­­­­­­'

v.

"*

/yW

?

5Й

VW*
Sx.' >іД

FJ

ЗАПИСКИ
fp

СТЕПНЯКА
ОЧЕРКИ И РАЗ СКАЗЫ
А. Эртелз*

ТОМЪ ВТОРОЙ.

^■­^S№gs^

С.­ПЕТЕРБУРГЪ.
Изданіе О. И. Бакста
1883.

h=$3ehS*W

W^I(P^f^

i

ЗАПИСКИ

СТЕПНЯКА
ОЧЕРКИ И РАЗ СЕАЗЫ

А­ Р РТЕЛЯ
ТОМЪ ВТОРОЙ.

С.­ПЕТЕРБУРГЪ.
Изданіе О. И. Бакста
1883.

yM/'O
2007052632

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.
XL
КРИВОРОЖЬЕ.
— А поѣдемте­ка мысъ вами въ Криворожье,— сказадъ мнѣ
однажды сосѣдъ мой, Семенъ Андреичъ Гундриковъ: — есть
тамъ у меня мельникъ знакомый, человѣкъ, я вамъ скажу, ско­
топодобнѣйшій! — такъ вотъ къ мельнику къ этому.
Я согласился, и мы отправились съ господиномъ Гундрико­
вымъ въ Криворожье.
Стояла засуха. Недѣли три какъ уже не было дождя. Солнце
съ убійственной жгу честью палило землю; на знойномъ небѣ
цѣлыми днями не показывалось ни одного облачка. Въ раска­
ленномъ воздухѣ пахло гарью. Хлѣба выгорали. Наливъ ржи
пріостановился на половинѣ и въ тощемъ, блѣдно­желтомъ ко­
досѣ уже подсыхало сморщенное, изможденное зерно. Яровые
стали. Овсы, не поднявшись еще и на полъ­аршина отъ земли,
уже поблекли и начинали желтѣть. Просяныя поля уныло от­
ливали своими блѣдно ­зелеными, преждевременно выметавши­
мися кистями. Мурава на выгонахъ и отава на покосахъ вы­
сохла на подобіе какой­то щетины и подернулась непріятной
желтизною. Паровыя поля,выбитыя скотиной, ужъ не заростали
вновь травою: только колючій татарникъ да карявый бурьянъ
кое­гдѣ разнообразили эти поля, высохшія какъ камень и пыдь­
ныя точно столбовая дорога.

г,

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Мы выѣхали не рано, и жара была страшная. Неподвижный
воздухъ, проникнутый нестерпимой жгучестью, томительно стѣс­
нялъ дыханіе. Горячее, безоблачное небо тусклымъ и тяжелымъ
сводомъ распростиралось надъ землею. Вдали хмурыми, синева­
тыми тучами стоялъ зной, и заманчивой полосою струилось ма­
рево. Дальніе поселки и кусты, охваченные этимъ маревомъ, ка­
зались островами, плавающими въ волнистомъ, чудно ­измѣнчи­
вомъ морѣ. Выжженныя солнцемъ нивы печально стлались по­
равнинамъ, широко разбѣгавшимся вокругъ насъ. Невесело было
глядѣть на эти нивы... Рѣдкая, порыжѣвшая рола не поникала
къ землѣ тощимъ своимъ колосомъ, какъ поникаетъ она въ пору
урожая, а какъ­то вяло и безпомощно устремлялась къ верху
и, при малѣйшемъ дуновеніи вѣтерка, металась во всѣ сто­
роны, путалась и ломалась. Яровые изобиловали бурьяномъ и
полынью.
Стада, кое­гдѣ попадавшіяся намънавстрѣчу, еще болѣе уси­
ливали тоскливую неприглядность полей. Коровы, съ осунувши­
мися боками и ребрами, выпиравшими изъ­подъ кожи на подо­
біе обручей, уныло и безпорядочно бродили, тщетно розыскивая
кормъ и печально оглашая воздухъ жалобнѣйшимъ ревомъ.
Овцы, съ какимъ­то тупымъ и безсмысленнымъ равнодушіемъ,
сбивались въ тѣсныя кучи, изо всѣхъ своихъ силъ напирая
другъ на друга и наполняя тишину тяжкимъ сопѣніемъ. Рѣдко
около стадъ виднѣлся пастухъ. Казалось, и пасти­то голод аю­
щій скотъ находили излишнимъ.
Впрочемъ, разъ мы замѣтили и пастуха. Онъ лежалъ возлѣ
межи, въ значительномъ отдаленіи отъ своего тоскующаго стада,
и безучастно оглядывалъ окрестность. Когда экипаясъ нашъ по­
ровнялся съ нимъ и трескъ колесъ достигъ до его слуха, онъ
лѣниво повернулъ голову, обвелъ насъ какимъ­то какъ­бы осо­
довѣлымъ взглядомъ и снова устремилъ этотъ взглядъ въ скуч­
ное пространство. Онъ былъ сѣдъ и худобою уподоблялся ске­
лету.
Сѣрая пыль толстымъ слоемъ лежала по дорогѣ. За экипа­
женъ нашимъ пыль эта вилась цѣлой тучей и, вѣроятно, издали
мы представляли нѣкоторое подобіе вихря. Иногда пыль вздыма­
лась къ небу и настоящими вихрями, невѣсть откуда налетав­

КРИВОРОЖЬЕ.

Т

шими на сонное поле. Тогда высокіе, сѣрые столбы быстро кру­
тились и ходили по дорогамъ. Это придавало печальнымъ рав­
нинамъ особый характеръ какой­то пустынной и мрачной вели­
чавости. Подъ суровымъ вѣяніемъ такой величавости, человѣкъ
умаляется. Сила стихій кажется ему рокомъ. Самонадѣянность
покидаетъ его.
Тяжело было. Языкъ сохнулъ; потъ обливалъ тѣло; ноги и
руки отказывались служить. Иногда неподвижный воздухъ коле­
бался и тихій вѣтеръ волновалъ зной. Тогда, казалось, по лицу
пробѣгала огненная струя и васъ обнимала адская температура.
Встрѣчались намъ деревни. Обыкновенно, несмотря на время,
свободное отъ полевыхъ работа, онѣ поражали пустынностью.
Въѣзжая въ нихъ, казалось, въѣзжаешь на кладбище. Мертвая
тишина, стоявшая на улицахъ, особенно способствовала этому
уподобленію. Все живое какъ­бы приникло гдѣ­то. Правда,
иногда на завалинѣ сидѣла какая­нибудь воплощенная дряхлость,
а около избъ копошились ребятишки. Воплощенная дряхлость
встрѣчала и провожала насъ мутнымъ взоромъ, въ которомъ
только и выражалось, что тупое и какое­то неопредѣленное рав­
нодушіе. Ребятишки почти не интересовались нами и, вопреки
всякаго обыкновенія, не травили насъ собаками. Даже собаки
и тѣ бродили по улицамъ съ какою­то покорною унылостью и
если брехали, то брехали какъ­бы по привычкѣ, нехотя и раз­
сѣянно.
Кабаки были пусты. У одного —мы видѣля толстопузаго ка­
батчика, отиравшаго потъ съ краснаго лица своего краснымъ,
ситцевымъ платкомъ и со скорбію озиравшаго приникшую де­
. ревню; у другого — худенькая и костлявая цѣловальничиха су­
шила на солнцѣ рожь, то­и­дѣло подбѣгая къ окодицѣ и съ ка­
кимъ­то безпокойствомъ оглядывая пустынную улицу. Она, вѣ­
роятно, боялась воровъ. Только у дверей третьяго кабака уви­
дали мы потребителя. Опираясь руками о притолку двери и ши­
роко разставивъ ноги, онъобратилъ къ полю лицо, по которому,
мѣшаясь съ пылью, ползли слезы, и пьянымъ, нескладнымъ
голосомъ оралъ пѣсню, перемежая ее то руганью, то упреками
кому­то. Среди гнетущей тишины, царящей окрестъ, пѣсня эта

8

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

казалась чѣмъ­то странно­дикимъ и наводила на душу невыра­
зимое уныніе.
И жара, и поля сожженныя солнцемъ, и невеселыя встрѣчи,
все это уяіасно утомляло. Я не разъ раскаивался въ поѣздкѣ.
Семенъ Андреичъ тоже сидѣлъ возлѣ меня, если не грустный,
то мрачно­сосредоточенный и вообще недовольный.
Но вы еще не знаете Семена Андреича. Пока мы жаримся на
палящемъ іюньскомъ солнцѣ, пока вздыхаемъ и молчимъ и съ
тоскою озираемъ скучныя рарнины, безконечной пеленою бѣгу­
щія намъ на встрѣчу, я познакомлю васъ съ нимъ. Онъ не мо­
лодъ, имѣетъ лицо, подобное грушѣ, и подбородокъ, подпирае­
мый несколькими этажами слоистаго жира. Онъ широкъ въ ко­
сти, приземистъ п смотритъ ясно. Эта ясность порою конфузитъ.
Непріятно ощущать въ человѣкѣ отсутствіе недоразумѣній. Въ
Гундриковѣ недоразумѣній не было. Это была замѣчатедьная го­
лова. Онъ давно еще, въ незапамятныя времена своей юности,
подвелъ итоги, вывелъбалансъ,устранилъ всевозможные «иксы»
и теперь поживаетъ себѣ ничѣмъ несмущаемъ.
Онъ коллежскій ассесоръ и любитъ, чтобы на адресахъ вели­
чали его «вашимъ высокородіемъ » .
Въ практической своей жизни онъ подчиняется судьбѣ. Это
успокоиваетъ. Обыкновенно, онъ не силится уразумѣтъ факты,
онъ ихъ только констатируетъ. Околѣваютъ ли у него овцы,
дохнутъ ли дорогія, заводскія лошади, пропадаетъ ли пшеница,
онъ на все на это наклеиваетъ подлежащіе ярлычки и сдаетъ
въ архивъ. На практикѣ умъ его 'не вѣдаетъ обобщеній. Каж­
дый фактъ, имѣющій мѣсто въ практической, обыденной жизни,
представляется ему фактомъ уединеннымъ и безпричиннымъ.
Онъ любитъ нюхать табакъ и нюхаетъ очень хорошій. Когда
нюхаетъ, то не чихаетъ, а какъ­то особенно внушительно пово­
дитъ носомъ. Впрочемъ, онъ и вообще внушителенъ. Движенія
его медлительны и плавны. Это, однакожъ, не исключаетъ спо­
собности его горячиться. Въ противность плавнымъ и медлитель­
нымъ движеніямъ, говорить онъ и не плавно и не медлительно.
Мѣра гороху, просыпанная на листъ желѣза, даетъ нѣкоторое
уподобленіе его рѣчи.
Онъ — управляющій гг. Дурманиныхъ. Гг. Дурманины жи­

КРИВОРОЖЬЕ.

9

вутъ за­границей. Они довольны Гундриковымъ. Гундриковъ не
воруетъ (то ­есть, не воруетъ нагло). Гундриковъ, хотя упорно
отрицаетъ интенсивное хозяйство, за то, не гоняясь за журав­
лями въ небѣ, крѣпко держитъ въ рукахъ синицу. Дурманин­
скіе мужики по его милости на маломъ надѣлѣ. Кромѣтого, ихъ
окружаютъ господскія земли. Видали ливымышенкавъкогтяхъ
у кошки? Гундриковъ справедливо полагаетъ, что при такихъ
условіяхъ интенсивное хозяйство излишне. Оно требуетъ затратъ
и лучшихъ климатическихъ условій. Вмѣсто этого, баснословно
дешевымъ трудомъ онъ воздѣлываетъ трехполку.
Какъ и подобаетъ коллежскому ассесору — онъ гордъ. За
вѣчнымъ отсутствіемъ гг. Дурманиныхъ, спина егозакаменѣла.
Поклоны его были величественными поклонами. Пожатіе своей
руки, въ простотѣ душевной, онъ считалъ милостью. Другой мой
сосѣдъ, Чухвостиковъ, величалъ егоНавуходоносоромъ. Чудакъ!
Впрочемъ, Семенъ Андреичъ справедливъ. Съ его стола не
сходятъ судебные уставы 1864 года (въ роскошномъ переплетѣ
и съ надписью золотомъ: Правда и милость да царствуюпгъ
въ судахъ). Все чтб онъ дѣлаетъ, дѣлаетъ онъ не иначе, какъ
на основаніи надлежащихъ статей. Онъ любитъ точность. Онъ
не беретъ лишняго, но беретъ по закону. Если въ условій съ
мужикомъ помѣщена неустойка въ 50 рублей, онъ доволь­
ствуется пятидесятые «Я люблю правду», говоритъ онъ въ та­
кихъ случаяхъ. Это миритъ его съ тѣмъ, что онъ имѣетъ при­
вычку называть своею совѣстью.
Семенъ Андреичъ считаетъ себя хорошимъ человѣкомъ. Онъ
даже добръ. Сынишка его въ классической гимназіи, а у до­
чурки имѣется француженка съ легитнмистскимъ направленіемъ.
Онъ вдовый и нанимаетъ экономку.
И, однако, какъ теоретикъ, онъ фантазеръ. Въ противность
его обыденнымъ понятіямъ, факты въ теоріи обобщаются у
него съ поразительнымъ легкомысліемъ. Вотъ почему проекты,
одинъ другого нелѣпѣй и одинъ другого затѣйливѣй кружатъ
его голову, чуть только онъ отрѣшится отъ действительности.
Проекты преимущественно касаются политики. Въ свободныя
минуты любимымъ занятіемъ Семена Андреича бываетъ раскра­
шиваніе географическихъ картъ. Перомъ на бѣлой бумагѣ онъ

10

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

обводитъ силуэтъ Европы и Азіи и затѣмъ произвольно прово­
дить границы государства Россію онъ окрашиваетъ въ желтое
(цвѣтъ рублевой бумажки). Желтая краска простирается на
картахъ Семена Андреича отъ Пекина до Константинополя. Се­
менъ Андреичъ патріотъ и не жалѣетъ желтой краски. Но онъ
скупится на синюю. Синяя означаетъ нѣмцевъ. Нѣмцевъ онъ не
любитъ. Нѣмцамъ было тѣсно на его картахъ. Стиснутые между
долиной Шпрее и Рейномъ бѣдняги задыхались. Густая желтизна
заполоняла ихъпридунайскія,галицкія и познанскія угодья. Эта
желтизна доходила вплоть до Берлина. «Все это наше искон­
ное», говоритъ Гундриковъ и ссылается на побѣды императри­
цы Елизаветы.
Къ французамъ онъ благоволитъ. Имъ онъ отдаетъ все —
отъ Альпъ и до моря, отъ Рейна до Пиренеевъ. «Пущай ихъ!»
благодушествуетъ онъ, а когда доброту его устрашаютъ ком­
муной, то грозно хмурится и тычетъ указательнымъ перстомъ
на синюю нѣметчину. Въ нѣметчинѣ онъ олицетворяетъ будоч­
ника.
Турокъ почти вовсе отсутствуетъ на картахъ Семена Андре­
ича. Только послѣ тщательныхъ наблюденій вы могли бы замѣ­
тить зеленый трехъ­угольнихъ, изображающій «Турцію». Трехъ­
угольникъ этотъ величиною не превосходитъ блоху и ютится
гдѣ­то въ глубинѣ каменной Аравіи, позади ярко желтѣющей
Палестины.
И, между тѣмъ, фантастичность политическихъ помысловъ
Семена Андреича не исключала ясности. Принципіальная сто­
рона раскрашиванія не затемнялась недоразумѣніями. Еакъ
правда и совѣсть воплощались для Гундрикова въ такой­то и
такой­то статьѣ «Устава о наказаніяхъ, налагаемыхъ мировыми
судьями», такъ равно и фантазія его имѣла строго и, главное,
однообразно установленные предѣлы. «Все намъ: намъ моря и
рѣки, намъ Прагу и Константинополь», вотъ что составляло
практическую подкладку Семенъ­Андреичевой фантазіи и слу­
жило ей предѣлами. Повторяю, и здѣсь для него не существо­
вало недоразумѣній. Вопросъ казался ему яснымъ на подобіе
годового конторскаго отчета.
Надо отдать ему справедливость, онъ имѣлъ чутье. Онъ былъ

КРИВОРОЖЬЕ.

11

немножко славянофиломъ. Онъ одинъ изъ первыхъ оцѣнилъ
«Новое Время». Я помню его радость по этому поводу.
...Но возвращусь къ разсказу.
Итакъ, я молчалъ, а Семенъ Андреичъ сидѣлъ возлѣ меня
мрачно сосредоточенный и недовольный. Ужъ на половинѣ до­
роги, когда мимо насъ бѣжало просяное поле, страшно скудное
и страшно поросшее сорными травами, спутникъ мой встрепе­
нулся и нарушилъ молчаніе.
— Да. Такъ я вотъ и говорю... (онъ до сихъ поръ ничего
не говорилъ), все такъ­то у насъ!.. Австрія ежели претерпѣ­
ваетъ, мы ее выручаемъ , Францію тоже выручаемъ, а вотъ
страдаетъ свой братъ, мы и ухомъ не ведемъ. . .
— Это вы на счетъ чего­же?—спросилъ я, нѣсколько удив­
ленный темою разговора.
— А на счетъ славянъ все... Вы не повѣрите: сердце бо­
литъ!.. Помилуйте­съ, страдаютъ, гибнутъ, дерутся, а мы...
Мымолчимъ!.. Скорбитъ, Николай Василичъ, скорбитъ душа
моя...
+
— Что же намъ по­вашему дѣлать?
— Намъ­съ? Хе, хе... Дѣла наши простыя­съ... Дѣла наши
очень даже незамысловатый должны быть­съ. Глядите сюда, я
вамъ сейчасъ это объясню. Вотъ Дунай, смотрите! — Семенъ
Андреичъ выставилъ свое жирное колѣно и многозначительно
похлопалъ по немъ рукою. — Это будетъ Дунай. Теперь ваше
колѣно пускай означаетъ Константинополь. Вотъ Австрія. Вотъ
Азія. — Гундриковъ указалъ на козлы, гдѣ возсѣдалъ кучеръ
Григорій, и на край тарантаснаго кузова. Отлично­съ. Теперь
представьте себѣ армію въ 800,000 человѣкъ. Представили?
Очень хорошо. Дѣлимъ эту армію на­ двое: 500 тысячъ отдаемъ
Черняеву, 300 Комарову. Не забывайте, что это Дунай, —под­
твердилъ Гундриковъ, хлопнувъ по колѣну. Теперь соберите вы
всѣ 800 тысячъ въ одинъ станъ. . .
— Гдѣ же?
— Ну, гдѣ­нибудь, ну, положимъ въ землѣ Войска Донского;
это будетъ земля Войска Донского, — онъ указалъ на конецъ
своего прекрасно вычищеннаго сапога. — Я, разумѣется, за
идею. Масса, такъ сказать, должна быть вдохновлена. Итавъ,

12

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

я всепокорнѣйше обращаюсь къ Иванъ Сергѣичу и къ Алексѣй
Сергѣичу. Дѣйствуйте Иванъ Сергѣичъ и Алексѣй Сергѣичъ! —
говорю я... И тотъ, и другой набираютъ массу славянофиловъ
и прибываютъ въ стань . Тамъ ужъ повсюду, знаете ­ли, хо­
ругви, эстрады («вышки» — въ скобкахъ перевелъ Семенъ
Андреичъ), колокола, крики «ура» и «живіо». Прекрасно. На­
чинаются рѣчи. Идея проникаетъ солдатскіе организмы. Пред­
ставьте себѣ, армія движется однимъ чувствомъ —идти и уме­
реть. Пользуюсь моментомъ. Эйнъ, цвей, дрей, налѣво кругомъ,
ма­аршъ... Не забывайте, что это Дунай, —еще разъ напомншгь
мнѣ Гундриковъ, указывая на колѣно. — Армія идетъ, Комаровъ
идетъ, Черняевъ идетъ, Иванъ Сергѣичъ и Алексѣй Сергѣичъ
говорятъ рѣчи, музыка гремитъ «Славься симъ Екатерина»
(непремѣнно «Славься симъ», —настоятельно повторилъ онъ),
хоругви развѣваются по вѣтру, солдаты ликуютъ... Дунай!
Черняевъ перешагнулъ, Комаровъ въ резервѣ. Турки бѣгутъ.
Австрія разбита (о, эта Австрія большая каналья). Славяне
освобождены. Актъ присоединенія торжественно совершается въ
св. Софіи. Иванъ Сергѣичъ — намѣстникъ Болгаріи, Алексѣй
Сергѣичъ — сатрапъ Македонскій... Помилуйте­съ, превозвы­
шенныя дѣла!
Пекло такъ сильно, что мнѣ и возражать не хотѣлось. Япро­
молчалъ. А, между тѣмъ, Гундриковъ горячился. Онъ засѣлъ
на любимаго конька и теперь летѣлъ на немъ, не смущаемый
жарою.
— Помилуйте­съ, что же это такое! —восклицалъ онъ. —
Двадцать лѣтъ, цѣлыхъ двадцать лѣтъ мы сидимъ дома .. Вѣдь
у насъ совсѣмъ и слава извелась... Да положительно переве­
лась слава. Что мы въ самомъ дѣлѣ, или ужъ взаправду му­
жицкое царство? Нѣтъ, не мужицкое мы царство, а царство
военное­съ, и на этой точкѣ стоять должны твердо...
— Что же по­вашему—воевать?
— Воевать! —воскликнулъ Семенъ Андреичъ. Всенепремѣнно
воевать! . . Съ нашимъ народомъ да не воевать? — Помилуйте­съ. . .
Съ нашимъ народомъ и дѣлъ другихъ подходящихъ нѣту, кромѣ
какъ воевать... Представьте себѣ, что такое нашъ народъ?

КРИВОРОЖЬЕ.

13

Да, желѣзо, кремень, устой гранитный!.. Вспомните, что Напо­
леонъ о солдатѣ­то нашеыъ скаэалъ? а!.. А вы толкуете...
И помодчавъ, продолжалъ даже съ нѣкоторой сладостью:
— Нѣтъ, Николай Василичъ, напіъ народъ знать надо­съ...
Охъ, до тонкости нужно знать нашъ народъ!.. Суворовы, Фи­
лареты, Погодины, это, батенька, не шутка. Наполеонъ гова­
ривалъ, что­де поскребите русскаго, татаринъ будетъ. Нѣтъ,
братъ, поскреби­ка его, попытайся — анъ и увидишь, герой въ
немъ сидитъ... Въ каждомъ русскомъ, въ каждомъ мужикѣ си­
волапомъ герой сидитъ!
Въ это­то время мы поравнялись съ тѣмъ кабакомъ, у две­
рей котораго пьяный мужикъ оралъ пѣсню.
— Вотъ вы глядите на него,— указалъ мнѣ Гундриковъ, —
пьянъ до того, каналья, на ногахъ чуть держится, а дайте­ка
вы ему штыкъ въ руки да закричите ура? — онъ вамъ не токмо
турка, чорта протуритъ въ Азію... Вѣдь чѣмъ онъ дорогъ, рус­
ский человѣкъ? Простотой своей, батенька, дорогъ. Теперь возь­
мите вы солдатскую точку зрѣнія. Представьте вы солдата­ нѣм­
ца. Хорошъ солдатъ­нѣмецъ, да привередливъ больно. И елку
ему, шельмѣ, устрой, и сапоги съ подметками предоставь, и
колбасой его, ракаліона, начини... Совсѣмъ не подходящій че­
ловѣкъ!.. Ну, и представьте себѣ — французъ. Французъ тоже
прихотливый человѣкъ. А вѣдь нашему­то чѣмъ меньше жратвы
давать, тѣмъ онъ ядовитѣй становится!.. Соли у него нѣтъ —
порохомъ солитъ, мяса нѣтъ — конину кушаетъ. Сухарь ежели
съ пескомъ у него— онъ храбръ, а ежели окончательно гнилой—
онъ еще храбрѣе. Вотъ вѣдь чѣмъ дорогъ­то онъ, русскій чело­
вѣкъ, — логикой­то своей онъ дорогъ! Совсѣмъ необыкновенная
у него логика. Такъ съ этакимъ человѣкомъ да не воевать —
помилуйте ­съ!.. Я и говорю: воюй, покуда не И8нѣжился онъ,
покуда сапогъ да колбасы не запросилъ... и это пуще всего!
И на этотъ разъ не возразилъ я Семену Андреичу.
— Или опять, говорятъ иные, нѣмецъ уменъ, — продолжалъ
онъ, какъ бы внутренно раздражаемый моимъ молчаніемъ, — о,
Господи ты Боже мой! а русскій­то — или вы забыли? Пред­
ставьте себѣ сметку русскую, представьте вы изворотливость
нашу, наше знаменитое «себѣ на умѣ»!.. Да недалеко намъ эа

14

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

примѣромъ ходить, возьмемъ мы въ примѣръ вотъ мельника
этого, къ которому ѣдемъ,—чедовѣкъ онъ скотоподобнѣйшій, а
такую штуку удралъ— Ньютонъ позавидуетъ.
— Какую же штуку?
— А простую штуку. Вотъ нынѣ у насъ какъ есть настоя­
щій голодъ, а въ прошломъ году родилось просо. Представьте
вы себѣ: ничего не родилось — одно просо родилось. Ну, и на­
чалъ онъ по осени просо это скупать. Больше ничего, какъ ску­
пать! Дѣла всѣ бросилъ, а одно — скупаетъ просо и шабашъ.
Ну, и дешево скупилъ. А ныньче съ весны пшено сталъ рабо­
тать. Штука простая. Ну, и представьте себѣ, что онъ съ этого
проса нажидъ?
Гундриковъ смѣрилъ меня торжествующимъ взглядомъ.
— А двадцать пять тысячъ, батенька, нажилъ, да еще, по­
жалуй, десять наживетъ. Вотъ оно какъ. У друтихъ мельницы
стоятъ — работы нѣту, а онъ прошлогоднее просо рушитъ себѣ
полегоньку да сплавляетъ въ Москву. Больше и дѣловъ у него
никакихъ нѣтъ — рушаетъ и сплавляетъ. Штука простая. . .
Пятьсотъ рублей отъ вагона беретъ!.. Такъ­то, батенька вы
мой. Вотъ какіе у насъ народы!..
Онъ помодчалъ въ нѣкоторомъ раздумьи, но затѣмъ снова
какъ бы спохватился.
— Да его ли одного взять... А Чумакова, Пракселъ­Алки­
дыча вспомните, министръ вѣдь, положительный министръ. Да
всѣ они министры, — въ какомъ­то восхищеніи воскликнулъ
Гундриковъ, —и не кулаками обзывать ихъ, а именно министра­
ми... Какой онъ кулакъ, помилуйте­съ! Онъ умственный чело­
вѣкъ. Онъ, ежели дать ему просторъ, Бисмарка за поясъ за­
ткнетъ... Онъ, ежели ему удержу нѣту, не токмо Турцію, всю
Европу въ катухъ оборотитъ. Онъ и нѣмца вашего выжметъ,
это будьте спокойны! . .
Тутъ Семенъ Андреичъ снова какъ­бы спохватился и голо­
еомъ, даже звенящимъ отъ радости, произнесъ:
— Да вотъ опять недалеко ходить — Малафейка кабатчикъ!
Я вотъ вамъ разскажу про этого Малафейку! Повадилась къ
намъ берлинская нѣмчура ѣздить свиней скупать. Ну, и пред­
ставьте себѣ, влѣзъ къ этой нѣмчурѣ Малафейка въ довѣріе.

Ы'ИВОРОЖЬЕ.

15

Переводчикъ у нихъ есть, а мѣстовъ они нашихъ не знаютъ:
гдѣ свиньи, гдѣ что... Малафейка ихъ и водитъ по мѣстамъ.
Съ нихъ за коммисію рубль, съ продавца за коммисію два. Ну
и повелъ онъ дѣло это такъ оборотисто, что берлинцы ­ то ѣздить
къ намъ перестали, а Малафейка землю купидъ, да по второй
гильдіи записался. Вотъ оно какъ бываетъ, батенька, а вы го­
ворите—нѣмецъ! Далеко нѣмцу до нашего брата сѣрячка. . .
Для деликатности я почелъ наконецъ долгомъ помычать. При
нѣкоторомъ желаніи мычаніе это могло быть принято и въ смыслѣ
одобрительномъ. Въ этомъ послѣднемъ, по всей вѣроятности,
принялъ его и господинъ Гундриковъ. Онъ сладко и свободно
вздохнулъ, расправилъ колѣно, изображавшее Дунай, ивъ видѣ
заключительной сентенціи произнесъ:
— Ну, я и говорю, дайте вы этому самому Малафейкѣ про­
сторъ, разрѣшите вы ему распоясаться, представьте себѣ: рас­
поясался Малафейка — такъ онъ вамъ не токмо Махмутку сул­
тана, Меттерниха, если бы живъ былъ, съ костями слопаетъ.
Наконецъ, мы пріѣхали.
Собственно Криворожьемъ называлось село; мельница же,
куда мы и дераіали путь нашъ, была за селомъ у большого ши­
рокаго пруда. Благодаря ли влажности, непрерывно проникав­
шей воздухъ около воды, но подъѣзжая къмельницѣ, мы ; какъ­
бы по уговору, испустили радостный вздохъ. Посреди спаяен­
ныхъ нивъ и тоскливыхъ деревень съ полузасохшими ракитами,
мельница казалась какимъ­то раемъ. Густыя купы ветелъ окру­
жали ее со всѣхъ сторонъ и длиннымъ рядомъ тянулись по пло­
тинѣ. Красныя крыши мельничныхъ построекъ весело выдѣля­
лись среди сочной и темной зелени этихъ ветелъ. Вода подсту­
пала къ самымъ постройкамъ и, горячимъ блескомъ сверкая на
солнцѣ, подъ тѣнью густой листвы отливала изумрудомъ. Здѣсь
и тамъ, около береговъ и по серединѣ пруда, съ сонной непо­
движностью зеленѣлъ камышъ.
На мельницѣ было тихо. Только вода изъ скрыни, съ ка­
кимъ­то меланхолическимъ журчаніемъ падая на колесо, нару­
шала эту тишину, да изрѣдка въ одномъ изъ амбаровъ глухо
стучали толкачи, черезъ долгіе перерывы тяжко низвергаясь въ
ступы.

16

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Не было видно ни души. Правда, при нашвмъ въѣздѣ на
дворъ мельницы и при дребезгѣ нашего экипажа высунулась
какая­то голова изъ дверей одного амбара, и загремѣла цѣпью
лохматая собака, но голова снова спряталась, а собака, погре­
мѣвъ цѣпью, отчаянно зѣвнула и опять скрылась въ свое логово.
Тѣнъ старыхъ, развѣсистыхъ ветелъ скрывала весь дворъ
мельницы. Было свѣжо и даже нѣсколько сыро. Мы съ насдаж­
деніемъ вдыхали этотъ прохладный воздухъ, который намъ,
пекшимся на солнцѣ въ нродолясеніи добрыхъ двухъ часовъ,
казался истой благодатью.
— Ла­за­арь! —наконецъ восклиішулъ Гундриковъ,невылѣ­
зая изъ тарантаса.
Никто не отвѣтилъ на громкій возгласъ.
Семена Андреича даже зло разобрало.
— Лазарь! Чортъ! Парамонычъ!— закричалъ онъ.
На этотъ разъ изъ амбара вылѣзъ человѣкъ, весь обсыпан­
ный мучною пылью. Онъ лѣниво почесалъ лопатками спину,
оправилъ ремешокъ на спутанной головѣ и, не спѣша, пододви­
нулся къ намъ.
— Вамъ кого?—вяло освѣдомился онъ. Независимый видъ
его и совершенное отсутствіе какой бы то ни было почтитель­
ности почему­то разсердили Семена Андреича.
— Представьте себѣ, спрашиваетъ, а?— обратился онъ ко
мнѣ, гнѣвно разводя руками, и затѣмъ закричалъ: — чортанамъ,
дьявола намъ нужно, понимаешь, а? свинья, —кому говоришь,
кого спрашиваешь?— Лазарь гдѣ, —гдѣ Лазарь?
Пыльный человѣкъ слегка подтянулся, но особой предупре­
дительности не обнаружилъ.
— Это, то­ись, вамъ Парамоныча надоть? — спросилъ онъ.
— Да, то­ись, Парамоныча намъ, — саркастически отвѣтилъ
Семенъ Андреичъ, еле сдерживая негодованіе.
— А Парамонычъ въ родникѣ сидитъ,—равнодушно отвѣт­
ствовалъ пыльный человѣкъ.
— Купается?
— Чай пьетъ.
— Вотъ свинья! —сорвалось у Гундрикова.
—■ Зачѣмъ же его въ родникъ­то занесло?—спросилъ я.

17

КРИВОРОЖЬЕ.

— Жара, отъ жары спасается.
— Ну, а супружница гдѣ?
— Устинья Спиридоновна?
­Да.
— И Устинья Спиридоновна въ родникѣ.
— И она чай пьетъ?
— И она кушаетъ.
— Ахъ, дуй ваеъ горой! —плюнулъ Гундриковъ иполѣзъ изъ
тарантаса.
— Стало быть и она въ водѣ?— спросилъ я.
— Какъ способнѣй. Больше на бережку.
Успокоенные этимъ «больше на бережку», мы разспросили,
гдѣ родникъ, и, отдавши Григорію необходимый инструкціи, от­
правились туда. По уходѣ нашемъ со двора мельницы, тамъ по­
слышались голоса. Я остановился и прислушался. Одинъ изъ
голосовъ принадлежадъ бабѣ и видимо былъ встревоженъ.
— Мартишка! — взывадъ онъ торопливой скороговоркой, —
ай управитель пріѣхалъ?
— А шутъ ихъ тутъ! —флегматично отвѣтствовалъ пыльный
человѣкъ, оказавшійся Мартишкой.
— У, оморокъ!... Изъ себя­то пузатъ?
— Пузо — ничего.
— Сердитъ?
— Серчадъ. Ругается здорово.
— Ну, онъ и есть. Ахти мнѣ окаянной— утятина­то у меня
перепрѣла!.. Куда поперся ­то?
— Еъ роднику.
— Одинъ?
— Двое.
— А­а­а... Кто же другой­то буде?
— А шутъ ихъ тутъ...
— Какой онъ изъ себя­то, — рыжеватый? — горячо подхва­
тилъ бабій голосъ.
— Рыжеватый­то онъ рыжеватый.
— Длинноватый?
— То же какъ будто есть...
томъ п.

2

18

записей степняка.

— Ну, знаю, знаю. Это дьяконъ съ Лущеватки! — затара­
торила опрометчивая баба.
— Еще чего? — угрюмо оборвалъ Мартишка бабу и затѣмъ,
посуливъ ей нѣкоторую непріятность, медленно поплелся въ
амбаръ. Его видимо разозлило легкомысліе бабы. Впрочемъ, не
доходя до амбара, онъ остановился и въ свою очередь покли­
калъ ее:
— Степахъ!
— Чего тебѣ?
— Такъ перепрѣла, говоришь?
— Утятина?
— Утятина.
— Охъ, перепрѣла!
— Тэ­экъ...
Они немного помолчали.
— Степахъ! —произнесъ Мартишка, вдругъ ниспуская голосъ
свой до тоновъ слабыхъ и мягкихъ.
­Ну?
— Ты ее того... Волоки­ка ее въ амбаръ.
— Утятину?—удивилась Степаха.
— Утятину...
— Ахъ, нечистый тебя расшиби!
Послышался тихій, раскатистый смѣхъ; Степаха, захлебы­
ваясь этимъ смѣхомъ, еще разъ въ изнеможеніи повторила: —
Ахъ нечистый тя . . . Ишь что обдумалъ ! . . —и затѣмъ все смолкло .
Родиикъ, гдѣ утѣшался чаемъ Лазарь Парамонычъ, отстоялъ
отъ мельницы минутъ на пять ходьбы. Кругомъ скрытый густыми
деревьями онъ долго былъ не виденъ намъ. Мы шли, шли по
бережку ручья, вытекавшаго изъ­подъ мельничныхъ колесъ и,
наконецъ, стали въ тупикъ.
— Откликнись, Лазарь, гдѣ ты? — нѣсколько разъ взывалъ
Гундриковъ и, кажется, уже на пятый возгласъ Лазарь отклик­
нулся. Руководимые откликомъ этимъ, мы тотчасъ же пришли
къ роднику. Оригинальная картина предстала предъ нами. Род­
никъ былъ превеселое мѣсто. Вообразите вы полукруглую котло­
вину, примыкающую къ ручью. Берега этой котловины круты и
обрывисты, и только внизу, у самой воды, окаймлены пологой

КРИВОРОЖЬЕ.

19

почвой, усѣянной свѣжею травкой и цвѣтами. Песчаное дно
котловины, выше колѣна покрытое дивно ­прозрачной водой,
бѣлизною подобно снѣгу и мягкостью напоминаетъ бархатъ.
Громадные, бѣлые камни, похожіе на стволы, леліатъ въ водѣ.
Изъ подъ нихъ стремительно бьютъ ключи. Кругомъ котловины
зеленѣютъ молодые, кудрявые дубки, а противоположный бе­
регъ обступаютъ густыя ивы.
На одномъ изъ камней, разсѣянныхъ по котдовинѣ, ярко
«веркалъ самоваръ. Мужская фигура, скрытая водою по грудь,
спокойно сидѣла на песчаномъ днѣ и съ аппетитомъ попивала
чай. Это и былъ самъ «скотоподобнѣйшій» мельникъ Лазарь
Парамонычъ. Всѣ изгибы его тѣла, пышнаго и рыхлаго какъ
тѣсто, ясно обозначались въ прозрачной водѣ. Толстыя, лохма­
тыя ноги, жирныя складки около бедеръ, круглыя выпуклости
груди, плечи, подобныя подушкамъ, гладкая, саломъ заплыв­
шая спина —все это лѣзло въ глаза съ какой­то первобытной
безцеремонностью. Лицо было достойнымъ продолженіемъ осталь­
ного. Оно имѣло какой­то бабій обликь и даже поражало своимъ
благодѣпіемъ. Вънемъ было что­то херувимское. Пышныя щеки,
теперь подернутыя синевою, но внѣ воды несомнѣнно румяныя,
маленькій, голубиный носикъ, волнистая, свѣтло­русая бородка,
красиво посеребреная сѣдиною, такія же красивыя, серебристо­
русыя кудри на головѣ и, наконецъ, кроткіе, сладко­задумчи­
вые глазки—все привлекало въ немъ. Прибавьте къ этому мир­
іую и какъ бы младенческую улыбку, почти не сходящую съ
полныхъ, женоподобныхъ устъ Лазаря Парамоныча. Присово­
купите къ сему голосъ его нѣжный и плавный, его вкрадчивый
и какъ бы разсыпчатый, мелкій смѣхъ и вы, конечно, съ него­
дованіемъ отринете то уподобленіе скоту, которое любилъ пу­
скать въ ходъ господинъ Гундриковъ, толкуя о свойствахъ
Криворояшнскаго мельника.
Супруга Лазаря, расположившись на травкѣ, вязала чулокъ.
Въ противоположность мужу, она была худа и костлява. Черты
ея длиннаго, матоваго лица выралсали энергію. Глаза, осѣнен­
ные густыми бровями, смотрѣлнумно и строго. Но въ складкахъ
толстыхъ губъ замѣчалось добродушіе.
Увидавъ насъ, она, не спѣша, отложила свой чулокъ и пошла
2*

20

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

къ намъ на встрѣчу. —Дитятко­то мое тѣшится!—съ снисходи­
тельностью сказала она, здороваясь за руку съ Гундриковымъ
и низко кланяясь мнѣ.
— Ахъ, старые вы черти! — восклицалъ Семенъ Андреичъ:
— что ты, Спиридоновна, повадку­то даешь ему?
— Ужъ обычай у него таковъ, батюшка Семенъ Андреичъ: —
отшучивалась мельничиха.
Лазарь радостно, но безъ наглости, гоготалъ и, наливая но­
вую чашку, убѣждалъ и насъ послѣдовать его примѣру.
— Обычай­то обычай, да обычай­то безсовѣстный, —не одо­
брялъ Гундриковъ.
— Охъ, жара­то истомила, сударь, — отозвался Лазарь въ
тонѣ почтительной фамильярности,— а ужъ въ ключѣ­то то­ли
не благодать... Полѣзайте­ка за компанію... У меня, какъ жа­
рынь, первое дѣло— въ водѣ чай пить. Страсть помогаетъ!
— Ну, пей, пей!— благодушно согласился Гундриковъ,— до­
тягивай самоваръ­то, мы тутъ на бережку посидимъ! —и обра­
щаясь ко мнѣ, добавилъ: —вѣдь ишьобдумалъ, каналья, а тол­
куютъ, русскій комфорту не понимаетъ...
Устинья Спиридоновна поспѣшно уходила.
— Куда­жъ ты, мать!— эакричалъ ей Лазарь.
— Ну, ужъ не твоя­то печаль, — возразила она, — ты вотъ
дохлебывай чай да веди господъ­то.
— Ну, ну. Эхъ, министръ ты у меня, баба! — одобрительно
посмѣиваясь произнесъ Лазарь. —Вѣдьмывасъ, сударь, часа два
поджидаемъ, — замѣтилъ онъ Семену Андреичу.
Теперь только я понялъ, почему у Степахи утка перепари­
лась. Мы были гости не случайные, а жданные.
Наконецъ Лазарь поспѣшно прогдотилъ остатки чая и вы­
шелъ изъ воды. Семенъ Андреичъ познакомилъ меня. Разговоръ
тотчасъ же перешедъ на жару, на засуху. Лазарь одѣлся; одѣ­
ваясь поговорилъ, пожалѣлъ «черный народъ», который, по его
словамъ, «отощалъ, почитай­что въотдѣлку»; затѣмъ тщатель­
но провелъ маленькимъ, роговымъ гребешечкомъ по волосамъ
головы, осторожно расправилъ бородку и, давъ намъ докурить,
пригласилъ на мельницу.
Но хрустальная вода родника соблазнила насъ. Мы рѣшили

КРИВОРОЖЬЕ.

21

искупаться. Лазарь одобрилъ наше рѣшеніе и, упрекнувъ въ
давишнемъ упрямствѣ, предложилъ приготовить на камнѣ само­
варчикъ. Отъ самовара мы отказались. Лазарь былъ такъ преду­
предителенъ, что хотѣлъ снова раздѣться и лѣзть съ нами въ
воду, но Семенъ Андреичъ великодушно отклонилъ эту преду­
предительность. Мы стали купаться вдвоемъ. Несмотря на то,
что вся почти котловина была открыта солнцу, водавъродникѣ
была очень холодна и казалась ледяною. Она даже щипала
тѣло. Подивился я «обычаю» Лазаря пить въ такой водѣ чай.
Но освѣжало купанье действительно отлично. Оно какъ­то стя­
гивало мускулы, дѣлало ихъ терпкими. Голова свѣжѣла. Дыша­
лось легко. Энергія возбуждалась настойчиво.
На мельницѣ ждалъ насъ обѣдъ. Столъ, накрытый грубой
скатертью, стоялъ въ маленькой, но прохладной комнаткѣ, от­
крытая окна которой выходили на дворъ, темный отъ тѣни ве­
телъ. Иногда по листвѣ этихъ ветелъ пробѣгалъ вѣтерокъ и
тогда важный шумъ проникалъ въ комнату. Тонкая струйка
воды, сочась по колесамъ мельницы, издавала серебристый, ме­
ланхолическій звукъ.
Мы сѣли за столъ и въ торжественномъ молчаніи ожидали
появленія явствъ. Желудки наши, возбужденные купаньемъ,
казалось, чутко готовились къвоспріятію этихъ явствъ. Лазарь
съ нетерпѣніемъ потрясалъ колѣномъ. Наконецъ, дверь распах­
нулась, пѣвуче заскрипѣвъ на своихъ давно не смазапныхъ
петляхъ, и въ ней показалась мельничиха. Добродушное выра­
женіе ея губъ, казалось, усугубилось, строгіе глаза свѣтились
ласковой величавостью. За ней появилась кухарка (послѣ я
узналъ, что это и была Степаха). Благоговѣйно держала онавъ
своихъ толстыхъ, до­локтя заголенныхъ рукахъ огромное дымя­
щееся блюдо. Жирныя щеки ея дрожали отъ какого­то внутрен­
няго напряженія и пылали подобно раскаленной мѣди. Изъ ма­
ленькихъ, заплывшихъ щелочекъ выглядывали готовые засмѣ­
яться глаза. Масляныя губы корчили степенную улыбку. Бѣ­
лоснѣжная завѣска такъ плотно облегала пышную грудь
ея и круглыя, мягкія плечи, что казалось натянутой черезъ
силу.
— Иросимъ покорно дорогнхъ гостечковъ хлѣба­соли отку­

22

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

шать!­ церемонно возгласила Устинья Спиридоновна и отдала
намъ по глубокому поклону.
Мы съ подобающей чинностью засѣли за столъ. Обѣдъ на­
чался и длился цѣдыхъ два часа.
Уже не помню, съ какого блюда начался этотъ обѣдъ. Не
могу сказать съ точностью и о томъ порядкѣ, въ которомъ по­
являлись блюда послѣдующія, имъ же не было числа. Помню
одно, что все подаваемое было чрезвычайно вкусно, хотя и чрез­
вычайно же обременяло желудокъ. Но аппетитънашъ, поощряе­
мый радушіемъ хозяйки, не унывалъ. Теперь припоминая раз­
нообразнѣйшія блюда, имѣвшія мѣсто въ обѣдѣ нашемъ, я только
одному удивляюсь, ужели всѣмъ блюдамъ этимъ дѣлали мы честь?
А это было такъ. За курятиной холодной слѣдовали гусиные
полотки, за ними горячая буженина, потомъ поросенокъ подъ
сметаной,—и все побывало въ желудкахъ нашихъ. Не унывали
мы и передъ лапшей изъ курицы, и передъ лапшей молочной,
и передъ супомъ иэъ потроховъ, и передъ щами изъ свѣжины.
Жареный гусь, жареный поросенокъ, жареная индѣйка, не имѣ­
ли претензій обижаться на насъ. Была честь и блинцамъ, жир­
нымъ, горячимъ блинцамъ съ холодною сметаною. Бли и круг­
лый пирогъ съ земляничнымъ вареньемъ. Кушали и нѣжные
розанки.
Изо всей этой массы съѣдобнаго, какъ сейчасъ помню жаре­
наго поросенка. Это было какое­то чудо кулинарнаго искусства.
Жирное и бѣлое какъ кипѣнь, мясо этого чуда имѣло какое­то
подобіе сливокъ. Дивно­зарумяненная корочка такъ искусно была
зажарена, что хрустѣла на зубахъ на подобіе бисквита. Неж­
ность и сочность, хрупкость, соединенная съ мягкостью, и кра­
сота какъ­бы наливныхъ нелегка подрумяненныхъ боковъ— все
очаровывало въ поросенкѣ. Но этимъ еще не кончалось. Въ жир­
номъигорячемънутрѣ его хранилась каша, и что это была за ка­
ша! Предварительно поджаренная на сковородкѣ и смѣшанная съ
мелко ­изрубленной гусиной печенкой, онавсянасквозь была прони­
кнута вкуснѣйшей и ароматнѣйшей влагою. Борту она таяла...
Буженина тоже отличалась невѣроятными свойствами. Когда
открыли то подобіе кастрюли, въ которомъ покоилась буженина
эта, то изъ нея хлынуло нѣчто до того подмывающе­аппетитное,

КРИВОРОЖЬЕ.

23

что вожделѣнія желудковъ нашихъ напряглись до послѣдней сте­
пени.
Съ уткой вышло недоразумѣніе. Дѣдо въ томъ, что вмѣсто
ожидаемой утки появился гусь. Утка пропала. По этому по­
воду у мельничихи съ Степахой были въ сосѣдней комнатѣ ка­
кія­то объясненія. Мало того, даже вызывался туда самъ Ла­
зарь. Но утки все­таки мы не видали. Ликъ Степахи являлъ
смущеніе. Вѣроятно, она окончательно перепарила утку. Ока­
залось не то; но объ этомъ послѣ.
Послѣ жаркого, дѣлабыли въ такомъположеніи: дыханіе спи­
ралось: въ желудкѣ чувствовалась вевѣроятная тяжесть; взглядъ
становился неподвижнымъиразсѣяннымъ, въ головѣ воцарялся
т/манъ.
Но впереди предстояло еще испытаніе. Передъ нами появились
кипы тонкихъ ноздреватыхъ блинцовъ. При видѣ этихъ кипъ
у меня сначала настойчиво поднялось­ было негодованіе. Но убѣж­
денный хозяйкой, посмаковалъ я одинъ блинъ и... оказались
не блинцы, а блаженство. Представьте себѣ тончайшее круя^ево
изъ нѣжнаго подрумяненнаго тѣста, насквозь пропитанное ду­
шистымъ, сливочнымъ масломъ... И вотъ это­то яшрное, жгу­
чее круя;ево опускалось въ холодную, какъледъ, и густую, какъ
варенецъ, сметану. Впечатлѣніе получалось поразительное. Кипа
такихъ круясевъ, добравшись до рта и передавъ подлежащимъ
нервамъ невѣроятную смачность свою, казалось, сама собою
лѣзла дальше; а въ это время рука, какъ­бы повинуясь инстин­
тамъ пролюрливаго желудка, тянулась за новой кипой.
Ъли мы трое. Устинья Спиридоновна не садилась и въ томъ
и время проводила, что угощала насъ. Но за то угощала ма­
стерски. Въ лицѣ ея на меня повѣяло чѣмъ­то какъ­бы древне­
русскимъ. Весь ея добродушный, располагающій обликъ, ея
умное и кстати сказанное слово, ея настойчивая, но несмотря на
настойчивость, не надоѣдливая ласка, все это, какъ нельзя болѣе
и какъ нельзя лучше, способствовало и аппетиту нашему и вели­
колѣпному расположение нашего духа. Зоркій глазъ ея неусып­
но слѣдилъ за нашими тарелками. Стоило лишь на мгновеніе
задуматься вамъ надъ горою жирнаго гуся съ капустой или
надъ доброю третью круглаго пирога, какъ ужъ она вмигъ по­

24

ЗАПИСКИ СТЕПНЯЕА..

являлась около васъ и, съ добродушной улыбкой на ясномъ ли­
цѣ, съ мѣткой и, какъ нельзя болѣе, идущей къ дѣлу послови­
цей, уговаривала­таки васъ не смущаться ни передъ гусемъ, ни
передъ пирогомъ. И вы дѣйствительно не смущались. Не смуща­
лись, ибо видѣли, что рѣчи Устиньи Спиридоновны не заказныя
рѣчи, а именно душевныя, искреннія. Казалось, вся ея душа
переселялась въ одно желаніе: обкормить насъ до невозмож­
ности.
Я уже сказалъ, что она напомнила мнѣ собою что­то древ­
не­русское. Въ ней, дѣйствительно, было пропасть того, что сла­
вянофилы называютъ исконными свойствами народа русскаго. На­
чиная отъ лица ея, простаго, но и въ самой простотѣ своей
величаваго, начиная отъ ея незамысдоватаго костюма изъ синей
китайки и грубыхъ, съмѣдными шпильками, котовъ, все обли­
чало въ ней эту исконность. Съ тягучей и важной интонаціей
рѣчь ея, пересыпанная образными уподобленіями и безчислен­
ными пословицами, такъ и переносила васъ въ какую­то новго­
родскую глушь, гдѣ въ чистотѣ и неприкосновенности и по сихъ
поръ, можетъ быть, цвѣтутъ еще свято­русскіе идеалы.
Если Устинья Спиридоновна наблюдала за пищей, Лазарь
Парамонычъ не оставлялъ безъ вниманія вино. Послѣ каждой
перемѣны рюмки наши аккуратно наполнялись, и въ нихъ­то
рубиномъ сверкала вишневка, то желтѣла янтарная рябиновка.
Наливка, какъ и все, была превосходна. По густотѣ она похо­
дила на ликеръ, но безъ приторной сладости послѣдняго. Про­
зрачна была какъ слеза и крѣпостью уподоблялась хорошему
токайскому. Но, вѣроятно, по причинѣ ужаснаго количества
истребленной нами пищи, наливка эта плохо действовала на наши
головы. Совсѣмъ не то было съУстиньейСпиридоновной. Замѣт­
но, она любила выпить. А такъ какъ пила она вровень сънами,
съ тою только разницей, что мы ѣли, а она нѣтъ, то къ концу
обѣда ее и разобрало. Но это, впрочемъ, выказывалось лишь
нѣсколько преувеличеннымъ радушіемъ, да какой­то особенной
пѣвучестью тона.
— Охъ, уасъ и кушайте вы, дорогіе гостечки, приневольтесь
собою...— причитала она, подсаживаясь то ко мнѣ, то къ Семену
Андреичу и устремляя на насъ преувеличенно­ласковые взоры. —

КРИВОРОЖЬЕ.

25

Не пожалуйтесь про насъ домашнимъ: зазвалъ­де, Лазарь,
гостей, глодать костей...
— Довольны, Спиридоновна, довольны!—отвѣчали мы.
— Гость доволенъ—хозяинъ радъ. . . А вы все­таки приневоль­
тесь, милые... Вотъ ребрышко­то! Кашка­то! .. Крылышко­то!
— Сыты, Спиридоновна, сыты!..
— Противъ сытости не споримъ, а безчестья на хозяина не
кладите... Охъ, не кладите, гостечки, безчестья!.. Лучше­жъ
вы нашу рѣчь послушайте: приневольтесь, скушайте!.. Коли пи­
ровать, такъ не мудровать... — То­то вотъ горе­то наше: больше
мы рады, чѣмъ запасливы... Не обезсудьте, гости дорогіе:
повинна я вамъ, старая кочерга—душой­то бы рада, даприспѣть­
то умѣнья нѣтъ... Къ пищѣ­то вы пріобыкликъ господской, къ
напиткамъ­то дворянскимъ, а у насъ, у мужиковъ, одна ѣда:
жарено да парено...
Вообще, подвыпивши, мельничиха обнаружила нѣкотороепо­
ползновеніе къ комплиментамъ, на которые мы, конечно, и не
скупились; да и нельзя—посовѣсти нельзя было скупиться.
Обѣдъ почти не прерывался постороннимъ разговоромъ. Все,
что мы говорили, имѣло непосредственное отношеніе лишь къ
съѣдобному. Только опять­таки къ концу обѣдаэтотъ невольный
церемоніалъ почему­то смягчился, и сама строгая блюститель­
ница его, Устинья Спиридоновна, навела рѣчь на предметы посто­
ронніе. Дѣло пошло съ того, что Лазарь, съ немалою скорбію,
посѣтовалъ на засуху, но и посѣтовалъ лишь потому, что она,
засуха эта, лишала его крупныхъ барышей, ибо по ея милости
вода спала и мельница почти перестала работать. Мельничиха
и договорить ему не дала.
— Охъ, не скупись, охъ, не поддавайся жадобѣ, Лазарь, —
горячо и настойчиво заговорила она,—алине упомнишь, откуда
произошли? Изъ смердовъ вѣдь произошли­то мы. . . Въ старину
вѣдь такъ бывало—лаптишекъне хватало... Три кола­ то вбито,
да небомъ покрыто —вотъ и жилье... Платья, что на себя, бы­
вало, ахлѣба, что въ себѣ... Прямо сказать: жили въ тоскѣ.а
спали на голой доскѣ, пили квасъ и квасъ хлебали, съ крохи на
кроху переколачивались... Ерзнулъ бы, бывало, по лавкѣ, хошь
въ старой однорядкѣ, да и той не было!.. Нонѣ, слава великому

2G

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Господу, живемъ припѣваючи... одна рука въ меду, другая въ
патокѣ... Сообразись, Лазарь, али въ чемъ недостача у насъ!
Домъ —чаша полная! Али почету нѣту—вся округа шапки
ломаетъ... Чего еще? Теперь одно, Парамонычъ, держи свой по­
рядокъ крѣпко, на корысть не падай... Старые люди говаривали:
мамонъ гнететъ, такъ и сонъ нейметъ... И опять я тебѣ скажу:
лучше жить въ жалости, чѣмъ въ зависти!
— Да я развѣ что... — оправдывался мельникъ: я только
одно говорю: то не извозъ, коли въ путину на кнутъ не зара­
ботаешь...
— Не морочь! —даже съ сердцемъ вскрикнула Устинья Спи­
ридоновка, но затѣмъ, помолчавъ немного, снова въ трогатель­
номъ тонѣ продолжала:— эхъ Лазарь, не о хлѣбѣ единомъ...
— Будетъ сытъ человѣкъ, — добавилъГундриковъ, поспѣшно
проглатывая кусокъ пирога. Онъ все время не сводилъ сладост­
наго взора съ мельничихи.
— Вотъ видишь ты, не о хлѣбѣ единомъ сытъ... Не объ
водѣ заботься, милый, заботься о бѣдныхъ; при сытости помни
голодъ, при богачествѣ— убожество. . . Такъ ли я говорю, гостечки
дорогіе? — обратилась она къ намъидаже прослезилась немного.
— Такъ, такъ! —закричали мы, а Лазарь, какъ­ бы приведен­
ный въ смущеніе, поникъ головою и едва слышно лепеталъ:
«да развѣ я... О, Господи!»
— Мы теперь пируемъ вотъ!—все болѣе и болѣе приходя въ
паѳосъ, продолжала рѣчь свою Устинья Спиридоновна,— а гляди
въ Криворожьѣ съ голоду корчатся... Давно вѣдь тамъ: чего ни
спроси, всего ни крохи... Вѣдь по правдѣ­то въ селахъ стало
только и ходу, что изъворотъ да въ воду—ни задавиться, ни за­
рѣзаться нечѣмъ... Извѣстно — голь мудрена и безъ ужина
спитъ... А все бы и объ ней надо подумать, объ голи­то. Голь
вэдыхаетъ— сытому отрыгается. . .
— Да развѣ я что... О, господи... да я хоть сейчасъ!— вос­
клицадъ Лазарь, все воввышая голосъ и вдругъ вскрикнувъ
какъ­бы ноющимъ отъ какой­то внутренней болиголосомъ: —къ
чорту барыши, безъ барышей вѣкъ промаемся! — прежестоко
ударилъ по столу кулакомъ.
Произошло замѣшательство. Но Устинья Спиридоновна сдѣ­

КРПВОРОЖЬЕ.

27

лада строгій выговоръ Лазарю и Лааарь утихъ. Онъ, видимо,
смирялся передъ женою. Она какъ­будто подавляла его. Иногда
все успокоилось, она снова начала:
— Достатковъ у насъ хватитъ: маленькая добычка, да боль­
шой бережь — вѣкъ проживемъ; а ты вотъ, Лазарь, чѣмъ объ
водѣ­то печалиться, послалъ бы малую толику отцу Кипру, онъ
бы, отецъ­то Кипръ, и роздалъ по бѣдняйшимъ. Не хвались
серебромъ, хвались добромъ, говоритъ пословица. Отъ честной
налшвы Богъ жертву любитъ, милый ты мой... злато­серебро
сумой у насъ не пахнетъ — все накоплено вольнымъ торгомъ,
да честнымъ трудомъ... Не обмѣрено, не обвѣшено, съ росту
не награблено! — Все послѣднее Устинья Спиридоновна произ­
несла, видимо, для насъ и произнесла съ гордостью.
Обѣдъ кончился прямо умилительной сценой: подвыпившій
Лазарь, воскликнувъ: «правда твоя, баба моя сердечная, Устинья
Спиридоновна!» распахнулъ поддевку и, выхвативъ изъ боко­
вого кармана туго набитый бумажникъ, вынулъ оттуда двѣсто­
рубдевыхъ. — «Пусть идутъ къ отцу Кипру! — сказалъонъ. при­
чемъ и глаза, и лицо его изъявили какое­то беззавѣтное моло­
дечество. «Зови Мартишку, пусть везетъ къ отцу Кипру... Мы
за этимъ не постоимъ!»
Явился Мартишка.
Лазарь подошелъ къ самому лицу Мартишки и, шелестя пе­
редъ его носомъ деньгами, сказалъ:
— Вотъ видишь двѣ сотельныхъ? Гляди сюда: вотъ одна,
вотъ другая. . . Теперича садись ты на буланаго и катай къ отцу
Кипру. Духомъ скатай. Подашь ты отцу Кипру деньги и ска­
жешь: Лазарь, молъ, Парамонычъ поклонъ тебѣ шлетъ, слы­
шишь? Это первое дѣло. Второе дѣло, жертвуетъ, молъ, Лазарь
Парамонычъ отъ своего богачества на убогихъ двѣ сотельныхъ
и чтобъ не иначе какъ черезъ отца Кипра. Понялъ?. . Да ты гляди
на меня, аль рожу­то тебѣ свело!.. Хе, хе, хе.. У меня, голубь
ты мой, дѣльце до тебя малое есть —посчитаться бы намънадо
съ тобой, ну, да ужъ катай въ Криворожье, ужо сочтемся...
Лазарь Парамонычъ, съ какой­то милой ехидностью, ткнудъ
нѣсколько смущеннаго Мартишку въ животъ и, передавъ ему
деньги, проводилъ его.

28

ЗАПНСКП СТЕПНЯКА.

Мы съ Семеномъ Андреичемъ были поражены. Не знаю, за­
плакалъ ли я, но по лицу Гундрикова текли слезы. Онъ въ
какомъ­то нѣмомъ восхищеніи хлопалъ глазами и прерыва­
ющимся шопотомъ произносилъ: —­о, вотъ онѣ, исконныя нача­
ла... О, вотъ онѣ доблести святорусскія... Вотъ гдѣ родникъ
неумирающей самобытности... О, Русь святая! Какое сердце не
дрожитъ... — и при этомъ шелковымъ фуляромъ, изображаю­
щимъ карту Европы, отиралъ раскаленный щеки.
По уходѣ Мартишки, онъ не вытерпѣлъ. Проглотивъ наскоро
пукъ блинцовъ и опрокинувъ въ ротъ свой чуть ли не десятую
рюмку холодной вишневки, онъ тяжело приподнялся и, съ уси­
ліемъ опираясь на столъ, изъявилъ желаніе произнесть «здра­
вицу». Мы, по примѣру оратора, тоже выпили, а выпивъ, въ
почтительном ь молчаніи стали слушать.
— Честная хранительница правды русской! —нѣскодько пута­
ющимся языкомъ возгласилъ Гундриковъ, обращаясь къ лицу
Устиньи Спиридоновны, — твоими устами вся исконная, вся
самобытная Русь возглаголала!.. Въ твоемъ сердцѣ широкое
сердце земли русской сказалося!.. (Устинья горько плакала,
утираясь передникомъ). Сгинетъ съ лица земли накрахмаленный
нѣмецъ; до срока исчезнетъ субтильный французъ; прахомъ
пропадетъ поганая туретчина; но ты, святая Русь, превѣчна
пребудешь!.. Живо слово русское, ибо мы внимали ему здѣсь
вотъ, во всей его силѣ и во всей красѣ его... Живо горячее
русское сердце, ибо здѣсь же, во­очію, совершилось передъ
нами то, что мы именуемъ дѣяніемъ, присущимъ палящей Лю­
бови большого брата русскаго къ меньшему брату русскому...
Къ тому меньшому брату, коего цвѣтъ и краса женщинъ рус­
скихъ (Семенъ Андреичъ торжественнымъ жестомъ указалъ на
рыдающую мельничиху) такъ краснорѣчиво уподобила смер­
дамъ...
Въ это время оратору точно кто далъ шпоры. Внезапно вос­
прянувъ и внезапно же возвысивъ голосъ до степени крика, онъ,
всецѣло обратись къ мельничихѣ, въ благоговѣйномъ тонѣ ака­
ѳпста возговорилъ:
— О, ты, подъявшая духъ нашъ на высоту исторической
задачи нашей!.. О ты, указавшая смыслъ и значеніе устоевъ

КРИВОРОЖЬЕ.

21.)

нашихъ!.. О ты, воплощенная правда земли русской!.. О, нашу
самость и нашу здравость въ духѣ единенія совокупившая... О,
проникновенно проникшая въ нѣдра духа русскаго... Ты...
ты... ты...
Но тутъ Гундриковъ настоятельно уставилъ палецъ правой
руки своей на согбенную фигуру Устиньи Спиридоновны и вдругъ
разразился рыданіями.
Эффектъ произошелъ неописуемый. Мысъ Лазаремъ, не щадя
животовъ нашихъ, кричали «ура! » и, наполняя опустѣвшіярюмки
душистой наливкой, воздвигали ихъ... Воздвигая же, чокались
и цѣловались и снова будили тишину, царившую о­крестъ, за­
здравными кликами. Устинья Спиридоновна, неоднократно вос­
склицая «о, чтобъ тебя, Андреичъ — уморилъ!» смѣялась и пла­
кала и обнималась съ сіяющимъ Гундриковымъ. Степаха, про­
сунувъ въ дверь голову свою, сіяла не мепѣе Гундрикова и, па
временамъ, испускала смѣхъ, подобный ржанію.
Утомленный гамомъ и крикомъ, я вышелъ на воздухъ. На
дворѣ стояла тишина. Въ развѣсистыхъ ветлахъ игралъ вѣтеръ
и онѣ съ важною задумчивостью лепетали листами своими. Во­
дяная струйка съ неустаннымъ постоянотвомъ журчала по ко­
лесамъ и тихо звенѣла, ниспадая.
По возвращеніи моемъ въ комнату, я замѣтилъ, что взаим­
ная пріязнь собесѣдниковъ еще болѣе разгорѣлась. Мельникъ
и мельничиха сидѣли около Гундрикова. Мельничиха обнимала
его, а мельникъ угощалъ наливкой. Гундриковъ усиливался со­
хранить свое достоинство и потому какъ­то уморительно мор­
щилъ лобъ свой и старался вызвать на лицо многозначительное
выраженіе, но, вопреки усиліямъ этимъ, сладкая улыбка то­и­
дѣло растягивала его губы, придавая лицу пѣсколько дуркова­
тый видъ.
— Знаемъ мы господъ­то! — подобострастно говорил ь Ла­
зарь, смакуя наливку и приглашая къ тому­я;е Семена Андреи­
ча: — знаемъ мы ихъ достаточно... Вотъ Гудѣлкинъ, Ириней
Маркычъ— онъ те не то, что подоброхотствовать —онъ русскаго
языка не понимаетъ. Ей­Богу!.. Мужикъ ему говоритъ, а онъ
не понимаетъ... И онъ ежели мужику заговоритъ — мужикъ его
не понимаетъ. Такъ развѣ это возмояшо? Съ муяшкомъ живи,

30

ЗАППСКП СГЕПНЯКА.

такъ живи не какъ нѣмецъ... Я вамъ, сударь, безъ лести буду
говорить: настоящій вы человѣкъ!.. Съ мужикомъ­ли, съ куп­
цомъ­ли — вы все свои... Объ васъ вѣдь иныхъ и рѣчей нѣтъ,
кромѣ какъ великатныхъ...
Гундриковъ уподоблялся коту, котораго щекочатъ за ушами.
— Ну, нельзя того сказать... Это ты, Лазарь, можетъбыть,
п преувеличиваешь, —для приличія возразилъ онъ.
— Вѣтромі. море колышетъ, молвою народъ, — подхватила
Устинья Спиридоновна: —молва не по лѣсу ходить—по людямъ. . .
Намъ что? —мы люди тебѣ пріятные— спроси у чужихъ, у сто­
роннихъ...
— Ну, и что ate? — съ самодовольной улыбкой поинтересо­
вался Гундриковъ.
— А и тоже —всѣ одно скажутъ: свой человѣкъ, Семенъ
Андреичъ, свой, расейскій.
— А я вотъ ономнясь мужичка встрѣтилъ, — произнесъ Ла­
зарь, —ты чей? говорю. «Дурманинскій». — Кто у васъ наболь­
шимъ? спрашиваю. «Семенъ Андреичъ». — Хорошъ человѣкъ?
(Я­то какъ будто не знаю). — Такой, говоритъ, человѣкъ—душа;
ежечасно Бога, говоритъ, молимъ за ихнюю милость... Имъ
живемъ, имъ дышемъ, говоритъ...
— Я что же—я радъ... Я все что могу... Я русскій народъ
люблю, — охорашиваясь сказалъ Гундриковъ и отпилъ немного
наливки.
— Да ужъ мало у насъ такихъ управителевъ, какъ ты,
сударь, — сказалъ Лазарь, въ пылу чувствъ замѣняя подобо­
страстное вы не менѣе подобострастнымъ ты: — хозяйскому
добру печальникъ первый... Мнѣ тоже вотъ Чумаковъ говоритъ
ономнясь: —голова, говоритъ, господинъ Гундриковъ; за этакой,
говоритъ, головой не токмо Дурманинымъ, Шереметеву прожить
можно. Вонъ оно что!..
— Чтожъ — я по мѣрѣ силъ... Я совѣсть свою берегу... Я
радъ... —окончательно разнѣжился Гундриковъ.
— А ужъ и паны­то твои чудны, Андреичъ —съ соболѣзнова­
ніемъ подхватила мельничиха: —ты бьешься, ты ночей не спишь,
ты объ добрѣ объ ихнемъ печалишься, — а они живутъ себѣ

КРИВОРОЖЬЕ.

