой обивкой, свет це@
дится через тяжелые кружевные занавески. Миссис Скотт,
сложив руки на подушечке, скрестив лодыжки, кивнула ей и
пальцем указала сесть.
— Си — так тебя зовут? — Голос у нее был как музыка.
— Да, мэм.
— Здесь родилась? В Атланте?
— Нет, мэм. Я из поселка к западу отсюда, называется Ло@
тус.
— Дети есть?
— Нет, мэм.
— Замужем?
— Нет, мэм.
— В церковь ходишь? Какую?
— В Лотусе есть приход. Конгрегационисты, я не...
— Они там прыгают?
— Что?
— Ничего. Ты школу кончила?
— Нет, мэм.
— Читать умеешь?
— Да, мэм.
— Считать?
— Считать — да. Я даже кассиршей работала.
— Деточка, я не об этом спрашиваю.
— Считать умею, мэм.
— Это может и не понадобиться. Я не очень понимаю ра@
боту мужа — и не стремлюсь. Он не просто доктор; он ученый
и делает очень важные опыты. Его изобретения помогают
людям. Он не доктор Франкенштейн.
— Доктор кто?
— Неважно. Делай, что он говорит, так, как ему надо, и всё
будет хорошо. Теперь иди. Сара проводит тебя в твою ком@
нату.

Миссис Скотт встала. Платье на ней было как мантия — до
пола, из белого шелка, с широкими рукавами. Она казалась
похожей на королеву из кинофильмов.

[ 33 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

Си вернулась на кухню и увидела, что ее пакет унесли. Сара
уговорила ее поесть, перед тем как уйдет к себе. Она открыла
холодильник и достала миску картофельного салата и две
поджаренных куриных ножки.
— Подогреть тебе курицу?
— Нет, мэм. Я ее так.
— Я знаю, что я старая, но, пожалуйста, называй меня Са@
рой.
— Хорошо, если хотите. — Си сама удивилась своему аппе@
титу. Вообще она мало ела, и на кухне у Бобби, где скворчало
красное мясо, есть просто не хотелось. А сейчас она подума@
ла, хватит ли этих двух кусочков курицы, чтобы хоть чуть@
чуть утолить голод.
— Как вы поговорили с миссис Скотт? — спросила Сара.
— Хорошо, — сказала Си. — Она симпатичная. Правда,
симпатичная.
— Ага. И работать у нее легко. У нее расписание: что лю@
бит, что ей нужно — всегда одно и то же. Доктор Бо — его все
так зовут, — он очень обходительный.
— Доктор Бо?
— Его полное имя Борегард Скотт.
А, подумала Си, вот как оно произносится.
— Дети у них есть?
— Две девочки. Они не здесь. Она что@нибудь сказала про
твою работу?
— Нет. Сказала, доктор сам объяснит. Он не просто врач,
он ученый, она сказала.
— Это правда. Деньги все ее, а он изобретает разное. И
старается получить на это патенты.
— Патенты? — Рот у Си был набит салатом. — Это как?
— Ну, разрешение делать разные вещи. От правительства.
— Понятно. А можно мне еще курицы, пожалуйста? Такая
вкусная.
— Конечно, детка. — Сара улыбнулась. — Я тебя быстрень@
ко раскормлю, если здесь задержишься.
— А другие помощницы здесь работали? Их увольняли? —
Си встревожилась.
— Некоторые уходили. Помню, выгнали только одного.
— За что?
— Я так и не узнала толком. Мне он казался подходящим.
Молодой был и приветливей многих. Знаю, они о чем@то

[ 34 ]
ИЛ 8/2014

спорили, и доктор Бо сказал, что ему попутчики в доме не
нужны.
— Кто это — попутчики в доме?
— Поди пойми. Не знаю. Что@то ругательное, наверное.
Доктор Бо заядлый конфедерат. Дед у него был героем, его
убили в какой@то знаменитой битве на Севере. На салфетку.
— Спасибо. — Си вытерла пальцы. — Ох, как хорошо мне
стало. Скажите, вы давно здесь работаете?
— С пятнадцати лет. Давай, отведу тебя в твою комнату.
Она внизу и небольшая, но для спанья — лучше не придума@
ешь. Матрас там — хоть под королеву.
“Внизу” оказалось на метр ниже передней веранды — ско@
рее мелкое заглубление дома, а не настоящий подвал. В кори@
доре, недалеко от кабинета доктора, находилась комната
Си — чистенькая, узкая, без окна. За ней запертая дверь — в
бомбоубежище, сказала Сара, со всеми припасами. Сара по@
ставила пакет Си на пол. С вешалок на стене новую житель@
ницу приветствовали две накрахмаленные, выглаженные
формы.
— Надевать подожди до завтра, — сказала Сара, поправляя
девственно@чистый воротник своего изделия.
— О, тут красиво. Смотри@ка, столик. — Си посмотрела на
переднюю спинку кровати и с улыбкой дотронулась до нее.
Потом заглянула за ширму, увидела унитаз и умывальник, по@
том повалилась на кровать с восхитительным матрасом. Сно@
ва натянула покрывало и засмеялась, любуясь гладким шел@
ком. Вот тебе, Ленора, подумала она. Хорошо тебе спится на
твоей поломанной кровати? Вспомнив тонкий, бугристый
тюфяк, на котором спала Ленора, она злорадно засмеялась.
— Тише, девочка. Я рада, что тебе нравится, но не смейся
так громко, тут этого не одобряют.
— Почему?
— Потом тебе скажу.
— Нет, Сара, сейчас. Пожалуйста!
— Помнишь, я сказала, что их дочери не здесь? Они в при@
юте. У обеих большие огромные головы. Цефалит, так, по@
моему, называется. Кабы у одной такое горе. А тут у двоих.
Помилуй Бог.
— Господи. Какое несчастье, — сказала Си и подумала: по@
этому, верно, он изобретает — хочет помочь другим людям.
Наутро Си предстала перед хозяином дома — он вел себя
приветливо, но официально. Маленький человек с густыми
седыми волосами деревянно сидел за большим, опрятным
письменным столом. Первым делом он спросил, есть ли у нее
дети, и знала ли она мужчину. Си сказала, что была недолго за@

[ 35 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

мужем, но не забеременела. Главные обязанности ее, сказал
он, — чистить инструменты и оборудование, убираться и вес@
ти запись пациентов: фамилия, час приема и так далее. Расче@
ты с ними ведет он сам в кабинете, отдельном от смотровой.
— Будь здесь ровно в десять утра, — сказал он. — И будь го@
това работать допоздна, если потребуется. И будь готова к не@
приятностям медицины: иногда кровь, иногда боль. Ты
должна быть спокойной и твердой. Всегда. Если сможешь,
все будет хорошо. Ты сможешь?
— Да, сэр. Я смогу. Конечно, смогу.
И смогла. Она все больше уважала доктора, глядя, сколько
он помогает бедным людям, особенно женщинам и девуш@
кам. Гораздо больше, чем зажиточные по соседству или в са@
мой Атланте. Он был очень заботлив с пациентами, строго
оберегал их секреты, кроме тех случаев, когда приходилось
позвать другого врача для помощи в работе. Когда его стара@
ния не помогали и пациентке становилось все хуже, он от@
правлял ее в городскую благотворительную больницу. Когда
случалось кто@то умирал, он давал деньги на похороны. Она
полюбила свою работу: красивый дом, добрый доктор и жа@
лованье — его никогда не пропускали и не урезали, как быва@
ло у Бобби. Миссис Скотт она не видела. Ее полностью обслу@
живала Сара; она сказала, что хозяйка никогда не выходит из
дома и немножечко пристрастилась к настойке опия. Жена
доктора подолгу писала цветы акварелью и смотрела телеви@
зор. Больше всего она любила шоу Милтона Берла и “Моло@
дожены в медовый месяц”. Пробовала “Я люблю Люси”, но
ей противен был Рики Рикардо, — и бросила.
Однажды, недели через две после начала, Си пришла в ка@
бинет доктора Бо за полчаса до него. Ей всегда внушали бла@
гоговение забитые книжные полки. Сейчас она внимательно
рассматривала медицинские книги, водя пальцем по кореш@
кам: “Из ночи”. Наверное, детектив, подумала она. “Уход ве@
ликой расы”, а за ней “Наследственность, раса и общество”.
Каким плохим и бесполезным было мое учение, подумала она
и пообещала себе найти время и понять “евгенику”. Она по@
пала в хорошее, надежное место, и Сара стала ей семьей, под@
ругой, наперсницей. Они всегда ели вместе, а иногда вместе
готовили. Если в кухне было нестерпимо жарко, они ели во
дворе под тентом, где пахло последней сиренью и через до@
рожку шмыгали ящерки.
Как@то особенно жарким днем, в первую неделю, Сара ска@
зала:
— Пойдем в дом. Больно злые сегодня мухи. А у меня там
еще белые дыни, надо съесть, пока не размякли.

[ 36 ]
ИЛ 8/2014

На кухне Сара вынула из корзины три дыни. Она медлен@
но погладила одну, потом другую и фыркнула:
— Мужчины.
Си подняла третью, погладила по лимонно@желтой кожу@
ре и вставила палец в ямку, оставшуюся от стебля.
— Женщина. — Она засмеялась. — Эта — женщина.
— Аллилуйя, — Сара тихо засмеялась вместе с ней. — Самая
сладкая.
— Самая сочная, — подхватила Си.
— Нет ароматней, чем девушка.
— Нет ее слаще.
Сара вытащила из ящика длинный острый нож и в пред@
вкушении удовольствия разрезала девушку надвое.

5
Женщины очень любят поговорить со мной, когда услышат мою фа1
милию. Мани? Хихикают и задают одни и те же вопросы: кто ме1
ня так назвал и правда ли. Или я сам придумал для важности. Или
я картежник, или вор, или какой1нибудь такой жулик, и со мной на1
до держать ухо востро? Когда я говорю им свое прозвище, Банкир —
так меня прозвали у нас в поселке, они хохочут и требуют денег. У
тебя мои лежат. Отдавай! После этого болтовня без конца, и уже
задружились, и когда болтовня выдохлась, опять те же шутки: Бан1
кир, дай и мне сколько1нибудь. Слушай, предлагаю сделку, она тебе
понравится.
По правде, кроме одной доброй в Лотусе да уличных девок в Кен1
тукки, у меня было всего две нормальные женщины. Мне нравилась
такая маленькая ломкая вещь у них внутри. Все равно, какой у нее
характер, умная ли, красивая ли — у каждой внутри есть что1то не1
прочное. Как грудная косточка у птицы, такая, что ее хочешь. Ма1
ленькая вилочка, тоньше косточки, и сделана на живую нитку, так
что мог бы прорвать ее пальцем, если бы захотел, но не делал этого.
Хотел. Но знать, что она там есть, спрятана, — этого было доста1
точно.
А все изменила третья женщина. С ней эта вилочка пристрои1
лась у меня в груди и там обосновалась. Это ее палец меня раззадо1
ривал. Мы познакомились в чистке. Поздней осенью — когда об город
плещется океан, кто бы мог ожидать? Трезвый как стеклышко, я
дал ей мою армейскую форму и не мог отвести глаз от ее глаз. Навер1
ное, выглядел дураком, но сам себя дураком не чувствовал. Я чувство1
вал себя, как будто пришел домой. Наконец1то. Я скитался. Не со1
всем бездомный, но почти. Пил, околачивался в музыкальных барах
на Джексон1стрит, ночевал на диванах у собутыльников или на ули1
це, тратил мои сорок три доллара армейского жалованья на игру в

кости и в бильярдных. А когда они кончались, нанимался на поден1
ную работу, пока не приходил новый чек. Понимал, что нуждаюсь
в помощи, но ее не было. Без армейских приказов — подчиняешься им,
хоть и ропщешь, — я остался на улице с ничем.
Точно помню, почему четыре дня не пил и надо было сдать оде1
жду в чистку. Это из1за того утра, когда шел мимо моста. Там тол1
пились люди, и стояла машина скорой помощи. Я подошел и увидел
девочку на руках у фельдшера, ее рвало водой. Из носа текла кровь.
Печаль обрушилась на меня копром. Желудок схватило, и от одной
мысли о виски захотелось блевать. Я бросился прочь, дрожа, и ноче1
вал на скамейках в парке, пока меня не прогнали полицейские. На
четвертый день, когда увидел свое отражение в витрине, я не узнал
себя. Какой1то грязный, жалкий тип. Он был похож на меня в снах,
где я был один на поле боя. Нигде никого. Кругом тишина. Я иду, и
ни души не видно. Тогда я и решил почиститься. К черту сны. Не
хочу, чтобы корешам было за меня стыдно. Не хочу быть затравлен1
ным полоумным пьяницей. Поэтому, когда увидел в чистке эту жен1
щину, я был весь открыт для нее. Если бы не это письмо, я и сейчас
бы цеплялся за завязки ее передника. В душе моей не было у нее сопер1
ников, кроме коней, оторванной ступни и Исидры, дрожащей под
моей ладонью.
Ты очень ошибаешься, если думаешь, что я подыскивал дом со
сдобной бабенкой. Не так. Я обалдел от нее, захотел быть годным
для нее. Неужели тебе это трудно понять? Раньше ты написала,
будто я думал, что тот побитый мужчина в чикагском поезде вы1
местит все на жене и ее отлупит дома. Неправда. Ничего такого я
не думал. Я думал, что он ею гордится, но не хочет показывать дру1
гим мужчинам в поезде, что гордится. Не думаю, что ты много зна1
ешь о любви.
И обо мне.

[ 37 ]
ИЛ 8/2014

Актеры были намного приятнее актрис. По крайней мере,
звали ее по имени и не ворчали, если костюм не очень хоро@
шо сидел или был запачкан старым гримом. Женщины звали
ее “девушка”, например: “Где девушка?” или “Девушка, где
моя банка ‘Пондс’”. И злились, когда волосы или парик не
желали укладываться.
Лили возмущалась умеренно, потому что швея@костюмер@
ша была финансовым повышением после работы уборщи@
цей, к тому же она могла продемонстрировать мастерство,
перенятое от матери: потайной шов обметочный, тамбур@
ный, за иголку, петельный, стегальный. К тому же режиссер
был вежлив с ней. За сезон он ставил два, иногда и три спек@

Тони Моррисон. Домой

6

[ 38 ]
ИЛ 8/2014

такля в студии “Скайлайт”, а остальное время преподавал ак@
терское мастерство. Так что, хоть и маленький был театр и
бедный, жизнь бурлила в нем весь год, как в улье. Между
спектаклями и после занятий кипели горячие споры, пот
выступал на лбу мистера Стоуна и его учеников. Лили дума@
ла, что они возбуждаются сильнее, чем на сцене. Она не@
вольно слушала эти споры, но не могла понять, зачем так
сердиться, если дело не касается игры или того, как произ@
носить реплику. Теперь, когда студия была закрыта, мистер
Стоун арестован и она потеряла работу, стало ясно, что на@
до было слушать внимательно. Дело, видно, было в пьесе.
Из@за нее начались сложности, потом пришли двое прави@
тельственных агентов в шляпах. Пьеса, на ее вкус, была не
очень хорошая. Много разговоров, совсем мало действия,
но не такая плохая, чтобы ее запретить. Определенно, не та@
кая плохая, как та, что они до этого репетировали, но не
могли получить разрешения на спектакль. Она называлась
“Дело Моррисона”, писателя по имени Альберт Мальц, если
ее не обманывала память.
В химчистке Вонга “Небесный дворец” платили меньше,
и не было чаевых от артистов. Зато работать днем было луч@
ше, чем ходить в темноте из своей съемной комнатушки в те@
атр и обратно. Лили стояла в гладильной, вспоминая недав@
нюю досаду, которая переросла в злость. Кипела она из@за
недавнего разговора с риэлторшей. Экономя и разумно ведя
хозяйство, она прибавила к тому, что оставили ей родители,
и этого хватало на первый взнос за собственный дом, чтобы
расстаться со съемной квартирой. Она обвела кружком объ@
явление о красивом домике за пять тысяч долларов, и, хотя
это было далеко от работы, она с радостью ездила бы в город
из такого приятного района. Ее не беспокоили взгляды, кото@
рыми ее там провожали, — она знала, что одета опрятно, что
волосы идеально распрямлены. Несколько раз прогулявшись
по этому району, она обратилась к риэлтору. Когда она изло@
жила свою цель и назвала два дома, выставленных на прода@
жу, риэлторша улыбнулась и сказала:
— К сожалению, это невозможно.
— Уже проданы? — спросила Лили.
Та опустила глаза, но потом решила не лгать.
— Нет, но есть ограничения.
— Какие?
Риэлторша вздохнула. Явно тяготясь разговором, она под@
няла пресс@папье и вынула из@под него несколько скреплен@
ных листов. Перевернув страницу, она показала подчеркну@
тый абзац. Лили прочла его, водя пальцем по строчкам.

Они влепились друг в друга, и уже через неделю стали чем@то
вроде семейной пары. Но через несколько месяцев, когда он
сказал, что должен уехать по семейным обстоятельствам, у
Лили только один лишний раз стукнуло сердце. И все.
Поначалу жизнь с Фрэнком была чудесной. Разрушилась
она постепенно, спотычками, а не взрывом. Придя с работы
и увидев, что он сидит на диване и смотрит в пол, она испы@
тывала не тревогу, а раздражение. Один носок надет, другой
в руке. Окликнуть его, наклониться к его лицу — он не поше@
велится. Лили приучилась не приставать к нему и бросалась

[ 39 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

Никакую часть указанной недвижимости не должен зани@
мать или использовать еврей или лицо эфиопской, малай@
ской или азиатской национальности, за исключением наня@
тых для домашнего обслуживания.
— У меня есть съемные и продающиеся квартиры в других
районах города. Хотите...
— Спасибо, — сказала Лили. Она подняла подбородок и
удалилась из кабинета со всей быстротой, какую дозволяла
гордость.
Тем не менее, когда гнев остыл, она после некоторых раз@
мышлений снова пришла в агентство и сняла квартиру с од@
ной спальней на третьем этаже поблизости от Джексон@
стрит.
Хотя хозяева чистки были гораздо тактичнее актрис в сту@
дии “Скайлайт” и даже дали ей прибавку в семьдесят пять
центов, после шести месяцев глажения и отпаривания она
почувствовала, что задыхается. Ей все еще хотелось купить
тот дом или какой@нибудь похожий. И вот в эту неурядицу во@
шел высокий мужчина со свертком военной одежды для
срочной чистки. Чета Вонг обедала в задней комнате, и за
прилавком осталась Лили. Она сказала клиенту, что в сроч@
ную берут только до двенадцати дня; его вещи готовы будут
только завтра. Она объяснила это с улыбкой. Он не улыбнул@
ся в ответ; взгляд у него был странный, отсутствующий, как у
людей, чья работа — целыми днями смотреть на океанские
волны. Она уступила.
— Я посмотрю, что можно сделать. Приходите в половине
шестого.
Он пришел и, держа вешалки с одеждой над плечом, пол@
часа ждал на тротуаре, когда она выйдет. Потом предложил
проводить ее до дома.
— Не хотите зайти? — спросила его Лили.
— Я сделаю все, что скажете.
Она засмеялась.

[ 40 ]
ИЛ 8/2014

на кухню разгребать кавардак, который он после себя оста@
вил. Времена, когда ей было так же хорошо, как вначале, ко@
гда она испытывала такую нежность, проснувшись рядом с
ним, и под щекой у нее лежали его солдатские жетоны, — эти
времена стали воспоминаниями, и ей все меньше хотелось в
них погружаться. Она сожалела о том, что восторги ушли, но
допускала, что они еще вернутся.
Между тем мелкая механика жизни требовала внимания:
неоплаченные счета, частые утечки газа, мыши, последняя
пара колгот поехала, склочные соседи, из кранов капает, ба@
тареи своевольничают, уличные собаки, несусветная цена на
гамбургеры. Ни к одной из этих неприятностей Фрэнк серь@
езно не относился, и, по совести, она не могла его за это уп@
рекнуть. Она понимала, что под кучей жалоб скрыта мечта о
собственном доме. Ее бесило, что он не разделяет ее стрем@
ления к этой цели. Да и у самого его как будто никакой цели
не было. Когда они заговаривали о будущем, о том, что он хо@
чет делать, Фрэнк отвечал: “Остаться в живых”. Ох, думала
она. Война до сих пор его мучает. И, тревожась ли, досадуя,
она многое ему прощала — как в тот раз в феврале, когда они
пошли на церковную сходку на школьном стадионе. Просла@
вившись не столько прозелитизмом, сколько своим обыкно@
вением выставлять множество столов с бесплатной вкусной
едой, эта церковь привечала всех. И все приходили — не
только прихожане. Неверующие теснились в дверях, вы@
страивались в очередь к еде и числом превосходили верую@
щих. Литература, раздаваемая серьезными молодыми людь@
ми и старейшинами с добрыми лицами, засовывалась в сумки
и боковые карманы. Когда утренний дождь перестал и из@за
облаков выплыло солнце, Лили и Фрэнк сменили дождевики
на свитеры и, держась за руки, пошли к стадиону. Лили дер@
жала подбородок немного выше обычного и жалела, что
Фрэнк не постригся. Его провожали не мимолетными взгля@
дами — может быть, потому, что он высокий. По крайней ме@
ре, ей хотелось так думать. Так или иначе, они были в пре@
красном настроении: болтали с людьми, помогали детям
нагружать их тарелки. И вдруг посреди этого теплого веселья
и солнечного холодка Фрэнк удрал. Они стояли у стола, на@
кладывали себе по второй порции жареного цыпленка, и в
это время с противоположной стороны девочка с раскосыми
глазами потянулась за пирогом. Фрэнк наклонился, чтобы
пододвинуть к ней тарелку. Когда она благодарно улыбнулась
ему, он уронил свою еду и бросился в толпу. И те, на кого он
натыкался, и другие люди расступались перед ним, некото@
рые хмурясь, некоторые в изумлении. Встревоженная Лили

[ 41 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

смущенно поставила на стол бумажную тарелку. Стараясь по@
казать, что она с ним не знакома, избегая чужих взглядов, с
высоко поднятой головой, она медленно пошла прочь мимо
трибун и не к тому проходу, куда ушел Фрэнк.
К ее облегчению, Фрэнка в квартире не было. Что за вне@
запная перемена случилась с ним? Только что смеялся, и
вдруг на него напал ужас. Или сидит в нем какое@то ожесточе@
ние и может обрушиться на нее? Конечно, у него плохое на@
строение, но он никогда не спорил и, тем более, не угрожал.
Лили подтянула колени к груди, оперлась на них локтями и
думала о своей растерянности и его, о том, какого будущего
ей хочется и способен ли он разделить его с ней. Фрэнк при@
шел домой, когда сквозь занавески уже сочился рассвет. В
замке повернулся ключ, сердце у Лили екнуло, но он был спо@
коен и, как он выразился, замучен стыдом.
— Это как@то связано с твоей службой в Корее — что ты ис@
пугался? — Лили никогда не спрашивала о войне, и сам он о
ней не заговаривал.
Фрэнк улыбнулся.
— Службой?
— Ну, ты меня понял.
— Я понимаю. Больше это не повторится. Обещаю. —
Фрэнк обнял её.
Жизнь вернулась в привычную колею. Вторую половину
дня и вечером он работал в автомойке, она по будням и через
субботу — у Вонга. На люди они выходили все реже, но ее это
не огорчало. Иногда ходили в кино, и этого было достаточ@
но. Пока не посмотрели “Он бежал всю дорогу”. Ночью после
фильма он просидел несколько часов, сжав кулаки. Больше в
кино не ходили.
Мысли ее были заняты другим. Мало@помалу ее швейное
мастерство оценили. Два раза она связала кружева для фаты,
а после того как вышила полотняную скатерть по просьбе за@
житочного клиента, ее репутация еще выросла. Теперь она
получала много заказов и решила во что бы то ни стало заи@
меть свой дом, открыть дамское ателье и, может, когда@ни@
будь стать модельером. Как@никак, она приобрела профес@
сиональный опыт в театре.
Фрэнк, как и обещал, выходок на людях больше не устраи@
вал. И все же... Сколько раз, придя домой, она заставала его
праздно сидящим на диване — он просто смотрел на ковер, —
и это ее расстраивало. Она пыталась, по@всякому пыталась.
Но вся работа по дому — даже самая мелкая — лежала на ней:
его одежда разбросана по полу, в раковине посуда с присох@
шей пищей, бутылки с кетчупом не закрыты, в умывальнике

[ 42 ]
ИЛ 8/2014

сбритая щетина, насквозь мокрые полотенца кучами на ка@
фельном полу. Перечислять можно без конца. И Лили пере@
числяла. Жалобы превращались в односторонние споры —
потому что он не участвовал.
— Где ты был?
— В городе.
— Где в городе?
— На улице.
В баре? В парикмахерской? В бильярдной. Конечно, не в
парке сидел.
— Фрэнк, ты мог ополоснуть молочные бутылки, перед
тем как выставить на крыльцо?
— Извини. Сейчас сполосну.
— Поздно. Я сама сполоснула. Понимаешь, я не могу сде@
лать все.
— Никто не может.
— Но что@нибудь ты можешь сделать, правда?
— Лили, прости. Я все сделаю, что хочешь.
— Я хочу? Это наша квартира.
Туман недовольства, окружавший Лили, сгущался. Недо@
вольство ее было оправдано его нескрываемым безразличи@
ем ко всему и сочетанием потребностей с разгильдяйством.
Их постельная жизнь, поначалу увлекательная для молодой
женщины, не знавшей другого, превратилась в обязанность.
В тот снежный день, когда он попросил одолжить столько де@
нег, чтобы помочь больной сестре в Джорджии, досада в ней
боролась с облегчением и чувством утраты. Она взяла его же@
тоны, забытые на раковине в ванной, и спрятала в ящик, ря@
дом со своей чековой книжкой. Теперь квартира в полном ее
распоряжении — чтобы, наконец, убраться как следует, поло@
жить вещи на свои места и, проснувшись, знать, что их не
разбросали и не разбили вдребезги. Чувство одиночества, с
которым она жила до того, как Фрэнк проводил ее от химчи@
стки Вонга домой, забывалось постепенно, и на смену ему
пришел холодок свободы, заслуженного уединения, возмож@
ность самой выбрать, какую стену хочешь пробить, — и боль@
ше не надо было подпирать покосившегося человека. Без по@
мех и отвлечений она могла серьезно обдумать план, такой,
чтобы впору был ее честолюбивому замыслу. Этому ее учили
родители, и это она им обещала: выбирать — и держать в узде
свои чувства. Пусть тебя не тронут ни оскорбление, ни на@
смешка. Или, как любил повторять отец, перевирая библей@
ское: “Укрепи свои чресла, дочь. Тебя назвали Лиллиан Фло@
ренс Джонс в честь моей матери. Не было на свете женщины
крепче ее. Найди свой талант и двигай его”.

В тот день, когда Фрэнк расстался с ней, Лили подошла к
фасадному окну и с удивлением увидела, что снег тяжелыми
хлопьями засыпает улицу. Она решила сразу идти в магазин,
пока не очень мешает погода. Выйдя, она заметила на тротуа@
ре кожаный кошелек. Он был полон монет — по большей час@
ти двадцати пяти@ и пятидесятицентовых. Огляделась — не
увидел ли кто. Не шевельнулась ли занавеска на той стороне
улицы? Пассажиры в проехавшей машине — не увидели? Ли@
ли закрыла кошелек и положила на крыльцо. Когда верну@
лась из магазина с полным пакетом аварийных припасов, ко@
шелек лежал там же, припорошенный снегом. Мимоходом
она подобрала его и бросила в пакет с продуктами. После,
разложенные на той стороне кровати, где спал Фрэнк, холод@
ные ясные монеты представились ей вполне удачной заме@
ной. На опустевшем месте Фрэнка блестели живые деньги.
Кто усомнился бы в таком очевидном знаке? Только не Лил@
лиан Флоренс Джонс.

[ 43 ]
ИЛ 8/2014

Лотус, Джорджия, — самое плохое место на свете, хуже любого фрон1
та. На поле боя, по крайней мере, есть цель, волнение, риск, какие1
то шансы выиграть и много шансов сильно проиграть. Смерть —
верная штука, но и жизнь — такая же несомненная. Вот только не
знаешь заранее.
В Лотусе ты знал заранее, потому что будущего нет, и только
день за днем убиваешь время. Цели нет другой, чем дышать, выиг1
рать нечего, и не для чего и незачем в живых остаться — разве что1
бы пережить чью1то тихую смерть. Если бы не два моих друга, я бы
задохнулся к двенадцати годам. Благодаря им да сестренке равноду1
шие родителей и противность бабки с дедом не так сильно чувство1
вались. В Лотусе никто ничего не знал и узнавать ничего не хотел.
Место такое, что ты в нем точно не мечтал бы жить. Человек сто
населения и полсотни разбросанных хлипких домов. Дел никаких,
кроме тупой работы в поле, которым ты не владеешь, и не можешь
владеть, и не захотел бы владеть, если бы у тебя был выбор. Мои ро1
дители довольствовались такой жизнью или просто жили без наде1
жды. Я понимаю. Когда тебя выгнали из дому, любое другое место,
которое подарило тебе безопасность, возможность мирно проспать
ночь и проснуться не оттого, что к твоему лицу приставлено ду1
ло, — такое место покажется счастливой пристанью. Но мне не ка1
залось. Ты никогда в таком не жила и не знаешь, каково это. Вся1
кий парень с мозгами сбежал бы оттуда. Изредка секс по1быстрому
и без любви — этим я должен быть счастлив? Какой1нибудь продел1
кой, случайной или обдуманной? Игра в шарики, рыбалка, бейсбол,

Тони Моррисон. Домой

7

[ 44 ]
ИЛ 8/2014

стрельба по кроликам — ради этого стоит вставать по утрам с кро1
вати? Ты же понимаешь, что нет.
Майк, Стафф и я не могли дождаться, когда окажемся подаль1
ше оттуда.
Спасибо Господу за армию.
Ни по чему тамошнему я не скучаю, кроме звезд.
Если бы не беда с сестрой, не подумал бы и ехать в ту сторону.
Не изображай меня героем энтузиастом.
Я должен был поехать, но ехал с ужасом.

8
Гладила Джеки безупречно. Пол мыла не так хорошо, но Ле@
нора держала ее за мастерское обращение с карманчиками,
манжетами, воротничками и кокетками. Одно удовольствие
было смотреть, как управляются с утюгом ее маленькие руч@
ки, как ловко она поддерживает огонь в дровяной печи. Как
хорошо чувствует, не перекалился ли утюг, чтобы не подпа@
лил, но хорошо разгладил. Ей было двенадцать лет, и лихие
детские игры она совмещала со взрослым отношением к ра@
боте. Можно было видеть, как она на дороге выдувает пузы@
ри из жвачки и одновременно играет мячом или висит вниз
головой на дубовом суку. А через десять минут чистит рыбу
или профессионально ощипывает курицу. Что она неважно
моет пол — в этом Ленора винила себя. Швабра была сделана
из тряпок, а не из впитывающих веревок, как должно быть у
хорошей швабры. Ленора подумывала, не сказать ли ей, что@
бы мыла пол на коленях, но ей не хотелось видеть детское
тельце согнутым на четвереньках. Салема не раз просила ку@
пить новую швабру, съездить с мистером Хейвудом в Джеф@
фри за продуктами. Он отвечал: “Ты умеешь водить. Съезди
сама”, — это была одна из отговорок.
Ленора вздыхала и старалась не сравнивать Салема с пер@
вым мужем. Ох, какой же милый был человек, думала она. Не
только заботливый, энергичный и хороший христианин, но
и деньги умел зарабатывать. У него была заправочная стан@
ция на развилке, где от главной дороги ответвлялся просе@
лок, — самое подходящее место, чтобы заправить машину.
Милый человек. Ужасно, ужасно — застрелили его. Кто@то за@
видовал или хотел заполучить его заправочную станцию. За@
писку оставили у него на груди: “Убирайтесь к черту. Немед@
ленно”. Это случилось в разгар Депрессии, и у шерифа были
заботы поважнее, чем разыскивать какого@то обыкновенного
убийцу. Он взял записку и сказал, что займется расследовани@
ем. Если и занялся, то о результатах ничего не сказал. К сча@

[ 45 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

стью, у мужа были сбережения, страховка и в Лотусе, Джорд@
жия, пустующий дом его двоюродного брата. Она боялась,
что те, кто убил ее мужа, явятся и к ней, поэтому продала
свой дом, погрузила в машину все, что могло влезть, и пере@
ехала из Хартвилла, Алабама, в Лотус. Страх постепенно от@
ступил, но не настолько, чтобы чувствовать себя спокойно,
живя в одиночестве. Так что замужество со здешним вдов@
цом, Салемом Мани, эту проблему решило — на время, во вся@
ком случае. Ленора стала подыскивать человека, чтобы отре@
монтировал дом, и поговорила с пастором церкви
Конгрегации Божией. Пастор назвал несколько имен, но на@
мекнул, что у Салема Мани найдется для этого и время и хва@
тит умения. Это было верно, а поскольку Салем был одним из
немногих неженатых мужчин в окрестности, ничто не меша@
ло им объединить силы. Ленора села за руль, и они поехали в
Маунт@Хейвен за брачным свидетельством, но чиновница от@
казалась его выдать, потому что у них не было свидетельств о
рождении. Так она, по крайней мере, объяснила. Этот чинов@
ный произвол их, однако, не остановил. Они обвенчались в
Конгрегации Божией.
Едва она обосновалась здесь и почувствовала себя в безо@
пасности после Алабамы, как нагрянула ватага родственни@
ков Салема — обтрепанных и выгнанных из дому: его сын Лю@
тер с женой Идой, другой сын Фрэнк, внук, тоже Фрэнк, и
горластая новорожденная девочка.
Это было невыносимо. Все их с Салемом старания при@
вести в порядок дом пошли прахом. Побыть одной невоз@
можно — она уже подумывала перебраться в домик во дворе.
Проснувшись пораньше, чтобы не спеша позавтракать по
своему обыкновению, она вынуждена была переступать че@
рез спящие, кормящие грудью, храпящие тела, разлегшиеся
по всему ее дому. Она приспособилась: завтракала, когда уй@
дут мужчины и Ида заберет с собой младенца в поле. Но боль@
ше всего бесил ее детский крик по ночам. Когда Ида спроси@
ла, не присмотрит ли она за девочкой, потому что уже не
может за ней уследить в поле, Ленора думала, что сойдет с
ума. Отказаться она не могла и согласилась, главным образом
потому, что настоящей матерью малыша явно был ее четы@
рехлетний брат.
Эти три года дались тяжело, хотя бездомная семья была
благодарна, исполняла все, чего она хотела, и никогда не жа@
ловалась. Из их заработков она ничего не брала — пусть нако@
пят денег, арендуют дом и съедут. Теснота, неудобства, лиш@
няя работа, равнодушие мужа — ее тихая пристань была
разрушена. Так обманула жизнь. Туча ее недовольства нашла,

[ 46 ]
ИЛ 8/2014

куда плыть: она повисла над головами мальчика и девочки.
Расплачивались они, хотя Ленора считала себя всего лишь
строгой приемной бабушкой, а не злой.
Девочка была безнадежна, поправлять ее приходилось ка@
ждую минуту. Обстоятельства ее рождения не предвещали
ничего хорошего. Было, наверное, какое@то медицинское на@
звание для ее неуклюжести и короткой памяти, такой корот@
кой, что, стегай ее не стегай, все равно забывает закрывать
курятник на ночь и каждый день роняет еду на платье. “У те@
бя два платья. Два! Я что, должна стирать их после каждой
еды?” Только ненависть в глазах ее брата мешала Леноре за@
катить девчонке оплеуху. Он все время защищал ее, утешал,
словно любимого котенка.
Наконец, семья перебралась в свой дом. Воцарился покой
и порядок. Шли годы, дети выросли и уехали, родители по@
болели и умерли, урожаи падали, ураганы ломали дома и
церкви, но Лотус держался. Ленора — тоже, пока не участи@
лись головокружения. Тогда она и уговорила мать Джеки,
чтобы девочка помогла ей кое в чем по хозяйству. Смущала
только собака девочки, ее верная нянька. Черный с коричне@
вым доберман не оставлял ее ни на минуту. Даже когда девоч@
ка спала или находилась в чьем@то доме, собака ложилась у
дверей и клала морду на лапы. Не страшно, думала Ленора,
лишь бы собака оставалась на дворе или на веранде. Кто@то
должен был делать такие работы по дому, когда надо долго
стоять на ногах. Кроме того, она могла выпытать у Джеки
кое@какие новости о жизни поселка.
Ленора узнала, что городской парень, с которым сбежала
Си, украл автомобиль и меньше чем через месяц бросил де@
вушку. Что от стыда она не может показаться дома. Понятно,
думала Ленора. Все, как она и предполагала. Даже законно
выйти замуж не сумела. Надо было настоять Леноре хоть на
какой@нибудь официальности, какой@нибудь записи. А так —
какое@то непонятное “совместное проживание”. Никаких
обязательств: один может свободно украсть “форд”, с дру@
гой — взятки гладки.
Джеки рассказала и о двух семьях, потерявших сыновей в
Корее. Один был Майкл — у Даремов. Ленора помнила его как
противного огольца и дружка Фрэнка. А другой, Абрахам, сын
Мейлин и Хауарда Стоунов, его звали Стаффом, тоже погиб.
Из троицы уцелел один Фрэнк. По слухам, он не собирался
вернуться в Лотус. Даремы и Стоуны, понятно, переживали
гибель сыновей, но можно подумать, им домой должны при@
слать тела святых. Не знают или не помнят, что ли, как эти ре@
бята набивались на приглашение в дом парикмахерши? Разго@

[ 47 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

воры о распущенности. Разговоры о позоре. Ее звали миссис
К. Сказать наглая — мало. Когда пастор Олсоп пошел к ней
предупредить, чтобы не привечала подростков, она выплес@
нула чашку кофе ему на рубашку. Поговорить с ней пастора уп@
росили бабушки; отцов же ее услуги не интересовали, и мате@
рей — тоже. Подросткам надо где@то поучиться, и если вдове
их мужья не нужны, то от нее больше пользы, чем греха. Да и
дочерям их так спокойней. Миссис К. никого не заманивала и
платы не брала. По@видимому, она ублажала себя (и ребят)
время от времени, когда у нее разыгрывался аппетит. Кроме
того, никто не делал прическу лучше ее. Ленора и не подума@
ла бы перейти дорогу, чтобы сказать ей: “Доброе утро”, — а
тем более посидеть на ее гадостной кухне.
Все это она выложила девочке, и, хотя глаза у девочки за@
туманились, та не возражала и не спорила, как Салем.
Ленора была глубоко несчастной женщиной. Она вышла
замуж, чтобы не быть одной, но из@за презрения к окружаю@
щим чувствовала себя здесь чужой, а то и совсем одинокой.
Утешали ее довольно солидный счет в банке, собственный
дом и машина, а вернее, две из немногих, имевшихся в окру@
ге. Джеки была ее компаньонкой в той мере, в какой ей хоте@
лось. Хорошая слушательница и замечательный работник,
девочка вдобавок стоила гораздо больше четверти доллара,
которую ей платила за день Ленора.
А потом это кончилось.
Мистер Хейвуд сказал, что прямо у него на глазах кто@то
выбросил двух щенков из кузова грузовика. Он затормозил,
подобрал одну — сучку, у которой не была сломана шея, — и
привез в Лотус детям, заодно с комиксами и конфетами. Не@
которые были рады и ухаживали за щенком, но другие его
дразнили. А Джеки обожала собаку, кормила, защищала и
обучала фокусам. Не удивительно, что собака привязалась
к девочке, которая любила ее больше всех. И дала ей имя
Бобби.
Обычно Бобби не ела кур. Она предпочитала голубей — у
них косточки слаще. И за пищей не гонялась, ела, что дают
или что попадется. Так что молодая курочка, клевавшая чер@
вей перед крыльцом Леноры, сама просилась в зубы. А палка,
которой Ленора отгоняла Бобби от куриной тушки, была та
же самая, на которую Ленора опиралась при ходьбе.
Джеки услышала визг и, оставив утюг отпечатывать свой
коричневый след на наволочке, кинулась наружу выручать
Бобби. Ни она, ни собака к дому Леноры больше не верну@
лись. Без прислуги и без поддержки мужа Ленора снова оста@
лась одна, как после смерти первого супруга и до замужества

[ 48 ]
ИЛ 8/2014

с Салемом. Поздно было искать дружбы с соседками, кото@
рым она ясно показала, кто она и кто такие они. Просьбы к
матери девочки были и унизительны, и тщетны, ибо ответ
был один: “Извините”. Теперь ей пришлось довольствовать@
ся обществом человека, которого она ценила выше всех, —
себя самой. Возможно, это тесное общение Леноры с Лено@
рой и стало причиной легкого удара, случившегося жаркой
июльской ночью. Салем нашел ее на коленях возле кровати и
побежал к мистеру Хейвуду. Он отвез ее в больницу в Маунт@
Хейвен. Там после долгого опасного ожидания в коридоре
ею занялись врачи — и предотвратили дальнейшее ухудше@
ние. Речь осталась неразборчивой, но ходить она научилась,
пусть и осторожно. Салем обеспечивал ее основные потреб@
ности, но с облегчением убедился, что не может понять ни
единого ее слова. Так он утверждал, во всяком случае.
Свидетельством доброй воли набожных и богобоязненных
соседок было то, что они носили ей тарелки с едой, подмета@
ли полы, стирали ее белье и купали бы ее, если бы не препят@
ствовала тому ее гордость и их чувствительность. Они знали,
что женщина, которой они помогают, презирает их всех, а по@
тому даже не трудились высказать вслух понятную им истину:
что Господь Творит Чудеса Неисповедимыми Путями.

9
Корея.
Ты этого вообразить не можешь, потому что не была там. Не
можешь описать унылый пейзаж, потому что его не видела. Сперва
скажу тебе о холоде. Каков он. Ты не просто мерзнешь. Корейский
холод мучит, липнет к тебе, как клей, ты не можешь отодрать его
от себя.
Бой страшен, но он живой. Приказы, брюхо подводит, прикры1
ваешь товарищей, убиваешь — все ясно, сильно задумываться неко1
гда. Самое плохое — ждать. Проходят часы и часы, и ты продира1
ешься, как умеешь, сквозь холодные, долгие дни. А еще хуже — стоять
одному в карауле. Сколько раз можно снимать перчатки, чтобы по1
смотреть, не чернеют ли ногти, или проверить винтовку? Глаза и
уши настороже, чтобы заметить или услышать движение. Это не
монголы там? Они хуже северокорейцев. Монголы никогда не унима1
ются. Ты думаешь, он мертвый, а он поворачивается и стреляет
тебе в пах. Даже если ты ошибся и он мертвый, как позавчерашняя
рыбина, все равно стоит истратить патрон для верности.
Вот я стоял, час за часом, прислоняясь к временной стенке. Ни1
чего не видать, кроме тихой деревни далеко внизу; ее соломенные
крыши подражают горам вдалеке; слева от меня торчала из снега

[ 49 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

заросль промерзшего бамбука. Туда мы выбрасывали мусор. Я стара1
юсь быть начеку, прислушиваюсь, смотрю, не покажется ли там
пара сливовых глаз или зимняя шапка. Обычно там ничто не шеве1
лилось. Но однажды днем среди бамбука что1то тихо хрустнуло.
Кто1то там двигался, один. Я знал, что это не враг: они никогда не
появлялись поодиночке; я подумал, что тигр. Говорили, что они бро1
дят в горах, но никто их ни разу не видел. Потом бамбук раздвинул1
ся, у самой земли. Собака? Нет. Это была детская рука, она высуну1
лась и шарила по земле. Я вспомнил и улыбнулся. Вспомнил, как мы
с Си воровали с земли персики под деревом миссис Робинсон — подкра1
дывались ползком, старались не шуметь, чтобы она не видела нас и
не схватила ремень. В тот первый раз я не захотел прогонять девоч1
ку, поэтому она стала приходить чуть не каждый день, пролезала
сквозь бамбук и рылась в наших отбросах. Ее лицо показалось толь1
ко раз. А обычно я видел только, как ее рука шарит между стеблями
и ощупывает мусор. Каждое ее появление меня радовало: будто на1
блюдаешь за тем, как птица кормит своих птенцов или курица раз1
гребает землю, уверенная, что там сидит червяк.
Иногда ей везло сразу, и она мигом хватала какой1то объедок. А
другой раз пальцы ее напрасно тянулись, шарили по земле в поисках
чего1нибудь, чего угодно съедобного. Как маленькая морская звезда — и
тоже левша, как я. Я видел, как еноты роются в мусорных баках —
они были разборчивее. Для нее все было пищей — лишь бы не из ме1
талла, стекла или бумаги. Искала она пропитание не глазами, а
кончиками пальцев. Остатки полевого пайка, крошки из любовно
посланных мамой пакетов с печеньем, шоколадным кексом, объедки
фруктов. Апельсин, гнилой, мягкий, почернелый — ее рука до него не
достает. Она тянется к нему. Приходит мой сменщик — часовой,
видит ее руку и качает головой, улыбается. Когда он подходит к
ней, она встает и торопливо, как будто заученно, произносит что1
то по1корейски. Звучит похоже на “ням1ням”.
Она улыбается, тянет руку к ширинке солдата, трогает ее.
Ням1ням? Как только я перевожу взгляд с ее руки на лицо и вижу два
недостающих зуба, черную челку над ждущими глазами, он разно1
сит это лицо из винтовки. А рука остается в мусоре — вцепившись
в свое сокровище, пятнистый гнилой апельсин.
Каждый гражданский, кого я встречал в этой стране, готов
был умереть (и умирал), защищая своих детей. Люди заслоняли их
собой, не раздумывая. Однако знал я и несколько таких растленных,
которым мало было продавать, как обычно, девушек — они торгова1
ли детьми.
Сейчас, думая об этом, я думаю, что часовой чувствовал не толь1
ко отвращение. Он испытывал соблазн — вот что он хотел уничто1
жить.
Ням1ням.

10

[ 50 ]
ИЛ 8/2014

“Джорджиан” подавал завтрак по@деревенски: ветчину с крас@
ным соусом. Фрэнк пришел на вокзал заранее, чтобы купить
сидячее место в вагоне. Он дал барышне двадцатидолларо@
вую бумажку, и она дала ему сдачи три цента. В половине чет@
вертого он вошел в вагон и сел в удобное кресло. В полчаса,
остававшиеся до отправления, Фрэнк дал волю навязчивым
картинам, готовым в любую минуту вспыхнуть перед глаза@
ми.
Майк у него на руках корчится и бьется, и Фрэнк кричит
ему: “Не уходи, брат. Стой. Не уходи. — Потом шепотом: — По@
жалуйста, пожалуйста”. Майк открыл рот, чтобы заговорить,
Фрэнк опустил к нему голову и услышал: “Банкир, Банкир. Не
говори маме”. После, когда Стафф спросил его, что сказал
Майк, Фрэнк соврал: “Он сказал: убей гадов”. К тому времени,
когда подоспели санитары, моча замерзла на штанах у Майка,
а Фрэнку приходилось отгонять от его тела черных птиц, ата@
ковавших парами, как бомбардировщики. То, что умерло у не@
го на руках, вернуло причудливую жизнь его детству. Они по@
знакомились раньше, чем научились ходить в уборную,
вместе росли в Лотусе и вместе бежали из Техаса, не веря в не@
вероятную зловредность чужих людей. Детьми они гонялись
за отбившимися коровами, устроили себе бейсбольную пло@
щадку в лесу, делились сигаретами, хихикая, неуклюже приоб@
щались к сексу. Подростками получили доступ к парикмахер@
ше миссис К., и она под настроение совершенствовала их
навыки. Они спорили, дрались, смеялись, дразнили друг дру@
га — и любили, но об этом им незачем было говорить.
Фрэнк до этого не был храбрым. Он просто делал то, что
приказано, и то, что необходимо. Даже нервничал, убив че@
ловека. А теперь стал отчаянным, сумасшедшим — стрелял,
лавировал между оторванными частями тел. Вой, мольбы о
помощи почти не слышал, пока F@51 не сбросил бомбы на
вражеский пост. В тишине после взрыва эти мольбы разно@
сились как звук дешевой виолончели, как мычание скота, по@
чуявшего на бойне свое кровавое будущее. Теперь, когда
Майк погиб, Фрэнк стал храбрым, как это слово ни толкуй.
Сколько бы ни убивали корейцев и китайцев, ему все было
мало. От медного запаха крови его больше не мутило — запах
разжигал в нем аппетит. Через несколько недель разнесло
Рыжего, а у Стаффа полилась кровь оттуда, где оторвало ру@
ку. Фрэнк помог Стаффу найти оторванную руку в семи мет@
рах — она торчала из снега. Эти двое, Стафф и Рыжий, осо@
бенно сдружились. Рыжий, деревенский мужик, не любил

[ 51 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

северян больше, чем их, и предпочитал водить компанию с
тремя парнями из Джорджии — больше всего со Стаффом.
Теперь они были мясом.
Фрэнк ждал, не слыша, как затихает стрельба, пока не
ушли медики и не пришла похоронная команда. От Рыжего
осталось слишком мало, поэтому он разделил место на носил@
ках с чьими@то еще останками. Стаффорду носилки доста@
лись одному, и он, держа оторванную руку в уцелевшей, ле@
жал на носилках и умер, раньше чем боль дошла до мозга.
После, месяцами, Фрэнк не переставал думать: “Но я их
знаю. Я их знаю, и они знают меня”. Если слышал анекдот,
который понравился бы Майку, то поворачивал голову, что@
бы рассказать ему... потом после микросекундного замеша@
тельства соображал, что его тут нет. И никогда он больше не
услышит его громкого смеха, не увидит, как он развлекает
всю казарму солеными шутками или изображает кинозвезд.
И долго после увольнения он видел иногда профиль Стаффа
в машине, стоящей перед светофором, и только сердце, ек@
нув от горя, объявляло об ошибке. От внезапных самоволь@
ных воспоминаний застилало влагой глаза. Многие месяцы
только алкоголь рассеивал его лучших друзей, витающих
мертвецов, которых он больше не может услышать, ни пого@
ворить с ними, ни посмеяться.
Но до этого, до смерти земляков, он видел другую смерть.
Девочки@мусорщицы, которая подобрала апельсин и успела
улыбнуться и сказать “Ням@ням” до того, как часовой разнес
ей голову.
Сидя в поезде, по дороге к Атланте, Фрэнк вдруг понял,
что эти воспоминания, при всей их тяжести, больше не раз@
давливают его, не погружают в парализующее отчаяние. Он
мог вспомнить каждую подробность, каждую беду, но не нуж@
дался в алкоголе, чтобы успокоиться. Может быть, это плоды
воздержания?
На заре, перед Чаттанугой, поезд замедлил ход и по неиз@
вестной причине остановился. Вскоре стало понятно, что по@
надобился какой@то ремонт, и на это может уйти час, а то и
больше. Кто@то из пассажиров заворчал, другие воспользова@
лись случаем и, вопреки предупреждениям кондуктора, вышли
наружу, чтобы размяться. Пассажиры в спальном вагоне про@
снулись и потребовали кофе. В вагоне с буфетом заказывали
завтрак и напитки. Тот участок путей, где остановился поезд,
лежал возле арахисовой фермы. Отсюда видна была вывеска
фуражного магазина в двухстах@трехстах метрах. Фрэнк не до@
садовал на задержку, но на месте ему не сиделось, и он пошел к
фуражному магазину. Магазин еще не работал, но рядом была

[ 52 ]
ИЛ 8/2014

открыта лавка, где местные покупали хлеб, газированную воду,
табак и прочее. Из приемника с помехами доносилось “Оставь
меня на воле” с Бингом Кросби. Женщина за прилавком сиде@
ла в инвалидном кресле, но, проворная, как колибри, мигом
подкатила к холодильнику и достала Фрэнку банку “Доктора
Пеппера”. Он расплатился, подмигнул ей, получил в ответ
гневный взгляд и вышел пить на улицу. Утреннее солнце пекло,
а тени было мало: только эта лавка, фуражный магазин да дом@
развалюха по ту сторону дороги. Перед домом стоял новенький
“кадиллак”, позолоченный солнцем. Фрэнк перешел дорогу,
полюбоваться на машину. Хвостовые фонари у нее были вдела@
ны в плавники вроде акульих. Ветровое стекло изгибалось над
широким капотом. Подойдя ближе, Фрэнк услышал голоса —
женские голоса, — они рычали и ругались за домом. Он пошел
на вопли вдоль боковой стены, ожидая увидеть напавшего на
них мужчину. Но там дрались на земле две женщины. Они ката@
лись, колотили друг дружку, вскидывали ноги, возили друг
дружку в грязи. Волосы и одежда растрепаны. К его удивлению,
рядом стоял мужчина и, ковыряя в зубах, наблюдал за ними. Ко@
гда Фрэнк подошел, он повернулся. Мужчина был крупный, со
скучающими, равнодушными глазами.
— Какого хера уставился? — Он даже не вынул зубочистку
изо рта.
Фрэнк застыл. Большой подошел к нему и пихнул в грудь.
Два раза. Фрэнк бросил банку с “Доктором Пеппером” и уда@
рил его наотмашь. Тот, как и многие очень крупные люди,
был не слишком подвижен и сразу упал. Фрэнк бросился на
лежачего и стал бить по лицу с желанием вбить зубочистку
ему в горло. Каждый удар доставлял ему острое и такое знако@
мое удовольствие. Фрэнк не мог и не хотел остановиться. Он
продолжал молотить, хотя большой уже потерял сознание.
Женщины расцепились и оттягивали его за ворот.
— Перестань! — кричали они. — Ты его убьешь. Отстань от
него, сволочь.
Фрэнк остановился и посмотрел на спасительниц. Одна
нагнулась и поддерживала голову лежачего. Другая вытирала
у себя кровь из носа и звала его: “Сони. Сони. Ох, бедный”.
Потом опустилась на колени и пыталась оживить своего суте@
нера. Блузка у нее на спине была разорвана. Она была светло@
желтая.
Фрэнк встал и, потирая костяшки, быстро, почти бегом
пошел к поезду. Ремонтники то ли не заметили его, то ли не
обратили на него внимания. В двери вагона проводник взгля@
нул на его окровавленные руки и пыльную одежду, но ничего
не сказал. К счастью, туалет был около входа, так что Фрэнк

мог отдышаться и помыться прежде, чем идти по вагону. По@
том он сидел и удивлялся своему дикому радостному возбуж@
дению от драки. Оно было не таким, как ярость, с которой он
убивал в Корее. Там эти приступы свирепости были бездум@
ными, безадресными. Здесь же он с радостью истреблял кон@
кретного человека. Хорошо, подумал он. Это может приго@
диться, когда буду выручать сестру.

[ 53 ]
ИЛ 8/2014

11
Ее взгляд. Ровный, всегда ожидающий. Не терпеливый, не безнадеж1
ный, но приостановившийся. Си. Исидра. Моя сестра. Теперь — вся
моя семья. Когда ты это пишешь, знай: она была тенью почти всю
мою жизнь, вечным присутствием своим отмечавшая ее отсутст1
вие или, может быть, мое. Кто я без нее, без этой недокормленной де1
вочки с печальными, ждущими глазами? Как она дрожала, когда
мы прятались от копателей. Я закрыл ей лицо, глаза, чтобы она не
увидела ноги, торчащей из могилы.
В письме говорилось: “Она умрет”. Я оттащил Майка в укрытие
и отгонял птиц, но он все равно умер. Я час держал его, говорил с ним,
но он все равно умер. Я останавливал кровь, вытекавшую из того мес1
та, где у Стаффа была рука. Я нашел ее метрах в семи и дал ему, на
случай, если попробуют пришить. Он все равно умер. Больше никого я
не спасал. Больше не смотрел, как умирают рядом со мной люди. Боль1
ше никогда.
И как сестра умирает, не буду. Ни за что.
Она была первым человеком, за которого я был в ответе. Где1то в
глубине ее жил тайный образ меня самого — хорошего и сильного меня, —
связанный с теми конями и похоронами неизвестного человека. Охра1
нял ее, нашел в густой траве дорогу оттуда, ничего не боялся — ни змей,
ни бешеных стариков. Думаю: то, что мне это удалось тогда, не ста1
ло ли зерном всего дальнейшего? В моей мальчишеской душе я чувство1
вал себя героем и знал, что, если они нас найдут или тронут ее, — убью.

Фрэнк шел по Оберн@стрит от вокзала на Уолнат. Парик@
махер, повар в баре, женщина по имени Тельма — в конце
концов, он выяснил марку автомобиля и имя таксиста без ли@
цензии, который мог довезти его до пригорода, где работала
Си. Приехал он поздно из@за стоянки под Чаттанугой и це@
лый день ходил по Оберн@стрит, собирая информацию. А те@
перь было уже поздно. Шофер появится на своем месте толь@
ко завтра ранним утром. Фрэнк решил где@нибудь поесть,
походить еще немного, а потом поискать ночлег.

Тони Моррисон. Домой

12

[ 54 ]
ИЛ 8/2014

Он бродил до сумерек, и, когда направлялся к гостинице
“Роял”, на него напали молодые начинающие гангстеры.
Атланта ему нравилась. В отличие от Чикаго, темп жизни
здесь был человеческий. В этом городе время было. Время,
чтобы не спеша скрутить сигаретку, чтобы разглядывать
фрукты глазом ювелира. А старикам — собираться перед ма@
газином и ничего не делать, только смотреть, как проплыва@
ют мимо них мечты: роскошные лимузины преступников и
женщины с егозливыми задами. Время, чтобы давать друг
другу советы, молиться друг за друга, строго наставлять чад в
сотнях церквей. Расположившись к городу, довольный, он
потерял бдительность. У него было много грустных воспоми@
наний, но последние двое суток — ни призраков, ни кошма@
ров, и по утрам требовалась не алкогольная встряска, как
прежде, а тянуло на черный кофе. Поэтому ночью в ожида@
нии левого такси он шел по городским улицам к гостинице и
глазел по сторонам. Если бы он был настороже, а не преда@
вался мечтаниям, то услышал бы топоток кед и шумное дыха@
ние, почуял бы запах косяка и сивухи — запашок дрожливых
мальцов, смелых только в кодле. Не на войне, на игровой
площадке. У входа в переулок.
Но он прозевал, и двое из пятерых шпаненков схватили
его сзади за руки. Одному он топнул каблуком по ступне и, по@
ка тот падал с воплем, развернулся и локтем сломал другому
челюсть. Но тут кто@то из оставшихся трех ударил его трубой
по голове. Фрэнк упал и в помутнении от боли почувствовал,
как обыскивают его тело, и услышал шаги убегавших — кого@
то среди них хромого. Он пополз по улице и сидел у стены, в
темноте, пока не прояснилось зрение.
— Помочь? — Перед ним в свете фонаря возник силуэт
мужчины.
— Что?
— Держи. — Человек подал руку и помог Фрэнку встать.
Еще не совсем опомнясь, Фрэнк похлопал себя по карма@
нам и выругался.
— Черт. — Бумажника не было. Кривясь, он потер заты@
лок.
— Хочешь, вызову полицейских — или не надо?
— К черту. То есть спасибо, не надо.
— Ну, возьми тогда. — Человек засунул ему в карман пид@
жака две долларовые бумажки.
— Ой, спасибо. Но мне, правда, не надо...
— Да ладно, брат. Держись на свету.
После, сидя в ночном кафе, Фрэнк вспоминал длинную ко@
сичку самаритянина под уличным фонарем. С надеждой вы@

[ 55 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

спаться в гостинице он простился. Нервы были натянуты до
звона, и он растягивал время за чашкой черного кофе и яич@
ницей. Все получалось неладно. Если бы у него была маши@
на... но Лили и слышать об этом не хотела. У нее были другие
планы. Ковыряя яичницу, он задумался, что сейчас делает
Лили, чем занята ее голова. Она как будто была довольна, что
он уезжает. Да по правде — он и сам был доволен. Теперь он
решил, что привязанность к ней у него была медицинской —
вроде того как глотать аспирин. Знала она об этом или нет,
но Лили вытеснила из его души беспорядок, его гнев и стыд.
Он уверился, что с его эмоциональной разрухой покончено.
На самом деле, она только затаилась.
Усталый и смущенный, Фрэнк вышел из кафе и бесцельно
бродил по улицам, пока не услышал резкий звук трубы. Он до@
носился из приоткрытой двери полуподвала, куда вела корот@
кая лесенка. Визг трубы сопровождался одобрительными го@
лосами, и если что отвечало его настроению, то как раз такой
звук. Фрэнк спустился туда. Он предпочитал бибоп блюзу и за@
душевным песням о любви. После Хиросимы музыканты не
хуже и не позже других поняли, что бомба Трумэна все изме@
нила, а как — могут выразить только скэт и боп. В помещении,
маленьком и полном дыма, человек десять или чуть больше
напряженно слушали трио: трубу, фортепьяно и ударника.
Номер длился и длился; не считая нескольких кивающих го@
лов, никто не шевелился. Плавал дым, минута текла за мину@
той. Лицо пианиста блестело от пота, у трубача — тоже. А
ударник был сухой. Чувствовалось, что завершения у музыки
не будет — она прекратится только тогда, когда выдохнутся
музыканты. Трубач отнял мундштук от губ, пианист напосле@
док пробежался по клавишам, но ударник еще не закончил.
Он продолжал играть. Через некоторое время товарищи по@
вернулись к нему и увидели то, что, наверное, было им хоро@
шо знакомо. Барабанщик уже не владел собой. Им командовал
ритм. Через несколько долгих минут пианист встал, и трубач
положил свой инструмент. Вдвоем они подняли ударника со
стула и унесли; палочки его отбивали в воздухе затейливый
неслышный ритм. Слушатели уважительно и сочувственно за@
хлопали. Вслед за этим на помост вышла женщина в ярком си@
нем платье и другой пианист. Она спела несколько тактов
“Жаворонка” и перешла на скэт, взбодрив аудиторию.
Фрэнк ушел последним. Было четыре часа утра — два часа
до приезда господина левака. Голова болела меньше; он сел
на бордюр ждать. Машина не появилась.
Ни машины, ни такси, ни друзей, ни информации, ни пла@
на — добыть транспорт из города в пригород здесь было тяже@

[ 56 ]
ИЛ 8/2014

лей, чем добраться на передовую. В половине восьмого он во@
шел в автобус, полный молчаливых поденщиков, домашних
работниц, кухарок и взрослых ребят@газонокосильщиков. По@
сле деловой части города они покидали автобус один за дру@
гим, неохотно, как ныряльщики в приветливую голубизну, в
глубине под которой — загрязнение. Там они будут отыски@
вать мусор, отбросы, подкармливать живность на рифах и
уворачиваться от хищников, плавающих среди кружевных во@
дорослей. Будут убираться, стряпать, подавать еду, штопать,
стирать, полоть и косить.
Фрэнк ждал, когда покажется нужный дорожный указатель,
а в голове у него мысли о насилии сменялись мыслями об осто@
рожности. Он не представлял себе, что сделает, придя туда, где
живет Си. Может быть, как барабанщика, его поведет ритм. Мо@
жет, его тоже выпроводят, а он будет беспомощно махать рука@
ми — арестант своих стремлений. А если в доме никого? Тогда
вломиться? Нет. Нельзя давать себе волю — это может повре@
дить Си. Предположим... но какой смысл предполагать, если об@
стоятельства неизвестны? Когда он увидел нужный указатель,
дергать шнур было уже поздно. Он прошел назад несколько
кварталов и к тому времени, когда увидел вывеску “Доктор ме@
дицины” на лужайке Борегарда Скотта, немного успокоился.
Перед входом цвел кизил снежно@белыми цветками с фиолето@
вой середкой. Фрэнк подумал, постучаться в парадную дверь
или зайти с черного хода. Осторожность склонила к черному.
— Где она?
Женщина, открывшая кухонную дверь, ни о чем не спро@
сила.
— Внизу, — сказала она.
— Ты Сара?
— Я. Постарайся потише. — Она кивнула на лестницу, ко@
торая вела к кабинету доктора и комнате Си.
Подойдя к лестнице, он увидел через открытую дверь ма@
ленького седого мужчину за большим письменным столом.
Мужчина поднял голову.
— Что такое? Кто вы? — Глаза у доктора расширились, по@
том оскорблено сузились при виде незваного гостя. — Уби@
райтесь! Сара! Сара!
Фрэнк двинулся к столу.
— Здесь нечего красть! Сара! — Доктор потянулся к теле@
фону. — Полицию вызову. Сейчас же!
Он вставил палец в диск на цифре ноль, и Фрэнк выбил
телефон у него из рук.
Окончательно поняв характер угрозы, доктор выдвинул
ящик стола и вынул пистолет.

[ 57 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

Ишь ты, пистолет, подумал Фрэнк. Чистенький и легкий.
Но рука, державшая его, дрожала.
Доктор поднял пистолет и навел на то, что с испугу долж@
но было привидеться ему раздутыми ноздрями, пеной на гу@
бах и налитыми кровью глазами дикаря. Но видел он спокой@
ное, даже невозмутимое лицо человека, с которым шутки
плохи.
Он нажал на спуск.
Щелчок в пустом затворе был слабенький и оглушитель@
ный. Доктор уронил пистолет и побежал вокруг стола и мимо
налетчика к лестнице наверх.
— Сара! — закричал он. — Вызови полицию, слышишь! Это
ты его впустила!
Доктор Бо побежал по коридору к столику с другим теле@
фоном. Рядом с ним стояла Сара, твердо положив руку на ры@
чаг. Намерение ее было очевидно.
Тем временем Фрэнк вошел в комнату, где лежала сестра —
неподвижная и маленькая в белой форме. Спит? Он пощупал
пульс. Слабый или совсем нет? Он нагнулся и послушал, дышит
ли. Она была холодная на ощупь — но не остывающим теплом
смерти. Фрэнк знал смерть, но это была не она — пока что. Бы@
стро оглядев комнатку, он заметил пару белых туфель, судно и
сумочку. Он порылся в сумке, нашел двадцатидолларовую бу@
мажку и засунул себе в карман. Потом стал на колени перед кро@
ватью, просунул руки под плечи и колени сестры, поднял ее и
понес по лестнице наверх.
Сара и доктор стояли, сцепившись непроницаемыми
взглядами. Фрэнк прошел мимо них со своей недвижной но@
шей. Доктор Бо взглянул на него со злым облегчением. Не
кража. Не разбой. Не насилие. Просто похищение служа@
щей, которую он может легко заменить, хотя, зная жену, не
посмеет заменить Сару — сразу, по крайней мере.
— Много на себя берешь, — сказал он ей.
— Нет, сэр, — ответила Сара, но руку с телефона не убрала,
пока доктор не спустился к себе в кабинет.
Выбравшись через парадную дверь, Фрэнк с тротуара ог@
лянулся на дом — в дверях, в тени цветущего кизила стояла
Сара. Она помахала рукой. Прощайте — ему и Си и, может
быть, своей работе.
Сара стояла и смотрела вслед удаляющейся паре. “Слава Бо@
гу”, — прошептала она, думая: еще бы день, и было бы поздно.
Она винила себя почти так же, как доктора Бо. Она знала, что
он делает уколы, что дает пациентам снадобья, которые изгото@
вил сам, а случается, делает и аборты светским дамам. Все это
ее не занимало и не тревожило. Но не знала она, что он вооб@

[ 58 ]
ИЛ 8/2014

ще чересчур заинтересовался женским устройством, стал кон@
струировать инструменты, чтобы заглянуть в него все глубже и
глубже. Усовершенствовал зеркальце. Но когда заметила, что
Си худеет, устает и месячные у нее длятся подолгу, она испуга@
лась и написала единственному родственнику Си, чей адрес де@
вушке был известен. Шли дни. Сара не знала, дошла ли ее тре@
вожная записка, и собиралась с духом сказать доктору, чтобы
он вызвал санитарную машину. И тут брат постучался в дверь
кухни. Слава Богу. Точно, как говорили старики: не когда ты
Его зовешь, не когда Его просишь, а только когда Он тебе ну@
жен — и в этот самый час. Если девушка умрет, думала она, то не
у нее на руках, у доктора в доме. А на руках у брата.
Сара захлопнула дверь, и поникшие от жары цветки кизи@
ла упали на землю.
Фрэнк поставил Си на ноги и заложил ее руку себе за шею.
Голова ее лежала у него на плече, она даже не пыталась пере@
ступать ногами и была легкая, как перышко. Фрэнк дошел до
остановки и ждал автобуса целую вечность. За это время он
пересчитал чуть ли не во всех садах фруктовые деревья — гру@
ши, черешни, яблони и фиги.
В город народу ехало мало, и он был доволен, что его от@
правили в хвост салона, где хватало места для них двоих, и
пассажирам не надо было разглядывать человека, притащив@
шего разобранную и явно пьяную женщину.
Когда они вышли из автобуса, ему пришлось искать лева@
ка, который стоял поодаль от очереди лицензированных так@
си, а потом еще уговаривать его взять двоих с риском, что ис@
пачкают заднее сиденье.
— Она мертвая?
— Ты рули.
— Я рулю, брат, но хочу знать, не посадят ли меня за это.
— Я сказал, рули.
— Куда едем?
— В Лотус. Тридцать километров по Пятьдесят второму
шоссе.
— Это тебе обойдется.
— Об этом не беспокойся.
Однако сам Фрэнк беспокоился. Казалось, что Си на гра@
ни жизни. К страху примешивалось удовлетворение от того,
что он ее вытащил — не просто сумел вытащить, а сумел на
удивление мирно. Сказать бы просто: “Можно, я заберу сест@
ру домой?” Но доктор перепугался, едва он вошел. И если не
пришлось бить врага, чтобы добиться нужного, это замеча@
тельно, даже — умно.
— Что@то она плохо выглядит, — сказал водитель.

[ 59 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

— Ты лучше гляди, куда едешь. Дорога впереди у тебя, не в
зеркальце.
— Я и еду — нет? Ограничение скорости — шестьдесят
миль. Мне с полицейскими неприятностей не надо.
— Если не заткнешься, полиция будет самой маленькой
твоей неприятностью, — Фрэнк сказал это строго, но сам на@
сторожил уши — не заорет ли сирена.
— Она там накровянит у меня? Тебе придется добавить за
испорченное сиденье.
— Скажешь еще слово — ни цента не получишь.
Водитель включил радио. Ллойд Прайс радостно, счаст@
ливым голосом распевал “Лоуди мисс Клоуди”.
Си, без сознания, горячая на ощупь, изредка стонала,
привалившись к Фрэнку мертвым грузом, и он с трудом вы@
греб из кармана деньги за проезд. Едва захлопнулась дверь
машины, как из@под колес брызнула пыль и гравий: шофер
рванул поскорей и подальше от Лотуса и этих ненормаль@
ных клоподавов.
Фрэнк тащил ее по дорожке к дому мисс Этель Фордхам;
мыски ее туфель карябали гравий. Потом он опять поднял ее
и, крепко держа на руках, поднялся по ступенькам. На доро@
ге перед двором стояли дети и смотрели, как девочка подби@
вает деревянной ракеткой мячик с ловкостью профессионал@
ки. Они перевели взгляд на мужчину с ношей. Красивая
черная собака, лежавшая около девочки, встала и, кажется,
заинтересовалась им больше, чем дети. А дети, глядя на муж@
чину и женщину, пораскрывали рты. Один мальчик показал
на кровавое пятно на белой форме и захихикал. Девочка
стукнула его ракеткой по голове и сказала: “Заткнись!” Она
узнала мужчину — он когда@то сделал ошейник для ее щенка.
Рядом со стулом стояла корзина с зеленой фасолью. На
столике — миска и ножик. За сетчатой дверью женщина пела:
“Ближе, Господь, к Тебе”.
— Мисс Этель? Вы здесь? — крикнул Фрэнк. — Это я, Бан@
кир. Мисс Этель?
Пение прекратилось, и мисс Этель Фордхам посмотрела
сквозь сетку — не на него, а на худенькую фигуру у него на ру@
ках. Она нахмурилась.
— Исидра? Ой, девочка.
Фрэнк не мог объяснить и не пытался. Он помог мисс
Этель уложить Си на кровать, после чего она велела ему ждать
снаружи. Она задрала одежду на Си и раздвинула ей ноги.
— Господи, помилуй, — прошептала она. — Вся горит. —
Потом — замешкавшемуся брату: — Иди, Банкир, чисть фа@
соль. Мне работу надо делать.

