8
т.і

ГЕіѣы
и Щ р

J*&
**&SP4

:»<*і

vft

^N.

Oi

t

\

г

У
Л/ L

ft
Ч ЗАПИСКИ

СТЕПНЯКА
ОЧЕРКИ И ТАНОКАЗЫ
Д.

Э РТЕ Л Я

ТОМЪ ПЕРВЫЙ.

^■'?^Й£КР^ г=—­

С.­ПЕТЕРБУРГЪ.
Изданіе О. И. Бакста,
1883.

Ц­­чх&Ы=ШЗен&^

Щз­^^­Ъ

\

ЗАПИСКИ

СТЕПНЯКА
ОЧЕРКИ Ж РАЗСКАЗЫ
А. Эртеля

ТОМЪ ПЕРВЫЙ.

С.­ПЕТЕРБУРГЪ.
Издан і е О. И. Бакста
188$.

t//Ш­о
Ш­о

ПОСВЯЩАЕТСЯ
МАРЬѢ ИВАНОВНА

ЭРТЕЛЬ.

\

I

МОЕ ЗНАКОМСТВО ОЪ БАТУРИНЫМИ
Батуринъ былъ близкій мнѣ человѣкъ. Теперь онъ умеръ.
Передъ смертью онъ писалъ мнѣ и просплъ меня издать его за­
писки. И, странное дѣло, человѣкъ въ высшей степени скром­
ный, онъ просилъ при отдѣльномъ изданіи помѣстить его біогра­
фію. Вотъ ужъ задача­то неблагодарная... «Я, говоритъ, хочу,
чтобы видѣли, почему отъ добрыхъ восклицаній во вкусѣ Леви­
това я пришелъ къ пессимизму «Идилліи» и «Аддіо», и по­
чему, вообще, я разметалъ свои силы и дошелъ до Ментоны.
Все это вы поясните». Странная, и повторяю, неблагодарная
задача. Внѣшніе факты нзъ жизни Батурина таковы: происхо­
дилъ изъ дворянъ (хотя бабка его и была крѣпостная); ценза не
имѣлъ; хозяйничалъ плохо (мужики его ужасно надували); курса
въ университетѣ не кончилъ; женатъ не былъ... Вотъ. Развѣ
добавить къ этому, что любилъ деревню и до конца дней своихъ
<5редилъ степью? Такъ это и безъ того видно.
Записки свои онъ началъ вести въ Петербургѣ, куда занесли
его нѣкоторыя обстоятельства на цѣлый годъ. — «Особенно
скверно мнѣ тамъ было въ апрѣлѣ», говорилъ онъ,—«такая тоска
забрала меня тогда, и до того взманила степь, что я не вы­
держалъ и взялся за перо». Позже, по пріѣздѣ въ деревню, это
уже сдѣлалось привычкой. Вообще нужно сказать, человѣкъ онъ
былъ глубоко почвенный, и къземлѣ своей пришитъ былъ крѣпко.
Это съ одной стороны. Но съ другой, эта земля мучила и тер­
зала его неусыпно. Онъ всегда съ завистью говорилъ о 40­хъ
и 60­хъ годахъ. — «Счастливые люди жили въ тѣ годы!» —
часто восклнцалъ онъ, обыкновенно вздыхая при этомъ. — Чѣмъ

8

МОЕ ЗНАКОМСТВО СЪ БАТУРИНЫМЪ.

же они счастливы­то, Николай Васильевичъ?— спрошу, бывало,.
у я.—«Атѣмъ счастливы, скажетъ, вѣравънихъ была, цѣльность
была, врага они ясно видѣли, идеалы свои ощупывали руками,..
А теперь что,—мы теперь точно мужикъ: стащили съ него ба­
рина, онъ и не знаетъ кто его за горло душитъ. Ясность отно­
! шеній исчезла; суматоха какая­то всюду, путаница, абрака­
' дабра...» —И, напрасно, я напоминалъ ему идеалы, ясные какъ­
кристалъ; онъ съ тихою печалью улыбался— «Да, они ясны, —
говорилъ онъ. — Но это ясность теоріи, ясность вычисленій
ариѳметическихъ. Они ясны до той поры, пока жизнь не зату­
манить и не загрязнитъ ихъ... Вотъ погодите, насмотритесь,,
можетъ быть. Все захватаетъ своими нечистыми руками эта
проклятая, эта изолгавшаяся жизнь, и, въ концѣ­концовъ, полу­
чатся пятна, не болѣе...» И онъ въ уныніи поникалъ головою.
Иногда же злился, обзывалъ меня Маниловымъ, и уподоблялъ­
идеалы тульскимъ самоварамъ, что до тѣхъ поръ и блестятъ
пока новы, а чуть попадутъ въ руки кухарки и конецъ ихъ
блистанію. Вообще онъ легко поддавался жолчи.
Но временами на него находила бодрость, и тогда страстное
нетерпѣніе загоралось въ немъ. Онъ ѣздилъ по сосѣдямъ, знако­
мился съ новыми людьми, говорилъ, проповѣдовалъ, строилъ­
проекты различныхъ мѣропріятій... А спустя немного снова си­
дѣлъ кислый и больной. И такъ во всю жизнь. Мнѣ кажется
особенно угнетала его 'пустота, какъ бы искусственно воздвиг­
нутая вокругъ него: куда бы онъ ни сунулся, вездѣ встрѣча­
лись запоры и преграды. Я говорю о цензѣ. Но, конечно, и не
одно это угнетало; необходимо еще упомянуть о нервахъ, не
дававшихъ ему покоя. Это хрупкое наслѣдіе дворянскихъ пред­
ковъ онъ въ особенности проклиналъ.
Любимымъ его писателемъ былъ Глѣбъ Успенскій, любимымъ
поэтомъ— Некрасовъ. Читая вообще плохо, въ стихи Некрасова
онъ покладалъ душу, и они выходили у него изумительно пре­
красными. Я и теперь безъ волненія не могу вспомнить то­
страстное выраженіе его глубокаго и гибкаго голоса, съ кото­
рымъ онъ произносилъ, весь охваченный какимъ­то острымъ
и тревожнымъ ознобомъ:

МОЕ ЗНАКОМСТВО СЪ БАТУРИНЫМ!..

9

Что враги? пусть клевещутъ язвптельнѣй,
Я пощады у нпхъ не прошу.
' Не придумать пмъ казни мучптельнѣй
, Той, которую въ сердцѣ ношу!
Что друзья? Нашп силы не ровныя.
Я ни въ чемъ середины не зналъ,
Что обходятъ они, хладнокровные,
Я на все безразсудно дерзадъ;
Я не думалъ, что молодость шумная
Что надменная сила пройдетъ—
И влекла меня жажда безумная,
Жажда жпзнп—впередъ и впередъ!
Увлекаемъ безславною битвою,
Сколько разъ я надъ бездной стоялъ,
Поднимался твоею молитвою,
Снова падалъ—и вовсе упалъ!..
Выводи на дорогу тернистую!
Разучился ходить я по ней,
Погрузился я въ тину нечистую
Мелкихъ помысловъ, мелкихъ страстей.
, Отъ ликующихъ, праздпо болтающпхъ,
Обагряющпхъ руки въ крови,
Уведи меня въ станъ погибающихъ
За великое дѣло любви!
Тотъ, чья жизнь безполезно разбплася,
Можетъ смертью еще доказать,
Что въ немъ сердце не робкое билося,
Что умѣлъ онъ любить...
Хорошо это у него выходило.
Я уже сказалъ, что женатъ онъ не былъ. Но романъ у него
былъ и притомъ интересный. Не буду распространяться о подроб­
ностяхъ этого романа, о неизбѣжномъ его подраздѣленіи на три
части: все это длинно, да по совѣсти говоря и не особенно
идетъ къ дѣлу. Разскажу лучше съ его словъ: такъ же кратко
и съ такой же настойчивостью, напирая на развязкѣ.
«Любилъ я, конечно, страстно, —говорилъ онъ.— Помню дол­
гія ночи проведенный безъ сна и глупые стихи, вымученные съ
болью душевной... Помню какъ горѣла несчастная моя подушка
и обольстительный грезы кружили голову... Но, само собой, благо­

10

МОЕ ЗНАКОМСТВО СЪ БАТУРИНЫМЪ.

родство кипѣло во мнѣ ключемъ, и, прежде чѣиъ объясниться
въ любви, я много потрудился съ золотниками. Понимаете, я взвѣ­
шивалъ и мѣрилъ, разлагалъ и, вскрывалъ свои помыслы и свои
грезы. И представьте, какое обстоятельство смущало меня сильно:
когда она нѣжно улыбалась, ротъ у нея казался слишкомъ боль­
шимъ и это мнѣ ужасно не нравилось: было что­то хищное и
вмѣстѣ очень ужъ сладкое въ этой улыбкѣ... это глупость, ко­
нечно, но вы эту «глупость» пока отмѣтьте. — И такъ, послѣ
долгой возни съ своимъ нутромъ, я прыгнулъ; то­есть, открылся
въ любви, изволите ли видѣть. Ну она, какъ и бываетъ въ по­
добныхъ случаяхъ, сначала вошла въ испугъ, затѣмъ стала ко
мнѣ присматриваться... Однимъ словомъ, исторія черезчуръ
ужъ извѣстная: мы, говоря высокимъ слогомъ, полюбили. Нѣко­
торыя обстоятельства надлежащимъ образомъ драпировали эту
любовь, или лучше сказать попросту: разжигали. Оно хотя и
грубое слово, но къ дѣлу чрезвычайно идетъ. Говорить прихо­
дилось съ осторожностью; въ области сношеній мы ограничива­
лись боязливымъ пожатіемъ руки...
Но, какъ бы то ни было, дѣло дошло до «свиданія». Ахъ,
если бы вы видѣли эту теплую польскую ночь, и залѣзли бы на
эту ночь въ мою шкуру! Въ небесахъ горѣлъ мѣсяцъ, и въ саду
было тихо, какъ въ могилѣ. Вы знаете, вѣдь, въ іюлѣ соловьи
, у насъ замолкаютъ... И такъ было тихо. Я сидѣлъ у подножія
стараго тополя и ждалъ ее и смотрѣлъ. Сначала меня пожирала
лихорадка: зубы стучали отъ какой­то неизъяснимой стужи; по
тѣлу колючимъ ознобомъ пробѣгала дрожь... Но потомъ, окру­
жающая тишина, какъ будто дохнула на меня свѣжнмъ и мир­
нымъ своимъ дыханіемъ. Какая­то странная неподвижность ско­
вала все существо мое... Нервы получили неизъяснимую, не­
извѣстную дотолѣ чуткость. Густая листва тополя, молчаливымъ
пологомъ висѣвшая надо мною; березовая аллея недвижимо окай­
мившая тихую рѣку; ясная луна въ ясномъ небѣ, все это пере­
полнилось какимъ­то особымъ выраженіемъ, н какъ будто сдер­
живая •дыханіе, смотрѣло на меня, ждало отъ меня чего­то...
Именно сдерживая дыханіе. Душа моя точно растворялась въ
природѣ. Какія­то волны, тихія и вкрадчивый, безпрерывиымъ
теченіемъ вплывали въ нее, внося съ собою непреодолимую исто­

МОЕ ЗНАКОМСТВО СЪ БЛТУРИНЫМЪ.

11

му, и славное ощущеніе какой­то широкой и сладкой полноты...
Я не мыслилъ, я только ощущалъ. Во мнѣ даже замерло нетер­
пѣніе мое... Прелестнѣйшее животное состояніе!
Понятно­ли вамъ, какъ все это предрасполагало къ нѣгѣ, къ
любви, къ блаженству? А вышла, другъ мой, одна только от­­
вратительнѣйшая ерунда!.. Впрочемъ это пока въ сторону.—Не
буду расписывать вамъ чувства мои, когда легкій шорохъ платья
коснулся, наконецъ, моего слуха, Помню только, что я узналъ,
съ поразительной чуткостью похожей даже на ясновидѣніе, узналъ,
что это непремѣнно ея синее, кашемировое платье. Но не въ
этомъ дѣло. Мѣсяцъ свѣтилъ нѣсколько вкось и его лучи, сквозя
чрезъ листву ближней березы, падали прямо ей въ лицо. Или
лучше не падали, а играли прихотливыми пятнами. Помню какъ
сейчасъ, что одинъ ея глазъ (правый) да нижняя часть лица
освѣщались особенно часто и особенно ярко. Какъ­то такъ при­
ходилось. Помню также, что прикоснулся я къ ней положительно
съ какой­то безумной радостью, и долго, не отрываясь, смот­
рѣлъ ей въ глаза, влажные и нѣсколько восторженные. Она при­
жималась ко мнѣ вся въ трепетѣ, и какъ будто недоумѣвая. Или
скорѣе казалась растерянною отъ огромнаго счастья... Но вмѣстѣ
съ тѣмъ губы наши не «сливались въ поцѣлуй» (какое удачное
выраженіе это «сливаніе» !) отъ какой­то непонятной намъ, но
ужасно настойчивой стыдливости.
И вотъ въ эту­то пору сугубаго блаженства, до насъ донесся
внятный шорохъ. Мы замерли. Но я не выпускалъ изъ объятій
милую дѣвушку, и по возможности старался казаться твердымъ.
Шорохъ усилился. За кустомъ сирени послышались голоса и какъ
будто фыркнула лошадь... А за тѣмъ произошелъ слѣдующій
разговоръ:
— Васюхъ?
— Я.
— Обдѣлалъ?
— Бона!
— Чья?
— Шутъ ее знаетъ! Кажись Митрошкина.
— Меренъ, такъ Митрошкинъ. Холка побита?
— Побита.

12

МОЕ ЗНАКОМСТВО СЪ БАТУРИНЫМ?..

— Ну, Митрошкинъ.
Послышался сдержанный смѣхъ.
— Вотъ поревутся­то!
— Пущай. Онъ мнѣ, братъ, тоже завязалъ о Покровѣ: «воръ
ты, говоритъ... Въ Сибири, говорить, тебѣ мѣсто... «Пущай,
теперь.
— Ловокъ! Ну покуримъ да въ ходъ. Не гнались?
— Не видать.
— Къ Архаилу?
— Къ кому же, опричи... Не иначе какъ къ Архаилу.
— Скупъ сталъ, линючій песъ!
— Все двѣ красныхъ дастъ.
Конокрады усѣлись и повидимому закурили.
— Эхъ, жизнь проклятая!— сказалъ одинъ, сплевывая сквозь
зубы, — какъ заполучу, такъ запью.
— А что? — спросилъ другой, —аль не подается?
— Подается! — насмѣшливо возразилъ первый, — она по­
дасться какъ прихватить ее въ тѣсномъ мѣстѣ.
Помолчали.
— А дѣвка хороша,—сказалъ другой. Первый ничего не от­
вѣтилъ. Тогда другой въ свою очередь плюнулъ и произнесъ:
— Взялъ да прихватилъ.
— И прихвачу,— рѣшительно отвѣтилъ первый.— Какъ пой­
детъ къ сестрѣ въ Лупцоватку, такъ и прихвачу. А станетъ
кричать— изобью какъ собаку.
— А на счетъ подарку?
— Беретъ, дьяволъ. Беретъ, да что толку!.. Позавчера цѣ­
лый полштофъ наливки вылопала. Вылопать вылопала, а къ
чему пришло дѣло: выкладывай, говоритъ, четвертной билетъ.
Мнѣ, говоритъ, Чумаковъ купецъ четвертной билетъ сулитъ...
Мнѣ, говоритъ, ежели за четвертной, и отъ мамушки запрета
нѣту... Поди вотъ, поговори съ ней!
— Эка! —равнодушно произнесъ другой и снова сплюнулъ.—
Ну а баба твоя? — спросилъ онъ послѣ непродолжительнаго
молчанія.
Первый засмѣялся.
— И утюжилъ я ее, братецъ ты мой, вчерашнею ночью! —

МОЕ ЗНАКОМСТВО СЪ БАТУРИНЫМИ.

13

сказалъ онъ. —До того добилъ—хрипъ у ней, окаянной, пошелъ.
Ну—бросилъ.
— Эка!.. Замѣтилъ другой, и помолчавъ спросилъ: за дѣла?
— Стерва она! —съ негодованіемъ отозвался первый. —Гар­
монь я купилъ, такъ на что гармонь купилъ, ей бы муки да
дьявола пестраго... Будетъ помнить гармонь!
— Ихъ не бить, добра не видать, —философически вымолвилъ
другой, и послѣ паузы спросилъ: гдѣ мерена­то подцѣпилъ?
— На жнивахъ. Ходитъ по копнамъ, и не дается, дьяволъ.
Бился, бился...
— Молодчина ты, —одобрительно сказалъ другой.
— Я, братъ, не изъ робкихъ, —хвастливо возразилъ первый,
видимо польщенный похвалою: я, братъ, чуть что—мнѣ и въ
Сибири не страшно. Эка­ста!..
— А мнѣ опять старыхъ чертей поить, —сказалъ другой въ
раздумьи.
— А что?
— Все на счетъ ссылки этой... То ничего все; а у Митьки
амбаръ обокрали и пошло, и пошло... Это ужъ знай на десятку
напорешься: два ведра хоть издохни!...
— Напоилъ бы я ихъ!
— И напоишь, —въ нѣкоторой обидѣ отозвался другой.
— Я бы ихъ напоилъ! Я бы подпустилъ имъ!
— Подпустишь!
— И подпущу. Я, братъ, своимъ такъ и сказалъ: чуть что—
ждите краснаго пѣтуха въ гости. Небось!
— Ловокъ ты! Семья­то она, братъ...
— Чтожъ, семья...
— Чтожъ! Семья­то она, братъ, тово... Она, братъ, дѣтишки
тоже... Это ты тоже не тово...
— Тютя ты! —презрительно отозвался первый. —Я бы не ток­
мо бояться ихъ чертей, я бы измололъихъ... Въ струнѣ бы ихъ
держалъ. Эхъ, баба ты!.. Ты бы, кабы не они, можетъ житель
былъ бы... Ты,какъ за хомутъ скотину­то у тебя пропили, лег­
че бы петлю накинулъ на себя...—И онъ вдругъ прыснулъ: и
на кой дьяволъ ты хомутъ этотъ сволокъ? Хомутъ городской, на
какого лѣшаго тебѣ этотъ хомутъ?

14

МОЕ ЗНАКОМСТВО СЪ БАТУРИНЫМ*.

— Хомутъ, хомутъ! — Смущенно возразнлъ другой. —Поѣдемъ­
ка... Хомутъ!.. Ловки вы...
Затѣмъ опять раздался шорохъ. Лошадь снова фыркнула и
все смолкло.
— Ахъ, ужасъ какой! Какъ я боялась... —воскликнула дѣ­
вушка, и крѣпко прижалась ко мнѣ, закинувъ назадъ изящную
свою головку.
— Чего же ты боялась, дорогая?
— Услышать... Папа узнаетъ... Скандалъ... Мало ли чего!
Ну, вотъ тутъ­то и конецъ моему роману, — саркастически
усмѣхаясь, добавлялъ Батуринъ. — Руки мои внезапно какъ пле­
ти скользнули по ея гибкому стану, и въ безсиліи опустились.
Во рту появилась какая­то сухая и непріязненная горечь... А
тутъ какъ на грѣхъ, мѣсячный лучъ коварно легъ на ея губы,
и выраженіе страсти немилосердно растянуло ихъ. И что же мнѣ
показалось! —бываетъ же глупъ человѣкъ—мнѣ показалось: ка­
кая­то огромная птица бьется на моей груди... И, страшно ска­
зать, все существо мое переполнилось непобѣдимымъ отвра­
щеніемъ.
Она, впрочемъ, въ послѣдствіи вышла замужъ за одного про­
курорскаго товарища. Онъ былъ малъ какъ котеиокъ и фамилію
ему далъ Господь Богь самую подходящую— «Сюсюткинъ».
Вотъ единственный романъ Батурина.
Ну, а еще, я ей­Богу, не знаю что сказать о немъ. Добрый
былъ человѣкъ, любилъ искусство... Но въ послѣднее время
рѣдко заглядывалъ въ книги. Да что въ послѣднее время! —въ
послѣднее время онъ только мучился да терзался, да путался
въ различныхъ думахъ,тяжкихъиудушливыхъкакъкошмаръ...
И вотъ человѣкъ умеръ.
Говорятъ, что умирая, онъ обвелъ окружающихъ тоскливымъ
взглядомъ и спросилъ упорно: «Да когда же мы переведемся на
Руса» 1?— Что онъ этимъ хотѣлъ сказать—не знаю. Но, повто­
ряю, добрый былъ человѣкъ и его жаль.
Я издаю его записки.

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.
I.
СТЕПНАЯ СТОРОНА.
Не отличается живописнымъ разнообразіемъ природа степ­
наго края. Нѣтъ тамъ высокихъ горъ, красиво увѣнчанныхъ
многолюдными селами и торговыми городами, потонувшими въ
густой зелени садовъ; нѣтъ и многоводныхъ рѣкъ, съ ранней
весны до поздней осени горделиво несущихъ и дерзко­ свистящіе
пароходы, и неуклюжіе дощаники, и граціозныя расшивы. . . Нѣтъ
и стекдовидныхъ озеръ, поэтично­ сверкающихъ среди тихихъ,
лѣсистыхъ береговъ, — озеръ, усѣянныхъ веселыми островами,
богатыхъ рыбою, чистыхъ иглубокихъ... Нѣтъ ничего этого. Ни
красою Поволжья, ни угрюмою прелестью за­московскаго сѣвер­
наго края, ни дикимъ величіемъ глухого Подѣсья не влечетъ къ
себѣ моя родина. Куда ни глянешь—все поля да поля... Мельк­
нетъ осиновый кустъ, засинѣетъ далекій лѣсъ, зачернѣютъ на
горизонтѣ два­три кургана, блеснетъ на солнышкѣ степной пру­
докъ или поросшая коблами рѣчка, бросится въ глаза барская
усадьба съ ярко­зелеными и красными кровлями своихъ по­
«троекъ, вспыхнутъ тамъ и сямъ позолоченные кресты сельскихъ
церквей, выглянетъ сѣрымъ пятнышкомъ купеческій хуторъ—
и опятъ поля, поля...
И. народъ не изъ бойкихъ населяетъ эти поля. Угрюма^ низ­
менность и томительное однообразіе края словно отозвались на

16

ЗАППСКП

СТЕПНЯКА.

немъ. Нѣтъ въ немъ той разбитной юркости бывалаго человѣка,
которою щеголяетъярославецъ, нѣтъ исмышленностиподмосков­
наго жителя; не блещетъ онъ сметкою и талантливостью нато­
рѣвшаго въ отхожихъ промыслахъ рязанца, не обладаетъ на­
ходчивостью костромича, оборотливостью владимірца, стойко­
стью и энергіей сибиряка. Онъ не поетъ тѣхъ' историческихъ
пѣсенъ, которыми славится Поволжье; онъ непомнитъ ни Стень­
ки Разина, ни Ермака Тимоѳеевича; въ его пѣсняхъ и сказкахъ
нѣтъ тѣхъ преданій, которыми такъ богаты украинскія думы,
олонецкія былины, поволжскія пѣсни. Вольная­воля, богатыр­
ская сила, молодецкая удаль, насколько онѣ выразились въ ко­
ренномъ, старо­русскомъ эпосѣ, неизвѣстны ему. Его преданія
не поэтичны. Въ нихъ, повторяю, и помину нѣтъ ни о Влади­
мірѣ Красномъ­Солнышкѣ, съ его сильно­могучими богатырями,
ни о Новгородскихъ укшуйникахъ, то разбивавшихъ богатыя,
торговыя суда, то ретиво ратовавшихъ за вѣче, за свободу, то
заселявшихъ суровое Поморье, —ни о понизовой вольницѣ съ
ея отчаянными атаманами и удалыми есаулами, разъѣзжающими
въ разукрашенныхъ косныхъ лодочкахъ вдоль по матушкѣ по
Волгѣ...
За то онъ помнитъ всѣ ужасы крѣпостного права. Помнитъ
волостныхъ головъ, окружныхъ, засѣдателеи. Помнитъ времена
заселенія края, когда на цѣлыя сотни верстъ тянулись дѣвст­
венныя степи, когда по берегамъ изобилующихъ рыбою рѣкъ и
рѣчонокъ высились дремучіе лѣса, въ которыхъ водились кос­
матые медвѣди и шаловливый бѣлки; но татарскіе наѣзды, без­
престанно тревожившіе новую «украйну», уже не помнитъ онъ.
Не вспоминаетъ онъ въ своихъ пѣсняхъ ни о подвигахъ моло­
децкой удали, ни о милостивомъ божескомъ заступленіи, несо­
мнѣнно имѣвшемъ мѣсто при оборонѣ молодыхъ поселеній. Вѣч­
ный недосугъ, вѣчное чиновничье и помѣщичье ярмо, какъ­бы
обезцвѣтили его фантазію, притупили его память на все необыч­
ное, на все выходящее изъ уровня сѣренькой, прозаической дѣй­
ствительности.
Онъ прежде всего землепашецъ. Не уважаетъ новшествъ,
презираетъ городскіе нравы, плохо вѣритъ начальству. Онъ тихъ,
страшно­терпѣливъ, добродушенъ, но любитъ разгулъ, питаетъ

17

СТЕПНАЯ СТОРОНА.

склонность къ веселой бесѣдѣ и въ пору этого разгула, во время
этой бесѣды, становится раздражительнымъ и буйнымъ.
Въ немъ тьма протиположностей, и поэтъ, скорбно обратив­
шійся къ нему съ вопросомъ:
Такъ кто­жъ ты, наконецъ?!..
вѣроятно не скоро дождется отвѣта.
Онъ добродушно вѣритъ въ чорта, съ замѣчательной подроб­
ностью представляя не только его козни, но даже и наружность;
онъ цѣльши массами стекается на поклоненіе къ святымъ мѣс­
тамъ, въ Кіевъ, Задонскъ, Воронеасъ, и вмѣстѣ съ тѣмъцѣлые
годы не говѣетъ, лѣниво носѣщаетъ свой приходскій храмъ и
не любитъ попа. Онъ основываетъ секты, идущіяпо пути раціо­
надизма дальше протестантства, и на ряду съ этимъ бьетъ оглоб­
лями колдуновъ, становитъ капканы иа вѣдьмъ и оборотней,
косо глядитъ на «скоромниковъ». Онъ въ большинствѣ плохой
мірянинъ, а между тѣмъ не можетъ себѣ представить иной формы
землевладѣнія, какъ общинная. Съ рѣдкимъ единодушіемъ де­
рется «всѣмъ міромъ» за спорные покосы съ сосѣдями, стойко
отстаиваетъ интересы міра въ волости, съ замѣчательной акку­
ратностью дѣлаетъ раскладки, дѣлитъ «мірской» лѣсъ, «мірскія»
тяготы... Авъземскіе гласные выбираетъ «міроѣда», оставляетъ
безъ призора сиротъ и увѣчныхъ, и — что главное — оказы­
вается совершенно несостоятельнымъ тамъ, гдѣ требуется не
одно только математическое распредѣленіе тяготы, или пользо­
ваніе старыми правами и угодьями по старымъ дѣдовскимъ обы­
чаямъ, а мщскап инициатива, мгрская предпрішічивостьи.ш/>­
ское единодушіе. А это требованіе, конечно, предъявилось и
предъявляется ему безнрестанно новыми порядками, воздвигну­
тыми на новой, еще не извѣданной имъ, почвѣ. — почвѣ, со­
зданной послѣ­реформенными экономическими и нраственными
отношеніями. . .
Своеобразенъ и противорѣчивъ онъ (какъ и во всемъ)въ сво­
ихъ понятіяхъ о нравственности и правдѣ. Прощая волостнымъ
старшинамъ тысячныя растраты, благодушно мотивируя ихъ
«человѣческою слабостью>, онъ совершенно безчедовѣчно, съ
какою­то варварскою, холодною жестокостью мучаетъ, а иногда
2

JS

записей степняка.

забиваетъ и до смерти, мелкаго воришку, попавшагося съ хому­
томъ, или холстами; разводя безъ помощи св. синода, по одной
только «своей мужицкой» совѣсти мужа съ женою, народъэтотъ
въ то же время поретъ розгами сноху, обругавшую распутника­
свекра «чернымъ словомъ».
Онъ таковъ, какимъ его воспитало многовѣковое ярмо.
Край пересѣкли желѣзныя дороги, въ селахъ водворились
кабатчики, въ усадьбѣ — кулаки. Вѣяніе трактирной цивилиза­
ціи тлетворно пронеслось надъ тихими, степными деревнями. На
ряду съ страшнымъ развитіемъ хищничества, появился отхожій
промыселъ. Зашаталась община подъ напоромъ тысячи плото­
ядныхъ инстинктовъ, зашевелившихся въ степной глуши.
Степной мужикъ тихъ, страшно­терпѣливъ, добродушенъ...
Тридцать лѣтъ тому назадъ и съ этими только качествами ему
жилось хорошо: —земля рожала, хлѣба до новины доставало съ
избыткомъ, подати выплачивались; теперь онъ копитъ недоимки,
истощаетъ землю, пьянствуетъ и нищенствуетъ... Прежнихъ
трехъ добродѣтелей оказывается недостаточно. Откуда же при­
дутъ къ нему тѣ, который однѣ только въ силахъ противостать
все­ разлагающему духу времени?..
Я не знаю откуда придутъ онѣ, эти другія добродѣтели и мнѣ
страшно за мой край — степную сторону, и позабыть мнѣ ее
хочется, не думать о ней...
Но отчего же эта безконечная ширь полей, эта уныло ­одно­
образная равнина, гдѣ­гдѣ перемежаемая едва замѣтными возвы­
шенностями, эти тамъ­и­сямъразсѣянные села, хутора и усадьбы,
этотъ убогій народъ, —съ такимъ непобѣдимымъ очарованіемъ
вдекутъ меня къ себѣ? Отчего мнѣ вѣчно мерещится моя бѣдная
родина съ ея безбрелшыми полями, вѣчно вспоминается еязахва­
тывающій душу просторъ, ея синѣющая даль? Почему предо мною
неотступно встаютъ кусты и курганы, бѣлѣютъ высокія коло­
кольни, и уныло звенитъ тоскливая мужицкая пѣсня?..
Вотъ и теперь, когда тусклый свѣтъ петербургскаго полдня
тускло брезжетъ въ мою тѣсную, затхлую квартирку, когда въ
запыленныя окна видпѣется лишьузкій какъ колодезь дворъ, да
клочокъ сѣраго, холоднаго неба, когда съ улицы доносится на­
зойливый трескъ экипажей, лязгъ лошадиныхъ копытъ и воз­

СТЕПНАЯ СТОРОНА.

19

гласы кучеровъ — вспоминаю я далекую родину... И кажется
мнѣ, что изъ какой­то едва досягаемой, чудно ­таинственной
дали, съ чарующей ясностью выступаютъ и всецѣло заполоняютъ
меня родныя картины...
И тоскливая печаль обнимаетъ мое сердце, — печаль, мучи­
тельно, хотя вмѣстѣ съ тѣмъ и невыразимо­сладко колеблющая
какія­то странныя, болѣзненно­чуткія, бояѣзненно­отзывчивыя
«труны въ моей груди...
Мартъ 1880.
С.­Петербургъ.

II.

ПОДЪ ШУМЪ вьюги.
Былъ пасмурный, зимній день. Съ самаго утра шла мятельѵ
дулъ сильный вѣтеръ. Въ моей холостой квартирѣ было темно,
мрачно, непріютно... Дѣда не было; изъ знакомыхъ пріѣхать
было некому: кто отправился къ празднику, — былъ нослѣдній
день масляницы, прощеный день, —кто сидѣлъ дома, въ кругу
семьи. Моя семья была далеко...
Болыніе стѣнные часы безукоризненно отбивали тактъ. Они
одни только нарушали сумрачную тишь, окружавшую меня, —
они да смутный шумъ вьюги, бушевавшей за окнами... Книгъ.
не было, только вчера отослалъ въ городскую библіотеку обмѣ­
нить на новыя.
Тоска одолѣвала меня... Я и курилъ безпрестанно, и вымѣ­
ривалъ тяжелыми шагами мою длинную комнату, и безсозна­
тельно всматривался въ волны снѣга, бившія въ стекла. . . А тоска
росла пуще и пуще... Пошли бродить думы, воспоминанія. . . все
горькія, невеселыя, подстать къ погодѣ, подстать къ скучному
сумраку, лившему въ окна... Напрасно я розыскивалъ въ этихъ
думахъ, въ этихъ воспоминаніяхъ, яркаго, свѣтлаго луча, на­
прасно напрягалъ память, вызывая его, этотъ лучъ, эту обод­
ряющую полосу свѣта. . . Все было — сплошная, одуряющая тьма. . .
Моя память упорно отказывалась воспроизвести свѣтлое, ра­
достное, и, какъ­бы издѣваясь надо мной, назойливо рисовала
все скверное, все мучительное моего прошлаго... Рядъ фактовъ,
одішъ другого безотраднѣе, одинъ другого тяжелѣе, вставали;

подъ шумъ вьюга.

21

и медленно проходили предо мною, каждый отзываясь тупою
болью въ сердцѣ. . . И какъ живо представлялись мнѣ эти факты. . .
Съ какой убийственной ясностью подробностей!.. Они угнетали
меня... Опи заполоняли мою мысль, мои чувства... Мало­по­
малу, самое желанье радости и свѣта остывало во мнѣ, обезси­
ленное наплывомъ горя... Все во мнѣ переполнилось этимъ го­
ремъ, этою тоскою... Не той тихой, меланхолической тоской,
которая часто неразрывна и съ хорошими минутами, а той, отъ
которой бѣжать хочется, куда глаза гдядятъ, или разбить го­
лову объ стѣну...
«Хоть бы поѣхать куда!» — вырвалось у меня. А куда су­
нешься, куда поѣдешь въ такую бѣшеную погоду? Куда вы­
рвешься изъ этой проклятой норы?.. Я съ ненавистью оглянулъ
комнату.
Полусумракъ тускло освѣщалъ бѣлыя каменныястѣны, чисто
вымытый полъ, стеклянный шкафъ съ кипами запыленныхъ
бумагъ.
Маятникъ неутомимо огчеканивалъ тактъ... Вьюга металась
въ окна... Гдѣ­то подъ поломъ скреблась мышь...
Невыносимо...
«Поѣду къ Панкратову, — рѣшилъ я, — что­жъ что погода?..
Три часа ѣзды — не много».
Былъ часъ пополудни.
До Панкратова считалось 30 верстъ. «Ъду!» — проговорилъ
я, упрямо отгоняя назойливыя мысли о погодѣ, о скверной до­
рогѣ... Нзъ дома меня словно гналъ кто...
Выѣхалъ я изъ своего хутора въ два часа. Въ полѣ несла
«ильная подзёмка... Вѣтеръ гналъ безпорядочными волнами су­
хой снѣгъ. Въ двадцати шагахъ ничего не было видно. Но съ
дороги снѣгъ сметало, и ѣхать было можно. Колокольчики
глухо звенѣли подъ дугою, прозябшія пристяжныя уносили на
славу...
— Эй, потрогивай, Яковъ, не рано! — покрикивалъ я, глу­
боко вдыхая холодный воздухъ, и выставляя лицо въ упоръ
рьяному вѣтру.
— Ну, вы, дѣти!—погонялъ Яковъ, слегка покачиваясь на

'Л

ЗАШІСКП СТЕПНЯКА.

облучкѣ, и „дѣти" неслись, взрывая рыхлые сугробы... Духъ
захватывало... Что­то свѣжее, бодрое разливалось по жиламъ...
А „погода" все усиливалась. Яадъ полемъ ложился сумракъ.
Тяжелыя тучи облегали небо. Вѣтеръ свирѣпѣлъ...
— Эй, пріуныди голубчики!... — понукалъ расходившуюся
тройку Яковъ , молодцевато посвистывая и помахивая кнутикомъ .. .
И тройка неслась... Колокольчики стонали и захлебывались...
Пристяжныя отфыркивались отъ снѣга, влипавшаго въ ихъ го­
рячія ноздри. . . Подъ полозьями скрипѣла морозная дорога. . .
Вешки сѣрыми пятнами мелькали сквозь клубы снѣга...
Проѣхали пятнадцать верстъ. Потянулась длинными рядами
избъ Болыпая­Березовка. Сумракъ сгущался... Из ъ свинцовыхъ
тучъ, низко придегшихъ къ землѣ, повалилъ снѣгъ; вѣтеръ
крутилъ его и разгонялъ пополю... Лошади начинали уставать.
Колокольчики звенѣли порывисто, словно нехотя...
— Не ночевать ли намъ, Яковъ, а?
— Ну... съ чего... Тутъ, по рѣкѣ­то, до Розсошнаго добе­
ремся...
До Розсошнаго считалось семь верстъ. — Ступай до Розсош­
наго!
Опять выѣхали въ поле. Дорога виднѣлась только подъ ко­
пытами лошадей, и становилась тяжелою. Повѣяло сильнымъ
холодомъ. Быстро вечерѣло...
Добрались кое­какъ до Розсошнаго. Оставалось восемь верстъ. . .
Дорогу положительно завалило... Посовѣтовались мы съ возни­
цей: „что дѣлать? — ѣхать безъ проводника немыслимо, ночевать
не хочется, пути­то немного осталось..." Порѣшили искать про­
водника. Остановили лошадей среди улицы, и Яковъ пошелъ по
ряду избъ, ужъ кое­гдѣ мигающихъ огоньками.
Поиски оказались неудачными: все было мертвецки пьяна
ради прощенаъо дня, а если и попадался трезвый, то или за­
лрашивалъ нелѣпыя деньги, или прямо посылалъ насъ „къ
чорту..." Яковъ сообщалъ мнѣ о неуспѣхѣ, но не бросалъ по­
пытки и все ходилъ по окнамъ.
А темь все надвигалась да надвигалась. Становился настоя­
щій вечеръ. Снѣгъ до такой степени усилился, что съ одной
стороны улицы не было видно другой... Только огоньки смутна

ПОДЪ ШУМЪ вьюги.

23

мерцали въ окошкахъ. Впрочемъ, вблизи было видно, — тьма
была какая­то сѣрая...
— Какъ же быть, нѣту... — подошелъ ко мнѣ Яковъ.
— Ну, что­жъ, дѣлать нечего— надо ночевать... Иди, розыс­
кивай ночлегъ
Пошелъ мой возница съ просьбой о ночлегѣ . . Я сидѣль въ
саняхъ и териѣливо дожидался его, съ напряженнымъ внима­
ніемъ вслушиваясь въ плаксивое завыванье вьюги... Рѣдко,
рѣдко прерывалось это завыванье: смутно донесется залихват­
ская пѣсня, исполняемая пьянымъ голосомъ гдѣ­то далеко, на
краю села... отрывисто звякнутъ колокольчики отъ нетерпѣди­
ваго движенія коренной, и опять монотонное, ноющее завы­
ванье...
Къ санямъ подошелъ Яковъ и еще кто­то въ плохомъ каря­
вомъ зипунишкѣ.
— Вотъ берется проводить за два рубля!
— А ты не пьянъ? — обращаюсь я къ зипуну, съ трудомъ
отрываясь отъ тоскливыхъ звуковъ вьюги.
— Росинки въ ротъ не бралъ... — отвѣчаетъ зипунъ, хва­
таясь за шапку. Въ голосѣ какая­то истома чудится, отъ всей
фигуры вѣетъ безпомощностыо и крайнимъ смиреніемъ...
— Ну, ладно. Какъ л;е ты, верхомъ, что­ль поѣдешь?
— Да поѣдемте ко мнѣ, тамъ видно будетъ... Вотъ у свата
былъ, прощался... — неизвѣстно для чего прибавидъ онъ, мѣш­
ковато усаживаясь на облучкѣ.
Тронулись. Ъдемъ. Згшунъ кажетъ без численные переулки.
Вѣтеръ рвется и воетъ въ тѣсномъ пространствѣ и назойливо
заворачиваетъ воротникъ моей шубы. Лошади поминутно пре­
рываютъ рысь въ глубокихъ сугробахъ... Наконецъ, избы рѣ­
дѣютъ, и видно ужъ чистое поле.
— Далеко дворъ­то твой?
— Да вотъ неподалеку... — ежась и укутываясь въ свой
дрянной зипунишко, чуть слышно отвѣчаетъ мужиченко.
Нодъѣхали къ концу села. Одинокая избушка изъ пеобозже­
наго кирпича стоить на отлетѣ, краемъ къ крутому оврагу. Къ
одной сторонѣ избы прилѣплено что­то въ родѣ хлѣва. Давно
покинутая борона съ попиленными зубьями придерживаетъ вет­

24

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

хую крышу на избѣ, а вѣтеръ, дико воя, какъ бы негодуя на
слабую преграду, щетинитъ и рветъ изъ­подъ бороны черную,
полуистлѣвшую солому. Бѣдно... глухо...
Трубы на крышѣ не было. «Знать по черному», — поду­
малъ я.
— Слѣзайте, погрѣйтесь покуда...
— Ну, это, пожалуй, не лишнее!
Я стряхнулъ съ себя снѣгъ, налегшій густымъ слоемъ, и на­
правился въ избу. Толкнулъ дверь въ сѣни... Она подалась съ
какимъ­то жалобнымъ скрипомъ, снѣгъ ворвался за мною...
Ощупью я нашелъ другую дверь, — та была, на болѣе гладкихъ
петляхъ и не скрипнула. Тихо я вошедъ въ избу. Удушливымъ,
гнилымъ воздухомъ пахнуло на меня... Я остановился у по­
рога. Ребенокъ плакалъ гдѣ­то въ темнотѣ, слабо скрипѣла ко­
лыбель...
Плачъ этого ребенка поразилъ меня: мнѣ не доводилось слы­
шать такихъ тоскливыхъ, такихъ ноющихъ нотокъ. . . Это не
было капризное хныканье избалованнаго ребенка, это даже не
было выраженіемъ требованія чего­либо. Въ немъ, въ этомъ
еле­слышномъ, тягучемъ плачѣ, изрѣдка прерываемомъ такииъ
же тихимъ, безпомощнымъ всхлипываніемъ, такъ и чудилась
за­сердце хватающая жалоба,— жалоба на долю, на судьбу, на
ту неумолимую судьбу, что бросила въ гниль, тѣсноту и голую,
безшабашную бѣдность чистое, ни въчемъ неповинное созданіе...
Съ пеленокъ мученикъ.
Вой вѣтра въ разбитую оконницу какъ­то странно иодлажи­
валъ къ дѣтскому плачу: онъ то порывисто заглушалъ его, то,
какъ­бы иодъ сурдиною, рабски слѣдилъ за скорбною нотою...
Утѣшая и убаюкивая, въ тонъ и гармонію съ этимъ душу над­
рывающимъ дуэтомъ, слышалась пѣсня матери... Правда, не
пѣсня, а причитанье какое­то...
Баю­баюшкн­баю
Баю дитятку мою...
Ходить еотикъ ночевать
Мою дитятку качать...
Я кашлянулъ.

ПОДЪ ГПУМЪ вьгогн.

25

— Ахъ, Господи!.. Кто­й­то? —спросилъ слегка встревожен­
ный женскій голосъ.
Я разсказалъ въ чемъ дѣло. Баба засуетилась, нашла свѣ­
тецъ; я услужилъ ей спичкой, и мы соединенными усиліями за­
жгли огонь. Теленокъ, привязанный у печки, заревѣлъ благимъ
матомъ и отчаянно запрыгалъ, — вѣроятно, обрадовавшись свѣ­
ту... Подъ ногами гаелестѣла мокрая, перегнившая солома.
— Охъ, и погода же!.. Да куда­жъ васъ несетъ экую пору?
— Къ Панкратову.
— Ишь ты, ближній свѣтъ!.. — баба покачала головой: —
право, оставайтесь... Да я и Гришку не пущу... Ну, долго ли
до грѣха!.. Вы ужъ лучше ночуйте; я бы соломы настлала...
въ сѣнцахъ свѣжая есть.
Я отказался. Она слезливо посмотрѣла на меня и молча от­
вернулась къ окну, за которымъ все выше и выше поднимался

сугробъ.
Ребенокъ умолкъ; хрипливое, тяжелое дыханье доносилось
изъ колыбели. Баба, подгорюнившись, стояла, прислонясь къ
печкѣ. Вся она была какая­то жалкая... Выраженіе безпомощ­
ности и тоскливой покорности застыло на некрасивомъ, испи­
томъ дицѣ... Въ голосѣ слышалось уныніе и рѣдко­рѣдко про­
рывалась какая­то дѣтски­брюзгливая злость. У ней было мно­
го общаго съ муя;емъ.
— Что­жъ, маслину­то весело гуляли? —спросилъ я.
— И, батюшка, какое ужъ тутъ гулянье... Па соль не хва­
тает!... . Мука, почитай, на исходѣ, а до новины­то два раза
ноги протянешь... Не до гуляньевъ тутъ...
Съ печки робко свѣсилась дѣтская головка.
— Много у тебя дѣтей­то?
— Да вонъ мальчонка, пяти годочковъ,— указала она на го­
ловку, тотчасъ же юркнувшую въ темноту, —дѣвчонка еще, да
грудной вотъ... Болѣетъ все, нудится... Господь­то не приби­
раетъ его...
Баба тихо вздохнула.
Вошелъ Григорій и шумно сбилъ снѣгъ съ мерздыхъ лаптей.
Зииунъ былъ подпоясанъ, въ рукахъ пеньковый кнутишко.

26

ЗАПИСКИ

СТЕПНЯКА.

— Ну, ѣдемъ, что­ль? — обратился онъ ко мнѣ, стараясь не
глядѣть въ сторону жены.
— Пожалуй...
Я поднялся съ лавки.
— Гриша, куда­жъ ты ѣдешь въ такую вьюгу?.. Ишь, тво­
рится­то что... Вѣдь безпремѣнно заблудишь...
— Небойсь, не сблужу, — отозвался Григорій, недовольно
морща брови.
Баба понурилась и тихо стала качать колыбель: ребенокъ
опять занылъ. Мы вышли изъ избы.
Сдержанное всхлипываніе послышалось сзади насъ. Григорій
порывисто отворилъ дверь въ избу и вошелъ въ нее. Я остался
среди темныхъ, какъ погребъ, сѣней.
— Да ты, Ариша, не плачь, —донеслось до меня,—тутъ до­
рога­то извѣстная, а коли не затихнетъ ­яи заночую у Пан­
кратова...
— Право, не ѣхать бы... Вонъ Бодрягинъ­то, Захаръ, за­
мерзъ на всеѣдной...
— А дома много высидишь?. . Съ голодухи, что­ль, изды­
хать?.. Сама знаешь... Два цѣлковыхъ наземи­то не валяются:
это вѣдь деньги!.. Не кажиный день такъ­то...
Дальше слѣдовалъ шепотъ. Я отворилъ дверь въ избу.
— Сейчасъ, сейчасъ... — засуетился Григорій, спѣша вызвать
на­ лицо подобострастную улыбку и подтягивая истрепанный ку­
шачишко.
— Не погодить ли намъ, пока утихнетъ, а?
Тревога показалась въ глазахъ Григорія, баба— и та какъ­
будто испугалась...
— Что­жъ, воля ваша. . . — какъ­то потерянно мямлилъ онъ: —
по­моему, сейчасъ бы. . . Нечего время проводить. . . Она сейчасъ­то
бы лучше, пожалуй, ѣзда­то...
— Да я тебя все равно возьму провожатымъ, хоть и со­
всѣмъ стихнетъ, — дорога незнакомая, авсе­таки ночь. . . — поспѣ­
шилъ я его успокоить.
Дѣло уладилось. Я выкурилъ двѣ­три папиросы. Вошелъ мой
Яковъ, потерся у печки, посушилъ варежки и опять отправился
въ лошадямъ. Григорій то­и­дѣло выбѣгалъ «смотрѣть погоду»;

подъ шумъ вьюги.

27

каждый разъ она, по его словамъ, была, «кажись, ничего»...
Чѣмъ дольше я сидѣлъ въ избѣ, тѣмъ больше онъ тревожился,
тѣмъ больше ему не сидѣлось на мѣстѣ...
Наконецъ, поутихло. Мы вышли изъ избы. Григорій вывелъ
изъ хлѣва маленькую, шаршавую лошаденку и собирался са­
диться на нее. Такъ какъ вешки ясно видѣлись по дорогѣ, и
подземка несла чуть­чуть, то я сказалъ ему, чтобы онъ привя­
залъ пока лошадь сзади и садился въ сани. Онъ­было полѣзъ
на тѣсвый облучекъ.
— Садись со мною рядомъ, а то Якову будешь мѣшать, —
остановилъ я его.
Усѣлись. Поѣхали. Сквозь туманные обрывки тучъ кое­гдѣ
свѣтились звѣздочки и синѣлось небо. Морозило. Снѣгъ неистово
скрипѣлъ подъ санями...
— Тутъ Калинкины дворики придутъ, —нромолвилъ Григорій.
— Скоро?
— Версты четыре, а то и меньше...
Дорога, часто усаженная соломенными вешками, тянулась
около рѣки. Влѣво—рѣка, вправо — чистое поле... Лошади скоро
уморились: снѣгъ доходилъ имъ почти до колѣна. Полозья врѣ­
зались... Поѣхали шагомъ. Яковъ то­и­дѣло похлопывалъ рука­
вицами. Григорій бочкомъ сидѣлъ около меня и посматривалъ
по сторонамъ.
— А, должно быть, плохо тебѣ живется, Григорій?— обра­
тился я къ нему.
— Чего ужъ... — Онъ помолчал ь немного. — Оно бы и не­
штб, да вотъ хлѣбушко­то... Недостача все... Атамъ ребятенки
малы, все самъ да самъ... Баба толге хвораетъ, съ самыхъ ро­
довъ... Животомъ жалится... молоко вотъ тоже пропало...
— Да ты бы свозилъ ее къ акушеркѣ, что­ль, — небойсь,
есть земская­то?
— fly, ужъ куда тамъ!.. Въ позапрошдомъ году такъ­то
бачка помиралъ... Тоже научили, это, къдохтуру... Пріѣхалъ
я, а онъ стоитъ на крылечкѣ перчаточки надѣваетъ—таково сер­
дито! —должно, малы они ему... Тройка тутъ готова, ямщикъ...
Къ вашей милости, говорю... «Чтб?» спрашиваетъ...Вотъ —уми­
раетъ, колотье эамучило... Указываю, это, на бачку­то — онъ въ

2S

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

телѣгѣ подъ войлочкомъ лежитъ, не въ моготу ему сдѣзть­то...
«.Некогда», говорить: « пойди къ фершелу»... Взядъ даукатилъ,
только я его и видѣлъ... Ну, посмотрѣяъ я, это, ему въ слѣдъ,
да еще себя выругалъ... Для насъ ли этотъ народъ заведенъ! —
только присловье одно. . . Пошелъ къ фершелу. . . Ну, фершелокъ,
извѣстно , пьяненькій : далъ чего­то въ пузырькѣ , —пои , говорить. . .
Григорій замолчалъ.
— Ну, что же, полегчало?
— Кому? бачкѣ­то?— спохватился онъ: —извѣстно, померъ...
Гдѣ­жъ полегчать!.. Дорогой­то еще дюжѣй его разбило — въ два
конца­то, почитай, сорокъ верстъ. . .А ужъ работникъ былъ, цар­
ство ему небесное, и­и...— онъ покачалъ головой. — Какъживъ­то
былъ—мы все­таки супротивъ другихъ не плошали: два работ­
ника!.. Ну, а теп ерь, что ­жъ, плохо... Завезешь, завезешь хлѣ­
бушка съ поля... Ну, думаешь, нонѣ до новины перебьюсь...
Анъ не тутъ­то было!.. Тамъ продашь на подушное, тамъ за
земельку купцу надоть, тамъ засыпку въ магазей... туда­сюда,
глянь—до поста­то великаго еле­еле протянешь... Да и то ужъ
впроголодь. Кабы коровенка—все бы сподручнѣе...
— Развѣ нѣтъ коровы­то?
— Лѣтось съ­укціону продали... Барину тутъ задолжалъ —
не отработалъ...
Григорій вздохнулъ.
— Оно бы все ничего, да вотъ ребятенки­то... Грудной­то
нудится­нудится, тоска... Съ утра до ночиноетъ... Извѣстно, кабы
молочка, глядишь—и справился бы. . .Теперь вотъ телочку добылъ:
у сосѣда корова здохла, я ее и взядъ; двѣ мѣры ржи отдалъ...
— Чѣмъ же вы маленькаго­то кормите? удивидся я.
— Махонькаго­то? да чѣмъ... хлѣбушка нажуешь съ солью...
Онъ замолчалъ и старательно началъ оправлять полость, по­
крывавшую мои ноги.
Холодный вѣтерокъ подувалъ въ лицо. Онъ опять понемногу
усиливался. Обрывки тучъ снова сплотились и заслонили рѣдкія
звѣздочки.
Вьюга опять закрутила.

ПОДЪ ШУМЪ вьюгп.

29

— Калинкины дворики виднѣются! послышалось восклицаніе
Григорія, ѣхавшаго впереди. Онъ поровнялся съ санями. Лоша­
денка его, сплошь занесенная снѣгомъ, безпрестанно отфырки­
валась и трусила мелкой рысцою. Зипунъ тоже покрылся бѣ­
лымъ слоемъ.
— У... ионесло­то!
— А что, Григорій, не перегодить ли намъ въ дворикахъ? —
закричалъ я ему: —можетъ, опять поутихнетъ.
— Что­жъ... Тутъ знакомый мужичекъ есть, Андреянъ Се­
менычъ... Заѣдемте... Изба чистая...
— Ну, ладно!
Переѣхали какой­то сугробъ. Въ избахъ замерцали подслѣ­
поватые огоньки. Зашумѣли ветлы около полу­занесенныхъ дво­
ровъ. . .
Калинкины дворики стояли среди чистаго поля; рѣка отходила
отъ нихъ версты на полторы. Все это сообщили мнѣ послѣ. Къ
Панкрату я прежде ѣздилъ по иной дорог,ѣ, минуя дворики.
Мы поровнялись съ длинной избою. Два окна выглядывали
на улицу и освѣщали ее. Григорій подошелъ къ окну и посту­
чалъ; послышались разспросы... Наконецъ, дверь скрипнула и
насъ впустили. Гдѣ­то на дворѣ залаяла собака...
Я вошелъ въ избу. Это была просторная, сосновая изба, чи­
стая, теплая, съ деревяннымъ поломъ, съ «бѣлою» печкою. На
столѣ, накрытомъ грубою скатертью, лежалъ непочатый коро­
вай ситнаго хлѣба, и стояла деревянная, рѣзная солоница. Въ
высокомъ деревянномъ подсвѣчникѣ горѣла сальная свѣча.
Меня встрѣтилъ хозяинъ. Это былъ высокій, статный му­
жикъ, съ красивымъ, открытымъ лицомъ, съ большою русою
бородою. Сильная просѣдь серебрилась у него въ волосахъ; сѣ­
рые глаза глядѣли умно и насмѣшливо.... По тонкимъ губамъ
бродила какая­то подмывающе ­ бодрая, слегка лукавая усмѣш­
ка... Вообще въ немъ сразу что­то располагало, — есть такія
симпатичныя лица.
Поздоровались. Я снялъ шубу и подошелъ къ столу.
— Аль по нуждѣ какой ѣдешь? — спросидъ меня Андреянъ
Семенычъ, бережно вѣшая мою шубу ближе къ нечкѣ. Голосъ

30

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

у него былъ пріятный и добродушный, но опять­таки съ лег­
кимъ оттѣнкомъ насмѣшливости.
Я отвѣтилъ ему, куда ѣду. Онъ слегка покачадъ головой и,
накинувъ полушубокъ на плечи, вышелъ изъ избы. Колоколь­
чики звенѣли гдѣ­то на дворѣ.
На задней лавкѣ что­то прибирала сморщенная, но бодрая и
чрезвычайно подвижная старушка; съ палатей выглядывали ве­
селым, русыя головки дѣтей.
— Что­жъ, у васъ семьи­то только? — спросилъ я старуху.
Она чуть замѣтно улыбнулась.
— Нѣтъ, сынъ есть. Да онъ съ женою пошелъ прощаться
къ тестю... Должно гостюютъ/
Вошли Григорій и Яковъ, за ними Андреянъ Семенычъ.
— Раздѣвайтесь­ка, да полѣзайте на печку. .. Я обсушу зипуны­
то... Ты, Григорій, разувайся, да полони, въ печурку лапти­то,
они поколева пообсохнутъ... Ишь, баринъ­то васъ умаялъ какъ. . .
Онъ насмѣшлпво взглянулъ на меня.
— Старуха, поищи­ка винца, тамъ, должно быть, осталось; на­
лей ребятамъ­то по стаканчику...
44­ Старуха засуетилась. Ребята чинно выпили водку и,
утеревши подою губы, полѣзли на печь.
— Ты не выпьешь съ дорожки­то?.. Небойсь прозябъ... —
обратился ко мнѣ Андреянъ Семенычъ.
Я отказался.
— Ну, да оно знамо... — опять­таки насмѣшливо сказалъ
онъ, тщательно отряхая Григорьевъ зипунишко, — шуба­то твоя
не этому чета... Морозъ­то не вотъ скоро влѣзетъ.
Возражать было нечего... Я посмотрѣлъ на часы.
— Много до полночи­то?— спросилъ Андреянъ Семенычъ.
— Да теперь семь часовъ.
— Стало­быть — пять осталось. Лошадямъ овса­то надыть?
Сѣнца мы дали.
— Нѣтъ... Можетъ погодка утихнетъ, поѣдемъ.
— То­то, смотри... А то овесъ есть.
— Много считаете до Панкратова?
— Тутъ хоть и недалеча: версты три, — да дорога­то блаж­
ная: мало­мальски погода поднимется, ни за что не доѣдешь...

иод,ъ шумъ вьюга.

31

Прогалокъ­то большой: какъ не попадешь къ Панкратову, такъ
и ѣзди по степи до самаго Битюка; ужъ тамъ въ лѣсъ уткнешь­
ся—по ту сторону рѣки будетъ...
— Ты кто,изъ дворянъ, что­ль? безцеремонно добавилъонъ,
развѣшивая зипунъ передъ горячимъ « устьемъ » . . .
— Нѣтъ, неизъ дворянъ.
Андреянъ Семенычъ какъ­то неопредѣденно промычалъ, но
тонъ его сразу сталъ и довѣрчивѣй,идобродушнѣй. Онъ обстоя­
тельно разспросилъ меня про мое жительство, мои занятія, про
крестьянское житье въ Малой­Березовкѣ (село, около котораго
я жилъ), которая была извѣстна во всемъ уѣздѣ благодаря боль­
шому винокуренному заводу, носившему названіе Березовскаго.
— Да что, Андреянъ Семенычъ, — отвѣтилъ я ему на по­
слѣдній вопросъ, — балуются мужики въ Березовкѣ... Пьянство
все усиливается, живутъ плохо... Воровство завелось.
— Т­э­к­ъ... — задумчиво протянулъ Андреянъ Семенычъ: —
да, надо правду сказать, народъ дюже сталъ слабѣе, чѣмъ въ
наше время, — продолжалъ онъ, — кабаки эти пошли, и дѣлежи,
и воровство... Всего въ досталь!
— Отчего же это, Андреянъ Семенычъ?
— А ужъ Богъ ее знаетъ съчего! — Андреянъ Семенычъ раз­
велъ руками: — Я помекаю такъ: все отъ голодухи больше... Ты
вотъ погляди на нашъ поселокъ: живемъ мы, слава Богу поке­
дова — въ достачѣ, ну и не замѣтно, чтобы пьянство, адибо
что... И народъ у насъ дружнѣе, мірское дѣло не продастъ, не
пропьетъ... А ты, вонъ, погляди въ Розсошномъ у нихъ, —онъ
кивнулъ въ сторону Григорія: —■ выбрали они ходока, за луга
стараться, — сосѣди у нихъ луга отбили, —что­жъ ты думалъ?. . .
—взялъ этотъ ходокъ да за двѣ сотенныхъ документы и продай
сусѣдскимъ!.. Вотъ они какъ.мірское дѣло­то понимаютъ.
— Это вѣрно, — подтвердилъ Григорій,— Кузьма Семенычъ у
насъ есть, теперь кабакъ открылъ, съ новаго года.
— И приговоръ ему дали?—удивился я.
— Дали. Старикамъ поднесъ восемь ведеръ, ну, и дали...
— А луга такъ и остались за сосѣдями?
— Какъ­я«е, извѣстно остались... Лѣтось, Петровками, ка­
кая драка изъ­за нихъ была!..

32

ЗАПИСКИ

СТЕПНЯКА.

— Ну, вотъ... — развелъ руками Андреянъ Семенычъ. — У
нихъ, чтобъ какого­нибудь согласія промежъ себя, и не спра­
шивай... Всякъ по­своему, пб­рознь... Только одно и есть мір­
ское дѣло— мірскія деньги пропить... Это они давай!.. И такъ у
нихъ заведено еще: всѣхъ дворовъ въ седѣ около двухсотъ будетъ.
— Болѣе, дядя Андреянъ, перебилъ Григорій.
— А то еще и болѣе, а всѣми дѣлами десять, аль двадцать
міроѣдовъ ворочаютъ... Міроѣдъ и на сходкѣ, и въ волостной,
и въ кабакѣ... И какъ вѣдь это у нихъ: чуть мужикъ справит­
ся, зашибетъ гдѣ ни на есть копѣйку, такъ сейчасъ и норовитъ
сусѣда закабалить... И тутъ ужъ его бойся... А вотъ у насъ на
поселкѣ дворовъ двадцать есть, да какъ всѣ мы по капиталамъ­
то ровны , у насъ закабаливать­то и некого...
— Ты мнѣ вотъ еще растолкуй, Андреянъ Семенычъ, — ска­
задъ я,—вотъ вы, барскіе вѣдь, кажется, были?
— Барскіе.
— По сколько у васъ на душу земли­то?
— Три съ осьминникомъ.
— Ну, вотъ въ Болыпой­Березовкѣ однодворцы живутъ, у
нихъ по пяти десятинъ на душу приходится, а живутъ они—
почти полъ­села побирается, отчего это?
— Ты насъ въ разсчетъ не клади... Мы еще отцовскимъ на­
житіемъ сыты, это вотъ съ воли­то маненько поупали, а тоза­
житнѣе насъ въ округѣ не было.
— Ну, не васъ, такъ взять другихъ барскихъ, все они жи­
вутъ справнѣе однодворцевъ...
— Это правда, что супротивъ барскаго однорорецъ не вы­
несетъ... Перво­наперво работаетъ онъ куда плоше нашего, подъ
страстью не былъ, барщины не знавалъ, а другое дѣло — изба­
лованъ... Ну, вотъ теперь и расплачивается...
— Не равёпъ однодворецъ, не равенъ барскій, — отозвался
Григорій, —вонъ тоже Оленинскіе барскіе, а живутъ ­то никакъ
еще хул;е насъ, грѣшныхъ...
— Да, Оленинскіе точно, что плохо...— сознался Андреянъ
Семенычъ.
— Да видно всѣмъ не меды, — добавилъ онъ послѣ нѣкото­

ПОДЪ ШУМЪ вьюгп.

33

раго раздумья,—куда ни погляди, горе одно... Что барскіе, что
однодворцы...
Онъ сѣлъ къ столу, и, садясь, хватился за спину.
— Эка поясница­то одолѣваетъ... Должно все палочки отзы­
ваются... Онъ какъ­то, не то зло, не то весело, усмѣхнулся.
— Еакія палочки?—удивился я.
— Да какъ­же! меня попотчивали.
Я заинтересовался.
— Бона!., я вѣдь бывалый... И Сибири отвѣдалъ, и пало­
чекъ... Въ Томской четыре года выжилъ.
— Да за что же это?
Мнѣ что­то не вѣрилось въ эти ужасы, глядя на его спокой­
ное, добродушно­усмѣхающееся лицо.
— Да все воля эта, пусто бы ей. . . Ишь, мы до воли­то на
Битюкѣ жили... Може, слыхалъ—Калинкинъ баринъ есть,про­
иэводителемъ онъ теперь... ну, мы его крѣпостные были. Угодья
у насъ были—одно слово... Ну, и лѣсъ, и рѣка подлѣ... Заказу
ни въ чемъ... Жители мы были еще изстари: мой дѣдъ­то чисто ­
ганомъ двѣсти золотыхъ батюшкѣ­покойному оставилъ... —Вы­
шла, это, воля. Баринъ насъ и вздумай переселить на эту
вотъ самую « Сухопутку » . . . Мы, извѣстно, заартачились, хо­
доковъ выбрали: я пошелъ, да еще тутъ два муяшчка. Ушли,
какъ водится, таючись... Однако, съ Рязани воротили насъ, —
ишь, не порядокъ... Пригнали домой по этапу... А ужъ тутъ
вышло распоряженье—ломать... Какъ такъ? — не законъ, ре­
бята. . . Сбили міръ, порѣшили не давать. . . Ну, значитъ, бунтъ...
Солдатъ пригнали на постой къ намъ. .. Свиней, куръ, теляти­
шекъ, душатъ не судомъ! Одно слово разоръ... Терпимъ...
Что­жъ, хотите по добровольности переселяться? — спраши­
ваютъ... —Нѣтъ, не хотимъ...
Андреянъ Семенычъ воодушевился. Добродушная насмѣшли­
вость исчезла изъ его глазъ, и въ нихъ засвѣтилась какая­то
злоба. . .
— Ты самъ разсуди, —обратился онъ ко мнѣ,—жили мы
при всѣхъ угодьяхъ... Сады, это, у насъ разведены, пчельники,
рыбная ловля, луга заливные, и, вдругъ, на! переселяйся...
Тутъ ни лѣску, ни рѣчки— ужъ колодцы Калинкинъ порылъ...
з

34

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

Какая это воля!... работали, работали на нихъ, корпѣли, кор­
пѣли, а тутъ на «Сухопутку»!..
— Ну, стало­быть, какъ сказали, это, мы что не хотимъ,
велѣли избы ломать. Мы въ колья... А сами, эначитъ, еще на­
рядили ходока, — Архипъ былъ у насъ мужичокъ, шустрый
такой... Услали мы его, а сами стоимъ на одномъ. Порѣшили
не поддаваться до конца...
— Эка напрасно­то!— замѣтилъ я
— Взяли тутъ насъ четверыхъ прямо въ городъ. Оттуда вышло
рѣшенье: въ Томскую, въ Сибирь, на поселеніе... Затосковалъ
я: ужъ переселяться бы какъ слѣдуетъ, а тутъ гонятъ... Ахъ
ты пусто бы вамъ! ну, что тутъ малый безъ меня подѣлаетъ?.
Однако дѣлать нечего, сила солому ломитъ, плетью обуха не
перешибешь... Взялъ я съ собою старуху, пошелъ. Одиннад­
цать мѣсяцевъ насъ пёрли! . . Со мною деньжонки, спасибо, были,
намъ­то и въ моготу, а то бы бѣда!.. Ну, пригнали насъ на
мѣсто. Оглянулись мы, видимъ сторона не плохая, пожалуй что
и нашей не уступитъ... Что за притча; думаемъ, вотъ тебѣ и
Сибирь!.. Снялъ я тутъ мельничонку у мужиковъ, дѣло­то это
мнѣ сподручное: свой вѣтрякъ былъ на «старинѣ»­то... Мель­
ница хоша и водяная попалась, ну, разница въ нихъ небольшая.
— Обжились... Глушъ такая, что Боже упаси!., городъ—
двѣсти верстъ... Село отъ села—сто... поселокъ— пятьдесятъ!.
Жить­то способно, вольно... лѣсу — сколько хочешь, рыбы —
тьма... Всего вволю!.. Я ужъ подумывалъ сына вызвать туда..
— Что же, вызвалъ?— спросилъ я.
— Случай такой подошелъ, я вотъ тебѣразскажу... Сошелся
я тамъ съ начетчикомъ однимъ, тоже сосланный былъ... Ума—
палата!., вѣкъ я его не забуду... — Андреянъ Семенычъ слегка
задумался и вздохнулъ. Старуха подошла къ столу и сняла паль ­
цами нагорѣвшій свѣтилень.
— Это ты про Самсонъ Гаврилыча? —спросила она.
— Про него... Эхъ, душа былъ человѣкъ!.. Ну вотъ онъ­то
и отсовѣтовалъ мнѣ сына выписывать... Скорѣй всего, говорить,
вамъ прощенье выйдетъ... Человѣкъ ты денежный, тебѣ вездѣ
будетъ хорошо, а пуще того въ своихъ мѣстахъ... А тутъ жить­
то, пожалуй, и вольно, только тоска тебя задушить — человѣкъ

ПОДЪ ШУМЪ вьюги.

35

ты пришлый, своихъ мѣстовъ ни въ жисть не забудешь... По­
слушался я его.
— И только съ той поры одолѣла меня тоска: все дожи­
даюсь, скоро ли отпустятъ въ Расею... Не найду никакъ мѣста
да и шабашъ!.. Атутъ старуха скучаетъ, —кропчится... Что ты
будешь дѣлать!.. Такъ я у этого начетчика и дневалъ, и ноче­
валъ... Заберусь, бывало, къ нему... Хата, это, чистая, бѣлая...
сядемъ и ну толковать. Сначала по хозяйству: какъ помолъ,
какъ что... а тамъ ужъ и по душевному... Заскучаю я— станетъ
читать мнѣ, —читалъ онъ страсть какъ внятно, вразумительно.. .
И все больше одно мѣсто читалъ, —отъ тоски, говаривалъ, по­
могаете... Вонъ оно у меня замѣчено, сынъ­то маленько грама­
тенъ... —Андреянъ Семеновичъ кивнулъ на божницу.
Я взялъкнигу, лежавшую тамъ, и развернулъ :тобыло Евангеліе.
— Ну, прожили мы тамъ четыре года... Воротили насъ...
Пришли мы ужъ сюда на «Сухопутку»...вижу, малый женился,
ребятенками обзавелся, обстроился какъ слѣдъ, всевъпорядкѣ...
Я тоже принесъ маленько деньжонокъ; скопилъ въ Томской да
и родительскія еще оставались... Ну, вотъ и живемъ, пока Богъ
грѣхамъ терпитъ.
Андреянъ Семеновичъ ласково взглянулъ на меня и усмѣх­
нулся; ему видимо нравилось мое напряженное вниманіе и мое
сочувствіе.
— А что, дядя Андреянъ, — послышался съ печки голосъ
Григорія,— земли тамъ довольно вволю, въ Томской­то?
— Куда еще больше! и земли и лѣсу.
— Эхъ, кабы жена не хворала, да деньжонокъ на дорогу,
ушелъ бы туда!...
Андреянъ Семеновичъ задумался.
— Сладки гусиныя лапки! — А ты ихъ ѣдалъ? — Я­то не
ѣдалъ, да мой дядя видалъ, какъ нашъ баринъ ѣдалъ!— сбала­
гуриль онъ,усмѣхаясь: — эхъ,Григорій! безъденегъ, дабезъсилы
и тамъ пропадешь... Поставь шотника безъ топора, срубить
онъ­те избу­то?.. А въ Томской такія мѣста: тутъ рупь нулшо —
тамъ пятью не обойдешься... Тутъ ты одинъ вотъ, хоть плохо,
да все копаешься, а тамъ въ пору съ семьей, не то одному...
Кабы сообчасъкѣмъ, ну такъ... Да и то! —Андреянъ Семеновичъ
3"

36

ЗАППСКИ

СТЕІІПЯКА.

махнулъ рукою. ­Вонъ Тамлыцкіе — въ кояецъ разорились...
Туда ужъ еле дошли, а оттуда всю дорогу побирались... И тутъ­то
все распродали, не знать, какъ и быть теперь...
— Отчего же это? полюбопытствовалъ я.
— Съ дуру­ума. Броду не спросились, —въ водуполѣзди. ..
Ужъ если переселяться, такъ надо умѣючи: сперва ходока
послать надежнаго, мѣсто облюбовать да закрѣпить его какъ­
ни на есть, може оно казенное, адь хрестьянское... Ну, опосля
на это мѣсто­то дворовъ пятокъ справить, ну, а тамъ ужъ и
можно... Зря­то ничего не дѣлается, милый ты мой...
Всѣ мы молчали. Сверчокъ трещалъ гдѣ­то за печкою. Со­
двора слабо доносился шумъ вѣтра...
Я взглянулъ на часы: было десять. Григорій все уговари­
валъ ѣхать,—онъ, кажется, боялся за свои два цѣлковыхъ,—
на томъ и порѣшили.
Хозяинъ отъ денегъ отказался: «може, я когда заѣду къ
тебѣ, — авось, обогрѣешь» , сказалъ онъ мнѣ, добродушно усмѣ­
хаясь. «Адь, мояіе, неловко мужика­то въ гости?» добавилъ онъ,
уже смѣясь. Я, разумѣется, принялся разувѣрять его, и на
прощанье крѣпко пожалъ ему руку. Руку онъ мнѣ подалъ не­
ловко, и удивился, когда я крѣпко сжалъ ее: по его мнѣнію,
это было «лишнее».
Мы выѣхали. Около дворовъ какъ­ будто стихло, но это объ­
яснилось перемѣною вѣтра: когда проѣхали дворики и выѣхали
въ поде, тамъ несла страшная вьюга... Ворочаться назадъ не
хотѣлось, да къ тому яіе думалось, что за три версты мояшо
ощупью добраться.
Сначала все шло хорошо. Попали на дорогу, хотя и полуза­
несенную, но все­таки отличавшуюся твердостью отъ рыхдаго
поля. Отдохнувшія лошади, похрапывая, бодро шли на­встрѣчу
вѣтру.
Проѣхали съ версту.
Мнѣ показалось, что подъ санями не прежняя ровная дорога;
я не счелъ вулшымъ замѣтить это Якову, предполагая, что мог­
ла попасться какая ­ нибудь случайная поверхность. Григорій,
едва замѣтнымъ пятномъ, виднѣлся впереди.

ПОДЪ ШУНЪ пьюгн.

37

Сани сильно затолкало. «Что это?» крикнулъ я Якову; тотъ
нагнулся съ облучка и всмотрѣлся: оказался вспаханный косо­
хоръ, съкотораго почти весь снѣгъ снесло вѣтромъ. Подъѣхалъ

Григорій.
— Какъ быть?— сбились...
— Вижу, что сбились. Какъ полагаешь—далеко отъ «двори­
иовъ» отъѣхали?
— Да, думается, версты двѣ...
— Куда­жъ теперь ѣхать?
— Надо попытать въбокъ вѣтру, —должно, прямо попадемъ.
— Ну, ступай въ бокъ вѣтру.
А вьюга, какъ­ бы сердясь за непрошенное соседство, завы­
ваетъ все рѣзче и рѣзче, и цѣлыми тучами валитъ снѣгъ на
сани...
Въѣхали на какія­то жнива: снѣгъ лошадямъ выше колѣна.
Пристяжныя пугливо жмутся къоглоблямъ, колокольчики какъ­
то жалобно перезваниваютъ. Поѣхали шагомъ, чтобы въ конецъ
яе изморить лошадей. 'Вдемъ часъ, другой... —нѣтъ и призна­
ковъ жилья, а давно бы пора.
Гдѣ же Григорій?
— Да онъ впереди все ѣхалъ... Не видать что­то...
— Ну­ка, остановись.
Лошади, послѣ легкаго усилія со стороны Якова, стали какъ
вкопанныя; пристяжныя сиротливо понурили головы... Григорія
нѣтъ.
— Покричи­ка, Яковъ.
Гри­го­рій! —выработываетъ мой возница охрипшимъ басомъ.
— Гри­го­рій! —подсобляю я ему.
Нѣтъ отзыва. Звукъ нашихъ голосовъ замеръ какъ въ склепѣ..
Только вьюга порывисто гудѣла въ отвѣтъ, и несла все новыя
и новыя горы снѣга. Около саней образовался сугробъ.
Невольная дрожь проняла меня... Какая­то смутная тоска
ложилась надушу... Понемногу закрадывалась мысль объ опас­
ности серьезной...
Буря несла какими­то прихотливыми порывами: то завоетъ,
застонетъ, закруясится, — то стихнетъ. Чудилось что­то дико­

38

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

осмысленное въ этой игрѣ съ человѣческой жизнью, въ этой за­
бавѣ кошки съ мышкой.
Вотъ она съ­разу стихла: чуть слышно голоситъ вѣтерокъ,
взвѣвая маленькія облачки снѣга. Но сверху, съ туманныхъ,
тяжелыхъ тучъ снѣгъ падаетъ и падаетъ... Казалось не будетъ
конца ему... И полость, и шуба моя, и армякъ Якова — все
завалено... А снѣгъ все падаетъ и падаетъ... Какое­то мучи­
тельное чувство, чувство постепенной отчуждаемости отъ жизни
овладѣло мною при видѣ этихъ безпрерывно падающихъ ми­
ріадъ крутящихся снѣжинокъ, при видѣ все возвышающихся
часъ отъ часу сугробовъ вокругъ саней и лошадей.
— Двинь лошадей, Яковъ, — засыплетъ!..
Лошадей погнали; онѣ рванулись и стали... Колокольчики
жалобно и глухо звякнули...
Пробую закурить сигару —спички тухнутъ: отсырѣли.
— Гри­го­рій?—взываеть Яковъ съ тоскою въ голосѣ.
Нѣтъ отвѣта... Снѣгъ падаетъ и падаетъ... Я началъ немного
вябнуть... Яковъ, по колѣно въ снѣгу, ходилъ около лошадей
и раздражительно оправлялъ сбрую; изрѣдка крупная ругань
выдавала его душевное настроеніе.
Тьма висѣда надъ полемъ. Не та черная осенняя тьма, про
которую говорятъ: «хоть глазъ выколи», а сѣрая, туманная...
Темные предметы рѣзко обозначались въ этой тьмѣ.
Понесла опять вьюга, свирѣпая, дикая... Поле снова засто­
нало. Лошади прозябли и, безъ всякаго понуканія, двинулись.
Яковъ пошелъ позади... Колокольчики, отъ настывшаго нанихъ
снѣга, издавали какіе­то деревянные звуки.
Григорія слѣдъ простылъ... Мнѣ невольно вспомнились его
дѣтиглки малъ­мала меньше, хворая жена. . . « Поѣхалъ­ли бы онъ
провожать меня, если бы у него были въ карманѣ эти несчаст­
ные два рубля?» подумалъ я. «А тебя­то куда чортъ несъ?»
помимо моей воли всталъ неутѣшительный вопросъ. «Кто тебѣ
далъ право рисковать жизнью людей?.. » — «Два рубля дали мнѣ
это право...» какъ­то самъ­собою сказался ироническійотвѣтъ,
и больно стало на душѣ...
Спускаемся куда­то подъ гору... Ниже, ниже, и, наконецъ,
погружаемся въсугробъ... Лошади стали. Приходилось вылѣ­

подъ шгиъ вьюги.

39

зать изъ саней; дѣлаю попытку — по поясъ! . . Снѣгь въ кадо­
шахъ, снѣгъ за сапогами...
Послѣ дружныхъ усилій и энергичныхъ понуЕаній, лошади
вывезли И8ъ сугроба порожнія сани... Мы сѣли въ нихъ, на
этотъ разъ рядомъ и плотно до невозможности. Холодная бѣ­
шено­воющая мгла окружала насъ... Снѣгъ на ногахъ у меня
таялъ, дрожь охватывала все тѣло.
А Григорій все на умѣ... Я опять призываю его надорван­
нымъ голосомъ: „а­э­й!" слышится не то смутное эхо моего
возгласа, не то завыванье вьюги... Еще раэъ кричу—ни звука. ..
Мною овладѣваетъ какая­то апатія: какъ­будто ко сну кло­
нить, но я не сплю... Яковъ сосредоточенно молчитъ, и только
что­то изрѣдка шепчетъ... Должно быть, нещадно ругаетъ и
меня, и вьюгу, и все... А можетъ и не ругается, а всяоминаетъ
что? Може%& мать свою вспоминаетъ, суетливую, словоохотли­
вою старушнр Или свою незатѣйливую крестьянскую обстановку
съ ея рабочими буднями, съ ея праздниками «на улицѣ», гдѣ до
ранней зорюшки тянется то тоскливая, то ухарская пѣсня, слы­
шится топотъ трепака, треньканье балалайки, звонкій хохотъ
дѣвокъ и молодицъ. . . Можетъ, и возлюбленную какую вспом­
нилъ, съ черной соболиной бровью, съ высокою, крѣпкой грудью,
съ любовными рѣчами гдѣ­нибудь въ душистомъ коноплянникѣ,
или у плота на берегу широкой, тихой рѣчки, въ которой ярко
отражается жаркое лѣтнее солнышко?.. Кто его знаетъ...
Все холоднѣе становится тѣлу...
Я высоко приподнялъ бобровый воротникъ моей шубы, и на­
крылся имъ совсѣмъ съ лицомъ. Отрадное чувство теплоты охва­
тило меня. На мигъ я вполнѣ отдался этому чувству, — какъ­
будто вьюга не ревѣда, снѣгъ не падалъ тучами сънеба . . Крѣп­
кая ругань Якова вывела меня изъ этого полу­безсознательнаго
состоянія. .. „А вѣдь замерзнемъ", промелькнуло въ головѣ...
Жгучая тоска по жизни охватила меня. . . Жизнь эта казалась
такой полной, такой осмысленной. . . Все ея горе, всѣ ея не­
взгоды отступали въ какую­то недосягаемую даль...
Воспоминанія одно другого заманчивѣй, зароились въ го­
ловѣ... То вспомнится далекое дѣтство... Яркая зелень муравы
налужайкѣ... Звонкіе голоса дѣтей, играющихъ на той лу­

40

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

жайкѣ... Залитый бѣлыми, пахучими цвѣтами вишенникъ въ
саду... Веселый птичій гамъ въ далекой рощѣ, —тамъ, за са­
домъ... Тихая рѣка, поросшая коблами и зеленымъкамышоиъ;
за рѣкой—поемные луга съ безчисленными, блестящими какъ
зеркало, озерами, необъятная даль, подернутая сизымъ тума­
номъ, и надъ всѣмъ этимъ привольемъ—чудно­сверкающее май­
ское солнышко...
— Ну! окаянныя,— остановились!— сердито кричитъ Яковъ
на лошадей, и сани порывисто ныряютъ изъ сугроба... Ворот ­
никъ мой распахивается, и холодный снѣгъ летитъ въ лицо...
Я снова старательно закрываю его, снова нагрѣваюсь дыханіемъ
и снова заманчивое прошлое встаетъ предо мною...
Встаетъ хуторокъ, затерянный въ глуши. Безграничная степь
кругомъ того хуторка. Далекіе курганы, темными очертаніями
яестрящіе горизонтъ, и надъ всѣмъ этимъ просторомъ —горячее,
синее небо и глубокая, невозмутимая тишь... А то покосы вспо­
мнятся... Темныя пятна безчисленныхъ копенъ, разбросанныхъ
по зеленому простору... Величавые стоги... іюньскія, темныя
ночи... Огоньки у косарей... стройныя пѣсни. .. далекій отзвукъ
лошадинаго ржанія. . . перекликанье перепеловъ въ нескошенной
травѣ, и глубокое­глубокое небо съ ярко­горящими звѣздами. . .
Какъ бы хорошо улетѣть и остаться тамъ—въ этой чудной
странѣ былыхъ впечатлѣній, былыхъ радостей!..
Холодно... Я еще крѣпче прижимаю воротникъ къ лицу и
усиленно дышу... На мгновеніе опять становится тепло, и опять
встаетъ далекое прошлое... Надъ степью горитъ заря въ полъ­
неба... Вдали замираетъ тоскливая пѣсня. . . воздухъ полонъ аро­
матомъ подкошенной травы... У студенаго колодезя въложбинкѣ
стоитъ она, моя первая любовь, —Дуня... Любовно и пытливо
смотрятъ ея сѣрые глаза, изъ­подъ темныхъ, длинныхъ рѣс­
ницъ... Отблескъ зари весело сверкаетъ въ тѣхъ глазахъ...
Смуглый, здоровый румянецъ покрываетъ щеки... высокая грудь
трепетно волнуется подъ туго­стянутой завѣской... грубая ра­
бочая рука крѣпко и застѣнчиво жметъ мою руку... „Аль ты
меня любишь?" порывисто шепчетъ она, наклоняясь къ моему
лицу... „Люблю, моя дорогая красавица..." Горячія губы обжи ­
гаютъ меня... Мои руки крѣпко сжимаютъ трепещущій станъ...

ПОДЪ ШУМЪ вьюги.

41

до боли крѣііко... А пѣсня снова тоскливо дрожитъ гдѣ­то въ
далекѣ, вызывая глухой, едва слышный отзвукъ...
Гдѣ­то она теперь, эта Дуня?.. Работаетъ ли, и день и ночь
не разгибая спины, обшивая и муя;а и дѣтей, поспѣвая и на
жнитво въ полѣ, и на молотьбу въ ригѣ, и на поденную работу
къ купцу иль къ барину?.. Надорвала ли она свои молодыя
силы на этой ежедневной, ежечасной работѣ, и сгинула­ль ея
•« дѣвичья красота, и здоровый, смуглый румянецъ замѣнился зеле­
новатой блѣдностью, а высокая, крѣпкая грудь высохла какъ
щепка, или вынесъ всѣ невзгоды желѣзный организмъ, и она
по преяшему бойкая, статная, красивая?..
А холодъ ужъ пронизывалъ меня насквозь. . . Тѣло дрожало
и ежилось иодъ сырымъ платьемъ. Воротникъ, на нѣсколько
минутъ согрѣвшій меня, не помогалъ уже... Я отворотилъ его
отъ лица.
Вьюга опять немного стихла. Яковъ покрикивалъ на лошадей.
На сѣроватомъ фонѣ волнующагося снѣга показался лѣсъ, дре­
мучій, предремучій...
— Яковъ, сходи­ка, что за лѣсъ, — не садъ ли Панкра­
I товскій...
Яковъ идетъ...Я,съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ, всматри­
ваюсь въ его удаляющуюся фигуру.
— Это бурьянъ!.. — чуть слышно доносится до меня его
крикъ: —доляшо,—межа, аль залоги...
„Марево", какъ­то сосредоточенно выговариваю я... Какая­
то разнѣживающая усталость овладѣваетъ мною... Въголовѣ —
хаосъ... требуется сильное напряженіе воли, чтобъ связать этотъ
хаосъ, чтобъ выработать, выдавить изънего какую­либо разум­
ную мысль. . . Этой способности къ напряженію не оказывается. . .
— А­э­й! — слышится И8ъ мглы, на этотъ разъ явственно
и громко.
— Гри­го­рій! —кричимъ мы въ два голоса.
Впереди что­то зачернѣло.
— Ты, Григорій?
— Эй, добрые люди!..
Къ самымъ санямънаішшънодъѣхалазаиндивѣвшая, лохма­
тая лошаденка; нарозвальняхъ, въ которыя она была впряжена,

42

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

бѣлѣлась какая­то безобразная масса. Иэъ саней вылѣзътулупъ
и подошелъ къ наыъ; снялъ шапку.
— Здравствуйте. . . Откелева будете?
— Здорово. . . Блудимъ вотъ. . . съ Малой­Березовки. . . Ты чей?
— Будиловскій... Ѣхалъ на станцію, тоже сбился...
— Куда держать, какъ думаешь?
— Держать, безпремѣнно, на вѣтеръ надоть: тутъ непода­
леку либо Тамлыкъ, либо Красноярье должно быть.
— Ну, ѣдемъ вмѣстѣ!
— Теперча знамо вмѣстѣ. Авось Богъ милостивъ...
Тронулись. Лошаденка, фыркая, шла за нашими санями. Меня
клонило ко сну. Желая во что бы то ни стадо избавиться бтъ
него, я, рѣшительнымъ движеніемъ руки, совсѣмъ отворотилъ
воротникъ... Снѣгъ бросился мнѣ въ лицо; щеки защипало...
Теплое дыханье лошаденки коснулось моей шеи, и полилось
отрадной струею по спинѣ...
Протяжный гулъ едва слышно раздался изъ мглы... Вотъ
еще...
— Это колоколъ! — радостно вскрикнулъ Яковъ и ударилъ
по лошадямъ.
Поѣхали на гулъ. Онъ становился все ближе и ближе, все
слышнѣй и слышнѣй. . . Лошади, словно почуявъ близость жилья,
бодро стали переступать по сугробамъ... Подъ санями почуди­
лось что­то твердое... Попалась, наклоненная вѣтромъ, растре­
панная соломенная вешка... Мы выѣхали на дорогу. Сонливость
мою какъ рукой сняло. . .
Скоро черными пятнами показались избы. Колоколъ все гу­
дѣлъигудѣлъ..: Темный высокій силуэтъ церкви показался пе­
редъ нами; чуть­чуть сверкнулъ огонекъ около нея.. . Мы напра­
вили лошадей къ этому огоньку, — оказалась сторожка.
Перезябшій, занесенный съ ногъ до головы снѣгомъ, я бро­
сился изъ саней въ эту сторожку . Блокъ на двери пронзительно
васкрипѣлъ...
Съ печи свѣсились чьи­то ноги въ лаптяхъ, а потомъ выгля­
нула оттуда и вся фигура . . .
— Григорій! Ты тутъ?...