31

припѣваютъ, да объ радѣтеляхъ своихъ забываютъ... Ни отъ
нихъ ласки, ни отъ нихъ угожденія...
— Ну, какъ же такъ—я доволенъ... я радъ... — возразилъ
нѣсколько опѣшенный Семенъ Андреичъ.
— Хе, хе, хе —въ мягкомѵгонѣ пустилъ Лазарь: —этоужъ,
сударь, нечего бы толковать — баба­то она хоть и баба, а по­
пала въ самую центру. Не по твоимъ заслугамъ тебя цѣнятъ.
Твоя заслуга—прямо скажу, не рублевая заслуга, а тысячная.
Семенъ Андреичъ пожалъ плечами. Повидимому, ему и са­
мому начинало казаться, что заслуги его въ должной мѣрѣ не
оцѣнены.
— А я тебѣ на этотъ случай притчу, сударь, скажу, — про­
должалъ Лазарь, — и не то, что какую житейскую притчу, а
прямо отъ писанія— божественная, значитъ...
Мы, разумѣется, изъявили желаніе послушать притчу.
— Жилъ, скажемъ мы,—началъ Лазарь, —на свѣтѣ хозяинъ
—въ Рассеѣ­ли, ино­ли гдѣ, не знаю, —ну, и нанялъ, значитъ,
эфтотъ хозяинъ управителя своему дому. Жестокосердый попался
управитель! Ну, и по своему жестокосердію первымъ долгомъ
понадегъ онъ на хозяйскихъ должниковъ. Прямо надо говорить—
должникамъ отъ него житья не стало. И проценты ему подавай,
и работу ему исправляй—все. А чуть какой не исправенъ, сей­
часъ это въ яму его. Однимъсловомъ, аспидъивасилискъ... Ну,
и былъ, стало быть, у хозяина другой управитель. Тотъ какъ
дѣлалъ? Призоветъ тебѣ должника и спрашиваетъ: — что ты хо­
зяину долженъ? — Сто пудовъ масла, говоритъ. — Давай сюда
росписку.— Тотъ дастъ росписку, а управитель въ ней и напи­
шетъ: «не сто пудовъ, а семьдесятъ долженъ чедовѣкъ этотъ».
Такъ и съ другимъ. Призвалъ одного, призвалъ другого —всѣмъ
долги поспустилъ. Ну, только много­ли, мало­ли времени про­
шло, посогнали управителей съ мѣстовъ. И добраго согнали, и
сроптиваго согнали. Ну, и сталъ, скажемъ мы, сроптивый
бѣдствовать — и не то что какъ, а просто главы не зналъ гдѣ
преклонить. А другой, добрый­то, значитъ, не токмо сытъ
былъ—капиталъ пріобрѣлъ не малый, потому всякое ему угож­
денье отъ должниковъ и всякое пріятство воспослѣдовало.
Вотъ она притча какая!... Такъ что сказано, самъ Господь

32

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

добраго управителя­то одобрилъ — добрый ты рабъ мнѣ, гово­
рить...
— Представьте себѣ, вѣдь именно есть такая притча въ св.
іисаніи,— оживленно произнесъ Семенъ Андреичъ, обратясь ко
ннѣ, и даже просіялъ, — но въ этомъ переложеніи народномъ
она еще какой­то особый, мудро­практическій смыслъ пріобрѣ­
ла... Это даже трогательно!..
— Какже не мудрость — самъ Господь одобрилъ! — подтвер­
дилъ Лазарь и затѣмъ неожиданно добавилъ: — вотъ и ты, су­
дарь, сдѣдуй... Копи не деньги, друзей копи!
— Не держи сто рублей, держи сто друзей... Въ полѣ пше­
ница годомъ родится, а добрый человѣкъ всегда пригодится, —
поддержала мужа мельничиха и умильно поглядѣла въ осоловѣ­
лые Семенъ ­Андреичевы глаза.
— А я что­жъ, я всегда готовъ. Я радъ... — сказалъ Семенъ
Андреичъ, —вы вотъ друзья мнѣ и просите чего хотите... (онъ
внезапно побагровѣлъ и изъявилъ въ лицѣ своемъ застѣнчивое
великодушіе — Спиридоновна, хочешь подарю телку? — Сейчасъ
подарю. Я готовъ.. . Телка тирольская, а я ее подарю...
— Ты вотъ что, сударь, — перебилъ его Лазарь, —телка­тел­
кой, а Кабановку мнѣ сдай... Честью я тебя прошу: сдай Ка­
бановку.
— И Кабановку сдамъ!.. —куражился Семенъ Андреичъ, —
и телку подарю, и Кабановку сдамъ... Я все сдамъ!.. Вѣришь,
Устинья?
— Ахъ ты, мой батюшка, да кому же намъ и вѣрить­то
какъ не твоей милости! — отвѣтила Устинья.
— Да. Я говорю и отдамъ... Мнѣ что Дурманины. — Дур­
манины мнѣ тьфу (Гундриковъ съ особенной настойчивостью

плюнулъ).
— А вотъ Гудѣлкинъ, Ириней Маркычъ, — тонко замѣтилъ
Лазарь: — давно бы онъ, говорить, Кабановку сдалъ, да правовъ
у него такихъ нѣту... Есть, говорить, ему на то запреть—это
на счетъ Кабановки­то...
— Гудѣлкинъ? Ириней? — пренебрежительно воскликнулъ
Гундриковъ, какъ ­то странно скосивъ брови и затѣмъ, придавъ
и тону своему, и выраженію своей физіономіи строгую оффи­

3?.

КРИВОРОЖЬЕ.

ціальность, произнесъ: —Лазарь Парамонычъ, неугодно­ли сей­
часъ же вотъ у этого стола снять въ арендное содержаніе Каба­
новскую пустошь?
— Триста­двадцать десятинъ будетъ­съ?— почтительно и тоже
оффиціально освѣдошился Лазарь.
— Триста­двадцать.
— Въ трехъ поляхъ­съ?
­Да.
— На двадцать лѣтъ, изволите сдавать?
— На двѣнадцать.
— Цѣною какъ­съ?
— Семь рублей.
— Хе­хе, — шутить и8волите­съ.
— Чего ты, Лазарь, безпокоишь Андреича, — съ упрекомъ
замѣтила Устинья Спиридоновна: •— стало быть, ты умомъ­то
обносился... Не видишь, Андреичъ для шутки рѣчь повелъ...
Гдѣ виданы такія цѣны!.. Извѣстно, коли правовъ ему господа
не даютъ, —какъ ее сдать!
Гундриковъ вознегодовалъ.
— Что ты говоришь такое!.. Какъ ты такъ можешь разсуж­
дать!.. Ты баба и больше ничего...
— Охъ, баба я, кормилецъ, баба... —смиренно согласилась
мельничиха.
— Какая твоя цѣна, Лазарь? Говори скорѣй, — я вамъ до­
кажу... Я докажу Гудѣдкину... Представьте себѣ: правъ я не
имѣю!.. Ахъ, вы...
Дѣло съ Кабановской пустошью покончилось очень скоро.
Не дадѣе какъ черезъ десять минутъ передъ Гундриковымъ по­
явился листъ бумаги, на которомъ онъ и начерталъ нетвердою
рукою: «Сдалъ я, Гундриковъ, Кабановскую пустошь гг.
Дурманиныхъ купцу Лазарю ІІарамонычу Новичкову, цѣ­
ною по пяти рублей десятина и задатку пятъсотъ рублей
получилъъ . . .
— Другъ! — въ восхищеніи воскликнулъ Лазарь, спрятавъ
росписку Гундрикова въ карманъ: — во вѣкъ не забуду твоей
услуги!.. Жена! Шипучки...
А Устинья Спиридоновна сокрушалась: «Ахъ я дура, дура...
о

34

записей степняка.

Вѣдь сумдѣвалась я въ тебѣ, Андреичъ, охъ, сумлѣвалась!..
Не чаяла я, сколь въ тебѣ силы много>...
Гундриковъ самодовольно улыбался.
Принесли «шипучку». Это оказалось «тотинское». Мы выпили.
Тотинское, хотя по своему обыкновенно, и отдавало свеклой,
но жажду утоляло превосходно.
— Ну, другъ, еще одно дѣльце! — сказалъ Лазарь посдѣ то­
тинскаго.
— Проси чего хочешь, —великодушествовалъ Гундриковъ.
— Вызволи, сударь, до конца—поддержи новаго хозяина!..
— Проси —все дамъ.
— Охъ, не малая просьба...
— Проси, говорю! —уже настоятельно и какъ бы съ серд­
цемъ повторилъ Семенъ Андреичъ.
— Кабановскіе мулшки въ петлѣ у тебя. . .
— Это правда, —самодовольно заявидъ Семенъ Андреичъ.
— Я прямо скажу: ты и царь имъ, и Богъ...
— Это правда. Я доволенъ. Я народъ русскій люблю, онъ
господъ своихъ почитаетъ,—высокопарно замѣтилъ Семенъ Ан­
дреичъ и погладилъ себя по животу.
— Ахъ, какъ и не почитать­то васъ, голубчиковъ, —съ уми­
лительнымъ вздохомъ произнесла мельничиха: —вами, гблубчи­
ками, свѣтъ дерлштся... Что звѣзды на небѣ, то бояре на
Руси. . .
— Оборудуй же ты, сударь, дѣдьце, — продолжалъ Лазарь: —
возьми ты у меня деньги, а подъ работу кабановскихъ мнѣ
найми... Я знаю ихъ—народъ, они, закостенѣлый.
— Народъ закостенѣдый, а меня послушаютъ.
— А тебя послушаютъ... Ты господинъ ихній... И ты, до
поры, до времени, объ арендѣ скрой, пущай ихъ не знаютъ...
А придетъ время, мы и объявимся... хе, хе, хе!..
— О, я ихъ сожму! —бахвалился Гундриковъ, —я имъ гривну
за лѣто дамъ и ту возьмутъ... О, я ихъ умѣю завлечь!.. Я бужу
въ нихъ исконныя чувства русскаго человѣка... Я ищувънихъ
струны и нахожу...
Снова появился на сцену дистъ бумаги, и на немъ снова
начерталъ росписку Семенъ Андреичъ... Изъ росписки явство­ .

:: !5

КРИВОРОЖЬЕ.

вало, что онъ обязывается нанять кабановскихъ мужиковъ для
работъ на пустоши кабановской и нанять недороже цѣны та­
кой­то, для чего и взялъ онъ у Лазаря Парамоныча Новичкова
денегъ столько ­то.
И этаросписка потонула въ объемистомъ бумажникѣ мельника.
Не успѣли мы досыта наговориться о сдѣдкѣ и не успѣлъ
еще Лазарь повѣдать намъ всѣхъ предположеній своихъ отно­
сительно пустоши, а Гундриковъ посовѣтовать ему, какой си­
стемы держаться съ мужиками кабановской деревни, какъ воз­
вратился Мартишка. Лазарь, высунувшись въ окно, спросилъ у
него, сдалъ­ли онъ деньги и затѣмъ, обратясь къ намъ, съ тон­
кой улыбкой предложилъ:
— А что, господа, — есть такое мое намѣреніе камедь

устроить?
— Что­жъ, устрой... Устрой, это насъпозабавитъ,— снисхо­
дительно согласился Гундриковъ.
— Это насчетъ утки? —догадалась Устинья Спиридоновна и
прибавила: — утку ты мнѣ отмести, Лазарь; Степки, чтобъ не
£ыло, а Мартишку пробери. Хорошенько его, пса, пробери!..
Лазарь позвалъ и Степаху, и Мартишку. Оба они предстали
предъ нами смущеные.
— Ты жарила нонѣ утятину? —простодушно спросилъ мель­
никъ.
Та треиетнымъ отъ водненія голосомъотвѣтила, что жарила.
— Гдѣ же она?
— Перепарилась.
— Такъ. Ты чего­жъ смотрѣла?
— Ихъ милость дожидалась... —указала Степаха на Гундри­
кова. По мѣрѣ того, какъ допросъ продолжался, голосъ ея
крѣпчалъ. Въ немъ далее начинало появляться раздраженіе.
— Куда же ты дѣла перепареную ­то?
— Куда — куда!— собакамъ отдала...
— Ахъ ты, песье мясо! Такъ и отдала?
— Такъ и отдала.
Лазарь обратился къ Мартишкѣ.
— Ты, голубь, давно дома былъ? — съ прежнимъ простоду­
шіемъ спросилъ ѳнъ.
з»

36

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— На прошлой недѣлѣ былъ, —угрюмо отвѣтилъ Мартишка.
— Ржи до новины у домашнихъ хватитъ?
— Куда­те! — съ Егорія покупаютъ.
— Съ Егорія... А ѣдятъ сытно? Разносолы болыпіе у нихъ?
Мартишка не отвѣчалъ. Онъ, видимо, уразумѣлъ, къ чему
клонились разспросы Лазаря... Лазарь многозначительно помол­
чалъ, не спуская язвительнаго взгляда съ лица Мартишки, и
вдругъ разразился руганью. Ругань была артистическая. Въней
было упомянуто и о неблагодарности людской, и о подломълюд­
скомъ лицемѣріи, и о скверныхъ свойствахъ Мартишкиныхъ и
о свойствахъ его родителей, и объ мошенническомъ поползнове­
ніи всей вообще голи объѣдать добрыхъ людей. . . Было упомя­
нуто и о двухъ сотенныхъ, только­что пожертвованныхъ Даза­
ремъ на эту самую неблагодарную голь.
Мартишка молчадъ и стоялъ понурившись. Волосы его свѣ­
сились на лицо. Вся фигура какъ­ бы оцѣпенѣла въ смущенной не­
подвижности. Степахавсе болѣе и болѣе озлоблялась, но не дерзая
протестовать громко, ограничивалась сердитымъ шопотомъ.
— Я добрякъ, — вволю наругавшись, скаэалъ Лазарь, —я тебѣ
на выборъ даю: либо вотъ Богъ, а вотъ порогъ— и ползи по
міру—либо говори правду... Говори, ѣлъ ноньче утятину?
Наступило тягостное молчаніе. Наконецъ, Мартишка легонько
вэдохнулъ ипробормоталъ.
— Было малость...
— Степашка приносила?
Мартишка взглянулъ на нее исподлобья и, взглянувъ, от­
вѣтилъ:
— Она...
По лицу Степахи выступили пятна. Она съ негодованіемъ
плюнула и повернулась­ было къ двери, но Лазарь собственной
своей особой загородилъ ей дорогу. «Стой, голубушка,—сказалъ
онъ, —не спѣши, дай намъ на красу твою налюбоваться»...
Степаха осталась. Она походила на волчицу, попавшую въ те­
нета... Устинья Спиридоновна, съ выраясеніемъ полнѣйшаго
безучастія, прибирала остатки обѣда.
— Съ какой стати она тебя утятиной потчивала, а?
Пауза.

КРИВОРОЖЬЕ.

37

— Говори, голубчикъ, говори прямо... Сгоню—съ голоду
издохнешь, — настоятельно повторилъ мельникъ.
Но на губахъ Мартишки точно замокъ висѣлъ.
— Полюбовницей, что­ль, доводилась тебѣ?
Снова послѣдовало тягостное молчаніе.
— Эй,Мартишка, — сгоню! . .доводилась?. .— какимъ­то шипя­
щимъ голосомъ произнесъ Лазарь.
—■ Доводилась... — послѣдовадъ смущенный отвѣтъ.
Лазарь внезапно повеселѣлъ.
— Хе, хе, хе... Плутъ же ты, погляжу я на тебя...
— Чуридо! —кратко отозвался Гундриковъ.
Степаха прерывисто дышала, но молчала. Иэрѣдка она съ
ядовитой ненавистью останавливала взглядъ свой на спокойной
фигурѣ мельничихи.
— Ну, и когда же вы спознались? — продолжался допросъ.
— Съ Красной горки...
■— Хе, хе, хе... Травку, значить, почуяли, корма вольные!
— Что же, ты къ ней, Чурило, ходилъ, или она къ тебѣ
ходила? —вмѣшался Гундриковъ и плотояднымъ взглядомъ оки­
нудъ жирную Степаху.
Мартишка молчалъ.
— Открывайся, Мартишка, —вмѣшалась и мельничиха: —
попалъ, братъ, въ собачью стаю, лай не лай, а хвостомъ виляй! . .
Но не успѣлъ еще Мартишка съ обычной своей угрюмостью
доложить, что «она къ нему ходила», какъ Степаха съ разъ­
яреннымъ видомъ бросилась на мельничиху и вцѣпилась ей въ
волосы... Мы остолбенѣли. Гундриковъ первый нашелся. Не­
смотря на колебаніе, ощущаемое имъ въ ногахъ, онъ бросился
къ Степахѣ и, крѣпко схвативъ ее поперекъ туловища, оттащилъ
отъ мельничихи. Мельничиху подхватилъ подъ мышки Лазарь.
Она была неузнаваема. Весь ея почтенный и даже умилитель­
ный обликъ исчезъ безслѣдно и предъ нами бѣіпено металась
женщина, безъ всякихъ признаковъ «исконности». Впрочемъ,
образный языкъ не покинулъ ее и въ такомъ состояніи. Лишен­
ная возможности вцѣпиться въ физіономію соперницы, она
сулила ей такую бездну напастей, что становилось жутко. Тутъ
были и пожеланія, чтобъ бѣдную Степаху «свило да скорчило,

88

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

повело бы да покоробило, перекосило бы съ угла на уголъ, да
съ уха на ухо»; тутъ и выражалась надежда, что Степаху «за­
трясете лихорадка, возьметъ лихая болѣсть», и она отъ тойбо­
лѣсти «ни питьемъ не отопьется, ни сномъне отоспится», тутъ
на несчастную бабу призывался и громъ, которому предстояло
разразить ея голову, и «родимецъ», отъ котораго требовалось
«затрясти» ее, и «вихорь», которому поручалоь «разнести» ея
кости вплоть до синяго моря...
Нельзя сказать, чтобъ и Степаха унывала. Если ругань ея
уступала ругани мельничихи въ образности, то, кажется, пре­
восходила ее выразительностью. Степаха Преимущественно скло­
нялась въ біографіи. По ея словамъ «Устюшка» была «под­
лая тихоня», которая «на людяхъ Богу молится, а въ потем­
кахъ чорту свѣчку ставитъ»... Не было ехиднѣе мельничихи
никого на свѣтѣ, по словамъ Степахи. Она будто бы и ей всю
штуку изъ ревности подстроила: Лазарь­де Парамонычъ къ ней,
къ Степахѣ, «приставалъ», а Устинья провѣдала... У Лазаря­
де и борода съ той поры порѣдѣла. . .
Понятно, всѣ эти разоблаченія казались намъ несообразными.
Но Устинью Спиридоновну они уязвили глубоко. Подъ вліяніемъ
злобы, а отчасти, можетъ быть, и хмѣля, она разрыдалась и
порывалась даже рвать на себя одежду. Ее увели и уложили
спать. Степаху тоже увели. Ее заперли въ кухнѣ. Лазарь хо­
тѣлъ продолжать' «камедь» и предлагалъ Степаху высѣчь. Къ
чести Семена Андреича нужно сказать, что онъ положительно
воспротивился этому. Мало того, онъ даже настоятельно про­
силъ выпустить Степаху; но Лазарь на это не согласился: онъ
все­таки, кажется, не перемѣнилъ своего рѣшенія высѣчь бѣд­
нягу. . .
...Тусклыя звѣзды уже мерцали въ небѣ, когда мы пусти­
лись въ путь. Было тихо. Росы не было, и ночной воздухъ ка­
зался душнымъ. Линія^горизонта смутно обрисовывалась на эа­
падѣ. Таинственная тьма покрывала равнины.
Но тьма эта внезапно разсѣялась. Вдали вспыхнулъ пожаръ,
и кровавое зарево зловѣщимъ румянцемъ окрасило небо. Искры
заметались и затолклись надъ заревомъ, и поля освѣтились фан­
тастическимъ свѣтомъ.

КРИВОРОЖЬЕ.

39

Чѣмъ­то ужаснымъ и вмѣстѣ величественнымъ повѣяло на
насъ отъ картины этой, отъ этого мрачнаго, какъ­бынахмурен­
наго неба, отъ зловѣщаго зарева и печальныхъ полей, накото­
рыхъ отраженіе этого зарева трепетало тихими волнами.
Тишина, стоявшая въ полѣ, казалась грозной и какъ­бы
предшествующей чему­то страшному...
Григорій какъ­то усиленно чмокалъ и дергалъ возжами. Онъ
спѣшилъ. Но онъ не возвышалъ голоса, какъ не возвышаютъ
его въ присутствіи покойника. Онъ пугливо озиралъ окрестность
и шепталъ въ благоговѣйномъ ужасѣ: «эка полыхаетъ­то, по­
думаешь!» Подъ вліяніемъ этого ужаса, онъ какъ­то странно
съежился и приникъ къ возжамъ.
Господинъ Гундриковъ былъ не въ духѣ. Передъ отъѣздомъ
онъ спалъ и лицо его было смято. Пожаръ не произвелъ
на него впечатлѣнія. Онъ съ самаго Криворожья часто и глу­
боко вздыхалъ и нетерпѣливо ворочался на мѣстѣ. Иногда онъ
испускалъ многозначительное кряхтѣнье; иногда ругался чрез­
вычайно зло и энергично, но къ кому обращалась ругань, было
неизвѣстно.
Я сначала подумалъ, что несчастный мучается похмѣльемъ.
Это предположеніе оказалось ошибочнымъ: Семенъ Андреичъ
никогда не испытывалъ похмѣлья. Наконецъ, проѣхавъ добрую
половину пути, онъ высказался несколько яснѣе.
— Ахъ,рракальи! —во­о­отъ!..
— Кого это вы?
Онъ промолчалъ, испустивъ раздирающій вздохъ, и затѣмъ
со скрежетомъ повторилъ:
— Нѣтъ, каковы рракальи!
— Да кто же?
— Да эти архи­дьяволы!.. Ахъ, подлецы...
— Не пойму...
— Да эти... мельники!.. А? По пяти рублей десятина...
нѣтъ, каковы мерзавцы?.. Пять рублей, а?.. А эта святоша­то,
Устюшка­то, а? Ахъ, шельма, представьте себѣ, Марѳу Посад­
ницу разыгрываетъ, а? какова?.. Ахъ вы...
И до самаго дома ругался Семенъ Андреичъ, безтрепетно
нарушая торжественную тишину полей, озаренныхъ пожаромъ.

XII.

жолтиковъ.
Случалось ли вамъ, господа, быть въ лѣсу въ пору ранней
весны? Все напоминаетъ еще о суровомъ зимнемъцарствѣ. Глазъ
проникаетъ далеко въ глубь лѣса. Карявыя деревья, подобно
остовамъ, мрачно протягиваютъ обнаженные сучья свои, по
которымъ то­и­дѣло пробѣгаетъ звонкій, весенній вѣтеръ. Чер­
ные пни и сѣрый валежникъ въ печальномъ безпорядкѣ гро­
моздятся здѣсьитамъ. Толстый слой поблекшихъ листьевъвяло
шелеститъ подъ ногою. Въ оврагахъ синѣетъ снѣгъ. Въ лож­
бинахъ, съ холоднымъ сверканіемъ бѣгутъ ручьи, обрамленные
голыми берегами. Все повержено въ какую­то меланхолическую
тишину. Отъэтихъ суровыхъ дубовъ, недвижимо распростираю­
щихъ узловатые свои сучья, отъ этихъ стройно сверкающихъ
березъ, въ глубокомъ молчаніи столпившихся на краю вершины,
отъ этихъ покоробленныхъ осипъ и ягадкаго орѣшника съ ос­
татками желтой, лапчатой листвы, слабо трепещущей на тем­
ныхъ лозахъ, —вѣетъ какою­то щемящей печалью, свойствен­
ной всему, что носитъ слѣды разрушенія... Но стоитъ вамъ
пристальнѣй вглядѣться въ это царство запустѣнія и смерти,
стоитъ вамъ выйти на опушку да оглянуть голубую даль, стоитъ
вамъ глубоко вдохнуть воздухъ, звенящей струею перебѣгающій
по мертвымъ деревьямъ, —и та печаль, которая, мояіетъ, еще
за минуту угнетала васъ, замѣнится инымъ чувствомъ, — жизнь
обвѣетъ васъ могучимъ своимъ дыханіемъ. Эту жизнь ощутите
вы и въ запахв, несущемся отъ лѣса, въ запахѣ, въ которомъ

жолтиковъ.

41

съ чарующею прелестью соединены затхлый ароматъ увяданія и
крѣпительная свѣжесть воскресающей природы. Эта жизнь по­
вѣетъ на васъ и въ переливахъ горячаго свѣта, который нѣтъ­
нѣтъ и скользнетъ жидкими пятнами по стволамъ деревьевъ, и
по кустарнику перелѣска; нѣтъ­нѣтъ и освѣтитъ приникшую въ
тайномъ ожиданіи глушь, какъ­бы вызывая къ пущему напря­
женію скрытыя въ ней жизненныя силы... И силы эти съ не­
устаннымъ постоянствомъ проникаютъ каждую былинку, каждую
лозу кустарника. Едва замѣтныя, розовыя почки пестрѣютъ на
липѣ и черемухѣ. Въ вѣтвяхъ блѣдной осины повисли нѣжно
пушистые червячки. Орѣшникъ усыпанъ темно­красными ро­
стками. Тамъ и сямъ, какъ бы украдкой, вылѣзаетъ травка,
пронизывая своимъ упругимъ остріемъ толстый слой прошло­
годней листвы. Теплые, сочные тоны выступаютъ сквозь шеро­
ховатую кору деревьевъ, и самый дубъ какъ будто поступился
суровымъ своимъ видомъ. Горькій запахъ распускающейся бе­
резы стоитъ въ воздухѣ. Какія­то птички звонко пищатъ и
бойко мелькаютъ вдоль перелѣска. Смѣющійся лучъ прихотливо
перебѣгаетъ по деревьямъ, нагоняя улыбку на угрюмыхъ вели­
кановъ лѣса. .. Гдѣ­то за лѣсомъ звенитъ и булькаетъ шаловли­
вый ручей. Воздухъ прохладенъ и ясенъ... Вы слушаете...
смотрите въ каменной неподвижности... и чувствуете, какъ въ
груди вашей, сладостно стѣсняя дыханіе, ширится что­то не­
выразимо хорошее; какъ что­то бодрое и здоровое разливается
по вашимъ жиламъ, кровь стучитъ, и страстная жажда жизни
обнимаетъ все ваше существованіе.
Не знаю почему, но время, переживаемое нами съ конца
пятидесятыхъ годовъ, всегда мнѣ казалось похожимъ именно
на это пробуяіденіе созидающей природы. Въ воздухѣ холодно,
и ласковое вѣяніе весны еще часто перемежается морозами, а
между тѣмъ страстное жизненное напряженіе ощущается повсюду.
Почки и ростки настойчиво проникаютъ сквозь толщу всяческихъ
нагноеній, такъ щедро уготованныхъ намъ скорбной нашей исто­
ріей... Несомнѣнно, разумѣется, что много этихъ почекъ без­
временно погибнетъ, а изъ иныхъ пышно разцвѣтетъ чертопо­
лохъ, и страстное жизненное напряженіе произведетъ между
прочимъ и крапиву... Несомнѣнно—выползутъ на свѣтъ Божій

•12

ЗАППСКИ

СТЕПНЯКА.

и такіе продукты, что подобно Oxalis'y tropaeoloides до извѣст­
ной поры пребудутъ не безъ пользы, азатѣмъ пойдутъ въбылку
и, безъ зазрѣнія совѣсти, станутъ истощать почву. Но то ужъ
дѣло будущаго считаться и, проклиная почву, выростившую
дрянь, подводить итоги... Намъ, соврем.енникамъ, приходится
лишь констатировать и, заручившись каменнымъ сердцемъ, съ
одинаковымъ хладнокровіемъ обонять: пакость возникающую и,
безжалостно убитую морозомъ, полезность...
Я, на этотъ разъ, минуя пакость, отъ которой, право, зады­
хаешься, и обходя съ обычною нашему брату писателю осторож­
ностью полезность, безвременно убитую морозомъ, займусь ро­
домъ среднимъ и представлю благосклонному читателю тотъ едва
возникающій на нашей почвѣ Oxalis tropaeoloides, который, до
поры до времени, пожалуй, что и полезность съ успѣхомъзамѣ­
ститъ. Я разумѣю россійскаго чистокровнаго рантьера,ипритомъ
рантьера съ слѣдами недавнихъ мозолей на рукахъ, рантьера­
выходца.
Еще не такъ давно, между дѣятельнымъ русскимъ купече­
ствомъ средней руки очень были рѣдки люди, исключительно
живущіе на проценты съ капитала . Жажда непрестанныхъ стя­
жаній была велика вътомъсѣромъ человѣкѣ, который во истину
горбомъ своимъ сколачивалъ капиталецъ. Такая несложная опе­
рація, какъ простое полученіе процентовъ, — ему претила. Ему
была непонятна идея капитала, входящаго въ русло, получаю­
щаго неподвижную форму. И тысячникомъ и милліонеромъ, онъ
зналъ одно стремленіе — наживу, и одинъ путь для этой наживы
— безпрерывную практику, безпрерывную игру ума и муску­
ловъ. Пассивное выжиданіе «сроковъ» и «грацій» было не въ
натурѣ вчерашняго пахаря или прасола. Этотъ терпкій, вѣчно
промышляющій человѣкъ какъ­бы боялся всякой минуты, сво­
бодной отъ коммерческихъ козней, и былъ правъ, разумѣется,
ибо въ болыпинствѣ эта свободная минута неминуемо сопровож­
далась для него мрачнымъ призракомъ угнетающей тоски и от­
чаяннаго запоя. Кромѣ тоски и запоя нечѣмъ было пополняться
его досугу. Правда, бывали и тогда исключенія изъобщаго пра­
вила. Но если вчерашній прасолъ находилъ себѣ дѣло, помимо
вѣчной погони за пріумноженіемъ, и, особенно, если дѣло это

жолтпковъ.

43

заключалось хотя бы въ самой робкой попыткѣ проникнуть въ
таинственную область «теоретическихъ» интересовъ — на него
смотрѣли, какъ на блаженнаго. Кредитъ такого блаженнаго
иногда падалъ съ невѣроятной стремительностью, и, разумѣется,
паденіе это служило поразительнымъ примѣромъ непригодности
для купечества какихъ­либо интересовъ, помимо интересовъ ку­
лаческихъ.
Такъ было недавно. Но что бы ни твердилъ обычай, всераз­
лагающій прогрессъ дѣлаетъ свое дѣло. Усугубляя авторитетъ
коммерческихъ козней и доводя до степени даженеудержимагобѣ­
шенства стремленіе къ наживѣ, онъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, и изъ
области интересовъ теоретическихъ кое­что облекаетъ прести­
жемъ. Вчерашняя «блажь» сегодня становится чѣмъ­то похо­
жимъ на дѣло. Вчерашняя перспектива запоя и невѣроятной то­
ски сегодня обѣщаетъ времяпрепровожденіе, полное невинныхъ
пріятностей. И вотъ, какъ выразитель этого новаго взгляда на
«свободную минуту», проникаетъ сквозь кору невѣроятной ску­
дости купеческаго міровоззрѣнія новый ростокъ — рантьеръ­вы­
ходецъ. Типъ продукта этого еще смутенъ. Его покрываетъ еще
нѣкій туманъ. Но онъ несомнѣнно возникаетъ. Онъ крѣпится
жуткими новостями дня. Онъ тонкой отравой сочится въ нелѣ­
помъ строѣ дикаго кулачества. Онъ медленно, но непрестанно
разъѣдаетъ основы исконнаго міровоззрѣнія, доселѣ господству­
ющая въ „рядахъ" и лабазахъ. Повторяю, онъ, подобно моло­
дому Oxalis'y tropaeoloides, приноситъ пользу и, вѣроятно, еще
много принесетъ ея, доколѣ въ свою очередь не обратится въ
черствую былку и не войдетъ въроль „волчца", что, въ концѣ­
то концовъ, все­таки неизбѣжно.
...Все это прочтите, читатель, вмѣсто предисловія. Теперь же
простите за него и перейдемте къ дѣлу.

Одну изъ зимъ пришлось мнѣ какъ­то, вмѣсто хутора, про­
вести въ маленькомъ уѣздномъ городкѣ. Квартиру снялъ я у
купца Жолтикова. Протасъ Захарычъ Жолтиковъ торговлей не
занимался, и деньги у него частью лежали въ банкѣ, частью
ходили по рукамъ за умѣренные проценты. Жилъ онъ съ се­

44

ЗАПИСКІГ СТЕПНЯКА.

строю — старой дѣвой весьма почтеннаго калибра и недадекихъ
способностей. Квартирка моя отдѣлялась отъ хозяевъ тонкой,
тесовой перегородкой. Такимъ образомъ, я былъ невольнымъ
свидѣтелемъ интимной жизни Жолтиковыхъ, а они моей, ра­
зумѣется. Но насъ это нѳстѣсняло, ибо государственныя тайны
не угнетали душъ нашихъ... Сестра, —имени ея я право не знаю,
ибо любезный братецъ не величалъ ея иначе какъ «клуша» и
«бревно», — съраннягоутра принималась за хозяйство, т. ­е. хри­
поватымъ басомъ ругалась съ кухаркой, что­то скребла, что­то мы­
ла. . . Върезультатѣ къдвѣнадцати часамъ получался обѣдъ. Братъ
тоже съ ранняго утра уходилъ изъ дома и до самаго обѣда
слонялся по лавкамъ и лабазамъ. Къ обѣду онъ приходилъ
обыкновенно нагруженный новостями (преимущественно полнти­
ческаго свойства), которыя и сообщалъ сестрѣ въ промежуткахъ
недовольнаго брюзжанія по поводу подгорѣлой котлетки. Изрядно
отдохнувъ послѣ обѣда, онъ снова бралъ въ руки свою велико ­
лѣпную, грушевую палку и отправлялся на базаръ; вечеромъ
же, за шипящимъ самоваромъ, снова происходило выгруженіе
новостей, перемежаемое руганью на несчастное «бревно».
Протасъ Жолтиковъ человѣкъ былъ сердитый. Его понурое
лицо съ ввалившимися щеками и глазами, сердито и настойчиво
устремленными на васъ, носило на себѣ'вѣчные слѣды желчнаго
раздраженія. Говорилъ онъ самыя любезныя вещи съ видомъ
крайняго недовольства, и объясняясь вамъ въ своей дружбѣ, ме­
талъ на васъ самые враждебные взоры. Городокъ свой онъ всегда
бранилъ, и бранилъ съ неизъяснимой безпощадностью.
Но скажу нѣсколько словъ о городкѣ. Онъ былъ въ той же
степной сторонѣ, гдѣихуторъмой, и, по обычаю всѣхъ степныхъ
городковъ, ни оживленіемъ особымъ, ни особой привлекатель­
ностью не отличался. Зимою дикія, степныя вьюги заносили
его сугробами; осенью въ немъ свирѣпствовала невылазная грязь,
и на площадяхъ стояли лужи, похожія на озера, лѣтомъ непре­
станно клубилась горячая пыль...
Жизнь въ немъ — тоже по обычаю всѣхъ степныхъ город­
ковъ — сочилась вяло и тоскливо. Въ клубѣ вѣчно винтили и
дулись въ рамсъ, въ определенные дни перемежая карты друж­
нымъ топотомъ неуклюжихъ ногъ подъ звуки скрыпицъ, сдираю­

жолтиковъ.

45

щихъ кожу, и до остервенѣнія ревущаго контръ­баса. Въ «ря­
дахъ» въ томномъ вожделѣніи покупателя передвигали шашки,
смаковали новости и слухи и до изнеможенія опивались чаемъ.
Въ канцеляріяхъ отчаянно скрипѣли перьями, сладко мечтая о
наградныхъ къ празднику и объ имѣющихся соорудиться, на эти
наградныя, розовыхъ галстукахъ и полосатыхъ панталонахъ.
Такъ проводилъ время мужескій полъ. Дамы по своему
обычаю больше сидѣди дома и тоже проводили время безъ осо­
беннаго разнообразія. Болѣе бонтонныя изъ нихъ штудировали
Зола и перелистывали Маркевича, восторженно говорили объ
изящныхъ предметахъ съ такими же бонтонными дамами, болтали
съ горничными о новостяхъ околотка и важно разсуждали о
преимуществахъ тройного рюша передъ двойеымъ и о превосход­
ствѣ бахромы «съ плюмаясемъ» надъ бахромой простою... Дамы
менѣе бонтонныя спали и ѣли, пили чай и пили кофе, жевали
шоколадъ и икали... А въ промежуткахъ играли «въ носки» съ
горничными, заводили невинныя интрижки съ щеголемъ писарь­
комъ изъ полицейскаго управленія, сплетничали и мечтали о но­
вой «ротондѣ» къ празднику. Тѣ и другія, въ опредѣленные
дни, съѣзжались въ клубъ, толклись въ кадрилѣ и порхали въ
полькѣ, круяшлись въ вальсѣ и — нечего грѣха таить—иногда
бѣгали и въ мазуркѣ. Все это дамы болѣе бонтонныя выпол­
няли съ манерой явной и пренебрежительной снисходительности,
а дамы менѣе бонтонныя съ явнымъ же и даже нѣсколько во­
сторзкеннымъ восхищеніемъ.
Глухія улицы жили на свой 'ладъ. Тамъ дамы смутно еще
подозрѣвали о существованіи рюша. Туда*; еще не проникала ро­
тонда. Тамъ велись горячія рѣчи не о свойствахъ того или иного
«меніардиса», а о «новой» модѣ, вышедшей на платки изъ бер­
линской шерсти. Тамъ смѣна башмаковъ ботинками вызывала
еще серьезные дебаты, и старый вопросъ о шиньонахъ заставлялъ
трепетать сердца. Тамъ кавалеры не винтили и не танцовали ма­
зурку, а въ будни обдирали кошекъ, въ 'праздникъ я;е собирались
у сосѣда и «стучали» по маленькой. Только на вечеринкахъ
меланхолііческій «чижикъ» поднималъ ихъ въ плясъ, и тогда, съ
изступленными жестами и напряженнымъ выраясеніемъ лица,
они отхватывали съ жеманными дѣвицами «кадрель».

4G

ЗАППСКП

СТЕПНЯКА.

Въ этихъ удицахъ сплетни и слухи съ особенной настой­
чивостью будоражили фантазію обывателя. Часто эта фантазія, —
Богъ вѣсть коими путями соприкоснувшись съ какой­нибудь ну ­
стѣйшей телеграммой «международная агентства», еще годъ тому
назадъ гдѣ­то и кѣмъ­то прочитанной по складамъ и сообразно
этому усвоенной, — облекала ее какимъ­то мистическимъ характе­
ромъ. И телеграмма воздвигалась до степени туманныхъ и таин­
ственныхъ идеаловъ, въ которыхъ, безспорно, сочилась и несо­
мнѣнная поэтическая струйка, но которые, въ концѣ­концовъ,
все­таки поражали непроходимой наивностью.
Такъ вотъ какой городъ всегда бранилъ Протасъ Жолтиковъ
и изливадъ на него свою горькую желчь.
Но за всей этой бранью мнѣ всегда чудилась, если не лю­
бовь, то жестокая привычка. Протасъ Жолтиковъ бывалъ и въ
Москвѣ, ѣздилъ однажды и въ Питеръ, а въ пору своей моло­
дости не разъ посѣщалъ низовые города, —и вездѣ­то ему пре­
тило, вездѣ казалось ему скучнымъ, отовсюду тянуло въ свой
городокъ.
...Я всегда съ любопытствомъ яідадъ обычнаго возвращенія
Протаса изъ лавокъ. Дома его ждалъ обѣдъ. Обыкновенно, пер­
вое блюдо проходило въ молчаніи, прерываемомъ обычными
комплиментами по адресу «бревна» и смачнымъ чавканьемъ
губъ. Затѣмъ начинали прорываться новости.
— Въ Харьковѣ процессъ интересный... — угрюмо и отры­
висто говорилъ Протасъ. Сестра издавала какое­то неопредѣ­
ленное мелсдометіе. Но Протасъ и не ожидалъ отъ нея отзыва.
Немного погодя, онъ снова бросалъ словечко.
— Доктора убили. .. , —и затѣмъ съ такими же перерывами
продолжадъ, примѣрно въ такомъ родѣ:
— Женинъ любовникъ убилъ...
— И по дѣломъ!..
— Самъ старъ—жена молодая. . .
— Купилъ, такъ любови не требуй...
— Тѣло закабалить легко...
— Душу не опутаешь...
— Душу не закабалишь, а озлобить— озлобишь...
— Захотѣли нравственности! . .

ЖСиТИЕОВЪ.

47

— Вы кабалу­то прежде похѣрьте...
— Все прогнило насквозь...
Эти краткія словеса, съ сердитымъ шипѣніемъ, заѣдались
щами, а за щами слѣдовала новая серія отрывистыхъ сообщеній.
— Шульцъ уволенъ...
— Третьимъ отдѣленіемъ управлялъ.
— Давно пора...
— Оно и «третье» ­то уволить бы...
— Кошмары­то изготовлять будетъ бы...
— Пора бы свѣту­то...
И все въ этомъ родѣ.
Всѣ подобныя новости Протасъ вычитывалъ изъ газетъ, по
его настоянію не въ одномъ экземплярѣ получаемыхъ въ «ря­
дахъ».
Иногда за перегородкой происходило нѣкоторое оживленіе.
Это было, обыкновенно, вечеромъ. У Жолтиковыхъ появлялось
постороннее лицо. Это лицо поражало смиренностью тона и
предупредительностью выраженій. И тогда завязывался слѣдую­
щій разговоръ.
— А слыхали, Протасъ Захарычъ, счастье­то насъ посѣти­
ло?—умильно говорилъ посѣтитель.
— Какое счастье? — съ обычной угрюмостью освѣдомлялся

Протасъ.
— А такое, значитъ — особая коммисія устроена. Чтобъ,
значитъ, расходы по царству сократить... Оченно подымаютъ
газеты эту коммисію...
Протасъ насмѣшливо фыркалъ.
— Ты это въ какой газетѣ вычиталъ?
— Да балуюсь, признаться... такой­то, —тутъ посѣтитель
называлъ газету.
— Нашелъ газету!.. Ты ее брось... Тамъ только перепе­
чатки, да насчетъ славословій, ежели... А васчетъ славословій
ты лучше псалтырь Давыдовъ купи...
— Э­э... А я вѣдь, признаться, полагалъ не такъ, чтобы
насчетъ перепечатки... — смущенно лепеталъ посѣтитель.
— Намъ славословія­то не нужны, — не слушая его, гово­
рилъ Протасъ: — ты намъ дѣло подавай... Ты намъ треэвый

48

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

взглядъ, чтобъ... Ты просдѣди, какъ коммисіи­то бывшія рабо­
тали, да какой отъ нихъ толкъ быдъ, да потомъ и хвали... Да
про Европу­то намъ разскажи: какія такія въ Европѣ коммисіи
засѣдаютъ насчетъ эфтаго... А канитель­то не раэводи...
— А я, признаться, полагалъ хорошая газетина, —настаи­
валъ посѣтитель.
Но Протасъ ужъ окончательно сердился.
— Тебѣ что отъ газеты­то требуется?—въ упоръ спраши­
валъ онъ.
Посѣтитель еще болѣе приходилъ въ смущеніе.
— Какъ что требуется... Мало­ли дѣдовъ отъ нее..
— Ну, да что, что, что?..
— Первое— бумага, чтобъ... Ну, и слова ежели покрупнѣе...
Аль опять статейки, къ примѣру...
1 — Бумага!.. Слова!.. Статейки!..— съ неизъяснимой прене­
брежительностью восклицалъ Протасъ,— много ты смыслишь...
Газета—тотъ же человѣкъ, понялъ? Первое дѣло ты за что На­
зара Аксеныча почитаешь? (Назаръ Аксенычъ—мѣстный торго­
вецъ «панскимъ> товаромъ, человѣкъ эамѣчательно честный).
За правоту, говоришь?— Да, за правоту, за честь, за слово —
разъ что сказалъ — отрѣзалъ. —То же и газета. Вонъ я полу­
чалъ газету— нонѣ одно, завтра два. Семь пятницъ на недѣлѣ.
Такъ развѣ я долженъ ее уважать? Я взядъ на нее да напле­
вадъ!..
— Ээ... —удивлялся посѣтитель.
— Ты вотъ говоришь, коммисію въ газетѣ хвалятъ. Вотъ
прямо ужъ видна неосновательность. Какъ такъ ничего не видя
хвалить?.. Ты посуди теперь: къ намъ исправникъ новый ѣдетъ,
съ какой бы это стати ты его хвалить сталъ бы?.. Увидишь,
хорошъ ежели — похвалишь. Такъ и коммивія. А безъ дѣла
ежели хвалить — это ужъ прямо значитъ на вѣтеръ лаять. . .
— Ээ... А я вѣдь полагалъ: нехай ее... Мнѣ абы побало­
ваться да на обертку... Къ примѣру, икры ежели въ нее...
Оченно она способна для икры!..
Протасъ сердито фыркалъ, чѣмъ окончательно приводилъ въ
смущеніе собесѣдника. Наступала пауза.

зголтпковъ.

4!»

— Значить, стадо быть, не одобряете вы мою газету?... —
робко освѣдомлялся собесѣдникъ, послѣ нѣкотораго молчанія.
— Не одобряю, — сухо отвѣтствовалъ Протасъ.
— И, значитъ, другую ежели­бъ, то — ничего?
— Какъ знаешь,—столь лее сухо произносилъ Протасъ.
— Ну, такъ уя;ъ и быть,—въ заигрывающемъ тонѣ воскли­
цалъ посѣтитель. —раззорюсь на другую... Куда ни шло!..
Только ты ужъ, Протасъ Захарычъ, надоумь меня...
Протасъ еще несколько минуть выдерживалъ характера и
упорствовалъ въ сухости, но, наконецъ, смягчался.
— «Молву» выпиши,—вѣщалъ онъ.
— Питерская?
— Питерская. А изъ московскихъ ежели— «Русскія Вѣдомо­
сти» ; да смотри, не спутай —Боже тебя избавь «Московскія»
выписать. Впередъ говорю, на дворъ ко мнѣ тогда не показывайся!
— Ээ... Что же такъ?— спрашиваетъ опѣшенный посѣтитель.
— А все одно, ея;ели въ «Раздѣвай» будешь ходить, да съ
кабатчикомъ Аношкой дѣла водить... Вотъ что.
Посѣтитель моментально усвоивалъ суть, ибо зазорность ка­
бака «Раздѣвая» понииалъ ясно. Успокоенный, онъ несколько
минутъ тянудъ чай молча и эатѣмъ задавалъ такой вопросъ:
— Ну что, Протасъ Захарычъ, хотѣлъ я тебя спросить на­
счетъ чумы ефтой, — отъ Бога­ли она — въ родѣ какъ за грѣ­
хи,— или такъ?
— Чума? Чума— единственно отъ нашего брата. Ты на Волгу
ѣзжалъ? Ватаги видѣлъ? Ну вотъ. — Чума, извѣстно, болѣзнь.
Да болѣзнь­то не барская. Сморится народъголодомъ, обнудѣетъ
какъ «паршъ» и дохнетъ. Земли у народа нѣтъ. Хлѣба у на­
рода нѣтъ. Кабакъ безъ призора. Податей — гибель. Его и бе­
ретъ чума.., — Карантины, говоришь? Это въ родѣ оцѣпки. —
Карантины — хорошо. Только не чума, такъ иное что. Чумы
нѣтъ, тифъ есть (Протасъ произносилъ «типъ»), тифа нѣтъ —
дг.фтеритъ есть. Плѣсень въ гнильѣ не переведешь...
— Такъ Богъ тутъ—въ родѣ какъ не прпчемъ?
— Не причемъ.
Опять длилась пауза. А за паузой снова вопрошалъ любо­
знательный посѣтитель Протаса Захарыча.
ТОІІЪ 1!.

4

50

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Протасъ Захарычъ! вотъ война теперь была: какъ она,
за что? — Ишь, говорятъ, болгаре­то богачей, а мы за нихъ
животовъ лишались?
— За свободу война была. (Протасъ опять коверкалъ слово
и произносилъ «слобода»). Есть у тебя богатство, да свободы
нѣтъ, ты—въ родѣ какъ пень дубовый.
— Какая­жъ такая свобода9
— А коли паша какой­нибудь у тебя не виситъ на загрив­
кѣ, да коли начальство не помыкаетъ тобою, вотъ и свобода.
Захотѣлъ ты ежели сказать какое слово — говори безъ опаски:
въ кутузку не попадешь; задумалъ какіе ни на есть порядки
описать — пиши, запрету не будетъ, —вотъ свобода. Есть надъ
тобой одна голова: законъ, — ему покорствуй; дѣла свои разводи
самъ, дѣтей учи по своей волѣ, Богу молись — по своей со­
вѣсти, порядокъ наблюдай по своему разуму—вотъ свобода.
— Тэ­экъ... Значитъ, въ родѣ какъ­бы у насъ теперь?
— Въ родѣ какъ­бы... И у насъ настоящей нѣтъ. Не токмо
у насъ— нѣмцы «всамдѣлишной» не завели. А мы­то еще пого­
димъ... Мы­то еще отроки...
— Какъ же это такъ: теперича у самихъ, чтобъ настоящей
свободы—нѣту, а другимъ добывать ходили?
— Доброта наша. Оченно мы даже добры. Мы не токмо со­
сѣдямъ свободу доставали, мы въ старину бывалоче отнимать
ее ходили... Что лупишь очи— не смыслишь?.. Венгерецъ захо­
тѣлъ венгерцемъ быть, а мы ходили его бить за эфто... Мы би­
ли— австріякъ вѣшалъ. Вотъ доброта­то наша какая!
— Значитъ и теперь по добротѣ?
— Значитъ. Муядока­то у насъ гибель, да мужикъ­то голод­
ный, куда его дѣвать? — вотъ нонѣ его венгерецъ зкретъ, завтра
турка... Глядишь, въ какой­нибудь Курской и посвободнѣло...
Тѣснота вѣдь тамъ.
Разговоръ переходилъ на мужика и его положеніе.
— Безъ мужика— пропадать, —говоридъ Протасъ. —Мыкѣмъ
держимся?— Myжикомъ. Баре кѣмъ держатся?—Мужикомъ же,
казна— опять мужикомъ. Вотъ оно какая исторія! Мужика надо
деряіать въ сытости. Намъ рука, если мужикъ сытъ, и казнѣ
рука. Только барамъ да посѣвщикамъ не рука. Сытый муяшкъ

51

ЖОІТИКОВЪ.

имъ гибель. Ну, только мужика промѣнять на господъ никакъ
невозможно. Въ немъ сила. И его надо вызволять. — Теперь земли
у мужика мало, —надо его сселить. Надо казенные участки му­
жику сдавать. Ты говоришь, купцы чѣмъ жить будутъ? —Несо­
мнѣвайся— богатый мужикъ купцу жить дастъ. Съ богатымъ му­
жикомъ и купцу, и попу—всѣмъ лафа. Пьянствуетъ онъ, гово­
ришь? Пьянствуетъ. А видалъ ты, чтобъ зажиточный мужикъ въ
кабакѣ сидѣлъ?— Нѣтъ, не видалъ. Пьянство дотолѣ, пока го­
лодъ. Будетъ достатокъ, будетъ гульба, а не пьянство. — Школы,
говоришь, зря заводятъ? — Зря. Грамота мулейку не къ дѣлу.
Грамотѣ учатъ, а читать не даютъ. Азбучку выучилъ, забросилъ
азбучку, да и читай Францыля Венеціана, а Францыля Вене­
ціана купить надо, а въ домѣ соли нѣту... Не къ дѣлу грамота.
Ты видалъ, какъ цѣпныхъ собакъ кормятъ?— Одной рукой хлѣбъ
суютъ, другой — палку, —песъ­то пасть на хлѣбъ разинетъ, а
кормелыцикъ псу не вѣритъ, думаетъ—кусается, да палку ему
вмѣсто хлѣба­то... Понялъ? Ты вникай. Вникай, говорю, я безъ
дѣла врать не стану. — Мужикъ съ казной въ прятки играетъ.
То казнѣ мужикъ медвѣдемъ кажется, то казна мужику... Своя
своихъ, аначитъ, не познаша. — Анѣтъдовѣрія— нѣтъ дѣла. Ты
Ерофѣичу довѣряешь? —Какъ не довѣрять, говоришь, прикащи­
ку? —Такъ вотъ довѣряешь ты, онъ тебѣислуга. И онъ въ тебя
вѣритъ. Ты его въ прошломъ году въ Царицынъ за икрой по­
слалъ, а разсчетъ подошелъ, онъ не усумнился керосину купить.
Значитъ, онъ въ тебя вѣрилъ, и съ того вамъ обоимъ польза.
— Ахъ, вѣкъ я не забуду этого керосина, — оживлялся по­
сѣтитель: —жду я, братецъ ты мой, Протасъ Захарычъ, эту са­
мую икру и вдругъ— ахъ ты калина­малина! —керосинъ припо­
жаловалъ... Ну, чтожъ—я Ерофѣичу ни слова. Я знаю, онъ безъ
разечета не купитъ. Другой бы хозяинъ закапризился, а я ни­
чего. Такъ и вышло: тыщу цѣлкачейотъ керосина­то осталось!..
Какъ одна копѣечка, тыща цѣлкачей. — Промысловый человѣкъ

Ерофѣичъ!
— Не довѣряй ты Ерофѣичу, — онъ бы не посмѣлъ. Твоя
прямая польза—а онъ ее не сдѣлалъ бы. . .
Въ концѣ вечера, когда даже деревянная сестра сокруши­
тельно начинала зѣвать, посѣтитель осторожно сводилъ рѣчь съ
4*

52

ЗАППСКІІ СТЕПНЯКА.

тэмъ политическихъ на иныя. Ему требовались деньги. Онъ по­
сылаетъ Ерофѣича въ Москву. Ему хотѣлось бы прибавить то­
вару въ лавкѣ. Въ банкѣ онъ не желалъ бы кредитоваться. Но
онъ могъ бы предложить полъ­процента выше банковаго.
Протасъ обстоятельно вывѣдывадъ свойства предпріятія, осто­
рожно смаковалъ степень достоянія, имѣющагося у посѣтителя,
затѣмъ писался вексель, и требуемая сумма выкладывалась изъ
желѣзной шкатулки. Отказовъ почти не бывало, ибо посѣтители
не шли къ Жолтикову зря, а предварительно разузнавали сте­
пень его довѣрія къ нимъ.
Обыкновенно, провожая должника, Протасъ не забывалъ,
какъ­бы въ видѣ шутки, повторить ему: «Смотри же, выписы­
вай Молву­ то!»
Такъ­какъ кредитомъ у Протаса пользовались почти всѣ ла­
вочники, то и не мудрено, что въ рядахъ и лабазахъ получа­
лось много разнообразнѣйшихъ изданій либеральнаго характера.
И каягдое утро аккуратный Жолтиковъ, сердито шмыгая ногами
и брезгливо фыркая носомъ, перечитывалъ большую часть этихъ
изданій, а затѣмъ сыпалъ желчные комментаріи на прочитанное,
излагая ихъ въ обычной своей формѣ краткихъ афоризмовъ.
Онъ ничего и никогда не хвалилъ. Онъ неустанно осуждалъ «мѣ­
ропріятія». Со злобой встрѣчалъ «благіяначинанія». Раздражи­
тельно оповѣщалъ о компромиссахъ и уступкахъ. Къ каждому
свѣтлому явленію, случайно попадавшемуся на страницахъ га­
зеты, онъ примѣшивалъ острый ядъ вѣчнаго недовольства и вѣч­
ной недовѣрчивости. Надо было видѣть, какая улыбка змѣилась
на его изможденныхъ устахъ, когда онъ трактовалъ о подоб­
номъ явленіи... Зато явленія противоположнаго характера вы­
зывали въ немъ какое­то мучительное удоводьствіе. Съмрачнымъ
насдажденіемъ онъ посвящадъ своихъ слушателей въ улгасы го­
лода и безурядицы, варварства и безчеловѣчія, въ прелесть от­
ношеній, глупыхъ до ягестокости, и ясестокихъ до глупости пред­
пріятій... Тогда скрипящій голосъ его дрожалъ и прерывался
отъ какого­то внутренняго злорадства. Сверкающіе глаза полу­
чали видъ неизъяснимаго презрѣнія, и на желтыхъ щекахъ вы­
ступалъ багровый румянецъ.
Споровъ онъ не любилъ, да и не могъ спорить. Онъ для

жолтпковъ.

53

этого былъ слишкомъ раздражителенъ. Посвящая своихъ почи­
тателей въ тайны либерализма, онъ не тернѣлъ отъ нихъ возра­
женій. Впрочемъ, въ иное время, онъ не могъ избѣгнуть спо­
ровъ. Тогда вся фигура его являла видъ замѣчательный. Пре­
зрительно прищуренные глаза наполнялись ядомъ; на искривлен ­
ныхъ губахъ блуждала недобрая улыбка; костлявые пальцы
нервно сжимали палку; во всемъ тѣлѣ пробѣгалъ видимый тре­
петъ, и какое­то лихорадочное дрожаніе обнимало колѣни... Онъ
былъ страшенъ. Онъ язвилъ противника, онъ отягощалъ его
массой унизнтедьныхъ предположении ироническихъ намековъ;
онъ съ какимъ­то захлебывающимся шипѣніемъ вонзалъ въ него
ядовитыя остроты... Не было мѣры, предъ которой онъ остано­
вился бы, чтобъ только уколоть, осмѣять противника.
Понятно, что ему приходилось больше проповѣдывать, чѣмъ
спорить. Авторитетъ его въ «рядахъ> былъвеликъ. Скептицизмъ
преуспѣвалъ во мнѣніяхъ краснорядцевъибакалейщиковъ. Мно­
гое и въ общественной жизни, и въ политической вызывало дву­
смысленную улыбку на ихъ лица. Молодежь особенно упражня­
лась въ вольнодумствѣ. Хлесткія фразы были въ ходу. Особый
родъ щегольства состоялъ въ томъ, чтобы въ каждомъ фактѣ
обрѣсти тѣнь.
Разумѣется, все это великолѣпно уживалось съ злостными
банкротствами и иными предпріятіями въкоренномъ русско­тор­
говомъ духѣ. Область слова строго разграничивалась съ областью
дѣла. Въ этомъ отношеніи и самъ Жолтиковъ былъ мнѣній
«практическихъ»: «говорить­говори, — толковалъ онъ, — а дѣло
помни!»
Были въ рядахъ и «бѣлые». Либералы именовали ихъ «прос­
вирнями». Къ нимъ рѣдко заходилъ Протасъ. Но они тоже по­
лучали газеты. Политическая мысль, во всякомъ случаѣ, росла
и зрѣла. Ратуя противъ либераловъ, «бѣлые», однакожъ, усво­
или себѣ извѣстную высоту міровоззрѣнія. Они ужъ различали
«направленіе». «Московскія Ведомости» и «Гражданинъ», «Со­
временный Извѣстія» и «Новое Время» они ужъ сознательно
противополагали инымъ органамъ. Если и были пѣкоторыя ко­
дебанія, то лишь относительно «Новаго Времени».
«Бѣлые» были строгіе консерваторы. Не только великииъ

54

ЗАПИСКП СТБПИЯЕА.

постомъ и филипповками, но даже и петровками они соблюдали
сухояденіе. Многіе изъ нихъ воздвигали колокола, аодинъдаже
цѣлый храмъ соорудилъ (онъ банкротился тесть разъ). Ходили
они въ длинныхъ сюртукахъ и волосы стригли въ скобку. Ма­
зались деревяннымъ масломъ и избѣгали куренья. Сапоги пре­
имущественно носили дутые и блестящіе. Протаса почитали фар­
мазономъ.

Я сначала рѣдко бывадъ у своихъ хозяевъ. Но потомъ
нѣкоторыя причины заставили меня участить свои посѣщенія.
Принимали они меня всегда одинаково. Всегда къ моему при­
ходу подавался самоваръ, и на столѣ появлялось ежевичное ва­
ренье. И затѣмъ Протасъ начиналъ сердито излагать мнѣ ново­
сти дня, а деревянная сестра неподвижно устремляла совиный
взглядъ свой въ неопределенное пространство. Я выпивалъ чай
и откланивался. Протасъ тыкалъ мнѣ свою руку и раздражи­
тельно шмыгалъ ногами; сестра напряженно кривила лицо, изо­
бражая улыбку, и визитъ мой кончался. У нихъ было мрачно
и вѣяло скукой. Но скрипящій голосъ и желтое лицо Протаса,
деревянная неподвижность и совиный взглядъ сестры какъ
нельзя болѣе подходили и къ мраку этому, и къ этой скукѣ.
Даже носастый щеголъ въ проволочной клѣткѣ и необыкновенно
косматыя растенія на окнахъ не вносили диссонанса въ общій
характеръ квартиры, ибо щеголъ былъ мрдченъ и серьезенъ, а
растенія походили на рѣшетку тюрьмы. Голыя, бѣлыя стѣны и
меланходическіе генералы, пестрѣвшіе на этихъ стѣнахъ, тоже
являли видъ печальный.
Иногда помимо посѣщеній дѣловыхъ, образецъ которыхъ я
представилъ читателю выше, къ Жолтиковымъ заходили и гости.
Я непременно присутствовалъ при этомъ. Подавался тотъ же
вѣчный самоваръ. и то же вѣчное ежевичное варенье появлялось
на столѣ. Самоваръ шипѣлъ, сестра тупо глядѣлавъ даль, гости
съ важной медлительностью тянули чай, а Протасъ говорилъ и
говорилъ... Всѣ разговоры совершались на одну тэму. Все про­
гнило. Пѣтъ ни совѣсти, ни чести. Мужикъ одичалъ и спился.
Администрація достигла степени невмѣняемости. Дворянство

жолтнковъ

:>г»

утратило всякое чувство нравственного долга. Купечество раз­
вратилось и насквозь проникается противообщественными вож­
делѣніями. Идеалы меркнутъ. Финансы гадкн. Долги ростутъ.
Кредитъ падаетъ. Земли расхищаются. Дифтеритъ губитъ де­
вять­десятыхъ крестьянскихъ дѣтей. Церковь бездѣйствуетъ.
Пожары, голодъ и кабакъ свирѣпствуютъ по всему пространству
великой и малой, и бѣлой Россіи... Гимназіп плодятъидіотовъ.
Университеты порабощены. Интеллигенція отсутствуетъ. Печать
въ оковахъ. Ужасный призракъ «отдѣленія» витаетъ надъ
умами. Честная мысль цѣиенѣетъ.
Гости дружно поддакивали, мрачно хмурили брови и пили
чай. Когда же Протасъ умолкалъ, выступали на сцену подмы­
вающія сообщенія. Одинъ сообщалъ, что въ сосѣднемъ уѣздѣ
становой перепоролъ цѣлую волость; другой— что такой­то «ба­
тюшка» не бсретъ за свадьбы менѣе двадцати рублей; третій—
что помѣщикъ Карпеткинъ распродалъ имущество цѣлой деревни
«8а неотработку»; четвертый— что въ селѣ Ольхахъ повымерла
третья часть населенія, пока спохватился пріѣхатьдокторъ... И
до безконечности. Горе и скорбь до того переполняли атмосферу,
что чувство положительной безпомощности, казалось, безраз­
дѣльно овладѣвало нами. Тьма окружала насъ совсѣхъсторонъ.
Ни одна струйка свѣта не пронизывала угнетающей тьмы. И
Протасъ съ мрачнымъ самодовольствомъ упивался этой атмо­
сферой отчаянія. Съ неизъяснимымъ видомъ многозначительнаго
торжества терзалъ онъ нервы слушателей... Но наступала пау­
за, и Протасъ смягчался. Широкій и свѣтлый лучъ внезапно
нронизывалъ ужасную тьму. Не о струйкѣ, но о потокахъ ослѣ­
пительнаго свѣта говорилъ Протасъ. . . только въ приложеніи къ
будущему. Въ противоположность многимъ отрицателямъ, онъ
имѣлъ и нечто положительное. Это «положительное» заключало
въ себѣ универсальное средство противъвсѣхъ золъ,по мнѣнію
Жолтикова. И когда, съ видомъ важной рѣшимости, онъ сооб­
щалъ своей аудиторіи ту степень свободы, которая, по его мнѣ­
нію, необходима, — аудиторія дружно подхватывала завѣтнос
словечко и хоромъ разразкалась успокоительными возгласами.
Мрачныя лица прояснялись. Напряженное воображеніе входило

56

записей степняка.

въ русло... А Протасъ сидѣлъ какъ лгрецъ и сверкающимъ взо­
ромъ обводилъ гостей!...
И тогда тэмы политическія уступали мѣсто узко­лситейскимъ.
Велся разговоръ о банкѣ, о директорахъ банка, о головѣ, о ио­
лиціи, о цѣнахъ на рожь и овесъ, о «жидахъ», заполонившихъ
торговые пункты... И тутъ уясе рѣчи не было о либеральныхъ
дринципахъ. И «ясиды», и рожь, и исправникъ трактовались съ
точки зрѣнія исключительно мѣстной, купеческой, и только.
Правда, и здѣсь иногда прорывалась хлесткая фраза, но роль
этой фразы была ужъ откровенно декоративная. У Жолтиков­
скихъ гостей было два масштаба, —одинъ для государства, дру­
гой для ихъ тѣснаго круга.
Но это не вносило разлада въ ихъ души. Надъ нимъ витало
благодатное отсутствіе логики. Личность съ легкимъ сердцемъ
противополагалась ими государству. Въ теоріи государство ка­ .
залось имъ врагомъ, но на практикѣ они взывали къ нему, какъ
къ силамъ всемогущимъ, и, конечно, если бы ощущали въ немъ
нлоть отъ плоти своей — совершенно успокоились бы. Раздраже­
ніе, ими испытываемое, большею частью было искусственнымъ,
напускнымъ раздраяіеніемъ. Правда, извѣстная степень его
имѣла несомнѣнную почву. Это —та степень, которая вызыва­
лась неудобствами непосредственными. Всеясето, что возбужда­
лось по рефлексіи, было непрочно. Вотъ почему такъ легко со­
вершался у чайнаго Протасова стола переходъ отъ вольнодум­
ства къ господину Кокореву, и заграничный метръ въ рукахъ
замѣнялся отечественнымъ аршиномъ.
Бывали въ чисдѣ гостей люди и съ болѣе развитой логикой.
Мнѣ особенно памятенъ одинъ. Онъ былъ единственнымъ сы­
номъ того самаго купца, который, послѣ шести удачныхъ банк­
ротству воздвигъ церковь. Онъходилъ тайкомъ къ Жолтикову.
Это былъ юноша лѣтъ девятнадцати, блѣдный и стройный какъ
тополь, съ мягкими чертами лица и мечтательнымъ взглядомъ.
Онъ больше всѣхъ молчалъ, но, кажется, и болѣе всѣхъ вни­
малъ рѣчамъ Протаса. Интересно было смотрѣть на его чутко­
внимательное личико, когда Протасъ, подобно Мефистофелю,
изливалъ свой ядъ на все и на вся. Такая истома въ то время
отпечатлѣвалась на этомъ личикѣ, такая внутренняя мука зажи­

ЖОЛТИЕОВЪ.

57

галась въ темныхъ глазахъ юноши, что было больно. Но когда
Протасъ предъявлядъ свою рецептуру и, какъ шарлатанъ на
ярмаркѣ, сулилъ эолотой рай отъ одного только слива «эврика!»
лицо юноши загоралось восторгомъ, и какая то тайная рѣши­
мость напрягалась въ его взглядѣ... Юношу звали Харлам­
піемъ.
Аудпторія расходилась поздно. Кромѣ чая ничего не подава­
лось. Я и позабылъ въ свое время сказать о чрезвычайной ску­
пости Протаса. Несмотря на весьма­таки кругленькій капита­
лецъ, онъ ограничивалъ себя во всемъ. Для чего онъ копилъ
деньги, не понимаю. Думалъ я сначала, что онъ, соотввтственно
своему либерализму, удѣдяетъ изъ нихъ на нужды гражданъ.
Ничуть не бывало. Когда ходила по городу подписка на стипен­
дію одному юношѣ, безъ всякихъ средствъ добравшемуся до
третьяго университетскаго курса, а на третьемъ курсѣ схватив­
шему голодный тифъ, — Протасъ подписалъ менѣе всѣхъ. На
(іибліотеку для города онъ тозке позкертвовалъ только четвертакъ.
Были и еще случаи.
...Еъ концу зимы Харлампій особенно часто сталъ посѣщать
Протаса. Онъ все по­презкнему молчалъ, въ благоговѣйномъ вос­
торгѣ внимая рѣчамъ Жолтикова. Только разъ, какимъ­то непо­
нятнымъ для меня процессомъ, онъ доведенъ былъ до степени
относительной беззастѣнчивости. Какъ сейчасъ помню, это было
въ началѣ марта. Солнце уже сильно пригрѣвало, и среди дня
на дорогахъ стояли лузки. Въ воздухѣ вѣяло чѣмъ­то мягкимъ
и вмѣстѣ раздразкающимъ. Дали особенно просвѣтлѣли. Голубые
лѣса рѣзкой чертою обрамляли снѣжное поле... На дворахъ теп­
лился навозъ и хлопотливо кудахтали куры. . . Въ такую пору
какая­то тоска сладко стѣсняетъ грудь, и заманчивая даль му­
чительно зоветъ къ себѣ... И тогда Харлампій, безпрерывно пре­
рывающимся и 'дрожащимъ отъ внутренней тревоги голосомъ,
произнесъ передъ Протасомъ что­то въ родѣ исповѣди. У него
изболѣла душа и изныло сердце. Отцовскій деспотизмъ и семей­
ное лицемѣріе измучили его. Ему претятъ и казкущаяся стро­
гость морали, и колокола, и молебны, и двусмысленныя торго­
вый предпріятія. Ароматъ деревяннаго масла и восковыхъ свѣ­
чей захватываете ему дыханіе. Ложь, что проникаетъ всѣ дѣла

58

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

и всѣ помышленія родныхъ и близкихъ, истомила его. Ему про­
тивна обстановка. Его волнуютъ грѣшныя мысли. Ему мере­
щится таинственная даль и влечетъ къ себѣ что­то невѣдомо
страшное...
Я и теперь безъ тоски не могу вспомнить эту исповѣдь ми­
лаго юноши. Это было днемъ. Протасъ былъ одинъ въ своей
комнатѣ. Щеголъ издавалъ меланхолическій пискъ. Косые, сол­
нечные лучи умирающимъ бдескомъ скользили по скучаымъ
стѣнамъ. Протасъ молчалъ, а юноша говорилъ и говорилъ. . .
Онъ съ какой­то лихорадочной торопливостью обнажалъ свою
душу. Голосъ ,его то звенѣлъ напряженнымъ звономъ надтрес­
нутаго стекла, то переходилъ въ глухія, рыдающія ноты. На­
конецъ, онъ замолчалъ. Наступила и длилась добрыя пять ми­
нутъ невыразимо тяжелая пауза. Тогда заговоридъ Протасъ.
Съ безсердечіемъ хирурга наноснлъ онъ удары самымъ «сокро­
веннымъ> юноши. Съ опытностью мастера начертиль онъ кар­
тину будущихъ его отношеній къ семьѣ и къ обществу. Двоеду­
шіе, глубокій внутренній развратъ, необузданно­извращенная
воля, грабежъ, называемый торговлей, дешевое умиритвореніе
совѣсти посредствомъ пконостаса или оклада на икону, угнете­
ніе бѣдняковъ, скудость мысли, узкіе до пошлости интересы —
все входило въ эту картину, заполоняя ее непробудной тьмою.
Каясдый штрихъ, намѣченный Харлемпіемъ въ его исповѣди,
Протасъ съ какимъ­то безпощаднымъ наслажденіемъ растрав­
лялъ ядомъ самыхъ необузданныхъ представленій. Харлачпія
погружало въ отчаяніе настоящее. Протасъ представлялъ ему
будущее. Онъ терзалъ его молодую душу съ непоколебимой на­
стойчивостью. Онъ безжалостно срывалъ передь нимъзавѣсусъ
той роли, которую невольно даже обязаны изображать и отецъ
Харлампія, и подобные ему. Онъ представиль ихъ какъ язву,
разъѣдающую государственный организмъ; какъ казнь египет­
скую, ополонившую уясасомъ сердца народа Народъ, по его
словамъ, былъ трупъ, въ которомъ безвозбранно свили себѣ
гнѣзда гады, подобные его отцу. Въ тонѣ Протаса yate не слы­
шались обычныя брюзгливыя ноты, голосъ его не скрипѣлъ и
не прерывался раздражительнымъ фырканіемъ. Какой­то вну­
тренній жаръ проникалъ этотъ голосъ крѣпкимъ звукомъмѣди,

ЖОЛТИЕОВЪ.