13

[ 60 ]
ИЛ 8/2014

Было ясно, яснее, чем ему помнилось. Солнце, высосав синеву
из неба, повисло в белых небесах, грозя Лотусу, мучая окрест@
ность, но не могло, никак не могло утихомирить ее: дети смея@
лись, бегали, кричали за играми, женщины пели на задних дво@
рах, развешивая белье на веревках; иногда к сопрано
присоединялся соседский альт или прохожий тенор. “Отведи
меня к воде. Отведи меня к воде. Отведи меня к воде. Крестить@
ся”. Фрэнк не бывал на этой грунтовой дороге с тысяча девять@
сот сорок девятого года, не ступал на доски, проложенные попе@
рек промоин. Тротуаров не было, но каждый двор и задний
двор щеголял цветами, охранявшими овощи от болезней и хищ@
ников, — бархотками, настурциями, георгинами. Багровыми,
фиолетовыми, розовыми, ярко@синими. Зелень этих деревьев
всегда была такой густой? Солнце изо всех сил старалось вы@
жечь блаженный покой под раскидистыми старыми деревьями;
старалось испортить удовольствие от того, что ты — среди лю@
дей, которые не хотят принизить тебя или уничтожить. Сколь@
ко ни старалось, не могло спалить желтых бабочек с алых розо@
вых кустов, задушить в птицах песню. Его тяжеловесный жар не
мешал мистеру Фуллеру и его племяннику, сидящим в кузове
грузовика, — пареньку с губной гармоникой, мужчине с шести@
струнным банджо. Племянник качал босыми ногами, дядя отби@
вал левой ногой ритм. Цвет, тишина и музыка объяли его.
Это ощущение безопасности и доброжелательства он по@
нимал — преувеличенное, но наслаждение от них было под@
линным. Он убедил себя, что где@то рядом во дворе шипят на
решетке поросячьи ребрышки, а в доме стоит картофельный
салат и шинкованная капуста с морковью и луком и ранний
сладкий горошек. А на холодильнике остывает большой слад@
кий пирог. И был уверен, что на берегу ручья, который про@
звали Несчастным, сидит с удочкой женщина в мужской со@
ломенной шляпе. Ради удобства и тени сидит, наверное, под
магнолией, той, что раскинула ветви, как руки.
Он вышел к хлопковым полям за Лотусом и увидел гекта@
ры розовых цветков под злобным солнцем. Через несколько
дней они станут красными и осыпятся на землю, выпустив на
волю молодые коробочки. Плантатору понадобятся рабочие
руки для культивации — вот и работа для Фрэнка, — а потом
еще на уборке. Как всякая тяжелая работа, сбор хлопка изну@
рял тело, но освобождал голову для мечтаний о мести, о неза@
конном удовольствии и даже для обширных планов побега. В
эти крупные мысли вклинивались маленькие. Другое лекар@
ство для малышки? Как быть с дядиной ногой, если так рас@

[ 61 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

пухла, что не влезает в туфлю? Хозяин дома согласится пока
что на половину оплаты?
В ожидании работы Фрэнк думал только о том, идет на по@
правку Си или ей все хуже. Ее начальник в Атланте что@то сде@
лал — неизвестно что — с ее телом, и она горела в лихорадке, и
жар не проходил. Корень ротанга, которым ее пользовала
мисс Этель, не помог — это он знал. Но только это и знал, по@
тому что его не допускала к больной ни одна из соседских жен@
щин. Если бы не девочка Джеки, он вообще ничего бы не знал.
От нее он услышал, что, по их убеждению, его мужское присут@
ствие ей еще больше повредит. Она рассказала ему, что жен@
щины ухаживают за Си по очереди и у каждой свой рецепт ле@
чения. Но все согласны, что ему не место у ее кровати.
Тогда стало понятно, почему мисс Этель не пускает его да@
же на веранду.
— Иди куда@нибудь — сказала она. — И не приходи, пока не
позову.
Фрэнк подумал, что женщина сильно испугана.
— Не дайте ей умереть, — сказал он. — Слышите?
— Уйди. — Она махнула на него рукой. — Ты не помощник,
мистер Банкир, с твоими черными мыслями. Уйди, говорю.
И он занял себя уборкой и ремонтом дома, пустовавшего по@
сле смерти отца. Остатков его заначки и жалованья Си хвати@
ло, чтобы заново снять его на несколько месяцев. Он пошарил
в дыре рядом с плитой и нашел спичечный коробок. Рядом с
его победными шариками — голубым, черным и любимым ра@
дужным — два молочных зуба Си были совсем маленькими. Ча@
сы “Булова” тоже были на месте. Без заводной головки, без
стрелок — так функционировало время в Лотусе: всяк толкуй
его как хочешь.
Когда стали опадать цветы, Фрэнк пошел между рядами
хлопка к сараю, “моей конторе”, как называл его управляю@
щий фермой. Раньше Фрэнк ненавидел это место. Пыльные
бури, когда земля лежала под паром, войны с трипсами, сле@
пящий зной. Мальчиком, когда родители работали далеко на
засеянном поле, а он убирал стебли, рот у него пересыхал от
ярости. Он портачил, как мог, чтобы его уволили. Его уволи@
ли. Отцовский выговор не имел значения, потому что он и
Си придумывали сколько угодно способов занять бесконеч@
ное время той поры, когда мир свеж.
Если она умрет, располосованная каким@то порченым
злым врачом, военные воспоминания побледнеют рядом с
тем, что он с ним сделает. Даже если на это уйдет у него весь
остаток жизни, даже если он закончит жизнь в тюрьме. Рас@
правившись с врагом без пролития крови после воображае@

[ 62 ]
ИЛ 8/2014

мой смерти сестры, он присоединился к другим сборщикам,
замышлявшим сладкую месть под солнцем.
В конце июня мисс Этель прислала девочку Джеки сказать
ему, что он может зайти, а в июле Си оправилась настолько,
что перебралась в родительский дом.
Си изменилась. Два месяца в окружении деревенских жен@
щин, любивших скупо, изменили ее. Женщины относились к
болезни как к оскорблению, как к наглому незваному при@
шлецу, которого надо бить. Они не тратили свое время и па@
циенткино на сочувствие и к слезам страдалицы относились
с терпеливым презрением.
Сперва кровотечение.
— Раздвинь колени. Будет больно. Молчи. Молчи, говорю.
Затем инфекция.
— Выпей это. Вырвешь — снова будешь пить, так что удер@
живай.
Затем заживление.
— Перестань. Жжет — значит, лечит. Не кричи.
Позже, когда жар спал и то, чем набивали ее влагалище,
было вымыто, Си рассказала то немногое, что знала о случив@
шемся с ней. Никто из них ее не спрашивал. Как только они
узнавали, что она работала у врача, цоканья и закатывания
глаз было достаточно, чтобы выразить свое презрение. И ни@
что из запомненного ею — как приятно было просыпаться
после снотворного укола доктора Бо, с какой увлеченностью
он занимался осмотрами, как она думала, что кровь и боль —
это непорядки с менструацией, — ничто не могло изменить
их мнения о медицинском промысле.
— Мужики кошелку сразу чуют.
— Ты не мул, чтобы таскать тележки какого@то поганого
доктора.
— Женщина ты или отхожее место?
— Кто тебе вбил в голову, что ты мусор?
— Откуда мне было знать, что он задумал? — оправдыва@
лась Си.
— Несчастье о себе не упреждает. Так что дремать нель@
зя — а то войдет к тебе, не постучавшись.
— Но...
— Никаких “но”. Для Иисуса ты хороша. И больше ничего
тебе знать не надо.
Когда она начала выздоравливать, женщины переменили так@
тику и перестали ее ругать. Теперь они приносили с собой свои
вышивания и вязания и в конце концов устроили в доме Этель
Фордхам одеяльное производство. Презрев людей, предпочи@

[ 63 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

тавших новые, мягкие одеяла, они делали то, чему их научили
матери в период, который у богатых назывался Депрессией, а
у них — жизнью. Среди их приходов и уходов, слушая их разго@
воры, их песни, выполняя их инструкции, Си волей@неволей
стала задумываться о них, чего с ней раньше не случалось. Они
ничем не походили на Ленору, которая ездила на Салеме, а те@
перь, после легкого удара, вообще ничего не делала. Хотя все
эти сиделки сильно отличались друг от дружки внешностью,
одеждой, манерой речи, вкусами в еде и медицинскими пред@
почтениями, сходство между ними было разительным. В садах
у них не было ничего лишнего, потому что они всем делились.
В домах не было мусора и хлама, потому что все шло в дело.
Они несли ответственность за свою жизнь и за те живые суще@
ства, которые в них нуждались. Отсутствие здравого смысла
раздражало их, но не удивляло. Лень была больше чем нетерпи@
ма — это было что@то не людское. В поле ты, дома или у себя на
дворе, ты должна быть при деле. Спят не для того, чтобы сны
смотреть, а чтоб набраться сил для завтрашнего. Разговоры со@
провождались работой: глажкой, лущением, чисткой овощей,
перебиранием крупы, шитьем, штопкой, стиркой, уходом за
больной. Возрасту не научишься, но взрослым каждый может
быть. Скорбь помогает, но Бог лучше, и они не хотят, представ
перед Создателем, оправдываться за порожнюю жизнь. Они
знали, Он спросит каждую: “Что ты сделала?”
Си помнила, что одного сына Этель Фордхам убили на Се@
вере, в Детройте. У Мейлин Стоун один рабочий глаз, другой
выкололо щепкой на лесопилке. Врачей не было, и их не при@
глашали. И Ханна Рейберн, и Кловер Рид, хромые от полио@
миелита, вместе с мужьями и братьями таскали лес к церкви,
поврежденной штормом. Какое@то зло, считали они, неис@
правимо, и пусть с ним разбирается Бог. Другое окоротить
можно. Главное — знать разницу.
Последний этап лечения был для Си самым худшим. Ее
должно было чмокнуть солнце, то есть каждый день ей надо
было не меньше часа лежать с раздвинутыми ногами на пек@
ле. Все женщины сошлись на том, что это соитие избавит ее
от остатков болезни в чреве. Си, смущенная и возмущенная,
отказывалась. А если кто@нибудь, ребенок или мужчина, уви@
дит ее такой, врастопырку?
— Никто на тебя не посмотрит, — говорили они. — А по@
смотрят — ну и что?
— Думаешь, срам этот — большая новость?
— Хватит голову себе беспокоить, — посоветовала Этель
Фордхам. — Я при тебе там буду. Главное — до конца выле@
чить. Чего людям уже не под силу.

[ 64 ]
ИЛ 8/2014

И когда солнце вставало под нужным углом, Си со стыдом
и возмущением ложилась на подушки на краю маленькой зад@
ней веранды. Каждый раз от злости и унижения пальцы на
ногах поджимались и ноги каменели.
— Мисс Этель, пожалуйста. Я больше не могу так.
— Молчи, девушка. — Этель теряла терпение. — До сих
пор, а уж я знаю, каждый раз, как ноги раздвинешь, тебя об@
манывали. Боишься, что солнце тебя обдурит?
На четвертый день она расслабилась, потому что час ле@
жать напрягшись было тяжело. Она забыла про то, что кто@то
может подглядывать сквозь стебли сахарной кукурузы в саду
или прятаться за платаном позади сада. Помогли ли десять
дней в неволе у солнца ее женским органам, она так и не уз@
нает. Больше всего утешила и укрепила ее строгая любовь
мисс Этель, когда после заключительного часа жарки на
солнце ей было позволено сесть в качалку с ней рядом.
На веранде Этель придвинула к ней свой стул. На столик
между ними она поставила тарелку с печеньем прямо из ду@
ховки и банку ежевичного джема. Это была первая не меди@
цинская пища за все время и впервые — вкус сладкого. Глядя
в сад, Этель тихо говорила:
— Я знаю тебя с тех пор, как ты ходить научилась. У тебя бы@
ли большие красивые глаза. Но такие грустные. Я видела, как
ты таскаешься с братом. Когда он уехал, ты сбежала с этим
убытком Господнего воздуха и времени. Теперь ты домой вер@
нулась. Поправилась в конце концов, но опять можешь сбе@
жать. Не дай Бог, опять позволишь решать Леноре, кто ты
есть. А если думаешь так, я тебе сперва кое@что расскажу. Пом@
нишь сказку про гусыню и золотые яйца? Как фермер взял яй@
ца и от жадности, дурак, убил гусыню? Я всегда думала, что гуся
хватит хотя бы на один хороший обед. Но золото? Фу. А у Лено@
ры только оно на уме и было. Оно у ней было, она его обожала
и думала, что поэтому она выше всех. Как тот фермер. Почему
не пахал свою землю, не сеял, не растил себе пропитание?
Си засмеялась и намазала джемом еще одно печенье.
— Ты поняла меня. Смотри. Ты свободна. Никто не обя@
зан спасать тебя — только ты сама. Засевай свою землю. Ты
молодая, и женщина, и это кое в чем сильно ограничивает,
но ты еще и человек. Не позволяй Леноре или какому@нибудь
хлыщу и никак уж бесовскому доктору решать, кто ты есть.
Это — рабство. А я говорю, в тебе сидит, внутри, свободный
человек. Отыщи его и позволь ему сделать что@нибудь хоро@
шее в мире.
Си макнула палец в ежевичный джем. И облизнула.
— Я никуда не поеду, мисс Этель. Здесь мое место.

[ 65 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

Прошли недели. Си стояла у плиты и заталкивала молодые
капустные листья в кастрюлю с горячей водой и двумя куска@
ми окорока. Когда Фрэнк пришел с работы и открыл дверь,
он опять заметил, как поздоровела Си: кожа излучает тепло,
спина прямая, не согнута от недомогания.
— А, — сказал он. — Смотри какая.
— Плохо выгляжу?
— Нет, хорошо выглядишь. Тебе лучше?
— Еще бы. Гораздо, гораздо лучше. Голодный? Обед не@
важнецкий. Хочешь, курицу поймаю?
— Нет. Что сготовила, то и хорошо.
— Знаю, ты любил мамин хлеб со сковороды. Я испеку.
— Нарезать эти помидоры?
— Давай.
— А что это у тебя на диване такое?
Там который день уже лежала куча лоскутов.
— Лоскуты для одеяла.
— Тебе хоть раз в жизни понадобилось здесь одеяло?
— Нет.
— Тогда зачем шьешь?
— Их приезжие покупают.
— Какие приезжие?
— Люди из Детройта, из Маунт@Хейвена. Мисс Джонсон
из Доброго Пастыря покупает их у нас и продает туристам в
Маунт@Хейвене. Если у меня получится, может, мисс Этель ей
покажет.
— Славно.
— Не просто славно. Мы задумали электричество провес@
ти и воду. Это — деньги. Ради одного вентилятора стоит.
— Когда со мной рассчитаются, сможешь купить себе хо@
лодильник.
— На кой мне холодильник. Я умею консервировать, а ес@
ли еще что понадобится, пойду сорву, или соберу, или заре@
жу. И вообще, кто тут готовит — я или ты?
Фрэнк рассмеялся. Эта Си не та девушка, которая дрожа@
ла от одного прикосновения к действительному и жестокому
миру. И не та четырнадцатилетняя девчонка, которая сбежа@
ла бы с первым же позвавшим парнем. И не домашняя при@
слуга, которая верила, что с ней делают что@то полезное, усы@
пив уколом, если так сказал белый халат. Фрэнк не знал, что
происходило все эти недели в доме мисс Этель при участии
женщин со все повидавшими глазами. Они никогда не скры@
вали, что мало чего ждут от мира. Опорой им была предан@
ность Иисусу и друг дружке; она и поднимала их высоко над
уделом их жизни. Они отдали ему Си такую, которой никогда

[ 66 ]
ИЛ 8/2014

не понадобится, чтобы он прикрыл ладонью ее глаза или
поднял на руки, чтобы унять ропот в ее костях.
“Твое чрево никогда не даст плода”.
Так ей сказала мисс Этель Фордхам. Сообщила без грусти
и тревоги, так, словно осматривала свою рассаду после набе@
га кроликов. Си не знала, как отнестись к этой новости; она
не знала, как относиться к доктору Бо. Злость исключалась:
такой она сама была глупой, так старалась угодить. Как обыч@
но, она объясняла свою глупость необразованностью, но это
оправдание сразу рушилось, стоило ей подумать о тех умелых
женщинах, которые ухаживали за ней и вылечили ее. Кое@ко@
му из них вслух читали Библию, потому что они не знали
букв; но неграмотность они возместили другим: прекрасной
памятью, фотографическим умом, острым обонянием и слу@
хом. И знали, как исправить то, что разорил ученый разбой@
ник доктор. А если не темнота ее, то что?
С детства, получив клеймо от Леноры, которая ее не лю@
била, с трудом терпела, называла “рожденной в канаве” — а
для родителей только мнение Леноры и было важно, — Си
это клеймо приняла и считала себя никчемной. Ида ни разу
не сказала: “Ты мое дитя. Я души в тебе не чаю. Ты не в кана@
ве родилась. Ты родилась у меня на руках. Поди сюда, я тебя
обниму”. Если не мать, то кто@то, где@то должен был сказать
эти слова и сказать искренне.
Дорожил ею только Фрэнк. Его преданность оберегала
ее, но не укрепляла. А должна была? Почему это его забота, а
не ее? Си не знала никаких бесхарактерных, глупых женщин.
Ни Тельма, ни Сара, ни Ида и подавно ни те женщины, кото@
рые лечили ее. И даже ни миссис К., которая пускала к себе
ребят для грязных дел, делала прически и отвешивала опле@
ухи каждому, кто скандалил с ней на ее кухне@парикмахер@
ской или еще где@то.
Так что дело в ней самой. В этом мире, среди этих людей
она хотела быть человеком, которого больше не надо спасать.
Ни от Леноры враньем про Крысу, ни от доктора стараниями
храброй Сары и брата. Солнцу благодаря или нет, она хотела
быть такой, которая спасает себя сама. Хватит ей ума или нет?
Желания одного мало, и сваливать на других вину бесполез@
но; но если думать, то, может, что@то и получится. Если она са@
ма себя не уважала, с чего другим ее уважать?
Так. У нее никогда не будет детей, и никогда ей не стать
матерью.
Так. Возможно, и мужа у нее никогда не будет. Почему это
так важно? Любовь? Только не надо. Защита? Да, конечно.
Золотые яйца? Не смешите меня.

[ 67 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

Так. Она нищая. Но это не надолго. Надо будет приду@
мать, как заработать на жизнь.
Что еще?
После того как мисс Этель сообщила ей плохую новость,
женщины пришли и замешали в земле вокруг ее посадок ко@
фейную гущу и яичную скорлупу. Опустошенная, Си не могла
ответить мисс Этель и только смотрела на нее. К завязкам ее
передника был подвешен мешочек с чесноком. Против тли,
сказала она. Воинственная садовница, мисс Этель боролась с
вредителями, истребляла их и питала свои растения. Слизни
сворачивались и умирали под уксусной водой. Дерзкие, само@
уверенные еноты кричали и убегали, когда их нежные лапы
наступали на скомканную газету и мелкую проволочную сетку,
разложенную вокруг растений. Стебли кукурузы, защищенные
от скунсов, мирно спали под бумажными мешками. Под ее по@
кровительством вилась фасоль, раскидывались усы клубники
и блестели после утреннего дождя алые ягоды. Пчелы слета@
лись приветствовать бадьян и пили нектар. Сад ее не был Эде@
мом, но был чем@то большим. Весь хищный мир угрожал ее са@
ду, противился его питанию, его красоте, его щедрости и его
запросам. А она его любила.
А что любила Си в этом мире? Об этом надо было поду@
мать.
Пока что с ней был брат, это очень согревало, но она не
нуждалась в нем так, как раньше. Он буквально спас ей
жизнь, но она уже не хотела, ей было не нужно, чтобы он
клал пальцы ей на затылок и говорил: не плачь, все будет хо@
рошо. Что@то, наверное, будет, но не все.
— У меня не будет детей, — сказала ему Си. — Никогда. —
Она убавила огонь под кастрюлей с капустой.
— Доктор?
— Доктор.
— Жалко, Си. Очень жалко. — Фрэнк шагнул к ней.
— Не надо, — сказала она, отводя его руку. — Когда мисс
Этель сказала мне, я сперва ничего не почувствовала, а те@
перь все время об этом думаю. Как будто здесь где@то малень@
кая девочка, ждет, чтобы родиться. Она где@то близко, в воз@
духе, в этом доме, и выбрала меня, чтобы у меня родиться. А
теперь ей надо искать другую мать. — Си заплакала.
— Перестань, девочка. Не плачь, — прошептал Фрэнк.
— Почему? Я могу быть несчастной, если хочу. Незачем
это от себя отгонять. Все равно не уйдет. Это печально и
должно быть печально, и, оттого только что больно, прятать@
ся от правды не буду. — Си уже не всхлипывала, но слезы по@
прежнему катились по щекам.

[ 68 ]
ИЛ 8/2014

Фрэнк сел, сцепил руки и оперся на них лбом.
— Знаешь, какая у маленьких беззубая улыбка? — сказала
она. — Я ее все время вижу. Один раз увидела на зеленом пер@
це. А другой раз облако так выгнулось, что похоже было... —
Си не закончила перечисления. Она села на диван и стала
разбирать цветные лоскуты. И то и дело вытирала щеки
тыльной стороной ладони.
Фрэнк вышел во двор. Он ходил взад@вперед, чувствуя тре@
пыхание в груди. Как можно сделать такое с девушкой? И док@
тор? За каким чертом? Глаза у него щипало, и он часто мор@
гал, чтобы отогнать подступавшие слезы, — он не плакал с
раннего детства. Так не щипало, даже когда он держал на ру@
ках Майка и когда шептал Стаффу. Правда, бывало, что все
расплывалось у него в глазах, но он не плакал. Ни разу.
Растерянный, в тяжелом беспокойстве, он решил, что легче
справится с новостью на ходу. Он вышел на дорогу, свернул на
тропинки вдоль задних дворов. Иногда он махал прохожим со@
седям и тем, что были заняты делами на веранде, и не мог пове@
рить, что когда@то ненавидел это место. Теперь оно казалось
новым и старинным, безопасным и требовательным. Очутив@
шись на берегу Несчастного — иногда ручья, иногда речки, а
иногда илистой канавы, — Фрэнк присел на корточки под маг@
нолией. Сестру выпотрошили, сделали бесплодной, но не сло@
мали. Она знает правду, может жить с ней и шить одеяла. Он
стал думать о том, что еще его тревожит и как с этим быть.

14
Я должен кое1что сказать тебе прямо сейчас. Должен сказать всю
правду. Я врал тебе и себе врал. Скрывал от тебя, потому что от се1
бя скрывал. Так гордился, что скорблю о погибших друзьях. Как их
любил. Как хотел их спасти. Как тяжело мне без них. Так засло1
нился горем, что спрятал от себя стыд.
Потом Си сказала мне, что видит повсюду улыбку неродившей1
ся девочки — в доме, в воздухе, в облаках. Это оглушило меня. Может,
эта девочка не ждала, когда она ее родит. Может, девочка была
уже, умерла и ждала, когда я соберусь и скажу — как.
Я выстрелил корейской девочке в лицо.
Это до меня она дотронулась.
Это я видел ее улыбку.
Это мне она сказала: “Ням1ням”.
Это меня она возбудила.
Ребенок. Девочка.
Я не думал. Мне не надо было думать.
Пусть лучше умрет.

Как я мог оставить ее жить, когда она опустила меня в то ме1
сто, которого, я думал, во мне нет?
Как я мог себе нравиться и даже быть собой, когда распустил се1
бя до того, что расстегнул ширинку и дал ей себя отведать?
И на другой день опять, и на другой — сколько она приходила пи1
таться отбросами.
Что же это за человек?
Что же за человек может думать, что когда1нибудь в жизни оп1
латит цену того апельсина?
Ты можешь писать себе дальше, но знай, в чем правда.

[ 69 ]
ИЛ 8/2014

На другое утро за завтраком Си снова выглядела уверенной,
веселой, деловитой: к ней как будто вернулось душевное рав@
новесие. Выкладывая жареную картошку с луком на тарелку
Фрэнка, она спросила, не хочет ли он еще яичницу.
Фрэнк отказался, но попросил еще кофе. Ночь он провел
без сна; ворочались в голове, не отпускали тяжелые мысли. Как
он спрятал свою вину и стыд за пышным трауром по убитым
друзьям. Днем и ночью держался за это страдание, чтобы за@
быть вину, спрятать от себя корейскую девочку. Теперь вина
распустилась в нем, и некуда было от нее деваться. Одна надеж@
да: залечит время. А пока что другие дела требовали внимания.
— Си? — Фрэнк посмотрел на ее лицо и с удовольствием
отметил, что глаза у нее сухие, спокойные. — Что стало с тем
местом, куда мы тихонько лазили? Помнишь? Там у них были
лошади.
— Помню, — сказала Си. — Я слышала, какие@то люди купи@
ли его для картежных игр. День и ночь играли. И женщины
там были. А потом, слышала, там устраивали собачьи бои.
— Что они сделали с лошадьми? Кто@нибудь знает?
— Я не знаю. Спроси Салема. Он ничего не говорит, но
знает все, что тут делается.
Фрэнк не собирался идти к Леноре, чтобы увидеть Салема.
Он точно знал, когда и где его найти. У старика привычки были
постоянные, как у вороны. В один и тот же час он приземлялся
на веранде у приятеля. В один и тот же день недели отлетал в
Джеффри; между трапезами перекусывал у соседей. А после
ужина всегда подсаживался к стайке на веранде у Рыбьего Глаза
Андерсона.
За исключением Салема, все там были военные ветераны.
Двое самых старших повоевали еще на Первой мировой вой@
не, остальные — на Второй. О корейской они знали, но не по@
нимали, из@за чего она, и потому не относились с тем уваже@

Тони Моррисон. Домой

15

[ 70 ]
ИЛ 8/2014

нием, с той серьезностью, которой она, по мнению Фрэнка,
заслуживала. Ветераны ранжировали войны и сражения в со@
ответствии с размерами потерь: там@то — три тысячи, в тран@
шеях — шестьдесят тысяч, в другом бою — двенадцать. Чем
больше убитых, тем храбрее воины, а не командиры глупее.
Хотя у Салема Мани не было военных рассказов и мнений,
игроком он был заядлым. Теперь его жена вынуждена была
проводить почти все время в постели или в шезлонге, и он
был свободен как никогда. Конечно, приходилось выслуши@
вать жалобы, но из@за ее затруднений с речью он мог притво@
ряться, будто не понимает, о чем она. Другим удобством бы@
ло то, что теперь он распоряжался деньгами. Раз в месяц
кто@нибудь подвозил его в Джеффри, и он снимал со счета в
банке столько, сколько было нужно. Если Ленора просила по@
казать банковскую книжку, он этого не слышал или отвечал:
“Не волнуйся ты. Каждый цент на месте”.
Почти каждый день после ужина Салем и его друзья соби@
рались, чтобы поиграть в шашки, в шахматы, а иногда и в
вист. На захламленной веранде Рыбьего Глаза всегда стояли
два стола. К перилам были прислонены удочки, корзины с
овощами ждали, когда их внесут в дом, там же стояли бутыл@
ки из@под газированной воды, лежали газеты — все добро,
чтобы мужчинам было уютно. Пока две пары игроков двига@
ли фигуры, остальные, прислонясь к перилам, посмеива@
лись, давали советы, дразнили проигрывающих. Фрэнк пере@
шагнул через корзину со столовой свеклой и присоединился
к зрителям. Как только кончился вист, он подошел к столу
шахматистов, где Салем и Рыбий Глаз подолгу задумывались
над ходами. В одну из таких пауз он заговорил.
— Си сказала, что тот участок — с лошадями, где коней раз@
водили... Сказала, там устраивают собачьи бои. Это правда?
— Собачьи. — Салем приставил ладонь ко рту, дать больше
воли смеху.
— Чего ты смеешься?
— Собачьи. Добро бы, только собачьи. Нет. Сгорел этот
дом, слава Богу. — Салем отмахнулся, чтобы Фрэнк не отвле@
кал его от размышления над следующим ходом.
— Про собачьи бои хочешь знать? — спросил Рыбий Глаз.
Он как будто рад был отвлечься. — Скажи, людей стравлива@
ли, как собак.
Заговорил другой человек.
— Ты не видел, как тогда парень шел и плакал. Как его зва@
ли? Эндрю, не помнишь, как?
— Джером, — сказал Эндрю. — Как брата моего. Потому я и
запомнил.

[ 71 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

— Ну да. Он. Джером. — Рыбий Глаз хлопнул себя по коле@
ну. — Он сказал нам, его с отцом привезли из Алабамы. Свя@
занных. Заставили драться друг с другом. На ножах.
— Нет, голубь. На выкидных ножах. На выкидных. — Са@
лем сплюнул за перила. — Сказал, им надо было драться на@
смерть.
— Что? — У Фрэнка встал ком в горле.
— Ну да. Один из них должен умереть, иначе убьют обоих.
На них ставки делали. — Салем нахмурился и поерзал на стуле.
— Малый сказал, они порезали друг друга, чтобы кровь
пустить. А игра была такая, чтобы живым только один остал@
ся, и тогда его отпустят. — Эндрю покачал головой.
Мужчины заговорили хором, добавляя то, что знали и
чувствовали, перебивая друг друга.
— Они пошли дальше собачьих боев. Людей превратили в
собак.
— Ты слыхал такое? Отца на сына натравить!
— Рассказывал, что сказал отцу: “Нет, папа, нет”.
— А отец ему: “Так надо”.
— Это с дьяволом заодно решают. Что ни выбрать — вер@
ная дорога в ад.
— Он все говорил ему “нет”, и тогда отец сказал: “Послу@
шайся меня, сын, последний раз в жизни. Сделай так”. А он
будто бы сказал отцу: “Я не могу отнять у тебя жизнь”. И отец
сказал ему: “Это не жизнь”. А эта свора пьяная все сильней
распалялась и орала: “Хватит болтать. Деритесь! Черт вас
возьми! Деритесь”.
— И что? — Фрэнк шумно дышал.
— А что ты думал? Зарезал. — Рыбий Глаз опять разъярил@
ся. — Пришел сюда, плачет и все рассказал. Все, как было. Не@
счастный. Роз Эллен и Этель Фордхам собрали ему деньжат,
чтобы мог куда@нибудь уехать. И Мейлин тоже. Мы собрали
ему одежку. Он в крови был весь.
— Увидел бы его шериф в крови, он и сегодня сидел бы в
тюрьме.
— Мы отправили его на муле.
— Выиграл он только свою жизнь. Хотя вряд ли она для
него много стоит.
— Думаю, они прекратили это безобразие только после
Перл@Харбора.
— Когда это было? — Фрэнк сжал зубы.
— Что когда было?
— Когда этот сын, Джером, сюда пришел.
— Давно. Лет десять или пятнадцать, думаю.
Фрэнк уже собрался уйти, но у него возник другой вопрос:

[ 72 ]
ИЛ 8/2014

— Кстати, что стало с конями?
— Кажется, продали их, — сказал Салем.
Рыбий Глаз кивнул.
— Ага. На бойню.
— Как? — Не верится, подумал Фрэнк.
— В войну только конину продавали не по карточкам, по@
нимаешь? — сказал Рыбий Глаз. — Я сам поел в Италии. И во
Франции. На вкус — как мясо, только слаще.
— Ты тоже ее поел в наших родных С. Ш., только не знал
этого. — Эндрю засмеялся.
Салему не терпелось вернуться к шахматам, и он сменил
тему:
— Слушай, как сестра@то?
— Поправилась, — ответил Фрэнк. — Выздоровеет.
— Не говорила, что с моим “фордом”?
— Это ее меньше всего волнует, дедушка. И тебя не долж@
но волновать.
— Ну, ладно. — Салем пошел ферзем.

16
Си отказалась дать одеяло. Фрэнку оно нужно было для одно@
го дела, которое не давало ему покоя. Одеяло было первое
сшитое ею самостоятельно. Как только она смогла сидеть без
боли и кровотечения, соседки оккупировали комнату боль@
ной и, обсуждая средства лечения и наиболее полезные мо@
литвы, к которым может прислушаться Иисус, принялись
сортировать лоскуты. Они еще и пели, пока сметывали согла@
сованную гамму. Си понимала, что одеяло у нее получилось
не очень хорошее, но Фрэнк сказал — то, что надо. Для чего
надо? Он не хотел говорить.
— Си, перестань. Оно мне нужно. И надо, чтоб ты пошла
со мной. Мы там оба должны быть.
— Где быть?
— Ты мне поверь.
К обеду он опоздал и в дом вошел потный и запыхавший@
ся, словно бежал перед этим. Из заднего кармана у него тор@
чала отшлифованная деревяшка с линейку длиной. И он при@
шел с лопатой.
Си сказала, нет. Ни за что. Она дорожила своим невзрач@
ным одеялом, пусть и узор на нем скучноват, и краски подобра@
ны бестолково. Фрэнк настаивал. По тому, как он взмок, и по
решительности взгляда она поняла, что дело для него очень
важное. Она неохотно надела сандалии и пошла за ним, снова
огорчаясь, что одеяло получилось неважнецкое. Фрэнк нес

[ 73 ]
ИЛ 8/2014

Тони Моррисон. Домой

его на плече, и если бы кто видел их, то мог бы подумать, что
идут на рыбалку. В пять часов? С лопатой? Вряд ли.
Они дошли до края поселка и свернули на гужевую доро@
гу, ту самую, по которой шли тогда детьми. Си в своих тонких
сандалиях то и дело спотыкалась о камни, тогда Фрэнк сба@
вил шаг и взял ее за руку. Спрашивать его было бесполезно.
Так же, как в то давнее время, когда они, взявшись за руки,
отправились в незнакомую местность, Си шла молча. Ей бы@
ло досадно, что она опять делает то, что хотят от нее другие,
но она не противилась. В последний раз, говорила она себе.
Не хочу, чтобы Фрэнк решал за меня.
Восприятия меняются: ты растешь, и поля уменьшаются;
полчаса ожидания для ребенка — как долгий день. Шесть
миль по каменистой дороге они прошли за те же два часа, что
в детстве; но тогда это казалось вечностью и далеко@далеко от
дома. Ограда, когда@то прочная на вид, большей частью пова@
лилась, одинаковые грозные предупреждения, некоторые с
черепами, исчезли или призрачно грозили из густой травы.
Си узнала место и сказала:
— Тут все сгорело. Я и не знала. А ты?
— Мне Салем сказал. Но мы туда не пойдем.
Фрэнк заслонил глаза от солнца, а потом повернул в сто@
рону и пошел вдоль остатков ограды. Вдруг он остановился и
стал пробовать землю ногами, топать в траве, кое@где задер@
живаясь, пока не нашел нужное место.
— Да, — сказал он. — Здесь.
Он отдал одеяло, взял лопату и начал копать.
Какие маленькие кости. Как мало обрывков одежды. Че@
реп, однако, был чистый и улыбался.
Си прикусила губу, чтобы не отвернуться, не быть перепу@
ганной девочкой, которая не в силах видеть смертоубийство,
творящееся в мире, пусть и безобразном. На этот раз она не
съежилась и не закрыла глаза.
Осторожно, очень осторожно Фрэнк выложил кости на ее
одеяло, составив, насколько возможно, так, как они располага@
лись при жизни. Одеяло превратилось в саван из малиновых,
сиреневых, желтых и темно@синих лоскутов. В четыре руки
они завернули кости в одеяло и завязали с концов. Фрэнк от@
дал сестре лопату и понес джентльмена на руках. Они пошли
назад по дороге, а перед Лотусом повернули к речке. Быстро
нашли магнолию — расщепленную посередине, обезглавлен@
ную, не мертвую — раскинувшую руки, одну направо, другую
налево. Там, у корней, Фрэнк положил одеяло с костями, пре@
жде — саван, теперь — гроб. Си дала ему лопату. Пока он рыл,
она смотрела на водную рябь и листву за речкой.

[ 74 ]
ИЛ 8/2014

— Кто это? — Си показала на другой берег.
— Где? — Фрэнк обернулся. — Никого не вижу.
— Наверное, ушел, — сказала она неуверенно. Ей приви@
делся маленький мужчина в чудном костюме с часовой цепоч@
кой. Он улыбался.
Фрэнк вырыл яму глубиной метра полтора и в метр шири@
ной. Пришлось помудрить: корни дерева сопротивлялись
вторжению и боролись с лопатой. Солнце покраснело и спус@
тилось к земле. Над водой дрожали москиты. Пчелы улетели
домой. Светляки дожидались вечера. Легкий запах мускатного
винограда, надклюнутого птичками колибри, успокаивал мо@
гильщика. Когда яма была готова, подул ласковый ветерок.
Брат с сестрой опустили пестрый гроб в стоячую могилу.
Фрэнк засыпал ее землей и вынул из кармана два гвоздя и ош@
куренную деревяшку. Прибил ее камнем к дереву. Один гвоздь
бесполезно согнулся, но другой вошел хорошо, и теперь видна
была надпись, которую Фрэнк сделал на памятной дощечке.
“Здесь стоит Человек”.
Может быть, ему только хотелось так думать, но он мог покля@
сться, что магнолия согласна и довольна. Ее оливково@зеленые
листья разбушевались под вишневым толстым солнцем.

17
Я долго стоял и смотрел на дерево.
Оно казалось таким сильным.
Таким красивым.
Раненное по самой середине.
Но живое и здоровое.
Си тронула меня за плечо.
Легонько.
Фрэнк?
Да?
Идем, брат. Пойдем домой.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Р Г

[ 75 ]
ИЛ 8/2014

Со всем этим покончено
Глава из книги
Перевод с английского Е И  
Вступление Л

 В 

Книга английского поэта и романиста Роберта Грейвза “Со всем этим по
кончено”, по отзыву критики, — “одно из самых честных и достоверных
свидетельств о Первой мировой войне”. Впервые она была опубликована
в 1929 году, потом несколько раз переиздавалась, последний раз — в
2011 м. Ее название “Со всем этим покончено” даже вошло в словарь кры
латых выражений, составленный Джоном Бартлетом. “Мой единственный
вклад в это уважаемое издание”, — скажет позднее Роберт Грейвз.
Девятнадцатилетний Роберт Грейвз ушел на фронт добровольцем, слу
жил лейтенантом, затем капитаном в Королевском уэльском стрелковом
полку, участвовал в военных действиях во Франции, в том числе и в сраже
ниях на реке Сомме.
Его автобиографическая книга воспроизводит не только многие собы
тия исторической битвы на Сомме, увиденные глазами участника: газовые
атаки, яростные сражения, применение в бою британцами — впервые в ис

A P Watt © United Agents on behalf of the Trustees of the Robert Graves
Copyright Trust
© Е И   . Перевод, 2014
© Л  В  . Вступление, 2014

[ 76 ]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

тории — железных чудищ (танков), но и жестокую повседневность войны:
увечья и смерть товарищей, тяготы траншейной жизни, нелепые приказы
штабного начальства, очередь в сто пятьдесят человек во французский
бордель (солдаты не хотели умирать девственниками), перекрикивание че
рез мегафон с немцами, трупы солдат, гниющие на брустверах окопов.
Пишет автор и об обстановке в армии, об отношениях солдат и офице
ров, о суевериях, о шпиономании, столь характерной для Великобритании тех
лет, — с этим Грейвзу пришлось непосредственно столкнуться. Его полная
фамилия — Роберт фон Ранке Грейвз — вызывала косые взгляды, подозре
ния. Мать Грейвза была внучатой племянницей прусского придворного ис
ториографа Леопольда фон Ранке, некоторые близкие родственники жили в
Германии. Один из сослуживцев, позавидовав тому, что в двадцать один год
Роберт Грейвз стал уже капитаном, распространил слух, что немецкий шпи
он Карл Грейвз, пойманный в Англии, — якобы родной брат Роберта.
Рассказывает Грейвз и о расставании с иллюзиями, о прозрении тех,
кто поначалу был воодушевлен патриотическими лозунгами и мечтал о
подвиге и славе. Солдаты все больше “заражались пессимизмом”, пишет
он, и избирали тактику обороны, чтобы не провоцировать немцев на более
активные действия. Рассказывает Грейвз и о своем друге, поэте, товарище
по оружию Зигфриде Сассуне, проявившем отчаянную храбрость в боях, но
потом — не меньшую храбрость — в пацифистских акциях.
После тяжелого ранения в одном из боев на Сомме Роберт Грейвз был
демобилизован. В 1926 году он окончил Оксфордский университет, писал
стихи, работал над книгой своих военных воспоминаний. Но, как и другие
молодые люди, возвратившиеся с полей сражений, свое место в мирной
жизни он находил с большим трудом. Грейвза тяготило многолюдье Лондо
на, поездка в поезде, разговор по телефону оборачивались для него бес
сонницей, раздражение вызывали даже дома, строившиеся, как тогда было
модно, в один ряд, вплотную друг к другу. Травмы войны усугублялись и об
стоятельствами личного характера — распалась его семья, были порушены
многие дружеские связи. Ему хотелось навсегда уехать из Англии, хотелось
уединения и близости к природе.
Идею поселиться на Майорке впервые подала ему Гертруда Стайн. “Май
орка — это рай, убеждала она меня, хотя сама предпочитала жить в Пари
же”, — вспоминал позднее Грейвз. Поскольку книга “Со всем этим поконче
но” хорошо продавалась и в Англии, и в США, это позволило Грейвзу уже в
1929 году последовать совету Гертруды Стайн и, расплатившись с долгами
(“Распад семьи — дело дорогостоящее”), построить неподалеку от дере
вушки Дейя, расположенной на живописном северозападном побережье
испанского острова, небольшой каменный дом с черепичной крышей —
1
прямо в оливковой роще. Этот дом, Грейвз называл его Ca n’Alluny , стал его
основным — на протяжении более сорока лет — местом жительства.

1. Дальний дом (каталанск.).

“На острове прекрасный климат, — писал он в книге о Майорке, соз
данной совместно с английским художником Полом Хогартом, — отличное
вино, честные и дружелюбные люди, и лошадь, запряженная плугом, не
воспринимается здесь анахронизмом. Да и гринвичский меридиан, как я
выяснил, проходит поблизости”.
В Ca n’Alluny были написаны многие его главные книги — историче
ские романы “Я, Клавдий”, “Божественный Клавдий”, стихи, эстетические
и антропологические эссе, сделаны переводы из Гомера, Апулея, Теренция,
Омара Хайяма, подготовлено двухтомное переложение мифов Древней
Греции. Но к теме Первой мировой войны Грейвз больше не возвращался.
Со всем этим действительно было покончено.
В Англии однако о Великой войне не забыли. 11 ноября 1985 года в
уголке поэтов Вестминстерского аббатства был торжественно открыт памят
ник шестнадцати поэтам — участникам Первой мировой войны, и имя Ро
берта Грейвза — еще при его жизни — было высечено на камне рядом с
именами Руперта Брука, Уилфреда Оуэна, Айзека Розенберга, Зигфрида Сас
суна и других.
Грейвз умер 7 декабря 1985 года в своем доме на Майорке, здесь же, в
Дейе, он и похоронен.
В Дальнем доме, где жил один из классиков английской литературы ХХ
века, в 2006 году был открыт музей Роберта Грейвза.

[ 77 ]
ИЛ 8/2014

Роберт Грейвз. Со всем этим покончено

Ч

ЕТЫРЕ дня спустя после рейда мы через Бетюн, по@
луразрушенный и почти безлюдный, подошли к
Фукьеру, где погрузились в вагоны, чтобы ехать к
Сомме. Ближайшая к Сомме станция находилась возле Амье@
на, и оттуда, короткими пешими переходами, мы начали про@
двигаться через Кардонетт, Даур и Бюри, пока к вечеру 14
июля не добрались до первоначальной линии фронта, близ@
ко к тому месту, где были убиты Дэвид Томас, Ричардсон и
Притчард. Сейчас бои шли в двух милях отсюда. В 4 утра 15
июля по дороге Меольт—Фрикур—Базентен через Долину
Счастья мы вышли к прифронтовой полосе. В утренней дым@
ке мимо нас нескончаемым потоком тянулись раненые и
пленные. Больше всего меня потрясли трупы лошадей и му@
лов: на войне невозможно обойтись без человеческих жертв,
но то, что убивали животных, казалось неправильным. Мы
шли повзводно, соблюдая дистанцию в пятьдесят ярдов. Сра@
зу за Фрикуром дорога, разбитая немецким артобстрелом,
стала непроходимой — пришлось сойти с нее и пробираться
полем между воронками. В 8 утра мы подошли к кромке леса
Мамец, где повсюду лежали убитые, среди них были и солда@

[ 78 ]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

ты из батальонов Новой армии1, участвовавшие в операции.
Нас накрыл густой туман. В этом месте немцы применили
слезоточивый газ, и его пары висели в воздухе вместе с тума@
ном, вызывая кашель. Мы пытались закуривать, но сигареты
пропитались газом, и пришлось их выбросить. Позже стало
ясно, что мы сваляли дурака, — привкус газа был в горле, а не
в сигаретах.
Когда туман рассеялся, мы увидели орудие, на котором ме@
лом было написано “Первый батальон Королевских уэльских
стрелков” — значит, немцам досталось трофейное. Я сразу поду@
мал о Зигфриде и своих друзьях из роты А. Как вскоре выясни@
лось, мой бывший батальон расположился на отдых неподалеку,
и все мои знакомые живы: и Зигфрид, и Эдмунд Дэдд, и два дру@
гих офицера. Батальон уже побывал в тяжелом бою: в своей пер@
вой атаке на Фрикур он разгромил немцев из полка с тем же но@
мером — двадцать третий пехотный, немецкий полк в тот день
оказался на внеочередном дежурстве за нарушение дисциплины:
при последней проверке обнаружилось, что были не в окопах
вместе с солдатами, а в надежном глубоком укрытии в деревне
Мамец. (Эдмунд Дэдд говорил мне, что в марте, во время особен@
но ожесточенных сражений, самыми высокими чинами на пере@
довой у немцев были унтер@офицеры.) Следующей целью баталь@
она был “Квадрат” — небольшая рощица возле леса Мамец.
Зигфрид уже успел и здесь отличиться, в одиночку захватив не@
мецкие позиции, которые безуспешно атаковал Королевский
ирландский полк накануне. Обвешанный гранатами, Зигфрид
среди бела дня бросился на вражеские окопы под прикрытием
огня из двух винтовок и обратил врагов в бегство. Его героизм
оказался бессмысленным — вместо того чтобы запросить под@
крепление, он уселся в немецкой траншее и стал читать прихва@
ченную с собой книгу стихов, а вернувшись, даже не доложил на@
чальству. Командир — полковник Стоквелл — пришел в ярость,
узнав об этом. Атака на лес Мамец была отложена на два часа, по@
скольку все считали, что британские разведгруппы еще не верну@
лись. “Британскими разведгруппами” оказались Зигфрид и его
книжка стихов. “Будь у тебя хоть пара извилин в мозгу, я бы пред@
ставил тебя к ордену!” — орал Стоквелл. С тех пор как меня пере@
вели в другой батальон, Зигфрид постоянно лез на рожон. В
седьмой дивизии его прозвали Безумный Джек. Он получил Во@
инский крест за то, что под шквальным огнем вынес раненого

1. 21 августа 1914 г. британское правительство объявило о создании Новой
армии, формируемой из добровольцев. (Здесь и далее, кроме особо оговоренного
случая, — прим. перев.)

[ 79 ]
ИЛ 8/2014

Роберт Грейвз. Со всем этим покончено

ефрейтора, лежавшего в воронке возле вражеских позиций. В
этот раз увидеться нам не удалось — он уехал в тыл на отдых. С од@
ним из шоферов я передал ему письмо в стихах: поэму о том, чем
мы с ним займемся после войны, как, отдохнув в Харлехе, мы по@
едем на Кавказ, в Персию и Китай и какие замечательные стихи
мы напишем. Это был ответ на его стихотворное письмо, при@
сланное несколько недель назад из армейской школы во Фликсе@
куре. (Письмо Зигфрида вошло потом в его сборник “Бывалый
стрелок”.)
Мы с Эдмундом Дэддом, который теперь командовал ротой
А, пошли прогуляться. “Роберт, ну где справедливость? — мрач@
но начал Эдмунд. — Помнишь, при Ричардсоне рота А всегда
была лучшей в батальоне? Ну вот мы и сейчас лучшие, и Сток@
пот бросает нас в любой бой первыми. Мы захватываем наме@
ченные позиции и удерживаем их, но, чуть что, снова посыла@
ют нас. Хуже всего, что он думает, я — незаменим, и постоянно
держит в строю. Нет чтобы дать мне передохнуть и послать
моего заместителя. Я был в пяти боях за две недели, и вряд ли
мне будет везти и дальше. Стокпот ждет не дождется приказа о
повышении. По@моему, рота А — его главная надежда”.
Два дня мы стояли возле леса Мамец. Полевая форма не спа@
сала от ночного холода, и я пошел в лес набрать немецких ши@
нелей, чтобы укрываться ими. Кругом было полно убитых — и
огромных прусских гвардейцев, и низкорослых солдат из Коро@
левского уэльского и Южно@Уэльского пограничного полков
Новой армии. В лесу не осталось ни одного целого дерева. Я
взял несколько шинелей и заторопился к своим, с трудом про@
бираясь сквозь завалы стволов и веток. И туда и обратно мне
пришлось пройти мимо трупа немца, раздувшегося и распро@
страняющего невыносимую вонь. Немец сидел, прислонив@
шись к дереву: зеленое лицо, бритый череп, очки, из носа по бо@
роде течет черная кровь. Еще два тела поразили меня: солдаты
одновременно проткнули друг друга штыками: один — из южно@
уэльских пограничников, другой — из учебного немецкого пол@
ка. Кто@то из выживших в том сражении рассказывал, что видел
молодого солдата из 14@го Королевского уэльского полка, кото@
рый ритмично, как на учебном плацу, наносил немцу удары
штыком и командовал сам себе: “Коли! Закройсь! Готовьсь!”
Мародерство, да и просто сбор вещей на поле боя, все
еще вызывали у меня суеверный страх. “Эти шинели я взял
только на время”, — убеждал я себя. Наша 19@я бригада была в
резерве 33@й дивизии, а две другие — 99@я и 100@я — два дня на@
зад атаковали Мартинпюиш, но понесли значительные поте@
ри и не продвинулись ни на шаг. Мы сидели в воронках и
смотрели, как наша артиллерия, поставив орудия плотными

[ 80 ]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

рядами, ведет непрерывный огонь. 18 июля мы вышли на по@
зиции к северу от Малого Базентена, чтобы сменить бойцов
из ирландской роты Тайнсайд. Я был прикомандирован к ро@
те D. У нашего проводника@ирландца случилась истерика, он
потерял дорогу, и нам ничего не оставалось, как арестовать
его и искать дорогу самим. Среди развалин Малого Базенте@
на нас обстреляли газовыми снарядами. По действующему
приказу полагалось не надевать респираторы, а продолжать
движение. До сих пор немцы всегда применяли только слезо@
точивый газ, но тогда впервые газ оказался смертельно ядо@
витым, и мы потеряли несколько человек.
Наконец рота D добралась до окопов: траншеи были выры@
ты вдоль дороги на глубину не больше трех футов. Солдаты ро@
ты Тайнсайд, которых мы сменяли, были настолько деморали@
зованы, что, увидев нас, тут же бросились бежать, даже не
вспомнив о положенных формальностях. Я спросил у их коман@
дира, где немцы. Он сказал, что не знает, и неопределенно мах@
нул рукой в сторону Мартинпюиша. Тогда я спросил, кто удер@
живает наш левый фланг и на каком расстоянии. Он и этого не
знал. “Будь ты проклят!” — прокричал я ему вслед. Установив
связь с ротой С справа и с 4@й Суффолкской ротой в пятидесяти
ярдах слева, мы принялись углублять траншеи и попытались оп@
ределить позиции неприятеля. Немецкие окопы проходили
примерно в пятистах ярдах, но пока там было довольно тихо.
На следующий день, во время ужина, начался шквальный
огонь, но снаряды ложились с недолетом или перелетом — ярдах
в пяти, точных попаданий не было. Три раза подряд мой чай рас@
плескивало ударной волной, а чашка наполнялась грязью. Я был
в хорошем настроении и только посмеивался. Копченая селед@
ка, полученная из дома, казалась гораздо важнее любой бомбар@
дировки. Я с удовольствием вспомнил, как матушка нам не раз го@
ворила: “Дети, когда едите селедку, не забывайте: селедка
дешевая, но, даже если бы она стоила сто гиней за штуку, мил@
лионеры все равно бы ее покупали”. К нам в окоп прилетела руч@
ная сорока, скорее всего, жившая у немцев, пару дней назад вы@
битых из соседней деревни атакой Гордонского хайландерского
полка. Вид у нее был довольно помятый. “Одна — вестник печа@
ли”1, — сказал я. Солдаты клялись, что сорока, когда прилетела,
сказала что@то по@немецки, и хотели свернуть ей шею.
Сдав дежурство, я уснул в окопе, не дожидаясь конца об@
стрела. Во сне тебя убьют или не во сне — какая разница? Ни@

1. Слова из английской колыбельной (“One for sorrow / Two for joy...”) про
сорок, число которых, по поверью, определяет будущее.

[ 81 ]
ИЛ 8/2014

Роберт Грейвз. Со всем этим покончено

каких блиндажей у нас, естественно, не было. Мне ничего не
стоило заснуть во время бомбардировки, и, хотя совсем от@
ключиться от грохота было невозможно, я старался не обра@
щать на него внимания. Однако если приходили звать на де@
журство или раздавалась команда “Боевая тревога!”, я тут же
вскакивал. Я мог уснуть в любой момент, в любое время дня и
ночи, в любом положении — сидя, стоя, на марше, лежа на ка@
менном полу. В этот раз мне приснился кошмарный сон, буд@
то кто@то тихонько ощупывает меня, выбирая место, куда вса@
дить нож. Наконец этот кто@то вцепился мне в спину. Я в
ужасе проснулся, закричал и ударил убийцу по руке. И тут же
обнаружил, что раздавил мышь, забравшуюся мне за ворот в
поисках защиты от обстрела.
Вечером рота получила приказ построить две крестооб@
разные огневые позиции на пересечении таких@то и таких@то
координат. Мы с Моуди, командиром роты, посмотрели на
карту и расхохотались. Моуди написал в ответном сообще@
нии, что с радостью выполнит приказ, но сначала необходи@
мо провести артподготовку и выслать значительное подкре@
пление, поскольку выбранные точки находятся далеко на
территории противника, на полпути к Мартинпюишу. Пол@
ковник Кроше пришел, чтобы лично во всем удостоверить@
ся, и приказал построить позиции в трехстах ярдах впереди,
на расстоянии двухсот ярдов друг от друга. Один взвод остал@
ся в окопах, а остальные вылезли наружу и начали копать.
Крестообразные огневые позиции, какие нам предстояло по@
строить, состоят из двух траншей по тридцать ярдов длиной,
пересекающихся под прямым углом посередине. Со всех сто@
рон их обносят колючей проволокой, на схеме они напоми@
нают пасхальные булочки. Солдаты, обороняющиеся в таком
укреплении, могут направить огонь в любую сторону и от@
бить атаку. Мы должны были удерживать эти позиции, имея
на каждой по взводу бойцов и по пулемету “Льюис”.
В ту ночь моя смена была первой, и я периодически прове@
рял, как идут дела на той и на другой позиции. Чтобы попасть
на правую, мне нужно было пройти вдоль залитой лунным све@
том дороги Базентен — лес Хай Вуд. Там, в кузове увязшей в бо@
лоте машины, раскинув руки, лицом вверх лежал труп немецко@
го унтер@офицера, с ранцем и в полном вооружении. Это был
коренастый мужчина с огромной черной бородой. Я никак не
мог собраться с духом, чтобы проскочить мимо этой зловещей
фигуры. Перекрестившись, я почувствовал себя увереннее. Со@
бытия здесь, очевидно, развивались следующим образом: бри@
гада из 7@й дивизии заняла дорогу, а потом немцы ее разбомби@
ли. Гордонский хайландерский полк, защищавший дорогу,

[ 82 ]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

начал окапываться на северной стороне дорожной насыпи, но,
видимо, контратака помешала им закончить. Раненые ползли к
неглубоким воронкам, свешивались в них и умирали. Казалось,
они пытались спрятаться от этого чернобородого.
Во второй раз придя на одну из позиций, я увидел, что
траншеи вырыты уже на глубину два@три фута, отделение Ко@
ролевских инженерных войск сидит наготове с бунтами ко@
лючей проволоки для заграждения, но никто не работает. По@
слышался шепот: “Винтовки наизготовку! Фрицы идут!” Я
вылез и лег на живот, чтобы получше все разглядеть, и при@
мерно в семидесяти ярдах различил движущиеся в лунном
свете фигуры. Приказав солдатам, уже готовым открыть
огонь, не стрелять, я отправил связного в штаб роты, чтобы
Моуди как можно быстрее прислал пулемет и ракетницу.
“Они могут не знать, что мы здесь, и мы уложим больше, если
подпустим их поближе. Может, они даже сдадутся”, — про@
шептал я. Казалось, что приближающимися солдатами никто
не командует — это было странно. Возможно, на нас вышла
большая группа капитулирующих: в последнее время по но@
чам немцы иногда сдавались в плен. Тут подоспел Моуди с пу@
леметом, ракетницей и солдатами, тащившими ящики винто@
вочных гранат. Решив дать противнику шанс, он выстрелил
из ракетницы и пустил пулеметную очередь поверх голов. Вы@
сокий офицер, побежавший к нам с поднятыми руками, был
удивлен, когда понял, что мы не немцы. Он стал уверять, что
является офицером батальона частных школ нашей же брига@
ды. Когда его спросили, какого черта он здесь делает, он объ@
яснил, что командует группой разведки. Тогда Моуди велел
ему привести еще нескольких солдат, чтобы убедиться, что он
не врет. Группа состояла из пятидесяти человек, бесцельно
бродивших с винтовками на плечах между окопами, без ма@
лейшего представления о том, где они находятся и какие дан@
ные им надо собрать. Этот батальон частных школ был одним
из пяти или шести сформированных в 1914 году. Толком под@
готовить никого не удавалось — для восполнения потерь в
войсках постоянно требовались новые офицеры. Оставались
только те, кто был не способен получить офицерское звание
или даже просто стать хорошим рядовым. Другие батальоны
переформировали в учебные корпуса на территории Англии,
а этот был отправлен на фронт и оказался настоящим кошма@
ром для бригады.
В ту ночь мне достался сувенир. Артиллерийский немец@
кий расчет, во весь опор скакавший из Базентена в направле@
нии Мартинпюиша, попал под обстрел. Убитые лошади и воз@
ница валялись на дороге. На повозке были сложены все

1. Прозвище шотландских солдат.

[ 83 ]
ИЛ 8/2014

Роберт Грейвз. Со всем этим покончено

богатства немецких артиллеристов, среди них — завернутый
в кусок ткани известняковый обломок с вырезанными и рас@
крашенными военными лозунгами, флагами Союза централь@
ных держав и названиями мест боев, в которых участвовал
расчет. Я отправил его в подарок доктору Данну. И доктор, и
обломок пережили эту войну, доктор и по сей день держит
его под стеклянным колпаком в своей приемной в Глазго.
Следующим вечером, 19 июля, нас сменили и дали приказ
готовиться к атаке на лес Хай Вуд, видневшийся в тысяче яр@
дов справа на косогоре. Хай Вуд, который французы называ@
ли Вороний Лес, входил в главную линию обороны немцев,
тянувшуюся по холмам через Дельвильский лес на левом
фланге. Две английские бригады уже пытались его атако@
вать, но были отброшены. В Королевском уэльском полку из@
за потерь оставалось не больше четырехсот человек, считая
транспортников, санитаров, поваров и другой небоевой пер@
сонал. Меня назначили командовать ротой В.
Мы заняли позиции на склоне за небольшим холмом, при@
мерно в полумиле от леса. На совещании ротных командиров
полковник Кроше сообщил нам план атаки. “Что ж, господа
офицеры, — сказал он, — во время атаки мы будем в резерве. Ка@
мерунцы и 5@й Шотландский пехотный полк атакуют первыми,
в 5 утра. При необходимости их поддержат батальоны частных
школ. Не знаю, дадут ли нам команду вступить в бой, если да —
значит, джоки1 сделали ноги. — И добавил: — Как обычно. — Он
хотел, чтобы мы почувствовали свое превосходство. — Баталь@
он частных школ — это... ну, сами знаете. Короче, если нас бро@
сят в атаку, нам конец”. Эти слова он произнес со смехом, и все
тоже засмеялись.
Мы сидели на земле под прикрытием дорожной насыпи.
75@я батарея французов, находившаяся примерно в двадцати
ярдах, начала беглую стрельбу над нашими головами — в До@
лине Счастья сейчас было сосредоточено огромное количе@
ство орудий. Мы почти не слышали слов полковника, но по@
няли, что если получим приказ атаковать, то должны будем
развернуться в боевой порядок и, достигнув леса, вцепиться
в этот лес зубами. Полковник попрощался, пожелал нам уда@
чи, и мы вернулись в свои роты.
Нервы у всех были напряжены до предела, и тут, как всегда
совершенно не к месту, пришло сообщение из штаба дивизии.
Можно было не сомневаться, что приказ из дивизии придет
именно в момент атаки и что речь в нем пойдет о какой@нибудь

[ 84 ]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

ерунде: о покраске газораспылителей, содержании в окопах до@
машних животных или вежливом обращении с союзниками. На
этот раз одному из рядовых роты С предписывалось немедленно
явиться в сопровождении ефрейтора к заместителю начальника
военной полиции в Альберте на заседание военно@полевого суда.
Ротный сержант также должен был присутствовать в качестве
свидетеля. Рядовой обвинялся в том, что, примерно месяц на@
зад, убил француза из местных жителей в estaminet1 в Бетюне.
Все тогда изрядно выпили, и француз, который был зол на анг@
личан из@за слишком большой благосклонности к ним своей же@
ны, начал сыпать оскорблениями. Свидетели якобы слышали,
как француз кричал: “Anglais no bon, Allmand tres bon. War
fineesh, napoo les Anglais. Allmand win”2. После этого солдат схва@
тил штык и заколол француза. Военно@полевой суд оправдал его,
а французский гражданский представитель похвалил за “энер@
гичное подавление пораженческих настроений местного насе@
ления”. В результате ни тот солдат, ни два унтер@офицера в сра@
жении не участвовали.
Позже я восстановил картину пропущенного ими боя. Джо@
ки все же смогли укрепиться в лесу, и Королевский уэльский
полк оставался в резерве до одиннадцати утра. Немцы вели
заградительный огонь по холму, за которым находился наш
батальон, так что еще до вступления в бой мы потеряли треть
личного состава. В числе раненых оказался и я.
Немцы стреляли из шести@ и восьмидюймовых орудий,
огонь тяжелой артиллерии был такой силы, что мы решили
спешно отойти ярдов на пятьдесят. Во время отхода в трех ша@
гах позади меня разорвался снаряд. Я услышал взрыв и почув@
ствовал сильный удар между лопаток, но боли не было. Пона@
чалу я решил, что меня просто ударило взрывной волной, но
вдруг заметил струйку крови, стекавшую в глаз, и, теряя созна@
ние, сказал Моуди: “Меня зацепило”. За пару минут до этого
мне в двух местах оцарапало левую руку — абсолютно сим@
метрично отметинам от ранений на правой руке, оставшихся
после артподготовки в сражении при Лоосе. Я счел это счаст@
ливым предзнаменованием, и для большей уверенности по@
вторил про себя строку из стихотворения Ницше во француз@
ском переводе:
Non, tu ne me peux pas tuer!3
1. Небольшое кафе (франц.).
2. “Англичане — плохие, немцы — очень хорошие. Война кончится — конец
англичанам! Немцы победят” (искаж. франц.англ.).
3. Букв.:”Нет, ты не можешь меня убить!” Строка из стихотворения Ф. Ниц
ше “Среди врагов”.

22.7.16
Дорогая г@жа Грейвз,
С прискорбием сообщаю Вам, что Ваш сын погиб от ран. Он
был храбрым офицером, верно служил отечеству, и его смерть —
огромная потеря для нас.

1. Уильям Ле Ке (1864—1927) — английский писатель, автор романов о не
мецких шпионах.

[ 85 ]
ИЛ 8/2014

Роберт Грейвз. Со всем этим покончено

Это было стихотворение о приговоренном, стоящем на
эшафоте рядом с рыжебородым палачом. (К слову сказать, из@
за книги стихов Ницше меня еще сильнее подозревали в шпи@
онской деятельности. Ницше, которого газеты клеймили как
идейного вдохновителя германского милитаризма, многие вос@
принимали как загадочную, зловещую фигуру, стоящую за кай@
зером, чуть ли не как шпиона из романа Уильяма Ле Ке1.)
Один осколок пробил мне левое бедро и вышел у паха. По@ви@
димому, в момент ранения я сделал очень широкий шаг, иначе
оказался бы кастрированным. Над глазом меня зацепило малень@
ким кусочком мрамора, вероятно отколовшимся от одного из
памятников базентенского кладбища. (Позже этот осколок вы@
нули, но потом под кожей ниже правой брови проступил еще
один, совсем крошечный. Я не стал его трогать и сохранил в ка@
честве сувенира.) Этой раной и раздробленным пальцем руки я,
скорее всего, обязан другому снаряду, разорвавшемуся передо
мной. В этот раз осколок вошел на два дюйма ниже правой ло@
патки и прошел навылет на два дюйма выше правого соска.
Что случилось после, я помню плохо. Видимо, доктор Данн и
санитары с носилками смогли под обстрелом перевязать меня и
доставить на бывший немецкий перевязочный пункт к северу от
леса Мамец. Я помню, как меня укладывали на носилки и как я
подмигнул сержанту, который, поднимая их, сказал: “Вот и ста@
рине Грэви досталось!” На перевязочном пункте мои носилки
поставили в угол, где я и пролежал без сознания больше суток.
Вечером того же дня полковник Кроше вернулся с поля
боя, зашел на перевязочный пункт и увидел меня. Ему сказа@
ли, что я — не жилец. На следующее утро, 21 июля, санитары
выносили умерших и, обнаружив, что я еще дышу, погрузили
меня в санитарную машину и отправили в ближайший поле@
вой госпиталь в Хейи. Дорога по Долине Счастья была изры@
та воронками, и от немилосердной тряски я пришел в себя.
Помню, как я кричал. Когда машина выбралась на более глад@
кий участок, я снова отключился. Наутро Кроше написал
стандартные письма соболезнования родным шести или се@
ми убитых офицеров. Моей матери он сообщал:

[ 86 ]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Он получил тяжелое осколочное ранение и, насколько мне из@
вестно, умер по пути в базовый госпиталь. Он не мучился: наш док@
тор сделал все, что было в его силах.
Мы вели тяжелые бои и понесли значительные потери. Прими@
те мои соболезнования в связи со смертью Вашего сына, нашего
храброго боевого товарища.
Пожалуйста, обращайтесь ко мне, если я могу что@то сделать
для Вас или Вы хотите что@либо узнать.
Искренне ваш,
К. Кроше, полковник1лейтенант.

Потом он составил официальный список потерь, который
в этот раз был очень длинным — в батальоне осталось только
восемьдесят человек, и против моей фамилии написал “умер от
ран”. Хейи расположился у железной дороги; палатки госпита@
ля с огромными красными крестами на крышах для предупреж@
дения бомбардировщиков — неподалеку от станции. Июль сто@
ял жаркий, и в палатках было невыносимо душно. Я находился
в полубессознательном состоянии, из@за поврежденного легко@
го было трудно дышать. Я развлекался, наблюдая за пузырька@
ми крови, которые появлялись на ране при выдохе: они были
похожи на ярко@красные мыльные пузыри. Ко мне подошел
врач. Выглядел он ужасно, как будто не спал уже несколько су@
ток, и мне стало жаль его.
Я спросил его:
— Можно мне попить?
— Чаю хотите?
Я прошептал:
— Только без порошкового молока.
Он сказал, словно извиняясь:
— Боюсь, что свежего нет.
Я был раздосадован до слез, неужели все так плохо даже в
прифронтовом госпитале?
— Принести воды?
— Некипяченой, если можно.
— Тут только кипяченая. И, боюсь, в таком состоянии вам
нельзя ничего алкогольного.
— Тогда, может, фруктов?
— Фруктов мы не видели уже давно.
Однако через несколько минут он вернулся и протянул
мне несколько недозрелых слив. Я шепотом пообещал ему
целый фруктовый сад, когда поправлюсь.
Две ночи — 22@го и 23@го — были ужасны. Рано утром, когда
доктор зашел в палату, я сказал:
— Вы должны отправить меня отсюда. Жара меня добьет.

Мы атаковали на правом фланге, камерунцы — на левом, захва@
тили намеченные рубежи и взяли много пленных. После полудня,

[ 87 ]
ИЛ 8/2014

Роберт Грейвз. Со всем этим покончено

Солнце нещадно палило сквозь ткань палатки.
— Держитесь. Вам сейчас лучше всего лежать и не двигать@
ся. А то до базового госпиталя вам живым не добраться.
— Пожалуйста, разрешите рискнуть. Со мной все будет в
порядке, вот увидите.
Полчаса спустя доктор появился снова.
— Ну что ж, все, как вы хотели. Я только что получил при@
каз эвакуировать всех раненых. Похоже, нашим здорово дос@
талось в Дельвильском лесу, и сегодня вечером все уже будут
в госпитале.
Теперь я уже не боялся, что умру: получить почетное бое@
вое ранение и ехать домой — чего еще желать?
Раненный в ногу бригад@майор с соседней койки знал о том,
что случилось с моим батальоном. Посмотрев на мои нашивки,
он сказал: “Вы из второго Королевского уэльского полка? Я на@
блюдал в бинокль, как вы шли в бой. Первый раз видел такой
четкий боевой порядок — солдаты шли рота за ротой, как на
параде, взводами по четыре@пять человек, с точными интерва@
лами в пятьдесят ярдов, несмотря на шквальный огонь, ямы и
косогоры. У вас, должно быть, прекрасные ротные офицеры”.
Но, как минимум, одна рота — моя — шла в бой вообще без офи@
церов. Я спросил, удалось ли удержать лес, и вот что услышал:
“Они продержались почти до конца. Насколько я знаю, дело
было так: батальоны частных школ и шотландцы с наступлени@
ем темноты отступили. Ваши ребята остались практически в
одиночестве. Пели, чтобы подбодрить себя. Потом отец Мак@
кейб — священник, естественно католический — привел шот@
ландцев обратно. Они же все католики из Глазго и за священ@
ником, в отличие от офицера, пойдут куда угодно. Но сам лес
удержать было невозможно ни вам, ни немцам — слишком хо@
рошо там поработала артиллерия. Все деревья разнесло в щеп@
ки. Ночью бригада 7@й дивизии пришла на смену оставшимся в
живых, в том числе и вашему первому батальону”.
Позже выяснилось, что все было не совсем так. Я узнал, что
рядовые из батальона частных школ, оставшись без офицеров
и сержантов, все же удерживали позиции на левом фланге в
центре леса, пока, через двадцать два часа, их не сменила бри@
гада 7@й дивизии. И не все шотландцы оказались трусами, хотя
отступление большого числа камерунцев подтвердилось, как и
возвращение шотландцев под предводительством отца Мак@
шейна (а не Маккейба). Капитан Колбарт из 5@го Шотландско@
го пехотного полка недавно написал мне:

[ 88 ]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

кроме меня, офицеров в батальоне не осталось. Около 9 утра вой@
ска на левом фланге отступили еще до начала контратаки против@
ника, даже не пытаясь сопротивляться, насколько я мог видеть.
Все подразделения перемешались: камерунцы, шотландские стрел@
ки, батальоны частных школ. Но паническое бегство было оста@
новлено, и моя рота заняла позицию справа. Я защищал огневой
рубеж, построенный Королевским уэльским полком под командо@
ванием Моуди, на восточном краю леса. Полк атаковал в северо@за@
падном направлении и занял весь лес. Полковник Кроше со шта@
бом располагался на южной окраине, я доложил ему обстановку и
под ураганным огнем вернулся к своим около 5 вечера, когда нем@
цы пошли в контратаку.
Кроше доложил в штаб бригады, что мы контролируем лес, но
не продержимся, если немедленно не получим подкрепления. К
моменту прибытия нашего подкрепления немцы уже были на севе@
ро@западном краю леса. Нас сменила 97@я бригада нашей дивизии.

В тот вечер меня не решились положить на полку санитар@
ного поезда, потому что боялись легочного кровотечения, и по@
грузили прямо на носилках, закрепив их за поручни. Уже пять
дней я лежал все на тех же носилках. Дорога вспоминается как
сплошной кошмар. Моя спина провисла, но согнуть колени и
расслабить ее было невозможно — верхняя полка находилась
всего в нескольких дюймах надо мной. Немецкий летчик из сби@
того самолета, лежавший в другом конце вагона с открытым пе@
реломом ноги, стонал и плакал не переставая. Другие раненые
ругались, просили его прекратить и вести себя по@мужски, но он
продолжал жалобно скулить и никому не давал уснуть. Он не
бредил — просто был напуган и испытывал жуткую боль. Сани@
тар дал мне бумагу и карандаш, и я написал матери: “Я ранен, но
со мной все в порядке”. Это было 24 июля, в мой двадцать пятый
день рождения, который оказался еще и официальным днем мо@
ей смерти. Письмо полковника на два дня опередило мое, но
мое было датировано 23 июля, потому что я потерял счет дням,
а его — 22@м1. Дома не могли понять — то ли я написал письмо в
день смерти и поставил неправильную дату, то ли дата правиль@
ная, а умер я на следующий день. Хотя формулировка “умер от
ран”, казалось, оставляла больше надежды, чем “убит”, но после
получения пространной телеграммы из Армейского совета с
подтверждением моей смерти все в нее поверили. Я оказался в
Руане, в 8@м госпитале, расположенном в замке высоко над горо@
дом. На следующий день моя тетя Сюзан приехала с юга Фран@
1. Я не могу объяснить разницу в датах моей смерти, указанных в письме
К. Кроше и в опубликованном списке потерь. (Прим. автора.)

ции, чтобы навестить племянника из Южно@Уэльского погра@
ничного полка, которому только что ампутировали ногу в том
же госпитале. Случайно увидев мое имя в списке на двери пала@
ты, она зашла ко мне и угостила меня нектаринами, принесен@
ными для племянника, а потом написала моей матери. 30@го чис@
ла полковник Кроше прислал мне письмо:

[ 89 ]
ИЛ 8/2014

Невозможность нормально дышать доставляла мне массу
неприятностей, но никакой боли — кроме как от нагноивше@
гося пальца (такой мелочью ни у кого не было времени за@
няться) и от выдранных волос на бедре (когда отклеивали
пластырь, чтобы стерилизовать рану) — я не ощущал. Два ме@
сяца назад, когда мне оперировали нос, я испытывал гораздо
более сильную боль и неудобства, однако не встречал никако@
го сочувствия, потому что это не считалось боевым ранени@
ем. Меня ужасно раздражали сигналы горна, которые подава@
ли медики. Я всем жаловался, что Королевские медицинские
войска, то есть КМВ, а мы их называли “Кради мои вещи”, за@
брали у меня все, что было, кроме некоторых бумаг, лежав@
ших во внутреннем кармане, и кольца, слишком плотно си@
девшего на пальце, чтобы его можно было стащить. А теперь
они еще и плохо играли “Отбой” — вяло и со свистом, делая
1. Дружеское полковое прозвище Роберта Грейвза (по девичьей фамилии
его матери).

Роберт Грейвз. Со всем этим покончено

30.7.16
1
Дорогой фон Ранке ,
Не могу описать, как я рад, что ты жив. Мне сказали, что тебе
точно крышка и что из полевого госпиталя придет письмо с под@
тверждением твоей смерти.
Ты — молодчина! Нам здорово досталось: сделав почти невоз@
можное, мы собрали эту паршивую толпу и распихали их по мес@
там, но, как только стемнело, они все удрали. Было мерзко.
Мало кто из наших уцелел. Несправедливо посылать наших
храбрых солдат в бой вместе с этим сбродом. Хочу поблагодарить
тебя за храбрость, жалко, что тебя тогда там не было. Мне приходи@
лось читать о героических поступках, но я никогда не видел такого
поразительного презрения к смерти, как в тот день. Это было что@
то невероятное. Когда@то старый офицер из Королевского уэльско@
го полка говорил мне, что его солдаты пойдут за ним хоть в ад, но
наши парни еще смогут и вынести из ада, и укрыть на небесах.
Удачи тебе и скорейшего выздоровления. Обязательно выпью
сегодня за твое здоровье!
Тибс.

[ 90 ]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

паузы не в тех местах, — исключительно чтобы позлить меня.
Я сказал санитару, чтобы горниста немедленно посадили под
арест, иначе я пожалуюсь старшему военврачу.
Рядом со мной лежал младший лейтенант Королевского
уэльского полка О. М. Робертс, прибывший в батальон за не@
сколько дней до сражения. Он рассказал мне, что произошло в
Хай Вуде. Робертс, как только достиг леса, был ранен в живот
и свалился в воронку. Через некоторое время, придя в созна@
ние, он увидел немецкого офицера, идущего вдоль кромки ле@
са и из пистолета добивающего раненых. Не все солдаты из Ко@
ролевского уэльского полка, очевидно, лежали смирно, как
полагается раненым, некоторые еще и стреляли. У них были
на то причины: какое@то подразделение немцев однажды во
время боя сделало вид, что капитулирует, но, подойдя ближе,
начало метать гранаты. Офицер все приближался. Увидев, что
Робертс пошевелился, он подошел, выстрелил и попал ему в
руку. Робертс, борясь со слабостью, потянулся к пистолету. Вы@
тащить его из кобуры было практически непосильной задачей.
Немец снова выстрелил, но промахнулся. Робертс оперся пис@
толетом о край воронки и постарался нажать на спуск, но сил
не хватило. Немец был уже совсем близко и явно собирался его
прикончить. Робертсу удалось обеими руками спустить курок,
когда немец был всего в пяти шагах. Выстрелом немцу снесло
полголовы. Робертса вырвало.
Врачи очень тревожились из@за моего легкого — оно напол@
нилось кровью и теснило сердце влево, и, пока мы ехали в поез@
де, кровотечение возобновилось. Положение сердца отмечали
химическим карандашом у меня на груди. Мне объяснили, что,
когда оно достигнет определенного положения, придется аспи@
рировать. Я подумал, что это серьезная операция, но выясни@
лось, что нужно лишь проткнуть спину полой иглой и удалить
кровь вакуумным отсосом. Под местной анестезией укол был не
больнее прививки, и, пока кровь наполняла отсос, я читал
“Gazette de Rouen”1. Крови набралось не больше полпинты.
В тот вечер я вдруг услышал, как во дворе, куда въезжали
санитарные машины, кто@то поет. Я узнал голоса.
— Это же Первый батальон! — сказал я Робертсу. Медсест@
ра подтвердила мою догадку. Наверняка привезли раненных
в бою за Дельвильский лес.
Через пару дней госпитальный корабль повез меня домой
в Англию.