ПОДЪ ШУМТ, вьюги.

Ш

Обрадованный Григорій соскочидъ съ печи, и принялся разоб­
лачать меня.
— Иу, слава»Богу... такъ и думалъ замерзли, — торопливо
говорилъ онъ: — полѣзайте на печку скорѣй...
— Да ты­то какъ сюда попалъ?
— Плуталъ, плутадъ, да и заѣхалъ сюда.;. Я ужъ тутъ да­
вишь... тоже насилу отогрѣлся...
— Это Красноярье?
— Какое тамъ Красноярье, — это ажъ Малый­Яблонецъ!
Я удивился: отъ Калинкиныхъ двориковъ до Ябюнца счита­
лось пятнадцать верстъ.і. Старые маленькіе часы шипя икакъ­
то захлебываясь пробили четыре.
«Шесть часовъ подъ вьюгой», — подумалъ я, и полѣзъ на
печь.
Скоро вошелъ и Яковъ съ новыми спутниками. Ихъ было
двое— старикъ и мальчикъ. Лошадей поставили подъ дровяной
навѣсъ около сторожки. Пришелъ и сторожъ, отставной сол­
датъ­преображенецъ, хромой и сѣдой, но еще свѣжій старикъ.
Онъ объяснилъ, что Григорій разбудилъ его въ два часа, раз­
сказалъ въ чемъ дѣло, и онъ сейчасъ же отправился звонить
въ колоколъ, по опыту зная, какое это хорошее нособіе для за­
блудившихся въ степи во время вьюги.
Все обошлось благополучно. Никто изъ насъ даже и носа не
обморозилъ, вѣроятно благодаря тому, что съ самыхъ «двори­
ковъ» дулъ талый, полуденный вѣтеръ, и стало опять морозить
ужъ недалеко отъ Яблонца.
Измученный впечатлѣніями адской ночи, и пригрѣтый теплой
печью, я задремалъ...

Спалъ я немного: сдержанный говоръ разбудилъ меня. Я от­
крылъ глаза. Керосиновая лампочка безъ стекла коптила пото­
локъ, разливая темно­багровый, мигающій свѣтъ. Часы провор­
но тикали; гдѣ­то мурлыкала кошка; кто­то пронзительно хра­
пѣдъ...
Говоръ слышался съ палатей.
— Стало быть, ты, таперича, ходокомъ будешь отъ обчествя?

14

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— задавалъ вопросъ сиплый баритонъ, очевидно принаддежав­
шій сторожу.
— Ходокъ, ходокъ, братикъ ты мой, это ты вѣрно. . . — отвѣ­
чалъ ему добродушнѣйшій голосъ, съ какой­то тягучей, плавной
интонаціей.
— Куда­жъ ты, таперича, примѣрно сказать, будешь?
— А бреду я, братикъ ты мой, въ Томскую, —для осмотра,
значить...
— Это, къ примѣру, насчетъ новыхъ мёстовъ?
— Да, да. Міръ препоручилъ на мою волю: осмотрѣть разу­
знать—какъ земли, кгікъ чтб...
— Вы что­жъ, стало быть, цѣлымъ селомъ норовите туда?
— Что­жъ подѣлаешь... — вздохнулъ ходокъ: — ужъ больно
житья не стало... Никакихъ волей тебѣ нѣту­ти... Такъ и порѣ­
шили—идти всѣмъ міромъ...
— Велико ваше село­то?
— Да душъ около пятисотъ наберется.
Сторожъ глубокомысленно засвистадъ.
— Кто же васъ пуститъ­то?
— Какъ не пустить... Ты самъ посуди, братикъ ты мой, те­
перь вотъ почитай все село безъ хлѣбушка сидитъ... Въ кажи­
ной избѣ хворый, либо два... На погостъ то и знай таскаютъ...
А съ чего?—съ голодухи... Подати еще за первую половину, за
осеннюю, не внесены, атутъужъ за другую гонять... Что­жъ...
по неволѣ уйдешь, куда глаза глядятъ, нетокма въ Томскую...
— Вѣдь онѣувсѣхъ однѣ—воля­то!.. А вотъ мы терпимъ...
Хошь тяжело, кто объ этомъ говорить, а все живемь...
ѵ— Земельки­то у васъ побольше, братикъ ты мой. . .
— Какое узкъ тамъ! . . Въ одномъ полѣ сороковая, а въ двухъ
по тридцаткѣ...
— Э!.. — протянулъ пасмѣшливо ходокъ, —это вы жители. . .
Еще никакъ лѣску малость есть?.. А вы вотъ поживите­ка по
нашему: полъ­тридцатки въ клину, окромя ни лѣсу, ни выго­
на... Да земля­то дерьмо!.. Прокормись тутъ­то... Мы скотинку­
то почитай съ самаго посѣва на зеленяхъ держимъ, — пустить
некуда... ужъ и такъ она, сердешная, извелась совсѣмъ... Зи­
мой опять: не то ей дать соломки­то, не то избу истопить —

подъ шумъ вьюги.

45

ребятишекъ обогрѣть... Одно слово — горе!.. Весной, честь ­
честью, выѣдешь въ поде съ сохою, а пахать­то и не на чемъ. . .
Свою еще туда­сюда, какъ­нибудь съ грѣхомъ пополамъ исковы­
ряешь, а вотъ какъ придется барину аль купцу отработывать
зимнюю наемку, — ну, и плачь... Вотъ она, жизнь­то какая!..
Иной разъ такъ­то и земельку повинишь, что, молъ, хлѣбушка
не рожаетъ, а иной разъ и подумаешь: съ чего ей, матушкѣ,
рожать­то?.. Такъ­то, братикъ ты мой...
— А, небось, кабакъ полонъ? — скептически замѣтнлъ сто­
рожъ, сплевывая сквозь зубы и расправляя чубукомъ трубки
свои сѣдые усы.
— Извѣстно полонъ, — горячо заговорилъ ходбкъ, —небось,
братъ, какъ горе­то навалится, не токма что въ кабакъ, въ
прорубь забѣжишь. .. Кабы оно, горе­то, какое часовое, нанос­
ное, такъ взялся бы за умъ, да опять справился... А то нонѣ
голодаешь, а завтра еще пуще... Нонѣ у те коровенку ведутъ
съ двора, завтра овецъ послѣднихъ... Нонѣ хорошъ годокъ, да
къ посту хлѣбушка нѣту­ти, а завтра онъ и вовсе може не ро­
дится... Вотъ оно что въ кабакъ­то гонитъ, милый ты чело­
вѣкъ... Горе­то оно вѣковѣшное... съ шеи­то его не скопнешь:
хошь ходи въ кабакъ, хошь въ ротъ капли не бери, все еди­
но... хошь работай, хошь плюнь... А вино, самъ знаешь, па­
мять отбиваетъ: море по колѣно... Вотъ его мужичокъ­то и лю­
бить... А ужъ коли онъ въ достаткѣ—въ кабакъ не пойдетъ:
шкаликъ­то какой дома выпьетъ... Извѣстно, ужъ пьянство —
плохая статья, да сердце­то свое человѣкъ переломить не мо­
жетъ. братикъ ты мой, а сердце­то у него въ частую кровью
обливается... Ну, вотъ онъ ее и душитъ...
— Ну, правда, — продоласалъ онъ, снова впадая въ добро­
душный тонъ, —много есть и балуются, особливо молодые пар­
ни... Есть такіе— стащитъ что попало да въ кабакъ... У насъ,
лѣтось, одного мальчика осудили—въ церкву залѣзъ. .. Ну, это,
я такъ полагаю, отъ кабатчиковъ больше — сомущаютъ... А
малый молодой, пожить ­то хочется, ну, и липнетъ ровно муха
къ меду... Эхъ, грѣхи, грѣхи!
— Что же это у васъ земелыш­то обмалковато? — перебилъ
ходока сторожъ.

46

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Да мы встарину­то лѣсомъ владади — Будиловскимъ бо­
ромъ... Безъ мала­двѣ тыщи десятинъ было... Да лѣсъ­то тотъ
у насъ отбили...
— Какъ же такъ? — заинтересовался сторожъ.
— То­то все простота... Ишь ни плантовъ, ни докумёнтовъ
нѣту­ти: лѣтъ, може, шестьдесят!, тому, брали ихъ въ судъ,
они тамъ и сгори, —въ тѣ норы вся архива сгорѣла... А лѣсъ­
то былъ намъ закрѣпленъ царицей Екатериной —грамата отъ ней
была: владать намъ вѣки­вѣшные Будиловскимъ боромъ...
— Что­жъ, вы хлопотали?
— Какъ­же не хлопотать!.. Я разовъ пятокъ въ Питерѣ­то
нобывалъ, все по­пусту!.. Тысячи три только своихъ приложи­
ли... Въ конецъ разорились... Знамо дѣдо... Кабы другой кто
захватилъ, глядишь и взяло бы наше... —Ходбкъ сокрушитель­
но вздохнудъ; —теперь одпнъ конецъ: новыя мѣста... А то хоть
ложись да помирай... Ыіръ такъ и присудилъ: коли я облюбую
землю, дворовъ тридцать сразу переселить, а остальныхъ года
черезъ два...
— Кому­жь ваша­то земля останется?
Ходбкъ пренебрежительно махнулъ рукой.
— Пускай кто хочетъ беретъ... Толку­то въ ней немного —
почитай сто лѣтъ пашется безъ навоза... Може купец ь какой
засядетъ да подъ степь пустить, гурты отгуливать... Пускай
ужъ разводятся, видно ихъ, толстопузыхъ, царство пришло...
Въ тонѣ ходока задрожали злобныя нотки...
Говоръ затихъ. Сторожъ все покуривалъ трубочку и понлевы­
валъ. Ходокъ вздыхалъ и тяжело ворочался въ глубинѣ палатей.
— Что­то отецъ Аѳанасій нейдетъ, —пора бы и заутреню на­
чинать?—заговорилъ сторожъ. Ходокъ отвѣтилъ ему что­то, и
опять сдержанный говоръ послышался съ палатей. Но я ужъ
не вслушивался въ этоть говоръ: дрема одолѣла меня...

Когда я проснулся, въ оконце, густо запушенное морозомъ,
тускло брезжалъ розовый разсвѣтъ. Ходокъ стоялъ среди избы
и, благоговѣйно кладя поклоны, молился.
«Господи, владыко живота моего,— разносилось въ полусу­

ПОДЪ ШУМЪ вьюги.

47

мракѣ сторожки, —духа праздности, унынія, любоначалія, празд­
нословія, не даждь ми... духа же цѣломудрія, смиренномудрія,
терпѣнія, любви даруй мирабу твоему... Ей, Господи, Царю,
даруй ми зрѣти моя прегрѣшенія, инеосуждати брата моего»...
Я съ любопытствомъ оглянулъ молящагося. То былъ высо­
кій, сгорбленный старикъ съ огромной лысой головою, съ боро­
дою вплоть до пояса... Лицо было крайне простое и добродуш­
ное; въ тихихъ, голубыхъ глазахъ свѣтилась какая­то трога­
тельная, дѣтская наивность...
На лавкѣ, прикорнувъ къ какой­то кадушкѣ, совсѣмъ одѣ­
тый, спалъ мальчикъ лѣтъ двѣнадцати; на его бѣлокурой,
кудрявой головкѣ, на его полуоткрытомъ, румяномъ ртѣ, почи­
вало тоже добродушіе, та же беззавѣтная наивность, что пора­
жала такъ въ лицѣ ходока. Это былъ его внучекъ, съ которымъ
онъ ѣхалъ до станціи и едва не замерзъ.
Въ сторожку стали набираться говѣлыцики. Попъ что­то 8а­
поздалъ: къ заутрени заблаговѣстили, когда ужъ я выѣхалъ
изъ Яблонца.
На дворѣ совершенно распогодилось. Ни одно облачко не за­
стилало синяго неба. Широкое, сугробистое поле такъ и алѣло
подъ лучами только­что поднявшагося солнца. Крѣпкоморо8ило.
Отдохнувшія лошади, отфыркиваясь и прядая ушами, неслись
какъ вѣтеръ. Колокольчики пѣвуче будили степную тишь въ
перемежку съ торжественными звуками Яблоновскаго колокола.
Откуда­то, издалека, еще доносился колокольный гулъ... Даль
сверкала и сливалась съ сверкающимъ небомъ... Чуть видно
искрился крестъ на какой­то церкви... Позади насъ, за Яблон­
цемъ, въ сторону Битюка, чернѣлся лѣсъ и опять искрились
два, три креста... А за дѣсомъ тонуло въ алыхъ лучахъ Крас­
ноярье, раскинутое на горѣ, синѣдъ Тамлыкъ, до избъ котора­
го не добрались еще солнечные лучи, успѣвъ только зарумянить
крутые столбы дыма, прихотливо поднимавшагося изъ трубъ...
Яковъ похлопывалъ рукавицами и весело покрикивалъ на
лошадей. Григорій отсталъ, и не спѣша трусилъ на своей косма­
той лошаденкѣ.

III.
ОТЪ ОДНОГО КОРНЯ.
Невесело живется на глухомъ, степномъ хуторѣ въ позднюю,
непогожую осень. Хлѣбъ ужъ обмолоченъ, а пожалуй проданъ
и отпущенъ, работъ по хозяйству никакихъ нѣтъ, или и есть
да черезъ­чуръ не затѣйливыя ­ такъ около двора больше: за­
щитить хлѣвы камышемъ, прикрыть кое­гдѣ крышу, вотъ и все.
Сиди въ четырехъ стѣнахъ, читай если есть что, думай если
есть объ чемъ, спи... А когда надоѣстъ все это, выйди захуторъ
да оглядывай широкій, степной просторъ: не чернѣются ли гдѣ,
на далекомъ горизонтѣ, лошадки, не ползетъ ли кто изъ знако­
мыхъ раздѣлить скуку... И—Боже мой, что за радость обниметъ
хуторянина, если и въ самомъ дѣлѣ приползетъ какой­нибудь
сосѣдъ!.. Будь тотъ сосѣдъ хоть ненавистнѣйшій человѣкъ, онъ
смѣло мояіетъ разсчитывать на радушный пріемъ у одурѣвшаго
съ тоски и скуки хозяина.
Лѣтъ шесть тому назадь мнѣ пришлось на своей кожѣ испы­
тать всю прелесть поздней осени, да какой осени!.. Дождь лилъ
не два, не три дня, не недѣлю наконецъ, а цѣлыхъ два мѣсяца.
Казалось, не было конца ему. Наступилъ ужъ ноябрь, затѣмъ и
онъ сталъ подходить къ концу, а не было и признаковъ зимы.
День и ночь низко ползли хмурыя тучи надъ грязными, унйшыми
полями, въ воздухѣ стояла какая­то гнилая, непріятная теплынь,
и съ утра до вечера моросилъ мельчайшій дождь. Земля пере­
ставала всасывать въ себя воду. Дороги казались ужъ не до­
рогами, а сплошными узкими и безконечно длинными болотами,

49

ОТЪ ОДНОГО КОРВЯ.

по которымъ шагу нельзя было ступить. Скирды немолоченнаго
хлѣба, и омёты не чисто вымолоченной соломы покрылись густыми
зелеными всходами: поросли. Озими начали подопрѣвать... А
зима словно сгинула. . .
Невесело жилось въ деревнѣ, а ужъ про мой, заброшенный
въ степи, хуторокъ, отстоящій отъближняго поселка болѣе четы ­
рехъ верстъ и говорить нечего.
Проснешься утромъ, по стекламъ маленькихъ оконъ мето­
дично стучатъ дождевыя капли, въ комнатѣ какой­то непріятный,
кислый полумракъ, — нисвѣтъ, ни тьма, — ну, думаешь, должно
быть еще рано... Нѣтъ, какой тамъ рано? —ужъ стрѣлка на
часахъ приближается къ десяти. .. Глазамъ вѣрить не хочется...
— Семенъ! или ужъ поздно? —тоскливо взываю я.
— Да ужъ не рано, Николай Василичъ. У меня и само­
варъ давно готовъ—два раза уходилъ,—отвѣчаетъ Семенъ изъ­за
перегородки.
— Ахъ, ты Боже мой!.. А дождь не пересталъ? спрашиваю
я, хотя и самому мнѣ отлично видно, что по стекламъ безпре­
рывно стекаютъ дождевыя капли, но такъ ужъ само собой спро­
силось: авось, молъ, это мнѣ только кажется, что на дворѣ ливень,
анасамомъ­тодѣлѣегопнѣту, — можетъбыть, съ пелены, мокрой
отъ вчерашняго дождя, льется вода по стекламъ...
— Какой вамъ пересталъ! —сокрушительно докладываетъ
Семенъ; —всю ночь­ноченскую шелъ, а съ утра­то словно еще
пуще... И откелево только онъ берется, прости Господи!.. Всѣ
аметы насквозь пролило...
— Иль глубоко?
— Мы, давишь, еле дорылись до сухого­то...
— А вѣдь это плохо!
— Чего ріъ. . .
— Вотъ то­то низко клади­то... Говорить вѣдь я — повер­
шить­бы ещеразокъ. такъ нѣтъ: больно высоко, таскать носилки
тяжело!.. Вотъ тебѣ и тяжело.,.
Семенъ энергично гремитъ стаканами. Повид^йому, разговоръ
становится ему непріятенъ. Ну, и ладно...
Пью чай и курю, курю и хожу по своей небольшой ком­
наткѣ, хожу и думаю: хорошо бы пріѣхать кому теперь... И
4

50

ЗЛППСКП СТЕПНЯКА.

представляется мнѣ, что, пожалуй, кто­нибудь и пріѣдетъ. . . Кому
бы пріѣхать? Можетъ, Егоръ Василичъ соберется и притащитъ
съ собою гитару и карты?.. Славно бы время провели... Споемъ
мы съ нимъ меланхолическими голосами : « Среди долины ровныя » ,
или «Віютъ вітры», подъ печальное треньканье гитары, затѣмъ,
пожалуй и удалую начнемъ: «Ахъ вы сѣни мои»... или что­ни­
будь подобное, и по обыкновенно не кончимъ: какъ­то не ладятся
у насъ веселыя пѣсни. .. Поговоримъ о томъ, что когда­же это,
нолъ, пойдутъ морозы и наступитъ зима, посксрбимъ о судьбѣ
несчастныхъ озимей, о бездорожьѣ, о вздорожаніи бакалейныхъ
закусокъ... Позѣваемъ, повздыхаемъ сокрушительно, закусимъ
чѣмъ Богъ послалъ, а на сонъ грядущій сыграемъ по маленькой
въ преферансъ съ болваномъ, и по окончаніи игры аккуратно
запишемъ должокъ мѣлкомъ на притолкѣ. На наличныя мы не
играемъ съ Егоромъ Васюшчемъ: человѣкъ онъ разсчетливый
и копѣйку бережетъ...
А то и Андрей Захарычъ заѣдетъ и выложитъ новости со
всего уѣзда. Разскажетъ, почему Танюхинскійцѣловальникъ, за­
вѣдомый воръ и грабитель, отъ острога избавился, свяжетъ при­
чину этого избавленія съ новой шляпкой предсѣдателыии Лупо­
глазовой, или съ воронымъ битюгомъ, недавно пріобрѣтённымъ
самимъ предсѣдателемъ. Сообщитъ новый анекдотъ о Храпоткинѣ,
мѣстномъ помѣщикѣиженихѣ, замѣчательномъ своею глупостью
и громаднымъ яшвотомъ... Передастъ свѣжеиспеченную остроту
исправника Демокритова, или смѣхотворнѣйшую выходку нашего
enfant terrible Микульскаго... Не забудетъ и про то, что мать
протопопица тройню родила, въ Головлевѣ на крестинахъ попъ
костью подавился, а въ Ольховаткѣ дьяконъ съ женой подрался
и ради этой причины въ набатъ ударилъ, чѣмъ несказанно
всполошилъ все село... Все, все разскажетъ! И опять­таки
славно проведемъ время...
Не мудрено, что и Семенъ Андреичъ приплетется и ужъ не­
премѣнно захватитъ новыя газеты,—журналами онъ пренебре­
гаете и никогда ихъ не выписываетъ, развѣ когда съ картин­
ками. . . Ну, ужъ это человѣкъ умственный и о протопопицѣ го­
ворить не станетъ... Съ нимъ мы и Макъ­Магона продернемъ,
и прохвосту Гамбетѣ надлежащую встрёпку воздадимъ... Не за­

51

ОТЪ ОДНОГО ЕОРНЯ.

будемъ и австрійскаго премьера, и жедѣзнаго канцлера... При­
мемъ во вниманіе и министерство новое въ Турціи, и волненія
въ Герцеговинѣ. Какъ? что? почему? чѣмъ кончится?.. Однимъ
словомъ, все содержимое добраго десятка газетныхъ нумеровъ
съподобающимъ глубокомысліемъ взвѣсимъ, значеніе этого содер­
жимаго для судебъ Европы вообще и Россіи въ частности опре­
дѣлимъ, и о будущемъ помечтаемъ, причемъ сладко вздохнемъи
сплюнемъ, какъ обыкновенно дѣлается, когда мерещатся биф­
штексы на голодный желудокъ... Поскорбимъ слегка и о настоя­
щемъ, однако съ достодолжной осмотрительностью и съ надле­
жащей примѣсью упованія... Вообще славно проведемъ время...
А что если всѣ трое?.. Что если?.. Вотъ бы... Я радостно
вздрагиваю и начинаю усиленно ходить и курить... Того гляди
пріѣдутъ... Отчего же имъ и не пріѣхать?..
— Эка льетъ­то батюшка! вздыхаетъ Семенъ за перегород­
кой. «Гм... льетъ... Авѣдь ивъсамомъ дѣлѣ льетъ!» И я гляжу
упорно въ окно, а за окномъ будто какія нити тянутся съ верху,
и нѣту тѣмъ нитямъ конца. Очевидная нелѣпость моихъ предпо­
ложеній встаетъ предо мноюво­очію... Радостное ожиданіе смѣ­
няется какою­то лѣнивой влобою, и опять хожу и курю, хожу и
курю... Туманъ въ глазахъ,туманъ въ головѣ,во рту какая­то
горькая, вяжущая скверность, на сердцѣ— тоска... А дождикъ—
тукъ­тукъ, тукъ­тукъ. . . А маятникъ: тикъ­такъ. . . тикъ­такъ. . .
II главное—все это постукиваетъ неспѣша, размѣренно, хладно­
кровно... Именно хладнокровно, какъ будто такъ думая: къчему
спѣшить, торопиться, времени у насъ довольно на то, чтобъ
свести съ ума любого миндальпика­оптимиста... О, Господи...
Съ Семеномъбы, что­ли поговорить?.. Даобъ чемъсънимъ го­
ворить... Сгорѣли «они» дотлавъпозапрошломъгоду. —Знаю...
Мальчишку­ пятилѣтка у него лошади задавили.­ Знаю... Жена
къ Чумакову прикащику сбѣжала.— Знаю... Міръ цѣловальнику
надѣлъ отдалъ въ аренду за недоимки. —Знаю... Чахотка у него
развивается. Работать онъ почти не можетъ. —И это знаю... Все
знаю... И не о чемъ мнѣ говорить съ Семеномъ.
Порывисто беру какую­то кшшонку и начинаю читать. Нвтъ—
темно. То­есть оно, пожалуй, и не совсѣмъ темно, читать­то и
можно бы, но... О, Господи!..
4*

52

ЗАПИСКИ С1ЕПВЯКА.

Съ твердою рѣшимостью, вѣроятно несколько удивившею Се­
мена, преспокойно подшивавшаго подметку къ старому сапогу,
я напяливаю кожаное пальто и выхожу за хуторъ. Дождь какъ
будто поутихъ; по крайней мѣрѣ онъ ужъ не льетъ, а только­
мороситъ, то­есть стоитъ въвовдухѣ въ видѣ мельчайшей пыли. . .
Дуетъ влажный, пронизывающій вѣтеръ, наклоняя къ землѣ­
мокрый бурьянъ на межахъ, щетпня соломенную крышу хутор­
скихъ построекъ... До дадекаго подернутаго легкимъ туманомъ
горизонта, тянется ровное какъ скатерть, грязно­ зкелтое, печаль­
ное, непривѣтное поле... Ни деревушки, ни кустика, ни бу­
горка. . . Все это появляется на горизонтѣ только въ ясные дни.
Около самаго хутора пролегаетъ неглубокая ложбина, въ
которой шумитъ и трепещется мокрый камышъ. Невдалекѣ, въ
этой же самой ложбинкѣ, морщится маленькими, грязноватыми
волнами узенькій прудокъ, запруясенный подуразмытой плотиной,
которую только, кажется, и сдерживаютъ своими корнями моло­
дыя ветёлки, сиротливо распростирающія по сырому воздуху свои
мокрыя, голыя вѣтви. . . У пруда—небольшой лужокъ съ поблек­
шей травою, низко прибитой къ земдѣ долгими, непрерывными
дождями.
И надъ всѣмъ этимъ нескончаемой вереницей тянутся угрю­
мыя, синеватыя тучи...
И такъ­то изо­дня въ день, изо­дня въ день!

Въ одинъ изъ такихъ сумрачныхъ дней, когда я только ­что­
начиналъ питьевой утренній чай, совершенно неожиданно скрип­
нула дверь и за перегородкой послышался тихій голосъ:
— Дома хозяинъ­то?
— Гдѣ­ясъ ему быть?—вопросомъ зке отвѣтилъ Семенъ.
— Кто тамъ? — спросилъ я, внезапно воспрянувъ духомъ.
— Мы, Николай Васильевичъ,— вваливаясь въ комнату, от­
вѣтилъ мнѣ неожиданный гость. Это быдъ мужикъ изъ сосѣдней
деревушки Березовки, Василій Миронычъ. Я, конечно, обрадо­
вался ему, какъ только можетъ обрадоваться человѣкъ, почти
обезумѣвшій со скуки. Мы сейчасъ яге вплотную подсѣди къ

ОТЪ ОДНОГО КОРНЯ.

53

самовару и завели длиннѣйшіе разговоры. Но прежде разскажу,
что за муяшкъ былъ Васшгій Миронычъ.
Ему было лѣтъ за пятьдесятъ. Благообразное, умное лицо,
обросшее большой свѣтлорусой бородой, степенная тихая рѣчь,
открытый взглядъ серьёзныхъ сѣрыхъ глазъ — все это распола­
гало въ его пользу, заставляло, если не чувствовать къ нему
особой симпатіи, то уважать его, а главное — вѣрить ему, его
всегда строго обдуманнымъ и непремѣнно имѣющимъ какое­ни­
будь практическое значеніе разсказамъ, совѣтамъ и разсужде­
ніямъ. Именно—практическое значеніе, потому что всѣ его раз­
сказы, совѣты и разсужденія вертѣлись исключительно на почвѣ
■непосредственной, такъ­сказать, осязательной пригодности. Все,
что не соприкасалось съ этой пригодностью—не пользовалось его
уваженіемъ. Оно было либо лишнее и вообще «блажное», либо
такое, о которомь намъ, темнымъ и грѣшнымъ людямъ, говорить
не слѣдъ. Однимъ словомъ, онъ былъ не изъ тѣхъ, которые,
мечтая о журавлѣ въ небѣ, выпускаютъ синицу изъ рукъ. Мнѣ
даже всегда почему­то думалось, что и эта пословица, а также
и много иныхъ въ такомъ же духѣ, —въ родѣ «своей рубашки»
и «всякъ за себя» —выдумана и пущена въ ходъ непремѣнно
Василіемъ Миронычемъ. Не этимъ, не Березовскимъ, конечно,
а другимъ, который, можетъ быть, во времена удѣльныхъ междо­
усобицъ проживалъ гдѣ­нибудь около Твери, либо Рязани...
Вотъ за эту ­то «синицу» я хотя и уважалъ Василія Миро­
ныча, но любить егонемогъ, — просто инстинктивно не могъ лю­
бить... Странно, что не я только одинъ относился такъ къ Ва­
силію Мпронычу. И на міру его уважали, даже отчасти побаи­
вались, почти всегда слушали, но любить опять­таки не любили.
— Каковъ мужикъ Василій Миронычъ? —спросишь, бывало,
какого­нибудь Березовскаго обитателя, и обитатель, не задумы­
ваясь, отвѣтитъ:
— Мужикъ умнѣйшій... Обстоятельный мужикъ...
Другой, пожалуй, прибавитъ: «ума—палата», «дѣляга», «кре­
мень», далее «справедливымъ» мужикомъ назоветъ, но никогда
не отзовется какъ о «душевномъ человѣкѣ», о «мірскомъ».
Купцы и помѣщики почему­то звали его «сѣрымъминистромъ».
Мужикъ онъ былъ зажиточный. Богаче его, кажется, не

54

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

было въ Березовкѣ; впрочемъ, нужно добавить, что быть пер­
вымъ богачеыъ въ Березовкѣ значило не очень много. Было у
него штукъ пять лошадей, —правда, очень порядочныхъ, мѣстной
битюцкой породы,—двѣ или даже три дойныхъ коровы, съ пол­
сотни овецъ, рига, изба­двойня. Были и деньжонки, хотя, ко­
нечно, по нашему очень небольшія— сотни три, четыре—но по
крестьянству не­малыя. Онъ каждый годъ снималъ у меня де­
сятинъ по семи подъ посѣвъ, а плателыцикомъ былъ исправнымъ.
Были въ немъ и торговыя замашки. Такъ, недавно выстроилъ онъ
рушку, а къ ней пристроилъ и помольный поставъ. Мельницы
водяныя отъ насъ не близко, а потому дѣло его пошло хорошо.
При постройкѣ рушки онъ былъ самъ за мастера, а ужъ откуда
научился этому мастерству, требующему немалыхъ познаній,
сказать положительно не могу... Слышалъ я какъ­то, что жилъ
онъ исключительно для этой выучки гдѣ­то на мельницѣ про­
стымъ работникомъ, но жилъ очень не долго. Я думаю, что по­
ставилъ онъ рушку и пустилъ ее въ ходъ только съ помощью
своей необыкновенно острой сметки и какой­то врожденной спо­
собности къ математическимъ вычетамъ и разсчетамъ.
Впрочемъ, слово «необыкновенный» я, пожалуй, употребилъ
неправильно. Въ средѣ торговыхъ муяшковъ, мѣщанъ и тому
подобныхъ людей, которыхъ принято называть теперь всѣхъ во­
обще «кулаками», эта самая сметка и эта способность къ чисто
математическимъ вычисленіямъ встрѣчаются очень часто.
— Вотъ бѣда съ осеныо­то, Василій Миронычъ!
— Чтоподѣлаешь —божеское произволеніе! ..—сокрушительно
вздохнулъ Василій Миронычъ, отирая чистымъ ситцевымъ плат­
комъ вспотѣвшее лицо.
— Зеленя­то, кажется, подопрѣваютъ...
— Какъ не подопрѣвать, извѣстно—подопрѣваютъ... Кабы
знато, сѣвъ­то попозднѣй бы начать...
— Да я и не знаю, Василій Миронычъ, къ чему спѣшили?
Вѣдь вы, вонъ небось, еще до перваго Спаса ржи­то свои от­
сѣяли. . .
Василій Миронычъ сдержанно улыбнулся.
— Нешто угадаешь?.. Извѣстно, такъ огадывали: пораній
посѣешь, зеленя­ то будутъ кустистѣй, анъ по заморозкамъ ско­

отъ одного корня.

55

тинѣ кормъ... Вотъ вышло­то не по­нашему... — Меня и то по­
прекаютъ, сѣвомъ­то, —добавилъ онъ.
— Кто?
— Свои, мужики. Мы, бывало, раньше Успенья не сѣвали...
Такъ ужъ изстари... А нонѣ, какъ на грѣхъ, я и начни до
перваго Спаса, ну, за мной и всѣ... А теперь вотъ... Просто

горе!..
— Ну, чѣмъ же ты­то виноватъ!
— Подишь ты вотъ!.. А тутъ какъ на­смѣхъ Трофимъ...
знаешь?
— Кузькинъ, что ­ль?
— Ну, ну... Такъ онъ обаполъ Ивана Постнаго отсѣялся —
какъ, говоритъ, старики сѣвали, такъ и я,—недураче насъ были. . .
— По его и вышло?
— По его и вышло! засмѣялсяВасилійМиронычъ;— зеленя­то
у него еле­еле землю закрыли, ну, и ничего — не прѣютъ...
Муашки­то и сбились на его сторону... Извѣстно, чтб муяшкъ?
мужикъ— дуракъ!.. Куда вѣтеръ потяня—туда и онъ...
Было замѣтно, что Василій Миронычъ засѣлъ на своего лю­
бимаго конька. Онъ хотя и не горячился, но говорилъ съзамѣт­
нымъ одушевленіемъ; я, конечно, старался почти не прерывать
его: благо разговорился, что съ нимъ бывало не часто.
— И вотъ я тебѣ скажу, Миколай Василичъ, не дай ­то
Господи въ мірскія дѣла встревать. . . Окромя худого, ничего не
выйдетъ... Одно огорченіе...
— Да какое же огорченіе, Василій Миронычъ? Что­то я не
сообрая;у. . .
— Какъ какое? Такъ скажемъ — одинъ убытокъ... Пытали
мы эфто!..
Василій Миронычъ опять отеръ потъ, обшьно проступавшій
на его высокомъ лбу, и попросилъ налить еще стаканчикъ.
— Годковъ десять, пожалуй, будя, еще ты на хуторѣ­то на
эфтомъ не сидѣдъ, и занеси меня нелегкая въ ходоки... повѣ­
ренные, то­ись,— поправился онъ.— И что я грѣха претерпѣлъ,
скажу тебѣ— страсть!..
Я недоумѣвающе взглянулъ на него.
— Ну, ужъ и грѣха?

66

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— А ты какъ думалъ?.. Одно слово — склы а... Возьмемъ,
къ примѣру, подводу. Надоть куда по мірскому дѣлу ѣхать —
подводы нѣтъ! . . Бьешься, бьешься. . . И къ старостѣ­то, и къ де­
сятскому,— нѣтъ тебѣ подводы дай шабашъ!.. Иди, модъ, къ
Прохору, егочередъ... А къ Прохору придешь, не мой чередъ,
говоритъ, я онадысь свой отбылъ: къ становому сотскаго возалъ. . .
Ступай къ Аношкѣ!.. А у Аношки глядишь одна кобыла да и
та ожеребилась только... Что ты подѣлаешь?.. А ужъ чтобъ за
Аношку кто поѣхалъ и въ умѣ не деряш!.. Не такой народъ...
Да такъ­то ходишь, ходишь, бывало, по порядку, данисъчѣмъ
и воротишься... Ахъ, пусто бы вамъ!.. Вѣдь разъ, что ты ду­
маешь, такъ и отмахалъ на своихъ на двоихъ до города!
— Это пятьдесятъ верстъ­то?
— А какъ ты думалъ!.. Вотъ онъ міръ­то...
— Да ты бы ужъ свою­то лошадь?..
— Съ чего­жъ эфто убыточиться­то? — съ легкимъ оттѣн­
комъ обидчивости возразилъ Василій Мироны чъ: —это, надо прямо
сказать, расточителемъ быть свово добра... Ты ее оторвешь, ло­
шадь­то, отъ работы — анъ рупь... Да еще кое время... А то и
цѣлковымъ не отдѣлаешься. . . Ихъ, цѣлковыхъ­то, на добрыхъ
людей не напасешься!..
Василій Миронычъ попросилъ налить еще стаканчикъ.
— Аль теперь возьми ты сходку... тоже міръ собрался...
міръ, — повторилъ онъ иронически, — а я такъ полагаю, одинъ
эфто безпорядокъ и больше ничего... Теперь мы съ тобой... Аль
купцы гдѣ соберутся. . . но дѣламъ. Одинъ говори, другой слу­
шай... А тамъ другой заговорилъ. . . На мой сгадъ кабыть такъ.
Теперь— сходка... Кто во что гораздъ!.. Тотъ свое горланитъ,
тотъ свое...— Рази это порядокъ?.. Одна смута...
Я вполнѣ согласился съ нимъ.
— А ужъ поналягутъ въ чемъ — сполняй!.. У тебя можа
дѣда— посѣвъ тамъ на сторонѣ, аль ком ерція какая торговая,
а ты съ бадикомъ по окнамъ ступай: десятскимъ, аль стано­
вому самовары ставь; да эфто еще не бѣда—хорошему человѣку
услужить, —мгновенно поправился Василій Миронычъ; — міръ,
молъ , порѣшилъ— скоряйся ! . .
— То­ли вотъ купецкое дѣло! —ни тебѣ міръ, ни тебѣ...

ОТЪ ОДНОГО КОРНЯ.

57

— Да вѣдь и у нихъ и общество, и выборы, и все...
— Что обчество!.. Сравнилъ... У нихъ такъ: захотѣлъ ты
тамъ, ну къ примѣру въ головы, аль куда, ну обчество... А не
захотѣлъ —живи себѣ особнякомъ... Заплатилъ тамъ, что при­
читается, и святъ... Ни ты кого, ни до тебѣ никому дѣловъ
нѣту... А вѣдь тутъ, ты то подумай, — связа!.. Ты хочешь на
гору, а самое это обчествб­то тебя за ногу, да за ногу... Ни­
какого антересу нѣту... Ну, возьми теперь землю. Кабы особ­
някъ­то у меня былъ, что мнѣ?.. Въ разъ бы я ее и навозцемъ
угодовалъ, земельку­то, и ветёлочекъ бы насадилъ кое мѣсто, а
посѣялъ­то бы чѣмъ хотѣлъ... Ну, а теперь —шалишь' Я вотъ
въ позапрошломъ году гречишки малость посѣялъ, —такъ, ось­
минникъ,—такъ что­жъ ты думаешь, вѣдь такъ и сгинула ду­

ромъ!..
— Вотъ тебѣ на! какъ же это она сгинула?
— А вотъ распорядки­то наши мужицкіе все... міръ­то эф­
тотъ... обчество­то...
Василій Миронычъ даже разсердился.
— Да что же съ гречихой­то сдѣлалось?
— Скотина разбила. . .
— А пастухи­то чего­жъ глядѣли?,
— А пастухамъ что?.. Кабы свое,' ну — такъ... Да что пас­
тухи... Ихъ тоже винить нечего... Одно дѣло — не углядишь,
особливо свинью, а другое... Вольно ему, говорятъ, гречиху
сѣять, коли во всемъ клину ее нѣтъ... ради его осьминника не
проклажаться тутъ,... Что подѣлаешь­то? — міръ!.. А я еще,
признаться, гречишки­то у Чумакова, Пракселъ Алкидыча, двѣ
мѣрки выпросилъ, на сѣмена... Ужъ такая­то ядреная была,
такая­то ядреная!..
Василій Миронычъ легонько вздохнулъ и опрокинулъ верхъ
донышкомъ порожній стаканъ.
— Э­э... ты что же это, любезный?..
— Что, Николай Василичъ, признаться распарился — не въ
моготу...
— Ну, вотъ тамъ, распарился!..
Я опять сталъ наливать ему.

5S

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Ну, что съ тобой дѣлать, чай пить — не дрова рубить...
Наливай видно еще!..
— Вотъ ты, Василій Миронычъ, все толкуешь, что вашъ
мірской порядокъ не хорошъ, особнякъ лучше, молъ... Ну,
какъ же ты тогда хоть съ скотиной­ то обошелся бы?
— Это ты на счетъ чего? На счетъ кормовъ, что­ль?..
— Да. Теперь вотъ гуляетъ она стадомъ по всей мірской
землѣ, ей и способно, а какъ же она будетъ вертѣться на пяти­
то десятинахъ, на особнякѣ­то?
— Зачѣмъ вертѣться... Да я у тебя же корма сниму... Были
бы деньги, а то кормовъ хватить... Еще по­вольнѣй мірскихъ.
— Ну, ты, положимъ, снимешь, а другой­кто? Ему, можетъ,
не на что снять­то?
Василій Миронычъ удивленно взглянулъ на меня.
— Заработаетъ. . . запашетъ тамъ, аль еще чего сработаетъ. . .
— Заработокъ на другое нуженъ... А вотъ на корма ­то

нѣту?..
— А кому какое дѣло? Наживи... Кто не велитъ... Я, вѣдь,
нажилъ, ну, и онъ наживи...
— А можетъ у него въ башкѣ­то по­меныпе твоего, — на­
жить­то?.. Иль счастья ему нѣтъ...
Василій Миронычъ окончательно разсмѣялся.
— И вздумалъ что, Миколай Васильичъ!.. Ахъ­ха­ха!.. Те­
перь, по­твоему, выходитъ, ежели, значитъ, у тебя есть, а у
меня нѣтъ, такъ пополамъ?.. Ахъ­ха­ха!.. Ну, шутникъ!.. —
Василій Миронычъ даже блюдечко съ чаемъ опустилъ на столъ,
чтобъ не обжечься. — Это, значитъ, ты будешь спину мозолить,
а я спать до отвалу, и чтобъ заработокъ по­ровну?.. Ай да,
Миколай Васильичъ, ловокъ...
Василій Миронычъ такъ непринужденно и добродушно смѣ­
ялся, что и я не утерпѣлъ— тоже засмѣялся.
— Ну, вы­ы­думалъ...
— Постой, постой, Василій Миронычъ!.. Погоди смѣяться...
Ты что это такъ, за­даромъ, съ бухта­ барахта нищему пода­
ешь? Можетъ, онъ спитъ себѣ, когда ты ему на краюху хлѣба­
то выработаешь, спину мозолишь?

ОТЪ ОДНОГО КОРНЯ.

59

Василій Миронычъ сразу пересталъ смѣяться, и отвѣчалъ
мнѣ ужъ совершенно серьёзно.
— Это особь­статья... то—старчикъ, а то...
— А ты ему что за работникъ, старчику­то?
— Нѣтъ, Миколай Василичъ, ты не туда ведешь... Ежели я
старчику подамъ, это ужъ все одно, къ примѣру, какъ для ду­
ши. . . спасенье, и все такое. .. Тутъ совсѣмъ иное дѣло. . . Такъ­
сказать надо—божественное... Мы Бога помнимъ, и старчику
завсегда съ нашимъ удоводьствіемъ... Не разоритъ... Это ты,
Миколай Василичъ, прямо надо сказать, не къ дѣлу...
Василій Миронычъ принялся допивать отставленное ­ было
блюдечко.
— Теперь я землепашество совсѣмъ забросить хочу, Миколай
Васильичъ,— послѣ продолжительнаго молчанія ваговорилъ онъ,
развязывая кумачный шейный платокъ и осторожно вѣшая его
на спинку стула; —хочу маслобойку завесть, да свиньенокъ на­
брать малость, въ кормъ...
— Что­жъ, дѣдо хорошее; выйдетъ ли толкъ­то? Говорятъ,
съ масдомъ плохія дѣда стали.
— Это вѣрно, что плохія,— равнодушно проронилъ Василій

Миронычъ.
— А коли плохія, такъ зачѣмъ же заводить? — удивился я.
Василій Миронычъ снисходительно усмѣхнулся.
— Наше дѣдо­то не то, Миколай Василичъ!.. Наше дѣло ма­
ленькое... Ну, а маленькое­то, пожалуй, и пойдетъ себѣ...
— Мнѣ кажется, все равно: маленькое оно или большое, —
масло­то не самому ѣсть, продавать надо, а оно вонъ — де­
шево!..
— Зачѣмъ самимъ ѣсть... Всего не поѣшь...— добродушно
разсмѣялся Василій Миронычъ. Во время смѣха у него около
глазъ показывались мельчайшія морщинки, что производило
очень пріятное впечатлѣніе.
— Ты такъ теперь возьми— сѣмя когда поспѣваетъ?
— Ну, извѣстно, поздно.
— Ну, а податя гонятъ? Въ одно, почитай, время? Такъ­ли
я говорю?.. Значить, деньги мужику надыть... А маслобоекъ­то
у насъ вблизу нѣтъ, стало быть, самъ товаръ выбирай, самъ

60

записей степняка.

дѣну становь... подходитъ—нашъ, не гожается— вези куда зна­
ешь... А то ишшо какъ можно пристроить... Ну, извѣстно, не
съ вашими капиталами... Можно загодя деньги выдавать подъ
сѣмя­то, особливо своимъ, деревенскимъ...
Я напомнилъ Василію Миронычу примѣръ сосѣда­арендатора,
который, года три тому назадъ, завелъ маслобойню, и, несмот­
ря на выгодную покупку сѣмени, бросилъ ее, но Василій Ми­
ропычъ не урезонился, хотя и не усмѣхнулся на этотъ разъ.
— Это Егоръ­то Василичъ?.. Опять—иное дѣло... Человѣкъ
онъ не деревенскій, будь я на его мѣстѣ и не подумалъ бы мас­
лобойку заводить... Потому по нонѣшнимъ временамъ да ежели
въ эфтакомъ дѣлѣ кругъ большой, прямо надо сказать — про­
пасть!.. А по малости ежели, съ осторожною, ну, она и ниче­
го... Вотъ нашему брату мужику идетъ... Потому мы въ селѣ...
Теперь хошь бы масло. Нешто я повезу въ городъ­то его про­
давать— своимъ добромъ называться, какъ Егоръ Василичъ?.. Я
его дома, по селу оченно даже много распущу, масла­то... Зна­
мо—не на деньги— въ долгъ... А возьму­то опять не деньгами,
а либо работой, либо сѣмемъ, какъ барышнѣй... А то добромъ
своимъ кланяться!.. Они, извѣстно, рады прижать нашего бра­
та, купцы­то... Имъ это на руку...
Василій Миронычъ окончательно разгорячился.
— Теперь возьмемъ Егора Васидича... Куда онъ жмыхъ дѣ­
валъ? — смѣхота... Коровъ выдумалъ кормить, чтобъ молока
больше давали... А мнѣ что ее, корову­то, раскармливать, коли
никакого антересу отъ эвтаго нѣтъ?.. Шило да мыло перево­
дить?.. Нѣтъ, шалишь! А купи онъ свинью, да купи­то опять­
таки съ умомъ, потрафляй куда какая идетъ: коли къ нѣмцу,
— на круглоту напирай, нужды нѣтъ, что невеликонька, въ
Москву ежели— бери крупную и чтобъ не подлыжеватая была,
а въ Доброе аль въ Лебедянь —опять иную... Вотъ и раскармли­
вай ее, свиныо­то! Свинья выручитъ. .. особливо по нонѣшнимъ
временамъ, ишь ее какъ нѣмцы­то подчишшаютъ, успѣвай по­
давать...
— Да, нѣмцы дѣйствительно цѣны на нее подняли, вотъ ужъ
другой годъ, кажется, они къ намъ пріѣзжаютъ?..
— Другой. П теперь самыхъ этихъ пѣмцевъ никакъ упу­

ОТЪ ОДНОГО КОРНЯ.

01

екать невозможно... Одно слово скупай и спушшай, скупай и
спушшай... Свиньи хватитъ... Свинья, это прямо надо ска­
зать— хлѣбъ!.. Это не корова... Да и уходъ за ей, самый, моле­
но сказать, пустяшный... Далъ ей спервоначала лузги да му­
чицы малость. .. Заправилъ ее, да жмыхомъ, я;мыхомъ­то... Но­
нѣ жмыху распарь, завтра—просянки, нонѣ—жмыху, завтра­
просянки... Она выручить, братъ, она свое отдастъ!.. А то ко­
рова!., какой отъ ей барышъ?— такъ, пустошь... Деньгамъ пе­
реводъ...—Вотъ и разочти, —немного успокоившись прододжалъ
Василій Миронычъ, — кое масло, кое жмыхъ, кое рушка... по­
мольный поставъ... Одинъ барышъ!.. Знамо—ужъ судержать
себя нужно въ строгости чтобъ... Ежели что въ долгъ зря...
аль опять въ товарѣ передача... ну, тамъ работникамъ впе­
редъ—ни—Боже мой!.. Одно слово надо съ умомъ... Да нонѣ
опять и изъ эстаго хорошо... Какъ что, сичасъ въ волость...
Ну, писарю тамъ... Старшинѣ... чтобъ, значить, рука... И ужъ
тутъ безъ опаски. Да чего тутъ, — благодушно добавилъ Василій
Миронычъ, — съ нашимъ народомъ еще можно жить... Съ пола­
горя... Народъ, такъ надо сказать, не дюже набалованъ... Со­
вѣсть знаетъ... Не то­что какой чтобъ оголтѣлый... Особливо
коли съ нимъ по правдѣ, по­божески... Кровь­то изъ ево не
пить... А то вѣдь есть и нашъ братъ... Сущій Иродъ!.. Норо­
витъ тебѣ мужика­то по міру пустить...
Мнѣ показалось немного страннымъ сужденіе Василія Миро­
ныча объ Иродахъ, на мгновеніе я было даже заподозрѣлъ его
искренность въ защитѣ мужика, но одного взгляда на его лицо
достаточно было, чтобы убѣдиться въэтой искренности. Вполнѣ
убѣдиться...
— Одно вотъ сомущаетъ меня, Николай Василичъ, гра­
мотѣ я не обученъ...
— Я и то удивляюсь тебѣ, Василій Миронычъ, какъ это
ты не забудешь своихъ счетовъ, не перепутаешь!..
— Это что говорить,— я памятливъ... Бога гнѣвить печего...
Только все­таки сподручнѣй бы... Особливо съ маслобойкой, —
дѣло мелкое: кому фунтъ, кому полтора. . . Какъ тутъ запомнить! . .
А въ эфтой мелочи, въ фунтахъ­то, самый барышъ и есть... Аль
опять разечетъ... Возьмемъ хоть свинью,— безъ разечета съ ей

62

ЗАППСКП СТКПНЯКА.

никакъ невозможно... За много куплена, сколько проѣла, по­
чемъ пудъ легла, какъ тутъ безъ грамоты­то сведешь?.. Просто
иной разъ въ тоску вдашься... И на родителей­то, признаться,
попеняешь: чтобъ хоть къ дьячку, все бы блажѣй... Не въ при­
мѣръ способнѣй ежели письменному... Пыталъ я еще съ моло­
дыхъ годовъ чтобъ самому обучиться... ну, цихярь одолѣлъ да
на томъ и сталъ... Гдѣ­жъ!.. ученье хорошо съ молоду... Вотъ
теперь сынишку въ выучку отдалъ. . .
— Куда?
— Аль ты не слыхалъ? Бѣдь мы ученицу наняли...
Это было для меня новостью. Я знадъ, что Василій Миро­
нычъ чрезъ посредство своего знакомца, волостнаго писаря, хдо­
поталъ одно время въ земствѣ объ открытіи школы въБерезовкѣ,
но хлопоты эти успѣхомъ не увѣнчались, несмотря на то, что
Березовское сельское общество соглашалось не только дать помѣ­
щеніе для школы, но даже платить часть жалованья учителю.
О причинахъ этого неуспѣха толковали разно. Изъ компетент­
ныхъ источниковъ мнѣ не удалось узнать объ нихъ.
— Гдѣ же вы розыскали эту учительницу? земство, чтоль,

прислало?
— Какое те земство— пропадай оно совсѣмъ съ потрохомъ,
—свою наняли!..
— Какъ же это такъ?
— Да какъ бы тебѣ сказать... съ недѣлю, чтоль... пожалуй,
съ недѣлю. Сижу я у Гераськи въ избѣ, ужъ огонь засвѣтили,
глядь въ оконницу стучитъ кто­й­то... Ну, окликнули... про­
сятся ночевать... Чьи будете, спрашиваемъ... Тамлыцкіе... Ку­
да ѣдете? — Съ Воронежа, съ богомолья, барыня, ахфицерша...
Пустили... Вошла она въ избу, разодѣлась... такая разбитная,
хоть куда... Съ нами, это, съ разу разговоръ завела... Про хо­
зяйство, хлѣба... Одно слово — бой. Не изъ самыхъ такъ чтобъ
изъ молодыхъ, а ничего... Отецъ, говоритъ, въ Тамлыкѣ трах­
теръ содержитъ, вдбвый... И она вдова: ишь за какимъ­то ах­
вицеромъ, что­ль, была... Гутаримъ, это, мы, а робятенки по­
середь избы толкутся... Съ эстаго и рѣчь повелась... Что вы,
говоритъ, робятъ грамотѣ не обучаете?.. Какъ яге ихъ учить­
то, молъ? Сами не горазды, а училище — десять верстъ, почи­

ОТЪ ОДНОГО КОРНЯ.

63

тай... Самимъ чтобъ завесть—не въ моготу... Начальство то­
же въ резонтъ не принимаете. . А мы — всей душой... Тоже
понимаемъ... темный человѣкъ къ примѣру, аль письменный!..
Слово за слово... она и скажи: есть мое такое желанье, чтобъ,
значитъ, робятъ обучать, хотите вашихъ буду?.. А тутъ на
огонекъ­то еще кой­кто изъ сусѣдейподошелъ... Она, это, намъ
всѣмъ объявила. . . Мы было признаться и усумнились: не на
смѣхъ ли, молъ?.. Ну, нѣтъ, — взаправду... Какъ не хотѣть,
говоримъ, только первое дѣло — не въ моготу... заломитъ, ду­
маемъ... А она на это намъ: ну, въ эфтомъ, говоритъ, мы съ
вами, старички, сойдемся, коли избу мнѣ отведете, чтобъ особ­
някъ значитъ, ну, харчи еще, — вотъ и ладно... а обучу какъ
слѣдъ — съ отца рупь... Чего лучше?.. Только вотъ барыня­то
ты, говоримъ, моясе въ харчахъ не угодимъ какъ... Смѣется. И
такъ это она насъ улестила, такъ улестила... Въ разъ мы съ
ей и покончили: рупь съ головы, хватера и харчи... Думаемъ,
чего лучше? Кдадъ въ руки дается... На утро мы ей и хватеру
сготовили.
— Гдѣ­жъ вы ей особнякъ нашли?
— А Степаниды солдатки... Изба­то у ней хоша невеличка,
за то чистая... да и топится по бѣлому... А самоё Степаниду
къ Трофиму Кузькину... Чего ей? — старушка... абы на пала­
тяхъ мѣсто было, да хлёбово какое ни на есть, тюрьки тамъ,
аль еще чего... А къ ученицѣ сестра Трофимова Алёна перебра­
лась... Видаль? —дѣвка­то... Ужъ она невѣста, поди...
— Видѣлъ какъ­то на жнитвѣ...
— Ну, вотъ!.. Она ей и печку истопитъ, и самоваръ со­
грѣетъ... Дѣвка промзительная... И ее стала грамотѣ учить! —
засмѣялся Васидій Миронычъ.
— Это вы хорошо сдѣлали, что учительницу наняли... Еще
дѣды наши говаривали: ученье — свѣтъ, неученье —тьма...
— Истинно —тьма... Я говорю, свинью возьмемъ!.. Что ты
съ ей безъ грамоты­то подѣлаешь?.. Аль опять въдолгъ товаръ
распустить... Никакъ эфтаго темному чедовѣку учесть невоз­
можно, а самый тутъ въ эфтомъ учетѣ и барышъ... Да что
свинья!.. Куда ни кинь, вездѣ письменному способнѣе... Усло­
віе тамъ писать, аль къ мировому... Ужъ въ торговомъ дѣлѣ

64

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

никакъ безъ эфтого невозможно... Аль опять насчетъ цѣнъ...
Вотъ я какъ­то, по осени, у Чумакова былъ, такъ онъ те слов­
но по писанному: въ Москвѣ цѣны стоятъ вольготныя, гово­
рить: туша по томъ­то, мука по томъ... А въ Ростовѣдѣла эа­
мялись, съ овсомъ безъ спросу, пшеница ни по чемъ... Просто
диву дашься!.. А все—грамота... Вотъ мальчонка­то обучится
и— подсоба... А тамъ пошпынялъ его маненько по домашности,
да въ городъ, въ лавку... Пускай къ купецкому порядку прі­
обыкнетъ... А ужъ въ хрестьянствѣ —только грѣхъ одинъ...
Конешно, ужъ мое дѣло не молодое, сохи не бросишь, съ изма­
лѣтства съ ей... А что самое подходящее по нонѣшнимъ време­
намъ— торговое дѣло... Ты самъ разсуди: въ старину хрестьян­
ство аль нонѣ!.. Встарину­то земли дѣвать не знали куда...
Лошадей косяками водили... скотины тьма­тьмущая... А нонѣ
ни тебѣ земли, ни тебѣ луговъ аль .тѣсу... Одно слово—тѣсно­
та... Какая ужъ въ хрестьянствѣ жисть, — склыка одна... Иты
посмотри: коли человѣкъ тверёзый, обстоятельный, —ужъ онъ
тебѣ сичасъ кругъ заводитъ... Аль рушку, аль свиней почнетъ
кормить, овецъ накупитъ... А не то, такъ посѣвомъ займется:
у мужиковъ сымаетъ, у купцовъ... Аль еще что ни­на­есть...
абы отъ міра подальше... Я тебѣ говорю: одинъ грѣхъ —этотъ
міръ. . .Какъ ни ­то: понадечь ежели, спить ведра два, тяготу какую
ни­на­есть налоясить, —это такъ, эфто онимогутъ, старички­то
поштенные, міряне­то эфти... а коли ежели заступа какая нуж­
на—къ примѣру, кто изобидѣлъ тебя, купецъ ли, помѣшшикъ,
аль свой братъ мужикъ, міръ­то и не причемъ... ступай къ ми­
ровому, либо въ волость... Одна тягота да грѣхъ, а чтобъ 8а­
ступы... никакой... окромя съ тебя же сопыотъ...
— Э­э, Николай Васшгачъ, —спохватился ВасилійМиронычъ,
взглянувъ въ окно, за которымъ ужъ густѣливечерніятѣни, —■
загутарился я съ тобой!.. А вѣдь пріѣхалъ­то за дѣломъ!.. По­
чемъ у те земля­то подъ яровое пойдетъ?.. По лѣтошнему, аль
уступишь?.. Запиши­ка мнѣ десятинъ пятокъ... Да подтинни­
чикъ­то скинь... пра! я вѣдь оброшникъ­то твой вѣрный...
Я записадъ Василію Миронычу пять десятинъ ярового, при­
чемъ скинулъ ему полтинничекъ, потому что « оброшникомъ »
онъ действительно Оылъ вѣрнымъ, и, несмотря на отсутствіе

ОТЪ ОДНОГО

65

КОРНЯ.

всякихъ письменныхъ условій, ни разу непросрочилъ,ни разу,
что называется, не объегорплъ меня. Впрочемъ, я гдѣ­то ужъ
скаэалъ, что и крестьяне величали его «мужикомъ справедли­
вымъ»...

Кажется, уже въ началѣ декабря начались морозы. Грязь на
дорогахъ превратилась въ безобразные комья, твердостью рав­
ные желѣзу. Вѣтеръ, до тѣхъ поръ постоянно дувшій съ юго­
запада, съ «гнидой стороны*, перемѣнился и подулъсъ сѣвера,
съ Москвы. Тучи все по­прежнему тянулись надъ печальными
полями, но онѣ ужъ были не синеватыя, дождевыя, а сѣрыя съ
молочно­бѣлыми окраинами. Мелководные пруды и рѣчки начи­
нали эамерзать; особенно замерзали тѣ, которые лежали въкру­
тыхъ, или поросшихъ лѣсомъ берегахъ, — въ затишьѣ. Цѣлыя
стада лошадей, коровъ и овецъ появились на замершихъ ози­
мяхъ, разнообразя мертвенно ­унылый видъ окрестностей.
Зима все еще ве приходила. Случалось иногда, что тусклое
небо еще болѣе потускнѣетъ. еще гуще и плотнѣе надвинутся
мрачныя тучи, и снѣгъ, мелкими, твердыми какъ кристаллъ
звѣздочками, засѣетъ надъ полями. Но вѣтеръ въ это время
какъ нарочно превратится въ бурю и съ какой­то упрямой сви­
рѣпостью погонитъ некстати расщедрившіяся тучи въ невѣдо­
мую даль, и снѣга снова какъ не было... Развѣ въ глубоко про­
ѣзженныхъ дорожныхъ колеяхъ останется онъ, и тогда дороги
кажутся какими­то траурными каймами на темно­сѣромъ фонѣ
неоглядныхъ полей.
Упорное постоянство этихъ щемящихъ осеннихъ картинъ и
вѣчное одиночество въ концѣ­концовъ начали какъ­то странно
дѣйствовать на меня. Мысль, измученная тоскливымъ однообра­
зіемъ направленія, въ которомъ ей приходилось работать, слов­
но замерла, эаснула. .. Ничего не хотѣлось, ничто не волновало,
не тревожило, ни во что не вѣрилось. .. Чувствовалась только
тупая, одуряющая тоска, которая казалась самымъ нормаль­
нымъ состояніемъ духа. Было еще какое­то безотчетное, ин­
стинктивное стремленіе къ физическому покою, и при этомъ
страшная, непобѣдимая лѣнь. Если ужъ ляжешь, то лежишь
съ утра до ночи, усядешься спокойно — сидишь цѣлые часы.
5

I

66

ЗАПИСКИ СТВППЯКА.

­Я сказалъ, что чувствовалась тупая_іосаацда^ именно ту­
пая, безъ отчаянія, безъ вздоховъТТэёІъ порывІГстыхъ воскли­
цаній и проклятій. Собственно даже не думалось, что вотъ,
молъ, тоска! а только ощущалось. Формулировать это ощуще­
ніе, выразить его мысль отказывалась... Повторяю —она слов­
но заснула. Впрочемъ, было, если хотите, какое­то подобіе'
мышленія, пародія на него. Взглянешь, напримѣръ, на пото­
локъ —ползетъ муха; ну, думаешь, вонъ ползетъ... «Куда эта
она?.. Ишь, вѣдь это она къ печкѣ пробирается, къ теплу»...
Или обратишь вниманіе на ноги: «гм... одинъ сапогъ блеститъ
больше другого... Съ чего бы это?., должно быть, Семенъ или
залѣнился, иди уста лъ... вонъ, ишь какое матовое пятно­то
около носка» ... А то глянешь въ окно : на крышѣ амбара си­
дитъ растрепанная галка и безтолково трепыхается крыльями.
«Вонъ, подумаешь, крыльями машетъ... ишь какая взъерошен­
ная»... И на этомъ успокоишься. Но и это нехитрое упражне­
ніе обыкновенно скоро надоѣдало мнѣ, и тогда я закрывалъ
глаза и всецѣло погружался въ безсознательное, полудремотное
состояніе, отъ чая до обѣда, отъ обѣда до ужина. . .
Въ одно утро я проснулся раньше обыкновеннаго. Въ окна
билъ яркій свѣтъ, виднѣлось чистое голубое небо. На самоварѣ,
шумливо бурлившемъ у печки, прихотливо переливались осле­
пительно свераающіе блики. Чувство невыразимой, почти востор­
женной радости обняло меня. Какая­то удивительно пріятная
свѣжесть волной пробѣжала по всему организму. Все во мнѣ
сразу перемѣнилось. Не говоря уже о нервахъ, вдругъ получив­
шихъ какую­то, отчасти даже странную воспріимчивость, не го­
воря о мысли, которая вмигъ отрѣшилась отъ своей спячки и
заработала съ давно небывалой энергіей, —самое тѣло, до тѣхъ
норъ дряблое и безсильное, вдругъ прониклось неодолимой по­
требностью къ движенію, стало упругимъ и сильнымъ.
— Или снѣгъ?—закричалъ я весело; вскакивая съ постели,
и Семенъ весело отозвался:
— Подвалилъ путекъ, слава тѣ Осподи!... Близу четверти
навалило...
Дѣйствительно «слава тѣ Осподи»!...
— Когда шелъ­то?

ОТЪ ОДНОГО КОРНЯ.

U7

— Почитай что съ полночи. . . Ужъ на разсвѣтѣ пересталъ .
— Стало быть, порбша есть?
— Надо быть... Какъ не быть порбшѣ!... Аль на охоту хо­
тите?
— Чего же сидѣть­то? Скажи Михайлѣ, чтобъ Орлику овса
эасыпалъ, да Копчику.
— Пообѣдамши поѣдете?
— Ты скажи Аннѣ, чтобъ она на­скоро чего­нибудь приго­
товила. Оттепели­то нѣтъ?
— Нѣтъ нѣту. Морозить.
Черезъ часъ, закусивши на скорую руку, мы съ Михайлой
выѣзжали на охоту съ борзыми. У меня было ихъ только двѣ,
но ва то, по отзывамъ знатоковъ, обѣ замѣчательныя. Одна,
Отрада — граціознѣйшее животное, съ большими, черными, ма­
товыми глазами и блестящимъ бѣлымъ цвѣтомъ шерсти, длин­
ная, поджарая, на тонкихъ упругихъ ногахъ. Другая, Карай —
широкогрудый, вѣчно угрюмый кобель изъ породы псовыхъ, съ
волнистой, довольно длинной сѣдой шерстью и прямой какъ стрѣ­
ла спиною. Обѣ собаки обладали просто изумительной рѣзвостыо
и силою бѣга. Къ сожалѣнію, я долженъ прибавить, что вмѣ­
стѣ съ зтимъ Отрада была страшно труслива и не переносила
встрѣчи съ волкомъ или даже съ лихими дворняшками; Карай
же хотя и выказывалъ отчаянную храбрость въ подобныхъ слу­
чаяхъ, но 8а то питалъ непреоборимую страсть къ истребленію
куръ и яицъ... Что дѣлать? видно совершенства не ищи въ
этомъ мірѣ.
У меня вырвалось невольное восклицаніе, когда я сѣлъ вер­
хомъ и оглянулъ знакомыя окрестности... Я не узналъ ихъ.
Вмѣсто вчерашняго сѣренькаго, туманнаго колорита, какое­то
торжественное сверканіе облекало ихъ. Сверкали солнечные лу­
чи, сверкалъ снѣгъ, отражая эти лучи, сверкало чистое, без­
облачное небо. Казалось, самый воздухъ, холодный, но чудно­
прозрачный, проникнутъ былъ этимъ сверканіемъ... Правда—
этотъ сплошной блескъ чрезвычайно скоро утомлялъ глаза. Имъ
становилось больно даже отъ одного пристальнаго взгляда на
ослѣпительно бѣлую пустыню, съ убийственной ровностью рас­
кинутую на огромное, подавляющее пространство. Но за то тамъ

68

ЗАПИСЕЙ СТЕПНЯКА.

и сямъ, на голубоватомъ горизонтѣ, замыкавшемъ эту пустыню,
показались предметы, на которыхъ можно было отдохнуть утом­
ленному зрѣнію. Дали какъ ­бы раздвинулись. Завиднѣлись скры­
тый до сихъ поръ колокольни окрестныхъ селъ съ своими ярко
позолоченными крестами, показались далекіе купеческіе хутора
съ своими высокими ригами и скирдами хлѣба, засинѣлись Ма­
люхинскіе кусты, отстоящіе отъ хутора не ближе десяти верстъ,
черною, едва замѣтною нитью протянулся по южному горизонту
казенный лѣсъ, до котораго считалось еще дальше, чѣмъ до
Малюхинскихъ кустовъ, словно иэъ земли выросла Березовка
съ своими гумнами, съ ветлами, опушенными снѣгомъ, съ чер­
ными трубами, рѣзко выдававшимися на бѣлыхъ крышахъ...
Вся снѣговая равнина, всѣ эти колокольни съ огоньками,
сверкающими на крестахъ, всѣ эти хутора, кусты, лѣсъ, Бере­
зовка—все словно было погружено въ глубокій, невозмутимый
сонъ. Ни одного звука не тревожило торжественной тишины...
Блескъ и тишь—вотъ картина. Не хотѣлось громко выговорить
слова, вскрикнуть, зашумѣть, — однимъ словомъ, какимъ бы то
ни было образомъ нарушить эту тишину, пробудить ее. Чувство­
валось, что всякій звукъ— если онъ не принадлежитъ какому­
нибудь небожителю— былъ бы оскорбленіемъ чему­то дорогому,
близкому, какой­то святынѣ... Природа каэалась храмомъ, ти­
шина—благоговѣйной тишиной этого храма, тишиной, въ кото­
рой умѣстны лишь кроткій шопотъ молитвы да стройное, уми­
лительно­прекрасное пѣніе клира, тишиной строгой и вмѣстѣ—
величавой...
По крайней мѣрѣ, первое мое впечатлѣніе было именно та­
ково. Конечно, черезъ полчаса, черезъ часъ оно сгладилось, сту­
шевалось, оставивъ по себѣ очень смутный слѣдъ...
Напутствуемые благими пожеланіями Семена, мы тронулись.
Лошади, застоявшіяся на конюшнѣ, ретиво рвались на поводахъ
и жадно вдыхали широко­раскрывавшимися ноздрями морозный
воздухъ. Собаки, какъ шальныя, бѣшено скакали вокругъ ло­
шадей, тучами взрывая снѣгъ. Даже Карай бросилъ на этотъ
разъ свою обычную угрюмость. Кухарка Анна, особа нрава ме­
ланхолическаго, вышедши провожать насъ, оглянула изъ­подъ
руки поле, сладко прищурилась и растроганнымъ голосомъ со­

ОТЪ ОДНОГО КОРНЯ.

69

благоволила вымолвить: «эка, Господи, благодать­то! » послѣ
чего, какъ­бы раскаявшись въ своей излишней разговорчи­
вости, торопливо отерла грязнымъ передникомъ носъ и ушла
въ кухню.
Не проѣхавъ и версты отъ хутора, мы напали на заячій
слѣдъ. Онъ шелъ по направленно къ Березовкѣ. Собаки, уви­
дѣвъ слѣдъ, перестали забѣгать впередъ лошадей и степенной
трусцой побѣжали позади насъ. Не доѣзжая до Березовки лежа­
ла окладина; слѣдъ терялся въ ней среди высокихъкочекъ, по­
росшихъ шиповникомъ и мелкимъ, корявымъ осинникомъ. На
минуту мы остановились въ недоумѣніи среди окладины. Собаки
обнюхивали кусты и суетливо перебѣгали между кочками...
Вдругъ страшный крикъ Михаилы: «заяцъ, заяцъ!» раздался
около меня, и я увидѣлъ на противоположной сторонѣ оклади­
ны комъ чего­то сѣраго, съ изумительной быстротой удиравша­
го отъ насъ. Лошади горячо рванулись, испуганный крикомъ,
собаки беэтолково заметались... Еще мгновеніе— и Орликъ,по­
чуявъ ударъ въ бока, въ два­ три бѣшенныхъ скачка череэъ
кочки, черезъ кустарникъ, вынесъ меня изъ окладины. Собаки
увидали эайца и неистово помчались ему на­перерѣзъ. Михайло,
нещадно погоняя Копчика, оралъ невыразимо ­дикимъ и нелѣ­
пымъ голосомъ: «ату—его, ату, ату!» и почти не отставалъ отъ
собакъ. Я несся вслѣдъ за Михайлой, тщетно напрягая всѣ
силы, чтобы хоть немного умѣрить пылъ Орлика. Но повода до
боли рѣзали мнѣ руки, а онъ, судорожно закусивъ удила, ле­
тѣлъ какъ бѣшеный.
Не ушелъ отъ насъ злосчастный звѣрекъ, не ушли и еще
два. Наконецъ, и намъ, и лошадямъ нашимъ надоѣла охота...
Собаки, и тѣ, кажется, усердствовали больше по обязанности,
чѣмъ по желанію. Ретивость у всѣхъ поостыла. Притомъ же,
мнѣ ужасно 8ахотѣлось пить. Почему­то я вспомнилъ разсказъ
Василія Мироныча про учительницу, нанятую березовцами. Что
это эа офицерша такая, вдругъ возымѣвшая желаніе обучать
грамотѣ крестьянскихъ ребятишекъ? Во всякомъ случаѣ, бары­
ня интересная. . . Березовка лежала на перепутьи, и я рѣшилъ
просто­на­просто эаѣхать къ офицершѣ и познакомиться. «Кста­
ти, тамъ и чаю гдѣ­нибудь напьюсь», думалось мнѣ: «если не у

70

ЗЛ.ПНСКИ СТЕПНЯКА.

нея, то у Василія Мироныча; самоваръ у него, кажется, во­
дится».
— Гдѣ у васъ учительница­то живетъ? — спросилъ я бабу,
встрѣтившуюся намъ при въѣздѣ въ деревню.
— А ты, Миколай Василичъ, проѣзжай по порядку­то, —
низко кланяясь, отвѣчала, невидимому, узнавшая меня баба, —
да и заверни къ гумнамъ. Около гуменъ­то и стоитъ ея хибар­
ка. Еще плетёнюшекъ около ей...
Деревенскія собаки съ дружнымъ лаемъ бросились на моихъ
борзыхъ. Баба и попыталась­было разогнать ихъ, но задорные
Волчки, Шавки, Шарики не обратили ни малѣйшаго вниманія
на эту попытку и упрямо задирали невозмутимо шествовавшаго
Карая, хотя приближаться къ нему слишкомъ близко и не смѣ­
ли. Что же касается Отрады, то— увы! —она во всѣ силы своихъ
лопатокъ позорно удирала къ хутору, явственно виднѣвшемуся
изъ Березовки. Ребятишки, игравшіе на противоположномъ
концѣ деревни въ снѣжки, съ веселымъ гамомъ направились къ
намъ, но, узнавши во мнѣ «сосѣдняго барина», ограничились
однимъ разсматриваніемъ зайцевъ, безпомощно трепавшихся въ
торокахъ, да односложными замѣчаніями, въ родѣ того, что,
молъ, «экіяунего уши­то, робята... бо­о­льшущія! » но травить
Карая и кидать въ него снѣжками не осмѣливались—робѣли.
Изба, въ которой жила и учила ребятишекъ «офицерша»,
рѣзко отличалась отъ обыкновенныхъ деревенскихъ избъ. Она
была на довольно высокомъ кирпичномъ фундаментѣ, изъ хоро­
шаго сосноваго лѣса, съ маленькимъ крылечкомъ и свѣтлень­
кими створчатыми окнами. Покрыта она была не обыкновенной
соломой, а сторновкой, что придавало ей чрезвычайно уютный
видъ. Отъ деревни до нея было порядочное разстояніе, саженъ
пятьдесятъ, а можетъ — немного и больше.
Мужъ той солдатки Степаниды, которой принадлежала эта
изба, какимъ­то образомъ принесъ изъ службы порядочныя день­
жонки, часть которыхъ и убилъ на постройку избы, намѣре­
ваясь открыть въ ней кабакъ, но остальныа деньжонки ушли у
него цѣликомъ на какое­то нелѣпѣйніее предпріятіе, и солдатъ
умеръ, оставивъ жену нищей въ красивой избѣ. Почему ужъ
она не продала ее—я не знаю. Вѣроятно, не успѣла.

ОТЬ ОДНОГО КОРНЯ.

11

Передавъ лошадей Михайлѣ, я вошелъ въ избу. Внутренность
­ея опять­таки была не похожа на внутренность крестьянской
избы. Гладкій деревянный полъ былъ чисто вымытъ и покрытъ
узенькими дерюжными половиками, за тесовой перегородкой
виднѣлась небольшая выбѣленная печка съ лежанкой. На ок­
нахъ висѣли кисейныя занавѣски и стояли горшки съ какими­
то цвѣтами на стѣнѣ, между оконъ, — около десятка фотогра­
фическихъ карточекъ, вставленныхъ въ рамки изъ разноцвѣт­
ныхъ раковинъ.
Въ избѣ никого не было, кромѣ дѣвушки въ обыкновенномъ
крестьянскомъ костюмѣ. Это была сестра Трофима Кузькина —
Алёна. Я видѣлъ ее мелькомъ еще лѣтомъ, на жнитвѣ, но те­
перь не узналъ, а больше догадался, благодаря разсказу Васи­
дія Мироныча о томъ, что она перебралась къ офицершѣ. На
видъ ей было дѣтъ шестнадцать, если судить по узенькимъ,
почти дѣтскимъ плечамъ, тонкому, худому стану и неразвив­
шейся еще груди. Но при взглядѣ на лицо и особенно на глаза,
ей можно было дать, пожалуй, и двадцать лѣтъ. Глаза эти бы­
ли какіе­то темные, строгіе и необыкновенно пытливые. Вооб­
ще и выраженіе всего красиваго, смуглаго личика было серьёз­
ное, а отчасти, пожалуй, и суровое. Особенно помогали этому
постоянныя складочки между черными, густыми бровями, и
іхегда какъ ­будто сжатыя губы. Я ужъ сказалъ, что лицо у
нея было красивое. Нужно добавить, что оно было очень кра­
сиво и—что главное — необыкновенно привлекательно своимъ
строгимъ, серьёзнымъ выраженіемъ и пытливымъ взглядомъ
глазъ изъ­подъ полу­опущенныхъ длинныхъ рѣсницъ. Когда
она усмѣхалась— чтб было очень рѣдко— глаза эти вдругъ за­
горались какимъ­то чрезвычайно задорнымъогонькомъ, который
и пропадалъ мгновенно, такъ что долго думалось, не обманъ ли
зрѣнія это прихотливое сверканье...
Когда я вошелъ, Алёна съ усердіемъ чистила небольшой са­
моварчикъ. Увидавъ меня, она мгновенно, незамѣтнымъ почти
движеніемъ руки, оттолкнула высоко­подобранную юбку и смах­
нула рукавомъ рубашки пыль съ лица, но нисколько не оробѣла
я не сконфузилась.
— Что, Алёна, аль нѣтъ хозяйки­то твоей? — спросилъ я.

72

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Нѣту.
Говорила она отрывисто и какъ­ будто нехотя, причемъ окон­
чаніе словъ почти не выговаривала. Голосъ у ней былъ высо­
кій и немного рѣзкій, особенно когда разговоръ ей не нравился;
онъ тогда становился даже сердитымъ и грубымъ.
— Куда же это ее унесло? —пошутилъ я.
— Въ Подлѣсномъ, — нимало не усмѣхнувшись, отвѣтила
Алёна, какъ­то нервно хмуря брови.
— Къ кому?
— Къ попу.
— Стало ­быть, и ребята болтаются.
Она удивленно вскинула на меня глазами.
— Вѣдь праздникъ нонѣ...
Я только теперь вспомнилъ, что былъ какой­то праздникъ, —
впрочемъ, не изъ болыпихъ.
— Какъ же, Алёна, чайку бы мнѣ напиться?..
— За братцемъ Трофимомъ схожу,— сказала она, еще болѣе
хмурясь.
Я ничего не имѣлъ противъ этого. Мнѣ и самому станови­
лось какъ­то неловко на­единѣ съ дикаркой­дѣвушкой.
Только­что она, накинувъ на голову шушпанъ, собиралась
выходить изъ избы, какъ на крыльцѣ послышались голоса. Ока­
залось— пришелъ Трофимъ, который откуда­то, съ гумна, уви­
дѣлъ нашихъ лошадей, привязанныхъ къ крыльцу.
Меяіду Трофимомъ и Алёной не было почти никакого сходства.
У одной, въ темныхъ, полу­закрытыхъ длинными рѣсницами
глазахъ вѣчно свѣтилась какая­то упорная дума, и на всемъ
лицѣ лежалъ отпечатокъ несомнѣнно серьёзной внутренней ра­
боты; у другого былъ ясный, безмятежный взглядъ, иногда не­
много грустный и разсѣянный, но чаще всего полный какой­то
тихой, ласковой радости. Блѣдное лицо, обрамленное черной
лохматой бородкой, не носило на себѣ слѣда ни мучительной
заботы, ни мысли глубокой, —какъ и взглядъ, оно было безмя­
тежно и ласково. Онъ былъ навѣрное вдвое старше сестры, а
можетъ быть даже и больше.
Одѣтъ онъ былъ плоховато. На ногахъ—лапти, хотя и но­
вые, полушубокъ —кое­гдѣ порванный; но рубашка сквозила въ

ОТЪ ОДНОГО КОРНЯ.

т:;

эти дыры— чистая, да и вообще, несмотря на бѣдность одежды,
грязи на ней замѣтно не было.
Василій Миронычъ, «справедливый» Василій Миронычъ, от­
зывался о Трофимѣ не иначе, какъ о мужикѣ «блажномъ». Хо­
тя, называя его такъ, онъ ничуть не перемѣнялъ своего добро ­
душнаго тона, да и на самомъ дѣлѣ между нимъ и Трофимомъ
никакихъ неудовольствій, сколько мнѣ извѣстно, не бывало.
Трофимъ яге, величая Василья Мироныча «дѣлягой», «умнѣй­
шимъ мужикомъ», никогда не называлъ его «справедливымъ»,
хотя я и не слыхалъ, чтобъ онъ назвалъ его когда­нибудь «не­
сираведливымъ», или вообще отозвался бы объ немъ дурно.
Несомнѣнно, что между ними была нѣкоторая антипатія, кото­
рую, по всей вѣроятности, они и сами чувствовали только ин­
стинктивно, —можетъ быть, даже не сознаваясь въ ней самимъ
себѣ.
Міръ относился къ Трофиму разно. Онъ то возносилъ его, то
ни во что не ставилъ, хотя послѣднее дѣлалъ отнюдь не съ
презрѣніемъ, а такъ какъ­то— любя. Въ давнія времена бере­
зовцы,— не нынѣшніе березовцы, а предки ихъ,— благодаря осо­
бымъ, исключительно экономическимъ условіямъ, которыхъ я
тутъ касаться не буду, выработали въ себѣ поя;алуй­что и изъ
ряду вонъ выходящіе общинные инстинкты, «дружность», стой­
кость, сочувствіе къ своему брату — мірскомучеловѣку. Лѣтъ за
десять передъ освобожденіемъ отъ крѣпостной зависимости, усло­
вія благопріятствующія развитію зтихъ общинныхъ, мірскихъ ин­
стинктовъ, круто измѣнились. Міръ пошелъвъразбродъ, началъ
разлагаться... Березовцевъ сосѣди ужъ перестали звать «друж­
ными», «мірскими людьми»... Нѣкоторыя событія, совершив­
шіяся во время самаго сосвобожденія», вызвали­было опять
эту «дружность» на свѣтъ Божій, и даже въ необычайной си­
лѣ, но не надолго...
Дѣло все­таки въ томъ, что у березовцевъ были, — хотя и
смутно сознаваемыя, и въ­добавокъ почти перезабытыя, —тради­
ціи, преданія прежней «дружной» жизни, преяшяго общиннаго
порядка. Усерднымъ хранителемъ и ревностнымъ поборникомъ
этихъ преданій стараго, «дѣдовскаго» порядка былъ— Трофимъ.
Вотъ за это­то возносилъ его міръ. Тутъ еще поясненіе. Міръ

74

ЗАІШСКП СТЕІШЯКА.

возносилъ Трофима, какъ знатока и поборника старыхъ преда­
ній,— не потому, чтобы и самъ былъ проникнутъ духомъ этихъ
преданій, нѣтъ, этого совсѣмъ не было. Оръ возносилъ его по­
тому, что чувствовалъ какое­то младенческое, наивное благого­
вѣніе передъ ними,— благоговѣніе, похожее, пожалуй, на ощу­
щаемое передъ какой­нибудь святыней, даже съ примѣсью нѣ­
котораго суевѣрія. Но вмѣстѣ съ этимъ суевѣрнымъ благоговѣ^
ніемъ передъ стариною, передъ общинностью, если выразиться
языкомъ интеллигентныхъ людей,— извѣстно, что слова «об­
щина», «общинность» между крестьянами не употребляются,—
міръ и не пытался подражать ей, не пробовалъ жить по стари­
нѣ. По его: «не тѣ нонѣ времена!., тогда житье было совсѣмъ
особливое... Одно слово —волк!..»
Свои идеалы, свои надежды міръ и теперь складывалъ по
образцу «стариннаго» порядка, но въ своей настоящей жизни,
и экономической, и нравственной, онъ не только не подражалъ
ему, но даже не безъ тонкости осмѣивалъ тѣхъ, которые по­
дражали или хотѣли подражать. Вотъ Трофимъ­то именно и былъ
изъ этихъ хотѣвшихъ подражать старинѣ, и тутъ ужъ міръ ста­
вши, его не высоко; и если не ведичалъ его вслѣдъ за Васидь­
емъ Миронычемъ— «блажнымъ», то все­таки, такъ­сказать, об­
ходилъ его, игнорировалъ, если употребить очень здѣсь подхо­
дящее иностранное слово, то­есть «ни во что не ставилъ— лю­
бя», какъ я ужъ и сказалъ гдѣ­то выше.
У самого­же Трофима преданія, касающіяся собственно чисто
практическихъ отправленій былой общинной жизни, какъ­то не­
вообразимо переплелись съ религіозной и нравственной подклад­
кой этой жизни. Изъ этого сплетенія получилось у него какое­
то, для посторонняго наблюдателя, чисто ­хаотическое міровоз­
зрѣніе. Какъ ужъ онъ въ немъ разбирался— положительно не
могу понять. Думается мнѣ, что и самъ онъ не могъ­ бы указать
ясно и рѣшительно границъ своего оригинальнаго міровоззрѣнія.
Не только границы, но и все­то оно было для него несомнѣнно
смутнымъ, неопредѣленнымъ, туманнымъ, за исключеніемъ
самого корня, основы, съ которой сбить его было невозможно.
Основа эта въ его рѣчахъ выражалась такъ:
— Міръ —великое дѣло... чтобъ, значить, сообча... по прав­

ОТЪ ОДНОГО КОРНЯ.