59

и сердитая брюзгливость тона замѣнилась важнымъ и величе­
ственнымъ гнѣвомъ. Онъ походилъ на пророка.
Я не дождался конца сцены и ушелъ изъ дома. Возвратив­
шись я засталъ у себя Протаса. Ликъ его представлялъ вопло­
щенное торжество.
— Слышали? — съ нескрываемьшъ видомъ самодовольства
спросилъ онъ.
Я сказалъ, что слышалъ.
— Вотъ они, времена! Отецъ — милліонеръ, а сынъ­то вотъ
оно что... Единственный вѣдь сынъ. Что совѣсть­то означаетъ :
въ дебри пролѣзать начала!..
— Такъ­то оно такъ, да вы, кажется, черезъ­чуръужъ рас­
тревожили юношу—не сдѣлалъ бы онъ чего?
— Чего сдѣлаетъ — мальчикъ. Ему бы по настоящему съ
указкой сидѣть. Письма не умѣетъ написать... А что затѣетъ
ежели, у отца и плеть есть. У нихъ вѣдь это просто. Тьма!
Застой! Рутина!
Несмотря на то, что Жолтиковъ, повидимому, не придалъ
важности моимъ предположеніямъ, его все­таки посетило нѣко­
торое безпокойство. Всѣ сумерки онъ проходилъ одиноко въ
своей комнатѣ, угрюмо напѣвая «Святый Более». Самые шаги
его, необычно тяжелые, изобличали безпокойство. А улегшись
на сонъ грядущій, онъ долго ворочался не засыпая, и даже не­
однократно кого­то здорово обругалъ.
На другое утро, не успѣлъ еще Жолтиковъ уйти въ обыч­
ную свою экспедицію, какъ нежданно­негаданно явился Хар­
лампій. Я видѣлъ его, когда онъ прошелъ по двору. Въ длинныхъ
сапогахъ и въ подушубкѣ, съ маленькой сумкой подъ мышкой,
онъ имѣлъ видъ человѣка, собравшагося въ путешествіе. Ра­
достно взволнованное лицо его горѣло застѣнчивымърумянцемъ.
Широко раскрытые глаза блестѣли подобно гдазамъ сокола.
Протасъ, очевидно, не ждалъ его. Когда онъ произносилъ
обычное привѣтствіе, голосъ его являлъ нѣкоторую сухость. Въ
немъ даже трепетали явно непріязненныя нотки.
— Проститься къ вамъ пришелъ, Протасъ Захарычъ... —
возбужденно заговорилъ Харлампій, повидимому, не примѣчая
въ Протасѣ особаго настроенія духа.

60

ЗАПНСЕН СТЕІШЯКА.

Тотъ былъ пораженъ.
— Какъ проститься? Что такое? Что ты задумалъ?— вскрик­
нудъ онъ какъ уязвленный.
— Ъду. Пущусь на счастье... Авось, добьюсь чего­нибудь
въ Питерѣ!
— Въ Питерѣ! Ахъ, безумный... Ахъ, безпутный ты... Ни­
колай Василичъ, слышите вы? Идите сюда, остановите безумца...
уговорите его!.. Онъ пропадетъ... Онъ погибнетъ... Онъубьетъ
отца!
Я поспѣшшгь къ нимъ. Юноша, еще недавно казавшійся
такимъ радостнымъ, имѣлъ видъ печальный. Съ каплями слезъ,
застывшихъ въ красивыхъ глазахъ, блѣдный и смущенный,
онъ какъ­то растерянно смотрѣлъ на Протаса. Его мѣшочекъ
сиротливо покоился на полу, у дверей.
А Протасъ порывистыми шагами измѣрялъ комнату и въ
необычайномъ безпокойствѣ потиралъ руками. Взоръ его полонъ
былъ злобы и смущенія. Пренебрежительная усмѣшка искрив­
ляла губы.
— Представьте, уйти хочетъ! — встрѣтилъ онъ меня: —
уговорите его, убѣдите. . . Растолкуйте ему, что онъ оселъ. . . Ска­
жите ему—негодяй онъ... Какъ!— убить отца. .. убить мать...
Почтенныхъ людей... уважаемыхъ въ обществѣ!.. Скажите ему
это... Спасите его, дурака!..
Юноша разразился рыдапіями.
— Сами ate вы, Протасъ Захарычъ... Сами же вы вѣчно
говорили... Я жить хочу... Я не могу больше.. Я учиться
хочу... Я въ университетъ желаю! — сквозь слезы восклицалъ
онъ.
— Олухъ!.. Глупецъ!.. Я говорилъ ему!.. Я его научадъ!..
Дубина ты этакая, — я развѣ тебя учиться посылалъ... Куда ты
годишься?.. Ты двухъ словъ грамотно не напишешь... А! въ
университетъ захотѣлъ!.. Ахъ, ты, оглобля... Ахъ, ты, дубииа
еловая... Какія же ты права­то имѣешь? Гдѣ у тебя доку­
менты—покажи!.. А? Онъ жить хочетъ... А отецъ съ матерью
не хотятъ жить?.. А торговля станетъ, а убытки черезъ тебя,
мерзавца, а?.. Это ты ни во что не ставишь?.. Ты теперь на
чей это счетъ въ Питеръ собрался?. . Какіе­такіе у тебя капи­

жодтнковъ.

61

талы? а?.. У отца наворовалъ?.. А отца уморить хочешь...
Болва­анъ, тебѣ ужъ двадцать лѣтъ, болва­ну­у... Тебѣ ужъ
отца­старика пора перемѣнить. . . Проститься!.. Ахъ, ты... Да
знаешь ты, что тебя въ полицію бы по настоящему... У­у­
у. .. — и въ безсильной ярости Протасъ затопалъ ногами.
Дѣйствіе этой реплики было поразительное. Харлампій, съ
какимъ­то неодолимымъ вниманіемъ, устремилъ странно­не­
подвижный взглядъ на лицо Протаса. Онъ, казалось, слѣдилъ
за движеніемъ его губъ. Изумленно­расширенные глаза его изо­
бражали ужасъ... Послѣ сумасшедшей выходки, закончившей
необузданную реплику Протаса, онъ вдругъ какъ­бы спохва­
тился. Мелкія слезы брызнули изъ его глазъ. Онъ стремительно
вскочилъ со стула, схватилъ свой мѣшочекъ и, пролепетавъ
что­то невнятное, выбѣжалъ изъ комнаты.
А Протасъ долго не могъ успокоиться. Долго онъ ходплъ по
комнатѣ, изливая мнѣ свои ясалобы.
— А?—каковъ!.. Еще не обокралъ ли отца­то!.. Вотъ поло­
лсеніе. . . Ей­Богу, за потатчика прослывешь!.. Не чаялъ, не га­
далъ, въ уголовщину влопался... Я говорилъ! — (передразнилъ
онъ Харлампія) —вѣдь этакій болванъ!.. Я говорилъ вообще...
Я говорилъ о политикѣ, — а оаъ вотъ куда метнулъ... Каковъ
олухъ! . . Да нѣтъ, этого нельзя оставить, надо къ отцу бѣжать. . .
Очень легко влопаешься!.. Вюпаться оченно даже удобно...
Ахъ, ты... Витъ щенокъ­то!..
Онъ наскоро одѣлся и дѣйствительно направился къ отцу

Харлампія.
Не знаю, что происходило тамъ, и какими именно мѣрами
укрощали некстати предпріимчиваго юношу. Но весной, въконцѣ
апрѣля, онъ все­таки убѣжалъ отъ отца. Пребываніе его долго
оставалось неизвѣстнымъ. Уже много спустя узнали про него,
но тогда было поздно: ни допой, ни даже въ университетъ воз­
вратить блуднаго сына было невозмолшо...
Весною же неожиданно переселился въ «сѣни мирныя» и
Протасъ Жолтиковъ.
Переѣздка моя на хуторъ затянулась, и посхЬдніе дни Про­
таса прошли передо мною во всей ихъ безжалостний поучитель­
ности. Умиралъ онъ въ маъ\ Въ комнату, гдѣ лежалъ больной,

62

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

непрестанно врывалось солнце, и проникадъ сладкій ароматъ
сирени. Въ сосѣднемъ саду неугомонно щелкалъ соловей. Доса­
мыхъ послѣднихъ дней Протасъ дежалъ въ ырачномъ молчаніи,
терпѣливо принималъ лекарство и безъ раздраженія сносилъ
присутствіе сестры. Когда у постели его собирались знакомые,
онъ просидъ ихъ говорить много и долго, и съ особеннымъ
удовольствіемъ слушалъ. Сначала его стѣсняло солнце, и утом­
лялъ яркій блескъ майскаго неба и запахъ сирени, но потомъ
онъ приказалъ придвинуть постель свою къ окну, ицѣлыечасы
пребывалъ въ каменной неподвижности, внимая звукамъ, несу­
щимся въ открытое окно, жадно вдыхая ароматъ сирени и под­
ставляя желтое лицо свое, съ рѣзкими, угловатыми чертами,
ласковому, солнечному лучу. Настроеніе его казалось спокойно­
мрачнымъ.
Но въ одну ночь это внезапно измѣнилось. Быстро нослѣдо­
вали припадки ухудшенія. Болѣзнь съ неумолимой настойчи­
востью стала разрушать изможденный организмъ. Мрачное спо­
койствіе покинуло Протаса и замѣнилось отчаяніемъ. Оиъ то
въ какомъ­то слѣпомъ бѣшенствѣ изрыгалъ проклятія, то мало­
душествовать и трогательнымъ шопотомъ произносить молитвы.
Умирая онъ потребовадъ священника. Но отойти съ миромъ не
довелось ему. Когда жизнь уже окончательно потухала вънемъ,
и предсмертный холодъ начиналъ леденить члены, пароксизмъ
бѣшенства овладѣдъ имъ. Неестественно сильнымъ движеніемъ
онъ приподнялся съ подушекъ и со стономъ, и скрежетомъ зу­
бовнымъ нотрясалъ изсохшею рукою, кому­то грозя, кого­то
проклиная... Упалъ онъ уже безжизненный...
А солнце до конца не измѣнило ему. Въ часъ смерти оно
обильно и щедро заливало свѣтомъ его комнату. Въ открытое
окно, съ торлиственной медлительностью, вплывали звуки да­
лекаго благовѣста. Легкій вѣтеръ нѣжнымъ шорохомъ разбѣ­
гадся по кустамъ сирени, и соловей разливался серебристыми
трелями.
Деревянной сестрѣ досталось 50,000.

XIII.
ПОПЛЕШКА.
...Лошади устали и пошли шагомъ. Я откинулъ воротникъ
шубы и оглядѣлся. Кругомъ распространялась снѣзкная степь.
Кусты тамъ­и­сямъ выдѣлялись на ней сѣрыми пятнами. Былъ
сильный вѣтеръ, и несла подземка. Растрепанныя тучи быстро
бѣжали по небу. Изъ­за тучъ, невѣрно и трепетно, свѣтилъмѣ­
сяцъ. Прихотливый тѣни мелькали вдоль дороги. Дали то оза­
рялись молочньшъ блескомъ, то покрывались клубами свинцо­
ваго мрака. Торжественный гулъ вѣтра доносился изъ кустовъ.
Колокольчикъ звенѣлъ рѣдко и уныло.
На перекресткѣ поровнялись и затѣмъ потрусили эа нами
убогія дровнишки... Взъерошенная лошаденка, въ веревочной
сбруѣ, тяжело отдуваясь, торопливо переступала маленькими
ножками. Она безпрестанно вздрагивала всѣмъ своимъ худымъ
тѣломъ и при малѣйшемъ шорохѣ возжей пугливо вздергивала
голову.
Изъ дровней выскочилъ мужичокъ. Неизвѣстно для чего уда­
ривъ кулакомъ бѣдную лошаденку, онъ побѣжалъ съ нею ря­
домъ, вслѣдъ за нашими санями. Трепетный свѣтъ луны иногда
скользилъ по немъ фантастическими пятнами, иногда озарялъ
его явственно и рѣзко. Мужичокъ поражалъ убогимъ своимъ
видомъ. Одежда его, начиная съ шапки и кончая онучами, была
одно сплошное лохмотье. Утлыя руки болтались вяло и безпо­
мощно. Тонкія, какъ спички, ноги, копотливо переступали по

64

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА

снѣгу, спотыкаясь и заплетаясь другъ за друга. Отъ всего су­
щества его вѣяло какой­то слабостью и уничиженіемъ.
Онъ на бѣгу поклонился мнѣ, и по его лицу, въ этотъ мил.
освѣщенному луною, расплылась неопредѣленная улыбка. Онъ,
видимо, очень озябъ. Слсатыя губы его дрожали, сморщенное
въ кулачокъ лицо было блѣдно. Отсутствіе всякой растительности
на этомъ лицѣ придавало ему какой­то бабііі видъ.
— Чей ты?— спросилъ я.
— Ась?—торопливо отозвался мужичокъ и побѣжалъ рядомъ
съ моими санями, отъ времени до времени хватаясь за задокъ.
Я повторилъ вопросъ.
— О­охъ, чей­то я?.. Вотъ ужъ и не умѣю тебѣ, матушка,
сказать. . . Чей, чей. . . — въ какомъ­то раздумьи повторилъ онъ,—
допрежь барскіе были. . . Козельскаго барина, съ Козельцевъ. . . —
и добавилъ поспѣшно: —Козельскій я мужичокъ, матушка, ко­
зельскій... Поплешкой меня звать. Отца — Викторкой, меня —
Поплешкой.
— Что же это за имя?—удивился я, — можетъ дразнятътебя
такъ?
— Нѣтъ, зачѣмъ дразнить, —настоящее званье: Поплешка ').
— Чудное имя.
— Охъ, правда твоя, матушка, — чуденъ у насъ попъ...
Самовластительный, гордый попъ. Это что — Поплешка, —у насъ
Бутылка есть. . . Ей же ей, матушка, — Бутылка! . . Мужикъ какъ
есть во всѣхъ статьяхъ, — и видомъ, и все, а Бутылка. .. О,
самовластительный попъ. Допрежь того, вотъ что я тебѣ скажу,
матушка: баринъ у насъ мудеръ былъ. Такой мудрый баринъ,
такой мудрый... Тотъ, бывало, не станетъ тебя Иваномъ аль
Петромъ звать, а какъ пришли кстины, такъ и велитъ попу,
либо Аполошкой, либо Валеркой кстить... А то вотъ еще.
Егешкой кстили. Мудрый былъ баринъ!.. Ну, баринъ передъ
волей померъ—попъзамудрилъ: Поплешка да Бутылка, Солошка
да Соломошка, такъ и заладилъ...
— Ну, а кромѣ­то именъ, ничего себѣ попъ? — поинтересо­
вался я.
•) Въ святцахъ: Поплій.

65

ПОИЕШКЛ.

— Онъ ничего себѣ... Въ кабалѣ мы у него, матушка!
Какъ дѣто прндетъ, онъ насъ и забираетъ: того на покосъ, того
на возку, того на молотьбу. . . Попъ гордый, попъ богатый. Попъ
не то, чтобъ спуску давать, а всячески въ оглобли норовитъ
нашего брата. Свадьба ежели — три десятины ему уберешь;
кстины — полнивы, молебенъ — свезешь ему десятину, похоро­
нить ежели—молоти десять денъ... Человѣкъ тяжелый, немило­
сердый человѣкъ.
— И давно онъ у васъ?
— А давно ужъ, матушка... Меня кстилъ, а мнѣ вотъ двад­
цать ­пятый годъ идетъ...
Въ это время луна освѣтила Поплешку, и лицо его показа­
лось мнѣ очень старымъ.
— Да ты старикъ! —невольно воскликнулъ я.
— А ты какъ думалъ, — съ нѣкоторой гордостью произнесъ
онъ, —я женатъ седьмой годъ, у меня вонъ трое дѣтей, матуш­
ка, да два дитенка померли лѣтось...
— Ну, вы и не жаловались на своего попа? — спросилъ я
посдѣ маленькой паузы.
— На отца Агея?.. Нѣтъ, не жаловались, — и внезапно
прійдя въ веселое расположеніе духа, добавилъ: — Хе, хе, хе...
А поди­ка, пожалуйся на него... Попытайся­ка... Онъ тебѣ,
братъ, такихъ... Онъ тебѣ такихъ засыпетъ!.. Нѣтъ, нѣтъ,
матушка, жадобъ чтобъ не было. Попъ онъ гордый, нелюбитъ
жалобъ.
— Мы довольны, — замѣтнлъ онъ послѣ нѣкотораго молча­
нія: —попъ онъ жестокій, а мы имъ довольны. Онъ вызволяетъ
насъ. Работаешь ему— онъ радъ. Онъ работу помнитъ — при­
дешь къ нему, сейчасъ онъ тебѣ водки... Добрѣйшій попъ!...
Кабакъ­то у него свой, — таинственнымъ полушопотомъ доба­
вилъ опъ, — попадьинъ племянникъ въ немъ. Племянникъ по­
падьинъ, а кабакъ поповъ! —и мужичокъ съ лукавствомъ при­
щурилъ правый глазъ.
— Мы помолчали нѣсколько минутъ, въ продолженіе кото­
рыхъ мужичокъ, проворно переплетая своими ножками, раза два
подлеталъ къ лошадкѣ и билъ ее кудакомъ по мордѣ, причемъ
сердито и отрывисто крякалъ.
ТОИЪ П.

г.

C»G

ЗД.ППСКП СТЕПНЯКА.

— За что ты ее?
— Э... одеръ!.. —неопредѣленно произнесъ мужикъ и неиз­
вѣстно почему разсмѣялся ягидкимъ, тщедушныыъ смѣхомъ.
Впрочемъ, нѣсколько годя, какъ бы въ оправданіе прибавидъ:
— Замучила, ляда...
— Откуда ты ѣдешь?
— Хуторъ тутъ есть, матушка, — оттуда. Чумаковскій ху­
торъ­то.
— Зачѣмъже?
— Хомуточка, признаться, на шейку добывадъ... Поплешка
снова разсмѣялся...
— Какого хомуточка? — не понялъ я.
— А работки бы мнѣ. Работки ищу.
— Ну что же, взялъ?
— Э, нѣтъ! Не дали, матушка. Скупъ сталъ Чумаковъ ку­
пецъ, не далъ работки.
Онъ нѣсколько помолчалъ .
— Да, признаться тебѣ, матушка, бѣдовое ихъ дѣло, этихъ
купцовъ... Знамо, я такъ разсуядаю— скупъ купецъ. Но только
и нашъ братъ мудренъ сталъ... Ты теперь возьми меня вотъ:
лошаденка у меня одна, и тутъ... — муашчокъ съ какой­то дѣт­
ской злобой замахнулся на лошаденку, отъ чего она такъ вся
и шарахнулась въ сторону, такъ вся и затрепетала: — работ­
никъ я одинъ, бабу еяіели считать — хворая она, ребятишки
малы... Вотъ я лѣтось взялъ у Чумакова косьбу, а пришло
дѣло, меня и съ собаками не отыскали... Охъ, мудренъ нонѣна­
родъ сталъ!
— Отчего же ты не косилъ?
— Косить какъ не косить... Косить­ то я косилъ, да только
у другого... Другой позвѣроѳитѣй... Другой взялъ меня пря­
мо изъ клѣти да и поставилъ на полосу: коси, хошь издыхай...
— Да какъ яіе ты это?..
— Эка, матушка!., у двухъ­то по зимѣ взята работа, а то
еще наемка была — прямо на деньги. Тутъ взятъ задатокъ. Да
попу еще... А тамъ сама­собой своя нивка осыпается... Бѣд­
ность­то наша, соколъ мой, не покрытая!
— Что­жъ, и всѣ такіе бѣдняки въ вашемъ селѣ?

67

ПОП
ПОПЛЕШКА.
ЛЕШКА.

— Ну, нѣтъ... Есть дюже поскуднѣе... Вотъ у Бутылки, у
этого, опричь двухъ овецъ, и скотины нѣту — должно нонѣ на
подушное пойдутъ. Есть и еще мужички. .. Есть и такіе—окромя
рубахи и портковъ ничего нѣту... Ну, тѣ ужъ въ батракахъ.
Охъ, плохіе, матушка, есть жители...
— Что же у васъ—земли мало?
— Маловато, маловато. Да мы ее, признаться, и не видимъ...
Раздаемъ мы землицу­то. Есть у насъ такіе мужички, —нечего
сказать, богатые мужички, —они насъ выручаютъ: землицу­то
за себя берутъ, а намъ деньгами... Много раздаютъ денегъ.
— Но чѣмъ же вы кормитесь?
— Кормимся­то чѣмъ? Охъ, трудно, матушка, по нонѣш­
нимъ временамъ кормиться... Страсть, какъ трудно! Работкой
мы больше кормимся. Заберемъ, бывало, по зимѣ работку и кор­
мимся. А то опять землю сымаемъ, у купцовъ сымаемъ, у гос­
подъ... Какъ хлѣбушко поспѣетъ — платимъ за нее. Хорошія
деньги платимъ!.. — И мужичокъ добавилъ съ легкимъ вздо­
хоыъ: —Охъ, трудно кормиться, матушка!
А спустя немного, продолжалъ, впадая въ таинственный тонъ:
— Ты вотъ что скажи, матушка, купцы­то чтозатѣваютъ...
О, великое двло затѣваютъ купцы! — Я вотъ поѣхалъ, при­
знаться... Прошу работки, а Чумаковъ мнѣ въ окно кажетъ:
смотри, говоритъ, Поплешка... Вы у меня, говоритъ, Поплешка,
душу вынули своей работой, — шабашъ теперь!.. И смотрю я,
матушка, въ окно и вижу: смѣты нѣтъ сохъ наворочено...
Сохи, бороны, плуги, телѣги... —это что ­нее, говорю, означаетъ,
Пракселъ Аксенычъ?—А то, говоритъ, означаетъ — будетъ васъ
баловать­то... Наберу теперь батраковъ и шабашъ... Мы васъ,
говоритъ, скрутимъ... И я, говоритъ, завожу батраковъ, и иные
купцы заводятъ, и господа сохъ понакупили... — О­охъ, хитрый
народъ купцы!.. — Какъ­же намъ­то, говорю, Пракселъ Аксе­
нычъ? Ну, мы въ батраки, а дѣтки­то?. . . Смѣется. . . Обойдетесь,
говоритъ... Мы, можетъ, говоритъ, и фабрики заведемъ—всѣмъ
работа найдется, не робѣйте... — Вотъ оно что, матушка! —
Робость, какая робость... Робѣть намъ нечего, но только и
хитрый яге народъ эти купцы! —добавилъ Поплешка.
— Какъ же вы теперь лшть­то будете безъ земли и безъ работы?
5»

68

ЗЛППиіСП СТЕПНЯКА

— А ужъ не знаю, какъ жить... По шіру, ежелн... Да пло­
хая тоже статья стала. Обнудѣлъ народъ, немилостивый стадъ,
строгъ... Ходятъ у насъ по міру — половина села ходить...
Только плохо.—А вотъ я тебѣ, матушка, скажу: хорошо это
купцы удумали — батраковъ заводить. Заведутъ себѣ батра­
ковъ—какъ важно работа у нихъ пойдетъ! Народъ — купцы—
строгій, хозяйственный народъ!..
— Вы­то чѣмъ жить будете, вы­то?
Мужичокъ промолчалъ.
— Что вамъ­то дѣлать?—настоятельно повторилъ я.
Но мужичокъ снова не отвѣтилъ и неожиданно вымодвилъ:
— Хорошія есть мѣста на бѣлыхъ водахъ!
— Ты почему знаешь?
— Ходили нѣкоторые.
— Что же, тамъ и остались?
— Э, нѣтъ — воротились. Не способно, матушка... Земли
тамъ свободной не стало. Придешь — гонятъ. Купить ежели —
достатковъ не хватаетъ... Воротились.
— Вотъ урожаи опять, — помодчавъ произнесъ онъ, — оченно
стали плохи урожаи. Съ чего это? — и не дождавшись моего
отвѣта сказалъ: —А съ того, матушка, нечѣмънамъ стало рабо­
тать... Ни навозу у насъ, ни лошадей... Ледащій мы народъ.
— Ну, надѣетесь же вы на что­нибудь, ждете же чего? —
Чего вы ждете? Ну, чего вы ждете?
— Можетъ, нарѣзка какая будетъ... Можетъ, на счетъ зе­
мельки какъ... — робко и неувѣренно предположилъ Поплешка.
— Да если вамъ и дать­то еще земли — вы, небось, и ее
міроѣдамъ отдадите...
Поплешка подумалъ.
— Ежели прямо вотъ какъ теперь, отдадимъ, —сказалъ онъ
рѣшнтельно: —намъ одинъ конецъ ее отдать... Потому, на счетъ
пищи у насъ недохватка. Большая недохватка на счетъ пищи.
Ежели такъ будемъ говорить: нарѣжь ты мпѣ теперь, ну, хоть бы
три сороковыхъ—прямо бы я'ихъ Зоту Ѳедосѣичу заложилъ.
Куда какъ нужно тридцать цѣлковыхъ! . . Это тридцать, матушка,
ежели не подохнуть... А тамъ окромя еще: тамъ долговъ ;а
мной болѣс двухъ сотъ — цртъ за одра за этого шестьдесятъ

ПОПЛЕШЙА.

69

цѣлковыхъ Зотъ Ѳедосѣичъ считаетъ,— съ ненавистью указалъ
онъ на лошаденку, —тамъ недоимки семнадцать, тамъ скоти­
ненки надо!—и какъ­бы охваченный наплывомъ непрестанныхъ
нуждъ, онъ съ безнадежностью воскликнулъ: —Э, нѣтъ, и на­
рѣжутъ ежели, то не поможете!... Умирать намъ, матушка...
Одинъ намъ конецъ—умирать!
И переполнивъ тонъ свой назидательностью, продолжалъ.
— Я тебѣ разскажу — знаменье тутъ было. Въ селѣ Там­
лыкѣ вотъ... Вотъ, матушка, слышатъ люди— плачетъ ктой­то
подъ престоломъ въ ихней церкви... Поговорили сънопомъ, тотъ
и баетъ: надо покараулить, говоритъ... И сѣлъ на ночь въ
алтарѣ. Только, матушка, сидитъ онъ, и вдругъ 6­полночь при­
ходить бѣлый старецъ. Что ты, говоритъ, сидишь — это попу­
то —ты хоть не сиди, я тебѣ ничего не скажу, а скажу я, го­
воритъ, отроку или отроковицѣ... —Думали, думали—посадили
на другую ночь отроковицу. Ну, сидѣда, сидѣла эта отроковица
и заснула. Только слышитъ, кто­то будитъ ее, смотритъ — бѣ­
лый старецъ. Скажи ты народушкѣ, говоритъ—и говоритъ та­
ково грозно — быть бѣдѣ до исходу... Быть бѣдѣ до исходу, быть
голоду до пяти годовъ... ѣсть народушкѣ другъ друга... — И
пропалъ. Вотъ оно что, матушка, вотъ о чемъ надо поразмыс­
лить. — Аль опять тебѣ поразсказать: у мужика на копнахъ
птицы говорили. Гдѣ, не знаю, но только въ округЬ. Онъ под­
крался и слышитъ — говорятъ... Одна птица большая, бѣлая,
другая поменьше и въ родѣ какъ съ красниною. И говорятъ
онѣ человѣчьимъ языкомъ. Ой, много бѣды на свѣтѣ! говоритъ
меньшая птица: людское горе, что море стало... — Это не
горе, —горе впереди—отвѣчаегъ большая птица... Итакоегоре,
что супротивъ татарщины али француза вдвое болѣе!.. Много,
говоритъ, бѣды впереди... Вотъ оно что, матушка!.. И видъ у
птицъ въ родѣ какъ звѣриный, очи свѣтлыя и носъ широкій...
Онъ опять замолчадъ. Колокольчикъ монотонно позвякивалъ
подъ дугою. Шумѣлъ вѣтеръ. Тучи нескончаемой вереницей бѣ­
жали по небу. Свѣтъ мѣсяца бросалъ на нихъ янтарный от­
блескъ. Безграничная степь разстилалась 6­крестъ.
— Народъ болѣетъ, матушка! — неожиданно воскликнулъ Поп­
лешка. —Дюже болѣетъ народъ... Такъ болѣетъ— даже ужас­

70

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

но!.. Ребятишки теперь это —валомъ валятъ бѣдняги... Захва­
тить горло, заслюнявѣетъ, и готовъ миляга. Квелый народъ. —
Али теперь болѣсть дурную взять — и нѣтъ тебѣ двора, и нѣтъ
тебѣ семьи, гдѣ бы безъ ней... Насквозь изболѣли!.. Али го­
рячки... Э, трудныя времена, матушка! Такія­то трудныя, та­
кія­то горькія времена —бѣда!
— Но что же вы будете дѣлать! Что васъждетъ­то впереди! —
подавленный ужаснымъ простодушіемъ Поплешкн воскликнулъ
я, но онъ повторилъ: «горькія времена!» и замолкъвъ раздумьи.
— Мозкетъ урожай хорошій будетъ? — старался я ослабить
угнетавшій меня призракъ грядущей бѣды.
— Урожай?—какъ­бы съпросонья отозвался мужичокъ: — э,
нѣтъ, матушка... Посылай Богъ урожаю, давно урожая не было,
ну, только намъ это плохая подсоба... Увязли мы, соколъ мой...
Такъ увязли, такъ увязли... И родится ежели— отберутъ унасъ
хлѣбецъ­то... ЗотъѲедосѣичъотберетъ, отецъ Агей отберетъ, въ
магазей отсыпятъ, на подушное продадутъ... А долги­то? мало
ихъ, матушка, долговъ... Охъ, нѣтъ у Бога такого достатка,
чтобъ народушко вызволить... Нзболѣлъ народъ, истомился...
И онъ внезапно, какимъ­то дрожащимъ, дрябдымъ голоскомъ
затянулъ: Господа силъ съ нами буди...
А меня охватила какая­то неизъяснимо­мучительная тоска.
Подъ наитіемъ этой тоски, и снѣжное поле, и трепетный свѣтъ
луны, и быстро убѣгающія тучи, іі шумъ вѣтра вълЬсу— пока­
зались мнѣ чѣмъ­то до ужаса уныдымъ... Душа проникалась
суевѣрнымъ страхомъ. Слабенькій голосокъ мулшчка принялъ
въ ушахъ моихъ какія­то торжественныя ноты и слился съ
могущественными аккордами вѣтра.
... Лошади рванулись и побѣжали. Колокольчикъ зазвенѣлъ
надоскучнымъ звономъ. Я оглянулся назадъ. Отставшій Поп­
лешка кропотливо трусилъ около своей лошаденки, отъ времени
до времени угощая ее ударами кулака. Въ небѣ клубились тучи.
Сумрачный тѣни мелькали вдоль дороги. Печальная степь убѣ­
гала въ смутную даль. Подземка меда. Серебристая пыль струи­
лась надъ сугробами...
Тоска... тоска!

X1Y.
Л И п Я Г И.
Однажды въ маѣ велѣлъ я заложить Орлика въ дрожки и
отправился въ Липяги. Я еще ни разу не былъ въ Липягахъ.
Владѣльцы этого имѣнія познакомились со мною недавно. Впро­
чемъ и самое знакомство это до того оригинально, что я раз­
скаяіу о немъ читателю.
Былъ мартъ мѣсяцъ и начиналась ростопель. Логъ, около
хутора моего, тронулся и образовалъ опаснѣйшія зажоры. И вотъ
въ одну изъ этакихъ­то зажоръ, въ одинъ тусклый и сумрач­
ный полдень, застрялъ тяжелый и неуклюжій барскій возокъ.
Ко мнѣ на хуторъ прибѣжалъ кучеръ, по поясъ мокрый, и
«Христомъ Богомъ» просилъ помощи. Вмѣстѣ съ этимъ просилъ
онъ и захватить съ собою какого­либо «средствія», ибо барыня,
находившаяся въ возкѣ, по его словамъ, «сомлѣла». Взялъ я
«средствіе», захватилъ съ собою ребятъ и лошадей и отправился
къ логу. Истерическій и, по правдѣ сказать, чрезвычайно визг­
ливый, женскій голосъ еще издалека призывалъ на помощь.
Кучеръ заявилъ, что барыня очнулась, потому—кричитъ она. . .
Я принялъ къ свѣдѣнію.
Спустившись въ логъ, мы увидали такую картину. Лошади
сидѣли по шею въ снъту, насыщенномъ водою, и, отъ времени
до времени, прядали ушами и недовольно фыркали. Возокъ глу­
боко врѣзался въ зажору и точно заклеился... Въ окно возка,
пытаясь вылѣзть, застряла толстая барыня и теперь, что есть

72

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

силы упираясь руками въ рамки окна, кричала благимъматомъ.
Толстое лицо ея, сильно покраснѣвшее отъ натуги, являло видъ
неизъяснимаго испуга и было смѣшно до крайности. . . Ее съ са­
маго начала высвободили и рыдающую и дрожащую всѣмп чле­
нами увезли на хуторъ. Но въ возкѣ еще оказалось существо.
Это былъ низенькій и худенькій мущинка въ огромной медвѣжьей
шубѣ и въ картузѣ съ жедтымъ уланскимъ околышемъ. Кучеръ
объяснилъ мнѣ, что это баринъ. Впрочемъ и самъ баринъ не
замедлилъ отрекомендоваться мнѣ, лишь только ступилъ на твер­
дую почву. Звали его Маркъ Николаевичъ Обозинскій. По своемъ
освобожденіи изъ возка, онъ неоднократно, горячо и порывисто
зкалъ мнѣ руки, но говорить почти ничего не говорилъ и только
иногда, разводя руками, въ какой­то разсѣянностипроизносилъ:
«вотъ!»... Впрочемъ, онъ совершенно не былъ испуганъ, но
вообще казался страннымъ. То долго и недвижимо стоялъ онъ
на одномъ мѣстѣ, упорно устремляя взглядъ свой въ простран­
ство, то—'НИ съ того, ни съ сего —начиналъ суетиться, топо­
талъ ножками, горячился, плевался и изъявлялъ неудержимое
стремленіе къ дѣйствію... Имѣлъонъ,разумѣется,.чинъштабсъ­
ротмистра въ отставкѣ, и ему принадлежали Липяги.
Когда, высвободивши, наконецъ, изъ зажоры возокъ и лоша­
дей, мы съ Маркомъ Николаевичемъ пріѣхали на хуторъ, ба­
рыня уже успѣла нѣсколько прійдти въ себя и сидѣдазачаемъ,
который, съ грѣхомъ пополамъ, наливала ей кухарка моя Анна.
Она объявила мнѣ, что зовутъ ее Инной Юрьевной', что она
урожденная княжна Чембулатова и затѣмъ, что она до гроба,
до гроба не забудетъ моей услуги... Тутъ воспоминаніе о зажорѣ
снова разволновало ее, и съ нею снова сдѣлался легкій исте­
рическій припадокъ. Маркъ Николаевичъ въ присутствіи супруги
держалъ себя неувѣренно и робко жался около стѣнки. Но ему
бѣдному все­таки пришлось испытать бурю. Оправившись отъ
припадка, Ннна Юрьевна стремительно напустилась на него. Она
раэразилась градомъ упрековъ. По ея словамъ, онъ былъ злой,
неблагодарный человѣкъ,—человѣкъ, который въгрошъ не ста­
вить ни ея спокойствіе, ни здоровье... Онъ былъ бы радъ, —
патетически восклицала она, всплескивая руками, — былъ бы радъ
довести ее до гроба, чтобы съ еще большею наглостью, съ еще

3 и п я г и.

73

большею безсовѣстностыо тунеядствовать, убѣгать отъ дѣла и
разорять дочь... О, она знаетъ его идеалы!... Она знаетъ— ему
бы строить, да строить церкви, лежать бы да молиться, да бесѣ­
довать съ попами... О, зачѣмъ она, княжна Чембулатова, не
пошла за шибая, за кулака, она была бы счастлива, она была
бы несомнѣнно счастливѣй, чѣмъ за этою хилою отраслью древ­
няго рода... Но пусть онъ знаетъ, что на зло ему она будетъ
жить, будетъ жить для дочери, для милой своей Любы, и навею
его злобу къ ней, на всю ненависть, отвѣтитъ только презрѣ­
ніемъ... Да, презрѣніемъ! —И съ Инной Юрьевной снова сдѣ­
лался легкій истерпческій припадокъ.
Маркъ Николаевичъ былъ въ полномъ смущеніи. Онъ то
растерянно семенилъ маленькими своими ножками и разводилъ
руками, то жалобно восклицалъ, обращаясь къ женѣ: «Ахъ
матушка!...» и затѣмъ произносилъ недоумѣвающее свое
«вотъ!»... уя;е неизвѣстно къ кому обращаясь. Эта нерѣшитель­
ность, эти смѣшныя и робкія манеры отставного штабсъ­рот­
мистра, кажется, еще болѣе раздражали mackme Обозинскую.
Она была готова отравить несчастнаго своими взглядами и, вѣ­
роятно, только мое присутствіе сдерживало ее отъ еще болѣе
откровенныхъ изліяній... Я понялъ это и удалился. Но поняли,
должно быть, и меня, ибо тотчасъ по уходѣ моемъ барыня утихла
и попросила къ себѣ Анну. Черезъ часъ меня позвали, и я не
узналъ Инну Юрьевну. Хотя слѣды недавняго раздраясенія все
еще были замѣтны на ея чрезмѣрно полномъ лицѣ, но ужътѣни
неприличной экспансивности она не позволяла себѣ. А между
тѣмъ, Маркъ Николаевичъ былъ тутъ, и манеры его, несмотря
на усилія, все по преяшему были робки и нерѣшительны. Правда,
обращалась съ нимъ Инна Юрьевна съ холодностью и иногда
даже бросала на него пренебрежительные взгляды, но и только.
Она вошла въ свою колею вполнѣ приличной дамы. Привѣтливая,
но вмѣстѣ съ тѣмъ и сдержанная улыбка не сходила съ ея пол­
ныхъ, густорумяныхъ губъ. Манеры поражали мягкостью.
Французскія слова уснащали рѣчь.
Предо мною она разсыпалась въ тысячѣ обворожительныхъ
фразъ. Она никогда не забудетъ, чѣмъ обязана мнѣ. Я ее осча­
стливлю, если пріѣду къ нимъ въ Липяги. Маркъ Николаевичъ

74

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

тоже будетъ очень радъ (Маркъ Николаевичъ раскрылъ ротъ и
хотѣлъ изъяснить что­то, но только и успѣлъ, что растерянно
улыбнуться) . Для нихъ не будетъ болѣе дорогого гостя. И она
удивляется, какъ не знакомы они до сихъ поръ со мною.
— Вы, конечно, знаете наше имѣніе?
— О да, я знаю Липяги.
— Вы знаете, какъ лѣтомъ тамъ хорошо. . . Рѣка, садъ, домъ —
надѣюсь, не безъ удобствъ... И мы васъ просимъ, убѣдительно
просимъ васъ, посѣтить наше убѣжище... Не правда ли, вы прі­
ѣдете?... Маркъ Никодаевичъ тоже васъ проситъ... (Маркъ Ни­
колаевичъ кланялся и, смущенный, шепталъ что­то. Онъ уже
снова успѣлъ забиться въ уголокъ). У насъ бываютъ,— продол­
жала Инна Юрьевна. — Мы имѣемъ порядочное общество. . . (фран­
цузскія слова я перевоягу). Мы познакомимъ васъ. У меня дочь,
Люба, — Любовь Марковна, —дитя еще, но она читаетъ... Она
уже не стѣснитъ, не можетъ стѣснить развитого человѣка... Вы,
надѣюсь, останетесь довольны нашимъ домомъ... —И затѣмъ
опять перешла къ дочери: — О, я большая либералка! . . Я понимаю
весь вредъ этихъ институтовъ тамъ... Люба моя счастлива: я
взяла ее изъ третьяго класса и сама (на этомъ словѣ она сдѣлала
легкое удареніе), сама составила ея воспитаніе. . . Вы понимаете,
какъ это трудно у насъ въ Россіи!... Мнѣ приходилось самой
учиться, самой повторять старое, давно позабытое, и притомъ,
ахъ мой Богъ, какъ учили насъ въ наше темное, безразсвѣтное
(она снова сдѣлала удареніе) время!... «Мы всѣ учились по не­
многу»... знаете?... Конечно, я читала, я путешествовала, я
была въ Англіи— ахъ, милая, милая Англія! —и я довольна...
Вотъ вы увидите. Вы увидите, что это за милое, что за развитое
дитя...
Инна Юрьевна немного важничала и вела разговоръ , нѣсколько
ужъ черезъ­чуръ разнообразя интонацію. Въ мое отсутствіе она
успѣла переодѣться и теперь, уютно располояшвшись въ углу
моего дивана, красиво драпировалась въ складки своего дорож­
наго платья, сшитаго изъ той «простенькой» матеріи, которая
такъ больно кусается, преображенная въ чудо изящности фран­
цуженкой модисткой.
Маркъ Никодаевичъ все время разговора нашего что­то такое

Л II П Я Г ІГ.

75

бормоталъ себѣ подъ носъ, вѣроятно изображая въ лицѣсвоемъ
тоже собесѣдника; когда же Инна Юрьевна остановилась на
мгновеніе, онъ настойчиво и неоднократно произнесъ, обращаясь
ко мнѣ:
— Радъ, радъ, радъ... Прошу... тово... Просимъ... а?... Я
отъ души, тово... И Люба...
Пока прошелъ, наконецъ, злополучный логъ, протянулось три
дня. Эти три дня Обозинскіе прожили на моемъ хуторѣ. Ока­
залось, ѣхали они изъ Воронежа, гдѣ въ мѣстномъ отдѣленіи
одного поземельнаго банка «перезакладывали» Іипяги. Поѣхали
ate мимо хутора моего, по совѣту Марка Николаевича, который
какъ­то вспомнилъ, что тридцать лѣтъ тому назадъ онъ, тоже
въ ростопель, ѣхалъ по этой глухой дорогѣ и проминовалъ ее
благополучно, между тѣмъ какъ дорога большая и въ то время
изобиловала зажорами. .. Вотъ почему и вылилось на несчастнаго
столько упрековъ.
Хуторское житье чрезвычайно понравилось Иннѣ Юрьевнѣ.
Новая, еще никогда ею не извѣданная обстановка; глушь и ти­
шина кругомъ; скромное, неприхотливое хозяйство; все при­
водило ее въ восторгъ. Какъ институтка временъ венгерской
кампаніи, восхищалась она, наливая кофе изъ посудины, достав­
шейся мнѣ чуть ли еще не отъ дѣда моего, ветерана 12­го года,
или прибирая волосы передъ зеркаломъ, всѣ размѣры котораго
не превосходили ладони. . . Грубые, некрашенные полы; разно­
калиберная мебель; отсутствіе ковровъ и обоевъ на стѣнахъ;
ярославское бѣлье на столѣ, хлѣбъ безъ корзины и ноліи съ де­
ревянными ручками, —все это казалось ей превеселой идплдіей,
сценой изъ «Германа и Доротеи»... Нѣтъ сомнѣнія, пресыщен­
ная барыня такъ и выглядывала изо всѣхъ этихъ восторговъ.
Что касается Марка Николаевича, то онъ съ утра до вечера
спалъ какъ сурокъ, а добрую половину ночи молился и читалъ
акаѳистъ «Сладчайшему Іисусу».
Вотъ исторія моего знакомства съ Обозинскими.
...И такъ, я отправился въ Липяпі.
Ольховки да Березовки, Поддубровки да Осиновки, изобилую­
щіявъ нашемъ краю, несомнѣнно свидѣтельствуютъ о дремучихъ
дубровахъ и темныхъ лѣсахъ, имѣвшихъ мѣсто въ нынѣшней

76

ЗЛШІСІСП СТЕІШЯКА.

«тонной сторонѣ еще въ недавнія времена. И нынѣ вы можете
встрѣтить старожиловъ, которые разскажутъ вамъ, какъ на мѣстѣ
теперешнихъ буераковъ въ Березовкѣ высился стройный бѣлый
лѣсъ, а въ Ольховкѣ росла «здоровенная» роща тамъ, гдѣ теперь
сочится зловонное болото и жалобно рыдаютъ чибески. Не то
Обозинскіе Липяги. Въ Липягахъ дѣсъ, давшій названіеусадъбѣ,
еще уцѣлѣлъ и радушно принялъ меня нодъ свою ароматную
тѣнь. Правда, онъ былъ не ведикъ, но почтенный объемъ де­
ревьевъ говоридъ о его долговѣчности. Веселыя птицы порхали
и пѣли въ его веселыхъ душистыхъ листьяхъ и ласковый вѣтеръ
шаловливо трепеталъ въ нихъ. Было въ немъ и тихо, и таин­
ственно. Просѣка, на которой, переплетаясь, сводомъ висѣли
вѣтви, вела къ усадьбѣ. А усадьба, по обыкновенно, сидѣла на
пригоркѣ и смотрѣдась въ рѣку. Мѣсто было вообще хорошее и ве­
селое. За домом ь и флигелями, повидимому недавно покрашен­
ными и недавно же принявшими особенно праздничный видъ
(я вспомнилъ о ссудѣ, тоже недавно взятой) зеленѣлъ и бѣлѣлся
цвѣтущій садъ, широко раскинутый по склону пригорка и по
отлогому берегу рѣки убѣгавшій далеко. За рѣкой разстидалась
однообразная даль, зеленѣли дуга и смутно чернѣлись деревни.
Въ сторонѣ отъ усадьбы весело и стройно воздвигалась бѣлая цер­
ковь, окруженная свѣжимъ выгономъ, а изъ­за церкви безпоря­
дочно выглядывалъ поселокъ. Онъ едва былъ видѣнъ теперь за
ракитами своихъ гуменъ и за липами лѣса. Въ другую сторону,
и тоже далеко отъ усадьбы, желтѣдась барская рига, чернѣли
и краснѣпи крыши хозяйственныхъ построекъ. Ихъбыло много,
но уже издали онѣ казались лишенными того праздничнаго вида,
которьгаъ щеголяли постройки надворныя. Мнѣ даже показалось,
что одинъ, — амбаръ не амбаръ, но что­то въ родѣ амбара, —
зіялъ продыравленной крышей, и самая рига вопіялаопочинкѣ.
Но передъ домомъ все такъ и блестѣло исправностью. Тщатель­
но взрыхленныя клумбы, въ которыхъ теперь всходили цвѣты,
были обложены сочнымъ и пушистымъдерномъ. Дорожки между
клумбами усыпаны пескомъ и на дворѣ ни соринки... Густая
сирень заслонила фасадъ отъ дороги и служила живой изгородью.
Весьма приличный лакей, въ ливреѣ тоже очень приличной,
ввелъ меня въ свѣтлую залу и оттуда, по надлежащемъдокладѣ,

Л II II Я Г ІГ.

77

проводилъ къ барынѣ. Инна Юрьевна предстала предо иною
свѣлгая и величественная. Комфортабельно расположившись въ
темномъ уголку будуара, на козеткѣ, вокругъ которой вились
растенія и цвѣли розы, она казалась и молодой еще, и краси­
вой. Прелестное платье (опять изъ «простенькой» матеріп) ве­
ликолѣпно облегало ея полныя формы, гдѣ нужно — ниспадая
складками, и гдѣ требовалось— напрягаясь подобно парусу, взду­
тому вѣтромъ. Кончикъ щегольской туфли лукаво, и не безъ
намѣренія, конечно, выглядывалъ изъ­подъ платья. Лицо Инны
Юрьевны, несмотря на свою полноту, поражало интересной
блѣдностыо. Слегка подведенные глаза обнарулшвали томность.
Она полупривстала мнѣ на встрѣчу и, съ обворолштельной
улыбкой подавая руку, разсыпалась въ благодарности. Тутъ
только замѣтилъ я господина, весьма благообразной наружности,
удобно помѣстившагося на низенькомъ креслѣ близъ трельяаса.
Инна Юрьевна познакомила пасъ.
— Другъ и будущій мужъ моей дочери, Сергій Львовичъ
Карамышевъ, — съ нѣкоторой гордостью произнесла она.
Я слышалъ нѣчто о Карамышевѣ и теперь съ любопытствомъ
поглядѣлъ на него. Отъ него вѣяло благовоспитанностью. Начи­
ная отъ пробора въ густыхъ и темныхъ волосахъ, начиная отъ
безукоризненнаго бѣлья и простого, но изящнаго костюма изъ
великолѣпной китайской матеріп и кончая узкимъ носкомъ ма­
товыхъ ботинокъ и розовыми ногтями на продолговатыхъ паль­
цахъ удивительно бѣлыхърукъ, — все изобличало пънемъ чисто­
кровнѣйшаго длгентльмена. Его блѣдное лицо, обрамленное не­
большою, тщательно выхоленною бородкой, поражало тонкими,
правильными чертами и было очень красиво. Правда, монокль
въ глазу и постоянная, нѣсколько натянутая, улыбка придавали
этому лицу видъ надменности, но вы тотчасъ же забывали объ
этомъ, лишь только раскрывались уста господина Карамышева.
Тогда плавно и мягко, съ какой­то сочной и ласковой интона­
ціей, очаровывали вашъ слухъ великолѣпно­закругленные пе­
ріоды, красиво составленныя фразы и удачныя, выразительный
слова. Онъ говорилъ, какъ­бы рисуясь своимъ мастсрствомъ,
какъ­бы вслушиваясь въ звуки своего голоса, и говорилъ, избѣ­
гая галлицизмовъ, избѣгая французскихъ и англійскихъ словъ,
а напротивъ реставрируя красивые архаизмы, напирая па нихъ . . .

78

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА..

Когда же неизбѣжно приходилось произнести ему иностранное
слово, то онъ произносидъ его не иначе какъ съ гримасою
легкаго неудовольствія.
— Вотъ мы споримъ здѣсь, — обратилась ко мнѣ Инна
Юрьевна, — поддержите меня пожалуйста, мсье Батуринъ... Сер­
гій Львовичъ такой недобрый: шагу не уступаетъ мнѣ, а между
тѣмъ, ахъ, какъ я права, какъ неотразимо права!
— «Блаженъ кто вѣруетъ— тепло тому на свѣтѣ!» — серьез­
нѣйшимъ образомъ возразилъ Карамышевъ и, съ благосклонной
улыбкой обратись ко мнѣ, продолягалъ: —Иннѣ Юрьевнѣ угодно
оспаривать значеніе дворянства въ деревнѣ и опровергать воз­
можность для этого класса крупной роли. Такъ­какъ, по мнѣ­
нію Инны Юрьевны, дворянство должно служить токмо цѣлямъ
культуры, —и это весьма справедливо, —то оно и должно будто
бы, сообразно съ этимъ, идти туда, гдѣ слуяіеніе этимъ цѣлямъ
болѣе возможно, —такъ кажется Иннѣ Юрьевнѣ, —то ­есть въ
столицы и вообще крупные центры. Тамъ служить, образовывать
изящную бюрократію, поддеряшвать салоны, давать направле­
ніе искусству... и все такъ далѣе, въ этомъ же родѣ.
— Ахъ, непремѣнно, непремѣнно, мой милый Сергій Льво­
вичъ, иначе—какъ это говорится? — наша пѣсня споется... Что
деревня? Вы не повѣрите, какъ трудно, какъ невозможно почти,
жить здѣсь порядочно... И притомъ кто насъ окружаетъ—ку­
лаки, попы, цѣловальники!.. А меяіду тѣмъ, средства нужны и
ихъ неоткуда взять... Ахъ, вы говорите: ра­ці­о­наль­но­е хо­
зяйство... Богъ мой, идите вы съ Маркомъ Николаичемъ и смо­
трите на весь этотъ нашъ раціонализмъ... Все, все есть! и плуги
тамъ, и вѣялки, и скоропашки, все, все... Ну, и что яге? — ни­
чего. Наши милые мужички все это поломали, все испортили,
все поворовали... О, вы не знаете, какъ все это тялсело; вы
большой идеалиста, Сергій Львовичъ, выпоэтъ... Но поживите
здѣсь и вы увидите... Я помню, —я тоже идеальничала. . . О, я
думала облагородить деревню, превратить ее въ то, что она есть
въ этой милой, милой Англіи... Я думала встрѣтить здѣсь лю­
дей, чуткихъ къ цивилизаціи, я думала встрѣтить здѣсь сосло­
віе... И что­же! (Инна Юрьевна горько всплеснула руками) я
нашла эдѣсь дикарей... Все, что было пообразовзннѣй, по­

лип я г п.

79

изящнѣй, все, что одарено было болѣе благородными инстинкта­
ми, все бѣжало отсюда, бѣжало въ министерства, въ гвардію,
за­границу. . . Я одна, какъ видите, борюсь до конца... И что­
же, — вотъ уже старухой (она кокетливо оправила платье) при­
хожу къ тому ate: бѣжать, бѣжать и бѣжать отсюда...
Всю эту реплику Карамышевъ выслушалъ очень сдержанно
и, только два раза, позволилъ себѣ не безъ тонкости улыбнуться.
— Какое­же ваше мнѣніе?— обратился я къ нему.
Онъ немного помолчалъ и затѣмъ отвѣтилъ съ серьезностью:
— Мое мнѣніе таково. Наше сословіе весьма недальновидно
поступаешь, устремляясь въ бюрократію. Я, конечно, не сослов­
ные интересы имѣю въ виду, предполагая такъ, но интересы
вообще государства. Мы важны тѣмъ, что мы единственные но­
сители культуры. Составы нашего государственнаго организма
несомнѣнно жизненны, но согласитесь, они грубы; исключеніе
составляемъ мы. И вотъ потому­то мы должны, наконецъ, полу­
чить наше значеніе. Служавъдепартаментахъиминистерствахъ,
вращаясь при дворѣ и въ гвардіи, мы значеніе это только утра­
чиваемъ. Это, впрочемъ, только мое мнѣніе. Я допускаю служ­
бу, какъ школу, и затѣмъ домой, господа!.. Въ земство, въ
приходъ, въ деревню! . . Пора, наконецъ, схватиться за умъ. Наши
земли расхищены, наше вліяніе уничтожено, наши статуи и
картины проданы съ молотка, — намъ пора вернуть это. Намъ
пора занять подобающую намъ роль— роль просвѣтителей и вож­
дей народа. Эта роль принадлежитъ намъ по праву. Мы должны,
наконецъ, образовать.. . джентри; мы должны создать провинцію;
должны сотворить настоящее, истинное европейское. . . self­govern­
ment! Школы, больницы, пріюты, судъ, полиція, все это должно,
наконецъ, принять истинно­просвѣщенныя формы и проникнуть­
ся нашимъ цивилизующимъ вліяніемъ. Пусть не Колупаевъ съ
одной стороны и не нигилиста съ другой несутъ свое воздѣйствіе
деревнѣ, а люди благородной традиціи, люди преемственной и
просвѣщенной культуры. Польза народа съ одной и высшее раз­
витіе культурныхъ стремленій съ другой стороны, — вотъ наше
правило и вотъ, несомнѣнно, наше знамя.
— Ахъ, все это мило, все это хорошо, все это очень кра­
снорѣчиво, но... поэзія, поэзія! — восклицала Инна Юрьевна.

so

ЗЛИНСКІІ СТЕПНЯКА.

— Боже мой, все спорятъ... Да когда ate будетъ конецъ! —
раздалось въ дверяхъ. Я обернулся и очутился лицомъ къ лицу
съ дѣвушкой лѣтъ шестнадцати, высокой, стройной, одѣтой
скромно и со вкусомъ. Инна Юрьевна торжественно и снова съ
нѣкоторой гордостью заявила ынѣ, что это дочь ея Люба, и за­
тѣмъ познакомила насъ. Люба осторожно скользнула по мнѣ
пристадьнымъ взглядомъ и обратилась къ жениху.
— Надѣюсь, ваше краснорѣчіе изсякло, наконецъ, и вы
пойдете со мною полоть резеду, — произнесла она своенравно.
Madame Обозинская укоризненно поглядѣла на нее, но та
только нетерпѣливо тряхнула головкой.
— Полоть не пойду, — снисходительно усмѣхаясь отозвался
Карамышевъ, —но сопровождать васъ радъ, m­lle...
Люба почему­то вспыхнула, сдѣлала низкій реверансъ передъ
женихомъ и стремительно вылетѣла изъ комнаты.
— Ахъ, какъ еще молода! —съ кроткой улыбкой произнесла
Инна Юрьевна, какъ­бы извиняясь за дочь.
Я видѣлъ, какъ блѣдное лицо Карамышева подернулось ру­
мянцемъ и какъ оживились его темные глаза въ присутствіи
Любы. Онъ принужденно попросилъ извиненія у Инны Юрьевны
и хотя степенничая, но все­таки, и поспѣшая замѣтно,вышелъ
вслѣдъ за дѣвушкой.
— О, молодость, молодость! — счастливо вздыхая, восклик­
нула madame Обозинская по уходѣ Карамышева, и затѣмъ
поспѣшила посвятить меня въ свои «маленькія тайны» (какъ

выразилась).
— Вы знаете Карамышева? Знаете, богатое такое имѣніе
Болыпая­Карамышевка? Это его. Богачъ, очень образованный,
очень развитой молодой человѣкъ... Представьте — камеръ­юн­
керъ, блестящая карьера, связи, и вотъ идеи эти, идеалы... Ахъ
молодежь, молодежь!.. Но, что дѣлать—я мать (тутъ она снова
повторила, что она большая либералка), я не могла побѣдить
сердце и согласилась... Конечно, Люба еще молода, — и только
благодаря домашнему воспитанно она знаетъ еще что­нибудь...
О, она много читаетъ!.. Но пройдетъ годъ — мы условились
ждать—и я увѣрена, она съумѣетъ поставить себя въ любомъ
салонѣ... О, у ней моя кровь!.. Вы замѣчаете, — она очень не­

л п и я г и.

Si

ровна, но не правда ли, какъ это хорошо, что нѣтъ въ ней этой
институтской выправки, этой, этой... бездушной свѣтскости, о
которой, помните, такъ зло и такъ справедливо отозвался Левъ
Толстой... Я предпочитаю маленькую нервность, маленькую
небрежность— это придаетъ что­то такое пикантное... Неправда
ли?.. О, я не говорю, что всегда, въ болыпомъ обществѣ, на­
примѣръ, въ великосвѣтскомъ салонѣ... Но вы вѣдь позволите
причислить себя къ близкимъ, близкимъ знакомымъ нашимъ,
не правда ли?... —и потомъ быстро переходя къ другой тэмѣ: —
ахъ, мы скоро обѣдаемъ, не хотите ли пройти въ свою комнату?
О, ваши милыя, простыл комнатки, какъ я помню ихъ... Цѣлъ
ли вашъ историческій кофейникъ? и ваше миніатюрное зеркало?..
Какъ я была счастлива, какъ мы вамъ обязаны!.. Но простите
мнѣ, старухѣ (она опять кокетливо улыбнулась); я ужасно бол­
тлива... Это признакъ дряхлости, говорятъ?.. Будьте добры,
милый Николай Васильевичъ, позвоните... вонъ около васъ со­
нетка... человѣкъ проводить васъ. И приходите въ столовую.
Мы обѣдаемъ по «гонгу», — по­англійски, какъ видите... Я на­
дѣюсь, вы погостите у насъ... Какъ, только сегодня!.. О, нѣтъ,
мы не отпустимъ васъ... Вы еще не видали Липяги... Жаркъ
Николаевичъ будетъ очень радъ... Онъ тоже большой хозяинъ...
Хотя, конечно, душу­то хозяйства составляютъ другіе... (она
скромно и сострадательно улыбнулась). Онъ добрый, онъ милый,
но вы не повѣрите, какой отсталый, какой рутинеръ... Вотъ
вы увидите, онъ вамъ покажетъ тамъ...
Къ столу появился и Маркъ Николаевичъ. Въ бѣдомъ ко­
стюмѣ изъ пике, въ свѣжемъ бѣльѣ и свѣтломъ галстухѣ, онъ
выглядѣлъ естественнѣйшимъ комъ­иль­фо. Мнѣ онъ чрезвычайно
обрадовался.
— А я хлопочу, хлопочу все... а?.. —зачастилъ онъ, неиз­
вѣстно для какой надобности, отводя меня въ уголокъ, —утромъ
въ полѣ, днемъ въ полѣ, въ полѣ, въ полѣ... а?.. сѣвъ,тово...
Просо, тово... и гречиха... Хлопочу все... — и все неотступно
жалъ мнѣ руку и заглядывалъ въ глаза.
Кромѣ лицъ уже извѣстныхъ читателю, къ обѣду явился
Исаія Назарычъ, бывшій помѣщпкъ трехъ душъ, а теперь бѣд­
някъ страшнѣйшій и въ душѣ ужасный собачникъ. Впрочемъ,
ТОМЪ II.

6

82

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

держалъ онъ себя съ примѣрной скромностью и очевидно сты­
дился и неуішожаго сюртучка своего изъ какой­то сквернѣйшей
матеріи лимопнаго цвѣта, и своего сыятаго бѣлья, иогромныхъ,
волосатыхъ рукъ, непристойно выдѣзавшихъ изъболѣечѣмъко­
роткихъ рукаішъ. Онъ явно церемонился и почти ничего не
ѣдъ. Кусочекъ котлетки (старательно очищенной отъ шпината)
и доя;ки три супу, вотъ все, что рѣшился онъ скушать, хотя я
увѣренъ —голодъ его разбиралъ сильный. Вѣроятно, онъсчиталъ
неприличнымъ наѣдаться. Инна Юрьевна не замѣчала его. Го­
сподинъ Карамышевъ обращался къ нему съ преувеличенной
любезностью. Маркъ Николаевичъ, кромѣ своей тарелки, кажется,
ничего не видѣлъ и ни о чемъ не думалъ. Ълъ онъ такъ, что
у него за ушами пищало... Люба какъ будто скучала и янно
чѣмъ­то была недовольна. Держала она себя съ какой­то холод­
ной педантичностью и до жестокости прилично. Глаза ея были
тусклы и безжизненны... Но къ концу обѣда это настроеніе
внезапно преобразилось. Игривая усмѣшка засвѣтилась на ея
губкахъ. Въ глазахъ, теперь уяіе глубокихъ и темныхъ, загадоч­
нымъ лучомъ промелькнуло какое­то своенравное ухарство... Лу­
каво сдвинувъ своитонкія брови, она набрала цѣлый ворохъ ші­
рожнаго Исаіѣ Назарычу и прелюбезно вступила сънимъвъ раз ­
говоръ. Она спросила его, рѣшился ли онъ, наконецъ, сдѣлать
предлоягеніе купчихѣ Свинчуткиной и узналъ ли, отъ чего у
ней такая неприличная фамилія, иосвѣдомился ли, также ли она
будетъ обтягивать животъ, какъ обтягиваетъ теперь... («Фи!..»
протянула Инна Юрьевна, а Карамышевъ сдѣлалъ легкою гри­
масу). Она спросила, здоровы ли его собаки, какъ пожиішетъ
Звонокъ, какъ поживаетъ Задорка? Зажила ли нога у Стрекозы
и есть ли щенята у Жигуньи.
Исаія Назарычъ, при обращеніи къ нему Любы, неожиданно
побагровѣлъ и вспотѣлъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ и повергся въ не­
изъяснимое блаженство. Съ горячностью заявилъ онъ о благо­
получіи собакъ своихъ, о числѣ щенятъ у Жигуньи, о достоин­
ствѣ кобеля, отца этихъ щенятъ, о преуспѣяніи его дивнаго
голоса (Исаія Назарычъ питалъ преимущественную страсть къ
гончимъ). О купчихѣ Свинчуткиной заявилъ онъ, что еще не
рѣшился и что вообще намѣренъ терпѣть до конца. . . На счетъ

липягп.

83

живота заявилъ негодованіе, а на счетъ фамиліи —думаетъ, что
отъ свиньи. Говоршгъ онъ спѣшно, захлебываясь и волнуясь, и
имѣлъ нехорошую привычку уснащать рѣчь свою словомъ «по­
нимаете» и такими эпитетами какъ «гнида», «вша» и т. п.
Выходило и забавно, и неприлично немножко. Инна Юрьевна
морщилась, отъ времени до времени устремляя на дочь безпо­
койные взгляды. На губахъ Карамышева играла снисходитель­
ная улыбка. Благовоспитанные лакеи, торчавшіе за нашими
стульями, скромно потупляли свои взоры...
Послѣ обѣда мы перешли на балконъ. Оттуда видъ былъ
прекрасный. Внизу разстилалсягазонъ, окаймленный жимолостью
и сиренью, далѣе расходились аллеи акацій и березъ, за ними
благоухали куртины цвѣтущихъ яблонь и высокіе дубы толпи­
лись сумрачно, а тамъ дремали ивы, синѣлась рѣка и далеко
убѣгала низкая, однообразная равнина.
Было поздно и солнце склонялось къ западу.
Люба вышла изъ столовой снова разстроенная. Мы еще не
успѣли пообѣдать, какъ она, нечаянно скользнувъ по насъ взгля­
де мъ, нахмурилась и круто оборвала разговоръ свой съ Исаіемъ
Назарычемъ. Сергію Львовичу, подошедшему къ ней, она отпу­
стила какую­то рѣзкую французскую фразу, и онъ, передернувъ
плечами, какъ только умѣютъ у насъ передергивать штабъ­офи­
церы, да развѣ еще камеръ­юнкеры, въ недоумѣніи отошелъ отъ
нея. А она, схвативъ подъ руку блаженствующаго Исаію, увела
его въ садъ и серьёзно, и тепло съ нимъ заговорила. До насъ
долетѣло нѣсколько словъ изъ этого разговора. Люба освѣдом­
лялась, гдѣ теперь дочь Исаш Назарыча и чѣмъ она живетъ,
и сколько дѣтей у нея, и есть ли возможность дать этимъ «не­
счастнымъ» дѣтямъ воспитаніе. Оказалось, что дочь Исаіи На­
зарыча брошена мужемъ, отставнымъремонтеромъ, ибѣдствуетъ
гдѣ­то, изображая экономку, что дѣти находятся въ полуразру­
шенной усадьбѣ дѣда, гдѣ только и имѣется, что три смычка
гончихъ, изатѣмъ ни хлѣба, пи денегъ. Исаія Назарычъ изъяс­
нилъ это Любѣ немного застѣнчиво, немного плаксиво, но не­
сомненно былъ растроганъ ея участіемъ, ибо носъ его покрас­
нѣлъ и глаза слезились.
Вскорѣ Люба оставила его (онъ потрусилъ къ Марку ІІико­
о*

84

ЗАПИСКИ СТЕППЯКА.

лаевичу «по хозяйству») и присоединилась къ намъ. Инна
Юрьевна, сжавшись точно кошечка, нѣжилась въ глубокомъ
креслѣи болтала, болтала неутомимо. Рѣчь ея преимущественно
касалась дикости здѣшнихъ нравовъ, отсутствія эстетическаго
воспитанія въ мѣстномъ обществѣ, неразвитости и т. д. Отсюда
она перешла къ Англіп (Англію она частенько ­таки трево­
яеила), — къ высокообразованному англійскому дворянству, къ
типу «приличнаго человѣка», выработаннаго англійской куль­
турой, къ англійской нравственности, скромности и т. д. Когда
она была въ Англіи, мать ея, княгиня Чембулатова, гостила съ
ней въ одномъ почтенномь семействѣ около Брайтона. Она про­
вела тамъ рождественскіе праздники... Ахъ, какъ тамъ было
весело и какъ прилично! И какъ молодой сквайръ Эди ухажи­
валъ за ней!.. И какой порядокъ, какое довольство вездѣ!.. Чи­
стенъкіе коттеджи, благовоспитанные фермеры, развитые пасторы,
крупный и красивый скотъ... И плющъ, плющъ, плющъ!.. — и
затѣмъ перенеслась въ Италію. О, она такъ давно, такъ давно
не была тамъ! Она спрашивала Карамышева, сохранила ли теперь
эта милая страна свою милую, милую оригинальность—своихъ
lazzaroni, своихъ оборванныхъ монаховъ, своихъ дерзкихъ и
назойливыхъ, но, Более, какихъ живописныхъ, уличныхъ маль­
чишекъ... Ахъ, къ этой прелестной Италіи и рубище, и ханже­
ство идутъ какъ нельзя болѣе! —восклицала Инна Юрьевна. —
Я не могу себѣ представить горячаго итальянскаго пейзаяеа безъ
какой­нибудь поразительно­яркой процессіи, безъ кармелита въ
деревянныхъ сандаліяхъ, безъ важнаго и недоступнаго обор­
ванца. . . И она печально вздохнула, когда Сергій Львовичъ зая­
вилъ ей, что и тамъ цивилизація и порядокъ входятъ въ свои
права, а средневѣковая ветошь исчезаетъ, и что далее Неаполь
далеко уже не тотъ, чѣмъ онъ быдъ при Бурбонахъ, не говоря
о Римѣ, о Флоренціи и иныхъ городахъ Италіи сѣверной. Произ­
несъ это господинъ І?арамышевъ опять­таки важно и далее съ
нѣкоторой долей педантизма. А Инна Юрьевна, услыхавъ слово
«Неаполь», въ какоиъ­то сладостномъ полузабытьи восклик­
нула: «Ахъ, Неаполь, Неаполь!» и затѣмъ разелабленно про­
лепетала:
— Помните эту прелестную Кіаію, эти чудныя ночи надъ

д и п я г и.