1. “Газетт де Руан”.

З С
[ 91 ]
ИЛ 8/2014

Стихи
Перевод с английского А С



Другие
“Другими сыновей вернет война.
Пусть каждый рядовой и командир
Воздаст в бою антихристу сполна,
Ведь кровью их друзей оплачен мир
Грядущих поколений, полных сил”, —
Святой отец на службе говорил.
“Да, мы другие, — был ему ответ. —
Вернуться прежними с войны нельзя.
Безногий Вильям, сифилитик Берт,
Ослепший Джим — вот ваши сыновья.
Кто ранен, кто предчувствует конец...”
“Пути Господни...” — рёк святой отец.

Стоит лишь уснуть...
Солдаты — граждане одной страны,
Ей имя — Смерть, и сумрак в ней царит,
© Siegfried Sassoon by kind permission of the Estate of George Sassoon
© А С
. Перевод, 2014

И серым сумраком поглощены
Их детские обиды, страх и стыд.

[ 92 ]
ИЛ 8/2014

Солдаты предназначены войне.
Их жизнь — не в счет, есть только долг и цель.
Под гром пальбы, когда земля в огне,
Им снится дом и чистая постель.
Им по ночам от крыс спасенья нет,
Им днем от пороха не продохнуть,
В землянки их не проникает свет,
Но видятся им — стоит лишь уснуть —
Безделье в выходной, кино, крикет
И на работу ранний долгий путь.

Мертвому, тебе1
Внезапный взрыв настиг и ослепил.
Ты чью@то руку сжал и отпустил.
Безжизненно застыла голова,
Исчезли мысли, память и слова.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Я ни в одном из долгих снов своих
Не узнаю тебя среди живых,
Но чертовой войне наперекор
Кричу тебе: “Несись во весь опор
В свой новый день, в тот солнечный чертог,
Где Бог однажды разум твой зажег”.

1. Элегию “Мертвому, тебе” Сассун написал, узнав, что его друг — поэт
Роберт Грейвз — скончался от тяжелых ран, полученных при сражении на
Сомме. Однако вскоре, после того как стихотворение было написано,
Сассун получил телеграмму с известием, что Грейвз всетаки жив, хотя
некоторое время и был при смерти, и в список погибших занесен случайно.
Опытом перехода в небытие Грейвз поделился в стихотворении
“Освобождение” (“Escape”), опубликованном, что примечательно, под
редакцией Сассуна. В своей элегии Сассун предлагает собственное видение
посмертного бытия души, отличное от традиции христианства, хотя и
встроенное в типично христианскую систему образов: Бог, новая жизнь,
путь души к Абсолюту. (Прим. перев.)

В Б
[ 93 ]
ИЛ 8/2014

Заветы юности
Фрагмент книги
Перевод с английского А И
Вступление Б



 

 Д 

Перед читателями — фрагмент одной из самых знаменитых книг о Первой
мировой войне. Она многократно переиздавалась (в последний раз — в
2014 году), не раз экранизировалась (новейшая версия биографического
фильма должна выйти на экраны в 2015!м). При этом она, в отличие от
прославленных романов, например, Олдингтона и Грейвза, Ремарка и Хе!
мингуэя, не принадлежит к “художественной прозе”, это вещь строго доку!
ментальная. К тому же написана не о фронте, а о тыле. И, наконец, созда!
на женщиной и посвящена во многом именно миру женщин.
Вера Бриттен — об этом она пишет и на следующих ниже страни!
цах — потеряла на Великой войне все, чем в жизни дорожила: любимого
брата, любимого жениха, двух их ближайших общих друзей, все они много
обещали, всем не исполнилось и двадцати. Публикуемая девятая глава
книги заканчивается картинами наступившего Дня примирения и строка!
ми о сокрушительном одиночестве и полном душевном опустошении ге!
роини. Тем не менее перед нами — книга, она появилась через пятнадцать
лет после тогдашней победы и в результате осознания неотделимых от
нее, невозвратных утрат.
© Literary Executors of Vera Brittain 1970
© А И 
. Перевод, 2014
© Б
Д . Вступление, 2014

[ 94 ]
ИЛ 8/2014

Перед читателями — один из лучших, на мой взгляд, портретов анг
лийского характера, уникальный и при этом совершенно конкретный порт
рет юной англичанки. Горе переживают — вынуждены пережить — мно
гие, если не все. Для Веры Бриттен нанесенная ей рана стала основой для
действия — действия, что важно, вместе с другими и ради других. Таков
был импульс ее книг тридцатыхшестидесятых годов о поколении, к кото
рому она принадлежала, таков смысл многолетних пацифистских выступ
лений в Лиге Наций, сделавших ее одним из главных противников новой
войны и нарождавшегося нацистского рессентимента, низкой и мелочной
жажды возмездия (порожденных, казалось бы, той же травмой, что у Брит
тен, но до чего же иначе осмысленной и принесшей настолько иные
плоды!). Не зря имя писательницы было внесено нацистами в “Черную
книгу”: этот “враг” подлежал, при захвате Англии, первоочередному унич
тожению. История — в том числе благодаря усилиям Бриттен и таких, как
она, — сложилась иначе. В 1980 году выдающийся британский хореограф
Кеннет Макмиллан поставил по книге, письмам и стихам Веры Бриттен ба
лет с выразительным названием “Gloria”, “Слава”.

3

В

ОСКРЕСНЫМ утром 16 июня 1918 года я открыла га@
зету “Обзервер”, посвященную, главным образом, на@
ступательной операции на Западном фронте между
Нуайоном и Мондидье (на время приостановленной), и тут
же заметила в верхней части полосы строки, которые так
давно ждала и в то же время боялась увидеть:

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИТАЛЬЯНСКИЙ ФРОНТ В ОГНЕ.
БОИ ИДУТ ОТ ГОР ДО САМОГО МОРЯ.
НЕУДАЧНОЕ НАЧАЛО НАСТУПЛЕНИЯ.
Вчера вышло итальянское коммюнике следующего содержа@
ния:
”Сегодня на рассвете вражеская артиллерия, которой противо@
стоит наша собственная, усилила огонь из Вальягарины в сторону
моря. На плато Асиаго, к востоку от реки Брента и на средней Пья@
ве артиллерийское противостояние приняло чрезвычайно ожес@
точенный характер”.

Далее следовала цитата корреспондента “Коррьере делла
Сера”, который описывал “австрийскую атаку на итальян@
ские позиции близ Пассо@дель@Тонале”.
Возможно, — предполагал он, — это прелюдия к большому наступ@
лению, к которому австрийская армия готовилась столь долгое
время... Привлечение бронетанковых войск доказывает, что это не

“Мне страшно”, — подумала я, внезапно почувствовав оз@
ноб, несмотря на теплое июньское солнце, струившееся в сто@
ловую через окно. Да, в коммюнике ничего не говорилось о
британцах, но газеты любили делать вид, будто итальянцы за@
щищают высоты над Виченцой исключительно своими сила@
ми. Потеря “нескольких незначительных рубежей”, которые,
однако, были вскоре отвоеваны, означала (как и обычно в
официальных сводках), что обороняющиеся были застигну@
ты врасплох и атака неприятеля временно увенчалась успе@
хом. Могла ли я надеяться, что Эдвард все еще был в госпита@
ле и не принимал участия в этих событиях? Вряд ли. Не далее
как 3 июня он говорил, что планирует вернуться в строй че@
рез несколько дней.
Однако в кругу семьи приходилось скрывать свой страх,
взращенный долгими годами войны, загонять его глубоко
внутрь, пока подсознание не превращалось в темницу дур@
ных предчувствий и подавленных чувств, только и ждущих
как бы при случае с тобой расправиться. Моя мать договори@
лась с бабушкой, что поживет недельку у нее в Перли, чтобы
на некоторое время сменить обстановку и уехать из своей
квартиры. Первый раз с начала болезни она почувствовала
себя настолько хорошо, что задумалась о поездке, и я не хо@
тела, чтобы новости из Италии как@то повлияли на ее планы.
Я уговаривала ее ехать, и она согласилась, но наше прощание
на Чаринг@Кросс вышло очень печальным.
Днем или двумя позже из опубликованных подробностей
о боях в Италии я узнала, что “Шервудские лесники” участво@
вали в той “заварушке” на плато. И я уже не могла заниматься
ничем, даже и не пыталась, только беспрестанно кружила по
Кенсингтону или просто слонялась по квартире. И хотя мой
отец каждый вечер в девять часов понуро брел в кровать, я
бросила писать заметки о своей жизни во Франции, отчасти
биографические, начатые незадолго до этого. Я даже не мог@
ла заставить себя прочесть “Спектейтор” и “Сатердей ре@
вью”, которые каждую неделю отсылала в Италию, — они так
и лежали неотправленными у меня в спальне, молчаливые и
в то же время красноречивые свидетели ужаса, который мы
с отцом, специально беседуя лишь на отвлеченные темы, боя@
лись облечь в слова.

[ 95 ]
ИЛ 8/2014

Вера Бриттен. Заветы юности

просто локальная вылазка, а первый шаг главной наступательной
операции. Австрийская пехота и полевая жандармерия не прошли.
Итальянская оборона отразила их первый натиск и отвоевала не@
сколько незначительных рубежей, потерянных в самом начале
боя. Этот успех итальянской обороны — хороший знак на будущее.

[ 96 ]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

К субботе мы все еще ничего не знали об Эдварде. Нико@
гда раньше сообщения о потерях в боях не приходили с та@
кой задержкой, и я начала внушать себе, правда без особого
успеха, что, может, на этот раз и вправду нет никаких ново@
стей. Мы сидели за чаем в столовой, и я как раз говорила от@
цу, что мне надо упаковать документы Эдварда и отнести на
почту, пока она не закрылась на выходные, когда внезапно
раздался резкий стук дверного молотка — почтальон принес
телеграмму.
На секунду мне показалось, что ноги не слушаются меня,
но нет, они не подвели, — я встала и направилась к входной
двери. Я знала, что будет в этой телеграмме, знала уже с неде@
лю, но в сердце любого из нас всегда тлеет надежда, которая
не дает здравому смыслу и очевидным фактам одержать верх,
поэтому я открыла телеграмму и начала ее читать с ощущени@
ем мучительной неопределенности.
“С прискорбием сообщаем, что капитан Э. Х. Бриттен из
Корпуса медицинской службы погиб в бою в Италии 15 июня”.
“Ответа не будет”, — машинально сказала я почтальону и
передала телеграмму отцу, вышедшему вслед за мной в прихо@
жую. Когда мы возвращались в столовую, я обратила внимание
на вазу (будто не видела ее прежде) с синими дельфиниумами
на столе; их насыщенный цвет, утонченный, воздушный, ка@
зался слишком ярким для земных цветов.
Потом я вспомнила, что надо отправиться в Перли и со@
общить новость маме.
Тем же вечером мой дядя привез нас обратно в пустую
квартиру. Смерть Эдварда и наш неожиданный уход предос@
тавил горничной (на тот момент — начинающей девице лег@
кого поведения) приятную возможность насладиться свобо@
дой пару часов, чем она не преминула воспользоваться. Она
даже не сняла платки, которые я постирала в то утро и соби@
ралась погладить после чая; войдя на кухню, я обнаружила их
все еще висящими на сушилке возле камина, совершенно за@
деревеневшими.
Поздно ночью, когда все ушли спать и мир погрузился в
тишину, я пробралась в гостиную, чтобы побыть там с порт@
ретом Эдварда. Тихонько затворив дверь, я включила свет и
взглянула на бледноватое лицо, такое благородное, мужест@
венное, такое печально@взрослое. Ему столько всего довелось
пережить — гораздо больше, чем его любимым друзьям, —
они погибли еще раньше в эту нескончаемую Войну и остави@
ли его в одиночестве оплакивать их. Судьба, похоже, дала ему
небольшую, жалкую компенсацию, сохранив жизнь и позво@
лив писать чудесную музыку, чтобы почтить их память. Какая

горькая ирония была в том, что он погиб от рук соотечест@
венников Фрица Крейслера, скрипача, которым особенно
восхищался. Я вспомнила, как часто вечерами аккомпаниро@
вала на фортепьяно его скрипке, и почувствовала, что боль@
ше не могу выдерживать этот печальный, пронзительный
взгляд с портрета. Я опустилась перед ним на колени и зары@
дала. “Эдвард! О, Эдвард!” — повторяла я, как в дурмане, как
будто мой безудержный плач и призывы могли его вернуть.

[ 97 ]
ИЛ 8/2014

4

Мы с капитаном Бриттеном стояли в карауле и находились в
траншее, когда в три часа ночи 15 июня начался чудовищный арт@
обстрел. Нам удалось в целости и сохранности добраться до штаба.
В 8 утра неприятель перешел в массированное наступление, про@
рвал левый фланг обороны нашей роты и начал закрепляться на за@
нятом рубеже. Видя, что ситуация становится опасной, капитан
Бриттен повел за собой отряд, чтобы выбить врага с позиций.
Вскоре после того как мы отбили наши траншеи, капитан Бриттен,
который стоял в карауле и следил за перемещением противника,
был сражен в голову пулей снайпера и скончался через несколько
1. Роланд Обри Лейтон (1895—1915) — английский поэт, жених Веры Брит
тен и друг ее брата Эдварда, погиб на фронте во Франции. (Здесь и далее —
прим. перев.)

Вера Бриттен. Заветы юности

Тогда, в Кенсингтоне, мы не знали никаких подробностей о
гибели Эдварда, в отличие, скажем, от семьи Роланда1, его
полкового товарища, погибшего в конце 1915@го одним из
первых в полку. Роланд был тяжело ранен и умер. Многие их
офицеры@сослуживцы, которые хорошо знали Эдварда, люби@
ли его и могли бы написать о нем, были убиты раньше него во
время прошлых сражений, в которых Эдварду повезло остать@
ся живым или не участвовать: на Сомме, при Аррасе, на Скар@
пе, у Мессин и при Пашендейле. Я даже не знала имен многих
из тех, с кем он служил в Италии до сражения при Асиаго.
Однако со временем мы все@таки получили три письма, —
от второго по званию офицера из роты Эдварда, от сослужив@
ца@рядового и от знакомого, который не был военным и рабо@
тал в Красном Кресте, — рассказавшие о поведении Эдварда
во время австрийских атак. Конечно, оно было именно таким,
как мы себе и представляли, читая его сдержанные и мужест@
венные письма, постоянно приходившие от него во время бит@
вы на Сомме и в течение всей битвы на Ипре в 1917@м. Письмо
от рядового было самым живым и непосредственным.

минут. Его похоронили на Британском кладбище в нашем тылу...
Позвольте мне выразить свои глубочайшие соболезнования, капи@
тан Бриттен был доблестным офицером и ничего не боялся.

[ 98 ]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Кладбище, как рассказал нам знакомый Эдварда из Крас@
ного Креста, находилось в горах, на высоте 1500 метров; он
сам его не видел, но на похоронах Эдварда на следующий
день после сражения присутствовали второй по званию офи@
цер и квартирмейстер из 11@го батальона, на чьи слова он и
ссылался; они были единственными офицерами на похоро@
нах, все остальные находились на боевых позициях.
“Брит, — писал квартирмейстер, — был похоронен завер@
нутым в свое одеяло, а с ним еще четыре офицера. В изголо@
вье могилы поставили крест с надписью ‘Светлая память’, с
именами погибших и прочими данными”.
Это все, что нам удалось узнать, но еще задолго до получе@
ния этих кратких весточек я нашла в списках раненых и уби@
тых, где значился и Эдвард, имя его двадцатишестилетнего
полковника, который был ранен, очевидно, в том же бою.
Понимая, что он единственный выживший офицер из ба@
тальона Эдварда, служивший с ним с 1914 года, и что он смо@
жет рассказать мне, если захочет, больше, чем кто@либо дру@
гой, я съездила в Харрингтон@Хаус — на тот момент центр,
куда стекалась вся информация о раненых и пропавших без
вести, — и выяснила, что он лежит в госпитале для офицеров
на Парк@Лейн.
Я помнила, как Эдвард время от времени упоминал своего
юного командира, к которому питал большое уважение, прав@
да без особой личной симпатии. Честолюбивый и отважный,
сын кадрового военного, не имевшего средств помочь сыну
сделать карьеру в мирное время, на войне молодой человек
реализовал свое желание продвинуться по службе. С 1914 го@
да он был “профессиональным выживальщиком” полка,
пройдя невредимым все сражения от Соммы до Асиаго, по@
лучая после каждого еще одну звездочку на погоны и очеред@
ную медаль. Когда “Шервудских лесников” передислоциро@
вали в Италию, он отправился туда командовать 11@м
батальоном; во время австрийского наступления у него уже
был орден “За выдающиеся заслуги”, Воинский крест, фран@
цузский Croix de Guerre и несколько более мелких наград, а
после сражения при Асиаго, которое выбило его из строя до
конца войны, он удостоился королевской почести в виде
Креста Виктории.
Конечно, я не знала про Крест Виктории, когда с отчаян@
ной решимостью поехала прямиком из Харрингтон@Хаус к

[ 99 ]
ИЛ 8/2014

Вера Бриттен. Заветы юности

нему в госпиталь. Моя мама, еще не получавшая писем из
Италии, решительно не хотела знать никаких подробностей,
но я, хотя и ужасно боялась того, что могла узнать, была дви@
жима необъяснимым упорством выяснить как можно боль@
ше. Тем не менее мне не очень хотелось выяснять что@либо
именно у полковника, и я одновременно и надеялась, и опа@
салась, что он может оказаться в слишком тяжелом состоя@
нии, чтобы отвечать на мои расспросы. Узнав, что он серьез@
но, но не смертельно ранен в ногу, я попросила медсестру
узнать, не примет ли он ненадолго сестру капитана Бритте@
на. Она вернулась тотчас же, чтобы провести меня к нему, и,
чувствуя, что задыхаюсь, я последовала за ней по лестнице.
Полковник лежал на больничной койке с массивной ши@
ной на ноге; у него было бледное изможденное лицо, а запав@
шие карие глаза пристально уставились на меня, едва я вошла
в палату. Догадываюсь, что он не хотел меня видеть, и я его
понимала; ни один раненый не захочет видеть родственницу
погибшего друга — от женщин можно ожидать слез, истерик
или неудобных вопросов. Живые светящиеся глаза, наверня@
ка доставшиеся ему в наследство от предков, выглядели чем@
то случайным на его неподвижном суровом лице. Я решила
обойтись без церемоний и быть краткой, насколько это воз@
можно. И нашла неожиданного союзника в сестре полковни@
ка, сидевшей у его койки, — девушке немногим старше его са@
мого, с мягкими и такими же на удивление нежными чертами
лица, она помогала и мне задавать вопросы, и ему — отвечать.
— Я бы и так понял, что вы сестра Бриттена — у вас такие
же глаза, — начал он внезапно, после чего кратко рассказал
мне о сражении, не упоминая Эдварда. Но рано или поздно
он должен был коснуться темы гибели брата. И наконец я ус@
лышала, что его “подстрелил австрийский снайпер”, сразу
после того как Эдвард организовал контрнаступление, позво@
лившее отвоевать у неприятеля потерянные позиции.
— Куда попала пуля? — спросила я насколько могла спокой@
но. Молодой человек еще раз пронзил меня острым, испы@
тующим взглядом, как будто я была его подчиненным, чью вы@
держку он пытался оценить. После чего отрывисто ответил:
— В голову.
Я смотрела на него с немым укором, потому что, честно го@
воря, не верила его словам. Ближе к концу войны — я это поня@
ла по письмам армейских медсестер, которые усердно прояв@
ляли сострадание и смягчали правду, описывая последние
минуты жизни военных, умерших в госпитале, — полковники
и ротные командиры до того устали расписывать для скорбя@
щих родственников ужасные подробности, что количество

[100]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

офицеров, погибших от пули в голову или сердце и умерших
быстро и без боли, перешло все границы разумного. Но когда
несколькими днями позже письмо из Италии подтвердило
слова полковника, я поняла, что он не пытался щадить мои
чувства и что Эдвард избежал участи Виктора1 благодаря мгно@
венной смерти, которую, как он сам всегда говорил, он бы
предпочел слепоте.
На протяжении длительного выздоровления полковника я
довольно бесцеремонно ему надоедала, поскольку была увере@
на, что он знает гораздо больше, чем говорит. Позже в том же
году мой знакомый рассказал мне о случайно услышанном в
поезде разговоре между “Шервудскими лесниками”, участво@
вавшими в сражении 15 июня. Один из них упомянул, что у не@
го был “очень хороший командир, худощавый темноволосый
малый... настоящий псих. С первого взгляда и не скажешь, что
британец, но черт подери — он вообще не знал, что такое
страх”. По утверждению этого человека, фамилия офицера
была Бриттен, и он вполне заслуживал Креста Виктории за то,
что отбросил врага назад во время той “заварушки” на плато.
Такая признательность рядового, восхищавшегося своим
командиром, была, конечно, вещью довольно распространен@
ной, но во мне зародилась уверенность, что эта признатель@
ность не беспочвенна. Я была готова согласиться, что полков@
ник вполне заслужил свой Крест королевы Виктории, если
пойму, почему, по мнению солдат, Эдвард его тоже заслужи@
вал. Поэтому, все так же страстно желая узнать правду, кото@
рая оставалась от меня скрыта, я принимала редкие, делае@
мые из вежливости приглашения полковника на обед или
чай, всякий раз пытаясь его разговорить, хотя всегда чувство@
вала себя с ним не в своей тарелке. Я даже заставила себя пой@
ти в Букингемский дворец на вручение ему Креста Виктории.
Но все было бесполезно. Добавив Крест к коллекции сво@
их наград, полковник, кажется, стал бояться, что каждая
встреченная им девушка желает выскочить за него замуж. Его
опасения были вполне понятны: увешанный орденами, рано
возмужавший, перенесший серьезное ранение, бледный и ка@
реглазый, с внешностью потрепанного жизнью крестоносца,
он был видным молодым человеком, высоким и привлека@
тельным. Будучи на тот момент настолько озабочен своими
военными достижениями, он вряд ли мог понять, что ника@
кие его награды не заставят меня видеть в нем никого, кроме
чопорного офицера, наделенного всеми военными доблестя@

1. Виктор Ричардсон, друг Лейтона и Бриттенов, погибший от боевых ран.

ми, которому, однако, не достает воображения и доброжела@
тельности, и что мне совсем нет дела до его наград — мне
нужна была только информация.
Чем усерднее я его преследовала в надежде узнать интере@
сующие меня подробности, тем решительнее он избегал
встреч. Позже, после Дня перемирия1, я и вовсе потеряла
его из виду.
До того, как он, перед самым окончанием войны, отпра@
вился на фронт, 11@й батальон “Шервудских лесников” оста@
вил деморализованных австрийцев на милость ликующим
итальянцам и вернулся во Францию, где последние из остав@
шихся в живых офицеры роты Эдварда погибли во время за@
ключительного большого наступления. Так что теперь я уже
никогда не узнаю, действительно ли во время той контрата@
ки на плато мой брат проявил настоящий героизм.

[101]
ИЛ 8/2014

Но, даже узнай я всю правду, это не имело бы большого зна@
чения в тот период, — по мере того как внезапно наступив@
шее молчание после нашей четырехлетней переписки посте@
пенно доводило до моего потрясенного ума тот факт, что
Эдварда больше нет, я чувствовала, что не способна воспри@
нимать какую@либо новую информацию или оценивать ее
значимость.
Наша окончательная разлука была до того невероятной,
что сама жизнь потеряла реальность. Я никогда не думала,
что смогу жить без этого дружеского плеча, к которому при@
выкла с самого детства, без этих идеальных отношений, в ко@
торых не было ни ревности, ни тревог — лишь глубочайшее
доверие, привязанность и взаимопонимание. Тем не менее я
оказалась в мире, лишенном этого постоянного утешения,
полная жизни против своей воли. Да, я продолжала жить и
даже смогла разобрать его вещи, когда их вернули из Ита@
лии, и нашла среди них сборник “Муза на фронте” с вложен@
ным в него моим стихотворением. Посланный мной, он до@
шел до адресата уже после боя, Эдвард так и не открыл его и
ничего не прочитал. Именно тогда я окончательно поняла,
что он умер, даже не узнав о моей попытке показать, как
сильно я его люблю и восхищаюсь им.
Так начался период моего затворничества, унылого, глу@
бокого и долгого. Я перестала следить за тем, что происхо@
1. 11 ноября 1918 г., когда военные действия Первой мировой были прекра
щены.

Вера Бриттен. Заветы юности

5

[102]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

дит на войне. Не имея больше надежды, а потому и страха, я
не открывала “Таймс”, даже чтобы прочитать списки погиб@
ших, и неделями оставалась в неведении, что немцы уже на@
чали двигаться по дороге между Амьеном и Сен@Кантеном, но
не в том направлении, в котором они грохотали сапогами в
марте, а в обратном.
Тот июль запомнился мне жарким и засушливым. Над вы@
сохшей корнуэльской почвой, под палящим солнцем молочно@
голубые колокольчики висели в безветренном воздухе, не ше@
лохнувшись. Сидя чуть ниже двух полей, засеянных овсом и
частично маком, на скалистом берегу Западного Пентайра и
наблюдая за скользящими по морской глади замаскированны@
ми судами, казавшимися нереальными кораблями из сновиде@
ний, я чувствовала: мысли причиняют такую боль, что надо
гнать их от себя, надо продолжать мой безумный роман о вой@
не во Франции. Но сюжет становился таким мрачным, а персо@
нажи и место действия настолько узнаваемыми, что отец Ро@
ланда, которому я показала рукопись, как только ее закончила,
посоветовал ее не печатать, иначе мне не избежать судебных
разбирательств. На самом деле, мне это не грозило — ни один
издатель не горел желанием брать такой сырой образец полуху@
дожественной прозы, — но я последовала его совету и убрала
рукопись подальше в шкаф, где она и лежит до сих пор.
Однако в один из совершенно не запомнившихся мне
дней тех пустых недель небольшой томик моих военных сти@
хотворений “Стихи Добровольческого медицинского под@
разделения” был незаметно выпущен в этот безразличный
мир. Мать Роланда содействовала его публикации и написала
краткое вступление, но мои стихи, естественно, ничуть не
всколыхнули и без того богатые воды современной военной
литературы. Лишь в разделе “Краткие обозрения” литератур@
ного приложения к “Таймс”, сегодня известного посвящен@
ным как “общая могила”, появилась крошечная, но на удив@
ление благосклонная рецензия, и я до сих пор изредка
переписываюсь c фермером@овцеводом из Квинсленда, кото@
рый волей случая наткнулся на мою книгу, когда был в Анг@
лии в составе Австралийских экспедиционных войск, и по ка@
кой@то неведомой причине нашел для себя отраду в моих
бесхитростных строчках.
К середине сентября, после того как мы наняли трудолюби@
вую горничную Бесси, у меня вроде как и не осталось причин
сидеть дома. Я больше не чувствовала особого интереса к во@
инской службе, но смерть Эдварда сделала невозможным мое
возвращение в Оксфорд, да и армия стала уже привычкой, пе@
реломить которую могло лишь окончание войны. Хотя турки

тысячами сдавались в плен Эдмунду Алленби1 в Палестине, а
британцы успешно вели наступление между Аррасом и Альбе@
ром, отбрасывая немцев с рубежей, удерживаемых ими еще с
1914 года, до меня все еще не доходило, что происходит нечто
необычное, и даже падение Болгарии в конце сентября, каза@
лось, не имело особого значения.
Итак, в третий раз я как сомнамбула отправилась в Девон@
шир@Хаус на беседу с леди Оливер. Я надеялась, что служба за
границей поможет мне вернуть жизненные силы и ясность
мысли, как это уже случалось дважды, но обнаружила, что за@
граничная служба для меня закрыта. Как мне сказали, теперь
существовало “правило” (один Бог знает, чья светлая голова
его придумала), что служащие Добровольческого медицин@
ского подразделения, в одностороннем порядке расторгнув@
шие свои контракты, неважно по какой причине, не могли
быть отправлены за границу, пока не прослужат определен@
ный срок в госпиталях на родине, — обычное требование для
тех, кто до этого вообще не служил.
Так выяснилось, что я не могу поехать ни в одно из мест,
где мой немалый опыт по обработке ран в боевых условиях
хоть кому@то пригодится, хотя каждый месяц довольно много
“зеленых” добровольцев отправлялись за границу, а знания о
первой медицинской помощи приобретались ими за счет и
без того загруженных работой сестер и самих раненых. Вме@
сто этого Красный Крест пошел на другую крайность: они от@
правили меня в крупную гражданскую больницу, где было не@
сколько отделений для военных. В этой книге она будет
называться больницей Сент@Джуд.

[103]
ИЛ 8/2014

Мой хирургический опыт вполне можно было использовать
в Девонширском госпитале в Бакстоне. Там он оказался бы
полезен, и, может быть, хоть кто@то, наконец, узнал бы, что
этот опыт у меня есть. В Сент@Джуд не было ничего отрадно@
го, я не встретила никого, кто хотел бы помочь раненым тер@
петь и бороться. “Оставь надежду всяк сюда входящий” —
вполне могло быть написано на ее мрачных дверях. Я и по
сей день не могу без содрогания проходить мимо этого не@
приветливого викторианского здания из коричневого кир@
пича, отделанного серым камнем.

1. Эдмунд Алленби (1861—1936) — британский фельдмаршал, командир экс
педиционного корпуса в Египте (1917—1918).

Вера Бриттен. Заветы юности

7

[104]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Некоторых из нас, меня в том числе, поселили недалеко
от больницы, в большом особняке при церкви, где мы заняли
комнаты для слуг. Маленькие каморки, по крайней мере, да@
вали возможность уединиться, но кто@то опять, как в Ден@
марк@Хилл, посчитал, что одной душевой с ограниченным за@
пасом горячей воды в темном подвале хватит на всех, хотя
мы весь день имели дело с инфекционными заболеваниями и
перевязкой гнойных ран.
Никто из нас не стал бы возражать против комнатушек для
слуг и даже против нашего жалкого подобия ванной, если бы
весь остальной особняк был занят. Жилье в военном Лондоне,
как мы все теперь знаем, ценилось дорого, и найти его было
нелегко, но мы не могли отделаться от чувства, что недоста@
точно хороши для того, чтобы спать в пустых спальнях, или не
настолько важны, чтобы, замерзнув и устав, мыться в неис@
пользуемых ванных комнатах на верхних этажах огромного
дома, а это, конечно, отнюдь не порождало тот радостный,
жизнеутверждающий дух, благодаря которому молоденькая
девушка может полюбить свою работу.
Время от времени, когда наш хозяин@священнослужитель
был в резиденции, нескольким медсестрам поступало пригла@
шение — по сути, приказ — выпить кофе с ним и его супругой.
Однажды в воскресенье вечером удостоилась приглашения и
я — у меня в тот день не было дежурства и я уже собиралась по@
ехать в Кенсингтон. И хотя я знала, что со стороны священни@
ка это был просто жест доброй воли по отношению к служа@
щим Министерства обороны, занимавшим ряд каморок в его
особняке, это проявление великодушного деспотизма напол@
нило меня необычайной яростью.
Я с негодованием подумала, что на этой стадии войны не
собираюсь предаваться благочестивым рассуждениям о моем
долге перед Богом, Королем или Государством. Эта ненасыт@
ная троица уже отняла у меня самое дорогое, и, если эти по@
тери продлятся, жалкие остатки моих писательских способ@
ностей, которые я когда@то усиленно пестовала, исчезнут без
следа, как исчезли люди, которых я любила. Стать роботом —
было на тот момент моим единственным спасением: рабо@
тать чисто механически и даже не притворяться, что мною
движут какие@то идеалы. Мысли были слишком опасны. Если
я начну размышлять о том, почему погибли мои друзья и по@
чему я работаю, могут случиться ужасные вещи. Без дисцип@
лины, веры и мужества на волю могут вырваться разочарова@
ние, обида и гнев. Я даже могу убить старшую сестру или
напасть на высокопоставленного священнослужителя. В об@
щем, мне казалось, что быть роботом безопаснее, так что я

[105]
ИЛ 8/2014

Вера Бриттен. Заветы юности

даже чересчур почтительно отклонила предложение на чаш@
ку кофе и скрылась в Кенсингтоне.
Эта мелкая выходка подарила мне детское восторженное
чувство, что я победила Церковь, но госпиталь в целом и
старшая сестра в частности представляли из себя задачку по@
сложней. Как и любые другие медсестры, сестры в Сент@Джуд
ненавидели прибегать к помощи добровольцев, но я еще ни@
где не видела, чтобы они делали это так демонстративно.
Какой бы ни была подготовка и опыт у сестры из Красного
Креста, они были уверены, что она не имеет права даже на ми@
нуту вообразить, будто заслуживает хотя бы мало@мальского
уважения. Чем дольше она выполняла ответственные задания,
которые ей доверяли, тем, казалось, с большей решительно@
стью старшая сестра поручала ей самую грязную и неквалифи@
цированную работу. В Сент@Джуд мне никогда не поручали ни@
чего серьезного — только самые обычные перевязки; можно
было даже не вспоминать, что я умею выхаживать больных ма@
лярией и пневмонией, чему я научилась на Мальте и в Этапле.
Вместе с остальными добровольцами и обычными стажера@
ми меня ставили на самую тупую работу. Мы попусту тратили
время, что вполне соответствовало укладу гражданского госпи@
таля, но беспощадно убивало энтузиазм молодых девушек. Ко@
гда я только начинала служить в Бакстоне, бросив ради этого
Оксфорд, я еще ничего не умела, но не помню, чтобы меня там
использовали так глупо. Мое отделение в Сент@Джуд походило
на лавку скобяных изделий: металлические поручни, медные
стерилизаторы и инструменты требовали постоянной поли@
ровки. Никто бы не пострадал, если заменить медный стерили@
затор на эмалированный, металлические поручни на полиро@
ванные деревянные, а инструменты — за исключением самых
острых — на нержавеющую сталь, но стажеры обходились де@
шево и никого не волновало, что их осмысленный взгляд по@
тухнет, а молодой идеализм завянет под грудой монотонных,
бессмысленных и бесполезных обязанностей.
Однообразие этой опустошающей рутины усугублялось же@
лезной тупой дисциплиной, которая, по@моему, только подав@
ляла любую живую инициативу и заменяла ее покорной обре@
ченностью. Для меня эта дисциплина, внушающая человеку
комплекс неполноценности, который навеки подрывает веру
в себя, прочно связалась с перерывами на еду.
Когда я впервые села ужинать в госпитале и вспомнила изо@
билие простых армейских трапез, то с отвращением поняла,
насколько труд женщин в тылу меньше ценится и Министерст@
вом питания, определявшим их потребности, и начальством
госпиталя, наверняка видевшим скудность нашего рациона,

[106]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

однако ничего не предпринимавшим. Мне было бы наплевать
на этот ежедневный ритуал поглощения безвкусной еды, но
даже тут администрация умудрялась зорко следить за нами и
наказывать каждый неверный шаг, превращая и без того неап@
петитное занятие в сущий кошмар.
Отделение, в котором я работала, помещалось в самом
конце огромного здания, а столовая находилась в другом кон@
це, в нескольких минутах ходьбы. “Этикет” и старшая сестра
запрещали покидать отделение, пока не наступило время обе@
да, а в столовой стояла помощница старшей сестры и придир@
чиво наблюдала за нами, готовая сделать саркастичное заме@
чание каждому добровольцу или стажеру, опоздавшим хотя
бы на полминуты. Бежать по длинному коридору или просто
спешить было нельзя — за это всегда делали строгий выговор.
В результате для меня каждый обед превращался в унизи@
тельную борьбу со старшей сестрой и ее помощницей в сто@
ловой, а также в унизительную беготню по коридору. Будь да@
же та убогая еда, которой нас кормили, в десять раз вкуснее,
я все равно не сумела бы добраться до нее положенным по@
рядком и есть ее с удовольствием. Поэтому я радовалась, ко@
гда мой перерыв попадал на утренние часы.
Во Франции и на Мальте, кроме дней наступления, пере@
рыв делался по расписанию, но в Сент@Джуд, как и в Кембер@
велле, оно редко было известно заранее. Трехчасовые днев@
ные и вечерние перерывы давали возможность отправиться в
Кенсингтон на чай или ужин, но утренние перерывы длились
всего два часа, а так как старшая сестра обычно сообщала мне
о них спустя минут десять после их начала, а то и позже, то на
деле они обычно оказывались еще короче.
Естественно, никаких планов на эти короткие и неждан@
ные промежутки времени я строить не могла, но сама возмож@
ность пообедать вне стен госпиталя была достаточной ком@
пенсацией за их быстротечность. Я снова подружилась с
рестораном в Горриндже, где меня поили таким вкусным ча@
ем в больших кружках, когда я работала в 1@й Главной лондон@
ской больнице. Я все еще помню то удовольствие, с которым
наслаждалась отсутствием любопытных глаз и брюзжания,
все еще помню изумительный вкус мягких яичных котлет и
кофе, на что при тогдашних военных ценах у меня уходила
почти вся моя жалкая зарплата.

8
Однажды вечером во время церковной службы я вспомнила
какую@то книгу, где автор проникновенно писал о святости

[107]
ИЛ 8/2014

Вера Бриттен. Заветы юности

профессии медсестры. В томто и проблема, — думала я, пока
другие благочестиво бормотали молитвы, — наша профессия
считается святой, и начальство забывает о том, что сестры —
обычные люди, с обычными человеческими слабостями и че
ловеческими нуждами. Правила этой професии и ее ценно
сти настолько старомодны, что мы все еще работаем в этих
диковинных платьях, вечно сражаемся с неудобной унифор
мой, состоящей из семи предметов, постоянно меняем чеп
чики, воротнички, передники, манжеты и ремни, где могут
скапливаться микробы, пропадаем в прачечной и собираем
бесконечные запонки и английские булавки, необходимые,
чтобы скреплять все эти сковывающие части одежды, вместо
того чтобы носить свободную форму с короткими рукавами,
которую можно менять каждый день.
Если бы я могла тогда, в 1918 году, представить себе, что
когданибудь наступит год 1933й, я бы никогда не поверила,
что даже в таком далеком будущем почти все госпитали и
школы для медсестер все еще будут с жалким консерватиз
мом цепляться за средневековые внешние атрибуты. Но в
долгом промежутке между тогдашними и нынешними годами
я часто думала, что “святость” профессии медсестры — ее
главный недостаток. Для безответственного начальства вы
годно, чтобы профессия называлась призванием — тогда
можно свободно эксплуатировать подчиненных, маскируя
все это привычным словом “дисциплина”. Когда женщина
выбирает такую нелегкую, изнурительную жизнь, ею, безус
ловно, движет полуосознанный идеализм, но идеалисты, лю
ди усердные и чувствительные, чаще подвержены нервным
срывам, чем те, кому чужд альтруизм и кто сначала думает о
себе, а уж потом о других.
Четыре впечатляющих года, проведенных в нескольких
очень разных госпиталях, убедили меня раз и навсегда: работа
медсестры, если исполнять ее добросовестно, больше чем лю
бой другой труд требует хорошего отдыха и интересного окру
жения, достаточного количества денег, которые можно тра
тить на развлечения, нормальной еды, чтобы восстанавливать
силы, и отвлечения от гнетущей больничной атмосферы с ее
хлопотами о больных и стариках. Но нет, из всех профессий
именно профессия медсестры меньше других наделена таки
ми преимуществами, она все еще перегружена ненужными
тревогами, жестокостями, мытарствами и правилами. Может
быть (и даже почти наверняка), сегодня СентДжуд изме
нилась и это уже не та больница, что пятнадцать лет назад, но
недавний доклад комиссии журнала “Ланцет” о профессии
медсестры снова воспроизвел все те невообразимые глупости,

[108]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

которые терзали меня тогда и, оказывается, процветают по
сей день во многих подготовительных медицинских школах.
И пока я в течение осени 1918 года постепенно осознава@
ла, как в Сент@Джуд с тамошними славными традициями со@
бирают лучших медсестер страны, а потом изнуряющим та@
мошним распорядком и жесткими сектантскими правилами
выбивают всю радость и независимость из девушек, которые
шли туда, полные надежды, во мне поднималась лютая нена@
висть ко всему руководству гражданских госпиталей, начи@
ная с Флоренс Найтингейл1. Годами я презирала эту основа@
тельницу современной школы ухода за больными и все то, за
что она ратовала. Так продолжалось до тех пор, когда я, со@
всем недавно, прочла ее эссе “Кассандра” в приложении к
книге Рэй Стрейчи2 “Дело” и поняла разницу между ее бун@
тарским духом, ее пониманием сути работы руководителя и
фанатичной узколобостью ее последователей.
Мое понимание нечеловеческого идиотизма, царившего
в больнице, дошло до предела одним октябрьским вечером,
после необычайно выматывающего дня заправки кроватей,
мытья мисок и суден — все это свалилось на меня одну, по@
скольку началась серьезная эпидемия гриппа и рабочих рук
не хватало. Благодаря бешеной энергии, мне удалось закон@
чить эти увлекательные занятия за несколько минут до того,
как на работу должна была заступить ночная смена, и я, по за@
веденному порядку, сообщила об этом сестре, которая дежу@
рила в тот вечер в отделении.
— Сестра, я закончила, — сказала я.
Любая старшая сестра во Франции или на Мальте сказала
бы, что после такого тяжелого дня я могу быть свободна, но
эта смерила меня своими ясными строгими карими глазами
из@под накрахмаленного чепчика и ответила:
— Сейчас всего лишь восемь часов, сестра, можете пойти
во флигель и отполировать кресла@каталки.
Темная ярость вспыхнула во мне, но я отправилась вы@
полнять задание. К утру ярость разгорелась и переросла в
отчетливое желание немедленно покинуть это место раз и
навсегда.
— Я не останусь здесь на шесть месяцев, даже если это
обернется скандалом в Девоншир@Хаус, который поставит на
1. Флоренс Найтингейл (1820—1910) — английская сестра милосердия, в
1854—1856 гг. работала на фронтах Крымской войны, впоследствии реорга
низовала армейскую медицинскую службу Великобритании.
2. Рэй Стрейчи (урожденная Рейчел Костелло, 1887—1940) — английская
писательницафеминистка, имеется в виду ее книга об истории женского
движения.

[109]
ИЛ 8/2014

Вера Бриттен. Заветы юности

мне крест, — мрачно сказала я себе. Однако я не собиралась
полагаться на милость случая и, прежде чем воплотить свое
решение в жизнь, решила подстраховаться и найти достой@
ную замену.
Однажды во время одинокой утренней прогулки вокруг
Вестминстера я случайно проходила мимо военного госпита@
ля Королевы Александры в Миллбанке и вспомнила, что их
новой главной сестрой назначили мою хорошую знакомую
из 24@й общественной больницы. Я не забыла ее добрых глаз,
когда она соглашалась подменить меня. На следующее же ут@
ро я позвонила ей в госпиталь и попросила о встрече. Она
приняла меня тотчас же, и я напомнила, как благодаря ей
смогла провести с Эдвардом последний перед фронтом его
вечер дома, а также рассказала о своей решимости уйти из
Сент@Джуд и поинтересовалась, есть ли возможность устро@
иться в Миллбанк.
— Я рада, — сказала она просто, — что помогла тебе уви@
деться с братом.
У нее было место для еще одного добровольца. Когда@то
она сама была простой медсестрой и, естественно, разделяла
мою неприязнь к узколобой закостенелости больничной дис@
циплины. Она обещала похлопотать за меня в Девоншир@Ха@
ус, как только я получу разрешение перевестись из Сент@
Джуд.
Днем или двумя позже, после не очень дружелюбного раз@
говора с помощницей старшей сестры, я еще раз оказалась в
Девоншир@Хаус, где меня приняла молодая круглолицая чи@
новница с блестящими пухлыми щеками, чье имя я так и не
узнала. Она сидела перед папкой с моим личным делом. На@
верняка там были хорошие отзывы с Мальты и из Франции,
но на сегодняшний день мои акции катастрофически упали и
было уже совершенно неважно, что я скажу или сделаю.
— Я пришла сказать, что не могу больше оставаться в
Сент@Джуд, — начала я довольно агрессивно. — Если мне не
разрешат перейти в другое место, я просто не стану продле@
вать контракт.
Но никакого гнева, как я ожидала, на меня не обруши@
лось. Вместо этого моя молодая визави грустно взглянула на
меня.
— Вы не первая, — сказала она со вздохом, в задумчивости
глядя на голубые нашивки о прохождении военной службы
на моем рукаве. — А какие у вас претензии к Сент@Джуд?
— Это довольно сложно описать словами, — ответила я и с
облегчением вздохнула, видя ее печальное смирение. — Про@
сто это место не для сестер@добровольцев, разве что совсем

[110]
ИЛ 8/2014

для новичков. Я не для этого работала в военных госпита@
лях...
— Понимаю, — согласилась она, опять вздохнув, а потом
спросила уже более жизнерадостным тоном: — А есть какое@
нибудь место, где вы хотите работать? Простите, но отпра@
вить вас обратно во Францию я не могу.
И без лишних отлагательств мы завершили дело, начатое
моей шотландской знакомой.

Литературный гид: Столетие Великой войны

9
Итак, к концу октября я присоединилась к коллективу госпи@
таля Королевы Александры в Миллбанке, на Вестминстер@
ской стороне реки. В те дни он казался довольно внушитель@
ным комплексом, а сейчас, крошечный и жалкий, таится за
белыми громадами “Темз@Хаус” и “Империал Кемикалз”. Чер@
ный сгорбившийся домик перед главным входом, в котором
я работала основное время, все еще жив: бедный родствен@
ник величественных гигантов, выросших вокруг, сейчас это
пристройка Министерства по делам пенсий.
С радостью вновь окунувшись в атмосферу военного госпи@
таля после консервативной больницы, я принялась за моно@
тонную, но вполне терпимую работу. В покоях сестер царили
мир и спокойствие, как всегда бывает в больнице с благожела@
тельным и разумным начальством. В целом мне везло со стар@
шими сестрами на протяжении всей войны: в Девонширской
больнице, в 1@й Лондонской, на Мальте, во Франции и в Мил@
лбанке — все они были честными и добросовестными женщи@
нами, готовыми сделать все для своих подчиненных в рамках
профессии, полной (как старая ферма — склянок и ржавых же@
лезок) изживших себя традиций и раздражающих запретов.
Однако простая удовлетворенность — это одно, а полно@
кровная жизнь — совсем другое. О пяти месяцах, проведенных
в Миллбанке, у меня практически не осталось никаких воспо@
минаний. Не очень отчетливо помню, как постоянно перехо@
дила дорогу между госпиталем и своим жилищем, всегда бро@
сая взгляд в сторону заканчивавшейся здесь набережной, на
трубы барж, проплывающих по реке в этом крошечном про@
свете. Смутно помню, как подкрадывалась зима — мягкая и сы@
рая, так непохожая на пронизывающие французские холода
год назад. И как в мое отделение, над которым развевался
флаг, пришла мама — мы как раз праздновали Рождество. Тоже
не очень помню, как в первые месяцы 1919@го спешила обрат@
но из Вест@Энда по Грейт@Смит@стрит на 88@й или 32@й автобус,
чтобы успеть к окончанию своего перерыва — но не сломя го@

[111]
ИЛ 8/2014

Вера Бриттен. Заветы юности

лову, как мчалась тремя годами раньше в Кембервелл: теперь
мне уже было плевать на выговоры, и я не боялась опоздать.
Все мое внимание было сконцентрировано на том, чтобы до@
работать до конца шестимесячного контракта и избавиться от
работы медсестры, внезапно сделавшейся невыносимо моно@
тонной. Хотя свободы я тоже боялась, а почему — я и сама на
тот момент не могла себе объяснить.
Отчетливее всего я помню молоденького офицера@медика,
отчитывающего старшую сестру за то, что подкинула мне без@
надежный и чрезвычайно отталкивающий случай запущенно@
го сифилиса. Он сказал, что это работа не для юной девушки,
надо было отдать кому@нибудь из сестер постарше. Казалось,
он удивлен, что я без возражений приняла это задание, но мне
и в голову никогда не приходило возражать. Я не воспринима@
ла себя молодой и неопытной, чувствовала себя равной всем,
с кем работала, и не помню, чтобы кто@то из нас задумывался,
что в больнице можно заразиться какой@нибудь тяжелой бо@
лезнью или даже умереть, в то время как множество наших мо@
лодых ребят гнили во французской грязи или в сосновых ле@
сах Италии. Я стала, наконец, роботом: передвигалась, словно
лунатик, по тихим коридорам Миллбанка, недоступная ни во@
одушевлению, ни страху. Когда@то восторженная идеалистка,
сбегавшая вприпрыжку с крутого Бакстон@Хилла и страстно
желавшая посвятить себя простым обязанностям в Девоншир@
ском госпитале, теперь я — как и все мои ровесники, дожив@
шие до того момента, — дошла до стадии бесчувствия и полной
утраты иллюзий. Какую бы часть своей взрослой жизни я ни
рассматривала — беспокойные довоенные месяцы дома, наив@
ную жизнь студентки колледжа, постоянное соседство с ужаса@
ми и смертью в качестве медсестры Добровольческого меди@
цинского подразделения, беспроглядную мглу страхов, тревог
и мук в провинциальном городке, в университете, Лондоне, на
Средиземноморье, во Франции, — я понимала только одно:
“бороться, опять бороться, и заканчивается это ничем”.
Больше не осталось того, чего стоит страшиться, не оста@
лось друзей, которых можно было ждать. С концом страха
пришла глубокая, сводящая все на нет пустота, ощущение, что
ты идешь в густом тумане, за которым ничего не видно и не
слышно. Это единственный опыт, который дала мне Война.
Не осталось ничего, кроме мысли, что это нужно вынести.
Терпеть, однако, оставалось недолго. Я проработала в
Миллбанке всего несколько дней, когда стало понятно — что@
то непривычное и важное происходит по всей Европе. Хотя я
долгое время урывками читала об отступлении немцев, мозг
отказывался признавать всю его важность. Я перестала ду@

[112]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

мать о войне, как о чем@то, что однажды может закончиться,
тем более — закончиться победой. Но теперь нарастающее
крещендо победоносной битвы, поспешный отход немцев на
Западном фронте к линии Гинденбурга и даже за нее, разгром
Турции с Австрией на Востоке проникли даже в мое апатич@
ное сознание, и мне пугающе быстро открылся тот порази@
тельный факт, что на Ипре союзникам понадобился всего
один день, чтобы отбить территорию, которая во время сто@
ившего стольких жизней и с горечью засевшего в памяти на@
ступления на Пашендейл в 1917@м была занята за три месяца.
После 3 ноября, когда немцы остались один на один с объ@
единенными силами своих старых врагов, получивших также
подкрепление от неутомимых американцев, когда пал Валан@
сьен и британская армия обрушила свой решающий удар на
Самбр, я поняла: конец войны — вопрос нескольких дней. Но
все равно, когда я читала, что канадцы захватили Монс, эф@
фектно завершив войну в том месте, где она началась, это вы@
зывало во мне лишь слабый интерес. Я не знала, да и все рав@
но мне было, что днем или двумя позже участок отвоеванной
территории был занят новым батальоном Лондонской пехот@
ной бригады, переправившейся через Ла@Манш как раз вовре@
мя — к неожиданному завершению боевых действий.
В этом новоприбывшем войске был задумчивый молодой
пехотинец, чье зачисление на военную службу задержалось
до последней военной весны из@за слабого здоровья и тяже@
лой личной утраты. В его рюкзаке рядом с поэмой Лукреция
“О природе вещей” лежала увесистая рукопись, содержащая
философские рассуждения о причинах вооруженных кон@
фликтов и принципах их устранения государством, которая
бы удивила и озадачила его сослуживцев. Но даже в те тяж@
кие дни, полные суровых неожиданностей, в тот заключи@
тельный час, что заставил меня со всей безжалостностью
вернуться к жизни против моей же воли, ничто не изумило
бы меня так сильно, как предположение, что эта объемистая
рукопись и ее молодой автор могут сыграть какую@либо зна@
чимую роль в моей дальнейшей жизни1.

10
Когда 11 ноября 1918 года в 11 утра над Лондоном раздались
победные залпы, люди, смотревшие друг на друга со скепси@

1. Речь идет о Джордже Кэтлине (1896—1979) — будущем философе и поли
тике, ставшем в 1925 г. мужем Веры Бриттен.

[113]
ИЛ 8/2014

Вера Бриттен. Заветы юности

сом, не кричали восторженно: “Мы победили!” Они просто
говорили: “Война кончилась”.
С Миллбанка я отчетливо слышала, как рвались сигналь@
ные ракеты, и, словно спящий человек, желающий поскорее
провалиться обратно в сон, после того как его разбудили, я
машинально отправилась мыть контейнеры для перевязоч@
ных материалов во флигель рядом со своей каморкой. Где@то
глубоко в сознании шелохнулось расплывчатое воспомина@
ние о письме, написанном Роланду в те легендарные дни, ко@
гда я еще была в Оксфорде и могла проводить воскресенья,
думая о нем под величественные звуки органа, доносившиеся
эхом из часовни Нового колледжа. Был теплый майский ве@
чер, когда весь город наполнялся сладким запахом лакфиоли
и сирени, я шла из Миклем@Холла после генделевской “Ора@
тории к случаю”, которая повествовала о воинах, собираю@
щихся на бой, о том, как оплакивают павших, и о триумфаль@
ном возвращении победителей.
“Слушая, как органные трубы пафосно выдувают послед@
ние триумфальные ноты победной песни, — писала я ему, —
после торжественной и скорбной погребальной песни, я пред@
ставляла, какой горькой насмешкой будут казаться торжест@
венные церемонии по поводу наступившего мира тем, чьи
близкие никогда уже не вернутся, на чьем горе выстроена эта
победа, тем, кто заплатил своей скорбью за радость других.
Интересно, буду ли я среди тех, кто радуется триумфу, или бу@
ду наблюдать за всеобщим весельем с разрывающимся серд@
цем, стараясь не слышать звуки радостных песен”.
Высушив контейнеры, я подумала: “Слишком поздно при@
шла эта победа. Каким@то образом я знала, даже в Оксфорде,
что так оно и будет. Почему все не могло закончиться разум@
но, в 1916@м, вместо пустых разговоров о перемирии и ярост@
ных дебатов находящихся в безопасности гражданских о
том, что надо идти на Берлин? Победа пришла на пять меся@
цев позже... Или на три года? Война могла закончиться в про@
шлом июне, и тогда хотя бы Эдвард остался жив! Пять меся@
цев — это такой ничтожный срок, ведь Роланд погиб уже
почти три года назад”.
Но в День перемирия даже одинокий член семьи погиб@
шего солдата, тонущий в черных волнах памяти, не мог ос@
таться наедине со своими мыслями. Через мгновение после
того, как залпы стихли и наступила неожиданная пульсирую@
щая тишина, одна из медсестер@добровольцев моего отделе@
ния ворвалась ко мне во флигель.
— Бриттен! Бриттен! Ты слышала канонаду? Все кончено!
Война закончилась! Пойдем на улицу, посмотрим!

[114]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Я автоматически последовала за ней. И стоя на тротуаре,
по@глупому нерадостная, когда триумфальные залпы со сто@
роны Вестминстера уже сменились нарастающими вдали
криками толпы, я увидела, как со стороны набережной в сто@
рону больницы быстро свернуло такси. Тут же раздались кри@
ки прохожих, зовущих докторов и медсестер: такси сбило на
углу маленькую старушку, слушавшую, как и я, этот безумный
шум мира, избавленного от кошмара, и не заметившую при@
ближавшуюся машину.
Поспешив к ней, я увидела, что она уже отошла в мир
иной. Как и Виктор в покойницкой, казалось, она усохла и
стала похожа на ребенка со старческими чертами, но на ма@
леньком, бледном как мел лице застыло выражение крайнего
удивления, она смотрела на меня, как Джеффри1 смотрел на
санитара в те последние минуты тишины за рекой Скарп.
Мне стало интересно, думала ли она, когда таксист сбил ее, о
своих сыновьях на фронте, о том, что они теперь в безопас@
ности? Через секунду подбежали санитары с офицером@меди@
ком, и я вернулась в свое отделение.
Но я вспоминала ее в течение всего дня, когда со своей по@
лумазохистской склонностью “осматривать достопримеча@
тельности” сделала крюк до Кенсингтона через возбужденно@
гудящий Вест@Энд. С болезненной настойчивостью мои мысли
все время возвращались к мертвым и странной иронии их су@
деб — к Роланду, одаренному, страстному, энергичному, бес@
славно погибшему во время добросовестного выполнения
обычного задания. К Виктору и Джеффри, мягким и застенчи@
вым, которые, побеждая свою природу твердой решимостью,
храбро ушли во время этого большого “представления”. И, в
конце концов, к Эдварду, музыкальному, спокойному, миролю@
бивому, который отважно сражался в стольких битвах и все@та@
ки погиб, возглавив контратаку во время одного из решающих
моментов Войны. Пробираясь в переполненном автобусе че@
рез толпы машущих руками и кричащих людей на Пикадилли
и Риджент@стрит, я увидела, как какой@то остроумный люби@
тель современной истории символически перевернул вверх
ногами вывеску “Севен@Кингз”.
Тем же вечером, после ужина, группа ликующих добро@
вольцев@медсестер, которым не терпелось прогуляться через
Вестминстер и Уайтхолл к Букингемскому дворцу, уговорила
меня пойти с ними. Возле Адмиралтейства компания веселых

1. Джеффри Турлоу — еще один из ближайших друзей брата и сестры Брит
тен, погибший на фронте.

солдат из госпиталя собирала образцы различных униформ,
расставляя в ряд их владельцев. С криками они схватили двух
наших медсестер и растворились с ними в шумной толпе, раз@
махивая флагами и тряся трещотками. Куда бы мы ни пошли,
всюду нашу форму Красного Креста встречали одобрительны@
ми возгласами и аплодисментами, а незнакомцы с нашивками
за ранение подбегали и горячо жали руку. После долгого@дол@
гого мрака казалось сказкой увидеть, как свет уличных фона@
рей пробивается сквозь промозглый ноябрьский сумрак.
Я отделилась от остальных и медленно побрела к Уайт@
холлу. Сердце неожиданно наполнилось холодным унынием.
Это был уже другой мир, не тот, что я знала в течение этих
четырех бесконечных лет, — мир, в котором люди будут без@
заботны и веселы, в котором они сами, их карьера и их раз@
влечения будут важнее политических идей и государствен@
ных дел. И в этом залитом светом чужом мире мне не место.
Все, с кем я была близка, уже мертвы, не с кем поделиться са@
мыми лучшими и самыми тяжелыми воспоминаниями. По
мере того как шли годы, молодость отдалялась, воспомина@
ния тускнели, и молодых людей, когда@то бывших моими ро@
весниками, накрывал все более глубокий мрак.
Впервые я отчетливо осознала, что абсолютно все, из че@
го до сих пор состояла моя жизнь, ушло с Эдвардом и Ролан@
дом, с Виктором и Джеффри. Война закончилась. Начинался
новый век. Но мертвые останутся мертвыми и больше нико@
гда не вернутся.

[115]
ИЛ 8/2014

Р2 Б
[116]
ИЛ 8/2014

Солдат
Вглубь стихотворения
Переводы с английского
Послесловие Б Д 

Литературный гид: Столетие Великой войны

The soldier
If I should die, think only this of me:
That there’s some corner of a foreign field
That is for ever England. There shall be
In that rich earth a richer dust concealed;
A dust whom England bore, shaped, made aware,
Gave, once, her flowers to love, her ways to roam,
A body of England’s, breathing English air,
Washed by the rivers, blest by suns of home.
And think, this heart, all evil shed away,
A pulse in the eternal mind, no less

© В Н . Перевод, 1922
© МD З  (. Перевод, 1965
© Е  Т1. Перевод, 2002
© Е  К*. Перевод, 2014
© В О. Перевод, 2014
© Б Д . Послесловие, 2014

Gives somewhere back the thoughts by England given;
Her sights and sounds; dreams happy as her day;
And laughter, learnt of friends; and gentleness,
In hearts at peace, under an English heaven.
1914

[117]
ИЛ 8/2014

Солдат
Лишь это вспомните, узнав, что я убит:
стал некий уголок, средь поля, на чужбине
навеки Англией. Подумайте: отныне
та нежная земля нежнейший прах таит.
А был он Англией взлелеян; облик стройный
и чувства тонкие Она дала ему,
дала цветы полей и воздух свой незнойный,
прохладу рек своих, тропинок полутьму.
Душа же, ставшая крупицей чистой света,
частицей Разума Божественного, где@то
отчизной данные излучивает сны:
напевы и цвета, рой мыслей золотистый
и смех, усвоенный от дружбы и весны
под небом Англии, в тиши её душистой.
Перевод В Н 

Солдат
Когда в бою умру я на чужбине,
Считай, что уголок в чужих полях
Навек стал Англией, что там отныне
В чужой земле лежит английский прах.

И верь, что он бесследно не исчезнет,
Как искра, улетающая в вечность,
Что мысли Англии отдаст он, где бы
Он ни был погребен, — мечты и песни,
И смех застольный, и добросердечность
В дни мира под английским нашим небом.
Перевод МD З  (

Руперт Брук. Солдат

Тот прах, что Англия, родив, вскормила,
Он аромат ее вдыхал весной,
Вода английских рек его омыла,
И закалил его английский зной.

Солдат
[118]
ИЛ 8/2014

Когда погибну, думай обо мне:
Есть малый уголок в чужих полях,
Где Англия навек. Там в глубине
Земля скрывает драгоценный прах;
Он в Англии родился, возмужал,
Цветы ее, пути в дар получил,
Он воздух Англии родной вдыхал
И солнцем родины обласкан был.
И думай: сердце то, от зла вдали,
Навеки слившись с мировой душой,
Своим наследством делится, как хлебом:
Пейзажами своей родной земли,
И смехом дружеским, и добротой
Сердец, счастливых под английским небом.
Перевод Е 1 Т1

Литературный гид: Столетие Великой войны

Солдат
Коль мне судьба погибнуть, лишь одно
Подумай обо мне: в чужих полях
Клочку земли навечно суждено
Стать Англией, приняв заветный прах.
Тот прах — ее дитя, его душа
Её любовью в путь была ведома,
И плоть, английским воздухом дыша,
Согрета солнцами родного дома.
Знай, это сердце, отвергая зло,
В пульс вечности вольется и вернет
Всё, что дала Отчизна благосклонно —
Её мечты, счастливых дней тепло,
И смех друзей, и мысли дерзкий взлет —
В сердца под мирным небом Альбиона.
Перевод Е 1 К*

Солдат
Погибну — думай обо мне одно:
Есть за морем клочок земли в полях,
Где вечно Англия. Коль суждено,
Пусть, добрый грунт удобрив, тлеет прах;
Сын Англии, в подарок принял он
Ее цветы, простор ее путей;

Омыт рекой и солнцем просветлен,
Вдыхал английский воздух вместе с ней.
Подумай: это сердце, зло забыв,
Слилось в биенье с вечною душой
И где@то отдает теперь незримо
Английской мысли высь, мечты порыв,
И смех друзей, и нежность, и покой
Под небесами Англии любимой.

[119]
ИЛ 8/2014

Стихотворение Руперта Брука — пятое, завершившее цикл его “Военных
сонетов” — было опубликовано в декабре 1914 года в журнале “Новопри
шедшие”, издававшемся кружком так называемых Даймокских поэтов, по
названию деревеньки в графстве Глостершир (в него, кстати, входил и на
чинающий Роберт Фрост, живший в то время в Англии). 11 марта 1915го
стихи перепечатало литературное приложение к популярнейшей столич
ной газете “Таймс”, а в пасхальное воскресенье 4 апреля того же года они
были торжественно прочитаны с кафедры лондонского собора Святого
Павла. Меньше чем через три недели, 23 апреля, на пути Средиземномор
ской группировки экспедиционных войск в Дарданеллы автор сонета, ко
торого Уильям Батлер Йейтс не называл иначе как “принцем” и считал кра
сивейшим юношей в Англии, скончался от заражения крови в корабельном
госпитале у берегов греческого острова Скирос. Войны он, к счастью, поч
ти не видел за исключением нескольких октябрьских дней 1914 года, ко
гда в составе дивизии морских пехотинцев безуспешно пытался защитить
от немцев Антверпен.
Все это в совокупности, конечно, не могло не придать стихам Брука
особую, повышенную значимость. Символом стала сама его фигура первой
потери, которую понесла английская поэзия на Великой войне (Алан Сигер
погиб в следующем, 1916 году, Эдвард Томас — в семнадцатом, Джон Мак
грей, Уилфред Оуэн и Айзек Розенберг — в восемнадцатом); символиче
ским смыслом жертвенности, что подчеркнул в некрологе поэта Уинстон
Черчилль, наполнились и бруковские строки. Но это факторы, скажем так,
внешние. Чем примечателен собственно сонет, ставший, насколько могу
судить, самым знаменитым англоязычным стихотворением о Первой миро
вой и, кажется, вообще одним из наиболее прославленных “отдельностоя
щих” стихотворений в британской литературе? Думаю, читатели англий
ского источника и его помещенных ниже русских переложений так или
иначе решат это для себя сами, выделю только несколько моментов из
моего личного читательского впечатления.
Брук нашел ключевую метафору, которая задает стихотворению цело
стность и делает его всеобщим символом любой единичной судьбы. Эта

Руперт Брук. Солдат

Перевод В О*

[120]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

метафора — кусочек земли (some corner of a foreign field), где прах погиб
шего вернется, как бы у нас на глазах возвращается, уже вернулся в прах
(dust), из которого, по книге Бытия, некогда вышел первый человек Адам
(прошлое — через условное будущее — сменяется в сонете вечным на
стоящим). Он смешался с дальней чужой землей, а тем самым невидимо и
навсегда внес в нее часть далекой родной Англии. Владимир Набоков от
мечал в бруковском наследии, да и во всей лирике георгианцев, эту при
вязанность к природе, тягу к земной и водной горизонтали, однако доба
вил, что в этой любви Брук “прихотливо узок, как и все поэты всех времен,
<...> говоря о своей любви к земле, [он] втайне подразумевает одну лишь
Англию, и даже не всю Англию, а только городок Гранчестер <...>”. Под
черкну: смешение материй в сонете соответствует повышению значимости
случившегося в жизни и сказанного в стихах — смысловому восхожде
нию, взлету события от единственного к всеобщему, от физического к
сверхприродному, от временного к надвременному.
Александр Блок писал, что всякое стихотворение держится, как покры
вало, на остриях нескольких слов. Нередко — но, кажется, только у круп
ных поэтов — эти сверхзначимые слова выводятся в самую сильную, риф
менную позицию стиха, так что рифмы составляют квинтэссенцию
поэтического сообщения. У Брука среди таких — слова именно “природ
ные”, “земные”, а те, которые им созвучны в других строках, переносят
смысл в иной, внематериальный и нездешний план: так home (дом) — по
контрасту — рифмуется с roam (блуждать), air (воздух) сопоставляется с
aware (сознание), day (день) созвучно с away (прочь). Но, может быть,
ключ ключей здесь — близкое к финалу глубокое по этимологии и бога
тое по семантике слово “gentleness” (доброта, мягкость, кротость), от ко
торого уже прямой путь к дальнейшему peace (мир, покой) и завершающе
му heaven (небо, рай), причем именно родному, закольцовывающему весь
ход поэтической мысли English heaven. Тон стихотворения, посвященного
собственной гибели, лишен любой исключительности и всякого надрыва,
он смиренен, умиротворен, полон достоинства. Слова “правота” в стихо
творении нет, но оно дышит чувством правоты. Это не смерть, это победа
(“Смерть! где твое жало?! Ад! где твоя победа?!”).
Причем весь сонет выстроен разворачиванием, по сути, одной фразы,
заключенной уже в первом четверостишии. Развитие стихотворения пред
стает здесь как бы движением самого языка, музыкой живой речи в ее ес
тественной смыслообращенности, опятьтаки, и к конкретному адресату
данного своеобразного послания с фронта, и, вместе с тем, к невидимому,
посмертному, провиденциальному собеседнику, без которого Осип Ман
дельштам не представлял себе поэзии вообще и в существовании которо
го, по его решительным словам, “поэт не может сомневаться, не усумнив
шись в себе”.
Даже по одной этой вещи осознаёшь, какого поэта Англия потеряла.
Тем понятнее, насколько непроста задача перевести такое стихотворение
во всей его английскости на другой язык (может быть, композиторам здесь

посвоему легче — музыка ведь ничему не подражает, для нее “внешнего”
нет, так что я знаю, по крайней мере, семь музыкальных переложений бру
ковского сонета и, на мой слух, удачных). Переводы, выборочно представ
ленные в настоящей публикации, разделяет около ста лет. Набоковская
версия — почти сверстница английского оригинала, переводы, заключаю
щие нашу подборку и сделанные специально для нее, выполнены букваль
но “сейчас”. Переходя от начала публикации к ее концу, видишь, как на
растает точность переводческого восприятия и выражения — и само
понимание стихов переводчиками, и представление о точности, ее роли и
значимости для переводческого искусства в целом, для тактики конкрет
ного переводчика в частности.
У каждого из соратниковсоперников здесь — свои находки и утраты.
Скажем, Набоков сознательно жертвует эквиметричностью, избирая вме
сто пятистопника шестистопник и обеспечивая этим себе больше про
странства для смысловой работы. Обращают на себя внимание у него эпи
тет “незнойный” о ветерке (примерное соответствие английскому
breathing) и глагол “излучивает”; и то и другое, пожалуй, скорее из собст
венного набоковского словаря тех дебютных лет (в эссе о Бруке англоман
Набоков называет его стихи “прохладными, излучистыми”). Михаил Зенке
вич не упустил “добросердечность”, а Елена Талызина — “доброту”, кото
рой, при всей ее важности (и, конечно же, сложности), другие переводчи
ки полностью или отчасти поступились. Елене Калявиной, как никому из
прочих, удался, на мой вкус, трудный переход от катренов к терцетам: и
“отвергая зло”, и “пульс вечности” здесь на месте и переданы верно. От
личная находка Владимира Окуня — “добрый грунт удобрив” (в оригина
ле reach и reacher, в набоковском переводе приобретшие, мне кажется, не
кую претенциозность: “нежная земля нежнейший прах таит”).
Об остальном, повторюсь, пусть судят читатели. Но не могу под зана
вес не отметить, что в набоковском переложении, при многих его вольно
стях, начиная с метрической, есть авторский стиль, и он, насколько могу
судить, в целом достаточно близок к георгианскому. А это в переводе —
помимо точности, как бы ее ни понимать — важно, хотя (или как раз пото
му?) бывает и дается редко.

[121]
ИЛ 8/2014

[122]
ИЛ 8/2014

В ( (% К %%, Г 
Т (, А  Ш%%
Стихи
Перевод с немецкого А$. П 

В ( (% К %%
Битва на Марне
Медленно камни приходят в движение,
что@то бормочут.
Металлической зеленью стынет трава. В укрытия,
В низкие чащи густые вползают войска на марше.
Небо, цвета известки, вот@вот разорвется.
Два долгих часа раскатаны на минуты.
Вспучивается кверху пустой горизонт.
Сердце мое огромно сейчас,
как Германия с Францией вместе,
Продырявлено выстрелом каждым, любым.
Батарея шесть раз издает львиный рык
Куда@то в пространство. Слышен вой минометов.
Тихо. Рокот вдали — пехота открыла огонь.
Весь день, всю неделю.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Битва в полдень
Далеко в темную синь уступами падала
Земля. Деревни горели. Языки пламени
Косо взметались. Жиденько дым валил
Вялый за горизонт, вскипавший таинственно.
Грохот орудий катился угрюмо. Реку
Форсировал сбивчивый шум. Блеял ружейный огонь.
Шрапнель разрывалась вокруг. Облака,
Размочалены, бледными хлопьями
Висели над мрачной землей. Пока не пошел дождь
Ближе к вечеру. Падал не разбирая — на своих и
врагов,
На поле славы и поле позора, на всадников и
лошадей,
На отступающих и атакующих. На живых и мертвых.
© А$. П . Перевод, 2014

На передовой
Пустынна земля. Поля как заплаканы.
По разбитой дороге ползет серая телега.
Крыша на землю с дома сползла.
В луже гниют ошметки от лошадей.

[123]
ИЛ 8/2014

Бурые черточки дальше — это окопы.
На горизонте неспешно пылает крестьянский двор.
Выстрелы рвутся, стихая — поп@поп@паууу.
Всадники медленно тают в лысом лесу.
В воздухе расцветают и блекнут облака шрапнели.
Овраг
Вбирает нас всех. Здесь жмется пехота, мокрая,
в глине.
Смерть, как начавшийся дождь, равнодушна.
Кого волнует Вчера, Сегодня и Завтра?

Г  Т (
На Восточном фронте
Дикому вою метели, органу зимы,
Подобна мрачная ярость людей,
Битвы багровый вал —
Теряющей листья звезде.

Город в волчцах и колючках.
С кровавых ступеней месяц согнал
Помешавшихся женщин.
Бросились волки в ворота.

Гродек
Вечером взвыли орудьями смерти
Осенние рощи, золотые равнины
И голубые озера, солнце над ними
Угрюмее катится... ночь вобрала в себя
Умирающих воинов, дикие вопли
Их разломанных ртов.
Но молча сбиваются в темное стадо

Вильгельм Клемм, Георг Тракль, Август Штрамм. Стихи

Разломом бровей, серебристыми руками
Павших солдат приветствует ночь,
Под сенью осеннего ясеня
Стенают их сонные тени.

[124]
ИЛ 8/2014

Красные тучи, где разгневанный Бог обитает,
копятся
Лужи пролитой крови, лунной прохлады...
Все дороги впадают теперь в черное тленье.
Под золотыми ветвями ночи и звезд
Тенью сестра в бессловесном шатнулась лесу,
Обнимая души героев, кровью точащие головы.
Взвыли осенние флейты — темный тростник.
О гордая скорбь! Ты алтарь,
Где ужасная боль — нерожденные внуки —
питает сегодня
Жаркое пламя духа.

А  Ш%%
Атака
Отовсюду крики визги рев
Хрясь
Жизнь
Бич
Гонит
Пред
Со
Бой пыхтя смерть
Небо в клочьях Крики
Бьет слепых на бойне ужас дикий.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Сон1кипяток
Ноги онемели
Дыхание — свинец
В кончиках пальцев жарятся гвозди
Спина улиткой
В ушах гудит чай
Огонь
Грох!
И
Высоко в небе
Твое кипящее сердце
Морщась
Причмокивая
Блаженствуя
Отхлебывает
Сон@кипяток

Г Д;
[125]
ИЛ 8/2014

Пусть хотя бы на день
Стихотворение
Перевод с венгерского, вступление и послесловие Ю* Г 

Жизнь Гезы Дёни коротка, внешне проста и, помоему, очень символична.
Прожил ровно (день в день) тридцать три года (1884—1917). Готовился
стать священником, но стал журналистом. С юных лет писал стихи, но ката
строфический поворот истории (начало Мировой войны) скомкал и пре
рвал его жизненный и творческий путь. На фронт Дёни отправился с во
одушевлением, которое побуждало его сочинять патриотические стихи в
таком роде:
Не плачьте, матери! Невесты, улыбнитесь
И поцелуем освятите острый меч:
Ведь с ним пойдет на бой ваш храбрый витязь,
Чтоб ваше счастье от врага сберечь.
Франц Фердинанд ведет в сраженье нас, июль 1914 г.