75

дѣ... по божьему... къ примѣру— всѣмъ чтобъ въдосталь, безъ
обиды... Всѣ мы люди, всѣ—человѣки... Надо все чтобъ тихо...
безъ озорства...
А вотъ, отправляясь отъ этой­то основы, отъ этого­то кор­
ня, онъ и забирался въ невыдазныя дебри, воторыя, надо прав­
ду сказать, стоили ему много тяжелой умственной работы, хотя
слѣдовъ этой работы, какъ я уже сказалъ, на его лицѣ замѣт­
но не было. Былъ онъ неграмотенъ, но въ послѣднее время на­
чалъ учиться. Учился почти тайкбмъ: гдѣ­нибудь въ ригѣ, въ
амбарѣ, осторожно выспрашивая при случаѣ: какъ складывают­
ся эти буквы? какъ выговаривается это слово? Это, конечно, я
узналъ ужъ впослѣдствіи.
Еще черта. Онъ чрезвычайно непріязненно относился ко вся­
каго рода новшествамъ, напримѣръ, къ желѣзнымъ дорогамъ,
ссудо­сберегатедьнымъ кассамъ, земледѣльческимъ машинамъ,
особенно хитраго устройства и т. п.
Мнѣ кажется, нечего и добавлять о томъ, практиченъ ли былъ
Трофимъ въ обыденной жизни. Практичнымъонънебылъ. Жилъ
бѣдно; хозяйство, несмотря на все его стараніе, шло у него
съ грѣхомъ пополамъ. На счастье семья у него была небольшая:
сестра Алёна, да вѣчно больная старуха мать. Жены у Трофи­
ма не было— умерла тому назадъ лѣтъ семь. Говорили, что бы­
ла она баба распутная и гуливала шибко, съ мул;емъ­же по­
чти не жила; хотя гдѣ­нибудь въ кабакѣ безъ слезъ, можетъ
быть—и пьяныхъ, говорить объ немъ— не говорила.
— Эхъ, зайчиковъ­то напрасно загубили? —мягкимъ голосомъ
говорилъ Трофимъ, когда я выходилъ изъ избы на крыльцо.
— Небось тоже гдѣ ни на есть дружки остались,— продол ­
жаль онъ, съ жалостью разсматривая заячьи морды, облитыя
кровью.
— Такъ, по­твоему, выходитъ, что и барана зарѣзать нель­
зя—тоже дружка останется!—засмѣялся Михаиле
— Извѣстно, ежели разеудить по­божески, не слѣдъ и овечку
губить— все кровь въ ей, какъ ты хошь...
— Какъ­намъ самоварчикъ оборудовать, Трофимъ? — пре­
рвалъ я его философію.
— Здорово будешь, Миколай Василичъ,— поклонился онъ

76

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

мнѣ,—что­жъ, это можно—отча чайку не попить... Алёнуш­
ка!— закричалъ онъ сестрѣ,— наста вь­ка самоварчикъ­то! Чай­
ку Афросинь­Гавриловна оставила ай нѣтъ? А то я къ Василью
Миронычу добѣгу.
— Есть; оставила, — отвѣтила Алёна, и захлопотала надъ са­
моваромъ.
— Ну, вотъ и попьётесь! — эамѣтилъ мнѣ Трофимъ добро­
душно.
— Ну, что, какъ, ребятишки­то учатся?— спросилъ я.
— Ничего себѣ: вникаютъ по маленьку... какъ не вникать...
Ну, и то надо сказать— учитъ она какъ слѣдъ... по совѣсти...
Не то чтобъ какъ зря. . .
Мы вошли въ избу. Трофимъ благоговѣйно перекрестился на
икону, старательно обтеръ снѣгъ съ лаптей, и осторожно усѣл­
ся неподалеку отъ двери.
— Что, мужики­то ваши всѣ дома?
— Нѣтъ, малость какіе дома­то, все больше въ отлучкѣ...
— Гдѣ­же?
— Да иные работки поискать поѣхади, подъ условія, зна­
чятъ. .. Иные сѣно повезли на подторжье, овсишко, —благо пу­
текъ... А то подъ извозы рядиться къ Чумакову...
— Это ему куда­же?
— Въ Козловъ кажись... Чугунка­то, ишь, не справляется
воэить­то, такъ онъ пшеницу гужомъ хочетъ доправить.
— Кто­жъ поѣхалъ рядиться­то?
— Петру ха Булатовъ, да Митяй Чиликинъ.
— Это они что­же, для всей деревни ряду­товозьмутъ?
— Какъ­же, дожидайся!.. Не тѣ видно нонѣ времена, чтобъ
порадѣть для міра­то... Нонѣ всякъ себѣ норовитъ гдѣ ни на
есть кусокъ урвать... а не то чтобъ для міра!.. Это ужъ бабы
проболтались про мужьевъ­то—куда поѣхали... А то и уѣдутъ
таючись, никому не скажутся... А возьмутъ тамъ ряду да опос­
ля и набираютъ въ артель... поднесъ имъ тамъ, аль деньгами
положатъ что съ себра, ну и примаютъ...
Самоваръ скоро вскипѣлъ. и мы благодушествовали за нимъ
втроемъ: я, Трофимъ и Михаиле Алёна не показывалась изъ­ва
перегородки. Михайло сѣсть къ столу не рѣшился и пилъ чай

ОТЪ ОДНОГО КОРНЯ.

77

держа чашку въ рукахъ, чтб вѣроятно стоило ему немалыхъ
огорченій.
— А что, Миколай Василичъ, — говорилъ за чаемъ Тро­
фимъ,— я такъ помекаю: времена нонѣ — самыя что ни на есть
развратныя... Ты какъ полагаешь?.. Сказано — братъна брата,
такъ вотъ оно и есть... Ну, купцы тамъ, аль господа въ раз­
вратъ пошли, это ужъ имъ такой предѣлъположонъ: сыспоконъ
вѣку у нихъ такъ водится, чтобъ все въ одиночку... сусѣдъ
подъ сусѣда ямы копать... Ну, а нашъ­то братъ, мужикъ, по­
смотришь... Ни тебѣ какого ни наесть согласья, ни тебѣ —
артельности... А ужъ я такъ своимъ глупымъ разумомъ думаю:
коли мужику да ежели другъ за друяску не стоять — пропащее
дѣло... Что у него? У купца, какъ­ни­какъ, капиталы... у ба­
рина— земля, аль жалованье какое полагается... А у .мужика
только и наживы, что недоимка да неотработка... Всякому свой
предѣлъ положонъ: ежели ты, значитъ, купецъ, ну — торгуй,
баринъ— землей вдадѣй... А уя;ъ какъ ты хрестьянинъ, такъ
хрестьяниномъ и будь... Чтобъ, къ примѣру, какъ Христосъ­
батюшка поведѣлъ... Онъ, батюшка, претерпѣлъ — и ты тер­
пи... Онъ за міръ душеньку своюположилъ,итызаміръстой...
а не то чтобъ какой кусъ урвалъ да одинъ и сожралъ... Еже­
ли ты, будучи мужикомъ, хрестьянства отъ Господа Бога удо­
стоенъ, такъ неежели тебѣ въ развратъ съ міромъ идти... Я
такъ полагаю.
— Да развѣ «хрестьянинъ»? Ахъ, Трофимъ, Трофимъ...
Вѣдь мулсикъ­то крестьяшшомъ зовется, а христіяне, или по
твоему < крестьяне », мы всѣ одинаковы, и баринъ, и купецъ, и
мужикъ...
— Нѣтъ, это ты не такъ, Миколай Василичъ! — упрямо пе­
ребилъ меня Трофимъ. — Потому какъ Христосъ­батюшка тер­
пѣлъ и за міръ пострадалъ, такъ Онъ и муяшкамъузаконилъ...
Стало быть, они хрестьяне и есть... А ежели­жъ мужикъ отъ
хрестьянства отбивается, ну, значитъ онъ Христу — рабъ лука­
вый... потому міръ на Мамону промѣвялъ... И нѣтъ, я тебѣ
скажу, грѣха тяжчѣе, какъ ежели міръ продать, аль супротивъ
его возгордиться... Ахъ, сколь тяжекъ грѣхъ энтотъ!..
— Вотъ, я тебѣ скажу, дѣды наши, ну, точно что хрестья­

78

ЗАПИСКИ СТШШЯКА.

небыли... заправскіе... Все­то у нихъ безъ обиды, все­то у
иихъ по правдѣ, пб­ровну... Бѣда­ли какая навалится — весь
міръ стерпитъ ее, бѣду­то, сообча... а не норовить чтобъ по
нонѣшнему: я — не я, и дѣля не моя... Потому и бѣда, напасть
какая, не иначе какъ отъ Господа Бога... И надо ее претер­
пѣть... ыожа Богъ вѣру нашу пытая, бѣдой­то... Все отъ Бо­
га... Аль возьми ты, таперча, работу... какая была!., не но­
нѣшней чета.. . И барщина, и своей­то не въпроворотъ... А все
Богъ милосливъ — справлялись... А почему?., дружно все!.,
всѣмъ міромъ... Опять некруты, аль оброкъ, аль баловство ка­
кое, —ну, проворуется тамъ кто, аль еще какъ сбѣдокуритъ, —
міръ все разсудитъ... никого не обидитъ. .. И ужъ этого чтобъ
непокорства — ни­ни! . . Въ страхѣ жили, законъ наблюдали
какъ слѣдуетъ, по хрестьянски... А теперь какой законъ! —
одинъ развратъ... — Такъ положимъ— мировой. Ну, можетъ ли
онъ мужика разсудить?.. Онъ судитъ по книжкѣ, а мужику
эфтого не нужно, мужику — чтобъ по закону .. Купца аль ба­
рина—ну, это такъ... это онъ можетъ... А теперь возьми! —
мужикъ купцу по условью не отработалъ... сичасъ у него —
клѣть... аль корову съ двора... Вотъ онъ мировой­то! А рази
это законъ?. . Онъ сперва разбери, съ чего мужикъ не отрабо­
талъ... Можа ему не токма что работу сполнять, а хошь давить­
ся —такъ въ пору... А мировой эфтого понять никакъ не мо­
жетъ... потому человѣкъ онъ—чужой, сторонній... По письму­
то онъ можа и зная, а ужъ хрестьянскаго­то порядка, мірско­
го­то, и нѣтъ... Даромъ что мировой!
— Вотъ ты все мирового коришь, —сказалъя, —ну, авашъ­
то, крестьянскій­то судъ лучше, что­ль? Въ волости­то?
— Да вѣдь и я про то же, Миколай Василичъ... Что одно
слово—развратъ... братъ на брата... Въ старину, сказываютъ,
и судовъ­то этихъ совсѣмъ не было... Вер шили міромъ... чтобъ,
значить, по правдѣ... по божьему... Вотъ те и судъ весь...
Вонь у меня въ запрошломъ году дѣдушка померь, можа сто
годовъ ему... такъ онъ что покойникъпоразскажетъ, бывало...
У насъ, говаривадъ, не токма что начальство какое, судьи тамъ,
аль сотскіе, у насъ и староста­ то только по званью былъ... А
то все міръ, старики... Какъ что положатъ, такъ тому и быть...

ОТЪ ОДНОГО КОРПЯ.

7'.»

А чтобъ до суда тамъ, и въ жисть не доваживалось. . . Разъ
мертвое тѣло нашли; такъ міръ­то собрался и порѣшилъ: засе­
дателю чтобъ триста цѣлковыхъ... Тогда какіе­то засѣдатели
были, въ родѣ какъ, къ примѣру, становой у насъ... Разлолш­
ли съ кого сколько да и отвалили. . . Этимъ и отошли отъ суда. . .
Вотъ какъ въ старину­то!.. А нонѣ что... Нонѣ не токма что
застоять, а потопить норовитъ всякій. . . абы самому сухому изъ
воды выбраться...
Трофимъ махнулъ рукой и сокрушительно вздохнулъ.
— Душу по нонѣшнимъ временамъ загубить — плюнуть! —
продолжалъ онъ послѣ непродолжительна™ молчанія, въ тече­
ніи котораго грустно и вдумчиво смотрѣлъ куда­то въ сторо­
ну.—Возьмемъ теперь хошь грамоту... Коли ежели съсовѣстыо,
ну, такъ! окромя спасенья ничего... Ну, а съ другой стороны —
самое распропащее дѣло... Ты такъ разсуди— писарь!.. Что онъ
можетъ?.. Онъ те и въ острогѣ сгноитъ, и въ Сибирь сго­
нитъ... Самый погибельный человѣкъ!.. Аль опять купецъ—
условье тебѣ напишетъ— раззоръ одинъ темному человѣку...
Онъ тебѣ тамъ и неустойку... онъ тебѣ— и штрахъ... А ты от­
дувайся... И, стало быть, по нонѣшнимъ временамъ мужику
беэъ грамоты никакъ невозможно... Ну­ка, будь я грамотныВ­
то: онъ меня въ острогъподведетъ, а я ему —не хошь ли, молъ,
рожна... онъ мнѣ штрахъ проставить, а я ему —не лучше ли ку­
пецъ, въ розь... Вотъ оно какое дѣло!.. Аль міру подвохъ ка­
кой,— сичасъ грамотный человѣкъ разобрать это можетъ... Аль
по нонѣшнимъ развратнымъ временамъ—наставить въ чемъ...
отъ божественнаго тамъ, аль такъ изъ книжекъ. . . Все можетъ! . .
— Ну только, говорю, и душу загубить ужъ такъ­то легко,
такъ ­то легко, а­ахъ!.. Вотъ, не въ осужденіе сказать, Васи­
лій Миронычъ свово сынишку обучаетъ... Куда онъ его про­
чить?.. Прямо, значитъ, міръ распорушивать, кулачить...ишь,
грамотному ­то оно способнѣе на міръ­то плевать!.. Вотъ она
душѣ­то и пагуба. . . А ужъ сказано: блажѣй ясорновъ привѣ­
сить на шею да утопиться, нежели малаго ребенка сомущать,
на грѣхъ наводить. . Ужъ темному человѣку мояга по неразумію
прощенье выйдетъ... такой, значитъ, ему предѣлъ положонъ,

80

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

чтобъ, къ прииѣру, грѣхъ сотворить, ну, а грамотному ­то и
горько... а­ахъ, какъ горько!..
Трофимъ тяжко вздохнулъ и задумался, апотомъпрододжалъ,
впадая въ чрезвычайно скорбный, какъ­бы ноющій тонъ:
— И гдѣ­жъ это правда­то, правда­то дѣлась, милый ты мой
человѣкъ!.. Куда­то ни поглядишь: все­то тебѣ грѣхъ... все­то
тебѣ— Содомушка. . . И какъ словно забыли, забыли есть ли и.
Божинька­то на небѣ... Тотъ грабитъ, тотъ разбойничаетъ...
И все, братецъ ты мой, какіе­то холодные стали... словно же­
лѣзные они, аль каменные... Гоподи ты мой, Боже мой!., аль
ужъ и взаправду послѣдніе денёчки пришли... Сынъ на отца...
братъ на брата... Народъ болѣетъ. .. нудится... Міръ врозь по­
шелъ... Вездѣ­то горюшко... вездѣ­то смута... Аль ужъ Спасъ
милостивый разгнѣвался на насъ, окаянныхъ?.. а­ахъ, мило­
стивый, милостивый...
— А иной разъ такъ­то подумаешь, подумаешь, и кабыть
радость какая на тебя найдетъ... Нѣтъ, милостивъ Онъ, поду­
маешь... Не до конца прогнѣвался... И зимушку даетъ по­преж­
нему... и жары ко врёмю посылаетъ... и дождичка... Мы вонъ
было и отчаялись, а Онъ, ишь, благодать­то наслалъ!' — Тро­
фимъ указалъ въ окно, за которымъ разстилалось широкое,
снѣжное поле, подернутое въ то время розовымъ свѣтомъ захо­
дящаго солнца. —Не забываетъ насъ... А ужъ мы­то, окаян­
ные, —закаменѣли... Нѣтъ у насъ этого, чтобъ стоять ­то другъ
за друлску... Завѣтъ­то Христовъ забывать мы стали... Душу­
то свою за міръ не кладемъ... А Онъ, батюшка, все даетъ...
бери только съ умомъ... И такъ скажу: придутъ времена,
возьмемся и мы за умъ... — Душу свою соблюдай, — говоритъ
Милосливецъ­то, а то все тебѣ препоручу... И опять: коли еже­
ли одинъ праведникъ — цѣлое царство помилую... Ну, вотъ ты
и подумай: аль ужъ въ хрестьянствѣ праведника­то одного не
найдется?.. Аль ужъ душа­то у всѣхъ сгинула?.. Аль ужъ не
найдется ее, души­то... чтобъ за міръ, къ примѣру?..
Трофимъ замолчалъ въ тихомъ раздумьѣ.
А мнѣ припомнилась степенная фигура Василія Мироныча,
его положительный, солидный разговоръ, его опредѣленное, за­
конченное міровоззрѣніе... «Вѣдь вотъ, отъ одного корня, —ду­

81

ОТЪ ОДНОГО КОРНЯ.

малось,—И8ъ одной стороны, изъ одной среды, ивъ одной де­
ревни даже, при одинаковыхъ условіяхъ росли, одинаковый на­
пасти испытывали... Ж вышло какое­то недора8умѣніе. . . Съ
одной стороны: «главное дѣло—свинья», съ другой — «міръ»...
За кѣмъ побѣда? За кого «будущее»?..
Михайло отирался полою полушубка, доканчивая чуть­ли не
двадцатую чашку. Изъ­за перегородки по временамъ выгляды­
вало озабоченное лицо Алёны. Она ужъ два раза доливала намъ
самоваръ, и теперь, вѣроятно, замѣчала, не нужно­ли долить
въ третій? Лицо ея ни разу не теряло ни своей строгой серьёз­
ности, ни задумчивости. Только раэъ она усмѣхнулась, когда
Михаилу угораздило пролить на подушубокъ блюдечко съ чаеыъ.
Уѣхалъ я изъ Березовки, когда ужъ закатилось солнце, про­
горѣда короткая зимняя эаря, и синее, звѣздное небо повисло
надъ снѣжной пустыней. Офицерши такъ я и не дождался.

G

IY.
ДВА ПОМЪЩИКА.

гж

Это было три года тому назадъ, въ концѣ мая. Понадобилось
мнѣ продать четвертей сто овса. Обратился я съ нимъ къ куп­
цамъ своего уѣзднаго городка, — даютъ дешево; предложилъ
жидамъ, въ изобиліи заполонившимъ городокъ со времени про­
веденія желѣзной дороги, надбавили, но все­таки мало. Я ужъ
колебался и подумывалъ, не взять­ли задатокъ, какъ вдругъ
совершенно случайно встрѣтилъ одного благопріятеля, преподав­
шаго мнѣ совѣтъ — съѣздить съ овсомъ въ Даниловку, имѣніе
господина Жихрюткина, такъ­какъ тамъ сильно нуждаются въ
овсѣ для коннаго завода и зацѣной непостоятъ. БдагоПріятель,
вмѣстѣ съ совѣтомъ, далъ мнѣ и записку къ какому­то Андреяну
Лукьяновичу, не то прикащику, не то конторщику господина
Михрюткина. Эта записка долженствовала служить мнѣ нѣкото­
рой рекомендаціей и вообще оказать услуги. Андреянъ Лукьяно­
вичъ и мой благопріятель были знакомцы очень близкіе и даже
въ нѣкоторомъ родѣ друзья, какъ оказалось впослѣдствіи.
Получивъ записку, я тотчасъ­же выѣхалъ изъ города, хотя
было уже не рано: до захода солнца оставалось не болѣе полу­
часа. Даниловка отстояла отъ города верстахъ въ двадцати, и
мнѣ думалось, что, нереговоривъ вечеромъ съ господиномъ Ми­
хрюткинымъ на­счетъ овса, я успѣю къ раннему утру попасть
на свой хуторъ, гдѣ у меня начинался уже покосъ. Но предпо­
ложеніямъ моимъ не суждено было осуществиться, и мнѣ при­
шлось ночевать въ Даниловкѣ. Дѣло въ томъ, что когда мы, —

ДВА ПОМѢЩИТСЖ.

8Л

то­есть я и мой неизмѣнный спутникъ, работникъ Семенъ, —
подъѣзжали на парочкѣ бойкихъ лошадокъ къ Даниловкѣ, на­
ступила ужъ настоящая ночь, и притомъ ночь непогожая. Тя­
желый тучи загромоздили и безъ того темное небо. Только на
западѣ, гдѣ узкой бѣдесоватой полоской тускло догорала вечер­
няя заря, не громоздились тучи, и отъ этой­то едва тлѣющейся
полосы еще можно было кое­что разглядѣть въ полѣ. Тамъ и
сямъ промежътучъ искрилась ослѣпительная молнія, иногда со­
провояідаемая едва слышнымъ раскатомъ грома. Неподвижный
воздухъ былъ пропитанъ какою­то душною, тяжелою сыростью.
Ни малѣйшаго дуновенія вѣтерка не проносилось въ полѣ: было
тихо, какъ въ могилѣ...Но тишина эта казалась какою­то тре­
вожною тишиною: такъ и думалось, что вотъ еще мгновеніе—и
разразится буря, хлынетъ ливень, раздастся страшный гулъ
громовыхъ ударовъ... Все словно замерло въ каколъ­то напря­
женномъ, ноющемъ ожиданіи этой бури, этого ливня, этихъ
раскатовъ грома... Дышалось тяжело и съ какимъ­то непріят­
нымъ усидіемъ; боязливая, раздразкающая тоска сжимала грудь.
Даже лошади—и тѣ бѣжали неохотно, поминутно отфыркиваясь
и безпокойно прядая ушами.
Одни перепела не унывали. Ихъ точно кто подзадоривалъ.
Необыкновенно рѣзкое и порывистое, словно захлебывающееся
треньканье слышалось отовсюду, и чѣмъ ярче искрилась молнія
и чѣмъ ближе раздавался рокотъ грома, тѣмъ порывистѣй и на­
стойчивѣй становилось это треньканье...
Ужъ крупныя капли дождя изрѣдка начали шлепать по до­
рогѣ, покрытой толстымъ слоемъ пыли, когда мы подъѣхаликъ
широкому даниловскому пруду. Усадьба была на противополозк­
номъ берегу, и чтобъ добраться до нея, намъ предстояло про­
ѣхать по длиннѣйшей плотинѣ, обсаженной по обѣимъ сторо­
намъ старыми развѣсистыми ветлами.
Я никогда не былъ въ Даниловкѣ и теперь съ любопыгствомъ
вглядывался на ту сторону пруда. Къ сожалѣнію, тучи, покры­
вавшія почти все небо, распространяли такую темноту, что не
было никакой возмозкности хорошо разсмотрѣть усадьбу. Виднѣ­
лись какія­то многочисленныя зданія, среди которыхъ особенно
выдѣлялось одно, на самомъ берегу пруда, высокое и большое,
о*

84

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

съ огнями въ двухъ­трехъ окнахъ, —по всей вѣроятности, барскій
домъ. Около этого дома смутно бѣлѣлись еще какіе­то домики,
низенькіе и маленькіе,въ которыхъ тоже кой­гдѣ мигали огонь­
ки. Въ сторонѣ тянулись постройки, очень узкія и длинныя
и ужъ безъ огня въ окнахъ, —должно быть, конюшни. Вообще
усадьба была, повидимому, устроена на широкую, до­реформен­
ную ногу.
Проѣхавъ плотину и миновавъ мельницу, по колесамъ кото­
рой съ тихимъ журчаніемъ переливалась струйка воды, какъ­то
прокравшаяся изъ затворенной скрыни, мы поднялись на не­
большую возвышенность, по направленію къ тѣмъ скудно освѣ­
щеннымъ флигелькамъ, которые виднѣлись рядомъ съ барскимъ
домомъ. Около каменной узорчатой ограды, загораживавшей усадь­
бу, окликнулъ насъ сторожъ.
— Гдѣ живетъ Андреянъ Лукьянычъ? спросилъ я его.
— Въ конторѣ.
— А контора гдѣ?
— Да вамъ на что?
— Андреяна Лукьяныча нужно.
— Вы чьи будете?
— Свои. Гдѣ­жъ контора­то?
— Около хоромъ. Вонъ огонекъ­то мигаетъ!... Вы къ кому,
къ Андреяну Лукьянычу, что­ль?
— Къ нему.
— Т­эксъ... По дѣлу какому, ай какъ?..
— По дѣлу, по дѣлу. Ты, чѣмъ разспрашивать, проводилъ­
бы насъ?
— Мнѣ что­жъ, я пожалуй... Куда проводить­то, къ самой

конторѣ?
— Да. Вѣдь тамъ живетъ Андреянъ­то Лукьянычъ?
— Гдѣ­жъ ему опричь... Извѣстно—тамъ.
— Ну, туда и веди.
— Такъ бы и говорили! Значитъ, къ самому надоть?
— Конечно, къ самому.
— Ну, вотъ... А я, признаться, думалъ, нонѣ у него кухарка
деверя въ гости ясдала, такъ не деверь­ ли, молъ...

Онъ у ней

ДВЛ ІІОМѢЩИКА.

85

толге ведикатный... Какъ ни пріѣдетъ, все на парѣ... Тавъ вы
не сродни ей будете?
— Кому?
— Да Маланьѣ­то?.. Деверь у ей у Сакуринскаго барина въ
поварахъ живетъ...
— Фу, ты чортъ!.. Да веди ты, ради Христа! вскричалъ я.
Перемѣна тона сразу подѣйствовала: сторожъ ужъ безъ раз­
спросовъ проводилъ насъ къ конторѣ.
Андреянъ Лукьянычъ былъ маленькій, сутуловатый человѣкъ,
гладко причесанный, сморщенный, вертлявый, одѣтъ плоховато,
но чистенько. Въ его головѣ и маленькой козлиной бородкѣ
і;ой­гдѣ пробивилась сѣдина. Зеленоватые, бдестящіе глазки
хатро и вкрадчиво высматривали изъ­подъ рыжеватыхъ, рѣ­
денькихъ бровей. И манеры, и выговоръ, да и самая наруж­
ность ярко обличали въ немъ бывшаго двороваго человѣка, по
всей вѣроятности, „состоявшаго" камердинеромъ при баринѣ
въ доброе старое время.
Прочитавъ записку моего благопріятеля, Андреянъ Лукьянычъ
сдѣлался необыкновенно ласковъ и любезенъ. Приказалъ убрать
лошадей, дать имъ корму, накормить Семена, меня­же напоилъ
чаемъ и угостилъ отличнѣйшей солянкой. На мой вопросъ, ко­
гда я могу переговорить съ господиномъ Михрюткинымъ, онъ
мнѣ сообщилъ, что видѣть его можно завтра передъ обѣдомъ,
потому что онъ ждетъ къ обѣду какое­то «лицо» и все утро
проведетъ въ страшныхъ хлопотахъ съ поваромъ.
— Что­же это такъ? удивился я.—Или поваръ плохъ?
— Онъ не то, чтобы плохъ, да вновѣ еще, не привыкъ­съ.
Ну, пожалуй, что и розиня маленько... Вотъ они­ то, ЕгоръДа­
нилычъ­то, и боятся... А ужъ они страсть какъ этого не лю­
бятъ чтобъ на­счетъ кушанья что было плоховато... Всю жизнь,
можно сказать, на это положили­ съ... И ужъ что другое прочее,
а въ этомъ смыслятъ­съ...
Андреянъ Лукьянычъ снисходительно и тихо засмѣялся, лу­
каво щуря свои плутоватые глазки.
— И что­жъ, онъ каждый день такъ­ то, въ кухнѣ?
— Ну, зачѣмъ каждый день­съ!.. Но завтра, видите­ли­съ,
дѣло­то совсѣмъ особливое: нонче еще съутра привезли имъ до­

B6

ЗАПИСКИ СТЕППЯКА.

сосину да стерлядь, нарочно 8а тѣмъ въ Воронежъ посыдади­съ;
ну, вотъ они и боятся, какъ ­ бы поваръ­то по своей глупости
не изгадилъ­съ...
— Къ чему­же Егоръ Данилычъ тор;кество­то такое затѣялъ?
— Да гость­ то — Карпеткинъ...Можетъ, слыхали­ съ?.. Онъ
хоть и помѣщикъ, и даже весьма состоятельный, но торгашъ,
какихъ мало­съ... Ну, такъ Егоръ­то Данилычъ норовитъ ему
четырехъдѣтковъ сбыть... жеребчиковъ двѣнадцать ихъ бу­
детъ­съ... Изволили понять?.. А господинъ Карпеткинъ дер­
лштъ себя хотя и за­просто, но поѣсть любитъ и въ ѣдѣ смыс­
литъ­съ... Ну, Егоръ­то Данилычъ и возъимѣли намѣреніе обѣ­
домъ его размягчить... Только, кажется, напрасно они такъ ду­
маютъ, его этимъ не объѣдешь­съ, добавилъ Андреянъ Лукья­
нычъ и опять тонко усмѣхнулся.
Надо прибавить, что,— вѣроятно, благодаря рекомендаціи мо­
его благопріятеля, —Андреянъ Лукьянычъ, повидимому, не стѣс­
нялся говорить со мною о господпнѣ Михрюткинѣ откровенно,
хотя, несмотря на эту откровенность, и избѣгалъ упоминать о
немъ иначе, какъ во множественномъ числѣ, что, по его поня­
тіямъ, означало высшую степень почтительности.
Ложась спать, на томъ мы и порѣшили, чтобъ завтра часа
въ два сходить мнѣ къ господину Шихрюткину. Андреянъ Лукья­
нычъ ручался за хорошую продажу овса, и это, конечно, впол­
нѣ помирило меня съ маленькимъ промедленіемъ.
Заснулъ я очень поздно, почти передъ зарей: въ приготов­
ленной для меня постели оказалась цѣлая бездна самыхъ него­
степріимныхъ насѣкомыхъ... Всю ночь на­пролетъ шелъ пролив­
ной дождь, сверкала и гремѣла гроза и слышался шумъ вѣтра.
Впрочемъ, еще съ вечера этого сдѣдовало ожидать.
Какой­то странный, до нелѣпости пронзительный крикъ раз­
будилъ меня. Я испуганно вскочилъ съ постели, бросился къ
окну и распахнулъ его. Удивительная картина предстала предо
мною... Солнце взошло уліе высоко и съ невѣроятнымъ обиліемъ
заливало своими горячими лучами все, что только доступно было
глазу... Внизу, подъ той возвышенностью, на которой стояла
усадьба, эти лучи, ослѣпительно сверкая, отражались въ глад­
кой поверхности громаднаго, чистаго пруда; веселая зелень без­

ДВА ПОВѢЩИЕА.

87

брежныхъ полей, разстилавшихся за прудомъ, молочно­бѣлыя
постройки усадьбы съ ихъ красными и зелеными крышами, жел­
тый песокъ дорожекъ, ведущихъ отъ барскаго дома къ флиге­
лямъ, — все это такъ и тонуло въ веселомъ, ярко­золотистомъ
морѣ свѣта... Дождя, лившаго цѣлую ночь, какъ не бывало.
Только капли росы, кой­гдѣ сверкавшей въ травѣ,да здоровая,
благоухающая свѣжесть воздуха напоминали о немъ. На блѣд­
но­голубомъ небѣ не виднѣлось ни одного облачка.
Шагахъ въ радцати отъ конторы, у дверей противоположна­
го флигеля, изъ трубы котораго тихо вился бѣловатыйдымокъ,
безтолково толпилась маленькая кучка народа, какъ и все во­
кругъ, щедро залитая яркими солнечными лучами. Эта­то куч­
ка, потонувшая въ веселыхъ, словно смѣющихся, лучахъ жар­
каго майскаго солнышка, и удивила меня несказанно...
На первомъ планѣ выдѣлялась маленькая, тучная фигурка въ
старомъ, засаденомъ халатѣ, въ туфляхъ и кальсонахъ, съ от­
крытой лысой головой. Обѣими коротенькими, но очень тол­
стыми ручками фигурка эта безпомощно поддерживала свое
объемистое брюшко. Распахнутый халатикъ открывалъ рыхлое,
нѣжно­розовое тѣло на дебелой шеѣ и выпяченной груди, по­
крытой рыя;еватыми волосками; лысая головка, съ заплывшимъ
и краснымъ отъ натуги лицомъ, жалостливо перегнулась на
бокъ; длинные усы взъерошились и безпорядочными клоками
топорщились въ разныя стороны; большой, широкій носъ съеяшл­
ся и поблѣднѣлъ; на круглыхъ, неподвижно уставленныхъ въ
одну точку глазкахъ сверкали обильныя, градомъ катящіяся
слезы... Громадныя уши были красны, какъ кровь, жирный
эатылокъ собрался въ какія­то толстыя сборки и тоже покрас­
нѣлъ подъ коротко ­остриженными рыженькими волосиками...
Выраженіе лица было замѣчательно. По своеобразнѣйшей смѣси
бѣшенной злости и глубочайшаго отчаянія, растерянности и без­
помощности, оно было въ состояніи и уморительно насмѣшить,
и разжалобить человѣка. . .
Эта­то фигурка пробудила меня своимъ крикомъ. Она то пла­
кала, какъ ребенокъ, всхлипывая и захлебываясь, то разража­
лась чисто­истерическими рыданіями, то какъ­то необыкновен­
но пронзительно и дико выкрикивала какія­то слова, не то жа­

88

ЗАПИСКИ

СТЕПНЯКА.

лобы, не то ругательства— разобрать не было никакой возмож­
ности, —то глухо и мучительно стонала, туго сжимая брюшко,
неестественно перегиная станъ и еще болѣе выпячивая грур.
Недалеко отъ фигурки въ халатѣ, растерянно поникнувъвзо­
ромъ и машинально перебирая руками фартукъ, стоялъповаръ,
необыкновенно высокій малый, худой, какъ шестъ, и прямой,
какъ стрѣла. Бѣлоснѣжная фуражка безъ козырька, молодцева­
то надѣтая на бекрень, чрезвычайно какъ не шла къ кислому
выраженію его глуповатой физіономіи съ длиннѣйшимъ носомъ
и испуганно вытаращенными глазами. Онъ стоялъ какъ вкопан­
ный, не двигаясь съ мѣста ни на іоту... Изъ­за него удивленно
выглядывалъ, старательно ковыряя въ носу, курносый, румя­
ный поваренокъ съ громаднѣйшей, взъерошенной годовой и въ
бѣлой, позамазанной на локтяхъ, курткѣ. По другую сторону
фигурки въ халатѣ замѣчательно толстая баба въ зеленомъ
платьѣ, повидимому, ключница, тяжело отдуваясь, что­то объ­
ясняла, обиженно разводя руками. Она только­что прибѣжала,
и ея массивная, подушкообразная грудь бурно колыхалась отъ
усталости. За этой группой, ближе къ кухнѣ, застылъ въ непо­
движной позѣ, съ приподнятымъ топоромъ, грязный кухонный
мужикъ, заскорузлый и растрепанный, съ недоумѣвающей ус­
мѣшкой на лицѣ, почти сплошь заросшемъ черными, какъ де­
готь, безтолково перепутанными волосами. Съ разныхъ кон­
цевъ усадьбы, изъ флигелей, изъ конюшень, виднѣлисьбѣжав­
шіе на крикъ люди: кучера, конюхи, рабочіе... Однимъ сло­
вомъ, хаосъ былъ полный, и солнышко привѣтливо заливало
его яркими, горячими волнами свѣта...
Когда я растворилъ окно, къ рыдающей фигуркѣ подбѣгалъ
испуганный Андреянъ Лукьянычъ.
— Батюшка, Егоръ Данилычъ, что съ вами? еще издали
кричалъ онъ.
«Вотъ тебѣ на! Такъ это самъ господинъ Михрюткинъ...»
удивился я и поспѣшилъ отойти отъ окна, чтобъ какъ­нибудь
не сконфузить барина.
Въ отвѣтъ на тревожные разспросы Андреяна Лукьяныча сна­
чала слышались прежнія истерическія, совершенно невразуми­
тельный выкрикиванія, которыя, повидимому, положительно

ДВА ПОМѢЩИКА.

89

душили господина Михрюткина, но мало­по­малу они станови­
лись менѣе безсмысленными, и, наконецъ, можно было разо­
брать прерываемыя рыданіями слова:
— Ло..со..Лосо...си...на!
— Какая лососина­съ, Богъ съ вами... Опомнитесь, батюш­
ка­ баринъ! успокоительно восклицалъ Андреянъ Лукьянычъ,
заботливо подхватывая господина Михрюткина подъ руку, но
тотъ сердито отстранилъ его и, помахивая платочкомъ, опять
отчаянно заголосилъ, немилосердно брызгая слюною въ самое
лицо Андреяна Лукьяныча.
— Ло­со­си...и­ну...у!.. По­о од...ле­эцъ... разбой­ни. ..
икъ!.. Зарѣ­за­алъ... о­охъ... за­а­рѣз... — И господинъ Мих­
рюткинъ залился слезами.
Андреянъ Лукьянычъ въ мигъ что­то сообразилъ. Онъ стара­
тельно обтеръ полою сюртука лицо и накинулся на повара.
— Ты чѣмъ барина разгнѣвалъ, а?
— Что­жъ, Андреянъ Лукьянычъ... ежели, къ примѣру, ло­
сосина эфта...
Поваръ тяжко вздохнулъ.
— Ну, что лососина?
— Маленько не потрафилъ, признаться, угрюмымъ басомъ
пророннлъ поваръ, старательно отирая фартукомъ немилосерд­
но потѣвшія руки и все упорнѣе всматриваясь въ землю.
— А!., вдругъ взвизгнулъ, какъ ошпаренный, господинъ
Михрюткинъ, подскакивая почти къ самому лицу повара и яро­
стно обрызгивая его слюнями. —А!.. Не потра­афилъ... граби­
тель... мошенни­икъ... не потра­афи­илъ!.. Онъ... не потра­
филъ!.. Под­ле­эцъ... Ограбилъ... осрамилъ... Морда­а... мор­
да деревян... дер... вянная­я!.. Стерлядь­то ты въ жарко... кое
под­а­ашь?.. Въ жар...аркое?.. А?.. Извергъ!.. А лососину
раз... разварну... ую?.. А?.. Разварную ее подашь?.. У Михрют­
кина лососина разварная!.. А?.. Стерлядь­то... по...по­лудо...
луд... пудовая, да изжарить ее!.. А... а­ахъ, ме...мер...мер­
зав... По­огу­би­итель!
Господинъ Михрюткинъ, вѣроятно, снова почувствовадъ весь
ужасъ своего положенія; онъ вдругъ бѣшено схватился обѣими
руками за голову, хлопнулся о земь и заголосилъ источнымъ,

90

ЗАПИСКА СГЕПВЯІСА.

чисто ­бабьимъ голосомъ... Этого, признаться, я ужъ не ожи­
дадъ... Хохотъ, бѣшенный, неотступный хохотъ душилъ меня...
Я эакрылъ окно и въ изнеможеніи упалъ на постель...
Долго еще доносились до меня взвизгиванія господина Ми­
хрюткина, въ которыхъ только и можно было разобрать: «ло­
co­си...и...на!.. Стер...лядь раз­ва­ар...арная­я!.. Подъ су­удъ
упе­ку­у!.. въ остро­рогѣ­ѣ сгною!.. Полупудова­ая...я!..» За­
тѣмъ сдѣдовали вкрадчивыя рѣчи Андреяна Лукьяныча, угрю­
мое рокотанье повара и хрипливыя реплики толстой ключницы.
Наконецъ, все смолкло. Я заглянулъ въ окно. Около кухни ни­
кого не было; изъ ея трубы по­прежнему легкими, бѣловатыми
клубами вился дымокъ. Ничто ужъ не нарушало тишины, толь­
ко откуда­то издалека доносились звонкіе удары топора да пе­
реливистый содовышыя трели.
За сверкающей гладью пруда на неоглядное пространство тя­
нулись поля съ рожью. Рояіь ужъ начинала колоситься и при
малѣйшемъ дуновеніи вѣтерка колыхалась серебристыми волна­
ми, то узкими, какъ змѣйки, то широкими, какъ рѣка... Иной
разъ, при взглядѣ на эти волны, казалось, что всѣ онѣ затка­
ны какими­то матовыми, необыкновенно мягко свѣтящимися
лучами. Дорога, еще непросохшая отъ ночного ливня, черной
бархатной лентой прихотливо извивалась на серебристо ­зеленомъ
фонѣ полей.
Андреянъ Лукьянычъ, несмотря на свою сдержанность, ужас­
но хохоталъ, когда, успокоивъ господина Михрюткина, при­
шелъ въ контору.
— Съ чего это онъ взбѣденился­то? спросилъ я, когда онъ
отдохнулъ отъ смѣха.
— Изволите видѣть­съ: они еще вчера съ вечера приказали
этому дураку Митькѣ, чтобъ стерлядь была разварная, а лосо­
сина инымъ манеромъ­съ... Ну, кабы не гроза, они, можетъ
быть, и сами­бы не проспали, наблюли за Митькой... А тутъ,
какъ на грѣхъ, всю ночь гроза; грозы ­то они страсть боятся:
ишь, всю ночь на молитвѣ стояли­съ; ну и проспали. Митька ­то
возьми да и перепутай: лососину разварной приготовь, а стер­
лядь изларь... Ужъ Богъ его энаетъ, что ему втемяшилось въ
дурацкую­то башку... Ну, вотъ и все! А рыба­то на славу бы­

ДВА ПОЗІѢЩИКА.

91

ла. .. теперь хоть выбрось... Они прошлый разъ у Карпеткина
обѣдали, такъ ихъ тамъ какими­ то рябчиками удивили... Ну,
вотъ и они хотѣли рыбой­то поразить... Что подѣлаешь—судь­
ба­съ!
Андреянъ Лукьянычъ опять покатился со смѣху.
— На этотъ счетъ они у насъ чудаки­съ, продолжалъ онъ,
немного успокоившись. — Въ позапрошломь году такъ то­съ...
Были они въ Москвѣ и выжеребка у насъ безъ нихъ производи­
лась. А надо вамъ сказать, что у нихъ самая что ни на есть
любимая кобыла — Отрада. И все, бывало, ходитъ она холо­
стая­съ, а на эту­то весну оказалась жереба, да еще отъ же­
ребца­то дорогого, Пѣтушка­съ... И надо вамъ прибавить, —
ждали они отъ этой самой Ограды жеребенка страсть. съкакимъ
желаніемъ... Ну и ожеребила она, да еще ко грѣху­то конька,
а онъ возьми да издохни­съ. . . Вотъ выѣхади мы съ наѣздни­
комъ встрѣчать ихъ на станцію, —это они изъ Москвы прибы­
ли­съ. . . Ну, сейчасъ, какъ встрѣтили, первымъ додгомъ разспро­
сы: «что выжеребка»?.. А сами стоятъ такъ­то у столика да
сигару курятъ­съ... Ничего, говоримъ, выжеребка, славу Богу,
благополучна­ съ... А Ограда какъ? спрашиваютъ... Наѣздникъ­
то съ дуру и вавакни: «коня ожеребила», да тутъ­же вслѣдъ:
«только конекъ исхарчился» . . . Гляжу я на Егора­то Данилыча,
а они падаютъ, падаютъ... Сами бѣленькіе сдѣлались, точно
платочекъ... Такъ ужъ мы его едва подхватить успѣли­съ...
Ну, и что­жъ вы думаете? Кабы не докторъ тутъ случился, по­
жалуй, и конецъ­бы имъ былъ­съ!.. Вотъ они какіе съ...
— Что ­же онъ за чудакъ такой у васъ?
— Да мнительны больно­съ!.. Ну, признаться сказать, и
жадноваты маленько... Разъ тоже градомъ просо повыбило,
такъ десятинъ съ десятокъ­съ, такъ что­жъ вы думаете—за ­
болѣли!.. И все­бы имъ чтоэъ прибыль, да урожай, дабарышъ,
а до остального и дѣла нѣтъ­съ... Вотъ божественны они—это
точно­съ!.. Только и тутъ, какъ вамъ сказать, — съ раз­
счетомъ... А то куда и божественность эта самая дѣнется у
нихъ­съ... Разъ вѣдь что, —и смѣхъ, и грѣхъ... Засуха была;
хлѣба, почитай, совсѣмъ выгорѣли... Былъ я у нихъ въ до­
мѣ­съ. . . а надо вамъ сказать, зала у насъ какъ­разъ на углу—

92

ЗАПИСКА СТЕПНЯКА.

съ трехъ сторонъ въ ней окна... Ну, и соберись туча­съ...
страшная туча... И прямо къ нашему полю идетъ­съ... Гля­
жу— Егоръ Данилычъ то къ этому окну подбѣгутъ, то къ дру­
гому... то на колѣнки станутъ передъ образами, то лампадку
зажгутъ... И вѣдь чудаки­съ! «Господи! восклицаютъ, —вѣдь
семьдесятъ тысячъ цѣдковыхъ страдаютъ у меня— въ земдѣ за­
копаны; спаси... не дай погибнуть!..» Чего, чего не прибира­
ли!.. И обѣты давали: на церковь столько ­то, нищимъ столь­
ко... Мало того—меня заставили молиться... «Молись Андре­
янъ, приказываютъ, можетъ твоя молитва скорѣй до Бога дой­
детъ, потому ты изъ простыхъ»... Просто смѣхота­съ! . . . А
туча­то тѣмъ временемъ возьми да и поверни въ сторону...
Такъ что тутъ было, я вамъ доложу­съ...
Андреянъ Лукьянычъ сокрушительно махнулъ рукой и затѣмъ
докончилъ:
— Чистые богохульники стали! А потомъ опять плакать при­
нялись...
— Да для кого онъ жадничаетъ­то? Семьи вѣдь нѣту?
— Какая семья? Барыня померла... Теперь сынокъ одинъ,
въ Москвѣ учится у господина Каткова, ну и только­съ...
Часа въ три я отправился къ господину Михрюткину. Госпо­
динъ Карпеткинъ тоже недавно пріѣхадъ. Люди они оказались
премилые... Въ Михрюткинѣ я почти совершенно неузналъ да­
вешнюю визгливую фигурку въ халатикѣ; теперь онъ выгля­
дѣлъ солиднымъ, вполнѣ приличнымъ бариномъ. Великолѣп­
нѣйшій темно­ синій сюртукъ, несомнѣнно произведете Шармера
иди Сарра, облекалъ его невысокую, но осанистую фигуру; рос­
кошное бѣлье блестящей бѣлизны красиво оттѣняло его пол­
ное, румяное лицо съ длинными, слегка нафабренными и наду­
шенными усами; скудные волосы были расчесаны водосъ къ
волосу; нѣжно­розовая лысина тщательно вымыта и вычище­
на. Однимъ словомъ, начиная съ ногъ, обутыхъ въ изящнѣй­
шіе лакированные ботинки, и молочно­бѣлыхъ, нѣсколько пух­
лыхъ рукъ, украшенныхъ дорогимъ солитеромъ и длинными
розовыми ногтями, и кончая величественной, мясистой годовой
и красивыми глазами, къ несчастью, положительно телячьи­
ми,—все носило несомнѣнный отпечатокъ провинціальнаго, если

ДВА ПОМѢЩЯКА.

93

даже хотите — степного, сытаго, самодоводьнаго , недалекаго
барства. Съ головы до пятъ это былъ чистокровнѣйшій, совре­
меннѣйшій помѣстный дворянинъ, «господинъ» Михрюткинъ,
создан аый Господомъ Богомъ исключительно на жертву позе­
мельнымъ банкамъ и на разореніе всевозможныхъ обществен ­
ныхъ кассъ... Самый затылокъ, жирный и тяжело лежащій на
прекрасно накрахмаленномъ воротничкѣ рубашки, самый ка­
дыкъ двухъ­этажный, гордо подпиравшій гладко выбритый под­
бородокъ Егора Данилыча, наконецъ, самое тѣло его, бѣлое,
пухлое, рыхлое, сдобное,— все вопіяло объ одномъ: да, мы пра­
надлежимъ, мы только и можемъ принадлежать господину Мих­
рюткину, коннозаводчику и владѣльцу хотя и залоя;еннаго, но
крупнаго имѣнія, потомку длиннаго ряда такихъ­же вылощен ­
ныхъ., такихъ­же сдобныхъ поколѣній, цѣлые вѣка незнавшихъ
ни умственнаго, ни физическаго труда, цѣлые вѣка жившихъ
въ одно только тѣло.
Господинъ Карпеткинъ былъ баринъ иного покроя. Сразу бы­
ло видно, что это помѣщикъ, что называется, къ обстоятель­
ствамъ примѣнившійся: жила и кулакъ. За то онъ не отличался
тою чистопородностыо, которой несомнѣнно щеголялъ господинъ
Михрюткинъ. Плебейская кровь дѣда или нрадѣда такъ и дава­
ла себя знать въ наружности господина Карпеткина. Онъ былъ
высокъ ростомъ, костлявъ, ходилъ сгорбившись, смотрѣіъ сво­
ими острыми, зеленоватыми глазами въ упорь, нагло и смѣло,
почти не мигая воспаленными вѣками, имѣлъ замѣчательно боль­
шой носъ, увѣнчанный аляповатымъ черепаховымъ pins­nez.
Руки у него были широкія, мускулистыя, съ толстыми синева­
тыми жилами и красныя отъ загара. По всей вѣроятности, онъ
не носилъ перчатокъ.
На господине Карпеткинѣ былъ тоже сюртукъ и, повидимо­
му, очень дорогой, но сидѣлъ онъ на немъ отвратительно: на
спинѣ морщился, на груди отдувался, подъ мышками жалъ, что
было очень замѣтно по безпрестанному подергиваныо рукъ и по
гримасѣ, блуждавшей во время этого подергиванія на сѣромъ,
рлбоватомъ лицѣ господина Карпеткина. Его бѣлье тоже не от­
личалось изяществомъ: оно хотя не было грязно, но за то и
смято, и скверно накрахмалено. Однимъ словомъ, по всему бы­

Ы

ЗАПВСКН СТЕПНЯКА.

ло замѣтно, что господинъ Карпеткинъ за своею наружностью
не наблюдалъ и тѣло свое барское не холилъ. Да и холить­то
его, пожалуй, было не резонно: все равно, до той бѣлизны и
разсыпчатости, которою отличался господинъ Михрюткинъ, не
дойдешь; нужна для этого работа многихъ поколѣній, и госпо­
динъ Карпеткинъ, какъ человѣкъ несомнѣнно умный, вѣроятно,
понималъ это хорошо.
Тутъ маленькое объясненіе, хотя и не по важному поводу,
но все­таки необходшше. Михрюткинъ и Карпеткинъ потому
принарядились въ сюртуки, что ожидались къ обѣду дамы: же­
на Карпеткина, пріѣхавшая гораздо позднѣе мужа, и еще со­
сѣдка­барыня, Бурдастикова, молодая вдова, страстная люби­
тельница лошадей, которыя, надо отдать справедливость госпо­
дину Михрюткину, были у него прекрасныя. Барыня эта поче­
му­то не пріѣхала.
Когда я вошелъ къ помѣщикамъ, они были въкабинетѣ. Стѣ­
ны этой комнаты, выходящей окнами вътѣнистый старый садъ,
украшались портретами знаменитыхъ рысистыхъ лошадей, въ
золоченыхъ овальныхъ рамкахъ, и большой картиной, изобра­
жавшей голую женщину въ соблазнительной позѣ. Характери­
стично было то, что ясенщина отличалась невѣроятными фор­
мами, какъ­будто эта­то невѣроятность только и могла расше­
велить воображеніе рыхлыхъ, разсыпчатыхъ помѣстныхъ дво­
рянъ... На письменномъ столѣ громоздилось множество флако­
новъ съ духами, баночекъ съ помадой, цѣлая батарея щипчи­
ковъ, пилочекъ, щеточекъ и тому подобныхъ принадлежностей
мужского туалета. Впрочемъ, была и чернильница, необыкно­
венно массивная, украшенная лошадиной головой изъ малахита;
большая гербовая печать тоже изображала голову лошади; на­
конецъ, пресъ­папье состояло ужъ изъ цѣлой лошади, превос­
ходно сдѣданной изъ черной бронзы. Около письменнаго при­
бора помѣщался фотографическій портретъ великолѣпной сѣрой
кобылы, окаймленный изящной рамкой изъ темпо­синяго бар­
хата. Это была любимица господина Михрюткина— Отрада. Сре­
ди стола величественно возвышалась толстѣйшая книга въ крас ­
номъ сафьяномъ переплетѣ, съ надписью золотыми буквами:
« Книга кончаю завода рысистыхъ лошадей, артилерш

ДВА. ПОМѢЩИК.Ѵ.

95

штабсъ­капитана Георгія Даниловича Михрюткша, при
сельцѣ Даниловкѣ, Мгіхрюково тожъ, тамбовской іубер­
ніи, *** уѣзда. Основанъ съ 1818 года». Около книги по­
коились двѣ дворянскія фуражки съ красными околышами и ла­
кированными козырьками. Одна была точно съ иголочки и по­
ходила величиной на рѣшето, другая замѣтно поизносилась и
отличалась незначительностью размѣровъ. По этимъ фуражкамъ
можно было судить, что голова господина Михрюткина была здо­
ровенная, какъ котелъ, а Карпеткина—походила на клинъ.
При входѣ моемъ у помѣщиковъ шелъ очень оживленный
разговоръ. Мое появленіс прекратило его, но послѣ того, какъ
мы познакомились, разговоръ этотъ снова оживился. Къ сожа­
лѣнііо, я не принималъ въ немъ почти никакого участія, по
своей полнѣйшей некомпетентности.
— Кроликъ, Кроликъ!.. Что вы говорите мнѣ о Кроликѣ!
горячился господинъ Михрюткинъ. — Дрянь и больше ничего!..
— Помилуйте, Егоръ Данилычъ! Два императорскихъ приза,
медаль на выставкѣ, девять призовъ коннозаводскихъ, и вы
называете это дрянью!
— А я называю дряныо­съ! отчеканилъ Егоръ Даниловичъ
тѣмъ тономъ, который на мгновеніе напомнилъ мнѣ утреннюю
сцену.— Призы что? —тьфу!.. А вы возьмите пор­р­роду­съ..
Вотъ это важно!..
— Что­жъ, и порода у Кролика чистокровная...
— Вотъ­то­то и нѣтъ­съ! съ азартомъ подхватилъ господинъ
Михрюткинъ.— Вотъ въ томъ­то и дѣло­съ, что не чистокров­
ная... Ха, чистокровная!.. Это у Кролика­то!..
— Чего­жъ больше желать, Егоръ Данилычъ? хладнокровно
возражалъ господинъ Карпеткинъ, повпдимому, не особенно
горячо принимая къ сердцу предмета разговора.— Дѣдъ—Виза­
пуръ, прадѣдъ—Любезный, прапрадѣдъ. . .
— А материнская­то линія­съ? кипятился господинъ Михрют­
кинъ. —Материнскую­то линію вы изволили забыть, Никаноръ
Михайловичъ?..
— Что­жъ материнская?.. Бабка—Похвальная, полторы ты­
сячи. . .
— Вотъ то­то и есть, батюшка! видимо торжествуя, пере­

96

ЗАПИСКИ СТЕІШЯКА.

билъ Егоръ Данилычъ. —А позвольте васъ спросить: кто дѣдъ
Похвальной­то этой?. . Красикъ!.. А у Красина бабка простой
битюцкой породы­съ... вотъ!
— Да вѣдь это сколько ужъ генерацій прошло...
— Сто генерацій пройд етъ, а ужъ порода себяокажетъ­съ...
Сто генер­р­рацій!.. А то призы!.. Призы, батюшка, вздоръ...
— Помилуйте, Егоръ Даниловичъ: одинъ императорскій —
тысяча рублей, да второстепенные сколько!.. Это не вздоръ...
нѣтъ, это не вздоръ ­съ!
Господинъ Карпеткинъ, выговаривая «тысяча рублей», какъ­
то отчаянно поводилъ глазами и дергалъ носомъ.
— Вотъ такое­то отношеш'е къ дѣлу и губитъ идею, много­
уважаемый Никаноръ Михайловичъ, —нѣсколько обиженно заго­
ворилъ Егоръ Даниловичъ, съ какимъ­то особеннымъ шикомъ
произнося иностранныя слова, — рубли­то эти, тысячи­то...
Тутъ не въ рубляхъ сила­съ—въ принципѣ!.. А принципъ въ
чемъ заключается?.. Единственно въ одной только чистопород­
ности... Вотъ­съ!.. Вы взгляните— вотъ лошадь... (Господинъ
Михрюткинъ пренебрежительно указалъ на одинъ изъ портре­
товъ, висѣвшихъ на стѣнѣ). Чего въ ней недостаетъ? Шея­ди,
голова­ли, ноги­ли, или опять бедра, спина, грудь... Все хоро­
шо! А вотъ ансамбля­то этого самаго и нѣтъ­съ... благород­
ства­то, шику то.... А отчего? Оттого, что мать прабабки Лю­
бушки значится по кнпгамъ безъ породы­съ... такъ и написа­
но: не­из­вѣст­на­я... Да­съ!... Вотъ оно что порода­то... А и
бѣжала, и призы брала, и цѣниласьвъ четыре тысячи... Нѣ­этъ,
батенька, порода—великое дѣло!..
— Я и не спорю, отвѣчалъ господинъ Карпеткинъ; —но все­
таки мнѣ кажется, что вы преувеличиваете ея значеніе.
Господинъ Михрюткинъ, совсѣмъ­было успокоившійся послѣ
своей длинной аргументаціи, теперь опять закипятился, и опять
замелькали въ его рѣчахъ генеалогическія подробности:
«Дѣдъ — Любезный, родился отъ Скворчихи, а прадѣдъ—
Быстрый, купленъ былъ графомъ такимъ­то «въ брюхѣ», и хо­
тя отцомъ его и числится Непобѣдимый, но это не особенно
достовѣрно, потому что Непобѣдимый въ то время уже палъ,
такъ­что чистопородность Быстраго, съ отцовской стороны,

ДВА ПОЭІІЩПКЛ.

97

подлежитъ сомнѣнію, но что касается линіи материнской, то она
безупречна, потому что Непобѣдимый 3­й братъ извѣстнаго Ви­
запура... и т. д., и т. д.
Въ такихъ разговорахъ прошелъ у насъ битый часъ. Нако­
нецъ, пришедъ наѣздникъ и почтительнѣйше доложилъ, что ло­
шади готовы къ выводкѣ. Мы отправились въ конюшню. Нача­
ли, разумѣется, не съ тѣхъ, которыя предназначались къ про­
дажѣ, а съ заводчиковъ, и затѣмъ уже перешли къ продаж ­
нымъ. Таковъ этикетъ.
Во время выводки никакого разговора о достоинствахъ или
недостаткахъ показываемыхъ лошадей не было. Это считалось
непридичнымъ. Господинъ Михрюткинъ ограничился простымъ
разсказомъ о происхожденіи каждой лошади, господинъ­жеКар­
петкинъ въ глубочайшемъ молчаніи и съ чрезвычайной серьез­
ностью выслушивалъ эти разсказы, иногда испуская многозна­
чительное мычаніе и тщательно, со всевозможныхъ сторонъ,
осматривая выводимыхъ лошадей.
Выводка производилась, какъ обыкновенно производится она
въ солидныхъ конныхъ заводахъ, владѣльцы которыхъ вырабо­
тали на этотъ случай цѣлый кодексъ приличій. Такъ, напри ­
мѣръ, созерцаемая нами шла тихо, безъ торопливости, безъ ги­
канья и громкихъ ударовъ кнута, при высоко­почтительномъ и
какъ­ бы торжественномъ молчаніи конюховъ. Все противное
этому называлось «дурнымътоноиъ», считалось неприличнымъ,
вульгарнымъ, умѣстнымъ развѣ на выводкѣ барышника.
Когда мы по окончаніи выводки воротились въ домъ и, въ
ожиданіи обѣда, расположились на балконѣ, между Михрютки ­
нымъ и Карпеткинымъ начался ожесточенный торгъ. Тутъ, къ
удивленно моему, выступили на сцену: и «маленькій наливчикъ
на лѣвой задней ногѣ» у жеребчика, выводимаго пятымъ, и «из­
дожинка на спинкѣ» у седьмаго, и «бабочки высокія» у девя­
таго, и «непріятная нодлыжеватость» у десятаго... Я просто ни­
какъ не могъ представить себѣ, когда господинъ Карпеткинъ
усяѣлъ подмѣтить всѣ эти недостатки и какъ онъ могъ запом­
нить ихъ... Всякому свое. Вотъ, по моему мнѣпію, напримѣръ,
всѣ показываемый лошади были прелестны, и даже разницы
между ними я почти не находилъ.

08

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Послѣ долгам торга, —во время котораго лицо господина Кар ­
петкина не разъ изъ сѣраго дѣлалось красно­пѣгимъ, а глаза
такъ и силились выскочить изъ орбитъ, господинъ­же Михрют­
кинъ трагически колотилъ себя въ грудь и пронзительно виз­
жадъ, хотя вмѣстѣ съ тѣмъ немножко и подличалъ передъКар­
петкинымъ, —они пришли, наконецъ, къ соглашенію, и Ника­
норъ Михайловичъ вручилъ Егору Даниловичу задатокъ, въ по­
лученіи котораго почтительнѣйше попросилъ выдать ему «такъ,
маленькій клочекъ бумажки, для конторы».
Я тоже цродалъ свой овесъ, при усерднѣйшемъ содѣйствіи
Карпеткина, который ожесточенно приставалъ къ Мнхрюткину,
уговаривая его дать мнѣ требуемую мною цѣну. Впослѣдствіи,
при покупкѣ у меня Еарпеткинымъ десяти евшей, это, повиди­
мому, безпричинное содѣйствіе объяснилось... Предусмотритель­
ный народъ эти господа «примѣнившіеся» помѣщики!
Во время нашего торга съ господиномъ Михрюткинымъ ока­
залось, между прочимъ, что онъ не знаетъ, сколько обыкновен­
но вѣситъ четверть овса, хотя при всякомъ удобномъ случаѣ
выставлялъ себя, какъ самаго совершеннѣйшаго сельскаго хо­
зяина, обходящагося даоюе безъ управляющаго.
— Все самъ, батенька... все самъ! сокрушительно жаловал­
ся онъ мнѣ, — и въ полѣ, и на гумнѣ...
Наконецъ, пріѣхала madame Карпеткина, и мы усѣдись за
столъ. Несмотря на отсутствіе лососины и полупудовой стерля­
ди, — отсутствіе, про которое, вѣроятно, вспоминадъ и госпо­
динъ Михрюткинъ, потому что лицо его при взглядѣ 4 на нѣко­
торыя блюда не разъ конвульсивно вздрагивало, словно отъ бо­
ли, — обѣдъ былъ очень хорошій.
Madame Карпеткина, жеманная, желтолицая барыня, съ тон­
кими губами и темными меланхолическими глазами, давала тонъ
разговору. Не знаю почему, она возмнила, что я охотникъ до
чтенія (такъ и выразилась) и вообще слѣягуза литературой. Съ
этого и пошло...
— Вы получаете журналы? спросила она меня.
— Получаю «Отечественный Записки».
— Скажите пожалуйста, что новаго въ послѣдней книжкѣ?

99

ДВА ПОМѢЩИКА.

— «Благонамѣренныя рѣчи» Щедрина, романъ Додэ, сатира
Дженкинса...
— Фи, какая сушь все!.. Щедринъ... Дженкинсъ... прене­
брежительно выставивъ нижнюю губу, протянула madame Кар­
петкина.
— Нѣтъ, ma chere, про Щедрина не говори этого, вставилъ
господинъ Карпеткинъ; — правда, онъ часто уходить, какъ это. . .
ну, въ дебри, что­ли, но все­таки пресмѣшныя иногда вещи
пописываетъ... отъ души похохочешь. . .
— Ну да, важно произнесла madame Карпеткина, — все это
смѣшно, весело... но чувства, чувства нѣтъ, mon ami...
— Что­жъ чувство! нѣсколько обиженно возразилъ Ника­
норъ Михайловичъ,— чувства если— ищи у Сю тамъ или у...
у... какъ его?., ну, хоть у Скабичевскаго...
— Но согласись, ma chere, продолжалъ онъ, — нельзя­
же одно только чувство... Мы— люди... Надо и посмѣяться...
Надо и отдохнуть отъ... отъ... треволненій!
Господинъ Карпеткинъ, съ трудомъ подобравъ это мудреное
слово, важно отхлебнулъ хересу изъ большой зеленой рюмки.
— Наконецъ, что такое чувство? добавилъ онъ,— пустая и
глупая шутка, какъсказалъ... не помню кто сказалъ. Смѣхъ—
это я понимаю еще... для пищеваренія тамъ и прочее... но чув­
ство? — не понимаю...
Никаноръ Михайловичъ пожалъ плечами.
— Ты вѣчно съ своими. . . взглядами, кисло улыбнувшись,
отвѣчала madame Карпеткина, и, воспользовавшись наступив­
шей тишиной, снова обратилась ко мнѣ.
— Вотъ Авсѣенко... наконецъ, Маркевичъ, графъ Садіасъ,
медлительно тянула она, —это, дѣйствительно, писатели... Все
такъ тонко подмѣчено... такъ художественно воспроизведено...
Ахъ!.. чародѣи! (Madame Карпеткина обольстительно улыбну­
лась, повидимому, вспоминая что­то очень пріятное). Самые со­
кровенные изгибы женскаго сердца... самыя тайныя мысли...
все, все!... И главное— прилично. Нѣтъ этихъ вѣчныхъ мужн­
ковъ, кабатчиковъ, вообще оборванцевъ...
— Ахъ, та спёге ѵ какіе­же кабатчики— оборванцы! съ не­
удовольствіемъ возраэилъ господинъ Карпеткинъ.
7*

100

ЗАПИСКИ

СТИІШЯКА.

— Ну, все равно тамъ... Грязь... вульгарность... fi done!..
Вообразите, обратилась она ко мнѣ,— недавно одна моя знако­
мая дала мнѣ прочесть, что ­бы вы думали?
Madame Карпеткина загадочно елсала губы.
— Не могу угадать, невольно улыбаясь, отвѣтилъ я...
— Гдѣ­ба Ус­пен ­ска ­го! необыкновенно торжественно вы­
говорила она, немилосердно растягивая слова. — Вообразите!..
Пьяницы какіе­то тамъ, лавочники, будочники... Ужасъ! И все
это, знаете, грубо, аляповато, тривіально...
— Поповичъ, должно быть... пробуркнулъ господинъ Ми­
хрюткинъ, яростно уплетая жареную индѣйку. Онъ вообще въ
разговоръ не вступалъ, да ему и некогда было. Всякаго кушанья
съѣдалъ онъ двойную порцію и послѣ каждаго такого пріема
долго отдувался и пыхтѣлъ.
— А по­моему безъ этого тоже нельзя, глубокомысленно из­
рекъ господинъ Карпеткинъ, допивая хересъ и расправляя
усы; — разумѣется, для барынь тамъ Маркевцчъ, Саліасъ... Но
для нашего брата, сельскаго хозяина, положительно необходимо
знакомиться со всѣми этими Успенскими. . .
— Почему­же? удивленно спросилъ я.
— А позвольте васъ спросить: вы знаете мужика? Егоръ Да­
ниловичъ знаетъ мужика? Я знаю муліика? Душу­то его, по­
доплеку­то? Никто не знаетъ. Не знаетъ потому, что онъ, ка­
налья, передъ бариномъ ее не выкажетъ, душу­то, а норовитъ
все обманомъ... Мужикъ для насъ, для господъ —центральная
Африка... Америка еще неоткрытая... И мы ее никогда не от­
кроемъ... Потому, повторяю, мужикъ грубъ, неблагодаренъ и
передъ бариномъ всегда норовитъ казовый конець выставить...
Ну, а предъ какимъ­нибудь Успенскимъ или вообще... попови­
чемъ, онъ на­распашку!
— Но при чемъ­же тутъ сельское­то хозяйство?
— А вотъ погодите! все болѣе и болѣе оживляясь, говорилъ
господинъ Карпеткинъ. Говорилъ онъ громко, отчетливо, точно
отрубая каасдое слово. — Я — сельскій хозяинъ. Съ кѣмъ мнѣ
дѣло имѣть? Съ мужикомъ, —не такъ­ли?.. Ну, а съкѣмъ дѣло­
имѣешь, надо того знать, надо съ нимъ пудъ соли съѣсть, гово­
рить старая пословица... А какъ я его узнаю?.. Войдите въ мое­

ДВА ПОМѢЩИКА..

101

иоложеніе... Соль­то эту онъ со мной ѣсть не станетъ, да, по­
жалуй, и я не соглашусь ѣсть­то ее, потому что все­таки, какъ
ни говори, а дѣдушка мой воеводой былъ... Какъ­же я его уз­
наю, позвольте васъ спросить?.. Вотъ тутъ­то приходить ко мнѣ
какой­нибудь Успенскій или Рѣшетовъ, даидокладываетъ: душа
у мужика вотъ какая... я ее, дескать, до подлинности выворо­
тилъ... Помилуйте ­съ, это орудіе! восторженно закдючилъ гос­
подинъ Карпеткинъ, наливая новую рюмку хересу. —Я, при­
знаться, въ послѣднее время таки­запустилъ себя, началъ онъ
снова, — совсѣмъ отъ книгъ отсталъ, но съ зимы непремѣнно
покупаю всѣ эти книжонки, трактующія о мужикѣ, и положи­
тельно засаживаюсь за нихъ. Этонеоб­хо­ди­мо!.. Или возьмите
другую сторону... Нужно мнѣ на земскомъ собраніи какой­ни­
будь проектецъ провесть, а большинство­то отъ мужика зави­
ситъ... Ну, что я тутъ, не зная подоплеки­то его, говорить
буду?.. Нѣтъ, а вотъ пускай онъ поповичу­то выложить ее,
подоплеку­то, а мы и воспользуемся... Иосмотримъ, какая она
такая есть... да­съ! .
— Ахъ, Никаноръ, ты все съ своей грубой, матеріальной точки
зрѣнія, томно возразила madame Карпеткина, граціозно смакуя
мороженое, — но любовь, чувство... борьба... вотъ что ну;кно!
— Ахъ, отстань, матушка, съ своей любовью! грубо обор­
валъ ее разсерженный господинъ Карпеткинъ: — не тѣ времена
\нынче... Хорошо было о любви толковать бабушкамъ да дѣдуш­
/камъ нашимъ, коли у нихъ на носу ипотечныхъ долговъ не ви­
сѣло!.. Теперь не до любви... И вообще всѣ эти нѣжныя тон­
кости бросать нужно... всѣ эти изящности, жантильности, иде­
альности... Рубль — вотъ идеалъ!.. Есть онъ у тебя — вотъ и
­ перлъ жизни, нѣту— прохвостъ!.. Лови, бери, не зѣвай, а не
то какой­нибудь кабатчикъ­оборванецъ (Никаноръ Михайловича
произнесъ «оборванецъ» иронически) раньше тебя сцапаетъ...
И опять литература: учитъ_она меня, какъ этотъ рубль заполу­
чить, я ее уважаю­,­нѣтъ­­плюю!..
Обѣд­ькончился. Мы вышли на балконъ, куда подали намъ
вино. Madame Карпеткина, очевидно, разобиженная сужденіями
мужа, тотчасъ­же послѣ обѣда уѣхала.
— Нѣ­этъ... это .вы ужъ того, Никаноръ Михайловича..

102

ЗАПИСКИ

СТЕПНЯКА.

дѣниво лепеталъ объѣвшійся господинъ Михрюткинъ, поводя'
вокругъ осоловѣдыми глазами.
— Что того? грубовато спросидъ господинъ Карпеткинъ, про­
пустившій и на балконѣ малую толику хересу.
— Да на­счетъ литературы... Возьмите хоть Дюма... Какая
прелесть! . . Читаешь и не чувствуешь. . . страница за страницей. . .
листикъ за дистикомъ... Знаете, осенью затопишь эдакъ ка­
ыинъ... закуришь эдакъ гаванну... возмешь эдакъ мадеры хо­
рошей и читаешь себѣ... «Три мушкетера» читаешь, или «Мон­
текристо» тамъ... По­моему, нѣтъвышенаслажденія. (Господинъ
Михрюткинъ сладко закрыл ь глаза и сантиментально перегнулъ
головку). Не все­же польза, въсамомъ дѣлѣ!.. Надо, батенька,
и идеалы!.. Идеалы — это такая вещь... Великая вещь!..
— Отстаньте вы съ своими идеалами! прерваль его Карпет­
кинъ. — Вотъ я какъ наживу отъ вашихъ лошадей тысячи че­
тыре—вотъ это идеалъ! А то Дюма!..
Онъ пренебрежительно усмѣхнулся.
— Нѣ­этъ, батенька, безъ идеаловъ нельзя, лѣниво мямдидъ
господинъ Михрюткинъ, видимо страшно желавшій соснуть. —
Гаванна... каминъ... Мадера отъ Рауля и... Дюма. Д'Артань­
янъ... Портосъ... Арамисъ... Нѣтъ, батенька... идеалы... это
такая вещь... такая...
Онъ силился подъискать опредѣленіе, но вдругъ неожиданно
и громко захрапѣлъ.
Солнце yate низко склонилось къ горизонту. Его лучи прини­
мали багровый оттѣнокъ. Прудъ ярко адѣлъ подъ этими лучами.
Поля казались моремъ пурпура. Съ полнеба покрывалось волно­
образными, легкими, какъ вата, облаками. Они рдѣли отъ сол­
нечныхъ лучей жаркимъ румянцемъ. Недалеко отъ балкона, въ
густомъ вишенникѣ, переливались страстныя трели соловья; на
окраинѣ сада грустно ворковала горлинка. Откуда­то издалека
доносилась унылая пѣсня...
Отсвѣтъ отъ пылавшаго неба падалъ прямо въ лицо господи­
ну Михрюткину. Это лицо казалось необыкновенно довольнымъ
и добродушнымъ. Легкая краска проступила на немъ... Брюшко
размѣренно колыхалось; нось иэдавалъ слегка посвистываю­

ДВА ПОМѢЩИКА.

103

щее храпѣніе; руки безмятежно покоились на жирныхъ колѣ­
няхъ...
— Вѣдь вы знаете, какъ онъ время проводить? ехидно хихи­
кая, обратился ко мнѣ Никаноръ Михайловича.: — утромъвста­
нетъ, умоется, Богу помолится, — непремѣнно помолится, по­
вторилъ господинъ Карпеткинъ, какъ­то насмѣшливо передер­
нувъ усами, — и отправится по хозяйству... Войдетъ въ свинят ­
никъ, палкой въ бокъ свинью толкнетъ и помычитъ глубокомыс­
ленно—ладно... Потомъ въ конюшню пойдетъ, тамъ ему ма­
ленькую выводку сдѣлаютъ... Иную лошадь обмахнетъ носовымъ
нлаткомъ, и если на платкѣ окажется пыль — обругаетъ, —лад­
но... Изъ конюшни въ ригу: щішнетъ какую­нибудь дѣвку по­
толще, иепріязненно потянетъ носомъ воздухъ — и ладно...
Тамъ въ кухню зайдетъ, повара поругаетъ, а тамъ и обѣдъ...
Вечеромъ придетъ Андреянъ Лукьянычъ, явятся наѣздникъ,
кдючникъ, поваръ... Стоятъ у притолки... баринъ чай пьетъ...
И вы думаете, о дѣлѣ у нихъ разговоры идутъ? Ничуть не бы­
вало... Еще съ поваромъ что­нибудь похожее на дѣло скажетъ...
А съ тѣми—однѣ сплетни... какъ попадья съ дьяконицей по­
дралась... какъ у фельдшера корова издохла... Мельникъ женѣ
глазъ вышибъ... Дѣвкѣ Феклушкѣ косу отрѣзали... Вотъ!..
Ну, а тамъ и спать... день­то, глядишь, и прошелъ!.. Спи,
младенецъ мой прекрасный, смѣясь обратился господинъ Кар­
петкинъ къ господину Михрюткину, —баюшки­баю... Спи, на­
работался, теперь наша очередь наступила... Прошло твое вре­
мячко...
Д мнѣ въ этихъ сдовахъ господина Карпеткина показался
нѣкій сокровенный смыслъ... Дѣйствительно, прошло время
господь Михрюткиныхъ, думалось мнѣ, глядя на пылавшее небо
и залитую багровыми лучами даль, —одинъ за другимъ исчах ­
нутъ они съ своими идеалами, съ своими традиціями... Но кто
же замѣнитъ ихъ? Неужели господа Карпеткины?.. И грустно
становидоеь на душѣ...
Ужъ вы, гусли, не гудите,
Молодицу не будите...
Аи люли­люліг, не будите...

104

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

вдругъ шаловливо зазвенѣла пѣсня въ глубпнѣ сада.
Эхъ, люли­люли, не будите!..
Молодушка спить съ похмѣлья
Подъ калиновымъ кусточкомъ...
Ай, люли­люли, подъ кусточкомъ...

«Ай, люди, подъ кусточкомъ!» отозвалось далекое эхо.
— Вѣдь это дѣвки въ саду­то! вскрикнулъ, плотоядно усмѣх­
нувпшсь, господинъ Карпеткинъ и, схвативъ фуражку, опро­
метью побѣжалъ съ балкона.
Черезъ полчаса я уѣхалъ нзъ Дани ловки.

V.
МУЖИЧОКЪ сигнъй и мой сосъдъ
ЧУХВОСТЙКОВЪ.
Славные вечера бываютъ весною въ нашей стеаной сторонѣ!
Солнце ужъ низко. Иустынныя поля словно облиты его мяг­
кими, ласкающими лучами. Осиновые кусты и поросшія густымъ
тальникомъ окладины, разбросанныя тамъ­и­сямъ среди полей,
подернуты золотисто­багровымъ свѣтомъ. Въ сторону противо­
положную закату, отъ нихъ тянутся густыя, влажныя тѣни.
На далекомъ разстояніи другъ отъ друга виднѣются деревеньки,
хутора, барскія усадьбы. Кое­гдѣ сверкаютъ кресты церквей и
адѣютъ каменныя колокольни.
Нѣжно­голубое небо покрыто тамъ­и­сямъ легкими какъ пухъ
и словно паръ прозрачными облаками, подернутыми то багря ­
нымъ, то свѣтло­розовымъ, то золотисто ­палевымъ румянцемъ.
Какая­то свѣтящаяся, бѣловатая полоса узкой чертою обнимаетъ
западный горизонтъ. На востокѣ этой полосы нѣтъ, тамъ небо
окрашено густой синевою, а надъ самымъ горизонтом!, протяну­
лась хмурая, непривѣтливая кайма. Едва ощущаемое вѣяніе
прохладнаго, но еще мягкаго и нѣжнаго вѣтерка слабо трево­
житъ воздухъ, напоенный запахомъ свѣже­разрытой земли, горь­
коватаго осинника и молодой полыни. Иногда, къ этому исклю­
чительно полевому запаху, тоненькая струйка воздуха прино­
ситъ изъ ближней деревни запахъ парного молока, иногда потя­
нетъ оттуда дымкомъ, дегтемъ или свѣжимъ навозомъ, и съ
примѣсыо этой­то едва уловимой струйки жилого запаха, какъ­
бы живительнѣй и благотворнѣй становится запахъ полей.

106

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Тихо. Гдѣ­то во ржи, пока еще рѣдко и лѣниво, отбпваегь
свое «ва­вва» перепелъ. Въ сырой луговинѣ, около окладины,
скрипитъ дергачъ, иосвистываютъ конюшки. Надъ маленькой
кочковатой ложбинкой, заросшей въ мокрыхъ мѣстахъ густыми
кунами молодого темно­ зеленаго камыша, вьется чибеска, прон­
зительно разрѣзая воздухъ своими острыми крыльями и пе­
чально оглашая поле рыдающимъ крикомъ. Ызъ­за дальнихъ
кустовъ чуть слышно доносится тоненькое, переливистое ржаніе
сосунка­ жеребенка.
Вдалекѣ маячится сгорбленная фигура пахаря, щедро облитая
лучами заходящаго солнца. Густыя тѣни бѣгутъ отъ этой фи­
гуры и тянутся длинною полосою по коричневой пашнѣ. Вдоль
полей широкой, прямой лентою, пролегла большая дорога, пе­
стрѣя своими полосатыми верстовыми столбами. Подорогѣ ѣдетъ
ямщикъ­обратный. Усталая тройка еле плетется, ямщикъ лѣ­
ниво мурлычетъ пѣсенку, колокольчикъ медленно, словно не­
хотя, позваниваетъ нодъ высокой дугою; тѣни прихотливо дви­
гаются за тройкой. По окраинѣ дороги, мелкими и частыми
шажками бръдетъ богомолка. «Садись­подвезу!» —кричитъ ям­
щикъ; богомолка молчитъ и прибавляетъ шагу. «Эхъ, ты»... ям­
щикъ крупно ругается и вдругъ дико вскрикиваетъ: «нну, го­
луби!»... Лошади поднимаются вскачь. Телѣга гремитъ, коло­
кольчикъ уныло захлебывается, изъ­подъ колесъ поднимаются
клубы пыли. Клубы эти отъ красноватыхъ солнечныхъ лучей
кажутся темно­ багровыми. Исполинскія тѣни бѣгутъ въ слѣдъ
за тройкой.
«Возлѣ!.. возлѣ окаян­н­ая... » — кричитъ рахарь и пону­
каетъ лошадёнку, спѣшадопахатыюлосу. «Возлѣ... воздѣ­ѣ»...
откликается ближній лѣсокъ.
Солнце почти закатилось. Лучи его проникаются пурпуромъ
и все дѣлаются короче и короче. Тѣни почти сплошь заполо­
няютъ поля. Тѣ свѣтлыя, покатыя къ западу, круговины, до
которыхъ еще достигаютъ низкіе горизонтальные лучи солнца,
можно перечесть, —такъ ихъ немного. Въ глубинѣ востока тре­
петно и неувѣренно мигая вспыхнула бдѣдненькая звѣздочка.
Небо синѣетъ. Облака, тихо пдавающія по серединѣ неба, ужъ
не отливаютъ золотистымъ румянцемъ. Какая­то чахлая жел­

МУЖИЧОКЪ СПГН­ЬМ 1! МОЙ СОСѢѴЬ ЧУХВОСПШОВЪ.

107

тизна окаймляетъ ихъ со стороны запада, да и та съ каждой
минутой потухаетъ, уступая обычному блѣдно­сѣрому цвѣту.
Только надъ самымъ закатомъ рдѣетъ ещ­j, словно раскаленный
уголь, маленькое продолговатое облачко... Воздухъ становится
холодноватымъ и влажнымъ. Запахъ свѣжести усиливается. Отъ
ближняго поселка доносится мычаніе и блеяніе ворочающагося
домой стада, скрипъ отворяемыхъ и запираемыхъ воротъ, звон
кая ругань бабъ, громкое щелканье кнута и ноющіе звуки жи­
лѣекъ.
Въ полѣ тоже не дремлятъ... Только чибеска умолкла. За то
перепела оглашаютъ воздухъ неустаннымъ треньканьемъ, дер­
гачъ скришггъ какъ оглашенный, конюшки переливаются въ
запуски, въ маленькомъ степномъ прудкѣ робко и мелодично
кзакаютъ лягушки...
Муншкъ допаха.гь полосу, перевернулъ киерху сошниками
соху, посмотрѣлъ изъ­подъ руки на закатъ, обратясь къ восто­
ку медленно и размашисто перекрестился, ласково огладиль тя­
жело дышавшую кобылу и, съ усиліемъ взвалившись на нее
верхомъ, поѣхалъ по межѣ къ поселку.
Останемся одни среди поля.
Загораются звѣзды. Золотится заря. Неподвиженъ чудно ­про­
зрачный воздухъ. Ровною, необозримой пеленою уходятъ во всѣ
стороны поля, изрѣдка перемежаемыя кустами... Вдалекѣ по­
селки, хутора, усадьбы, съ поразительной ясностью выступаю­
щее на голубоватомъ фонѣ мягкихъ весеннихъ сумерокъ...
Тишина... прохлада... просторъ.
Отъ молодыхъ всходовъ овса, отъ начинающихъ выколаши­
ваться озимей, отъ рыхлой пашни, только­что засѣянной про­
сомъ или вздвоенной подъ гречиху; отъ межниковъ, поросшихъ
всякими травами и дикимъ персикомъ, отъ зеленѣющаго пара,
еще не вытравленнаго скотиной, отъ осиновыхъ кустовъ, густо
одѣтыхъ вѣчно трепещущей листвою, отъ далекихъселъ и дере­
вень, — отъ всего этого безмятеяшаго приволья вѣетъ какой­то
мужественной и здоровой свѣжестыо, все это возбуждаетъ въ
васъ какое­то умилительное чувство, чувство мира и глубокаго
покоя...
На далекой колокольнѣ быотъ часы. Тягучіе, бархатные зву­

108

ЗАПИСКИ СТЕПІІЯІГА.

ки седьскаго колокола, торжественно и мѣрно, ст. какою­то
медлительной плавностью, уносятся въ глубокое поднебесье.
Гдѣ­то чуть слышно дрожитъ тягучій отзвукъ... Дикія уТКИ',
словно ошалѣлыя, пронеслись надъ самой землей, съ какимъ­то
тревожнымъ визгомъ разрѣзая воздухъ. Заря чуть теплится...
Ночь.

Въ одинъ изъ такихъ­то благодатныхъ весеннихъ вечеровъ ко
мнѣ на хуторъ прикатилъ, въ своей отчаянно дребезжащей та­
ратайкѣ, сосѣдъ мой и хорошій знакомый Андрей Захар ычъ
Чухвостиковъ. Я только­что вернулся съ поля, гдѣ у меня въ
тотъ день сѣяли гречиху.
Но надо, я думаю, разсказать, что такое былъ за человѣкъ

Андрей Захарычъ.
Человѣкъ онъ былъ хорошій. Происходилъ изъ бывшихъкрѣ­
постныхъ какого­то графа, у котораго много лѣтъ служилъ
управляющимъ. Когда громадное графское состояніе, съ надле­
жащимъ шикомъ, было истощено владѣльцемъ и, въконцѣ­кон­
цовъ, разлетѣлось въ дребезги отъ соприкосновенія съ новыми
порядками, Андрей Захарычъ купилъ на сбережение гроши,
неподалеку отъ меня, сорокъ десятинъ земли, выстроилъ на этой
землѣ уютный хуторокъ и заяшлъ себѣ припѣваючи. Былъ онъ
холостъ ѵ высокъ, страшно худъ и костлявъ. Сохранялъ вѣчнуго
угрюмость, хотя далеко не былъ флегматикомъ, курилъ Асмо­
ловскій табакъ третьяго сорта, говорилъ скороговоркой и безъ
малѣйшей вдумчивости, во время разговора немилосердно хму­
рилъ свои густыя брови и сурово вращалъ глазами, почти къ
каждому слову прибавлялъ «слово­ерсъ» и страстно, доизнемо­
женія, любшіъ сплетни. Впрочемъ, надо отдать ему справедли­
вость, относился онъ къ сплетнямъ не какъ къ пустому препро­
вожденію времени, а какъ­бы къ нѣкоему государственной важ­
ности дѣлу. Ничѣмъ нельзя его было такъ обидѣть, какъ легко­
мысленным!,, смѣшливымъ отношеніемъ къ сплетнѣ. Онъ тогда
до невѣроятности насупливалъ брови, ожесточенно чесалъ всегда
плохо выбритый подбородокъ, и, въ концѣ­концовъ, глубоко
нахлобучивъ свой бархатный, старомодный картузъ, сънѣмымъ

МУЖИЧОКЪ СИГПѢЙ II МОЙ ООСѢДЪ ЧУХВОСТИКОВЪ.

109

достоинствомъ удалялся оть дерзповеняаго . Но за то не было
для него и болыпаго удовольствія, какъ если кто вдавался съ
нимъ въ серьёзное, основательное разсужденіе, по поводу той
или другой сплетни. Онъ становился тогда важнымъ и внуши ­
тельнымъ; строго и неукоснительно опредѣляя одно за другимъ
всѣ свойства разбираемой сплетни, нерѣдко ударялся даже въ
философію, п оставлялъ въ покоѣ эту злосчастную сплетню не
иначе, какъ по извлеченіи изъ нея цѣдаго вороха болѣе или
менѣе мудрыхъ (хотя всегда чрезвычайно лаконичныхъ) умоза­
ключеній. Сплетни замѣняли ему газеты, которыя онъ терпѣть
не могъ. Все, что дѣлалось въ околоткѣ, всегда первому и всегда
во всѣхъ подробностяхъ было извѣстно Чухвостикову. По мно­
гимъ селамъ и деревнямъ у него бывали специальные агенты,
въ болынинствѣ случаевъ старики и старухи, которые, по мѣрѣ
накопленія матеріала, пріѣзжали и приходили къ нему на ху­
торъ, гдѣ за вѣчно­шипѣвшимъ самоваромъ и выкладывали всю
подноготную.
Кромѣ этой слабости Андрея Захарыча (если только это сла­
бость), онъ имѣдъ и еще двѣ. Былъ приверженъ къ охотѣ съ
дудочкой на перепеловъ и питалъ непреоборимую страсть къ
рыболовству. Въ иввѣстныя времена года одна изъ этихъ трехъ
слабостей (ужъ будемъ ихъ такъ называть) непремѣнно имѣла
перевѣсъ въ Чухвостиковѣ, хотя и не заглушая двухъ осталь­
ныхъ... Такъ, напримѣръ, съ осени и до весны особенно со­
крушительно свирѣпствовала жажда сплетень, лѣтомъ нее пере­
межались и перепела, и рыба. Впрочемъ, кромѣ іюля, перевѣсъ
былъ всегда на сторонѣ рыбы. Къ несчастью, на земелькѣ Анд­
рея Захарыча, вмѣсто пруда, находилось какое­то гнусное бо­
лото, и вотъ почему, начиная съ весны и кончая осенью онъ
частенько­такп навѣщалъ мой хуторъ. У меня былъ хотя и ма­
ленькій прудокъ, но за то чрезвычайно изобилующій карасями.
— Ну, батенька, —встрѣтилъ я Андрея Захарыча, когда онъ
входилъ въ комнату, —вѣдь ловить­то сегодня некому! Одинъ
Михайло дома, да и тому сейчасъ приказалъ ѣхать въ Березов­
ку, повѣстить о пахотѣ.
— А Семенъ?
— Семенъ въ городѣ.

по

ЗАППСКН СТЕПНЯКА.