85

моремъ, надъ Везувіемъ, эти восхитительные виды.!. Морепле­
щетъ, озаренное луною... Городъ спить... Въ фантастической
дали бѣдѣетъ Сорренто... Силуэтъ Капри синѣетъ на зыбкомъ
горизонтѣ... Везувій задумался и величественно курится... Ахъ,
Неаполь, Неаполь!
Карамышевъ, съ стаканомъ кофе въ рукахъ и на губахъ съ
сочувственной улыбкой, внималъ отрывочнымъ воспоминаніямъ
Инны Юрьевны, отъ времени до времени пополняя ихъ собствен­
ными. О, онъ помнить Италію. Тамъ только усвоилъ онъ себѣ
порядочный взгдядъ на жизнь. Только ея антики и картины, ея
древности и фрески, опредѣлили ему суть этой жизни и помогли
проникнуть въ эту суть: могущество и неизбѣжность преемствен­
ной культуры. Только тамъ онъ вдумался въ исторію Медичи­
совъ и уразумѣдъ секреть междусословныхъ отношеній. Только
тамъ—говорилъ онъ— положеніе низшихъ классовъ, голодныхъ
и босыхч., но все­таки счастливыхъ, дало ему понять, что всегда,
если аристократія благосклонна къ народу, народъ заплатить
признательностью, и что во всѣхъ революціяхъ не столько ви­
новаты дурныя страсти, сколько высшее сословіе. Онъ сказалъ
«мы», и это «мы» настоятельно подчеркнулъ. Инна Юрьевна
многозначительно сжимала губы, кивала головкой и поддакивала,
изрѣдка вставляя и свои нѣсколько наивныя замѣчанія. И за­
тѣмъ перешли къ искусству. Въ этой области Инна Юрьевна
больше ограничивалась восторлсеннымивосклицапіями, говорилъ
зке Сергій Львовичъ. Слегка коснувшись тѣхъгаллерей, которыя
посѣтилъ онъ въ Италіи, съ особеннымъ чувствомъ похваливъ
«горячія краски» Тиціана и «трагическую силу» Микель­Анджело,
отдавъ должное яркимъ картинамъ Поля Веронеза и картинамъ
Рафаэля, онъ сначала перенесся въ Парижъ, гдѣ указалъ на
Венеру Милосскую, какъ «на дивное выраженіе классическихъ
понятій о красотѣ», и затѣмъ сочувственно скользнувъ по Тор­
вальдсену и по граціознымъ идилліямъ Ватто, по шаловливому
Грёзу и «величественному» Давиду, перешелъ къ Германіи.
Здѣсь упомянудъ онъ мрачнаго Рембрандта, которому, въ видѣ
контраста, противопоставилъ Рубенса. Философически замѣтилъ
при этомъ о вѣчной борьбѣ двухъ начадъ,—жизни и смерти,
радости и горя, комизма и трагедіи, и въ картинахъ Рубенса и

86

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Рембрандта указалъвыраженіеэтихъначалъ... Потомъ коснулся
благородной простоты Вандика и затѣмъ уже разсказалъ о Сик­
стинской Мадоннѣ. Въ ней онъ видѣлъ идеалъ будущаго — кра­
соту уравновѣшенныхъ страстей, идеалъ, въ котороыъ всѣ луч­
шія свойства человѣческой природы соединились не для борьбы,
а для гармоніи, для разумнаго наслажденія жизнью... Отсюда
онъ перешелъ къ Гете. Онъ проанализировалъ автобіографію
«великаго старика», его «Римскія элегіи», его «Ифигенію въ
Тавридѣ», его «.Германа и Доротею», и затѣнъ резюмируя
взгляды этого старика на жизнь, на призваніе человѣка, сопо­
ставилъ «Римскія элегіи» съ извѣстной пьеской, переведенной
Лермонтовымъ, выразивъ, что въ послѣдней онъ также уразу­
мѣлъ философію смерти, какъ въ первыхъ — философію жизни. . .
Тутъ, отчетливо скандируя, но просто и естественно, онъ про­
читалъ намъ: «Горныя вершины спятъ во тьмѣ ночной...», до­
пустивъ легкую и едва замѣтную теплоту въпослѣднемъ стихѣ,
отчего трогательное обращеніе поэта:
Подожди немного —отдохнешь и ты...
вышло особенно выразительнымъ.
Къ этому онъ прибавить, что, разумѣется, не осмѣлился бы
цитировать Гете не въ оригиналѣ, если бы русская литература
«не имѣла счастья» обладать такимъ роскошнымъ переводомъ,
какъ переводъ Лермонтова. Упоминовеніе о Лермонтовѣ подало
ему поводъ перейти къ русской литературѣ. Весьма высоко по­
ставивъ Пушкина за «Каменнаго Гостя» и снисходительно про­
стивъ ему «Цыганъ» и «Полтаву», онъ указывалъ намъ пьесу
за пьесой изъ мелкихъ стихотвореній П ушканскихъ , въ которыхъ ,
по его мпѣнію, были соблюдены тенденціи творца «Каменнаго
Гостя», и затѣмъ небрежно упоминалъ о пьесахъ характера
противоположнаго. Къ первымъ онъ, между прочимъ, причи­
слялъ и «Подражаніе Данту», причемъ звучно и не безъ пріят­
ности продекламировалъ 3­й отрывокъ этихъ подражаній, съ
особеннымъ удареніемъ произнося:
...И гладкая гора,
Звепя, растрескалась колючими звѣздами...

л и п я г п.

87

а потомъ прочелъ намъ извѣстный сонетъ:
Поэтъ, не дорожи любовію народной,
Восторженныхъ похвалъ пройдетъ зшнутный шумъ...
какъ ярко выражающій, по его мнѣнію, ту идеальную гармо­
нію страстей, которая и въ Мадоннѣ Дрезденской, и въ поэзіи
Гете, и въ монологе лѣтописца Пимена является предтечею бу­
дущаго общественнаго строя, а теперь, воплощеніемъ дучшихъ
культурныхъ стремленій.
Тутъ Инна Юрьевна замѣтила, что если это такъ, то онъ въ
одномъ ей кажется неправъ —уравновѣшивая, въ своемъ идеалѣ
будущихъ человѣческихъ отношеній, элементы, онъ забылъ
отдать преимущество элементу «любви». Любовь, выраженная
«римскими элегіями» и донной­Анной, черезъ­чуръ чувственна,
черезъ­чуръ одностороння и, если можно такъ выразиться, слиш­
комъ уже антична... Что же касается Мадонны, то здѣсь лю­
бовь и вовсе ужъ какая­то... сухая, отвлеченная... На это
Карамышевъ глубокомысленно замѣтилъ, что, изображая идеалы
будущаго въ смыслѣ строгаго уравновѣшиванія страстей, онъ
только новѣйшимъ, научнымъ теоремамъ подчинялся, по кото­
рымъ гармонія всяческихъ отправленій есть первое условіе
счастья. Онъ самъ очень хорошо сознаетъ, что идеалу этому не­
достаетъ нѣкоторой нервозной прелести («пикантности!» про­
лепетала Инна Юрьевна) и, между прочимъ, преобладанія «ро­
мантической» любви. Но всего вѣроятнѣе, что прелесть­то эту
ощущаемъ мы, благодаря только нездоровому настроенію нашей
«психики»; потомки site наши весьма даже легко примирятся съ
отсутствіемъ этой «больной», ненормальной, прелести... Тутъ
Карамышевъ задумался и, окинувъ мечтательнымъ взглядомъ
Любу, вздохнулъ.
— Да, — произнесъ онъ, — разумъ одно, а нервы другое.
Нѣтъ спора, прелестна Фетовская «Діана», эта «чуткая и ка­
менная дѣва, съ продолговатыми, безцвѣтными очами»... Пре­
лестна эта строгая простота и ясность античнаго идеала и, по
моему, идеала будущаго, но сладкая неопредѣленность, но нѣга
и мучительная страсть, жутко захватывающая сердце, но робкое
желаніе и легкія какъ грезы надежды, въ поэзіи того­же Фета,
очаровываютъ меня несомнѣнно сильнѣе. Помните:

88

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

...Сестра цвѣтовъ, подруга розы,
Очами въ очи миѣ взгляни,
Навѣи ашвнтедьиыя грёзы
И въ сердце пѣсню заропи..

Тутъ уже нѣтъ первобытной ясности и простоты, тутъ ощу­
щенія утончаются и переходятъ въ нѣчто почти неуловимое, но
вмѣстѣ съ тѣмъ этою­то кажущейся неуловимостью, смотрите,
какъ говорятъ онѣ сердцу, смотрите, съ какой ласковой мечта­
тельностью затрогиваютъ онѣ самыя сокровенныя струны въ на­
шей душѣ, и какія нѣлшыя ноты вызываютъ изъ этихъ струнъ. . .
Или вспомните это:
...Мы одни; изъ сада въ стекла оконъ
Снѣтптъ мѣсяцъ...
Что тутъ такое? Да рядъ неопредѣленностей, сладко и жутко
волнующихъ вашу душу... Рядъ мимолетныхъ, ножгучихъ впе­
чатлѣній, рядъ измѣнчивыхъ ощущеній, тонкихъ до фантастич­
ности... И все это полно трепетной прелести, то робкой, то мя­
тежной!.. Все это, если хотите, нездорово, какъ нездоровъ и
весь Гейне, котораго ноэзія до замѣчательности вѣрно опредѣ­
лена вотъ этими стихами Аполлона Николаевича Майкова:
..Въ туманахъ замки, нѣсепъ звуки,
Благоухапія цвѣтовъ, и хохотъ, полный адской муки...
но вмѣстѣ съ этимъ, представляя въ нашемъ современномъ по­
нятіи «.красоту» — красоту тонкихъ, нервныхъ ощущеній, —все
это составляетъ неотъемлемую принадлежность культуры. И не
я, разумѣется, отрекусь отъ этой «принадлежности», отъ этихъ
благоухающихъ, романтическихъ цвѣтовъ, которыхъ, конечно,
потомки наши не увидятъ, и будутъ тѣмъ и счастливы, и не­
счастливы... И онъ опять мечтательно поглядѣлъ на Любу.
А Люба недвижимо стояла у колонны и смотрѣла въ даль,
вся озаренная пламенѣющимъ закатомъ. Дума ли какая обняла
ея молодую душу, вставали ли предъ нею невѣдомыя намъ пер­
спективы—не знаю. Но чутко замерла она въ какомъ­то томи­
тельномъ олшданіи, пронизывая пространство внимательно ­сосре­
доточеннымъ взглядомъ. Полураскрытая губы, какъ будто воспа­

л п п я г п.

89

левныя, какъ будто жаждущія какой­то яшвительной, освѣжаю­
щей струи; горделиво приподнятая головка, вокругъ которой
граціозно обвились теынорусыя косы; бронзовая неподвижность
смѣлаго и строгаго профиля, —все въ ней напоминало одну изъ
тѣхъ античныхъ статуй, о которыхъ, съ такимъ благороднымъ
засосомъ, трактовалъ Сергій Львовичъ. И развѣ что, тихо и не­
ровно, волнующаяся грудь дѣвушки, съ едва замѣтными очерта­
ніями, да ея, почти дѣтскія, немного даяіе угловатыя, плечи, ­да
тоска въ ея напряясенномъ взглядѣ, тоска такъ несвойственная
твореніямъ «уравновѣшенной» Эллады, —нарушали это сходство
и портили иллюзію.
Почувствовавъ на себѣ упорный взглядъКарамышева, она обер­
нулась, вздохнула глубоко, причемъ крѣпкій румянецъ охватилъ
ея щеки, и лѣниво подошла къ намъ. Кротко усѣлась она у ногъ
Інны Юрьевны и понемногу вступила въ разговоръ. Она тоже
любитъ литературу, но Гёте ей не нравится, онъ ей кажется хо­
лоднымъ, себялюбивымъ старикомъ; Гейне же... О, Гейне она
боготворитъ!.. Но зачѣмъ Сергій Львовичъ обходитъ ту сторону
его поэзіи, гдѣ онъ исключительно только ратуетъ за несчаст­
наго, 8а обдѣленнаго судьбою, за обиженнаго, вотъ какъ этотъ
смѣшной, но милый Исаія Назарычъ, какъ эти бѣдняки тамъ въ
своихъ гнилыхъ жилищахъ (она указала въ ту сторону, гдѣ
едва виднѣлась деревня). Развѣ это «нездоровая» поэзія?.. Вѣдь
помнитъ же, вѣроятно, Сергій Львовичъ, то мѣсто, гдѣ поэтъ
въ какомъ­то безотрадномъ отчаяніи восклицаетъ:
Отчего подъ ношей крестной,
Весь въ крови, влачится правый?
Отчего вездѣ безчестпый
Встрѣченъ почестью п славой?
Кто виной? Иль силѣ правды
На зеыдѣ не все доступно?..
и развѣ это «нездоровая» поэзія?.. Эти­то горькіе вопли! Эти­то
стоны сердца, переполненнаго скорбью!
Голосокъ Любы, робко и наивно напряженный, плохо владѣдъ
декламаціей, но несмотря на то, впечатлѣніе отъ этой декла­
маціи получилось трогательное. Дѣловътомъ, что всю свою душу

Oo

ЗАПНСЕІІ СТЕПНЯКА.

покладала странная дѣвушка въ эти стихи, и они въ ея устахъ
походили именно на «вопли горькіе и на стоны сердца, перепол­
неннаго скорбью».. И опять возвратилась къ участи внуковъ
Исаіи Назарыча. Мнѣ кажется, что сцена за обѣдомъ, гдѣ са­
мый этотъ Жсаія Назарычъ, благодаря ей, былъ выставленъ въ
нѣсколько смѣпіномъ видѣ, не давала ей покоя. И въ этомъКа­
рамышевъ оказалъ ей услугу. Съ деликатною мягкостью опре­
дѣливъ вышеприведенные мотивы Гейневской поэзіи мотивами
разсудочными и слѣдовательно истинному искусству не прису­
щими, и мимоходомъ замѣтивъ, что состояніе «бѣдняковъ въ
гнилыхъ жилищахъ» далеко не такъ тяжко, какъ кажется, ибо
они и не подозрѣваютъ о томъ «требовательномъ» аршинѣ, ко­
торымъ мы измѣряемъ «счастье», онъ перешелъ къ вопросу объ
«этихъ несчастныхъ дѣтяхъ» и далъ слово •Любѣ, что устроитъ
ихъ судьбу. По его словамъ, у него была возможность дать имъ
казенное воспитаніе, дочь же Исаіи Назарыча помѣстить касте­
ляншей въ одно, тоже «казенное» заведеніе. Надо было видѣть
радость Любы... Подаривъ жениха обворожительной улыбкой, —
отъ чего тотъ, несмотря на всю свою одимпійскую сдержан­
ность, вспыхнулъ какъ мальчикъ, — она, вмѣстѣ съ тѣмъ, вся
разцвѣла и какъ­бы преобразилась. Наступила новая, еще не
знакомая мнѣ, полоса въ состояніи ея духа. Внезапно сдѣла­
лась она ровна и любезна. Инна Юрьевна теперь могла бы гор­
диться ею: манеры ея пріобрѣли ту безукоризненность и мягкость,
соединенную съ солидностью, о которой такъ ясадно мечтаютъ
яростный представительницы «хорошаго тона». Образъ гордой и
непреклонной дѣвушки, съ вѣчной тревогой въ глазахъ и дви­
женіяхъ, исчезъ безслѣдно, и предъ нами болтала, правда, сдер­
жанно, но все­таки болтала, очень «приличная», очень «воспи­
танная», великосвѣтская дѣвица.
Правда, сквозь всю эту сдержанность, сквозь всю эту бон­
тонную и любезную болтовню, иногда мелькало что­то затаен­
ное, что­то странное, — не то пытливое, не то недовѣрчивое...
Иногда казалось, что въ душѣ этой дѣвушки, съ такими восхи­
тительными аристократическими манерами и съ такимъ велико­
лѣпнымъ аристократическимъ воспитаніемъ, неотступно возни­
каютъ и мучительно запутываются въ неразрѣшимый узелъ тѣ

л п п я г п.

э;

«промятые вопросы», о которыхъ говорить поэтъ...~Но эта
только «иногда»...
Новая полоса, набѣжавшая на Любу, придала и новый ха­
рактеръ нашей бесѣдѣ. Нзъ ней быстро испарился «философи­
чески» тонъ... Знаете ли, господа, что такое значитъ прилич­
ный, «салонный» разговоръ? О, это премудреная вещь! Сколь­
зить по предметами. , не углубляясь въ ихъ сущность; переда­
вать факты, отнимая у нихъ излишнюю мрачность, если они
мрачны, и сглаживая серьёзность, когда они претендуютъ на
нее; осторожно и остроумно злословить; весело и наивно разно­
сить сплетни; забавно говорить о трагедіи и глубокомысленно
разбирать оперетку; мелькомъ отзываться о политикѣ и всесто­
ронне о балѣ графини Энъ­Энъ...
И мы упражнялись въ этомъ до тѣхъ поръ, пока синія су­
мерки не облегли небо и изъ­за горизонта огромнымъ огненнымъ
шаромъ не выкатилась луна. Тогда въ дверяхъ освѣщенной залы
чернымъ силуэтомъ появилась предь нами крошечная, сморщен­
ная старушка и объявила, что чай готовъ. Къ чаю явился и
Маркъ Николаевичъ въ сопровожден^ Исаіи Назарыча. Оба они
были истомлены и замѣтно потрудились порядкомъ.
Я привыкъ ложиться рано. Не удалось мнѣ пересилить себя
и теперь: глаза слипались и голова становилась тяжелою. Я до­
ждался конца чая и ушелъ въ свою комнату. Окна этой ком­
наты выходили въ садъ и изъ нихъ былъ видѣнъбалконъ, весь
опутанный плющемъ. Свѣтъ лампы, невѣрной и трепетной по­
лосою, проникалъ туда изъ залы, пробѣгая по зелени яркими
пятнами.
Я не успѣдъ еще заснуть, какъ все общество, среди котораго
были и Маркъ Николаевичъ съ Исаіей, высыпало на балконъ.
И долго тамъ звучалъ смѣхъ, искрились сигары и слышался не­
принужденный разговоръ. Разговоръ этотъ уже не походилъ на
тотъ скучный и томительный, въ которомъ мы упражнялись до
чая. Очевидно, настроеніе снова измѣнилось. Даже Исаія Наза­
рычъ и тотъ въ полутьмѣ балкона сдѣлался какъ­то необыкно­
венно развязенъ и, торопливо взвизгивая, преподносилъ обществу
анекдотъ за анекдотомъ. Анекдоты были наивны, но къ нимъ
явно относились съ благосклонностью. Инна Юрьевна снисхо­

92

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

дительно смѣялась. Карамышевъ самоотверженно поддеряшвалъ
общее оживленіе и, совершенно игнорируя «хорошій тонъ», хо­
хоталъ сочнымъ, самодовольнымъ баритономъ. Даяіе Маркъ Ни­
колаевичъ хихикалъ. Но всѣхъ радостнѣе, всѣхъ веселѣе была
Люба. Смѣхъ ея такъ и трепеталъ въ тихомъ ночномъвоздухѣ,
звонко оглашая окрестность и вызывая звонкое эхо. Она всему
смѣялась: и наивнымъ анекдотамъ Исаіи Назарыча, и хохоту
Карамышева, и милой веселости ташап, и хихиканію Марка
Николаевича. . .
Мнѣ почему ­то стало и горько, и досадно. Непріязненное
чувство шевельнулось во мнѣ къ дѣвушкѣ, у которой, какъмнѣ
казалось, семь пятницъ на недѣлѣ... Съ этимъ чувствомъ я и
заснулъ.
Непріятное ощущеніе какого­то страннаго, фосфорическаго
свѣта пробудило меня. Я открылъ глаза. Вся моя комната была
залита яркимъ, голубымъ сіяніемъ. Воздухъ, благоухающій и
прохладный, вѣялъ въ открытое окно. Я вспомнилъ, что забылъ
опустить стору на этомъ окнѣ и подошелъ къ нему. Дивная,
фантастическая ночь предстала передо мною. И садъ, и рѣка, и
дали—все было озарено луннымъ сіяніемъ. Группы березъ, ярко
бѣлѣвшихъ сквозь неподвижную листву, и густыя аллеи акацій,
яблони, унизанныя цвѣтами, и сумрачные, узловатые дубы,
смутно переплетаясь тѣнями и очертаніями сонныхъ вѣтвей сво­
ихъ, вставали въ этомъ сіяніи подобно сказочнымъ дивамъ. Не­
подвижная рѣка, гладкая какъ разлитое масло, ясно отражала
небо и темныя купы ивъ, задумчиво склонившихся надъ нею.
Даль неопредѣленно и таинственно мерцала, потопая въ сере­
ористомъ туманѣ. Стройная колокольня поднималась какъприви­
дѣніе, закутанное въ саванъ. Было тепло. Полная луна стояла
высоко. Торжественно распростертый небосклонъ сіядъ звѣздами.
Тишина была мертвая. Все какъ­бы приникло въ какомъ­то
дремотномъ очарованіи. . . А между тѣмъ, чуткій воздухъ какъ
будто ясдалъ, какъ будто яшкдалъ звуковъ. Шорохъ падающаго
листа, подточеннаго насѣкомымъ, нечаянный всплескъ воды въ
рѣкѣ, слабый крикъ перепела въ далекомъ полѣ — все это ясно
доносилось до моего слуха, наполняя душу томительнымъ чув­
ствомъ какого­то жуткаго и треволшаго ожиданія...

л п п я г п.

93

Но вотъ слабый гармоническій звукъ вырвался изъ откры­
тыхъ оконъ залы и медленно затрепетадъ въ благоухаю щемъ
воздухѣ... Кто­то заиградъ на рояли. Кто­то засмѣялся и пате­
тически воскликнулъ :
Дитя, какъ цвѣтокъ ты прекрасна,
Свѣтла и чиста, и мила...
Звеня пробѣжали по клавишамъ руки, и затѣмъ, то ясные,
то замирающіе аккорды переполнили воздухъ и потянулись въ
немъ задумчивою вереницей. Я слушалъ тоскливо... Мелодія ро­
сла и развивалась. И чѣмъ далѣе росла и развивалась она,
чѣмъ болѣе ширились и трепетали печальные аккорды, тѣмъ
глубясе и глубже уносился я въ какой­то фантастическій міръ,
тѣмъ неотступнѣй и неотступнѣй заполоняли мою душу стран­
ный грезы и мучительно­пріятныя ощущенія... Было мгновеніе,
когда что­то невыносимо жуткое овладѣло мною и грудь заныла
сладостно и больно... Глазами, полными невольныхъ слезъ, об­
велъ я и садъ, и рѣку, и дали, и чудные призраки возникли въ
моемъ воображеніи: во всемъ своемъ фантастическомъ величіи
всталъ передъ мною «Лѣсной Царь». Я видѣдъ его зеленые
кудри, дико разметавшіеся по деревьямъ, я видѣлъ его страш­
ныя очи, сверкающія огнемъ, и ясадно распростертая руки, я слы­
шалъ его голосъ, полный мольбы и страсти, и звонкій хохотъ
его русалокъ­ дочерей... И въ серебристомъ туманѣ волнующихся
испаренііі летѣлъ предо мною, какъ вихрь, измученный всад­
никъ, и блѣдное дитя судорожно цѣплялось за гриву...
Но аккордъ оборвался на половинѣ и задроя;алъ жалобной
нотой. На балконѣ послышались шаги...
— Доволенъ?— произнесъ голосъ Любы.
— О, моя дорогая!... —восторженно отвѣтилъ Карамышевъ,
— Пойдемъ же въ садъ, и будемъ ходить, ходить... Ты лю­
бишь ходить?.. Ахъ какъ я люблю говорить «ты»!.. Еслибы я
могла, я бы всѣмъ, всѣмъ говорила «ты»... Не давай мнѣ руки,
я не люблю ходить подъ руку — вѣдь иду съ тобою рядомъ....
Будь доволенъ... —и запѣла на мотивъ изъ «Прекрасной Елены»:
Будь доволенъ, будь доволенъ, будь доволенъ...

94

ЗЛІІПСКІІ СТЕПНЯКА..

— О, какъ хороша ночь!... Но противный соловей, что же
молчитъ онъ, что онъ думаетъ?. . Несчастный, ему вѣрно скучно! . .
А ваыъ не скучно, Сергій Львовичъ?. . Нѣтъ?. . Ахъ какъ я рада. . .
Они прошли подъ моимъ окномъ. Она—плотно завернутая въ
плэдъ, съ приподнятыми какъ­бы отъ озноба плечами и съ ру­
ками, сложенными на груди, онъ—въ пальто и шляпѣ, сдви­
нутой на затылокъ.
— А мсье Батуринъ, вѣроятно, спитъ, — съ какою­то лихора­
дочной поспѣшностыо щебетала Люба, —неправда ли, какой онъ
странный... И онъ ужасно дико на тебя смотрѣлъ!... Это тебѣ
не нравится?.. О, я вижу, что тебѣ не нравится... Ну чтояіъ,
ты бы не излагалъ дикихъ мнѣній!.. А знаешь — ятебяулсасно,
ужасно не люблю... Зачѣмътытакъ ставишь высоко своего про­
тивнаго Гете, своего Фета, и унижаешь другихъ... Вотъ видишь,
я толіе не люблю Гете и Фета не люблю... А Гейне мнѣ нра­
вится, и Некрасовъ нравится, и Фрейлигратъ нравится... О, ты
хитрый, ты «уравновѣшенный>, ты не хочешь, чтобы кто­ни­
будь выворотилъ твою изящную душу, а твое античное сердце
заставилъ бы страдать... Вѣдь правда? Скажи, скажи...
Сергій Львовичъ замедлилъ шаги.
— «Я знаю, гордая, ты любишь самовластье­».. . смѣясь, про­
изнесъ онъ.
Люба внезапно разсердилась.
— Я не шучу, — строго сказала она: —я говорю съ вами
очень серьезно... Мнѣ это нужно... Мнѣ жить съ вами, Сергій
Львовичъ... Я хочу васъ знать... Я имѣю это право... Что вы?
Кто вы?.. Вы знайте— я не хочу быть салонной дамой... Не
хочу, не хочу!— воскликнула она сквозь слезы, и затѣмъ, все
болѣе и болѣе волнуясь, продоллгала: — я давно вижу, чтовсеэи/о
не такъ... Вы мнѣ клѣтку золотую готовите... Вы презираете
народъ, а я читала, я знаю, я «Miserables» читала, я читала
газеты... Они — несчастные, — они голодные, а вы... про Фета
распѣваете... Вы меня не обманете—я уйду, я убѣгу къ мимъ,
я насмотрюсь на ихъ голодъ, на ихъ гнойное рубище... А вы
оставайтесь съ своимъ Фетомъ и любите другую!..
Карамышевъ опѣшилъ. Онъ видимо не оямідалъ ничего по­
добнаго. Всю дрожащую, всю потрясенную отъ сухихъ рьщшій,

лип яги.

95

онъ привлекъ къ себѣ Любу и нѣжно усадилъ ее на скамью.
Она не сопротивлялась. Она безпомощно поникла своей голов­
кой къ нему на грудь, и онъ, съ ласковой осторожностью, гла­
дилъ ея волосы. Изъ густого куста сирени вдругъ ясно и отчет­
ливо зазвенѣла соловьиная пѣсня.
— О, моя дорогая, свѣтлая дѣвушка, —мягко говорилъ Ка­
рам ышевъ, слабо сжимая Любу въ своихъ объятіяхъ: —у тебя
славное, горячее сердце... Но отчего ate ты не хочешь быть
разумной?.. Зваешь ли ты, что много наша бѣдная родина по­
теряла людей, у которыхъ все было въ сердцѣ, да въ сердцѣ и
ничего въ разумѣ... Ты говоришь, кто я?.. Дитя, я просто чест­
ный человѣкъ. Я человѣкъ, несущій на себѣ злобу дня, но дня
сегодняшняго... Ты не понимаешь меня? Нѣтъ?... Слушай ate!
Насъ много теперь, много блестящихъ гвардейцевъ, много пода­
вавшихъ наделѵды дипломатовъ, много надменныхъ, чистокров­
ныхъ дьвовъ, понявшихъ, наконецъ, тщету паркета и мишур­
ность парадной выправки. Мы вспомнили, наконецъ, наши «вот­
чины», нашихъ бѣдныхъ крестьанъ, отданныхъ въ жертву Ко­
лупаевымъ, наше земство, пожранное администраціей... И мы
воротились домой. Ты понимаешь меня? Домой, это значитъ,
къ землѣ, къ нашимъ корнямъ, къ земщинѣ, къ деревнѣ... Мы
не будемъ строить фаланстеры; мы не будемъ ратовать за об­
щину—это допотопное, варварское учреясденіе. Мы обойдемся
безъ Добролюбовыхъ и ему подобныхъ метафизиковъ... Мы на­
садимъ свою культуру, безъ вмѣшательства господъ нигилистовъ.
Ты, голубка, говоришь, что, калсется, я озлобленъ противъ ни­
гилистовъ? Порядочный человѣкъ пе молсетъ быть «озлобленъ»,
дитя; онъ моаіетъ только глубокой сознательно ненавидѣть. Ты
хочешь подробностей? Изволь, любознательная головка. . . Итакъ,
мы не строимъ фаланстеры. Вмѣсто того, мы созидаемъ боль­
ницы и школы, мы представляемъ интересы крестьянъ въ зем­
скомъ собраніи, мы образовываемъ сплоченное и просвѣщенное
дворянство, мы поддерживаемъ церковь... Однимъ словомъ,
какъ я недавно сказалъ твоей maman, мы создаемъ «провинцію».
И тогда вообрази реашмъ: крестьяне благоденствуютъ, снимая
у насъ земли по образцу англійскнхъ фермеровъ, культура пред­
ставлена въ калгдомъ окодоткѣ образованнымъ помѣщикомъ,

96

ЗАИПСКП СТЕПНЯКА.

правосудіе безвозмездно отправляется настоящимъ «истовымъ»
юристомъ въ лицѣ того же помѣщика, церковь облагорожена
постояннымъ воздѣйствіемъ того же помѣщика, полиція на уровнѣ
своего призванія, ибо и она подъ руководствомъ того же по­
мѣщика. . Вотъ наши идеалы! . . Сознайся же, милая моя дѣвушка,
что не о чемъ тебѣ плакать, — онъ тихо и робко прикоснулся
губами къ ея затылку, — что счастье народа гарантировано, и
рвать свое сердце изъ­за этого право же неразумно!..
Люба долго молчала и, наконецъ, полуприподнявшись, пыт­
ливо посмотрѣла на Карамышева.
— И судъ, и полиція, и церковь— все помѣщику, говоришь?
—спросила она.
— То­ есть не помѣщику, а подъ его воздѣйствіемъ, —возра­
зить Сергій Львовичъ.
— Ж тогда противные кулаки исчезнуть— говоришь?
— Непремѣнно исчезнуть, дитя мое.
Она радостно захлопала вь ладоши.
— Ахъ, какъ я рада!.. Ты знаешь, и у насъ въ деревнѣ
есть кулакъ, толстый, красный такой... и зовутъ его, представь
себѣ, До­ри­ме­донтъ До­ри­ме­донтовичъ... Какъ тебѣ это
покажется!.. Скажи пожалуйста, у всѣхъ у нихъ такія ужасныя
имена.
— Чѣмъ лее ужасное—музыкальное имя, — съострилъ Кара­
мышевъ.
— Ахъ, не остри, не остри, пожалуйста!.. — съ какою­то
болью воскликнула дѣвушка и, помолчавъ немного, робко
спросила:
— А эти... нигилисты?
— И нигилисты исчезнуть,—ясно и просто отвѣтилъ онъ.
— Куда же вы ихъ?
— На Сахалинъ, моя голубка.
Люба слегка отклонилась отъ широкой груди Сергія Льво­
вича.
— Стало быть, они ужасные люди?
— Ужасные, моя дорогая.
— И ихъ нельзя жадѣть?
— Нѣтъ, моя радость, они не стоять жалости.

л п п я г п.

97

Она глубоко вздохнула.
— Скажи— они не признаютъ... Шекспира?
— То­есть, видишь­лн, дитя мое, у нихъ теперь система:
они не только Шекспира— все отрицаютъ: собственность, бракъ,
религію; но съ другой стороны какъ будто и не отрицаютъ.
— Какъ­же это?— широко раскрывая глаза, спросила Люба.
— О, они теперь далеко уже не такъ наивны! Прежде, другъ
мой, наглость ихъ была такъ велика, что они сами во всеуслы­
шаніе величали себя нигилистами, теперь не то, теперь ихъ
именуютъ «интеллигенцией» (слово это Карамышевъ произнесъ
не безъ презрительности), какъ будто существуетъ какая­либо
интеллигенція помимо насъ. . .
— Ну, какъ же ты говоришь на Сахалинъ, —въ недоумѣнін
сказала Люба:— значить всю эту интеллигенции на Сахалинъ?
— Значитъ, душа моя.
— Но вѣдь это масса. . .
— Это будетъ жертва, но жертна неизбѣжная. Въ Испаніи
въ одно прекрасное время выслали всѣхъ жидовъ.
— И нельзя никого оставить?— уже взволнованно и сквозь
слезы допрашивала Люба.
— Нѣкоторые сами останутся—тѣ будутъ наши,— отвѣтилъ
Сергій Львовичъ и затѣмъ, съ нѣкоторымъ безпокойствомъ, до­
бавилъ:— но ты напрасно волнуешься, дитя, они не стоять
этого...
Люба стремительно вскочила со скамейки...
— Нѣтъ стбятъ, стбятъ!.. —въ чрезвычайномъ раздраженіи
вскричала она. —Я сама знаю... Съ Ѳедей Лебедкинымъ я росла
вмѣстѣ и я его знаю, и я люблю его... А онъ нигилистъ, онъ
самъ говорилъ мнѣ, что онъ нигилистъ... ѵ И Шекспира онъ
отрицаетъ, и искусство, и Пушкина... Онъ еще въ гимназіи со
всѣмъ этимъ раздѣлался и говорилъ, что это хламъ... и онъ
хорошій, я люблю его!..
— Но дитя мое... милая, дорогая... — успокоивалъ Любу
Карамышевъ: —вотъ какая ты нервная, какая тревожная. Успо­
койся, голубка... Очень можетъ быть, что господинъ Лебедкинъ
и прекрасный молодой человѣкъ...
— Онъ очень, очень... прекрасный!..
томъ п.

7

98

ЗДПНСКІІ СТЕІШЯКА.

— Но очень можетъ быть, что онъ уже и не нигилистъ
теперь... Гдѣ онъ? Кто онъ?
— Онъ теперь въ академіи... онъ медикъ и онъ очень вос­
хищается ана... томіей... онъ уже скоро годъ какъ не писалъ
мнѣ... но я его очень... очень люблю! —вся подергиваясь отъ
сдерживаемыхъ рыданій отвѣчала Люба.
Сергій Львовичъ снова хотѣдъ ее притянуть къ себѣ, но она
отстранилась отъ его объятій и, по самый подбородокъ завер­
нувшись въ піэдъ, сѣла въ уголокъ скамьи. Мнѣ было видно
ея сосредоточенное личико, омраченное задумчивостью. Ея
глазки печально смотрѣли изъ­подъ заботливо сдвинутыхъ

бровей.
А соловей въ какомъ­то изступленіи звенѣлъ и разсыпался
серебристыми трелями, то легкими и веселыми какъ мотыльки,
то заунывными и страстными... Люба слушала, и лицо ея мало­
по­малу прояснилось. Заботливый морщинки на лбу сглажива­
лись; губы принимали знакомое уже мнѣ выраженіе: игривое и
нѣсколько насмѣшливое; глаза засвѣтидись... Яаконецъ, она
глубоко, всею грудью, вздохнула и поднялась со скамейки. Ка­
рамышевъ послѣдовалъ за нею. Нѣсколько минутъ они шли
молча.
— Ты читалъ «Шагъ за шагомъ»? — неожиданно спросила
Люба.
— Нѣтъ... —слегка удивившись отвѣтилъ Карамышевъ.
— А я читала.
И затѣмъ въ молчаніи прошли нѣсколько шаговъ.
— И «Мѣщанское счастье» не читалъ?—снова спросила она.
— Я не читаю подобнаго рода книгъ, — съ достоинствомъ
отвѣтидъ Сергій Львовичъ.
— А я читала.
— Я и «Трудное время» читала, — добавила она, какъ­бы
подзадоривая Карамышева.
Карамышевъ пожалъ плечами.
— И знаешь, я думаю, что ты несовсѣмъ правъ,—настаи­
вала Люба.
— Почему­же ты такъ думаешь, моя дорогая?
— Да ужъ такъ... Думаю.

л и п я г и.

99

I затѣмъ снова запѣла, пародируя Менелая, изъ «Прекрас­
ной Елены»:
Вое помѣщпву, все помѣщику, все помѣщпку...

и шаловливо дѣлая па на кончикахъ своихъ ботинокъ.
Карамышевъ и смѣялся, и недоумѣвалъ.
Около балкона Люба внезадно остановилась и обратила лицо
свое къ Карамышеву.
— А знаешь — я можетъ быть и не буду твоей женою! —
пресерьезно произнесла она.
Онъ отступилъ въ недоумѣніи.
— Да. Очень можетъ быть, —продолжала она, ивдругълицо
ея явило видъ неизъяснимаго волненія: — и даже вотъ что, —
заторопилась она, — я возвращаю вамъ ваше слово, мсье...
(Она сдѣлала низкій реверансъ и еще болѣе поблѣднѣла, еще
болѣе заторопилась)... Я не могу быть вашей женою... Яне
раздѣляю вашихъ убѣжденій... Я не считаю васъ «честнымъ
человѣкомъ», мсье... Аи геѵоіг! — и быстро исчезла въ дверь
залы, мрачнымъ пятномъ зіявшую посреди стѣнъ, освѣщенныхъ
луною. Мнѣ показалось, что она бросилась въ пропасть...
Карамышевъ долго стоядъ какъ пораженный громомъ. По­
томъ произнесъ какое­то проклятіе (къ удивленію моему, на
французскомъ языкѣ) и быстрыми и неровными шагами захо­
дилъ около дома.
— Какая дичь! какая дичь!—восклицалъ онъ, жестоко ло­
мая руки: —дитя, ребенокъ... и заразилась, заразилась... —и
затѣмъ, въ отчаяніи схвативъ себя за голову, простоналъ: — О,
какъ я люблю ее!
Я закрылъ окно и легъ спать.
На утро Карамышевъ былъ блѣденъ болѣе обыкновеннаго.
Хотя улыбка и теперь не сходила съ его губъ, но она каза­
лась уже явно насильственной. Говорилъ онъ мало и вообще
являлъ видъ нѣсколько оскорбленнаго достоинства. Та надмен­
ность, которая иногда прорывалась въ немъ и при спокойномъ
состояніи духа, теперь выражалась особенно ярко.
Люба сказалась больною и не вышла къ завтраку. Когда
объ этомъ объявили, Сергій Львовичъ слабо и неопредѣденно
7*

100

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

улыбнулся. Послѣ завтрака онъ уѣхалъ. Инна Юрьевна подо­
звала меня къ окну посмотрѣть на этотъ отъѣздъ. Четверикъ
великодѣпнѣйшихъ, сѣрыхъ рысаковъ, толстѣйшее чудовище на
козлахъ , шпкарнѣйшая вѣнская коляска, —все какъ нельзя болѣе
гармонировало съ благороднымъ обличіемъ господина Карамы­
шева. Небрежно натягивая свѣтлую перчатку, сѣлъ онъ, почти­
тельно поддержанный человѣкомъ въ ливреѣ, небрежно отки­
нулся къ задку, небрежно и сквозь зубы произнесъ: «пшолъ»,
и скрылся въ облакахъ сіяющей пыли. Инна Юрьевна сдѣлала
ему ручкой и, вся восхищенная, отошла отъ окна.
Не знаю почему, но дурного расположенія духа въ Карамы­
шевѣ она не замѣтила. Впрочемъ, и вообще она не отличалась
наблюдательностью .
Послѣ отъѣзда Карамышева Люба вышла. Лицо у ней было
желтое и нѣсколько сурово сосредоточенное. Глаза поражали
тусклостью и были какъ­то непріязненно сухи. Одѣта она была,
казалось, еще проще чѣмъ вчера. Синее платье изъ какой­то
плотной матеріи и безъ всякой отдѣлки,— совсѣмъ не по сезону,
какъ, вѣроятно, и замѣтитъ моя взыскательная читательница, —
узенькій и жосткій, стоячій воротнпчекъ, прелестно оттѣняющій
смуглую желтизну шейки, свободно распущенныя косы,— вотъ
и все. Но эта простота ужасно шла къ ней. Она въ ней каза­
лась особенно крѣпкой, особенно смѣлой и непреклонной. На
вопросъ матери, чѣмъ заболѣла она? Люба отвѣтила что­то не­
опредѣленное и, взявъ какую­то работу, усѣлась около раскры­
тая окна. А Инна Юрьевна завела­ было обычную матерію объ
искусствѣ, объ Англіи, но какъ­то необыкновенно быстро пере­
мѣнила фронтъ и незамѣтно перешла късплетнѣ. Она спросила,
знаю­ ли я, отчего madame Карицкая разошлась съ своимъ
мужемъ, и на отрицательный отвѣтъ, подробно разсказала мнѣ,
отчего она разошлась. Затѣмъ выступили на сцену балы по­
мѣщика Китайцева, на которыхъ. по мнѣнію Инны Юрьевны,
бываетъ всякій сбродъ и для тостовъ, вмѣсто шампанскаго, по­
даютъ донское. Потомъ коснулась дѣла Макаровыхъ, которые
такъ много и такъ безразсудно проживаютъ, а между тѣмъво­
дятъ дѣтей въ ситцевыхъ платьишкахъ и стоптанныхъ башма­
кахъ... Все это было утолительно и скучно. Я попытался за­

л п л я г п.

101

вести разговоръ съ Любой. Но она отвѣчала мнѣ сухо п одно­
сложно. Я ужъначалъ жалѣть, что согласился остаться на сего­
дня... На мое счастье пришелъ Маркъ Николаевичъ и пригла­
силъ меня пройтись по хозяйству.
Лишь только ступили мы на гумно, лишь только потянулись
предъ нами амбары да скотные дворы, сараи да конюшни, какъ
повѣяло на насъ мерзостью запустѣнія. Усадьба, теперь спря­
танная въ зелени сада, казалась инымъ царствомъ. Тамъ все
блестѣло свѣжестью красокъ, новизною и порядкомъ, здѣсь —
разрушалось, обваливалось и заростало чертополохомъ. Гнилые
плетни вмѣстостѣнъ, дыры вмѣсто кровель, щели и развалины—
все это отовсюду лѣзло въ глаза, производя самое угнетающее
впечатлѣніе. Я остановился въ недоумѣніи...
— Какъ, какъ находите..., —по своему обыкновенно заспѣ­
шилъ Маркъ Николаевичъ, подхватывая меня подъ руку. —Сюда
вотъ тово.. идите сюда... Вы этого нигдѣ не встрѣтите. .. а? ни­
гдѣ не встрѣтите... Я вотъ сейчасъвамъ, тово... Ионъпривелъ
меня къ каменному сараю. Одна половина дверей въ этомъ са­
раѣ сорвалась съ петель и лежала на землѣ, другая же плохо,
но все еще дерягалась. Мы вошли. Сумракомъ и затхлостью по­
вѣяло на насъ. Пыльные, солнечные лучи косыми столбами про­
бивались въ круглыя, крошечныя окна. Я оглядѣлся. Въ сараѣ
громоздился цѣлый хаосъ. Плуги Овербека и плужки Рансома,
американскія сохи и англійскіе экстирпаторы, нѣмецкія бороны
и шведскія сѣноворошилки, сѣялки и вѣялки, зернодробилки и
зерносушилки, каткий валики, —все это, покрытое толстымъ
слоемъ пыли, воздвигалось своими ножками, ручками, лемехами
и зубьями. Безпорядокъ былъ ужаснѣйшій... Плужка лѣзла на
вѣялку, сѣноворошилка цѣплялась за экстирпаторъ, борона стре­
милась къ зерносушилкѣ... Солнечные лучи прихотливыми пят­
нами мелькали тамъ и сямъ... Мы стояли и смотрѣди молча.
Наконецъ, Маркъ Николаевичъ обратилъ ко мнѣ лицо свое, икакъ­
бы рекомендуя мнѣ весь этотъ хламъ, развелъ руками.
— Вотъ!..— сказалъ онъ.
Затѣмъ привлекъ онъ меня къ густому бурьяну. Среди бурь­
яна этого возвышалась каменная постройка, брошенная менѣе
чѣмъ на половинѣ; вороха извести, уже испорченной, конечно,

102

ЗАППСКН СТЕПНЯКА.

лежали тамъ и сямъ,—по нимъ пробивалась свѣжая травка, —
размокшій и почти разсыпавшійся кирпичъ громоздился груда­
ми. .. Мы подошли къ этимъ руинамъ, и Маркъ Николаевичъ
снова развелъ руками и снова, какъ­бы рекомендуя мнѣ руины,
произнесъ свое: «вотъ!..»
— Что же это?— съ удивленіемъ спросилъ я.
— А?.. Это заводъ, тово... заводъ мыльный... Это все ужъ
обдумано... Да, да... вотъ какъ поступитъ урожай въ продажу,
опять строю, опять, опять... а?.. Это превыгодная вещь... У
меня есть тетрадки... тамъ все это, тово, знаете... а?
— Но, извините за нескромный вопросъ: вы же недавно по­
лучили ссуду? —рискнулъ я полюбопытствовать.
— А?.. Ссуду?.. Ссуду получили—шесть тысячъ... Это точ­
но, тово... Но домъ, прислуга, ремонтъ... долги были... а?..
Все теперь приведено въ порядокъ... Все въ порядкѣ теперь...
Церковь обѣлилъ... тово... обѣлидъ... А это ужъ у меня въ
тетрадкахъ тамъ... Три тысячи нужно... И это превыгодная
вещь... а?., не правда ли?
Я пожалъ плечами и ничего не отвѣтилъ. Въ это время намъ
подали шарабанъ, и мы отправились въ поле. Я думалъ хотя
тамъ отдохнуть отъ безпорядка, назойливо преслѣдовавшаго
насъ съ самыхъ границъ усадьбы, но, увы, ошибся... Ивъполѣ
та же распущенность, та же заброшенность встрѣтили насъ.
Сорные овсы, низенькая и рѣденькая рожь, паршивенькая пше­
ница, вотъ что разстилалось огромными нивами въ одну сторону
отъ межи, по которой мы ѣхали. А между тѣмъ, за межой гу­
стая ролгь буйно и шумно расходилась сизыми волнами, и овсы
отличались замѣчательной чистотою...
На пару валили навозъ. Мы подъѣхали туда. Изнуренныя
клячи торопливо давали намъ дорогу. Мужики, въ грязныхъ ру­
бахахъ, низко кланялись... Но пашня не была разбита на клѣтки
и навозъ сбрасывался гдѣ ни попало. На одной десятинѣ вы
могли бы насчитать 400 кучекъ, на другой не было и сотни...
Между кучками бродили чахлыя, оборванный овцы. Мы увидали
вдали всадника, и Маркъ Николаевичъ принялся махать ему сво­
имъ картузомъ съ желтымъ уланскимъ околышемъ. Всадникъ

ж и я я г ц.

103

подъѣхалъ. Это оказался молодой, безусый щеголь въ венгеркѣ
и яркихъ голубыхъ штанахъ.
— Приказчикъ, —кратко объявилъ мнѣ Маркъ Николаевича
Приказчикъ удовлетворилъ нѣкоторымъ разспросамъ барина;
сказалъ, что и овесъ, и пшеницу необходимо слѣдуетъ полоть,
но что дѣвокъ тоже необходимо «пригнать» для этого съ Би­
тюка, потому что «здѣшнія» избаловались... При этомъ физіо­
номія его выразила что­то въ родѣ того оскорбленнаго достоин­
ства, которое утромъ такъ поразило меня въ благородномъ лицѣ
Еарамышева. Потомъ объявилъ онъ намъ, что въ усадьбу сей­
часъ проѣхалъ Шумиловскій барчукъ.
— Ѳедя? —радостно встрепенулся Маркъ Николаевичъ и ва­
тѣмъ, объяснивъ мнѣ, что это сынъ старой его знакомой и даже
пріятельницы, мелкой помѣщицы Татьяны Гдѣбовны Лебедкиной,
быстро направидъ лошадь къ усадьбѣ.
— Хорошій, хорошій малый... — отрывочно сообщалъ онъ
мнѣ дорогой, — докторъбудетъ... а?., на второмъ курсѣ теперь...
на второмъ, на второмъ... Я радъ, тово... радъ... а?.. Я очень

радъ!
О хозяйствѣ Обозинскій и самъ не говорилъ, да и мнѣ со­
вѣстно было заводить рѣчь. Притомъ же и ѣхали мы шибко, и
усадьба была недалеко. Проѣзжая мимо церкви, Маркъ Нико­
лаевичъ пріостановилъ лошадь, обнажилъ свою маленькую и
круглую, какъ рѣпа, голову, всю покрытую жесткой сѣдой ще­
тиной, и широкимъ, раззіашистымъ крестомъ перекрестился. Я
вспомнидъ упреки, когда­то обращенные къ нему Инной Юрьев­
ной. . .
Все общество мы застали на балконѣ. Инна Юрьевна небрежно
полулежала въ своей любимой позѣ и нѣсколько кисловато улы­
балась. Люба сидѣла, какъ­то глубоко потопая въ болыпомъ
креслѣ, и безъ словъ сіяла, полураскрывъ губы и не сводя ра­
достныхъ глазъ съ Лебедкина... А Лебедкинъ, какъ будто и
сконфуя;енный, какъ будто и смущенный чѣмъ­то, расположился,
однако же, въ непринужденной позѣ и то хмурилъ сердито брови
свои и складывалъ губы въ презрительную улыбку, то весь рас­
плывался въ какомъ­то блаженномъ состояніи и невольно усмѣ­
хался счастливымъ смѣхомъ.

104

ЗАППСКІІ СТЕПНЯКА..

Настроеніе вообще было нѣсколько натянуто , и появленіе наше
состоялось какъ нельзя болѣе кстати. Инна Юрьевна оживилась
и тотчасъ же измѣнила кисловатую свою улыбку на обычную
благосклонную; Лебедкинъ тоже оправился и, переставь уясе
смѣяться безпричинно, а также и складывать черезъ­чуръ ужъ
презрительно губы, весь ушедъвъ какую­то сухую, явно непріяз­
ненную сдержанность. Впрочемъ, ни Маркъ Николаевичъ, весь
разцвѣтшій и съ особенной настойчивостью расточавшій свои ни
къ чему не идущія «а?., вотъ...» и «тово», ни Инна Юрьевна,
съ любезной снисходительностью старавшаяся «обласкать» моло­
дого человѣка, —не замѣчали въ немъ этой непршненной сдер­
жанности. Только Люба, къ которой Лебедкинъ относился почему­
то особенно вѣжливо и непремѣнно съ присовокупленіемъ ядови­
таго *слово­ерса», кажется, поняла это. По крайней мѣрѣ, послѣ
одного изъ такихъ вѣжливыхъ обращеній, она вся вспыхнула, на
сіявшихъ глазахъ ея вдругъ задрожали слезы и счастливое выра­
женіе лица замѣнилось грустнымъ. . . А взглядъ Лебедкина, скольз­
нувшій по пей въ это время, нзъявилъ какую­то мстительную
радость. Впрочемъ, съ этихъ поръ онъ сталъ къ ней замѣтно
мягче и даже «слово­ерсъ» почти отбросилъ, съ особенной на­
стойчивостью употребляя его только въ разговорѣ съ Инной

Юрьевной.
На вопросы, къ нему обращенные, Лебедкинъ изъяснить, что
заѣхалъ онъ въ Липяги на перепутьи, и то только потому, .что
уятсно захотѣлось ему повидать Марка Николаевича (старикъ
весь озарился широкой улыбкой, а Люба еще больше затумани­
лась; Инна же Юрьевна, съ пренебреяшніемъ —впрочемъ, едва
замѣтнымъ— выставивъ нияшюю губку, произнесла: «ахъ, съ ва­
шей стороны это очень мило»...). Затѣмъ Лебедкинъ добавилъ,
что ему «улсасно» необходимо поспѣшить «къ своей милой, бѣд­
ной, хорошей мамѣ—къ той ягенщинѣ, которая одна, только одна
во всемъ свѣтѣего ліобитъ»... Тутъголосъ его задрожалъ отчего­
то, и онъ, вѣроятно, разобиженный этимъ обстоятельствомъ,
пребольно укусилъ себѣгубы... Потомъ онъ объявилъ, что экза­
мены у нихъ нынѣ кончились рано, и что онъ весь май про­
былъ на практикѣ у знакомаго доктора въ селѣ Медвѣдицѣ, и
что знаетъ теперь, каковы «всѣ эти господа аристократы* . . .

л и п я г п.

105

Здѣсь Лебедкинъ съ ненавистью сверкнулъ глазами и даже зубами
скрипнулъ.
— При чемъ же тутъ аристократы? —обиженно и недоумѣвая
спросила Инна Юрьевна.
Объяснилось, что Медвѣдица принадлежала графу Л* и по его
милости такъ была обдѣленанадѣломъ, что бѣдствовала страшно
и невообразимо.
— Тутъ аристократія при томъ­съ,—задыхаясь отъ негодо­
ванія, восклицалъ Лебедкинъ, внезапно покинувшій всю свою
сдержанность: — что у неясвязи­съ,... что она пронюхала чуть­
емъ своимъ подлымъ, въ чемъ дѣло, и играла на вѣрняка­съ...
Еще манифестъ не вышелъ, а этотъ паршивецъ крестьянъ на
волю отпустилъ и въ знакъ благорасполояіенія своего буераки
имъпожертвовалъ. . . О, благодѣтели. . . —И онъ не находилъсловъ,
чтобъ заклеймить эту ненавистную ему аристократію. Весь охва­
ченный чувствомъ какой­то мстительной ярости, онъ то приво­
дилъ намъ корреспопденцію и судебные процессы, то раскапы­
валъ устныя преданія иматеріалы «Русскаго Архива», то пере­
трясалъ исторію и мемуары, и отовсюду съ величайшимъ зло­
радствомъ возстановлялъ возмутительнѣйіпіе факты. Онъ пред­
ставлялъ аристократію вездѣ, гдѣбы ни вздумалось ей проявить
себя: въ политике, въ семьѣ, въ религіи, въ наукѣ, и каждое
такое проявленіе клеймилъ грузомъ проклятій и ядовитѣйшими
уподобленіями. Въ политике —по его мнѣнію — она была всегда
двоедушна и ліадна, глупаибезягалостна, и потому только нигдѣ
не имѣла очень­то прочнаго и очень­то сильнаго вліянія, что
при страшномъ аппетитѣ отличалась самой яилкой трусостью и
подлостью безъ всякихь границъ. Тутъ онъ мастерски выхва­
тилъ два крупныхъ факта изъ русской исторіи —замыслы верхов­
никовъ при Аннѣ Иванокнѣ и происки крѣпостниковъ во время
освобожденія крестьянъ— и подкрѣпивъ ихъ добрымъ десяткомъ
фактовъ маленькихъ,великолѣпнообобщилъ все это... Картина
вышла мрачная до трагизма.
И затѣмъ перешелъ къ семьѣ. Здѣсь онъ, снѣдаемый какимъ­
то злобнымъ восторгомъ и особенно ядовитый, особенно ирони­
зирующій, такъ и напустился, какъ ястребъ, и на Вронскаго
изъ «Анны Карениной», и на самого Каренина, и на Ирину въ

106

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

«Дьшѣ» (особенно на Ирину...) и на Эленъ изъ «Войны и
Мира>... Безпощадно разоблачалъ онъ свею эту показную мо­
раль, всю эту яркую шумиху многозначительныхъ фразъ и дѣлъ
красивыхъ, всю эту мишуру импонирующей обстановки и титу­
ловъ звонкихъ до наивности; золотомъ расшитыхъ мундировъ и
костюмовъ, цѣна которымъ голодъ и нищета цѣлыхъ губерній» . . .
Подъ всѣмъ этимъ блескомъ, подъ всѣмъ этимъ «одуряющимъ»
престижемъ; онъ, какъ­бы торжествуя, какъ­бы захлебываясь
отъ наслажденія, указалъ намъ язвы и раны, гной и рубища.
И онъ не удовольствовался Россіей и современнымъ состояніемъ
общества. Для его ума, явно раздраженнаго, и для его явно же
озлобленнаго сердца это было мало. Онъ бросился къ Риму вре­
менъ упадка, онъ коснулся Италіи эпохи Борджіа иМедичисовъ,
онъ перебралъ вельможество Англіи въ пору войнъ Алой и Бѣдой
розы, онъ не забылъ «гнусный» дворъ Людовика XIV и кавале­
ровъ временъ революціи, топтавшихъ трехцвѣтиую кокарду—и
отовсюду темною тучей нависали надъ нами пороки и преступле­
нія несчастной аристократы, еянеумѣлость, еядвуличіе, еябез­
вѣріе на ряду съ ханжествомъ, и затѣмъ, какъ угрожающій
призракъ, воздвиглись трагическія перспективы: «общая демора­
лизация я общая гибель — роковой исходъ всякихъ аристократи­
ческихъ вліяній».
— Но уроки... — слабо вставляла Инна Юрьевна, очевидно
возмущенная до глубины души пламенными нападками Лебедкина
на аристократію.
— Для нея несуществуетъуроковъ! —кричалъ Лебедкинъ: —
никогда и ничего не выносила она изъ нихъ­съ!.. Это будьте
покойны, сударыня. (Да, онъ сказалъ «сударыня»...) ПриКардѣ
Десятомъ она устроила «бѣлый» терроръ... При Карлѣ Второмъ
англійскомъ и дуракѣ Яковѣ натворила мучениковъ... Въ Италіи
ограбила народъ и продала его. . . Въ Полынѣ погубила свободу. . .
У насъ, съ каждымъ новымъ бунтомъ голытьбы, распространяла
крѣпостное право...— тутъ онъ перешелъ преимущественно къ
аристократіи русской: —А теперь о чемъ всѣ они мечтаютъ! —
восклицалъ онъ, задорно надвигаясь на Инну Юрьевну, —да объ
«сословіи» мечтаютъ­съ... О старинномъ режимѣ думаютъ...
Да режимъ­то этотъ чаютъ съ варіаціями­съ! . . Вѣдь у нихъ цѣлъ

л и п я г и.

107

ультиматума то 1730 года. . . Вѣдь если республиканцы француз­
скіе къ прпнципамъ 89 года вожделѣютъ, такъ наши­то князья
да графы щъсемьсоть­тридцатыйлелѣютъ въ сердцахъ своихъ,
и даже который изъ нихъ азбукѣ плохо наученъ и тотъ сма­
куетъ «совѣтъ верховный»... Знаемъ мы ихъ достаточно ­съ!...
Всѣ эти господа очень даже понятны намъ­съ... Идеальчики­то
ихъ извѣстны до подлинности: похерить интеллигенцію, да закрѣ­
постить ее латинянамъ, водворить благонравіе, да наводнить госу­
дарство назидательными книжками «О добромъ помѣщикѣ и при­
знательныхъ мужичкахъ»... Смѣкаемъ­съ, сударыня! (Инну
Юрьевну коробило)... Имъ вѣдь такъ бы хотѣлось: одна сторона—
нехай дескать лапоть первобытный, а другая—карета съ гербомъ
на дверцахъ,— низъ и вершина, значитъ, единеніе и совокупле­
ніе, а все, что въ середкѣ­то —пусть къ чорту на кулички от­
правляется... Вотъ то­то заблагоденствовали бы... То­то празд­
никъ бы велій возчувствовали въ сердцахъ своихъ... О, благо­
дѣтели... —И опять распространился въ проклятіяхъ.
Лебедкинъ былъ привлекателенъ. Коренастый и смѣлый, съ
смуглымъ выразительнымъ лицомъ и съ мрачнымъ огнемъ въ
глазахъ— онъ напоминалъ одну изъ тѣхъ восторзкенныхъ фи­
гуръ, которыми переполнена извѣстная картина Густава Дора
«La Marseillaise» . Говорилъ онъ хорошо, хотя, мояіетъ быть,
и черезъ­чуръ страстно, и во всякомъ случаѣ совершенно не въ
томъ родѣ, въкоторомъ отличался Карамышевъ. Очевидно, когда
говорилъ—Лебедкинъ не думалъ о формѣ рѣчи, она выливалась
у него бурной и отчасти безпорядочной импровизаціей: Иннѣ
Юрьевнѣ ни страстность эта, ни это нѣсколько вульгарное крас­
норѣчіе явно не нравились. Несмотря на бездну такта, имѣв­
шагося въ ея распоряженіи, она частенько­таки морщилась и
съ плохо скрываемою досадою, отъ времени до времени, переби­
вала Лебедкина и даже иногда пояшмала плечами.
Зато Маркъ Николаевичъ былъ въ полномъ восхищеніи...
Съ какимъ­то судорожнымъ наслажденіемъ сосалъ онъ сигару
свою и все смотрѣлъ въ глаза Лебедкину, все поддакивалъ ему,
очевидно ровно ничего не понимая изъ его рѣчей. Люба же —
Люба была вся вниманіе. То грустное выраженіе, которое такъ
еще недавно я замѣтилъ на ея лицѣ, теперь уступило ыѣсто

108

ЗАПИСЕЙ СТЕПНЯКА.

иному, если и не счастливому, то во всякомъ случаѣ радостному.
Казалось то, что проповЬдывалъ Лебедкинъ, какъ нельзя болѣе
совпадало съ собственными ея думами, и теперь она радуется,
слушая , какъ думы эти— смутныя и почти инстинктивный — такъ
хорошо, такъ неотразимо убйдительно формулируются. Она не го­
ворила ничего; она сидѣла молча, но все существо ея, какъ­бы до
послѣдняго нерва, было проникнуто и сочувствіемъ, и уваженіемъ
къ Лебедкину. А онъ. . . О, онъ по прежнему былъ сдержанъ съ ней
и вѣжливъ, и даже почти игнорировалъ ее, —хотя все, что гово­
рилъ съ такимъжаромъ, говорилъ несомнѣнно только для нея...
Это прорывалось наружу до наивности ясно. И особенно жолчные
нападки на Ирину (въ «Дымѣ») и струнка личнаго раздраженія,
замѣтно звучавшая въ его страстныхъ филиппикахъ противъ
«аристократіи», и какая­то странная мятежность духа при
взглядѣ на Любу — все изобличало Лебедкпна. А Люба ничего
не замѣчала. Всѣ уколы и уязвленія Лебедкина не касались ея.
Съ какою­то веселой сосредоточенностью, она за однпмъ слѣ­
дила—за развитіемъ Лебедкинской мысли; одному жадно вни­
мала— тѣмъ фактамъ, которые Лебедкинъ такъ искусно, такъ
выразительно группировалъ; однимъ упивалась —тѣми выво­
дами, которые вытекали изъ этихъфактовъ... И вся озаренная
какой­то дѣтской улыбкою удовольствія, кивала своей граціоз­
ной головкой, когда эти выводы казались ей особенно удач­
ными, особенно неотразимыми.
Но вскорѣ вмѣшалась въ разговоръ и она...
Дѣло въ томъ, что Инна Юрьевна, тщетно перебирая аргу­
менты противъ Лебедкина, — аргументы и потому еще не имѣв­
шіе успѣха, что Лебедкинъ не слыхалъ ихъ, невѣжливо заглу­
шая нѣжный голосокъ Инны Юрьевны своимъ громогласіемъ, —
выбрала, наконецъ, удачный моментъ и воскликнула:
— Вотъ вамъ аристократъ: Сергій Львовичъ Карамышевъ!..
Богачъ, камеръ­юнкеръ, дядя министръ, а посмотрите на него:
живетъ въ деревнѣ, строитъ больницы, основываетъ пріюты,
заводитъ школы!.. Иу­ка, укажите мнѣ на вашихъ демокра­
товъ..'. Что они выстроили? Что они основали? Гдѣ воздвигли
школы и пріюты?.. Отвѣчайте мнѣ, молодой человѣкъ.
При упоминовеніи Сергія Львовича съ Лебедкинымъ сотво­

лппягп.

109

рилось нѣчто странное. Злобно сощуривъ глаза и язвительно
искрививъ губы свои, онъ, позабывъ всякія приличія, вско­
чилъ со стула и комически расшаркался передъ Инной
Юрьевной.
— О, что касается господина Карамышева, я умолкаю,
сударыня, —иронически воскликнулъонъ:— я благоговѣю передъ
симъ воплощеніемъ всяческихъприличій... Я умолкаю... Я тѣмъ
бодѣе умолкаю, что чувствую чѣмъ движетесь вы, восхваляя
господина Карамышева... Я уважаю родственныя чувства, Инна
Юрьевна!
И сѣлъ, тяжело переводя дыханіе.
По Инна Юрьевна на этотъ разъ не осталась въ долгу.
— Да?— протянула она, съ пренебреженіемъ окидывая взгля­
домъ Лебедкина, начиная съ косматой головы его и кончая но­
гами въ высокихъ сапогахъ. —Вы слышали, конечно... Я очень
счастлива, но не потому «восхваляю» Сергія Львовича... А вы
правы: онъ очень приличенъ, и несомнѣнно принадлежитъ къ
порядочному обществу... Но что дѣлать! ему дали воспитаніе...
— и она вздохнула сострадательно.
Лебедкинъ, какъ нельзя болѣе, почувствовалъ жало... Весь
блѣдный и съ хрипотой въ голосѣ, онъ уже было­началъ: «Ко­
нечно, я не имѣю чести принадлежать къ приличнымъ людямъ. . . »
И Творецъ знаетъ, чѣмъ бы все это кончилось, какъ вдругъ,
къ общему удивлепію, пылко и горячо заступилась за него Люба.
— Ахъ, ташап, не говори о Карамышевѣ! — начала она,
нервно хмуря свои тонкія брови и выпрямляясь въ своемъ
креслѣ: —онъ очень образованный, очень богатый и даже, мо­
жетъ быть, очень хорошій человѣкъ, но ужъ совсѣмъ, совсѣмъ
не общественный человѣкъ!.. Милая мама, — онъ вѣдь страшный
эгопстъ... Развѣ онъ что­нибудь ставить выше своего­то спо­
койствія? Ахъ, не умѣю я тебѣ это объяснить, но онъ большой,
о, большой эгопстъ!.. И всѣ они такіе... И ты не сердись,
мама... Ѳедя дѣйствительно очень кричитъ, но ты прости ему—
онъ правъ... Онъ ужасно, ужасно правъ, мама... И знаешь, я
сама всегда такъ думала. . . Ты сердишься?. . Милая, милая мама,
какъ мнѣ жаль тебя!... Но онъ правъ, онъ правъ...
И она въ волненіи подошла къ матери и крѣпко, такъкрѣпко,

и

ЗАПНСКИ СТЕПНЯКА.

что та вскрикнула, обняла ее. А съ лицомъ Лебедкина состоялось
преображеніе. Съ первыхъ словъ Любы онъ выразилъ недоумѣ­
ніе, потомъ улыбнулся діирокой, радостной улыбкой и затѣмъ,
какъ­то, внезанно утихъ и просвѣтдѣлъ. Онъ даже подошелъкъ
Иннѣ Юрьервнѣ и съ какимъ­то искреннѣйшимъ порывомъ по­
просилъ простить ему, «безшабашному студенту», его «непри­
личное поведеніе». Інна Юрьевна съ нѣкоторой сухостью, но
все­таки простила.
Кстати подоспѣлъ и обѣдъ. Надо отдать справеливость Лебед­
кину, аппетитомъ онъ обладалъ хорошимъ. И винигрету изъ
дичи, и супу а 1а геіпе, и шпинату съ яйцами, и цыплятамъ
a la tartare—всему сдѣлалъ онъ подобающую честь. А уписывая
все это, разсказадъ о томъ, чѣмъ кормятъ <>ихъ братію» въгре­
ческихъ кухмистерскихъ, да на чухонскихъ хлѣбахъ въ Петер­
бургѣ... Люба почти не ѣла, и либо съ жалостью смотрѣла на
Лебедкина, либо пододвигала ему вино или салатъ, или иную
принадлежность ѣды... По всей вѣроятности, ей представлялось,
что онъ ужасно голоденъ. Лебедкинъ чувствовалъ это и былъ
признателенъ. Относился онъ теперь къ Любѣ если не съ грустью
нѣкоторой, то все­таки просто и мягко. Да и вообще отбросилъ
всякую язвительность. Теперь въ немъ и узнать было нельзя
того растрепанпаго оратора, который такъ еще недавно и съта­
кимъ яростнымъ паѳосомъ громилъ аристократію и даже чуть­
было не поругался съ хозяйкой дома... Левъ спряталъ свои
когти и смиренно надѣлъ намордникъ.
Когда подали десертъ, разговоръ уже принялъ совершенно спо­
койный характеръ и былъ именно таковъ, какимъ ему и слѣдо­
вало быть съ самаго пріѣзда Лебедкина. Мы спрашивали, а Ле­
бедкинъ разсказывалъ. Онъ разсказалъ намъ про свои занятія,
про своихъ профессоровъ, изъ которыхъ одного молодого тера­
певта боготворидъ, припомнилъ два­три анекдота тоже про од­
ного профессора, суроваго анатома, посвятилъ насъ въ таинства
студенческихъ отношеній къ обществу и къ инспекціи, затѣмъ
разсказалъ, какъ въ прошломъ году провелъ онъ вакаціи въ
Симбирскѣ въ одномъ «аристократическому семействѣ (упо­
мянулъ это уже безъ всякой злобы...) и почему не могъ писать
оттуда (это на вопросъ Любы). На вопросъ же Марка Николае­

ЛПДЯГП.

Ill

вича, куда думаетъ выйдти докторомъ — въ полкъ­ли или въ
земство, отвѣтилъ съ маленькимъ вздохомъ, что и самъ еще не
знаетъ, да и вообще иногда думаетъ бросить академію й перейти
въ университетъ на юридическій... Тамъ привлекаетъ »го поли­
тическая экономія, философія права, и особенно изученіе быто­
выхъ формъ, вліявшихъ на это право... Теперь­же все это при­
ходится хватать урывками и часто безъ достаточной солидности.
Затѣмъ добавилъ, что и эти знанія, разумѣется, нужны ему не
сами по себѣ, а какъ средство, какъ возможность проникнуть
въ суть соціальныхъ отношенійи угадать, наконецъ, гдѣ истин­
ный путь къ спасенію народа. . . Люба при этомъ долго и вни­
мательно посмотрѣла на пего, но сказать ничего не сказала.
Маркъ же Николаевичъ глубокомысленно произнесъ: «а­а...» и
важно нахмурилъ брови.
Послѣ десерта Лебедкинъ и Маркъ Николаевичъ съ Любой
ушли въ садъ, мы же съ Инной Юрьевной остались на бал­
конѣ.
— Ахъ, какъ меня фрапируетъ всегда этотъ... господинъ
студентъ, —произнесла она, кокетливо указывая мнѣ мѣсто около
своего патё, —вы знаете, я большая либералка, но Богъ мой,
вѣдь это же ужасно... Все должно имѣть границы, не правда­
ли?.. Но здѣсь нѣтъ ихъ... И представьте себѣ контраста: Сер­
гій Львовичъ и. .. господинъ Лебедкинъ... Одинъ — приличный,
изящный, благовоспитанный, и этотъ... miserable!.. О, порода,
милый Николай Васильевичъ, очень, очень значить!—ивѣроятно
вспомнивъ, что и я не блистаю породой, быстро подхватила: —
конечно, развитіе, воспитаніе, — это много... Но согласитесь,
не всѣ же такъ счастливы... (она улыбнулась очаровательно)...
И въ общемъ я права... Вы знаете... мать его поповна и вы­
шла за подъячаго какого­то... Впрочемъ, сами вообразите — к»­
кой то Лебедкинъ!.. Ахъ, я, конечно, не допустила бы въ свой
домъ этого оригинальнаго молодого человѣка, но видите, тутъ
особыя обстоятельства... —и наклонившись ко мнѣ, лукаво про­
шептала: «мамаша—старая пассія Марка Николаевича»... —
Ну, и вы понимаете— я не могла. . . Тѣмъ болѣе съ Любой онъ
вмѣстѣ учился, вмѣстѣ брали уроки... Все на нашъ счетъ, ра­
зумѣется... Но надо отдать справедливость, онъ очень помогалъ

112

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

ей... Знаете, принципъ этотъ педагогическій— со­рев­нованіе —
такъ кажется?.. Но онъ очень, очень меня фрапируетъ!
Вечеромъ, когда зажгли огни, всѣ мы собрались въ залѣ
около рояля. Люба не была музыкантшей, но играла очень мило
и съ душою. Инна Юрьевна пробыла недолго въ нашемъ обще­
ствѣ. Прослушавъ въ мечтательной позѣ вальсъ изъ «Фауста>,
да полонезъ Шопена, она глубоко, глубоко вздохнула и удали­
лась. По ея словамъ, она и устала ужасно, и хотѣлось ей на
сонъ грядущій прочитать «прелюбопытную статью» въ англій­
скомъ «Атенеѣ»... А музыкальный вечеръ продолжался и послѣ
нея. У Лебедкина оказался недурной баритонъ. Сначала про­
пѣлъ онъ подъ акомпаниментъ Любы «О, поле, поле», а потомъ,
сѣвъ на ея мѣсто и довольно неуклюже обращаясь съ клавіату­
рой, скорѣе проговорилъ какимъ­то трагическимъ речитативомъ,
нежели пропѣлъ: «Есть на Волгѣ утесъ»... Для Любы пьеса
эта была новостью, и прослушала она ее съ глубокимъ внима­
ніемъ, а прослушавъ, только и сказала, что она помнить ее,
что это было въ журналѣ, но что она не подозрѣвала за ней та­
кой трагической силы... Въ отвѣтъна это Лебедкинъ объявилъ,
что есть пьесы, обладающая и еще болынимъ трагизмомъ, итутъ
л:е пропѣлъ нѣкоторыя изъ этихъ пьесъ. Люба, выслушавъ
пѣніе, печально поникла головкой и какъ­бы застыла въ груст­
номъ раздумьи, но затѣмъ, гордо выпрямивши тонкій и гибкій
станъ свой, подошла къ роялю и смѣло и быстро взяла торжест­
венный аккордъ.
Виередъ, безъ страха и сомнѣнья!..
произнесла она свопмъ нервнымъ и странно звенящимъ при на­
пряженіи голоскомъ, и ласково оборачиваясь къ Лебедкину,
сказала: не правда­ли?— Лебедкинъ отвѣтилъ ей свѣтлой улыб­
кой и даже съ паѳосомъ воскликнулъ:
СлѣлѣВ! дадпмъ другъ другу рукп...
но какъ будто вспомнивъ что­то, внезапно сдѣлался мраченъ и
замолкъ.
Жаркъ Николаевичъ преспокойно спалъ въ своемъ креслѣ,

113

ІИПЯГН.