В составе австровенгерских войск участвовал в обороне крепости Пе
ремышль — и, когда крепость пала, оказался в плену. Два года, проведен
ные в Сибири, закончились печально: Геза Дёни, с помраченным рассуд
ком, умер в Красноярском лагере. Война и плен перевернули все его
видение мира. Уже осенью 1914го он осознает бесчеловечную суть вой
ны, лживость и эгоизм тыловых патриотов, восхвалявших страшную бойню
как воплощение благородства и мужества.
© Ю Г . Перевод, вступление, послесловие, 2014

Маяковский примерно в то же время писал:

[126]
ИЛ 8/2014

Вам, проживающим за оргией оргию,
имеющим ванную и теплый клозет!
Как вам не стыдно о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?!
Вам! Начало 1915 г.

Вот и Геза Дёни стремится отразить ужас фронтовых будней и ненависть
к апологетам войны, с комфортом устроившимся в тылу. Об этом — самое
известное его стихотворение “Пусть хотя бы на день” (ноябрь 1914).

О, как их заставить, патриотов этих,
Родину любить не в теплом кабинете,
А у нас, в окопах?
Как бы их хоть на день, на часок иль на два
Погрузить во чрево фронтового ада?
Пусть услышат, как жужжат над головами
Пули, словно пчелы, злобными роями!

Литературный гид: Столетие Великой войны

Посреди разрывов, копоти и вони
Пусть они узнают, что такое войны, —
Здесь, у нас, в окопах!
Пусть земля сырая, смешанная с кровью,
Вместо одеяла ночью их укроет!
Пусть они увидят, как седая Висла,
Взбухшая от крови, из пределов вышла!
Господи, к Тебе взываю я из бездны:
Зашвырни всю свору патриотов резвых
К нам, сюда, в окопы,
Где снаряды воют и ложатся рядом,
Сыплются осколки раскаленным градом,
И солдат, что был отцом, кормильцем, мужем,
Пулеметом скошен, как сорняк ненужный.
Господи, сорви их с шелковой постели,
Брось на фронт — отведать яростной шрапнели,
К нам, сюда, в окопы!
Пусть они увидят, как земля дымится,
Как в огне мелькают раненые птицы,
Как, теряя разум в грохоте и громе,
Бредит наш солдатик о родимом доме.

Господи, пошли их, выбритых и гладких,
Провести хоть ночь в изодранной палатке
Иль на дне окопа!
Пусть, когда ракета в небе загорится,
Ужас исказит холеные их лица...
Кто и где за кровь венгерскую заплатит?
И невольно губы их прошепчут: “Хватит!..”
Пусть хотя бы на день, на ночь, на полночи!
Пусть заглянут смерти в огненные очи —
Здесь, у нас, в окопах!
В слякоти кровавой посидевши с нами,
Пусть трясутся в страхе, клацая зубами!
И потом, заплакав, крикнут через силу:
“Боже Всемогущий, сжалься и помилуй!
Мы на все согласны, все отдать готовы,
Только бы живьем домой вернуться снова
Из окопов этих...”
Спесь забыв былую, слезно молят Бога:
Отдадим, что хочешь, только нас не трогай!
Отдадим отчизну, отдадим Европу...
Господи, хоть на день к нам бы их, в окопы!

Фигура Гезы Дёни — поэта, с воодушевлением встретившего войну, а по
том ставшего одной из миллионов ее жертв, настолько характерна для тех
(а может быть, и не только для тех) времен, что уместно будет сказать о
нем еще хотя бы несколько слов. В 1985 году журнал “Литературное обо
зрение” (№ 7) напечатал статью Л. Н. Васильевой “В историческом водо
вороте”, посвященную трагической судьбе венгерского поэта и изменчи
вой судьбе его стихов на его родине. Особенно останавливают внимание в
этой статье подробности лагерной жизни поэта и его смерти. Стихи, кото
рые Дёни сочинял в лагере (он их называл “Письма с Голгофы”), военно
пленные знали наизусть, переписывали в тетради, каждый слышал в них
свое горе, свою тоску, свою надежду. Хоронить его пришел едва ли не весь
лагерь, вместе с пленными шли конвойные — без оружия. На тело Дёни
надели металлический пояс с выбитым на нем именем, чтобы его можно
было опознать — когда поэта решат перезахоронить на родине (видимо,
многие были в этом уверены). Позже те из пленных, кому удалось вернуть
ся домой, привозили с собой его стихи; ктото привез карандаш Дёни, дру
гие — горсть земли и засушенные цветы с его могилы. Все эти “личные ве
щи” хранятся в будапештском Литературном музее им. Шандора Петефи.

[127]
ИЛ 8/2014

Д722 У
[128]
ИЛ 8/2014

Стихи из книги “Погребенный
порт”

Литературный гид: Столетие Великой войны

Перевод с итальянского и вступление П

 Е

23 мая 1915го, когда Италия, после жарких внутриполитических баталий,
вступила в мировую войну, для Джузеппе Унгаретти пробил час решающе
го в его жизни поступка. Броситься во фронтовую мясорубку, вслед за
миллионами, спешили художники и интеллектуалы со всех концов Европы.
Однако выбор Унгаретти был продиктован особыми обстоятельствами и
переживаниями.
1
Унгаретти, родившийся в Египте в семье итальянских эмигрантов ,
провел детство и юность в космополитической Александрии, на границе
пустыни и моря. Здесь же сделаны и первые творческие шаги: настоящим
проводником на пути поэзии для него становится Константинос Кавафис.
В возрасте двадцати пяти лет перебравшись в Италию, Унгаретти чувству
ет себя чужаком, пришельцем и, более того, не находит простора для сво
его творческого роста. Он уезжает в Париж, культурную столицу Европы.
Здесь, в художнической среде, в общении с Пикассо, Аполлинером, Бра
ком, Модильяни, прошло два бесценных, насыщенных впечатлениями года.
Унгаретти утвердился в своем призвании поэта. Не удалось обрести лишь

© 1966 Arnoldo Mondadori Editore S. p. A., Milano
© П  Е. Перевод, вступление, 2014
1. Родители поэта — тосканские крестьяне, от нищеты вынужденные искать
спасения на чужой земле. Отец, землекоп на постройке Суэцкого канала,
умер, когда Джузеппе было два года. Мать держала маленькую хлебопекар
ню, что позволило ей не только прокормиться, но и дать образование обо
им сыновьям.

1. В Александрии Унгаретти слышал рассказы о древнем городском порте,
уже тысячелетия назад поглощенном волнами моря. Этот “погребенный
порт” стал для него метафорой тайны поэзии: “Туда заплывая, поэт / с пес
нями вновь / поднимается к свету / чтобы их расплескать...”

[129]
ИЛ 8/2014

Джузеппе Унгаретти. Стихи из книги “Погребенный порт”

самое для него важное: Бога и Родину (с большой буквы, как идеал). Ка
толический Бог горячо верующей матери, детских молитв был утрачен, ка
залось, безвозвратно; для того чтобы вернуть родину, простой натурализа
ции было мало. Обе темы — поиск Бога и родины — определят характер
1
первой поэтической книги Унгаретти “Погребенный порт” , вышедшей
осенью 1916 года, тиражом 80 экземпляров, в прифронтовой полосе. Сти
хи сборника записывались день за днем, иногда прямо на огневой пози
ции: “Ночь напролет / в окопе прижатый / к убитому другу / чей рот / ска
лился / на полнолунье / и окоченелые руки / в мое проникали молчанье /
я писал / письма, наполненные любовью...” “Письма, наполненные любо
вью”, среди грязи и крови, подчас короткие, как телеграммы, где особое
звучание и смысловой вес обретали даже самые небольшие элементы тек
ста — вплоть до предлогов и союзов. А между этими короткими, как вы
стрелы, сгустками речевой энергии — паузы пустоты...
Оглядываясь со стороны на обстановку этой “экзистенциальной лабо
ратории”, нелегко говорить о творческой и жизненной стратегии поэта; но
она, однако, была. Автор стихов, поставив на кон жизнь, шел на фронт не
затем, чтобы умереть. Читая “Погребенный порт”, книгупоиск, и даже не
зная биографию автора, видишь, что поиск лишь начат, что впереди еще
долгий путь: настолько велика в этих стихах жажда жизни. Впрочем, воен
ный “анабасис” Унгаретти был поиском не только цельности души, но и со
циальной реализации. Человек с обрубленными корнями, почти чужак, он
ставит перед собой задачу получить признание на исторической родине,
за которую теперь воюет. И стать поэтом не только национальным — для
Италии, раздробленной на местные культурные мирки, задача почти нере
альная, — но и поэтом европейским. Недаром стихи этого периода он за
писывает в двух вариантах — на итальянском и французском. “Я знаю, че
го стою: надо вернуться к Вийону, чтобы найти такую же сгущенность
смыслов, такую же точность слов и ритма — в эти времена охов и ахов, во
времена поэзии, мнящей себя теологической, когда она всего лишь бол
товня картежной гадалки, в эти времена прилагательных!” (письмо к Дж.
Папини, февраль 1919го). Слава придет к Унгаретти позже, уже в начале
тридцатых, когда сыграет свою роль и внешний фактор — симпатии к не
му со стороны Муссолини. Но стержневой книгой для творчества поэта на
всегда останется сборник военных стихов.
Внешне стихи Унгаретти выглядели разрывом с классической итальян
ской метрикой, с тональностью, с самим словарем, свойственным поэзии
XIX века. При этом автор решительно заявлял о себе как о человеке тради
ции. В самом деле, от внимательного слуха не могли утаиться интонации
Джакомо Леопарди; да и сама главная тема — человек перед лицом веч
ностибездны, вечностикруговращенья, не озаряемой никакой эсхатоло
гической надеждой, — восходила непосредственно к автору “Ночной пес
ни пастуха” и “Последней песни Сафо”. Впрочем, у Унгаретти тема
вечности обогащена таким острым чувством мгновения, какое мог дать

только опыт ХХ века и, особенно, опыт новой войны с ее орудиями “круп
1
ных оптовых смертей” . А найти художественные средства для отражения
этого опыта поэту также помогла традиция, хотя и весьма далекая от его
родной культуры: только что открытая Европой традиция японских хайку.

[130]
ИЛ 8/2014

Давным1давно...
Высота 141, 1 августа 1916 г.
У леса
на склоне пологом
как в кресле уютном
бархат зеленый
А мне бы вздремнуть
ненадолго
в том далеком кафе
в тиши приглушенного света
такого как эта
2
луна

Мироздание
Деветаки, 24 августа 1916 г.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Из моря
я себе смастерил
свежий прохладный
гроб

Одиночество
Санта1Мария1Ла1Лонга, 26 января 1917 г.
...Но крики мои
молниями
ударяя
в глухой колокол
неба

1. О. Мандельштам. Стихи о неизвестном солдате.
2. Воспоминание о кафе в Александрии, где Унгаретти часто встречался с
друзьями — издателями греческого литературного журнала “Граммата”.
Центральной фигурой этих вечеров был К. Кавафис. (Здесь и далее — прим.
перев.)

Оттуда свергаются
в ужасе

Преображение1

[131]
ИЛ 8/2014

Верса, 16 февраля 1917 г.
Спиною прилег
к кургану
обронзовелого стога
Острою мукой
пышет вскипая
жирная борозда
Чую как голос земли
в моих откликается венах
Чую себя
в следящих за переменами неба
осторожных глазах
человека с лицом иссеченным
точно кора шелковицы
что руки его обрезают

Чую себя
тучей
солнца пронзенной лучом
Чую себя растворенным
в поцелуе
что меня испивает
и усыпляет

1. “Одиночество” и “Преображение” были написаны уже после выхода пер
вого тиража “Погребенного порта”. В 1921 г. Унгаретти издал новый сбор
ник с тем же названием — “Погребенный порт”, где к первоначальному со
ставу прибавил стихи из своего второго военного цикла “Радости корабле
крушений” (1919).

Джузеппе Унгаретти. Стихи из книги “Погребенный порт”

Чую себя
под мальчишескими глазами
плодом
рдеющим горячо
в саду оголенном

[132]
ИЛ 8/2014

“Светлые ночи
были единым
рассветом”

Литературный гид: Столетие Великой войны

Евгений Солонович об антологии
“Первая мировая война в стихах
итальянских поэтов”
Книга вышла в Италии к восьмидесятилетию окончания Ве@
ликой войны. Заглавие подсказала составителю, известному
критику Андреа Кортелессе, строчка Эудженио Монтале из
сборника “Раковины каракатиц”. Успевшая за двадцать лет
стать библиографической редкостью, уникальная эта книга
приобрела в нынешнем году актуальность, на какую Андреа
Кортелесса и автор предисловия Марио Изненги, едва ли
рассчитывали. Можно по@разному относиться к тематиче@
ским собраниям литературных текстов, но антология “Пер@
вая мировая война в стихах итальянских поэтов”, заявленная
в подзаголовке книги, обещала встречу с участниками крово@
пролитных сражений, чьи имена успели прогреметь до вой@
ны (Габриеле Д’Аннунцио, Филиппо Томмазо Маринетти)
или уже по ее окончании, не всегда сразу, пополнили список
самых известных европейских писателей (Джузеппе Унга@
ретти, Клементе Ребора, Карло Эмилио Гадда).
Чтобы представить масштаб более чем пятисотстранич@
ной книги, достаточно привести заголовки лишь части ее
разделов: “Предыстория. Ожидаемая война”, “Война@празд@
ник”, “Война@единение”, “Война@осмысление”, “Война@безу@
мие”, “Война@трагедия”, “Война@скорбь”.
Многие из поэтов уходили на фронт добровольцами, дви@
жимые патриотическим порывом и отчасти подготовленные
к этому шагу воинственными манифестами футуристов, вос@
певавших войну как “единственную гигиену мира”. Если бы
только манифестами! “Война прекрасна! — писал в предвоен@
ные месяцы поэт Коррадо Говони. — Да здравствует война!”
Чтобы отразить тогдашние настроения в стране, Андреа
Кортелессе, казалось бы, достаточно было процитировать в
книге эти строки, но он не ограничился ими, приведя в сво@
ей антологии полный текст стихотворения, в котором falci@
atrici (комбайны) рифмовались с mitragliatrici (пулеметами),

© Е  С(, 2014

в котором поэт призывал людей отказаться от “ханжества” и
не горевать по поводу “сотен разрушенных домов” и, обраща@
ясь к будущему солдату, цинично спрашивал:
И что с того, что завтра,
1
что скоро ты умрешь?

[133]
ИЛ 8/2014

Дать ответ на этот вопрос предстояло вскоре тем, кто свои
стихи о войне напишет в солдатском окопе или на госпиталь@
ной койке и о ком спустя десятилетия вспомнит Андреа Корте@
лесса, отбирая тексты для своей антологии. То, что это не обя@
зательно будут авторы с громкими именами, только приблизит
их строки к не очень искушенному в поэзии читателю.
К числу таких авторов принадлежит Джулио Барни, знав@
ший цену жизни уже хотя бы потому, что смотрел смерти в
глаза:
Запомни: если жить
ты потерял охоту,
путь у тебя один,
один лишь путь — в пехоту.

Чем дольше правительство Италии медлило с решением о
вступлении в войну, тем стремительнее ширилось в стране
интервенционистское движение, одним из активных участ@
ников которого был Джузеппе Унгаретти.
Италия объявила войну Австро@Венгрии 23 мая 1915 года, а
в декабре Унгаретти уже на фронте, и первое его фронтовое
стихотворение датировано 22 декабря. Не пройдет и года, как
свет увидит и его первая книга “Погребенный порт” — поэтиче@
ский дневник солдата, с непременным указанием не только да@

1. 24 марта 1944 г. за участие в движении Сопротивления немцы расстреля
ют в Риме Аладино Говони, и плачем по сыну станет поэтический цикл
“Аладино”, автор которого, Коррадо Говони, три десятилетия назад, про
славляя войну, писал: “Кровь лучше, чем вино, — один ее вид пьянит”.

“Светлые ночи были единым рассветом”

О Барни Кортелесса вспомнил на первой же странице всту@
пительного эссе, приведя слова Умберто Сабы, одного из круп@
нейших итальянских поэтов ХХ века: “Самое значительное из
того, что нам оставила в поэзии та война, колеблется между
двумя полюсами. На одном из них — Унгаретти... Унгаретти
был поэтом, который участвовал в войне... Барни, находящий@
ся на противоположном полюсе, — был солдатом, которого
война ненадолго и, можно сказать, случайно сделала поэтом”.

[134]
ИЛ 8/2014

ты стихотворений, но и места их написания (например “Высо@
та 4, 23 декабря 1915”, “Верса, 27 апреля 1916”, “Мариано, 27 ию@
ня 1916” и т. д.). Отдельные стихотворения этого цикла (пятна@
дцать из тридцати пяти) претерпели при переизданиях когда
более, когда менее значительные изменения, оставшись при
этом страницами дневника. Так стихотворение “Солдат” со вре@
менем не только поменяло название на “Братья”, но и стало ко@
роче на пять строк, что прибавило ему трагичности. Именно в
этой послевоенной редакции оно входит в полный свод стихо@
творений Унгаретти, объединяющий все написанное им в сти@
хотворной форме общим заглавием “Жизнь человека”:
БРАТЬЯ
Мариано, 25 июля 1916
Из какого полка вы
Братья
Дрожащее слово
в ночи
Новорожденный лист
В мучительном воздухе
невольный бунт
человека свидетеля собственной
хрупкости

Литературный гид: Столетие Великой войны

Братья

Андреа Кортелесса включил в свою антологию девять
стихотворений Унгаретти, посвятив им и их автору немало
строк в эссе, открывающих тот или иной из ее разделов. По@
эт не случайно указывал время и место создания каждого сти@
хотворения не под ним, а перед ним, сразу после заглавия, —
ему это было важно, на что справедливо обратил внимание
Кортелесса: “Очень часто это траурные стихи, — пишет кри@
тик. — Даты их написания играют ту же роль, что и даты на
мемориальных досках”.
Война разделила жизнь солдата на “до” и “после”. Послевоен@
ное будущее, если он до него доживет, рисуется ему потерян@
ным до поры или навсегда раем, который и раем@то был за@
частую относительным. О том, как он, этот рай, теперь
далеко, сокрушаются в перерыве между боями солдаты@по@
эты, отложив винтовку и взяв в руку карандаш:

Давным@давно были земля и небо.
Их больше нет. Мир — бездонная
черная яма.
М Б

 

[135]
ИЛ 8/2014

Среди тех, кому не суждено было познать плоды побе@
ды, — Карло Ступарич, добровольно ушедший на войну и не
вернувшийся с нее. Посмертно награжденный золотой меда@
лью “За воинскую доблесть”, он оставил память о себе как на@
дежда итальянской литературы и по праву вошел стихами в
антологию Кортелессы.
Литература Великой войны пережила свое время, став частью
истории. В поле зрения Кортелессы — десятки авторов, творче@
ство которых отразило военную страду. Это, наряду с Унгарет@
ти и также упомянутыми уже Клементе Реборой, Карло Эми@
лио Гаддой, Умберто Сабой, Массимо Бонтемпелли и Карло
Ступаричем, — Арденго Соффичи, Дино Кампана, Пьеро
Жайе, Камилло Сбарбаро, Артуро Онофри Коррадо Альваро,
Альберто Савинио, Курцио Малапарте, Джованни Комиссо...
Как многое в поэзии Монтале, строка “Светлые ночи были
единым рассветом”, выбранная Андреа Кортелессой в качест@
ве заглавия антологии, допускает не одно прочтение. Возмож@
но, это метафора осветительных ракет, висевших до рассвета
над окопами, в которых рождались изданные позже или остав@
шиеся неизданными книги поэтов, доживших и не доживших
до конца Великой войны.

Стихи итальянских поэтов
[136]

Перевод с итальянского Е * С(

ИЛ 8/2014

Ф 22 Т %% М

Литературный гид: Столетие Великой войны

В 111й минометной батарее
Лейтенант Кальдера. Первый расчет готов?
Командир расчета. Первый расчет готов!
Лейтенант Кальдера. Первое орудие... ООО@ГОНЬ!
(Пауза, затем в телефон.)
Я тебе отправил гостинец... Нравится?
Сейчас отправлю еще, повкуснее...
Кстати, я тебя часом не разбудил?
Спасибо, хорошо!..
(Повернувшись к командиру расчета.)
Попрошу не забывать о чистоте плиты...
Какой следующий снаряд? Этот?
Командир расчета. Так точно. 92 кило.
Фирма “Маринетти”...
Новый разрывной заряд. Восемь компонентов.
Футуристическая смесь.
Лейтенант Кальдера. Знаю такую. Лучше не бывает!
Проверь, нет ли зазубрин.
Командир расчета. Ни одной. Прикажете заряжать?
Лейтенант Кальдера. Заряжай.
Командир расчета. Угол возвышения тот же?
Лейтенант Кальдера. Тот же самый.
Ничего не меняем. Бьем
по той же вонючей австро@германской
траншее с ее вшивыми попами моралистами
шпионами профессорами и полицейскими.
Второй расчет готов?
Командир расчета. Готов!
Лейтенант Кальдера. Вто@рое о@рудие... ООО@ГОНЬ!

© Edizioni Bruno Mondadori, Milano 1998
© Е  С(. Перевод, 2014

А С /
На горе Кобилек
Над склоном горы Кобилек,
Недалеко от Баверки,
Рачительно рассыпает
Шрапнель свои фейерверки.

[137]
ИЛ 8/2014

Новое небо Италии
Нынче невообразимо
Без флагов, наскоро сшитых
Из разноцветного дыма.
Поет пулемет в лесочке под боком,
Грозный напев смакуя,
Свист каждой пули кажется чмоком
Прощального поцелуя.
Если б не это чертово копошенье
Неприятеля, сулящее близкую мясорубку,
Можно было бы в раскисшей от солнца траншее
Закурить — кто цигарку, кто трубку,
И за этим мирным занятьем
Верить наперекор шрапнельным разрывам
В милость смерти к солдатам, больше, чем братьям, —
К нам, молодым и красивым.

К

С2/
Картина

Сквозь брешь в стене ранняя эта весна
выглядит много нежнее.
В зубчатой каменной раме пролома мне предстает
пробуждающаяся природа с мягкой ее палитрой.
На фронте, 20 марта 1916

Стихи итальянских поэтов

Сегодня земля дымится, и весна, одеваясь,
рада целомудренному туману.
Впрочем, он мне не мешает представить
ее розовато@лазурную плоть.

П

М 



[138]
ИЛ 8/2014

Башмаки на солнце
О веселых и грустных приключениях
солдат альпийских стрелковых войск,
о мулах и о вине
Фрагменты книги
Перевод с итальянского О П*

Литературный гид: Столетие Великой войны

От автора
Среди альпийских солдат “выставить башмаки на солнце” — значит
погибнуть в бою. Правда, из этого вовсе не следует, что в моей хронике во
енных происшествий речь пойдет лишь о павших. Многие из нас вернулись
домой и снова зашагали по дорогам жизни. А потом раздался призыв к но
вой битве — совсем другой битве, за другие идеи. Мы тогда уже были не
такими, как прежде, мы вышли с пепелища прошлого, к которому нет воз
врата и которое всегда будет напоминать о себе незаживающими ранами.
Раны эти глубже окопов вдоль склонов гор, притихших и вновь опустевших
после нашего ухода. Мы отдали войне все, что у нас было, — да, именно
так: война отняла у нас целую жизнь, точьвточь как пуля отняла жизнь у
тысяч наших товарищей, не дав поблажек и тем, кто носил ордена в петли
це. Наша молодость — простодушная, искренняя, бьющая через край —

© Paolo Monelli
© О П*. Перевод, 2014

выставила башмаки на солнце, когда мы отбивали у врага последнюю пядь
земли; с тех пор прошло два года, но, кажется, это было давнымдавно.
Написав эту книгу, я долго не мог напечатать ее: прозорливые издате
ли целый год отказывались от рукописи, ведь война вышла из моды и рас
сказывать о живых и о мертвых, попавших к жестокости в западню, стало
считаться дурным тоном. Ну а что если книги о войне и впрямь старомод
ны и безвкусны и людям нет дела до оживших призраковюнцов, что сла
гают песни о чести и долге?
Но это не так, я уверен. Мое повествование, конечно, не откроет новой
правды о военных буднях и тем более не претендует стать барометром ны
нешней жизни. Однако нет сомнений, что всетаки найдется человек —
затерявшийся в городской толпе или сбежавший от людей к альпийским
перевалам, — который, не стремясь к славе и почестям, в те лихие годы
просто выполнял свой долг и до сих пор носит в душе невысказанную
боль. Именно ему эту свою книгу — продиктованную сердцем — я подно
шу так, как мы подносили вино и песни случайному гостю, с которым дели
ли свой ужин.

[139]
ИЛ 8/2014

Берлин, февраль 1921 г.

В воздухе пульсирует тревога.
Старшина с командиром полка горячо перешептывались
в столовой. Потом явился командир двести шестьдесят чет@
вертого, они уже втроем принялись о чем@то совещаться, нас
же, подчиненных, отправили созерцать звезды. Но вместо
этого мы пошли в остерию повидать белокурую Марию да
брюнетку Джузеппу, а заодно угоститься розовым салорно,
дабы укрепить свой дух перед завтрашним праздником.
Мы навеселе. Ну что делать будем? Куда пойдем? Глаза
блестят, в голове сумбур, и кажется, будто тело пустое и неве@
сомое. Гарбари говорит:
— Панаротта — вон она, эта гора. Оттуда каждый вечер па@
лят по долине.
Командир отдает распоряжения.
В полночь трогаемся. Долина окунулась в лунный свет, су@
матоха, суетливые проводники, мулы, солдаты, ящики с про@
визией и патронами. Холод собачий. Белесые звезды.
Шагаю, словно в забытьи, по лунным тропам. Впускаю в
сердце горстку воспоминаний о доме, далеком и родном, ду@
маю о том, с каким упоением буду рассказывать про подвиг,
что свершается в эту минуту. Солдаты бредут молча, лишь
иногда кто@то чертыхнется, а кто@то с кем@то тихо перебро@
сится парой слов под треск пальбы. Дребезжит походный ко@

Паоло Монелли. Башмаки на солнце

Рождество 1915 г.

[140]
ИЛ 8/2014

телок, покачивается на плече товарища ружье — вот границы
нашего мира, ничего больше не существует.
Идем шесть часов без передышки, доходим до долины, ку@
да не проникает луч солнца, — со всех сторон обступили за@
снеженные склоны. Завтра в бой — и строго смотрит сверху
небо, и стужа лютая. Устраиваемся на постой в разграблен@
ной деревушке. Солдаты усмехаются, глядя на нескладные
кресла из ивовых прутьев. А офицеры потешаются над любов@
ными письмами, обнаруженными в комнате хозяйки. Мне
достался опрятный белый домик, спаленка в стиле рококо, с
овальным зеркалом, низким диваном. Но топот солдатских
сапог по дощатой лестнице — вверх и вниз — гонит сон прочь.
Ночью будем атаковать позицию, которой и в глаза не ви@
дели. Мы должны добраться туда по извилистым, утоплен@
ным в сугробах лесным тропкам. Исследуем карту, чтобы
прояснить хоть что@то. Солдат из пехотного полка, уже давно
стоящего в этой долине, знает местность как свои пять паль@
цев (странно, почему же тогда в атаку посылают наш полк, а
не их?); он добродушно замечает, что карта врет и только
сбивает с толку, в ней больше погрешностей, чем подсказок
и ориентиров. Но делать нечего, доверимся собственному чу@
тью, это наш первый бой, да и негоже осуждать командира. И
вот мы присоединяемся к нестройному пенью взвода, кото@
рый с шиком устроился в этом деревенском гнездышке:

Литературный гид: Столетие Великой войны

Смелей, друзья, в атаку,
Отбросьте всякий страх!

В девять часов вечера покидаем передовой пост. Над нами
бархатное, ясное небо.
— В полночь выйдет луна.
В полночь выкатилась луна. Густой лес, сквозь который мы
настороженно пробираемся (схваченный морозом снег
скрипит и стонет под нашими тревожными шагами), напол@
няется кружевными тенями и мягким светом. В душе растет
щемящее, томительное чувство, что сродни грусти. Где@то в
далекой комнате стоит кровать, до краев полная сном, вот бы
сейчас свернуться калачиком под одеялом — в любом из здеш@
них домов — и заснуть... До чего же охота есть, и от стужи зуб
на зуб не попадает! Пиф@паф. Пальба.
Кусачий мороз, а сердце вот@вот выскочит наружу. Первая
перестрелка: так значит, война и вправду началась, запустила
свой маховик, заглотила тебя в свою утробу. И ты там, внутри.
Пути назад нет. Еще вчера в это трудно было поверить, мы бра@

вировали, играли, ставя на кон жизнь, уверенные, что можно
отыграть назад; мы сорили словами, с языка слетали “героизм”
и “жертва”, о чем мы не знали ровным счетом ничего. А теперь
мы на войне. И нами играет судьба. Сквозь ночь пробивается
сизый рассвет, мы в смятенье, будоражат неисполнимые жела@
нья. Интересно, о чем думают остальные?
Дзанелла сбросил свою всегдашнюю маску невозмутимо@
сти — теперь его лицо сияет, словно освещенное изнутри ра@
достью, и это ликование лучится во все стороны. Он как
охотник, почуявший дичь. Говорит:
— Ну, посмотрим кто кого!
И дважды стреляет в воздух, направляя дуло поверх опуш@
ки леса.
Чувствую, как внутри у меня что@то обрывается, — и нет
больше беспокойства, ум безмятежен и ясен, как перед учеб@
ными стрельбами.

[141]
ИЛ 8/2014

Где же враг? Вялый рассвет. Дозорный отряд истомился от
пустого ожидания. Прибегает лейтенант Фрескура, раскрас@
невшийся, веселый, с ним еще четверо; он отдает какие@то рас@
поряжения и снова исчезает в чаще. Затрещали ружья, стонет
раненый, день лениво поднимается над макушками деревьев, я
опять изнываю от безделья. Третьему взводу несут паек.
Пулеметы. Рокочут где@то совсем близко. Подтягиваются
солдаты — из тех, что ранены легко и держатся на ногах.
— Эй, там нужно подкрепление. Вот и подошел ваш черед.
Идем в глубь сражения. Плотными шеренгами, вперед.

Возвращаемся ошалевшие и — живые, оттого счастливые. По@
сле боевого крещения я слегка охмелел, а вот майор впереди
показал себя молодцом, ни единой оплошности — и все пули
пролетали мимо, потому что Бог всегда хранит мудрых и храб@
рых майоров. Он берет раскуренную трубку у командира диви@
зии, который встречает нас возле дырки в заборе, хмурый, не@
довольный, злой. Говорит, что у нас слишком мало погибших.
И что нужно было любой ценой отбить у врага позицию. Ведь
отыскать ее, вооружившись картой, — сущий пустяк (тычет в
карту, которая все врет и пестрит ошибками). Однако наш ко@
мандир, верно, не учел, что ночью темно, хоть глаз выколи, и
что на поиски злополучной вершины, похожей на тысячи дру@
гих, он послал батальон, который не успел толком разведать

Паоло Монелли. Башмаки на солнце

Неужели это хохочет смерть — вот так, завывая и присвисты@
вая, хрустя искалеченными ветвями деревьев, протяжно ши@
пя гранатами в небе? А потом тишь.

[142]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

эти места. Ну да, все это он упустил из виду, и теперь ему следо@
вало бы повиниться. А он стоит, словно изваяние, на снежной
тропке и смотрит, насупившись, как мы шагаем мимо. Потом
зарычал мотор, и командир, вальяжно раскинувшись на сиде@
нье, покатил в свои хоромы. Неровен час, вражеская артилле@
рия доберется и сюда, так что ему лучше поберечься. Рассти@
лаю спальный мешок на низком диванчике в своей комнате
рококо. Сквозь прорехи в крыше моргают звезды. <...>
Апрель 1916
Вот это и есть война. Война — это не когда жизнь висит на
волоске или когда красный сноп искр, что мечет граната, сле@
пит тебя и затягивает в гулкую воронку (“И словно тот, кто, бе@
гом утомясь, / Из спутников рад пропустить любого, / Чтоб
отдышаться...”1). Война — значит быть марионеткой, которую
дергает за нити неведомо чья рука. При этой мысли кровь сты@
нет в жилах и больно сжимается сердце.
Сидеть как проклятый в окопе, пока кого@то из товарищей
не пришлют тебе на смену... избавление приходит, когда его
уже не ждешь, и застигает врасплох, словно вражеский обстрел
или снежная буря; быть на прицеле у опасности, что подкарау@
ливает на каждом шагу, волочить на ногах кандалы судьбы, ко@
торая зависит от номера твоего взвода и глубины окопа; и не
дозволено снять рубашку, когда хочется ее снять, и не дозволе@
но написать письмо домой, когда хочется писать, ведь все в тво@
ей жизни, вплоть до унизительных мелочей, подчинено распо@
рядку, — вот что такое война. Корреспонденту, который
заглядывает в окоп, чтобы понаблюдать за нами, все это невдо@
мек. Войны не знает и чиновник, вешающий нам на грудь меда@
ли. Когда чиновник голоден, или чем@то встревожен, или дово@
лен проделанной работой, он достает из кармана часы и
заявляет: “Поздновато уже, пора бы закругляться”. А если он
ненароком подцепил вшей, то спешит домой мыться.
— Кастельнуово горит, — замечает Порро.
И совсем близко, где@то в долине, раздается знакомый
треск ружейной пальбы, и с глухим рокотом рвутся бомбы.
— Атакуют из долины.
— Нет. Это в Понтарсо, горит пороховой склад.
Теперь клацанье ружей доносится сверху. Кто@то говорит:
— Это лейтенант Гарбари с арьергардом, отражает атаку.

1. Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад. Песнь XXIV, ст. 70—72. Пе
ревод М. Лозинского.

Лес редеет. Вот показался холм и две фигуры, впечатанные в
небо. Часовые. Мы на месте.
— Кто идет?
— Альпийские солдаты.
— Пароль.
— Боже правый, да ради всего святого, протри глаза: мы
из альпийских стрелковых войск. О Матерь Божья, до чего ж
ты непутевый!
Этот просторечный выговор кажется часовому вполне
убедительным.
— Проходите.
Еще немного вперед, и вот майор — разговаривает с каким@то
толстяком в капюшоне. Полковник, наверно. Скупые, сердитые
приказы. Солдаты сбились плотными рядами. Без толку ставить
палатки, все уже спят как убитые. Кроме нас, пришла еще одна
рота и два батальона, отступавшие с другой стороны гор. Вокруг
толкотня и неразбериха: обозы, упрямые мулы, погонщики чер@
тыхаются, с глухим стуком подковывают лошадей. Ночь на исхо@
де, небо на востоке светлеет, исполосованное облаками.
— Иди сюда, Монелли, если не прочь поспать. Палатку по@
ставили.

[143]
ИЛ 8/2014

Паоло Монелли. Башмаки на солнце

— Значит, они уже подобрались совсем близко, черт бы их
побрал! Спать охота, глаза слипаются — но какой уж тут те@
перь сон.
Все молчат. Бредем сквозь темноту, которая пышет крас@
ным, месим грязь со снегом, медленно ползем вверх по крутой
и вязкой горной тропке. Усталость, скопившаяся за долгие но@
чи без сна, наваливается и давит на плечи вместе с рюкзаком,
ноги заплетаются. В животе четыре сухаря, а в душе пусто и
горько от расставания с тем, чего уже не воротишь. Короткие
привалы — солдаты плюхаются в снег, и спустя мгновенье уже
слышен чей@то храп — лишь еще больше изматывают. От голо@
да урчит в животе, но припасы нужно расходовать бережливо,
ведь может статься, что вместо пайка в Мальга@Ла@Коста мы по@
лучим приказ двигаться дальше. Даже браниться нет сил. Про@
сто переставляем ноги и ни о чем не думаем. Сон расставляет
свои сети, сладко растекается в теле, щекочет веки и преда@
тельски нашептывает о блаженстве. Ну разве не бессмыслица
все это — отступление, огонь, опасность атаки? Охапка соло@
мы, костерок — и на боковую, а во сне видишь родной дом, где
постель такая просторная и теплая.
Студеная ночь, продырявленная пулями и косматая от
языков пламени, тает и выцветает, и над горами занимается
сизый, угрюмый рассвет.

Растянувшись на брезенте, под жестким пологом, по кото@
рому украдкой постукивает дождь, с крепко сжатыми кулака@
ми, мы наконец проваливаемся в сон.

[144]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Рявкнули подъем (даже во сне кошмару не было конца, и мы всё
шли и шли), и, не успев продрать глаза, мы смыкаемся в строй,
перекличка, уходим. Перекусили сухарями, полпайка. Дождь.
Шагаем под мокрыми елями, из которых сочатся холод и уны@
ние. По вылинявшему небу не понять, который час, — вечные
сумерки испарениями поднимаются с земли и сползают с обла@
ков. Идем к неведомо каким горам, где на позициях нет ни ко@
лючей проволоки, ни даже окопов, — и вот здесь мы должны
дать отпор врагу, который прорывается все дальше. На подъе@
ме нас накрывает снегопад — крупные хлопья падают отвесно,
ветра нет, — и все становится постыло, снег запорошил душу
тоской по ясному небу и теплу.
И вот эта неприметная горстка людей, что карабкаются по
снеговому склону, продираясь сквозь непогоду, — ведь они
твои защитники, Италия. Эти оборванцы не дают прожорливо@
му врагу подступиться к тебе, напоенной весной; спелые вишни
красуются на солнце, а между тем беда стучится в дверь, но ты
даже в ус не дуешь, — повзрослевшие девочки стыдливо и гордо
выставляют свои маленькие груди, а те, кто отсиживается в ты@
лу, щеголяют в новых соломенных шляпах. Так цветите же,
прелестные юные итальянки, и пусть ничто не потревожит
ваш покой, ну а вы, пригревшиеся в тылу, мирно спите в мяг@
кой постели. Упитанные дельцы становятся еще упитаннее и
не знают забот — те самые, что присылают нам гранаты, кото@
рые не рвутся, и башмаки, которые рвутся после первой же
примерки. Здесь, на передовой, всех вас защищает Дзоллет —
хромой старик, который на чем свет стоит клянет свой артрит
и бережет как зеницу ока винтовку, и завтра он не сделает ни
единого промаха, потому что смазал винтовку жиром из своих
пайковых консервов. Здесь на вашей защите стоит Чеккет: два@
дцать лет он проработал на немцев и, когда закладывает мины,
бормочет по@немецки, говорит “Fertige Feuer1”, как его научили
в силезских шахтах. Правда, упрямец он еще тот — когда идет
на дело со своим отрядом, отказывается тащить пулемет. Не
подведет и Зманиотто, раненный уже трижды, и Ческо тоже,
единственный сын старушки, которая торгует фруктами на од@
ной из улочек Примолано и высылает ему по пять франков в
месяц. Ребята хоть куда, бойкие на язык, но серьезные, если

1. “Готово, поджигай” (нем.).

[145]
ИЛ 8/2014

Паоло Монелли. Башмаки на солнце

случится попасть в переделку; на войне им приходится неслад@
ко, они стали грубее и смотрят на мир печально и удивленно. И
даже не мечтают, что когда@нибудь станут учить новобранцев,
как наш лейтенант. А если повезет и их не заденет пуля, целых
две недели в году они смогут пить до потери сознания, не опа@
саясь карабинеров. Какими же благами наградила этих солдат
родина, которая теперь прячется за их спинами и которая,
словно мачеха, отправила их в шахты Вестфалии и в Галицию
и порой манит назад, призывая поплотнее набить походные
рюкзаки? Впрочем, представление о родине укоренилось в них
в виде чувства долга — чувства смутного, но питающего все их
поступки. Категорический императив. Вот что значит долг.
Они усвоили это еще подростками, поскольку выросли среди
гор, где жизнь не дает поблажек и крепится на жестком карка@
се, которого не смять и не повалить; этот каркас — смена вре@
мен года, вздорный нрав стихий, разного рода препятствия,
преодолеть которые помогают сметливый ум и труд. Единст@
венная утеха для натруженного тела — обнять девушку, на кото@
рой потом придется жениться, и это тоже долг, да выпить вина
и забыться, сбросить ярмо: вот почему все они пьют. А отдых —
это когда смотришь на нитку дыма, что поднимается из раску@
ренной трубки на фоне гор или синевы далей, которые не зо@
вут к себе. В горах особенно не разживешься, вот многие и едут
за тридевять земель, а там их ждет тяжелый, неблагодарный
труд среди чужих людей, не вызывающих доверия, подчинение
правилам странным и бессмысленным, — ступаешь на этот
путь, знать не зная ни своей цели, ни куда он тебя заведет, бре@
дешь в неведомые края и в итоге никуда не приходишь, потому
что в конце тебя ничего не ждет; иные умирают в пути. Так про@
летает жизнь, вступает в свои права старость и нашептывает,
что хорошо бы вернуться в родные места и, успокоившись на@
конец душой, смотреть сквозь струйку табачного дыма на сине@
ву далей, которые не зовут к себе. Грубовато вылепленные гор@
ной жизнью, мальчишки пришли на войну, где все так же
строго, скудно и неказисто, как дома — все тот же непрелож@
ный долг, — и принесли с собой свою отвагу, серьезную и неко@
лебимую. А неясное чувство сродства с этой землей, которую
они наловчились рыть, с деревьями, которые они привыкли
рубить, колоть и тесать, с камнями, которые они умеют обтачи@
вать и гранить, — это и есть их любовь к родине.
Они сквернословят, отмеряя шаги, — для полкового свя@
щенника это не секрет — ведь крепкие слова и богохульства,
подстроенные под ритм ходьбы, служат целительным снадобь@
ем от усталости. Точно так же они отмеряют вдохи и выдохи,
склонясь над пулеметом, и стреляют, шумно и ритмично выды@

[146]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

хая на спуске курка. Терпкая ругань отодвигает затвор винтов@
ки, если его заело, разламывает пополам жесткий сухарь, помо@
гает натянуть задубевшие на морозе башмаки, откупоривает бу@
тылку граппы, подаренную шофером, — он приехал из
деревни, и вокруг него разливается тепло дома и хлева, — пото@
му что бранные слова раздувают твой внутренний огонь.
А уж если лейтенант не пересыплет свою речь крепкими
словцами, никто его и не услышит, да и десять штрафных уда@
ров розгами — псу под хвост, если полковник Рани от души не
подкрепит их пинком.
Того же мнения и Турин, у которого спина шире шкафа и
крупная бритая голова на короткой шее (под Сант@Освальдо
в голову ему попал осколок снаряда, слава Богу, что на Тури@
не тогда была каска — иначе пиши пропало, и вот теперь, в
благодарность небесам, он никогда эту каску не снимает).
— Хватит пить, Турин.
— Вы просите меня о невозможном, господин лейтенант.
— Раз так, то хотя бы не маячь у меня перед глазами вы@
пивши.
— Не вопрос, господин лейтенант.
— Увижу тебя пьяным — посажу в карцер, так и знай.
— В карцер, как же так? Лучше уж отвесьте мне подзатыль@
ник, да покрепче, не скупитесь, непутевый Турин заслуживает
хорошего подзатыльника, раз не сумел уберечь свою голову!
Сидим на снегу до полуночи. Но так недолго и обморозиться,
поэтому в три снова трогаемся. Шагаем к перевалу, под дож@
дем, в грохоте сражения, которое идет в долине.
Белый рассвет, хрустящее от мороза утро и солнце на вер@
шине горы — в общем, все не так уж плохо. Но война не дает
передышек.
Бьют тревогу. Подступает неприятель. Пальба, треск вин@
товок, на скорую руку сооружаем укрепления. Голодно. Но@
чью снова боевая тревога, вьюга, стужа — значит, теперь не
выспимся вовек? <...>
Декабрь 1916
Снег падает на снег. Снегом порошит линялое небо, снегом
сыплет бледная земля, над которой стелется ветер, снегом за@
несены блиндажи. Начинается наша война с зимой — с ее
смертями, с ее ранами.
Успели соорудить лишь несколько убежищ, ноги отнима@
ются, а виной всему холод и вьюга, да и материалов для по@
стройки маловато. Снеговые коридоры ведут к убежищам,

[147]
ИЛ 8/2014

Паоло Монелли. Башмаки на солнце

выдолбленным в скалах, темным и затхлым норам, где пламя
свечи силится прожечь удушливый полумрак и приготовле@
ны подстилки для озябших, грязных и промокших насквозь
солдат. С продовольствием здесь наверху перебои, приходит@
ся туго: не успели наладить канатную дорогу, как неприятель
парой выстрелов умудрился свести на нет все старания. И
вот ящики с провизией, подвешенные к веревке, вязнут в
пухлом снегу, взвод Бенетти затаскивает их на уступ скалы.
Когда снегопад прекращается и туман уходит, устилая уще@
лья и долины, из расплескавшегося по небу света выныривают
горы, изумленные, опрятные, ладные. Робкие, как девушки, они
купаются в лазури, в озерах без берегов — совсем еще юные,
стряхнув с себя снежные одежды, они вдруг стали такими ласко@
выми. А солнце льет белые лучи на гребни, свивая им мудреные
прически. Даже в оскале зубчатых вершин проглядывает лукав@
ство: искры скользят по ледяным доспехам, которые смастерил
для гор ветер. И отступает все, что скопилось на задворках вой@
ны: окопы, трудные переходы; склоны, точеные, ясные и бе@
лые, совсем не предназначены для войны, ведь они не что иное,
как искусное сплетение перевалов, по которым нарядная фея из
сказок поднимается к себе в хрустальный чертог.
Так может, это ты, раздосадованная фея, насылаешь лю@
тые снежные полчища на людишек, что бесстыдно замарали
войной твои кружева?
Рассвет будит солдат, поднимает неприятеля, и снег сно@
ва истоптан, запачкан, испещрен следами, помечен мочой,
кровью, долгими бороздами.
Вот тут@то лавина и готовит нам западню, с вышины ка@
тится гул, глухой рык накрывает долину. Врасплох, безрас@
судно, нелепо — лавина несется не там, где еловый лес стал
бы ей преградой, но подминает под себя сколоченные на ско@
рую руку бараки, недавно проторенные тропы, убежища, вы@
росшие там, где их посеяла война.
И нет защиты, нет хитрости, что помогла бы отвести беду.
Лавина крушит кухню, стойла, навес для мулов, штаб. От снеж@
ного рева становится жутко, выбегаем наружу и прислушива@
емся, кто@то кидается в мягкие потоки снега и спешит на по@
мощь товарищам, оказавшимся под снегом, а сверху между тем
снова пахнуло бедой. Заметив лавину, стрелок в лагере про@
тивника наставляет дуло на макушку горы и давай палить.
Напрасно он это? Да нет, он исполняет свой долг: вредить
нам везде и повсюду. А мы приучены платить ему той же моне@
той, вместо того чтобы хныкать и жаловаться на его бесчинства.
И даже не догадываемся, какие всходы даст в мирное время эта
наша привычка равнодушно убивать и что станет с теми, кого

[148]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

мы научили истреблять людей спокойно, не задумываясь. Когда
приходим на Кауриол, неприятель, как и положено, досаждает
нам, стреляя по ящикам с провиантом, настигая пулями в самых
неожиданных местах, — вот так убили капитана, до смерти напу@
гали врача, он укрылся под деревом, застыв в позе “Мария на раз@
валинах Карфагена”, и потом улепетывал во всю прыть, придер@
живая рукой штаны. Тогда мы решили: за каждого нашего
солдата — полтора солдата с них. И тоже давай палить. Палить —
значит вести прицельный огонь, устроившись за камнем или лю@
бым другим прикрытием; ждешь, пока кто@нибудь появится, или
просто высунет из блиндажа голову, или вылезет наружу, ни о
чем не подозревая. И тогда равнодушно спускаешь курок... это
даже не назовешь войной и ничью жизнь отстаивать не нужно.
Так подбивают дичь, так стреляют по мишени в тире. Жестоко,
верно? Однако через неделю они перестают нам докучать.
Однажды спускаюсь в окоп, там один из наших целится,
приникнув к снежной стене.
— Что поделываешь?
— Только что уложил немца.
— Молодчина. А дальше?
— Вот выжидаю, когда его дружки выползут — тогда им то@
же крышка.
Простите меня, уважаемые деятели Красного Креста — вы,
что чинно сидите на стульях, нагретых теплом тел, вокруг сто@
лов, крытых зеленым сукном, и сочиняете правила гуманной
войны. Мне не в чем упрекнуть солдата, который отстреливал
немцев, — больше того, я с радостью составил ему компанию и,
взяв ружье, привалился к плотному снегу, и тоже стал ждать —
словно охотник, который стережет зверя.
Все ценности вывернуты наизнанку. Колючая проволока, кор@
ки льда, снова ряды колючей проволоки: тот, кто за ними, для
меня больше не человек, а кукла, движущаяся мишень, полая —
с вынутой душой — марионетка, и крик боли рвется не из живо@
го существа, он мечется в воздухе сам по себе и не связан с ра@
неной плотью, он сродни голосу ветра, который скулит в щелях.
Нас даже не понадобилось обучать азам военного ремесла, пер@
вый день на фронте ничем не отличался от нынешнего. В декаб@
ре 1915@го в Карбониле Де Ладзер косил немцев одного за дру@
гим — он проделывал это так же непринужденно, беспечно и
играючи, как возле Де Чет месяц назад Далле Муле отправлял
на тот свет немецких солдат: они подрывались на минах.
Но это вовсе не означает, что мы ожесточились и загрубе@
ли, ведь нам по@прежнему жаль уставшего мула, чьи грустные
глаза просят пощады. Или взять хоть Пьянецце, он отдал всю

Радуясь, точно школьник на каникулах, беру трехдневную уволь@
нительную и прямиком в Италию — да и кошелек совсем отощал
и нужно его набить. В поезде каждый неприметный жест моло@
дой попутчицы читается как намек на романтическое приклю@
чение — солдаты нашего взвода, ездившие на побывку, расска@
зывали о таких приключениях, ну а чем я хуже? Чуть робею: все
вокруг понимают, что я оттуда, с гор. А если родной дом слиш@
ком далеко, навещаешь верную подругу, от чьей нежности — а

[149]
ИЛ 8/2014

Паоло Монелли. Башмаки на солнце

свою порцию хлеба отупевшему от голода пленному — тот
вцепился в кусок ногтями.
Ну да, мы не ожесточились, пожалуй... И все же солдаты, це@
лящиеся из укрытия, истребляют священные вековые устои —
ценность человеческой жизни, братство всех людей, — утвер@
ждая новый устав. А ведь у многих из них дома по пятеро ребя@
тишек — вот у Дамина, к примеру, — или восемь младших брать@
ев да в придачу мать@вдова, как у Ческина, который очертя
голову бросается в атаку. Из дома им шлют письма, почта дос@
тавляет на фронт открытки, выведенные заботливой материн@
ской рукой, — кроткие и терпеливые весточки от матери, для
которой ни политика, ни общественный долг не имеют значе@
ния; она пишет по@чешски или по@венгерски те же слова, что пи@
шут на венецианском диалекте матери Дзанеллы и Россетто:
слава Богу, что сынок цел и невредим, а еще про домочадцев и
скотину, про братьев, которые тоже на фронте и тоже живы@
здоровы, “на этом кончаю, чтобы не отнимать у тебя драгоцен@
ное время, остаюсь навеки с тобой, любящая мать, обнимаю”.
И вот эти самые открытки, сбереженные в тепле за пазу@
хой, мы столько раз видели рассеянными вокруг убитых по@
сле сражения. Помню фотокарточку, которую я заметил в во@
рохе писем возле венгерского солдата: на снимке мать и
сестры — пять цветущих девушек с беспечными лицами, а в
центре женщина, в глазах у нее скорбь, в опущенных уголках
рта горечь и боль, загнанная глубоко внутрь, и простое кре@
стьянское лицо уже кажется благородным, красивым. Эта ус@
талая женщина превращается в символ материнского муже@
ства и смирения, ведь такие же матери, как она, ждут
сыновей, что сражаются во враждующих армиях, и слышать
не желают доводов в оправдание войны: пропади все пропа@
дом, если сын не вернется с фронта; их жизнь — терпеливое
ожидание, которому наступит конец только с концом войны.
Так давайте сохраним жизнь вон тому сыночку, что от нас
на расстоянии ружейного выстрела, — выходит, сегодня мы
сентиментальны? Что поделаешь. Но мы все равно должны
выиграть войну.

[150]
ИЛ 8/2014

мы уже забыли, что такое нежность, — покалывает сердце.
Впрочем, даже верная подруга не в силах понять нас и совсем не
замечает синей орденской ленты в петлице, но шелк ее неубран@
ных волос — точно невод, который тащит в изнурительное за@
бытье, подальше от тревог и тягот жизни.

Литературный гид: Столетие Великой войны

А между тем жизнь — она только здесь, именно здесь, в перепу@
ганном мире, среди ссутулившихся белых деревьев, возле реки,
что ползет тихой струйкой под ледяной броней. Манят наши
унылые берлоги, выдолбленные в серых скалах, — внутри теп@
ло, свет. Тут, наверху, между строгих горных громад, только
мы: солдаты и мулы. И еще непреклонность нашей судьбы, ко@
торой мы равнодушно покоряемся. Страхи, надежды — все это
далеко и суетно. Ты тоже, милая, далеко, а память о тебе — суе@
та. Тоска, закутанная в мягкий снег, копится и в сердце, поверь.
Нет ни будущего, ни прошлого, а одно лишь настоящее, ка@
тишься по нему, как по лыжне, бесконечной, ровной, бегущей
по склонам, послушным ходу лыж. И солдатская нора со свечой
в горлышке бутылки, с запахом влажного дерева столов — глав@
ное пристанище нашей вчерашней печали.
Сколотили среди елей часовенку, чтобы отмываться от греха
богохульства. В часовенке сладковатый дух обструганных до@
сок, крыша покатая, с резьбой, на алтаре имена погибших. Од@
нако рождественскую мессу священник отслужил под откры@
тым небом, падали редкие снежинки, а туман скрывал нас от
глаз неприятеля. Туман заволок и горы, где наши дома, и вер@
шину Аста, и долину, все было далеко — родина, семья, друзья,
и впустую мы искали их в закоулках своих продрогших душ, се@
годня в такое уже трудно поверить. В этой ледяной пустыне с
нами только Бог.
Молимся Богу, который нас хранит и сделает так, чтобы
все вернулись домой целыми и невредимыми, ведь в глубине
души мы добрые ребята; ну а если вернуться не суждено,
пусть Бог пошлет нам смерть легкую и быструю, как нашим
товарищам Моранди и Монегату.
Лыжи, тишь.
Но с хребта целится враг, над головой визжат пули. Пре@
дупреждает. Внизу Италия, лежащая за горой Павионе, ду@
мать о ней больно и приятно.
Январь 1917
Лыжи вспахивают снег на склонах. Вдалеке четкие контуры
Доломитовых Альп, убранных бриллиантами из льда, с черными

А мы ведь не безупречны.
Толки и пересуды, язвительные, пропитанные ядом шу@
точки.
Эгоизм вкупе со злобой.
Страх смерти, скрытый под личиной хитреца и мошен@
ника.
С твоим фонарем, Диоген, я рыщу в потемках, пытаясь
разгадать, что у товарищей на душе, — но правда каждый раз
ускользает. Благородные, высокие идеалы, святость жерт@
вы... А вот в свою душу даже не пытаюсь заглянуть — из стра@
ха обнаружить там слишком уж темные бездны.
Иной раз душит тоска.
Тоскливо, оттого что время идет невыносимо медленно и
оттого что оно с поразительной быстротой обращает насы@
щенное, живое прошлое в бледную тень.
Тоска душит, оттого что не удается положить на бумагу
мозаику образов, которыми выложен вон там снег.
Тоска, потому что никак не примирить противоречий.
Мы облеплены сомнениями, страхом, а в глубине сердца
плотным слоем осели нераспознанные и неназванные чувст@
ва: а вдруг слово “родина” — вот именно, эта одряхлевшая и
чахлая идея родины — все@таки имеет какой@то вес.
Сегодня хочется стать дезертиром.

[151]
ИЛ 8/2014

Паоло Монелли. Башмаки на солнце

отвесными скалами, похожими на мраморные колонны собора:
нежатся на солнце. На снегу дрожат полосы лучей. Лучи жмутся
к склонам, исчерченным бороздами от прокатившихся лавин, к
остепенившимся под снежными шубами деревьям, убегают в
прозрачную даль — пока небо не спустилось совсем низко, впи@
тав все в себя. Под солнцем похорошели даже наши времянки и
засверкали стеклами оконец; в сугробе задохнулась граната. Это
праздник в честь нашей молодости, чистоты и искренности. Мы
живем среди гор, как отшельники, мы счастливы и подкрепляем
вином и незатейливыми мечтами свою постоянную готовность
жертвовать жизнью. После зимовки — как@никак это тоже вой@
на — наступит весна и принесет с собой кровь и смятение, один
за другим батальоны будут самоотверженно идти вперед и гиб@
нуть, поддерживая священный огонь. Но пока нам еще кажется,
что солнце сулит мир. На три дня вьюга заперла нас в нашем ло@
гове, свистала во все щели и задувала крупицы снега и стужи, на@
мела под дверью сугробы, внушительные, не хуже горы Бельган@
те; вьюга держала нас на суровом пайке, пыталась заставить
пасть духом. И вот так три дня. А сегодня небо льет теплые струи
света на горы, ошалевшие от такой благодати. Солнце припека@
ет кожу, жар под веками — да здравствует лето.

[152]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

В 
К  /
На чужой своей
войне
Готовясь писать это вступление, я несколько дней подряд за@
давал своим знакомым вопрос: “Какие народы принимали
участие в Первой мировой войне?”
Я почти не сомневался — поляков не назовут. И не ошиб@
ся. Объяснялось это просто: как правило, перечислялись не
народы, а державы. Единственным исключением оказались
не имевшие своего государства чехи. Их назвали раза два,
спасибо Ярославу Гашеку.
Впрочем, почти никто не вспомнил и о вполне “государст@
венных” народах — бельгийцах, румынах, болгарах, турках,
греках. Сербов, как ни странно, упоминали тоже очень ред@
ко. Что же удивительного в том, что не вспомнили про поля@
ков?
Это и не удивляет — между тем удивлять должно. Восточ@
ным фронтом на значительном его протяжении была имен@
но Польша — до лета 1915 года в сегодняшних ее границах, а
после и уже до самого конца — в границах 1939 года (в Бело@
руссии и на Западной Украине). В ходе наступлений и контр@
наступлений война несколько раз прокатилась по польской
земле, сопровождаясь разрушениями, реквизициями, эвакуа@
циями, германо@австрийским оккупационным террором, го@
лодом, эпидемиями. Можно сказать иначе: в четырнадцатом
и пятнадцатом году Россия воевала в Польше.
В Первую мировую погибло более полутора миллионов
солдат русской армии. Армия Германии потеряла два миллио@
на, австро@венгерская — полтора. Из этих пяти миллионов
павших более четырехсот тысяч были поляками. Если учесть,
что общие потери убитыми, пропавшими без вести, умерши@
ми от ран во всех воевавших армиях мира составили прибли@
зительно пятнадцать с половиной миллионов, более четырех@
сот тысяч жизней, брошенных в костер войны нацией без
государства, заставляют задуматься — за что и ради чего?

© В  К

(, 2014

Не вдаваясь в перипетии вооруженной и политической борь@
бы, ограничусь перечислением польских формирований, соз@

[153]
ИЛ 8/2014

Виктор Костевич. На чужой своей войне

Нация без государства — именно так. При всем почтении к ев@
ропейским народам, обретшим государственность в течение
минувшего столетия, автор не рискнет утверждать, что все
они в 1914 году были нациями. Но поляки нацией безусловно
были — и упорно напоминали об этом Европе на протяжении
ста двадцати лет, прошедших после уничтожения польского
государства Австрией, Пруссией и Россией в конце XVIII века.
Для польского общества, несмотря на разделившие Поль@
шу государственные границы, являлось аксиомой, что поляки
живут в одной стране, пускай этой страны и нет на политиче@
ской карте. Сообщая о польских новостях, газеты Кракова,
Варшавы и Львова так и писали: “в стране”. Власти скрипели
зубами, но поделать ничего не могли. Тем более что в Австрии
поляки сумели в конце XIX века добиться автономии, а в Рос@
сии, после революции 1905 года, — существенно улучшить ус@
ловия своей национальной жизни.
Многим это казалось достаточным. Но в душах у других по@
прежнему жила мечта о воссоединении страны и возрожде@
нии государства. Неудачи былых восстаний показали: это воз@
можно лишь при кардинальном изменении политических
отношений в Европе и, как следствие, политической карты
континента. К такому изменению могла привести большая ев@
ропейская война. Когда она наконец разразилась, многие в
разделенной Польше восприняли ее как начало решающего
этапа борьбы за независимость.
Среди тех, кто готов был бороться за Польшу с оружием в
руках, не было и не могло быть единства. Уже в самом начале
войны три империи, разделившие страну, поспешили высту@
пить с декларациями, содержавшими обещания воссоедине@
ния и широкой автономии — разумеется, после победы и ан@
нексии вражеских территорий. Ничего удивительного, что в
польском обществе нашлись как сторонники Антанты, так и
приверженцы Австро@Венгрии и Германии.
Выбор ориентации обусловливался двумя основными
факторами: чья победа представлялась более вероятной и
кто (немцы или русские) рассматривался в качестве главного
врага. Политики, боявшиеся победы “германизма”, ориенти@
ровались на Россию. Те же, кто с молоком матери впитал ми@
фологию антирусских восстаний и ненависть к “москалю”,
отдавали предпочтение австро@германцам. Большинство со@
храняло пассивность или лояльно служило государствам,
подданными которых являлось.

[154]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

данных по разные стороны фронта в годы Великой войны.
Подчеркиваю — речь идет именно о национальных польских
частях и соединениях, а не о сотнях тысяч поляков, мобили@
зованных в русскую, германскую или австрийскую армию.
Итак, на стороне Центральных держав воевали:
1. Польские легионы, созданные австро@венгерским ко@
мандованием в 1914 году. Состояли из трех бригад. Первой
командовал Юзеф Пилсудский. По причине особой роли, ко@
торую легионеры и их вождь играли в межвоенной Польше,
они приобрели наибольшую известность.
Основой легионов стали польские стрелковые общества
австрийской части Польши. Формально они были чем@то
вроде клубов по интересам, фактически — кузницей кадров
для будущей войны. Среди стрелков было множество быв@
ших русских подданных, перебравшихся в Австрию из Цар@
ства Польского и других областей Российской империи. Сам
Пилсудский был родом из Виленской губернии. Опытный
конспиратор, активный участник революции 1905 года, гла@
ва боевиков Польской социалистической партии, он рассчи@
тывал с началом войны поднять новое восстание в русской
Польше, которое, при поддержке Австро@Венгрии и Герма@
нии, наконец завершится победой.
С восстанием ничего не вышло. Началась трехлетняя
фронтовая эпопея. Легионеры воевали против русской ар@
мии на территории Царства Польского, на Волыни и в авст@
рийской Польше. Летом 1917 года, после отказа принять но@
вую присягу, фактически на верность Германии, 1@я и 3@я
бригады были расформированы. Бывших русских поддан@
ных интернировали в лагеря военнопленных, австрийских —
направили в австрийскую армию. Пилсудского арестовали и
вывезли в Германию.
2@я бригада присягу приняла и продолжила войну против
России — до марта 1918 года, когда вдруг перешла через
фронт на русскую сторону.
2. Польские вооруженные силы (польский вермахт), соз@
данные в 1917 году после провозглашения на оккупирован@
ной Германией и Австро@Венгрией территории марионеточ@
ного Польского королевства. Подчиняясь германскому
командованию, просуществовали до конца войны. Участия в
военных действиях не принимали.
В России воевали:
1@й и 2@й польские легионы (Пулавский и Люблинский),
созданные из добровольцев. В 1916 году на их базе была
сформирована стрелковая бригада, развернутая позднее в
стрелковую дивизию, а после Февральской революции — в

В день подписания Компьенского перемирия, 11 ноября 1918
года, в Варшаве происходило разоружение германских войск.
Выпущенный немцами из магдебургской крепости и приве@
зенный в столицу Пилсудский стал Верховным главнокоман@
дующим и фактическим главой государства. В наше время 11
ноября отмечается в Польше как День независимости.
Для Польши война не окончилась, но она перестала быть
чужой. Солдаты, недавно шагавшие по военным дорогам в
составе армий трех европейских империй, шагали по@преж@
нему, но уже под польскими знаменами. Присоединялись всё
новые территории — бесспорно польские, считавшиеся
польскими или же рассматривавшиеся в качестве жизненно
для Польши необходимых. Война за границы продолжалась
два года. В ходе ее Пилсудский стал первым маршалом Поль@
ши. К прежним, легионным еще прозвищам Бригадир, Ко@
мендант (командующий), Дед добавилось новое — Маршал.
Завоеванная независимость казалась чудом. “Кричали,
что мы одурманены, не веря нам, что хотеть — это мочь”, —
пелось позднее в песне о 1@й бригаде и о “дорогом Вожде”.
При этом восставшая из пепла Польша вовсе не была “дети@
щем версальской системы”. Частичным олицетворением и
воплощением — возможно. “Детищем” — нет. Новую Польшу
создавали не в Париже. На Востоке пролитая кровь значила
больше, чем разговоры парижских господ во фраках.
Многое, и даже слишком, было сделано тогда наперекор
европейскому мнению. Советы дипломатов Запада восточ@
ным практикам — и они не всегда были не правы — представ@
лялись совершеннейшей нелепостью. Необходимость ува@

[155]
ИЛ 8/2014

Виктор Костевич. На чужой своей войне

корпус, куда направлялись солдаты@поляки русской армии. В
конце 1917@го польских корпусов было три. Все они были ра@
зоружены германцами и австрийцами после заключения Бре@
стского мира. 2@й корпус пытался оказать сопротивление, но
был разбит в бою под Каневом на Днепре.
А еще были польские формирования, действовавшие в
1918—1919 гг. на Кубани и в Одессе, в районе Мурманска и в
Сибири. В них вливались добровольцы из эвакуированного в
Россию польского населения и не попавшие в плен солдаты
разоруженных польских корпусов. Но, поскольку воевали
эти части главным образом против Красной Армии, это уже
история не столько Первой мировой, сколько русской Граж@
данской войны.
Во Франции польская армия была создана летом 1917 го@
да. В 1919@м она была переброшена в Польшу. За старые
французские мундиры ее прозвали голубой армией.

[156]
ИЛ 8/2014

жать историческую Россию? — А это что? Права украинцев
Галиции? — А это кто? Литовский Вильнюс? — А это как?
В результате межвоенная Польша враждовала со всеми
своими соседями. Но она была. Напыщенная и гордая, опья@
ненная подлинным и мнимым величием, раздираемая поли@
тическими, социальными, национальными конфликтами —
но была.
Основой границы, навязанной в 1921 году советским рес@
публикам, стала “линия немецких окопов”. Еще одно насле@
дие войны, мрачное и ничего хорошего не предвещавшее.

Литературный гид: Столетие Великой войны

***

“На Тебя, дорогая наша молодежь, обращен сегодня взгляд
всего народа. Ибо когда под грохот пушек, среди потоков
крови восстает из гроба Отечество, когда занимается заря
свободы и после долгой, мучительной борьбы угнетенный
наш дух одерживает наконец победу, — от Тебя зависит, ка@
ким будет будущее народа и сохранит ли он навек свою свобо@
ду. <...> Пробуди же в своем сердце подлинный патриотизм,
возлюби дорогую Отчизну, возлюби свободу, и землю свою
святую, и язык родной, и национальные обычаи. Полюби и
песни эти, которые Отцы оставили Тебе в наследство, пес@
ни, исполненные боли, пропитанные кровью и слезами...”
Так открывался сборник “старых и новых песен”, издан@
ный в Кракове в 1917 году отцом@миссионером Венделином
Сверчеком. Эти напыщенные слова могут показаться забав@
ными, однако они довольно точно говорят о роли, которую
играла и играет в польской национальной культуре военная
и патриотическая песня.
Ее образцы давних и сравнительно недавних лет живы по
сей день, их можно услышать на концертах и в записи, в ис@
полнении академических хоров, военных и детских ансамб@
лей, рокеров, рэперов и металлистов. Песни национальных
восстаний, песни солдат@скитальцев, партизан, подпольщи@
ков, песни “Солидарности”. Сочиненные известными и безы@
мянными поэтами, положенные на оригинальные или уже су@
ществовавшие мелодии.
Нами выбраны пять песен — разных жанров и различного
художественного уровня. Все они, кроме последней, широко
известны в сегодняшней Польше и позволяют не только пред@
ставить себе атмосферу столетней давности, но и лучше по@
нять особенности мышления многих поляков, воспитанных
на этих песнях. Возможно, читателю захочется их услышать.
Это несложно. Польские пользователи Youtube’a разместили
на этом сервисе огромное количество разнообразных запи@

сей. Достаточно набрать оригинальное название песни — и
найдется сразу несколько версий.
Подборку завершают обширные фрагменты детской книжки
Брониславы Островской, вышедшей в 1919 году, по горячим
следам войны. Нашему читателю, долгое время восприни@
мавшему Первую мировую через призму пацифизма “поте@
рянного поколения” или большевистского пораженчества —
и лишь сравнительно недавно приобщившемуся к бодрому
милитаризму в духе Эрнста Юнгера, — взгляд польской по@
этессы, скорее всего, покажется непривычным. Она отнюдь
не воспевает войну, но и не впадает в пацифизм, ее герой —
плюшевый медвежонок — четко видит польскую цель в миро@
вом конфликте, а цель эта одна — возрождение Польши.
Переводчик надеется, что читатель отнесется к тексту Ост@
ровской как к любопытному историческому памятнику и не бу@
дет шокирован пронизывающей его русофобией. У писатель@
ницы есть смягчающие обстоятельства. Во@первых, ее не
очень справедливое отношение к России вызвано историче@
ски обусловленными эмоциями. В период написания книжки
борьба против России, уже революционной, продолжалась,
причем с гораздо большим размахом, чем против прежней,
“царской”.
Во@вторых, подход Островской вписывается в мягкую
версию польской русофобии. В жесткой версии ведущим яв@
ляется представление о России как о свирепой и беспощад@
ной Азии, угрожающей истинным славянам (разумеется, по@
лякам), истинному христианству (разумеется, католицизму)
и Европе (частью которой ненавистная Московия не явля@
ется). Повстанцы 1863 года пели: “В Азию прочь, потомок
Чингиз@хана. Там твой народ, там царская земля...” (“Марш
стрелков” Владислава Анчица). Стрелки Пилсудского и поль@
ские солдаты австрийских полков в своих походных песнях
радостно грозили “московской свинье”: погоди, проклятый
язычник, скоро мы разнесем тебя в пыль. Примеры можно
множить.
Мягкая версия выглядела более утонченно. В ней присут@
ствовал тезис о “другой России” — страдающей под царским
игом не меньше, а может, и больше, чем другие народы импе@
рии. Для одного из основоположников мягкой версии, Адама
Мицкевича, Великороссия1 не была terra incognita, какой она

1. Россией польские патриоты признавали исключительно Великороссию.

[157]
ИЛ 8/2014

Виктор Костевич. На чужой своей войне

***

[158]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

являлась для поляков австрийского Кракова или прусской
Познани. Реальный опыт многолетнего общения с живыми
русскими людьми необходимо было примирить с патриоти@
ческой концепцией, и певцу Литвы это в целом удалось.
Представление о порабощенном народе, которому нужно
помочь обрести свободу, получило широкое распростране@
ние в демократической польской среде. Перечисляя нации,
которые объединит XIX век, автор революционного марша
Людвик Мерославский, один из будущих вождей восстания
1863 года, великодушно присовокуплял к французам и поля@
кам “несчастный народ на Неве” (написано около 1848 года).
Именно в рамках этой мягкой версии родился знаменитый
призыв “За вашу и нашу свободу”, казавшийся польским рево@
люционерам столь привлекательным и убедительным, что
вплоть до семнадцатого года они искренне не могли понять,
отчего это русские не бросаются уничтожать собственное, по@
том и кровью созданное, независимое государство. Этими рам@
ками ограничивает свое неприятие России и Островская, для
которой русские не были абстракцией — годы войны она про@
вела в эвакуации в Харькове. Выразив необходимую долю пре@
зрения к православию и всеобъемлющую ненависть к “цариз@
му”, она не забывает показать подрастающему поколению, что
сам русский народ в страшных преступлениях царей не столь
уж виноват. Народ этот, забитый и несчастный, нужно скорее
жалеть. Поскольку такой подход довольно близок русскому
псевдолиберальному дискурсу, можно предположить, что кое@
кто, прочитав о похождениях воинственного медведя, разоча@
рованно спросит: “Где же тут обещанная переводчиком русо@
фобия?” Но всем, как известно, не угодишь.
Остается добавить, что произведение Островской содер@
жит завершенную историческую и политическую концеп@
цию, ибо отвечает на тогдашние польские вопросы: кто ви@
новат? что делать? с кем дружить? кого ненавидеть? кому мы
обязаны завоеванной свободой? Можно смело утверждать,
что книжка про плюшевого медвежонка оказалась одним из
множества кирпичиков, из которых был возведен в 20@е годы
культ личности Пилсудского. Вряд ли к этому стремилась
поэтесса. Она искренне написала о том, во что верила, и в
своей вере была не одинока. Собственно, так и рождаются
культы, в особенности если объект поклонения становится
носителем почти неограниченной власти, как то случилось с
Пилсудским после переворота 1926 года, положившего ко@
нец польской парламентской демократии.
В период ПНР книжка о Мишке могла быть издана только
за границей — с культом Коменданта и Маршала было покон@

чено, казалось, навсегда. В нынешней Польше она вновь ока@
залась востребованной — вышла двумя печатными издания@
ми и в виде аудиокниги.
Маршал жил, Маршал жив, Маршал будет жить.

[159]
ИЛ 8/2014

Первое и второе издания книги украшали рисунки Камиля
Мацкевича, знаменитого карикатуриста и создателя первого
польского комикса. Художник обучался изящным искусствам
в Москве и Варшаве, в 1914 году был призван в русскую ар@
мию, раненым оказался в немецком плену, в 1920@м воевал
опять, вышел в отставку в чине капитана. Предмет был извес@
тен ему не понаслышке, русскую армию он изображал со зна@
нием дела, чуть иронически, но не без теплоты.