— Ахъ ты, Господи, какая досада­съ, — опечалился Андрей
Захарычъ, разсѣянно здороваясь со мною;— а я, какъ нарочно,
сегодня и Ѳедьку своего не взялъ­съ... Ахъ, какое горе­съ!..
— Ну, вотъ...
— А­ахъ, ахъ! — Чухвостиковъ насупилъ свои густѣйшія
орови и недовольно сморщилъ лобъ; —а вы изволили слышать:
у Вертаева­то, конторщикъ сто­тридцать два цѣлковыхъ поте­
рялъ, да­съ!— Тутъ на мгновеніе было­оживился онъ, но, уже
не дожидаясь отъ меня отвѣта, опять поникъ головою.
— Вѣдь вотъ тебѣ горе­то­съ, вотъ! Онъ частыми шажками
заходидъ по комнатѣ, съ нервной раздражительностью пощипы­
вая щетинистый подбродокъ, и безпрестанно поддергивая, по­
чему­то вѣчно сползавшія, панталоны.
— А священникъ­то Крутоярскій, отецъ Вассіанъ, жеребца
въ Полетаевѣ купилъ­съ, сто­два цѣлковыхъ...
— Какой масти?—спросилъ я, вознамѣрившись разговоромъ
на любимую тэму Андрея Захарыча отвлечь его отъ грустныхъ
мыслей.
— Вороной­съ, правая задняя нога въ полъ­вѣнца бѣлая,—
не задумываясь отвѣтилъ Андрей Захарычъ и, вдругъ обратив­
шись ко мнѣ, внушительно произнесъ: — Вотъ я и думаю, Ни­
колай Васильичъ . . . Ежели взять съ одной стороны — пастырь ­ съ . . .
и ежели опять — стадо­съ, овцы — по писанію. Ну, купилъ онъ
тамъ жеребца­съ...
— Ну­съ, такъ какъ?
Но Андрей Захарычъ внезапно отвернулся, оасесточенно
вздернулъ панталоны и сокрушительно воскликнувъ: — Вѣдь,
кто это зналъ­съ, кто это зналъ­то­съ!— заходилъ по комнатѣ.
— Это вы на счетъ жеребца? — участливо спросилъ я.
Онъ круто остановился и недоумѣвающе взглянулъ на меня,
потомъ развелъ руками и опять заботливо зашагалъ по ком­
натѣ.
— Зорька­то благотворная­съ! — какъ­бы поясняя, проро­
нилъ онъ на ходу, и затѣмъ меланхолически добавилъ: — у Дур­
манина овцы колѣютъ­съ...
— Зараза? — коротко спросилъ я.

МУЖИЧОКЪ СНГНѢЙ Н МОЙ СОСѢДЪ ЧУХВОСТІІЕОСЪ.

Ill

— Небреженіе­съ! —такъ же коротко, но съ несомнѣннымъ
оттѣнкомъ злорадства, отвѣтилъ Чухвостиковъ (онъ терпѣть не
могъ Дурманинскаго управляющая, страстнаго любителя газетъ,
политикана и гордеца Семена Андреича), —и затѣмъ, тяжело
вздохнувъ, нѣскодько укоризненно произнесъ: — Э­ихъ, теплынь­
то­съ, теплынь­то матушка!..
Мнѣ даже стало жалко Андрея Захарыча. Если бы была хотя
маленькая возмоашость не посылать Михаилу въ Березовку, я,
конечно, предоставилъ бы его въ распоряженіе Чухвостикова,
но дѣло въ томъ, что посылать было нужно необходимо. Самъ
я ловить рыбу не умѣлъ, а, между тѣмъ, для ловли бреднемъ
непремѣнно нуягао двоихъ, то­есть требовался еще одинъ чело­
вѣкъ, помимо самого Андрея Захарыча... Однимъ словомъ, не
представлялось никакой возможности устроить ловлю. Приходи­
лось иными способами отвлекать гостя отъ удручающихъ его
мыслей, и я понросилъ Анну подавать поскорѣе самоваръ.
Менѣе чѣмъ черезъ полчаса самоваръ уже клокоталъ на бал­
конѣ, и Анна возилась у стола, разстанавливая посуду. При
взглядѣ на Анну, озабоченное лицо Андрея Захарыча вдругъ
оживилось, онъ какъ­то удивленно взмахнулъ бровями и даже,
если не ошибаюсь, улыбнулся.
— Съ ней бы? —радостно обратился онъ ко мнѣ.
— Чего?—удивился я.
— Рыбу, елседи­съ,..
Я не утерпѣлъ и засмѣялся. Андрей Захарычъ вдругъ ужасно
переконфузился, какъ­то чрезвычайно скоро перевернулся на
одной ногѣ и стремительно вышелъ на. балконъ. Онъ, видимо,
что­то сообразилъ. Это было замѣтно даже по тѣмъ враждеб­
нымъ взглядамъ, которыми онъ искоса окидывалъ Анну, какъ­
бы укоряя ее за тотъ прекрасный полъ, къ которому онаимѣла
глупость принадлежать.
Чай ужъ былъ налитъ, и отъ него тоненькой, душистой
струйкой вился бѣловатый паръ.
Прямо передъ балкономъ тянулся маленькій садикъ, въ ко­
торомъ, впрочемъ, кромѣ густого малинника да нѣсколькихъ
группъ только ­что начинавшей зацвѣтать сирени, ничего не бы­
ло. За садикомъ тихо покоился прудокъ, отражая еще не про­

112

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

горѣвшую зарю, глубокое, чистое небо, да высокій и зеленый
какъ лукъ камышъ, съ мертвою неподвижностью стоявшій въ
тепломъ, безвѣтряномъ воздухѣ. Часто, гладкая какъ стекло,
поверхность пруда колебалась, и неболыпіе круги расходились
по ней слоистой рябью: то играла рыба. Иногда даже надъ во­
дой проворно мелькали серебристыя, блестящія пятнышки...
Ничто не нарушало тишины. Только нашъ самоваръ моно­
тонно тянулъ свои унылыя, тихо­звенящія пѣсенки, да гдѣ­то
чуть слышно турлыкала лягушка и печально стонала выпь.
Чухвостиковъ угрюмо молчалъ, отъ времени до времени не­
довольно оглядывая прудокъ.
— У Чумакова кобеля овчарнаго отравили­съ, — брюзгливо,
а отчасти даже и пренебрежительно произнесъ онъ, не повора­
чивая ко мнѣ головы, и затѣмъ чуть слышно прошепталъ: —
Эка, вѣдь, играетъ­то, эка плескается!..
— Не слыхать, кто?— полюбопытствовалъ я.
— Ванька Архиповъ, изъ Крутоярья, задумчиво обозрѣвая
окрестности, отвѣтилъ Андрей Захарычъ, и вдругъ опять ожив­
ленно, всѣмъ корпусомъ повернулся ко мнѣ.
— Вентеря есть у васъ?
Мнѣ просто горько сдѣдалось. Я даже не рѣшился съ­разу
отвѣтить... А между тѣмъ Андрей Захарычъ не унимался: онъ
ужъ порывисто вставадъ съ креселъ. Лицо его просвѣтлѣдо и въ
суровыхъ до того глазахъ засверкали ласковыя искорки. . .
— Съ. вечера ежели поставить­съ, — чрезвычайно возбужден ­
нымъ голосомъ началъ онъ, —а обаполъ полночи...
— Да нѣту вентерей­то! — тоскливо отозвался я.
Андрей Захарычъ опѣшилъ; онъ даже не нашелся чт5 ска­
зать, —такъ сильна была у него увѣренность въ непремѣнномъ
существованіи вентерей на моемъ хуторѣ. Лицо его окуталось
мракомъ, глаза спрятались подъ сдвинутыми бровями...
— А верши? — какимъ­то упавшимъ и даясе почему­то мгно­
венно осипшимъ голосомъ спросилъ онъ.
Я ужъ было, съ рѣшимостью отчаянія, собирался отвѣтить
ему, что и вершей нѣтъ, какъ вдругъ совершенно неожиданно
у балкона появился Михайло. Онъ застѣнчиво мялъ въ рукахъ
шапку и бросалъ заискивающіе взоры на Андрея Захарыча.

мужнчоііъ сигнѣй я мой сосвдъ чухвос'гпковъ.

11:;

Впрочемъ, отпечатокъ несомпѣннаго внутренняго довольства
чѣмъ­то ясно былъ видѣнъ на его какъ­бы смущенномъ лицѣ.
Я быдъ отчасти радъ, что онъ подошелъ къ балкону въ такую
критическую для меня минуту; но, вмѣстѣ съ тѣмъ,иочень не­
пріятно удивился, потому что предполагая!., что онъ уже въ

Березовкѣ.
— Ты чего же, это, не ѣдешь­то до сихъ иоръ? — спро­
силъ я.
— Да я вотъ на­счетъ рыбы все, —переминаясь съ ноги на
ногу, отвѣтилъ Михайло, опять­таки умильно взглядывая на
Андрея Захарыча, который, при одномъ упоминовеніи рыбы,
• вдругъ весь распрямился и трепетно приподнялъ брови.
— Ну? —торопилъ я Михаилу.
— Ну, ну? —нетерпѣливо любопытствовалъ Чухвостиковъ.
— Тутъ мужичокъ у насъ ночуетъ, Сигнѣй.
— Какой Сигнѣй?
— Калинкинскій. Онъ нонѣ­то ue допахалъ, — ну, такъ и
ночуетъ...
— Зови, зови его, чего­жъ ты! ­ужасно загорячился Андрей
Захарычъ, поспѣшно вскакивая съ кресла и яростно поддерги­
вая панталоны. Но Михайло, не обращая ни малѣйшаго внима­
нія на его горячность, тѣмъ­же ровнымъ и чрезвычайно вразу­
мительнымъ голосомъ нродолжалъ:
— Еще сынъ у ево, у Сигнѣя­то, Митрофанъ... Митрофаномъ
звать... И только онъ, Митрофанъ­то, въ Лущеватку уѣхалъ,
за палицей... Палица­то сломалась у нихъ... Пообѣдамши
уѣхалъ...
— Ну, поговорилъ бы ему, Сигнѣю­то этому: рыбу, модъ,
ловить... Только самъ­то поѣзжай, прервалъ я Михаилу.
— Сей­минутъ! Я ужъ говорилъ; онъ бредень сымаетъ...
— Вотъ и отлично! Ну, ступай теперь.
Но Михайло все стоялъ.
— И только онъ лошадямъ мякинки проситъ...
­ Пускай возьметъ. Да поѣзжай самъ­то скорѣй!
— Сей­минутъ!— повторилъ Михайло, и затѣмъ печально до­
бавить: —и штобъ водки два стакана... потому— какъ вода...
и, значить, кабы сынъ... этъ Митрофанъ­то!.. а неежеди мнѣ,
8

114

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

говорить, поштенному, человѣку. . . И опять, говорить, ломота. . .
Кабы ежели не ломота...
— Все?— нетерпѣливо спросилъ я.
Михайло разомъ остановился и, слегка вздохнувъ, сказалъ.
что все.
— Ну, ладно. Ступай въ Бере80вку!
— Я — сей­минутъ.. . Духомъ­съ! — уже весело заключилъ
онъ и быстро исчезъ. Немного погодя, бойкій топотъ Копчика
по твердо­убитой дорогѣ далъ намъ знать, что Михайло дѣйстви­
тельно скатаетъ «духомъ» въ Березовку.
Когда Андрей Захарычъ напялилъ на свое тощее, костлявое
тѣло костюмъ, специально предназначенные имъ для рыбной
ловли, и мы подошли къ тому мѣсту пруда, отъ котораго нужно
было «заходить», мужичокъ Сигнѣй уже сидѣлъ на корточкахъ
около бредня, раскинутаго по отлогому бережку, и, старательно
распутывая мотню, выкидывалъ изъ нея мелкіе камышки, ра­
ковины, сухую тину' и тому подобную дрянь, насорившуюся въ
прошлую ловлю.
— Эхъ, бреденекъ­то, господа поштенвые, ста­ре­некъ! —
нстрѣтилъ онъ насъ, неторопливо становясь на ноги и низко
кланяясь.
Мужичокъ Сигнѣй смотрѣлъ чрезвычайно симпатично. Сѣдые
кудри на головѣ, румяныя, свѣжія щеки, сивая, окладистая бо­
родка, маленькіе, слегка прищуренные глазки, тонкая и какъ­
бы насмѣшливая, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, и ласкательная улыб­
ка, —все привлекало въ немъ. Только пѣвучая рѣчь его была
черезъ­чуръ ужъ льстива и вкрадчива. Правда, частенько сквозь
эту вкрадчивость просвѣчивала иронія, но только опытный да
опытный человѣкъ могъ уловить ее: такъ незамѣтно змѣилась
она въ ворохѣ льстпвыхъ фразъ. Онъ былъ низенькій, корена­
стый и необыкновенно широкоплечій.
— Старенекъ, господа поштенные, ста­ре­некъ! — повторилъ
онъ, медленно растягивая слова.
— Какой есть,— сказалъ я.
— Вотъ это ты вѣрно! — какъ­бы пораженный справедли­
востью моего замѣчанія, воскликнулъ Сигнѣй, — это ужъ какой
есть... Не стать его теперь бросать­то...

МУЖПЧОКЪ СИГНЕІІ П МОЙ ООСѢДЪ ЧУХІІОСТПКОВЪ.

115

.

— Ты— Сигнѣй­то? — прервалъ его Чухвостиковъ. ёжась и
вздрагивая въ своемъ черезъ­чуръ легкомъ костюмЬ, въ кото­
ромъ онъ походилъ на какую­то 'ощипанную птицу, до нелѣпо­
сти громадныхъ размѣровъ.
— Мы будемъ, сударь ты мой, мы... А ведерку­то кто по­
носитъ? Аль ужъ ты рученьки­то своибѣлыянотрудигаь! —обра­
тился онъ ко мнѣ.
— Я.
— Ишь ты вѣдь, — съ какимъ­то иочтптельнымъ удивленіемъ
­замѣтилъ Сигнѣй, и взялся за бредень. — Господи, владычица
небесная!.. Ну­ко, благосяовясь... Ты ужъ, ..баринъ, первый­то
заходи, —ишь, маленько быдто норослѣй меия будешь­то... ,Чтб
иодѣлаешь? не далъ мнѣ Богъ роста, не далъ... Я ужъ отъ
бережка похлопочу... Тоже вѣдь съ умомъ надо... Постараюсь,
постараюсь вашей милости... отчего добрымъ людямъ не послу­
жить. . .
Рыболовы, осторожно ступая, зашли въ воду и тихо потя­
нули бредень. Андрей Захарычъ какъ­то всхлипывалъ отъ хо­
лода, но удерживался и ни разу не вскрикнулъ; вода доходила
ему по горло, а иногда и выше, и тогда онъ, порывисто за­
хлебываясь, подпрыгивалъ и нроходилъ на ципочкахъ глубокое
мѣсто. Лицо его посинѣло и страшно вытянулось. Изумительно
кытаращенныс глаза съ какимъ­то жаднымъ любопытствомъ и
чрезвычайно сосредоточенно были устремлены на воду.
Мужичокъ Сигнѣй шелъ отъ берега. Вода въ рѣдкихъ слу­
чаяхъ доходила ему до пояса. Онъ не переставалъ вести полу­
шоиотомъ разговоры.
— Тяни, сударь, глыбя;е... тяни!.. Растягивай бреденекъ­
то... растягивай его... Нижей ко дну­то пущай... И­ихъ, мо­
лодецъ. ты, какъ я погляжу!.. Вотъ и баринъ... что твой за­
лравскій рыбакъ... Иапередъ­то, напередъ­то клони... такъ,
такъ... Ну, теперь ужъ она наша!., это какъ есть...
— Выволакивать, полагаю?— страстны мъ полу­шопотомъ ос­
аѣдомился Чухвостиковъ.
— Въ усыночекъ­то '), баринъ, въ усыночекъ­то... Трафь
*) Ма.іенькіЗ заадвчнкъ.
S*

116

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

въ усыночекъ... такъ, такъ, такъ... Вотъ и баринъ! —одобри­
тельно отзывался Сигнѣй, возвышая голосъ, и выволакивалъ
бредень. Андрей Захарычъ, чуть не бѣгомъ, тоже выносился съ
своимъ «крыдомъ» на иерегъ. Волна хлынула вслѣдъ за ними а
разбилась мельчайшими брызгами. Въ мотнѣ заблестѣла отчаян­
но трепыхавшаяся рыба. Андрей Захарычъ, съ радостной
дрожью въ голосѣ, требовалъ ведро. Я налидъ въ него воды и.
лоставилъ къ бредню. Измокшіе и перезябшіе рыбаки, съ лихо­
радочной поспѣшностыо, выбирали крупныхъ карасей и бросали
ихъ въ ведро; мелочь пускалась обратно въ прудъ. Рыба, предна­
значаемая для ухи, грузно шлепалась о звонкія стѣнки ведра­
и безпомощно билась въ тѣсномъ пространств'!.; пущенная же
опять въ прудъ, шаловливо ударяла хвостикомъ по его темной
поверхности и моментально исчезала въ глубинѣ. Взбаломучен­
ная рыбаками вода подернулась маленькими волнами. Когда эти
волны дошли до камыша и разбились въ немъ тихими вспле­
сками, онъ вдругъ какъ­бы проснулся. Казалось— вѣтеръ про­
бѣжалъ по его темно­зеленой поверхности и встревоженно за­
шуршалъ молодыми, шероховатыми листьями.
Заря ужъ почти померкла и на блѣдно­синемънебѣкроткимъ,
трепещущимъ свѣтомъ загорѣлись звѣзды, когда мои рыбаки пре­
кратили, наконецъ, ловлю. Совершали они ее большею частью въ
строгомъ и какомъ­то созерцательномъмолчаніи. Даже разговор­
чивый Сигнѣй и тотъ только изрѣдка прерывалъ это молчаніе..
Физіономіи у обонхъ были чрезвычайно дѣловыя и внушительный.
Объ уловѣ нечего и говорить: онъ былъ очень хоронгь. Такъ
хорошъ, что пришлось часть его пустить обратно въ прудъ.
Подъѣхалъ и Михаиле Онъ заботливо развернулъ бредень по­
отлогой окраинѣ плотины, когда Андрей Захарычъ и Сигнѣп
почти бѣгомъ отправились переодѣваться, а послѣдній, и кромѣ
того, получать выговоренные два стакана водки.
Такъ какъ вечеръ былъ очень теплый, то уху рѣшили и
варить, и ѣсть тутъ же, около пруда, гдѣ на покатомъ бережку
еще прошлымъ лѣтомъ была вырыта для этой цѣлн небольшая
ямка. Михайло былъ мастеръ варить уху. Во всемъ процессѣ
рыболовства, этотъ заключительный актъ всего больше нравил­
ся ему. Надо было видѣть, съ какой важной серьёзностью онъ

муясичокъ сигнг.й и мой сосѣдъ чухвостико;іъ.

Ц7

чистилъ рыбу, клалъ въ кипятокъ соль и перецъ, крошилъ туда.
лукъ и слѣдилъ во время кішѣнія за пѣной, которую аккурат­
но и съ видимымъ наслажденіемъ снималъ половннкомъ... А
яотомъ многократное смакованіе ухи, —солона ли, довольно ли
луку, не мало ли перцу, — съ какимъ сосредоточеннымъ глубо­
комыоліемъ совершалось это!.. Имѣлъ онъ и обычный недоста­
ток всѣхъ великихъ мастеровъ: терпѣть не могъ, чтобы вмѣ­
шивались въ его дѣло. Хотя бы какое­либо замѣчаніе, насчетъ
того, папримѣръ, что не дурно бы еще подложить перцу, было
и справедливо, Михайло всегда недовольно щурился и склады­
валъ свои толстыя губы въ пренебрелсительную улыбку. Впро­
чемъ, это бывало только тогда, когда замѣчаніе дѣлалъ <ба­
ринъ», «своего брата» онъ п^­просту, безъ всякихъ измѣненій
физіономіи, обрывалъ самымъ грубѣйшимъ образомъ.
Когда рыба была уже перечищена, и Михайло наливалъ въ
'большущій чугунъ воду, пришли и рыболовы. Андрей Захарычъ
напялилъ на себя коротенькій, мерлушечій тулупчикъ, а мужи­
чокъ Сигнѣй одѣлъ позамаслянный, но еще совершенно крѣи­
кій поіушубокъ. Вслѣдъ за ними Анна принесла коврикъ, на
воторомъ мы и усѣлись съ Чухвостиковымъ, молчаливо заку­
ривъ папиросы. Вообще, подъ вліяніемъ ли холода или почему­
либо другому, Андрей Захарычъ не пускался въ разговоры. Ли­
цо его, хотя и совершенно спокойное, носило на себѣ печать
какой то мечтательной задумчивости, глаза разсѣянно были
устремлены куда­то въ даль.
Сигнѣй суетливо разводилъ огонь. Онъ раза два попытался­
было вмѣшаться и въ самое праготовленіе ухи, но, получивъ
рьяный отпоръ со стороны Михаилы, ретировался, не забывъ
при этомъ усмѣхнуться себѣ въ бороду. Когда Михайло сталъ
опускать въ чугунъ здоровенныхъ, еще не заснувшихъ, кара­
сей, Сигнѣй обратился ко мнѣ:
— Ну­у, рыба у тебя, Миколай Василичъ!.. Вотъ ужъ ры­
ба­а... Карасищевъ­то такихъ,я чай, и въ Битюкѣ поискать...
Эка я;исть­то, съ водой­то матушкой! — онъ легонько вздохнулъ.
Я вспомнилъ, что въ Калинкиныхъ дворикахъ не было пруда.
— Какъ это вы безъ пруда­то обходитесь?
— Колодези у насъ, милый ты мой баринъ, колодези... Что

118

ЗАПИСКИ СТЕ1ШЯКЛ.

подѣлаешь— перебиваемся какъ ни то... Барская воля, чего­ жъ­
съ ей будешь дѣлать... Угодно имъ, вотъ и сселили...
— Прежнія­то мѣста, кажется, хороши были у васъ?
— Были­то они были... Это что говорить, хорошія мѣста
были, угодливыя... Ну, только имъ виднѣе... Не способно, ста­
ло быть, намъ, дуракамъ, жить­то тамг, вотъ и переселили.
Имъ тоже своего терять не приходится... Съ чего же? Мы еже­
ли теперь и безъ угодьевъ, все какъ ни какъ перебиваемся,
пока Богъ грѣхамъ терпитъ... Все хлѣбушко какой ни на есть
жуемъ!.. А баринокъ­то нашъ человѣкъ нѣжный... онъ вонъ и
съ угодьями горюетъ... Какъ тутъ быть­то!
— Вы, никакъ, не хотѣли переселяться­то, еще бунтъ, ка­
жется, затѣяли?—спросилъ я.
— Было малость, — неохотно отвѣчалъ Сигнѣй, —грѣха не­
чего таить— было... Подурили маленько, признаться... Что­жъ,
Николай Василичъ, народъ мы темный, глупый... Охъ, глупый
мы народъ­то! — (Сигнѣй далее сокрушительно вздохнулъ и со­
всѣмъ прищурилъ свои маленькіе глазки). —Учить­то насъ вотъ
какъ еще надо! вотъ какъ... Я въ тѣ поры еще толковалъ:
бросьте, моль, мужики... ну, нѣтъ!.. Гдѣ ужъ намъ!.. Гдѣихъ
милость указала, тіімъ и селись... Имъ виднѣе!.. То­то все
гордыня­то наша. . . Дали волю, ослобонидл, такъ нѣтъ — мало. . .
Ну, п спокаялись... Гордыней­то ничего не возьмешь, а ежели
тихостью, смиренствомъ, ну такъ... Съ бариномъ завсегда мож­
но обойтись, потому, баринъ —онъ добрый, и заслугу завсегда
понимать можетъ... А то бунтовать!
Я спросилъ Сигнѣя, гдѣ онъ пахаль? На своем ь полѣ мнѣ не
случалось его видѣть.
— Хе, хе, — пріятно осклабился Сигнѣй, — тутъ я тебѣ услу­
гу сдѣлалъ, Миколай Василичъ... Это ужъ какъ есть —услу­
жилъ... Сватъ у меня есть, въ Россошномъ, Григорій, — по­
мнишь, можетъ? (Я помнилъ Григорія; разъ, во время вьюги,
онъ провожадъ меня къ одному знакомцу) Ну, вотъ!.. Своя­
чина­то его за моимъ малымъ будетъ, за Митрошкой... Вотъ мы
и сваты... По нашему, по­мужицки это... Онъ, сватъ­то... —
ну, не похвалюсь я имъ... что ужъ!.. — (Сигнѣй снисходи­

МУЖИЧ0К1. СИГНѢЙ П МОЙ СОСІіДЪ ЧУХИОСТИЕОН'Ь.

119

тельно засмѣялся) — Плоховатъ онъ, сватокъ­то мой... Это ужъ
правду надо сказать — плоховатъ...
— Ты что ate, пашешь что­ль, за него?— спросилъ я, вспо­
мнивъ, что Григорій снялъ у меня иодъ яровое двѣ десятины
земли.
— За него, Миколай Василичъ, за него, — одобрительно про­
пѣлъ Сигнѣй, — гдѣ ужъ ему, сватку­то, осилить, ну, я за него
и стараюсь... Все кабыть не чужой... Да и тебѣ­то, признать­
ся, послужить хотѣлъ, наслышаны мы про тебя­то, — онъ лас­
ково заглянулъ мнѣ въ глаза.
— Мнѣ­ то какая тутъ услуга?— удивился я.
— А ка­акъ же, —торжествующимъ тономъ протянулъ Сиг­
нѣй,—вѣдь онъ убогійчеловѣкъ, сватокъ­то мой, Григорій ­то...
Ему не токма что сымать —впору съ своей душевой управиться,
съ 8емелькой­то... Ну, я его и ослобонилъ... Это прямо надо
сказать—ослобонилъ... А то двадцать­ шесть цѣлковыхъ!.. Гдѣ
ему...
— Бѣдняйшій человѣкъ­то онъ, — сожалительно пояснилъ
мужичокъ Сигнѣй.
— Ты, стало быть, иереснялъ у него землю­то?
— Вызволилъ, Миколай Василичъ, вызволилъ... Что­жъ —
Богъ съ нимъ... пущай... Да и тебя­то, признаться, пожа­
лѣлъ... Что, думаю, барину съ нимъ возжаться... Чего съ него
взять?.. Тутъ не то съ нимъ хлопочи, не то съ своими дѣламіг
справляйся... Дѣловъ­то у васъ не намъ чета!.. Мамъ что?—
поработалъ денекъ­то, да и завалился спозаранку... А тутъ все
подумай, да приспособь: какъ, что... куда какую вещію нроиз­
весть... Мы вѣдь это тоже можемъ понимать!.. Другой вонь
скажетъ—жисть барину­то!.. А поживи­ кось!.. У тебя сколько
земли­то? — спросилъ онъ у меня.
— Четыреста десятинъ.
— Вонъ! — съ ночтительнымъ удивленіемъ протянулъ Сиг­
нѣй, —легко вымолвить!.. Управься­ко съ ей, съ хазпной­тосъ
эстой... Произведи ее вь дѣло!.. А нашему брату­дураку что? —
знай соху да борону. . Ахъ, грѣхи, грѣхи! — Онъ опять сокру­
шительно вздохнудъ и помахалъ головой.
— Теперь вотъ хошь покосъ взять. . . Мало его нешто у те­

120

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

бя? — (мужичокъ Сигнѣй вопросительно и участливо заглянулъ
мнѣ въ лицо), — а тоже вѣдь надо и его устроить... Я все
такъ­то думаю, думаю, — вотъ и баринъ!.. не легко тоже...
Оно, пожалуй, раздай его, покосъ­то, нетто не роздать?.. Тоже
много такихъ, какъ сватокъ­то мой... А опосля и собирай!..
— Развѣ Григорій­то плутовать? — спросилъ я.
— Бѣдвость­то его, баринъ, зашибла­а. . Куда ужъ ему плу­
товать!.. Иной разъ и радъ бы по чести, да ничего не подѣла­
ешь... Дѣться­то некуда... Вѣдь вотъ объ Троицѣ тебѣ платить
десять рублевъ, за земельку­то... Ну, гдѣ ему?.. Я­то по бла­
гости Господней, пока Богъ грѣхамъ терпитъ, смогу... А ему
и тяжко. . .
— У меня застой не будетъ, —заговорилъ опъ послѣ непро­
должительная молчанія, — хоть сейчасъ получай... Я емуиска­
залъ: ну, что ты, молъ, сватъ, барина­то будешь гнѣвить...
Онъ вѣдь, баринъ­то, какъ ни то— пригодится... Въ гнѣвъ­то
его вводить тоже не слѣдъ... Ну, и вызволплъ!.. Что ужъ...
Подушѣ!.. Пущай... — Мужичокъ Сигнѣй съ великодушнѣй­
шимъ вндомъ махнулъ рукой и затѣмъ совершенно неожиданно
добавилъ:
— А ты ужъ покосецъ­то у Яркиной окладины уважь мнѣ...
Я ужъ тебѣ заслужу... Травка­то тамъ хоша и не важная, ну,
да намъ, по мужицкому нашему обиходу, сойдетъ... Больше все
ковылбкъ тамъ­отъ... Дай Богъ, копенъ на двадцать!..
Покосецъ у Яркиной окладины никогда не давалъ меньше
пятидесяти копенъ. Я сказалъ, что подумаю.
— Это отъ чего не подумать,— одобрительно иротянулъ му­
жичокъ Сигнѣй, —подумать — первое дѣло... Только ужъ, Ми­
колай Василичъ, ей­Богу, безъ обиды... Думаю — какъ заѣхалъ
я къ тебѣ, вызволплъ изъ земельки­то эфтой, сватниной­то,
такъ за одно ужъ... послужу... А мнѣ кстати бы — близко по­
косецъ­то къ посѣву... Та­акъ рядышкомъ... Ты, можетъ, ви­
далъ?.. Какъ, поди, не видать... Ты чтой­то не больно барст­
вуешь­то!.. Я позавчера куда тебѣ рань какую на разсѣвъ­то
поднялся, а ты ужъ по полю­то бродишь... Это ужъ прямо надо
сказать— хозяинъ!
Надо сообщить читателю, что одна изъ самыхъ зазорныхъ

МУЖИЧОКЪ сигнѣй II МОИ СОСѢДЪ ЧУХВОСТНКОВЪ.

121

моихъ слабостей— это страсть поспать... Хозяинъ я тоже пло­
хой — сонливый и лѣнивый.
Уха уже нѣсколько разъ кипѣла, и Михайло объявилъ, что
ее скоро надо ѣсть. Анна притащила хлѣбъ и посуду.
Надъ нами висѣла ужъ настоящая ночь, которая казалась
очень темною отъ огня, острыми языками лизавшаго стѣнки
огромнаго чугуна съ ухою. На траву ложилась, едва еще за­
мѣтная, роса. Прудокъ походилъ на громадную луя;у чернидъ,
окрашенную отъ берега багровымъ заревомъ нашего костра.
Млечный путь опоясалъ черный небосклонъ, звѣзды сіяли уже
не робко и трепетно, а съ какой­то торжественной ясностью.
Съ поля доносились задорныя переклпканья перепеловъ. Въ не­
подвижномъ камышѣ что­то, едва слышно, шуршало. Влажная
свѣжесть пропитывала воздухъ. Пахло водою и какой­то прі
ятной затхлостью.
Я отправился въ домъ за папиросами и воротившись къ бе­
регу засталъ уху уже налитую въ огромную чашку. Андрей
Захарычъ, наконецъ, вышелъ изъ своей странной задумчивости,
и велъ съ Сигнѣемъ разговоры. Сигнѣй солидно и не спѣша
уплеталъ уху. Михайло съ какой­то ретивостью подсоблялъ ему.
Я сѣлъ поодаль отъ нихъ и закурилъ напиросу (ухи мнѣѣсть
не хотѣлось). Чухвостиковъ трактовалъ о ворономъ жеребцѣ,
купленномъ Крутоярскимъ батюшкой, отцомъ Вассіаномъ.
— Ну, пастырь, онъ,положимъ­съ... По писанію ежели... —
говорилъ Андрей Захарычъ.
— Это ужъ ты, какъ есть, — подтверждалъ Сигнѣй, тща­
тельно откусывая хлѣбъ отъ огромнѣйшаго ломтя, и бережно
отряхая этотъ ломоть надъ ухою, — знамо пастырь... Наста­
влять, чтобы...
— Да... наставлять... —задумчиво произнесъ Андрей Заха­
рычъ, и затѣмъ ояшвленио добавилъ: — теперь — жеребецъ,
возьмемъ жеребца...
— Что­ясъ — я?еребецъ?.. Сто­два цѣлковыхъ— цѣна неболь­
шая... Такъ ежели будемъ говорить: четырехлѣтокъ онъ...
— Четырехлѣтокъ.
— Ну, продержитъ онъ его съ годъ...
— Съ годъ...

122

3AUHCKII СТЕПНЯКА­

— А тамъ, глядишь, повелъ его въ Толши ')...
— Монахи тоже! — язвительно восклшшулъ Андрей Заха­
рычъ, и не давъ кончить Сигнѣю, вдругъ горячо и часто заго­
ворилъ: —Вотъ я' и утверждаю­съ... ну, пастырь онъ... При­
мѣръ ему подобаетъ подавать иль нѣтъ­съ?.. Печаловаться, такъ
сказать... чтобъ души ежели... Потому, какъ ни говори, хри­
стіанскія онѣ, крещеныя... Наблюденіе­то за ними надобно­съ,
за душами­то!.. Ну, а онъ жеребца теперь... Ты говоришь,
вотъ, — въ Толши... Это мнѣ повесть альтеиѣ тамъ, ну, такъ...
Потому мы—міряне...
— Это ужъ какъ есть, что міряне, — довольно безучастно
отозвался Сигнѣй.
— Да... Ежели молебенъ, ну, свадьба тамъ —это его... Это
ему надлежитъ... Но неежели жеребца­съ... Потому, что же
это такое, скажите на милость? — пастырь и... жеребецъ!..
Андрей Захарычъ окинудъ Сигнѣя укоризненнымъ взглядомъ,
послѣ чего тотъ поспѣшилъ отвѣтить:
— Ужъ это что!., извѣстно — не порядокъ... Жеребецъ —ему
холя нужна... Тоже зря­то всякій бы съумѣлъ... Кушілъ да и
поставилъ въ хлѣвушекъ... Нѣтъ, а ты его наблюди­и!..
— Наблюди? — неувѣренно произнесъ Андрей Захарычъ. по­
видимому слегка опѣшенный неожиданным!, оборотомъ разго­
вора.
— А то какъ же! какъ­бы увлекаясь— восклшшулъ мужи­
чокъ Сигнѣй, — а ты думалъ зря какъ?.. Нѣтъ — погодишь!..
Съ ей, съ скотиной­то, тоже надо умѣючи...
— Надо умѣючи, — какъ­то тупо подтвердилъЧухвостпковъ,
почему­то тоже впадая почти въ восторженный тонъ.
— Ну, а попу съ эстимъ недосугъ, священнику то­ись, —
продолжалъ Сигнѣй, —вотъ ежели ты, баринъ, заведешь коня­
то — это тіікъ, это къ дѣлу... Потому— человѣкъ ты слободный,
умственный... порядки знаешь... И по хозяйству все: какъ на­
поить, какъ овса засыпать, аль рѣзки... Чего тебѣ!.. Есть ло­

.) Монастырь въ Воронежском ь уѣздѣ. Лѣтомь чамь бынаетъ зна­
чительная конная ярмарка, которая, впрочемъ, годъ отъ году теря­
етъ зпачепіе, подобно и знаменитом ярмаркѣ Лебедянском.

иужичокъ спгнѣГг н ыоіг оосѣдъ чухвостішовъ.

123

шадки­то въ откормѣ? — участливо докончил ьонъ свою реплику,
окидывая заискивающимъ взглядомъ Андрея Захарыча.
Михайло подбросилъ дровъ на то мѣсто, гдѣ варилась уха,
и костеръ весело затрещалъ, вмигъ охватываясь сплошнымъ
огнемъ: дрова были очень сухія.
— Есть — трехлѣтокъ, — съ довольнымъ видомъ отвѣтилъ
Андрей Захарычъ, повидимому очень польщенный комплимента­
ми Сигнѣя.
­­ Вотъ ишь! — одобрительно замѣтилъ Сигнѣй,— битючокъ?
— Битюкъ.
— А гдѣ купилъ­то?
— Въ Мордовѣ.
— Небось, ужъ самъ покупалъ­то, дорого не далъ?.. Ишь
барннъ­то не промахъ... Не обойдешь его... — снисходительно
лосмѣивался Сигнѣй, весь какъ­бы проникнутый какимъ­то по­
чтительнымъ уваженіемъ къ особѣ «непромаха­барина». Чухво­
стиковъ горделиво улыбнулся и важно приподнялъ брови.
— Не дорого,— пренебрежительно проронилъ онъ,­семде­
сятъ­пять...
— Въ Толши поведешь?
— Туда.
— Эхъ время­то многонько еще,— завздыхалъ Сигнѣй, ­по­
читай цѣлое лѣто кормить­то!.. Овса одаого, поди, прорва вы­
ходитъ... Ужъ я это знаю... Знаю я эту канитель­то... Тоже
случалось, выкармливали... А овесъ­то!— три рублика анадысь
на базарѣ...
— Свой у меня,— немного разочарованным'!, тономъ отвѣтилъ

Андрей Захарычъ.
— Это иное дѣло!.. Извѣстно, ежели деньги на выручку,
нродалъ его по три­то рублика... А ужъ коли не къ спѣху... —
это ничего... Мояшо и яіеребчикомъ потравить, можно... Все,
глядишь, выручитъ къ осени­то... Рублика два выручитъ, по­
ди, за четверть­то?— безхитростно спросилъ Сигнѣй, и самъ же
отвѣтилъ: —какъ, поди, не выручить...
— Неулсель три рубля, овесъ­то?— совсѣмъ уже разочаро­
ванно спросилъ Чухвостиковъ, съ явнымъ признакомъ душев­
ной истомы въ голосѣ. ѵ

124

ЛЛППСКІ1 СТЕПНЯКЛ.

— Три рублика, три... Объ этомъ что говорить... Десять съ
подтішкой, значитъ, будетъ, ежели по старому, —на сигнаціи...
Да­а, дорого­онекъ!.. — Снгнѣй участливо чмокнулъ губами и,
обтеревъ ложку, отложилъ ее въ сторону.
Появилось другое блюдо­ вареная рыба.
Чухвостиковъ положительно затуманился. Я и забылъ ска­
зать, что онъ былъ таки­скупенекъ. Теперь его, по всей вѣ­
роятности, мучила невозможность продать по хорошей цѣнѣ тѣ
десять­пятнадцать четвертей овса, которыя нужно было удер­
жать для жеребца. Впрочемъ, мужичокъ Сигнѣй не долго дер­
жалъ его въ такомъ состояніи; задумчиво и печально съѣвъдвѣ,
три рыбки, онъ вдругъ поднялъ голову, и, съ сожалѣніемъ
взгляпувъ на Андрея Захарыча, благодушно произиесъ:
— Аль ужъ выручить тебя баринъ?.. Ужъ одно къ одному...
Господа­то вы хорошіе!.. Теперь Миколая Василича вызволилъ,
ужъ и тебя... Намъ Богъ пошлетъ... Наипаче по душѣ ста­
райся... а уліъ тамъ... (Сигнѣй не договорила, что «тамъ», но
съ молодецкой пренсбреяштельностыо махнулъ рукой); куплю я
у тебя жеребчика­то, куплю... Хорошъ барннъ­то!.. Видно ужъ
надо ослобонить... Завтра нрибѣгу, посмотрю... Не горюй... Я
ужъ вызволю, не таковскій человѣкъ... Мы еще, слава Богу,
покамѣсть Богъ грѣхаиъ терпитъ— въ силѣ...
Андрей Захарычъ сразу просвѣтлѣлъ и какъ­то изумительно
обрадовался. Я даже удивился этой сильной радости. Вѣрно ему
ужъ до жадности захотѣлось тѣхъ трехъ рублей за четверть
овса, которые, по словамъ Сигнѣя, охотно платятъ на базарѣ.
— Бач­к­а! — послышался съ хутора грубоватый, немного
охрипшій голосъ.
— Митроха­а! — откликнулся Сигнѣй.
— Гдѣ ты?
— Подь сюда­ а!
— Ты ужъ, Николай Василичъ, дозволь малому ушицы ­то
похлебать, — обратился ко мпѣ Сигнѣй, — тоже сынъ вѣдь...
Грубоватъ хошь парень­то, а все сынъ...
Я, конечно, дозволилъ «грубоватому парню» похлебать ушицы.
Митроха имѣлъ большое сходство съ отцомъ, но сходство это
ограничивалось только одной наружностью: онъ былъ такой же

мужичокъ сигниі! п мой сосѣдъ чухвостиковъ.

125

низенькій, такой же коренастый и щекастый, у него были такіе
же маленькіе, прищуренные глаза и насмѣшливыя губы. . . Но
отцовскаго духа, духа лнцемѣрія и лжи, не было замѣтно въ
его красивыхъ чертахъ. Глаза его глядѣли не умильно и ласко­
во, а вдумчиво и строго, на губахъ играла не подобострастная
улыбка, перемежаемая лукавой насмѣшливостыо, а одна только
жосткая иронія. И рѣчь его, въ противоположность рѣчи от­
цовской, не изобиловала мягкими тонами. Она была груба, безг­
искусственна и, что мнѣ показалось тоже страннымъ, даже
дерзка, когда обращалась къ отцу или ко мнѣ съ Андреемъ За­
харычемъ.
Никому не поклонившись, онъ сѣлъ за уху.
— Купилъ палицу ­то?— спросилъ его отецъ.
— А то какъ же! за ней ѣздплъ— стало­ быть купилъ,­—не­
хотя отвѣтилъ Митроха.
— Стальныя есть?— освѣдомился я.
— Всякія есть. По деньгамъ...
— Что, говорятъ въ Лущеваткѣ дьячокъ погорѣлъ? —полю­
бопытствовалъ Андрей Захарычъ.
— А я почемъ знаю? Може и погорѣлъ...
Спгнѣй сокрушительно развелъ руками и сладко нроизнесъ.
какъ­бы извиняясь передъ нами:
— Грубоватъ онъ у меня, грубоватъ, господа поштенные...
— Не стать лебезить но­твоему, — буркнулъ Митроха.
Сигиѣй только покачалъ головою и немного погодя ушелъ.
Чухвостиковъ прозябъ п тоже пошелъ въ домъ. Я остался
докурить папироску.
— Эка отецъ­то у тебя добрякъ какой? — сказалъ я Митро­
фану.
— Добёръ!— иронически отвѣтилъ онъ,—привыкъ въ бур­
мистрахъ­то лебезить . . .
— Нешто онъ быль бурмистромъ?
— Какъ­же! Когда еще барскіе были, онъ пять лѣтъ ходилъ
въ бурмистрахъ... Такъ и пропадалъ въ барскпхъ хоромахъ...
Добёръ!.. Теперь вотъ ему лафа­то отошла — баринъ сдалъ
имѣнье­то!.. А то, бывало, безперечь къ нему шатается — чан
распивать...
— А ты, должно, не любишь отца­то? ­засыѣялсл я,

126

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Любить ­то его не за что, — угрюмо отвѣтилъ Митроха —
изъ­за него и такъ на міру проходу нѣтъ... Узкъ онъ всѣмъ
иамозолшіъ глаза­то... Это еще, спасибо, у насъ народъ­то въ
достаткѣ, въ дворикахъ... А то бы онъ покуражился!.. И то
никакъ по окрестнымъ селамъ должниковъ завелъ . . И диви бы
чужіе. . . Вотъ свата Гришку какъ околпачилъ!
— Въ землѣ?—спросилъ я.
— Вотъ въ твоей­то. Ты ему сдалъ по тринадцати цѣлко­
выхъ, и чтобъ десять рублей объ Троицѣ... Чего еще! по но­
цѣшнему времени какая это цѣна... Такъ нѣтъ. батя­то мой и
тутъ его принагнулъ... Задатку тебѣ Грпгорій четыре цѣлко­
выхъ (ітдалъ, такъ это ужъ отъ бати пойдетъ... А свату ничего!
Я просто руками развелъ.
— Да какъ же онъ все говорилъ—вызволилъ, вызволилъ...
— Вызволить, какъ же, дожидайся!.. Таковскій— чтобъ выз­
волилъ...
— Ну, тебѣ, стадо быть, не по нраву, что отецъ­то твой
все норовитъ денегъ побольше зашибить?— спросилъ яМитроху.
— А что мнѣ въ ней, въ деньгѣ­то!.. Кабыть насъ много —
я да онъ... По мнѣ,абы съ міромъ житьвъ ладу... А обижать ­то
такъ тоже не приходится... Я ужъ къ ему приставалъ—отдѣли,
молъ... Не отдѣляетъ!.. Я, говорить, для тебя... А мнѣ все
равно какъ наплевать!.. Мужикъ— ну, мужицкое дѣло и спол­
няй... Знай свою соху!.. А онъ вѣдь норовитъ все, какъ ни
какъ, къ купецкому дѣлу пристать... батя­то!.. Лошади, те­
перь— барышевать ими вздумалъ... Страмотье! — Митрофанъ
сердито замолчалъ.
— А тоже еще въ уху встревать! — вдругъ необыкновенно
сварливымъ голосомъ проговорилъ, все время упорно молчавшій,
Михайло,­ кабыть безъ него не знаютъ, какъ ее сварить­то...
Учитель нашелся!— онъ съ негодованіемъ плюнулъ и принялся
собирать посуду.
Я пошелъ къ дому. До меня все еще доносились возгласы
Михаилы: «Старый чортъ, тоже два стакана водки... Ишь,
невидаль какая!.. Ломота его ододѣла... Баринъ какой вы­
искался... »

ИУЯГИЧОЕЪ СІІПІЕН и мой СОСѢДЪ ЧУХВОСТПКОВЪ.

127

I

При входѣ моемъ въ комнаты я засталъ Андрея Захарыча
опять за чаемъ.
— Эка мужичокъ­то важный­съ! — встрѣтилъ онъ меня.
— Кто?
— Спгвѣй­то, мужичокъ­съ!.. почтительный да и доброже­
лательный ­съ... А вѣдь этого у нихъ страсть какъ нало­съ,
чтобы иочтенія­то­съ... Наипаче все грубостью промышля­
ютъ­съ...
— Да, почтительный и доброжелательный, — задумчиво произ­
несъ я, вспоминая ироническій отвѣтъ Митрохи — «до­бё­ръ!»...
У крыльца послышался грузный лошадиный топотъ и гро­
хотъ экипажа, а немного погодя въ комнату ввалился Семенъ
Андреичъ Гундриковъ, управляющій господъ Дурманиныхъ, тотъ
самый политиканъ и гордецъ, который пользовался особеннымъ

верасположевіемъ Андрея Захарыча.
— А я къ вамъ ночевать вѣдь, — проговорилъ Гундриковъ.
устремляясь ко мнѣ съ объятіями.
— Очень рмдъ, —сказалъ я, искоса поглядывая на Андрея
Захарыча, который, вдругъ напустивъ на себя какую­то вели­
чественвую важность, съ нѣмымъ достоинством!, ожидалъ при­
вѣтствепнаго обращенія отъ вновь прибывшаго гостя.
— А, здравствуйте, господинъ Чухвостиковъ!— свысока про­
ронилъ Семенъ Андреичъ.
— Мое почтепіе­съ,— многозначительно отчеканилъ Андрей
Захарычъ, неистово вращая глазами, и затѣмъ язвительно до­
бавил!.: —А у васъ овцы колѣютъ­съ, Семенъ Андреичъ!..
— Вотъ какъ! — пренебрежительно протянулъ Гундриковъ,
и, обратившись ко мнѣ, затараторплъ: — А вы слышали но­
вость?— Гамбетта, представьте себѣ, сдѣлалъ чрезвычайно об­
стоятельный запросъ въ палатѣ депутатовъ, касательно того,
что...
Но здѣсь мы остановимся, потому что господину Гундрикову
я намѣренъ со временемъ посвятить особый очеркъ.

VI
ч

ВИЗГУНОВСКАЯ ЭКОНОМІЯ.
Бушуютъ ли зпмнія, свирѣпыя вьюги, гремятъ ли молодыя,
весеннія грозы, зноемъ ли пышетъ дѣтнее солнце, — люблю я
тебя, родная природа...
Люблю— необозримую степную гладь, занесенную сугробами,
мутное, низкое небо, и тоскливое завыванье метели, когда она
буйно мечется и плещетъ холодными волнами въ плотныя стѣнки
кибитки... Жалобно и прерывисто звенитъ колокольчикъ, при­
стяжныя тревожно всхрапываютъ и жмутся къ оглоблямъ, а
ямщикъ лѣниво помахиваетъ кнутомъ и, чуть слышно, мур­
лычегь:
Не бѣлы­то снѣжкн
R6 полѣ забѣлѣлися...

Тепло въ уютной кибиткѣ. Клонитъ ко сну. Тихой вереницею
плывутъ кроткія думы... Ласково рѣютъ милые образы... А
вьюга гудитъ и гудитъ.
Люблю—весенній лепетъ тѣнистой рощи, заботливый гамъ
грачей, мечтательные переливы иволги п серебристыя трели со­
ловья... поля и степи, одѣтыя цвѣтами, крикъ коростеля вълу­
гах'ь и звонкую пѣсшо жаворонка въ высокомъ, синемъ небѣ...
Люблю —теплыя, долгія зори, кротко и тихо мерцающія въ ноч­
номъ небѣ, громкія нѣсни, стономъ стоящія надъ ближнимъ се­
ломъ и, заунывпымъ отзвукомъ, замирающія вдали... И мечты
и грезы...
И жаркое лѣто люблю я. Люблю, когда подъ знойпымъ іюль­

впзгуновская эконошя.

129

скимъ вѣтеркомъ сонливо шевелится и депечетъ ржаное поле,
сладострастно млѣющее въ раскаленномъ воздухѣ, а золотистыя
волны бѣгутъ и струятся по немъ горячими бликами... Когда
назойливо стрекочатъ кузнечики, рѣдко и лѣниво перекликаются
перепела, слышится тяжкій дязгъ косы и въ туманнной дали
дрожитъ марево...
Но когда наступитъ пора увяданія, когда въ похолоднѣвшемъ
небѣ загорится осеннее солнце, поблекнутъ поля и въ лѣсахъ
замедькаетъ желтый листъ, когда пышно зардѣетъ рябина и съ
дальняго сѣвера потянутся журавли, —тогда печальное, но вмѣ­
стѣ съ тѣмъ и величавое, великолѣпіе степной природы застав ­
ляетъ забывать меня и дикій разгулъ метели «во чистомъ по­
лѣ», и торжественное ликованіе весны и знойную пору лѣта...
Ясно и сухо. Сентябрьское солнце ярко пронизываетъ про­
зрачный и жидкій воздухъ. Оно уже не жжетъ это солнце, какъ
жгло еще въ августѣ, не разливаетъутомительнагозноя, а толь­
ко бдеститъ и сверкаетъ холоднымъ, ослѣпитедьнымъ сверка­
ніемъ. Небо—блѣдно­голубое и высокое— безоблачно. Надъ по­
лями ползетъ и волнуется паутина, признакъ установившейся
Погоды. Иногда, въ полдень, гдѣ­нибудь на полускатѣ, эта пау­
тина кажется кисеей, сотканной изъ матоваго серебра; вече­
ромъ, при солнечномъ закатѣ, она походитъ на легкій, мягко­
золотистый туманъ. Сухой и неподвияшый воздухъ полонъ ка­
кою­то крѣпкой прохладой и тѣмъ особеннымъ, едва уловимымъ
запахомъ увяданія, который свойственъ умирающей природѣ.
При малѣйшемъ дуновеніи вѣтерка запахъ этотъ усиливается;
тогда вамъ каасется, что въ прохладномъ воздухѣ, вмѣстѣ съ
тихимъ и ласковымъ вѣяніемъ вѣтра, проносятся какія­то изу­
мительно тонкія, наркотическія, струйки.
Боже, какъ хорошъ этотъ осенній воздухъ!.. Правда, вмѣстѣ
съ нимъ ваша грудь не вдыхаетъ опьяняющаго благоуханія ве­
сеннихъ полей и лѣсовъ; она не упивается «сытнымъ» запа­
хомъ поспѣвающей ржи, —подобнымъ запаху спирта,— и медо­
вымъ ароматомъ цвѣтущей гречихи, которыми насыщенъ воз­
духъ ранняго лѣта, но за то— ни лѣтняго зноя, стѣсняющаго
дыханіе, ни проникающей весенней сырости вы не ощутите въ
немъ. Едва замѣтный вѣтерокъ погожей осени, вѣтерокъ, про­
9

130

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

носящійся по умирающимъ садамъ и лѣсамъ, по сухимъ, щети­
нистымъ жнивамъ и поблекшимъ степямъ, —вноситъ въ вашу
грудь одну только здоровую и крѣпкую свѣжесть, отъ которой
вамъ становится легко и свободно какъ птицѣ...
То же чувство свободы (хотя и съ прииѣсью какой­то тихо­
щемящей тоски) еще сильнѣе и неотразимѣе обниметъ васъ,
когда съ какого­нибудь одинокаго кургана, предъ вашими гла­
зами, во всемъ своемъ уныломъ и строгомъ величіи, развернет­
ся степная даль.
Пустынныя жнива, потопленныя въ золотистыхълучахъниз­
каго солнца, бесконечными равнинами уходятъ во всѣ стороны
горизонта... Рѣдко однообразный видъ этихъ равнинъ переме­
жится яркой полосою веселыхъ озимей, —пестрымъ стадомъ, лѣ­
ниво разбредшимся по вольнымъ кормамъ, — покривившимся
стогомъ, сиротливо торчащпмъ гдѣ­нибудь на краю окладины,
или одинокимъ, бакчевнымъ куренемъ, въ которомъ хрзяинъ,
юркій мѣщанинъ, съ подстриженной рыжей бородкой, жесткой
какъ проволока, и въ длиннополомъ «демикотоновомъ» сюртукѣ,
поджидаетъ покупателей на рѣдьку и свеклу. . .
Все тихо и беззвучно. Не прощебечетъ малиновка, не зальет­
ся страстнымъ треньканьемъ перепелъ, не разсьшится жаворо­
нокъ серебристыми трелями... Рѣдко­рѣдко дикій и пронзитель­
ный клехтъ жаднаго коршуна, неподвижно рѣющаго въ небѣ,
нарушитъ эту тишину, или невѣдомо откуда донесутся до васъ
иѣрные и торжественные звуки, подобные звукамъ трубы. То,
въ страшной, почти недоступной глазу, высотѣ, протянули жу­
равли... Но звуки слабѣютъ мало­по­малу... Яамираютъ. . . и
опять все тихо. Иногда по гладкой, точно отполированной доро­
гѣ, проскрипитъ, пробираясь къ ближнему базару, возъ съ рожью
или просомъ, печально протянется мужицкая пѣсня, оборвется
сердіітымъ «ну, ты, кляча!» и снова тихо... Сверкаетъ небо.
Золотится жниво. Блеститъ дорога.
Надъ деревнями стойтъ стонъ отъ мѣрныхъ и частыхъ уда­
ровъ цѣпа. Въ барскихъ ригахъ гудятъ молотилки и гремятъ
вѣялки. Стаи голубей шумно «гуртуютъ» и хлопотливо переле­
таготъ по гумнамъ. Визгливые воробьи то­и­дѣло переносятся
съ обобранныхъ коноплянниковъ къ полуразрушенному плетню, —

131

визгутіопскля экономія.

на которомъ торжественно возносятся къ небу мужицкія по­
сконныя штаны съ заплатами на колѣняхъ и праздничная бабья
рубаха,— а съ плетня опять на коноплянники. Крикливые сквор­
цы темными тучами рѣютъ надъ камышомъ, производя шумъ
подобный шуму вѣтра. Оживленный говоръ, смѣхъ и ругань
стоять въ воздухѣ. Въ садахъ пышно дозрѣваетъ рябина и нѣж­
ная липа тихо роняетъ своп мягкіе листья, устилая ими когда­
то тѣнистыя аллеи. Солнце косыми лучами своими ярко и сво­
бодно пронизываетъ теперь эти аллеи и болѣзненно­ желтыми
пятнами переливается по облетѣвшей листвѣ...
Въ такую погожую пору не сидится на хуторѣ, и я очень
обрадовался, когда одинъ изъ моихъ столичныхъзнакомыхъпо­
просилъ меня съѣздить въ какой­нибудь изъконныхъзаводовъ,
которыми такъ богата наша при­битюкская сторона, и купить
для него хорошую «городскун» лошадь.
У меня домолачивали рожь. Мой неизмѣнныіі возница, Ми­
хайло, въ красной «французской» рубахѣ (какъ и подобаетъ
кучеру, привилегированному человѣку въ хозяйствѣ), съ длин­
ными вилами въ рукахъ, оправлялъ на омётѣ солому, которую
бабы втаскивали туда на ыосилкахъ. Это занятіе ему, видимо,
нравилось. Да и не мудрено: его красная рубаха часто исчезала
въ ворохѣ соломы, и тогда оттуда вырывался пронзительный
бабій визгъ, слышалась крупная ругань и звенѣлъ здоровый,
оглушительный слѣхъ, прерываемый веселыми возгласами: «са­
дани его, носилкой­то, чорта!.. ошарашь его по спинѣ­то!»
нослѣ чего бабы сходили съ омёта, весело пересмѣиваясь и оп­
равляя сбитые на сторону платки, а Михаиле, какъ ни въчемъ
не бывало, усердно принимался за работу.
На мой зовъ онъ отозвался сердито и неохотно.
— Слѣзай­ка, слѣзай! —повторилъ я: — будетъ съ бабами­то
возиться!
Онъ медлительно слѣзъ съ омёта и, лѣниво переваливаясь
съ ноги на ногу, подошелъ ко мнѣ, на ходу отирая рукавомъ
обильно струившійся съ лица потъ. Въ его непокрытой, лохма­
той головѣ настряла солома, локоть рубашки быдъ прорванъ,
около уха внднѣлась свѣжая царапина; но не смотря на такіе
9*

132

ЗАІПІСКИ СТЕПНЯКА.

несомнѣнные признаки утомительной работы лицо его добро­
душно ухмылялось.
— Чего вамъ?—спросилъ онъ.
— Подмажь­ко телѣжку да запрягай: въВизгуновку поѣдемъ­
Визгуновка — имѣніе коннозаводчика Чечоткина.
Добродушное выраженіе съ­разу сбѣжало съ лица Михаилы.
— Въ Визгуновку?— чрезвычайно серьёзно протянулъ онъ,
дѣлая недоумѣвающую физіономію и разсѣянно опуская руку,,
которой только­что раэмазалъ грязь на щекѣ.
— Въ Визгуновку.
— Это за Битюкъ, альникъ?
— Туда.
Михайло запустилъ руку въ затылокъ и, послѣ непрододжи­
тельнаго раздумья,— съ унылостью произнесъ:
— Вѣдь, почитай, сорокъ верстъ до Визгуновки­то!
— Пожалуй что и сорокъ, — хладнокровно отвѣтилъ я.
Онъ сокрушительно вздохнул ь и, взглянувъ на меня испод­
лобья, медлительно отошелъ къ вороху мякины, около кото­
раго долго и пристально искалъ чего­то, сурово сдвинувши
брови; наконецъ пашелъ какой­то темный предметъ, сердито
тряхнудъ имъ, отчего въ воздухѣ появилось цѣлое облако пыли,
озабоченно повертѣлъ его въ рукахъ, и, вѣроятно, увѣрившись,
что это точно шапка, глубоко надвинулъ ее на голову, не за­
бывая въ тоже время обругать бабь, носившихъ мякину, за то,
что будто бы онѣ спрятали шапку. Послѣ этого онъ направился
къ сараю, гдѣ стояла телѣжка. Но пробылъ онъ тамъ" не долго.
Не успѣлъ я перекинуть нѣсколько словъ съ Семеномъ (моимъ
старостою и ключникомъ, и всѣмъ, что хотите), какъ Михайло,
на этотъ разъ уже причесанный (хотя все еще не умытый), и
одѣтый въ свой парадный дубленный полушубокъ, опять стоялъ
около меня.
— Ъхать некуда, Миколай Василичъ, — степенно и рѣпш­
тельно доложилъ онъ мнѣ.
— Какъ некуда, что ты городишь? — удивился я.
— Некуда­съ... Дрожина одна не наделена.
Я было­хотѣлъ разеердиться, но вб­время догадался въ чемъ
дѣло.

ІШЗГУПОВСЖЛЯ экопомш.

133

— Ничего, доѣдемъ.
— По мнѣ какъ угодно... Воля ваша... Ну только дрожина
врядъ­лп выдержитъ... Тоже дорога не близкая. Да и колесо
заднее... — Михайло замялся.
— Ну, что же, колесо?— нетерпѣливо спросилъ я.
— Тоже, какъ будто... Спицы словно маленечко хрустятъ...
Потронешь ее, колесо­то, ну, они и хрустятъ...— Онъ сдѣлалъ
рукою такъ. какъ будто потрогалъ колесо.
Я только было­разинулъ ротъ, чтобъ отвѣтить, какъ Михай­
ло, вѣроятно, боясь моего выраженія, поспѣшпо добавилъ:
— И опять — Орликъ!.. Какъ на ёмъ поѣдешь?.. Никакъ
на ёмъ ѣхать нельзя—того и гляди раскуется... Дорога­то —
камень!
— Приведи его сюда.
Михайло удивленно вскинулъ на меня глазами, и, сообразивъ,
что медлить уже не приходится, частой, дѣловой походкой за­
трусилъ къ конюшнѣ.
Явился Орликъ. Смотрѣлъ, смотрѣлъ я ему на подковы—ну
точно сейчасъ изъ кузни. . .
— Гдѣ же ты нашелъ тутъ слабую подкову?
— А вотъ погодите... я — въ разъ!— засуетился и зачастилъ
Михайло:— эй, Иаумъ, а Наумъ! — закричалъ онъ: — подержи­
кось поди жеребца!
Наумъ, длинный и неуклюжій парень, поспѣшно бросилъ
вилы, которыми подавалъ снопы, робко приблизился къ Орлику,
и крѣпко вцѣпился обѣими руками подъ самыя уздцы, отчего
смирный Орликъ сердито взмахнулъ головой и попятился за­
домъ. Михайло торопливо скинулъ полушубокъ и, бросивъ его на
землю, съ озабоченнымъ лицомъ подошелъ къ Орлику, который
все пятился и храпѣлъ. Наумъ, красный какъ ракъ, все крѣп­
че и крѣпче тянулъ его за повода.
— Эхъ ты, ворона, —презрительно кричалъ Михайло скон­
фуженному Науму: —прямая ворона!., ишь, ручища­то расто­
пырилъ... Чего заробѣлъ­то!.. У, сиволапъ, чортъ... Отпусти
поводья­то... Что, у тебя руки­то отсохли, что­ли!.. Эка, не
справится...
Наконецъ, послѣ долгой возни и ожесточенной ругани, Ор­

134

ЗАЦиСМІ СТЕПНЯКА.

ликъ успокоился. Михайло ухарски сдвинулъ на бекрень шапку,
и, отчаянно махнувъ рукою, какъ­бы желая сказать: «э, была
не была! двухъ смертей не бывать, одной не миновать», при­
ступилъ къ ногѣ Орлика. Орликъ, разумѣется, преспокойно далъ
поднять ее. Вообще онъ быль чрезвычайно смиренъ, и если
вызвалъ такіе воинственные подходы со стороны Михаилы, то
только благодаря бабамъ, глазѣвшимъ на всю эту сцену и про­
стодушно удивлявшимся Михайлиной храбрости и отвагѣ.
— Ну, гдѣ же тутъ слабая подкова?—снросилъ я.
Михайло, не преминувъ еще нѣсколько разъ обругать не­
ечастнаго Наума, подожилъ копыто лошади къ себѣ на колѣно,
долго и глубокомысленно ковырялъ это копыто и, наконецъ,
озабоченно произнесъ, указывая мнѣ на подкову:
— Извольте погдядѣть —вотъ, ишь, какъ стонилась!.. Чуть
что— перешибется, и сейчасъ въ раковину... Вотъ извольте по­
гдядѣть!.. Тоже лошадь окадѣчить недолго... Какъ еще не дол­
го­то! — въ разъ... А опосля­то и я;алко ее... Теперь ежели
ѣхать куда, —какъ наейпоѣдешь?.. Одно слово— искалѣчить!—
и онъ, тяжело отдуваясь, опустилъ ногу.
Но, увы, всѣ его хитроумные подходы пропали даромъ. Въ
тотъ же день мы выѣхали въ Визгуновку, и ни дрожина, ни
колесо, ни подкова не измѣниди намъ во всю дорогу­ Михайло
злился. Всю дорогу онъ что­то ворчалъ и шепталъ, всю дорогу
мрачно посматривалъ по сторонамъ и сердито дергадъ возжой
шаловливую пристяжную. Со мной онъ не сказадъ ни одного
слова, и, ужъ подъѣзжая къ Визгуновской усадьбѣ, красиво
бѣлѣвшей на гористомъ берегу узкой и чистой рѣчки, угрюмо
проронилъ:
— На барскій дворъ держать­то?
Впрочемъ, это тревожное состояніе духа не помѣшало ему
съ надлежащимь шикомъ подкатить къ конторѣ, безобразный
фронтонъ которой указалъ намъ какой­то кривой и лысенькій
человѣчекъ, сидѣвшій на мосту съ удочкой.
У крыльца конторы насъ встрѣтидъ чрезвычайно растороп­
ный старичокъ, низенькій и сгорбленный, съ густой сѣрой ще­
тиной на бородѣ и отвислыхъ щекахъ, съ клочками сѣдыхъ во­
лосъ, аккуратно зачесанными на виски, и съ огромною связкою

БІІЗГУВОНСКАЯ эконошя.

135

ключей въ рукахъ. Онъ посмотрѣлъ на меня изъ­нодъ руіш,
проворно снялъ высокій плисовый картузъ, похожій больше на
подушку, чѣмъ на картузъ, и съ достоинствомъ поклонился.
— Доыауправляющій? — спросилъ я, не вылѣзая изъ телѣжки.
— Управителя у насъ нѣту­сь,— старчески шепелявя, отвѣ­
тилъ старичокъ, подходя къ телѣжкѣ: —вамъ для какой надоб­
ности?.. Можетъ, приказчикъ требуется?—приказчикъесть... А
чтобъ управителя —нѣтъ ­нѣту­съ .
— Ну, приказчикъ, —это все равно: мнѣ нужно лошадь
купить.
— Тэ­экъ­съ... — Старичокъ сожалительно чмокнулъ губа­
ми. — Есть у насъ приказчикъ, есть... Ерофей Васильевъ...
Только теперь онъ будетъ въ отъѣздѣ­съ..
— Ахъ, какая досада! Какъ ate быть­то?
— А вы вотъ что­съ!— заторопился старичокъ, суетливо за­
пахивая свой длинный сюртукъ, но всей вѣроятности перешед­
ший на его утлое тѣло съ дебелаго барскаго плеча, — вы при­
кажите лошадокъ­то на красный дворъ двинуть­съ, тамъ и кор­
мочку имъ выдадутъ, а сами­то въ контору пожалуйте ­съ...
— Да когда нріѣдетъ­то онъ?
— Это вы на­счетъ Ерофея Васильева изволите спрашивать?
— освѣдомился старичокъ, почтительно покашливая ж опять
впадая въ сожалительный тонь,— а не могу знать. . . не могу­съ. . .
Да мы вотъ что­съ, —снова оживился онъ, —кучерку­то прика­
жите убрать лошадокъ­то, а сами­то извольте на гумно прогу­
ляться... Я, пожалуй, и провожу васъ, до гумна­то, тугь не­
подалеку оно, за садомъ. . . Тамъ мы и спросимъ­съ. . . Тамъ сынъ
приказчиковъ­то, — Парменъ... ну, мы у него и спросимъ...
Я согласился. Старичокъ торопливо забѣл;алъ за уголъ кон­
торы и, неистово махая картузомъ, закричалъ:
— Эй, Орѣхъ... Орѣхъ!.. бѣги проворнѣй... бѣги сюда,
Орѣхъ!.. Э, какой ты, погляжу я на тебя...
На этотъ зовъ явился человѣкъ, дѣйствительно имѣющійнѣ­
которое сходство съ орѣхомъ.
— Проводи ­каты, Орѣхъ, ихняго кучера на красный дворъ, —
внушительно и строго приказадъ ему старичокъ; — пусть онъ

136

ЗАППСКН СТЕПНЯКА.

лошадей­то подъ лоиасъ J ) постановитъ, а декипажецъ хоть въ
жеребятникъ задвиньте... Онъ теперь пустой, жеребятникъ­то,
вы въ него и задвиньте. Да Евтѣю Синегачему скажи, чтобъ
овса далъ... Да чтобъ онъ, Синегачій­то, пусть не мудрилъ бы,
скажи... Скажи, Пантѣй, молъ, Антипычъ, приказалъ, слы­
шишь?.. Ну, пожалуйте, сударь! — обратился онъ ко мнѣ, и
только что я успѣлъ вылѣзть изъ телѣжки, а молчаливый
Орѣхъ— усѣсться на мое мѣсто, какъ неугомонный старикъ уже
опять кричалъ:
— Анфиса, Анфиса... Пошли оттуда Симку­то!.. Посылай
ее, шельму, проворнѣе... Въ конторѣ никого нѣту... Скажи ей,
бестіѣ, Пантѣй, молъ, Антипычъ, приказалъ...
— Пожалуйте, сударь сюда!., осторожнѣе, ишь ступеньки­то
у насъ... —и онъ предупредительно поддержалъ меня подъ ло­
коть, когда я поднимался на высокое крыльцо конторы;—пожа­
луйте направо­съ! и, проводивъ меня до двери, онъ опять вы­
скочилъ на крыльцо и снова закричалъ сердитымъ хриповатымъ
баскомъ:
— Эй, Кузька!., не ты, Дудочкинъ, а Жучокъ Кузька...
Кузька Жучокъ! куда пошелъ­то, оглохъ, что­ли... Скажи Ар­
тему­караульщику, чтобъ онъ за водой сходилъ, слышишь...
На самоваръ, молъ... Скажи ему, пускай къ ключу сходитъ...
а? слышишь, что ль?.. Пантѣй Антипычъ, молъ, приказалъ...
Да пусть проворнѣе бѣжитъ­то!.. Да Симку тамъ пошли изъ
людской... Гони ее оттуда въ шею, бестію!.. а?.. Гони ее!..
Эка непутевая баба! . . .
— Что вы такъ беэпокоитесь?— спросил ь я Пантѣя Антипы­
ча, когда онъ, отирая съ лысины потъ и тяжело отдуваясь, во­
шелъ въ контору.
— Помилуйте­съ, какое безпокойство!.. Что же это такое
будетъ, ежели покупателя не привѣчать­съ... Да вотъ съ наро­
домъ­то бѣда­съ! — И онъ опять хлопотливо побѣжалъ на
крыльцо, съ котораго долго еще доносилось до меня его стар­
ческое брюзжаніе, имѣвшее своимъ предметомъ все ту же «бе­
стію Симку».
1 ) Лопает.—павѣсь.

ВИЗГУН0В0КАЯ ЭКОНОМІЯ.

137

Наконецъ явилась и Симка, толстая и неповоротливая баба,
съ нахмуренными бровями и сердитымъ взоромъ. Принесъ хро­
менькій Артемъ­караульщикъ и воду изъ ключа, а черезъ пол­
часа самоваръ ул;ъ кипѣлъ на столѣ и Пантѣй Антппычъ нали­
валъ мнѣ чай, цвѣтомъ подобный черному пиву, а вкусомъ...
Ну, Богъ его тамъ зпаетъ, чему онъ былъ подобенъ вкусомъ.
Старпчокъ, помимо своей уважительности, оказался до крайно­
сти словоохотливымъ.
— Баринъ­то вашъ не живетъ въ имѣніи?—спросилъ я.
— Никакъ нѣтъ­съ. Наѣзжать изволитъ, а чтобъ жить —
нѣтъ, не живетъ ­съ... Ну, да сами изволите знать­съ, что имъ
за неволя­съ! . .
— Гдѣ же онъ живетъ?
— А вотъ изволите видѣть—Ниція какая­то есть, ну, такъ
въ этой самой Ниціѣ они и изволятъ имѣть пребываніе... Ужъ
не могу вамъ доложить, городъ­ли эта Ниція, или иное что...
— Неужели лучше ему тамъ?— замѣтилъ я, —имѣніе у него
богатое, кажется...
— О, Господи ты Боже мой! —воскликнулъ старикъ,— бога­
тѣйшая экономія­ съ... Ну, да сами изволите посудить: загра­
ница какая­нибудь тамъ, или наша глушь... Вѣдь тутъ медвѣ­
жій уголъ, можно сказать­съ!.. Ни сосѣдства благороднаго, ни
чтобъ развлеченій какихъ... Какъ­же можно­ съ!.. — Пантѣй
Антипычъ замолчалъ, кропотливо отгрызая сахаръ.
— Какъ положеніе вышло­съ, такъ они и изволили отбыть,
—продолжалъ онъ, допивъ блюдечко и аппетитно почмокивая
губами: — прежде, конечно, не то­съ!.. преясде и въ деревнѣ,
можно сказать, та же заграница была­съ... ну, а теперь... Что
дѣлать­съ!.. Теперь, ежели по настоящему судить­съ, такъ имъ
и занятіевъ здѣсь нѣту. . .
— Какъ нѣтъ занятій?
— Да такъ­съ... Хозяйство ежели — они въ этомъ не мо­
гутъ... Службу проходить, вотъ какъ иные господа по земст­
ву, — тоже по ихъ чину не приходится: они вѣдь тайный совѣт­
никъ, все равно теперь, какъ полный гепералъ­съ! ■— Пантѣй
Антипычъ горделиво вздернулъ голову и съ чувствомъ собст­
венная достоинства посмотрѣлъ на меня— знай­ де нашихъ!

138

ЗАПИСКИ СТКІШЯКА.

— Вы крѣпостной были?— спросилъ я у него.
— Такъ точно­съ. Какъ­же­съ! въ старину дворецкимъ со­
стоядъ­съ, — горько уомѣхнулся старикъ: — а теперь вотъ на
старости дѣтъ пришлось ключи таскать, у кучера въ подначалѣ
быть­съ... Вѣдь Ерофей­то Васильевъ кучеромъ ѣзжалъ, — кон­
фиденціальнымъ полушепотомъ сообщилъ онъ мнѣ, — гужеѣдъ,
можно сказать, а вотъ подите­съ!
Пантѣй Антипычъ сокрушительно вздохнулъ, нервно попра­
вилъ свои виски и, затѣмъ, язвительно произнесъ:
— Вы вотъ извольте, сударь, ноглядѣть на него... Какъ
былъ гужеѣдомъ­съ, такъ и остался... Обнаковенно— нашедѣло
постороннее­съ, но ежели по божески разсудить — совсѣмъ пу­
стой человѣкъ­съ!...
— Чѣмъ ate онъ пустой?— поинтересовался я.
— Да какъ; вамъ доложить, — ну, и винцомъ зашибаетъ,
и... Да не такъ­съ, не такъ­съ!.. служить у господъ надобно не
такъ­съ,— вдругъ загорячился Пантѣй Антипычъ:—онъ здѣсь
приказчикомъ числится, а въ Тамлыкѣ у него трактиръ­съ!.. да
еще домъ купилъ на прошлой недѣлѣ... Развѣ это слуга?.. Сами
посудите­ съ!.. Нешто такъ мояшо господамъ служить. . . Поми­
луйте­ съ!.. Нѣтъ, ежели служить ­съ, такъ служи: издыхай тутъ
при мѣстѣ... А то трактиры­съ! ..
Пантѣй Антипычъ съ негодованіемъ выплеснулъ изъ стакана
остатокъ чая и, послѣ непродолжительна™ молчанія, уже пе­
чально и тихо добавидъ:
— Нѣтъ­съ, нѣту по нонѣшнему времени настоящаго усер­
дія къ господамъ... Всякій вотъ норовитъ все себѣ да себѣ, а
господа хошь по міру пойди, ему дѣла мало!.. Хошь по міру
пойди!— Онъ грустно развелъ руками и опятышправилъ височки.
— Что я;е баринъ­то смотритъ? —спросилъ я, снова направ­
ляя разговоръ на приказчика.
— Помилуйте­ съ, гдѣ же имъ!.. доносить ежели — ну, не
всякій согласится. . . А самимъ и невозмолшо­съ чтобъ досмотрѣть...
Ну, и у барыни онъ въ милости, Ерофей­то Васильевъ, это правду
надо сказать, что въ милости... Въ старину­то онъ съ ними все
кучеромъ ѣзя;адъ­съ, съ генеральшею ­то, вотъ они къ нему и
привержены ­съ...

ШІЗГЛЮВСКА.Я ЭК0Н0М1Н.

139

Оиорожнивъ самоварчикъ, мы отправились на гумно.
Богатая усадьба тянулась своими конюшнями, сараями п
службами по крутому берегу рѣки; въ концѣ усадьбы мрачно вы­
сился старый двухъ­этажный домъ, съ котораго мѣстами ужъ
начинала обваливаться штукатурка; за домомъ раскинулся садъ
и, наконецъ, за садомъ, отдѣляась отъ него маленькой ложбин­
кой, впднѣлось гумно, со всѣхъ сторонъ обнесенное плетнемъ.
Огромная рига, длиннѣйшіе амбары, безчиеленныя скирды хдѣба
и омёты старой и новой соломы, — все доказывало, что « Визгу ­
новская экономія» точно была экономія не бѣдная. За гумномъ
опять протекала рѣчка, а за рѣчкою, на низкомъ берегу, блѣдно­
зеленою полосою тянулись крестьянскіе огороды и бурѣло своими
растрепанными крышами село. Это и была Визгуновка. За иэ­
бами села, стрункою протянувшимися вдоль рѣки, низкая почва
опять повышалась, превращаясь въотлогіе и круглые холлы. На
одномъ изъ этихъ невысокихъ холмовъ привѣтливо бѣлѣлась ка­
менная пяти­главая церковь. Изъ усадьбы села не было видно,
но отъ гумна виднѣлось далеко за село: сверкающими изгибами
утекала въ даль рѣчка; веселымь изумрудомъ отливали окайм­
лявшія ее оэими; за ними темнѣлъ лѣсъ, а за лѣсомъ на горкѣ,
точно стадо лебедей, красиво гнѣздилась чья­то барская усадьба.
Когда мы спускались вь ложбинку, отдѣлявшую гумно отъ
сада, до насъ донесся однообразно ­протяжный и тихій говоръ.
Мы подошли ближе. Задомъ къ намъ, за рѣденькимъ, оголѣв­
шимъ ивнякомъ, сидѣлъ на корточкахъ музкикъ и, медлительно
размахивая рукою, въ которой болталась трубка, что­то разска­
зывадъ. Около него, покуривая трубочки, безпечно лежали, рас­
тянувшись на животахъ, слушатели. Ихъ было человѣкъ пять.
Они слушали съ такимъ вниманіемъ, что и не замѣтили насъ.
Пантѣй Антипычъ, сгорбившись какъ кошка, готовая броситься
на добычу, приложилъ палецъ одной руки къ губамъ, а другою
указывалъ мнѣ на мужиковъ, точно приглашая полюбоваться
вопіющимъ безобразіемъ. «Каковъ народецъ!» какъ­бы шептали
его губы, слолшвшіяся въ ядовитую улыбку.
— И вотъ, братецъ ты мой, —гнусливо тянулъ разсказчикъ, —
баринъ въ тѣ­поры и говоритъ Алешкѣ: ну, скрадь же ты, воръ
Алешка, у меня жену...

140

ЗЛІШСКП СТЕПНЯКА.

— Жену!! — удивленно подхватили слушатели, невольно вы­
пуская изъ зубовъ чубуки.
— Дда­а... А ты какъ думалъ!.. скрадь ты, говорить, у
меня жену,— это барыню то­ись, — обыкновеннымъ разговорнымъ
тономъ пояснилъ разсказчикъ п тотчасъ­же опять перешелъ въ
гнусливый и протяжный «сказочный» тонъ,— аежели, говоритъ,
въ случаѣ, не скрадешь ты у меня жены, то не иначе какъ быть
тебѣ въ солдатахъ...
— А­ахъ, шутъ­те!.. — вырвалось у восхищенныхъ слу­
шателей.
— Какъ быть тебѣ въ солдатахъ! — повторилъ разсказчикъ,
очевидно очень довольный эффектностью своего повѣствованія. —
Что тутъ дѣлать!.. Вотъ, братецъ ты мой, Алешка­воръ, на ­
брамшись, значитъ, смѣлаго духу и ляпни барину: такъ и быть,
скраду, говоритъ, сударь... послужу вашей милости... какъ мы
есть ваши рабы, а вы—наши господа... Ну, баринъ тутъ опять
началъ­было сумлѣваться, а Алешка­воръ — одно слово — не
сумлѣвайтесь, говоритъ, намъ это ни почемъ!..
— Ни почемъ!.. Ахъ, раздуй­те горой! — восторгались слу­
шатели, поплевывая сквозь зубы.
— Намъ это ни почемъ... — самодовольно повторилъ разказ­
чикъ. — Ну, значитъ, и пошелъ тутъ, братецъ ты мой, воръ­
Алешка. . .
Но куда пошелъ воръ­Алешка, осталось неизвѣстнымъ. . . Мѣра
Пантѣй Антипычева долготерпѣнія переполнилась. Онъ ожесто­
ченно хлопнулъ себя руками по бедрамъ и яростно накинулся на
мужиковъ.
— Ахъ вы, дармоѣды!.. Ахъ вы, живорѣзы окаянные!.. Му­
чители! — Пантѣй Антипычъ хрипѣлъ и захлебывался: — вамъ
деньги­то за балы платятъ, а?.. Вы думаете, они щепки, деньги­
то?.. Щепки? а?.. Нѣтъ, онѣ не щепки!.. Нѣтъ не щепки... Ахъ,
лодари вы этакіе!.. Ахъ идолы египетскіе!.. Господи ты Бол;е
мой!., вѣдь это бѣда... вѣдь это разоръ!..И чего тамъ Пармеш­
ка смотритъ... Чего онъ смотритъ, собачій сынъ!.. А Минай­то,
старый песъ, прости Господи... староста тоже... Ахъ ты Созда­
тель! вотъ грабители­то!.. Да они послѣднюю рубашку готовы
съ господъ­то снять...

ВПЗГУН011СКАЯ ЭКОИОМІЯ.

141

Мужики лѣниво поднимались, медлительно выколачивали о
каблуки трубки, не спѣша засовывали ихъ за голенищи, и за­
тѣмъ ужъ, тяжело переступая, направлялись къ гумну.
— Фу ты, братцы мои, значитъ и покурить ужъ нельзя? —
хоромъ оправдывались они жалостливо и укоризненно растягивая
слова, — кабыть мы отъ работы отлынивали, али что... Мы, ка­
жись, тоже... Затянулись вотъ, и пойдемъ. . . А безъ трубки ­
самъ знаешь...
Мой спутникъ плюнулъ и махнулъ рукой, дескать: «э, про­
падай все! » Его прошибъ потъ.
— Вотъ подите съ этимъ народомъ­съ!— горячо пожаловался
онъ мнѣ, — они рады пустить по міру господъ­то­съ... Имъ
что! — онъ протянулъ какъ­нибудь день, а четвертакь ему по­
давай... Ахъ, дѣда, дѣла! — Онъ сокрушительно вздохнулъ и
мрачно насуиилъ брови.
Мы вошли на гумно. Тамъ и сямъ­, — у скирдовъ, около оме­
товь соломы, въ амбарахъ и по всѣмъ сторонамъ риги, — по­
добно пчеламъ копошился народъ. Бѣлыя рубахи и шушпаны,
ярко­цвѣтныя платки и юбки —все это съ веселой отчетливостью
выдѣлялось на солнцѣ. Жизнь кипѣла. Говоръ и смѣхъ стояли
надъ гумномъ. Шумъ ни на минуту не утихалъ. Разнообразные
звуки причудливо смѣшивались и переплетались между собою...
Изъ риги, подобно сердитому ворчанію раздраженнаго шмеля,
доносился до насъ рокотъ молотилки. Вѣялка стучала отчетливо
и звонко. Бѣлые и синіе голуби хлопотливо рѣяли въ синемъ,
чистомъ какъ хрусталь, воздухѣ, сверкая своими блестящими
крыльями и шумно опускаясь вездѣ, гдѣ замѣчали разсыпанныя
зерна. Норожнія телѣги гулко гремѣли, изъ риги къ скирдамъ
и отъ амбаровъ къ ригѣ. Высоко нагруженный снопами подво­
ды тяжко скрипѣли и, тихо раскачиваясь изъ стороны въ сто­
рону, медленно тянулись къ ригѣ, въ ворота которой еле­еле
пролѣзали. Около огромнаго вороха пшеницы, золотистымъ ко­
нусомъ нагроможденной на широкой тошѣ '), глухо стучала
яіелѣзная мѣра, которую широкоплечій, сутуловатый парень
съ разстегнутымъ воротомъ и вскосмаченной головою легко и
') Родъ брезента.

142

ЗД.ІПІСКІІ СТЕППЯКЛ.

проворно гхкидывалъ нателѣгу,какъ будто это было перышко,
а не тяжесть въ добрые два пуда... На краю скирда, отъ кото­
раго только­что отъѣхалъ возъ съ снопами, сидѣлъ, свѣсивши
ногп въ лаптишкахъ, рыженькій и, вѣроятно, «хозяйственный»
мужичокъ, старательно исправляя погнувшійся рожокъ вилы;
молотокъ, ударяясь по желѣзу, издавалъ глухой, непріятно­
дребезжавшій звукъ.
Изъ воротъ риги, длиннымъ и высокимъ столбомъ, вырыва­
лась пыль, мелкими искорками блестѣвшая на солнцѣ. За этой
золотистой пылью смутно виднѣлиоь и безпорядочно двигались
люди, проворно отрясавшіе граблями и вилами вороха соломы,
безконечнымъ потокомъ выползавшей изъ ревущаго зѣва моло­
тилки. Когда мы вошли въ ригу, я, первое время, просто былъ
оглушенъ... Угрюмый ревъ молотилки, щелканье кпутомъ, кри­
ки погонщиковъ и ржавіе лошадей безпорядочно перемѣшива­
лись съ звонкимъ говоромъ бабъ, скрігаѣніемъ въѣзжавшихъ въ
ригу подводъ съ снопами, надоѣдливымъ грохотомъ вѣялки,ляз­
гомъ грабель по деревянному полу, блестѣвшему какъ паркетъ,
и однообразнымъ шелестомъ соломы. Царствовала прохладная
полутьма. Только въ ворота да кое­гдѣ въ расщелины ветхой
крыши проникало солнце, разсѣкая полутьму косыми желтова­
тыми лучами, въ которыхъ крутилась и вилась мельчайшая пыль.
Насъ встрѣтилъ староста Минай, высокій старикъ съ плуто­
ватымъ взглядомъ, маленькой клочковатой бородкой и медлитель­
ными движеніями. Въ рукахъ у него бѣлѣлась бирка съ безчи­
сленными крестиками, на головѣ красовалась высокая шляпа
съ узенькими, сильно отрепанными полями. Мы поклонились.
Пантѣй Антипычъ тотчасъ же горячо и внушительно началъ ему
разсказывать про мужиковъ, которымъ мы помѣшали дослушать
сказку. Минай, снисходительно улыбаясь и кротко наклонивъ на
бокъ голову, терпТливо выслушивалъ его, нарѣзая на бирку
новый крестикъ. Но когда Пантѣй Антипычъ, кончивъ разсказъ,
началъ было читать ему нотацію за небреженіе, онъ лѣниво вы­
прямился и съ чрезвычайной сухостью произнесъ: «за всѣми не
углядишь... Не святъ­духъ!» На этотъ холодный аргумента го­
рячій старикашка не нашелся что сказать, а только быстро по­
жевалъ губами и укоризненно воскликнулъ: «эхъ вы, слуги!»

ВИЗГУНОВСЬ'АЯ ЭКОНОЫІЯ.