сладко посвистывая и похрапывая. Около полуночи ушелъ и я
въ свою комнату. А молодые люди, оставивъ въ задѣ спящаго
Марка Николаевича и горящія свѣчи на рояли, ушли въ садъ,
надъ которымъ висѣла бѣлая, теплая ночь.
Эта ночь не походила на вчерашнюю, но она была хороша...
Небо теперь не было ясно и деревья не давали рѣзкой тѣни.
Свѣтъ луны, проникая сквозь тонкія, бѣлыя облака, ровнымъ
пологомъ покрывавшія небосклонъ, озарялъ землю не фосфори­
ческимъ, годубымъ блескомъ, а мягкимъ, молочнымъ сіяніемъ.
Какое­то нѣжное и едва уловимое трепетаніе тѣней въ саду, ка­
кіе­то смутные переливы свѣта и слабое мерцаніе лоснящихся
листьевъ на деревьяхъ придавали всей окрестности видъ тихій
и мечтательный. Но въ этой тишинѣ и въ этой мечтательности
было что­то раздражающее... Вѣяніе какой­то тоскливой и душ­
ной страстности, казалось, тонкой неуловимой отравой носилось
въ тепломъ, рѣзко благоухающемъ воздухѣ...
И соловей былъ улге не одинъ сегодня. Изъ куста сирени подъ
моими окнами, изъ аллеи акацій, изъ далекой купыберезъ, изъ
лѣса за домомъ— отовсюду неслась соловьиная пѣсня. Ночь была
настоящая «соловьиная» ночь. Я слушалъ, обвѣянный чарами
этой ночи... Чуткій воздухъ переполнялся звуками, робкими и
нѣяшыми, какъ будто замирающими въ какой­то тоскливой
истомѣ, какъ будто изнывающими отъ мольбы и страсти... А
когда эти печальный звуки таяли и задумчиво угасали въ крат­
кихъ и однообразныхъ фіоритурахъ, смѣло раздавался мелодиче­
скій посвистъ, и трель, звонкая какъ серебро, ясная и чистая
точно хрусталь, далеко разбѣгалась надъ окрестностью. Я слу­
шалъ и тихая грусть обнимала мое сердце...
...Послышался разговоръ. Я взглянулъ въ окно: Люба выхо­
дила изъ глубины сада рука объ руку съ Іебедкинымъ.
— Милый ты мой, — въ какомъ­то умиленіи говорила она: —
такъ оттого­то ты хмурилъ свои страшныя брови и бранился съ
maman. . . О, какъ я рада! . . Значитъ, ты любишь меня, значитъ,
ты не считаешь меня барышней и пустой, пустой дѣвчонкой?..
О, мой дорогой, какъ я тебѣ благодарна... И ты только поэтому
не говоридъ мнѣ «ты», да?.. Скажи, скажи, мой хорошій... Но
томъ іі.

8

114

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА

ты теперь будешь со мной по прежнему?.. Но ты вѣдь любишь
свою Любу... Скажи же, ученый человѣкъ, филистеръ, бука...
— Но какъ же ты такъ вдругъ отказала этому... кабалье­
ро?.. Сумазбродная ты головка, съ чего же у васъ разладъ­то
пошелъ?— съ радостнымъ трепетомъ въ голосѣ спрашивалъ Ле­
бедкинъ.
— О, пошелъ у насъ разладъ давно еще, дорогой мой— мѣ­
сяцъ, два, но я все молчала, все я сомнѣвалась, милый, все я
думала, что я глупая, глупая дѣвчонка, а онъ^­папа непогрѣ­
шимый... Ты знаешь, я ему очень, очень вѣрила...
Лебедкинъ нетерпѣливо пожалъ плечами.
— Бѣдный ты мой, ты сердишься... Да, я очень вѣрила
ему... Ты его не знаешь? О, онъ можетъ нравиться! Ахъ, не
хмурься поя;алуста. . . Онъ красивъ, онъ гораздо красивѣй тебя
и онъ очень образованный!.. Повтори, повтори, что ты сказалъ?
«Гдѣ вамъ, дуракамъ, чай пить»... Ахъ ты бука, бука! Нотутъ
вотъ этотъ Сахалинъ, вотъ эти нигилисты, и я все, все поняла. . .
Ты знаешь, иногда темно, темно... и вдругъ зарница освѣтитъ,
и вдругъ все до послѣдней былиночки станетъ ясно... Такъ
вотъ и со мной такое приключилось... Ахъ, милый Ѳедя, мнѣ
право нравились его идеалы... И главное, представь себѣ, Колу­
паевы исчезнутъ!.. Ты говоришь: «откуда онъ Колупаева вытя­
нулъ?» О, онъ любить Щедрина... Онъ говоритъ, что Щедринъ
великодѣпенъ... но мнѣ, представь, мнѣ полояштельно не со­
вѣтуетъ читать... «Онъ неприличенъ», говоритъ... Но я ушла
въ сторону... И такъ, Кодупаевы исчезнутъ...
И они скрылись за поворотомъ аллеи. А когда, спустя чет­
верть часа, снова показались подъ моими окнами, говорилъ уже
Лебедкинъ.
— ... «­Пока солнце взойдетъ—роса глаза выѣстъ», —ты бы
ему такъ и отвѣтила, паршивцу... Вонъ въ Медвѣдицѣ двѣ трети
въ безнадежныхъ болѣзняхъ обрѣтаются, да девять­десятыхъ
съ сумой странствуютъ... А ребятишки въ дифтеритъ, да во
всяческомъ гноѣ дохнутъ... И это еще не бѣда, а то бѣда, ту­
пѣютъ всѣ, руки опускаютъ, въ кретиновъ превращаются. . . То
бѣда, что населеніе выроядается быстро и неотразимо... Ну­ка,
принципъ постепенности прилозки­катутъ... Черезъ десять лѣтъ

л и п я г и.

115

и встрѣтшпь «поле, усѣянное костями» да чертополохъ. А вѣдь
Медвѣдица не одна, у насъ цѣлыя области подобны Медвѣдицѣ.
Вотъ оно что. Это я объ одной сторонѣ ихъ идеальчиковъ
толкую, а другая­то и рѣчейнестоитъ... О, благодѣтели, — «въ
народъ» пустились... О, волки въ овчейшкурѣ... О, фарисеи. ..
Нѣтъ, Люба, этимъ ландъ­лордикаыъ нашимъ мало одного пре­
зрѣнія —для нихъ нужна и ненависть... Ахъ вы, культурные
люди... Ахъ вы, носители цивилизаціи...
— Но, милый мой, что­же дѣлать, что­же дѣлать...
Я не разобралъ отвѣта Лебедкина, ибо они опять скрылись
въ глубинѣ сада и ужъ долго спустя появились у меня подъ
окнами.
— ...Ты не знаешь, какъ тяжело мнѣ иногда, какъ больно...
—съ тоскою говорила Люба. —Я всегда одна, всегда... Иногда
думъ такъ много и такъ ваноетъ сердце, и такъ мучительно хо­
чется плакать, а пойдти не къкому, сказать не кому... Maman,
она милая, но она—ты знаешь— отсталая она... Papa... О, до­
рогой мой, я иногда очень, очень плачу... Я читаю урывками...
Читаю газеты... я Miserables читала и, знаешь, проболѣла
даже... О, какъ горько и какъ хорошо!.. Но помнишь, съ тобой
мы читали, помнишь «Мѣщанское счастье», «Трудное время» и
«ще, еще? О, я все помню... Теперь уже нѣтъ у меня такихъ
книгъ... Ахъ, хорошее было время!.. Знаешь, милый, отчего
бы вѣчно, вѣчно, не въ дѣтствѣ?.. Помнишь, этотъ чудакъ
monsieur Raoul... Какъ онъ мучилъ насъ своими противными
глаголами, и какъ смѣшилъ своимъ русскимъ языкомъ... О,
какъ смѣшилъ!.. А этотъ математикъ Чупковъ, длинный какъ
шестъ и сухой, сухой... Скажи, ты не забылъ извлечете куби­
ческихъ корней?.. —и грустно прибавила: —Я все забыла, все.
Голосокъ ея замеръ за деревьями. А когда снова достигъ онъ
до моего слуха, она спрашивала Лебедкина: «Все­ли по преж­
нему отрпцаетъ онъ Шекспира»?
— Не Шекспиру чередъ теперь, — уклончиво отвѣчалъ Ле­
бедкинъ, — другія задачи наши, Люба, другія надежды и стрем­
ленія. . .
И онъ горячо сталъ развивать передъ ней эти задачи, эти
надежды и стремленія свои... Они опустились на ту скамью, на
8*

116

ЗАПІІСКП СТЕПНЯКА.

которой вчера еще сидѣлъ съ Любой Карамышевъ. Теперь Люба­
довѣрчиво припала къ плечу Лебедкина и слушала, слушала
неотступно... А онъ въ рѣзкихъ и сильныхъ чертахъ обрисо­
валъ ей положеніе народа. Его малоземелье, его болѣзни, его
голодъ и нищету, его экономическое рабство, которое наимено­
валъ болѣе тяжкимъ, нежели рабство крѣпостное, — все это
вставало передъ дѣвушкой на подобіе исполинскихъ духовъ тьмы,
безнаказанно терзающихъ свѣтлый геній народный. Геній же
этотъ, по словамъ Лебедкина, былъвеликъ... «Богатую» народ­
ную поэзію— пѣсни, былины, сказки;— «велпколѣпныя» быто­
выя формы — общину, артель, «выть» («выть —это грандіознѣй­
шій задатокъ соціалистическаго строя!» — воскликнулъ онъ);
«шпрокія» понятія о собственности и «здравые» аграрные
идеалы («которые и не снились буржуазнымъ экономистами);
«трезвое» міросозерцаніе и образный языкъ, мѣткія пословицы
и <мудрое» обычное право,— ничего не забылъЛебедкинъ, опре­
деляя величіе этого генія. И по его словамъ, достаточно было­
снять съ него оковы, какъ онъ воспрянулъ бы и посрамилъ­
міръ... И когда Люба наивно замѣтила, отчего же не снять эти
оковы, отчего не освободить этого несчастнаго великана съ та­
кими «грандіозными» задатками, — онъ вскочилъ съ скамьи и,
восторженно поднимая руку, произнесъ, что пришла, наконецъ,.
пора этого освобожденія, пришло время великому народу стрях­
нуть съ себя путы, и что на нихъ, на интеллигенции, лежитъ­
святая задача помочь этому. . .
— Народъ давно ждетъ насъ, — патетически восклицалъ
онъ, — онъ истомился. . . Его зовъ уя;е начинаетъ замирать отъ
напрасныхъ ожиданій... И не намъ медлить... Мы бросимънаши
семьи, нашихъ отцовъ и матерей и пойдемъ къ нему, къ вели­
кому страдальцу: въ его ранахъ забыть свои раны, въ его не­
счастіяхъ схоронить свои...
Тогда Люба бросилась къ Лебедкину и крѣпко, со слезами на
глазахъ, обняла его. Онъ опустился въ изнеможеніи. . . А она,
вся трепещущая, вся дроягащая отъ неизъяснимаго волненія,
какъ будто колючимъ ознобомъ обпимавшаго все ея молодое,.
гибкое тѣло, порывисто восклицала:
— Я пойду съ тобой.... О, милый, не бросай меня здѣсь....

л и п я г и.

117

Я жить хочу... Я хочу идти вмѣстѣ съ тобою, вмѣстѣ совсѣми
вами... Я не могу терзаться и плакать безплодно... О, мой ми­
лый, не покидай меня!
Онъ ничего не отвѣтидъ. Онъ только въ какомъ­то трога­
тельномъ умиленіи поднялъ лицо свое къ небу, — и особенно
выразительны были юныя, но уже строгія и рѣзкія черты этого
лица; — и затѣмъ горячо и быстро поцѣловалъ Любу.
И долго сидѣли они въ какомъ­то полузабытьи: онъ—задум­
чиво и медленно цѣлуя ея руки, она—довѣрчиво склонившись
яъ нему на грудь.
А соловей звенѣлъ надъ ними аіалобно и страстно.

XY.
И Д И Л Л I Я.

Есть у меня статскій совѣтникъ знакомый. Имя ему громкое
— Гермогенъ; фамилія —даже историческая въ нѣкоторомъ родѣ
— Пожарскій. Ко всему къ этому онъ крупный помѣщикъ и,
какъ самъ говоритъ, до самоотверженія любитъ мулшчка.
О, любовь эта причинила много хдопотъ статскому совѣт­
нику Гермогену... Такъ, напримѣръ, когда не издыхало еще
крѣпостное право, Гермогенъ, благодаря этой любви, былъ нѣ­
которое время дая;е подъ опекой. Вамъ непонятно это? Вы тутъ
не видите логики? О, это только на первый разъ какъ будто оно
и действительно непонятно... — Дѣло въ томъ, что Гермогенъ
такъ старательно слѣдилъ за благосостояніемъ мужичковъ сво­
ихъ и съ такой настоятельностью внушалъ имъ правила эконо­
мической и душевной благопристойности, что далъ поводъ со­
причислить себя къ сонму помѣщиковъ, «здоупотреблявпшхъ
своимъ правомъ». Кромѣ того онъ, поглощенный мыслью опри­
совокупленіи благороднаго элемента къ мужичковой простотѣ,
не оставлялъ втунѣ «права» primae noctis. . . Все это, какъ я
и сказалъ, повело за собой опеку. Это было, разумѣется, въ
1856 году. Онъ покорился и стихъ, погубивъ въ груди чувство
справедливаго негодованія.
Въ пору губернскихъ комитетовъ, памятуя нѣжность Гермо­
гена къ мужичку, его призвали. Комитету онъ далъ тонъ. Ко­
митета проектировалъ: майораты —разъ, патронатство —два, и
въ­третьихъ: ограниченіе надѣловъ усадьбами. Гермогена вмѣстѣ.

ИДЮЛІЯ.

119

съ проектомъ отправили въ Петербурга . Тамъ, въ коммисіяхъ и
въ салонахъ, въ вельмоясескихъ пріемныхъ и въ гостиныхъ ве­
ликолѣпныхъ львицъ, объ одномъ просилъ онъ слезно, объ
одномъ неотступно молилъ—не обездоливать мулшчка, не поки­
дать его на волю судебъ, не лишать его благодѣтелънаго воз­
дѣйствія помѣщика, не давать его въ жертву «краснымъ» —
Ростовцеву и К0 ... Онъ молилъ: «Уразумѣйте­же, наконецъ,
алчбу и жажду мужичкову— дайте ему поле для самостоятель­
ности, поручивъ самому отправлять государственныя повинно­
сти, какъ и подобаетъ полноправному сыну отечества; пробу­
дите въ немъ самодѣятельность, воздвигните передъ нимъ идеалъ
упорнаго и настойчиваго труда, пусть онъ дѣйствуетъ motu
proprio (Гермогенъ питалъ страсть къ латыни), но вмѣстѣ съ
тѣмъ, всѣ эти высокія проявленія мужичковой души урегули­
руйте воздѣйствіемъ помѣщика. . . Не упраздняйте нашего род­
ного, краеугольнаго, принципа семейственности: «вы наши отцы,
мы ваши дѣти», — не опустошайте души народной, не рвите
исконной связи благороднаго дворянства съ его добрымъ, благо­
дарнымъ мужичкомъ. — Крѣпостное право — зло, и я сознаю
это, — вѣщалъ Гермогенъ, проливая токи умилительныхъ
слезъ, — и я благословляю молодого императора... Зло оно
тѣмъ, что развращаетъ мулшчка отсутствіемъ идеаловъ эконо­
мическихъ, что пріучаетъ его смотрѣть на лшзнь, какъ на блю­
до полное явствъ, которымъ, что бы онъ ни дѣлалъ, конца не
будетъ... Итакъ, освободите его, дайте ему усадьбу и широкое
поле ___ самодѣятельности. Но не отнимайте отъ него вмѣ­
стѣ съ этимъ идеаловъ нравственныхъ. Пусть новые, экономи­
ческіе его идеалы непрестанно облагораживаются, непрестанно
смягчаются нынѣшними нравственными. Пусть образъ «добраго
помѣщика», образъ «ангела­ барыни и барышни­благодѣтель­
ницы» не испаряется изъ благородной мулшчковой души и вѣчно
умиляетъ ее, вѣчно располагаетъ къ добру и трудолюбие. А
для этого вооружите помѣщика аттрибутами и судьи, и стар­
шины, и начальника». Въ противномъ случаѣ онъ, конечно,
вызывалъ призраки «крестьянской войны» и «Пугачевщины», а
дальше—всеобщей анархіи и всеобщей гибели, и грозилъ этими
призраками несчастной Россіи.

120

ЗАППСЕП СТЕПНЯКА.

И въ концѣ­коицовъ снова пострадалъ: ему посовѣтовали
исчезнуть изъ Петербурга и притомъ, по старой памяти, исчез­
нуть въ баснословно краткій срокъ. Онъ исчезъ, разумѣется.
Онъ снова покорился, затаивъ въ душѣ горькое чувство обиды
и томительную гражданскую скорбь.
И вотъ, въ глуши, въ деревнѣ, въ своемъ пустынномъ Мон­
репо, — Гермогенъ предвосхитилъ Щедрина, —онъ смиренно изо­
бразить Цинцинната. Съ заступомъ въ одной рукѣ и съ перомъ
въ другой, неустанно трудился онъ на пользу отечества. Онъ
всю Россію наводнилъ брошюрами. Эти брошюры печатались и
у Брокгауза въ Лейпцигѣ, и у Каткова въ Москвѣ, и въ Бер­
линѣ, и въ Дрезденѣ, —и начинались всегда одинаково: «Бла­
женнѣйшей памяти императрица Екатерина Великая, отъ не­
изреченныхъ щедротъ своихъ соблаговоливъ пожаловать благо­
родному дворянству всемилостивѣйшую грамоту 21 апрѣля
1785 года...» а кончались:... «не обияіайте мужичка, не отго­
няйте его отъ помѣщика, не тревожьте его идеаловъ... Памя­
туйте ужасы французской революціи, злодѣйства Пугачевщины! »
Кромѣ брошюрокъ этихъ сочинядъ онъ статьи и рефераты,
трактаты и докладныя записки. Но, увы, лавры не вѣнчали ста­
рика на литературномъ поприщѣ... Брошюры его не раскупа­
лись и онъ почти силой навязывалъ ихъ своимъ знакомымъ и
даже разсылалъ по адресамъ, собраннымъ изъ календарей. Все
это стоило денегъ. Что касается до статей—даже редакція са­
маго крѣпостническаго изданія непрестанно отвергала ихъ,
изобличая Гермогена въ безграмотности. Рефераты Гермогена
повергали непремѣнныхъ слушателей въ уныніе и сонъ, трак­
таты — гнили, а докладныя записки, въ благодушныя минуты
сановники цитировали для развлеченія, какъ во время оно Ти­
лемахиду и оды Хвостова.
И было время, когда Гермогенъ упалъ духомъ, — «ослабъ»,
по его выражение. Но тутъ подоспѣла работа «освобожденія»
и онъ забылся въ ней отъ литературныхъ треволненій мятеж­
ныхъ, отдался этой работѣ всею своею душой. Съ утра до ночи
слонялся онъ съ муяшчками по полямъ, съ утра до ночи зада­
валъ имъ пиры и произносилъ медовыя рѣчи. И въ концѣ­кон­
цовъ уставная грамота благополучно сошла у него съ рукъ, а

идшшя.

121

мужички очутились «на дарёнкѣ». Гермогенъ успокоился. И
когда въ присутствіи всѣхъ дворянъ околотка, благодарные
мужички поднесли ему серебряное блюдо съ хлѣбомъ­солью (блю­
до самъ Гермогенъ и на свои деньги заказывалъ у Сазикова),
онъ вздохнулъ отрадно и, пожимая мужичкамъ крѣпко руки, про­
слезился.
Послѣ же уставныхъ грамотъ, наступило царствіе Бутенопа.
Гермогенъ и Бутенопу дань уплатилъ. Онъ даже изъ Саксоніп
рабочихъ выписалъ и настроилъ великое количество нѣмецкихъ
фургоновъ... Впрочемъ на этомъ и сѣлъ, ибо во ­время уразу­
мѣлъ тщету заграничнаго труда. Саксонцы разбрелись изъ Мон­
репо оборванные и голодные. Гермогенъ возвратился къ искон­
ной первобытности, къ трехполкѣ, и къ своимъ,въ то время уже
обнищавшимъ на «дарёнкѣ», мужичкамъ.
А время текло; почва зрѣла все это время и вотъ въ одно
прекрасное утро Гермогенъ ПояарскШ снова очутился на горѣ
стоящимъ. Снова воспрянулъ онъ, и помолодѣлъ, и нестихаетъ
уже до сей поры, а напротивъ, какъ­бы остервеняется и усугуб ­
ляетъ свою ревность. Дѣло въ томъ, что онъ очутился земскимъ
гласнымъ.
И онъ окончательно предался мужичку. При первомъ ясе де­
бютѣ своемъ онъ заявилъ объ этомъ земскому собранно ясно и
рѣшительно, и поднялъ свое знамя съ умилительной торжествен­
ностью. Весь трепеща отъ волненія, съ дролгащими колѣнками
и съ бакенбардами, мокрыми отъ слезъ,онъ прерывающимся го­
лосомъ произнесъ свою исповѣдь. Онъ говорилъ:
— Нынѣ отпущаеши раба твоего!.. Доясилъ я, господа глас­
ные, до часа, коего вояіделѣла и многія, многія дѣта тщетно и
томительно ожидала душа моя... Дожилъ я, господа гласные, до
той минуты, коей величіе стѣсняетъ духъ мой и старческое мое
сердце 8аставляетъ трепетать въ нѣкоей сладости!.. —Я стою
теперь и мыслю: за что пострадалъ я? за что претерпѣлъ я? За
что на поприщѣ и помѣщика, и совѣтодателя былъ посрамленъ
я и выметенъ совмѣстно съ плевелами?.. Стою и мыслю и воз­
сылаю Провидѣнію благодареніе. Нынѣ доспѣлъ тотъ часъ, въ
который я, немощный, удрученный лѣтами старецъ, посрамлю
кичливыхъ враговъ моихъ и докажу имъ, что я и мужичокъ, —

122

ЗАППСКИ СТЕПНЯКА.

простой, православный мужичокъ и я, представитель древняго
рода Пожарскихъ, — тѣло и духъ, воля и дѣйствіе, слѣдствіе и
причина... Въ духѣ исконныхъ помысловъ мужичковыхъ и въ
духѣ ыулшчковыхъ смиренныхъвоззрѣній, вся моя жизнь проис­
ходила, на рубежѣ которой стою теперь... И меня закидывали
грязью, меня заушали, меня на всѣхъ распутіяхъ вмѣняли къ
крѣпостникамъ и къ врагаыъ народа. . . Sic transit gloria mundi!—
Теперь же что мы видимъ! — Мы видимъ въ половинѣ собранія
нашего мужичковъ. Одни изъ нихъ претерпѣли двойное избраніе,
двойную почесть: почтены должностью старшинъ волостныхъ и
обязанностью гласнаго, другіе — по достатку своему, по своей
сметливости и здравомысленности, по своей приближенности къ
властямъ, суть цвѣтъ деревни, ея соль—и среди нихъ я, коего
предки помятуютъ Іоанна Калиту, а нѣкоторые изъ нихъ дово­
дились свойственниками самому знаменитому спасителю отечест­
ва: князю Диитрію Михайловичу Пожарскому (это Гермогенъ со­
вралъ)... Я вожделѣю къ нимъ, они ко мнѣ возкделѣютъ. Я вѣ­
рую въ здравость идеаловъ ихнихъ, они вѣрятъ въ мои идеалы.
До сей поры все это могло казаться гадательнымъ. Пусть же те­
перь предстанетъ во­очію единство наше и пусть измѣнники­ ли­
бералы посрамятся!.. Они буйствовали эти исчадія, они злосло­
вили, они торжествовали побѣду, но они забыли мудрое латин­
ское изреченіе: finis coronat opus!
И Гермогенъ не ошибся. Съ разу сталъ онъ угоденъ мужич­
камъ. Поднималось ли предложеніе усилить медицинскую часть
назначеніемъ докторовъ и акушерокъ, Гермогенъ вставалъ и го­
ворить кротко:
— Мы, полагаю, и безъ того обременены... (Мулшчки кивали
головами). — Мы и безъ того отягощены поборами... (Мулшчки
поддакивали). — А въ болѣзни противъ воли Божіей не пой­
дешь... (Мужички благоговѣйно соглашались).— Отъ смерти ни­
какой докторъ не вылечитъ,— продолжалъ онъ... Притомъ же
простыл мулшчковы болѣзни очень успѣшно исцѣляютъ и про­
стыл мулшцкія бабки. Много даже и такихъ видимъ примѣровъ,
что бабки вылечиваютъ болѣзни, надъ которыми становились въ
тупикъ знаменитѣйшіе доктора. Я знаю много такихъ примѣ­
ровъ. И я полагаю, что доктора мужичку не нужны, ибо это

пдшшя.

123

только излишняя тягота. Что же касается акушерокъ, то объ
нихъ смѣшно и говорить — всякая старуха въ деревнѣ велико­
лѣпно поможетъ роженицѣ. И притомъ не безъизвѣстно, чтовсѣ
они безбояшицы и нигилистки. . .
И муяшчки восторженно гудѣли: «А­ахъ вѣрно, братцы...
Правда твоя, баринъ, правда, батюшка Гермогенъ Абрамычъ...
Не надо лекарей... Не хотимъ кушерокъ... Нѣтъ на то нашего
согдасія!..» и предлоя;еніе блистательно испарялось.
Проектировалось ли расширеніе народнаго образованія, итутъ
Гермогенъ тянулъ въ униссонъ съ мужичками. Начиналъ, разу­
мѣется, снова о тяготѣ поборовъ и затѣмъ продолжалъ такъ:
— ...Къ чему мужичку грамота?— Пахать?— онъ безъ неямо­
жетъ. . . Условіе написать?— Напишутъ въ волости. . . Молитвы чи­
тать?— Въ церкви прочитаютъ. . . А кромѣ того, что мы видимъ? —
Видимъ мы—грамотный зазнаётся, грамотный не почитаетъ ро­
дителей, грамотный приверженъ къ кабаку и къ различнымъ ху­
дожествамъ, наконецъ, грамотный ударяется въ расколъ и са­
мую душу свою повергаетъ въ адъ... А меяіду тѣмъ въ еванге­
ліи мы читаемъ: горе тому, кто соблазнитъ единаго отъ малыхъ
сихъ, легче бы ему повязать я:орновъ на шею и утопиться...
И мужички снова кричали: «А­ахъ, исполать тебѣ, батюшка
баринъ!.. Исполать тебѣ, Гермогенъ Абрамычъ!.. не лшшемъ
училшншевъ!.. Не надо грамоты... Нѣтъ на то нашего согласія,
чтобъ елгели къ примѣру маладенцевъсомущать!».. Исноватор­
жествовалъ статскій совѣтникъ Гермогенъ Пояіарскій.
И вотъ онъ сталъ силой. Онъ гордо величалъ себя «народни­
комъ», и въ сопутствіи муяшчковъ своихъ вершилъ всѣземскія
дѣла по рецепту «мудрости исконной и смиренныхъ народныхъ
воззрѣній». Но надо отдать ему справедливость: за колебаніемъ
этихъ «воззрѣній» наблюдалъ онъ тонко, и когда что­либо но­
вое назрѣвало въ нихъ, то уступалъ и подлаживался подъ это
новое и обезсиливалъ его— если оно было непріятно— подвохами,
но отнюдь не ломился на­рояшнъ, какъ­то свойственно наив­
ному медвѣдю. Такъ въ послѣдніе годы уступилъ онъ въ вопросѣ
школьномъ, почуявъ на этотъ счетъ нѣкій поворотъ во мнѣніяхъ
своихъ мужичковъ, вдругъ возомнившихъ, что «беэъ грамоты по
новѣйшимъ временамъ— пропадать»,—и школы выросли какъ

124

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

грибы. Но вмѣстѣ съ тѣмъ Гермогенъ втерся въ училищный со­
вѣтъ и ковалъ свои подвохи непрестанно и изъ школьнаго дѣла
вытравлялъ всякую жизнь, всякія попытки на серьезность. Дѣ до
въ томъ, что, уступивъ мужичкамъ нарузкно, въ душѣ онъ все­
таки вѣровалъ, что школа для нихъ гибель. А онъ такъ лю­
билъ ихъ!
Теперь возстановлю наружность Гермогена. Это впрочемъ не
трудно. Вообразите вы глаза совы, носъ стервятника, губы и
бородку козла — это и будетъ Гермогенъ. Въ соотвѣтствіе съ
этимъ и душевныя его свойства изображались. Въ присутствіи
юбки напрягался въ немъ козелъ; когда приносился запахъ по­
живы — оживалъ стервятникъ; вѣяло мракомъ — поднималась
сова... И ко всему къ этому прибавьте сладкій голосъ, тихія
ужимочки, смиренное опусканіевзоровъ, крѣпкое пожиманіе рукъ.
Меня онъ любилъ и мы были съ нішъ знакомы.
Такъ вотъ этого самаго Гермогена, этого самаго статскаго со­
вѣтника и отчаяннѣйшаго народолюбца встрѣтилъ я въ концѣ
масляницы у сосѣда моего, помѣщика ИринеяГудѣлкина. Встрѣ­
тилъ я его и по обычаю поспорилъ:
— Народъ бѣденъ, — говорю.
— Народъ счастливъ, —говоритъ.
— Народъ озлобленъ,— говорю.
— Народъ благодушествуетъ, —говоритъ.
— У него нѣтъ просвѣтителей! —горячился я.
— Тѣхъ, которые есть— предостаточно, —возрая;алъ Гермо­
генъ.
— Они сами невѣжды...
— Но они смиренномудры и не заносчивы...
— Но народу помимо смиренномудрія нужны знанія...
— Символъ вѣры и начатки катехизиса.
— Но ему нуженъ примѣръ и новая постановка идеаловъ. . .
— Онъ и безъ примѣра доблестенъ, и съ идеалами исконными
счастливъ. —И опять:
— Но онъ озлобленъ, развращенъ...
— Онъ кротокъ и благодушенъ.
И не знаю, какъ долго длился бы діалогъ этотъ, еслибы Гер­
могенъ круто не оборвалъ его сдѣдующимъ предложеніемъ:

ИДИЛЛІЯ.

125

— Да чего лучше— примѣрчикъ на сцену. Вы знаете: errare
humanum est, а примѣрчикъ великое дѣло. In facto... Я всю
жизнь за примѣрчикъ. —Вы съ вашимъ батюшкой приходскимъ
знакомы, конечно? Съ отцомъ Вассіаномъ?.. Ну, такъ вотъ­съ
заутра, въ субботу­съ, я обѣщалъ почтить его домъ. Это, пони­
маете, польститъ ему и подыметъ его въглазахъ товарищей. Ну,
я и радъ. Законоучитель и пастырь стада своего онъ отмѣнный,
и я почту. Вотъ пріѣзжайте и увидите. Увидите идиллію. Уви­
дите мужичка въ веселіи, увидите незатѣйливыхъ, но смиренно­
мудрыхъ и кроткихъ наставниковъмужичковыхъ... Тамъбудутъ
нѣсколько учительницъ, —вы знаете, я стараюсь по возможности
мужчинъ замѣять дѣвушками. Понимаете, иэъ духовнаго зва­
нія этакъ, сиротки, сиротки... И тогда рѣшимъ по мудрому пра­
вилу древнихъ: sine ira et studio...
Я согласился и Гермогенъ уже не оспориваемый, развивадъ
свои мысли насчетъ достаточности наличныхъ просвѣтителей.
— Вы изволите говорить: «несостоятельны они», — напро­
тивъ, объ одномъ ежечасно помышляю я, объодномъ забочусь, не
слишкомъ ли состоятельны. . . Очень и очень нуженъ зоркій глазъ,
чтобы не допустить развращенія. Тутъ вѣчно нужно помнить
правило: si vir pacem pasa bellum...—Вотъ косо я гляжу на
Тамлыцкаго батюшку: ряска у него на манеръ пальмерстона,
поясокъ шелковый, воротнички наружу, имнѣ это сомнительно.
Я слѣжу, конечно... Я предотвращу заразу... Я ужъ говорилъ
владыкѣ, но Божже упаси... — И тѣмъ болѣе—нѣтъ соревно­
ванія. Вотъ недавно былъ случай въ Лѣскахъ—учитель, сынокъ
генеральскій ... Уясъ прямое дѣло ! . . —Нѣтъ ­ съ , погодимъ , посмо ­
тримъ. . . Отлично—посмотримъ. Доставляетъ урядникъ—книжку
отобралъ,Милля...Чего еще? кажется, предостаточно?.. Нѣтъ­съ,
погодимъ. Отлично. Чѣмъ же кончается?.. А тѣмъ, что настав­
никъ коммуну начинаетъ проповѣдывать, общинную обработку
земель, общинное достояніе... А? какъ вамъ это кажется?... И
вы не повѣрите, далее тогда— даже тогда! —мнѣ, старику, не­
малыхъ стоило настояній удалить явнаго, ничуть даже не зама­
скированнаго социалиста...— Охъ, трудна обязанность быть на
стражѣ непосредственности мужичковой!...— Или вотъ еще не­
давно совершилось событіе. Это узкъ въ Красномъ­Яру, у отца

126

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Вассіана. Поступаешь туда учитель. Рекомендации достаточныя. . .
Но, понимаете, есть въ немъ что­то... Однако допустилъ я его.
Учитъ мѣсяцъ, учитъ другой... Спрашиваю отца Вассіана, что?
какъ? не замѣчаешь ли, какъ будто пахнетъ, а?.. И что же вы
думаете: «есть, говорить, ваше­ство, всенепремѣннѣйше, —гово­
рить, —припахиваетъ чѣмъ­то»... Понимаете —въодно слово...
Слѣжу. — Какъ, спрашиваю, насчетъ Макъ­Магона мыслите, го­
сподинъ наставникъ?— Понимаете, издалека... Ну, и съ разу,
сударь мой, онъ душокъ пустилъ. «Думаю, говорить, я, что
Макъ­Магонъ въ родѣ какъ преступникъ, потому —нарушитель
конституции", и все такое... Quod demonstrandum est... Но од­
нако виду я не подалъ... Проходить время, разузнаю сторонкой
— сбиваетъ мужичковъ, Нила Ерофеича, — хорошій такой, бо­
гатый мужичокъ, — въ гласные не избирать.... А?каковъ?...
Наматываю на усъ и жду. Приходитъ новый годъ. Доносятъ
мнѣ: красноярскому учителю « Отечественныя Записки» при­
шли... Какъ, «Отечественныя Записки»!.. Ну, тутъ ужъ я его,
голубчика, и допекъ!— И вотъ теперь я спокоенъ. Въ Красномъ­
Ярѣ учительница у меня вдова, предушевная бабенка, хе, хе,
хе... Въ Лѣскахъ— сиротка одна изъ духовнаго эванія... По­
мните нашего божественна™ Пушкина:
Мнѣ стала пзвѣстпа,
И какъ интересна,
Сиротка одна.­..
И ликъ Гермогена осклабился козлиной улыбкой.
На утро я приказалъ Михайлѣ запречь въ санки Орлика съ
Копчикомъ и отправился въ Красный ­Яръ къ отцу Вассіану.
Былъ пасмурный, но тихій денекъ, не холодный, но и безъ от­
тепели.
Еще не доѣзжая до Краснаго­Яра послышался намъ безпо­
рядочный, масляничный гулъ, особенно поражавшій послѣ мерт­
вой тишины, какъ и всегда обнимавшей снѣжное поле. При
въѣздѣ въ село этотъ гулъ оказался просто оглушительнымъ.
Вдоль широкой улицы, раздѣлявшей село на двѣ почти равныя
половины, яркимъ, разноцвѣтнымъ потокомъ тянулись сани съ
разряженными дѣвками и бабами, двигались толпы ребятишекъ
и парней, летѣди тройки и пары.... Пѣсни, крики, нестройные

ПДИЛЛІЯ.

127

разговоры, хрипливая ругань, лязгъкнутовъ,звонъбубенчиковъ,
отчаяннѣйшій визгъ гармоникъ,­—переполняли воздухъ какимъ­
то сплошнымъ , завывающимъ стономъ. Яркая безвкусица одеждъ ,
диковинное разнообразіе упряжекъ и саней, безтолковѣйшее со­
четаніе неизъяснимой нищеты и сытаго довольства — все это
рѣзало глаза и до одури кружило голову. Тамъ бабы въ шелкахъ
и парчевыхъ душегрѣйкахъ тѣсною кучею громоздились на дров­
нишкахъ, которыя черезъ силу тянула худая, какъ скелетъ,
лошаденка, съ боками изнизанными кнутомъ. Здѣсь, степенной
рысцою трусилъ до невозможности раскормленный жеребецъ, въ
сбруѣ, испещренной мѣдными бляхами, съ хозяиномъ въдубле­
номъ полушубкѣ и въ окладистой бородѣ и съ жирной хозяйкой.
Рядомъ бѣжали городскія санки съ волоокими купчихами изъсо­
сѣднихъ хуторовъ; за купчихами опять, напрягая всѣ жилы, ле­
тѣла кляча, понукаемая оглушительнымъ хохотомъ и дикими
возгласами добраго десятка здоровеннѣйшихъ мужиковъ, пере­
полнившихъ санишки. . . . За мужиками стремились ребятишки,
какъ пчелы улѣпившіе глубокіе розвальни. Зипунишки съ от­
цовскаго плеча и рваныя шапчонки не мѣшали имъ ломаться
подобно пьянымъ и орать во все горло невозможвыя пѣсни. . . И
опять сани за санями, козырьки за городскими, дровни за роз­
вальнями, мужики за бабами, купчихи за ребятишками, парни
за дѣвками... Бабы безтолково топтались въ саняхъ, визгливо
оглушая улицу глупѣйшими плясовыми пѣснями и отчаянно
размахивая руками. Дѣвки чинно возсѣдали по бортамъ саней
и, уткнувши физіономіи въ рукава шубеекъ, пересмѣивались,
шелушили сѣмечки и въ свою очередь орали пѣсни. My лотки,
либо шумно и безтолково галдѣли и пускали въ ходъ пресквер­
нѣйшія уподобленія, либо тоже заводили пѣсни охриплыми голо­
сами... Все это, не исключая ни чинныхъ дѣвокъ, нидажеваж­
ныхъ купчихъ въ лисьихъ салопахъ, было либо совершенно
пьяно, или близилось къ тому. Казалось, самый воздухъ насы­
щенъ былъ хмѣлемъ, и въ немъ съ какою­то безшабашною
пьяною удалыо звенѣли колокольчики, гремѣли бубенчики и раз ­
вѣвались вплетенный въ гривы алыя ленты и яркіе платки въ
рукахъ плясуній.
Посреди села, около кабака, на которомъ гордо развѣвался

128

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

совсѣмъ еще новеныгій красный флагъ, волновалась безчислен­
ными платками и смушковыми шапками, кичками и треухами
огромная толпа. Шулъ надъ этой толпой висѣлъ неописуемый.
Ъхать мимо нея приходилось шагомъ и даже время отъ време­
ни останавливаться. Я по неволѣ слушалъ и смотрѣлъ и любо­
вался на «идидлію».
Въ одномъ концѣ толпы дѣвки пронзительными голосами от­
хватывали пѣсню про то зазорное обстоятельство, какъ:
Еупп­илъ кузнецъ...
Еупи­илъ кузнецъ...
Купилъ Дупѣ сарафанъ, сарафапъ!
Купилъ Дунѣ сарафанъ, сарафанъі
А за что купилъ — слѣдовали неудобнѣйшіе, нахальнѣйшіе
пункты.
Въ другомъ концѣ, съ какимъ­то нечеловѣческимъ ожесто­
ченіемъ ругались, разнообразя ругань до гнуснѣйшей виртуоз­
ности и подкрѣпляя ее отвратительными соображеніями о нрав­
ственныхъ свойствахъ восходящаго колѣна. На сугубую мер­
зость этой ругани, казалось, конкуррировали, ибо всякое пре­
успѣяніе награждалось одобрительнымъ хохотомъ предстоя­
щихъ.
Тамъ, два кулачные бойца, въ разодранныхъ рубахахъ, съ
рукавами, засученными до локтей, усердно сворачивали другъ
другу скулы, и обливаясь кровью, лѣзли другъ на друга, какъ
изступленные. И вокругъ нихъ радостно гоготали и подзадори­
вали зрители.
Здѣсь, посреди сѣдыхъ бородъ и старческихъ кудрей, роко­
тало что­то и вовсе неизъяснимое... По крайней мѣрѣ я ничего
не понялъ въ этомъ рокотѣ и ужъ Жихайло, настоятельно при­
слушавшись къ нему, съ широкой улыбкой объяснилъ мнѣ, что
судятъ вора. Изъ сплошной галды вырывались слѣдующія вос­
клицанія:
— Ахъ ты такой­сякой!
— Нѣ­этъ, это ты врешь... вррешь...
— Сватъ онъ мнѣ, ай нѣтъ?.. Нѣтъ, ты скажи, скаяш­и...
(этотъ голосъ былъ особенно пронзителенъ и дребезніадъ подобно

129

ПДИ1ЛІЯ.

пилѣ, брошенной въ воздухѣ опытнымъ покупателемъ на яр­

маркѣ).
— Одно слово—ведро. .. Ведро, и шабашъ!
— Облопаешься!
— А­ахъ дьявола, вы... — И­ихъ, да кабы взодрать, и взо­
драдъ­бы. . . — Ведрро, и шабашъ! — Нѣтъ, хомутъ на яво по
настоящему. . . — Первое дѣло хомутъ! . . — Притянуть бы возжами
къ телѣгѣ, да въ кнутья бы!.. — Ого­го­го... — Не воруй!
— Вѣдь сватъ онъ мнѣ —разсудите вы, старые дьявола!
— Становь, становь ведро­то! — Робя! розгачей ему.... —
Хомутъ, хомутъ нашею да по селу...— Боже упаси, чтобъпрош­
шать...
— Да вѣдь жрать­то ему нечего, черти!... Лопать­то ему...
Разсудите, чего ему лопать­то! а?—усердствовалъ пронзитель­
ный сватовъ голосъ.
— Нѣтъ, по скуламъ ихняго брата!.. — Ай за волосья... —
Чего­го—розгачей, одно слово! — Горячихъ чтобъ. . . — Ведррро! . .
Но внезапно шумъ этотъ прервался громкимъ возгласомъ:
— Старички поштенные! Нилъ Ерофеичъ ѣдетъ...
И вся кучка среброголовыхъ старичковъ, съ длинными палоч­
ками въ рукахъ и съ патріархальными бородами, спѣшно на­
правились късерединѣ улицы. Тамъ остановились козырьки, за­
пряженные яшрнымъ жеребцомъ, и изъ нихъ, важно покряхты­
вая, вылѣзъ къ старичкамъ толстый, сивый мужикъ. И только
вылѣзъ онъ, снова поднялся шумъ неописуемый. Впрочемъ, въ
шумѣ этомъ, теперь уже превозмогали не грозныя и не укоряю­
щія ноты, а мягкія и подобострастныя.
— Э, Нилъ Ерофеичъ! Благодѣтель! . .—слышались голоса, —
старичковъ­то, старичковъ­то не забывай... — Рады мы масля­
ницѣ­то матушкѣ, голубчикъ ты нашъ!.. Кости­то наши ста­
рыя разгулялись.... — Водочки бы имъ.... —душенька­то пить
запросила, Ерофеичъ!.. — Угости, почтенный чедовѣкъ!.. — Мы
кабыть стоимъ по заслугѣ­то по нашей... — Мы для тебя вотъ
какъ — всей душой! — Ты вотъ старшина теперь — доходишь
срокъ, опять постановимъ... — Старички не выдадутъ...— Ста­
ричокъ —ты ему угоди, а онъ выручитъ! —Это какъ есть... —
Ты не гляди, что на тебя недочетъ взвели. .. —Намъ это все
томъ п.

9

130

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА­

единственно какъ наплевать... —Атыдумалъ какъ, —извѣстно,
наплевать!— Семьсотъ рублевъ деньги для волости невелики... —
Какъ еще невелики­то... —А мы завсегда рады уважить хоро­
шему человѣку... — Съ міру по ниткѣ—голому рубаха!
И въ сопутствіи солидно шествовавшаго впереди Нила Еро­
феича всѣ потянулись въ .открытый двери кабака, широкою
пастью зіявшія за народомъ. А спустя нѣсколько минутъ вы­
скочилъ оттуда раскраснѣвшійся, подвыпившій старичишка съ
огромной лысиной и закричалъ на весь народъ:
— Эй, православные! ведите сюда свата Аношкинаго, —мы
его, вора, въ хомутѣ малость поводимъ... для потѣхи!
И народъ съ радостнымъ хохотомъ подхватилъ призывъ къ
«потѣхѣ» и мгновенно выдѣлилъ изъ себя человѣкъ шесть, спѣш­
но направившихся за Аношкинымъ сватомъ. Готовился самосудъ.
Мы тронулись дадѣе и, проѣхавъ кабакъ, увидали слѣдую­
щую сцену. Маленькій, щедушный мужиченко, безъ сапогъ и
шапки, отбивался отъ высокой, носастой бабы, озлобленно тя­
нувшей его за руку. Мужиченко едва держался на ногахъ и,
конечно, не осилплъ­бы съ бабой, еслибы его въ свою очередь
не тянули къ кабаку два здоровенныхъ и тоже сильно подвы­
пившихъ мужика. У бабы, отъ неимовѣрныхъ усилій стащить
мужичонку, съѣхала съ головы кичка и растрепанные волосы
спустились на злое, испитое лицо. Въ ея глазахъ стояли слезы,
осипшій голосъ дрожалъ и прерывался.
— Окаян­ный!.. — причитала она: — безъ просыпу третій
день... Пропойца!.. Жена безъ хлѣба­а. .. Ідолъ!.. Оглашен­
ный!.. Совѣсти­то въ васъ нѣту­у... Душегубы!..
— Пущай!.. Пущай, говорю... —сладко усмѣхаясь, бормо­
талъ муашчонко, вырываясь изъ еярукъ: —я сказалъ и пущай. . .
Я сказзз...
— Кумъ! чтожъ ефто за порядки! — укорительно вопилъ
одинъ изъ тянувшихъ мужичонку сзади и усердно подхватывалъ
его подъ мышки.
— Ломани ее хорошенько, дьявола, по сусаламъ... Чего
она! —кричалъ другой, пыхтя отъ напряженія.
— Глахферъ... Глахферъ... не трошь... Слышь?.. Ослобони,
говорю... —томно закрывъ глаза, тянулъ мужичонке .

131

ПДИЛДІЯ.

Но Глафира не пускала. Она точно замерла въ одной отчаян­
но­мучительной позѣ: пальцы ея впились въ руку мужа, на
«иневатомъ лицѣ загорѣлся багровый румянецъ, длинный, не­
уклюжій станъ, покрытый одною только рубашкой, судорожно
вздрагивалъ отъ непосильнаго напряженія.
— Иди­и, погибели на тебянѣту!.. иди, родимецъ! —исте­
рически кричала она, а эту группу, съ хохотомъ и прибаутками
обступили подзадоривающіе зрители.
Лицо тіцедушнаго мужичка вдругъ преобразилось. Съ него
не сошла добродушная, расплывчатая и нѣсколько дѣнивая
улыбка, но глаза какъ­то мгновенно раскрылись и въ нихъ за­
мелькалъ какой­то, не то задорный, не то просто насмѣшливый
огонекъ.
— Ты чаво? Ты чаво?.. — зачастилъ онъ, быстро подвигаясь
къ лицу Глафиры: ай дать? ай дать?
— Стрекани, стрекани ее по мордѣ­то!.. Стрекани подю­
жѣй!.. Чего она... Ешь прилипла, подлецъ!.. —серьезно убѣ­
ждали мужичонку окружающіе, но онъ снова раскисъ и снова
безсвязно лепетадъ умильнымъ голоскомъ:
— Ей­Богу по одной... Однова дыхнуть!., косушку куда ни
шло... Глахферъ!.. Не замай... ей­Богу же по косушкѣ!
А мужики снова вырывали его изъ оцѣпенѣвпшхъ рукъ бабы
и тянули къ кабаку, тяжело сопя отъ усилій.
Разрѣшилась эта сцена совершенно неожиданнымъ пасса­
жемъ. Изъ кабака вдругъ нежданно­негаданно выскочилъ коре­
настый, растрепанный мужичишка и, быстро подбѣжавъ къ Гла­
фирѣ, ни слова не говоря, ударилъ ее по уху. Та пронзительно
вскрикнула, оторвалась отъ мужа и какъ снопъ повалилась въ
снѣгъ, окропивъ его тонкою струйкой крови. Мой Михайло даже
крякнулъ отъ удовольствія.
— Ловко!.. Вотъ такъ звѣзданулъ! —произнесъ онъ.
Немного спустя Глафира поднялась и, на ходу повязывая
кичку и размазывая по лицу кровь, направилась къ порядку,
оглашая улицу жестокой бранью и проклятіями. Зрители пока­
тывались со смѣху. Мужики торжественно, хотя и съ замѣтной
торопливостью, вели къ кабаку Глафирина мужа, который мяг­
кимъ и дребезжащимъ голоскомъ, повидилому, на что­то жало­
9*

182

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

вался. Мужичокъ, ударившій Глафиру, услужливо поддерживалъ
его подъ руку и радостно выкрикивалъ:
— Первое дѣло—въ морду! Они изъ ѳстаго страсть какъ
жидки... бабы эти!
— Чего способнѣй! — хоромъ подхватили остальные това­
рищи Гдафирина мужа: — не иначе какъ въ морду... Прямое
дѣло!.. Чтобъ значитъ сразу ее... остолбить!.. Особливо изпа­
весть *) ежели. . .
Не доходя до дверей кабака, всѣ четверо вдругъ затянули
пѣсню. Къ нимъ тотчасъ еще присоединилось человѣкъ пять в
въ кабакъ повалила уже цѣлая толпа. Пѣсня нескладными зву­
ками неслась изъ дверей кабака:
Э­пхъ мы по Питеру...
Мы по Питеру, братцы, гуляли,
По трактиразіъ, братцы, кабакамъ...
Э­ихъ много денегъ...
— Тоже и у нихъ есть ухватка, —вдумчиво замѣтилъ Ми­
хайло.
— У кого?
— А у бабъ. Она тебя, тоись, еяіели проникнетъ теперича. . .
Одно слово —духъ вонъ!.. Тоже хитрый народъ...
А мулшчокъ, ударившій Глафиру, выскочилъ изъ кабака и,
высоко вознося надъ головою дрянные сапожишки, закричалъ на
всю улицу:
— Эй, народъ православный!.. Кому*есть охота Митрошкины
сапоги вздѣть!.. Четверть водки да два^ратника **)проситъ Ми­
трошка!... Митрошка весну^почуялъ — безъ сапогъ желаетъ
оставаться!
Мы двинулись далѣе.
— Это ужъ ты какъ хошь, дядя Митяй, а осьмуху вывола­
кивай! —слышалось въ кучкѣ, обступившей сѣденькаго и дрях­
лаго старикашку.
— Знамо осьмуху...
— Чего уяіъ— по совѣсти!
*) Нечаянно.
**) Дешевый сортъ селедокъ.

ПДІШІЯ.

133

— Какъ есть, что по совѣсти. . .
— Тоже на міръ плевать не приходится!..
— Пора и совѣсть знать...
— Заѣдаться­то кабыть не къ дѣлу...
— Ужъ девятый годъ, почитай, пастухомъ­то ходишь!
— Пора бы міру­то и отблагодарить...
— Взять­то кабыть негдѣ мнѣ, кормильцы... Негдѣ взять­то
ее, осьмуху­то.... съ тоскливымъ смиреніемъ шамкалъ стари­
кашка, робко поводя по толпѣ своими выцвѣтшими, слезящи­
мися глазами.
И опять: — Нѣтъ ужъ дядя Митяй, подноси.... Раскошели­
вайся... чего ужъ! — Почитай, девять годовъвѣдь... —Хлѣба­то
мірского ты тоже немало пожралъ... —Совѣсть­то вѣдьона за­
зритъ. —Какъ есть зазритъ! — Отъ ей тоженеубѣжишь, отъсо­
вѣсти­то... —Нѣ­этъ, врешь!.. —Не таковская!.. —Выволаки­
вай, выволакивай осьмуху!.. — Тоже братъ, міръ­то объѣдать
не приходится!..
Съ другого конца села къ кабаку валитъ еще толпа дѣвокъ.
Подъ звонкіе удары заслонокъ, передъэтой толпой ломались двѣ
бабенки, неистово потрясая платками и какъ­то неестественно
выворачивая груди. Дѣвки орали вовсю мочь:
Охо­хошенькп, хохошкп,
Надоѣлп намъ картошки...
Намъ картошечки пріѣлись,
Ребятепкп приглядѣлпсь...
Охо­хо­хо, охохошки,
Отходились |мои ножки
По Ерасаъ­Ярской но дорожкѣ...
Вы скажите Миколашкѣ—
Записалась я въ монашки...
Хоть въ монашкахъ жить я буду,
Миколашку не забуду...
Вы подайте стаканъ чаю —
Я по мпленькомъ скучаю...
Ви подайте стаканъ рому—
Я поѣду ко пномул.
Вы подайте папироску—
Я воспомню про Ѳедоску...
Охо­хо­хо...

134

ЗЛІІИОКП СТЕПиЯКА.

Мы уже почти миновали шумную, разноголосую улицу и по­
вертывали на сравнительно пустынную площадь, въ глубинѣ.
которой виднѣлся опрятный поповскій домикъ, какъ вдругъ изъ
ближайшаго переулка раздался могучій окрикъ: «стой!» и ли­
хая тройка вороныхъ, какъ вкопанная, остановилась около на­
шихъ саней. Михайло тоже сдержалъ лошадей. Тройка была
впряжена въширокія, обитыя яркоцвѣтнымъ ковромъ сани. Сбруя
на лошадяхъ звенѣда безчисленаыми бубенчиками и весело свер­
кала крупными и мелкими бляхами. Два серебряныхъ колоколь­
чика іюдъ вызолоченной дугою мелодично позвякивали каждый
разъ, когда горячій коренникъ­иноходецъ, съ огромными огнен­
ными глазами, сердито вскидывалъ свою горбоносую голову.
Поджар ыя пристяжныя, красиво искрививъ шеи свои, ясаднО'
глотали снѣгъ, нетерпѣливо взрывая его копытами. Глаза ихъ­
налились кровью, изъ горячихъ ноздрей клубился паръ, съуди­
ловъ большими желтоватыми клоками падала пѣна.
Въсаняхъ, откинувшись къ задку, небрежно полулежали три
дамы. Я зналъ изъ нихъ лишь одну — сдобную супругу отца
Вассіана. Смазливая рояшца другой, съ наивно приподнятой губ­
кой и восхищенными глазками, и смуглое лицо третьей, съ ка­
кимъ­то горячимъ, жаднымъ и пронзитедьнымъ взглядомъ — не
были мнѣ знакомы.
Посреди нихъ помѣщался волостной писарь съ огромнѣйшей
гармоніей въ рукахъ, и вертлявый фельдшеръ съ золотымъ pince­
nez на нервномъ, вѣчно дергавшемся носикѣ. Кромѣ того въ
глубинѣ саней виднѣлась еще фигура, хотя и въ великолѣпной
скунксовой шубѣ, но улге совершенно пьяная. Видолъ фигура
походила на купчика, — но я совершенно не зналъ этого куп­
чика. За то хорошо зналъ и помнилъ того, который правилъ
лошадьми и такъ молодецки крикнулъ «стой!»
Сяшмая въ лѣвой рукѣ небольшую смушковую шапочку, рас­
пахнувъ лисью поддевку, изъ­подъ которой алѣла шелковая ру­
баха, опоясанная серебрянымъ поясомъ, онъ раскланивался со
мною, сдерживая правой рукою бѣшеную тройку. Онъ правилъ
стоя, немного откинувшись назадъ отъ усилія сдерлать горя­
чившихся коней. Его маленькую, окладистую бородку занесла
снѣгомъ и подернуло инеемъ; слегка прищуренные глаза бли­

ИДПЛЛІЯ.

135

стали дикимъ, своенравнымъ огонькомъ; волосы, остриженные
въкружокъ, безпорядочными прядами свѣшивались на упрямый,
невысокій лобъ. Накрасивомъ лицѣ горѣлъ пышный румянецъ.
Отъ всей его невысокой, но статной и крѣпкой фигуры такъ и
вѣяло здоровьемъ и какою­то отчаянною, ни передъ чѣмъ не
останавливающеюся удалью...
Это былъ Сережа Чумаковъ, иди если хотите Сергѣй Праксе­
лычъ, — блудный сынъ богача­купца, которому принадлежало
въ нашемъ околоткѣ около десятка тысячъ десатинъ земли съ
пятью хуторами и съ неисчислимой массой крупнаго и мелкаго
скота.
— Гуляемъ, Николай Василичъ, — ухарски закричалъ онъ
мнѣ, оскаливая свои зубы, бѣлизною подобные снѣгу.
— Просимъ милости въ гости — на Аксеновскій хуторъ...
Завсегда съ нашимъ удовольствіемъ, потому— сами теперь хо­
зяева!
Кавалеры разразились смѣхомъ. Дамы взвизгнули.... Я еще
не успѣлъ отвѣтить Сережѣ, какъ вдругъ онъ гикнулъ неесте­
ственно дикимъ голосомъ и тройка бѣшено рванулась, обдавъ
меня цѣлой тучею снѣга. Колокольчики залились какимъ­то за­
хлебывающимся, то ноющимъ, то смѣющимся звономъ... Кава­
леры выкрикивали во всю глотку: «Жги!.. Дай любца!.. Иде­о­о­
омъ!...» Дамы хохотали. Гармонія оглашала улицу плясовыми
нотами. Сережа свисталъ ииздаваіъ какін­то совершенно непо­
добныя, почти истерическія восклицанія. . . Издали эти воскли­
цанія можно было принять за ревъ тоскующаго отъ страсти
звѣря.
Катанье торопливо съѣзжало съ дороги, по которой неслась
тройка: пѣшеходы опрометью бѣжали къ избамъ, пѣсни на
мгновеніе смолкли, даже пьяный гулъ толпы, волновавшейся
передъ кабакомъ, стихъ немного... А тройка неслась поулицѣ,
неистово заливаясь своими колокольчиками. Коренникъ­инохо­
децъ, высоко вздернувъ голову, мѣрно и какъ­бы не спѣша
раскидывалъ свои сухія, неуклюжія ноги, держа въ строгой не­
подвижности длинную и прямую спину. Благодаря этой непо­
движности спины, онъ казался плывущимъ. Пристяжныя, отча­
янно закрутивъ шеи, несли свои характерныя, донскія головы

136

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

окою самой земли; онѣ скакали во весь опоръ и все­таки едва
успѣвали за коренникомъ. Только по этой безумно ­ быстрой
скачкѣ пристялшыхъ молено было вполнѣ понять и оцѣнить ту
изумительную силу бѣга, которой обладалъ чумаковскій инохо­
децъ. . .
Вѣроятно встревоженные крикомъ Сережи, изъ той избы,
противъ которой мы останавливались, стремительно выскочили
пять пли шесть пьяныхъ мужиковъ. Добѣжавъ почти до самыхъ
саней моихъ, они внезапно остановились, еле сдерживаясь на
колеблющихся ногахъ, и вдругъ несказанно злобными голосами
возопили въ сдѣдъ тройкѣ. Они грозно потрясали руками въ
воздухѣ и сердито сжимали кулаки... Они неистово засучивали
рукава рубашекъ, и безтолково перебивая другъ друга, посы­
лали Чумакову цѣлый градъ проклятій и угрозъ. Тщетно бабы,
выскочившія вслѣдъ за ними, тащили ихъ обратно въ избу ___
Особенно усердствовалъ одинъ, необыкновенно сухопарый му­
жикъ съ вострой сивенькой бородкой. Онъ широко растопырилъ
нетвердо стоящія ноги свои, и, подхвативъ обѣими руками жи­
вотъ, что есть мочи кричалъ по направленію къ тройкѣ:
— Сволочь!., своло­очь... Погоди, ужо!.. Пого­оди!..
И кричалъ долго и упорно, все болѣе и болѣе возвышая го­
лосъ, уже начинавшій хрипѣть. Лицо его покраснѣло отъ на­
туги, беземысленно уставленные въ одну точку глаза подерну­
лись кровяными нитями.
Кончилось тѣмъ, что наконецъ сами товарищи наскучили
этимъ неистовымъ крикомъ и поволокли сухопараго мужика въ
избу. Но тутъ не обошлось безъ маленькой потасовки, ибо су­
хопарый добровольно идти не хотѣлъ, а повалившись наснѣгъ,
даже отбивался ногами, продолжая возглашать уже сипло и не­

удобовразумителыш:
:— Сволочь! сволч...
...«Охъ дѣвушка— Сережка Чумаковъ гуляетъ!» тараторили
двѣ необыкновенно шустрыя и подвижныя бабенки, поравняв­
шись съ моими санями. Онѣ видимо спѣшили «на улицу», къ
кабаку. Одна хлопотливо запахивалась въ бѣлоснѣлшый шуш­
панчикъ, другая то­и­дѣло оправляла красные отвороты кор­
сетки, широко отлояіенные на впалой и узенькой груди.

идюшя.

137

— Ишь его нелегкая­то носитъ! Того гляди — задавитъ
кого,..
— Какія это бабы­то съ нимъ?
— Аль не узнала? Одна­то попадья наша, а другая учитель­
ша новая, Моргуниха, а ужъ еще­то я и не скажу — чуть­ли
изъ Лѣсковъ какая. . .
— Ишь вихрются, подумаешь!
— Ужъ и не говори. . . Чистыя суки!

Отецъ Вассіанъ былъ шустрый человѣчекъ. Худой, длинный,
носастенькій, онъ вѣчно сгоралъ какой­то неутомимой жаждой
порицанія и вмѣстѣ съ тѣмъ былъ хлопотливъ и непосѣдливъ.
Широкія рукава его замасленной ряски вѣчно раздувались отъ
движенія непокойныхъ рукъ, дѣловое выраженіе не сходило съ
лица, языкъ не умолкалъ ни на минуту.
Онъ мнѣ обрадовался и тотчасъ же съ гордостью сообщилъ,
что ждетъ «его — ство» (такъ величадъ онъ статскаго совѣтника
Гермогена). Жидкіе волосы его были на этотъ разъ обильно по­
литы масломъ, новая ряса гремѣла какъ каленкоръ, двияіенія
болѣе чѣмъ когда­либо были безпокойны и порывисты.
За мною стали и еще подъѣзжать гости. Пріѣхалъ тщедушный
попикъ изъ Болынихъ ­Лѣсковъ, о. Симеонъ,— низенькій, кост­
лявый, съ язвительной улыбкой на устахъ и съ задорнымъ пун­
цовымъ носомъ. Приполіаловалъ о. Досиѳей изъ Кутайсовки, —
тучное страшилище съ литавро­подобной октавой, лышной гри­
вой на головѣ, и осовѣлыми очами. Съ нимъ прибыла и «ма­
тушка», женщина тоже обширная, ноподъвпечатлѣніемътяже­
лаго Досиѳеева взгляда постоянно находившаяся въ какомъ­то
столбнякѣ.
Вообще гостей набралось достаточно. Были еще два­три попа
съ супругами, въ желтыхъ и зеленыхъ платьяхъ — я ихъ не
зналъ; былъ красноярскій дьяконь, родственникъ о. Вассіана,
смиренное и забитое существо, къ тому же изрядно подвыпившее.
Онъ все держался въ сторонкѣ и видимо робѣлъ. Кромѣ духовен­
ства присутствовали: мѣстный лавочникъ, темный и почтитель­
ный человѣкъ, и дебелый купецъ­хуторянинъ съ супругой, по­

138

ЗЛШІСКП СТЕПНЯКА.

хожей на французскую булку. Затѣмъ вернулся съ катанья и
Чумаковъ съ компаніей.
Сдобная Лпзавета Петровна (супруга о. Вассіана) тотчасъ же
вступила въ свои права и бойко забѣгала по комнатамъ, неми­
лосердно гремя своими туго ­накрахмаленными юбками.
Гости понаѣхали какъ­то вдругъ. Не успѣвалъ еще раздѣться
и разгладить передъ зеркаломъ смятую физіономію одинъ, и не
успѣвали еще хозяева радушно перекинуться съ нимъ обычными
въ этихъ случаяхъ фразами о здоровьѣ, о семьѣ, о погодѣ, —
какъ на дворѣ снова раздавался скрипъ саней, и въ переднюю
вваливался новый гость, и хозяева опрометью спѣшили къ нему
навстрѣчу и съ пріятными улыбками вводили его въ залу.
И послѣ первыхъ привѣтствій каждому гостю не безъ гордости
сообщалось, что ожидается пріѣздъ «его — ства». Это произво­
дило сенсацію. На многихъ лицахъ извѣстіе вызывало благого­
вѣніе, на иныхъ — испугъ, на другихъ — мимолетное чувство
зависти.
Но время текло, а «его —ство» не появлялся. Это наконецъ
начинало безпокоить о. Вассіана. Онъ уже съ явнымъ нетерпѣ­
ніемъ подбѣгалъ къ окну всякій разъ, какъ мимо домика проѣз­
яшш чьи­либо сани, и всякій разъ отходилъотъ окна, тревожно
покусывая тонкія губы и слегка блѣднѣя. А о. Симеонъ, съ обыч­
ною ему тонкостью подмѣтивъ эти маневры, процѣдидъ съ ви­
домъ ядовитѣйшаго смиренія:
— Замѣшкались однако его —ство... Ужъ будутъ ли?.. Не
ошиблись ли вы, отецъ Вассіанъ?
Всѣ мы — мужчины — собрались въ залѣ. Дамы тараторили
въ гостиной, гдѣ между прочимъ стояли и клавикорды, гдѣ­то
по случаю пріобрѣтенные о. Вассіаномъ.
Но настроеніе среди насъ явно было натянутое. Ожиданіе
«его —ства» какъ­то необычайно напрягало всѣ наши нервы и
дѣлало ихъ совершенно нечувствительными для всякихъ другихъ
ощущеній. Пробовали мы говорить о погодѣ—и замолкали; о
«Епархіальныхъ Вѣдомостяхъ» —тоже замолкали. . . О новостяхъ
околотка— и тутъ замолкали. Однимъ словомъ, совершенно ни­
чего не удавалось. На о. Вассіана даже жаль смотрѣтьбыло, —
весь онъ вспотѣлъ и покрылся какими­то багровыми пятнами.

ИДЦ.ІЛІЯ.

139

Это настроеніе оживилъ­было о. Досиѳей. Когда на столѣ поя­
вились бутылки—извѣстная водка «желѣзная дорога», истори­
ческая «дрей­ыадера» съ вѣчнымъ запахомъ жженой пробки,
семигривенный хересъ и еще какіе­то таинственные сосуды,—и
подносъ съ закусками, — чахдыя сардинки, бойко отдававшіяде­
ревянньшъ масломъ, заскорузлая паюсная икра, селедка сълу­
комъ и еще какая­то таинственная коробка, — о. Досиѳей изъя­
вить отважность достойную римлянина: онъ безъ приглашенія
хозяина (на ту пору уже окончательно пришедшаговъсмущеніе),
и самъ подошелъ, и другихъ пригласилъ рѣшительнымъ мано­
веніемъ руки, къ соблазнительной батареѣ. И всѣ сразу повесе­
лѣли и воспрянули духомъ.
Но на грѣхъ и тутъ о. Вассіанъ испортилъ дѣло. Догадало
о. Досиѳея взять какую­то крохотную бутылочку (изъ числа та­
инственныхъ сосудовъ), а о. Симеона— протянуть руку къ таин­
ственной коробкѣ, и о. Вассіанъ вскочилъ какъ ошпаренный и
съ ужасомъ въ широко­раскрытыхъ глазахъ закричалъ:
— Отецъ Досиѳей! Отецъ Симеонъ! Что вы дѣлаете—вѣдь
это для его — ства! . .
Въ бутылочкѣ оказалось шестирублевое fine champagne, а
въ коробкѣ —маринованная осетрина. Конечно, отцы тотчасъ лее,
и даже съ вѣкоторымъ испугомъ, оставили и осетрину и доро­
гое вино, но тѣмъ не менѣе вопль о. Вассіана, какъ­то непріят­
но подѣйствовалъ на всѣхъ насъ. Казалось, какое­то угнетеніе
посѣтило наши души.
Но Богъ милосердъ и широкія пошевни показались наконецъ
на улицѣ. Это ѣхалъ Гермогенъ Пожарскій. Все общество залы,
толкаясь и оттѣсняя другъ друга, присыпало къ окнамъ. Лица
являли неизъяснимое волненіе. 0. Досиѳей покраснѣлъ подобно
пятаку изъ старой мѣди; о. дьяконъ былъ блѣденъ какъ мерт­
вецъ; у о. Симеона дрожали губы, а у одного іерея судорожно
косило уста. Даже купецъ съ лавочникомъ и тѣ струхнули. Что
касается Сережи Чумакова, то онъ въ сопровожденіи писаря и
фельдшера скрылся еще заблаговременно; и конечно, не изъ
опасенія его — ства, — онъ былъ не изъ пугливыхъ, —а просто
для иныхъ какпхъ­либо цѣдей.
Дамы походили на стадо овецъ, возмущенное бурею. Онѣ

140

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

безпорядочной толпою скучились посреди гостиной и въ какомъ­
то наивномъ ужасѣ, казалось, не знали, куда имъ дѣть руки и
ноги свои. Хорошенькое личико лѣсковской учительницы окон­
чательно уподобилось телячьей рожицѣ; кутайсовская матушка
оцѣпенѣла; купчиха изумленно вытаращила очи; лавочница въ
какомъ­то безпокойномъ изнеможеніи раскрыла ротъ... ОднаМор­
гуниха, эффектно обтянутая чернымъ кашемировымъ платьемъ,
по которому вилась толстая золотая цѣпь отъ часовъ, сидѣла
невозмутимо и съ нѣкоторой ироніей оглядывала дамъ своими
черными, горячими глазами.
Хозяева, разумѣется, выскочили навстрѣчу многозначитель­
ному гостю и еще на крыльцѣ привѣтствовали его отборнѣйшими
словесами. Въ переднюю Гермогенъ явился осторожно поддержи­
ваемый отцемъ Вассіаномъ съ одной стороны и Лизаветой Пе­
тровной съ другой. Ликъ его изображалъ благосклонность. Осво­
божденный отъ шубы съ помощью отца Вассіана съ супругою
и нѣкоторыхъ изъ гостей — особенно усердствовалъ отецъ Симе­
онъ — онъ, наконецъ, появился въ залѣ. И внезапно повѣяло
на насъ благоуханіемъ тонкихъ духовъ... Безукоризненный пла­
стронъ Гермогеновой рубашки украшался орденомъ. Его розовая
лысина великолѣпно лоснилась. Сѣдые баки умиляли своимъ
благородствомъ . Гладко выбритое лицо было величествен­
но. Старческое тѣло облекалъ изумительный фракъ отъ Те­
дески.
Онъ сначала пріятно улыбнулся всѣмъ намъ, — что при же­
ланіи можно было, принять за любезный покдонъ, — а потомъ,
важно нахмуривъ брови и сдѣдавъ взглядъ свой взглядомъ стро­
гимъ и внушительнымъ, къ каждому батюшкѣ подошелъ за
благословеніемъ и каждому батюшкѣ звонко поцѣловалъ руку.
Это цѣлованіе привело бѣдняковъ въ большое смущеніе. Отецъ
Досиѳей даже сдѣлалъ было явное уклоненіе, но получилъ за
то замѣчаніе отъ его—ства, замѣчаніе мягкое, но вмѣстѣ и не­

пріятное:
— Я не вамъ, отецъ, цѣлую десную вашу, а пастырю
церкви нашей святой, —произнесъ Гермогенъ.
За то ужъ отецъ Симеонъ отличился. Придавъ лицу своему
умиленно великопостное выраженіе, онъ благоговѣйно возвелъ

ИДИЛЛІЯ.