Серая пехота
[160]
ИЛ 8/2014

Солдатские песни Великой войны
Перевод с польского В К 

 

Литературный гид: Столетие Великой войны

Первая кадровая
Pierwsza kadrowa
Эти агрессивные и безыскусные вирши родились в букваль
ном смысле слова на ходу — во время марша из тогда еще ав
стрийского Кракова в тогда еще русские Кельцы. В ночь на 6
августа 1914 года стрелковая рота, сформированная тремя
днями ранее из членов стрелковых обществ, направилась из
Кракова в сторону границы, которую пересекла спустя шесть
часов, повалив по дороге пограничные столбы. Поход имел
целью вызвать восстание в Царстве Польском.
Автором большей части строф был девятнадцатилетний
студент Торговой академии в швейцарском СанктГаллене
Тадеуш Островский, псевдоним Остер. Две строфы принад
лежали его старшему товарищу Вацлаву Казимежу Лэнцкому,
псевдоним Граба. Вполне традиционная по жанру — поноше
ние врага и самовосхваление — песня отчасти напоминает се
годняшние кричалки футбольных болельщиков. Исполнение
ее по пути в Кельцы и на прочих дорогах войны, вероятно,
походило на известный эпизод кинофильма “Оптимистиче
ская трагедия” — революционные матросы на марше выкри
кивают под гармошку свирепые куплеты: “Эх, яблочко, да сок
анисовый, поскорее в расход белых списывай!”
Исполняется с радостью и безграничным энтузиазмом.
Радуется сердце и душа ликует —
Кадровая рота в битву марширует.
Ой да ты, родная,
Рота дорогая!
Лучше Первой в мире нет!
Долгую в Варшаву, дальнюю дорогу
Одолеем, если зашагаем в ногу.
Ой да ты родная...
© В К 

 . Перевод, 2014

Коль москаль@собака путь нам перекроет,
Пуль не пожалеем, в пыль его зароем.
Ой да ты, родная...
А коль шелудивый сдаться не захочет,
Мы ему штыками брюхо пощекочем.
Ой да ты, родная...

[161]
ИЛ 8/2014

А когда прогоним русских мы поганок,
Целовать красивых будем варшавянок.
Ой да ты, родная...
А когда победой кончится восстанье,
Гвардией по праву наша рота станет.
Ой да ты, родная...

Восстание не вспыхнуло, толпы осчастливленных сооте@
чественников не кинулись под знамена долгожданных осво@
бодителей. Дистанция до варшавянок не сократилась — раз@
очарованному Коменданту и его немногочисленному пока
еще войску пришлось возвращаться в Краков.
Оба автора вскоре стали уланами. Островский в марте ше@
стнадцатого, окруженный в бою казаками, покончил с собой,
чтобы не попасть в плен. Лэнцкий умер в 1961@м, пережив
возрождение польского государства, новое его крушение и
новое возрождение в сорок пятом (если даже и воспринял
последнее как очередную оккупацию).
Сочиненная ими песня обрела популярность в легионах.
Ныне она неотъемлемая часть репертуара патриотических
концертов, где обычно исполняется в смягченных версиях —
без “псов” (в оригинале выступают psiawiara и psiajucha), без
“москалей”, а порой и без “варшавянок”.

Розмарин
Rozmaryn (o mоj rozmarynie)
Песня о розмарине представлена почти во всех солдатских
песенниках Великой войны. Будучи народной по происхож@
дению, она в тринадцатом году была разучена — как водится,
прямо на марше — членами краковского “Стрелка” и стала их

Серая пехота. Солдатские песни Великой войны

Пусть гордится нами польская пехота —
Первая ее мы кадровая рота.
Ой да ты, родная...

[162]
ИЛ 8/2014

походной песней. В августе четырнадцатого ее пели во время
знаменитого похода на Кельцы — наряду с новорожденной
“Первой кадровой”.
Не приходится сомневаться, что “Розмарин” был в вой@
сках гораздо популярнее, чем “Первая кадровая”. Мягкий и
лиричный, он не был связан с каким@либо конкретным под@
разделением и, тем более, с какой@либо политической ориен@
тацией. Универсальная солдатская песня, которую можно ти@
хо пропеть у костра — или, ускорив темп, пройти под нее
маршем. Исполнять ее можно грустно, изливая печаль и тос@
ку, но можно и весело — трактуя как психологический шан@
таж любимой девушки. Постепенно песня пополнялась новы@
ми строфами.
Вечнозеленый розмарин в польских народных веровани@
ях — символ любви и верности.
Сначала дважды поется первый стих, затем поются и по@
вторяются второй и третий.
Розмарин мой зелен, белы цветы.
Я пойду к любимой, я спрошу у милой:
“Любишь ли ты?”
А коль мне ответит: “Нет, не люблю”,
Конные гарцуют, пешие вербуют —
В войско вступлю.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Там дадут лошадку быструю мне,
И острую саблю, и острую саблю
Да на ремне.
Выдадут мне фляжку с горьким вином,
Чтоб тебя забыл я, чтоб тебя забыл я
И отчий дом.
Образок дадут мне с Девой Святой,
Чтоб меня хранила, чтоб меня хранила
Там под Москвой.
Отвороты куртки будут алеть,
Шпоры на сапожках, шпоры на сапожках
Будут звенеть.
Поведут на вражьи нас на посты,
Штык меня погубит, смерть меня полюбит —
Только не ты.

Эх, Война, Войнушка
Wojenko, wojenko
Первое достоверное свидетельство об исполнении этой при@
обретшей невероятную популярность песни относится к сем@
надцатому году. Во время войн, последовавших за Первой
мировой (польско@украинской и польско@советской), был до@
сочинен ряд новых строф — в представленной нами версии
это четвертая, пятая и шестая.
Бодро.

[163]
ИЛ 8/2014

Эх, война, войнушка, что же ты за пани,
Что с тобой уходят молодые парни?
Парни удалые, лучшие ребята,
Что же ты за пани? Эх, война, война ты!
Почему, война, ты с каждым днем всё злее,
А легионеры всех тебе милее?
Тот с войны вернется, Бога кто упросит.
Где стрелки стреляют, Бог все пули носит.
Эх, война, войнушка, что в тебе за сила?
Кого ты полюбишь, ждет того могила.
Маршируют парни, пот кровавый льется.
Раз@два, левой, братья. Польша нас дождется.

Еще одна песня о легионах. Вероятно, возникла в 1918 году.
Умеренно, строго.
Не носят лампасов, и серый их строй
Нигде не пестрит позолота,
Но в первых рядах устремляется в бой
Та серая наша пехота.
В холод, дождь и зной стрелки шагают,
Блеск затворов, ровный четкий шаг.
И деревья их благословляют —
Ведь они за Польшу в бой спешат.

Серая пехота. Солдатские песни Великой войны

Серая пехота
Szara piechota (maszeruje strzelcy)

[164]
ИЛ 8/2014

Ровно на солнце колышется сталь,
Девчонки застыли в воротах,
Но гордо стрелки смотрят в дымную даль.
Эх, серая наша пехота!
В холод, дождь и зной стрелки шагают...
Им горн не играет и рог не поет,
Их косит огонь пулеметов.
Но в первых шеренгах на битву идет
Та серая наша пехота.
В холод, дождь и зной стрелки шагают...

Литературный гид: Столетие Великой войны

Мир целый спит спокойно
Ѕwiat caѓ y Ѕpi spokojnie
Один из текстов, прочно связавших в польской песенной ли@
рике две мировые войны. Уроженец Умани и офицер 1@го
польского корпуса, участник Гражданской войны на русском
Севере и польских военных кампаний против Советской
России, молодой поэт и прозаик Евгений (Эугениуш) Мала@
чевский (1895—1922) написал свое стихотворение либо на ис@
ходе Первой мировой, либо во время польско@советской вой@
ны. Оставшееся неопубликованным и почти никому не
известным (сам автор вскоре умер от туберкулеза), оно обре@
ло популярность после сентябрьской катастрофы, в три@
дцать девятом. Положенные на музыку горькие слова запели
солдаты разбитой польской армии, а затем — бойцы антине@
мецкого подполья и польских соединений за границей. Пес@
ня дополнялась новыми строфами и нередко считалась воз@
никшей совсем недавно, где@то в лесу, среди партизан.
Первая публикация отдельных фрагментов состоялась (пара@
доксальным, на сегодняшний взгляд, образом) в Москве — в
изданном Союзом польских патриотов в СССР “Песеннике
польского солдата” (1944).
Музыкальная версия напоминает своей мелодией русскую
народную “На муромской дорожке”, возможно восходя к то@
му же источнику — вальсу “Тоска”. Но в отличие от русской
песни четные стихи польской содержат не шесть слогов, а
семь.
Мир целый спит спокойно,
И знать не знает штатский —

Совсем не так на войнах,
Как в песенках солдатских.
В тех песнях беспечальных
Жизнь наша смехом брызжет.
А мы тоскуем втайне
От дальних и от ближних.

[165]
ИЛ 8/2014

Войне, прегордой Даме,
Мы дороги не очень —
Кладет она рядами
Стрелков, улан и прочих.
Прекрасной этой Дамы
Пленительны так ласки.
Ей — наша кровь и шрамы,
А песенки — для штатских.
Красиво льется песня,
Без слез и без стенаний,
Что сгинул тот без вести,
А тот смертельно ранен.
На куртке на походной
Солдата кровь застынет,
В могильной тьме холодной
Земля его обнимет.

1. При переводе пришлось пожертвовать прямой отсылкой к песне “Эх,
война, войнушка”. И там, и там война выступала как pani. Но “дама” в народ
ном тексте была совершенно неуместна, тогда как в тексте Малачевского —
абсолютно необходима. (Прим. перев.)

Серая пехота. Солдатские песни Великой войны

Ведь Даме той беспечной,
Кровь льющей так обильно,
Мы отданы навечно —
Великой и всесильной1.

Б    О

-

[166]
ИЛ 8/2014

Геройский Мишка, или
Приключения плюшевого
медвежонка на войне
Для детей от десяти до ста лет
Фрагменты повести1

Литературный гид: Столетие Великой войны

Перевод с польского В  К

(

[В львовской семье Медведских, у маленькой Гали и маленького Ста1
ся, появился плюшевый медвежонок. Дети дали ему имя и снабдили
красивым ошейничком с надписью “Мишка Медведский, Львов,
1910”. “Пятисотая годовщина Грюнвальда, — заметил при этом
умный Стась. — Отличная дата рождения” 2. Летом четырнадца1
того семья уехала на каникулы во Францию. Мишка остался во
Львове.]

Война

В

то утро, памятное утро 29 июля 1914 года, для меня,
как обычно, открыли окно и квартиру залило волной
теплого воздуха и солнца. Все дремало.

© В  К (. Перевод, 2014.
1. В квадратных скобках краткий пересказ пропущенных глав.
2. Под Грюнвальдом в 1410 г. польсколитовскорусское войско разгромило
Тевтонский орден. (Здесь и далее — прим. перев.)

[167]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

Внезапно прямо за окнами пробежала звенящая, пугаю@
щая дрожь. Она была тихой, но такой жуткой, что воздух со@
дрогнулся, сон улетучился и все вокруг напряглось в ожида@
нии. Это звенели телеграфные провода.
Необычайной, страшной, похоже, была весть, которую
они передавали этой стонущей дрожью — словно молнию, от
столба к столбу. Мне давно уже была знакома их манера пере@
говариваться, ведь я годами рассылал свои мечты по их чут@
ким, весь мир опутывающим нитям. Но никогда еще не слы@
шал я такого звука. И никогда еще на заданный мною вопрос
не получал такого резкого, неожиданного ответа:
— Не мешать!
Это противоречило всем принятым в мире вещей обыча@
ям. Что происходит? Я в изумлении ждал. Вдруг с улицы изда@
лека донесся крик. Крик, который не стихал, но, быстро при@
ближаясь, разрастался, растягивался, множился.
Я напряженно вслушивался. Смотрел во все глаза. Под ок@
нами уже бежали разносчики газет с экстренными выпуска@
ми. Они неслись гурьбой, запыхавшиеся, охрипшие, напере@
бой выкрикивая невероятное известие.
Первое слово, иностранное, яростное, влетело в комнату,
отразилось от стен, взметнуло солнечную пыль и с криком
полетело дальше — приводить в смятение город.
— Мобилизация!
Но вслед за ним ворвалось второе — простое, страшное и
такое огромное, что заполнило собою комнату, залило всю
улицу и охватило целый свет.
— Война!
Не помню, как долго никто из нас не осмеливался пре@
рвать молчания. Разносчики газет давно уже были далеко, а
вслед за ними летело по улицам испуганное бормотание гро@
мом пробужденного города.
Я поглядел на комнату. Несколько часов переменили ее до
неузнаваемости. Каникулярного оцепенения как не бывало.
Все настороженное, торжественное, строгое. По старинному
оружию, развешанному на стенах, пробегают резкие, стреми@
тельные блики. И — тишина. Но до чего же непохожая на
прежнюю, будничную!
Мы ждем. Кто выскажется первым? Наконец@то! В старо@
модном дедовском письменном столе вздохнул самый даль@
ний, позабытый уже тайник. Глубоко@глубоко, словно чело@
век, пробудившийся от тяжелого, крепкого сна.
— Снова война!
Ах, так он помнит? Знает? Расскажет?

[168]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

— Знаю. Знаю. Тут у меня лежал крест “За заслуги” времен
наполеоновских войн — уланский крест за Сомосьерру. Я хра@
нил приказы Национального правительства и белую кокарду,
окровавленную под Гроховом. И до сих пор прячу пачку по@
желтевших писем, тайно пронесенных лесами в шестьдесят
третьем...1 Этого мало?
— Это не наша война! — резко проскрипел старый, крас@
ного дерева шкаф. — Ты напомнил мне о том, что когда@то тут
висело, — о повстанческих кафтанах. Потом уже здесь храни@
ли только обычную одежду. Порою чужие мундиры. Нет
больше наших мундиров и нет больше наших войн.
— Но еще есть мы! — отозвалась яркой вспышкой старая
уланская сабля.
— И уже есть мы! — задиристо тявкнуло новенькое пехот@
ное ружьецо, радость и гордость Стася.
Теперь я знал. Знал все, хоть не знал ничего. Ни какая это
война, ни где, ни с кем. Но не зря прошли уроки истории,
идейные споры, не зря я много раз слышал, как горячо бились
детские сердца, — во мне вдруг возникла твердая уверенность.
И я изумился, когда то же самое громко высказал висевший
среди оружия старый и почерневший рыцарский медальон.
— Всякая война — наша, если можно сражаться за Польшу.
— Вы о чем? Вы о чем? — тщетно допытывалась японская
ваза. Никто ей не отвечал. Только пожали плечами две фран@
цузские фарфоровые статуэтки. Все предметы погрузились в
размышления.
Я воспрял духом, потрясенный и счастливый. По мне будто
забегали электрические искры. Начинается новая жизнь! Каж@
дой, даже самой маленькой своей частицей я чувствовал одно —
чувствовал безошибочно. Великое завтра — пришло. <...>
Внешний вид города ничего не объяснял. Люди как потерян@
ные сновали по улицам. На углах разгоряченные группки
стояли перед большими разноцветными афишами.

1. В ущелье Сомосьерра в 1808 г. произошла знаменитая атака польских
улан наполеоновской армии на испанские позиции, открывшая дорогу на
Мадрид.
Национальным правительством назывались польские центральные власти
в период Ноябрьского восстания (1830—1831) и Январского восстания
(1863—1864) (во втором случае действовали в подполье).
Под варшавским предместьем Грохов состоялось одно из сражений Но
ябрьского восстания.
Кокардами в XVIII—XIX вв. называли розетки и ленточки, носившиеся на
головных уборах или одежде; в армии Царства Польского они до Ноябрь
ского восстания были белыми, в феврале 1831 г. к белому был добавлен
красный цвет.

Единственной
компетентной
особой мог быть телефонный ап@
парат, стоявший в углу, но он все@
гда держался столь неприступно,
что я не любил вступать с ним в
разговоры.
Любопытство, однако, пере@
силило.
С самой что ни на есть
Телефон делится новостями
изысканной вежливостью я обра@
тился к нему, спрашивая, не зна@
ет ли он... И к своему величайшему изумлению, получил ис@
черпывающий ответ.
— Проинформировать? Да, да. Мы можем вас проинфор@
мировать. Что за война? Австрийская, разумеется, воюет Ав@
стрия. С кем? С Сербией. Почему? Убит австрийский эрцгер@
цог Фердинанд в Сараеве. Далеко. Так точно. Пока только
это. Но вскоре мы сможем сообщить вам новые подробно@
сти. Наши аппараты работают. Мы ждем. Так точно. К вашим
услугам. До связи.
Он любезно блеснул своей трубкой и смолк.
Даже этакий туз, как телефонный аппарат, был настолько
впечатлен величием момента, что, позабывши о капризах,
охотно делился с нами ошеломляющими новостями. Возмож@
но, ему нравилось поражать нас собственным всеведением.
Как бы то ни было, с той минуты мы знали обо всем. На ви@
севшей рядом с телефоном поблекшей настенной карте вне@
запно вспыхнули цвета двух воюющих государств. Желтое
поле Австрии и розовое Сербии буквально били по глазам,
дергались, безжалостно кусали друг друга. Это завораживало
и пугало. Мы ощущали, что к нам приближается нечто неви@
данное...
Ну... ну... День. Ночь. День.
Что это? Телеграфные провода за окнами стонут опять.
Телефон, никем не спрошенный, вновь подает свой голос.
Нервно бросает всего лишь два слова:
— Германия с Россией.
По городу несется новый крик.

[169]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

А мимо проходила армия.
Подобная жуткой серо@голубой, сверкающей стальными
чешуйками винтовок змее, она тянулась, тянулась без конца
под чужие, бесчувственные звуки австрийских горнов и бара@
банов. Я видел проходящих из окна — похожих на оживших
оловянных солдатиков Стася. Но куда они идут? Против ко@
го? Никто из нас не знал.

[170]
ИЛ 8/2014

На карте загораются еще два цвета: огромное пятно рус@
ской зелени проливает свою ярь@медянку на ярко@голубые,
словно синька, германские границы. Ну теперь@то всё?
Нет. Еще более страшное, невыносимое, напряженное
ожидание. И наконец:
— Австрия с Россией.
Город обезумел. По улицам поплыли толпы. Зашелестели
флаги. Зазвучали голоса. Задыхаясь от спешки, пролетают
дни, принося всё новые известия.
— Франция с Германией.
— Англия.
Карта полыхала.
А мы? А Польша? Польское государство, которое Стась на@
рисовал карандашом на карте, горит тремя различными цве@
тами. С кем же мы? Против кого? Делается горько.
— Против всех трех! — взрывается горячая уверенность.
— С кем угодно, только бы за Польшу! — выносится реше@
ние.
Горечь улетучилась. Я знаю — чему быть, того не мино@
вать, но то, чего не миновать, — прекрасно. <...>
[Мишка видит солдат1поляков.]

Литературный гид: Столетие Великой войны

Был дождливый, унылый день, когда в проползавшей под ок@
нами серо@голубой змее австрийских войск я впервые увидел
их ряды.
Они проходили и пели. Доносились невеселые слова:
Дети Польши в день ненастный
По тропе идут опасной,
Ждут скитанья нас и горы,
К вам вернемся мы не скоро.

Я задрожал. Идут. Идут скитаться, воевать, погибать. Я
впервые понял, понял по@настоящему, до конца, что над каж@
дым из этих славных одетых в серое ребят нависло нечто
страшное, непонятное — то, что люди называют смертью.
Было мне грустно, но было и хорошо. Я был горд. Меня
безудержно тянуло к ним. Я чуть не выпрыгнул из окна.
А песня разливалась — молодая, исполненная веры:
Знай, Малгося, дорогая,
Там не каждый умирает.
Может, станется,
Я вернусь здоров
И увижу город Львов!

— Дай вам Бог! Дай вам Бог! — всем сердцем откликался я
на эти слова.
— Дай вам Бог! — восклицали стены домов, мимо которых
проходили серые шеренги.
— Дай вам Бог! — гудели под ногами камни булыжной мос@
товой.
А люди махали платками и кричали. Женщины плакали.
Песня гремела.

[171]
ИЛ 8/2014

Ах, не лей ты слез напрасно,
Быть солдатом так прекрасно.

И еще:

А потом — первые раненые.
Белые, длинные, они лежали
плашмя на своих носилках под над@
зором серых сестер с красными
крестами на повязках. И не походи@
ли больше на оловянных солдати@
ков Стася, даже на людей не были
похожи... Это было одно лишь
страдание, горе, несчастье, смерть
— это была война.
Неужели это они, те самые, что
недавно шагали под окнами, силь@
ные, гордые, веселые? Непостижи@
Польский солдат австрийской
мо. Я знал, но не верил, что это так.
армии
Автомобили, телеги, пролетки тя@
нулись сплошной чередой — медленно, осторожно, перегру@
женные болью. Раненых встречали плачем и криками. Броса@
ли им цветы. Ох, эти улыбки из@под бинтов на лицах,
бледных, как воск! Ох, эти взгляды из@под цветов с застыв@
шим страшным немым вопросом! Я видел их. Очень хорошо
видел с высоты моего окна. Ловил и откладывал в памяти —
все, все! Да, это война.
Порой пробуждалось во мне смутное предчувствие чего@
то столь ужасного, что мои стеклянные глаза зажмуривались,
лапы бессильно опускались, а сердечная пружинка испуганно
дрожала. Но одновременно что@то внутри тянуло меня в этот
водоворот, в этот мир с его необъятностью, которая так пу@

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

Боже, дай дожить
До минуты той,
Когда я приду домой.

[172]
ИЛ 8/2014

гающе переросла все мои прошлые представления о необъ@
ятности.
И теперь я, маленький плюшевый медвежонок, ощущая
пожар великой европейской войны, мечтал, чтобы и меня
коснулось ее пламя. Мне страстно хотелось блеснуть в нем
искоркой радости для всех, кто будет сражаться за Польшу.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Вторжение
Но вместе с тем мне становилось скучно. Сидеть на высоком
окне, как в театре, и глядеть на европейскую войну — это хо@
рошо для престарелого ученого (если, конечно, тому будет
удобно на окне) или уж не знаю для кого еще, — но не для
столь живого, авантюрного создания, как Мишка.
Тем более что я снова переставал понимать. Серо@голубая
змея австрийских войск вдруг поползла назад. Днем и ночью
тянулись под окнами тяжелые фургоны, громыхали пушки,
обозы. Оконные стекла сотрясала тихая, но сильная дрожь:
“Что@то происходит, что@то происходит”. Город был похож
на потревоженный муравейник. Толпы спешили на вокзал с
чемоданами и узлами. Телеграфные провода за окнами за@
молкли. Телефон перестал нас информировать. Молчал. На@
конец, когда его спросили напрямую, он ответил:
— Прошу прощения. Мы не функционируем. Почему?
Стратегические соображения. Не распространяем паники.
До связи.
Я был разгневан поведением нашего туза.
— Да чтоб ты лопнул со своей стратегией!
Старая мебель вздыхала. Оружие на стенах нетерпеливо
позвякивало. Фигурки в серванте теряли сознание. Японская
ваза делилась наихудшими предчувствиями.
Утро 3 сентября поразило нас глубокой тишиной.
— Что это? Что это? — заколотились в нас горячечные во@
просы.
Но все мало@мальски компетентное молчало. Телефон
беспокоился и спрашивал вместе с нами: “Что это?”
Я выглянул и посмотрел на город, залитый утренним
солнцем. Посмотрел и больше уже не спрашивал. Слишком
долго участвовал я в играх и обучении Стася, чтобы не по@
нять того, что случилось. С башни ратуши на фоне ослепи@
тельной голубизны свешивался... белый флаг.
Это всё. Да. Один лишь белый лоскуток, вяло колышущий@
ся в вышине на ветру. Больше ничего. А город умирает. За@
крывает глаза своих окон. Опускает веки штор. Захлопывает

Сол@да@туш@ки, бравы ребятушки!
А где ваши сестры?
На@ши се@стры — сабли наши остры.
Вот где наши сестры!

Песня дикая, бескрайняя. Бьется о каменные стены, наби@
вает шишки. Тесно ей тут. Не то. Ей бы в привольную степь.
Сол@да@туш@ки, бравы ребятушки!
А где ваши матки?
На@ши ма@тки — белые палатки.
Вот где наши матки!

Город содрогается. Совсем недавно еще звучала здесь
иная, своя, душевная песня. А сейчас вот эти? Чужие? Зачем
они пришли? Со своей далекой бескрайней земли — сюда — за
нашей?
— Вон! Вон! — глухо грохочут под их сапогами разбужен@
ные мостовые.
— Вон! Вон! — гудят дома.
— Вон! — рвется и во мне какая@то, доселе неведомая, мощ@
ная злая струна.
По всему городу несется навстречу пришельцам грозный,
набирающий силу хор.
— По какому праву?
И только белый, такой беспомощный флаг на ратуше ло@
почет что@то, вьется, плачет.

[173]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

с грохотом ворота, словно бы крышки гробов. Что случи@
лось? Что изменилось в смертельную эту минуту? Что?
— Львов капитулировал.
Вот снова поползла под окнами жуткая, ощетинившаяся
железной чешуею змея. Другая! Неужели в погоню за той?
Растекаются хищно по улицам Львова ряды бледно@серых,
как степной песок, шинелей. Змея русских войск.
Я видел. По вымершим улицам, под слепыми глазницами
окон шли они тучей, с присвистом, топотом, гулом и стоном
барабанов. Ехали на маленьких косматых лошадках, с длинны@
ми пиками в руках, в папахах набекрень. Шли в толстых серых
шинелях, запыленные, измученные, отупевшие. Полки за пол@
ками, полки за полками вливались в город словно наводнение.
Я не сводил с них глаз. Ведь это враги — те самые. Кто же
они такие? И чего от нас хотят? Что нам несут?
Поют. Хор дикий, хриплый, песня рвется из смертельно
усталых легких. Жалко мне их. Люди.

[174]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

В тот вечер дверной звонок вдруг
заверещал пугающе, словно забил
тревогу. Дверь резко распахну@
лась, и в комнату вбежала кухарка,
за нею две соседки.
— Казаки! — выкрикивала ку@
харка, приседая при каждом, все
более настойчивом звонке. — Ка@
заки!
Они обежали комнату, вылете@
ли в кухню и принялись там бар@
рикадировать дверь. Звонок про@
должал надрываться. Женщины,
похоже, передумали — прибежали
Подневольный русский сол1
обратно.
дат
— Не открывать, ни в коем слу@
чае! Я говорю, не открывать! — кричала одна.
Более рассудительная убеждала:
— Как же не открывать? Хуже будет, если они двери выши@
бут, а то еще и застрелят.
Кухарка стонала. Звонок верещал, как резаный. Дверь гу@
дела от ударов. Выхода не было. Теряя со страху тапки, кухар@
ка пошла открывать. Соседки застыли в резерве. Я с интере@
сом смотрел, что будет.
Распахнутая дверь громко ударилась о стену, и в прихо@
жую ввалился, посапывая и бранясь, толстый мужчина в мун@
дире.
— Черт побери! — загремел чужой язык. — Почему не от@
крываете?
Он вошел в комнату. Кинул взгляд на упрятанную в чехлы
по случаю каникул мебель.
— Уехали?
Кухарка кивнула, не смея слова вымолвить от страха.
— Ну и славно, — обрадовался тот. — Я беру эту квартиру.
Денщик! — крикнул он в сторону прихожей.
Влетел солдат с вытаращенными голубыми глазами. Вытя@
нулся в струнку.
— Вещи сюда!
Солдат повернулся кругом и вышел. Слышно было, как он
тащит по лестнице какие@то тюки.
Пришелец осматривал комнату. Теперь я видел его хоро@
шо. Красные лампасы выдавали генерала. Он заглянул в сто@
ловую. Обрадовался, увидев блестящий как золото самовар.
Стукнул по нему пальцем, повернулся к кухарке.
— Ставь самовар. Чаю хочется.

[175]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

Старая, сообразив, что убивать ее не будут, понемногу ус@
покаивалась. Однако воспользовалась случаем, чтобы убрать@
ся с самоваром на кухню.
Генерал вернулся к нам. Уселся в кресле напротив окна. И
наконец заметил меня.
— А, Миша! — удивился он. — Славный.
Встал, взял меня и начал мять со всех сторон. Прикосно@
вение чужих рук крайне меня возмутило. Зачем я ему понадо@
бился? Я состроил свою самую воинственную мину и, напряг@
ши пузо, пискнул как можно более враждебно и мрачно.
Но такова уж моя судьба — какие бы чувства я не выказы@
вал к людям, в ответ я пробуждал лишь безудержное веселье.
Генерал расхохотался. Потом ему что@то, видимо, вспомни@
лось — он вздохнул, ласково меня пошлепал и посадил обрат@
но на окно.
— Ну что ж! — решил он. — Теперь ты, Миша, пойдешь к
моему Мишке.
Ах, до чего же подлые времена! Мало того что приходит@
ся смотреть, как чужие хозяйничают в твоем любимом доме,
так еще в придачу это зловещее обещание.
— Как бы не так! — затрясся я от ярости при мысли о Рос@
сии и каком@то генеральском
Мишке. Он хочет подарить — ме@
ня?! Меня, польского, грюнвальд@
ского медвежонка Гали и Стася?
Как бы не так!
Следовало обдумать план кам@
пании. Нужно отравить незва@
ным гостям пребывание здесь,
чтобы они поскорее всё бросили
и вернулись к себе домой. Я им не
дамся.
Трудно было, однако, с кем@
нибудь договориться. Все вокруг
было кислым и унылым, как ночь.
Генерал обнаруживает медведя
Наконец мы пришли к соглаше@
нию. С помощью стен, проводов,
мостовых мы сумели связаться со всем городом. Было приня@
то решение о всеобщей стачке вещей — не первой, кстати, в
нашем мире и, полагаю, не последней.
После ночи, проведенной на матрасе, из которого торча@
ли колючие волоски набивки, генерал просыпается в гневе.
Он ищет приготовленные с вечера домашние туфли пана
Медведского. На месте лишь одна. Генерал звонит. Разумеет@
ся, кнопка западает, и звонок теперь бренчит без перерыва.

[176]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Лезет испуганный денщик. Лезет под кровать, но никак не
может отыскать спрятавшуюся между стеной и ножкой туф@
лю. Та смеется до упаду.
Генерал несолоно хлебавши ковыляет в ванную в одной.
Там едва приоткрытый кран обрушивает на него такую мощ@
ную струю воды, что генерал за минуту вымокает с головы до
ног.
— Чертовы дети! — ругается он, отплевываясь и сопя.
На кухне самовар не желает закипать. Денщик Гришка би@
тый час напрасно раздувает его, словно кузнечный мех. Зав@
трак опаздывает. Стакан молока выливается генералу на па@
радные брюки. В салфетке, которой он вытирает мокрые
усы, оказывается дырка, куда постоянно попадает палец.
Генерал в ярости вскакивает и отправляется что@то пи@
сать. Перья сразу же ломаются. В чернильнице — прошлогод@
ний сор. На исписанном с большим трудом листе вдруг рас@
плывается здоровенная клякса.
К телефону! Аппарат, сообщивший нам, что генерала вы@
зывают в штаб, неожиданно немеет и глохнет. Когда же гене@
рал ему надоедает, он начинает прикидываться сумасшедшим,
соединяя того невесть с кем и внезапно прерывая соединение.
Наконец в дверь звонит присланный из штаба офицер. Он
должен проводить генерала в штаб, срочно. Входная дверь,
любезно его впустившая, закрылась так, что никакая сила не
может ее открыть. Ключ не хочет поворачиваться в замке, за@
щелка даже не шевелится. Генерал тем временем ищет сапож@
ную щетку. Туда@сюда бегает кухарка, бегает Гришка, офицер
колдует у дверей. Щетка как сквозь землю провалилась. Поте@
рявший терпение генерал отказывается от чистки мундира и
от попыток выйти через прихожую. Захватив офицера, он
убирается через кухню. Гришка по дороге получает затрещи@
ну. Вещи весело хохочут.
Вдруг щетка откуда@то сваливается прямо в руки одурев@
шего Гришки. Тому хочется сплюнуть, но из почтения к пар@
кету он сдерживается, садится на табурет и начинает чистить
генеральские сапоги. Я слышу, как он бормочет себе под нос:
— Таскают человека по миру чужое воевать. Паршиво тут.
Очень надо на это смотреть, я бы мог у себя хлеб да соль вво@
лю есть. Эх, — вздыхает он тяжко, — отпустили бы, собаки,
домой.
Это, однако, превосходит все мое медвежье разумение.
Значит, он не по доброй воле. Но тогда... Не такое, видать,
оно простое слово — враг...
Позднее я увидел многих, что пришли на нашу землю по
собственной воле, — у генерала бывали разные царские чи@

[177]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

новники, которые как воронье слетелись в захваченный го@
род, чтобы переделывать чужое в свое.
Однажды генерал дожидался важной персоны — его наме@
ревался навестить недавно прибывший во Львов сановник, о
котором мы много и даже слишком много слышали уже от те@
лефона. Дверь ему случайно открыла кухарка. Не ожидая та@
кое увидеть, она поспешно сплюнула трижды по три раза
(что, как известно, лучше всего
предохраняет от порчи) и бро@
силась наутек.
А генерал приглашал уже гос@
тя в комнату и усаживал его в
самое удобное, старое кожаное
дедовское кресло. Рядом он по@
ставил столик с угощением.
Гость, поглаживая длинные
нечесаные волосы, излагал гене@
ралу план, имевший целью “вос@
становление исконного право@
Кухарка видит иерарха
славия в этом исконно русском
крае”. Он просил военные власти
о поддержке и вооруженном вмешательстве в случае неповино@
вения. Генерал соглашался, поддакивал. Оба обменивались лю@
безностями. Наконец разговор коснулся частных тем, и гене@
рал стал жаловаться, что “несчастливое” у него здесь жилье.
— Просто злые силы какие@то! Что мне делать, отче?
— Хорошо бы икону православную повесить, — опромет@
чиво посоветовал гость.
Опрометчиво, ибо тут@то чаша нашего терпения перепол@
нилась — и вылилась наружу вся яростная злоба на захватчи@
ков, лжецов и обидчиков. Русский край! Православная ико@
на! Здесь?!
Дедовское кресло самоотверженно вывихнуло себе обе
задние ножки, и достопочтенный сановник, неожиданней@
шим образом завалившись назад, оказался вместе с креслом
на полу, беспомощно дрыгая ногами в воздухе.
Генерал немедленно кинулся на помощь. Но тем самым
дал возможность столику перевернуться, и лежащий был по@
гребен под грудой закусок.
Влетел срочно призванный на помощь Гришка. После
долгой возни всклокоченному гостю удалось@таки выбраться
из завалов съестного, но сесть куда@нибудь еще он отказался.
Сразу же начал прощаться с рассыпавшимся в извинениях ге@
нералом, а выходя, опасливо озирался.
Икону не повесили.

[178]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Всю зиму мы портили жизнь генералу. Он был по горло
сыт и мечтал вырваться из этого “проклятого города”. Мы
знали, что он ждет назначения. Однажды утром телефон нам
сообщил:
— Алло. Есть информация. Из штаба. Только что пришла.
Генерал отправляется на фронт. Знает ли уже? Полагаю, что
нет. Конечно, нет. Еще не знает. И не я ему об этом скажу. Ку@
да? Под Кельцы. С резервами. Немедленно. Вы очень любез@
ны. Спасибо.
Мы счастливы. Значит, генерал уедет. И к тому же на
фронт, так что не сможет ничего забрать с собой. Может, и
меня минует жуткая перспектива служить какому@то Мишке.
Останусь дома.
Увы, напрасные надежды. Из подвала вытащили огром@
ный старый ящик, в котором Медведским прислали как@то из
деревни яблоки. Гришка под присмотром генерала стал скла@
дывать в него разнообразные припасы. Как заколдованные,
исчезали банки с консервами, плитки шоколада, большущая
пачка с табаком и сигаретами, бутылки коньяку, пакеты с ко@
фе и чаем. В ящике поместился уже целый магазин, но место
еще оставалось. Я смотрел на это, пребывая меж отчаянием
и надеждой. Заберут меня или забудут? Я как мог скорчился
на подоконнике. Ну, ну... я ведь почти спасен.
Вдруг генерал огляделся по сторонам.
— Что же мы возьмем на память? А? — И немного погодя
решил: — Давай@ка Мишу.
Гришка бросился ко мне. Ах, что я пережил в тот миг! Все
кончено! Я никогда не вернусь! В памяти мелькнула светлая
головка Гали, серые глазки Стася. Никогда?! <...>
Предметы прощались со мной в торжественном молча@
нии. Нет, это было слишком страшно.
Когда генерал собственноручно уложил меня в ящик, на
спинку, животиком кверху, мне показалось, будто потолок
падает мне на голову. Словно сквозь сон я ощущал, как кладут
со мною рядом взятые на память медный самовар, кран кото@
рого больно вдавился мне в бок, и никелированную кофей@
ную машинку. Потом обложили нас сверху салфетками и
опустили крышку. Я услышал удары молотка, вбивавшего в
мягкую доску гвозди. Конец.
Глухая тишина. Темнота. Пустота. Я потерял сознание.
Когда я пришел в себя и начал размышлять, положение
показалось мне не таким уж отчаянным. Да, я был в руках у
русского, у генерала, насильно заключенный в ящик. Но ведь
я отправлялся в путешествие и мог повидать мир. Это вол@
шебное слово “мир” всегда меня притягивало.

[179]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

— Мы ведь еще не в России, — думал я, — мы едем вглубь
Польши, на фронт. Как@нибудь да обойдется!
Сильнее всего меня злил сам способ путешествия. Это бы
еще сошло для новорожденного Мишки, но сейчас...
Мои попутчики смирились со своей участью.
— Не так черт страшен, как его малюют, — говорил знавав@
ший в прошлом Россию самовар. — В Россию, так в Россию.
— Да чтоб те твой краник отвалился, — желал я в душе фи@
лософски настроенному соседу, тем более что краник больно
впивался мне в бок. — Тоже мне умник. Спи себе.
Кофейная машинка, привезенная из@за границы, сохраня@
ла нейтралитет и от высказываний воздерживалась. Салфет@
кам недоставало инициативы. По счастью, удалось найти об@
щий язык с нашим ящиком: почтенные сосновые доски
понимали, что нас ждет, и лопались от злости при мысли о
дальней ссылке. Гвозди тоже были на нашей стороне.
— Как@нибудь да справимся, — утешали они меня. И для нача@
ла пообещали информировать обо всем, что делается снаружи.
Я узнал, что сначала мы долго ехали поездом, теперь же та@
щимся на подводе, в хвосте русского обоза. Что возчиком у
нас Гришка. Что, похоже, мы приближаемся к фронту, так как
непрестанно слышна пальба. В самом деле — даже до моих за@
мотанных салфетками ушей доносился глухой мерный гул.
Что за ирония судьбы! Я, так мечтавший о приключени@
ях, приближаюсь к полю боя, зажатый со всех сторон, как се@
ледка в бочке, и ровным счетом ничего не понимая.
Я забросал бедный ящик вопросами.
— Что там? Как там?
Доски терпеливо объясняли. И вдруг — замолчали. Я услы@
шал гром, не такой как прежде, а близкий, крики, шум — и тут
же мы затряслись и начали подскакивать. Я немедленно со@
образил: атака. Убегаем.
Так и было. Похоже, подвода неслась по бездорожью, по@
тому что тряска усиливалась. Мы перекатывались с боку на
бок, подлетали кверху и падали обратно вниз.
— Соскользни, соскользни же вбок, когда будем возле кам@
ня! — умолял я ящик. — Но только хорошо примерься.
Ящик примерился. Раздался грохот, Гришкины прокля@
тия, мы ударились обо что@то — и тишина.
Крышка ящика, похоже, съехала вбок, сделалось чуть
светлей. Теперь я слышу лучше. Обозы, видимо, уже проеха@
ли, тарахтенье и крики отдалились. Наши лошади рвутся из
постромков, бьют по земле копытами. Гришка бранится. Вы@
стрелы гремят, но всё дальше и дальше. Тянутся минуты, дол@
гие как годы. Что же будет, что нам приготовила судьба?

[180]
ИЛ 8/2014

Громче и громче топот множества ног.
— Сдаюсь! — кричит по@русски Гришка.
Мои уши дрожат в ожидании ответа.
Кто@то произносит:
— Коней бы держал, дурак, покалечатся ведь!
По@польски.
— Свои!

Литературный гид: Столетие Великой войны

Свои
Они стояли кучкой у подводы, допрашивая Гришку.
— Что ты вез?
— Генеральское имущество.
— Откуда?
— Со Львова.
— Да ну? — недоверчиво звучат голоса.
— Ей Богу! — божится Гришка.
— Эй, ребята! — слышится веселый командный голос. — А
ну@ка загляните в какой@нибудь ящик.
Наш ящик ближе всего и разбит. Кто@то отрывает доску.
— Осторожней, как бы нам тут на воздух не взлететь, — по@
тешается один. — Это бомбы.
— Отвяжись, не то ты у меня без бомбы улетишь, — звучит
в ответ.
Родные! Родные! Каждое слово, как мед.
Чья@то рука просовывается меж салфетками, осторожно
— ищет, щупает. Я издаю самый радостный приветственный
писк. Рука стремительно исчезает.
— Что за черт? — спрашивает изумленный голос. — Ребе@
нок?
— Что вы несете? Как бы он выжил в этом чертовом ящи@
ке? Задохнулся бы.
— Коль задохнулся, не пищал бы.
Логика несомненная. Новая рука еще более осторожно
ощупывает вещи. Несмотря на легкость прикосновения, я
пищу изо всех медвежьих сил. Теперь салфетки одна за дру@
гой взлетают в воздух. Ну наконец! Глаза мои жмурятся от
света. Надо мной голубое весеннее небо и несколько скло@
нившихся над ящиком молодых любопытных лиц.
На головах матеевки1. Они, наши!

1. Серая фуражка с ремешком на околыше — форменный головной убор в
польских легионах, воевавших на стороне Центральных держав.

1. В отдельные периоды в польских войсках использовалось обращение
“гражданин”, призванное подчеркнуть всеобщее равенство. Так было во
времена Январского восстания, так было и в Легионах Пилсудского.

[181]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

Взрыв смеха. Меня заметили. Подхватили, подняли
вверх. Все хохочут, держась за бока. Рассматривают, переда@
ют из рук в руки. Я мяучу, пищу и гавкаю. Умей я петь, запел
бы.
Кто@то заметил мой ошейничек. Прочел. И снова радость.
— А ну@ка поглядите, братцы, что привез нам этот гражда@
нин, — приказывает весело капрал.
Они перетрясают ящик.
— Ура! — раздается торжествующий крик. — Ресторан!
— Здорово!
Они чинят подводу, устанавливают ящик. Садятся кто где
может. Меня торжественно несут в руках.
— Надо взять его с собой, когда пойдем рапортовать!
— Точно! — соглашаются все.
— Дурнем буду, если не представлю его Деду.
— Верно, Щапа!
Все во мне поет от радости. Как же прекрасна жизнь! Под
ярким солнцем, куда ни кинь глазом — мир. За каждым бугор@
ком ждут невероятные приключения. И я — с Ними!
У завалинки полуразрушенной хаты капрал, вытянувшись
в струнку, докладывает:
— Гражданин капитан!1 Разрешите доложить: дозор вер@
нулся без потерь. Взяли одного пленного, одну грузовую под@
воду и одного медведя.
— Вы, что, рехнулись, гражданин! Откуда здесь медведь?
— Из ящика, гражданин капитан. Щапа, давай медведя!
Тот, что меня нашел, подает меня капитану. Я, пользуясь
возможностью, стараюсь как можно четче отдать честь капи@
тану лапой.
Капитан прыскает.
— Где вы такого откопали?
— В ресторане, гражданин капитан. Он целый ресторан
нам привез, — восторженно докладывает Щапа.
— Вы уже все обшарили?
— Ящик разбит, гражданин капитан! — объясняет капрал.
— А прочие?
— Не осмотрены, гражданин капитан.
— Давайте их сюда.
В ящиках обнаруживаются карты и бумаги генерала. Не@
обходимо их срочно доставить Коменданту. Капитан собира@
ется идти. Щапа вызывается помочь. Подмигнув товарищам,

[182]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

берет одной рукой бумаги, а другой подхватывает меня и сле@
дует за капитаном.
По пути я могу осмотреться и вижу — по миру, который
сперва показался мне радостным, гуляют беда и горе. Поми@
нутно грохочут выстрелы, там и сям чернеют свежие пепели@
ща. Времени расспросить кого@нибудь по пути нет. Мы быст@
ро идем вперед.
Земля раскопана, разрыта. В ямах и окопах груды разре@
занной ржавой колючей проволоки.
Одна из хат целее остальных. Перед завалинкой группка
офицеров.
— Привет!
— Привет!
— К Коменданту. С рапортом.
Доложили. Мы входим. По дороге от тряски лапы мои со@
всем разболтались, но я собираюсь показать себя молодцом.
Кто@то сидит у окна, склонившись над разложенной кар@
той. В сером аккуратном мундире. Обернулся. Посмотрел.
От моих бравых намерений и следа не осталось. Лапы
обессилели от волнения. Из@под густых бровей с бледного ли@
ца на меня глядят серые сокольи глаза. От них исходит сила,
сосредоточенная, пронизывающая. Вся фигура напоминает
стальной клинок.
Капитан берет под козырек. Рапортует.
Щапа стоит в дверях, благоговейно взирая на Деда.
— Где бумаги? — спрашивает металлический, немного про@
тяжный голос.
— Щапа! — подзывает капитан.
Щапа, чеканя шаг, подходит с генеральскими бумагами,
не выпуская меня из рук.
— А это что такое? — спрашивает тот же металлический
голос, на сей раз про мою особу.
Щапа, вытянувшись, чеканит:
— Разрешите доложить, гражданин Комендант. Медведь.
Трофейный.
Улыбка. Неожиданно ясная, детская улыбка. Глаза стали
мягкими и добрыми@предобрыми. Щапа, просияв, поворачи@
вается кругом и выходит, бережно прижав меня к боку. Лишь
тогда я решаюсь тихо и радостно вздохнуть.
Перед хатой один из офицеров останавливает Щапу. Тот
по его приказу показывает меня, добавляя с гордостью, что
мне улыбнулся сам Дед. Но и без того все лица, словно по ко@
манде, веселеют. Я перехожу из рук в руки.
— Вполне молодцеватый медвежонок, — заключает один
из офицеров.

1. 3 августа 1914 г. в Царство Польское (попольски оно называлось Коро
левством) был направлен разведывательный отряд в составе семи стрел
ков. “Вас непременно вздернут, — добродушно напутствовал их Пилсуд
ский, — зато вы исполните воинский долг и история вас не забудет”. Пере
ехав в двух бричках через границу, стрелки обзавелись в одном имении ло
шадьми и вернулись обратно в Австрию уже как первое уланское подразде
ление.

[183]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

— А знаете, — замечает другой, — в Париже медвежат при@
цепляют к авто на счастье. Каждый второй шофер в Булон@
ском лесу возит с собою какую@нибудь обезьяну.
— Мода!
— А может, и не мода. Люди всегда ищут что@нибудь, что
принесет им счастье. Французы свято верят в амулеты.
— Так, может, и нам Мишка принесет удачу.
— Надо бы его посадить на авто.
— Сначала выцарапай авто у австрияков!
— Ну тогда и без авто обойдемся. Отдать его в обоз — пусть
ездит.
— Слишком приличный медвежонок для обозного.
— Посадить его к Деду в коляску! Чтобы всегда везло.
— Точно.
— Щапа, это ваш медведь. Отдадите его на коляску Деда?
— Слушаюсь.
Этим словом Щапа решил мою судьбу.
Если бы от меня одного зависело счастье людей, путь Ле@
гионов был бы легким и безмятежным и не осталось бы за на@
ми крестов, плачущих над солдатскими могилами. Но есть,
увы, предначертания посильнее, чем удача, которую сулят
плюшевые медвежата. Несмотря на все мои усилия, путь поль@
ских солдат на восток был залит реками пота и крови. Столь@
ко героев осталось в могиле — спать вечным сном и видеть во
сне свою Польшу.
Радость первых минут встречи с Легионами сменилась
вскоре тревогой за их судьбу. Реестры, списки и рапорты,
что везли вместе со мной в коляске Деда, рассказали мне всю
историю от самого начала. Я узнал про тайны довоенных
стрелковых обществ, о которых слышал уже от Стася и его
пехотного ружьишка... И про историю славной “семерки”,
что в первые часы войны, с седлами за спиной, перешла гра@
ницу Королевства, чтобы положить начало польской кавале@
рии1. И про выступление Легионов из Кракова, и про первые
бои, первые потери и постоянно растущие отряды.
Личные заметки и карты Коменданта пели славу несги@
баемой вере в победу. Бумаги, присланные из австрийских
штабов, криво усмехались. Списки потерь рыдали, проливая

[184]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

реки фамилий. Ох, мне памятны все имена! Будто перед по@
левым монокуляром, проплывали воспоминания о каждом
бое, в котором пал тот или этот солдат. Я как вживую видел
смелые атаки, отчаянные прорывы, геройское прикрытие
чужого отступления. И кровь, кровь, кровь. Сколько же бла@
городных, прекрасных ребят легло в сырую землю!
Сегодня я знаю все. Знаю, что с каждой каплей священ@
ной, пролитой за Дело крови в жилы растерзанной Отчизны
вливалась новая жизнь. Что без этого страшного живого ис@
точника Польша бы не восстала из могилы. Но тогда это знал
только Он. И все во мне бурлило от злости на захватчиков, на
обидчиков, проливавших эту благородную кровь.
Штабной обоз подвергался частым и сильным обстрелам.
Я не раз пытался переговорить с проносившимися мимо пу@
лями. Но они были слишком упоены полетом. Лишь свисте@
ли, пролетая: “Несу смерть!” — а после падали замертво и,
сколько я ни спрашивал, не могли уже вспомнить, кто и в ко@
го их послал. Безобидные кусочки железа...
Я был бессилен. Я не мог никого предостеречь, не мог ни@
кому помочь. Им суждено было исполнить свою жертвенную
миссию. И исполняли они ее так радостно, словно речь шла
не о жизни, а о веселом приключении.
Они рядами шли на смертный бой и пели. С песней брали
московские окопы. С песней мерзли на морозе, с песней ша@
гали по пыльным дорогам в жару. А во главе всегда был Он,
мысль Его, песня о Нем.
Едет, едет на Каштанке1
На кровавый бой.
Гей, гей! Комендант!
Вождь мой дорогой!
За Тобой стрелков вернейший
В бой шагает строй.
Гей, гей! Комендант!
Вождь мой дорогой!
За Тобой пойдем к победе
Через кровь и зной.
Гей, гей! Комендант!
Вождь мой дорогой...

Я долго ехал в обозе штаба бригады. Проехал с ним изряд@
ную часть польской земли, отбиваемой пядь за пядью, шаг за

1. Каштанка — легендарная кобыла Пилсудского.

[185]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

шагом. Наконец@то увидел мир. Но он был совсем не таким,
как я думал. Повсюду была разруха. Сожженные деревни гро@
зили небу дымовыми трубами, а когда мы проходили мимо,
долго кричали нам вслед:
— Отстрой! Спаси! Отомсти!
На незасеянных полях ветер шептал солдату:
— Остановись! Засей!
А луговые травы шумели:
— Коси!
И вся земля, куда ни глянь, кричала:
— Я твоя!
Людей мы почти не встречали. Враг, отступая, угонял пе@
ред собой население, а за собой оставлял пустыню.
Однажды мы остановились в деревне, где не увидели ни
души. Солдаты небольшими группами разошлись на развед@
ку. Отовсюду веяло смертью. Когда стрелки подходили к до@
мам, внутри нередко раздавалось хлопанье крыльев и из хат
вылетали стаи воронья — верный признак, что обитателями
были трупы. Порой усадьбу сторожил голодный пес.
Ребята возвращались молчаливые и мрачные. Одна лишь
группа принесла в обоз необычную находку: девочку лет че@
тырех. Говорили, что нашли ее в пустой деревенской школе.
Там в классе лежало тело матери, убитой разрывом снаряда.
Малышке в ручку угодил осколок. Она была так напугана, что
ее чудом заметили: девочка запряталась в самый темный угол
и ни за что не хотела выходить. Она не сказала ни слова, не
вскрикнула, только тряслась как лист, а по бледному исхудав@
шему личику катились огромные слезы.
Ее обступили растроганные солдаты. Дали ей поесть, гла@
дили, утешали. Они так давно не видели детей! Не одному тут
вспомнился дом. А ведь среди них было больше таких, что ос@
тавили дома маленьких братишек и сестер, чем таких, по ко@
торым скучали дети. Лица у всех помягчели, сделались почти
ребячьими.
Позвали доктора. Он сделал малышке перевязку, сказал,
что кость не задета и царапина быстро заживет. Снова стали
ее выспрашивать — безрезультатно. Никто не мог добиться
от девочки ни слова. Она продолжала дрожать и тихо пла@
кать. Стали опасаться, что от страха она потеряла дар речи.
Я смотрел на все это с высокой своей коляски. Во мне про@
буждались давно позабытые чувства. Малышка напомнила
мне Галю. Головка у нее тоже была светло@русой, но глазки
черные и полные печали — что может быть такая печаль, моя
счастливая хозяйка и не подозревала. Мне страшно захоте@
лось увидеть в этих глазках радость. Я постарался восстано@

[186]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

вить свою прежнюю способность притягивать детские взгля@
ды. Получится или нет?
Малышка подняла заплаканные глаза. И чудо произошло,
слезы высохли. Маленькая ручка указала на меня пальчиком,
а трясущиеся губки проговорили с последним всхлипом:
— Медведь.
Ребята были счастливы. Один молниеносно подскочил ко
мне, разрезал проволоку, которой я был закреплен на коля@
ске, и подал меня девочке. Я весело запищал.
Малышка еще боится поверить. Но личико светлеет,
словно на него упал лучик солнца. Я пищу все смешней и
смешней. Малышка колеблется. Наконец две исхудавшие
ручки хватают меня и прижимают к груди, в которой все еще
страдальчески трепещет бедное сердечко. Солдаты улыбают@
ся. В глазах у многих поблескивают слезы.
Теперь с малышкой можно и поговорить. Зовут ее Зося.
Зося Томицкая. Папы нет. Жила одна с мамой. Мама была
учительницей в школе. Есть тетя, но далеко — в “Станисьля@
ве”. Солдаты догадываются, что это Станиславов1. Но чем
это поможет? Станиславов по другую сторону. И помыслить
нельзя, чтобы везти туда девочку.
Они глядят на малышку, которая
осыпает меня поцелуями, и им даже
думать не хочется, чтобы куда@то ее
отвозить. А девочка, едва взяв меня
в руки, почувствовала себя как дома.
Кто@то посадил ее в телегу, подло@
жил попону. Зося устраивается по@
удобнее и говорит мне:
— Тут будет дом. Мы будем тут
жить. Мишка и Зося... н@но, лошад@
ки!
Солдаты смеются. Доктор с офи@
цером совещаются. И здесь плохо, и
Нашли Зосю
в госпитале не лучше. Нужно, конеч@
но, как можно скорее отправить ма@
лышку подальше от фронта. Ничего не поделаешь. Но пока...
— Пусть пока едет в обозе, — решают они наконец.
Так что теперь я ехал в самом хвосте обоза в объятиях ма@
ленькой Зоси, которая на удивление легко приспособилась к

1. Местное население обычно сокращало Станиславов до Станислав. Офи
циально это название закрепилось за городом после вхождения в состав
УССР (1939) и просуществовало до его переименования в ИваноФран
ковск (1962).

[187]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

новой жизни. Она сразу же стала всеобщей любимицей. Каж@
дый что@нибудь ей приносил, и не было для солдат в обозе ни@
чего приятнее, чем навестить нашу Зосю. Сам Комендант, ко@
гда заметил, проезжая однажды мимо, малышку, остановился
и долго гладил ее светлую головку.
Бесконечно, однако, так продолжаться не могло. Собирав@
шийся в Краков врач должен был взять с собой Зосю и оста@
вить ее там у каких@то знакомых. Я дрожал при одной мысли об
этом. Малышка ни на минуту со мной не расставалась. Я же
вспоминал все проделки прошлых лет, лишь бы только у нее не
оставалось времени думать о пережитом горе и смотреть на
ужасы вокруг.
Легионы прикрывали отступление армии. Обоз отходил
под грохот непрерывной канонады: позади, там, где наши ре@
бята удерживали безнадежные позиции, был настоящий ад.
Мы ехали гуськом через лес. Подступала ночь. Я грустил. Зося,
несмотря на грохот выстрелов и тряску, дремала. Ей устроили
гнездышко под полотняным навесом фургона, и там она лежа@
ла, свернувшись калачиком, не выпуская меня из рук.
Стемнело. Ночь была беззвездной. Ракеты и осветитель@
ные снаряды ежеминутно озаряли набрякшее тяжелыми
тучами небо. Мы ехали среди редких старых деревьев, при@
обретавших в моменты этих вспышек фантастические очер@
тания.
Вдруг, когда мы объезжали овраг, раздался дикий вой,
крики, выстрелы.
— Казаки! — промелькнула мысль.
Лошади тут же развернулись и резво понеслись. Отлично!
Убежим.
Но почему не туда, куда прочие подводы, а в противопо@
ложную сторону? Ах, да ведь это те самые, трофейные Гриш@
кины лошади! Неужели почуяли своих? Напрасно ездовой
пытается их завернуть, остановить — мы несемся напролом.
Стремительно мелькают деревья. В любую минуту мы можем
врезаться в ствол. Я вступаю в переговоры с упряжью. Та ста@
рается замедлить галоп. Тщетно.
До чего же трудно договориться с лошадью! Легче, чем с
человеком, но все же очень трудно! Ведь мы совсем туда не
хотим! И разве можно так бешено нестись? Это еще могут вы@
держать ящики — но не Зося!
Малышка проснулась, сидит с широко раскрытыми от
ужаса глазами, судорожно сжимая мою лапу. Мы слышим до@
гоняющих нас всадников. Измученные лошади замедляют бе@
зумный бег. Слышится протяжное русское “Сто@ой!”
Теперь мы на “той стороне”.

На той стороне
[188]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Я закрывал глаза, не желая видеть жуткой правды. Ведь я
опять в руках врага. Страшно подумать, что стало с солдатом,
который нас вез, добрым и славным Ясем. Страшно поду@
мать, что будет с Зосей.
Я постоянно ощущаю ее судорожные объятия. Смертель@
но бледное личико прижалось к моей голове. Из стиснутых
губ опять не вырывается ни звука.
Нет, мне нельзя поддаваться отчаянию. Нужно думать в
первую очередь о Зосе.
Увидев перебинтованную руку девочки, нас отправляют
на перевязочный пункт. Там вокруг чужие, но смягчающиеся
при виде ребенка лица. К нам подходят две сестры милосер@
дия. Одна из них, улыбчивая и розовая, словно кукла, начина@
ет громко умиляться. Но доктор обращается к другой, по@
старше, со строгим серьезным лицом:
— Вы, сестрица, завтра едете?
— Еду.
— А что, если с малышкой? А?
— Что же, можно. Я бы отвезла ее в приют, к знакомым
монашкам. Вы этот приют знаете?
— Конечно, знаю. Вам ведь как раз по дороге. В Станисла@
вов едете...
Это слово взбудоражило Зосю.
— В Станисьляве тетя. Зося хочет к тете.
Они поняли.
— А что за тетя, деточка? Как ее зовут? — расспрашивает
доктор.
Малышка не может объяснить.
— Тетя Маня.
— Ничего вы от нее не узнаете, — заключает сестра. — Ка@
кую мне там еще тетю Маню искать? Отдадим ее в приют, во
славу Божью. Спасем невинную душу.
Я дрожал. Знаю я, какие в Польше православные приюты!
Перед глазами сразу замаячила голова с длинными нечесаны@
ми волосами под грудой закусок на спинке опрокинувшегося
кресла во Львове. Так он еще не угомонился? Бедная Зося!
Должен признать, что я думал больше о ней, чем о себе.
Всю ночь провел в тревоге и отчаянии. Тщетно, однако, ло@
мал я голову, размышляя, как вернуться к нашим. Выхода я не
видел.
На следующее утро мы с сестрицей отправились в путь. Я
старался изо всех своих сил, корчил веселые забавные рожи@
цы, чтобы хоть чуточку приободрить Зосю, которая сидела

1. Офицер, вероятно, служил в польском уланском полку, который числил
ся в составе Польской дивизии русской армии, однако действовал самосто
ятельно.

[189]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

нахохлившись, словно птичка, под суровым взглядом новой
опекунши. Но не ладилось у нас с Зосей с весельем. Меня не
радовало даже то, что мы поедем на поезде. Будущее пред@
ставлялось слишком мрачным.
Неподалеку от Станиславова в купе, в котором мы ехали,
бряцая шпорами и саблей, вошел молодой офицер. Странное
предчувствие приятной искоркой пробежало по мне: наш!1
Но почему? Откуда? Здесь! И тем не менее... Уланский мун@
дир, белый орел. Да, сомнений нет. Значит, они здесь... а те...
Внезапное ощущение ужаса.
Но тут мне припомнились долгие разговоры бумаг в коля@
ске у Деда. Пробуждается уверенность первых минут войны.
— Против всех трех!
И твердое решение:
— С кем угодно, только бы за Польшу!
Прекрасно. Прекрасно, что они и здесь и там. Перед эти@
ми и перед теми — враги. За спиной и у тех, и у этих — враги.
Но и у тех, и у этих цель одна — Польша.
— Дай вам Бог!
Молодой улан сел возле Зоси. Минуту спустя он уже с на@
ми подружился. Даже суровое лицо сестрицы просветлело
при виде задорной улыбки, что сверкнула под усами, когда он
играл с ребенком. Вдруг он заметил надпись на моем ошей@
ничке. Изумился, потом вздохнул:
— Это фамилия и адрес моих родственников. Не застрянь
они где@то во Франции... все бы с тобой, малышка, устрои@
лось. Но один я вам помочь не смогу. Вы уж постарайтесь там
найти эту тетю Маню, сестрица!
Она пообещала.
Прощание было грустным.
Как будто ушла последняя наде@
жда и нам осталась лишь пе@
чаль. В то, что тетя Маня най@
дется, я не верил.
И не ошибся. Ни объявле@
ние в местной газете, ни обра@
щения в различные учрежде@
ния не помогли. Мы несколько
дней пробыли в Станиславове,
и теперь нам предстояло — уже
Бравый улан
совсем распрощавшись с наде@

[190]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

ждой — отправиться дальше, в приют. Мы шли по улице к во@
кзалу. Зося, крепко меня обняв, топала рядом со своей слу@
чайной опекуншей, не понимая, естественно, всего ужаса
положения. Я же понимал за нас двоих. Отупев от отчаянья,
я бесцельно смотрел вперед, в дальнюю перспективу улицы.
И вдруг... Не сон ли это? Может, мое отчаяние вытащило со
дна памяти самый прекрасный образ? Или же это все@таки
явь?
По улице навстречу нам идет наш попутчик, улан, а рядом
с ним... нет! Я не могу поверить собственным глазам! Рядом с
ним — моя прежняя, любимая хозяйка Галя! Галя с пани Мед@
ведской. Она. Нет сомнений! Годы, правда, немножко ее из@
менили — она выросла, стала стройнее, — но две этих русых
косы нельзя перепутать ни с чем, как и эти смеющиеся глаза,
и каждое движение — знакомое, незабываемое, дорогое!
Зося их тоже заметила. Обогнала сестрицу, подбежала к
своему другу. Тот поднимает ее вместе со мной и представля@
ет дамам. Коротко излагает историю малышки. Видно, он
уже рассказывал о ней раньше. Пани Медведская с волнени@
ем слушает. Галя смотрит на меня. Словно бы еще не верит,
сомневается... но стоило ей взглянуть на мой ошейничек, как
глаза у нее наполняются слезами.
— Мама! Это Мишка!
Я не сумею рассказать, что творилось со мной в ту минуту.
Все преобразилось буквально на глазах. Стало быть, конец
нашим бедам! А ведь я ни минуты не сомневался: все теперь
должно закончиться самым счастливым образом — и сразу, —
не будь я Мишка! <...>
[В доме Медведских в бывшем австрийском Станиславове, ныне не1
глубоком русском тылу, Мишка проводит осень и зиму шестнадца1
того года... Тут Мишке особенно рассказывать нечего. Однако в на1
чале семнадцатого в положении всей русской армии и в
государственном положении России происходят резкие и внезапные
изменения.]
Однажды утром меня поразил необычный вид города. Что
случилось? По улицам тянутся с радостной песней толпы лю@
дей, а над ними развеваются, словно кровавые крылья, крас@
ные знамена.
Прямо напротив наших окон дрожит от страха двуглавый
орел на фронтоне русского учреждения. Я вижу: каждый раз,
когда зашелестит плывущее в солнечном сиянии красное по@
лотнище, орла пробирает долгий приступ дрожи. Ах! Вот к
нему приближается группка прохожих. Что это? Кто@то под@

[Бравый улан с согласия Зоси берет Мишку на войну. Вместе с дру1
гими уланами они прикрывают отступление русской армии. При1
тороченный к седлу медвежонок храбро атакует австро1венгерские

[191]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

нимает большущую кисть, с которой стекает краска... Нет
больше орла! На его месте висит красный флаг.
Домой возвращаются люди, привозят новости. Револю@
ция! Царь свергнут. Великий русский белый царь, славший
на нашу землю полки своих солдат, с которым десятилетия@
ми бились отряды защитников Родины, — свергнут. Теперь я
понял, что означает красный флаг на месте двуглавого орла:
это царь утонул в крови, которую он проливал.
Победа свободы радовала сердце свободолюбивого медве@
жонка — но было мне неспокойно: ведь идет война. Как жи@
вой возник в моей памяти Гришка. Кто теперь сможет прика@
зывать нежелающим воевать?
Мои предчувствия оправдались. В Станиславов стали до@
ходить тревожные вести с фронта: революционная армия
разбита. Она в беспорядке бежит. Жжет, мародерствует, гра@
бит. Страшной была та ночь, когда стекла наших окон окра@
сились заревом пожаров и задрожали от загремевших в горо@
де выстрелов.
Галя и Зося, одетые, лежали в своих кроватках, я — на по@
душке у малышки. Пани Медведская молилась, спрятав лицо
в ладонях. Когда она поднимала голову, я видел, что лицо ее
было белым, как рождественская облатка.
Поминутно кто@нибудь вбегал со все более жуткими вестя@
ми.
— Уже на нашей улице грабят! Уже у соседей!
Бледное утро заглянуло в испуганные окна и осветило по@
бледневшие, постаревшие лица. Вот и ворота нашего дома
застонали под ударами опьяненной грабежами толпы. Как же
глухо они застонали! Словно бьющий тревогу колокол.
— Идут!
Я никогда не сумею описать выражения лица пани Мед@
ведской в ту минуту. Только это я видел тогда — и долго еще
потом. Но буквально в тот же миг... Что там случилось в горо@
де? Грабители переполошились. По улице галопом летит от@
ряд улан в знакомых мне польских мундирах. И конец.
Прежде чем мы сообразили, что случилось, опасность бы@
ла устранена. Это возвращавшиеся с фронта польские уланы
повернули оружие против грабившей город солдатни. Они
спасли Станиславов.
Днем забежал к пани Медведской наш молодой друг. Как
же его встречали! <...>

[192]
ИЛ 8/2014

войска и медленно отходит на восток; по пути он узнает о судьбе
распущенных германцами Легионов.
Новый хозяин обзаводится бельгийским автомобилем, и Мишка
познает радость быстрой езды по дорогам России. После заключе1
ния Брестского мира немцы оккупируют Украину. Они требуют
от поляков сдачи оружия. Поляки отказываются.]
Еще одна героическая оборона. Еще одно поражение. И вот
ко мне протянулись чужие, самые страшные в мире руки.
Лагерь захватили германцы.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Союзники
Чужие люди в серых касках обступили автомобиль. Лезут в
уши грубые шутки на чужом языке. Сиротство. Злость. Беспо@
мощность. Бр@р@р!
Но ни один настоящий Миш@
ка не станет долго пребывать в
печали. К тому же у меня были
свои обязанности. Мой друг ав@
томобиль, ошеломленный жес@
токостью судьбы, решил сло@
маться. Уже час он не отзывался
на попытки его завести. Мотор
лишь сопел, потом сотрясался
от судорожных рыданий — и за@
молкал. Однако эта тактика бы@
ла небезопасной.
Худшие люди на земле — германцы
— Если они признают маши@
ну безнадежно испорченной, —
объяснял я ему, — то оставят ее
где@нибудь на складе. И что тогда?
Лучше, наоборот, показать свою полную исправность,
чтобы нас побыстрее отправили куда@нибудь — а мир, он так
велик!
Мои рассуждения убедили мотор. Он моментально зара@
ботал в надлежащем образцовом ритме и оказался самым по@
слушным в мире механизмом. Всеобщее изумление и три@
умф!
Нас направили в штаб@квартиру. По пути я впервые при@
смотрелся к германским солдатам. По дороге тянулась беско@
нечная серая змея. Еще одна! Серые каски, серые, в дорож@
ной пыли, мундиры перемещались в таком ровном темпе,
что мне казалось, будто я вижу колонну заводных машин, а не

людей. Твердым, механическим шагом шли они, словно неве@
домые страшные чудовища, прибывшие с другой планеты,
чтобы захватить Землю.
Вдруг рядом с нами загремели оглушительные, бездушные
звуки марша.

[193]
ИЛ 8/2014

Deutschland, Deutschland tber alles!
Uber alles in der Welt!

[Среди прочих трофеев, бельгийский автомобиль попадает в Герма1
нию. Прусский офицер, которому досталась машина, дарит Миш1
ку приятелю1артиллеристу, отправляющемуся на Западный
фронт.
С компасом на ошейничке и привязанной там же большой топо1
графической картой Мишка оказывается в аэростате наблюдения.
Высоко над землей он вырывается из рук артиллериста и храбро ле1
тит к земле, используя карту в качестве парашюта. Ветер несет
его к окопам французов. При падении он теряет сознание. Ему ка1
жется, он во Львове, но почему1то над ним склоняются странные
черные лица.]
Прихожу в себя. Где
я? Меня и в самом де@
ле окружают черные.
Они тесно столпи@
лись вокруг места, на
котором я лежу, и все
разом показывают на
небо.
— Он упал оттуда.
Царит взаимное
непонимание. Они не
Французские колониальные войска
знают, откуда взялся
я, а я не могу понять, откуда тут они. Вскоре, однако, появля@
ется офицер. Француз. Значит, я спасен. Это же “цветные”
французские полки! Это окопы союзников. Я первый пони@
маю что к чему.

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

Я в ужасе смотрю на эту тупую мощь. Значит, вот это, вот
это побеждает? Во мне внезапно пробуждается вся моя мед@
вежье@человеческая, польская, грюнвальдская сущность. Вме@
сте с мотором бельгийского автомобиля я дрожу и напряга@
юсь, как перед прыжком. И в этих руках теперь половина
мира? И в этих руках суждено остаться мне?
Никогда! <...>

[194]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Офицер, в свою очередь, не менее изумлен, чем черные.
— Voyons! Voyons! Un ours? Медведь? Свалился с неба? Ah,
c’est trop fort!1
Он осторожно берет меня в руки. Осматривает мой пара@
шют. Карта немецкая, штабная. Я невольно бросаю взгляд на@
верх. На той стороне, далеко, виднеется белый аэростат.
— •a! Par exemple!2 — качает головой офицер. — Нет, это
невозможно, слишком далеко. Но все же...
Он весело сует меня под мышку и уходит. Черные смотрят
нам вслед с суеверным страхом. Они не доверяют существам,
падающим с неба. Чем это может обернуться?
Меня отнесли в землянку, где сидело несколько офице@
ров. Я попал туда в удачный момент. Было относительное за@
тишье, а полк, куда занес меня счастливый случай, должен
был назавтра отправиться с фронта на отдых. Настроение у
всех было отличное.
Мой покровитель демонстративно поставил меня на са@
мую середину и объявил:
— Пришелец с неба.
— Что за шутки, Андре?
— Факт.
Меня принялись ос@
матривать. Я, разумеется,
пискнул в знак приветст@
вия. Ответом стало при@
вычное веселье. Меня ог@
лядели со всех сторон.
Изумлялись, кому при@
шло в голову закрепить
на мне карту и компас. В
конце концов решили,
что я талисман немецко@
го аэронавта.
Лучшие люди после поляков — французы
— Хорош талисман,
который сам идет к врагу, — легкомысленно заметил кто@то.
Я был возмущен, но чувствовал, что истина восторжеству@
ет. Наконец они заметили надпись.
— Это не по@немецки! — воскликнул один. — Что за язык?
Смотрите!
Кто@то с трудом прочитал по слогам:

1. Посмотрим! Посмотрим! Медведь?.. Это уже чересчур! (франц.)
2. Это?! Предположим (франц.).

В городке, куда нас направили на отдых, началось приволь@
ное солдатское житье. Меня поместили в офицерской сто@
ловой, куда приходили поесть, поболтать, поиграть. Там я
познакомился с англичанами и американцами. Был всеоб@
щим любимцем. С французами, однако, сблизился больше
всего.
Я любил, когда, получив хорошие вести с фронта, они пе@
ли хором героическую “Марсельезу”. Тем не менее я чувство@
вал себя немного неуютно. Они никак не могли понять, что
перед ними польский медвежонок, я же начинал тосковать
по своим. <...>
Возвращаясь из отпуска, мой покровитель оставил меня сво@
ей невесте. Мадемуазель Лора д’Антен, которая была знако@
ма с семейством Медведских, решила устроить им встречу с
загадочным плюшевым медвежонком. Было послано любез@
ное приглашение, и однажды вечером — разве могло быть
иначе? — в доме у д’Антенов появились — да! — они, мои: сна@
чала пан Медведский, а за ним Стась.
Я смотрел на них со своей этажерки и не знал, на каком я
свете. Стась! Мой Стась! Словно бы совсем другой в летной
своей униформе, но вместе с тем — тот же! Я наслаждался,
глядя на него. Меня растрогали его серьезный взгляд, и го@
лос настоящего мужчины, и детская улыбка. Все в нем меня
восхищало. Я с волнением наблюдал, как заботливо обраща@
ется он с отцом, голова которого за годы войны побелела.
После чая мадемуазель Лора вспомнила обо мне.
— У меня тут есть ваш интересный однофамилец. Надо
его вам представить — вдруг вы знакомы.
Быстрым движением она сняла меня с этажерки и подала
пану Медведскому. Все ошарашенно замерли.

[195]
ИЛ 8/2014

Бронислава Островская. Геройский Мишка, или Приключения плюшевого медвежонка на войне

— Мис@ка Мед@вед@ки. Это, случаем, не по@английски? Мис
— мисс?
— Нет, — возразил другой, более сведущий. — Это что@то
славянское.
— Русский, — попал кто@то пальцем в небо.
Лишь этого мне не хватало.
Но и на сей раз мне пришли на помощь.
— Да нет же, русский алфавит другой. Это, должно быть,
по@польски.
— Что тут спорить? — подытожил мой опекун. — Свалился
с неба к нам в окоп — значит, француз. Дадим ему француз@
ское гражданство.
Все дружно рассмеялись. <...>

[196]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Внезапно руки, взявшие меня, затряслись, а в глядевших
на меня глазах я увидел две больших слезы. Стась, занятый
разговором в другом конце гостиной, направился к нам. По@
смотрел.
— Мишка! Слово даю, Мишка! — На его лице ошеломление.
Он берет меня в руки. Гладит, ласкает, осматривает ошей@
ничек.
— Мишка! Мишка!
— Прямо как ребенок,
верно? — говорит наконец
пан Медведский изумлен@
ным д’Антенам. — Видите
ли, это была любимая игруш@
ка моих детей. И потому...
Стась резко поворачива@
ется к мадемуазель Лоре.
— Откуда он у вас, здесь?
Откуда?
Мадемуазель Лора рас@
сказывает все, что узнала
обо мне от жениха.
Медведские и медведь
— Так он был на фронте?
Невероятно!
— Сколько же ему довелось пережить, пока он сюда не по@
пал! — добавляет пан Медведский. — Если бы Галя знала!
Правда, Стась?
Им и в голову не приходит, что Галя может знать из моей
истории как раз то, чего не знают они.
При воспоминании о Гале они мрачнеют. Слишком давно
они не получали известий от нее и от пани Медведской.
О! Если б я мог говорить! <...>
[Стась, захватив Мишку, возвращается на фронт. Медвежонок
участвует в воздушных сражениях.
Центральные державы повержены. Стась и Мишка возвраща1
ются в Польшу и немедленно устремляются на помощь осажденно1
му неким противником Львову1. Львов остается польским, Мишка
возвращается домой. В августе 1919 года медведь1патриот наблю1
дает с самолета Стася парад польских войск и предается размыш1
лениям.]