143

— Гдѣ­же Парменъ­то? вотъ барину нужно, — сердито ска­
залъ онъ Минаю.
— А кто­жъ его знаетъ, гдѣ Парменъ? Гляди съ дѣвками
жируетъ... 1 ) Что ему дѣлать­то!... Дѣловъ­то ему только, —
вяло отвѣтилъ Минай, отходя къ бабамъ, стрясавшимъ солому.
Пантѣй Антипычъ опять вскипятился.
— Ахъ, онъ прохвостъ этакій!.. да я его... да я ему...
Развѣ его жировать сюда приставили, а?... Ахъ, онъ щенокъ!..
Ему барское добро хоть пропадомъ­пропади!.. Вотъ извольте по­
любоваться, какіе у насъ порядки­ съ!— ядовито обратился онъ
ко мнѣ, и скорыми шагами направился въ дальній уголъ риги,
гдѣ въ полумракѣ смутно краснѣлись бабьи платки и юбки, раз
давался хохотъ и шумъ возни.
Я направился за Пантѣемъ Антипычемъ. Но не успѣлъ онъ
еще дойдти до темнаго угла, какъ тамъ раздались тревожный
воскдицанія: «дѣдушка Пантѣй! дѣдушка Пантѣй! » иоколостѣны
быстро проскользнулъ въ приводъ '') высокій малый, въжилетѣ
и въ выпущенной изъ­подъ него ситцевой рубахѣ. Пантѣй Ан­
типычъ его не замѣтилъ. Дѣвки, точно спугнутыя птицы, со
смѣхомъ разбѣгались изъ угла. «Уляшка, Уляшка, — кричали
онѣ: —дѣдушка Пантѣй!» А дѣдушка Пантѣй, сдвинувъ на за­
тылокъ свой подушкообразный картузъ и широко распростирая
руки, немилосердно гремѣлъ ключами, сердито ругался и шипѣлъ
какъ подмоченный порохъ.
— Гдѣ онъ, мошенникъ!.. подайте мнѣ его сюда...— кри­
чалъ онъ, — подайте маѣ его, висѣльника! . . — и вдругъ напу­
скался на дѣвокъ: —ахъ вы бестіи этакія!.. ахъ вы шельмы! —
аль вы на улицу, шельмы, пришли?., а?.. На улицу?.. Игры
затѣяли? а?. . игры?. . Эхъ, нѣтъ на васъ палки­то, погляжу я.. .
Минай! Минай! — пронзительно закричалъ онъ, оборачиваясь
въ сторону Миная и гнѣвно разводя руками, — это твое дѣдо,
Минай... Чего­жъ ты смотришь, Минай!.. Ай, барскія деньги
щепки? а?.. Ай, черепки онѣ?... а? черепки?.. Нѣтъ, онѣ не че­

репки!..
') Играетъ.
?) Часть ригп, въ которой ходятъ лошади, прпводящія въ дви­
женіе молотилку.

144

злшіска степняка.

Я въ это время стоялъ около Миная.
— Эка старичишка какой балухманвый '), — тихо сказалъ
онъ,— вогь балухманный­то!.. И что емуздѣсь нужно, старому...
Сидѣлъ бы, сидѣлъ себѣ въ конторѣ!
— Да вѣдь онъ ключникъ, какъ же ему сидѣть­то?— спро­
силъ я.
Минай насмѣшливо скривилъ губы.
— Ключникъ! —произнесъ онъ: —званіе одно, что ключникъ...
Въ амбарахъ­то у него помощникъ орудуетъ, — Лукичъ... а онъ,
самъ­то, развѣ когда овса на конюшни отпуститъ... А то вотъ
все больше бѣгаетъ, да въ чужія дѣла встрѣваетъ.. . въ ,родѣ
какъ собака какая... Ишь бѣду нашелъ—дѣвкияшруютъ!.. Все
равно имъ сидѣть­то, покуда носилки сготовятъ... Кабы за ними
дѣло стояло, ну такъ... А гляди какъ бы онѣ старичка­то не
сшибли! —засмѣялся Минай, указывая мнѣ на Пантѣя Антиныча,
который все еще распекадъ хихикающихъ дѣвокъ и тщательно
осматривалъ темный уголокъ.
Вдругъ онъ пронзительно и дико завизжалъ, совершенно не­
ояшданно переходя отъ хриповатаго баса къ самому невозмож­
ному дисканту: «ага! попался, мошенникъ!.. Попался... По­го­
ди­и!» и изъ­подъ рукъ у него выскочила прямо на солнце, къ
воротамъ, высокая, статная дѣвка, которую подруги, бывшія
уже въ безопасности, встрѣтили друлснымъ смѣхомъ и восклица­
ніями: «что, Уляшка, ай попалась!» Минай помахалъ годовою и,
лукаво посмѣиваясь, отошелъ въ дальній конецъ риги, къ вѣ­
ялкѣ. Обезкуралсенный Пантѣй Антипычъ, убѣдившись наконецъ,
что ему подъ руку подвернулся не мошенникъ, а развѣ мошен­
ница, съ негодованіемъ плюнулъ и, глубоко нахлобучивъ кар­
тузъ, мелкими и частыми шаяіками выбѣжалъ изъ риги. Въ
пылу гнѣва онъ забылъ и про мою особу.
А я невольно заглядѣлся на Ульяну. Она стояла у воротъ
и, отряхивая запыленный платокъ, тихо смѣялась, въ то ate время
сердито сдвигая свои узкія, черныя брови. Глаза изъ­подъ этихъ
бровей глядѣлп непривѣтливо. Ихъ темный блескъ строго и
быстро мелькнулъ по мнѣ, когда я сталъ­ было пристально смот­

') Безтолковый, взбалмошный, вздорный. Кажется —мѣстное.

145

ВИЗГУНОВСКАЯ ЭКОНОНІЯ.

рѣть на нее. Красивое лицо дышало надменностью. Щеки го­
рѣли смуглымъ и крѣпкимъ румянцемъ. Длинная, темная ко­
са граціозно свѣшивалась съ маленькой горделивой головки.
Встряхнувъ платокъ, она порывисто бросила его на руки какой­
то бабѣ, небрежно оправила волосы, безпорядочными прядями
свѣсившіеся на лобъ, и, быстро схвативъ носилку, съ силою
подпихнула ее подъ громадный ворохъ соломы. Въ это время
подруга ея, маленькая и неловкая, съ трудомъ воткнула и дру­
гую носилку. Ульяна ловко подняла на нихъ добрую копну со­
ломы, свободно встряхнула эту копну, и стройно выпрямилась,
немного откинувъ назадъ свою характерную головку. Я не могъ
достаточно налюбоваться ея смѣлыми и красивыми движеніями.
— Ну, Химка, скорѣй... Чего тамь пропала! — нетерпѣливо
торопила она подругу, которая что­то копалась назади и все
еще не поднимала носилокъ.
Въ это время къ Ульянѣ подошелъ Минай.
— Что" бестіи, попались!— съ усмѣшкою произнесъ онъ.
Ульяна, не выпуская изъ рукъ носидокъ, громко захохотала.
Зубы ея такъ и блеснули жемчугомъ... Строгіе глаза совсѣмъ
скрылись въ тонкихъ. лучеобразныхъ морщинкахъ. Все лицо
внезапно освѣтилось какою­то плутовскою, подмывающею весе­
лостью. Стройный станъ ея заколебался подъ туго стянутой за­
вѣской; голова совсѣмъ закинулась назадъ... Минай тоже смѣ­
ялся, добродушно оскаливая рѣдкіе, желтоватые зубы, и само­
довольно пощипывая свою сивенькую бородку. Наконецъ, Химка
управилась и носилки поднялись. Въ воротахъ они встрѣтились
съ тѣмъ парнемъ, который такъ ловко ускользнудъ отъ Пантѣя
Антипыча. Ульяна опять раскатилась своимъ серебристымъсмѣ­
хомъ. «Что, ай испужался!» насмѣшливо крикнула она.
— Молчи, чортъ!.. чего орешь­то... —досадливо остановилъ
парень Ульяну, значительно мигнувъ бровями, и, оправивши
свою растрепанную прическу, подошелъ ко мнѣ. —Я догадался,
что это должно быть и есть приказчиковъ сынъ Парменъ.
— Что вамъ будетъ угодно? скорѣй нѣсколько грубовато,
чѣмъ почтительно, спросилъ онъ у меня, тряхнувъ своими ры­
жеватыми кудрями, въ которыхъ кое­гдѣ желтѣлась солома.
Это былъ крѣикій, въ своемъ родѣ красивый, малый. Румя­
10

146

ЗАППСКИ СТЕПНЯКА.

ный, бѣлозубый, съ жидкими рыжеватыми усиками, ярко­пун­
цовымъ ртомъ и наглыми сѣрыми глазами, онъ могь играть
роль деревенскаго льва.
Я спросилъ его, скоро­ли пріѣдетъ отецъ.
— Да надо быть завтра къ вечеру. А вамъ для чего онъ

требуется?
Я сказалъ. Парменъ какъ­то сразу сталъ почтительнѣе; вид­
но и ему извѣстно было Визгуновское правило «привѣчать» по­
купателя. Онъ предложилъ мнѣ доягдаться отца. Пословамъего,
продажныя лошади въ заводѣ были.
Подумалъ, подумадъ я, да и рѣшился остаться. Помимо пред­
стоявшей возмолшостп купить лошадь, меня еще интересовали
и нравы «Визгуновской экономіи».
Воротилась Ульяна съ Химкой. При взглядѣ на нихъ Парменъ
слегка было­усмѣхнулся, но тотчасъ же опять поспѣшилъ на­
пустить на себя подобающую степенность, вѣроятно вызванную
моимъ присутствіемъ. Эта степенность, повидимому, ужасно
смѣшила дѣвокъ. Онѣ украдкою все взглядывали на Пармена и
визгливо хохотали, закрываясь рукавомъ. И чѣмъ больше хму­
рился Парменъ, чѣмъ строже и серьёзнѣе поводилъ онъ гла­
зами, тѣмъ сильнѣй и неудержимѣй раздавался ихъ хохотъ.
Наконецъ онъ не на шутку испугался быть скомпрометирован­
нымъ въ моемъ присутствіи. . .
— Не хотите­ли пройтиться? —предлояшлъ онъ мнѣ.
Я, разумѣется, согласился.
Мы оставили ригу и, обогнувши гумно, вышли на выгонъ,
тянувшійся отъ гумна къ рѣкѣ. Множество маленькихъ, безоб­
разно сложенныхъ кладушекъ загромождали этотъ выгонъ.
Парменъ пояснилъ мнѣ, что здѣсь молотится гречиха. Мѣрный
стукъ цѣповъ гулко отдавался въ чуткомъ воздухѣ, въ пере­
межку съ отрывочнымъ говоромъ и грубымъ шелестомъ черной
соломы. Около каждой кладушки былъ токъ. Гречиху молоти­
ли,— какъ объяснилъ мнѣ Парменъ, —семьями, и не за деньги,
а за мякину и солому. Кое­гдѣ, несмотря на тишину, стоявшую
въ воздухѣ, вѣяли, высоко подбрасывая лопатой «невѣйку».
Тяжелое зерно частымъ и дробнымъ дождемъ упадало съ высо­

147

ВНЗГУНОВСКАЯ ЭК0НО5ІІЛ.

ты, а темная и легкая мякина тихо относилась въ сторону, гдѣ
«е прямо и насыпали въ телѣги.
У одной изъ такихъ телѣгъ, наполненныхъ мякиною, мы
замѣтили небольшую толпу, странно размахивавшую руками и,
повидимому, горячо о чемъ­то разсуждавшую. Посреди толпы
неподвижно возвышалась какая­то изумительно ­длинная фигу­
ра, своей необычайной прямизною какъ­бы подтверждавшая
старую исторію о прогдоченномъ аршинѣ. Кожаная жокейская
фуражка въ родѣ каски, и прямоугольный носъ, удивительно
пространныхъ размѣровъ, придавали этой фигурѣ видъ какой­то
диковинной, важно нахохлившейся птицы.
— А вѣдь это Алкидычъ бушуетъ! — замѣтилъ Парменъ,
пристально всматриваясь въ толпу.
— Кто это— Алкидычъ? — спросилъ я.
— А вонъ длинный­то!.. Это конторщикъ нашъ.
— Что же онъ тутъ дѣлаетъ?
— А вотъ пойдемте къ нему. Онъ тутъ надъ молотьбой над­
сматриваетъ.
Мы подошли. Въ серединѣ толпы, устало понурившись, стоялъ
передъ Алкидычемъ крошечный, приземистый мужичокъ, съ вы­
ражевіемъ страшнѣйшей скуки на маленькомъ, худощавомъ лицѣ.
Онъ лѣниво, какъ сквозь сонъ, тянулъ одну и ту же фразу: «какъ­
нибудь невзначай, Алкидычъ, ей Богу, невзначай...» и каждый
разъ Алкидычъ важно и внушительно прерывалъ скучающаго
мужичка восклицая: <?Ефремъ Алкидычъ!» и затѣмъ внятно и съ
разстановкою, какимъ­то убійственно­деревянньшъ тономъ, тѣмъ
тономъ, которымъ такъ злоупотребляютъ провинціальные актеры
въ роди благородныхъ отцовъ, читалъ ему какую­то нотацію,
съ величественной строгостью размахивая правой рукою. Въ лѣ­
вой онъ держалъ табакерку и платокъ.
Около этихъ двухъ, повидимому, главныхъ дѣйствующихъ
лицъ, тѣсно группировались второстепенности. У самыхъ ногъ
Алкидыча ковырялъ пальцемъ въ носу пузатый мальчуганъ, дѣтъ
девяти, съизумленио­раскрытымъртомъ и высоко­подсученными
штанишками. Около мальчугана торчала чумазая дѣвчонка, съ
плаксивой миной на востренькомъ, усѣянномъ веснушками, ли­
чикѣ, и съ мѣшковатоспущенньшъ рукавомъ рубашки... Изъ­
10
10ее

148

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

за спины Алкпдыча насмѣшливо выглядывалъ бѣлоголовый па­
рень съ подслѣповатымп, безпрестанно моргающими, глазками,
кривымъ носомъ и непрерывно двигающимися лопатками. Ря­
домъ съ скучающимъ мужичкомъ, стоялъ старичокъ съ пронзи­
тельнымъ взглядомъ, поперемѣнно устремляемымъ то на Алкп­
дыча, то на мужичка, — съ желтыми усами, засыпанными таба­
комъ и съ цѣпомъ въ рукахъ. За старичкомъ толпились бабы
съ обиженными физіономіями. Все это безтолково галдѣло и раз­
махивало руками, хотя и не могло заглушить дубоваго Алкиды­
чева баса. «Какъ же, разсказывай — невзначай!» ядовито пи­
щалъ косоносый парень, очевидно съ сочувствіемъ относившійся
къ Алкидычу и его суровой нотаціи. — «Стало быть, что невзна­
чай!» — озлобленно кричали бабы, — «аль мы воры какіе... На
что она намъ нужна, гречиха­ твоя»... — «Извѣстно, на что она
вамъ, гречиха­то». — съ серьёзнѣйшимъ тономъ подтверждалъ
старичокъ съ пронзительнымъ взглядомъ. — «А на кашу, да на
блины, вотъ на что!» возражалъ косоносый парень. — «Ну, ужъ
и на блины... >, робко заступался старичокъ, а бабы сулили
парню всевозможныя пакости .. Неподалеку отъ толпы, моло­
дой малый, почему­то напомнившій мнѣ Ульяну, въ синей ки­
тайчатой рубахѣ, съ озабоченнымъ и недовольнымъ видомъ под­
металъ токъ. Въ полуразрытомъ возѣ съ мякиной виднѣлась чи­
стая гречиха.
— Въ чемъ дѣло?—вмѣшалсн Парменъ.
— Ей­Богу, невэначай, Алкидычъ! — вяло произнесъ мужи­
чокъ, повидимому съ трудомъ удерживаясь отъ зѣвоты.
— Ефремъ Алкидычъ! — внушительно поправилъ конторщикъ.
Музкичокъ внезапно оживился и хлопнулъ руками по бедрамъ.
— Поди вотъ! точить тебя, да и шабашъ!.. — воскликнулъ
онъ, обращаясь къ намъ.
Обернулся къ намъ и Алкидычъ. Слегка дотронувшись до ко­
зырька своей каски, онъ торжественно взмахнулъ рукою и съ
медлительной важностью произнесъ:
— Теперь позвольте васъ спросить, — есть ли у этого чело­
вѣка совѣсть?
— Да ты разскажи, Алкидычъ... — началъ­было Парменъ.

ВПЗГУНОВСКЛЯ эконошя.

149

— Ефремъ Алкидычъ! — хладнокровно поправилъ контор­
ацикъ, открывая табакерку.
— Ты разскажи, Ефремъ Алкидычъ, въ чемъ дѣло­то?
Алкидычъ медленно и съ достоинствомъ понюхалъ табаку.
— Есть ли у этого человѣка совѣсть?—строго повторилъонъ,
пристально устремляя въ пространство неподвижный взоръ свой,
и, немного помолчавъ, грустно и вдумчиво произнесъ: —я такъ
полагаю— нѣтъ у него совѣсти...
— Заточилъ въотдѣлку! —съкомичнымъотчаяніемъвосклик­
нулъ теперь ужъ окончательно развеселившійся мужичокъ.
— Ежели бы была у него совѣсть, —наставительно продол­
жалъ Алкидычъ, возвышая голосъ и придавая ему патетическое
выраженіе, —то ужели возмогъ бы онъ, такъ сказать, посягнуть
на своихъ благодѣтелевъ?.. Уяіели же...
— Да замолчи ты, ради Христа­а! . . Говорятъ тебѣ невзна­
чай! — умолялъ несчастный мужичокъ, котораго, вмѣсто смер­
тельной скуки, сталъ теперь пронимать потъ.
— Ужели же ты, —'Алкидычъ поднялъ палецъ къ небу, —
ужели ты утратилъ, такъ сказать, благодарность и возомнилъ
поработать аггеламъ!.. Ужели. ..
— Да брось ты его, батюшка Алкидычъ! — заступилась ка­
кая­то баба, горько подпиравшая ладонью щеку, какъ будто­
вотъ­вотъ собиралась заплакать.
Но тутъ случилось нѣчто совершенно неожиданное.
— Ефремъ Алкидычъ, каналья ты этакая !—громоносно вое ­
кликнулъ доселѣ невозмутимый резонеръ и, ухвативъ близъ ле­
жавшую метлу, устремился за бабой. Эффектъ этой неожидан­
ной выходки былъ поразительный. Весь выгонъ задрожадъ отъ
хохота. Народъ, бросивши работу, всецѣдо занялся Адкидычемъ
и несчастной бабой. Оглушительный гомонъ стоялъ въ воздухѣ.
«Держи, держи ее! ­кричали со всѣхъ сторонъ. — Лупи ее по
пяткамъ­то!.. Лупи ее, шельму... Швыркомъ­то въ нее, Алки­
дычъ! .. Пущай въ нее швыркомъ­то!.. А—ахъ, братецъ ты
мой... По пяткамъ­то, чудачина ты этакій, потрафляй!.. Трафь
по пяткамъ... Го! го! го! вотъ такъ урѣзалъ! вотъ такъ звѣа­
данулъ!.. ай­да Алкидычъ!..» Мужики и бабы помирали со
смѣху. Мужичокъ, надъ которымъ обрушилась Алкидычева рас­

150

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

пеканція, смѣялся громче всѣхъ; у него даже животикъ подер­
гивало отъ смѣха и въ гдазахъ проступили слезы... Когда же
все поуспокоилось и Алкпдычъ скрылся изъ вида, онъ глубоко
вздохнулъ и, смахнувши рукавомъ рубахи потъ съ лица, вос­
кликнулъ:
— Ну, братцы, умаялъ онъ меня!.. Вотъ такъ умаялъ...
— Да изъ­за чего у васъ дѣло­то вышло? — спросилъ Пар­
менъ.
— Дѣло­то вышло у насъ изъ­за чего? — добродушно пере­
спросилъ мужичокъ;— а вотъ изъ­за чего оно вышло, дѣдо­то,
другъ ты мой милый... Вотъ видишь ты гречишку­то? — онъ
указалъ на гречиху, виднѣвшуюся въ возѣ съ мякиной, — ви­
дишь?. . Ну вотъ, другъ ты мой сладкій, Алкидычъ возьми эту
гречишку­то самую да и найди... Нашелъ онъ ее, сладость ты
моя,—мужичокъ легонько вздохнулъ, —да и ну меня точить, и
ну... Ужъ онъ точилъ, точилъ... Ажъ въ поть ударило! —му­
жичокъ снисходительно засмѣялся и опять ьсмахнулъ съ лица
потъ.
— Да какъ же попало зерно­то въ мякину? — удивился
Парменъ.
Муяшчокъ съ недоумѣвающимъ впдомъ развелъ руками.
— Какъ попало­то оно?.. А ужъ этого­то я тебѣ, другъ ты
мой любезный, и не скажу­у ! . . Нечего грѣха таить—не скажу. . .
Признаться, грѣшу я, голубь ты мой, на бабъ... Какъ сыпали
онѣ, ироды, мякину, такъ и гречишки туда какъ­нибудь шиба­
нули... Ироды бабы!.. Всякой—не дѣло на умѣ, ашутъте что,
прости ты Господи мое согрѣшеніе! — Мужичокъ. отплюнулся.
Тираду свою, направленную противъ бабъ, онъ проговорилъ
таинственнымъ полушепотомъ.
Парменъ приказалъ высыпать изъ воза гречиху. На это му­
жичокъ согласился съ превеликимъ удовольствіемъ и, усердно
выгребая гречиху, повелъ такія рѣчи:
— Чтой­то, я подумаю, подумаю, другъ ты мой любезный,
— и на какой лядъ этихъ бабъ Господь произведъ!.. Только съ
ими склыка одна... Пра — склыка!.. Гдѣ бы мужику и не со­
грѣшить, анъ, глядь, тутъ баба­то и подгадила... Сказано—
ироды!.. Ишь, вотъ Алкидычъ: вѣдь онъ безпремѣнно теперь на

ВПЗГУНОВСКАЯ ЭКОНОМІЯ.

151

меня грѣшитъ... А я, вотъ те Христосъ, Ерофеичъ, хоть бы
сномъ ­ духомъ ! . . Ей ­ Богу !
— Ужъ будетъ тебѣ, батя, Христа­то дергать,— угрюмо ото­
эвался малый въ китайчатой рубахѣ, —кабы ты жилъ по прав­
дѣ, небось бы бабы не помѣшали... Ишь, какой спасений вы­
искался!
Нашъ мужичокъ опѣшилъ и какъ­то растерянно заморгалъ
своими умильными глазками. Но растерянность эта продолжа­
лась недолго: онъ тотчасъ лее оправился и стремительно наки­
нулся на малаго въ китайчатой рубахѣ.
— Сынъ мнѣ ты, ай нѣтъ? а?., говори, иродъ этакій!.. го­
вори!.. — дребезжащимъ голоскомъ кричалъ онъ, подступая къ
нему. Тотъ медленно отступалъ передъ расходившимся стари­
комъ и мрачно посматривалъ на него исподлобья.
— Уколочу, Михѣйка! . . Слышишь?. .Уколочу, собачій сынъ. . .
Я не посмотрю, что ты здоровъ... Я те въ волостной выдеру...
а?.. Ты оглохъ, что­ли. .. оглохъ?... Говори, аспидъ!..
— Уйди, батька! — тихо и сдержанно отвѣтіілъ Михѣй, осто­
рожно отстраняя сердитаго мужика; — уйди отъ грѣха. . . Не
срамись лучше!.. Ей­Богу, не срамись... Все выложу!
Мы не дождались конца этой семейной сцены и отошли въ
другую сторону выгона. До меня ужъ смутно долетѣли слова
Михѣя... «отдѣли, коли не угоденъ, а покрывать я не согла­
сенъ»... и злобное шипѣніе старика... «вотъ я те отдѣлю въ
волостной!.. Погоди ужо, я те отдѣлю»...
— Они вотъ всѣ у него такіе­то, дѣти­то, —пояснилъ мнѣ
Парменъ, —у него тоже дѣвка есть, Уляшка; такъ тоже съ го­
лой рукой не подступайся!..
— Да развѣ это отецъ Ульяны?—воскликнулъ я.
— А вы нешто замѣтили ее?—усмѣхнулся Парменъ: —какъ
же, какъ же, отецъ!..
Около одного тока насъ остановидъ смуглый черноволосый
мужикъ съ бѣльмомъ на глазу и въ щегольскомъкартузѣ, ухар­
ски надвинутомъ на бекрень:
— Постой­ка, Ерофеичъ, —дѣло есть!
Мы подошли.

152

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Ну, припасъ я тебѣ, брать, кобеля­то!., и­и кобель! —
Онъ зажмурилъ глаза и значительно поиоталъ головой.
— О?— обрадовался Парменъ.
— Право­слово!.. То­есть такой, братецъ ты мой, пёсъ...
Такой... Кажись, весь свѣтъ произойди, такого пса не найдешь...
Настоящій цетеръ. . .
— Ну?
— Ей­Богу... Какъ онъ за утками, братецъ ты мой, хбдокъ!..
Ужъ такъ­то хбдокъ, такъ хбдокъ... А­ахъ ты... Просто бѣ­
да—провалиться.
— Ты когда­жъ его приведешь­то?
— Да ужъ приведу, не сумлѣвайся... А только, братъ Пар­
менъ, уговоръ помни— чтобъ два фунта порошку, да дроби! —
фамильярно заключилъ онъ, похлопывая Пармена по плечу.
— Ну, ладно, ладно... Есть изъ чего толковать!..
— То­то! . . Да ужъ и мякинки возокъ ублаготвори, Ерофеичъ. . .
Пра! . . Я тебѣ не токма что кобеля. . . — Тутъ кривой мужикъ
плюнулъ на руки и опять принялся молотить.
Когда мы, направляясь къ усадьбѣ, проходили мимо гумна,
надъ плетнемъ показалось некрасивое лицо Ульяниной подруги
Химки.
— Придешь, что­ль, на вечерушки­то, Парменъ?— тихо спро­
сила она.
Сконфуженный Парменъ косо взглянулъ на нее и ничего не
отвѣтилъ.
Что же вы неотвѣчаете? — спросилъя, и затѣмъ добавилъ: —
а хорошо бы посмотрѣть, какія такія у васъ вечерушки. ..
Онъ недовѣрчиво посмотрѣлъ мнѣ въ лицо и, увѣрившивь,
что я не шучу, оживленно промолвилъ:
— Что­жъ, это можно... Коли вамъ любопытно, мы вечер­
комъ туда сходимъ, —и онъ проворно побѣжалъ къ плетню,
отъ котораго Химка уже успѣла отойти: —Химка, Химка! —за­
кричалъ онъ ей вслѣдъ, — скажи, что вечеромъ приду, слы­
шишь?.. Приду, молъ...
— Ладно, скажу! — отозвалась Химка.
Парменъ съ­разу повеседѣлъ и сбросилъ значительную долю
своей степенности. Повидимому, моя готовность идти на вече­

ВИЗГУІІОВСКАЯ ЭКОПОМІЯ.

153

рушки сильно подкупила его. Онъ ужъ не относился ко мнѣ,
какъ къ какому­нибудь букѣ, не прикидывался солиднымъ че­
ловѣкомъ, а говорилъ и дѣйствовалъ, что называется, на чи­
стоту— безъ всякой чопорности выкладывалъ коренныя свои
свойства.
Между этими свойствами нашлось одно и некрасивое: любилъ
онъ прихвастнуть и похвалиться. Былъ, —чтоназываетяунасъ,
— парень бахвалъ.
— Вѣдь я, извѣстно, такъ только спущаю, —говорилъ онъ,
— а то вѣдь мнѣ Пантѣй Антипычъ даидядяМинай —плевать!..
Да мнѣ И 'чортъ съ ними!.. Я нонѣ тутъ, а завтра ужъ меня и
поминай какъ звали!..
— Куда же вы дѣнетесь?—полюбопытствовадъ я.
— Куда?.. А попрошу батеньку, онъ меня либо въ трактиръ
опредѣлитъ, —у насъ вѣдь трактиръ есть въ Тамлыкѣ, — а если
не въ трактиръ, то къ Анучкину барину въ наѣздники отпу­
стить... Меня ужъ туда давишь тянутъ, — триста цѣлковыхъ
даютъ. . . А то Визгуновка! . . только и свѣту что въ Визгуновкѣ. . .
Свели мы разговоръ на женскій полъ.
— Изъ дѣвокъ у насъ хорошо... Это нечего сказать — хоро­
шо! —восхищался Парменъ; —вотъ видѣли Уляшку­то?.. Хоро­
ша, вѣдь, а? — любопытствовалъ онъ, и эатѣмъ самодовольно
произнесъ: — полюбовница моя... Ужъ и стала она мнѣ въ ко­
пѣечку!.. Ну, да чортъ съ ней, за то и хороша... Хороша, вѣдь,
Николай Васильичъ?
— Хороша, — согласился я.
Когда стемнѣло, мы отправились въ село. Съ нами еще увя­
зался молодой купеческій приказчикъ, изъ города Коломны, тол­
стый, краснорожій краснобай, съ сладкими ужимочками и куд­
рявой рѣчью. Онъ принималъ въ Визгуновской экономіи пшеницу.
Мы шли по саду. Было тихо. Опавшіе листья мягко шуршали
подъ нашими ногами. Сквозь голыя деревья мигающимъ бле­
скомъ свѣтились звѣзды. Парменъ шелъ впередъ. Приказчикъ
частыми шажками сѣменилъ около него и все освѣдомлялся за­
искивающимъ голоскомъ: «а что, Парменъ Ерофеичъ, ребяты
деревенскіе, примѣрно, не зададутъ намъ взлупку?.. ась?.. на­
родъ вѣдь необразованный­съ! . . »

154

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Прошли садъ: прошли и выгонъ за гумнмоъ; показалась
рѣчка.
— Тсс... — остановить насъ Парменъ и прислушался. За
рѣкой слабо дро;кала пѣсня;—ишь, дьяволы, у Малашки собра­
лись! — съ неудовольствіемъ восюшкнулъ онъ и, послѣ непро­
доляіительнаго молчанія, обращаясь ко мнѣ, пояснилъ — тётка
Уляшкина, солдатка...
Малашкина изба стояла на огородахъ. Со всѣхъ сторонъ ее
окрулсалъ густой тальникъ, а ужъ за тальникомъ, съ одной сто­
роны тускло синѣлась рѣка, съ другой —темнѣлись избы села.
Когда мы вошли въ избу, дѣвкп, — ихъ было человѣкъ де­
сять, — распѣвая какую­то безконечную пѣсню, чинно сидѣли
вокругъ стола. Всѣ занимались работой: кто шилъ, кто вязалъ
варежки или чулки, кто моталъ пряжу... На насъ они не обра­
тили ни малѣйшаго вниманія, и только хозяйка, круглая, крас­
нощекая баба, лѣтъ тридцати, съ ласковой усмѣшкой подошла
къ намъ и предложила мѣсто недалеко отъ стола. Мы усѣлись.
Приказчикъ, то­и­дѣло уснащая рѣчь вптіеватыми прибаутками
и какъ­то волнообразно изгибаясь всѣмъ корпусомъ (что, по
мнѣнію всѣхъ вообще купеческихъ приказчиковъ, составляетъ
несомнѣнную принадлеяшость обворожительныхъ манеръ), пѣ­
вучимъ голоскомъ завелъ любезные разговоры. Впрочемъ, опа­
сеніе на счетъ «взлупки», могущей воспослѣдовать отъ «необ­
разоваяныхъ» деревенскихъ парней, кажется, еще не покидало
его. По­крайней­мѣрѣ онъ частенько и съ видимой тревогой по­
глядывалъ на дверь, а когда она, вскорѣ по нашемъ приходѣ,
неожиданно отворилась—даже поблѣднѣлъ и подавился какимъ­
то уже черезъ­чуръ хитрымъ словцомъ. Но вошла Химка, и онъ
успокоился, хотя хитраго словца вспомнить ужъ не могъ. Пар­
менъ толге вступалъ въ разговоры.
Не знаю, благодаря ли присутствие хозяйки или по инымъ
причинамъ, но смѣю увѣрить читателя, что во всю ночь, прове­
денную нами на вечерушкахъ, я не слыхалъ ни одного непри­
личнаго слова (хотя и были слова неупотребляемый въ печати,
но это уясъ другое дѣло) и не замѣтилъ черезъ­чуръ вольнаго
двияіенія. Чинность, правда, скоро исчезла, скоро послышались
шутки, зазвенѣлъ смѣхъ, а послѣ ужина, состоявшаго пзъ

ВИЗГУНОВСКЛЯ ЭКОНОМІЯ.

155

яичницы, появилось и вино. Но и вино не придаю вечерушкамъ
характера какой­нибудь безпутной оргіи.
Дѣвки пили мало, и много церемонились; но за то, ни Пар­
менъ, ни приторно ­сладкій приказчикъ не унывали. Подсобляла
имъ и Маланья. Работу мало­по­малу оставляли. Ульяна, пер­
вая, со смѣхомъ забросила за печку свою варежку. Она была
необыкновенно весела. Правда, отказалась отъ пѣсенъ, которыя
одну за другой орали дѣвки, но за то ея шутки, ея задорное
заигрываніе съ приказчикомъ и ея разсказы про «дѣдушку­Пан­
тѣя» такъ и сверкали уморительнымъ остроуміемъ. Смѣхъ ни
на минуту не переставалъ искриться въ ея темныхъ, загадоч­
ныхъ глазахъ. Ей не сидѣлось спокойно: она то щипала сидѣв­
шую рядомъ съ ней смиренную Химку, то бросала чѣмъ­нибудь
въ Пармена, съ телячьимъ самодовольствіемъ ловившаго каж­
дый ея взглядъ, то, будто нечаянно, толкала приказчика... Но
горе ему, если онъ эту шутку приметъ за серьезное!.. Разъ онъ
было­попытался подумать такъ и соотвѣтственно съ этимъ при­
нялъ мѣры... Надо было видѣть, какимъ гнѣвнымъ румянцемъ
вспыхнуло лицо Ульяны и какой суровой надменностью пере­
полнился ея взглядъ, быстро и презрительно скользнувшій по
сконфуженной фигуркѣ растерявшагося прикащика...
Но послѣ этого маленькаго эпизода Ульяна притихла, и опять
принялась за какое­то вязанье. Лицо ея внезапно сдѣлалось хо­
лоднымъ и неподвішнымъ. Въ глазахъ ужъ не сверкалъ на­
смѣшливый огонекъ. Тонкія губы строго сжались и недовольная
морщинка прорѣзала крутой, упрямый лобъ. Немного погодя она
и совсѣмъ исчезла изъ избы. Я оглянулся, —не было и Пармена.
Дѣвки, какъ ни въ чемъ не бывало, тянули пѣсню. Одна
Химка не пѣла. Ея некрасивое лицо, почти сплошь усѣянное
веснушками, было грустно. Глаза глядѣли съ какой­то печаль­
ной задумчивостью. Сахаръ­приказчикъ все потягивалъ винцо.
Онъ видимо пьянѣлъ. Щеки его уподобились свеклѣ. Глазки за­
тянуло маслянистой влагой. Онъ все старался подтянуть дѣв­
камъ, но голосъ его, пронзительный и тонкій, выдѣлывалъ ка­
кія­то, совершенно неидущія къ дѣлу, рулады. Дѣвки смѣядись,
и онъ самъ хохоталъ до слезъ надъ своею неумѣлостыо (но хо­
хоталъ опять ­ таки особеннымъ галантерейнымъ манеромъ),

156

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

впрочемъ, увѣряя, что «ежели да ему спѣть какой ни на есть
романецъ», то онъ лицомъ въ грязь не ударитъ. Дѣвки заинте­
ресовались «романцемъ» и упросили приказчика спѣть его. При­
казчикъ не долго ломался. Онъ кашлянулъ, и, галантерейно
упершись въ бока, затянулъ... Боже, что это было за пѣніе!..
Онъ пѣлъ, или, лучше сказать, визжалъ, источнымъ бабьимъ
голосомъ, выдѣлывая съ нечеловѣческими усиліями поразитель­
пѣйшія фіоритуры... «Романецъ» начинался такъ:
Выхожу я на дорогу,
Предо мной, мы скажемъ, путь б.іестить
И пустыенпкъ славитъ Бега,
И съ звѣздамп, скажемъ, гопоритъ....

Дальше ужъ слѣдовала такая чушь, что даже Маланья слу­
шала, слушала да и плюнула: «вѣдь взбредетъ же человѣку та­
кое на умъ!» досадливо сказала она. Надъ уморительнымъ на­
пѣвомъ дѣвки много смѣялись и тотчасъ же окрестили пѣвца
«комаремъ», о словахъ же «романца» выразились такъ, что
это де непремѣнно что­нибудь божественное, ну, и ничего бы, но
—скучно. За то съ единодушнымъ хохотомъ и громкимъ одоб­
реніемъ встрѣчена была ими пѣсенка, которой, неожиданно для
всѣхъ, приказчикъ заключилъ свой романецъ. Пропѣлъ онъ эту
пѣсенку бойко и очень недурно; но дѣвичьи сердца были по­
бѣждены на этотъ разъ не пѣніемъ, а сюжетомъ пѣсни...
Полюбилъ меня молодеаькій ноиокъ,
Посулилъ опъ мпѣ курятнпки кусокъ...
Мпѣ курятинкп­то хочется,
А попа любпть не хочется...

Даже Маланья разсмѣялась, а она вообще держала себя
серьезно.
Въ избѣ' становилось душно. Я вышелъ на крылечко. Ночь
была темная и холодная. Въ высокомъ небѣ тускло мерцали
звѣзды. Въ воздухѣ стояла мертвая тишина. Село спало. Толь­
ко изъ Маланьиной избы вырывался шумъ... Вдругъ послышал­
ся тихій говоръ. Я прислушался.
— Ничего ты отъ меня не дождешься!.. Ты хоть не говори,
хоть не приставай ко мнѣ... — гнѣвнымъ полушопотомъ гово­
рила Ульяна.

ВЯЗГУНОВСКАЯ ЭКОНОІІІЯ.

157

— Что­жъ ты меня водишь­то?.. За что­жъ ты меня тира­
нишь­то... Аль я тебѣ на смѣхъ дался!— укоризненно и горячо
возражалъ Парменъ.
—­Кто надъ тобой смѣется! — произнесла Ульяна уже болѣе
мягкимъ тономъ: — никто надъ тобой не смѣется... Ты самъ тя­
нешь... Я чѣмъ причиной! Говорю — сватайся... Коли любишь,
чего­жъ ты!
— Кабы не любилъ, такъ мнѣ наплевать бы, — угрюмо вы­
молвилъ Парменъ.
— А я тебѣ сказала: не пойду опричь тебя ни за кого...
Чего­жъ тебѣ еще!..
— Что­жъ мнѣ теперь дѣлать! —сокрушительно вздохнулъ

Парменъ.
— Что — опять переходя въ гнѣвный тонъ, воскликнула

Ульяна, —ты вотъ славы­то, небось, съумѣлъ добиться!.. На эти
дѣла­то тебя хватило!.. По всему селу ужъ ославили... На улицу
стало выдти нельзя... Нѣтъ— чтобы языкъ­то попридержать!..
— Я, ей­Богу... —смущенно залепеталъ Парменъ.
— Не говори! —горячо и требовательно перебила его Улья­
на: —ужъ лучше не говори ты мнѣ. . . Ужъ не бреши. . . не вводи
во грѣхъ!
— Вотъ отсохни у меняязыкъ... — попытался­ было оправ­
даться Парменъ, но она опять не дала ему продолжать.
— Не божись!.. Кто Макарычу мельнику нахвалился?.. Не
ты?.. Не ты, безстыжіе твои глаза?.. А тетушкѣ Аринѣ?.. У,
такъ бы я тебя и разорвала, постылаго!.. Когда­й­то я тебѣ по­
дюбовницей­то приходилась, а?.. Аль забылъ, соколъ?..
— Лопни у меня глаза!... —почти плакалъ Парменъ, — че­
го­жъ мнѣ пустое говорить... Что я, аль балухманный какой!...
Съ какой мнѣ стати напраслину­то взводить...— ипотомъ, видя,
что Ульяна успокоилась, заискивающимъ тономъ продолжалъ: —
точно, говорилъ я теткѣ Аринѣ...
— Ну, ну?.. — стремительно перебила его Ульяна.
— Ну, говорилъ я ей, что, — тетка Арина, говорю: я на
Ковалевой дѣвкѣ жениться хочу... а она:— на Уляшкѣ? гово­
рить, —ну, я и сказадъ, что на Уляшкѣ, молъ... Только всей
моей и вины...

158

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Наступило молчаніе.
— Ты что­жъ отцу­то — не гутарилъ еще?—мягко спросила
Ульяна.
— Нѣгь еще... Вотъ погоди — Покровъ придетъ, скажу...
Затѣмъ послышался шопотъ, но я ужъ не могъ его разобрать.
Слышалъ я только звукъ легкаго поцѣлуя, тяжелый вздохъ,
видимо принадлежавшій Пармену, и торопливое восклицаніе
Ульяны: — желанный мой!., инеговори, ине'думай! —послѣ чего
ея стройная фигура быстро проскользнула мимо меня въ избу.
Парменъ еще разъ вздохнулъ, взошелъ на крыльцо, долго и
пристально чесалъ въ затылкѣ и, наконецъ, сердито отплюнув­
шись, восклпкнулъ: «ахъ, нелегкая тебя обдери, дьявола!»
Какъ онъ меня не замѣтилъ, ужъ не знаю.
Когда я вошелъ въ избу и взглянулъ на Ульяну, меня по­
разила перемѣна, происшедшая въ ней. Въ гдазахъ ея свѣти­
лась какая­то тихая и покорная унылость. Тоскливая печаль
лежала на лицѣ, которое такъ еще недавно поранило своимъ
суровымъ и гордымъ очертаніемъ.
Въ это время' дѣбкй­ только было­вознамѣрилпсь, ..чуть ли не
въ десятый разъ, затянуть неизбѣжныя «охо­хо­шкп» — одну
изъ тѣхъ безсмысленныхъ и пошлыхъ пѣсенъ, которыми воз­
вѣстилось нашей глуши пришествіе «цивидизаціи». Химка съ
неудовольствіемъ прервала ихъ: — «Вы бы, дѣвки, лучше какую
старинскую»,— сказала она. — «Не сыграешь! —возразили дѣв­
ки,—кто у насъ тутъ старинскую­то сыграетъ: ты да Уляш­
ка»... — «А тётка­то Маланья?—произнесла Химка. Дѣвки об­
ступили Маланыо:— ну, тётушка, ну, родимая, сыграй! —при­
ставали они къ ней. Одна Ульяна оставалась неподвижна. Стали
просить Маланыо и мы, гости, спѣть «старинскую» пѣсню. На­
конецъ она сѣла около стола, картинно оперлась на руку и не­
обычайно высокимъ голосомъ затянула:
Ужъ вы, почки мои, ноченьки,
Ночи темпыя, осенпія.

>

и на мгновеніе смолкла, точно чего­то ожидая. . . Ульяна въ это
время сидѣла рядомъ съ ней. Она задумчиво перебирала бахра­
му завѣски. При первыхъ звукахъ пѣсни въ ней что­то тре­

ВНЗГУНОВСКАЯ экономя.

159

вожно встрепенулось и дрогнуло... Какая­то горячая блѣдность
охватила ея лицо. Грудь тяжело приподнялась и опустилась. Я
видѣлъ—въ ней что­то загоралось и млѣло... Но она все сидѣ­
ла поникнувъ головою, и, полузакрывъ глаза, все перебирала
завѣску. Въ это­то время Маланья въ какомъ­то ожиданіи
смолкла... Всѣ мы затаили дыханіе и тоже ждали. Ульяна мед­
лительно подняла голову, лѣниво обвела насъ какимъ­то ту­
пымъ и тяжелымъ взглядомъ, криво и болѣзненно усмѣхнулась
и вдругъ... прозвенѣлъ какой­то странный, слабый и тоскли­
вый звукъ. Я вздрогнулъ и взглянулъ ей въ лицо. Съ ощуще­
ніемъ невыразимой муки, она стремительно охватила руками
голову и какимъ­то нервно­звенящимъ, безпрестанно обрыва­
ющимся и падающимъ голосомъ, протянула:
Эхъ... надоѣли... ви згаѣ ночп!.. надоскучігли...

Другія подхватили и полилася пѣсня, горькая и унылая, какъ
Русь...
Долго еще мы просидѣли у Маланьииподъ конецъ мнѣ ужас­
но стало скучно. Парменъ и приказчикъ все потягивали водку
изъ толстыхъ, зеленоватыхъ стаканчиковъ. Дѣвки ужъ совсѣмъ
перестали пить. Ульяна и Химка тотчасъ­же послѣ пѣсни ушли
домой. Парменъ откуда­то досталъ гармонику и самодовольно
удивлялъ своимъ искусствомъ окончательно «разсолодѣвшаго»
комаря­приказчика. . .
Когда мы, наконецъ, отправились домой, надъ землею ви­
сѣлъ тотъ болѣзненный полусвѣтъ, который не знаешь къ чему
отнести, къ ночи ли или уяп> къ утру. Но не успѣли еще мы
пройти село, какъ востокъ слегка зарумянился. Было холодно.
На травѣ и на крышахъ тускло серебрился утренникъ. Сель­
скіе пѣтухи звонко будили свѣяий и крѣпкій воздухъ. Надъ
рѣкой, неподвішѵною пеленою, висѣлъ голубой туманъ. Отъ воды
пахло острымъ запахомъ мочившейся конопли.
Парменъ все приплясывалъ подъ гармонику, которую онъ
захватила, съ собою. Приказчикъ коснѣющимъ языкомъ лепе­
талъ приговорки, съ смѣшнымъ усиліемъ приподнимая отяже­
лѣвшія вѣки свои. Изрѣдка онъ неопредѣленно улыбался и,
усиливаясь многозначительно мигнуть бровью, восторженно

160

ЗАПИСКП СТЕПНЯКА­

восклпцалъ: —у, дѣвка! — на что Парменъ самодовольно от­
вѣтствовалъ: «что, ай хороша?» Но приказчикъ только без­
надежно махалъ рукой и тѣмъ разговоръ кончался. Было од­
нако­же замѣтно, что Парменъ и его успѣлъ посвятить въсвой
мнимый секретъ на счетъ Ульяны.
Шли мы медленно, и когда достигли сада, то заря ужъ широ­
ко заполонила небо, звѣзды меркли и погасали. Ночной мракъ
стремительно убѣгалъкъ8ападу. Все еще было тихо. Небольшая
березовая рощица, составлявшая границу сада, точно дремала
въ неподвижномъ воздухѣ, печально поникну въ своими поблек­
шими вѣтвямп. Опавшіе листья, которыми мягко была усыпана
земля, покрыты были инеемъ. Онѣ ужъ не шуршали подъ но­
гою. . .
Вдругъ какъ­бы отблескъ пожара озарилъ насъ. Я оглянул­
ся. Изъ­за горизонта величественно поднималось солнце. Лучи
его сверкающими иглами пронизывали воздухъ. Они еще не до­
стигли долины, въ которой раскинулось село, окутанное сизымъ
сумракомъ, не достигли и рѣки, но кресты на церкви уяѵь заго­
рѣлись горячимъ блескомъ, та возвышенность, гдѣ стояли те­
перь мы, уже пламенѣла, озаренная красноватымъ сіяніемъ, и
тѣни трусливо убѣгали отъ нея къ темному западу.
Легкій шорохъ пронесся по деревьямъ. Доселѣ неподвижная
роща проснулась и задрожала свѣжею дрожью, насквозь про­
низанная соднцемъ. Подобно мраморной колоннадѣ засеребри­
лись стройные стволы березъ и горячимъ золотомъ засверкала
ихъ ярко­желтая листва подъ молодыми лучами солнца.
Рѣка ужъ не дымилась. Голубой туманъ, стоявшій надъней,
при первыхъ лучахъ солнца, свернулся мягкими клубами, тихо
поднялся и растаялъ въ розовомъ небѣ. Теперь въ берегахъ не­
подвижно пламенѣло растопленное золото.
Тишина все еще не нарушалась. Гдѣ­то на селѣ скрипнули
было ворота и жидко заблеяли овцы, но чрезъ мгновеніе все
опять смолкло, и мертвая тишина снова воцарилась въ воздухѣ . . .
А солнце заливало землю сверканіемъ.

161

ВИЗГУНОВСКАЯ ЭКОНСШЯ.

Я поздно проснулся. Ерофей Васильевъ еще не пріѣзжалъ.
Въ конторѣ, гдѣ отведена была мнѣ квартира, никого не было,
крошѣ караульщика Артеыа. Я пошелъ къ рѣкѣ. Тамъ, на бе­
режку, какъ и вчера, сидѣлъ съ удочкой лысенькій и кривой
человѣкъ, указавши намъ контору. Я подошелъ къ нему.
— Богъ въ помощь!
— Много благодарны вашему здоровью, — поблагодарилъ
меня рыболовъ. Онъ сидѣлъ безъ шапки, въ какомъ­то халатѣ
неопредѣленнаго покроя, подпоясанномъ грязной веревочкой.
Ноги его были босы. На шеѣ, темной какъ чугунъ, болталась
какая­то оборванная тряпица, изъ­за которой сквозила голая
грудь. Рубашки замѣтно не было.
Я разговорился съ нимъ. Оказался онъ бывшимъ дворовымъ
человѣкомъ, прошедшимъ, по его выраженію, всѣ огни и воды
и мѣдныя трубы. Былъ онъ, «въ свое время»,ипсаремъ, и бу­
фетчикомъ, иградъ въ домашнемъ оркестрѣ на валторнѣ и ѣз­
дилъ форейторомъ; подъ конецъ,все по той­же чудодѣйственной
«барской волѣ», опредѣдился­было въ портные, но и тамъ ока­
зался негоднымъ, послѣ того какъ сшилъ «барченкову учите­
лю» брюки задомъ на передъ. Съ тѣхъ поръ онъ поступилъ въ
инвалиды, то­есть получалъ съ неукоснительной аккуратностью
«мѣщину», лежалъ съ утра до вечера на податяхъ въ людской
и съ многозначительнымъ кряхтѣніемъ посвящалъ молодое дво­
ровое поколѣніе въ прелести стариннаго «житья­бытья». Та­
кимъ инвалидамъ пришлось плохо послѣ эмансипаціи; хватилъ
горя и мой рыболовъ. Ізъ многообразныхъ познаній его, ни
валторна, ни звонкій форейторскій кнутъ, ни классическое «ату,
ату, его!» ужъ не подходили къ складу новой жизни; не под­
ходило къ этому складу даже и портняжное ремесло, годное
лишь на то, чтобъ испортить брюки.
— Чѣмъ­же ты живешь?— спросилъ я его.
— Живу­то?—переспросилъ онъ меня,—чѣмъ живу­то я?—
съ недоумѣніемъ повторить онъ и, немного погодя, неувѣренно
произнесъ,—рыбу ловлю, вотъ... Ну, починить что... Это я
могу, ежели починить, —оживленно добавилъ онъ и устремилъ
свой единственный глазъ на поплавокъ.
— Какая­же ловля осенью? —замѣтилъ я.
іі

162

ЗАІШСКЛ СТЕПНЯКА.

— Ловля­то какая?—онъ на мгновенье задумался; —ну, ни­
чего — ловится... Вотъ вчера два карася поймалъ... Все гля­
дишь... —Онъ не докончшгь.
Въ это время къ намъ подошелъ плотный и необычайно со­
лидный мужикъ, въ поддёвгсѣ изъ обыкновеннаго крестьянскаго
сукна и высокой, новой шляпѣ. Онъ степенно и медлительно
раскланялся съ нами и спросилъ рыболова:
— Что, Лупачъ, не бывалъ еще Ерофей­то?
— Нѣтъ, нѣтъ еще, не пріѣзжадъ, — торопливо отвѣтилъ
Лупачъ, насаживая на удочку червя.
Солидный мужикъ, осторожно подобравъ полы поддёвки, при­
сѣлъ около насъ.
— Что, Лупачъ, вседовишь?—снисходительно усмѣхнулся онъ.
— Ловлю все, —произнесъ Лупачъ.
— Хм... Лучше­бы ты мнѣ кафтанъ зачинилъ... Намедни
поповы собаки расхватили... Вѣдь какъ, аспиды, располы­
хнуди­то?— во!..
— Починю уасб...
— Почини, почини—это ты можешь... Что­жъ, почини, —
покровительственнымъ тономъ произнесъ мужикъ, небрежно
поковыривая палочкою землю.
Мало­по­малу завязался у насъ разговоръ съ солиднымъ му­
жикомъ. Онъ все хвалилъ, и барина, и приказчика, и порядки
экономическіе... «Одно слово— простота!» заключилъ онъ свою
хвалебную рѣчь. Я поинтересовался: хорошо­ли живутъ му­
жики. Вопросъ видимо затруднилъ его.
— Да какъ тебѣ сказать,— произнесъ онъ, пристально раз­
сматривая свои громадные сапоги, и старательно ощупывая ихъ
толстую кожу, только ­что смазанную дегтемъ,—нельзя сказать
чтобъ хорошо... Нѣтъ, нельзя этого сказать!.. Извѣстно, есть
дворовъ пятокъ... это нечего говорить— есть... Ну, а то— пло­
хо, правду надо сказать—плохо.
Я удивился, какъ при такой простотѣ экономическихъ по­
рядковъ все­таки плохо живутъ мужики.
— Это вѣрно, что простота!— подтвердилъ мужикъ, —и изъ
земли, и изъ кормовъ... И заработки опять... Одно слово —
вѣчно Бога молить!

ВПЗГУНОВСКАЯ ЭКОНОЫІЯ.

163

— Не понимаю, почему вы плохо живете? — замѣтилъ я: —
можетъ, пьянство сильное?
— Нѣтъ, зачѣмъ пьянство... У насъ этого нѣту... Ну, зна­
мо, нельзя безъ того, чтобъ не выпить лишняго— Покровъ тамъ,
масляница, — а чтобъ пьянства, нѣтъ—пьянства нѣту...
Мы замолчали.
— А вотъ видишь, милый ты человѣкъ, —окончивъ осмотръ
сапоговъ и слегка вздыхая, заговорилъмуяшкъ: — какъ тебя на­
зывать­то?
Я сказалъ.
— Ну, такъ вотъ, Николай Василичъ, —даренка ') у насъ...
Даренка, милый человѣкъ... Съ того и живемъ плохо, что да­
ренка... Улестилъ насъ Чечоткинъ­то тогда... это нечего таить—
улестилъ... Вотъ теперь и каемся да ужъ поздно... Близокъ
локотокъ­то, ну—не укусишь его!
Онъ замолчалъ и, снявъ шляпу, началъ внимательно разсмат­
ривать ея подкладку.
— Мы—что!.. Мы еще куда ни шло,— заговорилъ онъ, когда
подкладка въ подробности была изслѣдована и шляпа опять на­
дѣта на голову, —вотъ горюши­то! ­Онъ указалъ палочкой на
Лупача.
Лупачъ съежился и учащенно заморгалъ своимъ глазомъ.
— Ихъ у нашего Чечоткина никакъ тридцать семей было,
братецъ ты мой... Такъ всѣ и разбрелись, какъ тараканы: кто
куда! . .
— Ну, не говори, Андронычъ,— вдругъ обиженно залепеталъ
Лупачъ, —мало ли осталось! . . Евтѣй Синегачій остался, Пантѣй­
ключникъ, Алкидычъ­конторщикъ, Ерофей...
— Ну, и наберется какой ­нибудь десятокъ, —свысока рѣшилъ
Андронычъ, — а то всѣ по міру ходятъ...
Лупачъ опять хотѣлъ­было что­то возразить, но въ это время
заколебался поплавокъ и всецѣло поглотилъ его вниманіе. Ан­
дронычъ посмотрѣлъ, посмотрѣлъ на его сгорбленную, напря­
женную фигурку, на его ведерцо, гдѣ одиноко плавадъ и плес­
') Даровой надѣлъ.

и*

164

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

кался крошечный пискаришка, и, поднявшись на ноги, пренебре­
яштельно произнесъ: «эхъ ты— горюша!»
Я воротился въ контору.

Ерофея Васильева ынѣ не суждено было дождаться: къ вечеру
прибылъ отъ него нарочный съ письмомъ слѣдующаго содер­
жанія:

*.Пармѣшка! Подлецъ Андрюшка съ тарантаса на Крутомъ­
Яру меня зашибъ. Вели ты, чтобъ Евтюшка пущай ѣхалъ бы
за лекаремъ. . . Пармѣшт! Минаю скажи—я праказалъ пше­
ницу молотить, ну только чтобъ смотрѣлъ. И чтобъ за мужиками
Алкидычъ глядѣлъ­бы. Ну, Пантѣй пущай пшеницу купцу от­
пускаетъ, а тебѣ мой прпказъ, чтобъ ѣхать сюда въ Крутоярье.
Отецъ Ерофей Постромкинъ» .

Три или четыре года спустя, въ знойную іюньскуюпору, слу­
чилось мнѣ, по дорогѣ въ Хрѣновое '), остановиться въ селѣ­
N***, покормить лошадей. Не успѣлъ еще дворникъ растворить
ворота, а я — войти на крылечко, на которомъ возсѣдала жир­
ная дворничиха въ сообществѣ какого­то рыжебородаго муж­
чины, безпечно шелушившаго подсолнухи, какъ вдругъ этотъ­
самый рыжебородый мужчина воскликнулъ:
— Э, да никакъ старые знакомые... Такъ и есть!.. Аль не
признаете?— Парменъ­то, приказчиковъ сынъ...
Я вглядѣлся и действительно узнадъ Пармена, но уя;ъ воз­
мужавшаго и отпустившаго легонькое брюшко. Поздоровывались
мы съ нимъ.
— Какъ же, какъ же! —радостно восклицалъ онъ; — лошадку
еще никакъ пріѣзнгали купить... Какъ же!
— Вы зачѣмъ же здѣсь? — спросилъ я Пармена, въ то время,
какъ дворничиха, тяжело отдуваясь и неуклюже поворачиваясь
своимъ громаднымъ тѣломъ, пододвигала мнѣ скамейку.
— А питейное заведеніе здѣсь содержимъ, — самодовольно объ­
яснилъ мнѣ Парменъ,— какъ я;е! Торгуемъ­съ!..
■— Да развѣ вашъ отецъ ужъ не живетъ въ Визгуновкѣ?
') Село въ Бобровсгсомъ уѣздѣ, съ извѣстнымъ коинымъ заводомъ..

ВПЗГУНОВСКАЯ эконошя.

165

— Это у Чечоткина­съ?.. Нѣту­съ, не живетъ... Они ужъ
(Богу душу отдали...
— Кто?
— Да батенька... Вѣдь вы на счетъ батеньки изводите спра­
шивать?
Въ манерахъ Пармена, также какъ и въ языкѣ, замѣчалась
теперь какая­то утонченная галантерейность, та самая галанте­
рейность, которой, нѣкогда, на вечерушкахъ, отличался купе­
ческій приказчикъ изъ города Коломны. Откуда ужъ набрался
этой галантерейности грубоватый Парменъ— осталось для меня
загадкою .
— Ну, и Визгуновка теперь ужъ не Чечоткина, — заявилъ
онъ мнѣ.
— Чья же?— удивился я.
— А Селифонтъ Акимыча Мордолупова, купца... Къ нему
поступила­ съ...
— Продали, значить?
— Вона­съ!.. Старикъ­то Чечоткинъ вѣдь померъ, ну, а мо­
лодые и продали. . .
— На что же они продали?
— Усмотрѣли, значитъ, что доходовъ имъ мало­съ... Мы
ежели, говорить, капиталомъ будемъ владать, такъ капиталъ и
то пользительнѣй для насъ будетъ, нежели Визгуновка... Такъ
и продали­ съ.
— Ну, у купца­то, у Шордолупова­то этого, развѣ больше
дастъ Визгуновка?
— Помилуйте­съ, можно ли равнять... Купецъ, онъ— прож­
женый!..0яъ, первымъ долгомъ, теперь, лошадей перевелъ, изъ
Еонюшень винокурню выстроилъ, около сада роща была, бере­
зовая—изъ ней свинятники нарубилъ, домъ на маслобойку обо­
■ротилъ, а самъ срубилъ себѣ хатку изъ липокъ, да и живетъ въ
ней... Помилуйте­съ, развѣ можно купца равнять.
Я согласился, что точно,— равнять его съ бариномъ нельзя.
— Теперь въ саду бесѣдка стояла каменная, — оживленно и
съ видимымъ одобреніемъ продолжалъ Парменъ, —ну, у барина
она такъ бы, глядишь, и простояла до скончанія вѣковъ... А у
купца нѣтъ­съ, не простоитъ!.. Онъ ее взялъ, бесѣдку­то, да

166

ЗАППСКП СТЕПНЯКА

на кабакъ и оборотидъ... Какой вѣдь кабачнища­то вышедъ! —
любо погдядѣть... Да еще что! —чудакъ онъ такой, Селифонтъ­
то Акимычъ,— статуй въ бесѣдкѣ­то стоялъ, такъ онъ его возь­
ми, статуя­то этого, да въ кабакъ и поставь, ей­Богу... такъ и
стоитъ теперь около стойки! —Парменъ захохоталъ и, насмѣяк­
шись досыта, съ пренебреженіемъ въ голосѣ добавидъ: — а то
баринъ!.. Гдѣ барину...
Я спросилъ, лучше ли живется народу, съ тѣхъ поръ, какъ
Мордолуповъ водворился въ Визгу новкѣ.
— Ну ужъ, я вамъ доложу, скрутилъ онъ ихъ! —восторженно
отвѣтилъ Парменъ: — у нихъ вѣдь даренка, у Визгуне вскихъ­
то... Землишки­то, значить, малость, кормовъ и не спраши­
вай—все къ нему да къ нему... Такъ не повѣрите—куда вамъ
барскіе, въ сто разъ хуже!.. Одними штрафами загонялъ­съ...
Корова зашла — штрафъ, утка въ рѣчку заплыла — штрафъ,
бабы по выгону прошли — штрафъ: траву потоптали... все
штрафъ!.. Вы не повѣрите, захватить ежели—мужикъ лошадь
поитъ въ рѣчкѣ — и тутъ штрафъ: карасей, говорить, моихъ
не пужай, потому рыба она квёлая, со страху колѣетъ.,. —
Парменъ такъ и прыснулъ со смѣху.
— Ну, и мужичишки избаловались, —пренебрелштельно про­
изнесъ онъ послѣ нѣкоторагомолчанія: —пьянство такое откры­
лось, что Боже упаси!.. Особливо какъ винокурню пустили...
И не выходятъ изъ кабака!
— По неволѣ сопьешься! — протянула, все время молчавшая
дворничиха, вынимая изъ кармана новую горсть подсоднуховъ,
и бурно испуская тяжелый вздохъ, отъ котораго швы ея зеле­
наго платья съ желтыми крапинами подозрительно затрещали.
Парменъ свысока окинулъ ее презрительнымъ взглядомъ, но
отвѣтить ничего не отвѣтилъ.
— Да! —солгалительно крякнувъ, обратился онъ ко мнѣ: —
счастье Селифонтъ­Акимычу, счастье... Ведь даровые ему ра­
ботники­то!., чисто даровые... А село здоровое — они почитай
что одни и посѣвъ ему уберутъ, и на винокурнѣ управятся...
Только точно, — про'должалъ онъ послѣ непрододжительнаго
молчанія, — ужъ больно онъ ихъ нудить... Просто вздохнуть не
даетъ... Гляди, лѣтъ черезъ десять и работать будетъ некому, —

ВПЗГУНОВСКАЯ эконошя.

167

ей ­Богу­ съ!.. Всѣ испьянствуются да разбѣгутся кто куда,..
Вѣдь прошлую весну ударились­было въ Томскую, —семей двад­
цать двинулись... Мало тутъ съ ними было хлопотъ­то Сели­
фонтъ­Акимычу?.. Тоже много было хдопотъ... Глядишь, кабы
не становой, Капитонъ Орѣхычъ, такъ бы и уперли... Народъ
оглашенный! — и, подумавъ немного, добавилъ: —это точно,
что онъ ужъ ихъ больно скрутилъ!.. все бы, нѣтъ­нѣтъ, да
и вздохъ дать...
— Дворовые­то и теперь ужъ расползлись куда глаза гля­
дятъ, — со смѣхомъ заговорилъ онъ, не безъ чувства собствен­
на™ достоинства заглянувъ передъ этимъ въ часы: — вы, мо­
згетъ, помните, Пантѣя Антипыча?—такъ старичокъ, ключни­
комъ онъ ходилъ, —да еще Алкидычъ, тояіе старичокъ, —такъ
ужъ они на селѣ въ караулку опредѣлилнсь... Значитъ, въ
церковные сторояіа... Да это еще что!.. Тамъ Лупачъ есть, то­
же дворовый человѣкъ, такъ онъ даже удавился... Такъ, взялъ
на кушакѣ да и удавился... А удавился, я вамъ скажу, съ че­
го, такъ это просто удивленье: рыбу ловить ему не велѣли въ
рѣчкѣ... Мордолуповъ­то говоритъ ему: ты не смѣй, говоритъ,
Лупачъ, ловить рыбу, —и прогналъ, ну, а онъ возьми да и уда­
вись... Вотъ они какіе сахары! —неизвѣстно для чего добавилъ
Парменъ и побѣдоносно взглянулъ на дворничиху, которая съ
какимъ­то остервенѣлымъ упрямствомъ истребляла подсолнухи.
Въ это время вышелъ на крыльцо дворникъ, худенькій и
зеленый чедовѣкъ, съ болыпимъ ястребинымъ ыосомъ и серьгою
въ ухѣ, и объявилъ мнѣ, что готовъ самоваръ. Парменъ за­
суетился.
— Николай Василыічъ! вы ужъ ко мнѣ.. . По старой памяти. . .
Поягалуйте!.. Посмотрите наше хозяйство... Ужъ сдѣлайте ми­
лость!
— Да можетъ далеко?
— Помидуйте­съ! рукой подать... Вотъ завернемъ въ пере­
улочекъ­то, оно тутъ и есть, наше заведеніе... Ужъ пожалуйте!
Я согласился.
Когда мы вошли въ «заведеніе», въ первой комнатѣ, —за­
громожденной многочисленными полками разноцвѣтныхъ ратафій
и наливокъ, —сидѣла молодая, дородная женщина, съ краснымъ,

168

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

оплывшпмъ отъ сна лицомъ и вздернутымъ носомъ, болѣепохо­
жимъ на пуговицу, чѣмъ на носъ. Она лѣниво поглядывала въ
окно и щелкала подсолнухи.
— Акуля! вели­ка самоварчикъ наставить, — сказалъ ейПар­
менъ и, указывая мнѣ на дверь, ведущую въ другую половину
избы, предупредительно произнесъ: — пожалуйте­съ!
Акуля тяжело приподнялась, взглянула на насъ соннымъ и
вялымъ взглядомъ и, слегка поклонившись мнѣ, утинымъ ша­
гомъ поплелась изъ избы.
— Жена!— коротко объяснилъ мнѣ Парменъ, самодовольно

улыбаясь.
Мы вошли въ другую комнату, ужъ претендовавшую на нѣ­
который комфортъ. По крайней мѣрѣ кисейныя занавѣски и ге­
рань на окнахъ, комодъ и туалетъ, покрытые вязанными сал­
фетками, а главное— огромная кровать съ высоко взбитою пери­
ною, цѣдой горой подушекъиодѣяломъ, составленнымъизъраз­
ноцвѣтныхъ ситцевыхъ клочковъ,— ясно намекали на эту пре­
тензію.
— Вотъ и наше помѣщеніе­съ!— объявилъ Парменъ, усали­
вая меня на диванъ, въ которомъ, по всей вѣроятности, вмѣсто
пружинъ были заложены кирпичи. Я покорился горькой необ­
ходимости и, проклиная злодѣя­обойщика, осторожно усѣлся,
оглядывая «помѣщеніе».
— Пока Богъ грѣхамъ терпитъ—живемъ­съ, —скромно вы­
молвилъ Парменъ,
— Ну, какъ вы теперь?
— Вотъ торгуемъ­съ... Послѣ батеньки, царство ему небес­
ное, трактирчикъ остался, ну, трактирчикъ мы, признаться,
продали, потому не стоитъ овчинка выдѣлки. . .
— Вы еще при отцѣ женились?— перебилъ я исторію несто­
ющей овчинки.
— Да какъ вамъ сказать... Сватались мы, точно, что еще
при батенькѣ... Ну, ужъ а женились послѣ... Значить, батень­
ка ужъ были померши. . .
Въ это время въ сосѣднюю комнату, собственно и называю­
щуюся кабакомъ, тяжелой поступью ввалилась Акулина въ со­
провожденіи какого­то оборваннаго мужичка, оътемнымъ лицомъ

ВНЗГУНОВСКЛЯ эконошя.

169

излопавшимся отъ жары и съ волосами, сбившимися какъ
войлокъ.
— Ужъ сдѣлай милость, Тимофѣвна! — умолялъ онъ цѣло­
вальничиху, судорожно теребя въ рукахъ лохматый треухъ и
стараясь придать своему невеселому лицу умильное выраженіе.
— Я тебѣ сказала: хоть не говори! —дѣниво отвѣтилацѣло­
вальничяха, опять усаживаясь около окна и принимаясь за под­
солнухи.
— Хоть осьмуху! — не унимался мужикъ, — уважь, сдѣлай
милость... Теперь безъ осьмухи и не показывайся туда... Сдѣ­
лай милость, отпусти...
Акулина молчала; молчали и мы. На лицѣ у Пармена блуж­
дала довольная усмѣшка. Онъ внимательно наклонилъ ухо къ
сторонѣ перегородки, какъ будто соловья слушалъ.
— Заставь за себя Бога молить! — съ истомой въ голосѣ
продолжалъ мужикъ, понемногу переходя изъ умилительнаго
тона въ тоскливый. — Тимофѣвна! Аль мы какіе... Ужъ авось
осьмушку­то... Ахъ ты, Господи! —мужичокъ ударилъ себя по
бедрамъ, — авось какъ ни­то отслужимъ... Вотъ те Христосъ,
отслужимъ!
Акулина молчала, поплевывая подсолнушки. Мужичокъ ды­
шалъ часто и тяжело. Изрѣдка онъ съ ощущеніемъ боли пере­
ступалъ ногами, какъ будто стоялъ не на холодномъ кирпич ­
номъ полу, а на горячей плитѣ. Тупой взглядъ его какъ­тобез­
помощно озиралъ ряды разноцвѣтныхъ бутылокъ, ярко отра­
жавшихся на солнцѣ. Потъ проступалъ на его вискахъ и гряз­
ными струйками ползъ по лицу. Гдѣ­то на стеклѣ однообразно
звенѣла муха.
— Тимофѣвна! — опятъ воскликнулъ мужичокъ, съ тоскою
устремляя взоръ на неподвижную цѣловальничиху, — заставь
Бога молить... Сдѣлл... милость... Осьмуху!.. Вызволи ты
меня... Во — какъ: хоть ложись да помирай! — онъ указалъ
рукой на горло.
— Не воровали­бы, анъ и ничего бы не было! —хладнокров­
но отрѣзала Акулина, загребая гдѣ­то подъ стойкой горсть под­
солнуховъ.

170

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Кабы воровали­то, Тимофѣвна, — горячо заторопился
мужичокъ, видимо обрадованный тѣмъ, что наконецъ прекрати­
лось угнетавшее его молчаніе. — Кабы воровали!.. А то у пар­
нишки оглобля­ то сломайся, онъ возьми да и выруби а;ердинку,
— извѣстно: мадолѣтокъ... Ну, они его и сцарапали, карауль­
щики­то... Теперь какъ ни бейся, а безъ осьмухи нечего къ
нимъ и глазъ казать!..
— А онъ не руби въ чужомъ лѣсу! —равнодушно возразила
цѣловальничиха, и тутъ ate закричала въ окно на куръ: —кышь,
кышь, проклятыя, всю левкой потоптали!..
Мужичокъ понурилъ голову и молчалъ.
— У тебя дѣвка­то дома?— безпечно спросила Акулина.
— Дома, дома, матушка, — слегка удивившись, отвѣтилъ
мужикъ.
— Ты пришли­ка ее, пусть она у меня замѣстъ кухарки по­
живетъ недѣли двѣ...
— Какъ нее это... съ недоумѣніемъ возразилъ­быдо мужикъ,
но цѣловальничиха не дала ему продолжать.
— Она пущай у меня недѣльки двѣ поживетъ, ну, а ось­
муху я ужъ тебѣ отпущу. . .
Парменъ толкнулъ меня локтемъ.
— Ну, такъ ужъ и быть, наливай видно! — послѣ легкаго
раздумья сказалъ мужичокъ, почесывая въ затылкѣ.
— Только смотри, Ѳедулай, деньги чтобъ безпремѣнно къ
Успленью, ужъ это какъ хочешь!.. —добавила Акулина, на­
правляясь къ стойкѣ.
— О, Господи? аль ужъ я... аль ужъ мы, прости Господи
какіе!.. —восклицалъ Ѳедудай, стремительно подхватывая кув­
шинъ, до сихъ поръ стоявшій около дверей.
Парменъ восхищенно развелъ руками и, посмѣиваясь, взгля­
нулъ на меня.
>
Орелъ­баба!
—
—самодовольно произнесъ онъ, —съ мужика­
ми она—лучше и не надо!.. Любаго купца за поясъ эаткнетъ.
— Откуда вы ее взяли?—осведомился я.
— Съ Липецка... Тамъ у мѣщанина одного — кожами онъ
торгуетъ, шибай, значитъ... Ну, и не то, что какую голую
взялъ, —съ достоинствомь добавилъ Парменъ, —триста цѣлко­

ВПЗГУНОВСКДЯ ЭКОНОМЯ.

171

выхъ деньгами, салопъ лисій, платокъ дредановыи, три платья
шедковыхъ, перина... Все какъ есть! —справили хорошо.
— А вѣдь я, признаться, тогда думалъ, что вы на Ульянѣ
женитесь!— замѣтилъ я.
— На какой это­съ?
— А помните въ Визгуновкѣ­то?
Парменъ обиженно усмѣхнулся.
— Помилуйте­съ!.. Какъ вы объ насъ понимаете!.. Развѣ
это возмоашо­съ, чтобъ на простой дѣвкѣ жениться... Что это
вы говорите такое... Это даже довольно смѣшно­съ... Нешто я
полоумный какой... — Онъ даже засмѣялся надъ наивностью мо­
его предположенія.
— Ну, что съ нею? гдѣ она теперь? —спросилъ я.
— Да она померла... Еще въ прошломъ году померла... Хе­
хе­хе! занятная дѣвка была­съ!
— Померла!— воскликнулъ я.
Въ этой смерти мнѣ ужъ почудилась драма во вкусѣ покой­
ной памяти романтизма, съ эффектными сценами ревности, про­
клятій и т. п., но, увы, и здѣсь оказалась вѣко­вѣчная коме­
дія... На вопросъ мой, отчего умерла Ульяна, Парменъ равно­
душно отвѣтилъ:
— А ей­Богу не могу вамъ сказать... Говорили тогда, что
какъ, значитъ, бабы­знахарки трясли ее, ну, и затрясли... Это
ребенка вытрясаютъ такъ, ежели роды трудные,— пояснилъ онъ
мнѣ, направляясь къ двери.
— Да развѣ она была замужемъ?
— Какъ яге!.. Мужъ­то у ней еще кочегаромъ теперь у Се­
лифонтъ­Акимыча, —проговорить онъ на ходу, — тйкъ, плевый
мужичишка... Что Акуля, самоварчикъ­ то наставили?— обратил­
ся онъ къ женѣ.
— Закипаетъ небось,— апатично отвѣтила Акуля, и опять
загребла полную руку подсолнуховъ.
Черезъ часъ я выѣхалъ изъ N***. Лошади еде плелись подъ
палящими лучами солнца; горячая пыль клубами вилась по до­
рогѣ и садилась на лицо; Михайло, распустивъ возжи, уныло
тянудъ безконечную пѣсню. «Ивушка, ивушка, зеленая моя...
Что яге ты, ивушка, не зелена стоишь?» — любопытствовала

172

ЗАПИСКП СТЕПНЯКА.

пѣсня, — «или те, ивушку, солнышкомъ печетъ?— солнышкомъ
печетъ, частымъ дождичкомъ сѣчетъ?» — предполагала она, и,
не дождавшись удовлетворительнаго отвѣта, съ какимъ­то тос­
кливымъ ухарствомъ оповѣщала знойную степь о томъ, какъ
коварные бояре «срубили ивушку подъ самый корешокъ » , какъ
«стали они ивушку потесывати»...
А предо мною печально носился образъ Ульяны.

VII.
БАРИНЪ ЛИСТАРКА.
Кому случалось въ былыя, до­реформенныя времена колесить
крѣпостную Русь, тотъ, вѣроятно, примѣчалъ нѣкоторую осо­
бенность въ расположеніи дворянскихъ убѣжищъ. Богатыя, бар­
скія усадьбы съ безчисленными службами и домомъ ­ дворцомъ,
воздвигнутымъ по плану какого­нибудь Растрелли, въ свое время
искавшаго милостей помѣщика­ вельможи, гордо и одиноко гро­
моздились гдѣ­нибудь на возвышенности, царствующей надъ
окрестностями, окруженныя цвѣтниками, садами и парками, и
лишь въ почтительномъ отдаленіи отъ такихъ усадьбъ тянулись
безконечными улицами многолюдныя, крѣпостныя села съ бѣ­
локаменными церквами, широкой базарной площадью, а иногда
даже и съ пожарной каланчею. Помѣстья, принадлежавшія дво­
рянству средней руки, съ надворными постройками, болѣе раз­
считанными на солидность и прочность, чѣмъ на изысканность и
щегольство, и господскимъ домомъ съ вѣчнымъ мезониномъ на
верху, обыкновенно ютились себѣ гдѣ­нибудь на отлогомъ полу­
скатѣ и отдѣлялись отъ деревни, потонувшей въ зелени ракитъ
и въ матовомъ золотѣ многочисленныхъ скирдовъ, много­много
что сквозной каменной оградой, на диво сложенной крѣпостными
каменьщпками, или узенькимъ прудомъ съ навозной плотиной,
усаженной развѣсистыми ветлами, и съ водяной мельницей, не­
устанно гремѣвшей и брызгавшей колесомъ своего единственнаго
постава и немилосердно пудрившей прохожихъ мелкой, мучной
пылью. Около такихъ помѣстій не зеленѣлись парки панглійскіе

174

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

сады съ подстриженными деревьями и таинственными павильо­
нами, не сверкали молочной бѣлизною дебелыя Венеры и Діаны
и не звенѣли свѣжими брызгами фонтаны съ неизбѣжнымъ три­
тономъ и полногрудыми, до излишества, наядами... Дворянство
средней руки не любило этихъ затѣй во вкусѣ рококо. Не выпи­
сывало оно соблазнительныхъ, но дорого стоющихъ, мраморныхъ
изваяній, не строило фонтановъ, сочившихъ холодныя водяныя
струйки устами сердитаго нелюдима Нептуна и его многочислен­
ной челяди, не уродовало ножницами пышной древесной листвы
и не воздвигало, на страхъ и грозу крѣпостныхъ дѣвокъ, вы­
чурныхъ павильоновъ, изукрашенныхъ скоромными картинами,
зеркалами и фантастическими арабесками. Вѣковой запущенный
садъ, изъ конца въ конецъ оглашаемый звонкимъ соловьинымъ
рокотомъ, пронзительнымъ лискомъ копчика и заунывнымъ ку­
кованьемъ кукушки, дремучій сливнякъ и вишенникъ, тысячи
яблонь и грушъ,цѣлыя поляны малинника, смородины и другой
ягоды, тѣнистыя, кленовыя и липовыя ' аллеи, березовыя рощи
съ веселымъ блескомъ своихъ стволовъ и болтливымъ лепетомъ
глянцевитыхъ листьевъ, — вотъ что окружало помѣстье дворя­
нина средней руки и, въ первобьпномъ изобиліи, давало неис­
числимые сорта моченій и соленій, вареній и наливокъ для его
неприхотливаго стола, а въ случаѣ надобности — объемистые
пуки гибкихъ розогъ для мужицкихъ, крѣпостныхъ спинъ.
Эти помѣстья, также какъ и усадьбы богатыхъ тысяче­душ­
ныхъ баръ, были раскинуты на довольно значительномъ разстоя­
ніи другъ отъ друга, и только поднявшись на гористый берегъ
какой­нибудь рѣки и окинувъ съ него взглядомъ привольную,
низменную, даль, протянувшуюся на десятки верстъ видимо
глазу, вы могли бы счесть пять­шесть дворянскихъ вотчинъ,
подобно бѣлоснѣжнымъ лебедямъ улѣпившихъ тамъ­и­сямъ по­
лускаты берега. Самое пространство земли, примыкавшей къ
такому помѣстью, или къ такой усадьбѣ, и иногда достигавшее
размѣровъ немалаго нѣмецкаго царства, обусловливало эту от­
даленность другъ отъ друга барскихъ убѣжищъ.
За то, такъ­называемые во время оно «малодушные», то есть
владѣдьцы двухъ­трехъимного десяти крѣпостныхъ душъ, гнѣз­
дились вътѣсномъ сосѣдствѣ. Ъдешь, ѣдешь, бывало, смотришь,

БАРПНЪ ЛПСІАРКА.

175

смотришь по сторонамъ — и вдругъ съ какой­нибудь возвышен­
ности бросится тебѣ въ глаза цѣлая кучка тесовыхъ, камышевыхъ
и иныхъ кровель, замелькаютъ частыми зелеными пятнами кро­
шечные садишки, огороженные плетнями, сквозь которые сво­
бодно шныряготъ свиньи и поросята, засверкаетъ тинистый прудъ,
заросшій осокою ичапыжникомъ, и зачернѣются покоробленныя,
мужицкія избенки, безпорядочной толпою обступившія домики
съ тесовыми, Камышевыми и иными кровлями. Это и есть «ма­
лодушные». Въ подмосковныхъ губерніяхъ народъ и теперь по­
мнить этихъ «малодушныхъ» подъ нѣсколько презрительнымъ
прозвищемъ «поганыхъ дворянъ». Чаще всего это были либо не­
доросли, съгрѣхомъ пополамъ одолѣвшіе дьячковскую псалтирь,
либо писцы 2­го разряда, заручившіеся этимъ вождѣленнымъ
званіемъ въ снисходительной предводительской канцеляріи, либо
юнкера и прапорщики въ отставкѣ. Вообще народъ не чиновный.
Это тѣ самые предупредительные господа, которые въ былое вре­
мя смиренно терлись въ хоромахъ каждаго помѣщика средней
руки, пользовались его кормами, а иногда и старымъ шлафро­
комъ съ его плеча, выпрашивали, когда патронъ находился въ
духѣ, четвертку пшенца, телочку на заводъ, щенка отъ борзой
суки, возикъ сѣнца, —причемъ подобострастно цѣловали патрона
въ плечико и величали его «благодѣтелемъ». Это тѣ самые раз­
веселые люди, которые на званыхъ помѣщичьихъ обѣдахъиимя­
нинныхъ балахъ, такъ уморительно ходили на четверенькахъ и
выплясывали трепака, въ угоду хозяину и на потѣху многочис­
ленныхъ, подвыпившихъ гостей , такъ храбро глотали смѣсь
уксуса съ деревяннымъ масломъ, сгрызали зубами рюмки— и съ
такими смѣшными ужимками подражали крику пѣтуха, мяу­
канью кошки и хрюканью поросенка.
Тѣ изъ малодушныхъ, которые не потѣшали такимъ невин­
нымъ образомъ добродушнаго дворянства средней руки и не
пресмыкались передъ нимъ въ чаяніи сюртука съ протертыми
локтями, иди засаленной венгерки, — тѣ невылазно жили въ
своихъ утлыхъ домпшкахъ, иногда сами и косили и пахали на
ряду съ мужиками я вообще образомъ и подобіемъ мало чѣмъ
отличались отъ собственныхъ своихъ крѣпостныхъ. Развѣ что
кое­какъ выбритые подбородки да лохматые усы, спѣсивая

176

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

важность въ лицѣ да зычный голосъ, съ утра до вечера расто­
чавшій ругательства, —выдавали ихъ благородное происхожде­
ніе. У иныхъ же не было и этихъ признаковъ дворянскаго до­
стоинства, и часто форейторъ богатаго барина, при встрѣчѣ на
узкой дорогѣ съ такимъ опростѣвшимъ дворяниномъ, лупилъ
его на всѣ корки арапникоыъ, ни мало не подозрѣвая, что лу­
питъ благороднаго человѣка, а не какого­нибудь мѣщанина­ши­
бая или двоюроднаго дьяконскаго племянника.
Обыкновенно разъ въ три года, а иногда и рѣже, какой­ни*­
будь милостивецъ, мѣтившій въ предводители, везъ малодуш­
ныхъ на свой счетъ на выборы, и тогда для нихъ наставалъве­
ликій праздникъ. Іхъ плохо выбритыя красныя иошіывшія фи­
зіономіи, съ буйно растрепанными усами и насаленными «сер­
полетовой» помадой коками (есть такая помада), ихъ венгерки
и сюртуки военнаго и штатскаго покроя, съ буфами въ плечахъ
и съ таліей на затылкѣ, заполоняли всѣ трактиры и кафе­ре­
стораны невысокаго разбора, а жадные рты съ азартомъ истре­
бляли цѣлыя горы классическихъ котлетъ съ горошкомъ, невѣ­
роятное количество поросятъ со сметаной и рѣки кіевскихъ на­
лнвокъ съ запахомъ сургуча и сквернѣйшихъ водокъ подъ гром­
кими наименованіями тминной, полынной, анисовой и т. п.
Улицы и бульвары губернскаго города оглашались тогда побѣд­
нымъ гамомъ ихъ громкихъ до нелѣпости голосовъ и пьяными
возгласами о дворянской чести, благородствѣ и о готовности во
имя этой чести и этого благородства каждому мимоидущему бить
морду. Визгъ дѣвицъ двусмысленнаго поведенія неумолчно стоялъ
надъ городомъ во все время присутствованія въ ономъ одичав­
шихъ по захолустьямъ мелкихъ дворянъ. Полицейскіе чины
сбивались съ ногъ, круглыя ночи объѣзжая притоны и друже­
ски увѣщевая полчища этихъ захолустныхъ рыцарей. Възалахъ
дворянскаго собранія пахло лукомъ, сквернѣйшимъ табакомъ и
сивухой... Но проходили выборы, допотопные сюртуки военнаго
и штатскаго покроя бережно укладывались на дно сундуковъ до
новаго чрезвычайнаго случая, и «малодушные», кисло озирая
неприхотливый домашнія явства. съ тоскою поглаживали яге­
лудки, отчаянно хватались за разбитыя хмѣлемъ головы и съ
остервененіемъ погружались въ захолустныя дрязги. . . А дрязги

177

БАРІІНЪ ЛПСТАРКА.