141

очи горѣ и внятнымъ,пѣвучимъ голоскомъ протянулъ: «Во имя
Отца и Сына » . . .
По совершении этой церемоніи, Гермогенъ снова осклабилъ
ликъ свой благопріятной улыбкой и обратился къ отцу Вассіану:
— Ну, что же, отче, — сказалъ онъ, —помни правило древ­
нихъ: ede, bibe, lude... Разрѣшите, святые отцы... — и, подо­
шедъ къ столу, выпилъ, соблаговоливъ пригласить къ этому и
остальныхъ. Всѣ въ благоговѣйномъ молчаніи послѣдовали при­
мѣру Гермогена и всѣ послѣ выпивки кротко крякнули. (Только
отецъ Досиѳей рявкнулъ­было, но отецъ Вассіанъ пронзилъ его
уничтожающимъ взгдядомъ).
Тутъ Гермогенъ повидался и со мною.
— А! Ну, что, скептикъ, — игриво произнесъ онъ, — нако­
нецъ­то, вы во­очію убѣдились... Видѣли муяшчковъ? Видѣли,
какъ эти добряки беззавѣтно отдаются мирному веселію?.. Ви­
дѣли, какъ они, такъ сказать, ликуютъ, и, такъ сказать, ощу­
щаютъ нѣгу своего существованія?.. И вотъ, посмотрите теперь
на воздѣйствоватедей.. Яувѣренъ —размягчится сердце ваше...
Есть, конечно, плевелы, но мы съ Божіей помощью... — и онъ
внезапно сѣлъ, вѣроятно по старческой разсѣянности позабывъ
про дамъ, въ ясуткой тревогѣ ояіидавшихъ его въ гостиной...
— Ну, садитесь отцы... Потолку емъ... Не ex professo, е
bene placito потолкуемъ... хе, хе... не забыли латынь, отцы?
— П по доброй волѣ и по обязанности ежечасно благоже­
лаемъ испить млеко бесѣды вашей, ваше­ство! —проиэнесъ отецъ
Симеонъ, сладко заглядывая въ Гермогеновы глаза.
— Такъ потолкуемъ же!.. — Ну, что сосѣдъ вашъ изъ Там­
лыка, отецъ Симеонъ, —признаюсь, безпокоитъ онъ меня...
Отецъ Симеонъ грустно вздохнулъ.
— Пололса руку на сердце, ваше­ство —какъ пастырь и слу­
житель алтаря — не могу сообщить ваше­ству ничего утѣшитель­
наго... —И помолчавъ немного, продолжалъ: — носится, что и
святую литургію отправляютъ отецъ Пименъ неудобовразумитель­
но— безъ благости и съ поспѣшеніемъ,—и чай вкушаетъ прежде
даровъ освященныхъ и... изучаетъ богоотступнаго филозофа

Прудона...

142

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

— Прудона! — въ ужасѣ протянулъ Гермогеяъ и затѣмъ па­
тетически воскликнулъ: —Quosque tandem!..
Пронеслось краткое модчаніе.
— Отцы! — съ мольбою и сокрушеніемъ заговор илъ наконецъ
Гермогенъ: — къ вамъ обращаюсь... Вы первые отвѣтствуете за
души паствы вашей... Храните ихъ отъ хшценія... Смотрите
зорко... Рыскаетъ звѣрь, искій кого поглотити... Присылаются
народные учителя, определяются учительницы и акушерки, на­
значаются волостные писаря и фельдшера — блюдите за ними...
Посѣщаютъ­ли храмъ, соблюдаютъ­ли посты, отметаются­ли
новѣйшихъ богопротивныхъ наукъ, какъ помышляютъ о семьѣ
и собственности, питаютъ­ди бѣшеную склонность развращать
мужичковъ неистовыми теоріями —все вы должны вѣдать, за
всѣмъ наблюсти. Не брезгайте ничѣмъ: святое дѣло не токмо
искупаетъ, оно награждаетъ всякое прегрѣшеніе. Привлекайте
прислугу, разспрашивайте, разузнавайте, развѣдывайте, пы­
тайте, грозите отлученіемъ отъ св. даровъ, налагайте эпитиміи,
приказывайте, научайте, слѣдите... и благо вамъ будетъ. А
главное, помните — первый поступокъ подозрительный, первое
благожелательство неразумныхъ мужичковъ къ искомому субъек­
ту, — ox ungue leonera, ex auribus asinum... нигилиста же, до­
бавлю я, по неистовой страсти распалять мужичкову привязан­
ность, узнаешь, — и немедля ко мнѣ! Во всякое время дня и
ночи памятуйте, что я, Гермогенъ Пожарскій, стою на стражѣ
неусыпно и ежечасно взываю: Quos ego!.. — и Гермогенъ под­
нялся во весь ростъ и сдѣлалъ величественное мановеніе рукою,
и снова опустился на стулъ.
По отцамъ какъ бы вѣтерокъ прошелъ: всѣ они въ умиленіи
изогнулись и дружно загремѣли новыми своими рясами. Всѣ они
моментально вскочили съ своихъ мѣстъ, и снова моментально
же опустились на оныя.
Протекло краткое молчаніе. А по модчаніи рявкнулъ и скон­
фузился звуковъ собственнаго своего голоса отецъ Досиѳей.
— Говорите, говорите, отче, слушаю я васъ, —съ пріятностыо
ободрилъ его Гермогенъ. Отецъ Досиѳей смущенно кашлянулъ
въ исподинскій свой кулакъ, густо покрытый желтыми во­
лосами.

ПДП.ИИ.

143

— Оно, конечно, ваше­ство... оно разумѣется. . . —невразу­
мительно загудѣлъ онъ, мрачно скосивъ брови:— оно, ваше­ство,
всякое дѣло ко времени благопотребно... И, конечно, всякое
благопреуспѣяніе... Оно благожелательно, ваше­ство, ваше­
ство!.. Обаче, говорить святой отецъ...
Отецъ Симеонъ дернулъ его за рукавъ рясы. Ликъ отца До­
сиѳея изъявилъ мучительную скорбь.
— ...Но тѣмъ паче оно бдагополезно... Всякая ревность
взыскана да будетъ... И опять въ онъ же день, говорится, ва­
ше­ство, въ писаніи... — Отецъ Досиѳей окончательно уперся
лбомъ въ стѣну.
— Отецъ Досиѳей любвеобильныя чувствія наши къ ваше­
ству яіедательствуетъ изъяснить, —поспѣшно подхватилъ отецъ
Симеонъ, — всѣ мы, смиренные іереи, пылаемъ къ вамъ, ваше­
ство... Вы, ваше­ство, наша защита и покровъ... Наши чув­
ствія, ваше­ство, питаются любовію къ отечеству и къ вамъ,
ваше­ство! Ивъ вѣчномъ благодареніиваше­ствумы не скаліемъ
въ пылу ревности нашей... — и отецъ Симеонъ щегольнулъ
латынью: — мы не скажемъ: hie haeret aqua, ибо съ помощію
священносодѣйствія... тьфу, не то!., ибо съ помощію благо­
содѣйствія вашего, ваше­ство, никакое препятствіе не стѣснитъ
нашего поприща... и не остановить, такъ сказать, живой воды
пылкости и любови нашей!
Отецъ Досиѳей, моясетъ быть, и действительно хотѣлъ сказать
именно то, что изъяснилъ отецъ Симеонъ, но тѣмъ не менѣе
онъ мрачно нахмурился и далее презрительно усмѣхнулся, когда
торжествующій отецъ Симеонъ кончилъ.
А Гермогенъ съ явной благосклонностью пожалъ руку отцу
Симеону, отчего тотъ, весыізогнувшись въ подобострастной позѣ,
какъ­бы растаялъ. Остальные отцы изъявили зависть.
— Осмѣлюсь донести ваше­ству, — дѣловымъ тономъ произ­
несъ одинъ изъ нихъ: — замѣчаю я въ наставникѣ нашемъ нѣ­
которое блужданіе мыслей и неодобрительный либерализмъ...
— А откуда вы, отче?
— Изъ Бердеева, ваше­ство.
— А, изъ учительской семинаріи тамъ... Помню, помню,

144

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

имѣю уже въ виду, но вамъ очень, очень благодаренъ! —и Гер­
могенъ пожалъ ему руку... О, я слѣжу, отцы...
— Я, ваше­ство, тоже просдѣдидъ одного, — стыдливо за­
явилъ и зарумянился еще одинЪ батюшка, подслѣповатый, и
бѣлокурый какъ младенецъ: — хитроуменъ онъи суемудръ... По
пяткамъ и средамъ употребляетъ отъ животныхъ теплокров­
ныхъ... Кромѣ того продерзостпо разсуждаетъ...
— Отлично, отлично... Кто ate онъ?
— Фельдшеръ Игнатовъ.
— А, жаль, не мое вѣдомство. Но я вапишу, запишу...
Блюдите, отцы—на насъ надежды отечества покоятся!
Вдругъ всталъ и подошелъ къ Гермогенукупецъ­хуторянинъ.
— А что ежели, Гермогенъ Абрамычъ, такая штуковина, —
безцеремонно нроизнесъ онъ, ударивъ своей лапой по столу, —
приходитъ ко мнѣ вдругъ малый, и вдругъ говорить: я тебѣ,
говоритъ, денегъ за землю не отдамъ, потому тыпёсъ и больше
ничего какъ кровопивца... —То какъ это? по какой части, а?—
Я такъ полагаю—онъ изъ умышляющихъ!
Отцы, жестоко огорченные неприличнымъ поведеніемъ купца,
тѣсно окружили его и, на перебой осыпая укоризнами, оттѣс­
нили туда, гдѣ онъ сидѣлъ доселѣ. Купецъ нѣсколько сконфу­
зился, хотя и не переставалъ произносить въ полголоса:
— Нѣтъ, какимъ же манеромъ: «кровопивца!»
А Гермогенъ выпилъ еще рюмочку fine champagne и под­
нялъ глаза на двери гостиной. И какъ будто цѣлый рой соблаз­
нительнѣйшихъ представленій пронесся предъ старикомъ. Госу­
дарственное выраженіе его физіономіи вмигъ замѣнилось какимъ­
то сладостнымъ напряженіемъ. Ликъ его внезапно подернуло ма­
сломъ, губы оттопырились, ножки согнулись и задрожали,
взглядъ раскисъ и переполнился нежностью.
Онъ спѣшно направился въ гостиную. Дамы подобостраст­
но разступились. Онъ остановился среди нихъ, и въ какой­то
млѣющей истомѣ растопыривъ руки — произнесъ обращаясь
ко мнѣ:
— «Incidit in Scyllam, qui vult vitareCharibdim»... —итот­
часъ же пояснилъ: — всѣ вы прелестны, сударыни, всѣ пре­
красны... —На что «сударыни» жеманно улыбнулись. (Онѣ, не
исключая на этотъ разъ и Моргунихи, стояли).

145

ИДИМІЯ.

А Гермогенъ кропотливой походочкой подошелъ къ юной
Лѣсковской учительницѣ. Та покраснѣла какъ піонъ, неловко
присѣла передъ Гермогеномъ и почтительно поцѣловала его руку.
Гермогенъ нѣжно потрепадъ ее по щечкѣ, игриво ущипнулъ двумя
перстами ея подбородочекъ, пощекоталъ бѣленькую шейку и, на­
конецъ, разслабленно пролепеталъ:
— Декольтировочку. . . декольтировочку, душенька. .. Пусти
декольтировочку. . . Плечики, шейка, бюстикъ у тебя... во­о­ос­
хитительно!.. Но декольтировочка, декольтировочка! . . Знаешь,
платьице этакъ... Съ разрѣзцемъ, съ разрѣзцемъ. . .
Гермогенъ даже губы облизалъ.
А отъ нея перешелъ къ Моргу нихѣ, жадно приникъ къ ея
пальчикамъ и, какъ­бы раскисшій отъ какого­то знойнаго том­
ленія, какъ­бы истязуемый какими­то безпокойнымп ощущенія­
ми, помѣстился съ нею на диванѣ. Онъ и хихикалъ и дрожалъ и
таялъ близъ нея. А она играла своими взглядами, точно япо­
нецъ шарами, и пронизывала ими бѣднаго старика.
Я подсѣдъ къ нимъ. Гермогенъ нѣсколько устыдился.
— «Nihil humanum a me alienum puto»... —какъ­бы оправ­
дываясь, сказалъ онъ.
Но вскорѣ онъ вспомнилъ, что ему необходимо ѣхать (онъ
отправлялся съ визитомъ къ графу NN), ещеразъ съ какимъ­то
засосомъ облизалъ пальчики Моргунихи, еще разъ ущипнулъ
Лѣсковскую учительницу, снова покраснѣвшую какъ піонъ, смач­
но разцѣловался съ Лизаветой Петровной, и, испросивъ у отцовъ
общее благословеніе, скрылся. И хозяева и гости проводили его
до самыхъ саней.

Послѣ отъѣзда Гермогена, съ добрый часъ тянулось еще то
взволнованное состояніе нашего духа, которое причинилось намъ
его присутствіемъ. Мы смаковали его рѣчи, дивились его про­
стоев и благородству обхожденія, восторгались его «ученостью»
и латынью, и завидовали о. Вассіану. Отецъ же Вассіанъ ле­
талъ точно на крыльяхъ и не чаялъ границъ своему блаженству.
Дамы изъявляли удовольствіе свое непрестанными восклица­
ніями. Гермогенова любезность повергла ихъ въ совершеннѣй­
томъ и.

10

146

ЗАІІПСКИ СТЕПНЯКА.

шій восторгъ. Его комплименты вспоминались ими съ лукавой
улыбкой, его заигрываніе возбуждало умиленіе... А Моргуниха
сразу воздвиглась на пьедесталъ и принимала жертвы. Ей пре­
подносили сладкія любезности, ее посвящали въ маленькія свои
тайны, ей повѣряди тайные помыслы свои. Еще бы! самъ «его­
ство» изволилъ цѣловать ея руки, самъ «его­ство» изнывалъ
передъ ней и видимо строилъ ей куры.
Но Моргуниха стоитъ, чтобы описать ее подробно. Ее нельзя
было назвать красивою, она даже была скорѣе дурна, но отъ
всей ея фигуры вѣяло чѣмъ­то такимъ, что неизбѣжно влечетъ
къ себѣ нѣкоторыхъ. Это «что­то» не было симпатичностью,
которой непремѣнно присуща какая­то теплота—мягкая и вмѣ­
стѣ успокоивающая, —нѣтъ... Оно влекло къ себѣ не успокои­
вая, а раздражая, притягивало не отрадной, тихо и мирно нѣжа­
щей теплотой, а чѣмъ­то знойнымъ, возбуждающимъи, если хо­
тите, острымъ. Да, именно—острымъ, въ смыслѣ ѣдкаго, смѣ­
шаннаго съ какимъ­то болѣзненнымъ удовольствіемъ ощущенія.
Она была довольно большого роста, скрадываемаго легкой
сутуловатостью. Смуглое лицо ея было очень выразительно.
Крупныя алыя губы, широкія черныя брови, глаза подобные
спѣлымъ вишнямъ—все придавало этому лицу характеръ какой­
то страстной и беззастѣнчивой чувственности. И когда это гос­
подствующее свойство напрягалось въ ней, вамъ становилось
страшно, вамъ чудилось въ ней что­то хищное, присущее звѣрю. . .
Черные зрачки ея глазъ расширялись тогда и вспыхивали ка­
кимъ­то жаднымъ и вмѣстѣ зловѣщимъ огнемъ; блѣдныя щеки
загорались темнымъ румянцемъ; полуоткрытый губы, казалось,
покрывались кровью и нервно трепетали едва замѣтнымъ тре­
петомъ, плечи вздрагивали словно отъ озноба...
Я съ ней скоро познакомился. Говорила она порядочно; безъ
претензій на особое развитіе, но ясно и толково. Впрочемъ по
нѣкоторымъ фразамъ, иногда вырывавшимся у ней, было за­
мѣтно, что людей она видала много и разнообразнаго пошиба,
рѣчей слыхала довольно, въ томъ числѣ и такъ называемыхъ
«передовыхъ»; хотя суть этихъ рѣчей ею и не затрагивалась
серьёзно. Скорѣй она скользила по этой сути. Да и вообще въ
области «передовыхъ» воззрѣній ограничилась только двумя,

ПДИЛДІЯ.

147

тремя скептическими, но легкомысленными фразам. Видно
было, что скептицизмъ этотъ не только не продуманъ ею,
но даже и сказался­то почти противъ ея воли, моягетъ быть,
•отчасти и ради особаго щегольства. Во всякомъ случаѣ, когда
я, придравшись къ какой­то вольнодумной ея фразѣ, сталъ­было
приставать къ ней, она отдѣлалась шуткою, повидимому совер­
шенно не придавая значенія ни своему вольнодумству, ни моей
придирчивости. Но это легкомысленное вольнодумство казалось
въ ней почему­то органическимъ... Надо добавить, что каса­
лось оно вопросовъ преимущественно нравственныхъ и далѣе
•этого не шло.
— Что это вамъ вздумалось съ ребятишками возиться? —
«просилъ я ее.
— Да какъ вамъ сказать... — Она на минуту задумалась: —
дѣться мнѣ некуда... дѣлать нечего...— Говорила она медленно
и часто дѣлала паузы.
— Какъ ate такъ?
— Да такъ... Съ отцомъ мы въ ссорѣ. Мать тояіе какъ­
то...—она немного затруднились подъискать выраженіе:— чудно
ко мнѣ относилась... Средствъ— никакихъ... вотъ вамъ и все!
А съ ребятишками— нетрудно... Ну, свобода тутъ... Народъ про­
стой, притязаній нѣтъ у нихъ... — Она лѣниво усмѣхнулась.
— Можно бы, мнѣ каяіется, повыгоднѣй мѣсто найти?
— Оно конечно... и я, моягетъ быть, брошу это... Но вѣдь
образованіе надо, какое­нибудь... Вы знаете— я въ институтѣ
не кончила... Спасибо этотъ­то случай вышелъ!.. Я вѣдь пыта­
лась и прежде въ учительницы­то... Ну, экзаменъ требовался...
А тутъ какъ­то такъ... шутя!.. Гермогенъ Абрамычъ присталъ,
присталъ... Вы знакомы съ нимъ?.. —Я и рѣшилась... — Она
улыбнулась не безъ лукавства и затѣмъ продоляала: — Это все
комедія, конечно. Какая грамота и на что она имъ... Дай
Гермогенъ Абрамычъ говоритъ то же, самое... Но знаете, берешь
деньги и какъ­то совѣстно иногда... Ну, долбишь имъ, задаешь
тамъизъ Ливанова, изъ другихъ... время и тянется себѣ... Ахъ
правда, иногда очень скучно!
— Вы бы читали.
— Да признаться, не люблю я читать­то: все выдумано,

ю*

148

записей степняка.

вздоръ все... бѣдность, несчастія, страданія какія­то— ну, къ­
чему это!.. I притомъ все мужикъ, ыужикъ, ыужикъ, —вѣдь­
это вредно наконецъ!.. Вотъ французскіе романы еще ничего,,
да и то что­то нѣтъ теперь интересныхъ... А ужъ русскіе —
такая все сушь, такая тоска!.. — и она засмѣялась.
Я спросидъ ее, гдѣ она жила прежде, чѣмъ занималась.
— Чѣмъ занималась­то я?—возразила она,—вотъ ужъ право
не съумѣю сказать... Мы въ Петербурге прежде жили: папаша
служилъ. . . Ну, тамъ и замуяіъ вышла, за чиновника въ штабѣ. . .
Нотоыъ онъ умеръ... Папаша вышелъ въ отставку... Я въ Пе­
тербургѣ пожила еще года два... Пробовала въ телеграфистки,
въ акушерки думала... Потомъ въ учительницы... Тутъ пріѣ­
хала сюда— у отца домикъ въ городѣ, — подвернулся Гермогенъ.
Абрамычъ и... вотъ!
— Невесело показалось вамъ отъ Петербурга? — спросилъ я.
— Да­а. .. —протянула она,— разумѣется... Тамъ гулянья,
театры, маскарады... ну, и общество,— папаша, когда служилъ,
доходовъ получалъ много и мы открыто жили... Бывало, какіе
люди не съѣзжались!.. Пикники, музыка, офицеры... Буффъ,
Бергъ, Александринка —и она погрузилась въ пріятную задум­
чивость.
— Ну, а здѣсь?
— Ну, здѣсъ понятно—дичь. Отсталыя понятія, безобразные
шляпки, глупая мораль. Обѣдни, посты... О, вы не повѣрите,
какъ вся эта чушь ошеломила меня тогда!
— Но вы привыкли— Гермогенъ Абрамычъ вѣдь очень нрав­
ственный и очень религіозный человѣкъ...
— О, да, онъ очень нравственный и очень религіозный! —
съ яснымъ оттѣнкомъ насмѣшливости воскликнула она и лу­
каво сдвинула свои густыя брови.
Отъ Моргунихи я подсѣлъ­было къ Лѣсковской учительницѣ,
но отъ этой уже окончательно не добился никакого толку. На
всѣ вопросы мои она отвѣчала съ такой первобытной однослож­
ностью, и при этомъ такъ немилосердно и неественно пищала и
такимъ загоралась яркимърумянцемъ, что становилось совѣстно­
— Вы въ духовномъ училищѣ воспитывались?
— Да­съ...

ИДИЛЛІЯ.

149

— Давно кончили курсъ?
— Нѣтъ­съ...
— У васъ есть матушка?
— Да­съ...
— А отецъ'и братья.
— Нѣтъ­съ...
— Вы любите свое занятіе?
— Да­съ...
— И много у васъ учениковъ?
— Нѣтъ­съ... ч
— Меньше чѣмъ у прежняго учителя?
— Да­съ...
— Отчего же?
Но она такъ безпомощно и такъ тоскливо пролепетала: «не
знаю­съ», и съ такой слезливой миной оттопырила свою губку,
что мнѣ стало ее жалко и я поспѣшилъ отойти отъ нея.
А впечатлѣніе Гермогенова визита остыло наконецъ, и вскорѣ
совершенно улеглось. Пированьемало­по­малу разгоралось, при­
нимая все болѣе и болѣе интимный характеръ. Графинъ съ
водкою наполнялся все чаще и чаще. Рѣчи становились ожив­
леннѣе. Разнообразныя улыбки освѣтили возбужденныя лица.
На двухъ ломберныхъ столахъ закипѣла стуколка. Клавикорды
открылись и одна матушка не безъ пріятности пропѣла подъ
ихъ старческіе звуки «Приди въ чертогъ ко мнѣ златой»... Во­
лостной писарь съигралъ на своей великолѣпной гармоніи нѣчто
изъ «Мадамъ Анго» (какъ самъ объяснидъ). Моргуниха съ
шикомъ исполнила игривую арійку изъ «Герцогини Герольштейн­
ской» и даже пошевелила бедрами на манеръ m­lle Жюдикъ.
Все шло прекрасно.
Тѣсныя комнатки были переполнены дымомъ и звуками.
Тамъ кричали: «пасъ!», здѣсь— «стучу!», въ одной сторонѣ
слышалось: «по рюмочкѣ, господа!», въ другой —трепеталъ мо­
тивъ игривой пѣсенки. Получался хаосъ, но хаосъ пріятно раз­
дражающій нервы.
Еромѣ поющихъ и играющихъ, было и еще довольно народу.
Тѣ пили, курили и говорили. Я ходилъ и слушалъ и тоже вы­
ливалъ отъ времени до времени. . .

150

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Въ углу гостиной сидѣли двѣ матушки и говорили какую­то»
"чепуху о томъ, что становой нашелъ у бывшаго лѣсковскаг»
учителя, Серафима Ежикова.
Въ другомъ углу о. Вассіанъ сѣтовалъ на пакости нѣкоега
о. Вавилы, пастыря сосѣдняго прихода. Сѣтованія эти мрачно
выслушивались о. Досиѳеемъ, который только и дѣлалъ, что­
издавалъ глубокомысленное мычаніе, тяжело отдувался, разма­
шисто расчесывая свою громадную рыжую бороду крошечнымъ
роговымъ гребешечкомъ и неодобрительно посматривалъ по сто­
ронамъ. А около отцовъ стоялъ и тоже сѣтовалъ о. дьяконъ.
Онъ— какъ и подобаетъ маленькому человѣку— изъявдялъ свои
чувства чрезвычайно скромно: деликатно подкашливалъ въ ру­
кавъ ряски и умильно поддакивалъ. 0. Вассіанъ говорилъ очень
грустнымъ и медлительнымъ голоскомъ, какъ­бы тяжело скорбя
о братѣ своемъ по Христѣ, то­есть объ этомъ самомъ о.
Вавилѣ, хотя я доподлинно знадъ, что такихъ враговъ, какъ
отцы Вассіанъ съ Вавилой, не скоро встрѣтишь въ подлунномъ
мірѣ.
— ... Вотъ я говорю—яіалостливо тянулъ о. Вассіанъ, —
позволительно ли такъ ронять санъ? Ну, у всякаго слабости,
это что толковать— «пѣсть человѣкъ еже не согрѣшитъ», но съ
другой стороны, согласитесь сами: слуяштель алтаря и— ал­
ченъ... Вѣдь это, какъ хотите— соблазнъ!
— Не подобаетъ, —густо промычалъ о. Досиѳей.
Отецъ дьяконъ кашлянулъ въ руку и заискивающе вскинулъ
подобострастные глазки свои на отца Вассіана.
— Вотъ позавчера тоже старушка одна комнѣ приходила, —
таинственньшъ полушопотомъ продолжалъ о. Вассіанъ, траги­
чески вылупляя свои воспаленные глазки, — не хоронитъ!.. Дай
три цѣлковыхъ!
— Гм! —удивился о. Досиѳей, неистово вонзая гребешокъ въ
густые волосы бороды.
0. дьяконъ опять кашлянулъ, на этотъ разъ уже съ явнымъ
неодобреніемъ.
— Ну, развѣ это дозволительно? Развѣ это приличествуетъ
сану іерея?— съуя;асомъ воскликнулъ и приподнялъ брови отецъ
Вассіанъ (увы, онъ самъ не бралъ за похороны меньше трехъ

ИДПЛЛІЯ.

151

рублей). —Пятый день покойникъ­то въ караулкѣ леяштъ.. . По­
судите сами! . . .
О. Досиѳей сокрушительно потрясъ бородой и возвелъ очи
горѣ, какъ­бы призывая Господа Бога въ свидѣтеди своего со­
крушенія (у него, годъ тому, весь свадебный поѣздъ ночевалъ
въ церкви, за неимѣніемъ у жениха тѣхъ 20 рублей, которые
просилъ съ него за вѣнчаніе о. Досиѳей). 0. дьяконъ тоже не
оставилъ изъявить свои чувства: онъ такъ негодующе кашля ­
нулъ, что даже привлекъ общее вниманіе.
— ... Крысы покойнику­то ухо отгрызли!.. —ужасающимъ
шопотомъ добавилъ о. Вассіанъ, какъ­бы въ изнемояіеніи отъ
скорби и негодованія.
Послѣ чего всѣ трое, съ надлежащей серьезностью во взорахъ
и солидностью въ двиясеніяхъ, направились къ завѣтному сто­
лику.
Дамы тоже не забывали выпивать, и съ каждой рюмкой
«дрей­мадеры» становились все развязпѣй и веселѣе. Жена
о. Досиѳея даже покушалась­было затянуть: «Во лузяхъ», но
была во­время остановлена какимъ­то иносказательнымъ тѣло­
движеніемъ о. Досиѳея и снова поверглась въ столбнякъ. Съ
тѣхъ поръ она уже не издавала ни звука и цѣлый вечеръ си­
дѣла съ полуоткрытымъ ртомъ, въ который, какъ въ воронку,
сливала «дрей­ма.деру».
Моргуниха усѣлась около одного изъ ломберныхъ столовъ и
оживленно бесѣдовала съ Чумаковымъ и фельдшеромъ. Разго­
воръ ея теперь лился быстро и порывисто. Въ ея блистающихъ
глазахъ и въ лицѣ, разгорѣвшемся отъ вина, начинало напря­
гаться то чувственно­задорное выра;кеніе, которое и было отли­
чительнымъ признакомъ всего ея существа.
Близость Моргунихи, повидимому, опьяняюще дѣйствовала
на ея собесѣдниковъ. Впрочемъ выралсалось это опьянѣніе не
одинаково. Фельдшеръ окончательно раскисъ и, изобразивъ изъ
своего лица одну сплошную, приторно­сладкую улыбку, неистово
подергивалъ кончикомъ своего нервнаго носика и откалывадъ
комплименты одинъ другого забористѣй. Чумаковъ держалъ себя
угрюмо и необычность его настроенія моягао было замѣтить
развѣ только по глазамъ, иногда метавшимъ на сосѣдку плото­

152

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

ядныя молніи, да по тому сосредоточенному и какъ бы хладно­
кровному азарту, съ которымъ онъ ставши, громадные ремизы,
покупадъ «въ темную», игралъ на десяткѣ, а иногда даже и
безъ козыря, и пренебрелштельно разбрасывалъ по столу круп­
ныя кредитки. Всему этому, мимоходомъ сказать, очень радо­
вался одинъ изъ партнеровъ Серелш, хитроумный о. Симеонъ.
Безпрестанно потирая о полы полукафтанья вѣчно потѣвшія руки
свои, онъ съ крайнимъ смиреніемъ и аккуратностью, и каждый
разъ съ легкимъ вздохомъ, впихивалъ кредитки въ маленькій,
засаленный кошелекъ, стараясь при этомъ изобразить на лицѣ
своемъ нѣчто какъ будто сожалительное. Глаза только выдавали
его: въ тонкихъ, лучистыхъ морщинкахъ, которыя окрулали
ихъ, гнѣздилась восторягенная, еле сдерживаемая радость.
Наконецъ Чумаковъ не выдерліалъ. Онъ внезапно поблѣд­
нѣлъ, порывисто всталъ изъ­за стола и объявилъ, что играть
больше не будетъ. Надо было видѣть состояніе о. Симеона! Онъ
ужасно перетреволшлся, весь какъ­то засуетился и испуганно
засеменилъ нонгками. Безпорядочно торопясь и волнуясь, онъ
начадъ доказывать Сережѣ, что на очереди еще два ремиза и
что поэтому игру оставлять «безчестно». Въ его необыкновенно
скрипучемъ и безпомощно дроліащемъ голоскѣ ясно послыша­
лись слезы, его лселтоватые глазки усиленно заморгали и забли­
стали, какимъ­то словно фосфорическимъ свѣтомъ, во впадинахъ
щекъ показалось судоролшое подергиванье... Самое слово «без­
честно» онъ почти выкрикнуль, горячо и требовательно. Каза­
лось, еще мгновеніе и онъ разразился бы рыданіями. И обыч­
ное смиреніе его и присущую ему кроткую язвительность —все
на этотъ разъ превозмогла какая­то жгучая, безпокойная лад­
ность. Но Чумаковъ посадилъ за себя купца­ хуторянина и о.
Симеонъ, скрѣпя сердце, стихъ.
— Что же вы бросили? —спросилъ я у Серелш.
— Э, ну ихъ...— онъ энергично махнулъ рукой,— давайте­ка
выпьемъ лучше!
Мы выпили. Чумаковъ явно находился въ возбулзденномъ со­
стояніи. Онъ ерошилъ свои волосы и былъблѣденъ.
— А, какова, черти бы ее подрали! —шепнулъ онъ мнѣ.
Я выразилъ недоумѣніе.

ПДІШІЯ.

153

— Да эта... чортъ!.. Моргуниха!.. Зажигательная бестія. ..
Онъ даже зажмурился и зубами заскрипѣлъ, а затѣмъ про­
должалъ:
— Что значить столичная­ то штучка! Вѣдь вотъ наши дѣвки,
посмотришь, обыкновенныя, страсть хороши есть... Иная просто
дьяволъ­дьяволомъ!.. А вѣдь этого нѣтъвотъ—чтобы одурмани­
вало тебя.
Онъ подумалъ, пожевалъ сардинку и снова заговорилъ:
— Я полагаю— отъ безсовѣстностп это отъ ихней... Вѣдь
наши дѣвки что? — Ей ежели рубль, такъ она овечка... Очень
онѣ даяіе безсовѣстны! Нѣтъ у нихъ, чтобъ я^естокости этой...
А ежели иная и закобенится—родные приспособствуютъ. Это, я
вамъ дололсу, такой народецъ!.. Я вотъ вамъ разскажу случай
со мной быдъ. Прошлымъ, стало быть, лѣтомъдѣвчоночкатутъ
одна объявилась, — такъ, ежели не ошибиться, малолѣтокъ еще.
Ну, и—ничего не подѣлаешь!.. Ужъ я бился, бился съ нею...
Вы не повѣрите— пищи лишился... Замужъ ее, дуру, обѣщался
взять... Ничѣмъ не проймешь!.. Закаменѣла! . .
И немного погодя загадочно посмотрѣлъ на меня ипроизнесъ:
— Ну, и что­же?
— Ну, и что­же?—повторилъ я.
— А то, что все дѣло­то опять­таки въ деньгахъ стояло.
Матери всучилъ четвертную, она мнѣ ее сама привела, на ху­
'торъ... Пять верстъ ночью перла!.. — Препоганый, я вамъ по­
лозку, народъ. —Ей корову тамъ нужно было купить, такъ вотъ
изъ­за коровы... подите вы съ ними!.. — Ну, и напарилъ я ее съ
этой коровой, — съ добродушнымъ смѣхомъ добавилъ Сережа: —
поля­то у насъ сумелшыя, она разъ и попадись ко мнѣ въ за­
гонъ... Такъ я съ ней семь цѣлковыхъ слупцовалъ!
А потомъ помолчалъ и снова продолясалъ:
— Нѣтъ, скучно теперь. Вызнаете—я смерть этого не люблю,
чтобъ безъ запрета мнѣ все. Ну, какое удовольствіе?.. Вотъ
прелюде такъ бывало: ходишь, ходишь около дѣвки­то, такъ даже
тоска тебя засосетъ... Народъ былъ крѣпкій, настойчивый. Бы­
вало, мулшкъ­то княземъ на тебя смотритъ! Мулшкъ былъ хлѣб­
ный, тучный. Аноньче... ужъ такъ они опаскудились, такъ
опаршивѣли — смотрѣть тошно!.. Нѣтъ, не люблю я этого!.. Я

]54

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

тятенькѣ прямо говорю: мнѣэтонепо душѣ... Согласитесь сами,
какое я могу получить здѣсьудовольствіе?.. Ты дай мнѣ мужика­
заворотня, ты мнѣ предоставь такого, чтобъ отъ него разбойни­
комъ шибало—это я понимаю. Переломить его, загнать въсвою
вѣру... Вонъ братъ Липатка тятенькѣ пишетъ— пріѣду, гово­
ритъ, не иначе какъ фабрику заводить, —мнѣ это не по душѣ!
— А гдѣ теперь Липатъ Пракселычъ?
— Да все въ Англіи въ этой. Таскается тамъ, вынюхи­
ваетъ... Нѣтъ, не люблю этого!
И онъ рѣшительно опрокинулъ въ ротъ рюмку съ «желѣз­
ной дорогой».
А по прошествіи еще малаго времени эта «желѣзная дорога»,
въ совокупности съ «дрей­мадерой>, окончательно всѣхъ возму­
тила. Ломберные столы были оставлены. Публика безпорядочно
слонялась по комнатамъ, пила и говорила, пѣла и славословила.
Одинъ изъ батюшекъ присосѣдился къ клавикордамъ и, много­
значительно нахмуривъ брови свои, подъискивалъ указатель­
нымъ перстомъ мотивы «Херувимской». Писарь, помѣстившись
среди дамъ и особенно томно устремивъ глаза въ пространство,
подпѣвадъ и аккомпанировалъ имъ на гармоникѣ: «Славься,
славьса»... Фельдшеръ тончайшимъ дискантомъ затягивалъ:
Уймитесь волнепія страсти...
и все просидъ Моргуниху подтянуть ему.
— Отъ васъ одной, мадамъ, я ожидаю истиннаго понятія, —
говоридъ онъ:— потому, самъ получилъ образованіе и могу по­
нимать...
А когда Моргуниха уже окончательно присосѣдилась къ Чу­
макову, онъ надулся. Но, впрочемъ, Лизавета Петровна скоро
утѣшила его —она явно съ иимъ кокетничала и даже ухаживала
за нимъ.
О. дьяконъ отчего­то впалъ въ тяжкое раздумье, и послѣ
нѣсколькихъ минутъ этого раздумья, прерываемаго частыми и
сокрушительными вздохами, необыкновенно трогательно и уми­
ленно затянулъ хриповатымъ баскомъ:
На рѣ­ка­ахъ Ва­впло­он­стихъ...

ИДИ1ЛІЯ.

155

0. Симеонъ, старательно придерживая рукою карманъ полу­
кафтанья, въ которомъ покоился плотно набитый кошелекъ,
подхватилъ своимъ лшденькимъ, гнусливымъ теноркомъ:
Сѣ­до­охомъ и пла­ка­хомъ...

0. Досиѳей, уставивъ на пѣвцовъ меланхолическій взоръ, съ
какимъ­то свирѣпымъ ожесточеніемъ расчесывалъ свою бороду,
покушаясь въ иныхъ мѣстахъ умилительнаго канта пустить въ
дѣло и свой литавро­подобный басъ. 0. Вассіанъ, расположив­
шись въ уединенномъ уголку залы, загроможденномъ шубами и
салопами, смиренно внималъ пѣнію и проливалъ токи горькихъ
слезъ. Онъ едва былъ видѣнъ изъ­за шубъ.
А писарь эаигралъ трепака. Ігралъ онъ мастерски. Изъ гар­
моиіи полились такіе подмывающіе, такіе ухарскіе звуки, что
такъ и тянуло въ плясъ. Чумаковъ вмигъ очутился въ одной
щегольской рубахѣ своей и, сдѣлавъ молодецкій «выходъ», во
время котораго оттѣснилъ публику къ стѣнамъ, пустился выдѣ­
лывать дробь. Плясуновъ такихъ я рѣдко видывалъ. Не даромъ.
какъ говорили, онъ заплатилъ за выучку болыпія деньги ка­
кому­то цыгану, замечательному искуснику по этой части. Но
когда Моргуниха, взявъ въ правую руку платочекъ, выступила
на середину комнаты, съ вызывающей усмѣшкой передернула
бедрами и соблазнительно шевельнула грудью, онъ просто пре­
взошелъ себя. Ноги его выдѣлывали нечеловѣческія ші,всетѣло
превратилось въ какой­то трепещущій, необыкновенно подвиж­
ной аппаратъ. Запекшіяся уста издавали буйные клики, глаза
пламенѣли, плотоядное выраженіе застыло на горячемъ лицѣ,
растрепанные волосы прониклись влаяшостыо...
Лизавета же Петровна подъ шумокъ окончательно завладѣла
фельдшеромъ. Она и притопывала ножкой, и подергивала аппе­
титными своими плечиками, а вмѣстѣ съ тѣмъ горячо сяшмала
фельдшерскую руку и выразительно приговаривала въ тактъ
музыкѣ:
Передъ мальчиками
Хожу пальчиками,
Передъ милыми друзьями
Хожу бѣлымн грудями...

Кончикъ фельдшерскаго носа отчаянно дергался, а самъ

156

ЗАПИСКП СТЕПНЯКА.

фельдшеръ, искоса посматривая въ сторону о. Вассіана, подхва­
тывалъ коснѣющимъ языкомъ:
Ужъ вы, сѣрые глаза—
Рѣжутъ сердце безъ ножа...
Ахъ, карій глазъ,
Не подглядывай ты насъ ..

Впрочемъ, о. Вассіанъ давно уже сладко похрапывалъ, прію­
тившись за шубами.
0. Досиѳеп угрюмо смотрѣлъ на пляску. 0. дьякона покинуло
наконецъ уныніе, тяготѣвшее надъ нимъво время пѣнія канта,
и онъ весь сіялъ, какъярко вычищенный подносъ. Съ болынимъ
интересомъ слѣдилъ онъ за пляскою, видимо доставлявшею ему
громадное удовольствіе. Глаза его расширились и свѣтились лу­
чистымъ блескомъ.
0. Симеонъ тоже утратидъ свое благолѣпіе. Сильно навеселѣ,
онъ конвульсивно подергивался, то вспрядывая, то присѣдая,
то жмуря глаза, то открывая ихъ, все смотря по тому, какой
тонъ музыки достигалъ его слуха: просто ли подмывающій, или
подмывающій до неистовства. Казалось, онъ вышелъ въ первый
разъ купаться и, то окунался въ холодную какъ ледъ воду, то
опять изъ нея выскакивалъ. Однако карманъ полукафтанья
деряіалъ крѣпко.
Пьяный купецъ­хуторянинъ сидѣлъ въ сторонкѣ и, многозна­
чительно поднимая къ носу палецъ, въ недоумѣніивосклицалъ:
— Нѣтъ, какимъ­же тенерича манеромъ «кровопивца!»
Оставивъ пированье въ полномъ разгарѣ, я кое­какъ розы­
скалъ Михаилу и отправился домой.
По селу все еще бродили пьяные. Отъ кабака неслися пѣсни
и откуда­то съ окраины села достигалъ до насъ отчаяннѣйшій
вопль:
— А­ай, батюшка... А­ай, пустите душу на покаяніе!.. Кар­
ра­улл. . .
Когда мы выѣхали за село, долго еще какой­то безпорядоч­
ный, назойливо звенящій гулъ стоялъ въ ушахъ моихъ. Голова
кружилась.
Но угрюмая и какъ­бы нѣсколько печальная тишина чистаго

ПДИЛЛІЯ.

157

поля наконецъ успокоительно подѣйствовала на мои нервы.
Пьяныя лица, бѣшеные возгласы, пронзительное пѣніе, ухарскій
топотъ трепака и залихватскіе звуки гармоники—все это уплы­
вало отъ меня, исчезая въкакомъ­томутномътуманѣ. Насмѣну
имъ тихая, но вмѣстѣ и ноющая, грусть овладѣвала мною...
Хмурое безъ просвѣта небо, хмурое поле, необозримой пеле­
ною уходящее въ хмурую даль... Погоняй, погоняй, Михайло!
Скорѣе въ теплую и уютную тишь родного хутора, гдѣ нѣтъ ни
безсмысленнаго людского разгула, ни величавой тоскливости хму­
раго поля, а есть только одна, обыкновенная, тихо и не спѣша
сосущая сердце, скука...

XYJ.
ИНОСТРАНЕЦЪ ЛИПАТКА И ПОМЪЩИКЪ
ГУДЪЛКИНЪ.
Прекрасной души человѣкъ былъ Ириней Гудѣлкинъ! Вели­
ко лѣпнѣйшія чувства безпрерывно питалъ онъ! Великодушнѣйшее
имѣлъ онъ сердце! И, ко всему къ этому, благоговѣлъ передъ
всѣмъ прекраснымъ. Такъ, напримѣръ, цвѣта онъ уважалъ не­
иначе какъ нѣжнѣйшіе. Если на немъ были панталоны,— онѣ
поражали своимъ палевымъ отливомъ; ежели красовался гал­
стукъ, — онъ мерцалъ подобно слабому отблеску поздней зари;
сюртучекъ— отливалъ искрой по свѣтлому полю. Да и все, что
окружало Иринея Гудѣлкина, носило на себѣ отпечатокъ какой­
то кроткой и меланхолической изящности. Его домикъ на манеръ
щвейцарскаго шалэ съ одной стороны и рейнскаго замка съ другой;
его миніатюрныя конюпіеныш и оранжерейки, подобныя картин­
камъ на лакированныхъ китайскихъ подносикахъ; его причуд­
ливая мебель, драпированная матеріей нѣжнѣйшихъ рисунковъ;
его затѣйливо исполосованный ножницами садикъ, —все навѣ­
вало какую­то сладкую нѣгу и повергало васъ въ тихую и не­
много приторную истому.
И характеръ этой милой извращенности распространялся даже
на муяшковъ, работниковъ Иринея. Всѣ они, какъ на подборъ,
щеголяли въ палевыхъ и голубыхъ рубашечкахъ, лепетали раз­
слабленными и нѣжными голосами и умывались чисто. Даже со­
баки въ усадьбѣ Иринея брехали безъ присущей имъ грубости,

ИНОСТРАНЕЦЪ ЛППА.ТКА И ПОЗІѢЩПКЪ ГУДѢЛКПНЪ.

159

а мягко и деликатно. Самый воздухъ, витавшій надъ усадьбою,
казалось, былъ переполненъ сладостью и задушалъ ласковымъ
своимъ благовоніемъ.
Любилъ я посѣщать Иринея! Особенно хорошо бывало у него,
когда грубая действительность уже черезчуръ дерзко и аляповато
расшевелить твои нервы. Тогда, раскрашенныя построечки
Иринеевой усадьбы, чистый, усыпанный песочкомъ, дворикъ,
палевыя рубашечки и благопріятныялицарабочихъ, яркое озеро
среди садика и ярко раскрашенный на немъ яликъ, повергали
вашу душу въ неизъяснимую теплоту. И теплоту эту усугублялъ
самъ хозяинъ. Чистенькій, свѣтленькій, кроткій, онъ, блистая
свѣжестыо бѣлья и костюма, сверкая золотомъ запонокъ и ши­
карнѣйшей цѣпочки, благоухая тончайшими духами и свѣжей
розой, вдѣтой въ петличку, ласково произносидъ умиротворяю­
щая рѣчи, мягко и красиво связывадъ изящныя фразы, тихо и
плавно лепеталъ о поэзіи, о любви, объ искусствѣ, — обедрахъ
Венеры Милосской и о лядвіяхъ Бельведерскаго Аполлона... И
душа ваша, истерзанная жестокой суетою, умиротворялась, со­
грѣвалась, успокоивалась подъ наитіемъ этой сладко­звучной
атмосферы и, въ концѣ­концовъ, засыпала какъ котенокъ въ
горячей печуркѣ. Было хорошо, и приторно, и сладко.
Какъ вѣроятно и представилъ себѣ читатель, Ириней былъ
чистоплотенъ. Ни какъ ростетъ хлѣбъ на его нивахъ, ни какъ
пашутъ эти нивы и убираютъ ихъ—­онъ не зналъ. Для этого
былъ у него человѣкъ, Макарычъ, честнѣйшее и глупѣйшее
существо. Самъ­зке Ириней вѣчно виталъ въ мірѣ изящнѣйшихъ
представленійифантастичнѣйшихъпостроекъ. Чистоплотенъ онъ
былъ даже до того, что своими, на диво выхоленными, руками
не прикасался ни къ кредиткамъ, ни къ инымъ .какимъ­либо
денежнымъ знакамъ. Это было дѣло Макарыча. Ириней­же чи­
талъ книжки, перелистовалъ кипсэки, перебиралъ портфели съ
гравюрами, велъ деликатнѣйшую переписку съ двумя или тремя
друзьями, людьми высоко поставленными въ художественномъ
мірѣ, дѣлалъ отъ времени до времени экскурсіи въ мѣста, и8­
вѣстныя своею живописностью, и каждый двунадесятый празд­
никъ (о наступленіи котораго докладывалъ ему Макарычъ)
устраивалъ пиршество своей деревнѣ, причемъ всегда, съ лор­

160

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА­

веткой въ одной рукѣ и съ розаном ь въ другой, лебезилъ около
живописных ь крестьянокъ.
Въ нашемъ краю у Гудѣлкина не много было знакомыхъ. Со­
сѣди по большей части не соотвѣтствовали его идеальнымъ
представленіямъ, ибо черезчуръ уліе блистали отсутствіемъ ма­
неръ. И онъ былъ одинокъ.
Благодаря­ли этому, ноодгшкды въ его поведеніи проявилась
странность. Явное безпокойство проявилось въ его характерѣ. По­
ступки потеряли свойство невозмутимости, худояіественноесамо­
обладаніе покинуло его. Я, подобно многимъ, стадъ быловъту­
пикъ передъ такимъ настроеніемъ Иринея, но случай все объя­
снилъ мнѣ. Однажды вошелъ я въ кабинетъ Гудѣлкина и не
засталъ его. По столамъ и стульямъ были разбросаны листы.
На казкдомь было начертано:
Россія пошбаетъ!!! Но отчего пошбаетъ, вотъ ѳопросъ?
— Отъ недостатка культуры­ сссъ!
Далѣе слѣдовали точки.
Было­ли то начало какого­либо глубокомысленнѣйшаго трак­
тата, или праздное время препровол;деніе оставило здѣсь слѣды
свои, но для меня стало яснымъ Иринеево иоведеніе. Его запо­
лонила гражданская скорбь.
Немного спустя, онъ, однако, утѣшился. Было замѣтно, что
русло имъ обрѣтено. И онъ величественно потекъ по этому руслу.
Онъ началъ насалідать культуру. По­прелшему чуясдаясь зна­
комствъ съ людьми своего класса, онъ выказалъ настойчивое
стремленіе къ сблішенію съ мулшчками. Онъ перечиталъ всего
Григоровича и вообще все то, что считалъ идущимъ къ дѣлу,и,
во всеорулгіипроникновенія, занялся простонародною душою. Онъ
старательно доискивался въ этой душѣ какихъ­то струнъ, кото­
рый именовалъ культурными, и съ упорствомъ будилъ въ просто­
людинахъ инстинкты, которые называлъ благородными инстинк­
тами. Для этого опъ раздавалъ мулшчкамъ гравюры иностран­
наго издѣлія, надѣлялъ ихъ цвѣточными сѣменами, выписалъ
въ мѣстный трактиръ гармоніумъ, изображавшій аріи изъ „Лу­
чіи Ламермурской», и вообще поощрялъ красоту во всѣхъ ея
видахъ... И кромѣ всего этого объявился филантропомъ. По­
прелшему устраняясь отъ сути хозяйства, онъ щедро расточалъ

ННОСТРАНЕЦЪ

ЛППАТКа И

ПОМѢЩПКЪ ГУДѢЛКИНЪ.

161

милости свои всѣмъ крестьянамъ околодка. Онъ воздвигъ боль­
ницу, нанялъ фельдшера, устроилъ школу, расширилъ размѣры
ииршеств'ъ задаваемыхъ крестьянамъ, ссужалъ ихъ и хлѣбомъ,
и деньгами, и лѣсомъ. И при всемъ этомъ соприкасался съ му­
жикомъ лично. Онъ не упускалъ случая поговорить съ лапотни­
комъ о благодѣтельности культуры, причемъ иногда вводилъ этого
лапотника даже въ домъ свой, гдѣ и обращалъ его вниманіе на
удобство люстръ и красоту обоевъ; заставлялъ его щупать ка­
рявыми пальцами шелковыя драпри и тюлевыя гардины; при­
глашалъ любоваться прелестной копіей съ Гольбейновой Мадонны,
и вообще ноставлялъ ему на видъ предпочтительность культуры
надъ свинствомъ и первобытностью. И мужики какъ­бы созна­
вали прекраснодушіе Иринея: не было предѣловъ ихъ почтитель­
ности и уваженія къ нему. У нихъ даже выработался особый
ритуалъ привѣтствій и чествованій Иринеевой особы. Понятно,
это умиляло великодушнаго Иринея и, какъ нельзя болѣе, поощ­
ряло его къ новымъ великодушнѣйшимъ поступкамъ.
Вотъ эт'отъ­тіо ріьяныій нУадителІь кЫьтур^ іиздъъѣадъ
однажды къ крыльцу моего домика и, граціозно 'выскочивъ изъ
прелестной вѣнской колясочки, запряженной парочкой прекрас­
нѣйшихъ вороныхъ лошадокъ, восторженно воскликнулъ:
— Новость! Новость! Новость!
И затѣмъ предложилъ мнѣ немедленно одѣваться и немедлен­
но­же сопутствовать ему.
— Но куда, Ириней Маркычъ? недоумѣвалъ я.
— И вы не знаете? О, неужели­же вы не знаете, что новый,
совершенно­же новый человѣкъ объявился на Руси, и человѣкъ
этотъ въ десяти верстахъ отъ вашего хутора ! . .
— Да кто­же такой?
— Чудо! Представьте себѣ: купецъ, а не рыгаетъ; голову
стрижетъ; чай кушаетъ въ накладку; сюртукъ, вообразите, изъ
англійской матеріи и сшитъ въ Лондонѣ, говоритъ но­англійски
за­амѣ­ча­тель­но!..
— А, значитъ Липатка Чумаковъ пріѣхалъ!
Ириней нѣсколько оскорбился, но затѣмъ тотчасъ­же и оскла­
бился.
— Именно Липатка. И вообразите, какъ приличенъ, какъ
томъ п.

ц

162

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

уменъ, какъдальновиденъ... Я въ восторгѣ! Представьте вы себѣ
хитроумнаго великороссіянина въ лондонскомъ сыотѣ—вѣдь это
шикъ, батюшка.. . И теперь у нихъ въ семьѣ испытываешь чи­
стѣйшее наслажденіе. Главенствуете, знаете­ ли, коренастая эта
фигура патріарха Пракседъ Алкидыча. Затѣмъ приличнѣйшій
иностранецъ Липатка, и потомъ уже великодушнѣйшая, широ­
чайшая натура— это сынъ младшій Сергѣй. Восторгъ, что такое!
Я ихъ такъ и представлю: умъ, воля и чувство. Европейскій
умъ, руководимый желѣзной волею и непрестанно смягчаемый
чувствомъ. Ахъ, одѣвайтесь­же и поѣдемъ!.. Вы знаете—въ
душѣ я художникъ и лѣнтяй. Красота идолъ мой, и въ этомъ
отношеніи человѣкъ я античный... Но, Боже мой, воображеніе
мое теперь переполнено предпріятіями!.. И вы не догадываетесь
почему?.. О, ужели­же вы не понимаете—не хотите понять—
что Русь теперь спасена!..
— Но какимъ­же образомъ, Ириней Маркычъ?
Но онъ не отвѣтилъ на мой вопросъ. Преследуемый какой­то
неотвязной мыслью, очевидно, увлекавшей все его вниманіе, онъ
въ волненіи бѣгалъ по комнатѣ и, нетерпѣливо натягивая пер­
чатки восхитительнаго сиреневаго цвѣта, говорилъ:
— О, вы не повѣрите, сколько грандіознѣйшихъ проектовъ!
Мы, совмѣстно съ фирмою «П. А. Чумаковъ и сыновья», совер­
шенно преобразовываемъ Дмитряшевку. . . Что значитъ Европа и
что означаетъ умъ!.. Вы знаете меня, и, конечно, знаете, что
никогда и ни на что не посягнулъ­бы я ради выгоды. Утилита­
ризмъ мнѣ претить. —Но я побѣжденъ. Я побѣжденъ принци­
помъ. Липатка развернулъ передо мною вереницу принциповъ.
Каждое предпріятіе, каждый проектъ, каждая затѣя, коренятся
у него на почвѣ, и почва эта — культура... Культура­ съ\ —
вотъ оно, батюшка, словечко! —и онъ снова многозначительно
повторилъ: культура! — Ахъ, этимъ онъ меня совершенно, со­
вершенно обворожидъ! . .—Одѣвайтесь­же, ѣдемте, послушаете. . .
Вы знаете, до сихъ поръ я думалъ, что я плохой патріотъ, но
теперь я, наконецъ, чувствую въ себѣ сердце гражданина: вар­
варское тѣло матушки Россіи обновлено теперь и обновлено Ли­
паткой. .. Предпріятія! Предпріятія!
Наконецъ, я одѣлся, и мы отправились къ Чумаковымъ.

ПНОСТРАНЕЦЪ ЛППАТКА. И ПОМѢЩИКЪ ГГДѢЛКПНЪ.

163

— О, я давшгтвердилъ: Европа, это все! —говорилъ по до­
рогѣ Ир иней, ни на минуту не уставая отъ своей восторженно­
сти; —чѣмъ покоршгь я сердца всѣхъ простолюдиновъ въ окруж­
ности, какъ не Европой, —ибо сознайтесь­же, что филантропія
продукта европейскій и что гуманностью я обязанъ опять­таки
одной только Европѣ. Вѣдь вы знаете, какъ крестьяне меня обо­
жаютъ. Исторія Проспера и Калибана вѣчно повторяется. Я дав­
но говорю: влейте въ наши одряхлѣвшія жилы Европу и мы
«пасены...
— Но народъ устойчивъ въ своей старинѣ, возразилъ я.
— О, пустое! воскликнулъ Ириней, — вѣдь я­же убѣдилъ
ноихъ работниковъ говорить другъ другу «вы»з вѣдь они­же
спятъ у меня на простыняхъ, вѣдь мой староста Лука Петровъ
развелъ­же настурціи въ своемъ огородѣ... Э, батюшка, на­
родъ—это глыба, изъ которой мы, европейцы, вольны изваять
Аполлона. И тѣмъ болѣе нашъ народъ! Вѣдь давно извѣстно,
что крестьянинъ нашъ чистѣйшій космополитъ. Какъонъ инди­
ферентенъ къ религіи, какъ равнодушенъ къ національности и
вмѣстѣ склоненъ къ воспріятію чуждой культуры, — это давно
доказано. И это трюизмъ, разумѣется. . .
— Но трюизмъ­ли. .. попытался было я возразить, ноНриней
былъ уже въ полномъ экстазѣ: онъ отчаянно замахалъ руками
и возвысилъ голосъ.
— И я, какъ чистый, какъ совершеннѣйшій европеецъ, при­
вѣтствую Липатку, кричалъ онъ, — привѣтствую потому, чтовъ
лицѣ Липатки культура непосредственно соприкоснулась сънаро­
донъ... Купецъ тотъ­же народъ и посѣетъ культурный свои свой­
ства непремѣнно въ народѣ­же...
— Но болынаго­ли достоинства эти свойства?..
— О, я, конечно, вижу Липаткины недостатки, и я въ свое
«ремя подавалъ проектъ... Липатъ одностороненъ, Липатъ пози­
тивистъ, Липатъ прямолинѣенъ. Я подавалъ проектъ: брать
восьмилѣтнихъ мальчиковъ и на государственный счетъ восші •
тывать ихъ за границей: въ Англіи, въ Германіи, воФранціи...
Затѣмъ довершить воспитаніе художественной экскурсіей по
Италіи, по музеямъ Дрездена, Мюнхена, Парижа, и человѣкъ,
въ истинномъ значеніи этого слова, готовъ. Человѣкъ еврс­

п*

164

ЗАШІСІІІІ СТЕПНЯКА.

пеецъ! —многозначительно воскликнулъ Ириней и многозначи­
тельно­же поднялъ палецъ, а затѣмъ помолчалъ и съ покор­
ностью добавилъ: но меня не послушали!
— Но это въ сторону! немного погодя, съ новою силой про­
доля;алъ онъ \ — я все­таки , подобно еврею , одряхлѣвшему въ ожи­
даніи, привѣтствую Лппатку: онъ мой мессія. Онъ провозвѣст­
никъ культуры на Руси, и это слишкомъ много... Явъпослѣдніе
годы много думалъ о нашемъ положеніи. Я много думалъ ипри­
шелъ къ тому, что да, дѣйствительно мыпогибаемъ... Но отчего
погибаемъ, вотъ вопросъ! — Ириней снова поднялъ палецъ.
— Отчего­же? спросилъ я.
— Погибаемъ мы отъ недостатка культуры­съ, уважаемый
мой. Наводните Россію культурой, и она спасена. По моему такъ:
взять и все поколѣніе воспитать за­границей. И еще я думалъ
устроить колоніи. Среди крестьянъ, знаете, поселить англичанъ,.
нѣмцевъ, ирландцевъ даже, и пускай они воздѣйствуютъ. Вообра­
зите пустыню и среди пустыни оазисы. Это, впрочемъ, все про­
екты. У меня очень много проектовъ...
— И вы подавали пхъ?
— Меня не слушали. Но это ничего не значить: культура
шествуетъ! Что такое Липатка, позвольте васъ спросить? — Ли­
патка пророкъ. Липатка и сьютъ — это знаменіе­съ. Прибавьте
къ этому обширнѣйшій умъ, коммерческое образованіе... Я.
только теперь вѣдь понялъ какой я въ сущности пентюхъ. . .
Спора нѣтъ, и моральное воздѣйствіе насаяідаетъ культуру, но»
путь­то этотъ— путь медленный, быстрый­же проводникъ куль­
туры совсѣмъ не филантропія и не воздѣйствіе­съ...
— Но что­же Ириней Маркычъ?
Ириней таинственно улыбнулся.
— Предпріятія, предпріятія... прошепталъ онъ, граціозно'
прикладывая палецъ къ губамъ, но не утерпѣдъ и, серьезно­
сдвинувъ брови, добавилъ: мы заводимъ фабрику.
— Какъ фабрику!? Фабрику здѣсь, въ Дмитряшевкѣ!
Онъ ничего не отвѣтилъ. Онъ только съ видомъ торжества
кивнулъ головою и заботливо сталъ застегивать пуговочку пра­
вой перчатки. Въ дали показался и скоро выросъ передъ нами
Чумаковскій хуторъ.

ПНОСТРЛНЕЦЪ ЛППЛТКА Н ПОЗІѢІДПКЪ ГУДѢІКИНЪ.

165

Чумаковскій хуторъ изобличалъ въ хозяинѣ и образцоваго
дѣльца, и крупнаго капиталиста. Ничто не напоминало здѣсь ка­
кихъ­либо прихотей. Ни раскрашенныхъ яликовъ на пруду, ни
затѣйливыхъ башенекъ и мезониновъ, ни китайскихъ бесѣдокъ
и романтическихъ гротовъ вы­бы не встрѣтили тутъ. Но зато
все, что вы видѣли, было крѣпко, хорошо, пригодно дляхозяй­
ственныхъ цѣлей. Два гумна съ безчисленными скирдами, по­
добно крыльямъ, облегли немногочисленный постройки. Накаж­
домъ изъ этихъ гуменъ пыхтѣли паровики и многосильный мо­
лотилки переполняли воздухъ тяжкимъ стенаніемъ. Въ длинномъ
я превосходно выстроенномъ амбарѣ, съ дверями распахнутыми
настежь, не прерывалась безконечная вереница скрипучпхъ во­
зовъ. Въ сторонѣ, подъ крѣпкимъ и свѣженькимъ тесовымъ на­
вѣсомъ, словно артиллерійскія орудія на смотру, вытянулись
красивыми рядами жнѣйки, сѣноворошилки и сѣялки. Недалеко
отъ пруда, бѣлѣлась, зіяя рѣдкими окнами, новая трехъ­этажная
зерносушилка, съ цѣлою системою деревянныхъ красныхъ трубъ
на желѣзной крышѣ. Скотный дворъ, зданіе тоже новенькое и,
невидимому, необычайной крѣпости, занималъ мѣсто за сушил­
кой. Флигель для рабочихъ, баня и кухня тоже отличались и
новизною, и солидностью. Но особенно щеголяли этимъ хозяй­
скіе дома. Ихъ было два и отделялись они другъ отъ друга
узенькимъ, но чрезвычайно свѣтлымъ и чистымъ прудомъ. Оба
были изъ стройнаго сосноваго лѣса. Ихъ недавно выкрашенныя
кровли ярко и привѣтливо зеленѣли издалека. И оба домика из­
дали чрезвычайно походили другъ на друга. Но приближаясь къ
нимъ, вы замѣчали различіе. Одинъ отличался цѣломудреннѣй­
шей первобытностью и даже не имѣлъ навѣса надъ простыми,
сосновыми дверями, другой, не говоря уже о навѣсѣ, бидъ въ
глаза положительнымъ европеизмомъ. На гладко отполирован­
ныхъ дверяхъ его сверкала мѣдная доскасъименемъвладѣльца.
Изъ притолки скромно выглядывала перламутровая пуговочка
электрическаго звонка. Сквозь зеркальный стекла оконъ прихот­
ливо извивались вѣтви дорогихъ, тропическихъ растеній и пыш­
яыя гардины красиво распростирали искусно драпированныя
«кладки.
Мы подъѣхали къ этому домику. На доскѣ сіяющія буквы

166

ЗЛПНСКП СТЕПНЯКА.

вязью изображали: Л. Чумаковъ. Двери намъ отворила красно­
щекая горничная въ шиньонѣ и бѣлоснѣжномъ передникѣ. Ли­
патка отсутствовал!.: онъ находился на гумнѣ. Горничная тот­
часъ­же послала за нимъ какого­то мальчугана въ курткѣ и зе­
леныхъ штиблетахъ, а насъ пригласила въ комнаты. Тамъвасъ
встрѣтила совсѣмъ уже подлинная цивилизація. Задъ, съ пар­
кетнымъ поломъ, и гостиная, устланная пушистымъ ковромъ
яркаго цвѣта, обильно украшались издѣліями европейской про­
мышленности и произведеніями искусства европейскаго. На
стѣнахъ висѣли картины въ золотыхъ рамахъ, по преимуще­
ству все жанръ да альпійскіе и рейнскіе пейзажи. По угламъ
бѣлѣлись статуи—Діана съ гордо приподнятымъ ликомъ, стыд­
ливая Афродита... Бронзовыя фигуры рыцарей красовались на­
каминѣ.
Вообще все, что ни встрѣчало насъ въ апартаментахъ Липат­
ки, обнаруживало въ хозяинѣ привычки просвѣщеннаго чело­
вѣка. Объ этомъ вопіяли и высокія зеркала въ рамахъ самоно­
вѣйшаго вкуса— тонкихъ и округлыхъ, —и механическое вѣн­
ское фортепіано, и мебель.!. А когда мы вошли въ кабинетъ
Липатки, то изысканныя привычки эти предстали предъ нами и
вовсе воочію. Широчайшій, мраморный умывальникъ съ цѣлой
коллекціей мыла, щеточекъ и различныхъ притираній; пилки,
ножницы и флаконы на рѣзномъ, орѣховомъ, туалетѣ; комфор­
табельнѣйшая кровать; и вмѣстѣ съ этимъ цѣлая прорва вся­
ческихъ приспособленій для письменныхъ занятій: тутъ можно
было писать лежа, тамъ— сидя, здѣсь —стоя... И все­таки вы
сразу замѣчали, что обиталище это, столь удобное для писанія,
не вмѣщаетъ въ себѣ какого­либо узкаго бумагомарателя. Здѣсь
пахло практикомъ. Монументальный письменный столъ, заняв­
шій чуть не половину Липаткинаго кабинета, былъ заваленъ
образцами пшеницы и проса, счетами, накладными, прейс­ку­
рантами, квитанціями, экземплярами «Хозяйственнаго Строи­
теля» и «Земледѣльческой Газеты», приходо­расходными кни­
гами.. . Чернильница изображала локомобиль; пепельница— соху;
прессъ­папье—мужика за плугомъ. Надъ столомъвъ бронзовыхъ
лапахъ торчали телеграммы и письма изъ Ростова, Москвы, Пе­
тербурга, Риги, Кенигсберга и другихъ торговыхъ пунктовъ, съ.

ІШОСТРЛНЕЦЪ ЛНГІДТКА П ПОЗІѢЩПКЪ ГУДѢЛКИНЪ.

167

означеніемъ цѣнъ на хлѣбъ и на иные продукты степнаго хо­
зяйства.
Съ видомъ жестокаго самодовольства водилъ меня Ириней по
обиталищу Липатки. Каждая мелочь, имѣвшая здѣсь мѣсто, ка­
залось, досконально была ему извѣстна.
— Ну какъ скажете: чья берлога, купеческая­съ? то и дѣло
спрашивалъ онъ меня, самодовольно поглаживая сѣдую бородку
свою a la Henri IT. И послѣ каждаго такого вопроса я, разу­
мѣется, принужденъ былъ стыдливо опускать очи мои долу.
— И это въ годъ­съ! Одинъ только годъ прошелъ, и вы по­
смотрите, что здѣсь!.. Вѣдь прежде вы знали Чумаковскій ху­
торъ: флигель да изба да амбары... И вдругъ такое, можно ска­
зать, превращеніе!.. О, Европа, Европа... — И Гудѣлкинъ меч­
тательно вздыхалъ и весь сіяющійкакимъ­тотихимъитепльшъ,
но чрезвычайно радостнымъ свѣтомъ, неутомимо бродилъ по
комфортабельнымъ комнатамъ.
— И всего привлекательнѣй: все вѣдь это коренится на прин­
ципѣ! восклицалъ онъ; —это не есть одна только дурь, одно
эстетическое порываніе исключительной натуры, это есть довер­
шеніе цикла­съ?.. Вотъ идите сюда и любуйтесь, — онъ подвелъ
меня къ орѣховому шкафу, сквозь зеркальныя стекла котораго
ясно блестѣли золотыя заглавія внушительныхъ томовъ—вотъ
почва... Вотъ вамъ божественный Мальтусъ, вотъ краснорѣчи­
вѣйшій Леруа­Болье, вотъ Гарнье, Курселль­Сенель... здѣсь об­
стоятельный Макъ­Кулохъ, тутъ серьезнѣйшій Бухананъ....
Это его любимѣйшіе. Но вотъ и старики: Сей, Смитъ, Рикардо...
А тутъ, на нижней полкѣ, какъ онъ говоритъ, для курьеза со­
браны: Прудонъ, Милль съ «примѣчаніями», Лассаль... И вы
не подумайте что­нибудь — все это проштудировано­съ! Ахъ,
какъ пріятно имѣть дѣло съ принципіальнымъ человѣкомъ...
Или вотъ посмотрите сюда, —и онъ, подхвативъ меня подъ­руку,
быстро подвелъ къ ночному столику и, опустившись наколѣни,
въ какомъ­то дѣтскомъ восторгѣ началъ показывать мнѣ его
устройство, — смотрите... Ну не прелесть ­ли!.. Вотъ вамъ одна
необходимѣйшая вещь... вотъ другая... третья... Что за удоб­
ство! Что за простота!.. Обратите вниманіе... О, Европа, ба­
тюшка... и онъ даже захлебнулся отъ умиленія.