1. Противник — войска Западноукраинской Народной Республики, павшей
в результате польскоукраинской войны 1918—1919 гг.

Я служил, как мог. Сражался со всеми врагами. Спешил туда,
где бились за Польшу. Ни разу не изменил принципам, на ко@
торых был воспитан. Оставался верным Делу.
Но я не думаю об отставке. Кто знает, что смогу я еще со@
вершить, прежде чем, насытившись приключениями и сла@
вой, почию наконец на лаврах в польском военном музее?

Обложка издания 1925 и 1927 г.

[197]
ИЛ 8/2014

М   К (
[198]
ИЛ 8/2014

Ни цветов ни венков
Повесть

Литературный гид: Столетие Великой войны

Перевод с французского и вступление М Л

7 мая 1915 года у берегов Ирландии произошло одно из самых трагических
событий Первой мировой войны. Немецкая подводная лодка торпедирова
ла огромный пассажирский лайнер, следовавший по маршруту НьюЙорк
Ливерпуль. Один за другим послышались два взрыва. Гордость британско
го судоходства, слывшая непотопляемой “Лузитания” затонула меньше чем
за двадцать минут. Из почти двух тысяч пассажиров 1198 погибли. Веро
ломство Германии, осмелившейся напасть на мирное судно, вызвало бурю
негодования. Гибель находившихся на борту лайнера граждан США отозва
лась резкими протестами в Америке и стала поводом для вступления Шта
тов в войну. Между тем немецкое командование утверждало, что подлодка
выпустила лишь одну торпеду, а второй и более мощный взрыв вызвали
хранившиеся в трюме боеприпасы, перевозить которые гражданский ко
рабль не имел права. Впоследствии тому нашлось немало доказательств.
“Дело” “Лузитании” справедливо слывет грязной историей.
Французская писательница Майлис де Керангаль оставляет междуна
родные распри за скобками. Ее повесть “Ни цветов ни венков” вырастает
из скупого свидетельства: “Местное население принимало активное уча
стие в спасательных операциях”. Трагедия “Лузитании” предоставляет ир
ландскому подростку Финбарру Пири шанс вырваться из опостылевшей

© Editions GALLIMARD, Paris, 2006
© М* Л. Перевод, вступление, 2014

Между Корком и Кинсейлом, в верховьях ледяного морского
залива, стоит городок Белгули. Вокруг, одна другой плоше,
теснятся чахлые деревеньки — грязь, да глина, да клочья рас@
кисшей травы. Среди них, в стороне от дороги на Каррига@
лин, ближе к морю, есть местечко Сугаан1. Там@то и появил@
ся на свет Финбарр Пири, упитанный здоровяк, от еле живой
матери и хилого, грубого отца.
Финбарр стал десятым в выводке братьев, но живых на ту
пору насчитывалось лишь двое, остальных же по очереди за@
ворачивали в жесткие простыни и опускали в яму на кладби@
ще при католической церкви в Белгули — глубокую, бездон@
ную яму, глотавшую одного за другим, позже так и стали
говорить: яма детей Пири. Отец хоронил их в тот же день.
Сам выкапывал, сам же и засыпал. Закончив, собирал лиш@
нюю землю, кивал священнику и плелся восвояси, толкая пе@
ред собой тачку, на которой лежал ком грязи величиной с
тельце ребенка. Он знал одну хижину по дороге на Кинсейл,
у самой дороги. Там сидит человек: целый день лепит торфя@
ные брикеты — на топку, а затем сбывает их на рынке. Земля
на кладбище торфянистая, уж отцу ли не знать, он везет ее на
продажу. Человек из хижины сделает из нее несколько бри@
кетов, которые будут медленно тлеть, распространяя вокруг
сладковатый запах, уже давно ставший для отца Пири запа@
хом самой смерти. Семь раз брал он в руки заступ — яма, бе@
ленький сверток, тачка, черная грязь — и тащился к хижине.
Семь раз возвращался, зажав в кулаке монету. Семь раз спус@
кал все до пенни, заливал жажду. Пить, пить. Что тут ска@
жешь. Если в Белгули и на многие мили вокруг, до Югала, до
Дангарвана, до самого Уотерфорда — на всем юге Ирлан@
дии — царит такая нищета, что, говорят, ворон, и тех не зама@
нишь, небо как вымерло — можете себе представить.

1. Читатель без труда отыщет на карте современной Ирландии и Корк, и
Кинсейл, и другие упомянутые в повести топонимы — за исключением Су
гаана, по всей видимости, выдуманного автором. (Прим. перев.)

[199]
ИЛ 8/2014

Майлис де Керангаль. Ни цветов, ни венков

родной деревушки... Автор воздерживается от моральной оценки своего
героя, предоставляя судить о его поступках читателю.
Все персонажи повести вымышленные, за исключением известного
американского миллионера и филантропа Альфреда Вандербилта, и в са
мом деле оказавшегося в списках погибших. По рассказам очевидцев,
свой спасжилет он отдал женщине с младенцем. Его тело так и не было
найдено.

[200]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Итак, в Сугаане дома кишели чумазыми заморышами, кото@
рых снедали вши, порок, голод. Финбарр родился в 1899@м,
седьмого мая — возьмем на заметку, этим объясняется очень
многое, чуть ли не вся жизнь десятого Пири. Весна в самом
разгаре. Дома уже начали подсыхать, снова заскрипела под
ногами солома, грязь превратилась в тонкую серую корку,
ушли в землю дожди. Малютка не трясся от холода в отсырев@
ших пеленках, не мок на соломенном тюфяке, хлюпающем,
чуть повернешься. Ему было тепло. Он выжил — да еще как.
Финбарр набирался уму@разуму в шайке таких же, как он,
мальчишек. Ставить силки, тащить все, что плохо лежит, пус@
кать в ход кулаки — не из хлюпиков, молчаливый, он был круп@
ным для своей семьи, сильным, как грузчик, и вскоре уже сам
задирал кого хочешь. Ему не было и шести, а он уже рыскал по@
всюду с ватагой сугаанской детворы. Отродье, сплевывали при
встрече с ними. Но отродья все прибывало: чем больше их
мерло, тем больше их шастало. Откуда только они брались.
Столько детей. Повсюду. Они появлялись по двое, по трое,
кучками. Вдруг раздвигали кусты и вырастали на вершине от@
коса, у дороги. Глазели на упряжки, молча рассматривали пас@
сажиров, таращились на шелковые шляпки, кожаные ботин@
ки. По правде говоря, они наводили страх, эти дети
подлесков, — коротко стриженные, в корках запекшейся кро@
ви, совсем еще ребятишки — надо думать. Дамы из Кинсейла,
Корка и Квинстауна очень на это сетовали. Не детские у них
взгляды, шептали они, усаживаясь вечером за стол. Они вздра@
гивали, озабоченно морщили лоб, но затем гнали прочь мыс@
ли о сугаанских детях — суп дымился, скатерть похрустывала.
У Финбарра было два брата, Фленн и Шон, старшие Пири.
Что эти двое хотят уехать, знали все. Поговаривали, в Квинс@
тауне есть работа. Там останавливались огромные атланти@
ческие пароходы, державшие путь в Нью@Йорк, к причалам
Эллис@Айленда, где с грохотом разверзались трюмы и тыся@
чами сходили на берег уроженцы Ирландии.
И вот однажды Финбарр увидел, как братья топчутся перед
оградой, о чем@то вполголоса переговариваясь. Он не спускал
с них глаз, а они какой@то новой походкой вдруг зашагали че@
рез двор и в последний раз толкнули дверь дома Пири. Даль@
нейшее было ему известно. Он знал, что там, в полумраке,
Шон и Фленн торопливо прощаются с матерью, склоняются
над ее восковым лбом, над смутно белеющей ночной сороч@
кой, вдыхая тот кисловатый душок, какой всегда исходит от
лежачих больных, и тотчас отходят, чтобы обнять разинувше@
го рот отца. Еще издалека он заметил, что братья вышли и на@

правляются в его сторону, вот они уже бегло машут ему рукой
и, не оглядываясь, устремляются по дороге на Квинстаун. И та@
кую решимость выражали их спины, что Финбарр, не отрыва@
ясь, глядел им вслед, пока братья, два темных пятна, не скры@
лись за поворотом. Вот осталась позади лесная развилка, и
они со всей дури швыряют в небо картузы. Хоть зажмурься —
он так и видит, как старшие Пири чуть не кубарем скатывают@
ся с косогора и на радостях подвывают, как дикари. А малыш —
ему нет и десяти — остается сидеть на ограде. Он недотепа,
дерьмо на палочке, мелочь сопливая. Сугаанские мальчишки
освистят его как пить дать. Эй, Финн, куда это ты подевал сво@
их братьев? Ноги в руки, а тебя позабыли? Олух же ты, Финн!
Он поворачивает голову и долго смотрит на дом. Пропади он
пропадом. Он тоже охотно дал бы отсюда деру. А тут еще и
отец подошел. Штаны на нем полощутся, как пустые, веки гно@
ятся. Что ж, Финбарр, теперь ты последний из Пири, говорит
он, сузив глаза и поглаживая подбородок.

[201]
ИЛ 8/2014

Завтра Финбарру исполняется шестнадцать. Он единствен@
ный сын Пири, старший из детей на деревне. Он один, как ка@
мень. По Сугаану шагает он теперь размашисто, попутно раз@
давая мелкоте плюхи, чтоб не вертелась под ногами. Лапищи
у него здоровенные, как вальки, пальцы на сгибах красные,
вокруг ногтей заусенцы, которые он без конца скусывает. Гру@
да мышц, которая прет напролом, непробиваемое, как глухая
стена, тулово, мощная, плотная шея выставлена вперед — нет
ли чем поживиться, — зыркают исподлобья голубые глаза, на
лбу ссадины. Прекрати, кричат ему, остановись, но его ничто
не остановит. На его счет пожимают плечами. Выродок, гово@
рят про него, дуболом, бездарь. На него посматривают с недо@
верием. И не зря. Ведь в его походке нет той унылой покорно@
сти, которая на юге Ирландии спутывает всем ноги со времен
Великого голода. Его точно распирает взявшаяся откуда@то
извне природная сила, густой живительный сок, кровь пузы@
рится, как взбитая венчиком, то ли кураж в нем говорит — а
нищета непролазная, мать плюет кровью в истертых до дыр
простынях, отец роет ямы на кладбище при католической
церкви в Белгули, от старших Пири ни слуху ни духу, хоть бы
весточку передали с земляком, ирландцев@то в Нью@Йорке бог
знает сколько, а Финбарр все же смеется, пьет, пускает в ход
кулаки, — то ли злость.
Прошлым вечером, досыта накачавшись пивом, парень, как
был в одежде, растянулся на кровати. Дело шло к полуночи.

Майлис де Керангаль. Ни цветов, ни венков

***

[202]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Он подсунул под голову руку, устроился на ней повольготнее,
облизнул разбухшим языком губы. По телу разливалась при@
ятная тяжесть, ему было тепло, ему было хорошо. Сон все не
шел. Глаза понемногу привыкли к темноте и уже различали
гуляющие по стенам тени. Он принялся считать, сколько кру@
жек выдул за вечер. Но ворочаться меньше не стал. Все эта
девка — честная давалка из Белгули, труженица кожевенного
завода, с которой гуляли, как заступали на вахту, мысль о ее
налитых грудях с буравчиками сосков, теплых ляжках и мяси@
стых бедрах с мыском блестящих черных волос мешала ему
улечься поудобнее. Какой уж там сон. Он скорчил гримасу.
Мутное бесчувствие, накатывавшее мягкими волнами, вдруг
отхлынуло, и в голове наступила небывалая ясность. Фин@
барр подумал о своей жизни. Она была — вот она, дикая ко@
былка, которую тихонечко подвели к нему за недоуздок, он
мог бы погладить ее рукой. Может, и верно, что он дубо@
лом, — так смутно, загадочно, путано казалось ему то, что тво@
рилось у него внутри, — и все же, к своему удивлению, он был
способен об этом задуматься. Финбарр впервые осознал
свою отдельность от мира, и этот мир завертелся перед ним
сияющим шаром, приятно горяча лоб. Финн откинул одеяло,
откинул мысли о пиве, о куреве, о том, не наведаться ли ему
в паб, раз уж не спится, а то и подкараулить какую кралю за
фабрикой, откинул мысли о девках из Белгули. Отбросил все
это, и перед ним осталось голое будущее, уходящее за гори@
зонт. Завтра тебе стукнет шестнадцать, пора уезжать. Теперь
твой черед. Весь Сугаан это знает. Но кому@кому, а Финбарру,
полагали они, хватит и Сугаана, а Сугаан — это ноль, дырка
от бублика. Парень ворочался, не мог уснуть.
***

Когда “Лузитания” показалась у берегов Кинсейла, Финбарр
шагал поверху в прибрежных скалах. Он решил, что прове@
дет этот день в одиночестве, прошвырнется к морю, а чтобы
не так далеко идти, срежет через лес. На него это было непо@
хоже: Финбарр по целым неделям торчал в Сугаане, в лучшем
случае выбирался в Белгули, да и то лишь в базарные дни. Он
не стал говорить, куда идет. Дурак, чудило, припечатала его
ребятня — в Сугаане сознательное одиночество было заказа@
но: он предал товарищей, выступил против них, пренебрег
тесным соседством ртов, гениталий и ног, — с гоготом, с кри@
ками за ним бежали до первого поворота, затем отстали, по@
вернули назад.
Земля под ногами была довольно упругая, шагалось легко.
Вскоре начался лес, и Финбарр стал забирать к морю. Он ва@

Вокруг зеленела равнина, а впереди лежало будничное море.
Финбарр достал из кармана жестянку: на крышке девица в си@
реневом капоре, прикрыв веки, подносит ко рту печенье.
Взял табаку для самокрутки и опустился на траву. Он все не
мог прийти в себя, — один здесь, у моря, курит, решает поста@
вить крест на Сугаане — примерно в это самое время борт
“Лузитании” пробила торпеда, Финбарр даже не оторвался
от жестянки, зажатой между колен, звук был слишком сла@
бый, рвануло глухо — точно где@то хлопнула дверь, скажут по@
том те, кто выжил, — да и мысли у него были заняты другим:
он все твердил про себя, что довольно, пора ему делать ноги,
все в таком духе, слова вертелись у него в голове, не находя
выхода, а девица в сиреневом капоре на крышке жестянки
все никак не могла надкусить печенье, и он корябал ей но@
жичком руки и думал о братьях, о Шоне и Фленне, — в пер@
вую ночь они тряслись от страха в какой@то конюшне в пред@
местье Квинстауна, чтобы на рассвете явиться в портовые
доки; но в порту на них никто не смотрит, с ними не загова@
ривают; они топчутся, вытянув шеи, зажав картузы в зало@
женных за спину руках; приходят парни из синдиката и паль@
цем указывают на сегодняшних счастливцев, всего@то
несколько минут, после чего оставшиеся не у дел расходятся
или двигают в паб; и так день за днем, неделями, с папиросой
в зубах, заломив козырьки, Шон и Фленн снова и снова при@
страиваются в очередь, и вот однажды — это должно случить@
ся — их назначают, их выбирают; завтра тоже, и на следую@
щий день; и вот они уже грузчики в Квинстауне и живут, как
собаки, чтобы скопить деньжат на билет третьего класса, а
значит, на Северную Атлантику и Эльдорадо; продолжение

[203]
ИЛ 8/2014

Майлис де Керангаль. Ни цветов, ни венков

лил напролом: сметал все, что вставало у него на пути, оттал@
кивал мокрые папоротники, свисающие на тропинку, топтал
ежевичные петли, перешагивал через сломанные кусты. Где@
то неподалеку у него были расставлены силки, — он без труда
ориентировался в подлеске, припоминал расположение де@
ревьев, следы от вырезанного мха, форму камней, узнавал зем@
лю, полого бегущую под уклон, — но силки он сейчас прове@
рять не станет. Некогда. Он шел так уверенно, будто знал, что
именно должен сделать, будто наметил уже план действий. Ко@
гда он вышел из леса, вокруг просветлело, в воздухе сияла
мельчайшая водяная пыль, небо стояло высокое. Его точно об@
тянули голубым муслином, таким легким и невесомым, что не@
долго поверить и в покров Богородицы, распростертый над
миром чудотворный покров, в который парень по вечерам по@
рой направлял струю — захлебнитесь, спасители.

[204]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

всем известно — ну а мне, думал он, придется уезжать одному.
Его грубые башмаки продавили в земле под травой жирные
вмятины. Наконец он откинулся назад. Над ним простира@
лось пустынное, до тоски ясное небо, хоть бы чертова птица
взбаламутила его, что ли. Голое, как коленка. Сугаан. Могила
отпрысков Пири. Мышиная нора. Дыра захолустная. В сущ@
ности, он терпеть не мог этот табак, отдающий затхлой соло@
мой, — курево бедных.
Вдруг над утесом, едва не чиркая по нему крылом, замета@
лись с полоумными криками чайки, и Финбарр рывком сел.
Перед глазами поплыла черная пелена — резко поднялся, от
выкуренной лежа папиросы закружилась голова, — а когда
она спала, вдалеке показался дымок и поплыл в безнадежно
синевшее небо, где только что маячило жалкое будущее суга@
анского недоросля. Птицы рассеялись, хлопая крыльями. На
юге над четырехтрубным лайнером ширилось бледное об@
лачко. Финбарр узнал “Лузитанию”, ее отплытие из Нью@
Йорка наделало шуму, и судно уже примелькалось в заголов@
ках газет — их в баре всегда валялось две@три штуки. Паренек
поднялся, уронив на траву девчонку в сиреневом капоре, с
глупо раскрытыми губками и исчирканными руками. Подо@
шел к обрыву и, сунув руки в карманы, посмотрел вдаль. Тру@
бы лайнера накренились назад, а вокруг, по@видимому, плава@
ли черные обломки — кажется, на борту все застыли, а на
самом деле все мечутся с перекошенными лицами, отчаянно
жестикулируют, и всё заглушают крики ужаса. Было установ@
лено, что “Лузитания” затонула за двадцать минут.
И тут Финн вспомнил, что в излучине реки, там, где лес стано@
вится похож на мангровые заросли, стоит лодка. Он знал, что
найдутся и другие охотники, и заспешил вверх по косогору.
Пригревало солнце, и Финбарр щурился от белого как мел
света, заливающего луга, низкие каменные ограды, редкие до@
ма, теряющиеся в густой зелени. А ведь лодка, вдруг пришло
ему в голову, всю зиму простояла в соленой речной воде, она
небось прогнила, ее облюбовали сорняки, крепко опутали
черные лианы. А на дно наверняка нападала листва и слежа@
лась в золотисто@коричневый перегной, пухлый и плотный,
как перина архиепископа. Ее не сразу и сдвинешь с места. Он
нащупал в кармане ножичек и припустил дальше. Вот и опуш@
ка; чуть погодя Финбарр уже бежал по лесу, по знакомой ши@
рокой тропе. Где@то неподалеку должна была находиться хи@
жина бондаря. Он ни разу еще не подбирался так близко, но
хозяина хижины — вернее, юркую его спину — мельком видел,
когда наведывался в эти края. Конечно, бондарь ни разу не

[205]
ИЛ 8/2014

Майлис де Керангаль. Ни цветов, ни венков

тронул его силков, но этот молчаливый сговор, этот неглас@
ный раздел лесных угодий не столько обнадеживал, сколько
возбуждал любопытство. Бондарь стоял к нему спиной и во@
зился с чем@то похожим на верши. Столом ему служил постав@
ленный на попа чурбан. Лодку ищешь? Финн встал как вкопан@
ный и в тон ему уверенно, четко ответил — это Финн@то, в
принципе не способный выражаться по@человечески, он веч@
но цедил сквозь зубы, а нет, так орал, — да, лодку. Бондарь
продолжал заниматься своим делом, но чем именно, Финбар@
ру было не видно. Эхом отдавался металлический лязг. Нако@
нец бондарь выпрямился и повернулся к нему. Финбарр знал,
что он стар, и представить себе не мог, что тот окажется та@
ким рослым и кряжистым, его поразила квадратная голова,
ловко посаженная между плечами, седая грива до пояса, пора@
зила исходившая от старика степенная мощь. Кожа у него бы@
ла плотная, бледная, как у людей, всю жизнь проживших под
пологом леса, а губы до того иссохшие, что в уголках образо@
вались серые корочки. Веки над линялыми глазами состояли
сплошь из сборок и складок, точно там росли листья, исчер@
ченные прожилками. Ни слова не говоря, старик зашагал в
лес, и его крепкая фигура, еще довольно проворная, замелька@
ла между деревьями. Наконец он остановился и подозвал
Финбарра к себе, а когда парень подошел, оказавшись ему по
плечо, старик махнул в сторону просеки, чуть заметно свет@
леющей в глубине, и тотчас пропал, скрылся в зарослях.
Финбарр углубился в чащу. Он порядком струхнул и ста@
рался теперь сосредоточиться на дороге. Тропинка была та@
кая узкая, что папоротники сплетались на высоте человече@
ского роста. Вечереющий лес наполнялся кваканьем,
зловещими кликами ночных птиц, шепотливой возней в кус@
тах. Финбарр то и дело вздрагивал, раздвигая перед собой ли@
стья. Вскоре под ногами зачавкало, к подошвам начала лип@
нуть грязь. Папоротники расступились и вокруг показались
лужи, чернеющие по мере того, как догорал день, они расте@
кались все шире и шире, пока не сливались в целые болотца,
извилистые и топкие. Паренек выломал себе палку и поми@
нутно останавливался, нащупывая дорогу. Он боялся упасть в
эту зловонную жижу, в которой толклось полудохлое кома@
рье и кишели черви, — засосет с головой, и песенка спета.
Тропинка исчезла, лес сделался реже. Река была близко. В
лицо ему пахнуло свежестью. Вскоре в просветах между ветвя@
ми замелькала вода, тихо колеблемая течением. На берегу
вверх килем лежала лодка. Чистая, выскобленная, сухая — но
Финбарр не стал ломать голову над этими чудесами, так ново
все было в нем со вчерашней ночи, так дико казалось, что в

[206]
ИЛ 8/2014

день своего шестнадцатилетия он бродит тут по лесу в темно@
те, пока дружки из Сугаана и Белгули ищут его, чтобы пойти
опрокинуть пинту@другую, они устроили, чтобы именинник
мог навестить ту шлюшку с завода, — рывком он перевернул
лодку и обнаружил под ней два весла и пару уключин, конеч@
но же, смазанных, их вкрутить, и готово. Он побросал все в
лодку и потащил ее к воде. И только тут его кольнуло сомне@
ние. Он никогда еще не спускался на воду на ночь глядя, он не
умеет плавать. Река неторопливо струилась вдоль берегов. Уж
не спятил ли я, подумал Финн и улыбнулся. Вчерашнее возбу@
ждение не давало ему покоя, обдавало жаром, и от этого пута@
лись мысли и чесались руки. Финбарр Пири запрыгнул в лод@
ку, оттолкнулся от берега и, раздвигая веслами ветви и
колючие плети, медленно выплыл из мангровых зарослей.

Литературный гид: Столетие Великой войны

***

Когда, мокрый до нитки, Финбарр наконец@то вышел на при@
стань, дома все стояли настежь, повсюду горели наддверные
фонари, люди высыпали на улицу и сбились в группки. Нико@
гда еще по корявым улочкам Квинстауна в столь поздний час
не мчалось столько лошадей, волоча кэбы, коляски, скрипу@
чие колымаги. Новость о том, что “Лузитанию” протаранила
торпеда, разнеслась, как по дорожке из пороха. К месту кру@
шения немедленно выслали крейсер “Юнона”, буксирные су@
да “Стормкок” и “Вэрриор”, были задействованы все трауле@
ры, стоявшие в порту на причале. Горечь отступила перед
возбуждением. Весь Квинстаун слился в едином порыве, все
рвались в бой. Реквизировали все комнаты в гостиницах, кры@
тый рынок, давно уж не действующий, превратили в мертвец@
кую. Все кричали, командовали, распоряжались. С чувством
поддерживали за плечи немногих выживших, мгновенно сде@
лавшихся героями. Растирали их сухими полотенцами. Пои@
ли грогом с горячим вином. Расспрашивали. Молчали. Расска@
зывали все заново. Кляли Германию и торпедные подлодки.
Финбарр вошел в первый же паб и стал проталкиваться
между чужими спинами. Теснота была страшная, посетители
крепко пахли взопревшим исподним и во весь голос толкова@
ли о числе жертв и репатриации выживших. Среди них выде@
лялся один молоденький, в узком полосатом пиджаке, на поя@
се у него сверкала пряжка в виде подковы. Он представился:
репортер, прибыл освещать кораблекрушение. И обронил,
как бы в воздух, что в Квинстаун направляется представитель
Кунарда, — с пакостной дрожью в голосе, событье@то из ряда
вон. Другие качали головами. О мертвяках пусть подумают,
заметил, побалтывая кувшином, малый за стойкой, с угрева@

Вслед за всеми Финбарр вышел на узкую уличку. Ночь была
яркая, небо чернильно@синее, в вышине дрожали звезды. Мо@
лодчики с репортером во главе устремились в порт, гомоня
так, что чертям тошно. Вдруг — и не слышно было даже семе@
нящих шажков за спиной — Финбарра обогнала девица из ба@
ра. Шляпка на ней подпрыгивала, чемодан колотил по ногам,
она неуклюже спотыкалась на мостовой — неловкая, жалкая,
видать, одурела от горя. Чуть погодя раздался ее голос: она
просила тех впереди ей помочь. Голос дрожит, девчонка яв@
но кого@то ищет. Мужчину, своего мужчину, ясное дело, бед@
няжка, у нее есть деньги, она заплатит. Нужно просто вер@
нуться туда. Где затонул лайнер. Луна полная, в море светло
как днем. Он был на борту “Лузитании”. Молодчики молча
переглянулись. Сунули руки в карманы, скребут носком зем@
лю. Та еще компания — юнец в поясе, с жадно отвисшей гу@
бой, шкодливый пацан в кепке, стоит, лыбится, толстяк@за@
булдыга с короткими ручками — разглядывают ее, гнусно
подталкивают друг друга локтем: совсем рехнулась девица, да
ни за какие тыщи. Придется подождать до завтра, мисс. Ни@
чего не поделаешь. У репортера ходит туда@сюда кадык, глаза
обшаривают ей грудь, оценивают всю ее чудную фигурку. То@
щая, да и жалкая. Подкова на поясе поблескивает в темноте.
Повремените до завтра, мисс. Они с гоготом ушли. И тогда

[207]
ИЛ 8/2014

Майлис де Керангаль. Ни цветов, ни венков

той физиономией, гнилыми зубами и налитыми кровью гла@
зами, сколько их теперь плавает между мысом Кинсейла и
Коркским заливом, поди всех разыщи. Финбарр прислушал@
ся, глядя в пол, публика в пабе взбудораженно переминалась.
Что ж, он готов, хорошо, что додумался спрятать лодку за
пирсом; вот он и повзрослел, дождутся его теперь в Сугаане,
как же. Попыхивая желтым дымом, он краем зрения заметил
чемодан и две ножки в ботинках, безучастно поставленные
на перекладину стула. Он поднял глаза: боком к нему, неесте@
ственно прямо держа спину, сидела девица в сером пальто и
сиреневой шляпке. Перед ней стояла полная до краев круж@
ка. Явно заблудшая, а в пабы, видно, не ходит и пиво не жалу@
ет. И приехала ради кого@то с “Лузитании”, это тоже как пить
дать. Совсем ошалела в этом бедламе. Ее толкали, она вяло
отодвигалась и снова занимала прежнее положение, задева@
ли шляпку — равнодушно оправляла ее и роняла руку. Никому
не было до нее дела. Финбарр уже не раз наклонялся над
стойкой, чтобы разглядеть ее мордашку, но отсюда было вид@
но только пряди волос, падающие на чересчур бледные вис@
ки. Одно пиво, второе, третье, Финбарр пил, глотки вокруг
разорялись, а девица и не думала поворачивать головы.

[208]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

девчонка повернулась к Финбарру. Уж такая, наверно, обра@
зина, думал он, раз те парни ее даже не поприжали, и то прав@
да, тревога часто отталкивает, — что аж сердце захолонуло,
когда увидел ее лицо.
Подошла к нему так близко — еще немного, и двинула бы
ему своим чемоданчиком, не отступи он назад, схватила за ру@
ку — а она сильная, удивился он, такая тонкая, костлявая лапка,
ручонка, он даже плечо потер, больно, — ты, да, ты, помоги
мне. Жутковатое белое лицо сердечком — ну и черепушка, это
же надо, умора, острый подбородок, бледная, как молоко, вы@
литая сова@сипуха — смоляные глаза блестят, волосы растрепа@
ны. Еще чистенькая, хотя платье уже не первой свежести, вид@
но, с дороги — как станет известно, Теодора Доун выехала из
Корка с чемоданчиком из папье@маше, который держала на ко@
ленях, чтобы никого не обеспокоить, и весь путь, прильнув
лбом к оконному стеклу, беззвучно шевелила губами, другие
пассажиры думали, что она молится. В шляпке, без перчаток,
ломает пальцы. У меня есть лодка, сказал Финбарр. Они двину@
лись к насыпи. Она шла, вся подавшись вперед, опережая его
на полшага, а он рассматривал ее шею, спутавшиеся пряди,
бьющиеся жилки, грошовые серьги в ушах, дрожащий выступ
подбородка. Не то чтобы она была хороша собой — она была
жуткая, даже страх пробирал, — но девиц, как она, он прежде
не видел. Мещаночка из городских, нервная, пожалуй, швея.
Ленты, сборчатый корсаж, пристяжные воротнички. Они вы@
шли на пирс. По огромным лужам бежала волнистая рябь, но
девчонка и бровью не повела, ступив в воду. Финбарр первым
оказался по другую сторону дамбы, где в темноте громозди@
лись обломки скал. Ни отблеска портовых огней не лежало на
этих сырых, обомшелых уступах, там и сям щетинившихся ост@
рыми гребнями, — он чувствовал их под ногами. Шаги за спи@
ной стихли. Он обернулся: присев на корточки на краю пирса,
она клацнула замками, открыла чемоданчик, достала фонарь,
хлопнула крышкой — каждое движение еще резче очерчивало
угловатый силуэт — и разом выпрямилась, высокая, черная
тень в свете фонаря, широкий подол открывал костлявые ло@
дыжки. Она посветила ему в лицо и залилась смехом, когда он
прикрылся рукой. Смех звонкий, язвительный, девчонка дура@
чится. Подсоби@ка мне. Финбарр подошел и подал ей руку —
впервые в жизни он помогает девчонке, — но она вдруг повали@
лась на него всем телом — легкая, как пушинка, пахнет стир@
кой, — он обомлел, но подхватил ее. Она все смеялась, и резцы
ее вспыхивали, как светлячки в кладбищенском чертополохе.
Она знала, что ему страшно. Страшно тебе? Финбарр не отве@
тил — да и что тут ответишь, его колотило от страха и в то же

Они удалялись от берега. Море было тихое, лодку не качало,
и Финбарр ритмично работал веслами. Он неотрывно смот@
рел на воду, точно прикидывая, где оттолкнуться в следую@
щий раз. Только размеренность движений да плеск весел,
ухающих в воду, убеждали его, что все это наяву, и он цеплял@
ся за весла что есть мочи, стараясь грести в такт биению
сердца. Он знал, что неспособен обдумать происходящее, —
едва ли он сознавал, что там, на выходе из пивной, почувст@
вовал в девчонке решимость, не уступающую его собствен@
ной, едва ли видел в ней путь к спасению, но хоть лодка и уно@
сила его все дальше от берега по водам, поглотившим
огромный корабль, он чувствовал, что силы в нем медленно
прибывают: чем темнее становилось вокруг, тем больше он
расправлял плечи. Иногда он воровато взглядывал на нее —
манил свет: светлое пальто, светлая шляпка, светлая кожа, —
и видел перед собой все, что было ему незнакомо, смутный
континент, другой мир, сияющий шар, который — только
протяни руку — крутился перед ним накануне, и вот все это
собралось в лодке: посреди моря, глухой ночью — девчонка,
спокойная, в шляпке, руки раскинуты, грудь выставлена впе@
ред, спина прямая — и куда девалась давешняя бедняжка.
Первый утопленник ткнулся им в борт через несколько часов,
Финбарр как раз сворачивал для девчонки папиросу, зажав
весла под мышками и не решаясь глянуть даже ей на руки, ле@
жащие на коленях, — девчонка вдруг ни с того ни с сего объя@
вила, покурить бы, у тебя не найдется? И Финбарр кивнул, хо@
тя меньше всего ему хотелось сбиваться с ритма и остаться с
ней с глазу на глаз в пугающей тишине. Удар тела отвлек их, и

[209]
ИЛ 8/2014

Майлис де Керангаль. Ни цветов, ни венков

время властно тянуло вперед, — и в свете фонаря зашагал к
своей посудине. В этом месте море намыло посреди скал пло@
ский, чуть не вровень с водой, бережок и теперь перебирало
мелкую гальку. Финбарр стал толкать лодку: заскрежетало, по@
сыпалось, девчонка шла следом. Ухватившись за борт, она все
глубже входила в ледяную воду, лишь повыше выбирала мок@
рый подол — он мельком глянул: ляжки белые, тощие, под чул@
ками остро выпирают коленки, — наконец влезла в лодку, за@
бросив сперва чемодан и фонарь. Сели друг против друга,
Финбарр — на весла, спиной к берегу. Когда мол, наконец, ос@
тался позади, тьму снова прорезали лучи городских огней, и
страшное лицо девчонки осветилось. Она раскинула руки и
держалась теперь за края лодки, как распятая, — из@под шляп@
ки лезут@топорщатся пряди, пальто застегнуто под горло, ноги
под набрякшей юбкой дрожат.

[210]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Финбарр встрепенулся. Они вскочили, на борту поднялась
возня, лодку качнуло, когда оба свесились посмотреть. Пока@
залась голова, поддерживаемая на плаву спасжилетом, неясно
белеющим в темной воде. Без лишних слов девчонка потяну@
лась за фонарем — опять заходила ходуном лодка, оба вскрик@
нули, Финбарр перешел на другой борт, — и посветила на уто@
пленника, лицо посинело, кожа туго обтягивала кости, точно
разом съежилась, — это был мужчина лет пятидесяти, в редин@
готе, при галстуке, потом обнаружится, что звали его Эдвард
Б. Бехинсейл и что из Нью@Йорка ему пришлось уехать из@за
какой@то земельной аферы, обогатившей его, но сделавшей
персоной нон@грата, — нет, не он, тускло сказала девчонка, тя@
жело опустилась на сиденье и принялась нашаривать на дне
лодки желтую папироску, которую скрутил ей паренек. Чего
делаем@то, спросил Финбарр, берем? Девчонка покачала голо@
вой. Только лишняя тяжесть, надо еще поискать, я заплачу, у
меня есть деньги. Финбарр замялся. Спокойный голос плохо
вязался с одержимостью во взгляде, и в эту минуту он не пору@
чился бы, что она не чокнутая. Он насторожился — эта смут@
ная, сумбурная ночь так внезапно сгустилась, а он айда в нее
без оглядки, точно шкуру спасает, — и ответил, как сдачи дал.
Тут я гребу, мы берем его и отвозим на берег. Он говорил спо@
койно, ей в тон. Ишь, отрезал, изумилась девчонка, — еще па@
цан совсем, она думала, будет делать, что скажут.
Он отшвырнул весла и перегнулся за борт, чтобы ухва@
тить тело. Держи меня, рявкнул он девчонке, держи меня за
пояс. Она подползла к нему на коленях и уцепилась за талию.
Он запустил руки по локоть в воду и продел их под мышками
утопленника. Попытался было втащить его, тело показалось
по пояс, но мужчина был слишком тяжелый, а девчонка поза@
ди слишком легонькая, чтобы служить противовесом. Он по@
чувствовал, что его тянет в море, вот лицо уже почти косну@
лось воды, голова поравнялась с головой покойника. Волны
бились о борт, но сейчас от них было мало проку. Он пыхтел,
в горле пересохло, девчонка держала его — и он снова пора@
зился ее силе. Выпустив труп — театральное “плюх!” и мгно@
венная вялость, сопутствующая неудаче, — он тут же полетел
назад в лодку, угодил затылком в девичий живот — ее тоже от@
бросило на дно, — ощутил лобковую кость, камнем просту@
пающую сквозь юбки и габардиновое пальтишко, и остался
лежать, глядя в небо, в аккурат под луной, золотой, огромной
и такой близкой, что глаз различал на ней тени рельефа, го@
ры, озера, пустыни.
Мертвец снова поплыл. Лови его, крикнула девчонка. Она
свесилась за борт и начала подгребать рукой. Когда до утоп@

[211]
ИЛ 8/2014

Майлис де Керангаль. Ни цветов, ни венков

ленника оставалось совсем немного, она встала в рост и при@
казала мальчишке обойти его, чтобы они могли втащить те@
ло сзади. Затем сорвала шляпку, расстегнула пальто, распус@
тила на юбке шнуровку — белая блузка еще не успела
запачкаться, белела напруженная шея, гладкое горло, грудь в
вырезе, белела полоска кожи над чулками — и, как была, в бо@
тинках, ринулась за борт. В черных водах вскипела пенная
яма, яростно взметнулись и обрушились брызги. Финбарр да@
же не вскрикнул. Послушно ухватив весла, он на полном ходу
обошел мертвеца и развернул лодку так, чтобы тот оказался
головой к корме. Девчонка с воем вынырнула из воды, под@
плыла к утопленнику и в три гребка подтащила его к лодке.
Она толкала, Финбарр тянул, и вскоре мертвец скатился в
лодку. Ну что, завопила она, поймали как миленького! Ее го@
ловка, показавшаяся в лужице лунного света, там и сям разли@
того по морю, прелестна — кожа сияет перламутром, глаза
зеркально отблескивают, мокрые, заглаженные назад воло@
сы облепили голову, подчеркивая чудное строение черепа,
настоящая ночная птица, залюбуешься. Финбарр глаз с нее
не сводил. По лицу, как дождь по стеклу, сбегали мелкие ка@
пельки, висли бусинами на ресницах, бровях, на кончике но@
са, над верхней губой. Она вдруг прыснула, и ее смех оросил
разлитую за бортом ночь. Финбарр в жизни не видел ничего
живее этой головки. Ты доволен? Поймали@таки! Он протя@
нул ей руки, чтобы помочь взобраться. Такая невеличка — он
поднял ее одним махом, поставил на сиденье и тотчас подал
ей изрядно подмокшее пальтишко. Девчонка хватала ртом
воздух и отплевывалась, ее колотил озноб, отвернись, ско@
мандовала она, и парень повернулся к черному берегу, где
дрожали чахлые огоньки Квинстауна. За спиной слышалось
тяжелое дыхание, он знал, что она раздевается — с трудом,
долго выпрастываясь из липкой одежды, то и дело задевая
труп, бесцеремонно брошенный лицом вниз. Голая по пояс,
она достала из забрызганного чемодана сухую кофточку, на@
тянула ее через голову, надела пальто и принялась выколачи@
вать из ботинок воду, энергично постукивая ими о борт. Фин@
барр вглядывался в темнеющий вдали остров, в свою
прежнюю жизнь, притаившуюся где@то там, и ему казалось,
что он ничего не видит, что перед ним лежит незнакомая, чу@
жая земля. Он уехал далеко@далеко. Все, поворачивайся. Дев@
чонка уже сидела на своем месте и глаза ее, точно индикато@
ры кругового обзора, неутомимо обследовали морскую гладь.
На лице и на шее проступили багровые пятна, похожие на
кровоподтеки, а губы стали темные, точно нарисованные се@
пией, на манер актрисы немого кино. И напрасно она вся

[212]
ИЛ 8/2014

сжалась в тени — маленький сыч, подстерегающий добычу, —
он чувствовал ее силу.
Я замерзла, сказала она, когда море побледнело и стал ви@
ден тянущийся за кормой след — чуть заметная, тающая пена,
до того медленно они плыли, — и Финбарр ответил, возвра@
щаемся. Других утопленников им не встретилось, они здоро@
во окоченели, но еще больше устали. Мертвец лежал между
ними, на боку. Чтобы не катался, его подоткнули мокрыми
тряпками. Продолжим завтра? Она выглядела измученной,
но решимости в голосе это не убавило. Финбарр развязал
свой шарф и протянул ей вместо ответа, буркнул, лучше ук@
ройся. И до самых скал, окопавшихся за пирсом Квинстауна,
он не отрывал от нее глаз — в зеленом свете занимающегося
дня девчонка один в один походила на то, что он представлял
себе, говоря прости@прощай Сугаану.
***

Литературный гид: Столетие Великой войны

Уже днем, шагая по главной улице Квинстауна, он не мог
взять в толк, с чего это жители толпятся у стен и глазеют на
голые камни. Подойти взглянуть да послушать, о чем судачат.
Парень он был рослый, но затылки и шляпы загораживали
ему то, на что все смотрели, и пришлось ему поработать лок@
тями, чтобы пробиться поближе. Разобрал, чего пишут, — он
умел читать@то, слово, затем еще одно, но всегда опасался,
что не поймет, о чем говорится в словах.
Представитель Кунарда прибыл утром, к вящей радости ме@
стных властей. Дело такой важности. Событие международ@
ного масштаба — о торпедировании “Лузитании” трубили все
до одной европейские и американские газеты, весь мир уст@
ремил взгляды на Квинстаун, место бедствия, гавань страда@
ний; они осмелились напасть на гражданское судно, вопреки
всем правилам войны. Человек Кунарда приехал из Брайто@
на. Одет он был элегантно, смотрел озабоченно и милостиво
роздал вертевшимся рядом мальчишкам по свитку белой бу@
маги. Мальцы разлетелись по городу выполнять поручение:
не были забыты самые убогие предместья, кто@то припустил
по дороге на Белгули и забежал довольно далеко. Наклеив
листовку, гонцы вставали рядом и несли караул.
Репортер в полосатом пиджаке стоял ближе всех и что@то
чиркал в блокноте. Финбарр узнал его по голосу. По гадень@
кой, еле сдерживаемой дрожи в нем. Recovery of the body, 1 ?.
Recovery of the body, 1 ?, слышь, парни, по фунту за тело! Он
обернулся — позади уже собрались любопытные — и самодо@
вольно сверкнул пряжкой@подковой. Он взялся все им рас@

[213]
ИЛ 8/2014

Майлис де Керангаль. Ни цветов, ни венков

толковать. По фунту за тело каждого найденного утопленни@
ка. Такая такса. Один фунт равняется одному телу. Одно тело
равняется одному фунту. Было бы над чем ломать голову. Вот
теперь толпа зашевелилась, загудела. Какая@то волна вско@
лыхнула куртки, кепки, сутулые плечи — женщин перед объ@
явлением не было, женщины остались дома, нужно было мо@
литься. Кое@кто уже недобро поглядывал на соседей,
оценивая их силы. Один из толпы спросил, правда ли, что па@
кетбот затонул на широте мыса Кинсейл, в десяти милях к
югу. Репортер, не глядя, кивнул и зажег папиросу.
Финбарр медленно зашагал прочь. По фунту за тело. По
фунту за тело. Он направился в порт, по той же улице, что на@
кануне, когда был с девчонкой. По фунту за тело. По фунту за
тело. Шагать вразвалочку, как подобает великовозрастному
оболтусу, который идет сам не зная куда, взгляд блуждает, ру@
ки в карманах, ноги поддают носком всякую дрянь. По фунту
за тело. По фунту за тело. Он шел вдоль причала. Вдруг обер@
нулся: уж не идут ли за ним. Не смей больше, приказал тот же
голос, не вздумай попасться, держись так, чтобы тебя не за@
метили. Он шел мимо скорбных групп, мимо тех, кто вкалы@
вал и кто просто стоял, тупо глядя на воду, мимо тех, кто уже
хлопотал возле лодок. По фунту за тело. По фунту за тело.
Они все будут искать. Небо еще светлело, безоблачное, по@ве@
сеннему резкое, подернутое белой с голубоватым отливом пе@
леной, ветер отшлифовал море до блеска — Финбарр вспом@
нил, что в такую погоду видно на три мили вокруг. По фунту
за тело. По фунту за тело. Самое время отправляться на лов@
лю. По фунту за тело. По фунту за тело. Он не знал, что ста@
лось с девчонкой, с тех пор как она подхватила свой чемодан
и фонарь и, даже не обернувшись, скрылась за дюной. Впро@
чем, если чемодан и ботинки он помнил твердо — помнил,
как она выбивала из них воду, — то лицо почти стерлось — его
будто постепенно заносило песком, в просветах зыбилось
что@то костистое и жилки, бьющиеся на тыльной стороне рук
и на шее, — а голоса он не помнил вовсе. Финбарр заторопил@
ся. Взбежал на мол по выбитым в камне ступеням и тотчас
пригнулся, боясь попасться на глаза ловкачам на пристани,
которые уже сдавали в наем все, что плавает. Присел на кор@
точки, спрыгнул с мола и живо добрался до бухты. Вот и лод@
ка. А рядом с ней и девчонка. Белокурая, бледная, с папиро@
ской. Его шарф был повязан у нее на шее. А я, представь, жду
тебя. Финбарр прошел к лодке и заглянул в нее. По фунту за
тело. По фунту за тело. Тело было на месте. Объявления ви@
дел? Она как@то странно улыбалась. Уже успела переодеться.
Девчонка как девчонка, даже смазливая, хоть и сова совой.

[214]
ИЛ 8/2014

Запахнула на груди шерстяной платок и распустила волосы —
светло@пепельные, они доходили ей до талии, Финбарр поду@
мал, а запустить бы в них руку, — а лицо выглядело спокой@
ным и отдохнувшим, кто б догадался, что она всю ночь не
смыкала глаз, разыскивая в море дружка. Интересно, куда по@
девались чемодан, фонарик и шляпка, небось приткнулась в
какой@нибудь конуре — гостиницы все забиты, куда же она по@
шла? С этого тела мне причитается пятьдесят центов, про@
должила она все с той же улыбкой. Финбарр помотал голо@
вой. Я греб всю ночь, да и лодка моя, тридцать пять. Ишь,
тридцать пять. А кто за ним в воду лез? Она посмотрела на
мертвеца и брезгливо поморщилась. Сорок. Она сунула ему
тверденькую ладошку, такую маленькую, что захоти он, раз@
давил бы ее в два счета. Они вытащили тело из лодки и спря@
тали его в скалах, забросав сверху гниющими водорослями. А
затем, ни слова не говоря, снова отправились в море.

Литературный гид: Столетие Великой войны

***

И вот всеми завладела “трупная лихорадка”. Море на широте
Квинстауна огласилось неистовым плеском весел и победны@
ми кличами. Жители побережья по первому зову снарядили
плохонький флот, и суденышки засновали туда@сюда в поис@
ках щеголеватых мертвецов с парохода Кунарда, чтобы сло@
жить их к ногам усатых плательщиков. В море выходили и
днем, и ночью. В этой изнурительной эстафете не щадили ни
женщин, ни детей: все по очереди садились в лодку и на рав@
ных выбивались из сил. В конце рейса — труп, по фунту за
штуку, а значит, горячий хлеб, пиво, а значит, мясо. Рыбакам
стало не до рыбы.
Надо было вырвать, отобрать у моря награбленное, а для
этого разделить местность на участки, превратиться в топо@
графов. Но мало кто озаботился стратегией — стратегии об@
суждали на берегу, сжав кулаки, глубоко засунутые в карма@
ны, устремив глаза к горизонту, в тепле и уюте. Самые ловкие
сделали ставку на течение и, позволив ему отнести себя к за@
паду, за мыс Кинсейл, подобрали нескольких утопленников
прямо на берегу, как по осени подбирают под деревом падан@
ки, другие решили выждать время и без устали наматывали
круги над местом крушения, ни за что не желая сдавать пози@
ций: рано или поздно мертвые всплывут со дна, их собрать —
и готово.
Это средневековое рвение было на руку тем, кто покури@
вал трубку в гостиничных комнатах, превращенных в конто@
ры, и фиолетовыми чернилами ставил новые крестики в
больших учетных тетрадях. Но вскоре, выловив очередную

[215]
ИЛ 8/2014

Майлис де Керангаль. Ни цветов, ни венков

мелкую сошку, — из пассажиров второго и третьего классов,
корабельной или домашней прислуги, рабочих@эмигрантов,
за которых, впрочем, платили все тот же фунт, — никто уже и
не думал торжествовать. Их сбрасывали на дно лодки и, на@
скоро обшарив взглядом одежду, больше на них не смотрели.
Этим нищим, алчным, мучимым жаждой соперникам каза@
лось, что Кунард нарочно уравнял ставки, дабы утаить свой
навар. Кое@кто бормотал, что компания сразу занизила сумму
вознаграждения, что она нагреет на этом руки. Не так уж они
и ошибались, как стало ясно благодаря маменьке в трауре, в
полном одиночестве проживающей в своих нью@йоркских хо@
ромах среди предметов искусства и старинных полотен. Че@
рез три дня после кораблекрушения на стенах Квинстауна за@
белело новое объявление — вынесенное людьми Кунарда как
Чаша с причастием. Recovery of the body. Тело миллиардера Ван@
дербилта оценено в тысячу фунтов. Recovery of the body. Такая
мамаша — и какая@то жалкая тысчонка! Пониже помещалось
фото наследника — черноглазого юноши с густой шевелюрой
и вкрадчивой улыбкой под тонкими усиками, шикарно не@
брежного в своем жемчужно@сером костюме и шапокляке,
позже станет известно, что этот превосходный спортсмен
ехал в Англию, дабы принять участие в престижных скачках,
устроенных Международной конной ассоциацией, — а жаль
парня, такой красавчик. Девицы, шушукаясь, подходили по@
ближе.
Финбарр с девчонкой, еле держась на ногах, стояли бок о
бок перед объявлением. Вот уже два дня и две ночи они, как
стервятники, рыскали по зеленым водам, лицом к лицу в лод@
ке. Союз заключили на второй день, когда, отталкиваясь от
берега — она приподнимала юбки, он пялился на ее коле@
ни, — Финбарр хотел помешать ей сесть в лодку, а зачем это
мне брать тебя в долю? Я умею плавать, ты нет, ответила она,
отвердив губы, и Финбарр больше уж ничего не сказал, а дев@
чонка перешагнула через борт и уселась на свое место. Неиз@
менно выполняли одни и те же обязанности, распределен@
ные по молчаливому уговору: он гребет, она прыгает в воду,
он втаскивает, она служит противовесом. Работали споро, но
методично, каждое действие подчиняя единственному посы@
лу — по фунту за тело, скупо отмеряя время, движения и сло@
ва. Возвращались в порт, расставались без звука. Крепким
сном засыпали, он — на песке, рядом с лодкой, укрывшись за
колючей порослью, она — в комнатке в доме священника,
где, с трудом притулившись на ночлег, плакали семьи погиб@
ших. Позже встречались все на тех же углах, под теми же ко@
зырьками, все на тех же местах в пабах. Немногое их теперь

отличало, этих черствых, неразговорчивых охотников за на@
градами, снова и снова выходивших на сумеречный свой про@
мысел.

[216]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Финбарр знал, что девчонка никого уже больше не ищет —
хоть и по@прежнему высматривает тело мужчины, — а в Квинс@
тауне сидит потому, что возвращаться ей некуда, а здесь эта
ловля, и она с нее кормится, ну а там, глядишь, подвернется
чего. Небось глазки@то разгорятся, когда дочитает про Ван@
дербилта. Спокойная, алчная, она ему нравилась. Он убедил@
ся, что купюры на месте, и побренчал в кармане мелочью. Не
стоит ей все@таки доверять. Девчонка схватила его за руку и
потащила в паб. Новость о щедром вознаграждении уже
обошла всех присутствующих. Они ошалело глотали пиво, за@
едая его хлебом. Каждый брал слово и в паузах ухал по стойке
кулаком. Шутка ли, тысяча фунтов. Финбарр оставил девчон@
ку за столиком и присоединился к пьющим. Репортер был тут
как тут и без продыху молотил языком, обращаясь то к хозяи@
ну заведения, то к громиле с руками@култышками. Они узнали
девчонку и окликнули ее, когда она проходила вглубь залы. Ну
что, мисс, нашла своего дружка? Девчонка только цапнула ви@
сюльку на шее, плоский овальный футлярчик с камеей на
крышке, — внутри небось фотокарточка, подумал Финбарр,
портрет этого ее ухажера, и решил при случае глянуть.
Уткнувшись носом в ладонь, до крови растертую веслами,
он рассматривал свои богатства, по фунту за каждого — за
мертвеца, найденного в первую ночь, двух женщин и мальчи@
ка@подростка в форменном платье Кунарда, — итого четыре
фунта, часть из которых по уговору причиталась девчонке, —
и не заметил, как в бар вошел и направился к нему какой@то
мужчина. Тяжелая рука легла ему на плечо, и Финбарр узнал
односельчанина. Где это тебя носит, скажи на милость, все те@
бя ищут. Финбарр пожал плечами и отвернулся к своему пиву.
Все тебя ищут, и отец тоже, гундосил тот, все поглядывая на
дверь. Финбарр распялил локти и обхватил голову руками.
Который день пошел, пора возвращаться. Человечек уже те@
ребил его за плечо, хлоп@хлоп@хлоп, Финн выдернулся, хлоп@
хлоп@хлоп, наседал тот, хлоп@хлоп@хлоп, назад, в Сугаан, хлоп@
хлоп@хлоп, отец, мать, хлоп@хлоп@хлоп — пока Финбарр со
всей силы не хрястнул его в грудь. Повалились стулья, и чело@
вечек с надсадным хрипом рухнул назад — лет полста с гаком,
бледное с впалыми щеками лицо, длинные пальцы@сосульки,
грязные отрепья, кислый запашок, когда он дышал ему в шею,
и это настырное хлоп@хлоп@хлоп, в обличье смерти он явился,
вот в чем, но, к счастью, Финбарр вовремя его раскусил.

[217]
ИЛ 8/2014

Майлис де Керангаль. Ни цветов, ни венков

Он бросился вон из паба и припустил что есть духу, тол@
кая тех, кто стоял у него на дороге, сбивая с ног копуш и зе@
вак, обгоняя лошадей. Добежал до своей бухточки и рухнул в
сырую траву за кустами. В висках стучала кровь, и тоскливо
ныло плечо, будто человечек все еще вис на нем, прижимал
его к земле. Долго он так лежал, не в силах стряхнуть с себя
тяжесть этой клешни, и в ушах отдавалось гундосое: назад, в
Сугаан. Перед ним замелькали образы родного пепелища —
хоровод тел, истерзанных нищетой, беззубые ухмылки, дева@
хи с коровьими статями, по@коровьи покладистые, вечно хво@
рые дети, — и среди них лицо матери на подушке, излучаю@
щее болезненную покорность судьбе, и походка отца,
передвигающегося враскоряку, как полураздавленный краб.
Эти двое не сумеют его удержать — коротки руки, — а все же
потрудились опутать его узами родства, и Финбарр, хоть и не
был шибко умен, их происки чувствовал и стискивал зубы.
Сквозь ветви он увидел, что на берег выходит девчонка,
вот она подошла к лодке. Она явно искала его, и Финбарр
поднялся из@за кустов и двинулся навстречу. Девчонка смери@
ла его взглядом. Взвинченная до озноба, она поеживалась:
уже влезла в мокрые ботинки и надела пальто, которое было
на ней в первый вечер, — застегнутое до горла, оно тесно об@
легало ей грудь. По бледному личику блуждала улыбка, пере@
ходя от глаз к щекам, к губам, ко лбу и снова к глазам, точно
одна за другой набегали беспорядочные волны. Финбарру
было неловко с ней рядом, он крутнулся на пятках, так, что
хрустнула галька, решил, а разведет@ка он костер — картошек
испечь, хлеба поджарить, — смотался к кустарникам нало@
мать веток, вернулся, выбрал местечко посуше и зачиркал
спичками. Девчонка следила за ним, не шевелясь, затем мед@
ленно подошла и тоже села на корточки перед костром, упе@
рев локти в колени. Финбарр опустил голову и занялся хле@
бом, время от времени переворачивая его над огнем. Пламя
кряхтя разгоралось. — Ты больше не хочешь? — спросила дев@
чонка, глядя на огненные язычки. С такой преувеличенной
нежностью в голосе, что Финбарр попятился. — Не хочешь
больше искать? — Финбарр поднял глаза, увидел перед собой
лицо, легонько колеблемое улыбкой, очерк груди под пальто.
Он промолчал, только сунул ей подкоптившуюся краюху и с
хрустом вгрызся в свою. — Тысяча фунтов, они сказали, за не@
го дадут тысячу, видел? — Она подняла с земли какую@то па@
лочку и теперь рассеянно возила ей по песку, вороша редкие
угли, она ждала, что он скажет. На нее было просто невыно@
симо смотреть: чтобы такая девчонка да вдруг оказалась на
расстоянии вытянутой руки, все в ней, — и ткань пальто, и

[218]
ИЛ 8/2014

тембр голоса, и шелковистая гривка, и кожа на щеках, на
шее, кожа на ляжках, полоску которой он видел над чул@
ком, — казалось, нарочно выдумали ему на погибель. Кровь
бросилась ему в голову, и тогда девчонка придвинулась и, об@
хватив ладонью его затылок, прижала к его рту свой, дышав@
ший горелым хлебом, но свежий и прохладный внутри. Они
покатились по песку, костер потух, в воздухе закружился пе@
пел, и вот Финбарр уже подмял ее под себя.

Литературный гид: Столетие Великой войны

***

Полдень. Они решили попытать счастья в реке. Месить воду
на широте мыса Кинсейл — пусть уж этим пробавляются сала@
ги. А они подберутся как можно ближе к скалистому берегу,
где вода мутная от песка, а лодка то и дело шоркает дном о
камни. Небо бледное, солнце блеклое за облачной пеленой,
душно. Девчонка сняла пальто и осталась в блузе, открываю@
щей длинные, как у танцовщицы, руки, которые она свесила
сейчас за борт, и ее пальцы легко скользили по воде. Фин@
барр щурился. Они уже подплывали к похожим на мангры
кустам, которыми заросло устье и один из берегов. Он греб,
как на прогулке, выгадывая на каждом попутном течении, по@
гружая то одно, то другое весло в воду, так что лодка сама по@
ворачивала то направо, то налево. Там, у костра, он поцело@
вал девчонку, помял, крепко стискивая, ее груди, он даже
помусолил бы языком соски, если бы она с силой не оттолк@
нула его голову. Когда он заголил ей колени, она раздвинула
немного ноги, чтобы его пальцам было проще найти то, что
он искал, и осталась лежать как деревяшка, разглядывая без@
участные вершины прибрежных скал и дожидаясь, пока он
закончит. Но когда ласки зашли уже довольно далеко, она
вдруг высвободилась, оттолкнула его на потухшие головешки
и вскочила на ноги, стряхивая с юбки песчинки и мелкие бле@
скучие камешки. Пора выдвигаться. Вот и все, что она сказа@
ла. Финбарр охотно отлупил бы ее, нет, вы видали, совсем
рехнулась, прибить мало, тварь, потаскушка. Но она уже спус@
кала лодку на воду и звала его.
Они оставили позади мглистый горизонт Ирландского мо@
ря и теперь плыли вдоль бесконечных береговых зарослей,
чьи корни и ветви дугообразно переплетались над водой. Вре@
мя от времени в этих древесных гротах они натыкались на по@
сторонние обломки, блестевшие лакировкой. На одном из
них читались буквы ANIA. Девчонка насторожилась. Подо@
двинулась ближе. Указала Финбарру узкий проход, но ветви
сплелись так тесно, что лодка только тыркалась в них носом,
и ничего нельзя было разглядеть. Тогда она быстрыми и точ@

[219]
ИЛ 8/2014

Майлис де Керангаль. Ни цветов, ни венков

ными движениями разделась и слезла в воду — здесь было мел@
ко, по грудь — и пошла, пошла, помогая себе поднятыми вверх
руками; волосы она убрала на затылок, скрепив их какой@то
палочкой, и сосредоточенно ступала, медленно раздвигая
прелые листья и желтоватую гниль, скопившуюся на поверх@
ности, пробираясь под ветками, царапавшими ей руки, под@
ныривая под корни, и Финбарр смотрел, как проворно сколь@
зит она под водой. Уцепившись за ветки над головой, он
широко расставил ноги и толчком поясницы возвращал лодку
назад, когда ее сносило течением. Девчонка вдруг вынырну@
ла, шумно хватая ртом воздух, — казалось бы, просто ледяная
вода. Там кто@то есть. Голос у нее срывался на крик. Череда
всплесков, и она показалась выше по течению, волоча за со@
бой подобие плота. Финбарр в два счета подплыл к ней. Он?
Девчонка кивнула. На случайной доске распластался мужчи@
на, ноги ушли под воду, голова повернута набок, щека расплю@
щена. Финбарр подсунул руку ему под живот и, взявшись дру@
гой рукой за плечо, перевернул его. Явно из первого, шепнула
девчонка, отогнув полу пиджака и рассматривая подкладку.
Она осмотрела также налокотники и пояс из светлой кожи —
теперь уж точно — и притянула к себе руку покойника, на ко@
торой красовался перстень с монограммой. “В”, прочла она и
повернулась к Финбарру. Это он. Сердце у Финбарра бешено
застучало. Он склонился над мертвецом, как будто не очень
похожим на фотографию наследника. И вдруг черты лица пе@
ред ним пришли в движение. Едва заметно дрогнуло в уголке
губ, какая@то рябь пробежала по гладкому лбу. Финбарр осла@
бил хватку и уставился на девчонку. Он жив. Она положила ла@
донь ему на сердце, выждала некоторое время, приникла ухом
к животу, послушала. Он жив.
Они знали, как вести себя с мертвецами, но перед живы@
ми были беспомощны. Девчонка залезла в лодку и стуча зуба@
ми одевалась, не попадая в рукава, Финбарр тем временем
нервно грыз заусенцы. На воде и в лесу вдруг сделалась тиши@
на, будто стало нечем дышать, паническая тишина, только
кровь колотилась в висках и яростно работали легкие. Мир
вокруг набрал воздуху и затаился. Они долго молчали, едва
моргая, друг против друга в беззвучном электрическом свете,
где вилась мошкара и порхали стрекозы. Им нужно было по@
дать голос, им нужно было встрепенуться. Жест за жестом
ощутить знакомую тесноту этой посудины, где они столько
времени орудовали бок о бок, стряхнуть понемногу оцепене@
ние, чтобы выбраться из зарослей, выбраться из этого мра@
ка, уехать из Сугаана. Вот почему, будто бы ради баснослов@
ного вознаграждения, они, не сговариваясь, его порешили.

[220]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Порешили без лишнего шума и не без некоторой деликатно@
сти — спихнули в реку и подержали ему голову под водой —
тут уж Финбарр один — крепко ухватив его за волосы. Потом
снова втащили его на плотик и накрыли ладонями ледяной
нос и приоткрывшийся рот — девчонка помогала, но Фин@
барр чувствовал, как у него самого сокращаются мышцы, ко@
гда он давит, давит долго, равномерно. Когда все было конче@
но, они обменялись улыбками.
На обратном пути на весла впервые села девчонка. Лодка,
хоть и вновь приняла на борт третьего, казалась совсем лег@
кой. Она плыла быстро, будто воды сами несли ее, — хотя
должна была бы артачиться, течение было навстречу. С лица
девчонки, пропахшей дымом и солоноватым речным илом,
не сходила улыбка, весла едва касались воды, точно она греб@
ла понарошку. Небо висело низко, собиралась, томительно
набухала гроза. Они миновали устье реки и вошли в залив.
Вдруг все вокруг расступилось, горизонт отпрянул, и Фин@
барр изменился в лице. Он не сводил глаз с города, который
вырастал перед ними с поразительной быстротой, пока лицо
его стремительно теряло краски: кровь — дрянная местная
кровь — отлила от головы, превратив лицо в маску, застыв@
шую в ожидании, оставив лишь огромные темные круги под
глазами, а потом хлынула по венам, устремилась к рукам, и
они засучили, замолотили по воде, помогая веслам. И, точно
моря бы не хватило омыть их, грянул ливень. Морскую гладь,
насколько хватало глаз, изрешетили, раздергали в клочья
частые капли. Воды смешались, слились и поглотили друг
друга. Берег вдали скрылся из виду. Финбарр ревел от стра@
ха — он убил, и теперь их потопит грозой — и сплевывал в
лодку, а девчонка улыбалась ему, и струйки бежали у нее по
лицу. Но вот грозу понесло дальше, и снова показался порт.
Когда подошли к Квинстауну, в лице у Финбарра не было ни
кровинки. Кровь смыта. Спасен. Ты спасен, хохотнула дев@
чонка, спрыгивая в воду и подталкивая лодку к берегу.
***

Подожди@ка меня, сказала девчонка. Она толкнула дверь в
дом священника, а Финбарр присел на камень и стал скручи@
вать папироску. Дело шло к вечеру, свет редел, от земли уже
потягивало сыростью, и какая@то бродячая псина с пропле@
шинами на спине крутилась вокруг и нехотя взбрехивала.
Финбарр пощупал рубашку на животе. Деньги он разделил на
две пачки потоньше и спрятал за пазуху. Он отогнал псину и
теперь, глядя на окна, думал, что за одним из них девчонка

собирает свои манатки и распихивает между ними четыре
сотни фунтов — обливаясь потом, сами бледные, как покой@
ники, они оттащили тело в гостиницу, парень ухватил мерт@
веца под мышки, так что голова свешивалась у него между но@
гами, а девчонка взялась за щиколотки, как за ручки носилок,
и представитель Кунарда осмотрел его лицо, пиджак с нало@
котниками, дорогой пояс и перстень с затейливой закорюч@
кой, “В”, прочел он, фамильное “В” Вандербилтов, убедился,
что телосложение и рост сходятся, приподнял веки, сверяя
цвет радужки, — еще немного, и в рот бы ему заглянул, как ло@
шади на базаре, — объявил это он и, пока в зале охали да аха@
ли, отпер свой ларчик и отсчитал им купюры. Когда девчон@
ка вновь предстала перед ним, — шляпка, ботинки, чемодан,
при полном параде, как в первый вечер, когда она словно вы@
ткалась из табачного дыма, — Финбарр подробно, до мелочей
оглядел ее, чтобы крепче запомнить. Бок о бок они дошли до
городской окраины, следом увязалась и псина. У обоих слег@
ка щемило на душе — богатые, свободные и преступные, они
теперь расставались, уехать сегодня же, больше не возвра@
щаться, с Сугааном покончено, ни цветов ни венков, они так
и не сказали друг другу, как их зовут.
На перекрестке в облачке пыли показался дилижанс, и
девчонка взмахнула рукой, чтобы остановить его. Финбарр
открыл дверцу и поставил чемодан внутрь, затем подсадил
девчонку. В раскрытое окно он увидел, как она, задрав локти,
расстегивает на шее цепочку, возьми на память, сказала — и,
мельком погладив его пальцы, исчезла в сумраке салона. Ди@
лижанс тут же тронулся. Паренек провожал его взглядом, по@
ка тот не скрылся в полях, а потом сел на обочину — дили@
жанс на Дублин отправлялся ночью. Он посмотрел на
медальон, который сжимал в руке, поиграл цепочкой, взве@
сил его на ладони, открыл крышку — на него глянул юноша с
резкими чертами, густоволосый, губастый, голубоглазый — и
понял, что знает это лицо.

[221]
ИЛ 8/2014

Г С;/
[222]
ИЛ 8/2014

Распутин: миссия
Пьеса
Перевод с венгерского Ю* Г 

Время действия: 1914 год, вторая половина июля и начало августа.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Главные действующие лица
Г. Е. Р , 45 лет
Н II, хозяин земли русской, 46 лет
Г  V, король Великобритании, 49 лет
В  II, император Германии, 55 лет
Ф/ И I, император Австрии и король Венгрии,
84 года
Действующие лица второго плана
С , 25 лет
М, 60 лет
Л, 16—17 лет
Г П/, 20 лет
Л  в доме Клемансо
О/ в парижском кафе
М  П

© Szpcs Gza, 2014
© Ю Г . Перевод, 2014
Редакция выражает благодарность автору за любезное разрешение безвоз
мездно опубликовать его пьесу на страницах журнала.

О Распутине. В этой пьесе он не столько авантюрист, сколько
много страдавший, лишь недавно чудом спасшийся от смерти, ис@
пытавший глубокое душевное потрясение человек. Руки и ноги у
него как будто вывернуты; иногда и его походка делается неесте@
ственной, он словно “утюжит” ступнями пол под собой.

[223]
ИЛ 8/2014

Николай II и Георг V поразительно похожи друг на друга — на@
столько, что их вполне может играть один актер. При всем том
царь, конечно, скорее чеховский тип; король же — утонченно ци@
ничен и тяготеет к сплину.
О Вильгельме II нелегко сказать, понятно ли ему, что он — словно
карикатура на самого себя или просто паяц; будь ему это понятно,
тогда и нам, пожалуй, яснее стало бы, что им движет: то ли ком@
плекс неполноценности, то ли навязчивая потребность прыгнуть
выше собственного носа. Но не исключено, что он просто таков,
каков он есть.

I.

Р. ...это важнее всего, о чем мы когда@либо с вами разговари@
вали.
Н. Слушаю, Распутин. О чем речь?
Р. О войне, Ваше Величество.
Н. Не хочешь ли ты сказать, что об этом мы ни разу не гово@
рили с тобой?
Р. Нет, Ваше Величество, не хочу.
Н. То есть ты не утверждаешь, что мы никогда с тобой эту те@
му не обсуждали?
Р. Нет.
Н. И что ты никогда не уговаривал меня предпочесть трусли@
вый мир мужественной и стойкой позиции? Не уговари@
вал бросить друзей в беде? Не уговаривал нарушить
клятву чести и верности? Не уговаривал, чтобы я...
Р. Ваше Величество, сегодня ночью ко мне явился Архангел.
Он показал мне, что случится в эти сто лет, если мы нач@
нем войну.
Н. Что случится? С кем?
Мимо, прямо по клумбе, пробегает одна из великих княжон.

Геза Сёч. Распутин: миссия

Р  и царь Н.
Дворцовый сад. Николай возится с цветами, в руках у него боль@
шие садовые ножницы. Вокруг — цветы, садовые инструменты,
цветочные горшки. Временами по сцене, в кустах на заднем пла@
не, пробегают, гоняясь друг за другом, маленький /  ( и
девочки —   *%1.

[224]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Н. Анастасия, смотри под ноги!
Р. С англичанами, с французами, с австрийцами, с немцами —
в общем, со всеми, и с нами тоже. Вот что дано мне бы@
ло увидеть минувшей ночью. И что случится с итальян@
цами, турками, немцами...
Н. С немцами? Говори же скорее, с ними@то что случится?
Р. Войну они проиграют...
Н. Хе@хе. Это прекрасно, это просто замечательно. Вижу, не
зря ты с Архангелом встречался. А Вилли? Его что ждет?
Р. Его Императорское Величество отречется от трона и ум@
рет в изгнании. С ним династии Гогенцоллернов... по
крайней мере, на это столетие... придет полный кирдык.
Н. Кирдык? Хе@хе@хе. Это хорошо. Это очень хорошо. (С вооду1
шевлением щелкает ножницами.) Ну а про старого идиота
что скажешь? Его что ждет?
Р. Вы изволите иметь в виду Его Величество Франца Иосифа
I, императора австрийского и короля венгерского?
Н. Кого же еще?
Р. Он не доживет до конца войны. Только первые два года...
Н. Первые два? И всё?
Р. Да. К счастью для него. Он не увидит, как развалится его
империя и уйдет с арены его династия.
Н. Нет, скажу я тебе, совсем не дурак этот твой Архангел. (Бе1
рет лейку, поливает клумбу.) А что англичане?
Р. Войну они выиграют, да и следующую тоже. Но колоний у
них останется с гулькин нос. Я бы даже сказал, ни одной
не останется. А в Лондоне через сто лет, если я хорошо
рассмотрел, цветных будет больше, чем англичан.
Н. Слушай, Распутин: ты мне прекрасные новости принес.
Хорошо, что зашел ко мне. А теперь иди.
Р. Ваше Величество, а судьба России, судьба Романовых — вас
не интересует?
Н. Нет.
Р. Как так?
Н. Она сложится наилучшим образом.
Р. Наилучшим образом?
Н. Ну да. Если наши решения будут самыми мудрыми, то все
наилучшим образом и пойдет.
Р. Ммм...
Н. Разве ж не так?
Р. Бывают случаи, Николай Александрович, когда и самые
мудрые решения, если Бог так захочет, ведут к роковым
последствиям.
Н. Может быть, Распутин. Но мы Божьей воле не станем пе@
речить. Потому что не можем и не хотим. Понял? А те@

перь ступай. У меня разговор с военным министром.
Пока, Распутин.
Р. Но, Ваше Величество...
Н. Ступай!
Р. Ваше Величество, еще не поздно. У нас еще есть неделя@
другая, чтобы избежать рока. Чтобы смягчить последст@
вия...
Н. Я думал, Распутин, ты умнее. Рок — это такая штука, что его
не перехитришь. Его не обманешь, не смягчишь, от него
не увернешься. Если рок можно обмануть, это не рок.
Р. Ваше Величество, вам достаточно отменить одно@единст@
венное решение!..
Н. Я своих решений не отменяю.
Р. Мне известно, как вы умрете.
Н. Все мы умрем рано или поздно. А как и когда, нам знать не
положено.
Р. Вы не хотите узнать, что... Что в Екате... Что в Ипать..
Н. Не хочу. Хватит мне и того, что я знаю.
Р. Не могу поверить.
Н. Ну ладно, чтобы тебя не так уж огорчать... и чтобы ты не
говорил, что я ничего не сделал... Так и быть, пошлю
Вилли последнюю телеграмму: может, он одумается?
Р. Это хорошо. Но не достаточно.
Н. И вот еще что, Распутин. Не вздумай всякой мистической
чепухой забивать голову моей жене и сыну.
Р. О, а что касается императрицы и царевича...
Н. Ни слова больше, Распутин! До свиданья.

[225]
ИЛ 8/2014

Р. Храни вас Бог, ваше величество, хозяин земли русской...
Н. Постой@ка... Скажи... ты не знаешь, чего это моя жена нын@
че везде свастику рисует?
Р. Свастика — древний символ, он...
Н. Да, да, я знаю. Но что это на нее нашло? Зачем импири...
эмпире... императрице — какая@то свастика?
Р. Николай Александрович, это пусть остается ее тайной. В
начавшемся столетии свастика будет иметь мрачный,
роковой смысл. Например, у немцев...
Н. Все, Распутин! Теперь иди с Богом.

II.
Р  и АD .

Архангел является Распутину в зеркале.