эти широкимъ потокомъ одолѣвали !ихъ дворянское существова­
ніе. Смежныя поля и усадьбы, сварливые сосѣди, одурѣвшіе со
скуки и тоски, разоренные и вѣчно голодные мужики, ворующіе
все, что только попадалось подъ руку и что возможно было
украсть, отъ гвоздя до гнилой подошвы включительно, визгли­
выя барыни и барышни въ козловыхъ башмакахъ и ситцевыхъ
платья хъ; барышни обожающія душку Пушкина и съ замира­
ніемъ сердечнымъ твердящія наизусть «Полтаву» и «Цыганъ»,
барыни съ непобѣдимою наклонностью къ щипкамъ, плевкамъ
и мордобитію — все это страшно распложало ссоры и сплетни,
брань и пересуды.
И ни съ кѣмъ такъ безжалостно не поступилъ шестьдесятъ­
первый годъ, ни на кого не обрушился онъ съ такой сокруши­
тельной стремительностью, какъ на несчастныхъ «малодуш­
ныхъ». Подобно желѣзной метлѣ, прошла по ихъ скученнымъ
усадебкамъ эмансипація и разогнала по широкому лицу земли
русской горемыкъ­владѣльцевъ. Почва изъ­подъ нихъ какъ­то
съ­разу ушла и ухнула въ какое­то бездонное «далеко». Му­
жичишки, большею частью оказавшіеся «дворовыми людьми»,
расползлись какъ тараканы и разнесли по селамъ и деревнямъ
свой нищенскій скарбъ и свои гнилыя избенки. Богачи­помѣ­
щики, въ былое время возившіе мелкаго дворянина на выборы,
поившіе и кормившіе его своими кухнями, незнавшими скудости,
и своими неистощимыми запасами яблоновокъ, вишневокъисли­
вянокъ, — сами сидѣли по своимъ домамъ съ мезонинами въ не­
пріятномъ предвкушеніи погибельныхъ временъ и съ тоской из­
мѣряли взорами вновь открывшіяся перспективы всяческихъ не­
благополучій. Новаго сословія, съ запросами на людей жующихъ
стекло и ходящихъ на четверенькахъ, въ то время еще не на­
рождалось. Земля... но ея было такъ мало, и притомъ она тре­
бовала обработки, обработка же въ свою очередь вопіяла о день ­
гахъ, извѣстныхъ «малодушнымъ» больше по слуху. Приходи­
лось разбѣгаться—и они разбѣгались. И куда ­куда не заносила
судьба ихъ побѣдныя дворянскія головы съ признаками и безъ
признаковъ благороднаго происхожденія на лицѣ!.. Отъзаднихъ
комнатокъ московскихъ трактировъ двусмысленной репутаціи и
до щегольскихъ переднихъ новыхъ судебныхъ учрежденій, отъ.
12

178

ЗДППСКЦ СТЕПНЯКА.

окрестностей Иверской часовни и до панелей многолюдныхъ пе­
тербургскихъ улицъ, вы могли бы встрѣтить и видѣть ихъ, не­
мытыхъ и нечесаныхъ, съ пухомъ въ волосахъ и съ слѣдами
синяковъ подъ глазами. . . Низшіе разборы жедѣзнодорожныхъ
должностей, вновь объявившіяся канцеляріи мировыхъ и зем­
скихъ и иныхъ учрежденій, реформы, потребовавшія переписки,
переписки и переписки — все это вплоть до нашихъ дней и до
пресловутаго двпженія добровольцевъ въ Сербію— подобно ому­
ту, впитывало въ себя мелкаго дворянина. А крошечные до­
мишки съ тесовыми и иными кровлями гнили и обрушива­
лись и заростали чертополохомъ; «забалованная» мелкодво­
рянская земелька покрывалась сорными травами, поростала
бурьяномъ и бобовникомъ и за безцѣнокъ переходила въ руки
предпріимчивыхъ піонеровъ новаго сословія. Такъ погибли
«малодушные». И рѣдко­рѣдко кто уцѣлѣлъ изъ нихъ до на­
шихъ временъ и усидѣлъ на старомъ пепелищѣ. Такіе уцѣлѣв­
шіе обыкновенно примѣняются къ новымъпорядкамъ, водворив­
шимся въ захолустьяхъ послѣ шестьдесятъ­перваго года, и тя­
готѣютъ къ «новому сословію». Они при сдучаѣ и кабаки сни­
маютъ, причемъ вѣшаютъ на нихъ вывѣски съ надписью «ре­
сторація», они и трактиры открываютъ, непремѣнно съ орга­
номъ и мамзелью за буфетомъ (это въ какомъ­нибудь селѣГоло­
даловѣ­то!), и заводятъ торговлю линючимъ ситцемъ да рука­
вицами, рыжеватымъ плисомъ да щегольскими трубками въ
оправѣ, натертой ртутью...
Но есть изъ нихъ и такіе, которыхъ можно назвать закоре­
нѣлыми. Эти хотя и съ грѣхомъ пополамъ, но пытаются жить
по старымъ порядкамъ, и до послѣдней возможности берегутъ
свои до­реформенныя понятія и взгляды. Обыкновенно они не
вовсе уже бѣдные и въ старину обладали не менѣе какъ десятью
душами, а нынѣ — 50­ю десятинами эемли. Они— любопытны,
эти эакоренѣлые. Они не любятъ показывать носа въ люди, и
живутъ въ своихъ насиженныхъ норахъ безвыходно и безвы­
ѣздно. Но вы моя;ете видѣть ихъ на какомъ­нибудь избиратель­
номъ съѣздѣ, гдѣ они присутствуютъ иногда въ качествѣ упол­
номоченныхъ отъ мелкихъ землевладѣльцевъ (это, обыкновенно,
въ тѣхъ уѣздахъ, въ которыхъ «новое сословіе» не проникло

БАРИНЪ ЛІГСТАРКЛ.

179

еще надлежащимъ образомъ въ суть земскихъ отправленій и все
еще, въ простотѣ душевной, считаетъ ихъ за времяпрепровожде­
ніе, никакой выгоды не представляющее). Сидитъ такой закоре­
нѣлый на высокой земской скамьѣ, багровѣетъ и задыхается
отъ тугого старомоднаго галстуха и съ мучительной сосредото­
ченностью вслушивается въ голосъ предсѣдателя. Но вотъ онъ
услышалъ свою фамилію и, благоговѣйно шагая по шикарному
ясмскому паркету, направляется къ ящику. Тамъ онъ бережно
принимаетъ шаръ изъ рукъ кротко и предупредительно улы­
бающагося предсѣдателя— и, либо мрачно и торягественно, либо
радостно и застѣнчиво, кладетъ всѣмъ на­лѣво, или всѣмъ на­
право: смотря по темпераменту. Кромѣ этого мѣрнаго и благого­
вѣйнаго хояіденія отъ скамьи къ ящику и отъ ящика къ скамьѣ,
кромѣ подобающихъ сжиманій лицевыхъ мускуловъ въ пору
опусканія руки подъ сукно,— онъ неподвиженъ подобно извая­
нію и такъ же, какъ изваяніе, нѣмъ. Пусть нестерпимо сжи­
маетъ его шею ліесткій какъ дерево галстухъ, пусть рѣжетъ ему
подъ мышками сшитый въ незапамятный времена сюртукъ, пусть
на багровомъ лицѣ проступаетъ испарина, и сосѣдъ купчина, съ
засаленнымъ лшвотомъ, толкаетъ подъ локоть и таинственнымъ
полушопотомъ спрашиваетъ: «нѣтъ­ли чего продажнаго?» —онъ
не шевельнется и не промолвитъ слова.
Въ гласные такіе закоренѣлые рѣдко попадаютъ, а если по­
падаютъ, то являются лишь въ тѣ собранія, гдѣ предполагаются
выборы. Тогда они изъявляютъ желаніе баллотироваться, всѣмъ
другимъ претендентамъ кладутъ на­лѣво (несмотря уясъ на тем­
перамента) и обыкновенно сами получаютъ два шара изъ сорока,
послѣ чего съ важнымъ и угрюмымъ видомъ, нелишеннымъ нѣ­
которой величественности, удаляются изъ залы, и въ тотъ ate
вечеръ выбываютъ въ свои тихія Палестины. Впрочемъ, несмо­
тря на такую неудачу, они не унываютъ, и баллотируются при
всякомъ удобномъ случаѣ и во всѣ должности, гдѣ полагается
жалованье и не требуется ценза, и, чтб замѣчательно, баллоти­
руются всегда безуспѣшно и всегда получаютъ одинаковое коли­
чество неблагопріятныхъ шаровъ.
Нулшо прибавить, что на дворянскихъ выборахъ теперь вы
ужъ не встрѣтите мелкаго дворянства, ибо нѣтъ уже теперь та­
12*

180

ЗАПІІСЕП СТЕПНЯКА.

кихъ горячихъ искателей почетнаго, но безвыгоднаго предводи­
тельскаго мѣста, которые возили бы на эти выборы мелкаго дво­
рянина и до отвалу кормили бы и поили его сомнительными де­
ликатесами губернскихъ трактировъ.

Отставной писецъ 2­го разряда Аристархъ Алексѣичъ Тетер ь­
кинъ, болѣе извѣстный въ нашемъ околоткѣ подъ нѣсколька
двусмысленнымъ прозваніемъ« барина Листарки», принадлежалъ
именно къ этому числу уцѣлѣвшихъ и закоренѣдыхъ мелкихъ
дворянъ. Его крошечное имѣньице (однако и не такъ уже чтобы
слишкомъ крошечное) отстояло недалеко отъ моего хутора. Былъ
господинъ Тетерькинъ высокъ ростомъ, сѣдъ водосомъ, вдовъ и
бездѣтенъ. Кромѣ ситцеваго халата и нанковыхъ штановъ, ни­
когда и ничего не надѣвалъ и только въ парадныхъ случаяхъ,
почти сверхъестественныхъ по своей исключительности, замѣ­
нядъ халатъ вицъ­мундиромъ, сшитымъ еще во время венгер­
ской кампаніи крѣпостнымъ самоучкою Эльпидифоромъ.
Во время молодости своей Аристархъ Алексѣичъ, по его сло­
вамъ, находился въ пріятныхъ отношеніяхъ къ дому помѣщика
Катай­Валяева, въ торяіественныхъ случаяхъ выхаживалъ «рус­
скую» съ крѣпостными метрессами этого помѣщика, и вообще
занималъ общество, въ чемъ такъ преуспѣдъ, что разъ даже,
какимъ­то невиданнымъ дотолѣ способомъ подражая свисту со­
ловья, привелъ въ восторгъ заѣзжаго генерала, за что и полу­
чилъ великодушное генеральское спасибо съ присовокупленіемъ
золотаго дуката (генералъ только ­что прибылъ изъ Венгріи). Но
времена перемѣнчивы. По случаю какой­то непріятности, имѣв­
шей темную и невыясненную связь съ появденіемъ у одной изъ
метресокъ шелковой юбки, Аристарху Алексѣичу пришлось пре­
кратить свои пріятныя отношенія къ дому Катай­Валяева, и
прекратить посдѣ невольнаго, хотя и таинственнаго, путеше­
ствія на катай­валяевскую конюшню. Съ тѣхъ поръ господинъ
Тетерькинъ разучился свистать соловьемъ, утратилъ веселость
своего нрава и привычку къ общительности. Онъ разъ навсегда
надѣдъ на себя халатъ. натянулъ напковые панталоны, засѣлъ
въ своемъ помѣстьицѣ,гдѣ и женился и овдовѣлъвъ свое время.

БАРИНЪ ЛИСТЛРКА.

181

Съ шестьдесятъ­перваго года нелюдимость Аристарха Алек­
сѣича перешла даже въ нѣкоторую мрачность. Онъ почему­то
воэмечталъ, напустилъ на себя великую важность и спѣсь, за
что и получилъ отъ сосѣднихъ мужиковъ прозваніе барина­Ли­
старки.
Эта спѣсь и эта склонность къ уединенію усугубились въ
немъ съ той поры, какъ, бывъ выбранъ уполномоченнымъ въ
избирательный съѣздъ и пожелавъ баллотироваться въ земскіе
гласные, онъ получилъ одинъ только шаръ изъ сорока­двухъ
наличныхъ. Неизвѣстно, путемъ какихъ умозаключеній, но ба­
ринъ­Листарка пришелъ тогда къ такому выводу, что только
онъ одинъ, Аристархъ Алексѣичъ Тетерькинъ, есть настоящій
дворянинъ и благородный человѣкъ, сохранившійся во всей
своей первобытности; всѣ остальные были лишь прохвосты и
проходимцы.
Вообще новое время пользовалось искреннимъ его нерасподо­
женіемъ (особенно усилившимся опять­таки со времени упомя­
нутаго избирательнаго съѣзда), хотя это же самое время, съ
своимъ возведеніемъ всякаго дворянскаго существованія въ нѣ­
что независимое и прочное, (сравнительно, сравнительно, госпо­
да!) вѣроятно, и содѣйствовало укрѣпленію возвышенныхъ меч­
таній въ головѣ господина Тетерькина, и воспитало въ немъ
пылкое желаніе— слыть бариномъ.
Отъ покойницы жены господину Тетерькину осталось нѣ­
сколько прочныхъ воспоминаний, а именно: вышитый бисеромъ
по атласу кисетъ съ надписью «друху мовосерца», вязаная ска­
терть, покрывавшая пузатый комодъ, оклеенный неизбѣжной
корельской березой и выложенный давно уже позеленѣвшею
бронзой, и раскрашенный дагерротипъ, изображавшій сочную
толстуху съ носомъ, наивно приподнятомъ къ небесамъ, муже­
ственными усами на оттопырепныхъ губкахъ и фіолетовымъ ру­
мянцемъ на лбу. Впрочемъ, несмотря на всю чарующую силу
этихъ трогательныхъ воспоминаній, господинъ Тетерькинъ
все­жъ­таки имѣлъ въ качествѣ хозяйки кухарку Арину, изу­
мительно грязное, косое существо, вѣчно безмолствовавшее и
какъ­бы забитое, но твердо державшее въ рукахъ носъ своего
барина.

182

ЗАППСКИ СТЕІІНЯЕА.

Время Аристархъ Алексѣичъ проводилъ однообразно. Лѣтомъ,
онъ съ самаго утра влѣзалъ въ свой вѣчный халатъ и, если
погода была удовлетворительна, бродилъ по своимъ владѣніямъ,
заходя въ домъ только лишь затѣмъ, чтобы выкурить трубку.
Цѣлый день его зычный голосъ, подобно трубѣ архангельской,
гремѣлъ то въ полѣ, то возлѣ риги, болѣе похожей на хлѣвъ,
чѣмъ на ригу, то въ саду. Въ полѣ онъ ругалъ мужиковъ, въ
ригѣ — работника своего, смиреннаго и молчадиваго старичка
Архипа, въ саду—дѣвокъ, выпалывавшихъ гряды. Драться онъ
не дрался, но ругался ужасно (существовала легенда, что нѣ­
когда и къ дракѣ онъ питалъ склонность, но въ свою очередь
быдъ какъ­то побитъ и утихъ). Бывало, на зарѣ ѣдешь по сво­
ему полю, а ужъ съ вѣтеркомъ несутся густыя басовыя ноты:
«да я тебя... да ты у меня... да я. .. даты...» (если въ это
время случится около меня какой­нибудь мужичокъ, то онъ ужъ
непремѣнно замѣтитъ, тихо и снисходительно посмѣиваясь себѣ
въ бороду: *эка, Листарка­то надрывается!»). Несмотря на
вѣчную ругань Аристарха Адексѣича, мужики работать у него
любили. Такъ какъ денегъ у него никогда почти не водилось,
а если и случались онѣ, такъ всецѣло уходили на чай и сахаръ,
сапоги и табакъ (все остальное было свое, нанка же наштанахъ
имѣла свойство носиться десятилѣтія) , то работали у него ис­
польно. Впрочемъ, многимъ работать не приходилось; двѣ или
три семьи изъ ближней деревни такъ подладились къ характеру
господина Тетерькина и съ такимъ смиреніемъ сносили его «бар­
ское» обхожденіе, что безъ всякой конкуренціи выпахивали его
земельку, свозили изрядную часть его хлѣба на свои гумна и
вытравливали своимъ скотомъ его маленькій сѣнокосъ. Чтобы
все это выдѣлывать благополучно, имъ только приходилось за­
ручаться расположеніемъ косой Арины, любившей иногда вы­
нть. Что же касается до Аристарха Адексѣича, то, несмотря на
идимую его неусыпность и всестороннее вниканіе въ хозяйство,
онъ ровно ничего не видѣлъ и ничего не знадъ. Если передъ
нимъ стояли безъ шапокъ, если умиленно молчали, когда онъ
ругался, или подобострастно лепетали: «виноватъ, сударь, про­
стите», если называли его жалкій домишка «хоромами», его
убогенькаго работника Архипа — «барскимъ кучеромъ», а дре­

ІІАРІШЪ ЛИСТАРКА.

183

безжавшую и некрашенную таратайку, связанную для прочности­'
веревками, «барскимъ тарантасомъ», — онъ былъ доводенъ, и
на все остальное махадъ рукою.
Зимою баринъ­Листарка невыходилъ изъ комнаты и вънеиз­
мѣнномъ своемъ хадатѣ. съ вѣчною трубкою въ зубахъ, сидѣлъ
у окна на старомъ, продавленномъ креслѣ и не спускалъ упор­
наго взора съ окрестностей, занесенныхъ сугробами. Тогда ужъ
онъ не ругался, а только тяжко сопѣіъ, мрачно сосалъ длинный
чубукъ свой (теперь уже нѣтъ такихъ длинныхъ чубуковъ), и
въизвѣстные промежутки сердито возглашалъ: «Арина, трубку!»
На зовъ появлялась косая баба, и утирая грязнымъ подоломъ
заспанное лицо свое, подавала барину вновь набитую и раску­
ренную трубку, послѣ чего опять удалялась къ своимъ горшкамъ,
а баринъ опять сопѣлъ и курилъ и неподвижпо глядѣлъ въ снѣж­
ное поле, надъ которымъ то сіяло солнце и сверкало ослѣпи­
тельное небо, то тихо тянулись печальныя снѣговыя тучи и бѣ­
лыми звѣздочками сѣялъ снѣгъ. Это молчаніе, сопѣніе и куре­
ніе, въ обычные часы прерывалось обѣдомъ изъ солонины, щей
и каши, скверненькимъ чаемъ, имѣвшимъ способность настаи­
ваться до черноты, подобной пиву, и пахнуть пареными березо­
выми вѣниками, и наконецъ тяжелымъ сномъ и безобразными
сновидѣніями, мучительной отрыжкой, одурью и давленіемъ до­
мового.
Вообще однообразно проводидъ время господинъ Тетерькинъ.
Я рѣдко бывалъ у него. Надо сказать правду — онъ былъ
таки ­ утомителенъ, и только скука хуторская заставляла меня
поддерживать съ нимъ знакомство. Но случалось и такъ, что я
посѣщалъ его и не раскаявался, ибо не безъ пріятности прово­
дилъ время.
Какъ теперь помню одно весеннее воскресенье. Стояла пре­
лестная погода, и я вздумалъ проѣхать къ Аристарху Алексѣи­
чу. Благодаря ли празднику или вообще нерабочему времени
(сѣвъ уже окончился, покосъ же еще не начинался), но, подъ­
ѣзжая къ усадебкѣ Тетерышна, скрашенной развѣсистыми бе­
резами и цвѣтущими яблонями крошечнаго садочка, я, вопреки
обыкновенно, не услыхалъ зычнаго хозяйскаго голоса и только
когда уже «барскій кучеръ» Архипъ взялъ у мепя лошадь и. по­

184

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

тащилъ ее къ ригѣ, а я направился къ крылечку, — до меня
донесся изъ «хоромъ» могучій окрикъ Листарки: — «трубку,
Арина! >
Поздоровавшись и выразивъ подобающими восклицаніями
нашу радость по поводу свиданія, мы расположились съ Ари­
стархомъ Алексѣичемъ на крылечкѣ (которое, впрочемъ, онъ
величалъ балкономъ), и не спѣша начали тянуть чай, поданный
намъ косою Ариной въ зеленоватыхъ, толстыхъ стаканахъ и
на ржавомъ желѣзномъ подносѣ какой­то до­исторической фор­
мы. Прямо противъ крылечка, зеленѣлъ густой муравою не­
большой дворикъ, окруженный съ одной стороны покосившимся
амбаромъ и растрепанной ригою, съ двухъ другихъ — старымъ
полусгнившимъ плетнемъ. За дворомъ, вплоть до горизонта, раз­
стилалась и хорла сизыми волнами серебристо ­зеленая роясь.
Вообще мѣсто съ балкона казалось пустыннымъ и самая усадьба
скучною. Но за домомъ этой усадьбы расположенъ былъ садикъ
и протекала узенькая рѣчка, окаймленная ракитами, и оттуда
видъ уже не казался пустыннымъ: на противоположномъ берегу
съ добрую версту тянулось большое однодворческое село съ голу­
бою церковью, около самаго садика ютилась деревенька бывшихъ
крѣпостныхъ господина Тетерькина и его многочисленныхъ со­
сѣдей «малодушныхъ» дворянъ, слѣды существованія которыхъ
давно развѣяло вѣтромъ по чистому полю. . . Впрочемъ, не все раз­
вѣяло: шагахъ въ тридцати отъ усадьбы Аристарха Алексѣича,
возлѣ дороги, прихотливой лентой извивавшейся по ржаному
полю, какимъ­то чудомъ уцѣлѣлъ крошечный похиленный до­
мишка, съ гнилыми углами, провалившеюся, но когда­то несо­
мнѣнно тесовою, кровлею, и зіяющими дырами вмѣсто оконъ.
Около этого жалкаго остова, печально поникнувъ листьями, бѣ­
лѣлась старая береза, и корявая яблоня съ прогнившей сердце­
виной безпомощно распростирала полузасохшія вѣтви свои. Мо­
гучая рожь пышно разрослась на тучной почвѣ, и со всѣхъсто­
ронъ обступила и развалину, и одиноко умирающія деревья. При
взглядѣ на эти заброшенныя развалины, затерянныя во ржи, и
на эти сиротливый деревья, какъ­бы оплакнвающія судьбу свою,
— невольно сжималось сердце и какое­то тоскливое чувство
вползало въ душу...

ВАРИНЪ ЛИСТАРКА.

185

Въ этомъ домишкѣ нѣкогда прожигалъ жизнь Мухоморкинъ,
владѣлецъ шести крѣпостныхъ душъ,въ свое время переседив­
шійся въ извѣстное лоно, и оставивши достояніе свое единст­
венному чаду Митрофану. Митрофанъ­же Мухоморкинъ, съпѣту­
шинымъ видомъ расхаяшвая по вагонамъ въ поддевкѣ, оторо­
ченной галунами, и зычно командуя пассажирами Богомъ забы­
таго третьяго класса, —вспоминалъ про отцовское достояніе лишь
въ то время, когда богатый мужикъ однодворецъ, Костоглотъ,
привозилъ ему аренду, впрочемъ, едва­едва хватавшую на пога­
шеніе десятка порядочныхъ ремизовъ въ стуколкѣ.
Аристархъ Алексѣичъ, широко распахнувъ на косматой груди
халатъ свой и сосредоточенно сжавъ губами длиннѣйшій чу­
букъ, глубокомысленнымъ взоромъ осматривалъ даль, плевался,
выпускалъ прихотливыми струйками синеватый дымокъ и вну­
шительно морщилъ брови.
— Что новаго?— спросилъ онъ у меня отрывисто и важно.
— Да что новаго. Вотъ земство еще по три копѣйки нало­
жило.
Господинъ Тетерькинъ на мгновеніе вынулъ иэо­рта чубукъ,
сердито сверкнулъ глазами и произнесъ:
— Грабежъ и больше ничего.
— Да вѣдь оно на общественныя нужды, любезный Ари­
стархъ Алексѣичъ...
Аристархъ Алексѣичъ усиленно засопѣлъ и придалъ глазамъ
вращательное двияіеніе.
— Оно на общественныя нужды,— повторилъ я.
— Какія такія?
— На школы, на больницы...
— Школы! Больницы! Могу вамъ сообщить... — жолчно и
презрительно воскликнулъ Тетерькинъ, и затѣмъ съ угрюмымъ
хладнокровіемъ добавилъ: —проходимцы съ мужичишками съяк­
шались и грабятъ.
— Кого же грабятъ?— удивился я.
— Дворянъ грабятъ, сударь мой! — выпалилъ Тетерькинъ.
— Помилуйте, какой же это грабежъ,— отчеты...
Но Аристархъ Алексѣичъ окончательно разсердился, возвы­
силъ голосъ и забрызгался слюнами.

186

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— А па­азвольте васъ спросить, сударь мой, гдѣ эти самые
распротоканальскіе отчеты ихніе­съ?.. Кто ихъ видѣлъ, этиот­
четы­съ, па­азвольте полюбопытствовать... Я ихъневидалъ­съ,
могу вамъ сообщить... Я не имѣлъ чести ихъ видѣть... Пони­
маете—я!
Онъ указалъ на себя пальцемъ.
— Но позвольте... — попытался­было я возразить, но мой
горячій собесѣдникъ уя;е не внимадъ ничему.
— Я, сударь мой, дворянинъ и благородный че­а­экъ!—кри­
чалъ онъ, то возвышая голосъ до рева, то уподобляя его са­
мому тончайшему писку,—я бла­ародный че­а­экъ, сударь мой,
и грабить себя какимъ­нибудь проходимцамъ не позволю­съ,
могу вамъ сообщить... Я... я... (тутъ господинъ Тетерькинъ
слегка поперхнулся)...— Мы... мы... Мой отецъ... и я не поз­
волю всякимъ мерзавцамъ... —не позволю­съ, сударь мой.
Онъ круто остановился и постучалъ кулакомъ по своей мох­
натой груди.
— Вѣдь вы же выбирали этихъ проходимцевъ и мерзавцевъ?
—замѣтилъ я (передъ этимъ Тетерькинъ былъ уполномочен­
нымъ въ избирательномъ съѣздѣ).
— Я!— басомъ возопилъ Аристархъ Алексѣичъ и съ негодо­
ваніемъ вскочилъ со стула,—я!.. —повторилъ онъ дискантомъ,
и затѣмъ въ какомъ­то изнеможеніи пролепеталъ: —могу вамъ
сообщить... Я выбиралъ Даннику!.. Я Акимку выбиралъ...
— Да какъ я*е... — заикнулся­было я.
— Нѣтъ­съ, уяіъ это извините­съ! —съ новой энергіей пре­
рвалъ меня Аристархъ Алексѣичъ,— нѣтъ ужъ, сударь мой...
Подлецовъ я выбирать не охотникъ, могу вамъ сообщить... Не
имѣю этой привычки, чтобъ подлецовъ выбирать!.. Я поповича
Данидку Богословскаго не выбиралъ­съ, смѣю вамъ доложить...
Я мужичишку Акимку­ирода и прохвоста не выбиралъ­съ, ана­
лѣво ему, архибестіѣ, закатилъ... Я вора и пьяницу Ефимку не
почтилъ выборомъ­съ!.. Я ему, Искаріоту, черняка влѣпидъ...
Это могу вамъ сообщить... Это ужъ увольте­съ... Это ужъ мое
почтеніе­съ. . . Яне проходимецъ какой, смѣю долояшть. . . Я. . . я. . .
Мой отецъ... мы... Я грабить себя не позволю­съ... Да­съ, могу
вамъ сообщить!.. Я плюю­съ... я дворянинъ... Да, иплюю...

БАРННЪ ЛИСТАРКА.

187

Тетерькинъ дѣйствительно плюнулъ, но вдругъ почувствовалъ
утомленіе, вздохнудъ, сѣлъ и мало­по­малу успокоился, хотя
бровями все еще шевелилъ тревожно. Косая Арина принесла
намъ по другому стакану чая и на этотъ разъ соблаговолила
угостить вареньемъ, вѣроятно, собственнаго своего издѣлія, ибо
варенье, судя по ягодѣ, было изъ малины, но отзывалось, чортъ
его знаетъ почему, ладономъ иизвѣстнымъцвѣткомъ«еранью».
Мы молчали и думали каждый свою думу.
Въ саду лѣниво щелкалъ соловей и дикимъ крикомъ пере­
межала свои мелодичные переливы иволга. У крыши, чернымъ
грибомъ нависнувшей надъ амбаромъ, дружнышъ роемъ копоши­
лись и чирикали воробьи. Старая, сѣдая собака сидѣла на кор­
точкахъ среди двора и сторожко приподнявъ одно ухо, съ вни­
мательной серьезностью прислушивалась къ чему­то. Около риги
безцѣльно бродили куры, поковыривая носами кучки навоза.
Моя кобыла, привязанная къ санямъ, стоявшимъ недалеко отъ
риги, флегматично жевала сѣно, а шаршавый щенокъ, съ до­
вольнымъ видомъ помахивая куцымъ хвостомъ, лизалъ сальныя
оси моихъ дрожекъ. Гдѣ­то за плетнемъ безтолково болталъ
индюкъ и робко перекликались индюшки. Ржаное ноле то зами­
рало въ какой­то чуткой дремотѣ и неподвижно нѣжидось въ
голубомъ воздухѣ, то колыхалось, трепетало и разбѣгалось хму­
рыми волнами, и тогда шорохъ и шелестъ встревозкенныхъ
стеблей ясно доносился до насъ. Въ небѣ бѣлыми и прозрач­
ными космами недвижимо висѣли облака. Солнце, проникая
сквозь эти облака, не сіяньемъ и не блескомъ обливало землю,
а какимъ­то матовымъ, мягкожелтоватымъ и, если молшо такъ
выразиться, тихимъ свѣтомъ. Сладкій запахъ цвѣтущихъ яблонь
и зацвѣтающей сирени, смѣшиваясь съ горьковатымъ арома­
томъ молодой березы и тонкимъ благоуханіемъ резеды, Богъ
вѣсть какими путями занесенной въ садикъ Аристарха Алек­
сѣича, стоялъ въ тепломъ и слегка влажномъ воздухѣ, заглу­
шая даже запахъ Тетерькинскаго чая.
Долго ли продоллсалось бы наше молчаніе —не знаю, но ему
суждено было прекратиться слѣдующей сценой.
Приземистый мальчуганъ лѣтъ девяти, въ широчайшихъ, но
короткихъ порткахъ и рубахѣ, подпоясанной ниже живота, вы­

188

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

нырнулъ откуда­то изъ­за плетня и трусливой, спутанной рыс­
цою направился къ сторонѣ риги. Громадная, косматая шапка
(вѣроятно, отцовская) свободно болталась на его головкѣ и то­
и­дѣло надвигалась ему на глаза.
— Эй, ты! какъ тебя... Малый... малый! — оглушительно
закричалъ Аристархъ Алексѣичъ.
Мальчуганъ остановился вънѣкоторомъраздумьии, послѣ ми­
нутной нерѣшительности, робкой поступью подошелъ къ бал­
кону, снявъ на ходу шапку и обнаруживъ глазенки, полные лу­
кавства и вмѣстѣ —смущенія.
— Знаешь — кто я?— спросилъ его господинъ Тетерькинъ,
грозно насупливая брови.
— Ба­ари­инъ, —пролепеталъ мальчуганъ, комкая въ рукахъ
шапку.
— Баринъ' — иронически передразнилъ Аристархъ Алексѣичъ,
и затѣмъ сурово добавилъ: —какъ же ты, негодяй, осмѣлился по
барскому двору въ шапкѣ идти, а? (онъ сдѣлалъ удареніе на
словахъ «барскій дворъ»).
Мальчуганъ молчалъ и почесывалъ одна объ другую свои
босыя ножонки.
— Я тебя, каналью, спрашиваю? — повторилъ господинъ
Тетерькинъ.
Мальчуганъ съ озадаченной миной спустилъ рукавъ руба­
шонки, старательно высморкался въ этотъ рукавъ и—молчалъ.
Аристархъ Алексѣичъ долго и пристально глядѣлъ на него.
— Ты чей? —спросилъ онъ вдругъ.
— Михѣй­ки­инъ сы­инъ... — дрожащимъ голоскомъ произ­
несъ мальчуганъ и внимательно сталъ разглядывать свою грома­
дину­шапку.
Аристархъ Алексѣичъ опять пристально и напряженно осмо­
трѣлъ его съ ногъ до головы.
— Такъ ты Михѣйкинъ сынъ, а?
— Михѣйки­инъ...
— Какъ же ты не видишь, баринъ сидитъ на балконѣ, а?
Михѣйкинъ сынъ безмодвствовалъ.
— Какъ же ты, свинья, не замѣчаешь— сидитъ баринъ и ты

БАРПНЪ ЛПСТАРКА.

189

ломишься въ шапкѣ, а? — настоятельно повторилъ господинъ
Тетерькинъ.
Опять безгласіе,но прерванное тихимъ вздохомъ.
— Балконъ, барскій домъ, самъ баринъ сидитъ на балконѣ —
и ты, скотина, шапки не ломаешь, а?
Всѣ мы съ добрую минуту помолчали. Мальчуганъ порывисто
вздернулъ штанишки и наклонилъ голову, отчего волосёнки
свѣсились ему на лобъ и закрыли глаза.
— Такъ ты сынъ Михѣйкинъ?— снова спросилъ господинъ
Тетерькинъ.
— Сы­и­инъ...
— Хм...
Аристархъ Алексѣичъ подумалъ, сдѣлалъ величественное ма­
новеніе рукою и отрывисто произнесъ:
— Пшёлъ вонъ!
Мальчуганъ радостно взмахнулъ волосами, сверкнулъ изъ­
подлобья темными глазенками, на этотъ разъ уже не выражав­
шими смущенія и, съ удивительной поспешностью перебирая
пятками, скрылся за амбаромъ.
Спустя нѣкоторое время по исчезновеніи Михѣйкинаго сына,
на дворѣ появился мужикъ, еще издалека снявшій шляпу и
подходившій къ намъ съ подобострастной улыбочкой.
— Къ вашей милости, сударь, пришелъ! —сладко проиэнесъ
онъ, низко и медленно кланяясь.
— Что такое?— важно спросилъ господинъ Тетерькинъ, гля­
дя не на мужика, а куда­то въ сторону.
— Да ужъ не оставьте, сударь, ваша милость... Вы наши
отцы. . . —Мужикъ насмѣшливымъ и быстрымъ взглядомъ скольз­
нулъ по моей фигурѣ.
— Что нужно?
— Мучицы бы мнѣ, сударь. Мы и то такъ­то поговорили,
поговорили съ домашними: Господи ты, Боже мой, куда же мы
опричь своего барина пойдемъ!.. Кѣмъ живемъ, кѣмъ дышемъ. . .
— Мужикъ вздохнулъ благодарнымъ вздохомъ и слабо кашля­
нулъ. —Ужель я къ цѣловальнику пойду! —Нѣтъ, я не пойду
къ цѣловальнику, а пийду­ка я лучше къ сударю­барину, го­

190

ЗАПИСКИ СТЕППЯКА.

ворю... Авось его барская милость не оставитъ — не откажетъ
мнѣ въ мучицѣ...
Аристархъ Алексѣичъ съ чувствомъ увѣреннаго въ себѣ до­
стоинства слушалъ мужика, и слушалъ до тѣхъ поръ, пока
мужикъ въ нѣкоторомъ изнемояіеніи остановился. И вѣроятно
льстивая мужикова рѣчь была по душѣ господину Тетерькину,
ибо вся фигура его какъ­то величественно напряглась, а лицо
даже прояснилось сіяніемъ.
Когда муяшчокъ остановился, господинъ Тетерькинъ покро­
вительственно проронилъ (впрочемъ, все­таки не сводя своего
взгляда съ какой­то безпредметной дали).
— Муки тебѣ.
— Мучицы, сударь... Это точно, что мучицы, — съ новой
силою воскликнулъ мужикъ,—ужъ сдѣлайте милость— вы наши
отцы...
Аристархъ Алексѣичъ затѣйливой спиралью выпустилъ ды­
мокъ и, съ подобающимъ глубокомысліемъ опять выслушавъ до
конца подобострастную реплику мужика, крикнулъ:
— Арина!
Явилась Арина, и учинивъ своими косыми глазами нѣкото­
рую перепалку съ плутовскимъ взглядомъ мужика, недвижимо
подперла притолку по своему обычаю спрятала руки подъ пе­
редникъі
— Есть мука?— спросилъ ее баринъ.
— Какъ не быть мукѣ, батюшка­баринъ... Муки — слава
Богу! — Арина говорила на­распѣвъ и слегка присюсюкивала.
— Дура­ баба, — возразилъ Тетерькинъ, надменно передер­
гивая плечами. —Знаю—есть мука. . . Для барскаго стола, спра­
шиваю, хватитъ ли, а?
— Какъ, поди, не хватить. . .—Арина вскинула кверху голову
и что­то пошептала. — Хватитъ, батюшка­баринъ...
— Хм... — Аристархъ Алексѣичъ забарабанилъ пальцами по
столу:— трубку!
Арина исчезла. Мужичокъ, поникнувъ головою, неподвижно
стоялъ около балкона.
— Ну, какъ ты... Какъ тебя... —свысока проронилъ госпо­

БАРИНЪ ЛИСТАРКА.

191

динъ Тетерькииъ, —что у васъ тамъ, какъ... Вольные вы..! ну,
какъ, а?—мучицы?., жрать нечего, а?..
Мужичокъ встрепенулся и хотя не нашелся, что отвѣчать ,
но въ почтительномъ тонѣ пустилъ: —хе­хе­хе...
— А? вольные?., а мучицы, а?.. Что? —какъ тебя... сладко, а?
Мужичокъ видимо смекнулъ въ чемъ дѣло; онъ опять на­
смѣшливо и быстро вскинулъ на меня глазами, и, погладивъ
небольшую бородку свою, произнесъ:
— Ужъ это, какъ есть!.. Это вы правильно, сударь, разсу­
дить изволили.
— А? правильно? — вдругъ оживился Аристархъ Алексѣичъ
и даже взоръ свой устремидъ въ сторону мужика.
— Чего справедливѣй ! —подхватилъ мужикъ , —при господахъ ,
аль нонѣ... Тогда житье было, прямо надо сказать— рай.
— А? рай? — все болѣе и болѣе оживлялся баринъ­Іистар­
ка,—а теперь мучицы, а?
— Знамо ужъ времена пришли. . . Нонѣ ему въ пору щело­
комъ брюхо полоскать, мужику­то... Нонѣ онъ безперечь безъ
хлѣба сидитъ. . .
— Безъ хлѣба!.. —радостно воскликнулъ баринъ.
— Еще какъ безъ хлѣба то—наставительно протянулъ му­
жичокъ, —по нонѣшнимъ временаиъ, прямо надо сказать —изды­
хать мужику: нѣтъ­те у мужика ни земли, ни покосу, ни ско­
тины, чтобъ. .
— А? ничего нѣтъ! —злорадствовалъ Аристархъ Алексѣичъ.
— Нонѣ у мужика одна нажива—вошь да недоимка...
— Недоимка? а?.. Ну, а прежде, преладе?
— Господи ты, Боже мой! Какъ равнять прежнія времена...
Тогда мнѣ чтб, —тогда я на барщину сходилъ, по домашности
по своей управился что нужно, барину сдѣлалъ угожденье какое
да и завалился къ бабѣ на палати. Только мнѣ и дѣловъ!
— На палати! Ну, а теперь какъ, а?
Мужичокъ безнадежно махнулъ рукой и засмѣялся.
— Въ чистую ребятишки перевелись!— воскликнулъ онъ.
Арина принесла трубку и снова подперла своимъ тѣломъпри­
толку. Аристархъ Алексѣпчъ нѣкоторое время пыхтѣлъ молча.
— Такъ, перевелись, говоришь? — наконецъ спросилъ онъ.

192

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Въ отдѣлку застряли!— отвѣчалъ мужичокъ.
— Хмъ... Такъ мука есть, Арина?
— Какъ не быть мукѣ, батюшка­ баринъ.
— И для барскаго стола хватитъ?
— Хватитъ, батюшка­баринъ, за глаза хватитъ для барскаго
стола.
— Но, а если я вздумалъ бы дать кому, то какъ, а?
— И дать ежели надумаетесь, то хватитъ.
— Хм... Сколько, Власій, тебѣ муки? — обратился онъ къ
мужику.
— Пять пудиковъ бы мнѣ, сударь... Ужъ сдѣлайте такую
милость.
— Да. Такъ пять пудиковъ тебѣ. Ну, а какъ прежде, при
господахъ, —какъ, а?
— Гдѣ же сударь!.. Прогнѣвили мы Господа Бога—это пря­
мо надо сказать. . .
— А?— Прогнѣвили, говоришь?..
Листарка помолчалъ.
— Ну, дай ему, Арина, —наконецъ приказалъ онъ.
Арина моментально исчезла. Нсчезъ и Власій.
— Вотъ!—поучительно замѣтитъ мнѣ Листарка.
Я промолчалъ. Въ молчаніи прошло съ добрыхъ полчаса. Ко­
сматые облака стали мало­по­малу расползаться, уступая мѣсто
чистой и веселой синевѣ. Горячіе солнечные лучи обильнымъ
потокомъ брызнули на поля и затрепетали на нихъ сіяющими
волнами. Воздухъ былъ густъ и мягокъ. Надъ горизонтомъ уз­
кою лентой стояла какая­то бѣдоватая, тусклая мгла. Дали
были окутаны голубоватой дымкою. Парило.
Въ кустахъ сирени, точно ножницы въ проворныхъ рукахъ
артиста ­ парикмахера, стрекотала какая­то птичка. Соловей
умолкъ; одна горлинка съ иволгой наперерывъ оглашали садикъ
своими меланхолическими голосами. Лошадь моя, опустивъ уши,
задумчиво поникла мордою, и только изрѣдка выходила изъ
этой задумчивости, чтобъ отмахнуться хвостомъ отъ назойли­
выхъ, хотя и чрезвычайно маленькихъ, мошекъ. Сѣдая собака
перемѣнила свою наблюдательную позу и въ сладкомъ забытьи
дремала, важно разваливъ брюхо. Шаршавый щенчишка сидѣлъ

193

БАРППЪ ЛИСТЛРКА.

около дрожекъ, глядѣлъ на колесо и смачно облизывался. Гдѣ­
то гудѣли пчелы.
— Вотъ вы все говорите, Аристархъ Алексѣичъ, у насъ въ
земствѣ проходимцы... Не все же проходимцы! — Возьмемъ хоть
Воронова — это ужъ дворянинъ настоящій.
— Вороновъ! Юрка! дворянинъ! — съ пренебреженіемъ вос­
кликнулъ Аристархъ Алексѣичъ : —могу вамъ сообщить ! .. Нѣтъ­съ ,
сударь мой... Настоящій дворянинъ, смѣю вамъ доложить, со
всякимъ стервецомъ знакомства водить не станетъ... — Юркѣ
далеко до дворянина­съ!.. У него, у срамника, мужики въ каби­
нетѣ садятся. .. да­съ! . . Могу вамъ сообщить! . . Вломится, этакъ,
какой­нибудь грязный мужланъ да и развалится и важничаетъ,
а Юрка ему водки подноситъ, лебезитъ передъ нимъ, «вы» ему,
стервецу, говоритъ, по отчеству величаетъ...— Господинъ Те­
терькинъ съ негодованіемъ отплюнулся, подавилъ нѣкоторое
волвеніе и затѣмъ уже продолжалъ: — Нѣтъ­съ, далеко Юркѣ
до дворянина... Вотъ покойникъ отецъ его, Антонинъ Рафаило­
вичъ, —это точно былъ дворянинъ!.. Это настоящій дворянинъ
былъ, смѣю вамъ доложить... Къ тому, бывало, купцы перво­
степенные не смѣли въ усадьбу въѣзжать, а возьметъ, этакъ,
троечку, поставить за околицей, да пѣшечкомъ­то, да безъ ша­
почки и бредетъ къ барскому крыльцу. . . Вотъ это дворянинъ­съ. . .
Тотъ, бывало, не задумается: чуть не по немъ — плетями! въ
кнуты!., розогъ!.. Вотъ это, могу вамъ сообщить!.. А то вы
толкуете— Юрка! — Юркѣ далеко до дворянина... Юрка— про­
хвостъ, сударь мой, а не дворянинъ.
Аристархъ Алексѣичъ важно всхрапнулъ, пріосанился и стро­
го взгдянулъ на меня.
— Есть д­утъ одна ррракалія— Семка Раковъ, —началъ онъ,
—мулшчишка, могу вамъ сообщить, —дрянь. Хорошо­съ. При­
казалъ я въ прошдомъ году посѣять просо. Посѣяли. Поспѣло
просо, приказалъ я нанять убрать его. Наняли. Наняли, смѣю
вамъ доложить, негодяя Семку. Дали задатокъ. Отлпчно­съ.
Просо стоитъ... Ну, я, разумѣется, спрашиваю: почему стоитъ
просо? ­ (Тетерышнъ внезапно разсердился) — Какія­такія при­
чины!— «Семка боленъ­съ». — А­а, боленъ, —нанять въ его
счетъ! — Приказалъ — наняли: семь рублей. Превосходно ­съ.
13

194

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Узнаю кто судья— Юрка судья. Великодѣпно. Прошу Юрку
взыскать съ Ракова двадцать рублей убытковъ и меня, госпо­
дина Тетерькина, ублаготворить. Ъду къ нему самъ. . . Пони­
маете­ли — самъ ѣду къ этому протоканальѣ!.. Прошу... —
«Нельзя» . — Почему? — «Должны представить доказательства» . —
А мое благородное, дворянское слово? — «Не могу­съ»!.. —А?
каково вамъ покажется?. . . Мнѣ, помѣщику и дворянину, Аристарху
Алексѣичу Тетерькину — и вдругъ: «не могу­съ»!.. Дальше.
(Чѣмъ больше сердился и входилъ въ азартъ Листарка, тѣмъ
короче и выразительнѣй становилась его рѣчь). — Выхожу. По­
нятно, не простился. —Лошадь! — Никто не откликается... То­
есть, понимаете—ни души. Лошадь стоитъ у ограды, былъ я
въ легкомъ экипажѣ и кучера не взядъ. Вообразите положеніе!
Кричу. Выходитъ изъ кухни какая­то бестія, въ шапкѣ, рожа
красная и рябъ. — Лошадь — приказываю. Молчитъ... — Ло­
шадь! — Что же вы думаете, этотъ мерзавецъ! — Тетерькинъ
многозначительно замолчалъ и затѣмъ съ разстановкой произнесъ
— « а поди да самъ отвяжи » , говоритъ . . . — Тетерькинъ спустилъ
голосъ до слабаго лепета: — а? Это, изволите ли видѣть, мнѣ­то,
барину­то, онъ осмѣлился!.. Можете себѣ вообразить... Я онѣ­
мѣлъ. — Тетерькинъ съ ужасомъ расширилъ зрачки и уподобилъ
голосъ какому­то здовѣщему шипу. — Бѣгу къ Юркѣ. Говорю,
прошу, требую, накопецъ, наказать мерзавца. Представьте се­
бѣ — смѣется! а?.. Я, дворянинъ и помѣщикъ, требую и нако­
нецъ прошу — и онъ смѣется!.. — Тетерькинъ съ негодованіемъ
запахнулъ халатъ свой и, чуть не захлебываясь отъ сдерживае­
маго волненія, возгласилъ: — трубку, Арина! —послѣ чего уко­
ризненно, хотя и съ примѣсыо нѣкоторой снисходительности ска ­
залъ мнѣ: — А вы толкуете—дворянинъ... Нѣтъ, онъ не дворя­
нинъ, а хамъ­съ!
Онъ мрачно умолкъ и уясь послѣ долгаго промежутка приба­
вилъ, безнадежно махнувъ рукою:
— Всѣ они хамы, могу вамъ сообщить!
Солнечные лучи начинали донимать насъ: они били намъ
прямо въ лицо. Аристархъ Алексѣичъ предложилъ перейти въ
садъ. Перешли. Въ саду около дома действительно была тѣнь.
Намъ подала Арина старенькій, выбитый коверъ, и мы улег­

Г.АРПІГЬ ЛИСТЛРКА.

195

лись на немъ въ прохладѣ. Въ саду было хорошо; Яблони, всѣ
сплошь разубранный пахучими нѣжно ­розовыми цвѣтами, виш­
ни, точно обсыпанныя пушистымъ снѣгомъ, густо зеленая си­
рень, ракиты, верхушки которыхъ привѣтливо румянило солн­
це —все это неподвижно млѣло и нѣжилосьвъдушистомъижар­
комъ какъ дыханіе воздухѣ. Пчелы съ веселымъ лсужжаніемъ
копошились въ цвѣтахъ и когда улетали съ добычей, то свер­
кали на солнцѣ и казались золотыми. Въ сочной и густой травѣ
мелькали ярко­желтые одуванчики, серебрилась кашка, и по­
добно снѣжинкамъ бѣлѣлись лепестки цвѣтовъ, опавшихъ съ
яблонь. Суетливыя мошки толклись здѣсь и тамъ. Рѣчка, еще
не успѣвшая затянуться зеленью порослей, ясно и неподвижно
сверкала сквозь ракиты. Соловей томно и тихо рокоталъ въ углу
сада. Облака почти сбѣжали съ неба, и оно висѣло надъ ними
«вѣтлое и ласковое.
Помимо пчелинаго жужжанія, соловьинаго тихаго рокота, вор ­
кованія горлинки и мягкихъ переливовъ иволги, иэрѣдка пре­
рываемыхъ крикомъ подобнымъ крику дикой кошки, —все было
тихо. Все казалось погруженньшъ въ сонъ. Съ того берега не
доносилось ни звука: село словно вымерло. Въ дворикахъ, вид­
нѣвшихся около сада, тоже все безмолвствовало, рѣдко­рѣдко
какая­нибудь одурѣвшая со скуки собака нарушала это безмол­
віе долгимъ и протяжнымъ зѣвкомъ.
Молчали и мы съ господиномъ Тетерькинымъ.
Случалось ли вамъ, читатель, въ жаркій, весенній день ле­
жать на травѣ въ цвѣтущемъ саду, лелсать и глядѣть въ не­
объятное синее небо? Случалось ли вамъ чуткимъ ухомъ вни­
мать едва замѣтному шелесту и шороху высокой и прохладной
травы, слабо треволшмой роями красивыхъ мошекъ и шаловли­
вымъ дыханіемъ вѣтра, ласковымъ и теплымъ, какъ вѣяніе
весны? Случалось ли вамъ до самозабвенія, до отрѣшенія отъ
всего существующаго —упиваться вланшо­душистымъ весеннимъ
воздухомъ и грустными звуками птичьихъ пѣсенъ?..
О, какъ глубока и таинственно­величава безграничная не­
бесная даль... Какимъ ласковымъ л;аромъ и какой невозмутимой
тишиною вѣетъ отъ нея... Трепещутъ ли подъ напоромъ вѣтра
гибкія ракиты, слабымъ ли шопотомъ отзывается трава тому
13*

196

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

вѣтру, звенятъ ли мягкія и уиругія рѣчныя волны, ударяясь о­­
берегъ, гудятъ ли заботливыя пчелы и бисерными переливами
рокочетъ соловьиная пѣсня, пдачетъ ли кукушка и заунывно
жалуется горлинка— необъятная высь вѣчно безучастна и вѣчно
безмолвна.
Но берегитесь вникать въ смыслъ этого безучастія и этого
безмолвія. Не отравляйте красоты. Отрѣшитесь отъ мысли,
ѣдко разъѣдающей душу. Раскройте эту душу одной только мир­
ной и тихой красотѣ, и одной только этой красотѣ безхитростно
внимайте... Смотрите на синеву небесную, прозрачнымъ мо­
ремъ повисшую надъ вами. Смотрите на это пышное и круг­
лое облако, съ торжественной тихостью плывущее по этому
морю... Смотрите и любуйтесь. Вонъ, острые и блестящіе листья
ракиты яркою зеленью вырѣзались на лазурномъ фонѣ неба и
слабо волнуются колеблемые легкимъ вѣтромъ. .. Вонъ, бдѣд­
ный тополь задумчиво лепечетъ жесткими листьями своими и
ослѣпитедьно заворачиваетъ ихъ серебристую подкладку въ
упоръ этому вѣтру... Вонъ, молодая береза,, радостная и ясная
какъ невѣста, дрояштъ и трепещетъ и сверкаетъ на солнцѣ...
Глядите и любуйтесь. Глядите какъ свѣтлы и нарядны эти ябло­
ни, подобно гигантскимъ букетамъ украшающія садъ, и какъ­
бы живущія, какъ­ бы ощущающія нѣгу своего существованія...
Глядите, какъ хорошъ этотъ частый, темно­сизый вишенникъ,
иритаившійся подъ густымъ навѣсомъ цвѣтовъ и твердыхъ
темно­зелеиыхъ листочковъ...
— Вотъ вы говорите — дворянство, — внезапно заговорилъ
Аристархъ Адексѣичъ и заговорилъ почти ласковымъ тономъ,
ибо и его дубовые нервы разнѣжились прелестью сада, — дво­
рянство, могу вамъ сообщить, попитало. Гдѣ теперь дворянство,
позвольте васъ спросить?— Онъ задумался и затѣмъ добавить
съ грустью: — Нѣтъ теперь дворянства, сударь мой...
Соловей разразился бойкой и раскатистой руладой. Мы по­
молчали, послушали и господинъ Тетерькинъ опять заговорилъ:
— Катай­Валяевъ, помню. . . Вина, поваръ, музыканты... Мо­
жете себѣ вообразить; тридцать человѣкъ музыкантовъ!.. И все
сгинуло...—Въ пріятныхъ отношеніяхъ былъ я съ этимъ до­
момъ... То было дворянство. Представьте ­рысаки были: львы,.

БАРИНЪ ЛИСТАРКА.

, 197

смѣю долоягить. . . А сады, а парки, а оранжереи. . . Все прахомъ
пошло!.. Борзыхъ вспомню, гончпхъ... Гдѣ все дѣвалось, поз­
вольте спросить? — Господинъ Тетерькинъ даже съ какимъ­то
испугомъ вперилъ въ меня глаза свои, но скоро оправился,
нахнулъ рукою и съ какой­то тихою печалью воскликнулъ: —
Дзмельчалъ, сударь мой, нашъ братъ дворянинъ, опаскудился,
смѣю вамъ доложить, съ мужичишками съякшался, хаму душу
свою запродалъ... И сгинетъ, весь сгинетъ.
Онъ поникъ головою и задумался.
— Теперь ѣду я по селамъ. Тамъ домъ, тамъ усадьба... Да
вѣдь какой домъ, какая усадьба, могу вамъ сообщить! — домъ—
съ иголочки, усадьба — полная чаша... Чей домъ? — «Епифана
Елдакимова». — Чья усадьба? — «Малахвѣя Евстигнѣева»... —
Тьфу!.. Кабатчики, шибай, кошкодеры — въ люди полѣзли...
Брюхо ростятъ, волосы масломъ мажутъ, анаѳемы, въ лицѣ —
румяны, одѣты — чертомъ... А­ахъ ты... (Тетерькинъ крупно
ругнулся).— Тоска и горе. Горе, могу вамъ сообщить, Николай
Васильевича Перенесть не могу. Мутитъ, сударь мой. Десять
лѣтъ въ храмъ не ѣзжу­съ! —Не могу, не выношу. Зазнались,
сударь мой. Барина знать не хотятъ, шапокъ не ломаютъ, под­
лецы... Какой­нибудь Малафѣйка­кабатчикъ рожу воротитъ, къ
амвону, бестія, лѣзетъ, просвиру ему, ракаліѣ,ва тарелкѣ вы­
носятъ. Не могу­съ, сударь мой. Я дворяниномъ жилъ, дворя­
ниномъ помру. Это могу вамъ сообщить. Чтб мнѣ? — позвольте
васъ спросить... Имѣнье? — есть... Людей, которыхъ вижу?—
уважаютъ... Церковь, — ежели? — Богъ съ ней... Я спокоенъ.
Я чистъ, сударь мой, Малафѣйкиной ронш пакастной — я
не вижу, спѣсь его хамская—у меня за глазами... Спѣсивься,
анаѳема!
Аристархъ Алексѣичъ перешелъ въ благодушный тонъ.
—Я— баринъ, бариномъ и останусь. Это могу вамъ сооб­
щить, сударь мой. Я своимъ не поступлюсь Что мое— мое. Умру,
схоронятъ — не будетъ барина. А пока живъ —подлецу Малафей­
кѣ не уступлю. Онъ у амвона стойтъ— стой шельма, нога моя
не будетъ въ церкви... Онъ по селу гоголемъ расхазкиваетъ —
ходи анаѳема, я, гдѣ и село стоігтъ, позабуду... Онъ, стервецъ,
енотку напялилъ, онъ, каналья, слышу я, калоши заказалъ—

198

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

плюю я на енотку и на калоши его плюю.. . Я въ своемъ домѣ.
сударь мой, въ халатѣ— царь.
Когда свечерѣло, мы отправились въ поле. Узкая дорожка,
съ глубокими колеями и красноватой травкой ио середішѣ, вела
насъ вверхъ по отлогой равнинѣ. Весело было проходить этой
дорожкой. Кругомъ волновалось ржаное поле, однообразное какъ
море, густое и прохладное. Развалины мухоморкинскаго домика,
усадьба Листарки, дворики около сада—все это по самую пелену
пряталось за высокой рожью и только село за рѣкой, располо­
женное на высокомъ берегу, господствовало надъ окрестностями
и виднѣлось какъ на ладони.
Вечеръ былъ прекрасным. Легкія, какъ паутина, облака со­
брались на западѣ и длинными, продолговатыми полосами про­
тянулись надъ закатомъ, въ упоръ зарѣ, окрасившей ихъ раз­
нообразнѣйшими цвѣтами, отъ нѣжно­розоваго до блѣдно­зеле­
наго, отъ ярко­фіолетоваго до янтарнаго, включительно. Воз­
духъ былъ прохдаденъ и тихъ. Около дороги звонко переклика­
лись перепела. Сътого берега доносилось мычаніе стада, и пыль,
поднятая этимъ стадомъ, золотисто ­ румяными клубами стояла
надъ селомъ.
Мы дошли по дорожкѣ до межи и стали на ней. Рожь, окру­
жавшая насъ со всѣхъ сторонъ, то приникала подъ мимолет­
нымъ вѣтромъ, и тогда шорохъ гибкихъ стеблей встревоя;енно
разносился въ чуткомъ воздухѣ, то вновь поднималась и недви­
жимо замирала въ тонкой дремотѣ.
Аристархъ Алексѣичъ одною рукой придерживалъ полу ха­
лата, другою величественно указывалъ мнѣ на поле, отлогою
равниною протянувшееся къ его усадьбѣ.
— Все мое! —гордо произнесъ онъ.— Вотъ, смотрите — это
рояіь. Моя­съ. Заро;кыо пари — опять мои, сударь мой. Яровое,
тоже мое. Видите?.. Могу вамъ сообщить — лшть моашо. Смо­
трите —это усадьба. Вонъ садъ, вонъ ракиты... Видите раки­
ты?— (я видѣлъ ихъ).— А вонъ межа. Глядите на межу. — Отъ
усадьбы къ Мухоморкину дорожка пошла — видите? Это и есть
межа, сударь мой. Моя дача къ самому его дому подходить. Те­
перь— вотъ межа— стоимъ на ней. Видите, а? — Все мое.

БАГИНЪ ЛИСТАРКА.

199

Дружный вѣтеръ пронесся откуда­то и ринулся на поле, и
рожь, точно подтверждая слова своего хозяина, одобрительно
зашептала и зашевелилась и радостно наклонила свои бдѣдно­
зеленые стебли къ нашимъ ногамъ. Трепетныя волны располз­
лись по полю и зарябили его веселой рябью.
Лицо Листарки просвѣтдѣло; вѣчно насупленныя брови при­
поднялись, и самые глаза, всегда мутные и упрямо ­ напряжен­
ные, освѣтились какимъ­то привлекательнымъ свѣтомъ. Онъвсе
еще стоЯлъ въ позѣ Марса­побѣдителя и указывалъ рукою въ даль.
— Все мое! —повторилъ онъ. — Вонъ тополь... Видите—то­
поль?.. Сорокъ лѣтъ тому тополю. А береза? Смотрите, какая
она... Вонъ бѣлѣетъ! — Это молодая береза.
Онъ долго и неподвижно смотрѣлъ и на березу молодую, и на
серебристый тополь, и на всю усадьбу; подъ конецъ жадно об­
велъ глазами все поле, вздохнулъ отъ избытка чувствъ и опу­
стилъ указующую руку.
На обратномъ пути намъ встрѣтились три мужика (мужики
были изъ числа постоянныхъ работниковъ Аристарха Алексѣи­
ча); всѣ они еще издалека сняли шапки и при встрѣчѣ сънами
почтительно остановились и привѣтствовали господина Тетерь­
кина «сударемъ». Это какъ нельзя лучше подѣйствовало на го­
сподина Тетерькина. Преисполненный счастья, торжества и ве­
личія, возвратился онъ въ свои «хоромы», и я не ошибусь, если
скажу, что въ тотъ вечерь онъ особенно чувствовалъ себя до­
стойнымъ преемникомъ настоящихъ, коренныхъ дворянъ, въ
родѣ Катай­Валяева и Антонина Рафаиловича Воронова.
Простился онъ со мной любезно, хотя и не упустилъ случая,
вмѣсто всей руки, подать мнѣ три пальца, а вмѣсто поклона—
надменно выпятить грудь и сдѣлать нѣкоторое мановеніе бровями.
Отъѣхавъ на довольно значительное разстояніе отъ усадьбы, я
услыхалъ густой и важный басъ Листарки, на добрую версту
гласившій: «спать, Арина!»

VIII.
МОИ ДОМОЧАДЦЫ.
Прежде всего опишу Семена.
Вообразите себѣ малорослаго человѣка съ длинными ру­
ками, безцѣльно и безпомощно болтающимися по бокамъ, съ не­
болынимъ ястребинымъ носикомъ, слегка искривленнымъ на кон­
цѣ, и прямыми, бѣлыми какъ ленъ, волосами, съ кроткими,
вѣчно задумчивыми глазами,ибезмятежнымъ выраженіемълица,
крошечнаго и сморщеннаго въ кулачокъ,—это и будетъСеменъ.
Впрочемъ, настоящее его имя было не Семенъ, но объ этомъ
— послѣ.
Былъ онъ у меня не простымъ работникомъ, но, по мѣрѣ на­
добности, и старостою, и ключникомъ. Первую изъ этихъ обя­
занностей, обязанность старосты, — несъ онъ плохо. Вы могли
бы цѣлый день слѣдить за работами, гдѣ находится Семенъ въ
качествѣ начальника, и цѣлыіі день не услыхали бы его голоса,
и это даже тогда, если рабочіе были неисправны. Обыкновенно,
Семенъ, замѣтивъ какую­либо неисправность въ работѣ, тот­
часъ же бралъ въ руки метлу или лопату, или другое соотвѣт­
ствующее орудіе, и вмѣсто того, чтобъ приказывать, кропотливо во­
зился, заглаживая эту неисправность своими руками. Но бывали
и такія работы, въкоторыхъ невозможно было вступаться самому
(напримѣръ— пахота) и самому исправлять упущеніе, происшед­
шее отълѣни или недосмотра рабочихъ. Тогда Семенъ, послѣ дол­
гихъ колебаній, подходилъ къ самому носу неисправнаго работ­
ника и въ­тихомолку просилъ его «какъ ни можно стараться».

поп домочадцы.

201

Вообще не по душѣ ему была должность старосты, и если
онъ съ грѣхомъ пополамъ сносилъ ее, то лишь благодаря тому,
что я и не требовалъ отъ него болынаго усердія, а только раз­
считывалъ на одну его, дѣйствительнозамѣчательную, честность.
Но обязанность ключника несъ онъ съ любовью. Весною по
цѣлымъ днямъ, бывало, возится въ прохладномъ амбарѣ: тамъ
подмететъ, тамъ законопатитъ полъ, тамъ подмажетъ его гли­
ною. Придетъ лѣто — еще больше хлопотъ. Нужно принимать
хлѣбъ съ тока, нужно отпускать его на грохота, а съ грохотовъ
снова принимать и пропускать на сортировку... Тогда ключнику
много работы. И отпускъ и пріемка требуютъ счета и мѣры. И
вотъ Семенъ съ неукоснительнымъ вниманіемъ чертитъ стѣны
закромовъ кабалистическими знаками, означающими воза, чет­
верти, пуды, и является ко мнѣ вечеромъ съ цѣлой охапкою би­
рокъ. Кромѣ счета, есть и еще занятіе: послѣ каждаго воза чи­
сто­на­чисто подметать корридоръ, отгребать зерно въ закромѣ
и гонять изъ амбара голубей, то­и­дѣло влетающихъ туда пожи­
виться обильнымъ кормомъ. Осенью, а иногда и зимою, тоже
большія и пріятныя хлопоты Семену: отпускъ хлѣба купцамъ,
наблюдение за вѣсами, зашиваніе кулей и, опять­таки, начертаніе
кабалистическихъ знаковъ.
Въ амбарѣ онъ чувствовалъ себя дома: говорилъ громко, дви­
гался смѣло, дѣлалъ все безъ колебаній и раздумываній. Но
все это замѣнялось полнѣйшею нерѣшительностыо, когда Семену
приходилось вылѣзать изъ амбара на свѣтъ Божій и идти на токъ
— наблюдать за молотьбою. Надо было видѣть его въ ту мину­
ту, когда къ нему подходили и спрашивали, не пора ли стрясать,
не довольно ли ужъ чисто вымолочено? Онъ терялся, мямлилъ,
съ нерѣшительностыо мялъ въ рукахъ солому и разсматривалъ
колосики, и, въ концѣ­концовъ, выражалъ свою волю такимъ
неопредѣленнымъ и сконфуженнымъ лепетомъ, что молотильщики
безнадежно махали на него рукою и ужъ руководились въ сво­
ихъ дѣйствіяхъ собственною своею совѣстыо. Если они рѣшали
* стрясать»— Семенъ не противорѣчилъ, но съ тоскою ходилъ по
току и тогда лишь забывался, когда попадались ему подъ руки
грабли. Тогда онъ старательно перетрясалъ ту солому, въ кото­
рой ему думалось найти зерно, каждый плохо перемятый колосъ

202

ЗАІШСКИ СТЕПНЯКА.

тщательно и со вздохомъ обивалъ о ручку грабель, и вообще по
мѣрѣ возможности старался наверстать кажущееся упущеніе.
Кромѣ молотьбы (молотьбу я подразумѣваю—цѣпами и телѣ­
гами, но не машиной), особенно ненавидѣлъ Семенъ полку. Имѣть
дѣло съ несколькими десятками бабъ и дѣвокъ, обыкновенно
склонныхъ къ насмѣшкамъ надъ начальникомъ, и вообще къ
озорству и непослушанію, было для него сущимъ наказаніемъ,
и случалось дая;е такъ, что когда неизбѣжно приходилось идти
на полку, у Семена внезапно «схватывало» животъ, и онъ съ
страшными стонами залѣзалъ на печку, съ которой сходилъ уже
тогда, когда опасность проходила и надобности въ немъ совер­
шенно не оказывалось. Эта конфузливость выражалась въ немъ
только въ роди начальника, старосты. Въ остальное время онъ
если и не былъ черезъ­чуръ разбитнымъ человѣкомъ, то и не
смотрѣлъ растеряннымъ.
Впрочемъ, надо добавить, что вообще компаніи онъ не дю­
билъ, а если ужъ приходилось быть въ народѣ, то больше
отмалчивался и слушалъ, на вопросы— отвѣчалъ однослолшо,
и, при первомъ благопріятномъ случаѣ, удалялся куда­нибудь
въ глухой уголокъ хутора, гдѣ либо посиживалъ себѣ одиноко,
либо копался надъ какой­нибудь работой. Съ особеннымъ ста­
раніемъ избѣгалъ онъ разговоровъ шумныхъ и ругани, безу­
частно выслушивалъ строго ­дѣдовые; но если заходила рѣчь о
какихъ­нибудь отвлеченныхъ матеріяхъ, или разсказывалаеь
сказка—онъ любилъ послушать, а когда предмета yate черезъ­
чуръ увлекалъ его, то и самъ пускался въ разсужденія, обык­
новенно краткія и нростыя, но всегда высказанный не на вѣ­
теръ, а съ убѣаеденіемъ и, что называется, отъ души. Чувство­
валось, что разсуліденія эти, на первый разъ какъ будто и из­
битыя, — не заимствованы и не унаслѣдованы съ тупой маши­
нальностью отъ отцовъ и дѣдовъ, а выработаны и добыты само­
стоятельной мыслью.
Отличительной чертой Семенова характера было смиреніе и
какое­то невозмутимое спокойствіе духа. Исключивъ тѣ случаи,
о которыхъ я yate говорилъ выше, вы не подмѣтили бы на его
лицѣ слѣдовъ какихъ­либо волненій аштейскихъ, горя, то­
ски, скуки и т. п. Лицо его было всегда безмятелшо и кротко,

МОИ ДОМОЧАДЦЫ.

203

взглядъ— ясенъ и тихъ, движенія—плавно медлительны, рѣчь—
нетороплива и проста. А между тѣмъ претерпѣлъ онъ столько,
что, кажется, самъ дивно ­терпѣливый Іовъ опѣшилъ бы. Судите
сами. Была у Семена большая семья, имѣлось порядочное хо­
зяйство и даже водились двѣ кладушки стараго хлѣба, что,
какъ извѣстно, служить ужъ доказательствомъ почти богатства
(разумѣется крестьянскаго). Семья не знала, что такое «недо­
имка», «неотработка», «голодуха» и тому подобный неизбѣж­
ности крестьянской жизни. Но все это сразу рухнуло и раз­
сыпалось прахомъ... Въ 70­мъ году свирѣпствовала холера: изъ
Семеновой избы въ одну недѣлю вынесли пять гробовъ. Остались
въ живыхъ— Семенъ съ женою, да ихъ сынишка, мальчикъ пя­
ти лѣтъ. Въ 71­мъ году попрѣлъ весь хдѣбъ въ полѣ, а какой
успѣли свезть на гумно — погнидъ и проросъ на гумнѣ. У Се­
мена онъ попрѣлъ въ полѣ. Въ 72­мъ году, въ одно лѣтнее и,
по обыкновенно, прекрасное утро, къ Семену въ избу принесли
мальчика съ проломленнымъ черепомъ и разбитой ключицей:
былъ въ ночномъ, скакалъ на лошади (это семилѣтокъ­то!) и
упалъ. Исторія не рѣдкая. Не успѣли похоронить не въ мѣру
шустраго мальчугана и не успѣла мать, убитая горемъ, опра­
виться отъ «сполоху», выражавшемуся нервнымъ трясеніемъ
головы и частыми истерическими криками, случился пожаръ:
«баловались» конокрады односельцы, приговоренные «міромъ»
къ высылкѣ въ Сибирь. Семеново хозяйство сгорѣло до тла. Се­
менъ все крѣпился. Путемъ какихъ­то нечеловѣческихъ усилій
сбидъ онъ денегъ на избу и ужъ поставилъ ее: «только бы
лгать!» по его выраженію, но тутъ судьба ужъ окончательно
его подкузьмила: жена тосковала, тосковала да и сбѣжала къ
купеческому приказчику. Тогда Семенъ собралъ «старичковъ»
и торжественно отказался отъ земли, которую находчивые «ста­
рички» тутъ же на сходкѣ и пропили цѣловальнику на три года.
И, несмотря на все это, Семенъ сохранилъ безмятежность
духа необыкновенную. Часто я задавалъ себѣ вопросъ: что про­
тивопоставляетъ этотъ утлый человѣчекъ своей безиощадно­су­
ровой додѣ? Откуда у него эта безпечальная улыбка, эта мягкая
свѣтлость взгляда?— и не могъ рѣшить этого вопроса.
Онъ носилъ свое горе въ себѣ, тихо и бережно, и не дюбилъ

204

ЗАПИСКИ СТЕІШЯКА.

дѣлиться имъ съ людьми, не любилъ толковать о немъ, подобно
многимъ горемыкамъ, которые и самое горе­то свое забываютъ
въ пылу жалобъ и сѣтованій. Но если ему неизбѣжно приходи­
лось говорить съ вами о своихъ напастяхъ, —безмятежность не
покидала его, и вы не могли бы замѣтить въ его голосѣ ни
капли горечи.
Мягкій и теплый тонъ его простой до наивности рѣчи, его
медлительныя движенія, полныя какой­то важной значительно­
сти, его открытое лицо —все это я бы назваль величавостью...
Но, Бояіе мой!— маленькій, плюгавенькій мужичокъ съ ястре­
бинымъ носикомъ, ягелтой бородкой клинушкомъ и низкимъ
лбомъ, и... вдругъ величавость!
Еще черта. Самое послѣднее, что занимало его въ этомъ
мірѣ,—это собственная его особа. И если она его хоть сколько­
нибудь занимала, то исключительно лишь потому, что интересы
ея часто соприкасались съ чужими интересами. Такъ, онъ былъ
очень чистоплотенъ, но это совершенно не означало, чтобы онъ
любилъ чистоту. Онъ смѣнялъ рубашку не потому, чтобы ему
было пріятно замѣнить ее свѣжей, а потому, что «люди осу­
дятъ, если ходить въ грязной». Рубашка— примѣръ рѣзкій, но
таковъ онъ былъ во всемъ. Я могу представить любопытный
случай, какъ нельзя болѣе рекомендующій его равнодушное от­
ношеніе къ своей особѣ. Нанялся онъ на хуторъ безъ меня.
Когда я пріѣхалъ, мнѣ сказали, что новаго работника зовутъ
Семеномъ. Семеномъ я его и звалъ. Года три спустя, получаю
я за № 11,475­мъ бумагу слѣдующаго содержанія:
«Арендате.ш Батурину, Николаю Василичу.
Отъ 0 — го волостнаго старшины.
Отношеніе.
Какъ мы наслышаны, пролшваетъ на вашемъ на хуторѣ па
Грязнушѣ (въ скобкахъ стояло: «на Вашего Высоко­Благо­
родія!») крестьянинъ Ксенофонтій, государственный крестья­
нинъ 0—ой волости, богородицкаго сельца, Турмановъ (въ скоб­
кахъ повторено: «Ксенофонтій»), но какъ у насъ есть правила
на счетъ недоимщиковъ, чтобъ не застаиваться недоимкамъ и

МОП ДОМОЧАДЦЫ.

205

чтобъ отдавать въ случаѣ на заработки. И какъ у насъ такія
правила на счетъ недоимщиковъ, и мы покорнѣйше просимъ
васъ (въ скобкахъ опять было прибавлено «ваше высоко­благо ­
родіе», но на этотъ разъ ужъ не съ восклицательнымъ, а во­
просительныыъ знакомъ), какъ мы наслышаны про ГСсенофонтія
Турманова, государственная крестьянина села богородицкаго...
(Затѣмъ слѣдовало нѣсколько точекъ, аужъ послѣ точекъ явст­
венно и крупно было начертано другою рукой) взыскать 7 руб.
41 3/4 коп. и немедля прислать».
Внизу было подписано страшно изломаннымъ почеркомъ (это
уже третьимъ):

шласъноі сътыръшыня эфъремъ горъздкын.
А пониже этой ужасной подписи бойко размахнулся изакру­
тидъ залихватскими завитушками: «Исправляющій должность
помощника волостнаго писаря, иосельный писарь Калистратъ
Барабанщиковъ».
Не успѣлъ еще я вникнуть въ смыслъ «отношенія» окакомъ­
то невѣдомомъ мнѣ Ксенофонтіѣ и налюбоваться образцовымъ
слогомъ административной бумаги, какъ вошелъ Семенъ.
— Ты что, Семенъ?
— Да я на счетъ бумаги тутъ...
— Какой бумаги?
— А вотъ изъ волостной­то привезли.
— Да развѣ ты Ксенофонтъ?
Семенъ слегка улыбнулся.
— Ксенофонтъ­то я, Ксенофонтъ...
— Вотъ чудакъ! Съ какой же ты стати Семеномъ­то зо­
вешься?
Семенъ почесалъ затылокъ.
— Что­жъ, кабыть не все одно... Какъ ни назвалъ—все
едино. Семенъ такъ Семенъ. Важности въ этомъ мало.
Я развелъ руками, и съ тѣхъ поръ начадъ­было называть
Семена его настоящимъ именемъ, но такъ какъ оно черезъ­чуръ
хитро, то мало­по­малу я и опять сталъ называть его по­преж­
нему, да и онъ на Семена откликался скорѣй, чѣмъ на Ксено­
фонта. . .

206

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Семенъ не былъ приверженъ къ церкви. Говѣлъ онъ въпять
лѣтъ разъ, у обѣдни бывалъ очень рѣдко, попа уважалъ пло­
хо, — однимъ словомъ, былъ въ этомъ отношеніи какъ и всѣ
мы, грѣшные. Этимъ я хочу сказать, что нравственныя его по­
нятія, какъ бы на первый разъ ни казались построенными на
евангельскомъ ученіи, которое онъ, какъ человѣкъ неграмот­
ный, могъ слышать только изъ устъ дьяконскихъ, —въ сущно­
сти сложились совершенно независимо отъ церкви. Почва была
въ собственной личности его, мягкой и кроткой, зерно дала
жизнь путемъ безчисленныхъ и якобы убѣдительныхъ примѣ­
ровъ, изъ которыхъ слѣдовало, что необходимо одно — тер­
пѣтъ, ибо ничего не подѣлаешь... И вотъ изъ этого­то зерна,
соединеннаго съ такою­то почвою и выросъ диковинный и, ка­
жется, чисто­русскій, цвѣтокъ — « смиренномудріё». Говорю,
церковь тутъ была не причемъ. Впрочемъ, если хотите, она
дала Семену терминологий . Богъ, грѣхъ, терпѣніе, и тому по­
добныя словеса, часто встрѣчались на языкѣ Семена.
Но пусть не подумаютъ, что Семенъ, съ равнодушіемъ отно­
сясь къ церкви, относился къ ней и критически, и вообще не
былъ религіознымъ. О, это не было такъ. Онъ былъ религіо­
зенъ, но его религіозныя понятія какъ­то двоились. Одни были
унаслѣдованы имъ отъ среды и приняты на вѣру, какъ нѣчто
несомнѣнное и необходимое, но ничуть не интересное и даже
какъ­бы постороннее. Другія, смутныя и неопредѣленныя, почти
безсознательно назрѣвшія гдѣ­то тамъ, въ глубинѣ души, но
очень важныя и, главное, живыя. Все формальное, наруяшое
и, наконецъ, даже и важное, но воплощенное въ обряды —все
это относилось къ первымъ. Все таинственное, недосягаемое, но
величественное и могучее—принадлежало другимъ. У него былъ
Богъ, котораго онъ не могъ обнять своею мыслью, къ которому
онъ даже не могъ приблизиться, но, что несомнѣнно, — ощу­
щалъ его въ себѣ, а можетъ быть имъ однимъ лишь и жиль.
Я не стану увѣрять, что Богь этотъ былъ строго православный
Богъ, и, всего вѣроятнѣе, живи мы вѵ стародавнія времена,
Семенъ отвѣдалъ бы за него батоговъ, но несомнѣнно, что Богъ
этотъ походилъ на того, скорбнаго Бога, который «подъ ношей
крестной исходилъ, благословляя, край долготерпѣнія».

МОИ ДОМОЧАДЦЫ.

207

Я гдѣ­то уже сказалъ, что любилъ Семенъ быть наединѣ съ
самимъ собою. Еъ этому добавлю —любилъ онъ по­часту и по­
долгу засилшваться въ какомъ­нибудь укромномъ уголку. Слу­
чалось мнѣ иногда наблюдать за нимъ въ такую пору: сидитъ
какъ изваяніе, безъ слова, безъ движенія, но лицо—осмыслено,
и глаза, неподвижно устремленные въ даль, по­прежнему ясны.
Это, впрочемъ, случалось съ нимъ только весною и лѣтомъ, и
притомъ въ хорошую погоду. Послѣ такихъ созерцаній, онъ осо­
бенно былъ тихъ и кротокъ. Все лицо его проникалось тогда
выраженіемъ какой­то нѣяшой ласковости и свѣтилось мягкою
радостью. Такое выраженіе остается иногда на лицѣ, когда
долго слушаешь болтливый лепетъ милаго ребенка, и насмо­
тришься на его наивно ­веселое личико. Казалось, поля и небо,
на которыя съ такою пристальною мечтательностью глядѣлъ
Семенъ, замѣняли ему этотъ невинный, ребяческій лепетъ.
Вѣроятно, благодаря этому частому и любовному общенію съ
природой, Семенъ лучше всякаго барометра угадывалъ измѣне­
нія въ погодѣ. Форма и расположеніе облаковъ, звѣзды и мѣ­*
сяцъ, цвѣтъ неба при закатѣ и восходѣ солнца, шумъ вѣтра и
полетъ птицы—все служило ему для предсказішія. Если приба­
вить къ этому его умѣнье «заговаривать» кровь, «отчитывать»
червей, «нашептывать» нитку, то весьма понятнымъ будетъ то
уваженіе, которымъ пользовался Семенъ въ околоткѣ, и благо­
даря которому всѣ величали его «Иванычемъ», а не Семеномъ
и не Ксенофонтомъ.
Была одна страсть у Семена: любилъ онъ слушать пѣсни; и
не новыя, большею частью и по содержание, и по напѣву—не­
лѣпыя, а хорошія, старинный пѣсни. Разъ на базарѣ пропоилъ
онъ послѣдній подтинникъ какому­то забулдыгѣ, который пѣсня
за пѣсней пропѣлъ ему, и «Степь моздокскую», и «Поле­по­
люшко турецкое», и «Не бѣлы­то снѣжки въполѣзабѣлѣлися»,
и «Сторонушку», и много другихъ, славныхъ, старинныхъ
пѣсенъ.
Однажды былъ у меня пріятель, великолѣпно читавшій Коль­
цова. Только мы принялись­было съ нимъ за чтеніе, вошелъ съ
какимъ­то вопросомъ Семенъ и, получивши отвѣтъ, вышелъ.
Прошелъ часъ, другой... Вдругъ я услышалъ шорохъ въ сосѣд­

208

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

ней комнатѣ. Посмотрѣдъ— вижу Семенъ стоитъ неподвижно
среди комнаты и съ глубочайшимъ вниманіемъ слушаетъ...
— Больно хороши пѣсни,— сказаіъонъмнѣсъобычнымъвы­
раженіемъ ласковости, идолгоповторялъпослѣ: —вотъ —пѣсни!
По соотвѣтствію ли съ собственнымъ своимъ положеніемъ,
или почему­либо другому—болѣе всего ему понравилась «Измѣна
суженой», и ужъ гораздо послѣ—въ другомъ мѣстѣ и въ дру­
гое время, я слышалъ, какъ онъ пѣлъ своимъ гнусливымъ и
скрипучимъ голосомъ:
«Пала грусть тоска тяжелая
На кручппную головушку...
Мучнтъ душу лука сзгертная,
Вонъ пзъ тѣла душа просится...
Выдалось какъ ­то лѣтомъ мочливое время. Цѣлую недѣлю
шелъ дождь. Наконецъ выступило солнце и разогнало тучи по
краямъ неба. Стало тепло. Освѣженныя поля и деревья весело
заблестѣли на солецѣ. Тонкій паръ тянулся отъ земли кънебу.
Влаягаый воздухъ насыщенъ былъ ароматомъ травъ и запахомъ
пріятной затхлости.
Былъ вечеръ. Я ходидъ по гумну и, увидавъ Семена, оста­
новился. Онъ сидѣлъ на высокой канавѣ и, облокотившись на
кодѣни, задумчиво глядѣлъ въ даль. Прямо передъ нимълелсалъ
пустырь, поросшій бурьяномъ и полынью, дальше зеленѣлись и
бурѣли поля, а за полями закатывалось солнце. Паръ, прозрач­
ной и тонкой пеленою, стоялъ надъ горизонтомъ. Солнечные
лучи, пронизывая этотъ паръ, окрашивали его въ золотисто­зе­
леный цвѣтъ. Въ этомъ фантастическомъ, зеленоватомъ морѣ,
дрозкавшемъ, подобно мареву, толпились и млѣли розовые, голу­
бые и багровые облака. Они то плыли какъ лебеди, тихо и
плавно, насквозь проникнутые горячимъ золотомъ, то громозди­
лись подобно крѣпостнымъ башнямъ, то хмурились и синѣли,
то расползались и таяли, какъ таетъ снѣгъ подъ весенними лу­
чами... Наконецъ, одно облако превратилось въ густую тучу и
синимъ треугольникомъ заслонило солнце. Лучи расползлись
изъ­за тучи и бѣловатымъ снопомъ ударились въ блѣдно­голу­
бую высь, цѣльшъ моремъ багрянца брызнули на млѣющіе въ
закатѣ облака, а вокругъ синей тучи зажгли ярко­огненную

МОП ДОМОЧАДЦЫ.

209

кайму, извилистой струею отдѣлившую блѣдное и чистое небо
отъ выпуклой и густой синевы. Нѣжнѣйшіе оттѣнки зеленаго,
янтарно­розоваго и мягко­голубаго цвѣта, широкими, незамѣтно
сливающимися полосами повисли надъ закатомъ. Даль, подер­
нутая легкими волнами испареній, искрилась и трепетала.
Семенъ что­то произносилъ нараспѣвъ. Я подвинулся ближе.
«Ахъ, ты, поле мое, полюшко...» пропѣлъ онъи смолкъ. «Ахъ,
ты поле мое, полюшко­раздолье!» — попять что­то эапѣлъ въ
полголоса и опять смолкъ, не спуская взгляда съ зари и съ
поля. И долго еще до моего слуха доносилось: «полынь горькая
травушка»... «поле­полеваньице» __ долго эти слова прерыва­
лись какимъ­то задумчивымъ молчаніемъ, н, наконецъ, когда
закатъ началъ потухать и синеватыя тѣнипобѣжалипополямъ,
загорѣлись звѣзды и потускнѣлп дали, Семенъ уныло запѣлъ.
То, что я разслышалъ и что разобралъ иэъ этого пѣнія, передаю :
Ахъ, ты, поле мое, полюшко—
Раздолье...
А и кто же тебя, полеванъице,
Забросилъ...
Полыномъ лп горькой травушкой
Засѣялъ...
Что полынь ли, горькая травушка,
Уродилась—
А и все то поле­полеваньице
Покрыла...
Ахъ, ты, доля моя, долюшка—
Гореванье...
Что и нѣтъ­то нѣту у дѣтинушки
Семейки,
А и нѣтъ­то, нѣтъ у молодца
Талану...

Былъ онъ крайне незлобивъ. Помню, по какому­то дѣлу,
пріѣхалъ ко мнѣ тотъ самый приказчикъ, къ которому сбѣзкала
жена Семена. Когда этотъ приказчикъ выходилъ изъ дома, ло­
шадь подвелъ ему Семенъ. Приказчикъ насмѣшливо прищурился
и произнесъ: — «а, старый знакомый, здорово!» — «Свояки мы съ
нимъ»,—пояснилъ онъ мнѣ, нахально усмѣхаясь. Я съ любо­
пытствомъ взглянулъ на Семена. Онъ слегка, и, какъ показа­
14

210

ЗАПИСКИ

СТЕПНЯКА.

лось мнѣ, снисходительно улыбнулся, снялъ шапку и самымъ
благодушнѣйшимъ образомъ привѣтствовалъ приказчика. Мало
того — когда тотъ сѣлъ, Семенъ заыѣтилъ какую­то неисправ­
ность въ сбруѣ, остановидъ приказчика, поправилъ неисправ­
ность и радушно произнесъ: — «Ну, теперь съ Богомъ, Филиппъ
Макарычъ!» —а когда Филиппъ Макарычъ, жирно посмѣиваясь,
и молодцовато передергивая поджарую кобылу свою, закричалъ
ему: — «Что­жъ, поклониться Марьѣ­то?» Семенъ отвѣтилъ ему: —
«отчего не поклониться, поклонись коли...* —и самъ засмѣядся
добродушнымъ ласковымъ смѣхомъ. — «Слаба вѣдь она, баба­
то!» — объяснилъ онъ мнѣ по отъѣздѣ приказчика, — «съ нее и
взять нечего: кормъ у него сладкій, спи вволю, вотъ она и по­
зарилась... Извѣстно—баба!»
Опишу еще одну особенность Семена. Былъ онъ страшно тру­
сливъ и робокъ передъ начальствомъ и вообще передъ всякимъ
человѣкомъ съ околышемъ на фуражкѣ. Нѣсколъко разь бралъ
я его кучеромъ и вдоволь натерпѣлся съ нимъ горя. Бывало,
увидитъ онъ, чуть еще не за версту, красный, зеленый или иной
околышъ, а то такъ и просто бѣлую лѣтнюю фуражку, и спѣ­
шитъ сворачивать съ дороги на пашню, на болото,— куда при­
шлось... Несмотря на всѣ мои старанія, отъ этого страха передъ
околышемъ отъучить его я не могъ. Иногда разсудокъ ему какъ
будто и говорилъ: — «э, не велика важность — околышъ!» — а
рука, помимо воли, дергала возжи, направляя лошадей на кочки
и рытвины, и суетливо схватывала съ головы шапку, чтобы от­
дать честь какому­нибудь исправляющему доляшость помощника
волостнаго писаря Калистрату Барабанщикову, или младшему
помощнику старшаго архиваріуса при уѣздной дворянской опекѣ,
личному дворянину Іосафату Поползновенскому... Случилось
какъ­то— былъ Семенъ на базарѣ для покупки двухъ поросятъ,
и имѣлъ неосторожность купить этихъ поросятъ у той торговки,
у которой тодько­что торговадъ ихъ «помощникъ помощника
исправляющаго должность секретаря при мировомъ съѣздѣ> (ей­
Богу, есть такая доляшость!). «Помощникъ помощника» нрава
былъ горячаго, да къ тому ate, по близости своей къ Ѳемидѣ,
мнилъ себя въ безопасности, а потому и закатилъ бѣдному Се­
мену двѣ или три изрядныя оплеушины. Боліе мой! сколько тру­

МОИ ДОМОЧАДЦЫ.