168

ЗЛГШСКП СТЕПНЯКА.

Но Липатъ не появлялся, и нетерпѣливый Ириней повлекъ
меня къ гумнамъ.
Гумна эти, какъ я и сказалъ, можно было уподобить крыль­
ямъ, облегшимъ хуторъ. Подходя къ тому, гдѣ находился Ли­
патка, мы влѣзли на валъ, высоко поднимавшійсявокругъскир­
довъ, и остановились въ восхищеніи. . . Далеко вокругъ синѣла
степь. Тамъ и сямъ пестрѣли по ней гурты, выдвигались кусты,
круглые какъ шапки. . . Хуторъ, брошенный среди этой безко­
нечной равнины, казался особенно веселымъ и особенно живо­
писнымъ. Даль замыкалась волнистыми очертаніями старыхъ и
почти уже исчезнувшихъ кургановъ... И надъ всѣмъ этимъ про­
сторомъ, захватывающимъ дыханіе, тихо и торжественно опро­
кинулось теплое, яркое небо.
Липатку мы нашли у локомобиля. Онъ внимательно слѣдилъ
за манометромъ и, отъ времени до времени, выпускадъ паръ.
Молотилка внушительно ревѣла, выбрасывая изъ своего замы­
словатаго нутра непрерывную массу соломы, источая зерно,
чистое и желтое какъ воскъ, переполняя воздухъ пылью и мя­
киной. Большое колесо локомобиля важно и равномѣрно колы­
халось. Паръ свистѣлъ пронзительно и дико. Народъ копошился
съ граблями, вилами, лопатами, мѣшками... Однообразный гулъ
далеко разносился по окрестности.
Я съ невольнымъ и, признаюсь, болыпимъ любопытствомъ
осмотрѣлъ Липатку. Невозмутимый среди суеты, шума и лязга,
съ пышно надутыми щеками и гордо приподнятымъ челомъ, онъ
походилъ на идола. Въ теченіе добрыхъ пятнадцати минутъ онъ
не сдѣлалъ иного движенія, какъ только прикасался къ рукояти
рычага, и не издалъ звука, помимо отрывочныхъ и краткихъ
приказаній, исполнявшихся съ изумительной поспѣшностью.
Наруашостью онъ мало походилъ на россіянина. Его тучную и
крѣпкую фигуру обтягивала засаленная и, можетъ быть, через­
чуръ узкая, кояганная куртка, на манеръ тѣхъ, которыя неиз­
бѣжно напялены на любомъ машинистѣ изъ нѣмцевъ; голову
покрывала фуражка, опять­таки несомнѣннаго заграничнаго
фасона: круглая, съ пуговкой на верху и съ огромнѣйшимъ ко­
зырькомъ. Сапоги до колѣнъ, панталоны въ обтяжку, на по­
добіе гусарскихъ чикчиръ, и сѣрыя шведскія перчатки довершали

ННОСТГАИЕЦЪ ЛШІЛТКА И ІГОМѢЩПКЪ ГУДЫЕСИИЪ.

169

костюмъ. Лицо Липатки тоже носило заграничный отпечатокъ.
Въ немъ какъ­то странно соединились: англійское высокомѣріе,
французская бородка и нѣмецкій стеклянный взглядъ. Русское­
же происхол;деніе отозвалось только толстымъ и добродушнымъ
носомъ, напоминавшимъ луковицу. А щеки казались искус­
ственно вздутыми, такъ онѣ были пухлы.
Когда онъ, наконецъ, примѣтилъ насъ и пошелъ къ намъна
встрѣчу, то и походка оказалась у него подстать остальному.
Ходилъ онъ ваяшо и медлительно, точно павлинъ. Да и вообще
держался такъ, какъ­будто при всякомъ смѣломъ движеніи
рисковалъ разсыпаться.
Впрочемъ, раскланиваясь съ нами, онъ этимъ рискомъ пре­
небрегъ. Поклонъ вышелъ низкій и глубокій, и жирная спина
его изогнулась смѣло и рѣшительно. Это производило пріятное
впечатлѣніе.
— Я долженъ покорнѣйше извиниться передъ вами, почтен­
нѣйшіе господа, говорилъ Липатка, округлымъ жестомъ снимая
и снова надѣвая свою странную фуражку и съ пріятностыо вы­
прямляясь. Говорилъ онъ плавно и медленно, какъ­бы услаждаясь
звуками чистаго и ровнаго своего баса. — Я получилъ извѣщеніе
о вашемъ пріѣздѣ своевременно, но локомобиль оказался нѣсколь­
ко неисправнымъ, и я долженъ былъ—какъ мнѣ это ни груст­
но—сдѣлаться неаккуратнымъ.
А Гудѣлкинъ неотступно наблюдалъ за мною. Во всей его фи­
гурѣ такъ и напряглось восторженное настроеніе. —Что?Каковъ?
шепталъ онъ мнѣ, — это­ли не европеецъ?
Мы пошли по направленію къ хутору.
— Гдѣ­же Пракселъ Алкидычъ? спросилъ Гудѣлкинъ.
— Папаша? — Онъ по нѣкоторымъ дѣламъ направился въ мѣст­
ный уѣздный городъ. Впрочемъ, онъ будетъ имѣть удовольствіе
сегодня­яге вечеромъ видѣть васъ. Вы, конечно, осчастливите
меня—ночуете?
Ириней, по совѣтѣ со мною, ночевать согласился. Поравняв­
шись съ валомъ, мы снова не утерпѣли, чтобы не взойти на
него и не полюбоваться на окрестность. Солнце, склоняясь къ
закату, потопляло степь въ яркомъ, розовомъ сіяніи. Кровли
хуторскихъ построекъ празднично блестѣли, какъ­будто покры­

170

ЗАІШСІШ СТЕПНЯКА.

тыя лакомъ. Тѣни отъ зданій улеглись на траву густыми и
длинными пятнями. Въвоздухѣ было тихо. Грохотъ молотилокъ
скрадывался высокими скирдами и доносился до насъ слабо и
гармонично. Въ далекихъ гуртахъ мелодично звенѣли колоколь­
чики.
— Что за прелесть эта степь! восклицалъ Ириней, безпре­
станно прикладывая къ гдазамъ изящную свою лорнетку.
— Мѣсто очень обширное, глубокомысленно замѣтилъ Ли­
патка и еще пуще надулъ щеки. —Мѣсто очень обширное, но
требуетъ агрикультуры, добавилъ онъ немного спустя и важно
провелъ ладонью по правой щекѣ.
— О, разумѣется! подхватилъ Ириней, — это прелесть, но
это —дичь!
— Все это я подниму плугомъ и посажу свекловицу, изрекъ
Липатка.
— Паровые плуги, техническія приспособленія, машины изъ
Англіи? радостно защебеталъ Ириней.
— Будутъ­съ. Но на счетъ паровыхъ плуговъ я имѣю несча­
стье быть съ вами несогласнымъ, Ириней Маркычъ: при той
цѣнѣ на трудъ, которая существуетъ въ нашемъ рынкѣ, и ко­
торой, въ виду неравномѣрныхъ отношеній между спросомъ и
предложеніемъ, не грозитъ возвышеніе —паровые плуги, къ со­
жалѣнію, являются совершенно нераціональными и ненормаль­
ными, или, лучше сказать, анормальными.
Ириней несколько озадачился.
— Но вѣдь это послѣднее слово науки, ЛипатъПракселычъ!
чуть не съ ужасомъ воскликнулъ онъ.
Липатъ снова съ достоинствомъ провелъ ладонью по щекѣ.
— Совершенно точно изволили выразиться. Но прежде чѣмъ
эксплуатировать послѣдніе выводы науки, мы должны сообра­
зоваться съ положеніемъ нашего рынка, многоуважаемый Ири­
ней Маркычъ, съ нашими экономическими и климатическими
особенностями... Имѣю честь представить вамъ примѣръ: нашъ
битюцкій плугъ, самъ по себѣ, очень не совершененъ, нодляпод­
нятія новины нѣтъ надобности замѣнять его другимъ, ибо онъ,
благодаря извѣстнымъ экономическимъ факторамъ, представ­
ляется наиудобнѣйшимъ и наираціональнѣйшимъ.

ННОСТРАПЕЦЪ ЛППАТКА Ц ПОМѢЩІІКЪ ГУДѢЛКИНЪ.

171

— О да, разумѣется! согласился Ириней, и, обратяськомнѣ,
въ полголоса добавит,: — не говорилъ­лн я вамъ... Чистѣйшій
профессоръ!.. Нѣтъ, Европа, батюшка... —и онъ значительно
нахмурилъ брови.
— Стало­быть, и сахарный заводъ устроите? спросилъяЛи­
патку.
— Устрою­съ. Вообще Ирннею Маркычу извѣстны мои взгля­
ды на счетъ капиталистическая воздѣйствія. . . Я буду имѣть
честь развить эти взгляды... Дѣло прежде всего вътомъ, чтобы
уподобиться странамъ просвѣщеннымъ. И смѣю думать, чтонѣ­
которымъ образомъ и до извѣстной степени я постигъ секреть
этого уподобленія.
— О, Липатъ Пракселычъ совершенно постигъ этотъ сек­
ретъ! воскликнулъ Ириней и крѣпко пожалъ Липаткину толстую
руку.
Но развить свзглядъ» на этотъ разъ Липаткѣ не довелось.
Онъ вспомнилъ, что нужно закусить ипереодѣться. Мыпротпвъ
закуски ничего не имѣлп. А когда пришли въдомъ, въ столовой
уже ждалъ насъ самоваръ, и длиннѣйшій столъ былъ заставленъ
яствами. Стеклянные колпаки надъ блюдами, пикантныя при­
правы, острые маринады и затѣйливые консервы съ англійскими
ярлыками и столу придавали чужестранное обличье. Мальчикъ
въ зеленыхъ штнблетахъ суетился около тарелокъ. Горничная
разливала чай. Въ ея обращеніи съ Липаткой примѣчалась бли­
зость. По всей вѣроятности, она была настоящей хозяйкой. Но
Липатка и съ ней держалъ себя строго и непреклонно и на ея
фамильярности хмурилъ брови. Ему это видимо претило. Чтобы
образумить ее, онъ даже возвысилъ тонъ. Но Гаша (такъ звали
горничную) понимала его туго.
Наконецъ, извинившись за свое «холостое» хозяйство ипри­
гласивъ насъ къ столу, онъ удалился въ кабинетъ, откуда доб­
рыя четверть часа доносилось до насъ шумное фырканье и отча­
янный плескъ воды. А спустя немного онъ появился передъ нами
совершенно преобразованнымъ. Заскорузлая внѣшность маши­
ниста­ нѣмца замѣнилась теперь полнѣйшей безукоризненностью.
Вмѣсто замасленной куртки, его фигуру облекадъ щегольской
костюмъ песочнаго цвѣта, на ногахъ очутились лаковыя ботин­

172

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

ки, на блистательномъ пластронѣ батистовой рубашки засвер­
кали золотыя запонки. И помимо костюма произошло измѣненіе:
его щеки надулись пышнѣе; движенія получили большую окру­
глость и совершались медлительнѣй; чело приподнялось выше и
являло видъ достоинства окончательно уничтожаю щаго; жид­
кая бородка топорщилась вѣеромъ и благоухала англійскими
духами...
За столомъ не произошло болынаго разговора. Липатъ вкрат­
цѣ сообщилъ намъ о своемъ вояжѣ по Англіи и Германіи, о за­
граничныхъ фабрикахъ и чудесахъ заграничной промышленности,
о великолѣпныхъ свойствахъ тамошняго рабочаго —выносливо­
сти и терпѣніи, — о выставкахъ и грандіозныхъ складахъ въ
Лондонскомъ Сити... Но когда мы закусили и вышли гулять,
Липатка повелъ разговоръ длинный и значительный. Обстановка
какъ нельзя болѣе способствовала этому разговору. Дышалось
легкой вольно. Въ желудкѣ ощущалась благопріятная сытость.
Солнце только­ что закатилось и прохладный воздухъ былъ не­
подвиженъ и ясенъ. Тѣни лояшлись медленно. Маленькія, круг­
лыя тучки ярко пламенѣли надъзакатомъ... Мы шли на встрѣчу
этому закату. Въ наши лица билъ мягкій, золотистый свѣтъ.
Узкая дорожка, прихотливо извиваясь вдоль ложбинки, по руслу
которой тихо и мелодично журчалъ ручей, вела насъ къ дале­
кимъ курганамъ.
Липатъ съ достоинствомъ опирался на толстую трость съ на­
балдашникомъ изъ слоновой кости и, тяжело и важно отдуваясь,
говорилъ неумолчно. Въ сѣромъ плащѣ съ огромнѣйшей пеле­
ринкой, въ сѣрой широкополой шляпѣ— онъ мнѣ напоминалъ
моль. А Ириней восторженно семенилъ ножками, игралъ лорнет­
кой и издавалъ одобрительныя восклицанія.
— Позвольте имѣть дерзость предложить вамъ одинъ вопро­
сецъ: принадлежите­ливы къ числу русскихъ,желающихъ возвы­
сить свое отечество до Европы и ради этой благотворной цѣли
не щадящихъ никакихъ средствъ? спросилъ меня Липатка, когда
мы только­что вышли изъ дома. И съ этого вопроса, вызвавшаго
нерѣшитедьный отвѣтъ мой: «принадлежу, но частно...» нача­
лось его словоизліяніе.
Именно — словоизліяніе. Онъ не говорилъ, а наводнядъ вашъ

ПНОСТРАНЕЦЪ ЛИПАТКА П ІГОМѢЩПКЪ ГУДѢЛЕПНЪ.

173

сдухъ непрерывнымъ и скучнымъ ручейкомъ обстоятельнѣйшихъ
словесъ. Длиннѣйшіе періоды, затѣйливѣйшія предложенія, ви­
тіеватѣйшія фразы размѣренно шествовали другъ за другомъ,
безцвѣтныя какъ вода, сухія и безжіізвенныя. Я не рѣшусь,
конечно, досадить читателю подлинной Липаткиной рѣчью, но
суть этой рѣчи настолько все­таки интересна и настолько по­
учительна по своему воздѣйствію на моего пріятеляИринея, что
стоить ознакомленія.
Липатка исколесилъ всю промышленную Европу изъ конца
въ конецъ и пришелъ къ тому выводу, что культура для Россіи
необходима.
— Де говорилъ­ли я! воскликнулъ Ириней.
Но Липатка думаетъ, что водворена эта культура можетъ
быть лишь тогда, когда современный крестьянскій строй упразд­
нится.
— Непремѣнно упразднится! съ видомъ гордости воскликнулъ

Ириней.
Это трудно. По мнѣнію Липатки, «нужно въ эту массу вся­
ческаго невѣжества и стародавнѣйшей рутины вбить желѣзный
клинъ, который массу эту могъ­бы расколоть сверху до низу...»
— Великолѣпнѣйшая образность! въ скобкахъ замѣтилъ

Гудѣлкинъ.
Этотъ клинъ — фабричное производство.
— Вотъ оно! произнесъ Гудѣлкинъ, толкнувъ меня въ бокъ.
Фабричное производство обособитъ личность. Разовьетъ въ
народѣ культурные идеалы. . .
— Замѣчаете? не унимался Ириней.
...Возбудитъ соревнованіе. И, въ концѣ концовъ, посред­
ствомъ разложенія варварской общины, — мѣсто которой, ко­
нечно, въ землѣ кафровъ какихъ нибудь, — выдѣлптъ индиви­
дуализмъ, совершившій столько чудесъ въ Западной Европѣ.
Вотъ, по мнѣнію Липатки, единственный путь для водворенія
культуры.
И затѣмъ онъ перешелъ къ частностямъ; онъ начерталъ кар­
тину края, въ которомъ, вмѣсто первобытной эксплуатаціи «да­
ровъ природы», вмѣсто жалкой сохи и неменѣе жалкаго плуга,
воцаряется машинное производство. Фабрики и заводы переме­

174

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

жаются фермами и полями съ интенсивнымъ хозяйствомъ. Всѣ
продукты получаютъ на мѣстѣ окончательную обработку: ленъ
вывозится въ видѣ полотна, сѣмя — въ образѣ олеина, коя;апо­
етупаетъ на чемоданы и лаковые пояса, изъ собачьихъ шкуръ
выдѣлывается лайка, тимофѣева трава вывозится въ видѣ бычья ­
го мяса, мука и просо вгоняются въ свинью... Мужикъ щего­
ляетъ въ ситцевой рубашкѣ, при постоянномъ желаніипріобрѣ­
сти полотняную (это «постоянное желаніе» Липатка подчер­
кнулъ), бабы носятъ козловыя ботинки и мечтаютъ о шегрене­
выхъ («мечтаніе» тоже подчеркнулъ). Фабриканты заводятъ
школы. Дѣти бѣгаютъ въ кумачѣ и хоромъ поютъ славословія.
Въ избахъ появляется олеографія, и лампа вытѣсняетъ « гасни ­
цу». Агрикультура свирѣпствуетъ и производите баснословные
урожаи. Община разрушается. Изъ ея оковъ, великодушно рас­
торгнутыхъ капиталистомъ, выползаютъ на свѣтъ Божій талан­
ты, способности, дарованія... Частныя хозяйства процвѣтаютъ
благодаря машинному производству и наплыву батраковъ. Но
батракамъ даютъ яіирныя щи и кормятъ ихъ по праздникамъ
пирогами... Куиецъ облачается въ сыотъ и штудируетъ Леруа­
Болье. Дворянинъ служитъ искусству и прообразуетъ собою
предмета для назиданія. Ликующія чувства господствуютъ и
производятъ граяданственные поступки. Все благополучно.
Мы добрыхъ три версты отошли отъ хутора, когда, наконецъ,
Липатка умолкъ и съ сознаніемъ собственнаго своего великолѣ­
пія важно закурилъ сигару. Курганы были недалеко. Мы взо­
шли на одинъ изъ нихъ и остановились. Сѣсть было невозмояі­
но: появилась роса. Но отдохнуть и стоя былопріятно. Кругомъ
широко разбѣгалась степь. Къ востоку она исчезала, незамѣтно
сливаясь съ синимъ небомъ; на западѣ замыкалась лѣсомъ и
рѣкою. Это все была Чумаковская степь. Битюкъ, свѣтдый и
тихій, неподвижно алѣлъ сквозь просѣки, явственно отражая
сонныя вѣтви орѣшника и молодыхъ, кудрявыхъ дубковъ. За
Битюкомъ шли луга, низкіе и пологіс, а за лугами темными и
волнистыми уступами громоздился гористый берегъ.
День угасалъ. Тучки, еще недавно пламенѣвшія такъ ярко,
теперь пожелтѣли какъ янтарь и сиротливо повисли въ блѣдномъ
небѣ. Сумерки надвигались быстро и настойчиво. Въ вышинѣ

ПНОСТРАНЕЦЪ ЛИПЛТКА И ПОМѢЩПКЪ ГУДѣЛКИНЪ.

175

загорались звѣзды. Золотистое сіяніе зари медленно умирало.
Гуртовщики развели костры. Тихіе огоньки замелькали въ
окнахъ хутора. Въ сонномъ хуторскомъ пруду и эти огоньки, и
высокія, раннія звѣзды отражались ясно и мечтательно.
Мы долго стоялпи смотрѣли въ глубокомъ молчаніи на окрест­
ность, заполоняемую сумракомъ. Наконецъ, Іипатка бросилъ
сигару и торжественно поднялъ свою трость.
— Мѣсто обширное, но требуетъ агрикультуры! воскликнулъ
онъ и затѣмъ распространился въ мечтаніяхъ. Все, что доступно
глазу, онъ распашетъ подъ свекловицу. Около пруда выстроитъ
сахарный заводъ. На Битюкѣ устроитъ дѣсопильню. Розыщетъ
торфъ въ своей дачѣ. ВъДмитряшевкѣоткроетъ фабрику кресть­
янскихъ мануфактурныхъ издѣлій. («Да, да. . . непремѣнно фабри­
ку!» лепеталъ Ириней, обнимая взоромъ потускнѣвшія дали).
— Мы революціонеры! въ пафосѣ восклицалъ Липатка, него
растопыренный плащъ, съ пелериной, подобной крыльямъ, стран­
но выдѣлялся на палевомъ фонѣ заката, — мы революціонеры,
но революціонеры тишайшіе... Вмѣсто крови у насъ золото,
вмѣсто марсельезы—грохотъ машины, вмѣсто мерзкой и отвра­
тительной гильотины у насъ—конторка изъ ясеневаго дерева...
Но наша революція будетъ подѣйствительнѣй многихъ... Тѣ
несли разрушеніе, мы успокоеніе несемъ. . . Тѣ проповѣдывали
самоотверженіе, мы ate одного только желаемъ — себялюбія, и.
на этомъ одномъ камнѣ воздвигнемъ зданіе...
И снова повторилъ, что необходимъ «желѣзный клинъ». Это
сравненіе ему видимо нравилось. А когда Ириней разомкнулъ,
наконецъ, уста свои и робко замѣтилъ, что ему кажется необхо­
димымъ и моральное воздѣйствіе, онъ объяснилъ, что воздѣй­
ствіе это непремѣнно будетъ. Оно пойдетъ рука­объ­руку съка­
питалистическимъ. Богатство располагаетъ къ благодушно. И
вотъ, отсюда полная готовность помочь бѣдняку. Богатство­же
достижимо только при машинномъ производствѣ. Тогда только и
искусство моягетъ процвѣтать. Картинныя галлереи, коллекціи
рѣдкостей, драгоцѣнныя произведенія скульптуры, обширныя
библіотеки и музеи — все это мыслимо только при накопленіи.
Философія состоитъ въ томъ, что машинное производство, вы­
двигая на сцену индивидуализмъ и возбуждая страстную погоню

176

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

за личнымъ благосостояніемъ, вмѣстѣ съ тѣмъ содѣйствуетъ
«накопленію», а, слѣдовательно, и вящшему развитію культур ­
ныхъ поползновеній. Въ этомъ вся штука. Идеалы вгоняются
механически: хочешь­не­хочешь. Порядокъ вещей ясенъ и ло­
гиченъ какъ простое извлечете кубическаго корня. . .
Когда мы возвращались, съ хутора послышалась пѣсня. Уны­
лымъ и протяжнымъ стономъ повисла она надъ степью и обор­
валась въ дали жалобнымъ эхо...
— Экія пѣсни глупыя! проворчалъ Липатка, обрывая рѣчь.
— Монотонныя пѣсни, добавилъ Гудѣлкинъ.
— Дичь! произнесъ Липатка.
— Глушь и необразованность, сказалъ Ириней, внезапно раз­
горячился и закричалъ: нѣтъ, вы представьте себѣ—выписалъ
я имъ гармоніумъ: «Лучію» играетъ... а!.. Яу, привыкай­же,
наконецъ!.. Вѣдь и тамъ горе — общечеловѣческое можно ска­
зать; но, вмѣсто того, нѣтъ ­же тамъ однообразныхъ завыва­
ній... Помните споръ съ флейтой? — Онъ на мгновеніе закрылъ
глаза и въ истомѣ произнесъ: —ахъ Патти, Патти!..
Пѣсня прозвенѣла долгой и скорбной нотой и печально за­
молкла. Вмѣсто нея, гдѣ­то въ степи, бойко и дробно задребез­
жали жилейки.
— Что за звуки! Что за мотивы! въ отчаяніи воскликнулъ

Ириней.
Липатка съ достоинствомъ погладилъ ладонью щеку.
— Мнѣніе мое таково, изъяснилъ онъ, — негодованіе безпо­
лезно. По моему мнѣнію, дѣйствованіе имѣетъ несомнѣнное пред­
почитаніе передъ выраженіемъ чувствованій. При надлежащемъ
развитіп индивидуализма, что, въ свою очередь, возможно толь­
ко при господствѣ капитализма и при его воздѣйствіи на эконо­
мическій и этическій строй гражданственности... И онъ доска­
задъ, что личность, развивши свои способности въ борьбѣ за
существованіе и отвѣдавши культурныхъ благъ, непремѣннора­
зовьетъ и эстетическіе свои вкусы, и тогда переходъ отъ «Лу­
чинушки» къ «Лучіи Ламермурской» явится неизбѣжнымъ.
— Да, да, да! въ какомъ­то сладостномъ изнеможеніи лепе­
талъ Ириней, пораженный Липаткиной логикой и несказанно

177

ЯПОСТРАНЕЦЪ ЛИПАТКА и ПОЗІѢЩПКЪ ГУДѢЛКПНЪ.

осчастливленный этииъ пораженіемъ —да... именно— неизбѣж­
нымъ!.. Именно—разовьетъ эстетическіе вкусы...
— Вы извольте вообразить себѣ вашу Дмитряшевку въ пе­
ріодѣ капиталистическаго производства, вѣщалъ Липатка: —тщет­
но теперь воздѣйствуя на мужичковъ благородными поступками
своими, прямо для васъ убыточными, вы тогда, однимъ присово­
купленіемъ капиталовъ вашихъ, согласно закону накопленія,
водворите въ Дмитряшевкѣ Европу. Каждый мужикъ будетъ
знать тогда, во что цѣнится его трудъ, приложенный въ такой
то пропорціи, и какъ велико благосостояніе, купленное цѣною
такого труда. Каждый увидитъ преимущество познаній и обо­
собленности. Каждый будетъ стремиться къ этому... Я имѣлъ
уже удовольствіе докладывать: мужикъ, надѣвая каждодневно
ситцевую рубашку, каждодневно­же о полотняной мечтать бу­
детъ. А въ этомъ мечтаніи есть уже зачатокъ безпрерывнаго
преуспѣянія. Революціонныя стремленія въмужикѣнеизбѣжны.
Нужно поработить ихъ и утилизировать. Необходимъ балансъ.
Но въ томъ и состоитъ задача культурныхъ людей... Нужно
отнять отъ этихъ революціонныхъ стремленііі характеръ стихій­
ности; ну5кно обходить ихъ, диференцировать, формулировать во
образѣ мирной, единоличной борьбы за существованіе Не за­
пряги мужика въ ярмо культуры— онъ, смѣю изъяснить, самую
культуру эту растреплетъ на подобіе ветхой, продырявленной
тряпки, и отъ Россіи­матушки останется пшикъі.. и Липатка
дунулъ на .кончики своихъ пальцевъ.
Дѣло было ясно какъ день.
Когда мы пришли, старика Чумакова еще не было. Липатъ
усадилъ насъ въ уютной гостиной, приказалъ подать туда буты­
лочку Шартреза и заставилъ мальчика въ штиблетахъ вертѣть
ручку рояля. Самъ онъ съ обычною вѣзкливостыо извинился и
ушелъ въ контору разсчитывать рабочихъ. Мы остались одни.
Съ высокаго потолка свѣтилъ намъ розовый фонарь; въ откры­
тый окна глядѣли звѣзды, и степной воздухъ непрерывной стру­
ею вплывалъ въ комнаты; причудливыя листья растеній тихо
колебались отъ этой струи и производили слабый шорохъ; обво­
рожительные звуки вальса изъ «Фауста» медленно и мелодично
замирали...
томъ и.

12

178

записей степняеа.

Ириней окончательно разнѣжился. Забравшись совсѣмъ съ
ногами на мягкое канапе и обстоятельно смакуя зеленоватую
влагу Шартреза, онъ на яву отдался грезамъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ
отсутствіе Липатки какъ­будто придало ему бодрости. При немъ
онъ не дерзалъ на многое: Липаткины познанія его подавляли.
Но теперь... О, какъ преобразуется Дмитряшевка, когда ониза­
ведутъ въ ней фабрику. Онъ даетъ деньги и землю для построй­
ки, Липатка примѣняетъсвоизнанія. Дивидендъпополамъ. Прав­
да, Дмитряшевку придется заложить для этого, и онъ думаетъ
это сдѣлать въ обществѣ взаимнаго поземельнаго кредита— это
самое солидное, —но зато какія несомнѣнныя выгоды, и какая
великая польза! . . Главное —польза. (Тутъ онъ сладостно за­
жмурилъ глаза и медлительно втянулъ въ себя ликеръ, посдѣ
чего прищелкнулъ языкомъ и снова налилъ полъ­рюмки). Онъ
такъ радъ, что не безслѣдно прошла его жизнь! Онъ такъ сча­
стливъ, что, въ пору всеобщей сумятицы и всеобщей апатіи, ему
доведется указать путь для многострадальной Россіи, —путь
вѣрный и прямой. Вмѣсто мрака—свѣтъ, и даль окаймлена ла­
зурью. И онъ снова отпилъ изъ своей рюмки и, разводя рукою
въ тактъ меланхолическаго вальса, развернулъ предо мною кар­
тину будущей Россіи. Бѣленьвіе домики, асфальтовыя кровли,
зеленый плющъ, розы и георгины въ палисадникахъ, тучныя
стада, краснощекіе поселяне... И свѣтлыя крылья культуры,
какъ крылья ангела, рѣютъ надъ безконечными русскими рав­
нинами. Скорбныя пѣсни исчезли, ихъ замѣнили аріи. Пас­
тухи, вмѣсто жилеекъ, играютъ на кларнетѣ. Граціозные
хороводы пляшутъ подъ звуки флейты. Грохотъ безчислен­
ныхъ машинъ сливается въ одномъ грандіозномъ ритмѣ и съ
самыхъ раннихъ дѣтъ пріучаетъ крестьянское ухо къ музыкаль­
ности. И водворяется золотой вѣкъ.
А розовый свѣтъ фонаря все такъ­же мягко и фантастично об­
ливадъ комнату, оставляя въ полумракѣстѣны, обитыя малино­
вымътрипомъ... Причудливыя листья чужеземныхъ растеній все
такъ­же размѣреннон странно колыхались и лепетали, цѣпляясь
другъ за друга. . . Мечтательные звуки вальса все такъ же вплы­
вали къ намъ граціозною толпою и такъ­же печально угасали. . .
Липатка пришелъ поздно. Онъ сообщилъ, что папаша пріѣхалъ,

179

ИНОСТРАВЕЦЪ ЛИПАТКА П ПОЗГѢЩПКЪ ГУДѢЛКИНХ.

но нѣсколько не въ своемъ видѣ, и, посидѣвъ немного, уда­
лился, пожелавъ намъ спокойной ночи. Тутъ­же въ гостиной
приготовили для насъ постели. Свѣжее бѣлье съ тонкимъ запа­
хомъ сѣна, прохлада и тишина скоро на насъ подѣйствовали:
мы заснули. Я видѣлъ во снѣ бѣлые домики съ остроконечными
аспидными кровлями, видѣлъ длинные листья странныхъ рас­
теній, колеблющихся важно и размѣренно. Фантастическое солнце
било въ глаза розовымъ свѣтомь, и печальные звуки «Фауста»
уплывали въ даль рыдающей вереницей. . .
Не знаю сколько спадъ я— меня разбудилъ Ириней. Я взгля­
нулъ на него и вскочилъ въ испугѣ. Блѣдный свѣтъ проникалъ
въ окно и озарялъ его лицо, искривленное скорбью и гнѣвомъ.
Онъ крѣпко сжалъ мою руку и сказалъ:
— Тише... смотрите и слушайте!
Я придвинулся къ окну. На балкончикѣ горѣла лампа съ
матовымъ шаромъ и разливала вокругъ свѣтъ подобный лунному.
Около столика, накрытаго салфеткой, сидѣли Чумаковы —Л:і­
патка и Пракселъ. Старикъ тажело наклонился надъ столомъ,
тыкая невѣрной рукою въ тарелку съ селедкой и безпрестанно
икая. Онъ былъ въ ситцевой рубахѣ, подпоясанной ремешкомъ,
и въ неуклюжихъ валеныхъ сапогахъ. Широкая спина его вы­
пукло обозначалась сквозь тонкій ситецъ. Передъ нимъ возвы­
шался графинъ съ водкой и двѣ рюмки. Липатка, безъ сюртука
и жилета, сидѣдъ напротивъ отца, непринужденно посасывая
сигару и, отъ времени до времени, съ присущимъ ему достоин­
ствомъ поглаживалъ свои пухлыя щеки.
— Дока ты у меня, Липатка... дока, песъ тебя слопай! за­
плетающимся языкомъ говорилъ старикъ.—Ну только не зано­
сись, прямо говорю... не заносись...
Послѣдовала пауза, и медленное исканіе селедки.
— Ты сынъ мнѣ, а? Какъ ты на счетъ этого понимаешь?.,
нродолжалъ старикъ, поймавши, наконецъ, кусокъ селедки и
съ угрожающимъ видомъ потрясая имъ въ воздухѣ — а? —
Сынъ... И поэфтому поступать должонъ!.. — Онъ икнулъ и пе­
рекрестилъ ротъ. — Ты какъ понимаешь? — Покоряйся!.. Ты
знаешь: отцамъ да повинуются, а? Это гдѣ показано?.. Въ
писаніи, дура­акъ, въ писаніи.
*

180

ЗАШІСКІГ СТЕПНЯКА.

Онъ поникнулъ головою и вдругъ прослезился.
— Алипатъ Пракселычъ! Другъ! Я вѣдь понимаю, я все по­
нимаю... Ты думаешь, какъ я есть мужикъ сиволапый и поэф­
тому самому понятіевъ лишенъ?.. Нѣ­э­этъ, голубь, я пони­
маю... Я могу... Я все могу! Все могу! внезапно возопилъ онъ
благимъ матомъ и жестоко ударилъ по столу кудакомъ, но за­
тѣмъ тотчасъ­же стихъ и продолжалъ умиленно: —Ежели баре­
нпшку этого опутать... Гудѣлку этого! (Иринея передернуло)
такъ это довольно даже обнаковенно... Но наипаче старайся
протурить его съ нашихъ мѣстовъ!..
— Другъ! я еще во какимъ махонышмъ понималъ ихняго
брата... И съ того произошелъ! — онъ горделиво пріосанился. —
И ты не заносись... Ты отцу кланяйся: отецъ не оставитъ,
отецъ на путь наведетъ... Развѣ я не понимаю нонѣшнихъ дѣ­
ловъ? Ошибаешься, другъ... Оченно даже я ихъ хорошо пони­
маю. . . Вникаемъ, голубь. . . Мы мужики, а вникать­вникаемъ! . .
И прямо я тебѣ скажу: нонѣшнія дѣла— дѣла зазвонистыя. Ты
это понимай... Имѣй опаску, говорю... Я вѣдь не даромъ въ
нѣмецкія­то земли заслалъ тебя, капиталецъ­то уходилъ изряд­
ный... Ты это чувствуй!
Онъ выпилъ, утерся рукавомъ и, все болѣе и болѣе впадая
въ назидательной тонъ, продолжалъ:
— Наипаче не прошибись, говорю... Времена опасныя. ..
Времена такія — въ лѣсу свѣтлѣй!.. — и, замѣтивъ легкую
улыбку на лицѣ Липатки, разсердился. —Ты думаешь, старикъ
пьянъ? Ты полагаешь старпкъ зря мелетъ?.. Врешь, Липатка!..
Я въ своемъ домѣ хозяинъ!.. — Онъ попытался подняться, но
не смогъ. — Ты что — ты щенокъ! Какъ объ тебѣ понимать, а?
Ты чей?.. Гдѣ твои капиталы?.. Что по Нѣметчинѣ­то гулялъ,
это еще не штука... Не шту­ука, малый!.. А ты покажи­и...
Ты намъ на дѣ­ѣлѣ.­. . Еакіе такіе твои разсчеты, а? Выклады­
вай... А мы и обсудимъ наншмъ мужицкимъ разумомъ — онъ
спѣсиво разгладилъ бороду и важно развалился. Мы и разве­
демъ!.. Мы сѣрые... Мы глупые... атыумникъ!.. Ну­ка ум­
ный... Выкладывай... Ты какъ на счетъ фабрики полагаешь?..
Нѣ­ѣтъ врешь, не пья­янъ... и сердитымъ двшкепіемъ руки онъ
отстранилъ и рюмки и закуску.

ПНОСТРАПЕЦЪ ЛППАТКА П ПОМ'ЫЦПКЪ ГУДѢЛКПНЪ.

181

Липатъ посмотрѣлъ на свои выхоленные ногти.
— Я имѣлъ уже честь... началъ­было онъ.
— Чево­о? брезгливо остановилъ его отецъ, —тымнѣ, братъ,
не финти!.. Ты брось выкрутасы­то эти, я вѣдь не Гудѣлкинъ. . .
Ты на чистоту мнѣ выкладывай: уыъ то у меня мужицкій, пря­
мой! — и онъ рѣшительно выпрямилъ свою широкую спину и по­
ложилъ на столъ крупныя, волосатыя руки.
Ириней сдѣлалъ мучительную гримасу.
Липатъ нѣсколько оживился.
— Вы, папаша, довольно не равнодушны...
— Не финти, говорю! настоятельной грозно повторилъ старикъ.
И благодаря­ ли этой настоятельности, но Липатъ действительно
пересталъ финтить. Кратко и сжато обрисовалъ онъ старику по­
ложеніе дѣлъ. Народъ бѣдствуетъ и голодаетъ. Земли истощены.
Населеніе прибываетъ и дробитъ надѣлы. На міру идетъ разла­
дица. И самый разъ дать мужику работу. Онъ пойдетъ за вся­
кую дешевку, особливо зимою. Работникъ онъ не чета нѣмец­
кому: нѣтъ въ немъ привередливости, не запроситъ онъ лиш­
няго четвертака на сосиски, не устроитъ стачку, не будетъ хло­
потать о сбавкѣ рабочихъ часовъ. Человѣкъ онъ выносливый и
терпкій. Да къ тому­же можно будетъ и уряднику отвести квар­
тиру на фабрикѣ. Все страху больше. А между тѣмъ сбытъ тоже
обезпеченъ. Въ земледѣльческой полосѣ фабрикъ совсѣмъ нѣтъ,
а потребность въ ситцахъ ростетъ. Краснорядцы богатѣютъ.
Народъ балуется. Щегольство одолѣваетъ всѣхъ. Трудъдешевъ.
Начальство благопріятствуетъ.
И чѣмъ больше говорилъ Липатка, тѣмъ опускалась все ниже
и ниже спѣсивая голова Праксела и тѣмъ ласковѣй и добродуш­
нѣй становился его ликъ.
— Такъ, такъ... лепеталъ онъ сладостнымъ шепотомъ, уми­
ленно поглядывая на Липата, — такъ... утрафилъ... попадъ...
дока, песъ тебя слопай!..
А Липатъ не унимался. Онъ оживился и глаза его заблиста­
ли, языкъ утратилъ свою деревянность и работалъ съ живопис­
ностью... Онъ настоятельно указывалъ отцу на необходимость
расширить дѣло, завести сношенія съ Лондономъ и Кенигсбер­
гомъ, устроить въ Воронежѣ» контору съ англійской обстанов­

182

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

кой—молчаливыми писцами и накрахмаленнымъ кассиромъ, —
придать фирмѣ европейское обличье, затѣять въ степяхъ интен­
сивное хозяйство, нанять батраковъ, упразднить отрядныя наем­
ки... Онъ, рядомъ убѣдительныхъ и простыхъ фактовъ, дока­
зывалъ отцу, сколько теряется оттого, что нѣтъ непосредствен­
ныхъ сношеній съ иностранными фирмами и что всякій продуктъ
лѣзетъ заграницу въ первобытномъ видѣ. И когда Пракселъ,
ошеломленный цифрами, отуманенный смѣлыми предположенія­
ми Липатки, обругалъ его и обозвалъ «вѣтрогономъ»,тотъдаже
разозлился. «Вы слѣпцы!» кричалъ онъ. — Весь край мояшо­бы
заполонить и опутать одной сѣтыо. Деньги— пустое: онѣ всегда
найдутся. Нашлось­бы дѣло. Банки затрещатъ отъ англійскихъ
стерлинговъ и нѣмецкихъ марокъ, если только отецъ послушаетъ
Липатку. Дворянство издыхаетъ, мужикъ путается; начальство
благоскяонствуетъ... Трудно вообразить болѣе подходящее вре­
мя! Нужно скупать землю, брать ее на аренду, заводить фабри­
ки, устроивать конторы для ссыпки хлѣба, открыть широкій
кредитъ господамъ помѣщикамъ...
— Не милліонъ ■— десятки милліоновъ запляшутъ по нашей
дудкѣ! —восклицалъ Липатка.
И старикъ теперь уже не прерывалъ его. Онъ потиралъ рука­
ми и безпомошно хихикалъ. Липаткины грезы неодолимо встали
предъ нимъ и до конца заполонили его мужицкое вообраясеніе.
И когда Липатка кончилъ, онъ только произнесъ : «Выпьемъ, Ли­
патушка! » и смачно разцѣловалъ великолѣпное свое дѣтище.
— Ну, а какъ­же, Липатушка, Гудѣлку намъ вытравить? ска­
залъ онъ послѣ выпивки, пдутовски прилшуривая осоловѣвшіе
глаза.
Липатушка только усмѣхнулся.
— Кредитецъ ему открыть, отвѣтилъ онъ, — кратковремен­
ныя ссуды. . . И притомъ Иринею Маркычу, по всей вѣроятности,
надоѣстъ фабричное дѣло, а ликвидировать его опять нужно ка­
питалецъ. Дѣло простое— борьба за существованіе!
— Хе, хе, хе... хорошее ты слово сказалъ Липатушка!.. Не
возьму» я его въ толкъ, а хорошее оно слово... Вотъ словами­то
ты его этими одолѣвай... Лясами­то!.. Господинъ— вънемъ преж­
де всего струна есть... И какъ ты его за эту за струну дер­

ППОСГРЛНЕЦЪ ЛИПАТКА П ПОИѢЩИКЪ ГУДѢЛКПНЪ.

183

нешь— бери голыми руками... Дается онъ... Оченно даже хоро­
шо дается ! . . Охъ падки господишки до лясъ! . . Ежели по совѣсти
говорить, баба да лясы — весь животъ ихній... — и онъ погру­
зился въмечтаніе— а что, Липатка, бабу­быему... а?Гашку­бы...
Липатъ отрицательно покачалъ головой.
— О? Не приметъ, думаешь?.. Ну какъ хочешь. А хорошо­
бы... Я тебѣ вотъ что скажу, Липатушка — старикъ наклонился
къ сыну и таинственно заговорилъ:— востра была къ этому дѣлу
мать твоя покойница, царство ей небесное, —онъ благоговѣйно
перекрестился — и­ихъ угаръ была баба!.. Бывало такъ опу­
таетъ — моргнуть не управишься!.. Графчика разъ приспособи­
ла... Эхъ!.. Выпьемъ, упокой Господи ея душу!., и тономъ ав­
торитета добавилъ громко и внушительно: —Больше изъ кни­
жекъ ихъ осаживай. .. Осаживай изъ книжекъишабашъ!.. Тебѣ
Богъ далъ — дѣйствуй... — и затѣмъ усмѣхнулся пьяной улыб­
кой—Ахъ Гудѣлка, Гудѣлка!.. Вѣдь ишь фабриканта выискал­
ся... Фу ты, ну ты!.. Ну­ка выпьемъ, Липатушка... Вижупро­
изошелъ ты у меня... Исполать, дѣтинушка! — и послѣ нѣко­
тораго молчанія добавилъ: а что ежели фортупляеы запустить?
Но Липатъ отговорилъ его, представляя на видъ наше сонное
состояніе. Старикъ махнулъ рукою.
— Ну ладно!.. Обдери ихъ совсѣмъ... Пусть дрыхнутъ... —
и добавилъ со смѣхомъ — мы ихъ еще рано.освѣжуемъ! *)...
Явлюсь къ нимъ ужо— пословоохочусь...
Иринея била лихорадка. Уткнувшись лицомъ въ подушку,
онъ щипалъ короткіе свои волосики и ругался. Старика Чумако­
ва, уже окончательно разсолодѣвшаго. увели спать. Набалконѣ
остался Липатка. Долго сидѣлъ онъ и неподвшкно смотрѣлъ на
небо. (Въ небѣ ходили тучи и рѣдкія звѣзды мигали тускло и
трепетно). Наконецъ, самодовольно выпрямилъ станъ и, заки­
нувъ жирныя ноги свои одна на другую, важно воскликнулъ:
— Гаша!
На этотъ зовъ явилась горничная. Остановившись у порога,
она спрятала руки подъ передникъ и вымолвила робко:
— Что прикажете, Алипатъ...
*) Снимезіъ шкуру.

184

ЗАППСІШ СТЕПНЯКА.

— Говорите— «сударь», внушительно прервалъ ее Липатка.
— Что прикажете, сударь, повторила Гаша.
— Замѣчато я въ вашемъ поведеніи несообразности...
— Я, кажись, ни въ чемъ неповинна, АднпатъПракселычъ...
— Зовите— «сударь». И я не досказалъ — вы молчите — въ
скобкахъ заыѣтилъ Липатъ. —Замѣчаю несообразности. Сегодня
за столомъ вы мнѣ осмѣлились сказать: «душечка».
Онъ вперилъ въ нее тяжелый и пристальный взглядъ.
— Ей­Богу какъ влюблемши въ васъ, сударь...
— Молчите. Вы горничная. Ваше поведеніе я не одобряю.
Гаша внезапно обидѣлась.
— Что жъ вы попрекаете, заговорила она всхлипывая и гло­
тая слезы,— ежели я родила, такъ окромя грѣха вамъ, Алипатъ

Пракселычъ...
— Ну, ну. . . поспѣшно возразилъ Липатъ и, скорѣй шутливо
чѣмъ грозно, замѣтилъ: я тебѣ сказалъ — «сударемъ» зови! —
но тотчасъ­же снова напустилъ на себя ваяшость: — не кукси­
тесь. Подите раздѣньте меня... И обратите вниманіе: вашиман­
яіетки сегодня необыкновенно грязны. Я терпѣть не могу гряз­
ныхъ манясетокъ.
Онъ тяжело поднялся и подошелъ къ Гашѣ, снисходительно
потрепавъ румяную ея щечку. Нужно было полагать, что этимъ
онъизъявлялъ прощеніе. Повидимому, такъ поняла это и Гаша:
она подобострастно лоцѣловалаяшрную Липаткину руку и отерла
слезы.
— Еаковъ гусь!., сказалъ мнѣ Ириней.
— Европеецъ, замѣтилъ я.
•— Н­да, европеецъ... саркастически произнесъ Гудѣлкинъ и
порывисто завернулся въ одѣяло.
На утро пріятель мой являлъ видъ печальный. Его бородка
a la Henri IV торчала безъ всякой бодрости. Лицо осунулось и
поліелтѣло. И вообще онъ походилъ на воробья, мокраго и скон­
фуженнаго. Отказавшись отъ завтрака и чая, онъприказалъ по­
давать экипажъ и на всѣ разговоры Липатки отвѣчалъ односложно
и сухо.
Погода соотвѣтствовала скверному состоянію Иринеева духа.
Дождь пошелъ еще ночью и теперь надъ степью плавали скучныя,

ННОСТГАНЕЦЪ ЛЦПЛ.ТКЛ П ПОМЫЦЯКЪ гудьлкинъ.

185

сѣрыя тучи. Мокрыя галки торчали на крышахъ. Густая, чер­
ная грязь прилипала къ колесамъ экипажа. Лошади тяжко со­
пѣли и обливались потомъ. Даль хмурилась. Ревъ молотилокъ
отдавался глухо и тоскливо. Хуторъ казался ырачнымъ.
Ириней, завернувшись въ плащъ по самый подбородокъ, пе­
чально выглядывалъ изъподъ шляпы. Онъ походилъ на Гамлета.
Когда Чумаковскій хуторъ скрылся изъ вида, я заговорить.
Но Ириней не отвѣтилъ мнѣ. Только спустя добрыхъ полъ­часа,
онъ въ какомъ­то раздумьипроизнесъ, медленно и горько:
— Какая­ же это культура, наконецъ?
— Вы на счетъ чего? освѣдомился я.
Онъ помолчалъ, повидимому что­то соображая, и затѣмъ по­
вторюсь:
— Нѣтъ, какую ­же культуру подразумѣвалъ этотъ... гусь?
Я пожалъ плечами. Иршіея вдругъ какъ­бы осѣнило.
— Помилуйте! воскликнулъ онъ, — это не культура, а раз­
бой... Естественнѣйшій разбой!
И послѣ этого опять поникъ и пребывалъ долго въ грустномъ
модчаніи; а затѣмъ внезапно воспрянулъи, съ скорбной улыбкой
на устахъ, произнесъ:
... Къ тему упрекъ? Смиренье въ душу вложимъ
И въ ней затворимся—безъ жолчи если можемъ...

Тучи плакали и нескончаемой вереницей тянулись надъ степью.

Немного спустя Гудѣлкинъ залояіилъ­таки Дмитряшевку. Но
онъ не завелъ фабрику—онъ устроилъ крестьянамъ блистатель­
ный обѣдъ, на которомъ, говорятъ, была даже спаржа, и ука­
тилъ въ Швейцарію. Тамъ, въ Ѵеѵеу, проживаетъ онъ и до
нынѣ.

XVII.
ОФИЦЕРША,
Я только­что пришелъ съ гумна, гдѣ у меня домолачивали
гречиху (дѣло было въ севтябрѣ), и садился за самоваръ, си­
ротливо звенѣвшій на стодѣ, какъ ко мнѣ въ комнату вошелъ,
извѣстный уже читателю, Березовскій мужикъ, Василій Миро­
нычъ. Совершивъ съ обычною своей степенностью крестное зна­
меніе и солидно поздоровавшись со мною, онъ вдругъ хлопнулъ
по бедрамъ руками и воскликнулъ:
— Оказія, братецъ ты мой!
Тутъ только я замѣтилъ, что степенность, соблюденная Васи­
ліемъ Миронычемъ при входѣ, была напускная: онъ явно былъ
возбужденъ и лицо его являло видъ недоумѣвающій.
— Оказія, —повторилъ онъ, принимаясь за чай.
— Что такое?
— Учительша у насъ замудрила!
— Офицерша?
— Она. Такъ то­ есть замудрила— помирай! Ребятишки отъ
рукъ отбились.
— Учитъ плохо?
— Чего плохо —въ отдѣлку бросила...
— Какъ бросила?
— Кинула и шабашъ! —Никакъ не учитъ.
— Что же это?..
— Подивись.
— Ну, дѣлаетъ она, что­нибудь?

СФПЦЕРША.

187

— А ничего не дѣлаетъ. Лежитъ ничкомъ, только и дѣловъ­
отъ ей...
— Больна?
Василій Миронычъ развелъ­было въ недоумѣніи руками, но
затѣмъ поправидъ волосы и рѣшительно добавилъ:
— Замудрила.
— Не пойму... — сказалъ я.
— Замудрила,— повторилъ онъ настоятельно и, вынувъклѣт­
чатый платокъ, старательно отеръ имъ лобъ.
— Отчего же ей мудрить­то?
Василій Миронычъ подумалъи сразу утратилърѣшительность.
— Диво! —произнесъ онъ. — Мы ужъ ходили, ходили вокругъ
ей... И такъ понимали, испорчена­то она: бабку приводили.
Бабка поглядѣла, поглядѣла—плюнула. И умоляли­то ей: не­
ладно, молъ, ребятишки безъ призору... И попрекать принима­
лись: такая ты сякая, молъ... ты, молъ, деньги получаешь, ты
уговоръ, какъ ни какъ, соблюдать долягаа, а не то что... И
такъ говорили: ежели молъ, на счетъ прибавки —не постоимъ,
получай, дѣло твое мы видимъ... Хошь убей — колода колодой!
Ахъ ты...
Онъ сердито и скоро допилъ изъ блюдечка чай, и допивъ,
снова началъ:
— Думали такъ: ругать ежели... пронять ее, оборвать...
Хоть бы сердце ­то она сорвала, думаемъ ужъ, осерчала бы на
насъ... Да, признаться, и самихъ­то зло разобрало— сур самъ:
лежитъ человѣкъ и хоть бы слово, тоже вѣдь люди мы... Тоже
вѣдь, какіе ни на есть, а не въ родѣкакъ собаки, напримѣръ...
Василій Миронычъ какъ будто оправдывался и въ пылу этого
оправданія началъ даже негодовать. Я прервалъ его.
— Ну?
— Пробовали. Рванетъ это ее, рванетъ... ажио передернетъ
всю иной разъ — затрепыхается словно птица, и опять пластъ­
пластомъ!
Онъ помолчалъ.
— Ума рѣшились. Бросить ежели, плюнуть — ясалко! Первое
дѣло— дѣться ей некуда; отецъ­то идолъ вѣдь во всѣхъ стать­
яхъ. . . Другое —баба душевная. . . Мальчонокъ­то у меня какой?—

188

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

вершокъ въ емъ. —Василій Миронычъ многозначительно посмо­
трѣлъ на меня и, переполнивъ тонъ свой благоговѣйностыо, до­
бавидъ: —пишетъ! Росписей пишетъ... Запись ведетъ!
— Да съ чего же это съ ней?—спросилъ я.
— Ума не приложимъ. Такъ жалко намъ, такъ жалко... Ты
подумай—даровая, почитай!.. А ужъ съ ребятишками вникала...
Эхъ, какъ вникала сердешная!— И Василій Миронычъ тяжко
вздохнулъ.
— Мы къ тебѣ,— сказалъ онъ немного спустя, вставая и
кланяясь низко.
— На счетъ чего?
— Развязки узелъ.
— Какой?
— На счетъ офицерши.
— Да что же я­ то сдѣлаю?
— Тебѣ виднѣе... Темный мы народъ­то! Мы вѣдь въ родѣ
какъ сдѣпцы теперь: бродимъ ощупью да спотыкаемся... Уважь,
провѣдай ее! Можетъ, у ней, правда, болѣсть какая—дѣло ва­
ше барское, мудреное, намъ, дуракамъ, и не въ домекъ, гля­
дишь... Аль обида ей отъ кого—дуроломы вѣдь мы, остолопы...
Мы вѣдь радостью рады человѣка­то остолбить!.. Рѣчи­тонаши
извѣстныя: отъ слова отъ одного осатанѣешь... — Пріѣзяий! Мы,
какъ ни какъ, услугу твою попомнимъ...— Ежели дохтура ей,
такъ мы не токмо­что—городского приспособимъ... А ужъ оби­
ды ежели—храни Богъ! Прямо говорю: глазъ не показывай та­
кой человѣкъ... Такъ исполосуемъ такого человѣка— сѣстьста­
нетъ невозможно. Вотъ!
И благодушное лицо Василія Мироныча внезапно изобразило
сухую и жесткую злобу.
Я обѣщалъ.
Но прежде, чѣмъ разсказать о поѣздкѣ моей въ Березовку,
нужно, я думаю, сообщить вамъ о томъ, какъ состоялось зна­
комство мое съ офицершей. Слушайте же.
Былъ мартъ. Солнце стояло высоко и сильно пригрѣвало. На
поляхъ показались проталины. Среди дня, съ крышъ обильно
падали капели и по тропинкамъ сочились ручьи. Снѣгъ пожел­

ОФИЦЕРША.

189

тѣлъ. Сугробы медленно опадали. Дороги тянулись по полямъ
грязными лентами. Дали приблизились и засинѣди явственно и
рѣзко. На дворахъ курился навозъ, переполняя воздухъ крѣп­
кимъ и прянымъ запахомъ. Въ деревняхъ хлопотливо кудахтали
куры, и пѣтухи звонко оглашали окрестность торжественнымъ
своимъ пѣніемъ.
Странное это время, читатель! Все обновляется, все готовит­
ся къ жизни, а между тѣмъ, какая­то тихая печаль непрестан­
но и томительно преслѣдуетъ васъ. Въ ушахъ—звонъ, нервы
какъ­то расшатаны и болѣзненно чутки, сердце сжимается тос­
кливо... Какъ будто кто­то невѣдомый зоветъ васъ. Вы не уси­
дите въ комнатѣ, куда такъ тепло и такъ привѣтливо загляды­
ваетъ мартовское солнце— вамъ скучно, васъ тянетъ оттуда. Но
въ полѣ, лицомъ къ лицу съ воскресающей природой, васъ об­,
нимаетъ грусть. Мягкіе тоны, облекающіе поле; мечтательное
журчаніе ручейковъ; даль— голубая и влажная; ясное солнце,
свѣтящее тихо и задумчиво; теплый и талый весенній воздухъ,
сладко стѣсняющій дыханіе—все это щемитъ ваше сердце и пе­
реполняетъ вашу грудь какою­то мучительною нѣгой. Вамъ
иногда кажется, что кто­то умираетъ вокругъ васъ, кроткою и
безмолвной смертью. Вы какъ будто разстаетесь съ чѣмъ­то близ ­
кимъ и роднымъ, и безконечная жалость проникаетъ все ваше
существо... И голубая даль неотступно манитъ васъ къ себѣ.
Вамъ хочется суеты, шума, двшкенія... Вамъ мерещится толпа,
жизнь... а вокругъ та же мертвая тишина, то же солнце, ясное
и ласковое, тотъ же раздражающій воздухъ.
Такъ вотъ когда солнце свѣтило ужъ особенно ярко и тепло,
и особенно грустно мнѣ было на моемъ хуторкѣ, вокругъ кото­
раго звенѣли многочисленные ручейки, и гибкія ракиты колеба­
лись тихо и размѣренно, я проѣхалъ въ березовскую школу. Въ
ней шли занятія. Насквозь пронизанныя кроткими солнечными
лучами, она была переполнена ребятами. Мнѣ, вошедшему туда
прямо съ поля, гдѣ мертвое безмолвіе и глубокая тишина пре­
рывались лишь слабымъ лепетомъручьевъ, сбѣгавшихъ въ лож­
бины, показалось тамъ шумно и весело. Но въ шумѣ замѣча­
лась стройность. Самая школа не походила на обычныя, патен­
тованныя школы. Все въ ней было первобытно. Парты и ска­

190

ЗАШІСКП СТЕПНЯКА..

шейки отсутствовали; стѣны не украшались картинами изъ свя­
щенной исторіи, въ углу не воздвигалась неизбѣжная черная
доска, исполосованная мѣдоыъ. Кяилгекъ у ребятъ не было.
Письменныхъ принадлежностей тоже не замѣчалось у нихъ.
Толпились они безпорядочно и безъ всякаго страха. Иные изъ
нихъ сидѣли на полу; иные занимали лавки или стояли; нѣко­
торые же забрались на печку и бойко выглядывали оттуда жи­
выми и смышлеными глазенками. Всѣ на перебой возглашали
названія буквъ. (Какъ и все въ школѣ, методъ былъ первобыт­
ный: ребята хоромъ кричали: Глаголь! Мыслете! Твердо!).
Посреди толпы стояла женщина, маленькая, худая, съ тонкими
угловатыми плечами и впалой грудью. Это и была офицерша.
Вся въ лучахъ яркаго солнца, она какъ бы сіяла. Блаяіенная
улыбка лежала у ней на губахъ. Огромные глаза смотрѣли во­
сторженно. Слабый голосокъ нервно напрягался и дрожалъ, пе­
реполненный чувствомъ радости и веселаго, чисто дѣтскаго тор­
жества. Поза—простая и важная (она высоко поднимала руку
съ картонной буквой); свѣтлые волосы, безпорядочными прядя­
ми свѣсившіеся на лобъ; темный румянецъ, проступавшій на
худомъ и некраспвомъ лицѣ; скромный сѣренькій костюмъ, ни­
спадавшій свободными складками вокругъ ея хрупкаго тѣла, —
все въ ней было привлекательно. Она неудержимо влекла къ се­
бѣ. Безконечная доброта, выступавшая въ ея взглядѣ —уми­
ляла.
Она не обратила на меня вниманія до тѣхъ поръ, пока кон­
чились заняты. Тогда мы познакомились. Вся она, казалось,
была переполнена счастьемъ. Ребята привыкли къ ней и пони­
мали быстро. Скоро вся эта толпа будетъ читать, б удетъ вносить
свѣтъ въ гнилыя избушки, полныя мрака и смрада. Душа офи­
церши, чистая и ясная какъ хрусталь, не поддавалась никакимъ
опасеніямъ. Глаза смотрѣли впередъ смѣло и наивно.
Мы говорили съ ней долго и открыто. Да иначе и нельзя
было: она не понимала фальши. Надо было видѣть, какъ изум­
ленно открывались ея глаза и какое недоумѣніе изображалось
на лицѣ ея, когда она убѣлгдалась, что ей намѣренно говорятъ
неправду. И это даже тогда, если неправда преподносилась въ
видѣ шутки. Свои мечты, свои поступки, мысли и намѣренія

ОФИЦЕРША.

191

свои—ничего она не скрывала. Все съ полнѣйшей искренностью
сообщила она мнѣ, лишь только увидала, что школа меня инте­
ресуетъ и что мнѣ не чужды интересы «высшаго порядка»
(какъ, нѣсколько книжно, выразилась).
Она много натерпѣлась горя. Жизнь не даромъ наложила
на нее какой­то страдальческій отпечатокъ, рѣзко выступавшій,
чуть только она переставала говорить о школѣ и о теперешней
своей дѣятельности. Тогда блаженная улыбка сбѣгала съ еягубъ,
и онѣ принимали то выраженіе скорби, которое столь свойственно
русскимъ крестьянкамъ; глаза померкади; румянецъ уступалъ
мѣсто болѣзненной бдѣдности; вся она какъ­то сжималась и
дѣладась жалкой и безпомощной.
Во время разговора нашего такая перемѣна совершилась
съ ней, когда она отрывочно и неполно сообщила мнѣ свою
біографію. Вотъ эта біографія. Училась она въ институтѣ, но
курса тамъ не кончила. Затѣмъ попала въ родительскій домъ,
гдѣ чахлая мать, тонная и нервозная, и здоровякъ­отецъ, плутъ
и пройдоха, довершили ея образованіе. Мать внѣдряла роман­
тическую сладость и въ сотый разъ заставляла ее читать «Амма­
латъ­Бека», отецъ убѣждалъ сколачивать копѣйку и ловить
жениха съ кациталомъ. Капиталиста не явился, но въ деревню
пришла рота. Молодой офицерикъ, съ легкимъ сердцемъ про­
скользнувши по растрепаннымъ книжкамъ журпаловъ, препод­
несъ дѣвушкѣ, обезумѣвшей отъ лжи и тупости родительской,
самовѣрнѣйшій рецептъ отъ всевозможныхъбѣдстій. Въ заклю­
чение увлекъ ее... Отецъ проклялъ «негодницу», мать умерла
отъ огорченія, сосѣди прозвали ее офицершей. Мало­по­малу она
привыкла къ этой клиікѣ. И она была счастлива: завѣса откры­
валась передъ нею. Свѣтъ билъ въ глаза. Безконечныя перспек­
тивы любви, добра, свободы неудержимо влекли къ себѣ.
Это продолжалось не долго. Деньщики растаскали хорошія
книжки на «цыгарки», и вмѣсто блистательныхъ перспективъ,
для дѣвушки наступили безконечные переѣзды. Изъ Тамбова
полкъ переходи лъ въ Бѣлевъ, изъ Бѣлева въ Муромъ, изъ Му­
рома въ Елецъ, и повсюду попойки, карты, мелкія волокитства,
вѣчные разговоры о производствѣ, о порціонахъ,о шагистикѣ...
Тоска заѣдала ее пуще и пуще. Она училась въ винтъ и бро­

192

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

сила. Пробовала пить и не могла. Къ счастью, она родила и
ее покинули. Ребенокъ у ней умеръ. Измученная, изломанная,
разбитая и больная, она возвратилась къ отцу.
Отецъ въ то время успѣлъ уже спустить на какихъ­то пред­
пріятіяхъ имѣньице свое и теперь, наученный опытомъ, обнаг­
лѣвшій и дерзкій, держалъ трактиръ. Хриплый органъ игралъ
въ немъ аріи изъ «Травіаты» и привлекадъ публику. Трактиръ
торговалъ бойко. Съ утра до ночи слышались въ немъ нестрой­
ныя рѣчи, пьяный бабій визгъ, дребезгъ посуды и проворное
шмыганіе половыхъ. Запахъ сивухи и пара, овчинныхъ тулу­
повъ и сырости, каплями сочившейся съ потолка, отравлялъ
воздухъ.
Здѣсь­то поселилась офицерша. Отецъ указалъ ей мѣсто за
буфетомъ. И насмотрѣлась она, налюбовалась за этимъ буфе­
томъ! Пьянство, невѣжество, развратъ, буйство, —все прошло
передъ ней отвратительной вереницей. И, Боже, какъ горѣло ея
сердце... Отрезвить, научить, просвѣтить хотѣлось ей всѣхъ
этихъ «несчастныхъ» (такъ она выразилась); но она была сла­
бая, больная, подневольная. Что она дѣдала? — она ночи на про­
летъ плакала и мечтала.
И, въ концѣ концовъ, во что бы то ни стало, рѣшила быть
учительницей.
Долго это рѣшеніе таила она про себя. А когда сообщила
о немъ отцу, онъ обозвалъ ее дурой. Но тутъ подвернулись
Берёзовскіе мужики, и она совершенно внезапно очутилась учи­
тельницей.
Познаній у ней было очень мало. Все институтское давно
испарилось. Никакого понятія о педагогикѣ она не имѣла, о
звуковомъ методѣ слышала смутно, книжекъ Корфа и Ушин­
скаго не видала никогда... Но все ея существо было перепол­
нено страстнымъ желаніемъ: водворять грамоту въ селахъ. Въ
грамотѣ она чаяла спасеніе. Этого было довольно.
— Какой же методъ у васъ? — спросилъ я.
Она не понимала, что такое «методъ». И когда я объяснить
ей—засмѣялась.
— А вы видѣли? — нарѣзала я кружочки изъ картонокъ и
на нихъ нарисовала буквы. Вотъ показываю я эти буквы и го­

193

ОФИЦЕРША.

ворю: это—мыслете! Они ужъ и знаютъ. Покажу всѣ, назову ,
а затѣмъ и спрашиваю— ну, отвѣчаютъ. —Это я сама выдумала,
— наивно прибавила она и съ нѣкоторой гордостью посмотрѣла
на меня, но тотчасъ же сконфуженно поникла головою и про­
должала, какъ бы оправдываясь: — я долго думала, и думала
сначала поазбукамъ... Но вѣдь это ужасно много нужно денегъ
и неудобно же... И вотъ теперь отлично. О, какіе смышленные
эти ребята!.. И вы не повѣрите, какъ они быстро понимаютъ...
Есть уже такіе, что знаютъ склады, а вѣдь это ужасно уди­
вительно...
Я ей сообщилъ о звуковомъ методѣ. Она сначала было за­
думалась, но немного спустя въ смущеніи сказала:
— Нѣтъ ужъ, знаете ли, я по своему. Я вѣдь ужасно
глупая—я ничего не пойму! Мнѣ нужно долбить, долбить... А
теперь я ужъ привыкла и мнѣ очень будетъ трудно, ежели отвы­
кать. И вы не подумайте—право же они отлично понимаютъ...
О, это такіе умные!.. — А вотъ вы чему научите меня, гдѣ бы
мнѣ найти такую книжку, чтобы все, все въ ней было означено:
какъ учить, какъ говорить, какъ что... Право же я ничего не
знаю.— И опять вотъ о чемъ: гдѣ бы купить такихъ книжекъ,
чтобы онѣ были умныя, умныя и чтобы очень дешевыя?.. Я
это для нихъ.'Я вотъ о чемъ думаю: ну, выучу я ихъ, ачтожъ
они читать­то будутъ?.. И такъ придумала, что непремѣнно
нужно найти книжки... Но самыя, самыя дешевыя! Я тутъ не­
давно купила. . . — она быстро вскочила и, порывшись въ сун­
дучкѣ, подала мнѣ тоненькую лголтую книаіку: — вотъ видите,
«Какъ нужно жить, чтобы добро нажить». Это очень дешево.
Но знаете ли штука какая, — она застѣнчиво потупила глаза и
произнесла нерѣшительно: —не хорошо въ ней что­то, не прав­
да... Можетъ, я и не понимаю, но право же странная она ка­
кая­то, эта книжка!.. Баринъ тутъ... и опять научается, чтобъ
крестьянинъ особнякъ бы заводилъ... Я не знаю, но право же
мнѣ кажется, это не правда. . . Вотъ только дешева она и слав­
ная такая, чистая... — Она пристально посмотрѣла на меня,
помолчала и затѣмъ, совсѣмъ опечаленная, добавила: — гдѣ же
я возьму этихъ книжекъ?
Я посовѣтовалъ ей что могъ. Тогда, успокоенная, она снова
томъ ы.

23

194

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

пустилась въ разсказы освоихъученикахъ. Особенно восхищалъ
ее десятилѣтній сынишка Василія Мироныча. По ея словамъ,
онъ обладалъ изумительными способностями. Онъ уже читалъ и
начиналъ писать. Были и еще такіе. Были такіе, что понимали
грамоту какъ­то сказочно скоро и относились къ этой грамотѣ
съ серьезнѣйшимъ и полнѣйшимъ благоговѣніемъ. При этомъ
она указала на дѣвушку, постоянно жившую съ ней— строгую
и задумчивую красавицу Алену.
И когда офицерша говорила о преуспѣяніи учениковъ сво­
ихъ, лицо ея какъ бы просвѣтлялось и его некрасивыя черты
получали особую привлекательность.
Я пробылъ у ней до вечера. Мы пили чай, ѣли теплый
черный хлѣбъ, посыпанный крупной солью, и уху изъ свѣжихъ
окуней. А когда смерклось, она предложила мнѣ посидѣть на
крылечкѣ.
На дворѣ едва морозило, —было тепло и тихо. Сѣрыя тучи
заволокли небо. Съ юга тянулъ влажный и ласковый вѣтеръ.
Ручейки однообразно булькали, нарушая тишину шорохомъ и
звономъ. Грязныя проталины у крыльца медленно застывали.
Лужи подергивались тоненькой пленкой. Сѣрое поле уходило въ
даль, пустынное и печальное. На западѣ, тускло проникая
сквозь тучи, желтѣла заря. И поле, и деревню, и крылечко
наше озаряла она умирающимъ свѣтомъ, странно и задумчиво.
Гдѣ­то, въ концѣ поселка блеяли овцы и пронзительный бабій
голосъ раздавался явственно и протяжно:
— Ари­и­шка­а­а!..
И затѣмъ переходилъ въ быструю скороговорку:
— Аришка, песъ тебя закарябай, неси ведро!
Офицерша, плотно завернувшись въ поношенную шубку, съ
бѣличьей опушкой, уже на половину повытертой, сидѣла на
низенькой скамеечкѣ и, не сводя глазъ съ потухавшей зари,
говорила возбужденно и радостно. Чувство какой­то свѣтлой и
славной бодрости, казалось, набѣгало на нее непрерывными
волнами, и какъ будто подмывало ее, какъ будто уносило куда­
то... Иногда обращалась она въ упоръ вѣтру, и глубоко вды­
хала воздухъ, мягкій и влажный... Счастливая улыбка почти
не сходила съ ея губъ.