Геза Сёч. Распутин: миссия

Крик совы.

[226]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Р. Как не знать, твое небесное высочество! Знаю: часы тика@
ют. Да. На то они и часы. Ты показал мне будущее, и ко@
му, как не мне, знать: время уходит... Время уходит@ухо@
дит@уходит...
Господи Боже мой, вижу темные воды, воду... и там плы@
вет крейсер “Аврора”... чтоб он утонул!..
Знаю, время уходит... Время, которое ты мне дал, чтобы
я изменил самое темное столетие в истории человечест@
ва. Чтобы направил историю по прямой. Чтобы остано@
вил поезд, летящий под откос, и направил его в другую
сторону... У меня всего лишь несколько дней, чтобы пе@
ревести стрелки... да что несколько: всего один или два
дня, чтобы направить эшелон двадцатого века на другой
путь, и если не успею, то... то все псу под хвост.
Время тает, и я это знаю лучше всех.
Но... прошу тебя, дай мне еще пару дней, прошу, умо@
ляю! Еще пару дней, еще два денечка, please, и сотни
миллионов людей будут повторять твое имя в благодар@
ственной молитве: ты спасешь эти сотни миллионов, из@
бавишь от того, что им уготовил двадцатый век. Особен@
но первая половина...
Да, понимаю.
Они ведь понятия не будут иметь о том, чего избежали.
За что тогда они станут благодарить тебя?
Кто может благодарить за то, что не сгорел в атомном
взрыве? Только тот, кто знает, что такое атомная бомба,
и кто знает, что тридцать один год спустя ее сбросят ему
на голову. Но нынче ночью народ Хиросимы еще слад@
ко спит... перевернется на другой бок и спит себе даль@
ше, понятия не имея, что ждет его через тридцать один
год, ну, и еще две недели... Не могут они знать этого,
факт. Не знают, не могут знать — за что же тогда им
быть благодарными?..
Ну ладно... Но ведь даже в незнании этом, уже в том, что
знаем лишь мы с тобой, знаем, как им удалось избежать
гибели и страданий, — а удалось им благодаря нам дво@
им, тебе и мне, — уже в этом... ведь если взглянуть с этой
стороны, то любое их движение, пусть хоть всего лишь
с боку на бок повернутся во сне, — любое движение их,
даже просто дыхание, — это наше с тобой торжество, и
сам мир, который избавлен будет от того, что его ждет,
есть не что иное, как Осанна тебе, вам, всем, кто там, на
небесах. Каждое любовное объятие каждого, кто мог
умереть, но не умер, каждый ребенок и каждый его ре@
бенок до не знаю какого поколения — все это вместе бу@

дет коллективным благодарственным гимном, благода@
рением за жизнь как за щедрый подарок, даже если лю@
ди об этом подарке и не подозревают... Благодарность
от всех, кого Гаврило Принцип приговорил к смерти и
кто будет — через мое посредничество — Тобою помило@
ван. Разве не так?
Да, благодарственная песня, Осанна миллионов людей,
которые, пускай они этого не сознают, но самим своим
бытием, самим фактом, что они живы, возносят хвалу
Господу, а вместе с Ним — таким благотворным и всемо@
гущим сущностям, каков есть Ты, Пресветлый Архан@
гел...
Еще две недели? Ты мне даешь две недели, чтобы, к вя@
щей славе Твоей, я спас от гибели сотни миллионов лю@
дей... От окопов, от проволочных заграждений, от тю@
рем, от испанки, от голодной смерти, от горчичного
газа и газовых камер, от штыков и от атомной бомбы...
(Говорит вполголоса, скорее уже самому себе.) Скажем, в Ос@
венциме — разве там не нужно будет возвести монумент
благодарности?.. Я имею в виду, чтоб евреи... Благодар@
ности за то, что само это слово, Освенцим, не осталось
в истории устрашающим символом ужаса и смерти...
чтобы Освенцим не стал, несмотря ни на что, тем, чем
станет... а остался бы названием маленькой мирной де@
ревни... остался... мог бы остаться?.. как тут сказать?.. в
общем, названием мало кому известной деревни, каких
тысячи, десятки тысяч... словом, названием деревни, а
не названием ужаса... Надо, пожалуй, сказать об этом
Теодору Герцлю... Обязательно скажу... Пускай начина@
ет собирать деньги на монумент...

[227]
ИЛ 8/2014

III.

Императорский дворец. Поздний вечер. Помещение, в котором
мы находимся, представляет собой нечто среднее между кабине@
том и спортивным залом: письменный стол, гири, шведская стен@
ка, гимнастический козел, рапиры, боксерская груша, тренажер@
ный велосипед, с потолка свисают кольца и т. д. Во время беседы
Вильгельм время от времени подходит к снарядам и выполняет
какие@то упражнения; порой приглашает и гостя.

В. ...так ты, Распутин, говоришь, тебя не царь ко мне послал?
Р. Нет, Ваше Величество. Меня к вам послал некто более мо@
гущественный, чем царь.

Геза Сёч. Распутин: миссия

Р  и    В .

[228]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

В. Более могущественный?
Р. Да, Ваше Величество. Я отправился в путь по велению не@
бесных сил, чтобы предотвратить роковое развитие со@
бытий. У нас есть еще (вынимает карманные часы) сто
шестьдесят восемь с половиной часов, чтобы избежать
самого страшного.
В. Времени у нас маловато, Распутин. Я как раз сочиняю
марш.
Р. Марш? Какой марш?
В. Победный.
Р. Ваше Величество, марш вам не понадобится.
В. Как? На ухо я туговат... Решительность! Решительность! О
чем мы говорили@то? Ага. Под этот марш наши солдаты
вступят в Париж, в Белград, в Лондон и, уж извини, в
Санкт@Петербург. И, конечно, в Москву. Сила! Энергия!
Послушай@ка! Па@памм@па@памм, памм, папам. Ты в музы@
ке разбираешься?
Р. Не очень.
В. Жаль. (Молчание.) Ты чего пришел@то?
Р. Чтобы отговорить Ваше Величество вступать в войну...
В. Ты сказал: отговорить?.. О, этот Ники, такой хитрец! Уз@
наю, узнаю его! Струсил немножко, да?.. Немножечко
перепугался, бедняжка, душа в пятки ушла, потому что
увидел, с кем дело имеет, верно ведь? Обосрался наш
мальчик... И теперь посылает ко мне свое доверенное
лицо, чтобы отговорить меня воевать. Воевать и побеж@
дать. Меня! Хитер, ничего не могу сказать. Это — да! Хи@
тер! Хитеооор!..
Р. Ваше Величество, на сей раз речь не о том.
В. Хочешь гирю поднять?
Р. Спасибо, сейчас не хочу.
В. Конечно, я его просьбу выполню. Но только если он вы@
полнит условия, которые поставлю я... Тогда — пожа@
луйста, за мной не заржавеет. Тогда — да, войны не бу@
дет. Но условия я поставлю не какие@нибудь. Хочешь
услышать какие? Или передать их через нашего посла?
Выбирай.
Р. Ваше Величество, вашей империи угрожает большая опас@
ность. Если война начнется, все ваши подданные будут
обречены на непомерные страдания. Кстати, то же са@
мое относится и к Российской империи.
В. Уж это точно, насчет этого я уверен. Знаешь, что такое
моя армия? Бронированный кулак. К началу осени мы
будем в Петербурге, к зиме — в Москве. Прамм папамм,
прамм, прамм...

[229]
ИЛ 8/2014

Геза Сёч. Распутин: миссия

Р. Война продлится четыре года с лишним...
В. Ха@ха@ха. Четыре года! Это здорово.
Р. ...и не в том главная беда, что Германия потерпит пораже@
ние. Это еще пустяки. Но вот новый вождь новой гер@
манской империи...
В. Что@что? Мать твою... Что за вождь? Кто такой? Распутин,
заклинаю тебя, скажи немедленно, что за подлая семей@
ка зарится на мою корону? Нет, я просто не могу в это
поверить! (Терзаясь.) Нет, нет, не может быть! Но если
в самом деле есть на немецкой земле такая низкая
тварь... Скажи, речь идет о баварских герцогах?
Р. Нет. В конце войны вспыхнет восстание, и Виттельсбахам
тоже придется бежать.
В. Куда?
Р. Куда? Ну, в Венгрию.
В. Хе@хе... Тогда, может, ганноверский дом? Или кто@нибудь
из курфюрстов затеял меня спихнуть с трона? Может,
гессенский?
Р. Новый вождь происхождения будет неясного и из низких
слоев. Он поднимется высоко — и рухнет оттуда с грохо@
том...
В. Ну, я же говорю...
Р. ...и обугленные руины Германии погребут его под собой.
В. Эй, хватит тут мне фантазировать! Хватит меня пугать, я
не из пугливых. Сила, энергия! Прамм па@памм, прамм
па@пам. Не успеет опасть листва, как мои солдаты вер@
нутся домой с победой.
Р. Никто никуда не вернется, тем более с победой. Ваше Ве@
личество отречется от трона...
В. Кто? Я?! Распутин, ты с ума сошел?
Р. ...потому что после проигранной Первой мировой войны...
В. После Первой?
Р. Ну да, после Первой.
В. Должен сказать, Распутин: меня сверх всякой меры раздра@
жает твое дурацкое, поганое, старушечье кликушество.
Р. При чем тут кликушество? Я говорю лишь то, что произой@
дет. Если начнется война. Только в этом случае. Да, и я
ведь даже еще не упомянул Восточную Германию?
В. Восточную... Германию
Р. Ну да, Германскую Демократическую Республику. Гэ@Дэ@эР.
В. Распутин, какой в твоей жизни был самый неприятный
случай?
Р. А что?
В. Боюсь, тебя ждет кое@что еще более неприятное. Причем
очень скоро.

[230]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Р. Знаете, Ваше Величество... Если вы серьезно спросили...
В. Само собой. Ну?
Р. (задумавшись). Был у меня закадычный друг, Степа.
В. Понятно. Степа.
Р. Он тюменский был. Такой, знаете, здоровенный, немного
неуклюжий, чисто медведь. Мы, тобольские, в общем@
то всегда немного посмеивались над тюменскими... Вы,
Ваше Величество, должно быть, меня понимаете, да?
В. Ну... да.
Р. Но этот, Степа@то, неплохой парень был.
В. Степа...
Р. Ну да, Степа. В общем, жениться Степа собрался. Долго он
за своей невестой ухаживал, долго в женихах ходил, уж
задумываться начал, потому как свадьбу все откладыва@
ли и откладывали... Отец невесты, Прохор Лукич его
звали, генерал в отставке был и помещик у нас, в То@
больской губернии. Вы знаете, где Пермская губерния,
Ваше Величество?
В. М@м@м... Давай дальше.
Р. В общем, день свадьбы назначили наконец. Гости съезжа@
ются издалека, кто откуда. Я тоже, конечно, зван, еду на
санях. И у Святодмитриевского брода кого, вы думаете,
встречаю? А, Ваше Величество, кого?
В. Ну, говори.
Р. Ни в жизнь не угадаете...
В. Самого генерала?
Р. Нет.
В. А кого тогда?
Р. Да друга моего, Степу.
В. Как так?
Р. Вот в этом@то вся штука... Не догадались еще, Ваше Величе@
ство?
В. Может, и догадался... Но ты лучше скажи.
Р. Я как увидал его, так рот разинул: Степа, куда это ты? Все
к тебе едут, а ты в противоположную сторону... Куда те@
бя несет, милый мой? Он отвечает: все сейчас объясню,
только... дай слово, что сделаешь мне одно дело. Я, ду@
рак, ему: да я! Да для тебя! По рукам? По рукам. Еще и
магарыч он мне поставил.
В. Это... так в Сибири положено?
Р. Ну да... Ага, чуть не забыл: я же Вашему Величеству бутыл@
ку сибирской водки привез... Вот она, держите.
В. Ого! Ой, да зачем ты... Выглядит аппетитно... Это прямо
из Байкала?
Р. Ну, скажем так, почти оттуда...

[231]
ИЛ 8/2014

Геза Сёч. Распутин: миссия

В. Ага... Словом, сидите вы со Степой вдвоем, на постоялом
дворе, где@то в Тобольской губернии, водку хлещете...
Р. Все так. И Степа рассказывает мне свою страшную тайну.
А тайна в том, что решил он все@таки не жениться на
Марьюшке. Услыхал я это — и чуть с лавки не свалился.
В. Ну, а дальше?
Р. Да разве это мужик, если на такое способен?
В. Он хотя бы прощения у тебя попросил, что ты столько со@
тен верст проехал, а теперь должен возвращаться?
Р. Да где возвращаться! Об этом@то и речь.
В. Ага... Он ведь тебя попросил что@то сделать.
Р. Вот@вот. Тут он и сказал, что ему от меня надо... Ты, гово@
рит, Гриша, поезжай туда, на свадьбу, да скажи Марь@
юшке, что свадьбы не будет... Я ему: ты что, шутишь? А
он: какие там шутки! Скажи, что не насовсем отменяет@
ся свадьба, но теперь ее не будет. Как@нибудь в другой
раз. Вот об этом, говорит, я тебя и прошу, дружище...
В. Так... И что?
Р. И все. Пришлось мне везти невесте и всем гостям весть,
что свадьбы не будет.
В. Н@даа... Не завидую я тебе, Распутин.
Р. Еще бы!
В. Интересно, а что было дальше? Значит, приехал ты туда...
Р. Встретили меня как самого дорогого гостя. Все же знали,
что я Степе лучший друг. Сколько шума было, сколько
радости! Все со мной чокаются, обнимаются, шутки шу@
тят, глаза у всех горят, язык у всех заплетается, морды
красные...
В. Ну, а ты?
Р. Я не знал, куда глаза спрятать.
В. А новость@то ты им сообщил?
Р. Я же пообещал. Куда ж деваться@то?
В. И — что?
Р. Этого словами не опишешь. Когда выяснилось, о чем
речь... Нет у меня слов... Если я скажу, что со стыда сго@
рал, — то я ничего не скажу. Это... это... страшно было.
В. Вот уж не думал, что с тобой такое бывает. Глядя на тебя,
представить трудно.
Р. Трудно, но я сейчас в такую же историю попал.
В. А теперь кто хочет свадьбу отменить?
Р. Свадьбу, не свадьбу... Суть в том, что опять я принес важ@
ную весть. Да не кому@нибудь, а властителям мира. Весть
о том, что можно спасти человечество от стольких стра@
даний и бед, сколько не было еще за всю историю. Вот
какую весть должен я передать. Но те, для кого эта весть

[232]
ИЛ 8/2014

предназначена, вовсе не рады ей. Другое хотят они ус@
лышать: каждый — свою маленькую, но радостную весть
о том, какие несчастья обрушатся на его соседа.
В. Ух, как ты здорово говоришь, Распутин! Аж мурашки по
спине...
Р. Ваше Величество, ради всего святого, ради Господа наше@
го прошу...
В. Какого еще Господа, Распутин? Я это только тебе говорю,
народу это знать ни к чему, но Господу нашему давно
уже капец. Нету его, был да весь вышел, откинул копы@
та, сыграл в ящик, отдал концы. Это еще Ницше сказал.
Р. (крестится). Господи Иисусе, а я об этом не слыхал еще...
Ни сном ни духом не ведал... Пресвятая Дева Мария,
прости нам такие поганые речи... Кто такой этот Ниче?
В. А, неважно.
Р. Ваше Величество, неужто это такое уж имеет значение для
Германии: поставить Сербию на колени?
В. Чушь городишь, Распутин. Всем известно, что Сербия тут —
последняя спица в колеснице, она — только повод в этой
истории, в смысле в войне, в которую мы вступаем.
Р. Вступаем? Это уже решено?
Вильгельм молчит.

Ваше Величество, у нас есть еще неделя. Сто шестьдесят
восемь часов...

Литературный гид: Столетие Великой войны

Снаружи доносится крик совы.

В. Ладно, пошлю еще одну, последнюю, телеграмму Ники.
Р. Это хорошо. Но этого недостаточно.
В. Что касается нас, то мы действительно искренне, всем
сердцем, всей душой хотим...
Р. Мира?
В. ...всем сердцем и всей душой хотим войны. Но если тебе
удастся убедить остальных... если все остальные выбе@
рут мир... то как же мы сможем воевать в одиночку? По@
думай об этом. А теперь ступай. Нам пора объявлять мо@
билизацию. Ники — привет.

IV.
Р  покупает себе любовницу.
Место действия: элегантный парижский бордель тех лет.

Р. Мадам, я думаю, вот эту мадемуазель, этот бутончик, этот
свежий цветочек я готов купить.

[233]
ИЛ 8/2014

Геза Сёч. Распутин: миссия

М. (огромная бабища, вся в макияже). О, я уж заметила, как ты
на нее косишься. Свежий товар. Только что из Италии.
Р. Так почем?
М. Не продается.
Р. То есть как это не продается, радость моя, голубушка? Я на
свете еще не встречал такого, чего бы нельзя было ку@
пить.
М. Вижу, Григорий Ефимович, сильно у тебя аппетит разы@
грался отведать этот бутончик... Эту дивную, чистую,
нетронутую розочку. Так сколько ты предлагаешь?
Р. Нетронутую?
Л. Это про меня?
М. (испугавшись, что немного перестаралась). Это — фигурально
выражаясь... Главное, конечно, что она очень утончен@
ная, все умеет, хотя и всего лишь в теории. Весьма
опытный кадр, но, так сказать, виртуально. А реально —
вообще девственница.
Л. Это вы про меня, мадам?
Р. Ну@ка, глянем, что у нас тут? Оп@ля! Да это же кошелек, с на@
стоящими золотыми рублями! Теперь сделка состоит@
ся, голубушка?
М. (глазам своим не веря. Ошеломленно). Ой, какие деньги! И не
жалко тебе, Гриша?
Р. Но вы же посмотрите на это милое, веселое создание, на
этот бутончик! Эта маленькая piccola bimba, эта Лулу
мне сейчас нужнее всего, мадам. Очень нужно мне не@
много веселья, веселья и еще раз (у него прорываются ры1
дания) веселья...
М. А я намедни читала в газете, тебя кто@то смертельно ра@
нил. Рада видеть, что это неправда.
Р. Это — правда.
М. Смертельно?
Р. Смертельно.
М. Так ты, может, покойник?
Р. Знаете... когда этот чокнутый офицеришка воткнул в меня
нож, будто в свинью... тогда я в самом деле получил
смертельную рану. Не верите, да? Казанской Божьей
Матерью клянусь: смертельную.
Л. А у нас тот, кто получил смертельную рану, через две неде@
ли не покупает любовниц, а лежит себе спокойно в мо@
гиле.
Р. Я тогда тоже расстался на полчасика с земной жизнью,
расстался с вами, людьми... Но неисповедима воля Гос@
подня... Послал он ко мне Архангела своего...
Л. Прямо с небес?

[234]
ИЛ 8/2014

Р. Архангела@то? С небес, конечно. И тот, показав мне буду@
щее, возложил на меня важную миссию... Очень, очень,
очень важную. И был я воскрешен, и получил жизнь об@
ратно... собственно говоря, на время...
Л. До следующего покушения?
Р. Боюсь, тут ты, наверно, права. Но надеюсь, до тех пор мы
еще съедим вместе не один пуд соли.
Л. Как это? Прямо так и съедим?
Р. Ну, слижем.
Л. А что это — пуд?
Р. Русские дамы лижут соль в пудоарах. Потому и пуд.
М. (то ли себе, то ли Лулу). Ишь, старый козел, чего мелет...
Р. Что@что? Не разобрал я, мадам.
М. Словом, Гриша, тебя к нам ангел прислал. Слышала, Лулу?
Так что веди себя с господином Распутиным соответст@
венно. Во всем, а особенно... в том, что касается... шуры@
муры.
Л. Вы имеете в виду: пити@мити?
М. (медовым голосом). Ну да... сиси@миси.
Л. А, ясно: мики@тики.
Одно из зеркал наполняется светом.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Р. (содрогнувшись). Знаю, еще семь дней... Но скажи, почему —
я? Почему именно на меня взвалили такую ответствен@
ность? Почему именно я должен испить эту чашу? Поче@
му именно на мою голову валится равнодушие, никчем@
ность, бессилие коронованных особ?.. Почему, хотел
бы я знать?

V.
Р  и король Великобритании Г  V.
Королевские покои. Георг, с лупой в руке, разглядывает старин@
ные печатные книги, гравюры, рукописи, иногда подносит их к
свету, что@то показывает гостю. Угощает его чаем.
Георг напевает себе под нос. Собственно, это известная песня
“Распутин” ансамбля “Boney M”, но без текста, одна мелодия.

Р. Ваше Величество, вы не рассердитесь, если я спрошу: что
за необычную песню вы изволите напевать?
Г. А... в самом деле... Вы знаете, понятия не имею, откуда она
взялась. Будто издалека откуда@то прилетела... Бог ее
знает...
Тишина.

1. Бедняк в мире богатых (англ.). (Здесь и далее — прим. перев.)

[235]
ИЛ 8/2014

Геза Сёч. Распутин: миссия

Ну, и как вам тут, в наших краях?
Р. Что сказать... (Тоже напевает.) A poor man in a rich man’s
world1.
Г. Вам случалось бывать у нас прежде, мистер Распутин?
Р. Нет, Ваше Величество, я в Лондоне первый раз.
Г. Да? И как вам нравится... наша погода?
Р. Очень славная погода.
Г. Я от души рад этому, мистер Руспа... Рупса... мистер Рапсу@
тин. И... что вас привело на берега Темзы, если позволе@
но будет спросить? Вы ведь — доверенное лицо царя, не
так ли?
Р. Вы хотели сказать: фаворит?
Г. Возможно, вы и правы. Итак?
Р. Я к вам насчет войны, Ваше Величество.
Г. Хм.
Р. Которая вот@вот вспыхнет.
Г. О, вовсе не обязательно. Великие державы полны решимо@
сти устранить эту угрозу.
Р. Вот как?
Г. Да@да. Все так говорят.
Р. И что, это правда?
Г. А, сейчас вся Европа занята своего рода политическим пет@
тингом, если вы понимаете, что я имею в виду. Пока что
все только смакуют мысль о войне, но не факт, что это
сладострастное предвкушение, эта симуляция, эти игры
перейдут во что@то серьезное.
Р. Ваше Величество, а вы@то сами — как? Вы хотите, чтобы
война началась? Или не хотите?
Г. Какое послание вы мне привезли, мистер...
Р. Распутин, Григорий Ефимович.
Г. Да. Григорий. Итак?
Р. Я привез послание, что война будет бесчеловечной и при@
несет огромные беды нашим империям.
Г. Вашей и моей?
Р. Всем коронам Европы.
Г. Я слышал, вы провидец.
Р. Да.
Г. Ваша профессия — фаворит и парафеномен.
Р. Да, с вашего позволения.
Г. И на сколько лет вы провидите будущее?
Р. Сейчас — на сто. Мне дано видеть все в ближайшие сто лет.
До самых мелких деталей. Кроме моей собственной

[236]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

смерти. Видеть свою смерть запрещено даже великим
провидцам. Но это — единственное.
Г. Может быть, это и правильно... А мою вы видите?
Р. Да, Ваше Величество.
Г. (задумавшись, раскуривает трубку). Так, и что вам видится
впереди?.. Англия станет республикой?
Р. Нет, останется королевством, с симпатичными престоло@
наследниками.
Г. Мы потерпим поражение в этой войне, которая вот@вот
начнется?
Р. Да. То есть нет. Как и в следующей войне, которая будет
еще ужасней.
Г. То есть мы выиграем эти войны.
Р. Но Англия потеряет свои колонии. Ни одной не останется.
Г. К сожалению, этот процесс начался сто лет назад, когда
мы потеряли эту дурацкую Америку. На что нам рассчи@
тывать, если мы не смогли обуздать кучку бродяг?.. Вот
и уплыли от нас тамошние колонии. Что вы на это ска@
жете? Иного мы и не заслуживаем, если мы такие растя@
пы... Правда, Канада осталась.
Р. ...ирландцы тоже выделятся. Шотландцы, валлийцы — и те
будут требовать самостоятельности. Зато население быв@
ших колоний потечет сюда рекой, а англичане мало@по@
малу станут на острове национальным меньшинством.
На острове, который тысячу лет никто не мог покорить.
Г. Это плохо... Но какое отношение ко всему этому имеет
война, о которой мы говорим сегодня, в июле 1914 го@
да? Вы утверждаете, что из@за нее мы потеряем коло@
нии? А если мы избежим войны, то британская импе@
рия сохранится?
Р. Скажу честно: не знаю. Может, и сохранится. Я знаю толь@
ко то, что видел своими глазами, с разрешением тысяча
сто пикселей...
Г. Как вы сказали?
Р. А, это какой@то будущий техносленг. Чепуха... Суть в том,
что я совершенно четко видел, какие немыслимые стра@
дания ожидают подданных Вашего Величества. Англия
потеряет на полях сражений миллионы и миллионы
своих солдат. И ничего не выиграет взамен.
Г. Если немцы проиграют войну, вот и наш выигрыш. Думаю,
мы будем на стороне победителей, а наши враги — в ла@
гере проигравших.
Р. Нас всех ждут ужасные времена. И победителей, и побеж@
денных.
Г. Это очень жестоко.

[237]
ИЛ 8/2014

Геза Сёч. Распутин: миссия

Р. Именно.
Г. Мистер Распутин, чего вы от меня хотите? Или — чего хо@
чет мой друг и кузен, царь Николай? Что я могу для вас
сделать?
Р. Предотвратите войну.
Г. Это просьба Николая?
Р. Да.
Г. Точно?
Р. Да. Его просьба, потому что это в его интересах.
Г. А он знает?
Р. Что?
Г. Что это его просьба. И что это в его интересах.
Р. Да. Теперь уже и Ваше Величество знает, что это в ваших
интересах. В интересах империи. Чтобы не было вой@
ны. У нас на это еще четыре дня.
Г. И вы думаете, я мог бы предотвратить мировую войну, ко@
торая вот@вот разразится? И которую требуют массы...
Р. Массы, массы... Долг властителей — в том, чтобы, если мас@
сы хотят чего@то дурного, не дать им добиться этого.
Иначе — зачем нужен властитель?
Г. Дорогой господин Распутин, мне кажется, вы не вполне
отдаете себе отчет, с кем разговариваете.
Р. Я думал: с королем Великобритании.
Г. Генрих VIII, он — да! Он еще был властелином жизни и
смерти, а может, и властелином истории. Но с тех пор
в Англии много чего произошло, и мы здесь властвуем
уже по@другому, не так, как, скажем, в России. Ведь что
происходит там, у вас, на берегах Невы? Мой высоко@
чтимый кузен Ники исходит совсем из иных принци@
пов, осуществляя свою миссию самодержца. Я бы даже
сказал: профессию самодержца. Я слышал, на бланке
переписи населения в графе “Род занятий” он написал:
“Хозяин земли русской”.
Р. Стало быть, Ваше Величество, вы хотите сказать, ваше
мнение в вопросе о том, что будет с Англией, быть вой@
не или не быть, — ничего не значит?
Г. Я тоже отвечу откровенно: значит. Очень даже значит...
Но, к сожалению, не в той мере, в какой хотелось бы.
Генерал Китченер — вот кого надо бы убедить: в вопро@
сах войны и мира его мнение будет решающим. Да@да,
представьте себе. Вот до чего мы дошли. Такие времена
нынче... Поверить трудно.
Р. Генерал Китченер, главный национальный мясник, вме@
сте с его кораблем, полным солдат, через два года, не
позже, будет пущен к чертовой бабушке на дно морское.

[238]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Г. В самом деле?
Р. Да. К чертовой бабушке.
Г. Через два года, вы сказали? Ах, поздно, поздно... Но когда
будете разговаривать с ним, об этом промолчите. Если,
конечно, мое мнение что@то значит для вас. Потому что
тогда он уж точно будет настаивать на войне.
Р. Почему?
Г. Чтобы кто@нибудь не подумал, что он испугался. Знаете,
бывают такие парадоксальные варианты выбора собст@
венной судьбы... Я бы сказал: ловушка для самого себя.
Р. Кроме Китченера и еще нескольких одержимых, кто еще
в Англии хочет этой войны?
Г. Массы мы уже помянули, так ведь?.. Ну, еще военный биз@
нес, а это очень большая сила.
Р. Для военных поставщиков — да. Но для миллионов солдат
в окопах — бизнес не такой уж большой...
Г. Цинично, но, по сути, верно.
Р. Повторю свой вопрос: кто еще в Англии хочет этой войны?
Г. Хм...
Р. Почему я это спрашиваю? Потому что имел честь читать
строки, которые один из дипломатов Вашего Величест@
ва запишет в свой дневник.
Г. Запишет?
Р. Да. На будущей неделе. Что@то в том роде, что, увы, сейчас
повсюду в Европе гаснут огни, и, возможно, мы долго
не увидим их снова зажженными...
Г. Вот как...
Р. В смысле: тому, что было сутью Европы, теперь кирдык.
Г. Кирдык? Ха... И что еще напишет мой добрый Эдвард?
Р. Через десять с лишним лет он изволит заметить, что Анг@
лия очутилась в этой дурацкой войне, сама не ведая как,
находясь в странном, бессознательном, сомнамбуличе@
ском состоянии.
Г. Хи@хи. Знал бы бравый Эдвард, что он еще и дневник свой
не успеет завести, а я уже буду знать, что в нем написа@
но...
Р. Например, что Англия сама не хотела... Вернее, не хочет
по@настоящему этой войны. Ни теперь, ни тем более по@
том.
Г. О нет, конечно, не хочет. Это все французы, это они изо
всех сил стараются нас втянуть. У них@то есть мотив:
они хотят насолить немцам. Сумасшедшие и те и дру@
гие. Мечтают поквитаться друг с другом. Реванш им ну@
жен. Это очень мощный мотив, если хотите знать мое
мнение. Все они, кхм, не в себе.

[239]
ИЛ 8/2014

Геза Сёч. Распутин: миссия

Р. Ваше Величество, у нас еще четыре дня. За это время муд@
рость должна одержать верх над безумной, самоубийст@
венной жаждой реванша, над черным цунами сердца,
над кровавым карнавалом и пляской смерти.
Г. Четыре дня?
Р. Сто часов примерно.
Г. Мало, очень мало.
Р. Но это все@таки сто часов. Больше, чем полчаса или полми@
нуты. Когда речь идет о ста миллионах человеческих
жизней...
Г. За сто лет погибнет сто тысяч солдат?
Р. Нет, это округленное число. Я добавил сюда и тех, кто ум@
рет от эпидемий, а эпидемии во время войны — обыч@
ное дело, и жертв украинского голодомора, Холокоста,
сталинского террора, и гражданское население, погиб@
шее от атомной бомбы, ну и потери от более мелких
войн.
Г. Понятно. У меня три вопроса.
Р. Извольте, Ваше Величество.
Г. Если не ошибаюсь, сто миллионов за сто лет — это милли@
он в год... Не такая уж сумасшедшая цифра, но Бог с
ним... Мне вот что любопытно. Если мировая война сей@
час не начнется и не будет ее последствий, то... эти сто
миллионов останутся живы?
Р. То есть... как вас прикажете понимать, Ваше Величество?
Г. Ну, если не на войне, то они ведь тоже когда@то как@то умер@
ли бы. Разве не так?
Р. Но не насильственной смертью! И если прикинуть, сколь@
ко лет могли бы все эти люди еще прожить... пусть каж@
дый хотя бы по одному году, — это ведь уже сто миллио@
нов лет.
Г. Второй мой вопрос: сколько человек будут жить на Земле
через сто лет?
Р. Помнится, что@то около семи миллиардов.
Г. Ясно. В общем, угрозы, что человечество вымрет, нет.
Р. Ну да, такой угрозы нет.
Г. И последний: если эта война сейчас не начнется, то где га@
рантия, что через полгода не начнется другая? Откуда
нам знать, сколько других войн нам грозит и сколько
жертв они потребуют?
Р. На это я сейчас не могу ответить.
Г. (встает). Как бишь зовут того симпатичного молодого кня@
зя, дальнего родственника царской семьи? Феликс?
Р. Князя Юсупова?
Г. Да. Вы с ним знакомы?

Р. Часто встречаемся. Он здорово поет цыганские романсы. И
аккомпанирует себе на балалайке. Прекрасный парень. А
почему вы спрашиваете о нем, Ваше Величество?

[240]

Крик совы.

ИЛ 8/2014

Литературный гид: Столетие Великой войны

Г. Передайте ему привет... Всего хорошего вам. Сейчас я, к
сожалению, должен уйти. У меня по расписанию меди@
тация.
Р. Но почему вы спросили про Юсупова?
Г. Так, в голову пришло. Позвольте спросить, мистер Распу@
тин: вы футболом интересуетесь?
Р. Немного. Кстати, в двадцатом веке футбол будет основ@
ным видом спорта.
Г. А вы можете мне сказать, какая команда выиграет через
сто лет чемпионат Англии? И кубок?
Р. Пожалуй. Кажется, какая@то манчестерская. Я особо не
вникал. Но вроде так.
Г. Что ж, надо запомнить... Манчестер...
Р. Еще вопросы, Ваше Величество?
Г. Ну, на данный момент...
Р. Что ж, тогда...
Г. Тогда — до свиданья, мистер Распберри. Был счастлив.
Спасибо, что зашли. Кузену Ники мой искренний, сер@
дечный привет.
Р. А... война?
Г. Посмотрим, что можно сделать. На меня, во всяком слу@
чае, рассчитывайте. Постараюсь предпринять все, что
в моих силах. А вы, если удастся, поговорите с генера@
лом Китченером.
Р. (уходит, скорее себе). Ну что ж, и тут побывал...
Георг задумчиво смотрит ему вслед и вполголоса напевает шлягер
“Boney M”, “Rasputin”; может быть, даже начинает пританцовы@
вать, как на дискотеке.

VI.
Р  в Париже.
Распутин у дверей дома Клемансо. Потом — в кафе.

Л . К сожалению, месье Клемансо сегодня не может вас
принять.
Р. А завтра?
Л. И завтра не может. И послезавтра.
Р. То есть как?

Л. Кроме того, он просит вам передать, что сам узнает личное
мнение Его Царского Величества в связи с теми или
иными проблемами, так что ни к чему вам с этим сюда
соваться. И бросьте всякие попытки: здесь, в Париже, у
таких авантюристов никаких шансов на успех, никто вас
слушать не станет, возвращайтесь домой по добру по
здорову. Ах да, еще вот что: генерал Жоффр приказал
своей охране: если вас увидят поблизости, особенно воз@
ле президентского дворца, то чтоб сразу же стреляли.
Р. Вот как. Больше он ничего не передавал?
Л. Нет, только то, что я сказал. Он просит прощения, что не
может вас принять, и шлет месье Распутину уверения в
своем совершеннейшем почтении и преданности. До
свидания, месье Распутин.
Р. Ладно. Но ты все@таки скажи своему хозяину: я его только
затем хотел увидеть, чтобы сообщить, что сын его ско@
ро покончит с собой... Так что за ним сейчас стоит при@
сматривать... конечно, если сын ему дорог, только в
этом случае... Если генерал привязан к нему...
Л. (заикаясь). Как... ка...ч...ч... что...
Р. (внезапно хватает лакея за грудки, может быть, даже поднима1
ет в воздух, стискивает ему горло, душит, прижимает к сте1
не). И еще передай ему и всем прочим политическим
клоунам... Передай им: осел по льду пусть гуляет, пока
ногу не сломает... Понял?

[241]
ИЛ 8/2014

(трясет и душит его). Тогда повтори: осел...
Л. (в ужасе вытаращив глаза). Осел...
Р. По льду пусть...
Л. По... льду... пусть...
Р. Гуляет...
Л. Гу... ля... ет...
Р. (во всю глотку). Пока...
Л. Пока... пока...
Р. Ногу не сломает.
Л. Ногу... не... сло... мает.
Р. Я еще вернусь, чтоб тебя поучить... Ты еще выучишь у ме@
ня письмо Татьяны к Онегину. Я к вам пишу... (Распутин
вталкивает лакея в дверь, закуривает, потом идет к ближай1
шему кафе и садится на террасе за столик. Что1то бормочет
себе под нос, может быть, спорит с архангелом). Но какой
смысл?.. Почему именно меня?.. Если я это, если я то...
Ладно, еще маленький цесаревич... да хранит его Пре@
святая Богородица... Но почему меня? Причем тут я...

Геза Сёч. Распутин: миссия

Лакей издает нечленораздельные звуки.

[242]
ИЛ 8/2014

Почему именно мне достался этот горький удел, поче@
му? почему? почему? Разве это жизнь, ай@яй@яй... жизнь
это разве? Голова кружится, сердце колотится, в желуд@
ке судороги... черт подери, ай, желудок... Почему имен@
но я должен выпить эту горькую чашу?..
О/ . Вам большой стакан горькой настойки для же@
лудка?
Приходит М  П , официант с большим воодушевлени@
ем приветствует его.

О. Для нас огромное удовольствие, месье Пруст, видеть вас.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Пруст вынимает рукопись, садится, начинает ее читать. Вскоре
появляется Л.

Л. Ты так быстро освободился? Хорошо, что я раньше при@
шла.
Р. (бросает ей). Садись.
Л. Ты почему такой мрачный? Чем недоволен?
Р. Мадемуазель, у меня одно в голове: какие внутренние силы
формируют судьбу человека?
Л. И одна из этих сил?.. Я угадала?
Р. Инстинкты, чувства, все такое... Ты права.
Л. Любовь, голод, боль, скорбь, месть, ревность, гнев?!.
Р. Ну и всякие ценности, так, вообще. Это могут быть пред@
меты...
Л. Конечно!
Р. ...или ценности ни с чем не сравнимые, не поддающиеся
описанию...
Л. Ты такой умный...
Р. ...то есть много@много всего, и среди прочего... (Шепчет
что1то на ухо Лулу, которая принимается хихикать.)
Р. Другая сила, которая движет нами, — интересы.
Л. А это что такое?
Р. Это когда ты из чего@то, что произойдет или не произой@
дет, можешь извлечь какую@то пользу. То есть... ну, если
тебе выгодно что@то сделать, или сказать, или во что@то
верить...
Л наклоняется к Распутину и шепчет что@то.

Р. Да.
Л. А третья сила?
Р. А третья громадная сила, которая направляет судьбу чело@
вечества, — это глупость. Но эта сила — самая могущест@
венная.

Р  и Л уходят. Сцена темнеет; лишь в центре, в лу@
че света, видна голова элегантного, как денди, Пруста — пробор,
усы. Он задумчиво смотрит в темноту.

VII.

[243]
ИЛ 8/2014

Л. Расскажи мне что@нибудь о себе? Кто ты такой, Грегуар?
Чем занимаешься? У меня, например, был друг, кото@
рый торговал свиньями. Такое мне понятно. Ты не
свиньями торгуешь?
Р. Я — провидец, так можно сказать. Кто@то считает меня
авантюристом. А чем я сейчас занимаюсь? Если уж ты
спрашиваешь, скажу: пытаюсь предотвратить рок.
Л. Предотвратить рок? А это возможно?
Р. Сделать что@то случившееся неслучившимся — это одно.
Не дать чему@то случиться — это другое. Я пытаюсь сде@
лать второе.
Л. Что@то предотвратить? Или вернуться и переделать?
Р. Дедушка мой говаривал: стрела назад не летит... Старик
мой был — таких еще поискать. Когда он брал ружье и
шел в тайгу, звери слезы лили, потому что знали, у
них — никаких шансов.
Л. Ух ты! Расскажи еще что@нибудь о нем?
Р. Он торговал соболиными шкурками.
Л. Словом, ты хочешь переделать какие@то вещи?
Р. Ты где родилась, милая?
Л. В Венеции, дядя Гриша.
Р. Я слышал — это красивое место. (Пьет.) Не зови меня дя@
дей. Я Григорий. Или Гришка. Ты видела когда@нибудь
соболя? Итальянцы ведь... Ну, не важно, не обращай
внимания. Пей. Еще три дня... И все. Семьдесят два ча@
са. Три дня, даже меньше.
Л. Ты что — собрался напиться? Ничего лучше не мог приду@
мать? Когда ты тут, рядом со мной, тебе в голову ничего
больше не приходит, только напиться, как свинья? Но
зачем я тебе для этого нужна? Зачем ты выложил за ме@
ня такие деньжищи? Что с тобой, Грегуар, чего тебе на@
до? Грегуар? Слышишь? Какая у тебя на груди пушистая
кошка, Гриша!..
Р. Что я хочу, Лулу?.. То, о чем я мечтаю, это ведь... простая
вещь... мне и сказать стыдно, хотя я мужик...

Геза Сёч. Распутин: миссия

Р  и Л.
Спальня.

[244]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Л. Ну говори же, не будь таким стыдливым, Грегуар. Ты уже
не мальчик. Ты даже не представляешь, чего наслуша@
лись в своей жизни мои уши...
Р. Вот это славное ушко? Это? Или другое?
Л. Мне ты можешь доверить любое желание, даже то, в чем
себе самому не смеешь признаться.
Р. Но то, что я хочу, бутончик ты мой, цветочек мой, это со@
всем другое, и тут ты мне не можешь помочь, ma picco@
la bella bimba1...
Л. Чего бы тебе хотелось?
Р. Ответ проще, чем ты думаешь. Я хочу сбежать от себя. Как
соболь в тайге. Я хочу сбежать от своей роли. Чтобы ме@
ня не было тут. Я — не в своей роли, я — это не я. А я хо@
чу быть собой. И хочу все забыть. И, если возможно, то
немедленно. Сейчас. Немедленно. Все.
Л. Сейчас, немедленно? А я тебе мешаю? Отвлекаю тебя? Гре@
гуар, не грусти. Почему ты мне не сказал? Какой ты не@
ловкий... глупый... А хочешь, я сделаю так, что ты обо
всем на свете забудешь? И радуйся, если не ослепнешь
при этом... Не думай, я не просто так говорю...
Р. Не просто так? Ну@ну...
Л. Да@да, и радуйся, если не ослепнешь.
Р. (сладострастно хохочет). Хе@хе@хе. Расскажи мне о гондолах.
Л. Я не знаю, что тебя угнетает, но ты об этом забудешь, ты
увидишь, сейчас увидишь...
Р. Ой, ой, если бы это было правдой, маленькая моя, dulcissi@
ma bella2, если б это было правдой!.. Знаешь, я все вре@
мя слышу крик совы. Беспрерывно.
Л. Что тебя так угнетает?
Р. Судьбы мира, ma bella.
Л. Да брось ты. Как есть, так пусть и будет.
Р. Уверена?
Л. Конечно, уверена. Я@то думала, что@то серьезное.
Р. Но это — достаточно серьезно.
Л. Чепуха какая...
Р. Ну, ладно... Теперь и ты расскажи о себе. Например, о чем
ты мечтаешь? Что твоей душеньке угодно?
Л. (кокетливо). Моей душеньке? Например — платье испан@
ской принцессы.
Р. Ну@ка, еще раз.

1. Моя очаровательная крошка (итал.).
2. Сладчайшая красотка (итал.).

Л. Mon ame, la robe d’une infante... Это я на прошлой неделе
слышала от одного гостя. Его звали Альбер.
Р. Альбер?
Л. Да. Ты его знаешь?
Р. Нет, вряд ли.
Л. Нравишься ты мне, Гриша. Имя у тебя такое красивое!
Р. Знаешь, Лулу, чего я не могу?
Л. Скажи, батюшка, чего ты не можешь?
Р. (полусерьезно, почти рыдая, почти хохоча над своей глупой шут1
кой, принимается громко петь). Нет, не могу я, не могу ос@
тановить песочные часы...
Л. Иди ты, знаешь куда, со своими сибирскими песнями...
Р. Ладно, тогда давай, мой бутончик, посмотрим, что ты мне
покажешь...

[245]
ИЛ 8/2014

VIII.

Ф. И. Да, тот священник@воспитатель из Веспрема, который
присматривает за маленькими Габсбургами, уже встрево@
жил весь наш двор: он, видите ли, страшный сон видел.
Сон, конечно, может означать и дурное что@нибудь...
Р. На сей раз он означает дурное.
Ф. И. Но австрийская корона...
Р. Не будет австрийской короны. Будет хилая, чахоточная ав@
стрийская республика, которую через двадцать лет по@
глотит немецкая империя.
Ф. И. Что? Как? Гогенцоллерны?
Р. Нет. Они будут свергнуты с трона...
Ф. И. Интересные ты вещи говоришь, Распутин. Но как я то@
гда должен это понимать? Гогенцоллернов не будет, но
Германия все@таки останется империей? Или чем она
будет? Причем тут империя?
Р. Для этого у меня нет слов, чтобы сказать, чем станет Гер@
мания.
Ф. И. Вернемся к Австрии. Она что, потеряет часть своей
территории?
Р. Немного, только Южный Тироль. Зато получит западные
области Венгрии, чтобы Вена не была все@таки совсем
на границе.
Ф. И. А Венгрия...

Геза Сёч. Распутин: миссия

Р  и Ф/ И I.
Шёнбрунн. Все время слышен громкий крик совы.

[246]
ИЛ 8/2014

Р. Венгрия больше всех потеряет в этой войне. И в следую@
щей. Ее ждут две тяжкие оккупации. О чем она понятия
не имеет.
Ф. И. Хотя... вроде бы неплохие солдаты... Только все время
чем@нибудь недовольны, это их беда, согласен?
Р. Нет.
Ф. И. Я тебя уверяю. А вообще@то смелые, бравые солдаты...
Ты сказал: Венгрия много потеряет?
Р. Ужасно много. Но не на полях сражений.
Ф. И. А где?
Р. На мирных переговорах. В Трианоне. Там будет много кур@
тизанок, и они будут работать не на венгров.
Ф. И. То есть... эта беспокойная нация вообще@то победит,
если речь идет о сражениях, но проиграет войну в по@
стели.
Р. Некоторое упрощение, но — недалеко от истины.
Ф. И. Так им и надо, смутьянам.
Р. Вот теперь они поплатятся.
Ф. И. Чего они теперь сделают?
Р. Я говорю, теперь они за все расплатятся.
Молчание.

Р. Ваше Величество, монархия — перед смертельным прыж@
ком.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Франц Иосиф ухмыляется, словно немного не в себе.

Ваше Величество!
Ф. И. Нельзя безнаказанно пытаться обвести вокруг пальца
Всевышнего.
Р. Да уж это точно. А что там за сумасшедшие крики?
Ф. И. Это мои птички, я их в спальне держу... и в кабинете. И
даже в гостиных полно этих милых созданий, совы это.
Очень симпатичные птицы. Я их с ладони кормлю. Хо@
чешь попробовать?
Р. Спасибо, пока нет.
Молчание.

Ф. И. Слушай, то, что ты сказал, серьезно?
Р. Очень серьезно.
Ф. И. (встрепенувшись). Что ты сказал? Что я еще никогда не
выигрывал войну? Одну выиграл, и то благодаря рус@
ским. Ты это сказал?
Р. Ваше Величество, я такого не говорил.
Ф. И. И не думал?

Молчание.

Р. Тогда предлагаю сосредоточиться на самой проблеме.
Ф. И. А? Что сделать?
Р. Сосредоточиться.
Ф. И. Ага.

[247]
ИЛ 8/2014

Молчание.

Что ж, давай перейдем к проблеме... О чем, бишь, мы го@
ворили?
Р. Когда?
Ф. И. Что ты имел в виду, когда сказал о проблеме?
Р. Я конкретно думал о войне.
Ф. И. А, ну конечно.
Молчание.

Р. Тогда — как вы решаете, Ваше Величество?
Ф. И. Это о чем?
Р. О чем? О войне.
Ф. И. Ты что мне советуешь?
Р. Эту войну ни в коем случае нельзя начинать, потому что за
ней последуют ужасные вещи.
Ф. И. Не раздражай меня.
Ты говоришь, нельзя?
Р. Да.
Ф. И. Ну, тогда... Тогда пускай не будет войны.
Р. (вскакивает). Ваше Величество, вы необыкновенный чело@
век! Великан! Благодаря вам будут спасены сто миллио@
нов человек, будет спасена Европа! Спасибо! Спасибо!
Вы — мессия! Ваше имя останется в веках! Победа! Анге@
лы в небесах уже начищают трубы!
Ф. И. (скромно улыбается, потом постепенно мрачнеет). Знаете,
несколько лет назад у меня убили жену. Это случилось в
Швейцарии.
Р. Мои глубочайшие соболезнования. Она точно была бы
против этой войны.
Ф. И. Опасность исходит от Швейцарии.
Р. Это чистая правда.
Ф. И. Как?
Р. Именно оттуда она скоро выедет в запломбированном ва@
гоне. Я имею в виду — опасность. Если мы не предотвра@
тим войну...
Ф. И. Моя супруга, императрица...

Геза Сёч. Распутин: миссия

Распутин молчит.

[248]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Р. Да, она была бы против этой войны. Она наверняка не до@
пустила бы ее. Это — sicher.
Ф. И. Видишь ли... все, что касается меня, я хорошо проду@
мал и взвесил...
Р. И что?
Ф. И. Мы поставим Сербию на колени, немножко поучим ее
хорошим манерам. Ты знаешь того студента? Я имею в
виду Гаврило. Ты с ним уже встречался? Что это за тип?
Он из чистого сословия? Он хотя бы вымыл свою гряз@
ную руку, прежде чем поднять пистолет на моего пле@
мянника?
Р. По@моему, он не из чистого сословия.
Ф. И. Мы, конечно, немножечко их проучим, снимем с них
стружку. Но надолго войну затягивать не будем. И преж@
де чем опадут листья с деревьев, если позволите мне
воспользоваться этим модным нынче оборотом, наши
солдаты вернутся домой. (Замечтавшись, сидит, глядя
вдаль, потом, встрепенувшись, продолжает.) О чем мы тут
говорили?
Р. О том, что Ваше Величество все продумали и взвесили...
Ф. И. А? Да, да, точно.
Р. Но продумать все — невозможно. На это способен только
Господь Бог.
Ф. И. Что мне пришло в голову: ты не видел где@нибудь мое@
го сына? Наследного принца Рудольфа? Он какое@то
время не показывается на людях. Должно быть, где@то
кутит. Или за юбками бегает. Знаете эту молодежь. Вот
и он все насчет девчонок... Однажды мне его чуть не
пришлось устранить, по предложению немцев... Это
случилось в Майерлинге... Потому что он якшался с на@
шими врагами, слышали вы такое? Мой собственный
сын... Наследник трона... Конечно, он тоже начал те@
рять терпение, как, бишь, он говорил: дескать, он — веч@
ный наследник... (Смеется.) Поговори и с ним тоже. Ну
и с императрицей. (Задумывается, потом, рыдая.) Нет, ее
же убили. Ее заколол тот венгр, ученик портного, Лай@
ош Кошут...
Р. Сочувствую, Ваше Величество.
Ф. И. Или Лайош Петефи... Листья с деревьев...
Р. Понимаю.
Ф. И. (поет). Грустно кивают кроны деревьев. (Бессмысленно
ухмыляется.)
Р. Нет, я это не вынесу... (Откашливается, неловко переминает1
ся с ноги на ногу.) Что ж, тогда...
Ф. И. Тогда что?

Р. У нас есть еще целый день, может, два. Еще не поздно. Еще
можно спасти сто миллионов человек. Для этого нужна
только мудрость. Еще тридцать шесть часов, и это все.
Ф. И. Да, ты прав! Мы с ними рассчитаемся! Пришлите ко
мне наследника! (Вскакивает.) Объявляем войну! (Тан1
цует танец новобранца.) Мы рассчитаемся с ними! Со
всеми тринадцатью генералами, с каждым негодяем, с
каждым предателем, с венгерским премьер@министром!
(Откалывая коленца.) Пришлите ко мне моего брата
Максимилиана! Долой убийц! Расскажите это у себя до@
ма! Счастливого пути! И — опасайтесь швейцарцев.

[249]
ИЛ 8/2014

IX.

Р. ...и начинают валиться, как костяшки домино, черные,
кровавые, костяшки... О, бедный цесаревич, о, бедные
девочки... Ты мог бы... вы могли бы это предотвратить...
Всего лишь осечка пистолета — и все пойдет по@другому.
Насколько это было бы проще, чем терять время с без@
надежными идиотами. Что за архангелы оберегают нас
там, наверху? Где это знаменитое провидение? Я всегда
верил в провидение. Теперь во что мне верить?
Не отвечаешь.
Ну и влип я в историю... И не на кого надеяться... Толь@
ко на себя.
А Он, Отец наш, Вездесущий и Всеведущий, знает ли
Он, что за этим последует? Он, самый что ни на есть
Всевышний и самый что ни на есть бесконечный, без
воли которого даже пескаря не вытащишь из реки? И,
главное, зачем Ему понадобился именно я, что это за ду@
рацкая игра?
Как? Ну, нет. Уж позволь. Ведь ты видишь насквозь лаби@
ринты рока, ты точно знал, что я ничего не добьюсь
этим... этим совершенно безнадежным, увы, эксперимен@
том... в котором я был только игрушкой. Ты знал, что ко@
нец будет таков... Зачем это было надо? Кому? Почему?
Л. (входя). Что почему?
Р. Не все ли равно? Нам надо поговорить.
Л. О чем?
Р. Мы должны расстаться.
Л. Ты с ума сошел?

Геза Сёч. Распутин: миссия

Р  с АD , потом с Л.
Гостиничный номер.

[250]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

Р. Ты этого не поймешь. Начинается конец света. Я чувст
вую, что и у меня мало времени.
Л. Тогда это время я проведу с тобой.
Р. Я возвращаюсь в Россию.
Л. Я с тобой.
Р. Ничего не выйдет.
Л. Но ведь ты купил меня. Я твоя. Это значит, что я должна
ехать с тобой.
Р. Я верну тебя мадам.
Л. Распутин, ты свинья. Боюсь, у тебя в самом деле осталось
мало времени.
Р. Откуда ты это взяла?
Л. Оттуда: я сама тебя убью, если будешь говорить такое.
Р. Мадемуазель Лулу, я оставлю вам многомного денег. Мно
го золота. Скоро вы получите соболиную шубу. С этого
момента вы свободны. Свободная женщина. Делайте,
что хотите, поезжайте, куда хотите.
Л. Я еду с тобой.
Р. Я вернусь за вами. В скором времени.
Л. Я знаю, что не вернешься.
Р. Не плачьте. Я должен идти. (Выходит в прихожую.)
Л. Гриша! Останься со мной, хоть на часик. Я хочу еще раз,
последний раз... на прощанье.
Р. (из прихожей). Я бы тоже не против.
Л. Тогда вернись.
Р. Знаешь... Начинай без меня, Лулу. Я скоро приду.
Л. Ты мне это говоришь? Начинать без тебя? Какой же ты
подлый, Грегуар! (Тут она вскрикивает от радости, пото
му что Распутин возвращается в комнату, но скоро выясня
ется, что он вернулся за пальто.)
Мерзавец, повесь пальто!
Р. Храни тебя бог, бутончик!
Л. Не оставляй меня! Распутин! Не оставляй! Бог тебя нака
жет!
Р. (изза двери). Уже наказал.

X
Р и Г   П  .
Сараево, гауптвахта в казарме Филипповича. Принцип лежит на
койке; зрителю не обязательно его видеть.

Р. Знаете, Гаврило, что вы натворили. Оченьочень ужасную
вещь вы натворили, друг мой.

Гаврило молчит.

Я знаю, о чем вы думали, когда вытащили револьвер. Вы
думали о Сербии, о будущем сербской нации. Я даже не
отрицаю, что с вашей точки зрения то, что вы сделали,
можно назвать героическим поступком. Ведь вы точно
знали, что это вам с рук не сойдет. Вы сгниете в тюрьме,
это факт. Я вовсе не собираюсь заниматься вашей лич@
ной жизнью, но чахотка уже работает у вас в организме,
молодой человек.

[251]
ИЛ 8/2014

Гаврило молчит.

Она работает в ваших тканях, в ваших, вне сомнения,
омерзительных легких, словно какая@то Черная Рука, ес@
ли не возражаете. Кстати о руке: не позже чем через три
года вам ампутируют одну руку, к сожалению, не пра@
вую, чтоб она отсохла... когда вам еще всего четыре года
было, Гаврило... Так что не радуйтесь, что вы избежите
смертной казни... Кстати, вы заслужили, по крайней ме@
ре, трижды быть посаженным на кол... Да, а что вы ска@
жете о том, что в вашей, всеми проклинаемой монархии
несовершеннолетних не казнят, даже если они достиг@
нут совершеннолетия через месяц... И даже за такое
свинство, как то, что вы совершили... Согласитесь, это
все@таки правовое государство, не правда ли? Что бы вы
получили за это в Сербии?
К тому же весь ваш... хм... героизм окажется совершен@
но бессмысленным, бесцельным, я имею в виду, с точки
зрения ваших великосербских фантазий. Никому эта ва@
ша великосербская чушь не нужна, все от вас отвернут@
ся, и в конце концов вы даже Косово потеряете. В этом
смысле сейчас ваше положение даже лучше, я имею в
виду у сербской нации, не правда ли? Так что ни к чему
было столько дерьма обрушивать на наши головы.
Вот и все о вашей политической самореализации, Гав@
рило.
Так что я совершенно не могу понять, почему вы молчи@
те. Может, чувствуете, что одним@двумя выстрелами вы
напрасно послали в преисподнюю десятки и десятки
миллионов несчастных, ввергли человечество в пучину
невероятных страданий...
Гаврило молчит.

Геза Сёч. Распутин: миссия

Гаврило молчит.

[252]
ИЛ 8/2014

Вы, конечно, понятия не имеете, куда попала пуля из ва@
шего чертова пистолета... Спорим, вы даже марки его
не знаете... А ведь это самое убийственное оружие во
всей человеческой истории, так что я все@таки вам ска@
жу: это семнадцатимиллиметровый браунинг типа FN
M@1910. Из такой чепуховой игрушки не стреляли еще с
таким громом... Можно подумать, что серия у него долж@
на быть не иначе как 666, число Сатаны, — но удивитель@
но, что она — 19074, если вас это интересует.
Гаврило молчит.

Чтоб и у того браунинга тоже что@нибудь отсохло.
Гаврило молчит.

Кстати сказать: войди ваша пуля на пару миллиметров
левее или правее, не угоди она точно в артерию, — все
бы могло пойти по@другому. Или сверни шофер на дру@
гую улицу, следом за автомобилем, который возглавлял
кортеж кронпринца.

Литературный гид: Столетие Великой войны

Гаврило молчит.

Одно вы можете сделать, Гаврило, если не хотите быть
навеки проклятым как адский демон зла, как бич божий,
какой еще не обрушивался на род человеческий... Да,
мне вот подумалось: кто была ваша мать, Гаврило? Кто
вас родил? Молчите? И что значится в вашем адском го@
роскопе? Неужто никто никогда не осмеливался в него
взглянуть? Святый Боже, что будет с нами, что будет с
батюшкой царем, и с цесаревичем, и со ста миллионами
несчастных — из@за вас? Слышите? Со всеми, кому те@
перь — полный кирдык — из@за вас?!!! А@а@а@а, накажи вас
Господь, fuck, fuck, fuck...
Гаврило молчит.

...в общем, одно вы можете... Сделайте как@нибудь так,
чтобы ничего этого не было... не было покушения. Как
именно, только вы знаете, но вы должны сделать! Хотя
бы ради сербов... Слышите? Как@нибудь верните те пу@
ли, пускай они обратно влетят в тот сраный револьвер,
придумайте что@нибудь, но времени у нас мало, Гаври@
ло, надо чтобы вы сию минуту придумали, как все это пе@
реиграть, как поправить, как выпрямить то, что вы к
гребаной бабушке искривили...
Гаврило молчит.

Сволочь вы, однако, Гаврило.
Гаврило молчит.
Крик совы.

Я, Гаврило, сказал, я русским языком вам сказал, и, если
вы не хотите, чтобы черная ваша душа вечно жарилась
на самой что ни на есть раскаленной сковороде, приду@
майте что@нибудь, но только не думайте долго, сейчас,
немедленно, иначе — конец. Конец, слышишь?.. Еще ми@
нута у нас до апокалипсиса... Слышишь, ты, Антихрист
желторотый, убийца, грязное отродье, слышишь? СИЮ
МИНУТУ! Ну же! Слышишь?

[253]
ИЛ 8/2014

Примечания
Пьесу можно представить как широкое историческое панно, но можно и в
компактном, камерном варианте.
Крик совы — подсказка для режиссера. Ее можно проигнорировать,
можно использовать. Во втором случае лучше постараться избежать деше
вого эффекта: я бы рекомендовал, заимствуя этот прием из арсенала ро
мантических приемов, подавать его в сдержанном, приглушенном клю
че — или, наоборот, вызывающе громко, подчеркивая иронию и
самоиронию.
Сюда относится и признание автора в том, что он был бы горд, окажись
он способным придумывать такие сюрреалистические мотивы, как, напри
мер, склонность императора Вильгельма к сочинению музыки. Однако же
это вовсе не авторская выдумка, а реальный факт: император действитель
но сочинял музыку, главным образом в жанре марша.
Что касается мистического влечения царицы к изображению свастики,
то... тут я лучше приведу отрывок из записок П. Жильяра. Вскоре после
расправы над царской семьей у Жильяра была возможность попасть в Ека
теринбург, в дом Ипатьева, где произошла эта ужасная бойня. Учитель пи
шет: комнаты первого этажа служили царской семье тюрьмой; “они были
в неописуемом беспорядке. Видно было, что принимались все меры, чтобы
уничтожить какойлибо след тех, кто здесь жил. Кучи золы были выгребе
ны из печей. В золе находилось множество мелких полусгоревших вещей,
как то: зубные щетки, шпильки для волос, пуговицы и т. п., среди них я на
шел ручку головной щетки с заметными еще на побуревшей слоновой кос
ти инициалами Государыни: ‘А.Ф.’. <...> Я заметил затем на стене у одно
го из окон комнаты Их Величеств любимый знак Государыни, ‘свастику’,
который она приказывала всюду изображать на счастье. Она нарисовала
ее также карандашом на обоях на высоте кровати, которую занимала, ве

Геза Сёч. Распутин: миссия

Гаврило молчит.

[254]

Литературный гид: Столетие Великой войны

ИЛ 8/2014

роятно, она и Алексей Николаевич. <...> Я спустился затем в нижний этаж,
большая часть которого была полуподвальная. <...> Вид этой комнаты был
мрачнее всего, что только можно представить. Свет проникал в нее через
одно, снабженное решеткой окно на высоте человеческого роста. Стены и
пол носили на себе многочисленные следы пуль и штыковых ударов. С
первого же взгляда было понятно, что там было совершено гнусное пре
1
ступление и убито несколько человек” .
РАСПУТИН Григорий Ефимович родился в 1870 году (по другим источ
никам в 1872м) в сибирском селе Покровское Тобольской губернии, при
обрел известность как целитель и ясновидец. По убеждению царицы, толь
ко ему обязан восстановлением относительного здоровья цесаревич
Алексей, страдающий гемофилией. Влияние Распутина при дворе все воз
растало, но готовой разразиться войны он не смог предотвратить, хотя
предсказывал, что она будет иметь для династии Романовых, да и для Рос
сии в целом, роковые последствия. В июле 1914 года неграмотная мещан
ка Симбирской губернии, Хиония Кузьминична Гусева, совершила покуше
ние на Распутина, тяжело ранив его ножом. Находясь в состоянии между
жизнью и смертью, он был лишен возможности помешать царю начать бое
вые действия, точнее, отговорить его от вступления в войну.
Пьер Жильяр, французский гувернер цесаревича, преподаватель из
Швейцарии, близко знакомый с жизнью царской семьи, пишет о том, что с
началом войны Распутин был оттеснен на задний план — во всяком слу
чае, пока не вернулся из Сибири, “вполне выздоровевший после тяжелого
ранения, которое подвергло его жизнь такой большой опасности”.
Три покушения сделали возможным вспыхнувшую Первую мировую
войну. Эти три покушения произошли на протяжении одного месяца. Пер
вое совершил Гаврило Принцип, выстрелив в эрцгерцога Франца Ферди
нанда, второе — Хиония Гусева, напав с ножом на Распутина (и тем самым
исключив его из числа тех, кто мог бы воспрепятствовать войне). Третьим
был французский “студент” Рауль Виллен, который 31 июля 1914 года,
войдя в кафе на Монмартре, застрелил Жана Жореса, политического дея
теля, который всеми силами боролся против войны. Есть предположение,
что убийство Жореса было инспирировано Александром Извольским, по
слом России во Франции. Как бы там ни было, роль российских тайных
служб нельзя с уверенностью отрицать во всех трех покушениях.
Но возможно, речь идет лишь о случайном стечении обстоятельств.
Виллен (villain — злодей, негодяй) спустя пять лет после поражения
Германии предстал перед судом и был оправдан; Анатоль Франс назвал
решение суда чудовищным. Виллен поселился на острове Ибица и мирно
жил там вплоть до начала Гражданской войны в Испании. В сентябре 1936

1. Слова П. Жильяра цитируются по книге Пьер Жильяр. Император Ни
колай II и его семья. http://pravoslavie.domainbg.com/rus/11/carstven
nye_mucheniki/zhiljar.htm

[255]
ИЛ 8/2014

Геза Сёч. Распутин: миссия

года какаято анархистская группа расстреляла его — скорее всего, по не
доразумению.
НИКОЛАЙ II, Николай Александрович Романов, последний русский
царь, родился 18 мая 1868 года в Царском Селе, вступил на трон в 1894 го
ду. Империю его сначала сотрясла Русскояпонская война, затем револю
ция 1905 года. В 1914 году он сам, единолично, принял решение о вступ
лении в мировую войну. Год спустя он стал главнокомандующим
российской армии, но существенного изменения в ситуацию на фронтах
это не принесло. Через десять недель после убийства Распутина, 2 марта
1917 года, он подписал отречение от престола, содержался под домашним
арестом, затем, в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, в Екатеринбурге, в доме
Ипатьева, был казнен вместе с женой и пятью детьми, в числе которых был
и наследник трона.
ВИЛЬГЕЛЬМ II, германский император и король Пруссии, родился в
Потсдаме 27 января 1859 года. Вступил на трон в 1888 году. Он отправил
в отставку канцлера Бисмарка. В июле 1914 года, не согласовав свои дей
ствия с командованием армии, подталкивал АвстроВенгерскую монархию
к войне. В ноябре 1916 года, узнав о революции в Берлине, бежал в Гол
ландию и отрекся от престола. В Голландии же и умер 4 июня 1941 года,
за полмесяца с лишним до того, как Германия, во второй раз за двадцать
семь лет, совершила военное нападение на Россию, во второй раз угодив
в войну на два фронта, то есть нарушив собственную главную военную
доктрину.
Гаврило ПРИНЦИП родился 25 июля 1894 года в Обляе (Босния). С
1912 года — студент в Белграде; примкнул к анархистской организации
“Единство или смерть” (другое название — “Черная рука”). По поручению
последней 28 июня 1914 года выстрелами из пистолета убил Франца Фер
динанда, престолонаследника АвстроВенгерской монархии, и его жену.
Это покушение привело к началу Первой мировой войны. Поскольку ему
не было еще двадцати лет (от совершеннолетия его отделяли какието че
тыре недели), его приговорили не к смертной казни, а к двадцати годам
тюремного заключения. В тюрьме он и умер 28 апреля 1918 года.
ГЕОРГ V — король Соединенного Королевства Великобритании и Ир
ландии из СаксенКобургГотской династии. Родился 3 июня 1865 года в
Лондоне. Вступил на престол в 1910 году. Во время Первой мировой вой
ны сменил свою, понемецки звучащую фамилию на Виндзор. Скончался в
1936 году.
ФРАНЦ ИОСИФ I родился в Вене 18 августа 1830 года. С 1848 года —
император Австрии, с 1867 года, после заключения Соглашения с Венгри
ей, король Венгрии. В 1848—1849 годах разгромил, с помощью царской
армии, венгерское национальноосвободительное движение. В 1853 году
Янош Либени, венгерский подмастерье портного, совершил покушение на
императора. Сын Франца Иосифа, наследник трона Рудольф, покончил
жизнь самоубийством; младший брат Максимилиан расстрелян револю
ционерами в Мексике; жену, Елизавету Баварскую, убил в Женеве анар

[256]
ИЛ 8/2014

хист Луиджи Лукени; племянник, кронпринц Франц Фердинанд, пал от ру
ки Гаврило Принципа в Сараево. Франц Иосиф сначала чурался самой
мысли о войне, но в конце концов подписал обращенный к Сербии ульти
матум и затем объявил войну.
Жорж Клемансо родился 28 сентября 1841 года во Франции, в депар
таменте Вандея. Отличался жесткостью характера, свалил несколько пра
вительств, за что получил прозвище Тигр. Ярый сторонник реванша, пре
пятствовал франконемецкому сближению. С 1906 года — министр
внутренних дел, с 1909 года — еще и премьерминистр; как председатель
сенатского комитета по внутренним и внешним делам был инициатором
форсированного вооружения страны. Летом 1914 года — министр внут
ренних дел; в 1917 году — премьерминистр и военный министр; один из
авторов Трианонского мирного договора. В 1920 году боролся за пост пре
зидента Франции, но потерпел поражение. Оскорбленный, отказался от
всех государственных постов и жил, до кончины в 1929 г., удалившись от
дел. Сын Клемансо взял в жены венгерку, Иду Михнаи, но брак их был не
удачным. Сын покончил с собой.
Теодор Герцль — писатель, журналист, основатель идеологии сиониз
ма, мечтавший о создании государства Израиль. Родился 2 мая 1860 года
в Будапеште. Главные произведения: “Еврейское государство” (1896) и
утопический роман “Старая новая земля”. Обе книги увидели свет после
его смерти, во второй половине первого десятилетия XX века. Умер Герцль
в 1904 году. Распутин в пьесе об этом, повидимому, не знает, так как го
ворит о нем как о живом.
Лорд Китченер, Горацио Герберт — английский генерал и политиче
ский деятель. Руководил подавлением восстания махдистов в Египте, был
генералгубернатором Судана. Во второй англобурской войне в Южной
Африке был начальником штаба, затем главнокомандующим британскими
вооруженными силами. После этого — главнокомандующим британскими
войсками в Индии. В начале Первой мировой войны — генерал армии, во
енный министр, организатор сухопутных британских вооруженных сил.
Погиб на подорвавшемся на немецкой мине крейсере “Хэмпшир” 5 июня
1916 года, близ Оркнейских островов.

К столетию со дня рождения

Х К



[257]
ИЛ 8/2014

О книге Франсуа Порше
“Бодлер. История души”
Перевод с испанского и вступление Б Д

 

Родившийся в первый месяц мировой войны, полуторагодовалым ребен
ком оказавшийся с семьей под немецкой оккупацией в Брюсселе, начав
ший кропать стихи и прозу, не достигнув десятилетнего возраста, много
мотавшийся по аргентинскому захолустью и большому миру Хулио Корта
сар долго себя искал. В качестве автора прославивших его новелл (а затем
и романов) он дебютировал в прессе под собственным именем поздно,
тридцатилетним, первую же книгу выпустил и вовсе в тридцать семь, одна
ко годы ученичества продолжились и потом. Школа — важный локус кор
тасаровской вселенной, посему имеет смысл вспомнить, у кого он учился,
среди кого себя осознавал и на кого ориентировался в начале пути. Остав
ляя сейчас в стороне формировавшую его живопись, фотографию, музыку,
в том числе — джазовую, остановлюсь только на литературе.
За сороковые годы Кортасар напечатал, среди других, заметки, рецен
зии, эссе об Артюре Рембо, Антонене Арто, Джоне Китсе, в пятидесятых
опубликовал том собственных переводов из Эдгара По. Отбор показате
лен. В этот круг знаковых фигур новейшей словесности (причем в боль

© 1994, Santillana, S. A.
© Б Д  . Перевод, вступление, 2014

[258]

К 100летию со дня рождения

ИЛ 8/2014

шой мере и едва ли не прежде всего — поэзии) — от романтиков до вы
сокого модернизма — входил для него и Бодлер, заметка 1949 года о ко
тором приводится ниже. Отмечу в ней два момента: важнейший для Кор
тасара упор на “высший реализм” первого поэта современной эпохи и
сложную траекторию кортасаровского взгляда. Рецензент биографиче
ской монографии о Бодлере отказывается и сводить его значение к кон
кретной исторической эпохе, пятидесятым годам XIX века, и вставать в не
кую позицию мнимого превосходства над нею и над ним столетие спустя,
как бы забыв о том, чем современность обязана этому прошлому. Такая
рефлектирующая дистанция при страстной заинтересованности предме
том — тоже, помоему, значимая часть бодлеровского наследия, всю
жизнь поглощавшего его “культа образов”.
И еще о прошлом, но теперь совсем близком. В начале “нулевых” Элла
Владимировна Брагинская (1926—2010), первооткрыватель и один из
лучших переводчиков Кортасара, заботливо собрала, откомментировала, а
во многом и перевела его эссеистику, выпустив ее в 2002 году двумя не
большими книгами. Среди нескольких вещей, которые по ее великодушно
му предложению перевел тогда и я, должна была оказаться рецензия Кор
тасара на биографический том Порше о Бодлере. Но так получилось, что к
сроку я не поспел, даже начинать работу было уже поздно и несколькими
важными страничками пришлось, увы, пожертвовать. С благодарностью
возвращаю теперь этот долг памяти.

Еще и сегодня легко оказаться несправедливым к поэзии Бод@
лера и начать с того, что всякий большой поэт@де опережает
свое время, но не хочет порывать с ним, поскольку твердо
опирается на его почву, готовясь к прыжку. Достаточно кри@
тику опуститься на уровень тротуара (вернувшись в Париж
1850 года), чтобы с полным, казалось бы, основанием пере@
черкнуть многие страницы “Цветов зла”. Несправедливость
и заключается здесь в пешеходной аргументации, между тем
как единственно возможным было бы рассуждение на уровне
поэзии, которая преображает обыкновенный толчок пяткой
(со всеми ее изъянами) в чистейший полет по воздуху. Любо@
пытно, что сегодняшняя несправедливость в отношении
Бодлера руководствуется совершенно другими мотивами,
чем у его современников, теперь она вооружена впечатляю@
щим критическим аппаратом, предусмотрительной деликат@
ностью. Если говорить совсем коротко, судьи на процессе
против “Цветов зла” видели в книге пороки внелитератур@
ные, смешение поэзии с безнравственностью; сегодня же (и
опираясь, как ни парадоксально, на глубокие прочтения Бод@
лера) “Цветы” упрекают за чрезмерную усложненность, неуст@

1. Трубка мира (франц.). (Здесь и далее — прим. перев.)