21Г

довъ и краснорѣчія потратилъ я, убѣждая Семена жаловаться
мировому судьѣ! —Но Семенъ жаловаться не согласился. Одно
упоминовеніе суда, полиціи и другихъ краеугольныхъ учрежде­
ній, наводило на него уныніе и трепетъ, и желаніе, какъ можно
скорѣй улизнуть въ глубь и темноту своихъ милыхъ амбаровъ,
въ поле, или на канаву за гумномъ, и всецѣло отдаться тамъ
отрадному чувству безопасности. Терпѣтъ и бояться—въ этихъ
словахъ заключалась вся его жизнь, хотя прошу не забывать,
что боялся онъ только «околыша» и всего того, чтб, по его
мнѣнію, неразрывно связано съ этимъ околышемъ.

Старикъ Наумъ, каждую уборку хлѣба пребывавшій на моемъ
хуторѣ, по его собственному выраженію: «для смотрѣнія за по­
рядкомъ» ,— быдъ ходячею противоположностью Семена. Чинный,
степенный, неторопливый, охотникъ поразсудить и поговорить—
онъ такъ и просился въ комедію временъ Екатерины, чтобы въ
качествѣ убѣленнаго сѣдинами и умудреннаго опытомъ Здраво­
тдела и Правдолюба направлять на путь истины различныхъ
вертопраховъ и изрекать на поученіе райка мудрыя словеса.
Какъ сейчасъ вижу я дѣдушку Наума, когда онъ, внимательно
выслушавъ самый незначительный вопросъ, глубокомысленно
задумается, «уставивъ браду» въ землю, важно расправитъ эту
бороду (окладистую и сѣдую) и наконецъ возговоритъ... Но не
подумайте, что возговоритъ онъ—значитъ, отвѣтитъ на вопросъ
просто и ясно, какъ отвѣтилъ бы Семенъ. О, нѣтъ, дѣдушка
Наумъ не таковъ!—прежде всего онъ со всевозможныхъ точекъ
обсудитъ предметъ вопроса, изложитъ исторію этого предмета и
его значеніе въ жизни нравственной и общественной, наконецъ
перейдетъ къ своему мнѣнію о предметѣ... Однимъ словомъ, го­
ворить, говорить, унизываетъ, унизываетъ рѣчь свою безчис­
ленными: «къ примѣру» и «вѣстимо», и остановится лишь тогда,
когда вы его убѣдительно попросите остановиться или когда из­
мученные слушатели одинъ за другимъ удалятся. Впрочемъ, по­
слѣднее не всегда останавливаетъ дѣдушку Наума, и онъ часто
доканчиваетъ свои разсужденія на поученіе пустыннымъ полямъ
я безучастному небу.
14*

212

ЗАІШСКП СТЕПНЯКА.

Какъ видите, онъ былъ философъ, но, Боже мой, какой не­
выносимый философъ! Въ его длиннѣйшихъ рѣчахъ вамъ никогда
бы не удалось подмѣтить малѣйшей пытливости мысли: начиная
отъ тона его, всегда самодовольно ­важнаго и недопускающаго
возраженій, и кончая тѣми истинами, которыя излагалъ онъ
почти въ видѣ афоризмовъ —все было строго закончено, загнато
въ извѣстное пространство (очень тѣсное) и эагорожено непро­
ницаемымъ частоколомъ. Да я и увѣренъ, что дѣдушка Наумъ,
пускаясь въ свои разсужденія, вовсе не за процессомъ мысли
гнался, а развѣ за процессомъ рѣчи. На Руси нерѣдви тавіе чу­
даки.
Какъ бы то ни было, обсуждать и разсуждать было страстью
дѣдушки Наума, и онъ, подобно пауку, опутывалъ паутиной
своихъ безконечно­длинныхъ рѣчей все, что ни попадалось ему
подъ руку — дрянная ли мошка, которой и цѣна­то грошъ, или
великолѣпная зеленая муха. Ждали ли въ самоскорѣйшемъ вре­
мени свѣтопреставленія, появлялись ли новыя свѣдѣніяна­счетъ
кисельныхъ береговъ и медовыхъ рѣкъ, прохорли ли слухи о
дѣвичьемъ наборѣ для заселенія рѣки Амура, открывались ли
въ близкой перспективѣ крупные поборы самоновѣйшаго изобрѣ­
тенія, —дѣдушка Наумъ, съ обычной своей деревянной невозму­
тимостью, неуклонно разсуждалъ и о свѣтопреставленіи, и о
кисельныхъ берегахъ, и объ Амурѣ рѣкѣ, и на­счетъ поборовъ
— всему удѣляя ужасное количество словъ и одинаково важное
вниманіе. Съ такимъ же безпардоннымъ обиліемъ извергалъ онъ
эти слова, и съ такой же значительностью пускался въ разсуж­
денія, когда дѣло шло и не о такихъ чрезвычайныхъ матеріяхъ,
какъ рѣка Амуръ, а просто шелъ толкъ о Панфиловой новой
коровѣ, или о куриныхъ яйцахъ, проданныхъ теткой Ариной въ
послѣдній базаръ.
Жилъ дѣдушка Наумъ зажиточно (не даромъ носидъ оклади­
стую бороду). Имѣлъ онъ большую семью, которую держалъ въ
ежовыхъ рукавицахъ. Сыны его были тихіе и робкіе ребята,
для которыхъ мановеніе сѣрыхъ отцовскихъ бровей равнялось
ретивой ругани такого даже важнаго начальства, какъ напри­
мѣръ, письмоводитель станового. Невѣстки дѣда Наума такъ
были вымуштрованы, что при свекрѣ не смѣли рта разинуть. И

МОИ ДОМОЧАДЦЫ.

213

тѣхъ, и другихъ онъ покодачивалъ. Особенно доставалось ба­
бамъ. «Напрасно ты ихъ бьешь», какъ­то сказалъ я ему, ког­
да онъ, по возвращеніи изъ дома, въ длинномъ монологѣ зая­
вилъ мнѣ, что «дома у него было не все въ порядкѣ» и что
бабъ онъ «маленечко потрепалъ». — «А какъ же ее не бить?»
глубокомысленно возразилъ онъ, поглаживая бороду и важно
отстанавливая ногу въ громадномъ сапогѣ: «какъ же ее не бить,
бабу­то? Бабы нельзя не бить. Безъ битья, это прямо надо ска­
зать, съ ней никакъ невозможно. Баба — она ехидная. Съ ней
ежели по кротости, къ примѣру, —она съѣстъ. А вотъ поучилъ
ее малость...» и пошелъ, и пошелъ. Впрочемъ, младшую свою
невѣстку—красивую, но дурковатую бабу, Степаниду — онъ не
билъ, и даже частенько жаювалъ ее то новымъ платкомъ, то
котами. «Степка у меня — золото!» бывало хвалился онъ, и
дѣйствительно баба здорова была на работу; но за то мужу ея,
вялому и длинному малому, съ воспаленными глазками и свѣт­
лыми волосами, сбитыми въ колтунъ, болѣе другихъ братьевъ
доставалось затрещинъ и встрепокъ.
Я рѣдко встрѣчалъ такого врага всякаго рода новшествъ, ка­
кимъ былъ Наумъ. Противъ желѣзныхъ дорогъ и «цыгарокъ»,
желѣзныхъ пдужекъ и картузовъ, молотилокъ и «вытяжныхъ»
сапоговъ — онъ возставалъ съ одинаковымъ озлобленіемъ. Въ
старину все, по его мнѣнію, было лучше: табакъ не курили, а
нюхали, если же кто и курилъ, то въ трубкѣ; молотить—моло­
тили цѣпами, отчего и солома была лучше («ѣдовитѣе») и чище
вымолачивалось зерно; пахали господскія земли хотя и сохами,
за то во­время, да и пахали­то такъ, что теперь и плугой не
вспашешь, ибо лошади мужицкія были тогда хорошія и сытыя.
Я любилъ въ разговорѣ съ нимъ заводить рѣчь о старинѣ. <Те­
перь возьмемъ, къ примѣру, сапогъ», бывало толковалъ дѣдъ
Наумъ: «нонѣшній ли сапогъ или старинскій. Нонѣшнійчтб?—
подборы высокіе, кожа тонкая, выглядитъ щеголевато, а гля­
дишь черезъ годъ и подметки разбились. Такъ, шваль­сапогъ!
Нѣтъ, прежній, къ примѣру, сапогъ былъ, — это, прямо надо
сказать, сапогъ! Кожу на него поставишь толстую, подошву
подгонишь—дерево деревомъ... Такъ ему износу нѣту! У меня
разъ— что я тебѣ скажу—десять годовъ носились сапоги! Вотъ

214

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

какіе были сапоги. А нонѣ что— нонѣ, прямо надо сказать,
присловье одно, что сапоги, а на самомъ­то дѣлѣ, ежели, къ
примѣру, разобрать хорошенько, да поразсудить— они и не са­
поги. ..>
И подобно новымъ сапогамъ, на все новое глядѣлъ онъ свы­
сока и презрительно. Если же заходила рѣчь о такой новизнѣ,
которая уже неоспоримо была хороша, тогда Наумъ, не представ­
ляя противъ нея никакихъ доводовъ, напиралъ только на то,
что «въ старину» и безъ этого жилось хорошо, а теперь, «съ
эстими новшествами­то безперечь зубы на полку кладутъ».
Не смотря на то, что Наумъ никогда и ничего, ни важнаго
(по смыслу), ни особенно умнаго не говаривалъ, онъ все­таки
пользовался авторитетомъ на сельскихъ сходкахъ. Бывало, гал­
дитъ­галдитъ эта сходка, ругается­ругается охрипшими голоса­
ми, но стоило только подойдти дѣду Науму и заговорить—все
тотчасъ же смолкало, и онъ безпрепятственно изрекалъ свое
длинное слово, по обыкновенно, несмотря на всю свою много­
значительную отрывочность, не имѣвш ее никакого практическая
значенія. Но сходка внимательно и серьёзно выслушивала это
безтолковое слово и, уже выслушавъ, снова принималась за
свое галдѣнье, изъ котораго, въ концѣ­концовъ, и вылуплива­
лось ими ate вѣсть какими путями, изумительно ясное и простое
рѣшеніе, разумѣется, ничего общаго съ словесами дѣдушки На­
ума неимѣющее.
Надо сказать, что славу деревенскаго мудреца и возможность
безпрепятственно изрекать свои разсужденія даже на сходвѣ
дѣдушка Наумъ пріобрѣлъ, въ нѣкоторомъ смыслѣ, кровью.
Дѣло было въ 61­мъ году. Получился манифестъ, прочитая­
ся, болѣе или менѣе безтолково, полуграмотными сельскими
попами съ высоты амвона—и, разумѣется, либо окончательно
не уразумѣлся, или понялся въ такъ­называемомъ «преврат­
номъ смыслѣ». Обитатели деревни Волохиной (однодеревенцы дѣ­
душки Наума) манифестъ совсѣмъ не поняли и въ простотѣ душев­
ной даже рукой махнули, рѣшивъ: что­де прикажутъ, то и бу­
демъ дѣлать,— народъ былъ забитый. Но тутъ­то и стяжалъ
лавры мудреца дѣдъ Наумъ. По его почину, мужики раздобы­
лись гдѣ­то манифестомъ, собрались вечеркомъ въ Наумовой

МОИ ДОМОЧАДЦЫ.

215

избѣ, и заставили читать манифестъ отставнаго солдатика Ка­
рягу, имѣвшаго претензію на знаніе азбуки вплоть до складовъ.
Каряга читалъ, не обращая ни малѣйшаго вниманія на точки,
запятыя и тому подобную мелочь; ночникъ трещалъ, разливая
мигающій, дымно­багровый свѣтъ; громадная толпа, до невоз­
можности загромоздившая избу, съ страстнымъ напряженіемъ
слушала «волю». Царило глубокое молчаніе, изрѣдка прерывае­
мое вздохами и осторожнымъ покашливаніемъ въ руку. На печи
слабо всхлипывала, вся преображенная радостью, столѣтняя
старуха, мать Наума, тщетно унимаемая внучатами. У стола
сидѣли старики, съ важной и сановитой серьёзностью внимая
Ёарягѣ. Всѣ были мокры отъ пота, красны отъ духоты и отъ
мучительныхъ усидій уразумѣть волю.
И, вѣроятно, прочелъ бы Каряга манифестъ, никто бы, по­
прежнему, его не понядъ, и рѣшеніе волохинцевъ: отдаться на
благорасположеніе начальства— осталось бы въ силѣ. Но тутъ­
то дѣдъ Наумъ и стяжалъ славу мудреца.
— Стой, Каряга, стой! — закричалъ онъ Карягѣ.
Всѣ вздохнули и притаили дыханіе. Каряга остановился.
— Читай, къ примѣру, сызнова.
Каряга высморкался и началъ:
— «Полагаемся и на здравый смыслъ...»
— Нѣтъ, не это мѣсто ты читаешь, — опять остановилъ Ка­
рягу дѣдъ Наумъ.
Каряга обидѣлся.
— Какое­жъ по­твоему—ты говори толкомъ, а то я возьму
да и наплюю,— возразидъ онъ.
Взволнованная толпа напала на Карягу. Онъ смирился и уже
съ покорностью обратился къ Hayну: «кое же мѣсто читать?»
— «Полагаемся и на здравый смыслъ...»
— Стой, обожди малость, Каряга, — сказалъ Наумъ и, по­
мусоливъ указательный палецъ руки своей, ткнулъвъ бумагу: —
попытай отселѣ, къ примѣру.
Вниманіе толпы напряглось до степени невозможнаго. На­
родъ, по неподвижности своей, казался изсѣченнымъ изъ камня.
Даже обезумѣвшую отъ радости старуху—и ту уняли. Все за­

216

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

мерло въ какой­то истомѣ, и только трескъ ночника, да свер­
чокъ гдѣ­то за печкою тревожили тишину.
— «... Что законно пріобрѣтенныя помѣщиками права. ..> —
на каждомъ словѣ спотыкаясь и останавливаясь, тянулъ Каряга.
— Вотъ, вотъ, — встрепенулся дѣдъ Наумъ и даже припод­
нялся съ лавки. — Лицо его освѣтилось торжествомъ, — читай
это мѣсто, Каряга...
— «... Пользоваться отъ помѣщиковъ землею и не нести за
сіе соотвѣтственной повинности»,—прочиталъ Каряга.
— Слышите, старики? — Пользоваться, къ примѣру, а повин­
ностей, чтобы—никакихъ... Это надо прямо сказать.
Изба дрогнула отъ радостнаго гула.
— Ну­ка, промахни еще, къ примѣру.
— «Пользоваться отъ помѣщиковъ землею...»—промахну лъ

Каряга.
По избѣ пронесся трепетъ.
Рѣшили прочесть еще разъ весь манифеста. Каряга было ­за­
упрямился, но ему, во­первыхъ, прибавили полштофа къ дого­
воренной цѣнѣ, а во­вторыхъ, посулили разныя непріятности,
и дѣло уладилось. Началъ онъ опять читать, а міръ— упорно
вникать въ суть читаемаго; дошли и до знаменитаго «мѣста»...
Вышло одно и то же, кромѣ того, что Каряга еще яснѣе и вра­
зумительнѣй провозвѣстилъ: землей отъ помѣщиковъ пользо­
ваться, а повинностей за землю не нести. Торжествующая
толпа радостно загудѣла и ужъ почти не дослушала конца
манифеста. Дѣдушка Наумъ съ­разу вознесся выше лѣсу
стоячаго.
Слѣдствіемъ всего этого въ Волохиной если и не вспыхнулъ
бунтъ, то воцарилось недоразумѣніе. Мужики на барщину хо­
дить перестали, объ уставной грамотѣ забыли и думать, а без­
порядочно слонялись по улицамъ и ждали «енарала».
Но генерала они не дождались, а прикатилъ къ нимъ исправ­
никъ Горбылевъ, который, по своему обыкновенію, еще далеко
до деревни возопилъ, нелѣпымъ, по своей пронзительности, го­
лосомъ, и вопидъ до самой станичной '), а у станичной проиэ­
') Станичная —изба; у которой собираются сельскіе сходы и гдѣ
сосредоточивается сельская админпстрація.

МОИ ДОМОЧАДЦЫ.

217

несъ рѣчь, съ подобающимъ ^обиліемъ непечатныхъ выраженій
и сильныхъ сдовъ. Рѣчь мужики выслушали, какъ оно и слѣ­
довало, въ почтительномъ молчаніи, но на требованіе исправ­
ника выдать чтеца, отвѣчали отказомъ. На ихъ счастье Каряга
струсилъ и по своей собственной волѣ предсталъ передъ ясными
Горбылевскими очами.
— Ты чтецъ?
— Точно такъ, ваш­скавродіе!
Бацъ, бацъ.
— Одинъ читалъ?
— Точно такъ, ваш­скавродіе! — пролепеталъ бѣдный Каря­
га, стараясь сохранить равновѣсіе и по­прежнему держа руки
по швамъ.
Бацъ, бацъ.
Съ лица Каряги текла кровь и глаза его глядѣли тоскливо,
но онъ все дерлгалъ руки по швамъ и сохранялъ равновѣсіе.
— Толковалъ кто?
— Наумъ, ваш­скавродіе! — отвѣчалъ окончательно испуган­
ный солдатикъ.
— Подать сюда Наума!
Подали Наума. Онъ попытался­было яко змій уловить пыл­
каго администратора мудростью и длиннотою своихъ разсужде­
ній; но, увы, на его несчастье администраторъ ненавидѣлъ толь­
ко двѣ вещи: объясненія, которыя онъ называлъ грубостью, и
возраженія, почитаемыя имъ дерзостью. Не успѣлъ дѣдъ Наумъ
произнесть и слова, какъ на его голову вылился сокрушитель­
ный потокъ различныхъ, болѣе или менѣе некрасивыхъ изрече­
ній. Потокъ этотъ заключился какимъ­то совершенно иечеловѣ­
ческимъ рыканіемъ, подобнымъ рыканію ретивой собаки, когда
она, бѣшено громыхая тяжелой цѣпыо и кровожадно оскаливъ
зубы свои, мечется и рвется и лаетъ до хрипоты въ горлѣ, от­
стаивая интересы своего хозяина. Послѣ рыканія послѣдовало
краткое и какъ­бы изнемолгенное междометіе, а за междометі­
емъ произошло то обстоятельство, которое и дало мнѣ поводъ
сказать, что дѣдъ­Наумъ славу деревенскаго мудреца и возмож­
ность безпрепятственно тянуть канитель даже на сходкѣ прі­
обрѣлъ, въ нѣкоторомъ родѣ, кровью.

218

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Недоразумѣніе, разумѣется, тогда же испарилось: мужики на
барщину пошли и вообще оказали посдушаніе «мирнымъ увѣ­
щеваніямъ» исправника Горбылева (такъ значилось въ его до­
несеніи губернатору), но и до сихъ поръ, въ глубинѣ своей му­
жицкой души, они увѣрены, что дѣдъ­Наумъ пострадалъ не­
винно, и манифеста именно имъ, мужикамъ, отдавалъ всю по­
мѣщичью землю безъ всякой съ ихъ стороны повинности.
Съ этихъ­то поръ, во всѣхъ тѣхъ случаяхъ, гдѣ требовался
такъ­называемый «говорокъ» —въ качествѣли повѣреннаго отъ
міра въ судебныхъ дѣлахъ или въ объясненіяхъ съ бариномъ и
начальствомъ по какому­либо мірскому дѣлу, —всегда избирался
Наумъ. Къ нему же прибѣгали односельцы за всевозможными
совѣтами, а когда случалось у кого горе, то хотя и не требо­
валось горемыкѣ совѣта, онъ все­таки шелъ къ дѣлу Науму и
разсказывалъ ему про своегоре.И дѣдъ принималъ важную осанку,
степенно разглаживалъ свою бороду и битые часы толковалъ на
ту тэму, что дошадь­де, какъ ты ее ни поворачивай, все будетъ
лошадь, а корова, опять­таки какъ ты ее ни верти, все же оста­
нется коровою.
Кромѣ такихъ вопіющихъ истинъ, прибѣгающіе къ Науму
ничего не получали, но уходили отъ него, обыкновенно, доволь­
ные. Я думаю, не такъ дѣдовы слова дѣйствовали нанихъ, какъ
его осанка, важная и внушительная, его многозначительный и
невозмутимо­ровный тонъ. Впрочемъ, можетъ быть, дѣйство­
вали и слова, но не въ силу вложеннаго въ нихъ смысла, а бла­
годаря безконечному обилію этихъ словъ, обидію дѣйствительно
усыпляющему нервы.
Однако, нѣкоторые однодеревенцы, больше изъ молодыхъ и,
по крестьянскому понятію, легкомысленныхъ, дерзали называть
иногда дѣдушку Наума «пустоболтомъ» и «дуботодкомъ», а когда
онъ изрекалъ свои глубокомысленный реплики, то смѣялись въ ти­
хомолку. Но, во­первыхъ, этихъ дерзкихъ было немного, аво­вто­
рыхъ, и они возставали противъ ораторскаго значенія дѣдушки
Наума робко и неувѣренно, ибо любитъ русскій человѣкъ про­
цессъ рѣчи и, невольно даже, почитаетъ людей, обладающихъ
даромъ хотя бы и не умнаго, но важнаго и обильнаго словоиз­
верженія.

МОИ ДОМОЧАДЦЫ.

219

Какъ бы то ни было, но если бы вы пріѣхали въ деревню
Волохину и спросили бы перваго встрѣчнаго: «нѣтъ­ли, молъ, у
васъ человѣчка присмотрѣть за порядкоыъ на хуторѣ?» вамъ
сейчасъ бы отвѣтили, былъ­ли тотъ встрѣчный вэрослый му­
жикъ или баба, подростокъ или старикъ, — «а это ужъ ты сту­
пай къ дѣду­Науму, кромѣ Наума у насъ нѣту такихъ людей»,
и вы ѣхали къ Науму и действительно убѣждались, что за по­
рядкомъ у васъ на хуторѣ смотрѣть онъ можетъ, ибо собствен­
ное его хозяйство было въ отличнѣйшемъ порядкѣ.
Если Семенъ относился къ природѣ съ какимъ­то теплымъ
чувствомъ, похожимъ даже на дѣкоторое благоговѣніе, то дѣ­
душка Наумъ относился къ ней ужъ прямо безхитростно. Онъ
не остановился бы съ невольнымъ восхищеніемъ передъ багря­
нымъ моремъ заката, не сталъ бы умиленно глядѣть на звѣздное
небо. Все это интересовало его иногда, но настолько, насколько
обѣщало или могло обѣщать, прямой, непосредственной, пользы.
По его мнѣнію, и закатъ и восходъ солнца были устроены Го­
сподомъ Богомъ лишь для того, чтобы замѣчать по нимъ вёдро­
ли, дождь­ли— будетъ на слѣдующій день. Для того же, то ров­
нымъ, то мигающимъ свѣтомъ свѣтили звѣзды. Иного вначенія
природа не имѣла для дѣдушки Наума. Садъ былъ ему дорогъ
лишь плодами. Степь— своимъ богатымъ, дѣвственнымъ черно­
земомъ. Лѣсъ — годностью на ту или другую хозяйственную
подѣлку.
Эта черствая черта (если она черствая) особенно выдавалась
въ немъ, когда ему приходилось быть вмѣстѣ съ Семеномъ. —
«Эка зорька­то благодатная — умиленно скажетъ тотъ. — «Это
что толковать», —подхватитъ дѣдъ Наумъ, — «заря ничего: теп­
лая, въ одной рубахѣ, къ примѣру, и то хоть куда, и для яро­
выхъ ежели, то хорошо». — «Гляди звѣздочки­то, звѣздочки­то
перекатываются, ровно—молонья... Эка мудрость­то, Господи
Батюшка, подумаешь!» — съ благоговѣніемъ произнесетъ Семенъ.
— «Перекатываются­ то они перекатываются, это точно», —под­
твердите дѣдъ Наумъ, равнодушно взглядывая на сверкающее
небо, — «а вотъ дождечку бы надоть: по звѣздамъ­то гляди за­
сухѣ быть. . . » И всегда такъ.
Впрочемъ, не смотря на такую разницу во взглядахъ, Наумъ

220

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

уважалъ Семена и признавалъ его за особо одареннаго отъ Господа
человѣка. — «Ему дано, —говаривалъ онъ, —онъ и хромоту въ
лошади можетъ вылечить, и червей заговорить. А за то дано—
человѣкъ онъ правильный и совѣсть въ емъ есть. Это прямо
надо сказать».
Если Семенъ кротостью и смиреніемъ напоминалъ робкаго го­
лубя, а дѣдушка Наумъ походилъ на резонера Фонвизинскихъ
комедій, то Михайло (несколько уже извѣстный читателю) имѣяъ
несомнѣнное сходство съ героемъ сказокъ русскихъ—Бовою. По­
добно этому богатырю, былъ онъ и могучъ, и румянъ, и если
королевичъ­Бова любилъ потѣху — «возьмется ли за руку—рука
прочь, ухватитъ ли за ногу—нога прочь» —то и Михайло не
пропускалъ ни единаго живого существа безъ того, чтобы не
сотворить этому существу звонкаго подзатыльника, или оглу­
шающей затрещины. Для чего это выдѣлывалось, онъ и самъ не
могъ объяснить— такъ, ужъ характеръ такой былъ у человѣка.
Дѣдъ Наумъ поклонялся брюху и на весь міръ Божій смот­
рѣлъ съ точки пригодности этого міра для насыщенія тѣлесныхъ
вожделѣній и уплаты оброка; Михайло же боготворилъ кулакъ,
а міръ почиталъ ареною для кулачнаго боя, въ которомъ тотъ
и уменъ, тотъ и достоинъ уваженія, кто раскровянилъ болѣе
физіономій и своротилъ на сторону скулъ. Человѣкъ, не обла­
дающій кулакомъ, подобнымъ молоту, по мнѣнію Михаилы, сто­
илъ лишь плевка. Сочувствіе его было всегда на сторонѣ силы.
Кто кого одолѣлъ, тотъ и правъ. Впрочемъ, надо прибавить,
что справедливость онъ признавалъ за той только силой, кото­
рая и его собственную превосходила. Разумѣется, все, чтб я го­
ворю о силѣ, относится къ силѣ физической.
Однимъ слѳвомъ, взглядъ Михаилы на яшзнь граничилъ съ
первобытностью. Это давало ему возможность никогда и ни надъ
чѣмъ не задумываться. Что превышало его мыслительныя спо­
собности, на то онъ безъ долгихъ томленій махалъ рукой. Къ
этому относилось все то, къ чему не было никакой возможности
примѣнить теорію кулака.
Какъ и всѣ силачи, Михайло не имѣлъ большого ума, былъ
страшно добродушенъ и терпѣливъ, но ужъ разъ если засучалъ

МОП ДОМОЧАДЦЫ.

221

кулаки, то стремительно разрушалъ всѣ препоны и останавли­
вался лишь на той изъ нихъ, въ которую упирался лбомъ.
Работникъ былъ онъ великолѣпный, и если, обыкновенно,
лѣнился, когда работалъ одинъ, то на виду, «на людяхъ», во­
рочалъ такъ, что пыль стояла въ воздухѣ. Его честолюбіемъ
было быть первымъ вездѣ, гдѣ требовалась сила мышцъ. Надо
было видѣть, съ какимъ, пожалуй­что и величественнымъ въ
своемъ родѣ, задоромъ, шелъ онъ во главѣ косарей, и съ ка­
кимъ могучимъ размахомъ косы валилъ подъ корень высокую
рожь, или густую траву.
Но за то совершенно пасовалъ онъ, когда приходилось ему
выразить словомъ какую­либо мысль (однако не черезъ­чуръ
уже первобытную). Тогда онъ и мямлилъ, и переступалъ съ но­
ги на ногу, и съ яростью расчесывалъ затылокъ. Безтолко­
востью онъ вообще могъ потягаться съ дѣдушкой Наумомъ, и
если тотъ выражалъ эту безтолковость многословіемъ, то Ми­
хайло достигадъ того же невразумительнымъ мычаніемъ и ни
къ селу, ни къ городу неидущими, безсвязными и запутанными
рѣчами.
Теперь позвольте, читатель, представить вамъ моего работ­
ника Якова.
Всего вѣроятнѣе, что и Наума и Михаилу, а позкалуй даже
и Семена случалось не разъ встрѣчать вамъ. Но встрѣчали ли
вы такую перелетную птицу, каковъ былъ Яковъ—сомнѣваюсь.
Въ томъ вѣкѣ всевозможныхъ путъирегуляторовъ, въкоторомъ
имѣемъ мы счастье обитать съ вами, люди, подобные Якову,
становятся чистѣйшимъ анахронизмомъ.
Въ теченіе какихъ­нибудь пяти­лѣтъ, нанимался онъ ко мнѣ
по крайней мѣрѣ десять разъ. Придетъ, проживетъ два­три мѣ­
сяца и, глядишь, является смущенный и нахмуренный:
— Что ты, Яковъ?
— Воля ваша, Николай Васильичъ, разочтите!
— Что такъ?
— Да ужъ такъ... Служить больше не могу. (Глава приэтомъ
устремляются куда­нибудь на уголъ печки).

222

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

— Можетъ, обидѣлъ кто?
— Какъ можно чтобъ обижать! Никто не обижалъ.
— Что­жъ, развѣ пища плоха?
— Нѣтъ, что­жъ, пища какъ сдѣдуетъ —пища лучше желать
нечего. (Лицо Якова дѣлается все болѣе и болѣе тоскливымъ).
— Ну, значитъ, работы много?—допытываюсь я.
Яковъ снисходительно усмѣхается.
— Помилуйте, какая работа! адь мынеработывали... Только
воля ваша— разочтите!
Я разсчитывалъ его и потомъ узнавалъ, что онъ отправился
либо въ Ростовъ, или куда­то на Кавказъ, или на Волгу. Спу­
стя полгода, рѣдко годъ, снова являлся мой Яковъ на хуторъ,
и опять нанимался, и опять повторялась прежняя исторія съ
тою только разницею, что я ужъ безъ всякихъ разспросовъ отда­
валъ ему деньги, да и онъ привыкъ ко мнѣ и ужъ не конфу­
зился, а только усмѣхался во все лицо и предупредительно со­
общалъ, что онъ теперь идетъ «потолкаться» на Кубань, или
еще куда­нибудь къ чорту на кулички. Бывало и такъ, что онъ
круглый годъ проживетъ въ нашемъ околоткѣ: мѣсяцъ у меня,
мѣсяцъ у моего сосѣда, потомъ у другого моего сосѣда, затѣмъ
опять у меня. Казалось, бѣсъ какой­то въ немъ крылся и не
давалъ ему засиживаться на мѣстѣ.
Трудно сказать, что именно влекло его къ странствіямъ. —
«Эхъ, эакатился бы теперь въ Астрахань!» —скажетъ онъ, бы­
вало, и по обыкновенно сплюнетъ сквозь зубы. — «Да что­жъ
тамъ, въ Астрахани­то?» — спросятъ его. — «Въ Астрахани­то,
что? —вызывающимъ тономъ переспроситъ Яковъ, и затѣмъ опять
повторитъ: что въ Астрахани­то?» —и затѣмъ ужъ либо крѣпкои
скверно изругаетъ ни въ чемъ неповиннаго собесѣдника, либо
промолчитъ и съ шикомъ отплюнется.
Большею частью всегда такъ оповѣщалъ онъ о тѣхъ краяхъ,
въ которыхъ приходилось ему бывать. Впрочемъ, иногда это
выходило у него и пространнѣе. Такъ, разъ разсказалъ онъ всей
компаніи, собравшейся въ кухнѣ, какъ жилъ онъ въ Царицынѣ
у купца, и какая у того купца была ляда­лошадь— «ты ее стег­
нешь, а она задомъ! »—или опять, какъ жилъ онъ во Владикав­
казѣ, тоже у одного купца:—«такъ у него куфарка была, брат­

МОИ ДОМОЧАДЦЫ.

223

цы мои, —семь пудовъ тянула!» — А на вопросъ; — «вотъ жилъ
ты на Кавказѣ, видѣлъ горы, черкесовъ видѣлъ, ну, каковы тѣ
горы, и что за народъ черкесы?» — «А что­жъ, горы ничего,
болынія горы есть, и черкесы опять —какъ не быть черкесамъ,
на то—Кавказа, — отвѣтитъ Яковъ и тотчасъ же опять свер­
нетъ разговоръ на какую­нибудь «куфарку», вѣсившую семь пу­
довъ. Впрочемъ, иногда, если ужъ слишкомъ расчувствуется, то
покачаетъ головой и скажетъ: — «эхъ, мѣста есть, братцы, я
вамъ скажу, —привольныя есть мѣста!» — и замолчитъ въ раз­
думьи, а черезъ часъ ужъ опять разсказываетъ, какъ онъ съ
купцами къ «башкирцамъ» ѣздилъ, и какъ тамъодна башкирка
въ него врѣзалась, «старая­престарая, а строга».
Кстати о женскомъ полѣ. Яковъ питалъ къ этому полу ка­
кое­то необъяснимое пренебрежете. По мнѣнію дѣдушки Наума,
битьемъ да строгостью изъ бабы все­таки можно кое­что сдѣ­
лать небезполезное. Яковъ же шелъ дальше — онъ прямо почи­
талъ ее пятымъ колесомъ въ телѣгѣ. Бить ее, по его мнѣнію,
конечно, слѣдовало, «на то она баба», но ожидать отъ этого битья
чего­либо путнаго было напраснымъ трудомъ.
И какъ нарочно это­то презрительное отношеніе и влекло къ
нему бабъ. А онъ, если и снисходилъ до близкихъ отношенійсъ
ними, то лишь очень не на долго. И Боже избави его избранни­
цу какимъ­нибудь образомъ дать замѣтить эту близость посто­
роннимъ, — Яковъ немедленно колотилъ тогда неосторожную,
отбиралъ у ней свое бѣлье и платье, отданное для починки и
мытья, и съ достоинствомъ покидалъ бѣднягу на произволъ
судьбы.
Одною изъ жертвъ его жестокости была кухарка Анна. Это
была солдатка—чумазое, забитое существо, въ вѣчномъ безмол­
віи, прерываемомъ одними вздохами, возившаяся съ утра до
ночи около печки. Она питала къ Якову нѣчто въ родѣ любви.
По крайней мѣрѣ въ его присутствіи она разглаживала вѣчныя
свои морщины, меньше охала и вздыхала и даже иногда улыба­
лась. Конечно, онъ третировалъ ее какъ нельзя хуже, но, ка­
жется, въ концѣ­концовъ, сталъ поддаваться ея упорному и нѣ­
ыому обожанію.
Несчастный случай все испортилъ. Вздумалось какъ­то Аннѣ

224

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

приготовить своему возлюбленному сковородку грибковъ, конеч­
но, секретно отъ другихъ обитателей хутора. Задумано— сдѣла­
но. Въ одно воскресенье, не успѣли еще обѣдавшіе въ кухнѣ
разойтись изъ нея, Анна и преподнесла Якову въ видѣ десерта
смачно шипящую сковородку. Всѣ, разумѣется, успѣли замѣ­
тить это и намотать себѣ на усъ. Надо было видѣть гнѣвъ Яко­
ва. Сковорода съ грибами стремительно полетѣла въ радостно
улыбавшуюся физіономію несчастной Анны, а черезъ четверть
часа Яковъ стоялъ уяге около притодки въ моей комнатѣ и обыч­
нымъ своимъ тономъ произносилъ:
— Воля ваша, Николай Васильичъ, — пожалуйте мнѣ раз­
счетъ.

Однажды всѣ мои домочадцы собрались на канавкѣ за хуто­
ромъ. Тутъ­же, около нихъ, помѣстился Березовскій мужичокъ
Акимъ, который хотя и пришелъ за снѣшнымъ дѣломъ (занять
печенаго хлѣба на ужинъ), но тѣмъ не менѣе посиживалъ себѣ
на канавкѣ. Дѣло было лѣтомъ. Знойный день угасалъ. Еще не
остывшій воздухъ, пропитанный запахомъ сжатой ржи былъ
сухъ и неподвиженъ. Алая заря тихо мерцала на краю неба. Въ
голубой высотѣ съ радостнымъ трепетомъ вспыхивали звѣзды.
Былъ праздникъ. Въ поляхъ стояла тишина.
— А у насъ позавчера странникъ проходшгъ, — произнесъ
Акимъ.
Всѣ молчали.
— Говоритъ: трясеніе скоро будетъ, —добавилъ Акимъ.
— Какъ—трясеніе?
— А такъ, значитъ... Земля затрясется.
Молчаніе. Одна Анна тяжело вздохнула.
— И еще, говорятъ, голодъ. Ужастѣнный голодъ, говоритъ,
будетъ въ вашихъ мѣстахъ.
— Это когда же?
— А ужъ тамъ понимай когда... Ему что!—Онъ сказалъ...
а ужъ ты понимай.
Опять замолчали.
— И гладъ, говоритъ, и трусъ, и мразъ.
— Это что же означаетъ?

225

МОП ДОМОЧАДЦЫ.

— А то и означаетъ, что... — разсказчикъ запнулся. — Ну,
прощайте! —произнесъ онъ, торопливо поднимаясь, —мнѣ ужъ ко
двору пора, небось ждутъ... —и, отойдя шаговъ на пять, доба­
вилъ: — и земля, говоритъ, будетъ у васъ совсѣмъ неродимая,
въ родѣ какъ солонцы теперь...
По уходѣ Акима, съ добрыхъ четверть часа всѣ молчали въ
какой­то задумчивости, и только одна Анна простонала раза
два: «о­охъ, грѣхи наши тяжкіе!» Было тепло и тихо. Тѣнивсе
гуще и гуще опускались на землю, но не приносили съ собой
ни сырости, ни прохлады. Небо на западѣ алѣло, зеленѣло, си­
нѣло и все какъ­ бы уходило дальше и дальше отъ земли.
— Нѣтъ, я чтобы теперь, — внезапно разсердился Михаиле,
—взялъ бы я теперь этого странника самаго, да по шеѣ бы,
по шеѣ...
— Ну, не говори, — задумчиво возразилъ Семенъ, —стран­
никъ тутъ не при чемъ. Тутъ Господь насылаетъ... Тутъ одно —
терпи. Вотъ что другъ ты мой. А странникъ что... Онъ въсто­
ронѣ... Тутъ Господь, стало быть, прогнѣвался.
— Это за что же? —полюбопытствовалъ Михайло.
— А Онъ ужъ тамъ знаетъ, Батюшка, за что. Твое дѣло—
терпѣть. Голодъ ли тамъ, аль опять трясеніе какое, ты все дол­
женъ претерпѣть.
— Эта пач­чиму ate?—не унимался Михайло.
— Потому. Зря тебя не тронутъ, а ежели есть такое попу­
шеніе—значитъ, за дѣло, за грѣхи. Вотъ почему.
— Терпѣть?—скептически произнесъ Михайло,— за грѣхи?..
Нѣ­э­этъ...— Онъ еще что­то хотѣлъ добавить, но сжалъ ку­
лакъ, сердито потрясъ имъ по воздуху и ничего не добавилъ.
— Вѣстимо — грѣхи, — важно вымолвилъ Наумъ, поглаживая
бороду, —безъ грѣха нельзя. На то ичеловѣкъ, чтобы грѣшить.
— Ну, и Господь... Господь знаетъ за что наказать, за что по­
миловать. — Теперь страннпкъ говоритъ: «земля неродимая».
Это опять, я тебѣ скажу, отъ Господа. Всяко бываетъ. Въ Ма­
тренскомъ клину я еще помню: черноземъ былъ. Теперь — со­
лонцы. Все отъ Бога. —А что на счетъ грѣховъ, къ примѣру,
это опять вѣрно: какъ не быть грѣхамъ,— Наумъ глубокомы­
сленно помолчалъ. —Или опять— «мразъ». Это такъ надопола­
15

226

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

гать—морозъ. Не иначе какъморозъ.Что­жъ, морозы бываютъ.
Это онъ опять правильно: какъ не бывать морозамъ.
Наума всѣ выслушали внимательно, но отвѣтить ему—ни­
чего не отвѣтили.
Помолчали. Заговорилъ Яковъ.
— Да ужъ оно и видно —къ тому идетъ!.. Годъ отъ году.
Я, какъ въ позапрошломъ году въ Царицынѣ былъ, такъ тамъ
тоже странничекъ одинъ. . . Или опять въ Астрахани разъ. . . Все,
говоритъ, тлѣнъ! —А то въ Тифлисѣ я жилъ у армянина— тоже
кобель былъ ужастенный. . . —Яковъ не договорилъ и молодцо­
вато сплюнулъ.
— А по­моему одно—по шеѣ ихняго брата! — мрачно произ­
несъ Михайло, — намять ему бока ежели хорошенько да всыпать,
чтобъ, —онъ и знай!.. А то —мра­азъ («мразъ» онъ протянулъ
чрезвычайно пренебрежительно). Ихъ много такихъ, шляющихъ­
то... Нѣтъ, кабы ежели отодрать его, паскуду... Разложить бы
да горррячихъ, чтобъ... Небось­бы!,.— Я разъ, тоже въ Ули­
тиныхъ дворикахъ ночевалъ... Но, пристали ко мнѣ мужики и
ну... и ну... Особливо одинъ... Еэ­экъ я его полысну!— онъсъ
ногъ... Другой!.. Кэ­экъ я его садану—морда во!
— Вспухла?—сочувственно воскликнулъ Яковъ.
— А ты думалъ какъ! — дай­ко я тебя засвѣчу, небось вспух­
нетъ! —въ скобкахъ отвѣтилъ Михайло и потомъ обычнымъ то­
номъ продолжалъ. . . —Ну, третій. . . Такъ я ихъ тутъ, братцы мои,
перешилъ... А на утро выѣзжаю—хозяинъ за поводья: — «тебѣ
чего?»— За ночевку деньги. — «Деньги?» —Кэ­экъ я его... А то
— терпѣть!— Михайло самодовольно поглядѣлъ на свой здоровен­
ный кулачище и, вѣроятно, вспомнивъ подробности побоища,
весело засмѣялся.
Опять никто ничего не отвѣтилъ. Помолчали. Яковъ опять
заговорилъ:
— А я такъ полагаю—на новыа мѣста! . . Удаляться на эти
самыя новыя мѣста и шабашъ!.. Теперь ежели на Бѣлыя­Воды
аль къ Капказу... У, хороши есть мѣста!.. Аль опять на Дону...
Я какъ въ Ростовѣ былъ, тоже проходилъ по мѣстамъ­то, вотъ
мѣста!.. Аль Кубань ежели взять... Эхъ, закачусь по ве#нѣ на
Кубань! (Онъ вздохнулъ и сплюнулъ).— А ежели не въ Ку­

227

МОИ ДОМОЧАДЦЫ.

<5ань, такъ къ башкирцамъ ударюсь, съ купцами... Вотъ опять
мѣста!
— Мѣста, что говорить, мѣста есть,—внушительно загово­
рилъ Наумъ. —Только захотѣть—мѣста найдутся. Какънебыть
мѣстамъ... (Онъ немного помолчалъ).
— Теперь ежели захотѣлъ ты, къ примѣру, сейчасъ тебѣ
пашпортъ и—съ Господомъ. —И какой пашпортъ опять: на три­
ли тамъ мѣсяца, аль полугодовой. А то есть и такіе, что на
годъ. Всякіе есть. Теперь взялъ ты, къ примѣру, пашпортъ и
съ Бо­гамъ... — Какъ не быть мѣстамъ. Мѣстовъ много.
— Тоже вотъ въ острогѣ ежели на счетъ мѣстовъ... —хо­
тѣлъ­было съострить Михаиле, но не договорилъ и фыркнулъ.
— И, вѣроятно, смѣхъ этотъ почли легкомысленнымъ, ибо опять
никто ничего не сказадъ.
Помолчали.
— Пытались на эфти на новыя мѣста­то... — робко и не­
увѣренно произнесъ Семенъ.
— А то нешто не пытались­то!.. —подхватилъ Наумъ, —вѣ­
стимо, пытались. Тоже, пытались такъ­то, да иназадъ. Это что
говорить. Это точно, что пытались. Снарядятся, къ примѣру,
поѣдутъ, да и назадъ. Да.— А то какъ, гляди, не быть мѣстамъ.
Мѣста есть.
— А на мой згадъ, живется тебѣ ежели, ну и живи, —воз­
разидъ Семенъ. — Господь съ ими, съ мѣстами­то!.. Пущай
ихъ... А ты ежели накажетъ тебя Господь— терпи... вотъ! Жи­
вемъ, покуда Богъ грѣхамъ терпитъ! — и помремъ... И здѣсь
помремъ, и на Кубани, ежели,—все помремъ! Конецъодинъ. —
И всѣ дружно поднялись, чтобъ идти ужинать. Только Ми­
хаиле всталъ медлительно и вставая сердито бормоталъ. —
Больше ничего какъ по мордѣ... Взять бы да хорошенько!..—
Небось­бы... А то этакъ то, пожалуй, всякій...

іб*

IX.

у

СЕРАФИМЪ ЕЖИКОВЪ.

Стоялъ февраль.
Съ самаго Крещенья держалась ясная погода безъ вѣтровъ ж
мятелей, съ крѣпкими, сердитыми морозами. Глубокій снѣгъ,
первоначально напавшій въ ту зиму еще до Введенья и обильно
подновляемый во всѣ Филипповки, ни разу не сгонялся павод­
ками и теперь, скованный ноздреватымъ настомъ, мирно поко­
ился на поляхъ. Благодаря отсутствію вѣтровъ, снѣгъ этотъ
покрывалъ землю ровною, слегка волнистою пеленою; даже во­
кругъ жилищъ не было сугробовъ. Дороги, не заносимыя под­
эемкою и не заметаемый мятелью, были превосходны. Сани не
ныряли по нимъ, какъ по волнамъ бушующаго моря, и далее
ночью путникъ не могъ бы сбиться съ нихъ, ибо отчетливо чер­
нѣлись на сѣромъ фонѣ зимней ночи правильные ряды соломен ­
ныхъ вѣшекъ, еще не разнесенныхъ бурею по степи и не по­
никшихъ подъ напоромъ бѣшеныхъ снѣговыхъ волнъ. Небо не
завѣшивалось мглою и не закрывалось хмурыми тучами, но съ
неутомимой яркостью синѣло и сверкало. Зори не погорали, эа­
жигая небо зловѣщимъ багрянцемъ и, подобно пояіару, пылая
надъ пустынными снѣгами, но кротко и тихо сіяди, нѣжно окра­
шивая и степь и небо привѣтливымъ румянцемъ и предвѣщая
все ту же постоянную погоду, на завтра. Днемъ ослѣпительно
блистало холодное солнце. По ночамъ высыпали безчисленныя
звѣзды, тускло мерцалъ млечный путь и свѣтила голубая луна,
обливая молчаливыя поля меланхолически сказочнымъ сіяніемъ.

СЕРАФИМЪ ЕЖПКОВЪ.

229

Но постоянной погодѣ этой близился конецъ, и на Срѣтеніе,
второго февраля, по небу забродили робкія тучки, а въ мороз­
номъ воздухѣ повѣяло мягкостью. Вечеромъ, подавая самоваръ,
Семенъ доложилъ мнѣ, что настъ ослабъ и не только человѣка,
какъ презкде, но и собаки не сдерживаетъ—проваливается.
— Неужель оттепель будетъ?
— Безпремѣнно будетъ. Споконъ­вѣку вокругъ Срѣтенья
отпускаетъ.
— Вѣрно ли это?
— Ужъ это будьте спокойны. Споконъ­вѣку примѣчено:
«срѣтенскія оттепели»... какъ же!
На слѣдующій день иушисты&инейлокрылъ деревья и крыши,
и хотя морозъ снова покрѣпчалъ и сурово знобилъ лицо, но ту­
чи на небѣ сгущались, поднимался вѣтерокъ, а на рѣкѣ, безъ вся­
кой причины, выступила изъ проруби вода, желтоватымъ пят­
номъ расплывшаяся подъ снѣгомъ.
— Ну что, Семенъ, нѣтъ ли еще какихъ примѣтъ? — спро­
силъ я.
Семенъ донесъ мнѣ, что собаки цѣлое утро катались по снѣгу,
пѣтухи кричали въ совершенно необычное для нихъ время и
рамы въ кухнѣ заплакали.
— Быть погодѣ!— утвердительно заключилъ онъ и съ настой­
чивостью пригласилъ Михаилу дней на пять заготовить корму.
Четвертаго, въ день чудотворца Кирилла, съ самаго ранняго
утра потянуло оттепелью. Влажный вѣтеръ медленно гналъ съ
юга длинныя вереницы тяжелыхъ тучъ. Темная синева протя­
нулась по кругозору и повисла надълѣсами и деревнями. Дороги
и тропинки иолселтѣли. Снѣгъ уже не рѣзалъ глаза сверкающей
бѣлизною, какъ то бываетъ въ яркій солнечный день, но отда­
валъ мягкими, теплыми тонами.
Къ полуднямъ вѣтеръ усилился; теплое дыханіе его станови­
лось рѣзкимъ и пронизывающимъ. Тучи сплотились въ какіе­то
туманные клубы и псе ниже и ниже опускались надъ полями.
•Синій цвѣтъ ихъ окраинъ сначала уступилъ мѣсто темносизому,
почти черному, затѣмъ и этотъ цвѣтъ стушевался, и небо стало
— одна сплошная, мутная мгла. Синева надъ горизонтомъ часъ
отъ часу таяла и сливалась съ сѣрою мглою; лишь узкая, тем­

230

ЯАІІПСКП СТЕПНЯКА.

новатая полоска, остатокъ этой синевы, упрямо обняла дали и
не сливалась съ тучами, не поддавалась имъ.
Лѣса п деревни какъ будто придвинулись къ хутору и полу­
чили какую­то невѣдомую въ морозный день явственность и теп­
лоту колорита. Молодыя ракиты на пдотинѣ, оттаявъ отъ снѣга
и вчерашняго инея, сиротливо распростирали по вѣтру свои гиб­
кія, красноватыя вѣтви. Камышъ, точно обмытый талымъ вѣт­
ромъ, бурыми волнами разбѣгался по вершинѣ и съ какой­то
непріятной сухостью шуршадъ своими безжизненными стеблями.
Семенъ и Михайло торопливо носили кормъ съ гумна и изъ,
риги на дворъ. Анна заботилась о топливѣ. Лошади шумно фыр­
кали въ конюшнѣ. Воробьи съ суетливымъ визгомъ копошились
подъ пеленою амбара. Галки безтолково перелетали по крышамъ,
садились на трубы и хрипливо кричали, обращая открытые­
клювы въ упоръ вѣтру.
Непогода близилась.
Къ вечеру еще ниже свѣсились тучи надъ полями. Казалось,
стоило бросить шапку къ верху, и она застряла бы въ тучахъ.
Повалилъ мокрый, пухлый снѣгъ. Дали сначала завѣсились мя­
телью, какъ будто кисеею, затѣмъ потонули въ мутномъ, мед­
ленно зыблющемся морѣ, сквозь которое только смутно синѣли
лѣса и чернѣлись поселки. Но скоро море это сгустилось и, спо­
спѣшествуемое наступающей тьмою, покрыло непроницаемой за­
вѣсой и дали, и лѣса, и деревни. Хуторъ остался лицомъ къ
лицу съ снѣжною бездной, тихо, но неудержимо падающей съ
неба.
Когда стемнѣло, вѣтеръ превратился въ бурю. Онъ загудѣлъ
и заигралъ съ снѣяшнками, закрутилъ ихъ вихремъ, понесъ
подземкою. Мертвенно ­тихое поле проснулось: заревѣло и засто­
нало. Началась пурга.
— Нну­у, разгулялась погодка! — воскликнулъ Семенъ, че­
резъ силу добравшійся изъ кухни до дома, и долго кряхтѣлъ и.
отплевывался, протирая лицо, обивая сапоги и очищая одежду
отъ липкаго снѣга.
Дѣйствительно загуляла погода шальнымъ, безобразнымъ раз­
гуломъ.
Семенъ напоилъ меня чаемъ, напился самъ и, накинувъ на

СКРІФИМЪ ЕЖИКОПЪ.

231

плечи полушубокъ, отправилея­было затворять ставни. Но буря
воротила его, и ужъ натянувъ полушубокъ на рукава, онъ снова
отправился бороться съ нею. И долго онъ возился съ дверями и
гремѣлъ желѣзными затворами ставень. Мнѣ слышно было, какъ
вьюга буйно вырывала изъ его рукъ ставни, порывисто хлопая
ими по стѣнѣ, и въ то время, когда онъ усиливался притворить
ихъ, она, словно поспѣшая, ударяла въ стекла непрерывными
волнами звенящаго снѣга. Когда же, наконецъ, удалось Семену
затворить ставни, звенящіе звуки превратились въ глухой и
смутный, слегка завывающій шумъ, на который утлыя доски
ставень отвѣчали жалобнѣйшимъ скрипомъ.
— Диво творится! — съ нѣкоторымъ даже ужасомъ объявилъ
мнѣ Семенъ, тяжело отдуваясь и отрахаясь отъ снѣга. — Зги
Божіей не видно въ подѣ! — добавилъ онъ, отдохнувши, и,
влѣзая на лежанку, съ сокрушеніемъ произнесъ: — упаси Го­
споди злого татарина. . .
Я сѣлъ за книгу, но читать мнѣ не хотѣлось. Я всталъ и
сталъ ходить по комнатѣ. Что­то смутно волновало меня, по­
вергая не то въ тоску, не то въ какую­то нервную тревогу. Сла­
бое пламя свѣчи, печально бросавшее круглый отсвѣтъ на бѣлый
потолокъ, трескъ половицъ подъ моими ногами, непрестанный
лязгъ маятника и тѣнь, тихо двигающаяся за мною, смутный
шумъ вьюги за стѣнами и легкое поскрипываніе ставень — все
это уносило меня въ какой­то щемящій міръ мечтательныхъ
грезъ и сказочныхъ представленій...
...Я ходилъ и думалъ, и вслушивался въ дикіе стоны вьюги.
И казалось мнѣ, что «диво» воочію встаетъ предо мною, и
бушующее поле открываетъ мнѣ свои тайны.
Мнѣ казалось —я вижу, какъ въ тихое море падающаго енѣ­
га съ невѣдомыхъ высотъ ринулась буря и прихотливо закру­
тила это море исполинской спиралью... Снѣжннки сначала тихо
и неувѣренно, затѣмъ все быстрѣе и быстр Г.е, затолклись и за­
играли въ круговоротѣ...Буря ширится, наполняя пространство
дикимъ завываніемъ... Буря захватываете уже не версты и не
десятки квадратныхь верстъ, а цѣлыя области своею бѣшеной
пляской и вмѣстѣ съ тѣмъ несется впередъ по безграничному
степному простору, съ безобразной, одуряющей быстротою...

232

ЗАПИСКИ СТЕППЯІГА.

кажется, нѣтъ силы, способной противостать ей и бороться съ
нею... Но есть эта сила. Сила эта — постоянный вѣтеръ, не
утихающій въ нижнихъ слояхъ атмосферы. По мѣрѣ того, какъ
буря свирѣпѣетъ — онъ усиливается. Буря, кружитъ снѣжную
бездну, вертитъ и буровитъ ее, — пѣтеръ мечетъ ее изъ стороны
въ сторону, разрываетъ въ клочья и изъ правильна™, бѣшено
толкущагося круговорота превращаетъ въ какую ­ то воющую,
безфориенную мглу... Буря сердится, плачетъ, гудить... Буря
борется съ вѣтромъ, страшно терзаетъ и крутитъ несчастныя
снѣжныя волны... Пространство уподобляется исполинскому
котлу, въ которомъ съ ужаснымъ гуломъ клокочетъ и съ неба
летящій и вздымаемый отъ земли снѣгъ. И вой разъяренныхъ
звѣрей чудится въ томъ гулѣ и стоны озлобленные, и вопли че­
ловѣческіе, терзающіе душу... То — вихрь. То его буйно­уны­
лыя пѣсни стоятъ надъ полемъ.
Иногда буря осиливаетъ и тогда и дико­ревущую мглу, и вою­
щіе вихри — весь бѣшено зыблющійся, безграничный, безсмыс­
ленный просторъ крутитъ и вертитъ она въ одномъ псполішскомъ
хороводѣ...
То жалобно, то буйно стонетъ и рыдаетъ поле...
...Стихла буря­. Подобно клочьямъ разодранной овчины, по­
висли тучи надъ полемъ. Кое­гдѣ промежъ тучъ засвѣтились ту­
манный звѣзды въ голубой синевѣ. Зарѣдѣли хлопья снѣга.
Смолкла адская музыка пурги, словно отдыхая отъ разгула.
Лишь подземка тихо, но безпрерывно скользя, наметая сугробы
въ ложбинахъ, громоздя бугры вокругъ зкилищъ, а надорогѣ —
ухабы, нарушаетъ тишину, вдругъ вставшую надъ полемъ.
А даль насылаетъ новыя тучи. Угрюмая тьма снова обнимаетъ
небо, и снова снѣжное море потопляетъ степь, а буря, словно
спохватившись, крутитъ это море, мечетъ его во всѣ стороны,
рыдаетъ, стонетъ и голоситъ...Вотъ ворвалась она въ осиновый
лѣсокъ... Тронула покрытые гололедицей сучья, зашатала ка­
рявыя деревья... Стонъ и шумъ поднялись по лѣсу:.. Словно
вопль цѣлаго сонма грѣшниковъ вырвался оттуда, — вырвался,
заклокотадъ надрывающими диссонансами и слился въ общемъ,
безумномъ хорѣ тоскующаго, буйно рыдающаго ада...
...И казалось мнѣ — я вижу, какъ ринулась буря на утлыя

СЕРЛФИМЪ ЕЖНЕОВЪ.

23"

хаты поселка. Завертѣлась, закружилась она вокругъ бѣдныхъ
хатъ. Взгромоздила сугробы по пелены, зазвенѣла въ маленькія,
закоптѣлыя оконца оледенѣвшимъ снѣгомъ, растрепала крыши
и понесла по бушующему простору охапки черной, прогнившей
соломы... Ударила дерзкимъ порывомъ въ церковную колокольню
и заворотила церковную желѣзную крышу. Крыша загрохотала
подобно далекимъ раскатамъ грома, и печальнымъ похороннымъ
перезііовомъ звякнули колокола. . . Звякнули и замолкли, а буря
пронеслась въ поле и заплясала, и заплакала тамъ пронзитель­
нымъ плачемъ... «Бѣсова свадьба», — говоритъ народъ про по­
году и съ суевѣрнымъ уагасомъ внимаетъ ея пѣснямъ.
Все ашпое приникло въстрахѣ: звѣрь въсугробахъ и лѣсахъ,
человѣкъ въ яшлііщахъ, подобныхъ сугробамъ... ■
...Я вздрогнулъ и взглянулъ въ окно. Ст.івень распахну­
лась и хлопнула, и хрипло загремѣла на желѣзныхъ петляхъ.
Вьюга, подобно косматому чудищу, лѣзла въ стекла и сердито
лизала ихъ. Я взглянулъ на часы: стрѣлка приближалась къ
двѣнадцати. Хлопнула съ визгомъ въ другой разъ ставень; за­
трещала непрочная рама. Буйно метнулся вѣтеръ въ трубу и
заголосилъ тамъ, точно баба надъ покойникомъ.
Я подошелъ къ окну и прислонился къ стекламъ. Мутная
бездна угрюмо глядѣла оттуда на меня.
Мпѣ почудился стукъ. Я прислушался: ничего, кромѣ Семе­
нова храпа да завыванія вьюги. Но какое­то неопредѣленное
безпокойство овладѣло мною. Я подошелъ къ передней и снова
прислушался. Немного спустя стукъ раздался явственно и то­
ропливо.
Я разбудилъ Семена и окликнулъ: «кто тамъ?» Въ отвѣтъ
послышался какой­то крикъ, почти заглушённый вѣтромъ, и
снова посыпались удары въ двери. Несомнѣнно за дверьми былъ
человѣкъ. Семенъ отворилъ входъ въ сѣни, я распахнулъ дверь
въ комнаты. Въ сѣняхъ завизжала ворвавшаяся буря, заскри­
пѣлъ снѣгъ подъ ногами Семена; въ комнаты сначала броси­
лась студеная струя, сильно заколебавшая пламя свѣчи, быв­
шей въ моихъ рукахъ, а затѣмъ ввалилось что­то бѣлое и хо­
лодное. Это бѣлое шумно вздохнуло, испустило какой­то не­
опредѣленный возгласъ и стремительно, бросилось на коникъ. Это

234

3AII11CKU СТЕЛІІЯКА.

бѣлое— былъ человѣкъ, укутанный въ нѣкоторое подобіе ту­
лупа и съ громаднымъ треухомъ на головѣ. Съ ногъ до головы
онъ былъ занесенъ снѣгомъ.
— Шабашь!... хоть издыхай!..— отрывисто произнесъ онъ
и устаішлъ на меня мутный взглядъ.— Говорю, хоть издыхай! —
настоятельно повторилъ онъ и въ изнеможеніи закрылъ глаза.
— Ты чей? — спросилъ я.
— Лѣсковскій, — отвѣтилъ онъ, вяло поднимая вѣки, и
съ кашшъ­то удивленіемъ снова устремляя взглядъ свой на
меня.
— Съ какихъ Лѣсковъ?
— Съ Малыхъ.
— Откуда ѣдешь?
— Съ города.
— Одинъ?
— Съ учитедемъ.
— Съ какимъ учителемъ? Гдѣ онъ?—вскрикнулъ я въужасѣ.
— Въ саняхъ.
Семенъ выскочилъ на дворъ.
— Чей учитель?
— Лѣсковскій. Серафимъ Миколаичъ.
— Что яге онъ не слѣзаетъ?
Мужикъ захохоталъ.
— Нейдетъ!
— Что такъ?
— Сумлѣвается.
— Въ чемъ?
— На счетъ ночевки сумлѣвается.
— Какъ сомнѣвается?
— Такъ. Допрежъ, говорить, спросись поди...
Мужикъ опять захохоталъ, но вдругъ схватился за ногу и
вскрикнулъ:
— Ой, —зазнобилъ, ой, ой... Ахъ, лѣшій те... а­ахъ!..
Я взглянулъ на его поги, онѣ были въ худыхъ лаптяхъ и
рваныхъ, холодныхь опучахъ, обвязанныхъ пеньковыми обры­
вочками.
Дверь снова отворилась, и въ ней опять показалось что­то бѣлое­

СВРАФИМЪ ЕЖНКОВЪ.

235

— Извините, ради Бога... Необходимость... По необходи­
мости... Не обезнокою ли?.. — говорило оно. Голосъ дрожалъ и
прерывался.
Мужикъ опять захохоталъ. «Все сумлѣвается!»— подмигнулъ
онъ мнѣ и преспокойно сталъ совлекать съ себя какое­то отрепье
и взбираться на лежанку.
— Мнѣ хошь околѣвай теперь! — воскликнулъ онъ, —и ме­
ренъ пущай околѣваетъ, и ты... Околѣвайте всѣ — мнѣ теперь
все едино!.. Я вотъ ногу ознобилъ...
И онъ стонадъ, прерывая стоны руганью, и въ то же время
лукаво кивалъ мнѣ на учителя, смѣялся и хватался за ногу.
Семенъ побѣжалъ прибирать лошадь. Я принялся разоблачать
учителя. Онъ весь дрожалъ отъ стужи, но стыдливо отстранялъ
отъ себя мои руки.
— Вы ужъ, пожалуйста... —лепеталъ онъ, —пожалуйста, не
безпокойтесь . . . Не нужно бы... право не нужно бы хлопотать...
Я бы въ избу... Намъ бы въ избу съ нимъ... Выпилъ онъ не­
много... холодно... Простите... Я право не знаю... Мнѣ бы въ
избу...
— Куда въ избу — здѣсь ночуете.
— Ахъ, право бы не надо... Зачѣмъ здѣсь!.. Мы здѣсь на­
мараемъ... Безпокойство вамъ... Въ избу бы... Мы утречкомъ
бы завтра... Не взыщите... Чѣмъ свѣтъ бы... Не хлопочите,
сдѣлайте милость!..
— Нѣтъ, ужъ меня коломъ отселѣ не выпрешь! — эаявилъ
мужикъ.
Серафимъ Николаичъ съ какимъ ­ то усиліемъ засмѣялся и
снова сконфузился, и смущенно залепеталъ:
— Право мнѣ совѣстно... Вы ужъ простите его... АрхипъЛу­
кичъ, ты ужъ не дебоширь, пожалу иста... Видите, выпилъ онъ...
Согрѣваетъ оно, знаете ли... Есть научныя данныя... Алкоголь...
Вамъ, вѣроятно, извѣстно?.. Холодно, знаете!.. Видите — одеж­
да... рубище... Мнѣ вотъ можно не пить... Я одьтъ...
И снова попытался засмѣяться, и снова переконфузился. Все
это время онъ что ­ то начиналъ разстегивать, что ­ то развязы­
вать, но руки его не действовали. Наконецъ, я убѣдилъ его не
препятствовать мнѣ и началъ производить раздѣванье. Изъ по­

23fi

ЗАПИСКИ СТИПНЯКА..

крововъ на немъ только и было солиднаго, что валенки; все
остальное могло быть носимо только по необходимости. Ватное
пальтишко, увязанное большимъ женскимъ платкомъ, достигало
лишь до колѣііъ (колѣни эти страшно дрожали). Дешевая ба­
рашковая шапка была глубоко надвинута на лицо. Кромѣ шап­
ки лицо это скрывалось и поднятымъ воротникомъ, изъ­за ко­
тораго торчала, судорожно дрожавшая, бородка, сплошь забитая
инеемъ.
Онъ все не переставалъ проситься въ избу и извиняться эа
безпокойство. На силу убѣдплъяего, что никакого безпокойства
онъ мнѣ не причинить и доставить лишь одно удовольствіе.
По совлеченіи платка, пальто и иныхъ верхнихъ одеждъ, учи­
тель оказался маленькимъ, узкогрудымъ человѣчкомъ въ «твино­
вомъ» пиджачкѣ и въ ситцевой, достаточно уже нозаношенной
рубашкѣ. Отрекомендовался онъ мнѣ Серафимомъ Ежиковымъ.
Лицо его было не безъ пріятности. Правда, лицо это не было
красиво, и черты его скорѣй поражали безобразіемъ, чѣмъ пра­
вильностью, но отъ этого безобразія вѣяло глубокой симпатич­
ностью. Въ разговорѣ онъ часто и внезапно краснѣлъ, причемъ
лицо его получало выраженіе чрезвычайно пріятной застѣнчиво­
сти и какого­то совершенно дѣвичьяго цѣломудрія. Часто также
пытался онъ предупредительно улыбаться и смѣяться какимъ­то,
какъ­бы занскивающимъ, смѣхомъ, но только пытался, ибо ни
улыбки какой слѣдуетъ, ни смѣха у него не выходило; его тем­
ные, глубокіе глаза при этихъ попыткахъ постоянно оставались
серьезными и даже грустными.
Впослѣдствіи заиѣтилъ я, что стоило его оставить самому себѣ,
то­есть, не занимать его разговоромъ, не угощать и вообще не
утруждать галантностью обхожденія,— онъ весь преображался:
лобъ его тогда мучительно стягивался морщинами, навсемъ лицѣ
замирала тоскливая гримаса, и худые, прозрачные пальцы нерв­
но щипали рѣденькую, русую бородку. Казалось, какая­то упор­
ная мысль постоянно буровила его голову.
Пока вскипѣлъ самоваръ, Ежиковъ, едва только обогрѣвшись,
все возился съ ногою Архипа. И сиѣгомъ, и виноиъ онъ расти­
ралъ ее, и успокоился лишь тогда, когда убѣдился, что опасно­
сти нѣтъ ни малѣйшей. Архипъ вообще разыгрывалъ при этомъ

СЕРАФПНЪ ЕЖИКОВЪ.

237

нѣкотораго идола. Снисходительно посмѣивалсь, протягивалъ
онъ ногу и все подмигивалъ мнѣ на учителя, какъ­бы пригла­
шая полюбоваться на подобнаго чудака. Казалось, Архипъ дѣ­
даетъ Ежикову великое одолженіе, позволяя растирать свою ногу.
Помимо высокомѣрной снисходительности и насмѣшливаго под­
мигиванія, лицо Архипа выралсало полнѣйшее равнодушіе. Толь­
ко разъ соблаговолилъ онъ изъявить нѣкоторое неудовольствіе:
это — когда Ежиковъ началъ растирать ногу виномъ. — «Эхъ­
ма! — воскликнулъ тогда Архипъ, тоскливо взглядывая на ви­
но, — въ нутро бы мнѣ ее, водку­то!> и еще долго спустя послѣ
растиранія съ негодованіемъ повторялъ: «Экую прорву винища
извели зря!.. Вѣдь обдумаютъ канитель: божьимъ даромъ ноги
поливать»...
Когда поданъ былъ самоваръ, мнѣ все­таки удалось внушить
Ежикову нѣкоторую безцеремонпость: онъ уже почти не отказы­
вался отъ чая и съ замѣтнымъ удовольствіемъ выпилъ нѣсколько
стакановъ.
— Зачѣмъ вы въ городъ­то ѣздиди? — спросилъ я его за чаемъ.
— Знаете— увѣдомленіе было отъ управы...
— Это на счетъ чего же?
Онъ нѣсколько замялся.
— А видите ли: — наставникамъ нѣкоторое вознагражденіе
полагается...
Слово «вознагражденіе» произнесъ онъ послѣ стыдливаго ко­
лебанья.
— А! такъ за жалованьемъ, значитъ, ѣздили?
— Да, да... Съ одной стороны это вѣрно... Невозможно,
знаете... (Онъ какъ­бы оправдывался).
— Что же, получили?
— О, да!.. Оно, видите, не совсѣмъ получили... Я, напри­
мѣръ, не получилъ. .. Но нѣкоторые получили... и даже многіе
получили... Очень многіе! —добавилъ онъ поспѣшно, и такимъ
тономъ, какъ­бы просилъ у меня нзвиненія за гг. раздавателей
«вознагражденья».
— Какъ зке это вы ­то?
Ежиковъ покраснѣлъ.
— Право, не знаю, какъ вамъ сказать... Впрочемъ, оно, по­

8ДІШ0КП СТВПНЯКА­

жалуй, и понятно... Даже очень понятно!.. Я, знаете ли, опоз­
далъ несколько. Другіе успѣли, пріѣхали во­время, ну, а я
опоздалъ... Согласитесь сами, нельзя же ждать!
— Денегъ, стало быть, недостало въ управѣ?
— Да, но видите... Видите, это такое дѣло... такое... Яужда
вездѣ. . . Еакъ хотите— обременительно! . . Очень обременительно...
Вы знаете, вѣдь на нихъ очень много наложено... А была за­
суха... Они называютъ это недорода (онъ застѣнчиво улыб­
нулся)... Это, знаете ли, все нужно... обсудить бы нужно!..
Налоги тамъ... Вообще... —тяжело! — Онъ вдругъ заволновался
и вскочилъ со стула, но тотчасъ же опять усѣлся, непреминувъ
и на этотъ разъ покрыться стыдливымъ румянцемъ.
— Изъ города вы рано выѣхали?—перемѣнилъ я разговоръ.
— А нѣтъ, не очень рано... Да вотъ... — онъ задумался, —
да, да, мяте ль ужъ была и порядочная­таки была мятель.. .
— Зачѣмъ же вы въ такую погоду выѣзжали?
— А какъ вамъ сказать... Это надо объяснить, видите...
(Онъ окончательно переконфузился). Овесъ знаете, и притомъ
опять пища... О пищѣ тоже необхормо объяснить... Ужасно
неудобно въ городѣ!.. и такъ, знаете ли... ужасно все дорого!..
Да, очень дорого. Ну я, видите, не успѣлъ въ управу... Другіе
успѣли... Очень многіе успѣли!.. Многіе уясасно нуждались...
О, какъ нуждались!.. Знаете ли, Венчуткинъ есть, Михѣй Ива­
нычъ... Онъ семинаристъ, изъ учительской семинаріи...Жена у
него больная такая, слабая, дѣти... Очень маленькія дѣти!.. Ну,
и никопѣйки... а?.. О, уаѵасно нуждались Венчуткины!.. И
вдругъ, что же? — пріѣзжаетъ, знаете ли, Михѣй Иванычъ, —
онъ впрочемъ пѣшкомъ пришелъ, но это все равно... —и такъ
является онъ, ему прямо за три мѣсяца... (Намъ за три мѣсяца
не выдавали... но это не важно!..). И такъ за три мѣсяца, —
это съ чѣмъ­то тридцать­шесть рублей... И вообразите прямо­
таки тридцать­шесть рублей и получилъ!..0, онъ уяасно теперь
счастливъ... И все это очень удачно, знаете... —Глаза Серафима
Николаича засвѣтились чисто­дѣтской радостью. Говорилъ онъ
торопливо и часто задыхался отъволненія, особенно сильно овда­
дѣвавшаго имъ во время разговора о чьей­либо нуждѣ, или о
какомъ­нибудь горѣ.

СЕРАФИМЪ ЕЗЕИКОВЪ.

239

— Ну да, такъ вотъ видите... (я ровно ничего не видѣлъ и
только смутно догадывался, что изъ города выжилъ Ежикова
голодъ)... выѣхали мы, и вдругъ буря эта... Знаете ли, у Коль­
цова есть... — какъ­то необычайно просіявъ, неожиданно вос­
кликнулъ онъ и задыхающимся голосомъ продекламировалъ (го­
лосъ его при напряженіи оказался какимъ­то нервно звенящимъ
и какъ будто надтресну тымъ):
Выходи­жъ ты, туча,
Съ темною грозою—
Обойми свѣтъ біілый,
Закрой темнотою...
Молодепъ удалый
Соловьемъ засвищетъ,
Безъ путп, безъ свѣта,
Свою долю сыщетъ...

Послѣ этого, для меня неожиданнаго порыва Серафимъ Нико­
лаичъ тотчасъ же смутился и низко нагнулся надъ стаканомъ,
но не утерпѣлъ и, улыбнувшись дѣтски­восторженной улыбкой,
снова заговорилъ:
— Неправда ли сила какая?.. Тутъ, знаете ли, есть что­то...
Ужасно гордое что­то есть!.. И главное, могущественное... О,
это главное!.. Видите ли, это не Байронъ... Тамъ не мудрено,
знаете: онъ на уровнѣ многихъ знаній стоялъ... Тамъ, видите
ли, стонъ какой­то, озлобленіе этакое... А тутъ такое... такое
непосредственное... и свѣжее... Чувство тутъ, а не сплинъ...
Конечно, не сплинъ!.. Я, знаете ли, о чемъ... здѣсь вѣдь на­
родъ выносилъ и... и это очень важно... Не правда ли?.. Именно,
весь народъ, а не философія... не... не... ну, да не Система На­
туры и не Руссо... Видите ли, я много думалъ...
Но что думалъ Ежиковъ, осталось на этотъ разъ мнѣ неиз­
вѣстнымъ, ибо онъ какъ­то взглянулъ на меня и окончательно
переконфузился: я смотрѣлъ на него во всѣ глаза, недоумѣвая,
гдѣ бы слышать сельскому учителю о Руссо иоСистемѣНатуры.
Съ этого момента Серафимъ Николаичъ какъ будто спохва­
тился и ушелъ въ свою скорлупу. Получая неохотные и очень
неопредѣленные отвѣты на всѣ мои выспрашиванія, я понялъ,
наконецъ, что стѣсняю гостя, а потому безъ дадьнихъ промед­

240

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

леній преддежилъ ему спать. Спать онъ съ охотой согласился,
но при укладываніи опять изъявилъ себя церемоннымъ чедовѣ­
комъ, ибо долго отказывался отъ подушекъ и одѣяла и долго
увѣрялъ, что подушку ему замѣнитъ пальто (все еще мокрое),
а вмѣсто одѣяла онъ «легко удовольствуется ішджачкомъ»...
Наконецъ, мы улеглись. Только что пробило три часа. Вьюга
по прежнему мела и гудѣда, и завывала въ трубу.

На утро, когда я проснулся, до меня прежде всего донесся
опять­таки шумъ вьюги. Погода не утихла. Изъ оконъ полуза­
лѣпленныхъ снѣгомъ лился скудный, сумрачный свѣтъ.
Я взглянулъ на диванъ, гдѣ спадъ Ежиковъ — его тамъ не
было. Въ печкѣ съ веселымъ трескомъ горѣли дрова; бъ комна­
тѣ было свѣжо и легко. Настолѣ уже кипѣлъ самоваръ. Надво­
рѣ громоздились сугробы, и непроницаемымъ саваномъ кружи­
лась мятель.
Не успѣлъ я одѣться, какъ услышалъ изъ передней голосъ.
Ежикова.
— А? право, какъ бы­нибудь...Я думаю, можно бы... Право,
Архипъ Лукичъ...
— Не мудри, —кратко отозвался угрюмый Архиповъ голосъ^
— Помилуй же, какъ это можно: пріѣхали и будемъ объѣ­
дать... Ты пойми, Лукичъ, нельзя же такъ... Ворвались и бу­
демъ проживаться...
— Не мудри, сдѣлай милость.
— Ахъ какой ты, Лукячъ... Я, право, не знаю... У меня,
знаешь... какъ бы тебѣ объяснить... У меня... вѣдь не успѣдъ
я въ управу, знаешь...
— Успѣть­то ты успѣлъ!
— Какъ же успѣлъ... Что ты, Лукичъ!
— Успѣть­то ты успѣлъ, — невозмутимо повторилъ Архипъ,
—а рохля ты, вотъ что я тебѣ скажу. . .
— Чудакъ ты... Ахъ какой ты чудакъ!.. Ты видѣлъ: успѣли
которые—получили. . .
— Ты въ управу ходилъ?—уже съ сердцемъ спросилъ Архипъ.
— Ну, хорлъ...

СЕРАФІШЪ КЖИКОВ'Ь.

241

—■ Секлетаря видѣлъ?
— Ну что ate— видѣлъ...
— Секлетарь просидъ съ тебя три цѣлковыхъ?
— Ахъ, Лукичъ...
— Нѣтъ, ты ыпѣ скажи: — просилъ?
— Ну, просилъ...
— Просилъ! — передразнилъ Архипъ и съ пренебреженіемъ
добавила: — ну, рохля ты послѣ этого и есть!
— Ахъ, какъ ты не можешь понять!.. Пойми—нельзя такъ. ..
Нельзя, и я не могъ... Ты какой­то чудной, Архипъ Лукичъ...
Какъ же это такъ взятку... Это подло, вѣдь... Это ужасно под­
ло, и я тебѣ сколько разъ говорилъ. . .
— Ну ладно, ладно — завелъ канитель... — снисходительно
перебидъ Ежикова Архипъ.
Они помолчали немного.
— Такъ какъ, Лукичъ, право ѣхать бы намъ, а? — опять
заговорилъ Ежиковъ.
— Чудакъ ты, паря, погляжу я... Ты глянь эа окно­то, ви­
дѣлъ?
— Несетъ немного...
— Несетъ? — Эхъ ты... Ты посмотрика­сь, избу­то видно
ихнюю?..
— Что­жъ что избу... По вѣтрубы какъ...
Архипъ помедлидъ отвѣтомъ и, помедливъ, вдругъ возввалъ,
возвышая голосъ:
— Миколаичъ!
— Что?
— Ты въ теплѣ?
— Ну?
— Я въ теплѣ?
— Ну?
— Животъ въ приборѣ? (Подъ «животомъ» Архипъ вѣроятно
подразумѣвалъ своего мерена).
— Ну!
— Хозяинъ малый пріятный?
— Ну?
— Ну, и не мудри.
16

242

ЗАПИСКО СТЕПНЯКА.

Ежиковъ опять что­то сталъ возражать.
— Мы гдѣ? —опять спросилъ Архипъ.
— Ну, на Грязнушѣ...
— На Грязнушѣ?.. А Лѣски гдѣ?
— Что­жъ, по вѣтру, я думаю...
— Нѣтъ, ты мнѣ скажи: Лѣски гдѣ?.. Сколько отъ ихъ
верстъ, вотъ что, милый ты человѣкъ, мнѣ скажи...
— Пятнадцать, семнадцать...
— Хватай выше!
— Ну, двадцать, наконецъ...
— Хватай выше!
Наконецъ, помирились на двадцати­ двухъ верстахъ.
— Ну, ты и молчи, — наставительно заключилъ Архипъ: —
сдѣлай ты милость, помолчи!.. И я тебѣ прямо, Николаичъ,
скажу: вотъ видишь, сижу я на печкѣ, въ теплѣ, а Иванычъ,
ихній работникъ, за кулешомъ пошелъ.. И нахлебаюсь я этого
самаго кулешу да опять на печку и залѣзу... И скажи ты мнѣ
тогда: «Архипъ! вотъ тебѣ осыпучая деньга— ступай въ Лѣски».
Ну, и какъ ты полагаешь, какой мой отвѣтъ будетъ?.. (Архипъ
немного помолчадъ.) —А возьму я вотъ этакъ­то, милячекъ ты
мой, да на другой бокъ и перевалюсь... — (Послышалось нѣко­
торое шуршаніе, какъ будто и въ самомъ дѣлѣ Архипъ повер­
нулся на печи)— вотъ тебѣ весь мой и отвѣтъ!
— Да какъ же, Архипъ, ты не хочешь понять, —умоляю­
щимъ голосомъ возразплъ Серафимъ Николаичъ: — какъ ты не
хочешь понять, что намъ придется... даромъ все это!... Запла­
тить, знаешь ли надо...
— Что ты толкуешь, толкушка!—вдругъ горячо и убѣжденно
воскликнулъ Архипъ;—нешто въ такомъ разѣ берутъ деньги...
Чудачина ты... Тутъ—произволеніе!.. Мы не зря какъ... А еще
ученый!.. Эхъ!.. Ты прямо такъ и такъ: Ыиколай, молъ, Васи­
личъ, я ежели простою у васъ какую малость, вы считать ефтаго
не могите, потому—планида и все такое...— И съ выраженіемъ
полнѣйшаго презрѣнія добавить: — а еще учили вашего брата!
Ежиковъ стремительно выбѣжадъ изъ передней. Онъ былъ
сильно взволнованъ. Виски и щеки его пылалирумянцемъ,ина
лбу мелкими каплями выступилъ потъ.

243

СЕРАФИМЪ ЕЖПКОВЪ.

Мнѣ нѣтъ нужды посвящать читателя въ тѣ переговоры,
которые имѣдъ я съ Ежиковымъ по поводу его болѣзненной
деликатности. Скажу только, что между нами было рѣшено
пріѣхать мнѣ какъ­нибудь въ Лѣски и прогостить у него ровно
столько же дней и ночей, сколько пробудетъ у меня онъ... На
этомъ компромиссѣ Серафимъ Николаичъ успокоился.
Установивши наши отношенія, мы засѣли за чай. Архипъ,
уже успѣвшій нахлебаться кулешу, тоже былъ приглашенъ.
Онъ помѣстился у притолки и съ неутомимымъ усердіемъ истре­
блялъ чашку за чашкою. Но истребляя чай, онъ въ то же время
не уставалъ вести разговоры. И я замѣтилъ, что эти разговоры
его велись имъ съ ехидной цѣлью: сконфузить, пристыдить учи­
теля и, пожалуй, позабавить меня, выставляя на видъ его осо­
бенности, уморительно смѣшныя истранныя,помнѣніюАрхипа.
Онъ какъ­бы давалъ мнѣ представленіе. И, само собою, въ
представленіи этомъ игралъ роль воплощенпаго благоразумія,
неизмѣримаго по своему превосходству надъ «малодушіемъ» Се­
рафима Николаича.
Такъ, меяѵду прочимъ, получилось слѣдующее представленіе.
— Миколаичъ!— воскликнулъ Архипъ, съ обычнымъ своимъ
угрюмымъ лукавствомъ.
— Что тебѣ, Лукичъ?
— Стосковались, подп!
— Кто?
— А «братья» ­то!
Ежиковъ моментально вспыхнулъ.
— Ты, баринъ, поди не знаешь братьевъ­то нашихъ?— обра­
тился ко мнѣ Архипъ.
Я, разумѣется, изъявши, недоумѣніе. Серафимъ Николаичъ
пылко и невнятно запротестовалъ.
— Помолчи, Миколаичъ,­ остановилъ его Архипъ и, много­
значительно помедливъ, снова обратился ко мнѣ: — ...А вотъ,
къ примѣру, ежели мнѣ жрать нечего, скотина какая была—
подохла, подани стали, и самый я что ни на есть отерханный
мужичишка... И е;кели я, къ примѣру, изобиженъ кѣмъ, аль
опять вздерутъ меня въ волостномъ за какія ни на есть худо­
жества. .. Что, аль сказать?— спросилъ онъ Ежикова, съумори­
16'

244

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

тельнымъ простодушіемъ стягивая къ верху свои лохматы»
брови.
— Да полно тебѣ... Ахъ, Лукичъ... Ахъ, да не слушайте
его... Онъ ужасный... Онъ ужасно все понимаетъ...
— Ты погоди ужахаться­то... Что, аль стыдно передъ ба­
риномъ?.. Нѣ­этъ, милячекъ, мнѣ эти «братья» ­то вотъ гдѣси­
дятъ!— онъ патетическимъ жестомъ указалъ на затылокъ:'—
«Архипъ, становь самоваръ!.. Архипъ, бѣги заводкой?.. Лу­
кичъ! Лупи съ пальтецомъ къцѣловальнику... Архипъ Лукичъ!
Тащи къ ему часики подъ закладъ... У Ѳомки корова издохла!.
У Макарки кобылу увели... Митрошку за подань всписали. . . »
Нѣ­этъ, они, братъ, браты­то эти...
Ежиковъ что­то снова торопливо и возбужденно заговорилъ.
— Остынь, — хладнокровно перебилъ его Архипъ, —остынь.
Миколаичъ, не закипай понапрасно. . . Ты мнѣ вотъ что лучше
скажи: ты кто? мужикъ? ай не мужикъ?.. У тебя родители изъ
какихъ, а?
Ежиковъ смущенно и молчаливо глоталъ чай.
Архипъ обвелъ его высокомѣрнымъ взглядомъ и снова об­
ратился ко мнѣ.
— Нѣтъ, вы спросите у него...—предлолшлъ онъ мнѣ и,
многозначительно помолчавъ, произнесъ громко и торжественно
(не безъ примѣси нѣкоторой гордости): — енаралъ у насъ роди­
тель­то, а родительница что ни на есть самая великатная ена­
ралына! . .
Прошло нѣсколько линутъ не совсѣмъ легкаго молчанія. Се­
рафимъ Николаичъ съ упрекомъ поглядѣлъ­было на Архипа,
но видя, что тотъ ровно ни малѣйшаго вниманія на него не
обращаетъ, въ смущеніи обратился къ своему стакану. Я тоже
чувствовадъ нѣкоторую неловкость. Только Архипъ, какънивъ
чемъ не бывало, тянулъ свой чай, отдувался и пыхтѣлъ, обли­
ваясь чуть­ли не десятымъ потомъ. Онъ, кажется, даже и не
замѣтилъ нашего конфуза.
Рѣчи свои Архипъ до сихъ поръ произносилъ (какъ я уже
и сказалъ) съ какимъ­то угрюмымъ и, если можно такъ выра­
зиться, важнымъ лукавствомъ. Яо вдругъ онъ неожиданно по­
ставилъ на полъ блюдечко съ чаемъ и разразился самымъ ис­

СЕРАФПІІЪ ЕЖПКОПЪ.

245

креннимъ, сааымъ подмывающимъ смѣхомъ. Мы тоже не могли
не засмѣяться, глядя на него, и смѣялвсь съ добрую минуту.
Наконецъ, съ трудомъ подавляя шумную веселость свою, Архипъ
воскликнулъ:
— Миколаичъ!
Тотъ отозвался.
— Помнишь Миколу­то лѣтняго?
— Ахъ, оставь, оставь, пожалуйста, Лукичъ... — съ уя;асомъ
вскрикнулъ Ежиковъ и дая;е вскочилъ со стула. Но на Архипа
это ни мало не подѣйствовало . Онъ удовольствовался только
тѣмъ, что саркастически замѣтилъ ему: «Что, ай не любишь?»
и затѣмъ, обращаясь ко мнѣ, продоляіалъ:
— Лѣтось на Миколу. сижу я въ избѣ— онъ у меня хва­
теру то держитъ — (Архипъ кивнулъ на Серафима Николаича,
который порывисто шагалъ по комнатѣ и отъ времени до вре­
мени пытался остановить некстати откровеннагоразсказчика)...
Ну, сижу я, братецъ ты мой, — только хвать—адешка 1 )... —
«Господинъ Серафимъ Миколаичъ здѣсь?» спрашиваетъ... —
Нѣтъ, нѣту здѣсь господина Серафима, говорю. — «Гдѣ­лсъ
они?» ­ Съ ребятишками на леваду пошли. —А ужъ дѣло къ
вечеру. —Тебѣ на что, говорю, господина Серафима! — «А ма­
мана ихняя пріѣхамши, енаральша. .» — Какъ такъ!..Я схва­
тился съ коника, бѣясать!.. Бѣгу я, братецъ ты мой, вижу
ятакъ у задворка карета... Ахъ дуй­те горой!.. Я на леваду...
Ббѣжалъ я на леваду и только вижу лежитъ этотъ самый госпо­
динъ Серафимъ на брюхѣ и съ ребятками канитель разводить...
— Ты чтожъ это, другъ любезный, говорю ему, мать твоя
енаральша и все такое, а ты тутъ съ мужицкими ребятишками
проклаждаешься!... Ты какъ же это, а?.. Ну, нечего сказать,
нотазалъ а )­таки я его... Такъ чтожъ ты думаешь?—упирает­
ся.. . Скажи ты, говорить, маманѣ, выбылъ, молъ... Есть, го­
ворить, такое мое жеданіе, маману эту не видать... А?.. Шту­
карь, тоже... Нѣтъ, говорю, ужъ это ты не привередничай, ми­
лячекъ, а ступай­ка Варвара на расправу... Ну, дѣлатьемуне­
'.) Алешка— нитей. Слоно ито, кажется, свойственно всей крестьянской
Россіп.
2 ) Распевъ.

246

ЗАПИСКИ СТШІНЯКЛ.

чего—пошелъ. Только шелъ, шелъ я за нимъ да на задворокъи
забѣги. Забѣгъ я на задворокъ, глянулъ въ карету—пуста...
Я въ избу. Только вошелъ я въ избу, глядь, самая эта его ма­
мана­енаралыпа. .. въ родѣ какъ на карачкахъ!.. Алешка ме­
чется вокругъ ей, въ мурло ей чего­то тычетъ, а она только,
братецъ ты мой, лапками перебираетъ... Ну, думаю, оказія!.. —
Ты что—кричу на него (Архипъ опять кивнулънаЕяшкова),—
аль ашарашилъ чѣмъ ее? — Промежъ насъ бываетъ это! иной
разъ такъ­то сынокъ маменькѣ гвоздя отрубитъ, что любо ­два
(въ скобкахъ пояснилъ онъ)... Ну, нѣтъ, не видно, чтобъоша­
рашилъ: ни шворня чтобъ, ни узды... А такъ, кулакомъ еже­
ли—не способно ему! ишь онъ квелый какой! а мамана эта изъ себя
баба хоть куда... Ядреная баба! ... —Только малость годя очну­
лась... Очнулась она, и пошло у нихъ тутъ, я тебѣ скажу... И
пошло, и пошло!.. Онъ ей слово— она двадцать, онъ­то по на­
шински, она чортъ­те по каковскому норовитъ... Чесались, че­
сались... ахъ, пропасти на васънѣту!.. —Миколаичъ! —восклик­
нулъ Архипъ послѣ краткаго молчанія и, не получивъ отвѣта,
добавить:— серчаешь?—ну, пущай!..
— Ну, какой ты, Лукичъ!.. вовсе я не сержусь... Но я не
внаю, какъ это. . . Я, вѣдь, помнишь, просилъ тебя. . . Это, право,
же... да, это не... не... ловко!.. И мнѣ ужасно совѣстно. .. Вы
непремѣнно меня извините, Николай Васшшчъ — и я не знаю,
какой онъ... Это... это ужасная наивность... О, повѣрьте... и
вы непремѣнно, непремѣнно, извините меня...
Всю эту тираду Ежиковъ произнесъ съ необычайной горячно­
стью. Нуяшо замѣтить, что въ его рѣчи были нѣкоторыя слова,
на которыя онъ напиралъ съ особенной настойчивостью, повто­
ряя ихъ по нѣскольку разъ къ ряду и безпрестинно возвращаясь
къ нимъ.
Пока Ежиковъ говорилъ, Архипъ степенно допилъ свой нѣ­
сколько остывшій чай, а донивъ, съ таковой же степенностью
попросилъ новую чашку и затѣмъ уже снова перебилъ Серафима
Николаича.
— Нѣтъ, я объ чемъ, Миколаичъ... Скажи мнѣ въ ту пору
эта самая твоя мамана: «Архипка! имѣешь ты къ сыну моему
ваблудящему подверяіенность?»—Имѣю, молъ. — «Ну, крути ты

СЕРАФІІМЪ ЕЖИКОВ!..

247

его, друга любезнаго, возлгами и тащи ты его въ карету— есть
такое мое намѣреніе къ енаральству его оборотить...» —И взяли
бы мы тебя, сокола, съ еііныыъ алешкой подъ микитки...
— Вотъ, слушайте его!—вдругъ разсердился Ежиковъ, —вы
не знаете, чтотакое... Ты не знаешь, что такое «енеральство»...
Это... вертепъ... Это... это ложь и развратъ... Ахъ, право,
какъ это все... — онъ съ тоскою махнулъ рукой и исключительно
обратился ко мнѣ: — видите! вотъ смотрите на него... — Годъ!
цѣлый годъ живу съ нимъ... Говорю ему, читаю... И вдругъ
является карета и онъ за эту карету мерзкую, за поганые эти
гербы. О, вы не повѣрите, какъ это ужасно... Онъ знаетъ меня,
знаетъ— не могу я «енарильствовать»... О, онъ знаетъ, что я
живу имъ, Архипомъ, что я дышу Ѳомою, Макаромъ... Онъ
энаетъ это, но является «енералыпа» съ своимъ «алешкой», съ
своей каретой, со всѣмъ своимъ подлымъ, чуаіеяднымъ прести­ '
жемъ, и онъ готовъ силой водворить меня въ этотъ омутъ...
Онъ, видите­ли, готовъ «возжами меня скрутить»... и скрутилъ
бы... О, непремѣнно, непремѣнно бы скрутилъ... И вы не знаете,
какъ это все ужасно...
— Вѣдь, онъ отъ любви... ­ возразилъ­были я.
— Ахъ, не это, не это... — съ тоскою воскликнула. Ежиковъ
и мучительно наморщилъ лобъ свой; — о, не это!.. Видите ли,
они... я не знаю... Но, они не понимаютъ... Именно—пепони­
ыаютъ... Вотъ что улсасно!.. (Тутъ опустивъ голосъ свой почти
до шопота, онъ какъ­ бы съ нѣкоторой болью повторилъ: «ужасно,
ул*асно>...) Я знаю, что «отъ любви»... Я знаю, любя онъ же­ •
лалъ бы моего водворенія въ эту отравленную среду, гдѣ дар­
моѣдство—доблесть, а трудъ — позоръ... Знаю, ибо средаэта—
идеалъ и Архипа, и Ѳомы, и Макара... И вы вдумайтесь въэто
слово: идеалъ (слово это Елсиковъ произнесъ съ разстановкою). . .
и затѣмъ съ злобой добавилъ. О, дармоѣдство, возведенное въ
кубъ, еще бы не идеалъ!.. — Но я не объ этомъ... Но это пу­
стяки... Главное— обойдутся они безъ меня!.. Вотъ что главное..
И знаете­ли, это очень агалко... То­есть, вы понимаете, я не о
себѣ говорю, я говорю: обойдутся они безъ интеллигенціи­то, и
такъ обойдутся, что даже и пустоты­то не восчувствуютъ послѣ
нея... Вы говорите: ­глюбятъ»... Но, Боже мой, не любви надо,

248

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

но нужно непремѣнно, чтобъ цѣнилиони... цѣнпли­бъ меня,
но не любили... Безъ любви я обойдусь... да, я обойдусь безъ
любви! (послѣднее Серафимъ Николаичъ повторилъсъ раздражи­
тельной настойчивостью и какъ­бы оспаривая кого­то)... Но
безъ цѣны... Безъ цѣны я не могу жить, ибо она, цѣна эта,
есть единственный [мой raison d'etre... О, единственный raison
d'etre!
Онъ внезапно замолчалъ и впалъ въ задумчивость, но вскорѣ
снова воскликнулъ:
— Главное— обойдутся они безъ меня... Исчезни я изъ Лѣс­
ковъ, и лѣсковцы пожалѣютъ меня, какъ Мгіколаиѵа, но не
пожалѣютъ въ немъ ничего, кромѣ «Миколаича»... О, это глав­
ное!... Вы не повѣрите, какъ все это... Да, да, все это ужасно
и тяжело... Вы спросите вотъ у него, что я въ деревнѣ?... Ну,
спросите­ ка!.. Онъ вамъ и скажетъ: «душевный человѣкъ»...
Архипъ на мгновеніе оторвался отъ блюдечка съ чаемъ и
насмѣшливо скривилъ лицо. Но Ежиковъ ничего не замѣчалъ:
засунувъ руку за бортъ своего пиджачка, онъ другою съ нерви­
ческимъ безпокойствомъ пощипывалъ свою бородку и то приса­
живался на кончикъ стула, то нетерпѣливо вскакивалъ съ него
и быстрыми шагами мѣридъ комнату. Взглядъ его глубокихъ
глазъ былъ тусклъ и разсѣянъ. И казалось не на васъонъбылъ
устремленъ, а куда­то внутрь, гдѣ съ мучительнымъ упорствомъ
слѣдидъ за развитіемъ какой­то тяжелой мысли.
Вьюга съ неутомимымъ постоянствомъ била въ окна, мета­
лась и шумѣла. Сугробы видимо возвышались. Самоваръ едва
замѣтно звенѣлъ однообразнымъ, надоскучнымъ звономъ.
— О, поймите же, —продолжалъ Ежиковъ, —что мнѣ вовсе,
совсѣмъ не нужно это милое качество «душевнаго человѣка»...
Что такое «душевный человѣкъ»? — Тряпка вашъ душевный че­
ловѣкъ... Ну, да, тряпка!.. Но допустимъ —я тряпка... пускай
такъ... Это онъ вѣрно насчетъ «пальтеца»­то сказалъ, и этого
бы по настоящему дѣлать не слѣдовало... Но есть же во мнѣ
что­нибудь, кромѣ­то тряпки? Есть же!., и притомъ нѣчто неиз­
мѣримо важнѣйшее, чѣмъ всѣ мои тряпичный свойства... О, не­
измѣримо важнѣйшее!.. Деревня бѣдна, да?.. Голодуха, дифте­
ритъ и проч., и проч... О, да, деревня очень бѣдна!.. И это

СЕРАФИМЪ ЕЖПКОТІЪ.

246

ужасно важно, необыкновенно важно... Да, важно. Но видите
ли, тутъ возникаетъ вопросъ, что важнѣй — то ли, что у Ма­
карки хлѣба нѣтъ, или Макаркина вѣра, что солнце «въ лун­
ки» ') на ночь прячется, и что власть какая­то миѳическая зав­
тра землю передЬлптъ, и къ нему, Макаркѣ, барскій яровой
клинъ отойдетъ (иожетъ быть «завтра», а можетъ быть и не
завтра, а черезъ недѣлю, черезъ годъ, черезъ десять лѣтъ, на­
конецъ! — въ скобкахъ зам!;тилъ Ежиконъ, — и эту неопредѣ­
ленность времени, вы замѣтьте... Вы не забудьте, что ынѣ не
тчѣмъ навозить мой десятинный надѣлъ, ибо завтра, сегодня
даже, къ моимъ услугамъ цѣлый барскій «клинъ»... О, вы это
замѣтьте и не забудьте!) Птакъ, что важнѣе?.. Человѣкъ­тряп­
ка — (они называютъ это «душевный человѣкъ») — заложитъ
«пальтецо» и накормить Макарку, а Макарка пабьетъ брюхо да
опять насчетъ «лунокъ­» мечтать примется... О, я знаю, что я
подлость говорю, презирая Макаркино брюхо... Вы простите и
извините меня... Непремѣнно извините... Но все это вздоръ...
Вы понимаете меня? — 0, конечно понимаете!.. Макаркино брюхо
очень важно, чрезвычайно важно... Но съ другой стороны оно —
галиматья... Или не такъ: оно важно, видите, но въ сравиеніи
съ «лунками» оно ничтожно... Именно, ничтожно. — Ну, вотъ
теперь и скажите. «Душевный человѣкъ»—будем ь называть, какъ
они —кгомѣ того, что Макарку на кормитъ, положимъ, имѣетъ
еще цѣлый запасъ всяческихъ знаній, для деревни просто драго­
цѣнныхъ: и объ «лункахъ» и... о прочемъ. Все, до чего доду­
малась наука по части «лунокъ», все, что выработали самыя
здравыя человѣческія отношенія (это по части барскаго яроваго
клина) — онъ предлагаетъ деревнѣ... И не думайте, чтобы де­
ревня пренебрегала этимъ запасомъ... О, нѣтъ, иначе я бы не
жилъ... Но, Боже мой—въ концѣ­концовъ Макаркина сытость
(временная, замѣтьте, — ибо «пальтецо» у меня одно) состав­
ляетъ мое реноме, а мнѣнія всѣхъ этихъ Коперниковъ, Галиле­
евъ и Ныотоновъ насчетъ «лунокъ»... О, за эти мнѣнія я про­
слываю «блаженнымъ», или нѣтъ, виноватъ, мужички благо­
душны... не «блаженнымъ», а «блаженненькимъ» — (Серафимъ
М Ям га:.

250

ЗЛ.ІШСКН СТЕПНЯКА.

Николанчъ желчно разсмѣялся). — Знаете ли, какъ я думалъ о
нихъ, объ ихъ бѣднотѣ... О, я не знаю... Я ночей не спалъ...
Ахъ, помните «Мцыри» («юнкерскаго поэта»,—замѣтилъ онъ
въ скобкахъ и опять желчно засмѣялся).
...Я ату страсть но гг.мг. ночіюіі
Вскормплт. слезами в тоскоЧ...
Она, какъ червь, по мцѣ жила,
Изрыгла душу...

— Но это все вздоръ!— внезапно заключить онъ и внезапно
же вспыхнулъ до корня волосъ, — и это не важно... — И во­
образите! — сь новой силой воскликнулъ онъ, увлекаясь своею
мыслью — все, къ чему я готовился, все, чѣмі. я запасался съ
неутомимымъ рвеніемъ, все для чего я бросилъ гимназію съ ея
Кпкеронами и Саллюстіями (у насъ почему­то произносили не
Цнцеронъ, а Кикеронъ), съ ея ранжиромъ и тупоумнѣйшимъ
фарисействомъ — все это оказалось совершенно ненужнымъ...
Всѣ эти тамъ физики, астрономіи, всѣ эти—замѣтьте, элемен­
тарный — понятія о Богѣ, о правдѣ, о свободѣ, все это, повто­
ряю, оказалось самымъ чистоеердечнѣйшимъ баластомъ...Впро­
чемъ, я ужъ говорилъ это. . . Знаете ли — я повторяюсь. . . Но это
вздоръ и вы простите. . . — Ну, и что же? Ну, и не будь во мнѣ тря­
пи'шыхъ свойствъ (замѣтьте, чисто природныхъ), не таись во мнѣ
качествъ душевнаго человѣка, и не сопровождайся эти качества
ежемѣсячнымъ двѣнадцати­рублегіымъ бюджетомъ (это въморѣ­
то,—что я говорю! —въ безднѣ­то народныхъ нуждъ...) дерев­
ня даже не узнала бы: другъ ли я ей, врагъ ли... — И вотъ,
смотрите теперь: первѣйшій мой благопріятель, Архипъ Лукичъ,
водворивъ меня посредствомъ возжей въ «енаральство», когда­
нибудь за косушкой пожалѣлъ бы обо мнѣ, о «господинѣ Сера­
фимѣ», (о, непремѣнно бы пожалѣлъ!), но никогда бы и не
вспомнилъ о томъ запасѣ знанія, который исчезъ изъ деревни
вмѣстѣ съ исчезновеніемъ господина Серафима... Знаете ли, это­
что­то такое... такое нелѣпое и такое даже ужасное, что я не
знаю... не знаю... Простите — я повторяюсь... Но... и из­
вините , пожалуйста. . .
Ежиковъ вдругъ смутился и, какъпровинившійся школьникъ,
опустился на стулъ.

СЕРАФИМЪ ЕЖІТКОВЪ.

251

Архипъ все время преспокойно тянулъ чай (Боже, сколько
онъ опорожнилъ чашекъ!), отдувался и отиралъ платкомъпотъ,
изрѣдка насмѣшливо покачивая своей огненно­рыжей головою.
Послѣ того, какъ Серафимъ Николаичъ умолкъ, онъ шумно и
наскоро высосалъ послѣднюю каплю чая съ блюдечка и произ­
несъ, обращаясь ко мнѣ:
— На счетъ лунокъ — это онъ вѣрно. Народъ глупъ. Народъ
сказываетъ, что за моремъ лунки накопаны, одна подлѣ другой,
и на закатѣ и на восходѣ... Вотъ въ эти лунки солнце и хоро­
нится на ночь. Знамо, брешутъ!
— Это вѣрно, что брешутъ — согласился я, —какъ же солнце
можетъ прятаться въ лунки, коли оно на утро совсѣмъ съ дру­
гой стороны выходитъ?
— А ужъ это планида! — развелъ руками Архипъ.
— Что за слово такое! — съ негодованіемъ вскрикнулъ Ежи­
ковъ и, какъ ужаленный, вскочилъ со стула,— ну, что это за
планида, скажи, сдѣлай милость!
— Бона! извѣстно что — произволеніе!
На этотъ разъ развелъ руками Ежиковъ.
— Вы вѣдь что думаете, — обратился онъ ко мнѣ, —вѣдьонъ
говоритъ теперь: «народъ глупъ», —но знаете ли, я положи­
тельно увѣренъ, что самъ онъ въ эти «лунки» вѣритъ и ни
чѣмъ вы его съ нихъ не собьете... О, ни за что не собьете!.. И
это, знаете, просто ужасно... Ужасно!.. — Онъ опять скорыми и
частыми шажками заходилъ по комнатѣ и порывисто задергалъ
свою бородку.
Архипъ не сразу отвѣтилъ. Онъ сначала всталъ, степенно
помолился, поблагодарпдъ «за чай, за сахаръ» и, ужъ выходя
изъ комнаты, небрежно проронилъ:
— Ужъ какъ ты тамъ хошь, Миколаичъ, а землѣ тоже вер­
тѣтьгя не приходится. Это ужъ прямо надо сказаіь. Это вѣдь,
паря, не веретено!..
Впрочемъ, Архипъ не придавалъ, повидимому, особаго значе­
нія солнечной системѣ, ибо разговоръ о ней поддерживалъ вяло.
Далеко не съ такимъ интересомъ, какъ вопросъ о «братьяхъ»
и «енаральствѣ».
— Видите, видите! —возмущался Серафимъ Николаевичъ не­

252

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

уваженіемъ Архипа къ авторитету «Конерниковъ, Галилеевъ и
Ныотоновъ».
По уходѣ Архипа и послѣ того, какъ Ежиковъ почти совер­
шенно уже успокоился, я полюбоиытствовалъ узнать, въ чемъ
же видитъ онъ raison d'etre своего ироживанія въ деревнѣ, если
деревня эта остается совершенно чуясда ему, какъ вмѣстилищу
«драгоцѣнныхъ знаній».
— Какъ бы вамъ сказать... — отвѣтилъ онъ, —какъ ни гру­
стно признаться, но только роль капли долбящей камень даетъ
мнѣ миръ съ моею совѣстыо. . . Только роль капли. О, это не роман­
тично, знаете, и отъ этой капли до бѣлой лошади красавца Лафай­
ета и до красивыхъ шелковыхъ знаменъ очень далеко, но видите
ли, вся суть­то пока въ этомъ. . . Слова нѣтъ, это тяжело, ужасно
тяжело, но это и единственный путь нашъ. . . И, знаете ли, у этого
сухаго и какъ­бы невыразимо прозаичнаго пути есть своя под­
кладка, которая пожалуй что и любому поэту дала бы богатую
тэму!.. (Ежиковъ оживился и заблестѣлъ)... Помирить народъ
съ «ді.тьми бича», расширить его мысль, просвѣтить его ра:іумъ,
и, главное, снять повязку съ его глазъ, научить его различать
врагивъ отъ друзей своихъ... о, это, знаете ли, такая задача,
такая... И задачу эту, именно, намъ, интеллигенціи, необхо­
димо, неизбѣжно надо выполнить... П необходимо отъучить на­
родъ судить о насъ либо какъ о барахъ, либо —о блаженныхъ
шутахъ какихъ­то, о какихъ­то нѣмцахъ съ русской рѣчью —
вотъ что необыкновенно важно!.. И этотъ путь — единственный
путь нашъ... Это медленный путь, выскажете? —0, несомнѣнно
медленный, я знаю и это уяшно, но все­таки неизбѣясно... Я
погорячился недавно и наговорилъ о ннхъ много злыхъ вещей. . .
Это, видите, опять­таки нельзя иначе, — это, знаете ли, плоть
и кровь во мнѣ говорить, но не разумъ... О, нисколько не ра­
зумъ!.. Когда я злюсь на нихъ — во мнѣ говорить романтикъ,
который скучаетъ иногда безъ шума развѣваемыхъ по вѣтру
знаменъ и безъ видим аго разгрома враждебныхъ бастіоновъ...
И это не важно... Пусть... пусть я не вижу слѣдовъ копотли­
вой работы... И не увижу... Разумъ и совѣсть мои говорятъ
мнѣ: да, капля долбитъ камень... И я долблю... Ивызамѣчайте
прогрессъ: нынче меня, какъ колебателя основъ, мужики крутятъ

СЕРАФП'Ъ ЕЖПКОВЪ.

253

возжами и преподносятъ господину становому приставу (и не по­
думайте за что­либо «важное» крутятъ, о, нѣтъ, — просто за
«лунки»... и скручиваніе за «лунки» ­то я именно и подразумѣ­
ваю), а завтра уже не крутятъ, а зовутъ «блаженнымъ»,послѣ
завтра еще уступка— меня величаютъ «блаженненькимъ» .. И
придетъ день...О,непремѣнно придетъ!— (восторженно восклик­
нулъ Серафимъ Николаичъ) — и народъ сердцемъ своимъ широ­
кимъ полюбитъ «кающагося дворянина>. Иполюбитъ не за «ду­
шевность» его— этакъ­то онъ иногда и помѣщиковъ своихъ лю­
билъ и отъ этого избави Боже, — а именно за знаніе и за чест­
ность... За честность полюбитъ, и это главное!
Ежиковъ замолчалъ и долго разсматривалъ своими близору­
кими глазами пробу чайной ложечки, но вдругъ порывисто бро­
силъ эту ложечку и снова заговорилъ:
— Да и куда идти намъ, если не въ деревню?... Чѣмъ яе­)
чить намъ нашу «больную совѣсть» — ибо, что ни говори, а со­
вѣсть­то у насъ больная... Я не знаю, знаете ли... Ужели гнѣз­
дышки сооружать, на подобіе Молотова? Или въ лямку къ ку­
лаку идти — къ желѣзнодорожнику, фабриканту, крупному зем­
левладѣльцу?.. И я далее недоумѣваю... служить ли вы насъ по
акцизу пошлете иди толочь воду въ качествѣ «господина това­
рища прокурора?..» Или не земцемъ ли, скажете, подвизаться?
(Ежиковъ иронически скривилъ губы)... на побѣгушкахъ у его
превосходительства. Да и помимо побѣгушекъ — случалось ли
ваиъ бывать въ уѣздныхъ земскихъ собраніяхъ. Случалось? —
ну, не казалось ли вамъ, что собранія эти подобны столпотво­
ренію вавилонскому: дворяне по англійски «чешутъ» (какъ го­
воритъ Архипъ) , купцы — по ­ китайскому, а мужики въ свою
очередь по­зеландски норовятъ... Впрочемъ, мужички­то боль­
шею частью знаки вопрошенія изображаютъ... Ну, да, такъ
вотъ видите, и земцемъ какъ­то какъ будто совѣстно... О, я не
говорю... я не гоню такъ­таки непремѣнно всѣхъ въ деревню...
я только увѣряю, что нужнѣе­то всего мы именно въ деревнѣ,
и тамъ, только тамъ, наше настоящее мѣсто! То­есть, оно ви­
дите, ступай, пожалуй, и въ земцы, но ужъ не ломай изъ себя
Гамбеттъ микроскопическихъ, а смирись и приникни къ самой

•254

ЗАІІПСКТІ СТЕПНЯКА.

черной, къ самой, что ни на есть, низменной землѣ, и тогда,
пожалуй, будетъ благо...
— Все это такъ, милѣйшійСерафимъНиколаичъ, —возразилъ
я, —и ваша подъяремная работа «капли» действительно заслу­
живаем всяческаго уваженія, но воть вопросъ: урядники­то?
— Что­жъ, урядники, — задумчиво пропзнесъ Ежиковъ, —
вѣдь ежели по совѣсти­то говорить, основъ то мынеколеблемъ...
А потому я, знаете ли, думаю: чтожъ, урядники... — Онъ за­
молчалъ и понпкнулъ головою, но вдрутъ взглянулъ на меня и
разсмѣялся: — а ко мнѣ ужъ навѣдывался, знаете, какой­то от­
ставной юнкеръ Палкинъ — сказадъ онъ—и даже Милля у меня
проштудировалъ!.. Прямо такъ ­таки во всей сбруѣ вломился и
первымъ долгомъ за Милля... Боаіе, какихъ трудовъ стоило ему
выговорить « У­ти­ли­та­ріа­низмъ»\
— Ну, и что­же?
— Заподозрилъ! — смѣясь, отвѣтилъ Ежиковъ.
— Ну, и подлежащимъ порядкомъ?
— О, да: къ господину становому приставу.
— А господинъ становой приставъ?
— Къ господину начальнику уѣзда.
— А господинъ начальникъ уѣзда?
— Оказался знающимъ грамоту.
— Стало быть, «ослобонили» Милля?
— О, нѣтъ— отобрали.
— Какъ же это?—удивился я.
— Нашли, видите, неумѣстнымъ сочиненіе «господина Мил­
ля» въ библіотекѣ сельскаго учителя и порекомендовали «вмѣ­
сто неумѣстныхъ господъ Миллей» поревностнѣй штудировать
"Золотую грамату» господина Ливанова.
— Какъ? эту... "Золотую грамату»?
— Эту... «Золотую грамату».
— Ну, а Палкину что?
— Ему за усердіе, знаете, три рубля.... — впрочемъ безъ
пропечатанія въ губернскихъ вѣдомостяхъ. — Но, видите, надо
оправдать ихъ — голое невѣжество. знаете... и притомъ ужасно
изломаны они... О, ужасно изломаны! Впрочемъ, Палкинъ ис­
чезъ­таки. Вздумалъ онъ, знаете, на престольномъ праздникѣ

СЕРАФІІЯЪ ЕЯИКОВЪ.

255

«уставъ о преду прежденіи и пресѣченіи» пропагандировать, ну,
и само собою, во всеоружііі: съ шашкой и револьвер омъ. Ну и,
разумѣется, сломалъ голову.
— Тоже «безъ пропечатанія»?—засмѣялся я.
— О, да, разумѣется!.. I вообразите, только <отставленъ» ! . .
Ну, что толковать объ этой мерзости! — все это, 8наете,исмѣш­
но, и возмутительно... — Серафимъ Николаичъ съ пренебреже­
ніемъ махнулъ рукой.
Но спустя четверть часа онъ снова возвратился къ этой тэмѣ
и на этотъ разъ уже не съ смѣхомъ, а съ сокрушеніемъ.
— Да, это чрезвычайно важно,— сказалъ онъ, —и знаетели,
какая великая, непростительная ошибка будетъ все это...
— Что? — спросилъ я, не совсѣмъ понявъ Ежикова.
— Все это... —разсѣянно отвѣтилъ онъ. — Я не знаю, но
сколько муки и горя натворитъ все это... Заслонить деревню
отъ струи, которая въ сущности­то и неудержима, оградить де­
ровню отъ простыхъ, добросовѣстныхъ работниковъ, о, это ве­
ликая ошибка!.. И, знаете ли, куда бросится эта стремительная
«живая» струя, еели загородить ей доступъ въ деревню, если
не дать ей возможности сослужить немудрую службу въдеревнѣ,
службу въ качествѣ піонеровъ цивилизаціи, настоящей, непод­
дѣльпой цивилизаціи, и во всякомъ случаѣ не той, про которую
говорилъ Потугинъ. . О, я не знаю, но я мучительно чувствую
эту новую дорогу. . . Мракъ и кровь, гибель и мука нестерпимая. . .
Ужасно, ужасно!. . И что всего хуже—вѣдь и некуда больше...
Посовѣсти, некуда!.. Знаете, сказка есть такая, самая простая,
мужицкая сказка. . . И вотъ, въ сказкѣ­то этой ѣдетъ по дорогѣ
богатырь... Ъдетъ онъ, видите ли, и достигаетъ перекрестка.
На перекресткѣ столбъ и надпись: «Поѣдешь на право: тебѣ
смерть, поѣдешь на лѣво —коню смерть»... А въ конѣ­то, меж­
ду прочимъ, и вся суть!.. Такъ, знаете ли, вотъ, на подобіе
богатыря этого, мнЬ и поколѣніе наше представляется...
Онъ оперся пылающимъ лбомъ на руку и съ печалью за­
думался.
— И вотъ ещевызамѣтьте, —вдругъ прервалъ онъ молчаніе и
снова съ какой­то злобою разсмѣялся,— курьезъ, замѣтьте: цѣлое
поколѣніе насильно подѣлать романтиками, насильно поставить

256

ЗАПИСКП СТЕ0Ш1КА.

идеаломъ этому поколѣнію апоѳеозъ «марсельезы» (есть такая
картинка романтика Дорэ), вытравлять урядникомъ скромный и
сѣренькій идеалъ «капли, долбящей камень» —чѣмъ не курьез ъ
и чѣмъ не смѣхъ... О, я не знаю, какъ все это...— Онъ вне­
запно остановился, помолчалъ и уже въ совершенно иномъ,
бодромъ топѣ добавилъ: — но будемъ надѣться и не покладать
рукъ!
— Будемъ долбить камень? — сказалъ я.
— Будемъ долбить камень, пока намъ позволятъ, — твердо
отвѣтилъ Серафимъ Николаичъ.
— А не позволятъ?
' — Тогда... тогда разбьемъ головы наши объ этотъ камень.
— Ради того, что съ Архипомъ спорить объ «лункахъ» стало
невозможнымъ?
— Ради того внутри и ради «конечныхъ» идеаловъ снаружи.
— На что­же двойственность­то, это я не пойму?
— О, нѣтъ двойственности! Совсѣмъ нѣтъ... До, видите ли,
эго я вамъ говорю такъ ясно и такъ... Ну, правдиво. Большин­
ство этого вамъ не скажете... О, нп за чтонескажетъ!.. Боль­
шинство поставитъ вамъ такую вѣху, до которой, пожалуй,
что и въ тысячу лѣтъ не доберешься. Оно дорого цѣнить свои
головы, и это понятно, — но въ душѣ, но сердцемъ своимъ,
«нутромъ», какъ выразился бы Архипъ, —именно, о «лункахъ»
оно только и хлопочетъ... И ничѣмъ вы меня не, разувѣрите въ.
противномъ... О, ничѣмъ не разувѣрите!
Я допустилъ нескромность, спросилъ у Серафима Николаича,
что, если его­то лично «вытравятъ» изъ деревни... Онъ долго
не отвѣчалъ и, казалось, колебался, но когда отвЬтилъ, былъ
блѣденъ и какъ­бы сконфуженъ тѣмъ, что говорилъ. Вотъ, что
онъ отвѣтилъ мнѣ.
— Видите ли, я не знаю... Чрезвычайно трудно, знаете ли. ..
И я никогда не думалъ объ этомъ... О, никогда не думалъ!...
Но если... Если, вы думаете, будетъ это, я, мнѣ кажется. . . Не
знаю, но я разбилъ бы себѣ черепъ... И вы не думайте (онъ
подхватилъ это очень живо), и вы не подумайте, чтояправъ...
О, конечно, не правъ... Но знаете ли... я ужасно... ужасно...
не люблю романтизма!

257

СЕРЛФПМЪ ЕЖИКОВЬ.

— Но вы сами романтикъ! ­ воскликнулъ я.
Мы въ тотъ день обѣдали, еще и еще пили чай, толковали
о тоыь о семъ и между прочимъ о литературѣ. Взгляды Ежи­
кова на литературу были не безъ оригинальности. Ко всему въ
литературномъ мірѣ онъ относился, памятуя деревенскіе инте­
ресы. Правда, интересы эти заставляли его иногда дѣдать и
ошибки, и даже несправедливости. Это особенно случалось, когда
онъ не могъ найти прямой я непосредственой связи извѣстнаго
литературнаго произведенія съ деревней и ея интересами. Такъ,
напримѣръ, не одобрялъ онъ антологію и, несмотря на присутствіе
несомнѣнной эстетической жилки, не находилъ капли хорошаго
въ Щербинѣ. Любимѣйшими его поэтами были Кольцовъ и Не­
красовъ (впрочемъ, онъ не называлъ ихъ «лучшими» поэтами,
а величалъ «симпатичнѣйшими»). Пушкина за Онѣгина, Капи­
танскую дочку и многія мелкія пьесы онъ боготворилъ, но пре­
небрелштельно отзывался о его сказкахъ и называлъ красивой
побрякушкой и «Цыганъ», и «Полтаву». Вообще, все то, въ
чемъ цѣлостно отраясался духъ народный, онъ почиталъ высоко.
Въ этомъ у него даж§ замѣчалось что­то какъ будто и славяно­
фильское. Такъ, декламируя пьесу Пушкина «Зимній вечеръ» и
до умиленія восторгаясь первыми двумя строфами, а особенно
этимъ мѣстомъ:
... Что же ты, моя старушка,
Пріумолкла у окна?
Или бури завываньемъ
Ты, мои другъ, утомлена,
Или дремлешь подъ жужжаньемъ
Своего веретена?
Онъ чрезвычайно смѣшно и пылко вознегодовалъ на послѣд­
нія строфы пьесы и упорно доказывали», что выражение поэта:
Выпьемъ, добрая подружка
Бѣдной юности моей,
Выпьемъ съ горя; гдѣ же кружна?
не свойственно народу русскому. "Это мѣсто пьесы—толковалъ
онъ—прямо переноситъ меня куда­нибудь на берегъ Нѣмецкаго
моря или въ Норвегію какую. . . Какъ выговоришь «гдѣ же круж­
17

258

ЗАШІСКИ СТЕПНЯКА.

ка»? сейчасъ тебѣ пиво мерещится, а за пивомъ колбаса или
ячменная лепешка» . . .
Иностранную литературу онъ понималъ и цѣнилъ, но какъ­то
холодно, и только къ Шекспиру да Гётеву «Гёцу» питалъ боль­
шую склонность. Байрона ненавидѣлъ, не любилъ Гюго да и
вообще] французовъ, помимо Беранже, но высоко ставилъ Ауэр­
баха и Бретъ­Гарта. Особенно Ауэрбаховскіе деревенскіе раз­
сказы да первую половину романа «На высотѣ» любилъ онъ.
Мнѣ кажется, то свѣжее и здоровое міросозерцаніе, которое
разлито и въ лучшихъ вещахъ Ауэрбаха и въ разсказахъ Бретъ­
Гарта, особенно привлекало Еяіикова. Вѣроятно, по этой же
причинѣ восхищался онъ скучнѣйшимъ романомъ Шпильгагена
«Нѣмецкіе піонерьь. Самая натура, какъ мнѣ казалось, тянула
его къ свѣту и здоровью; все больное въ мысли и даже все
мрачное, все пессимистическое просто какъ­бы пугало его, и
онъ съ какимъ­то ужасомъ отъ всего этого отмахивался руками.
Вслѣдствіе этой­то врожденной склонности своей, о мпогихъ
произведеніяхъ литературы онъ не могъ говорить равнодушно,
а говорилъ съ искренней злобой и даяіе дрожаніемъ въ голосѣ.
Такое негодованіе возбуждали, напринѣръ, въ немъ произведе­
нія Достоевскаго. — 'Онъ, злодѣй, жилы изъ себя тянетъ, —
говорилъ про него Ежиковъ, — съ медленнымъ наслажденіемъ
наматываетъ ихъ на руку, да и разглядываетъ въмикроскопъ...
Иэвольте­ка сопутствовать ему въ этой работѣ!» —Безъ нервной
дрожи не читалъ онъ и Байроновской «Тьмы», а Эдгара Поэ
такъ просто проклиналъ.
По философіи взгляды его были не особенно опредѣленны. Не­
сомнѣнно, впрочемъ, то, что онъ не совсѣмъ сочувствовалъ по­
зитивистамъ; мнѣ даже казалось иногда, что онъ не прочь и отъ
Гартмана, но вовсякомъ случаѣ, безъ Гартмановскихъ мрачныхъ
выводовъ. Впрочемъ, вѣрнѣе сказать, что по части философіи
въ немъ была­таки путаница. Мнѣ думается даяіе, что и воззрѣ­
нія деревни не остались безъ воздѣйствія на его философское
міровоззрѣніе. Недаромъ, извѣстное переложеніе Пушкинымъ
молитвы великопостной («Отцы­пустынники и жены непорочны»)
вызывало въ немъ какое­то, пожалуй даже, и наивное восхи­
щеніе, и я увѣренъ, не одно только эстетическое наслажденіе

259

СЕРАФИМЪ ЕЖИКОВЪ.

заставляло проникаться его голосъ умилительной теплотою, ког­
да онъ декламировалъ:
... Владыко дней моихъ! Духъ праздности унылой,
Лтбоначалія, змѣй сокрытой сей,
И празднослопія не дай дупгѣ моей;
Но дай ішѣ зрѣть мои, о Боже! прегрѣшенья,
Да братъ ион отъ меня не прішетъ осужденья,
И духъ смиренія, терпѣнія, любви
И цѣломудрія мнѣ вь сердце оживи...

Вообще, въ немъ ничто не напоминало «нигилиста». Ни са­
яоги выше Ш^ішра7 ноягушку дыше_ПушкйнаГонъ не ста­
виіъ. Всему онъ отводилъ свое мѣсто: и Пушкину, и лягушкѣ,
~ТГШе~Ёспиру, и сапогамъ. И даже мало, что Пушкину, онъ да­
жё~Фй?у^дТГлялъ почетное мѣсто (а это ли не ересь!), и если
былъ къ нему равнодушенъ, то только за космополитизмъ, ко­
торый опять­таки, вопреки Базарову, терпѣть не могъ.— «Серд­
цемъ я его не переношу, — жаловался онъ мнѣ, —и это очень,
очень жаль, ибо послѣднее­то слово все­таки «космополи­
тизмъ»!
Мало того—Фета не отрицалъ, онъ даже шелъ дальше...
Онъ не отрицалъ, а любилъ и опять­таки удѣлялъ почетное мѣ­
сто пейзажу —просто голому, безтенденціозному пейзажу съ по­
лемъ на первомъ планѣ, съ ивой и озеромъ на второмъ. Онъ
еще дальше шелъ: онъ восторгался «Діаной» Гудона, хотя и
охуждалъ въ ней нѣкоторую аппетитность. (Впрочемъ, востор­
гался онъ въ статуѣ собственно не античной богиней, Діаной, а
красотой безъ отношенія ко времени).
Но давая всему этому свое особое мѣсто, онъ въ то же время
говорилъ: этила не время заниматься, это для насъ роскошь
и баловство, это отвлекаетъ отъ дѣла и т. д. Въ этомъ замѣ­
чалась сознательная суровость къ себѣ, къ своимь инстинктамъ
цивилизованнаго человѣка, но отнюдь не отрицаніе и не злоба.
Такъ, онъ съ какимъ­то комическимъ сокрушеніемъ признавался
мнѣ, что не можетъ разстаться съ Пушкинымъ и продать копію
съ пейзажа Мещерскаго; «хотя часто и часто слѣдовало бы про­
дать» —добавлялъ онъ.
Вьюга во весь день не утихала. Сугробы до такой степени
17*

260

ЗАППСКИ

СТЕПНЯКА.

возвысились подъ окнами, что вечеромъ оказалось невозможнымъ
закрыть ставни.
Вечеромъ разговоръ у насъ съ Ежиковымъ не возобновлялся.
Онъ розыскалъ въ моей скудной библіотечкѣ какую­то, еще не
читанную имъ, книгу и не отрывался отъ нея часовъ до четы­
рехъ ночи, читая даже въ постели.

На утро я проснулся въ обычное время, но къ удивленно
моему въ комнатѣ было еще темно. Я укрылся поплотнѣе и уже
вознамѣривался снова заснуть, какъ вдругъ часы нежданно и
негаданно пробили восемь. Я зажегъ спичку и посмотрѣлъ на
карманные: и на нихъ стрѣлка близилась къ восьми.
Въ комнатѣ царила какая­то подозрительная тишина. Эта
тишина угнетала. Только въ трубѣ едва слышно гудѣла вьюга.
Я оглядѣлся. Въ одно изъ оконъ проникала узкая полоса свѣ­
та. По мѣрѣ того, какъ глаза мои привыкали къ полумраку—
дѣло объяснялось. Насъ замело снѣгомъ! Снѣгъ голубоватой
массой прилегъ къ стекламъ, не пропуская въ комнату ни шума
вьюги, ни свѣта. Какъ я уже и сказалъ, только въ одно окно,
какъ ­бы украдкой, проникалъ день. Я подошелъ къ этому окну
и долго, съ напряженіемъ, вглядывался въ кусочекъ стекла, не
занесенный снѣгомъ: за этимъ стекломъ крутилась и вилась не­
проницаемая мятель. Какое­то жуткое чувство обнимало меня,
комната казалась мнѣ склепомъ. Мнѣ казалось, что еще мгно­
веніе, и я задохнусь въ этомъ скдепѣ. Грудь моя какъ­то ныла
и болѣла тоскующей болью. Среди глубокой тишины, прерывае­
мой только безмятежнымъ дыханіемъ спящаго Ежикова, часы
какъ­то особенно твердо и сухо отчеканивали тактъ.
И я вздохнулъ съ радостью, когда въ сѣняхъ послышался
какой­то стукъ, и раздались голоса Архипа и Семена. Я на­
скоро одѣлся и вышелъ къ нимъ.
«Ну, оказія!» —встрѣтилъ меня Архипъ, а Семенъ немед­
ленно подтвердилъ со вздохомъ: «Ужъ точно, что оказія».
Къ счастью, дверь на крыльцо отворялась внутрь. Когда мы
отворили ее, передъ нами оказалась гладкая снѣзкная стѣна.
Въ верхъ этой стѣны ударили лопатой: мягкая глыба грузно

СЕРАФІІИЪ ЕЖПКОВЪ.

261

упала внизъ и разбилась мельчайшею пылью. Послѣ нѣсколь­
•кихъ такихъ ударовъ на насъ хлынулъ свѣтъ, и до слуха на­
шего донесся гулъ погоды. Снѣгъ, заслонявшій дверь, намъ,
стоявшимъ въ полумракѣ сѣней, казался голубымъ.
Черезъ часъ сообщение съ избою было возобновлено, и отъ
оконъ отрыты сугробы; въ печахъ затрещали дрова, и ярко­
мѣдный самоваръ весело заклокоталъ на столѣ.
Ежиковъ все еще спалъ. Такъ какъ о поѣздкѣ въ Лѣски не­
чего было и думать, ибо погода несла, каясется, еще пуще,
чѣмъ вчера, —я и не сталъ будить его. Стали мы пить чай вдво­
емъ съ Архипомъ.
— Ну, что Архипъ, —сказалъ я, желая навести разговоръ на
вчерашнюю тэму, —какъ «браты­то» ждутъ васъ?
Архипъ усмѣхнулся, но къ удивленно моему, ироническаго
отношенія къ учителю на этотъ разъ не выказадъ.
— Человѣкъ­душа, — сказалъ онъ, — миляга­парень!.. Не­
бось, намъ не нажить такого, шалишь... Это такой... онъ,
братъ, послѣднюю рубаху радъ съ себя спустить— абы на пользу.
— Ну, и любятъ его въ Лѣскахъ?—спросилъ я.
— Съ чего не любить, — любятъ. Только извѣстно, какой
нашъ народъ,—народъ оголтѣлый. Гдѣ бы пожалѣть человѣка,
а у насъ этого нѣту. У насъ этого нѣтъ, чтобъ по совѣсти. У
насъ всякій норовитъ рубаху снять. Народъ безсовѣстный.
Мы нѣкоторое время пили чай въ молчаніи.
— Вотъ ономнясь было, — вымолвилъ Архипъ. —Есть у насъ
мужикъ Вавилка. Вавилка Балабонъ. Ну, и помри, значитъ, у
этого у Вавилки баба. Ну, чего тутъ толковать еще? — Померла,
и шабашь. Анъ­нѣтъ. То­то народъ­то у насъ, говорю, безсо­
вѣстный. Пришелъ Вавилка къ Миколаичу, сидитъ да ноетъ.
Миколаичъ книжку читаетъ, а онъ ноетъ! Ужъ онъ нылъ,
нылъ... ахъ, пропасти на тебя нѣту... Ну, и что­жъ ты ду­
маешь? Ничего этотъ Вавилка не проситъ, а только объкоровѣ...
Ноетъ объ коровѣ, и шабашъ! Осталась отъ бабы ­то дѣвчонка,
отъ грудей, значитъ, ну, а коровы у Вавилки нѣту... Фу, будь
ты проклятъ!.. Ну, нылъ онъ такъ­то, нылъ, — Миколаичъ
взялъ часики да къ Архаилу (кабатчикъ)... —Архипъ помолчалъ

262

ЗЛІШСВП СТЕПНЯКА.

и затѣмъ съ негодованіемъ воскликнулъ: — чтожъ ты думаешь,
вѣдь купилъ Вавилѣ корову!
Онъ опять немного помолчалъ и, помолчавъ, съ жалостью до­
бавилъ: «такъ и страдаетъ теперь безъ часиковъ».
— Вотъ на счетъ земли еще! — внезапно вспомнилъ Архипъ.
— Какой земли?
— А Куляевской. У Куляева у барина эемля въ сдачу ходила.
Ну и ходила она, братъ ты мой, въ разбродъ, въ розницу;
все въ розницу ходила. Только, значитъ, Миколаичъ и говоритъ
старикамъ:—«Старики, говоритъ, берите выКуляевскую землю,
чтобъ сообща, — я какъ ни­то обстараюсь». — Ну, порѣшили
взять сообща. У Миколаича съ Куляевымъ бариномъ дружба,
онъ и обстарался. Страсть хлопоталъ!.. — Ну, сняли. Хорошо.
И только, братъ ты мой, первый годъ посѣяли мы всѣмъ міромъ,
въ одну запашку, какъ на барина, бывало, сѣвали. Посѣяли
всѣмъ міромъ, все какъ слѣдъ, но совѣств... Миколаичъ земли
подъ ногами не чуетъ— радъ!.. Ну, только, — сказано народъ
беасовѣстный, — какъ пришли, значитъ, подушныя, Архаилка
выкатилъ, выходитъ, десять ведеръ да задалъ деньгами, ему и
отошла Куляевская земля.
— Какъ отошла?
— А такъ: права передали.
— Стало быть, изъ подушныхъ ужъ онъ васъ выручилъ?
— Изъ подушныхъ выручилъ, какъ же!
Архипъ опять немного помолчалъ, а затѣмъ продолжалъ:
—■ То­то народъ­то безсовѣстный. Миколаичъ что? — Мико­
лаичъ человѣкъ расейскій. Онъ какъ хлопоталъ, а они замѣстъ
того... Архаилу!
— Да вѣдь нельзя было иначе?
— Это насчетъ подушныхъ?
— Да.
Архипъ глубокомысленно подумадъ и, подумавши, отвѣчалъ:.
— Можно бы. Можно бы такъ: взять съ Архаила съ этого за
кабакъ, за приговоръ, да въ подушное и оборотить.
— Ну, и что же не сдѣлали такъ?
— Загвоздка вышла. У насъ съ сыспоконъ вѣку заведено:.

СЕРАФИМЪ ЕЖПКОВЪ.

263

деньги за кабакъ — на пропивку. Какъ придетъ Покровъ, на
Покровъ мы ихъ и порѣшаемъ.
— Стало быть, поэтому и передали землю?
— Ничего не подѣлаешь. Тоже надо и Бога помнить. Батюш­
ка­Покровъ винцо любитъ. — Тутъ Архипъ какъ­ бы спохватился
и совсѣмъ неоашданно добавилъ: — оголтѣлый народъ.
— Такъ всѣ и согласились кабачныя деньги пропить, а землю
на подушное?
— Ну, нѣтъ. Какіе не пьющіе, тѣ рукъ не давали. Тоже
ловки. . .
— Ну, я бы на вашемъ мѣстѣ оставилъ землю!
Архипъ исподлобья посмотрьлъ на мена и сл> горячностью
отвѣтилъ:
— Ятебѣ говорю, народъ ­то нашъ... — онъ загнулъ крѣнкое
словцо. — Какъ сталъ Архаилка про землю: то да се. ..Малый—
песъ! Ну, и старики за нимь: «какъ ты ее, то­ись, сообща бу­
дешь, ты пашешь на одрѣ, а я на меренѣ, ты косишь съ оттяж­
кой, а я по совѣсти, у те поясницу схватило, а я за тебя воро­
чай... И такъ еще толковали: — «какъ будемъ аренду сбивать?
Сосѣдъ завиляетъ—ты плати, сватъ запьетъ— у тебя голова съ
похмѣлья»... Вотъ и расползлись.
— Ну, что же Серафимъ Николаичъ?
Архипъ съ сокрушеніемъ махнулъ рукою.
— Извелся! Я такъ и думал ь, въ запой войдетъ. Пуще всего
Архаилка его убилъ...Ичѣмъ вѣдь убилъ, песъ! — пустяковиной
убилъ... Шла у насъ толковня на сходкѣ про землю про эту.
Только идетъ у насъ эта толковня, и вдругъ видпыъмы, началъ
насъ Миколаичъ ругать. Ругательски почадъ ругать! И такъ онъ
этимъ стариковъ пронялъ— старики далее застыдились... Засты­
дились они и, только видимъ мы, стали сбиваться... Дальше,
больше... Глядь — Архаилка: «Аль вы ополоумѣли, старики,—
говорить,— разуйте глаза­то!.. Кого вы слушаете!.. Ты лучше,
Миколаичъ, чѣмъ про землю, про громъ да про молонью разска­
жи намъ дуракамъ, альбо про мѣсяцъ!..» Какъ тутъ, братъ ты
мой, грохнемъ мы...—Извѣстно— глупъ народъ.
— Чему же вы засмѣялись?
— А смѣялись­то мы дѣлу. Миколаичъ говорилъ какъ­то про

264

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

гроэу: тучи, говорить, въ родѣ какъ на манеръ ружья заряжены,
и съ того громъ. Туча съ тучей столкнется—молонья.— Архипъ
снисходительно и тихо засмѣялся. — Ну, и про мѣсяцъ опять...
Да много кой­чего наплелъ! — Архипъ махнудъ рукою, какъ­бы
обезсиленный наплывоиъ смѣшныхъ воспомипаній.
Ну, засмѣялись вы...—напоынилъ я.
— Ну, какъ грохнули мы съ дуру­то, онъ возьми и уйди со
сходки. Такъ­какъ, братъ ты мой, его проняло —пришелъ я ко
двору, а онъ безъ памяти. Насилу фершелокъ отходилъ!
— Долго ли человѣка обидѣть! — глубокомысленно добавилъ
Архипъ послѣ нѣкотораго молчанія.
Ежиковъ все еще спалъ, и въ ожиданіи его пробуладенія са­
моваръ долили.
— А выживутъ!— внезапно произнесъ Архипъ.
— Кого выживутъ?
— А его, Миколаича.
— Откуда?
— Отъ насъ, изъ Лѣсковъ.
— Кто же его выживетъ?
— Архаилка выживетъ, — съ непоколебимой увѣренностью
сказалъ Архипъ: — онъ ему ножъ вострый, Микодаичъ­то. Ну,
онъ его и выживетъ. Человѣкъ—пёсъ!
— Ну, вотъ еще, — усумнился я: —какъ такъ ни зачто, ни
про что выжить человѣка?
— Ни за что, ни про что? — пылко возразилъ Архипъ, пови­
димому задѣтый за живое моимъ недовѣріемъ: —нѣтъ, ты Арха­
илку не знаешь!.. Нѣтъ, Архаилка, братъ, подведетъ!.. Это
уясъ не сумлѣвайся — не таковскій!
— Какъ же онъ подведетъ?
— Архаилка­то?—оченно просто,— и съ азартомъ олицетво­
ряя гнѣвнаго и ехиднаго Архаила, Архипъ воскликнулъ: — Пер­
вымъ ты долгомъ мужика не внушай! Какъ ты такъ можешь
мужика внушать!.. И опять — застойка! —Нешто этопорядокъ,
за мулшка застаивать, а? Аль ежели молонью взять —развѣ это
порядокъ? аль опять— передѣлу не бывать, внушаешь... Какъ
это возмояшо?.. И какъ это возможно на счетъ передѣлу, а? —
Архипъ побѣдоносно взглянулъ на меня и, нѣсколько успокоив­

СЕРАФИМЪ ЕЖИКОВЪ.

265

шись, добавилъ: — А ты говоришь, не выживетъ! Еще какъвы­
­живетъто— единымъ духомъ... Архаилъ—онъ пёсъ!
Наконецъ проснулся Ежиковъ. Онъ живо одѣлся и сконфу­
женный вышелъ къ намъ.
— Батюшки, какъ я заспался, — восклицалъ онъ, — извините,
сдѣлайте милость!.. Такая книга интересная, и такъ долго не
•засыпалъ я...
Мы разсказали ему эпизодъ съ сугробами. Онъ ужаснулся и
заскучалъ. Его иидимо тянуло въ Лѣски. Онъ не разъ подхо­
дилъ къ окнамъ и тоскливымъ взоромъ всматривался въ погоду.
Но погода была такова, что онъ даже не рѣшался заговаривать
съ Архипомъ о поѣздкѣ.
И во время ч;ія, и послѣ чая, когда Архипъ удалился уяіе въ
переднюю, Ежиковъ перекидывался съ нимъ краткими словами,
для меня часто совершенно непонятными. — Что­то Андрейка те­
перь дѣдаетъ? — спросилъ Ежиковъ — «А что ему, небось лап­
тишки плететъ, либо книліку читаетъ>, — отвѣтитъ Архипъ, и
мягкая улыбка освѣтитъ скучающее лицо Серафима Николаича,
послѣ Архипова отвѣта... — Добылъ ли работы Ѳома? — съ жи­
вѣйшимъ безпокойствомъ проронитъ онъ немного спустя. — «У
Журавлева добудетъ!»—успокоиваетъ Архипъ, и опять тянется
молчаніе, и опять за молчаніемъ слѣдуетъ отрывистый вопросъ: —
Не то ожеребилась кобыла у Пахома?... — или: — починили ли по­
лушубокъ Михейкѣ! — или:—ахъ, кто­то Федосѣю условіе съ
Архаилкой напишетъ! . .
День длился. Вьюга завывала. Семенъ вздыхалъ, а Еяіиковъ
уже и окончательно затосковалъ. То­и­дѣло подходилъ онъ къ
окнамъ и напряженно оглядывалъ мутное небо. Если о чемъго­
ворилъ онъ, то говорилъ разсѣянно и скучно, постоянно сры­
ваясь со стула и измѣряя комнату безпокойными шагами.
Во время вечерняго чая, Архипъ сердито кряхтѣлъ, изпод­
лобья наблюдая за Ежиковымъ и, противъ обыкновенія, былъ
неразговорчивъ.
На утро, чѣмъ свѣтъ, онъ разбудилъ Ежикова. Всталъ и я.
Ежиковъ торопливо одѣвался при свѣть сальной свѣчки, тре­
петно мигавшей тусклымъ огонькомъ своимъ въ рукахъ Семена.
Погода утихла. Серафимъ Ннколаичъ упрямо отказался отъчая,

266

ЗАПІІСКП СТЕПНЯКА.

который могь бы быть готовымъ черезъ часъ. Его какъ­бы под­
мывало что­то и гнало. Лицо его евѣтилось радостнымъ возбуж­
деніемъ, и пальцы чаще, чѣмъ когда­нибудь, дергали бородку.
Онъ дружески расцѣловался со мною, не отказался отъ шубы,
предложенной ему на дорогу и убѣдительно просилъ меня пріѣ­
хать къ нему.
Я вышелъ проводить его на крыльцо. Въ синемъ небѣ еще
не погасли звѣзды. Съ востока наплывалъ желтоватый и какъ­
бы холодный разсвѣтъ. Вокругъ хутора и далеко за нимъ без­
порядочнымн волнами громоздились сугробы. Синеватые тоны
облегали поле. Изъ избы курился дымъ, высокимъ столбомъ
омрачавшій небеса. Морозило. Вѣтеръ затихъ. Дали хмурились.
Дороги не было и слѣда. Путники мои тронулись цѣликомъ.
Шаршавый Архиповъ меренокъ, то утопая въ сугробахъ выше
колѣнъ, то неувѣренно ступая по насту, медленно тянулъ груз­
ныя сани, въ которыхъ сгорбившись сидѣлъ Ежиковъ и сердито
нахохлившись Архииъ.
Я долго смотрѣлъ имъ въ сдѣдъ. Я смотрѣлъ до тѣхъ поръ,
пока и фигуры путниковъ, и меренокъ, и грузныя сани не сли­
лись въ одно общее черное пятно и не потонули въ угрюмой
сумеречной дали.
Во слѣдъ имъ, болѣзненныыъ, блѣдно­янтарнымъ блескомъ
вагоралась заря.

X.
ЗЕМЕЦ Ъ.
Соблазнительным дорожки пробѣгаютъ иногда по нашимъ по­
лямъ. Ъдете вы отъ села до села по торному, обыкновенному
пути и съ негодованіемъ примѣчаете, что путь этотъ какъ­то
необычно колесить и забираетъ влѣво, амеждутѣмъ, тоидѣло,
попадаются едва проторенныя дорожки, повидимому прямо веду­
щія къ цѣли. Правда, дорожки эти почти сплошь заросли по­
лынью и кашкой, и глубокія колеи едва замѣтны въ цѣпкой и
густой травѣ; правда, пристяжныя ваши безпрерывно путаются
въ высокой ржи, буйно обрамляющей узкійпроѣздъ, и, тоидѣло,
приникаютъ къ аппетитному овсу, но за то такъ заманчиво и
такъ, повидимому, близко сверкаетъ впереди знакомая коло­
кольня, что вы забываете всѣ неудобства заглохшей межки и
ѣдете, ѣдете... Но вотъ колокольня передвинулась палѣво, вотъ
онаисовсѣмъ потонула въ дали, вотъ снова сверкнула дѣвствен­
ной бѣлизною на голубомъ небѣ, но сверкнула уже совсѣмъ въ
неподобающемъ мѣстѣ, а коварная дорожка кружить и виляетъ,
и змѣится по полю, и ведетъ васъ въ невѣдомое пространство.
И въ душу вашу, мало­по­малу, вкрадывается тревога, и зло
разбираетъ васъ на глухую дорожку, и съ невольной жалостью
думаете вы, какъ бы это было хорошо, если бы не сворачивали
вы съ торнаго, обыкновеннаго пути. Наконецъ, вы съ отчаяніемъ
вамѣчаете колокольню далеко сзади. Всякая увѣренность поки­
даетъ васъ. А полынь и кашка слабо трепешутъ подъ колесами
вашего экипажа, пристяжныя шаловливо срываютъ колосья,

268

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

кучеръ вапіъ недовольно ворчитъ, и сумрачное небо лукаво по­
лзетъ и хмурится и загорается звѣздами...
Вотъ по такой­то дорожкѣ ѣхалъ я подъ­вечеръ одного по­
гожаго іюньскаго дня, пробираясь въ знакомую мнѣ усадьбу.
По разсчетамъ моимъ, усадьбѣ этой, отстоящей отъ Грязнуши вер­
стахъ въ двадцати, давно бы ужъ слѣдовало зазеленѣть своими
кровлями и забѣлѣть каменными стѣпами своихъ флигелей и ко­
нюшень, а между тѣмъ дорожка бѣжала себѣ да бѣжала безъ
конца, прихотливо извиваясь вокругъкустовъиокладинъ, круто
взбѣгая на холмы и спускаясь въ пологія вершины. Ясно было —
я заблудился. Вечерѣло. Солпце медлительно опускалось за хол­
мы. На поля ложилась роса. Свѣжая сырость проникала воздухъ.
Мѣстность предо мной разстилалась совершенно незнакомая.
Какія то стога чередовались съ полемъ, засѣяннымъ гречихой;
степь, усѣянная копнами, перемежалась синими кустами; невѣдо­
мыя колокольни бѣлѣлись тамъ и самъ... И чѣмъ дальше бѣ­
ягала дорояіка, тѣмъ болѣе и болѣе уставала добрал, заводская
кобыла, запрял;еннаа въ мои дрожки, тѣмъ все таинственнѣе и
страннѣе казалась мнѣ окрестность. Солнцо сѣло. Слабая заря
погасала тихо и кротко. Въ темномъ небѣ задумчиво свѣтились
звѣзды. Безпредѣльное поле, изборожденное тѣнями, уплывало
въ даль, незамѣтно сливаясь съ небесами. Запахъ сырости пе­
реполнялъ недвижимый воздухъ. Роса обильно мочила мое пальто.
Мертвая тишина царила окрестъ. Только въ далекой и не­
определенной темнотѣ иногда слышались смутные голоса и отъ
времени до времени раздавалось звонкое лошадиное рлганіе.
А дорожка привела меня къ лощинкѣ и пропала. Я слѣзъ съ
дрояѵекъ, оглянулся... Кобыла моя тоже подняла голову и даже
фыркнула отъ преизбытка недоумѣнія. . . Но путь нашъ не про­
яснялся передъ нами. Передъ глазами нашими была лощинка,
изъ глубины которой тянуло кислымъ запахомъ болотной расти­
тельности; далѣе виднѣдась пашня, едва отделявшаяся своею
чернотою отъ темной зелени лощинки; еще далѣе темнѣлъ ка­
кой­то холмъ круто вздымавшійся на фонѣ блѣдной зари... и
ничего болѣе. Я сѣлъ и поѣхалъ цѣликомъ. Колеса неспокойно
затрещали по кочкамъ. Мимолетный вѣтеръ зазвенѣлъ въ камы­
шѣ. Гдѣ­то, у самыхъ ногъ лошади, дерзко и дробно затрещалъ

ЗЕМЕЦЪ.

269

перепедъ. Я унывалъ. Я уже раздумывалъ найти копну или сто­
жокъ и заночевать около нихъ, но въ это время, въ темнотѣ
сверкнула искра и веселое пламя длиннымъ языкомъ облизало
небо. Я поѣхалъ на огонь. Ѣхать было тяжело и неудобно: кочки
смѣнялись пашнею, пашня неоднократно перемежалась бобовни­
комъ и полынью. Огонь оказался не близко. Добрую версту при­
шлось потрудиться моей кобылѣ. Но у огня быль народъ, и я
утѣшился. Молодые, безусые парни сосредоточенно сидѣли на
корточкахъ и варили кашу. Ихъ было трое. Яспросилъ, далеко ли
до Перхотина (знакомая мнѣ усадьба). Было далеко. Я назвалъ.
село блилсайшее къ усадьбѣ. И село оказалось совершенно въ
противной ­сторонѣ.
— Но гдѣ же я?
Мнѣ назвали мѣстность, отстоящую отъ Перхотина въ доб­
рыхъ десяти верстахъ. Продолжать путь нечего было и думать;
приходилось ночевать. Но ночевать въ полѣ мнѣ не хотѣлось:
было сыро и неудобно. Да къ тому же, надо правду сказать,
безусые парни были куда какъ непривѣтливы; и на привѣтствіе
мое, и на вопросы отвѣчали они неохотно и сурово. Лица ихъ
являли видъ мрачный и рѣшительный. Ни одинъ ивъ нихъ не
захотѣлъ облегчить мое положеніе. Ни одинъ не поинтересовался,
ни откуда я, ни кто я. Ограничились только тѣмъ, что обвели
недоброжелательнымъ взглядомъ фигуру мою, облеченную въ ку­
цое пальто, и мою заводскую кобылу. Они неподвияшо сидѣли
у костра, я уединенно еяшлся на дролскахъ. Но тутъ изъ тем­
ноты вышелъ какой­то старикъ. Узнавъ въ чемъ дѣло, онъ
важно и многозначительно подошелъ ко мнѣ и подалъ руку.
— Вы чьи будете? спросилъ онъ.
Я ска::алі,.
— А ѣдете куда?
Я и это объяснилъ.
Оказалось, старикъ зналъ владѣльца Перхотина.
— Они гласные, произнесъ онъ и затѣмъ добавилъ: — и я
гласный. Гласный Онисимъ. Можетъ, слыхали? Нѣ­этъ? Ну, не
знаю—меня всѣ господа знаютъ. Я — Онисимъ.
Онъ помолчадъ. Я поглядѣдъ на Ояисима. Главки его, кото­
рымъ онъ старался придать выраженіе важной снисходительно­

270

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

«ти, по временамъ глядѣли съ явнымъ подобострастіемъ. Жел­
товатая борода степенно опускалась на грудь. Сморщенный но­
сикъ смотрѣлъ внушительно.
— Я— Онисимъ, повторилъ онъ и ухватилъ бороду въ ку­
лакъ. — Какъ же! Меня господа знаютъ. Я гласный... —и какъ
будто спохватившись, добавилъ: —вотъ на пахоту пришелъ. На­
счетъ порядка, напримѣръ. Ребяты молодые, я и слѣжу; нельзя! . . .
Я вижу, —я все вижу. У меня ежели огрѣхъ— я проберу, ежели
сошникъ сломанъ—клочку задамъ, пахота мелковата — выво­
лочку. Хе, хе, хе... Я не ліоблю этого. Меня и господа знаютъ.
— Ну, чего, старикъ, врешь? Чего врешь!., брезгливо вос­
кликнулъ одинъ изъ ребятъ; другіе неопредѣленно усмѣхнулись.
Старикъ пропустилъ мимо ушей восклицаніе, но на усмѣшку
вниманіе обратилъ.
— Смѣйтесь, смѣйтесь, обидчиво сказалъ онъ и внушитель­
ный носикъ его внезапно поникнулъ плачевно, — смѣйтесь...
Меня господа почитаютъ, а вы смѣетесь. Меня, можетъ, самъ
исправникъ. . . я, можетъ, съ самимъ Назаръ Назарычемъ. . . мнѣ,
можетъ, самъ Митрофанъ Семенычъ лѣтось... Что жъ, смѣй­
тесь!— и старикъ, какъ мнѣ показалось, даже всхлипнулъ отъ ,
огорченія.
Молодые ребята помолчали немного и, помолчавъ, вяло про­
изнесли:
— Что ты, дѣдушка!.. Аль мы какъ... Нешто мы не пони­
маемъ!..
Старикъ горделиво пріосанидся.
— Эхъ, собачьи вы, собачьи дѣти! въ шутливомъ тонѣ вос­
кликнулъ онъ и затѣмъ, обращаясь ко мнѣ, прибавилъ кратко:
•— внуки мои.
Я присѣдъ къ нимъ и закурилъ папиросу.
— Уважьте и меня, старика, произнесъ Онисимъ: —избало­
вали господа— люблю табачекъ. Это турецкій? Эхъ, люблю я
турецкій табачекъ!
Я далъ ему папиросу, и онъ важно зажегъ ее. Внуки усмѣх­
нулись не безъ презрительности. Вообще относились они къ Они ­
симу странно: то какъ будто негодовали на него, то снисходи­
тельно надънимъпосмѣивались. Онъ старался не замѣчать этого.

ЗЕМЕЦ'Ь.

271

Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ до послѣдней возможности отвлекалъ мое
вниманіе отъ внуковъ. Когда же неуваженіе внуковъ явно обо­
стрялось и уже окончательно грозило потрясти Онисимовъ авто­
ритета, онъ плаксиво поникалъ носикомъ и безпомощно оби­
жался. Тогда внуки смирялись.
Между прочимъ, Ониснмъ спросилъ меня: не гласный ли я и
не ихняго ли уѣзда. Оказалось, что не гласный и уѣзда иного.
Тогда въ его почтительномъ обхожденіи со мной зазвучала по­
кровительственная нотка. Деликатное вы, которымъ безпрестанно
угощалъ онъ меня, чаще и чаще стало замѣняться фамидьяр­
нымъ ты. . .
— Ты знаешь Марка Панфилыча, мирового? говорилъ Они­
симъ,— ну, онъ мнѣ друтъ. Какъ ни пріѣду, сейчасъэто— чаю,
водки и пошла писать. Баринъ добрый. Ну, и я для него... Я
для него большой пріятель, прямо надо сказать. А предводителя
знавалъ? Митрофана Семеныча? И онъ другъ. Баринъ большой,
а меня почитаетъ. Не токмо что чай тамъ, аль иное что, обѣдать
съ собой саживалъ. Мужикъ я, а онъ саживалъ. Важный ба­
ринъ. И дѣтки у него —важныя дѣтки: мужикъ я, а они пони­
маютъ—гласный... всякій почетъ мнѣ. На это у нихъ строго.
Тутъ онъ торопливо бросилъ папиросу и хотѣлъ было под­
няться, но поглядѣлъ на меня и нерѣшительно сказалъ:
— Митюхъ! Окороти­ка мерена­то, вѣдь это онъ на господ­
скіе луга поперъ...
Митюха, коренастый малый съ рябымъ и соннымъ лпцомъ,
не спѣша повернулъ свою толстую шею и, взглянувъ туда, гдѣ
едва бѣлѣлся сѣрый меренъ, проронилъ сквозь зубы:
— Небось, не объѣстъ, —луга­то у нихъ, знаемъ, какіе...
— Онъ, небось, у нашего брата луга­то оттягалъ!.. Пора
ихъ, дьяволовъ, обничтожить!.. Ихъ не токмо луга, самихъбы,
чертей... хоромъ подкрѣпили внуки Митюху.
Онисимъ хотѣлъ что­то сказать, но развелъ руками, пдюнулъ
и побѣжалъ за мереномъ.
А мнѣ хотѣлось рѣшить вопросъ, беэконечно интересовавшій
меня.
— Нѣтъ ли близко жилья тутъ: ночевать бы мнѣ? спро­
силъ я.

272

ЗАПИСКИ

СТЕПНЯКА.

— Жилья какъ но быть— есть... Жигуленка есть... нехотя
отвѣтилъ одннъ изъ ребятъ, послѣ нѣкотораго молчанія.
— Такъ не проводитъ ли меня кто­нибудь нзъ васъ, а? Я бы
заплатидъ.
Парни снова помолчали, и уже нѣсколько спустя одинъ изъ
нихъ нерѣшительно произнесъ:
— Кто ее знаетъ, какъ проводить­ то... Темень, волки ее
ѣшь...
— Небось, дѣдъ проводитъ; онъ радъ, —насмѣшливо подхва­
тилъ другой, —ему ежели подлизаться —онъ провалиться готовъ!
Его хлѣбомъ не корми.
— Падокъ до господишекъ, —кратко отозвался третій и по­
смаковалъ кашицу.
— Что­жъ, пущай! Человѣкъ онъ преклонный, пущай его!
произнесъ первый въболѣе благодушномъ тонѣ и затѣмъ закри­
чалъ навстрѣчу Онисиму:
— Дѣдушка! Проводи вотъ барина въ Жигулевку! Онъ уго­
щенье тебѣ поставитъ... Онъ говорить: заплачу... Ступай!
— Эхъ, вы! съ пренебреяѵеніемъ отозвался Онисимъ.—Ребята
вы молодые, а чуть что — дѣдушка! Я, братъ, провозку!.. Я не
токмо въ Жигулевку, я куда хочешь провожу... Только я въ
Жигулевкѣ ночую. У цѣдовальника ночую. Онъ меня знаетъ.
Онъ лѣтось у Марка Панфилыча ноги цѣлуетъ, —въ острогъ ему
выходило,— а я съ барыней сижу дачаекъ попиваю, хе, хе, хе....
Онъ меня почитаетъ.
Мы собрались. Онисимъ солидно и крѣпко подтянулъ кушакъ
и степенно расправилъ бороду. Въ его рукахъ очутилась ще­
гольская, Яблоновая палочка. Подошедъ къ дрожкамъ, онъ важ­
но и медлительно сѣлъ сзади меня и многозначительно произ­
несъ, поглаживая бороду:
— Ну, слушайте, ребята: вставать раньше. День жаркій,
зорькой самая пахота. Ты, Васька, подвои опусти: мелка у
тебя борозда. Опусти подвои. Сивой кобылѣ подъ сѣделку стель­
ку подложи. Да падицы­то поберегайте! Палицы стальныя, вы
ихъ и поберегайте. Ну, жеребчишка пускай борону затылкомъ
таскаетъ — ему способнѣй затылкомъ ее. Лошадь она молодая,
нужно ее поберегать!

273

ЗЕМЕЦЪ.

Внуки съ явнымъ нетерпѣніемъ внимали внушеніямъ Ониси­
ма. Одинъ даже воскликнулъ: „Э, ужъ будетъ бы..." и присо­
вокупилъ къ тому еще довольно ѣдкое словцо, но Онисимъ до
конца сохранилъ невозмутимость.
— Я подойду ужо! Послѣжу. .. Старайтесь! серьезно заклю­
чилъ онъ свою реплику.
Мы тронулись и внезапно очутились во тьмѣ. Кобыла недо­
вольно фыркнула. Колеса безпокойно запрыгали по пашнѣ.
Онпсимъ осѣнилъ себя размаінистымъ крестомъ и внушительно
крякнулъ.
— Никакъ нельзя безъ страху! сказалъ онъ, когда ужъ мы
далеко отъѣхали отъ костра.
Я промолчалъ.
— Безъ страху по нонѣшнимъ временамъ никакъ невозмож­
но, повторилъ онъ настоятельно.
— Отчего же?
— Народъ нонѣ сталъ отчаянный. Нонѣ такой сталъ на­
родъ—не подходи къ нему. Звѣрь народъ. Ни совѣсти въ нихъ,
ни страху. Вы, вотъ, позвольте посмотрѣть, внуки мои, —из­
вѣстно, я слѣжу, я наблюдаю,— но только не будь меня, тебѣ
бы пришлось бы въ полѣ заночевать. Малый молодой, онъ объ
чемъ теперь думаетъ? Ему было бы одно теперь: какъ ни какъ,
барина изобидѣть. Я вамъ про себя скажу. Меня господа знаютъ.
Заѣхалъ какъ­то ко мнѣ мировой. (Я житель хорошій; я при­
нять могу; кабы не далеко, я бы тебя принялъ, — далеко). Ну,
эаѣхалъ онъ, а Васька идетъ мимо, — шапки не ломаетъ, а? Я
говорю ему послѣ: что­жъ ты, говорю, Васька, объ себѣ дума­
ешь, что ты шапку, собачій сынъ, не ломаешь?.. Эхъ, лучше и
не говорить!..
И Онисимъ тяжко вздохнулъ.
— Никакого уваженія нѣтъ! продолжалъ онъ, немного по­
годя: —Отецъ ежели духовный — въ родѣ какъ наплевать ему;
купецъ — купцу и названья опричи нѣтъ, какъ аспидъ толсто­
пузый... Что же это такое?.. Ну, это, положимъ, такъ; ну, по­
ложимъ... Потому насчетъ ежели благородства — этого нѣтъ у
нихъ... Но возьмемъ теперь господина. Какъ же это такъ? У
иного, можетъ, чиновъ сколько, а? И какъ же это шапки не
18

274

ЗАЛІПСКП СТЕПиЯЕІ.

ломать, а?—Онъ нѣсколько подумалъ и затѣиъ добавидъ груст­
но:— отчаянный народъ! ,
Мы выѣхали на межу и поѣхали шагомъ. Тьма теперь ртп­
яснилась передъ нами, и глава свободно отличали холмистую по­
верхность земли отъ неба.
— Я вотъ вамъ про себя скажу... началъ опять Онисимъ,
на этотъ разъ впадая въ нѣсколько умиленный тонъ. —Я глас­
ный. Я гласный—а во мнѣ этого нѣтъ, чтобъ вазнаваться, на­
пр имѣръ. Я знаю—господину я нуженъ. И я уважаю. Ты по­
смотри теперь въ земствѣ на меня. Я смотрю. Какъ чуть под­
нялся ежели Назаръ Назарычъ, я ужъ понимаю, я—всталъ. И
опять я наблюдаю. Я, напримѣръ, вижу, куда господинъ кло­
нить. Господинъ говорить, а я слѣжу. А проговорилъ онъ, я
встану и говорю, напримѣръ... «Господа гласные, говорю, такъ
и такъ»... А господинъ радъ. Съ того мнѣ и почетъ отъ госпо­
дина. Я, братъ, къ какому барину ни пріѣду, мнѣ вездѣ почетъ.
А почему?— Потому: нѣтъ во мнѣ гордыни этой. Не занимаемся
мы этими дѣлами. Я такъ разсуждаю,— ну, гласный я. Ну, и
захотѣлъ ежели я мировому тамъ аль Назаръ Назарычу неудо­
водьствіе какое сдѣлать. Это я могу, чтобъ неудовольствіе, дѣ­
ло это не хитрое. Ну, а послѣ того? Послѣ того прямо я въ ро­
дѣ какъ оглашенный. Не токмо мнѣ почету тогда, али въ хоро­
мы къ себѣ, али тамъ ручку протянуть, —напротивъ того, каж­
дый меня по шеѣ можетъ съѣздить. Съ нашимъ даже удоволь­
ствіемъ 8асвѣтитъ по шеѣ!.. Вездѣ умъ. Я, вотъ, веду свое дѣ­
ло, и меня почитаютъ. Ты, вотъ, погляди: пріѣдемъ мы теперь къ
Михею, —цѣловальникъ вотъ въЖигулевкѣ, —ты погляди, какъ
Михей завертится. А отчего? Оттого — господа меня знаютъ.
Гласный гласному рознь. Я, братъ, какой гласный? Я прямо за
господами наблюдаю. Услугу имъ ежели, это прямо—Онисимъ.
Ты, вотъ, погляди— выборы подойдутъ. Онисимъ­то мужикъ, а
Онисима на рукахъ носятъ. Иного, можетъ, барина къ Назаръ­
то Назарычу не пустятъ, а Онисиму первое мѣсто. И я это знаю,
я вѣренъ. Черезь мои руки, можетъ, тысячи прошли, а я вѣ­
ренъ. А то есть такіе изъ нашего брата: придетъ въ городъ, от­
сидитъ какъ на барщинѣ, напримѣръ, и попрется несолоно хлѣ­
бавши. Это дураки. Есть еще и изъ писарей. Изъ писарей, тѣ,

ЗЕМЕЦЪ.

275

какъ ни какъ, въ члены норовятъ. Хорошіе тоже есть ребята—
важно угощаютъ!..
Тутъ дрожки наѣхали на что­то и прыгнули. Онисимъ оста­
новился. Но, помолчавъ немного, онъ снова продолжалъ:
— Ты не гляди—мужикъ я. Я, братъ, въ городъ пріѣду—не
выхожу отъ господь . Нонѣ къ одному, завтра къ другому. Такъ
и хоровожусь какъ на праздникѣ! Люблю я это... Эхъ, хорошъ
обиходъ господскій! (Онисимъ даже сплюнулъ отъ восхищенія) .
Теперь взять ѣду у нихъ ежели—эхъ, важная есть ѣда!.. Аль
опять водки поднесутъ, напримѣръ...
И онъ замолчалъ въ раздумьи. Вдали замелькали рѣдкіе огонь­
ки и глухо залаяла собака.
— Жигулевка! объяснилъ Онисимъ и, какъ­то странно по­
жевавъ губами, произнесъ умиленнымъ тономъ.—А что, хотѣлъ
я васъ спросить: водка есть— нальешь ее, такъ иголками она,
иголками... Знаешь, въ ключѣ иной разъ?Такъ тебѣ и вывора­
чиваетъ, такъ и выворачиваетъ, напримѣръ... Ты знавалъ та­
кую водку?.. Я пивалъ. Лѣтось Марка Панфилыча выбрали въ
мировые, онъ меня этой водкой угостилъ. Шесть цѣлковыхъ
она! И сладка, братъ... Эхъ, сладка, пропасти на нее нѣту!.. —
И Онисимъ опять сплюнулъ.
Мы миновали сонную деревушку и подъѣхади къ кабаку. Въ
кабакѣ тоже собирались спать. На нашу просьбу отворить две­
ри, вышелъ съ фонаремъ въ рукахъ босой и полураздѣтый Ми­
хей. Это былъ ражій, чернобородый мужикъ съ толстымъ ли­
цомъ цвѣта раскаленной мѣди и съ раздраженнымъ взоромъ.
Впрочемъ, онъ тотчасъ же, какъ узналъ Онисима, переполнилъ
взоръ этотъ благосклонностью. Мы вошли. Полногрудая Михее­
ва супруга проворно юркнула за перегородку, придерживая вы­
соко оголенной рукою распахнутую сорочку. Въ комнатѣ пахло
водкой и однообразно трещалъ сверчокъ. По чистому сосновому
столу задумчиво бродили тараканы.
— Узналъ? проговорилъ Онисимъ, влѣзая въ избу и ища гла­
зами икону. —Хе, хе, хе. .. Я самый. Гдѣ Матвѣевна­то? Пускай
идетъ, пусть поблажаетъ старику; скажи ей: гласный, моль!
Онисимъ.
18*

276

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Слышу я, дядюшка. Дай прибраться, выйду! отозвался
изъ­ва перегородки свѣжій женскій голосъ.
— То­то. Выходи, лебедка. Я старикъ, а бабъ уважаю. —
Онъ обратился къ Михею:—Ну, Михей, пріятеля вотъ къ тебѣ
приспособилъ: успокой. Не знаешь? Это баринъ съ Грязнуши.
Ты ему давай всего—онъ заплатить. Онъ баринъ важный. Онъ
другъ мнѣ. Заблудилъ.
Махей зажегъ фонарь, взялъ ключи и скрылся. Ласковое ржа­
ніе моей кобылы донеслось до меня. Затѣмъ заскрипѣли ворота
и гулко загремѣли дрожки, въѣзжая на дворъ. Я поглядѣлъ въ
окно: тѣнь Михея прихотливо колебалась и переступала испо­
линскими шагами. Лучи фонаря проникли подъ навѣсъ и ярко
мелькали тамъ, освѣщая порой равнодушную морду коровы, по­
рой—пѣгііі крупъ лошади. Немного спустя къ намъ вышла су­
пруга Михея. Она повидалась съ нами и захлопотала около
самовара. А черезъ полчаса всѣ мысидѣли за столомъ, пили чай
и тянули вишневку. Онисимъ даже успѣлъ зарумяниться. Онъ
былъ въ превосходномъ расположеніи духа. И самъ Михей, и
Михеева жена Матвѣевна, красивая баба съ заигрывающими
манерами, очевидно ухаживали за нимъ:
— Онъ у насъ ­сила! говорилъ Михей, —онъ у насъ по уму
по своему, прямо надо сказать, министръ. Онъ, можетъ, сколь­
ко мировыхъ поставилъ на своемъ вѣку, сколько членовъ
произведъ...
— А ты какъ думалъ? бахвалился Онисимъ, изрядно разнѣ­
женный наливкой.—Я, братъ, человѣкъ ничего себѣ, напри­
мѣръ. Я, братъ, мужикъ. А которые господа замѣстъ отца меня
почитаютъ—это ничего. Пущай! Мы видали, напримѣръ...
— Ужъ ты, дядюшка, ума­палата. Знаемъ мы, какъ госпо­
да­то за тобой увиваются. Чай, Омисимъ­то на весь уѣздъ
гремитъ! поддакивала Матвѣевна, до соблазнительной близости
пригибаясь къ старику.
— Что­жъ, не правда развѣ? возразилъ старикъ.—Развѣ Они­
симу нѣтъ уваженья, напримѣръ? Ну­ка, скажи, Михей, какъ
Онисиму нѣтъ уваженья? Ну­ка—въ острогътебѣ выходило, кто
тебя отстаралъ? А?

зезгедъ.

277

— О, Господи... — въ преизбыткѣ чувствъ воскликнулъ Ми­
хей и, моментально скрывшись, возвратился съ маленькой бу­
тылочкой „Тотинскаго" въ рукахъ. Ни слова не говоря, а изо­
бражая въ лицѣ своемъ одно нѣмое достоинство, онъ съ трескомъ
откупорилъ бутылку и наполнилъ стаканъ, стоящій предъ Они­
симомъ.
Лицо Онисима изъявило восторженную радость. Устремивъ на
шипящій стаканъ блистающіе глаза, онъ какъ­то смѣшно ше­
велилъ бровями и восклицалъ въ восхищеніи:
— Ишь, ишь играетъ!.. Иголками, иголками!.. Экъ ее раз­
бираетъ... Экъ ее... Ахъ, дуй­те горой... — и затѣмъ съ на­
слажденіемъ выпилъ.
Михей и еще налилъ ему. Лицо Михея являло видъ скромнаго
великодушія. Въкрасивыхъ глазахъ его супруги свѣтилось уми­
леніе.
Я захотѣлъ спать и попросилъ указать мнѣ постель. Ее при­
готовили подъ навѣсомъ двора. Тамъ было славно и прохладно.
Запахъ свѣжести и дегтю, смѣшанный съ ароматомъ молодаго
сѣна, переполнядъ воздухъ. Въ глубинѣ двора кобыла моя хру­
стѣла овсомъ и отъ времени до времени шумно фыркала. Гдѣ­то
однообразно жевала свою жвачку корова. Въ вышинѣ пѣтухъ
иногда хлопалъ съ просонья крыльями и тотчасъ же засыпалъ
снова. Сквозь отверстіе въ крышѣ виднѣлось небо. Тихое и
темное распростиралось оно надо мною. Яркія звѣзды горѣливъ
немъ важно и задумчиво. Авъ избѣ горѣлъ огонекъ, и Онисимъ
8аплетающимъ языкомъ говорилъ:
— Я свое дѣло веду тонко, —меня господа замѣстъ отца, на­
примѣръ...
Рано утромъ я выѣхалъ нзъ Жигулевки.

ОГЛАВЛЕНІЕ ПЕРВАГО ТОМА.

Мое знакомство съ Батуринымъ .........

Стр.
7

I. Степная сторона ..............

15

П. Подъ шунъ вьюги..............

20

III. Отъ одного корня..............

48

IV. Два помѣщика ...............

82

V. Мужичекъ Сигнѣй и мой сосѣдъ Чухвостиковъ

.

105

VI. Впзгуновская экономія ............

128

VII. Баринъ Листарка..............

173

ѴПІ. Мои домочадцы...............

200

IX. Серафимъ Ежиковъ
X. Земецъ­

.

.

.............

228

.................

267

"'*

»

Цѣна за два тома 3 руб.

Тшюграфія Товарищества 'Общественная Полые»
Б. Цодіяіескм, № 39.

* ­• 7**5

2007052631