[259]
ИЛ 8/2014

Хулио Кортасар. О книге Франсуа Порше “Бодлер. История души”

ранимый литературный порок. Такие понятия, как “безвку@
сица” и “испорченность”, относились в 1857 году к морали и
эстетике автора; теперь в них подозревают его произведе@
ния. Более утонченная, нынешняя несправедливость, по су@
ти, идет от того же самого: она плохо различает, что бодле@
ровская поэзия отражала в настоящем и что наметила на
будущее. Иными словами, не различает относительное и аб@
солютное в “Цветах зла”.
Уточню. Под относительным я понимаю исторические
обстоятельства, в которых писал Бодлер на закате романтиз@
ма, имея Гюго, Мюссе, Ламартина по правую руку, Виньи —
посередине, а Готье, Леконта де Лиля и Банвиля — с другого,
левого фланга. И все же, погружаясь в эти обстоятельства и
совершая другие ошибки помимо продиктованных вкусами
эпохи, Бодлер, вместе с тем, недвусмысленно отвергает при@
нятые авторитеты и дерзко следует собственному образу
жизни. Нередко праздновавший труса, он был самым отваж@
ным среди поэтов в ту эпоху бесчисленных капитулянтов и
образумившихся блудных сынов. Да, он искал благосклонно@
сти критиков, дрожал перед Сент@Бёвом, но при этом напи@
сал, напечатал и выстрадал “Цветы зла”. Да, он мечтал по@
пасть в Академию, но при этом оставался самым острым и
бесстрашным критиком искусства своих современников. Так
что его недоброжелатели были вынуждены ограничиваться
дежурными упреками в неких косвенных влияниях на твор@
чество, оригинальное и новое, даже если брать слабые стихи
поэта, в некоторых его риторических жестах, нацеленных на
компромисс (своего рода le calumet de la paix1), и в раздражи@
тельности, полной скрытых намеков. Стоит все это отме@
тить, поскольку — несмотря на центральное место Бодлера в
современной поэзии — нередко приходится слышать упреки
в адрес “Цветов зла”, когда их оценивают по меркам “чистой”
лирики. В конце концов, больше правоты было в выпадах
клеветников 1857 года, которые превращали свою злобу в мо@
ральный суд, не выдавая ее за литературное дознание.
Как ни парадоксально — я об этом уже упоминал, — Бод@
лер сам вкладывает оружие в руки тех, кто сегодня (глядя из
уже прореженной временем перспективы Малларме и его на@
следников) готов обличать отклонения его стихов от “чисто@
ты”. Ведь именно он раз и навсегда открывает нам беспри@
месную природу поэзии, именно он обнаруживает тайну в
самом акте словесного выражения, и, притом что случившая@

[260]

К 100летию со дня рождения

ИЛ 8/2014

ся личная удача запрещает ему буквально повторять найден@
ное, именно он уже своими “Цветами зла” достигает такого
уровня поэзии, которую в будущем не затронет ни малейшая
нелепица, никакое смешение этики с эстетикой. Лишь благо@
даря его наследству мы и можем теперь упрекать Бодлера в
каком@то отклонении от “чистой” лирики. Поэтому самое не@
справедливое по отношению к нему — умалять сегодня значи@
мость прославленного тома, будто бы превзойденного после@
дующей поэзией в том ее великолепном движении, начало
которому он же и дал. Его чистота вышла за пределы им ска@
занного: это духовный мотор, чья работа проявляется в по@
эзии и критике то здесь то там, рождая внутреннюю динами@
ку самой сути творчества, ее словесного выражения и связи
между ними, которой отмечено все вековое движение по@
эзии после Бодлера.
Богатство бодлеровского мира постичь нелегко. Лишь посте@
пенно, с исследованием самого творчества поэта и осознани@
ем глубины, куда уводят его корни, давшие со временем такое
количество и разнообразие плодов, открываются начала, ко@
торые вызвало к жизни немногое написанное Бодлером. По@
моему, небесполезно хотя бы перечислить то, что с наиболь@
шей силой повлияло на поэтическую мысль нашего века и
составляет истинное наследие “Цветов зла”. В первую оче@
редь, я бы назвал человеческую ситуацию Бодлера. В стране,
где поэзию понимали как благосклонный дар Божественного
Глагола ушам профанов, где поэты изрекали даже самые
скромные истины, словно обитатели Олимпа, сверху вниз и
спускались к людям с каждым стихотворением, как Моисей
со скрижалями, Бодлер, кажется, уловил давно забытый
знак, который подал ему издали Франсуа Вийон, и подчинил
свое поэтическое поведение этому другому, противополож@
ному, знаку. Тематика, язык, позиция — все у него помещает@
ся в конце концов на уровне земли, который и есть человече@
ский уровень, а стрела стихотворения взмывает уже оттуда.
Олимп может быть вровень человеку, и Бодлер это знал. Но
его отталкивали две вещи: корчить из себя пророка либо мес@
сию и писать стихи, которые воспаряют в поднебесье, чтобы
потом стенать над горькой и так или иначе земной участью,
как это делали Ламартин и Виньи.
Эта непоколебимая преданность человеческому развива@
ется у Бодлера в формах, которые возмущали его современ@
ников, но были для него логичны и необходимы. Я говорю о
созданном и упорядоченном им поэтическом мире, где есте1
ственное (природа, окружающие виды, “священные плоды”,

1. “Центральный узел” — сборник стихов французского поэта Макса Жако
ба (1921).
2. “На этой самой земле” (франц.) — цитата из бодлеровских “Новых заме
ток об Эдгаре По”.
3. Цитата из эссе Рамона Гомеса де ла Серны “Скандальный Бодлер”
(1921); это предисловие к сборнику переведенной на испанский язык бод
леровской прозы позднее вошло в книгу Гомеса де ла Серны “Портреты”
(1929, переизд. 1945).
4. Письмо от 15 мая 1871 г. Полю Демени.

[261]
ИЛ 8/2014

Хулио Кортасар. О книге Франсуа Порше “Бодлер. История души”

даруемые самой землей) замещено произведениями искусст@
ва, образцами продуманного мастерства. Человек у него жи@
вет в собственных владениях, пусть и нищенских. Платонизм
Бодлера, совершенно явный в его критических сочинениях,
ни на секунду не отдаляет его от “центрального узла”1. Ясно@
видческое предвосхищение запредельного, к которому отсы@
лает аналогия, теория символа, несравненно обогащенная
потом, когда поэт прикоснулся к творчеству Эдгара По, во@
все не заставляет его предписывать миру Идей царственную
самодостаточность и неизменность. И если в стихах он при@
касается к откровению человеческого бессмертия, то разоча@
рованный ум заставляет его, обгоняя время, выдвигать впе@
ред то, на чем сегодня стоит сюрреализм: волшебная сила
поэзии — в желании владеть открывшимся раем прямо здесь,
“sur cette terre mgme”2. Одна лишь поэзия понимает завоева@
ние созидательно.
По@моему, именно эта верность человеческому уделу во
всей его краткости и хрупкости составляет величие Бодлера,
она поднимает поэта над романтическими ловушками мно@
гих его концепций. И, по@моему, именно эта творческая при@
верженность (наперекор тормозам многих его пессимисти@
ческих и циничных идей, всегда уступавших непогрешимой
интуиции поэта) обеспечивает ему непоколебленный трон
короля современной поэзии. “Он — бронзовая статуя на цен@
тральной площади нашей памяти”, — замечательно сказал о
нем дон Рамон3, и действительно: коллективная память со@
временных поэтов помещает его в центр, как неподвижный
мотор своей общности. Но одна лишь сила стихотворного
волшебства и теоретическая глубина мысли вряд ли помогли
бы Бодлеру так медленно, но неуклонно проникнуть в наше
поэтическое сознание (сознание или совесть?). Мальчик
Рембо в знаменитом письме4 поставил под сомнение богатст@
во бодлеровской формы, но двумя строчками раньше увидел
в Бодлере “первого ясновидца, короля поэтов, настоящего
Бога” — почему? Его влияние на молодого Малларме, его при@

[262]
ИЛ 8/2014

тягательность для анализа фанатичных критиков, разжевы@
вавших и превозносивших его открытия усталому поколе@
нию Фаге1 со товарищи, — какой потайной силой питалось
это движение? Андре Жид, Маритен, Валери накопили мно@
жество самых диковинных объяснений этой загадки. Но, по@
моему, они совпадают в главном, видя в Бодлере первого ли@
рика современной эпохи, прокладывающего путь к высотам
поэзии подручными средствами, данными ему человеческой
природой, собственным телом, собственным духом, не при@
зывая на помощь потаскуху@фантазию, не вскарабкиваясь на
крыши, чтобы разглядеть несуществующий горизонт, и по@
пусту не изнуряя слово, всегда в точности следующее у него
воле поэта. Этот высший реализм Бодлера, отсекшего от
поэзии все, что ее гнетет и пятнает, открыли его потомкам
возможность двигаться собственными путями, идя от той
правды, которая давала ему силу и жизнь. И это движение
продолжается.

К 100летию со дня рождения

Труд Франсуа Порше2 принесет пользу тем, кто хочет найти
Бодлеру место в его эпохе и в подробностях понять жизнен@
ные альтернативы поэта. Опираясь на последние находки ис@
следователей, Порше сумел нарисовать духовный и биогра@
фический портрет, в котором никакое ханжество на манер
Патерна Берришона3 не мешает нам прикоснуться к несчаст@
ной бодлеровской судьбе.
Внимательный к беспощадной схватке с самим собой, вы@
рывающей у поэта стихи и критическую прозу, Порше де@
тально прослеживает интеллектуальную эволюцию поэта,
анализирует тонкие культурные материи, ее обусловливаю@
щие. Так в шестой главе второй части замечательно подыто@
жены основные моменты “нового поэтического искусства”.
Пространные цитаты из важнейших стихов и прозаических
текстов (переписки, критических эссе) пронизывают книгу,
создавая впечатление, что с нами говорит сам Бодлер. Есте@
ственно, автор не скрывает ни дурных, ни хороших черт
“раздвоенной личности” своего героя. Важная роль матери

1. Эмиль Фаге (1847—1916) — влиятельный французский историк словесно
сти, литературный критик “конца века”.
2. Книга французского прозаика, драматурга и публициста Франсуа Порше
(1877—1944) вышла в 1944 году. До этого он выпустил биографические кни
ги о Верлене (1932 и 1933) и Льве Толстом (1935).
3. Патерн Берришон (наст. имя ПьерЭжен Дюфур, 1855—1922) — француз
ский литератор и художник, муж сестры Артюра Рембо, сделавший свои,
не всегда достоверные, публикации поэта и о поэте небезвыгодным ком
мерческим предприятием.

1. Нарсис Дезире Ансель — нотариус и мэр городка НёйисюрСен, опекун
Бодлера.

[263]
ИЛ 8/2014

Хулио Кортасар. О книге Франсуа Порше “Бодлер. История души”

поэта в его душевном развитии, меняющаяся жизненная об@
становка, в которой он остается по@прежнему чужим и одино@
ким, война с окружающим идиотизмом и, в первую очередь,
принесшее богатые плоды открытие Эдгара По изучены в то@
ме с исчерпывающей глубиной. Кроме того, Порше особен@
но внимателен к фигурам второго плана, эпизодическим
друзьям поэта, уделяя каждому из них должное место и яркий
абзац. Взгляд, брошенный им, например, на господина Ансе@
ля1, по справедливости воздает этому заслуживающему всяче@
ских похвал бодлеровскому опекуну.

Год Шекспира
[264]
ИЛ 8/2014

Я Г

Фельетоны
Перевод с польского К. С  

Читая Шекспира
Вернемся к набожным занятьям
нашим...

Ричард III 1

Шекспир — пессимист, написанное им, как правило, наводит
на грустные размышления. Зрители, посмотрев его спектакли,
утрачивают интерес к работе, к себе, к близким, вообще к жиз@
ни и — что самое скверное — доверие к власть имущим. Конеч@
но, следует отдать ему должное — писатель он был хороший, но
как раз это и накладывает на него особые обязательства.
Разве мы не вправе именно от талантливых людей требо@
вать чего@то большего, нежели односторонний и тенденциоз@
ный подбор фактов, в невыгодном свете представляющих
трудолюбивый английский народ? Объективно времена для
Англии были тогда неплохие: в 1588 году она одолела “Непо@
бедимую армаду”; соху, запряженную волами, вытеснил плуг
с лошадью; в восемьдесят девятом году Эссекс высадился в
Португалии; в девяносто шестом Эссекс и Дрейк проявля@
ют — и не безуспешно — интерес к Кадису; растет экспорт то@
варов в африканские страны; в воздухе пахнет трехпольем; в
графстве Чеддер трудятся над изобретением сыра.
Шекспир, подобно многим литераторам, не разбирающимся
в политике, не замечал или не желал замечать политических и
экономических успехов страны. Короли бывают разные, и нече@
го валить всех в одну кучу, подрывая авторитет власти. Королева
Елизавета, кстати, не раз беседовала на эту тему с Шекспиром, в
частности, в июле 1578 года на съезде вельмож в Бирнамском ле@
су, на что драматург впоследствии иронически намекнул в “Мак@
© Janusz Gowacki, 1978
© К. С  *. Перевод, 2014
Редакция благодарит автора за предосталенную возможность безвозмезд
ной публикации текста на страницах журнала.
1. Перевод А. Радловой. (Здесь и далее — прим. перев.)

1. Аллюзия на Галла Анонима — жившего на рубеже XI и XII вв., автора
древнейшей хроники о польских правителях и князьях, имя и происхожде
ние которого не установлено.

[265]
ИЛ 8/2014

Януш Гловацкий. Читая Шекспира

бете”. Еще она посылала к нему вольнодумца лорда Уэстмастер@
ленда, чтобы тот уговорил писателя смотреть на жизнь веселее.
И даже сама подкинула несколько беззубых анекдотов из при@
дворной жизни. Лорд Уэстмастерленд был личностью весьма
примечательной: как и единоутробный брат лорда Глостера, как
сыновья старшего Боленброка и их приспешники, он принадле@
жал к “потерянному поколению”, которое в ту пору именовалось
“Лорды 1588”. Все они, впрочем, трагически погибли, когда,
мчась верхом в нетрезвом виде с недозволенной скоростью, на@
скочили на возвращающуюся с войны неосвещенную осадную
башню. Уцелел — к счастью — один Уэстмастерленд, который,
по своему обыкновению, избрал более короткий путь. Ему же мы
обязаны чрезвычайно трогательными свидетельствами о не@
практичности “Лордов 88”. Увы, даже такому человеку не уда@
лось повлиять на Шекспира, хотя он дружил с драматургом до
конца его дней и, не имея на то ни времени, ни охоты — ради бла@
га английского народа! — сопутствовал ему в нарушении ночной
тишины и возмущении спокойствия в заведении “Глобус”. Уэст@
мастерленд лично присутствовал при кончине писателя и офи@
циально заявил, что Шекспир, умирая, от всего отрекся.
Пока, однако, Шекспир вводит в “Ричарда III” сцену свер@
жения с престола. Изображать королей@тиранов королева
Елизавета драматургу не препятствовала, поскольку не заме@
чала аналогий. А вот идея насчет свержения с престола пока@
залась ей с театральной точки зрения столь неудачной, что
она вынуждена была запретить спектакль.
Шекспир, несмотря на конную прогулку с Уэстмастерлен@
дом, эту сцену убирать не захотел. А мог ведь внести требую@
щиеся поправки без ущерба для целостности произведения,
которое только бы выиграло, став компактнее и короче, да и у
правителей не отнимало бы столько времени, отрывая их от
важных государственных дел. Он также отказался заменить
лордов боярами и перенести действие в трехсотые годы. Как
знать: может быть, именно Шекспир подсказал Кромвелю
идею низвержения с престола и таким образом приложил ру@
ку к расправе с монархом. Политическая незрелость Шекспи@
ра становится особенно очевидной при сопоставлении с твор@
чеством его современника, всемирно известного писателя
Шотландца Анонима1, который сумел создать на страницах
своих произведений прекрасный, яркий, глубоко волнующий

[266]

Год Шекспира

ИЛ 8/2014

и проникнутый патриотизмом образ Англии, особо отметив
труд монархов, рыцарей, скотоводов, сельских тружеников,
приводящих в движение ветряные мельницы, и других.
Вернемся, однако, к “Макбету”: на первый взгляд может
показаться, будто пьеса бичует бунтовщиков и изменников,
хотя на самом деле всякий правитель вправе почувствовать
себя оскорбленным. Мне не хочется защищать это произведе@
ние, оно явно тенденциозно, идеологически не выдержано,
психологически недостоверно и просто плохо написано. Да@
же рисуя образы представителей народа, Шекспир, со свойст@
венной ему маниакальностью, искажает действительность.
Неужели простых английских крестьянок нельзя изображать
иначе как ведьмами? Ладно, была бы одна, а то целых три... А
с какой — весьма, впрочем, для него характерной — беззастен@
чивостью Шекспир нагнетает атмосферу: ведьмы у него виз@
жат, земля дрожит, как в лихорадке; ладно, это еще приемле@
мо. Но, чуть ниже, сова на лету заклевывает сокола! И дальше:
лошади, схватившись, живьем друг дружку сжирают. Я кон@
сультировался по поводу этого эпизода со специалистом, он
со всей ответственностью утверждает: если такое и возможно
среди свиней, то у лошадей абсолютно исключается. Словом,
здесь Шекспир явно отошел от реализма.
В свою очередь, в “Генрихе VIII” описаны подлинные собы@
тия, однако с правильных ли позиций? Целесообразно ли кри@
тически изображать короля лицемером? Не укоренится ли по@
добное отношение — ввиду огромного влияния искусства — в
народе? А если пропагандируемый театром обычай рубить голо@
вы получит распространение и докатится аж до земель, лежа@
щих к востоку от Эльбы? Может ли при таком изображении ко@
роля у его жен упрочиться ощущение незыблемости status quo?
Возвращаясь к “Макбету”: каждому владеющему пером чело@
веку ясно, что было бы гораздо интереснее — с точки зрения
драматургии, — если бы Макбет не стал советоваться с женой,
а все бы началось с убийства Дункана и к концу выяснилось, кто
преступник. Ведьмам следовало бы появиться максимум один
раз либо вовсе не появляться — зачем затягивать действие? Ес@
ли же говорить об идейной стороне, то Малькольм не должен
обманывать Макдуфа и испытывать способом, который может
подорвать его авторитет. Ни к чему было вводить сыновей Дун@
кана, привратника, а также сцену пьянки на совещании при
дворе — нельзя забывать, что искусство обладает замечатель@
ной способностью обобщать, а уж если что и заслуживает обоб@
щения, так это скорее образ Уэстмастерленда, страдающего за@
болеванием печени, тем паче что Англия в ту пору занимала
третье место в мире по потреблению алкоголя.

И в вопросах стратегического характера тоже ощущается
отсутствие квалифицированного консультанта. Ребенку яс@
но, что Макбету не стоило убивать Дункана в собственном
замке, — ему бы подождать, пока тот уедет, и организовать
несчастный случай посредством падения валуна в ущелье. В
замке он мог бы сделать другое: путем провокации подорвать
авторитет Дункана. Например, при помощи подставных лиц
женского пола обвинить того в изнасиловании. В общем, ма@
ло@помалу скомпрометировать, а затем уговорить Банко, что@
бы тот Дункана убил, Банко же погодя казнить как убийцу; та@
ким образом, авторитет власти ни на йоту бы не пострадал,
да и с государственной точки зрения вопросов не возникло.
Макбет обладал всеми качествами хорошего правителя: он
был энергичен, находчив, мог бы облегчить долю английского
крестьянина, создать основу для экономического сотрудничест@
ва с государствами Центральной Европы и продвинуть исто@
рию человечества по пути прогресса.

[267]
ИЛ 8/2014

Недавно я анализировал на страницах еженедельника “Культу@
ра” пьесу “Макбет” английского писателя Уильяма Шекспира и
пришел к заключению, что крайний пессимизм способного,
впрочем, автора вступает в противоречие с интересами внут@
ренней и внешней политики Англии на исходе XVI века. Сего@
дня мне хочется поразмыслить над образом героя другой пьесы
того же Шекспира под названием “Гамлет”. Мог ли рекламируе@
мый писателем персонаж стать примером для лояльной к вла@
сти, а следовательно, самой ценной части британского рыцар@
ства? Выходили ли лорды из театра, преисполнившись
уважения к королеве Елизавете, горя желанием броситься в
бой? И допустимо ли изображать Полония, действующего ми@
нистра, самозабвенного труженика и высокого профессионала,
полуинтеллигентом, размазней и королевским наушником?
В “Гамлете” налицо свойственное молодым поэтам смеще@
ние акцентов: героем избран не безраздельно преданный ко@
ролю советник, консультант, член верховного совета, а нело@
яльный и, соответственно, неинтересный с этической точки
зрения принц. Пьеса (и это тоже типично для неопытных ав@
торов) перегружена противоречиями. Шекспир не пожелал
занять объективную позицию по отношению как к тому, что
видел при дворе, так и к собственным героям. Что ж, это пра@
во каждого литератора, и не всегда в нем можно отказать. Не@
мало пришлось потрудиться доверенным королевским экс@

Януш Гловацкий. В защиту Полония

В защиту Полония

[268]

Год Шекспира

ИЛ 8/2014

пертам в беседах с писателями, да и на совете вельмож не раз
ставился этот вопрос, пока, наконец, не удалось уговорить
“упрямца Уильяма”, как называла его королева, перенести
место действия в Данию, а время сдвинуть на несколько лет
назад. Благодаря этому пьеса избавилась от балласта непро@
думанных и не отвечающих требованиям момента скрытых
намеков и приобрела универсальность — если не считать
ложных пессимистических обобщений.
Существует мнение, будто Полоний не слишком умен и не@
достаточно образован. Не станем рассуждать о том, кто был
нужнее королю Клавдию для исполнения деликатных поруче@
ний: преданный полуинтеллигент или рефлектирующий на@
следник престола, исходящий из неверных предпосылок. Нет
сомнений, что Полоний симулирует глупость, подобно тому,
как Гамлет симулирует безумие. Полоний знает, что не дол@
жен быть чересчур умен, знает, сколь полезны его косноязы@
чие и слава глупца, понимает, чего от него ждут. Они с Гамле@
том оба притворяются — только с разной целью. Этические
нормы соблюдает лишь Полоний: он трудится на благо вла@
сти, то есть с большим жаром, а стало быть, все делает лучше.
Он заметил, что в безумии Гамлета есть последовательность,
а вот Гамлет в игре Полония не разобрался. Ликвидировав ко@
ролевского советника, он говорит: “Прощай, глупец”. Но
можно ли назвать глупцом человека, который никому не дове@
ряет, приказывает следить за собственным сыном, подслуши@
вает даже королеву, справедливо полагая, что чувство к сыну
может поколебать ее лояльность, наконец в блестяще заду@
манной провокации использует собственную дочь?
Гамлету смешно, что Полоний перед ним заискивает, он ви@
дит в царедворце шута. Однако тому плевать на мнение принца
и его окружения, для него весомо лишь официальное мнение.
Полонию известно, что излишне любознательный и уязвлен@
ный наследник трона уже скинут со счетов. Гамлет восстано@
вил против себя Клавдия, стало быть, он уже мертв, а покойни@
ков надлежит уважать — этого требует средиземноморская
культура, к которой причастен искушенный советник. Но меч
еще не опустился, а посему, пока Клавдий не разделался с пле@
мянником, не стоит того пугать, тем более что общественное
мнение, как ни крути, на стороне принца. Странно, но факт. С
этим общественным мнением ничего нельзя знать наперед.
Полонию не повезло с критиками. Будь он гомосексуали@
стом или нечистокровным датчанином, неминуемо стал бы
любимцем эссеистов елизаветинской эпохи, обожавших вся@
ческие извращения. С Офелией в этом смысле все в порядке:
она безумна и, значит, трагична. Полоний — добросовест@

[269]
ИЛ 8/2014

Януш Гловацкий. В защиту Полония

ный преданный служака, такие герои в те времена у крити@
ков, увы, не пользовались популярностью. Заслуживают ли
внимания обыкновенные люди, которых видишь изо дня в
день? А был ли умный и ретивый Полоний честен с самим со@
бой? Догадывался ли, что Клавдий — преступник? Если да, то
тем похвальнее его поведение: он ничем себя не выдал, не
дал королю оснований для беспокойства. Между тем положе@
ние Дании не ахти какое, по стране шныряют норвежские
солдаты. Полоний, видя, что Клавдий способен разумно до@
говориться с норвежцами, считал, что в интересах государст@
ва нужно поддерживать короля.
Трагический ли герой Полоний? Как знать, не посещал ли
его по ночам дьявол? И что это за тень отца? Что это за при@
зрак, откуда взялся, кто наслал его на принца? Уж не пришел
ли он прямиком из норвежского, идеологически чуждого ла@
геря, чтобы спровоцировать раскол при дворе? У Полония
был выбор. Не подумывал ли он об ином пути: воспользовав@
шись слабостью, которую принц питает к его дочке, сгово@
риться с Гамлетом и убрать Клавдия? Ведь тогда он мог бы
беспрепятственно править страной, прикрываясь именем не@
доучки из Виттенберга. Полоний любит дочку и мечтает о
полной власти, однако доверие Клавдия и интересы Дании
ему дороже. Был еще один выход: на время затаиться, пере@
ждать. Он знает, чем рискует холоп, когда паны дерутся, но не
в состоянии оставаться в стороне. Возможно, он бы просто
не вынес изоляции, не сумел жить, сознавая, что никто к нему
не обратится за советом. И Полоний профессионально подго@
тавливает отъезд Гамлета, но, к сожалению, погибает бес@
смысленной, дурацкой смертью. Хотя... погибает на посту, до
последней минуты напрягая слух, погибает от удара, предна@
значенного хозяину. Он просчитался, недооценил опасность,
грозящую со стороны позера и ловкача, якобы разочаровав@
шегося в жизни. Эту ошибку, увы, уже нельзя было исправить.
Впрочем, его смерть не столь уж и бессмысленна. Это сиг@
нал тревоги для Клавдия: дело плохо. И дядя мгновенно орга@
низует для племянника приглашение в Англию. Но что@то не@
ладно в датском королевстве, а Полония нет. Два отменных
специалиста, Розенкранц и Гильденстерн, нейтрализованы.
Единственной их виной была лояльность к законной власти;
принадлежа к поколению Гамлета, они сделали иной, чем он,
более правильный выбор. Пожертвовав дружбой, пошли на
добровольное сотрудничество с королем. И погибли при ис@
полнении. Предъявил ли кто@либо когда@либо счет за их без@
винную смерть Гамлету или, что было бы справедливее, писа@
телю Шекспиру?

[270]

Год Шекспира

ИЛ 8/2014

У короля Клавдия были — это видно из того, как он посту@
пил с братом и с Гамлетом, — все задатки энергичного прави@
теля. Начал он нехорошо, но ведь чувствовал же потребность
в искуплении грехов, даже молиться пробовал. По сути, Клав@
дий был неплохим человеком. Он мог бы с помощью Полония
возвращать людям веру в подлинные ценности, убедительно
подкрепляя ее инструментами власти, и в Дании, без сомне@
ния, настали бы лучшие времена. К сожалению, при нем не
осталось никого, кроме полудилетанта Лаэрта. И тогда его
прикончил наследник престола — прикончил во имя ложно
понимаемой морали, искаженной эротическими комплекса@
ми, основываясь на информации, исходящей от призрака,
весьма, как я уже говорил, подозрительного. И потому, когда
не стало Полония, Розенкранца, Гильденстерна и других пре@
данных адептов власти, на датский трон уселся иноземец.

М Б 
Корделия


[271]
ИЛ 8/2014

Перевод на английский язык Р Ф



Корделия, ты дура! Неужели
Так трудно было старику поддаться?
Сказать ему: “Я тоже, милый папа,
Люблю вас больше жизни”. Всех$то дел!
Хотела, чтобы сам он догадался,
Кто лучшая из дочерей? Гордячка!
Теперь он мертв, ты тоже, все мертвы.
А Глостер? О, кровавый ужас детства —
Его глазницы — сцена ослепленья —
Как будто раскаленное железо
Пролистывали пальцы, торопясь:
На вот, прочти. Я отвернусь. Тебя же
В том акте не было? Читай, читай,
Смотри, что ты наделала, дуреха!
Ну ладно, не реви. Конечно, автор —
Тот фрукт еще, но в следующий раз
Ты своевольничай, сопротивляйся:
Виола, Розалинда, Катарина
Смогли, а ты чем хуже? Как щенок,
Тяни его зубами за штанину —
В игру, в комедию! Законы жанра
Нас выведут на свет. На, вытри нос.
Давай сюда платок. Его должна я
Перестирать, прогладить и вернуть
Одной венецианской растеряхе
В соседний том. Прости, что накричала.
Отцу привет. И помни: как щенок!

Cordelia
Cordelia, you are a fool! Would it have been
that hard to yield to the old man?

©М
 Б   , 2002
© Ruth Fainlight. Перевод, 2003

[272]
ИЛ 8/2014

To say to him, “I, too, O darling Daddy,
love you more than my life”. Piece of cake!
You wanted him to work it out on his own —
who was the best of his daughters. Proud fool!
And now he’s dead, you too, everyone’s dead.
And Gloucester! Oh the bloody horror —
his eye@sockets — the scene of the blinding —
fingers leafing quickly through the pages
as if through plates of red@hot iron... Here,
read it now. I’ll turn away. You weren’t there
in that Act, were you? Go on, read it,
look what you’ve done, you stupid little fool!
OK, OK, don’t cry. Of course, the author
is quite a character, but next time
make sure to be more stubborn, and resist:
Viola, Rosalinda, Catherine,
they managed — why wouldn’t you? Like a puppy,
pull him by the leg of his pants with your teeth
into the game, into comedy! The laws
of the genre will lead us out to light... Here,
wipe your nose and give me back the hanky.
I still have to wash and iron and return it
to a certain careless blonde Venetian
in the next volume. Sorry I told you off.
Best regards to your father. Remember: like a puppy!

БиблиофИЛ

Информация к размышлению
Non1fiction
с А 

 МD

1

Издательство “Колибри” (“Аз@
бука@Аттикус”) выпустило три
книги о Второй мировой вой@
не известного британского ис@
торика и кинорежиссера Лоу
ренса Риса: Темная харизма
Адольфа Гитлера: Ведущий мил1
лионы в пропасть (пер. с англ.
Виктора Евменова. — 464 с.);
Нацисты: Предостережение ис1
тории (пер. с англ. Марии Коз
ловой, Александра Кальни
ченко. — 448 с.) и Освенцим:
Нацисты и “окончательное реше1
ние еврейского вопроса” (пер. с
англ. Антонины Ивахнен
ко. — 448 с.). И то, что текст об
этих книгах появляется в но@
мере, посвященном 100@летию
со дня начала Первой миро@
вой войны, — вовсе не темати@
ческая натяжка: с легкой руки
Максима Кантора и его про@
шлогоднего романа “Красный
свет” стало уже почти общим
местом рассматривать эти две
великие войны ХХ века как
две части одной большой вой@
ны, между которыми просто
случился исторический пере@
рыв в два десятилетия.
Действительно, Вторая ми@
ровая стала естественным
следствием Первой, и Гитлер
сумел захватить власть именно
потому, что “соблазнил” нем@
цев идеей “справедливого ре@
ванша”. Впрочем, произошло
это далеко не сразу, и книги
Риса ценны как раз строгим

академическим подходом, глу@
бинным анализом тех факто@
ров и обстоятельств, которые
способствовали успеху нацис@
тов в 30@е годы. А простран@
ство для такой аналитики
очень хорошо задается двумя
эпиграфами, предпосланными
книге о темной харизме. Пер@
вый принадлежит самому Гит@
леру: Всю мою жизнь можно счи1
тать непрестанной попыткой
убеждать людей; а второй — не@
мецкому историку фашизма
Конраду Гейдену: Сам факт,
что подобный человек сумел зай1
ти настолько далеко в реализа1
ции своих амбиций и — самое глав1
ное — нашел миллионы усердных

[273]
ИЛ 8/2014

[274]

БиблиофИЛ

ИЛ 8/2014

помощников и послушных марио1
неток, — вот феномен, над кото1
рым весь мир будет размышлять
еще не одно столетие.
Да, ключевым словом тут
является, безусловно, “хариз@
ма”; и Рис уделяет много вни@
мания как раз психологичес@
ким особенностям личности
Гитлера, который в обыден@
ном общении не производил
какого@то особого впечатле@
ния, однако преображался в
публичных выступлениях, об@
ладая некоей иррациональной
способностью воздействия на
аудиторию. Однако сама по се@
бе харизма все@таки недоста@
точна, чтобы ее обладатель
мог стать значимой политиче@
ской фигурой, — необходимо и
стечение внешних обстоя@
тельств, и умелая политичес@
кая игра. И парадоксально то,
что сложившиеся в Германии
демократические механизмы
(например, чуть ли не ежегод@
ные выборы в рейхстаг в нача@
ле 30@х годов) привели на вер@

шину власти человека, кото@
рый открыто заявлял о необ@
ходимости демонтажа этих ме@
ханизмов, — причем каждые
выборы увеличивали число
его сторонников. И этот давно
подмеченный парадокс фор@
мально демократического об@
щества пока еще до конца не
отрефлексирован, хотя оста@
ется по@прежнему актуальным.
Еще один требующий ос@
мысления парадокс — это при@
нятие и одобрение вполне
просвещенным и культурным
немецким обществом этничес@
ких и расовых идей, по своей
сути животных и хищничес@
ких, и согласие с политикой
расширения “жизненного про@
странства” для своего народа
за счет других, в цивилизован@
ном отношении якобы не
столь полноценных. И тут об@
ращает на себя внимание один
исторический нюанс.
Принято считать, что не
только тоталитарными дикта@
торами, но и имперскими аг@
рессорами, которые развязали
Вторую мировую войну, поде@
лив Восточную Европу на сфе@
ры влияния, были прежде всего
Гитлер и Сталин; очевидным
свидетельством этого является
заключенный в 1939 году пакт
Молотова—Риббентропа. Но
вот что можно прочесть у Риса:
“Гитлер изучил политическую кар1
ту мира и обнаружил лишь одну
страну, которая успешно разреши1
ла проблему с недостатком про1
странства для жизни — Англию. В
первые годы своего канцлерства
Гитлер лелеял мечту о заключении
союза с Англией. <...> Германия в
октябре 1933 года демонстратив1
но выходит из состава Лиги На1
ций и отказывается от участия в
Женевской конференции по разору1

жению. Теперь Гитлер попытался
заключить отдельное соглашение с
Англией. Именно в эти дни выхо1
дит на сцену самый странный гер1
манский нацист — Иоахим фон
Риббентроп. <...> Гитлер сделал его
своим личным эмиссаром и отпра1
вил в Лондон заключать пакт о не1
нападении между двумя странами.
Скрытый смысл этой предполагае1
мой дружбы между государствами
заключался, по словам бывшего дип1
ломата Рейнхарда Шпитци, в сле1
дующем: “Фактически Британия
и Германия должны были порабо1
тить весь мир. Британия должна
была властвовать на море, а Гер1
мания — от Рейна до Урала”. Как
тут не вспомнить классический
оруэлловский “1984”, где одна
из трех мировых тоталитарных
сверхдержав, Океания, нахо@

дится в состоянии перманент@
ной войны с двумя другими, Ев@
разией и Остазией, — то заклю@
чая союз с Евразией против Ос@
тазии, то наоборот. И в 1935 го@
ду было заключено англо@гер@
манское морское соглашение, а
в 1936@м Риббентропа назначи@
ли послом Германии в Велико@
британии — то есть дружба Гит@
лера с “Океанией” предшество@
вала и немецкому аншлюсу Ав@
стрии, и тем более пакту с
СССР.
К сожалению, в сегодняш@
нем пространстве политичес@
кой полемики слово “фашизм”
практически утратило четкое
семантическое наполнение и
превратилось в простое руга@
тельство, к которому прибега@
ют в отсутствие более убеди@
тельных аргументов. А книги
Риса демонстрируют нам при@
меры того, что фашизм может
произрастать и на вполне ци@
вилизованной почве: и нацио@
нализм, и агрессия успешно со@
существуют и с демократией, и
с культурой. В год столетия
Первой мировой войны, когда
многие говорят о возможном
развязывании Третьей, это
должно стать обязательным ма@
териалом для размышления.
Конечно, не всякий лагерь —
это Освенцим, равно как и не
всякая аннексия есть агрессия,
и не всякий национализм пре@
вращается в фашизм, но люди,
как известно, должны быть
бдительны.

[275]
ИЛ 8/2014

Авторы номера
[276]
ИЛ 8/2014

Т М

Автор романов Самые голубые глаза [The Bluest Eyes,
1970], Сула [Sula, 1974], Песнь Соломона [Song of
Solomon, 1977], Смоляное чучелко [Tar Baby, 1981],
Джаз [Jazz, 1992], Рай [Paradise, 1998], а также
книг для детей: Большой ящик [The Big Box, 2000] и
Книга нехороших людей [The Book of Mean People,
2001]. В ИЛ напечатаны ее романы Возлюбленная
[1994, № 12], Любовь [2005, № 9], Жалость [2009,
№ 8].
Роман публикуется по изданию Домой [Home,
Alfred A. Knopf, 2012].

Р Г

Автор около 50 поэтических сборников, в том
числе солидных томов собраний стихотворений
[1927,1948, 1959, 1965, 1975], автобиографиче
ского романа Со всем этим покончено [Good*bye to All
That, 1929], исторических романов о Древнем
Риме Я, Клавдий [I, Claudius, 1934; рус. перев.
1990] и Божественный Клавдий [Сlaudius the God,
1934; рус. перев. 1994], книги Белая Богиня [The
White Goddess, 1948; рус. перев. 2007 ], философ
ских, эстетических и антропологических тракта
тов и эссе. Переводил Гомера, Апулея, Теренция,
Омара Хайяма. В ИЛ печатались его стихи [1968,
№ 2 и 1995, № 6].
Публикуемая глава из книги Со всем этим поконче*
но переведена по изданию Good*bye to All That
[London: Penguin essensials, Penguin
Books, 2011].

Л
Н
В"

В ее переводе издавались произведения Т. Вул
фа, М. Голда, В. Морикони, Ф. Каринти, Ш. Ка
няди, К. Сакони, Я. Пилински, И. Сабо, Б. Булчу,
И. Шаркади, А. Йокаи и др. Автор статей о вен
герских поэтах — Л. Наде, Й. Мелиусе, Ш. Каня
ди, Г. Дёни, М. Фюште, И. Баке и др. Неодно
кратно публиковалась в ИЛ.

Toni Morrison
Американская
писа
тельница, лауреат На
циональной книжной
премии [1974], Пули
церовской
премии
[1988], Нобелевской
премии [1993] и др.

Robert Graves
[1895—1985]. Англий
ский поэт, романист,
критик, историк. Уча
стник Первой мировой
войны. Награжден Зо
лотой Королевской ме
далью за заслуги перед
поэзией [1968] и Золо
той медалью поэта на
Олимпийских играх в
Мехико [1972].

Переводчик с англий
ского и венгерского
языков. Обладатель ор
дена Почетного сереб
ряного креста Венгер
ской Республики.

З$%& С(

Siegfried Sassoon
[1883—1967]. Англий
ский поэт, прозаик, ме
муарист. Участник Пер
вой мировой войны, на
гражден одной из выс
ших воинских наград —

Автор более двадцати поэтических сборников.
Стихотворения о войне собраны в двух книгах
Бывалый стрелок [Old Huntsman, 1917] и Контр*
атака [Counter*Attack, 1918]. Последний прижиз
ненный сборник Избранные стихотворения
[Collected Poems 1908—1956] и посмертный сбор
ник Военные стихотворения [The War Poems, 1983] —
наиболее полныe собрания поэтического насле

Воинским
крестом,
позднее активно участ
вовал в пацифистских
акциях. Награжден Зо
лотой Королевской ме
далью за заслуги перед
поэзией.

дия Сассуна. Его прозаические произведения —
Воспоминания охотника на лис [Memoirs of a Fox
Hunting Man, 1928], три тома автобиографии:
Прошлый век и еще семь лет [The Old Century and
Seven More Years, 1938], Юность в Уильде [The Weald
of Youth, 1942] и Путешествие Зигфрида [Siegfried’s
Journey, 1945]. На русском языке его стихи публи
ковались в различных антологиях английской
поэзии.
Публикуемые стихи взяты из книги Собрание
стихотворений о Первой мировой войне [Selected
Poetry of the First World War. London: Words
worth Editions Ltd, 1995].

В Б

Наибольший успех писательнице принесла авто
биографическая книга о военных годах Заветы
юности [Testament of Youth, 1933], которую продол
жили позже Заветы дружбы [Testament of Friendship,
1940] и Заветы опыта [Testament of Experience,
1957]. Следующий том — Заветы веры [или Заве
ты времени] — так и не был завершён. С 1930х по
стоянно публиковалась в пацифистском журнале
Peace News.
Текст публикуется по изданию Заветы юности
[Testament of Youth. London: Virago, 1979].

Б
В
Д

Автор книг Слово — письмо — литература [2001],
Интеллектуальные группы и символические формы
[2004], На полях письма [2005], Классика после и ря
дом [2010], многих статей по социологии культу
ры. Постоянный автор ИЛ и ведущий рубрики
Портрет в зеркалах [1995, № 1, 12; 1996, № 8, 12;
1997, № 4, 12; 2000, № 1; 2003, № 10; 2004, № 12].
В ИЛ в его переводе публиковались стихи Э. Ади
[1977, № 12], П. Жимфере [2010, № 11], миниа
тюры Х. Л. Борхеса [2005, № 10], эссе Ч. Мило
ша [1992, № 8], Э. М. Чорана [1996, № 4], С. Сон
таг [1996, № 4], И. Бонфуа [1996, № 7], Ф. Лежё
на [2000, № 4], Б. Сарло [2010, № 10], отрывки
из записных книжек Ф. Жакоте [2002, № 9; 2005,
№ 12] и др.

Vera Mary Brittain
[1893—1970]. Англий
ская писательница, хри
стианская пацифистка.
С 1920х гг. регулярный
спикер в Лиге Наций,
выступала с антивоен
ными заявлениями, в
том числе — даже во
время Второй мировой
войны. В 1945 г. её имя
было включено нацис
тами в Черную книгу
тех, кого надлежало не
медленно уничтожить,
когда германские вой
ска захватят Велико
британию.

[р. 1946]. Литературо
вед, переводчик, куль
туролог, социолог. Лау
реат
премий
ИЛ
[1992], ИЛлюминатор
[1994], имени Анатоля
ЛеруаБольё
[1996],
имени Мориса Вак
смахера [1998], пре
мии Андрея Белого за
гуманитарные исследо
вания [2005], Междуна
родной премии имени
Ефима Эткинда [2006],
кавалер национально
го ордена Франции За
заслуги [2009].

[277]
ИЛ 8/2014

[278]
ИЛ 8/2014

Р Б

Автор книг Стихотворения [Poems, 1911], Год 1914,
пять сонетов [1914, Five Sonnets, 1915], Год 1914 и
другие стихотворения [1914 & other poems, 1915], од
ноактной драмы Литва [Lithuania, 1915], истори
ко литературного труда Джон Уэбстер и елизаве"
тинская драма [John Webster & the Elizabethan Drama,
1916]. Книга его избранных стихов была опубли
кована в 1917 г., полное собрание стихотворе
ний — в 1931 м и с тех пор многократно переизда
валось, опубликованы его проза и переписка. На
русском языке отдельные стихотворения печата
лись в сборниках Антология новой английской по"
эзии [1937], Английская поэзия в русских переводах.
XX век [1984], в журнале Вестник Европы [2005,
№ 16].

В
К

Автор сборников Глориа! Стихи с полей войны
[Gloria! Kriegsgedichte aus dem Felde, 1915], Взволнован"
ность [Ergriffenheit, 1919], Расцвет [Entfaltung,
1919], Мусор грез [Traumschutt, 1920], Сатанинская
кукла [Die Satanspuppe, 1922; под псевдонимом Фе
ликс Бразиль], Обгоревшие края [Geflammte Rbnder,
1964]. В ИЛ публиковались его стихи [2011, № 4].
Перевод выполнен по книге К бою. Избранные
стихи [Aufforderung. Gesammelte Verse. Berlin: Die
Action Verlag,1917].

Г! Т# 

При жизни была издана лишь одна его книга —
Стихотворения [Gedichte, 1911], вторая, Себастьян
во сне [Sebastian im Traum, 1915] — уже после смер
ти поэта. Первые переводы на русском языке вы
шли в 1923 г., а в антологию Золотое сечение была
включена подборка его стихов [1988]. В ИЛ напе
чатаны его стихи в переводе С. Аверинцева
[1989, № 11].
Публикуемые стихи печатаются по изданию Сти"
хи [Das dichterische Werk. Mtnchen: Dentscher
Taschenbuch Verlag, 1972].

А&' Ш#

Автор сборников стихов Ты. Стихи о любви [Du.
Liebesgedichte, 1913—1915] и Кровь"капель. Стихи с
войны [Tropfblut. Gedichte aus dem Krieg, 1914—1915],
драм Святая Сюзанна [Sancta Susanna, 1914], Уси"
лия [Krbfte, 1915], Событие [Geschehen, 1916] и про
заических миниатюр. В ИЛ печатались его Эски"
зы [2011, № 4].
Публикуемые стихи взяты из книги Избранное.
Стихи и проза [Das Werk. Lyrik und Prosa. Wiesba3
den: Limes Verlag, 1963].

Г*# Д,-

Автор сборников стихотворений Стихи [Versek,
1904], Грустным взглядом [Szomorw szemmel, 1909],
На польских полях, у бивачных костров [Lengyel mezp
knn, tаborttz mellett, 1914], Письма с Голгофы [Levelek
a Kаlvаriаrоl, 1916], Влюбленный в жизнь [Elet szeretp
je, 1917].

Rupert Chawner
Brooke
[1887—1915]. Англий
ский поэт, был близок к
группе Блумсбери [осо
бенно к Вирджинии
Вулф] и сообществу по
этов георгианцев [один
из них, Уолтер де ла
Мар, впоследствии мно
го писал о друге].

Wilhelm Klemm
[1881—1968]. Немец
кий поэт, врач. Дирек
тор и владелец лейп
цигской издательско
книготорговой фирмы
Дитрих.

Georg Trakl
[1887—1914]. Австрий
ский поэт.

August Stramm
[1874—1915]. Немец
кий поэт. Погиб и по
хоронен в России.

Gyоni Gеza
[1884—1917]. Венгер
ский поэт.

Публикуемое стихотворение взято из антологии
Семь веков венгерской поэзии [Hеt еvszаzad magyar ver*
sei, II. [Budapest: Magyar Helikon, 1966].

Ю
П5 Г(
[р. 1939]. Литературо
вед, переводчик с вен
герского, доктор фило
логических наук. Лауре
ат премии Тибора Дери
[1997], международной
литературной премии
Памятный меч Балинта
Балашши [2008], пре
мии Инолит [2011],
премии Милана Фюшта
[2011], кавалер ордена
Золотой Почетный Крест
Венгерской Республики
[2009].

В его переводе были опубликованы романы Вина
и Милосердие Л. Немета, Старомодная история
М. Сабо, Градооснователь и Соучастник Д. Конрада,
романы Без судьбы, Кадиш по нерожденному ребенку,
Самоликвидация и повести По следам, Английский
флаг и Протокол И. Кертеса, роман Я. Хаи Парень.
В ИЛ в его переводе были напечатаны повести
Д. Конрада Тяжелый день [1991, № 4] и П. Фарка
ша Восемь минут [2011, № 5], дневники Шандора
Мараи [1993, № 12], рассказы М. Корниша [1995,
№ 3], Л. Дарваши [1997, № 2], Л. Краснахоркаи
2007, № 12], роман С. Эрдега Безымянная могила
[1998, № 5], главы из романа Гунны в Париже
Д. Ийеша [2003, № 7], главы из романа Белый ко*
роль Д. Драгомана [2008, № 7], фрагменты романа
И. Силади Камень в сухом колодце [2010, № 5], стихи
Д. Петри [1998, № 10], И. Оравца [2001, № 3],
Б. Балашши [2006, № 4], Ф. Кёльчеи [2009, № 12],
Л. Сабо [2010, № 8] и др.

ДN(;;
У$

Автор сборников Погребенный порт [Il porto sepolto,
1916], Радость кораблекрушений [Allegria di naufragi,
1919], Чувство времени [Sentimento del tempo, 1935],
Скорбь [Il dolore, 1947], Земля обетованная [La terra
promessa, 1950], Записная книжка старика [Il tac*
cuino del vecchio, 1960] и др.
В ИЛ публиковались его стихи [2011, № 2].
Перевод выполнен по изданию 106 стихов. 1914—
1960 [106 poesie. 1914—1960. Milano: Mondado7
ri, 2000].

П Е;%

Занимается литературой Ренессанса и барокко,
итальянской поэзией ХХ века [Джузеппе Унга
ретти, Дино Кампана, Клементе Ребора, Пьеро
Джайе, Витторио Серени, Антония Поцци, Аль
да Мерини и др.]. В его переводе вышли книги
С. Вейль Формы неявной любви к Богу [2012];
А. Поцци Слова. Стихи 1929—1938 гг. [2013], пере
воды печатались также в журнале Континент. В
ИЛ в его переводе публиковались стихи Д. Унга
ретти [2011 № 2], Д. Кампана [2012, № 10] и
А. Поцци [2013, № 6].

Giuseppe
Ungaretti
[1888—1970]. Один из
крупнейших поэтов Ев
ропы ХХ века, признан
классиком и реформато
ром итальянской по
эзии. Наряду с Э. Монта
ле и С. Квазимодо явля
ется основателем так на
зываемого герметизма —
течения в националь
ной поэзии межвоенной
поры. Участник Первой
мировой войны.

[р.1963]. Переводчик с
итальянского и фран
цузского языков, автор
стихов, прозы, статей,
посвященных жизни и
наследию
Симоны
Вейль.

[279]
ИЛ 8/2014

Е$
МY5
С5

[280]
ИЛ 8/2014

[р. 1933]. Поэт, пере
водчик. Профессор Ли
тературного института
им. А. М. Горького, По
четный профессор Си
енского университета
[Италия], Почетный
доктор Римского уни
верситета Сапиенца.
Командор ордена Звез
ды Итальянской Соли
дарности, лауреат пре
мии Монтале [1983],
Государственной пре
мии Италии в области
художественного пере
вода [1996], премий
ИЛлюминатор [2001],
Монделло [2010], Венец
[2011], Мастер [2012],
За вклад в литературу
поэтического фестива
ля Поэстате в Лугано
[2013].

Переводил лирику Данте, поэтов Возрождения,
римские сонеты Джузеппе Джоакино Белли, сти
хи Умберто Сабы, Джузеппе Унгаретти, Эудже
нио Монтале, Марио Луци и других классиков
итальянской поэзии ХХ в., прозу Л. Шаши, А. Ка
миллери и др. Неоднократно печатался в ИЛ.

Ф;;
Т44
М

Дебютировал в 1898 г. поэмой на французском
языке Старые моряки [Les vieux marins], за которой
последовали поэмы Завоевание звезд [La conqugte des
еtoiles, 1902; итал. перев. 1920], Разрушение
[Destruction, 1904; итал. перев. с подзаголовком Фу*
туристическая поэма, 1911] и сборник стихотворе
ний Занг*тум*тум [Zang*Tumb*Tumb, 1912]. Автор ро
манов на французском языке Мафарка*футурист
[Mafarka le futurist, 1909; итал. перев. 1910, рус. пе
рев. 1916] и Моноплан Папы [Le monoplane du Pape,
1912; итал. перев. 1914], сатирической трагедии
Король Кутёж [Le Roi Bombance, 1905; итал. перев.
1910], сборника репортажей с итало ливийской
войны Битва при Триполи, пережитая и воспетая
Ф. Т. Маринетти [La battaglia di Tripoli vissuta e can*
tata d F. T. Marinetti, 1912; рус. перев. 1915] и др.
Перевод публикуемого стихотворения сделан по
книге Светлые ночи были единым рассветом. Первая
мировая война в стихах итальянских поэтов [Le notti
chiare erano tutte un’alba. Antologia dei poeti italiani nella
Prima guerra mondiale, Milano: Edizioni Bruno
Mondadori, 1998].

А&$
С%%5

В начале 90 х гг. изучал живопись в Париже, где
познакомился с Пикассо, Браком, Аполлинером.
Некоторое время исповедовал футуризм, о чем
свидетельствует первый его поэтический сбор
ник Биф & зетэф + 18. Синхронность. Лирические

Filippo Tommaso
Marinetti
[1876—1944]. Итальян
ский поэт, прозаик,
драматург, основатель,
вождь и теоретик футу
ризма. Как доброволец
участвовал в Первой
мировой войне, был ра
нен.

Ardengo Soffici
[1879—1964]. Итальян
ский поэт, художник,

художественный кри
тик. Участвовал добро
вольцем в Первой ми
ровой войне, дважды
был ранен и награжден
медалью За воинскую
доблесть.

химизмы [Bif & zf + 18. Simultaneit`. Chimismi lirici,
1915]. Автор книг стихотворений Элегия Амбры
[Elegia dell’Ambra, 1927], Марсий и Аполлон [Marsia
e Apollo, 1938], а также автобиографических запи
сок в прозе Арлекин [Arlecchino, 1914] и Бортовой
журнал [Giornale di bordo, 1915]. Фронтовому опы
ту посвятил книги Кобилек — военный дневник
[Kobilek — giornale di battaglia, 1918] и Фриули.Отсту*
пление [La ritirata del Friuli, 1919].
Перевод публикуемого стихотворения сделан по
книге Светлые ночи были единым рассветом. Первая
мировая война в стихах итальянских поэтов [Le notti
chiare erano tutte un’alba. Antologia dei poeti italiani nella
Prima guerra mondiale, Milano: Edizioni Bruno
Mondadori, 1998].

К С(;5

Вышедшая в 1919 г. и неоднократно с тех пор пе
реиздававшаяся единственная книга Карло Сту
парича Дело и Тень человека [Cose ed Ombre di uno]
включает стихи, прозаические наброски и пись
ма.
Перевод публикуемого стихотворения сделан по
книге Светлые ночи были единым рассветом. Первая
мировая война в стихах итальянских поэтов [Le notti
chiare erano tutte un’alba. Antologia dei poeti italiani nella
Prima guerra mondiale, Milano: Edizioni Bruno
Mondadori, 1998].

П М

Автор романов, повестей, в числе которых — Я и
немцы [Io e i Tedeschi, 1927], Война прекрасна, но до*
кучает [La guerra f bella ma f scomoda, 1929], Алфа*
вит Бернардо Приско [L’alfabeto di Bernardo Prisco,
1932], Жизнь Итало Бальбо [ La vita di Italo Balbo,
1941], Шестьдесят женщин и другие рассказы
[Sessanta donne e altri racconti, 1947], Муссолини — мел*
кий буржуа [Mussolini piccolo borghese, 1950], На небе
ни облачка [Nessuna nuvola in cielo, 1957], Из Мила*
на в Донго. Последнее путешествие Муссолини [Da
Milano a Dongo. L’ultimo viaggio di Mussolini, 1963],
Китайские тени: писатели на вертеле [Ombre Cinesi:
scrittori al girarrosto, 1965].
Перевод фрагментов книги выполнен по изда
нию Башмаки на солнце [Le scarpe al sole, 1a ed.
Bologna: Cappelli Editore, 1921].

Carlo Stuparich
[1894—1916]. Итальян
ский поэт и прозаик. С
первых дней участво
вал добровольцем в
Первой мировой вой
не. 30 мая 1916 г., поте
ряв во время наступле
ния австрийцев под
Асиаго большую часть
боевых товарищей, за
стрелился, чтобы не
попасть в плен. По
смертно награжден зо
лотой медалью За воин*
скую доблесть. Его имя
носят площадь в Мила
не и улица в Риме.

Paolo Monelli
[1891—1984]. Итальян
ский писатель, журна
лист, участник Первой
и Второй мировых
войн.

[281]
ИЛ 8/2014

В
К5

[282]
ИЛ 8/2014

[р. 1965]. Кандидат ис
торических наук, пере
водчик с польского,
чешского и немецкого
языков.

Автор научных и научно популярных работ по
истории Польши, Чехии, славяно германских и
русско польских отношений.
В ИЛ публикуется впервые.

Б
О]

Автор двенадцати книг стихов, в том числе Сти*
хотворения [Poezje, 1905], Ангелам звука [Anioѓom
dІwikku, 1913], Из блокнота 1910—1917 [Z raptularza
1910—1917, 1917], Азбука поляка*пилигрима [ABC
Polaka pielgrzyma, 1916], В старом зеркале [W starem
lustrze, 1928], сборника переводов Французская ли*
рика [Liryka francuska, 1910—11, 1—2 t.], двух книг
для детей. Стихотворения Островской публико
вались по русски в антологии Натальи Астафье
вой Польские поэтессы [2002].
Фрагменты книги Геройский Мишка переведены
по изданию Bohaterski Miё. [Warszawa: E.
Wende i SKA, 1919].

М &
К$"

Автор романов Карниз Кеннеди [Corniche Kennedy,
2008], Рождение моста [Naissance d’un pont, 2010],
На Восток по касательной прямой [Tangente vers l’est,
2012], Починять живых [Rеparer les vivants, 2013]. В
2010 г. вместе с другими литераторами участво
вала в поездке на Транссибирском экспрессе по
маршруту Москва—Владивосток.
Перевод повести выполнен по изданию Ni fleurs
ni couronnes [Gallimard, 2006].

М]
А&
Л;

В ИЛ в ее переводе опубликованы фрагменты
философского трактата Зеркало идей М. Турнье
[2013, № 1], рассказы швейцарской писательни
цы К. Дезарзанс [2013, № 11]. Участвовала в под
готовке специального номера ИЛ — Переводим с
швейцарского [2013, № 11]. Перевела несколько
очерков для коллективного сборника Французы,
нарисованные ими самими [М.: НЛО, 2013].

Bronisѓawa
Ostrowska
[1881—1928]. Польская
поэтесса периода Мо
лодой Польши [поль
ского модернизма], пе
реводчик французской
поэзии, детский писа
тель.

Maylis de
Kerangal
Писательница, одна из
ключевых фигур фран
цузской словесности
XXI века, лауреат пре
мии Медичи [2010],
Большой премии жур
нала Lire и радио RTL
[2013] и др.

Переводчик с француз
ского. Лауреат премии
имени Соломона Апта
[2013].

Г С@5

Szpcs Gеza
[р. 1953]. Венгерский
поэт, прозаик, драма
тург, журналист, обще
ственный деятель. С
2011 г. — президент вен
герского ПЕН клуба. С
2012 г. — главный совет

Автор таких произведений, как Ты прошел по во*
дам? [Te mentеl аt a vyzen? 1975], Дуэль, или Двадцать
третий снегопад [Pаrbaj, avagy a huszonharmadik
hоhullаs, 1979], Визит униформы [Az uniformis lаto*
gatаsa, 1987], Истории из*под порога [Histоriаk a
ktsznb alоl, 1990], Гостеприимство, или Синдбад в
Мариенбаде [A vendеgszeretp, avagy Szindbаd
Marienbadban, 1992], Кто подменил народ? [Ki
cserеlte el a nеpet? 1996], Либертэ 1956 [Libertе 1956,

ник по культуре при пре
мьер министре Венг
рии. Лауреат премий
Роберта Грейвза [1986],
Милана Фюшта [1986],
Тибора Дери [1992], Ат
тилы Йожефа [1993],
Лавровый Венок Венгрии
[2013] и др.

2006], Речь куницы [Nyestbeszеd, 2010] и др. В ИЛ
опубликован его роман Лимпопо, или Дневник ба
рышнистраусихи [2012, № 3].
Перевод пьесы Распутин: миссия [Raszputyin
ktldetеse] выполнен по публикации в журнале
Иродалми елен [2014, февраль].

Х К

Автор книг рассказов Тайное оружие [Las armas sec
retas, 1959], Все огни — огонь [Todos los fuegos el fuego,
1966], Последний раунд [Sltimo round, 1969], Тот,
кто здесь бродит [Alguien anda por ahy, 1977], Мы
так любим Гленду [Queremos tanto a Glenda, 1980], ро
манов Выигрыши [Los premios, 1960; рус. перев.
1976], Игра в классики [Rayuela, 1963; рус. перев.
1984], 62. Модель для сборки [62, modelo para armar,
1968; рус. перев. 1985] и др. Переводил прозу
Д. Дефо, Э. По, М. Юрсенар. На русском языке
после сборника прозы Другое небо [1971] книги
Кортасара выходили многократно, издано собра
ние его сочинений в 9 ти тт. [1999—2000]. В ИЛ
печатался его роман Книга Мануэля [1994, № 3],
рассказы и эссе из разных сборников [2001, № 6;
2010, № 10; 2013, № 8], письма [2009, № 8].
Эссе переведено по изданию Собрание критиче
ских статей [Obra crytica / 2. Madrid: Alfagua*
ra, 1994].



Julio Cortаzar
[1914—1984]. Арген
тинский писатель, эс
сеист, переводчик. Ро
дился в Брюсселе, с
1951 г. жил в Европе,
служил переводчиком
при ЮНЕСКО, с 1981
г. гражданин Франции.
Лауреат французской
премии Медичи за за
рубежную книгу [1974].
Умер и похоронен в
Париже.

Я
Г 

Автор сборников рассказов и фельетонов Водово
рот абсурда [Wirоwka nonsensu, 1968], Новый танец
лябада [Nowy taniec labada, 1970], Охота на мух и
другие рассказы [Polowanie na muchy i inne opowiada
nia, 1974], повестей My Sweet Raskolnikow, 1977;
рус. перев. 1993], Мощь рушится [Moc truchleje,
1981], Последний сторож [Ostatni ciеc°, 2001, рус. пе
рев. ИЛ, 2003, № 8], Good Night, Джези [Good Night,
Dμezi, 2010; рус. перев. 2013]; книги Из головы [Z
gѓowy, 2004; рус. перев. 2008]; пьес Наказанное пре
любодеяние [Cudzoѓоstwo ukarane, 1972], Охота на та
раканов [Polowanie na karaluchy, 1986], Четвертая се
стра [Czwarta siostra, 2002] и др. В театрах Москвы
и других городов нашей страны были поставле
ны пьесы Замарашка [1979], Фортинбрас спился
[1990], Антигона в НьюЙорке [ 1992] и др.
Фельетоны Я. Гловацкого регулярно публикова
лись в 70 е годы в еженедельнике Культура.

М 
Я#
Б% &

Автор стихотворных сборников Я раздеваю солда
та [1994], Одиночное катание [1999], Год лошади
[2002], Оказывается, можно [2005], а также много
численных книг для детей. Переводила стихо
творения и поэмы Дж. Чосера, Дж. Донна, анг

Janusz Gowacki
[р. 1938]. Польский про
заик, драматург. Лауре
ат многих литератур
ных премий.

Поэт, переводчик c
английского и фран

[283]
ИЛ 8/2014

цузского языков. Лау
реат премий Единорог и
Лев [2006], Инолиттл
[2007] Мастер [2010].

лийских поэтов кавалеров XVII века, Дж. Китса,
Р. Киплинга, Г. Лонгфелло, Р. Бёрнса, П. Ронса
ра, П. Верлена, А. А. Милна, Э. Фарджен и др. В
ИЛ опубликовано ее эссе Горсть мелочи [2007,
№ 12], а также в ее переводах напечатаны стихи
Д. Паркер, Г. К. Честертона, Дж. Чосера,
У. Шекспира, В. Набокова, Р. Фэнлайт, Р. Брау
нинга, Р. Крили, Р. Геррика, Г. Шнакенберг,
Р. Фроста и др.

А
В"5
МY

В его переводе с польского напечатана пьеса
С. Мрожека Портной [Суфлер, 1995, № 4] и по
весть Г. Херлинга Грудзинского Белая ночь любви
[ИЛ, 2000, № 8]. В ИЛ также неоднократно пуб
ликовались его статьи. Постоянный ведущий
рубрики Информация к размышлению.

[284]
ИЛ 8/2014

[р. 1953]. Прозаик, пе
реводчик с польского,
литературный обозре
ватель, лингвист. Член
Литературной акаде
мии [жюри премии
Большая книга]. Главный
редактор интернет пор
тала Словари XXI века.
Кандидат филологиче
ских наук. Лауреат пре
мий Человек книги [2004],
имени
А. М. Зверева
[2010], журнала Октябрь
[2010], австралийского
фестиваля русскоязыч
ной литературы Антипо*
ды [2010].

Переводчики

Виктор Петрович
Голышев
[р. 1937]. Переводчик с
английского. Лауреат пре
мий ИЛ [1990 и 1993],
ИЛлюминатор [1997], Ма
лый Букер [2001], Либерти
за перевод [2003] и Мастер
[2013].

В его переводе издавались романы Вся королевская рать
Р. П. Уоррена, Свет в августе У. Фолкнера, Над кукушки
ным гнездом К. Кизи, Амстердам И. Макьюэна и др. В ИЛ
напечатаны романы Теофил Норт Т. Уайлдера [1976,
№ 6—8], Другие голоса, другие комнаты Т. Капоте [1993,
№ 12], Макулатура Ч. Буковски [1996, № 1], Железный
бурьян У. Кеннеди [1996, № 4], Принц ВестЭндский А. Ис
лера [1997, № 11], В опасности Р. Хьюза [2002, № 8]; по
вести Большой налет и 106 тысяч за голову Д. Хэммета
[1988, № 7], Когда я умирала У. Фолкнера [1990, № 8],
Мальчишка Педерсенов У. Гасса [1997, № 2], Гей, на Запад!
и Я забыл поехать в Испанию [2004, № 4] и Человек, кото
рый отказался от имени [2007, № 5] Дж. Гаррисона,
Огонь в норе Э. Леонарда [2007, № 1], ЧизилБич И. Макь

юэна [2008, № 7], рассказы Ч. Буковски [1995, № 8],
Т. Капоте [2005, № 10], У. Тауэр [2010, № 7], лекция
В. С. Найпола, эссе [2007, № 12] и глава из книги О фото
графии [2012, № 9] С. Сонтаг и др.

[285]
Елена
Владимировна
Иванова

ИЛ 8/2014

В ИЛ в ее переводе опубликована повесть К. Тойбина За
вет Марии [2014, № 6].

Переводчик с английского.

Анастасия Игоревна
Строкина
Поэт, филолог, переводчик
с английского, датского,
французского, итальянско
го языков. Лауреат про
граммы центра поэзии Шей
маса Хини [Белфаст]. Член
СП Москвы.

Антон
Владимирович
Ильинский
[р. 1976]. Переводчик с
английского и испанского
языков. Журналист, пере
водчик художественных
фильмов.

Набоков Владимир
Владимирович
[1899—1977]. Русский и
американский писатель, пе
реводчик с английского и
французского языков, с рус
ского языка на английский.

Михаил
Александрович
Зенкевич
[1886—1973]. Прозаик, по
эт, переводчик с француз
ского, немецкого, англий

Автор статей о творчестве У.Х. Одена. Переводит совре
менную скандинавскую поэзию, а также детскую поэзию с
европейских и восточных языков. Автор новых переводов
Блейка и прерафаэлитов [Центр книги Рудомино]. Ее ста
тьи и переводы опубликованы в журналах Континент, Во
просы литературы, Нева, Октябрь и др. В ИЛ публикует
ся впервые.

В его переводе выходили романы Ф. Пулмана, Э. Фуэнтеса,
М. Пуига. В ИЛ в его переводе были опубликованы рас
сказы А. Хемона Слепой Йозеф Пронек [2003, № 1],
Д. С. Либмана У кошки в брюхе [2011, № 9], роман М. Пуи
га Поцелуй женщиныпаука [2003, № 6], эссе С. Д. Ливайн
и Р. Пигльи [2003, № 10], фрагменты книги Т. Конновера
Новичок, или Как я охранял “СингСинг” [2004, № 4], и др.

С 1919го жил в эмиграции. Начинал как поэт и драматург,
первый роман Машенька издал в Берлине в 1926 г. После
1940 г. и переезда в США начал писать поанглийски. К
настоящему времени в России изданы как русские, так и
англоязычные произведения Набокова, выходило не
сколько собраний его сочинений. В ИЛ публиковались его
переводы из А. Мюссе и А. Рембо [1987, № 5], роман Пнин
[1989, № 2], рассказы Второй режиссёр [1993, № 12] и Се
стры Вейн [1997, № 5], две лекции по литературе [1997,
№ 11], глава из книги Убедительное доказательство
[1999, № 12], интервью [2003, № 7], переписка с Э. Уилсо
ном [2010, № 1]. В серии “Библиотека журнала Иностран
ная литература” был напечатан роман Лолита [1989].
Настоящий перевод, вместе с несколькими другими пере
веденными стихотворениями, был впервые опубликован в
тексте эссе Набокова о Роберте Бруке в берлинском лите
ратурном альманахе Грани [1922, кн. 1].
Автор книг стихов Дикая порфира [1912], Поздний пролет
[1928], Набор высоты [1937], Сквозь грозы лет [1962],
биографической книги Братья Райт [1933], мемуаров
Эльга [1991]. В его переводах публиковались стихотворе
ния и поэмы В. Гюго, Ф. Фрейлиграта, П. Негоша, М. Эми
неску, драмы Шекспира и др.

[286]
ИЛ 8/2014

ского и других языков. Вхо
дил в акмеистский Цех по
этов.

Настоящий перевод был впервые опубликован в книге По
эты XX века. Стихи зарубежных поэтов в переводе М.Зен
кевича [1965].

Елена Викторовна
Талызина

Перевод впервые был опубликован в альманахе Самар
ская Лука [Самара, 2002, вып. 10].

Преподаватель английского
языка в Самарском государ
ственном технологическом
университете. В ИЛ публи
куется впервые.

Елена Юрьевна
Калявина
Переводчик с английского
и польского языков.

Владимир
Борисович Окунь
[р. 1955]. Переводчик с анг
лийского и польского язы
ков. Лауреат конкурса по
переводу поэзии прерафа
элитов, Ч. Милоша [2011],
Т. Ружевича [2013].

Алёша Прокопьев
[Алексей Петрович
Прокопьев]
[р. 1957]. Поэт, переводчик
с немецкого, английского и
шведского языков. Лауреат
премии журнала Лик Чува
шии за переводы чувашско
го фольклора [1995], пре
мии Андрея Белого [2010].

Ольга
Владимировна
Поляк
Переводчик с итальянского,
французского языков.

Ксения Яковлевна
Старосельская
Переводчик с польского,
лауреат премий ИЛ [1986],

В ее переводах опубликованы романы Р. Кляйн, Э. Страут,
Э. Уортон, К. Мак и Д. Кауфман, рассказы Ф. С. Фицдже
ральда, впервые на русском языке опубликована поэма
Дж. Керуака Море из романа Биг сур, стихи У. Блейка,
Р. Л. Стивенсона, Э. Дикинсон, С. Тисдейл, П. Г. Вудхауза,
Ф. С. Фицджеральда и др. с английского языка, Б. Лесьмя
на, В. Шимборской, Т. Ружевича — с польского.
В ИЛ напечатаны ее переводы стихов Т. Ружевича [совме
стно с А. Ситницким] и Ф. С. Фицджеральда [2014, № 6].
Перевод выполнен специально для настоящей публикации.
Его переводы включены в сборники Поэтический мир пре
рафаэлитов, Милош порусски. В ИЛ опубликованы его
переводы стихов У. Морриса [2013, № 5] и Т. Ружевича
[2014, № 6].
Перевод выполнен специально для настоящей публика
ции.

Автор поэтического сборника Снежная Троя [2003]. В его
переводах выходили стихи Р. М. Рильке, Г. Бенна, Г. Трак
ля, Г. Гейма, О. Уайльда, Дж. Мильтона, Э. Паунда,
Т. Транстрёмера. В ИЛ в его переводе публиковались со
неты А. Грифиуса [2006, № 2], стихи Б. Хансона [2007,
№ 3], М. Доути [2007, № 9], Х. Мюллера [2009, № 10],
Д. Грюнбайна [2009, № 10], Б. Шапиро [2009, № 10],
И. Кристенсен [2010, № 3], фрагмент поэмы А. Нове Ма
рия [2008, № 10], статья о Марианне Верёвкиной [совме
стно с Годованцем, 2011, № 4] и др.
В ее переводах публиковались книга Большая история ис
кусства: XVII век, романы А. Шимазаки Бремя секретов,
Сальвадор Дали: мысли и анекдоты, Д. Буццати Загадка
Старого Леса и Немой пианист П. Каприоло.
В ИЛ печатается впервые.

В ее переводе издавались произведения Г. Сенкевича, Я.
Ивашкевича, М. Хороманьского, Т. Конвицкого, В. Шим
борской, Т. Новака, В. Мысливского, Е. Анджеевского,
М. Хласко, Х. Кралль, С. Хвина, Е. Пильха, О. Токарчук,

польского ПЕНклуба [2004],
польского Института Книги
Трансатлантик [2008].

Рут Фэнлайт
Ruth Fainlight
Английская поэтесса, про
заик, переводчица с испан
ского и португальского.

П. Хюлле, Ю. Стрыйковского, Я. Гловацкого и др. В ИЛ на
печатаны ее переводы романов Т. Новака Черти [1975,
№ 3—4], В. Мысливского Камень на камень [1986, № 7—
9], М. Хласко Красивые двадцатилетние [1993, № 12],
С. Хвина Ханеман [1997, № 12], П. Хюлле Касторп [2005,
№ 12], повестей Е. Анджеевского Врата рая [1990, № 1] и
З. Ментцеля Все языки мира [2006, № 10], теленовелл
Т. Ружевича Телетрендели [2006, № 8] и фрагментов его
книги Мой старший брат [2011, № 5], повести Монолог из
норы [1999, № 1] и рассказов Е. Пильха [2009, № 2], фраг
ментов романа А. Барта Фабрика мухоловок [2010, № 5],
рассказов З. Хаупта [2010, № 8], фрагментов книги
М. Шейнерт Островключ [2011, № 1], миниромана
П. Черского Отец уходит [2011, № 10], документальной
прозы А. Возницкого [2014, № 4] и др.
Автор cборников стихотворений Ясно видеть вещи [To See
the Matter Clearly, 1968], Полнолуние [Another Full Moon,
1976], Сивилла и другие [Sybyls and others, 1980], Узы
[Knot, 1990], Время года [This Time of Year, 1994] и др.; двух
сборников рассказов Дневная и ночная жизнь [Daylife
and Nightlife, 1971] и Последний случай доктора Клока
[Dr. Clock’s Last Case, 1994], а также либретто опер. В ИЛ
публиковалась ее поэма Цвет сахарной бумаги [2003,
№ 4].

[287]
ИЛ 8/2014

В оформлении обложки
использован фрагмент
современной настольной
игры Первая Мировая война.

Адрес редакции: 119017, Москва, Пятницкая ул., 41
(м. “Третьяковская”, “Новокузнецкая”);
телефон 9535147; факс 9535061.
email inolit@rinet.ru
Подписаться на журнал можно во всех отделениях
связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).

Старший корректор
А М .
Компьютерный набор
Е У
 ,
Н  Р  .
Компьютерная верстка
В  Д
 ! .

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске “Экспрессхроника” (Страстной бульвар, д. 4);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностранной
литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул.,
д. 1);
в книжном магазине “Русское зарубежье” (Нижняя
Радищевская, д. 2; м. Таганскаякольцевая);
в книжном магазине “Фаланстер” (Малый
Гнездниковский переулок, д. 12/27, стр.2–3);
в СанктПетербурге:
в книжном магазине “Все свободны” (набережная
реки Мойки, д. 8, второй двор, код ворот 489);
в Пензе:
в книжном магазине “В переплете” (ул. Московская,
д.12),

Главный бухгалтер
Т # Ч  .
Коммерческий директор
М  М
  .

Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzorinolit.livejournal.com

Художественное
оформление и макет
А Б   ,
Д  Ч  .

Журнал выходит
один раз в месяц.

Оригиналмакет номера
подготовлен в редакции.
Регистрационное
свидетельство № 066632
выдано 23.08.1999 г.
ГК РФ по печати
Подписано в печать
21.07.2014
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.изд. л. 24.
Заказ № 6630.
Тираж 3450 экз.
Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 7458428;
(49638) 20685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.