ОФИЦЕРША.

195

На перилахъ крылечка спдѣла Алена. Она тоже смотрѣла
въ сторону зари. Но брови ея обычно были сдвинуты и темные
глаза глядѣли сумрачно и строго. Она чутко прислушивалась
къ словамъ офицерши. Иногда какое­либо незнакомое выраже­
ніе вызывало недовольство на ея лицѣ и брови ея хмурились
еще пуще, но черезъ мгновеніе она снова походила на изваяніе
и сидѣла неподвижная, рѣшительная, внимательная. Ея грубыя
руки, сложенныя крестъ на крестъ, лежали на колѣняхъ. На
указательномъ пальцѣ правой чернѣло чугунное колечко отъ
«в. Митрофанія.
— И какъ это не поймутъ люди, и какъ это люди не
обсудятъ, что народъ — его непремѣнно надо учить! —говорила
•офицерша. — Вотъ вы научите его, посмотрите на него... Я все
видѣла, я къ нему такъ приглядывалась... И право же все, все
отъ невѣжества! . . Дайте­ка ему книжку въ рука!.. И стала я
еще думать, стала я припоминать: ну, хорошо, ну съ благород­
ными я жила... Что же, лучше они? Они вѣдь, выдумаете,
лучше, благородные ­то люди?.. Ахъ, разсказать бы вамъ, какіе
они!.. — Она на мгновеніе было затуманилась, причемъ харак­
терная страдальческая черточка появилась около ея губъ, но
затѣмъ тряхнула головою и съ прежней бодростью въ тонѣ
продолжала: —Ну, Богъ съ ними!.. А я вотъ лучше разскажуо
пьяныхъ, о грязныхъ, о такихъ, которые вотъ въ родѣ дикихъ
бываютъ, и вмѣсто всего­то этого, все жъ таки лучше благо­
родныхъ...
Тутъ она всплеснула руками и съ увлеченіемъ воскликнула:
— О, Господи, да гдѣ же бы мнѣ быть­то, еслибы не они,
не мужики­то крестьянскіе!.. Вѣдь я бы въ могилѣ давно ле­
жала... Вѣдь я бы на свѣтъ­то Божій не глядѣла. .. Только и
было офицершѣ вѣку, что засыпали бы землею... Вотъ я раз­
«кажу вамъ, какіе они.
Она глубоко вздохнула, прислушалась на мгновеніе къ
ручьямъ, мѣрно и слабо звенѣвшимъ,и усмѣхнувшись счастливо
начала.
— Горе­то мое я вамъ все разсказала. А вотъ чего не
разсказала. Рота наша въ деревушкѣ стояла, въ пензенской гу­
<берніи. Ну какъ пришло мнѣ время родить— бросили меня. II

196

ЗАПІІСКЛ СТЕПНЯКА.

совсѣмъ, совсѣмъ я одна осталась. Ни денегъ у меня, ни вещей,
самая больная, слабая... О, какъ было тяжело и какъ грустно!..
Ну и что же, пропасть мнѣ по настоящему­то, —ничего­то я
не знала, ничего не умѣла: лежала да плакала... И думала еще,
много думала. Я такъ думала, что почему это благородные люди
и такіе злые онп, и чѣмъ я противъ нихъ провинилась. Если
бы я виноватая была, ну такъ, пускай бы... Но, вмѣсто того,
я совсѣмъ невинная. И опять я думала о книжкахъ: какъ это,
думала, тамъ показано на счетъ любви— безъ стѣсненія, и гдѣ
ate счастье?.. И много плакала. И такъ пришло мнѣ время ро­
дить. А на поселкѣ не знали про меня, что я брошенная; ду­
мали, что воротится мужъ­то, возьметъменя.. . И я скрывалась—
стыдно мнѣ было. — Ну, только пришло такое время: не могла
я скрываться; думаю: все равно —пропащая я... И сказалась.
Такъ чтожъ бы вы думали— я отъ матери родной ласки такой
не видала!.. I ни минуты, ни секунды не былая одна: видятъ—
тяжело мнѣ, и ходятъ. То одна бабеночка прибѣжитъ, то дру­
гая... И какія умныя, — вѣдь не станутъ о горѣ объ моемъ го­
ворить; вѣдь понимаютъ, что пуще у меня съ того сердце раз­
рывается, — а такъ между собой болтаютъ: ругань заведутъ,
споры, пѣсни, играютъ... Мнѣ и хорошо и покойно съ ними. А
одна старушка была—что же это за любовь, что же этозанѣж­
иость такая! Вся­то она сморщенная да маленькая, а сердце у
ней золотое было... И вообразите, сижу я безъ денегъ и нѣтъ у
меняникакихъ средствъ, а кормятъ меня,носятъ мнѣ бабы всего
съѣдобнаго!... Та пироги пекла— пирогъ несетъ; другая лапши
или цыпленка, третья блинцытащитъ... И все это съ радостью,
съ лаской... И было мнѣ очень сытно. Ну, ребеночка, пожалуй,
и онѣ у меня уморили... Бабка­то простая, грубая, мучила она
меня, мучила, не знаю, какъ не смотала всю... А какъ родилось
дитя, и пошли онѣ съ нимъ мудрить. Оно хворое—принялись
лечить его. Въ печку сажали, водой ледяной обливали... Я же
лежала безъ памяти и ничего не видала. — Ну, прошло время,
оправилась я порядочно и начинаю думать. Думаю, какъ же
мнѣ ѣхать теперь, куда же дѣтьсямнѣ?.. — Она помолчала и не­
много спустя съ торжествующимъ видомъ обвела меня взгля­
домъ. —I все мнѣ справили! — Наладили мужичка со мной, мі­

ОФЦЦЕРША.

197

роыъ повозку выправили, лошадокъ, набрали пищи всякой и
проводили... Сколько заботь было! Сколько ласки всякой! Ноги
мнѣ накрывали, зацѣловали всю... Мужичку наказы дѣлали:
беречь, не вывалить, покоить... Вотъ они какіе!
Она остановилась и перевела дыханіе.
Заря погасала. Поле облекалось сумракомъ. Въ избахъ появ­
лялись огоньки.
— Хороши тоже! —вдругъ неожиданно и сурово произнесла
Алена.
— Милая ты моя, — живо возразила офицерша: —да развѣ
же я не знаю? Я вѣдь все знаю, голубка. Я про одно говорю:
сердце­то они у меня растворили. Вотъ про что! А ужъ какъ
они темны да несчастны, я и сказать­то того не съумѣю... Я ли
на нихъ не наглядѣлась. Бывало, сижу, сижу за буфетомъ­то
и все примѣчаю, все думаю объ нихъ. И много я тутъ плохого
увидала. А чего нѣтъ хуже—дружества нѣтъ у нихъ. Другъ­то
противъ друга подкопы да подвохи, и всякій­то норовитъ обмо­
рочить другого!.. И вотъ торговля эта у нихъ развелась: вся­
кому бы нажиться, да вылѣзть въ купцы; и объ одномъ ду­
маете, нельзя­ли брату своему на шею сѣсть... Ахъ, ужасно
все это!.. И опять вино и драка... Все, все явидѣла!.. Но
только я такъ думаю, все это отъ невѣжества отъ ихняго. Ду­
ша­то вѣдь, ахъ, какая золотая у нихъ!
Наступила пауза.
— И еще я вотъ что думала, — продолжала офицерша: —
одна намъ дорога, благороднымъ­то людямъ, — народъ учить.
Я вѣдь пожила. И я много видѣла. И вы не думайте, что сча­
стливы благородные­то люди: пусть у нихъ и деньги, и все, но
только все­жъ­таки они несчастные. Пустота у нихъ, вотъ что.
Таскается­ таскается благородный человѣкъ, живетъ­живетъ, и
вдругъ видитъ — страшная­то скука въ жизни. И некуда ему дѣ­
ваться. Я по себѣ сужу. Ахъ, что же это я за несчастная бы­
ла!.. И все­то, бывало, о себѣ думаешь, и какъ одѣться, и что
сказать, и все... И выходило страсть какъ скучно!.. Иной разъ
думаешь­думаешь такъ­то: Господи, да неужьтотакъ и жить!..
И живешь. Вотъ звѣрей я видѣла въ клѣткѣ такъ­то маются...
Ходить, ходить, сердечный, по клѣткѣ и думается ему, мило­

198

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

му — Дѣло онъ дѣлаетъ, а вмѣсто того, одна только неволя...

Нехорошо такъ.
Она грустно опустила голову и задумалась.

Вдругъ въ концѣ деревни послышался дѣтскій плачъ, и рас­
катистая женская ругань явственно раздалась въ неподвижномъ
воздухѣ. Офицерша встрепенулась.
— Что это! воскликнула она тоскливо, и все лицо ея изо­
бразило мучительную тревогу.
Алена встала и чутко прислушалась.
— Ахъ ты такой­сякой! —кричала баба. —Я тебя, родимца,
куда спосылала, а?.. Я тебя къ теткѣ, дьяволеньшъ, а ты за­
мѣстъ того... на... на... на...
I здоровые шлепки звучно оглашали воздухъ. Мальчпкъпла­
калъ жалобно и безсильно.
— Мосевна Митрошку колотитъ, — равнодушно произнесла
Алена и снова усѣлась на перила.
Мы помолчали нѣсколько минутъ. Офицерша нервно кусала
губы. Наконецъ въ воздухѣ снова воцарилась тишина. Гдѣ­то
вдали глухо и прерывисто залаяли собаки.
— Нѣтъ, это прямо нечестно! — горячо и взволнованно заго­
ворила офицерша: — нечестно видѣть кругомъ, что люди слѣ­
пые какіе­то... Видѣть, что они быотъ дѣтей и сами дерутся и
опиваются... И знать, что есть спасеніе, естьсвѣтъ... Исидѣть
сложа руки... Никогда, никогда! О, неужели же бываетъ какое­
нибудь дѣло ваяшѣе этого! —Ни за что не бываетъ... Ну, какъ
же это не счастье — слѣпцамъ глаза открыть, исцѣлить ихъ...
Вы думаете, Мосевна—плохая баба? нѣтъ, она— хорошая баба! . .
А за что же она бьетъ Митрошку? — темная она, слѣпая она,
неразумная... Ну­ка, научите ееграмотѣ... Только научите!..
И не будетъ Она больше бить Митрошку. И Митрошка своихъ
дѣтей не будетъ бить... Ахъ, какъ же это не поймутъ, вѣдь это
такъ просто, такъ...
Я не возражалъ офицершѣ. Мнѣ казалось нехорршимъ ко­
лебать эту фанатическую вѣру. И притомъ такъ было ясно, чта
вѣра эта есть вмѣстѣ съ тѣмъ и единственное спасеніе самой
офицерши — всѣ ея мечты, всѣ ея идеалы покоились на ней. И
она съ такой трогательной страстностью относилась къ этимъ

ОФИЦЕРША.

199

идеаламъ, и такъ беззавѣтно отдавалась фантастиескимъ гре­
замъ своимъ, что было больно. Чувствовалось, что опора у ней
хрупкая... А между тѣмъ мнѣ было легко и хорошо съ ней.
Обаяніе какой­то дѣвственной чистоты и высокой нравственной
силы сказывалось невольно.
Было поздно, когда мы разошлись. Притомъ у офицерши

разболѣлись зубы.
— Ахъ, постоянная это моя болѣзнь! — со вздохомъ сказала
она, когда мы вошлп въ комнату, и показывая мнѣ пузырекъ
съ морфіемъ, улыбаясь, добавила: —вотъ чѣмъ спасаюсь — зна­
комый фельдшеръ удружилъ... Вѣдь вы знаете, это — ядъ, и
очень сильный... Глотнуть и— брр... Она шутливо сморщилась,
сдѣлала гадливую гримасу и начала осторожно наливать морфій
на вату.
Мы простились.
Съ тѣхъ поръ мнѣ не довелось ее видѣть. Немного спустя
послѣ нашего перваго знакомства я уѣхалъ и воротился въ
степи только къ уборкѣ. Объ ней же слышалъ, что она учитъ
по прежнему хорошо и старательно, и даже лѣтомъ не бросала
занятій, обучая тѣхъ ребятъ, которымъ можно было увернуться
отъ страды; но вмѣстѣ съ тѣмъ говорили про нее, что она не
весела и смотритъ больною. Я все собирался завернуть къ ней,
какъ вдругъ неожиданно подвернулось это странное сообщеніе
Василія Мироныча.

Утромъ я отправился въ Березовку. День былътихій и ясный.
Золотистое солнце переполняло сверканіемъ прозрачный воздухъ
и ярко озаряло дали косыми лучами своими. Гладкая, плотно
убитая дорога блестѣла какъ покрытая лакомъ. Кругомъ расхо­
дились жнива, и веселыя озими убѣгали въ даль волнистою по­
лосою. Въ высокомъ небѣ протяжно перекликались журавли.
Серебристая паутина тянулась, безконечными нитями, плавно и
медлительно. Было сухо и прохладно. Лошадка моя бѣжала бод­
рою рысцею, звонко ударяя копытами о твердую землю. Колеса
дрожекъ однообразно и мѣрно трещали.
Славное время этотъ погожій сентябрь! Дышется такъ вольно
и такъ умиротворяются нервы глубокой тишиной безжизненнаго

200

ЗАППСКЦ СТШІИЯКД.

поля. Но когда я додъѣзжалъ къ Березовкѣ, у меня вдругъ
жутко и тревожно защемило сердце. Неясный шумъ добѣжалъ
до моего слуха и въ этомъ шумѣ мнѣ почудились причитанія. Я
погналъ лошадь.
У школы толпился народъ. Мужики стояли безъ шапокъ,
недвижимо и строго, бабы плакали, дѣти растерянно сновали
взадъ и впередъ и собирались кучками. Я бросилъ лошадь ка­
кому­то предупредительному мужику и подбѣжалъ къ толпѣ.
— Что случилось?
Никто не отвѣтилъ. Головы еще болѣе понурились и серьез­
ное выраженіе дицъ усугубилось. Въ глубокомъ молчаніи дали
мнѣ дорогу и я вошелъ въ школу.
Нѣсколько бабъ сидѣли въ первой комнатѣ и шопотомъ раз­
говаривали, печально покачивая головами и безпрестанно утирая
слезы концами платковъ. Когда я вошелъ, одна изъ нихъ под­
нялась и, пригорюнившись, подошла ко мнѣ. — «Тамъ, батюш­
ка»...— сказала она и указала на перегородку.
Я вошелъ туда. На низкой желѣзной кроваткѣ, покрытой
бѣлымъ, недвижимо лежала офицерша. Она была мертвая. Блѣд­
ное лицо ея еще болѣе похудѣло теперь, щеки ввалились и подъ
закрытыми глазами стояла синева. Та страдальческая черточка,
которую довелось мнѣ нѣкогда примѣтить въней, выступила те­
перь рѣзко и явственно. Все лицо изображала мучительную
скорбь и какъ бы застыло въ моментъ сильнѣйшей боли. И не­
смотря на солнце, обильно проникавшее въ комнатку и золо­
тистымъ свѣтомъ своимъ затоплявшее кроватку офицерши, съ,
лица этого не сходили угрюмыя тѣни. Сама она, хрупкая и ма­
ленькая, съ руками, судорожно стиснутыми на груди и въ не­
измѣнномъ своемъ сѣренькомъ капотѣ, казалась спящею. И
только каменная неподвижность ея тѣла говорила о смерти.
Я оглянулъ комнату. Трогательная скромность и умилитель­
ная простота царили въ ней. Маленькій комодикъ, покрытый
бѣлоснѣжною скатертью, два­три табурета, нѣсколько фотогра­
фій въ простенышхъ рамкахъ, крошечное зеркальце, обвитое
искуственными цвѣтами, темная икона Святой Дѣвы въ углу—
составляли обстановку. На комодѣ валялась «Методика» Евту­
шевскаго, и бѣлѣлся большой пакетъ съ неяснымъ адресомъ.

ОФИЦЕРША.

201

Тутъ же лежадъ пузырекъ, на днѣ котораго густо желтѣлась
какая­то жидкость.
Недалеко отъ кроватки, недвижимая подобно статуѣ, сидѣла
Алена. Блѣдная и печальная, она въ какомъ­то тоскливомъ от­
чаяніи сжала руки, и такъ и замерла въ этой позѣ, не спуская
глазъ съ офицерши. Когда я подошелъ къ ней, она безучастно
взглянула на меня и отвернулась.
— Алена, — сказалъ я, —Алена...
Она ничего не отвѣтила. Въ это время, проворно шмыгая но­
гами, къ ней подбѣжала какая­то старушка и, низко накло­
нившись надъ нею, быстро и порывисто зашептала:
— Аленка­а? Что ты, матушка. . . Господь съ тобою! . . Очнись. . .
Ішь баринъ тебя кличетъ... Очнись, лебедка...
Я попросилъ оставить ее въ покоѣ, и вышелъ въ другую ком­
нату. Бабы все также шептались и тихо всхлипывали.
— Что съ ней?—спросилъ я.
— И ума не приложит, — заговорили онѣ въ перебой, впро­
чемъ, не возвышая голоса и не переставая всхлипывать:—надо
быть, согрѣшила сердешная — извелась, руки на себя нало­
жила... — Ноетъ у меня сердце, бабочки, говорить, бывало,
вотъ какъ ноетъ—изорваться хочетъ... Вся бы я исплакалась,
вся бы я слезами изошла... Были такія — слушали этакія
рѣчи. — Ну, а тутъ какъ нашло на нее — ничего ужъ не гуто­
рила... —Лежитъ, бывало, ѣсть не ѣстъ, пить не пьетъ... —И
такая она стала въ родѣ какъ закаменѣлая... — Тутъ и рѣчей
отъ ней не слыхали никакихъ...—Аленку на что любила— сло­
вечка съ ней не проронила, окромя: Аленушка, да голубушка...
Въ комнату, осторожно ступая кончиками громадныхъ сапо­
говъ своихъ , вошелъ староста. Онъ то­и­дѣло поправлялъ свою ме­
даль, ярко блестѣвшую у борта каштана, и озабоченно хмурился.
Мы поздоровались. Онъ зашелъ за перегородку, внимательно по­
смотрѣлъ на трупъ и, возвратившись оттуда, погрозилъ бабамъ.
— Вы смотрите у меня, — сказалъ онъ, —чтобъ все на своемъ
мѣстѣ было! —И сокрушительно вздыхая, сѣлъ около меня.
— Вотъ бѣда­то, Миколай Василичъ!
— Что же дѣлать!.. Видно на роду было ей написано, —по­
пытался я его утѣшить.

202

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Объ ней­то ужъ что! —возрэзилъ староста: — извѣстноужъ,
Господь съ ней: такой ей видно предѣлъ... попущеніе Божіе!..
А ты вотъ погляди, какъ самимъ­то выпутаться... Первое дѣло
судъ теперь наѣдетъ... Ну это еще туда­сюда, это не то что
смертоубивство какое — человѣкъ въ своей смерти воленъ. А
вотъ школу­то, сказываютъ, мы не по закону держали!..
Ишь, говорятъ, не было у ней такихъ правовъ, чтобъ ребятъ
обучать, и опять безъ начальства... Вотъ тутъ и подумай!.. —
Онъ почесадъ въ затылкѣ и снова вздохнулъ глубоко.
— Василій Миронычъ гдѣ? — спросилъ я.
— Еъ становому поѣхалъ. Ужъ упросили. У него дружба съ
становымъ­то, авось какъ­ни­какъ застоитъ...
Въ это время за перегородкой раздался вопль. Сначала
странный и слабый, онъ протянулся долгимъ и какимъ­то бодя­
щимъ звукомъ и затѣмъ перешелъ въ горькія и порывистыя ры­
данія. Я бросился за перегородку. У постели, наклонившись
надъ трупомъ, билась и трепетала Алена. Плечи ея судорожно
вздрагивали; темные волосы безпорядочно распустились и по­
крыли изможденное лицо офицерши; руки крѣпко сжимали ея
худенькое, оцѣпенѣвшее тѣло.
У двери столпились бабы. Староста подошелъ­было къ Аленѣ
и попытался отвести ее отъ трупа, но затѣмъ махнулъ рукою
и, какъ бы мимоходомъ смахнувъ слезы, выступившія на глаза,
вышелъ на дворъ. Бабы всхлипывали все громче и громче.
Нѣкоторыя изъ нихъ тихо причитали. Рыданья Алены станови­
лись глуше и протяжнѣе, въ нихъ начали прорываться слова,
и безсвязныя восклицанія понемногу переходили въ страстный и
невыразимо тоскливый монологъ.
— И чтожеты надѣлала?.. На кого же ты покинула меня?.. —
причитала она: —печальница моя... радѣльница моя... побѣдная ты
моя головушка! . . Я ли тебѣ не угождала. . . Я ли тебя не любила. . .
Силъ мопхъ не было терпѣть болѣе... Спазмы сжали мое
горло и душили меня. Сердце болѣло сосущею болью. Я быстро
вышелъ изъ школы. Тонкій и ноющій звукъ колокольчика по­
слышался вдалекѣ. Вѣроятно, это спѣшилъ становой. Солнце
по прежнему сіяло, и торжественно опрокинутое небо синѣло
кротко и ласково.

ОФИЦЕРША.

203

Спустя нѣсколько дней, я подучилъ приглашеніе отъ слѣдо­
вателя «пожаловать къ нему подѣлу». Въ нѣкотороыъ недоумѣ­
ніи явился я въ его камеру. Слѣдователь оказался очень лю­
безный человѣкъ въ черепаховомъ pince­nez, събрюшкомъ, вы­
холенный и подвижной. Онъ подалъ мнѣ распечатанный пакетъ.
— Что это?— спросилъ я.
— А это согласно волѣ Березовской учительницы... Извините,
что распечатано: такъ было нужно... И къ слову добавлю —пре­
любопытная вещь: вотъ психозъ­то изумительный!.. Это письмо
чрезвычайно облегчило мнѣ слѣдствіе. Скажите, пожалуйста, вы
съ ней хорошо были знакомы?
— Это допросъ?
— О, помилуйте! Слѣдствіе уже закончено; я уже разрѣшилъ
и похоронить, какъ просила покойница, на курганѣ. Гдѣ­то
тамъ курганъ у васъ есть Дозорный, такъ нанемъ. Прецятствій
къ тому не оказалось.
— Что же выяснилось изъ слѣдствія?
— А констатировано отравленіе морфіемъ. Самоубійство, ко­
нечно... Впрочемъ, позвольте, я прочту вамъ показаніе Елены
Остаховой .
Онъ вынул ь изъ портфеля «Дѣло № 327» и быстро, пере­
вернувъ нѣсколько страницъ, началъ:
«Зовутъ меняЕлена»... — ну это не важно, — «лѣтъ осьмнад­
цать... ввроисповѣданіяправославнаго»... — а къ слову сказать,
удивительно красивая и характерная дѣвка, —замѣтилъонъ,съ
пріятностыо улыбаясь; нототчасъже, изобразивъвълицѣсвоемъ
серьезную сосредоточенность, воскликнудъ: — вотъ! — и началъ
читать... «Дюже тосковала и, почитай, не говорила»... (Онъ
сдѣлалъ удареніе на «дюже» и «почитай •, и въ скобкахъ произнесъ:
я всегда заношу подобныя слова, это, знаете­ли, придаетъ коло­
ритъ...)«.почитай, неговорила. Лежала больше. Разъвсталаночыо,
сѣла писать. Обучать совсѣмъ кинула. Попрекали ей. Ходили
мужики и бабы и попрекали. Говорили: ты деньги берешь, а
учить пе учишь. Она все молчала и вдругъ говоритъ: я не хочу
вашихъ денегъ. И все говорила о какой­то кабалѣ. Потомъ опять
молчала. Потомъ позвала меня и говоритъ: болятъ у меня зубы.
И говорила тутъ ласково. Наказывала, какъ жить: чтобы хорошо,

204

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

честно. И потомъ сказала: не спится мнѣ, семъ­ка я выпью ле­
карства. Потомъ взяла зубное лекарство — выпила. Я смотрю
какъ оглашенная. . . Какъ же, говорю, ты пьешь, нукось, умрешь
съ того?— Пускай, говоритъ. И тутъ я испугалась. А она взяла
меня за руки и говоритъ: «не бойся, я, молъ, въ шутку тебѣ
сказала, что умрешь отъ того лекарства, оно сонное» и опять
наказывала мнѣ, какъ жить. Плакала. И потомъ сказала: кру­
жится моя голова. И опять плакала и говорила. Ну, тутъ стало
ее тошнить и ослабла. Я говорю: ляжь, говорю, засни. Она
легла... Вотъ и все. Больше я ничего не знаю».
Слѣдователь остановился и ласково поглядѣлъ на меня.
— Ну­съ, по анатомированіи оказалось отравленіе мор­
фіемъ, — сказалъ онъ и затѣмъ съ живостью продолжалъ: —И
что курьезнѣй, — представьте себѣ, никто и не зналъ, что въ
Березовкѣ существуетъ школа! То­есть, оно, если хотите, и знали,
становой даже слышадъ, —но по русской простотѣ не обращали
вниманія... Удивительное дѣло, до чего распущенъ русскій чело­
вѣкъ! Что ты ни дѣлай, чужды ему принципы законности, да и
шабашъ. Я ужъ говорю: господа, да вообразите вмѣсто невин­
ной­то этой офицерши, другого рода какая­нибудь... Вѣдь не­
возможно же такъ!.. И этополиція наша, блюстители, столпы!..
Ахъ, Азія, Азія...
Я напился чаю у любезнаго слѣдователя и къ вечеру возвра­
тился домой.
Погода перемѣнилась. Дождя хотя и не было, но ясное небо
заволокли тучи, и длинныя, осеннія сумерки скучно и тоскливо
повисли нздъ полями. Крѣпкій вѣтеръ пронзительно завывалъ,
предвѣщая дождливую погоду, и щетинилъ соломенныя крыши
хуторскихъ построекъ. Ракиты на плотинѣ печально шумѣли,
безпомощно простирая вѣтви свои, съ которыхъ уже начинала
опадать листва. Прудъ синѣлъ и плескался, ударяя мелкими
волнами въ голые берега, и колебалъ камышъ, наполнявшій
воздухъ однообразнымъ шорохомъ. Было глухо и непріютно.
Я вошелъ въ комнату и остановился. Въ сѣромъ полумракѣ
четко и ясно качался маятникъ, и сверчокъ тянулъ назойливую
свою пѣсню. Окна глядѣли подобно глазамъ чудовищъ— взгля­
домъ пристальнымъ и тяжелымъ. Я зажегъ свѣчу и развернулъ

ОФИЦЕРША.

205

пакетъ. Въ немъ лежало нисколько листиковъ, исписанныхъ не­
твердымъ, дѣтскимъ почеркомъ, и письмо офицерши. Впрочемъ,
и послѣднее писала слабая рука. Косыя и неясныя строчки
робко яались въ немъ другъ къ другу, непрерывно нарушая
орѳографію, безсовѣстно минуя точки и запятыя и изобилуя
кляксами. Кой­гдѣ среди нпхъ расплывались желтоватыя пятна,
слѣды влаги. Сѣрая бумага была смята и не отличалась чистотою.
Вотъ это письмо:
...«Вотъ уяіъ пишу­то вамъ не знаю зачѣмъ! И не знаю, что
толкаетъ меня: все равно вѣдь — дѣло покончено. Но все­таки
не удержусь. Хочется мнѣ писать. Хочется сдѣлать такъ, чтобъ
знали бы и видѣли, и чтобъ понимали, почему люди могутъ
умирать. Вотъ въ чемъ дѣло: пусть вы не подумаете, что я
совсѣмъ глупая. И не вы одни, а всѣ вы — люди. А я умираю
не отъ глупости, но прямо вотъ —незачѣмъ мнѣ яіить. И я, ахъ,
какъ долго думала. Все­то мнѣ казалось, не болѣзнь ли во мнѣ
какая, въ родѣ того, напримѣръ, какъ меланхолія бываетъ. И
я со всѣхъ сторонъ глядѣла... Но вмѣсто того, все­таки прихо­
дится умирать. Ахъ, не подумайте вы, чтобъ я отъ тоски отъ
своей, отъ того, что счастья мнѣ нѣтъ и ни въ чемъ удачи...
О, совсѣмъ, совсѣмъ не то! Я вѣдь оторвалась отъ своихъ­то
мечтаній и о себѣ почти не думала. Я только думала, что мнѣ
дѣлать. И вотъ теперь такое пришло время, что нужно умирать.
«Силъ во мнѣ нѣтъ, вотъ что. Я какъ ослабла теперь, такъ
и думаю: хорошо въ могилкѣ лелсать. Ни о чемъ­то никакихъ
думъ, и ничего­то у тебя не болитъ! И вотъ вамъ моя просьба:
пусть Богъ меня судитъ, но только не могу я... А пойътакихъ
не хоронитъ. Пусть же меня зароютъ на Дозорномъ курганѣ.
Любила я его. А почему любила — разсказать? — Теперь все
равно, разскажу вамъ. Съ него далеко видно. И есть пахучая
такая травка чаборъ — много ея тамъ. А на самой вышинѣ
конскій щавель растетъ, высокій такой, тонкій и прямой, какъ
стрѣла. И какъ ушла я съ моимъ офицеромъ, проходили мы
полкомъ на Воронежъ. Я люблю пригорки. Я взбѣжала на кур­
ганъ и сѣла, и онъ на конѣ взъѣхалъ, пустплъ коня и сѣлъ. А
полкъ какъ туча какая развернулся и далеко ушелъ; я помню:
солнце было, и штыки, какъ свѣчкп, сіяли. И солдатики пѣснто

206

ЗІПІІСКН СТЕПНЯКА.

пѣли: Не одна то во по.гіъ дороженька... А я сидѣла и плела
вѣнокъ, —желтые, помню, цвѣточки нарвала и васильки. Ионъ
положилъ мнѣ голову на колѣни и говорилъ. Какъ насчетъ
любви, насчетъ счастья... Много говорилъ. И какъ глянула я
кругомъ: слезы, слезы у меня... Очень ужъ хорошо и далеко
видно»...
Тутъ на письмѣ расплывалось желтое пятно, а дальше слѣ­
довало:
«... Господи, что­й­то я... И къ чему это я завела! Смѣшно
даже. А не забудете мою просьбу?... Все равно вѣдь закопать,
такъ пусть закопаютъ на Дозорномъ.
«И дѣловъ мнѣ никакихъ не нашлось. Вся­то я какая­то
пустая, порожняя, и вынули изъ меня душу. А ужъ кому было
ее вынуть, и не придумаю. Жизнь моя проклятая вынула. Но
только я ни въ чемъ не виновата.
«Помните, какъ говорилъ я вамъ насчетъ грамоты, и насчетъ то­
го, что я счастлива? Ну, только счастью моему очень поспѣшный
пришелъ конецъ и очень скорый. И я совсѣмъ теперь несчастная.
«Вотъ не умѣю­то я... Но разскажу вамъ вотъ что. Стало
мнѣ замѣтно по деревнямъ, что большое есть желаніе у мужич­
ковъ ребятъ учить. И такое даже желаніе, что готовы на вся­
кія жертвы. И я это замѣчала и была очень рада. Я такъ ду­
мала: прискучила имъ темнота. И думала, что хорошо это. И
какъ стала учить сама— сдѣлалась совсѣмъ довольная. Но только
вмѣсто того — я несчастная. И на несчастье­то на мое натолк­
нуло меня вотъ что. Приноситъ мнѣ Василь­Миронычевъ сынишка
листикъ и говоритъ:— Ну­ка прочти! —и улыбается. А онъужъ
твердо пишетъ. — Что это? — «Батѣ росписку написалъ; Его­
ровъ Ѳомка ржи взялъ взаймы, такъ насчетъ ржи...» — Прочла
я... И что же вы думаете! — и неустойка тамъ, и штрафъ, и
проценты... Ужасъ, что такое! —Да гдѣ ты научился?— говорю
ему. — «Видѣлъ, говоритъ, росписки барскія и насчетъ процен­
товъ видѣлъ»... —И даетъ мнѣ книгу. — «Посмотрико­сь», —
говоритъ. Смотрю я и не вѣрю. Всѣ долги у него записаны,
проценты отмѣчены —да какіе проценты! — а въ концѣ­то кон­
цовъ старательно переписанъ тарифъ до Москвы, на свиней и
муку. — Это что? спрашиваю.— «А свиней скупаемъ и это чтобъ

ОФИЦЕРША.

207

не прошибиться; а это по мукѣ разсчетъ,— батя было ошибся,
а я по ариѳметикѣ разсчелъ и вышло: двѣ копѣйки на пудъ
сложить у мужиковъ, потому при покупкѣ ежели передашь,
барышу будетъ менѣе».— И тутъ же еще подаетъ листикъ. —
«Вотъ еще разсчетъ», говоритъ... «это ежели выгонъ снять у
мужиковъ, да подъ просо ежели его, и сколько барыша. А вотъ
про овецъ— ежели скупить по зимѣ, а къ Егорію собрать.— Это
сало съ нихъ, это— овчины, а это, какъ у мужиковъ, подати,
чтобъ потрафить. Вотъ Ѳомѣ Егорову за первую половину пла­
тить 17 р., Лукьяну Гришину 23 руб... — это я у сборщика
списалъ». — 1 стоитъ, знаете ли, онъ предо мною и весь­то отъ
радости краснѣетъ. Господи ты Боже мой, думаю, да что же
это такое?.. И вдругъ на меня ужасъ нападъ.
«Отпустила я его и стала приглядываться. И все замѣчала.
И стало мнѣ замѣтно, что ежели грамотный, — онъ не иначе,
какъ промышляетъ или находитъ должность. И вотъ еще что:
кто понятливѣй, тотъ самый и есть опасный человѣкъ. А по­
чему это такъ выходитъ, я не замѣчала. Только я вотъ что ду­
мала: ну, если я обучу и вмѣсто того разведу кулаковъ. И если
кулаки будутъ знать ариѳметику и всякіе разсчеты, то неужели
это будетъ лучше?. . Ахъ, вѣдь это совсѣмъ, совсѣмъ будетъ хуже!
«Но только вотъ еще что случилось. Былъ у насъ мулшкъ
Агаѳонъ и умеръ. И что оставшее послѣ него, старики подѣ­
лили по обычаю: какъ дочерямъ Агаѳона, такъ и сынамъ. Но
вмѣсто того, Агаѳоновы дѣти остались недовольны и взяли адво­
ката. Н, конечно, ихъ раздѣлили по закону. И вы знаете, какія
крестьянскія дѣтп: что на міру дѣлается, у нихъ уже толки —
все знаютъ. Что яге вы думаете, они?— еще больше стали ста­
раться, чтобы понять, и прямо говорили: Цонѣ старики не
сильны; нонѣ всякііі можетъ себя отстоять и подвеешь подо
законъ. И это, я вѣдь знаю, съ чьего голоса говорится— съ го­
лоса тѣхъ же самыхъ стариковъ.
«И вотъ еще что. Дѣти — они чистыя. Но я вотъ что думаю:
не одна темнота въ деревнѣ. Право же. Не только дружества
нѣтъ, но всякій держитъ на умѣ, какъ бы подняться и лишить­
ся крестьянства. И ежели онъ темный, и такое думаетъ, и та­
кое говоритъ, то вѣдь дѣти­то неужели глупые какіе? И кромѣ

208

ЗАПИСКП СТЕПНЯКА.

того, прямо на глазахъ у нихъ: тотъ бѣденъ, тотъ богатъ, и кто
ежели торгуетъ, тотъ подучаетъ барыши. И никого нѣтъ, чтобъ
идтп за міръ и послужить. А если выищется такой человѣкъ, и
надъ нпмъ смѣются...
«Вотъ я что замѣчала. Нѣтъ для дѣтей занятнѣй задачи рѣ­
шать. И если въ задачахъ товаръ, да прибыль, да ежели фунты
и пуды и цѣны — большой это имъ интересъ. И опять разска­
зы... Какъ хорошій въ разсказѣ человѣкъ и добродѣтельный, и
разное добро дѣлаетъ людямъ— и имъ скучно. Но напротивъ
того—разсказъ житейскій, очень они это любятъ. Я разъ про
Николая Чудотворца говорила, и говорила, какъ онъ бѣднымъ
дѣвушкамъ помогъ. И какъ потомъ стала спрашивать, что же
показалось имъ въ разсказѣ, то прямо сказали насчетъ денегъ
и насчетъ того, какъ безъ всякаго ожиданія дѣвушки получили
золото.
«Я вотъ не умѣю оппсать, но я долго мучилась. И я не знаю
— но только учить грамотѣ я не могу. И какъ же мнѣихъ учить,
когда вмѣсто того такіе у нихъ помыслы (ежели вы не повѣ­
рите—я листики Василь­Миронычева сына прилагаю), и ежели
грамотному человѣку одинъ выходитъ просторъ— грабить. Пото­
1 му что я это понимаю, ежели въ мужнкѣ и вдругъ оказывается
кулакъ.
«Вотъ мнѣ и пришло на умъ: семъ­ка я перестану жить.
Нельзя же мнѣ жить и мучиться. Потому, чувствую я,—нѣтъ
мнѣ на этомъ свѣтѣ дѣла. А ужъ по прежнему, на себя жить,
кормиться, я не могу, — силъ моихъ нѣту. И стало мнѣ тутъ
казаться, какъ вотъ въ пословицѣ говорятъ: свѣтъ не клиномъ
сошелся... — стало мнѣ показываться, что совсѣмъ, совсѣмъонъ
клиномъ сошелся, свѣтъ ­то, и что какъ ни оглянешься, вездѣ­то
одинъ холодъ... И что же я тутъ вспомнила. Вспомнила я—тет­
радка у меня была, офицеръ мнѣ подарилъ, и были въ этой те­
традкѣ стихи одни: Лхъ, усни, моя доля суровая! Крѣпко за­
кроется крышка сосновая, плотно сырою землею прибавит­
ся... Только одними человѣкомъ убавится. . . Убыль его ни­
кому не больна, память о немъ никому не нужна...
«Господи, что­жъ это я за дура за такая..,
«Ахъ, похороните меня на Дозорномъ!»

209

ОФИЦЕРША.

Тутъ письмо оканчивалось, и опять желтѣлось пятно, въ ко­
торомъ безобразно расплылись послѣднія буквы.

На утро были похороны. Я не ходилъ. Я только видѣдъ,
какъ небольшая толпа, въ которой изобиловали дѣти, чернѣясь
на сѣренькомъ горизонтѣ, медлительно прошла въ кургану, и
какъ маленыай гробъ мѣрно колыхался на плечахъ несущихъ.
Но на другой день я провѣдалъ офицершу. Могилка ея воз­
вышалась на самой вершинѣ кургана, и оттуда, дѣйствительно,
видно было далеко. День былъ сѣрый и пасмурный. Безконеч­
ныя вереницы свинцовыхъ тучъ низко ползли надъ пустынными
полями. Вдалекѣ синѣлъ лѣсъ. Грязныя села чернѣлись тамъ и
сямъ, и стройныя колокольни воздвигались темными силуэтами.
Я сѣлъ на могилу. Рыхлая земля, медленно шурша, осы­
палась подо мною. Перекати­поле взлетѣло на курганъ и, на
мгновеніе зацѣпившись за насыпь, тихо и задумчиво покатилось
далѣе. Жосткій сѣверный вѣтеръто буйно и дико завывалънадъ
моимъ ухомъ, то плакалъ жалобно и тонко.

ТОМЪ II.

14

XY1IL
ПОСЛЪДНІЯ ВРЕМЕНА.
Долго и настоятельно звалъ меня въ гости одинъ пріятель
мой. Хуторъ этого пріятеля лежалъ вдалекѣ отъ желѣзной доро­
ги и, вообще, изображала собою самую вопіющую глушь, кото­
рая только возможна въ воронежской губерніи. И это долго сму­
щало меня. Я не могъ вообразить себябезъ писемъигазетъ,по­
лучаемыхъ еженедѣльно и, наконецъ, пятидесятиверстная доро­
га отъ бдшкайшей станціи сама по себѣ была убійственна. Но
пришелъ май, подошли нѣкоторыя обстоятельства угнетающаго
свойства, и непроходимая глушь стала манить меня къ себѣ. Я
написалъ пріятелю посланіе, въ которомъ просилъ выслать за
мной лошадей, и, спустя недѣлю, тронулся въ путь.
Станція, на которой приходилось слѣзать мнѣ, стояла вълѣ­
су. Она уже давала предвкушеніе той тишины и того невозму­
тимаго покоя, которые ожидали меня на захолустномъ хуторѣ
моего пріятеля: село отъ нея было не ближе добраго десятка
верстъ. Бее это я зналъ, и потому, подъѣзжаякъ станціи, даже
ощутилъ нѣкоторое замираніе сердечное; ядумалъ: прислали­ли
за мной лошадей?
Продребезлгалъ колокольчикъ; вылѣзли вялые пассажиры и
съ скучающимъ видомъ обозрѣли окрестность; громко и отчет­
ливо обругалъ машннистъ смазчика... Затѣмъ раздался еще зво­
нокъ; пассажиры скрылись въ вагоны; пронзительно прохри­
пѣлъ свистокъ кондуктора, и поѣздъ загремѣлъ, медлительно

ПОСІѢДНІЯ ВРЕМЕНА..

211

зарываясь въ лѣсу и вызывая въ чащѣ задумчивыхъ сосенъ про­
тяжный отзвукъ... Я остался одинъ на длинной платформѣ, опа­
ленной солнцемъ. Сторожъ смотрѣлъ на меня съ недоумѣніемъ.
Крошечный начальникъ станціи обвелъ мою унылую фигуру
уничтожающимъ взглядомъ и величественно удалился. Простран­
ство возлѣ станціи было пусто.
— Не было лошадей съ Ерзаева хутора? смиренно спросилъ
я сторожа.
— Это съ какого Ерзаева­^за гаями?
— За гаями.
— Нѣтъ, не было. Вотъ съ Лутовинова было, и отъ Халю­
тиной барыни были лошади, а чтобъ отъ Ерзаева— нѣтъ не было.
— Да вѣдь я письмо писалъ.. .
Я вошелъ въ контору и спросилъ: давно­ли Ерзаеву пись­
мо отослано? Господинъ, съ неизбѣжнымъ цвѣтнымъ околы­
шемъ на фуражкѣ, стоялъ около окна и давидъ мухъ. Мой
вопросъ застадъ его на самомъ интересномъ мѣстѣ: крупная
муха неосмотрительно попалась подъ его палецъ и отчаянно
жужжала и билась тамъ, звеня по стеклу.
— Вамъ чего? важно промолвидъ онъ, едва поворачивая го­
лову.
Я повторилъ вопросъ.
— Какому такому Ерзаеву?
— Александру Ѳедорычу.
Онъ промолчалъ.
Я подошелъ къ столу и сѣлъ. Господинъ искоса посмотрѣлъ
на меня и разжалъ палецъ. Муха радостно расправила крылья.
— Мы не обязаны сберегать письма, строго сказалъ онъ; —
у насъ есть свои занятія.
Я ничего не отвѣтилъ. Это, должно быть, умиротворило его.
— А ежели мы соблюдаемъ, такъ единственно въ свбодное
•отъ занятій время, добавилъ онъ, смягчая голосъ, и, подошедъ
дъ шкафу, спросилъ: — вамъ— Ерзаеву?
— Ему.
Онъ порылся нѣсколько и подадъ мнѣ собственное мое письмо,
— Развѣ не было оказіи? спросилъ я.
— Всего не упомнишь.
14*

212

ЗАПІГСІШ СТЕПНЯКА.

— Но если была оказія, вы должны были отослать! восклик­
нулъ я.
Господинъ изобразилъ на лицѣ своемъ крайнее изумленіе и
обвелъ меня юмористическимъ взглядомъ. Затѣмъ, рѣшительнО'
двинулъ стуломъ, надменно выпятилъ грудь и, развернувъ гро­
мадную книгу, испещренную цифрами, яростно заскрнпѣлъ въ.
ней перомъ. Оставалось уходить.
— Но почему же вы не послали, когда была оказія? повто­
рилъ я въ досадѣ.
На этотъ разъ онъ не обратилъ на меня вниманія. Когда­же­
я уходилъ изъ конторы, суровый его голосъ съ достоинствомъ.
произнесъ:
— Мы не обязаны, ежели у насъ занятія... И мы не поч­
тальоны.
Я вышелъ на платформу. Сторожъ подметалъ пыль. Солнце
пекло. Тишина стояла мертвая. Вокругъ сторожа юрко суетился
человѣчекъ въ монашескомъ одѣяніи. Увидя меня, сторожъ прі­
остановилъ свою работу и сказалъ съ радостью :
— А вѣдь съ Ерзаева­то были!
— Когда?
— Позавчера. Я и забылъ!.. Должно, насчетъ почты были:
малый спросилъ' почту и уѣхадъ.
Я только руками развелъ.
— А лошадокъ у васъ не добудешь здѣсь?
— Лошадокъ? Эка чего захотѣлъ! и сторожъ снисходительно
усмѣхнулся. — У насъ ближе Лазовки не токмо лошадки — кобе­
ля не добудешь.
— Въ Лазовкѣ оченно возмояшо достать лошадокъ, вмѣшал­
ся монашекъ. Говорилъ онъ часто и дробно. Я посмотрѣлъ на,
него. Ряска на немъ мѣстами блестѣла, какъ атласъ, и налок­
тяхъ была порвана. Кожаный поясъ стягивалъ станъ. За пазу­
хой что­то торчало. Изъ подъ засаленной скуфейки благообраз­
но вылѣзали длинные волосы, смазанные масломъ. Рѣденькая
бородка окаймляла одутловатое лицо, съ бойкими, плутоватыми,
глазками. Движенія были порывисты и безпокойны. Подьмоимъ
взглидомъ онъ, было, смиренно опустилъ взоры, но тотчасъ­же
снова вскинулъ ихъ на меня и сладостно улыбнулся.

ПОСЛѢДНІЯ ВРЕМЕНА.

213

— Оченно даже возможно добыть лошадокъ, повторшгъ онъ.
— Да вѣдь это далеко.­
— Верстъ десять, сказалъ сторожъ.
— А ыы вотъ какъ сдѣлаемъ, заторопился монашекъ, мы
жакъ выйдемъ и сейчасъ­же со божіей помощью на пчельникъ...
— Какой пчельникъ?
— Это точно, пчельникъ здѣсь есть, — монастырскій, про­
.молвилъ сторожъ.
— Монастырскій пчельникъ, повторилъмонахъ. — Мы, какъ
въ него, съ божіей помощью, взыдемъ, и прямо въ Лазовку служ­
ку нарядимъ. А вы ужъ, ваше степенство, прішошеніе намъ за
это... И, отвѣсивъ мнѣ низкій поклонъ, онъ спѣшно и невнятно
забормоталъ:— во славу божію... на спасеніе души... труждаем­
­ся и воздыхаемъ: монастырь убогій, скудный...
— Вотъ, вотъ, подтвердилъ сторожъ, покровительственнымъ
жестомъ указывая на монаха,— вотъ отецъ Юсъ и проводитъ
васъ. Онъ васъ проводитъ до пчельника, а вы ему снисхожде­
аіе сдѣлайте. Отчего не сдѣлать снисхожденія!
— А до пчельника далеко?
— Верстъ...
Но монашекъ перебилъ сторожа.
— Версты двѣ, ваше степенство, быстро сказалъ онъ, — ни­
&акъ не болѣе, какъ двѣ версты.
Сторожъ только носомъ покрутилъ и какъ­то неловко морг­
нуль однимъ глазомъ.
Л согласился. Отецъ Юсъ схватилъ мой сакъ­вояжикъ и про­
ворно двинулся къ вокзалу.
— Отецъ Юсъ! остановилъ его сторожъ и, подозвавъ, по­
шепталъ ему что­то. Отецъ Юсъ въ свою очередь отозвался
страстнымъ и убѣдительнымъ шептаніемъ... Но сторожъ не
унялся и даже возвысилъ голосъ. «Мастера вы здѣсь облапоши­
вать!» сказалъ онъ. Тогда отецъ Юсъ съ неудовольствіемъ сяшгъ
губы и обратился ко мнѣ:
— Ступайте, ступайте, ваше степенство, я догоню.
Л вошелъ въ вокзалъ. Тамъ было душно и пахло свѣжей
краской. Черезъ нѣсколько минутъ вбѣжалъ мой проводникъ въ
сопровождение сторожа. Послѣдній меланхолически улыбался и

214

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

утиралъ рукавомъ губы. «Онъ васъ 'проводить!» сказалъ онъ.
мнѣ, снова покровительственно указывая на отца Юса. А пазу­
ха отца Юса была въ нѣкоторомъ безпорядкѣ и лицо изъявляло'
недовольство. Мы пошли.
— Прощай, отецъ Юсъ, спасибо! произнесъ сторожъ.
— Ладно, отвѣтствовалъ Юсъ и сухо поджалъ губы.
Выходя изъ вокзала, я увидалъ огромное окно конторы, а за
окномъ важный ликъ господина, по милости котораго соверша­
лось теперь мое пѣшее хожденіе. Подъ его жирнымъ пальцемъ.
снова билась и безпомощно трепетала бѣдпая муха, а онъ, со­
средоточенно оттопыривъ губы, осторожно давилъ ее и внима­
тельно слѣдилъ, какъ ея тонкія ножки безтолково скользили по
стеклу.
Станція стояла на песчаной полянѣ, скучно жедтѣвшей на
солнцѣ. Вокругъ поляны со всѣхъ сторонъ толпился лѣсъ. Тамъ
высились мрачныя сосны, здѣсь стройныя березы бѣдѣлись ве­
селою дружиной... По преимуществу­же преобладалъ дубъ, и
густой орѣшникъ превозмогадъ всюду.
Мы достигли просѣки и пошли лѣсомъ. Но не прошло и чет­
верти часа, какъ лѣсъ этотъ миновался и по обѣимъ сторон амъ.
дороги потянулся мелкій кустарникъ, среди котораго, тамъ и
сямъ, высились одинокіе дубы. Тѣни не было и помину. А меж­
ду тѣмъ былъ часъ пополудни и жара стояла несносная. Непо­
движный воздухъ напоенъ былъ зноемъ. Небо висѣлонадънами
ясное и горячее. Идти было ужасно трудно: глубокій песокъ­
однообразно шуршалъ подъ нашими ногами и безжалостно па­
лилъ подошвы. Въ лѣсу стояла тишина. Птицы какъ будто по­
прятались... Листья утратили свою свѣжесть и недвижимо ви­
сѣли, поблекшіе и пыльные.
У отца Юса и походка оказалась подобна рѣчи: частая и
дробная. Онъ долго шелъ молча и, безпрестанно поправляя па­
зуху, казалось негодовалъ. Я тоже молчалъ и посматривалъ въ
даль, куда безконечной чередою убѣгала тяжкая дорога.
— Эка жара­то! вырвалось, наконецъ, у меня.
Отецъ Юсъ встрепенулся. Онъ пристально посмотрѣлъ на.
небо и сдѣлалъ видъ, какъ будто оно неожиданно распростер­
лось надъ нами такое знойное и яркое; затѣмъ поглядѣлъ на

ПОСЛѢДНІЯ ВРЕМЕНА.

215

свои ноги, обутыя въ толстыя башмаки, и, наконецъ, съ осто­
роясностыо пропзнесъ:
— Благодать Господня... но замѣтивъ, вѣроятно, что въ
этихъ сдовахъ мало утѣшителънаго, добавилъ: — вотъ, съ бо­
жіею помощью, Кривой Обходъ придетъ: большой липнякъ!..
Древеса въ обхватъ и усладительные ароматы.
— А далеко ­ли?
— Версты черезъ двѣ достигнемъ, ежели Господь мило­
сердый. . .
— Какъ черезъ двѣ! Да пчельникъ­то когда­же?
Отецъ Юсъ смутился.
— Спаси Господи и помилуй, воскдикнулъ онъ, — значить
обмолвился я вашему степенству: пчельникъ за Обходомъ... И,
не дожидаясь мопхъ возраженій, затянулъгрустнымътеноромъ:
«.Очи мои изліясте воду, яко удалился отъ жняутѣшаяй
мя, возвращаяй душу мою: погибоша сынове мои, яко воз­
може врагъ...
Я­же былъ печаленъ. И отецъ Юсъ замѣтилъ это. Прекра­
тивъ свой горестный кантъ, онъ вздохнулъ и пропзнесъ:
— Благо есть мужу, какъ ежели возьметъ яремъ въ юности
своей.
Я промолчалъ.
— Блая^енъ убо стократъ мужъ тотъ, потому прямо надо
сказать: начало грѣха гордыня и держай ю изрыгнетъ скверну. . .
— Это вы насчетъ чего? спросилъ я.
— А насчетъ того, ваше степенство, грѣхи повсемѣстно!..
долояжгъ Юсъ и, нѣсколько мгновеній подоящавъ отвѣта, про­
должалъ: —повсемѣстный грѣхъ и прямо въ родѣ какъ послѣд­
нія времена...
Я снова промолчалъ, но отецъ Юсъ, послѣ краткой паузы,
рѣшительно приступидъ къ разговору.
— Я, прнмѣрно, изъ мѣщанъ происхоаіу, сказалъ онъ и,
помедлнвъ немного, добавилъ: — изъ торгующихъ. Сѣяли мы
бакчу, табакомъ торговали, шкурки скупали... Про городъ Ус­
мань слыхали? Ну, вотъ, мы изъ Усмани. Тамъ по большей ча­
сти такой народъ — шибайный... Ну, и все мы, съ бояіьей по­
мощью, кормились. И по суетѣ своей грѣшили... Грѣшили, ва­

216

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

ше степенство! Отецъ Юсъ меланхолически улыбнулся. —По до­
машности по своей наслаждались всякими напитками. . . Бабы
въ роскоши, примѣрно: карнолины, сѣтки... Вотъ онъ какъ,
духъ тьмы­то!.. Спаси и помилуй... И, послѣ нѣкотораго молча­
нія, продолжалъ: — Но только возлюбилъ я пустыню съ юности
моей. Ежели, теперь, братья по селаиъ поѣдутъ и заведутъ вся­
кій торгъ, я объ одномъ потрафляю: уйти мнѣ на бакчу и тамъ
жить. И живу, бывало, не то что какъ, а цѣлое лѣто. Охъ, и
времена­же были радостныя! Отецъ Юсъ покачалъ головою и весь
расплылся въ тихомъ удовольствии. —Какія времена! повторилъ
онъ сладостнымъ шепотомъ. —Въявь Господь милосердый посы­
лалъ свою милость. Бывало, сымешь у мужиковъ пустынь ка­
кую­нибудь, выгонъ­ли тамъ иди степь, и прямо вырубаешь для
мѣры шестъ. А въ шестѣ четыре аршина... И ты даже оченно
удобно выдаешь этотъ самый шестъ за сажень. И сколь много
даровой земли этимъ шестомъ получишь, даже удивительно...
А мужикамъ это не во вредъ, потому у нихъ много. Или при­
детъ теперь полка: дѣвки полютъ, а разсчетаимънѣтъ... Тогда
только производимъ разсчетъ, какъ поспѣетъ дыня. Дыней и
производимъ... Огурецъ собирать — огурцемъ производимъ раз­
счетъ. И такъ всякія работы. Или меды ломали. Прямо везешь
съ собою водку и прямо пыотъ и не вѣдаютъ, что творятъ... А
тутъ ужъ не зѣваешь, и ежели не возьмешь вдвое или втрое, то
безъ всякаго стѣсненія назовешься зѣвакой. Да одно ­ли это, ма­
ло­ что дѣлывали... У бабъ, опять­же, коноплю собирывали,
иди­же кожи и всякую рухлядь по деревнямъ... Боже ты мой,
какая простота и какой барышъ!
И онъ впалъ въ задумчивость, во время которой лицо его
сдѣлалось тусклымъ и печальнымъ.
— Зачѣмъ­же вы ушли въ монахи? снросилъ я.
— Возлюбилъ еси... началъ, было, онъ, но сердито крякнулъ
и произнесъ: — послѣднія времена!., а затѣмъ, съ какой­то го­
рячей поспешностью и съ какимъ­то шипѣніемъ въ голосѣ,
сталъ выбрасывать слѣдующія слова: «Дѣвки по два двугривен­
ныхъ!.. Выгона всѣ пораспахали!.. Музкичишки измошеннича­
лись, обнищали!.. Бывало, кожу­то за рубль, а нонѣ четыре
отдашь, аза нее и'въ городѣ больше четырехъ не дадутъ...

ПОСЛЗДНІЯ ВРЕМЕНА.

217

А медоломное дѣло? Водку­то онъ пожретъ, за товаръ­же, вся­
чески, норовитъ настоящую цѣну ободрать и пустить тебя по
міру... Морозы пошли — бакчу хоть не сади!.. Вездѣ купецъ
пошелъ, капиталъ! Ты съ умомъ, а онъ—съ рублемъ... И прямо
отъ тебя мужикъ бѣжитъ, какъ отъ чумы, и бѣжитъ къ купцу...
А мѣщанинъ — все равно, что жуликъ... Банки эти теперь —
домишки позаложены, бабы въ шильонахъ, жрать нечего...
Тьфу!., и отецъ Юсъ умолкъ въ негодованіи.
Долго мы шли, не прерывая молчанія. Солнце палило нестер­
пимо. Яркая желтизна дороги ослѣпляла глаза... Вдругъ отецъ
Юсъ встрепенулся и промолвилъ:
— Вотъ, теперь взять, сторожъ этотъ, Пахомъ. Пахомъ­то
онъ Пахомъ, а ужъ человѣка такого погибельнаго, по прежнимъ
временамъ, съ огнемъ не сыскать!
— Чѣмъ­же онъ погибельный? спросилъ я.
— Пахомъ­то? въ нѣкоторомъ даже удивленіи отозвался
Юсъ и, помолчавъ немного, съ горячностью выпалилъ: — Песъ
онъ, вотъ онъ кто... Онъ не токмо въ сторожа его ежели, онъ
въ антихристы не годится... Онъ тетку полепомъизбилъ... Онъ,
ежели съ нимъ по­простотѣ, съ костями слопаетъ, вотъ онъ ка­
кой человѣкъ! И Юсъ съ негодованіемъ отплюнулся, но, спустя
немного, вздохнулъ и сказалъ: «Спаси Господи и помилуй»!..
И мы снова въ молчаніи продолжали путь нашъ. Меня одолѣва­
ла скука.
А отецъ Юсъ не скучалъ. Онъ часто сталъ отставать отъ
меня и, отставая, пригинался къ землѣ и хватался за грудь,
какъ­бы отъ боли. Сначала это приводило меня въ недоумѣніе
и даже безпокоило. Но, послѣ каждой такой остановки, ликъ
отца Юса просвѣтлялся и глаза выражали плутоватую радость;
вмѣстѣ съ этимъ, его скуфейка сдвигалась на затылокъ, дви­
зкенія становились развязнѣе... Наконецъ, внезапный эвонъ
стеклянной посуды объяснить мнѣ все, и я уже ни мало не уди­
вился, когда горлышко полуштофа предательски выглянуло изъ
плохо прикрытой пазухи моего спутника.
А когда липовый лѣсъ раскинулъ надъ нами густыя свои
вѣтви и влажная тѣнь прикоснулась къ нашимъ пылающимъ
лицамъ и обмахнула ихъ, какъ­бы крыльями, отецъ Юсъ и со­

218

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

всѣмъ пустился въ откровенность. Онъ торжественно вынудъ
полуштофъ и преддожилъ мнѣ выпить. Я отказался. Тогда онъ
заподозрилъ меня въ деликатности. Онъ убѣдительно болталъ
остатками водки и говорилъ:
— Ваше степенство! Будьте настолько благосклонны!..
Какъ мы есть изъ мѣщанъ и чувотвуемъ благороднато человѣ­
ка. . . Вы что —вы думаете маловато? Э , ежели теперь Пахомка
меня изобидѣдъ — шкалика два онъ вытрескалъ, песъ, непре­
мѣнно вытрескалъ... Такъ мы, съ божьей помощью... Тутъонъ
съ лукавствомъ улыбнулся и, отвернувъ полы ряски, вытащилъ
изъ кармана штановъ другой, совершенно еще непочатый полу­
штофъ. — Отецъ Юсъ понимаетъ свое дѣло! сказалъ онъ и сно­
ва спряталъ посудину.
А пчельника все не было. Правда, идти теперь было про­
хладно, но какая­то непонятная истома и въ прохладѣ этой то­
мительно стѣсняла грудь. Дятелъ задумчиво гремѣлъ по деревь­
ямъ... Нѣсколько разъ въ вышинѣ разносился рѣзкійголосъ си­
ницы. Гдѣ­то иволга протянула грустную свою пѣсню... И
вдругъ, лѣсъ переполнился какимъ­то смутнымъ шепотомъ. Въ
лицо пахнулъ вѣтеръ. Листья затрепетали... Я взглянулъ на не­
бо: тучи, синія и мрачныя, толпились надъ нами. Солнце еще
не угасло: оно по­прежнему пронизывало лѣсную чащу мягки­
ми зеленоватыми полосами и круглыми пятнами играло на
узорчатыхъ листьяхъ папоротника, но лучи его уже не жгли, а
только сверкали ослѣпительнымъ блескомъ. .. А спустя не­
много, тучи бросили тѣни и лѣсъ переполнился таинственнымъ
сумракомъ. И снова стала тишина. Листья поникли въ какомъ­
то бевсилт. Папоротникъ распростиралъ свои лапы въ недвижи­
мой дремотѣ... Только синица рѣзко тревожила тишину и въка­
комъ­то безпокойномъ задорѣ мелькала надъ деревьями. Было
душно.
А мой спутникъ окончательно развеселился. Неукоснительно
докончивъ полуштофъ, онъ совершенно утратилъ всякое сми­
ренство и если походилъ на кого, то ужъ никакъ не на инока.
Благочестивый словеса свои онъ забросилъ. Скуфейку молодецки
заломилъ за бекрень...
— Ваше степенство! кричалъ онъ. —Ежели мы теперь въ

ЛОСЛѢДНІЯ ВРЕМЕНА.

219

иноческомъ житьѣ находимся, мы прямо понимаемъ это какъ
попущеніе... Тамъ сборка, тамъ скородьба, работники... Вотъ­
те и осталось шишъ съ масломъ!.. А тутъ шидьоны... Нѣтъ,
братъ... и вдругь перемѣняя тему : —Но только у насъ естьбла­
гочести­ивые иноки!.. Есть у насъ теперь отецъ Панкратъ: ты
приди къ нему и пощупай. Прямо какъ пощупалъ — цѣпь! А въ
цѣпи два пуда... Ей­Богу!.. Съ походомъ два пуда будетъ...
Самъ вѣшалъ... И прямо, въ родѣ ремня, она на немъ... Тяя;е­
ленная цѣпь!.. А мы что? Мы—грѣшные, слабые... Мы не токмо
что, а прямо надо говорить— подлецы... Отецъ Юсъ сокрушенно
смахнулъ грязнымъ рукавомъ грязныя слезы и, легонько вздох­
нувъ, произнесъ вполголоса: — Эхъ, жизнь, жизнь...
Вдругъ лѣсъ какъ­бы встрепенулся и закачалъ вершинами.
Тревожный гулъ прошелъ по деревьямъ... Я невольно остано­
вился: сердце сжалось и какъ будто перестало биться... А тучи
нависли низко и внушительно. Казалось, кто­то смотрѣлъ
сквозь нихъ на землю и его пристальный взглядъ переполненъ
былъ мрачнымъ гнѣвомъ. Лѣсъ хмурился. Внизу еще стояла ти­
шина, и папоротникъ, по прежнему, еще не шевелился, но за то
тьма у подножія деревьевъ сгущалась все болѣе и болѣе, и не­
вольная робость одолѣвала человѣка при взглядѣ на чащу.
Вершины­ же равномѣрно склонялись, переплетаясь вѣтвями, и
производили шумъ, подобный шуму взволнованнаго моря. И
когда я смотрѣлъ на нихъ, съ вышины вѣяло на меня суро­
востью и грозою, и какъ­то невольно хотѣлось приникнуть къ
землѣ и просить у ней тихой и ласковой заступы.
Подъ обаяніемъ непогоды, примолкъ, было, и отецъ Юсъ.
Впрочемъ, не на долго.
■— Эхъ, жизнь! повторилъ онъ пренебрежительно и громко
и, затѣиъ, неожиданно предложилъ: — «А хотите я вамъ пѣсенку
спою? и, не дожидаясь отвѣта, затянулъ своимъ дребезжащимъ
теноркомъ:
Что ие ржавчинка у насъ во бо.ютѣ
Всю травку съѣдаетъ,—
Не кручинушка меня, добраго иолодчика,
Соісругааетъ...
Что сушнтъ­крушптъ 5іеня, добраго молодчика,
Да все худа слава!

220

ЗАПИСИ! СТЕПНЯКА.

Отъ худой­то я отъ славушки,
Мальчикъ, погпбаю.
Знать, погпбла ноя буііная головушка,
Да все понапрасну...
Что велятъ­то мнѣ, добру молодцу,
Велятъ мнѣ жениться,
Не на душѣ красной дѣвчоночкѣ,
На горькой вдовенкѣ...
Ужь ты горькая моя, разнесчастная вдова;
Стелп мнѣ постелю,
Какъ, постламшп, вдовонька, постелюшку,
Слезиехонько плачетъ...
Не по батюшкѣ, не по матушкѣ,
По миломт, дружочкѣ.
Не шатайся, не качайся
Въ полѣ ковыль­травка,—
Не тоскуй, не горюй по молодчику
Красная дѣвка!.. .
А гроза ширилась и наступала на насъ. Не успѣлъ еще
отецъ Юсъ кончить свою пѣсню, какъ туча, стоявшая надъ
нами, разорвалась сверху до низу, и огненная бездна ослѣ­
пительно бросилась намъ въ глаза. Лѣсъ озарился зловѣщимъ
блескомъ. И за блескомъ не замедлилъ громъ. Сначала онъ
пророкоталъ тихо и смутно, въ какой­то робкой и тревожной
нерѣшительности... Но, казалось, эта самая нерѣшительность
узкаснула лѣсъ, и онъ, точно очарованный, слабо залеиеталъ
въ ожиданіи. . . И, немного погодя, ударъ разразился. О, если
вы не встрѣчали грозу посреди лѣса, вы не знаете грозы!..
Все вокругъ васъ колеблется и переполняетъ воздухъ оглу­
шительнымъ трескомъ. Молніи пронизываютъ зеленый мракъ
и причудливыя растенія, встревоженныя внезапнымъ свѣтомъ,
толпятся въ фантастическомъ безпорядкѣ, посреди блѣдныхъ
липъ и гибкихъ вѣтвей орѣшника... Ho всѣмъ направленіямъ
ходитъ отзвукъ. Небеса давно уже безмолвны, а въ непроходи­
мой лѣсной чащѣ стоитъ торжественный гулъ и робкіе древес­
ныя листья бьются и трепещутъ жалобно. Когда­же въ тучахъ
совершается канонада, лѣсъ отвѣчаетъ невыносимымъ грохо­
томъ. Тогда вамъ кажется, что подъ тѣнь деревьевъ пересе­
лился адъ... И напрасно вы ищете дали, чтобы вздохнуть при­

П0С1ѢДН1Я ВРЕМЕНА.

221

вольно и всѣмъ существомъ своимъ ощутить свободу — кругомъ
какая­то бѣшеная толпа стѣсняетъ пространство н отчаянно
машетъ своими вѣтвями и стонетъ, и голоситъ... А небо тянется
надъ вами узкой полосою и тучи непрерывной чередою засло­
няютъ свѣтлую его синеву.
Но все это не помѣшало отцу Юсу докончить свою пѣсню.
А докончивъ, онъ впадъ въ какое­то странное состояніе. Онъ
началъ выкликать какія­то, совершенно не ндущія къ дѣлу,
слова и, вмѣстѣ съ громомъ, будить лѣсное эхо. Это его забав­
ляло. А когда я, въ утомленіи, сѣлъ около дороги, онъ поло­
жилъ на землю мой сакъ­вояжикъ и, вынувъ непочатый полу­
штофъ, затянулъ плясовую пѣсню, причемъ безпорядочно зато­
поталъ ногами. Слова пѣсни часто прерывались ударами грома,
но отецъ Юсъ не унимался и кричалъ, какъ изступлениый, въ
какомъ­то хдѣпомъ и неудержимомъ задорѣ, непрерывно круя;ась
и взбивая пыль своими толстыми башмаками. «Черезъ грязи,
черезъ топи, трои лебедей летѣли», кричалъ онъ,—
Э­пхт­, лебеди летѣли,
Про Ванюшу пѣсню пѣли:
Что ты, Ванюшка, не веселъ,
Буйпу голову новѣсилъ?
Къ чему Ванѣ веселиться —
Велятъ Ванюшісѣ женпться,
Мнѣ жениться не хотѣлось —
Сударушка не велѣла:
Сударушка не велѣла—
Любить до вѣку хотѣла...

Впрочемъ надо отдать справедливость отцу Юсу: другого
полуштофатакъ онъ и не началъ; онъ только потрясалъ имъ
въ тактъ пѣсни, а когда допѣлъ, снова спряталъ его въ карманъ
штановъ.
И, вмѣстѣ съ послѣдннми словами пѣсни, хлынулъ ливень.
Крупныя капли доя;дя друяшо и споро забарабанили по листьямъ
и быстро превратили дорогу въ ручей. Мы осторожно пробира­
лись подъ густыми вѣтвями придорояшыхъ лнпъ; но часто вѣ­
теръ раздвигадъ эти вѣтви и вода низвергалась на насъ не­
укротимымъ потокомъ. Тогда отецъ Юсъ отряхивался, какъ

222

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

пудель, и смачно улыбался... Шумъ въ лѣсу и гулъ на небѣ,
казалось, не утихали ни на минуту. Молніи загорались по всѣмъ
направленіямъ: блистательные зигзаги то и дѣло пронизывали
лѣсъ голубымъ сіяніемъ и слѣпили наши глаза. Наконецъ, на
одномъ поворотѣ отецъ Юсъ торжественно воскликнулъ: «Пчель­
никъ»! и указалъ на бѣлый столбъ, полуприкрытый кустомъ
орѣшника. Столбъ обозначалъ разстояніе отъ вокзала. «Пять
верстъ, 132 сажени», прочиталъ я. — «Что­же это?» упрек­
нулъ я отца Юса. Но Юсъ промолчадъ и только разсмѣялся лу­
кавымъ смѣхомъ. Узкая дорожка повела насъ на пчельникъ.
Вся она сплошь заросла гладкими листьями подорожника и соч­
ной муравою. По сторонамъ буйно волновался орѣшникъ. Высо­
кія липы отошли на почтительное разстояніе и оставили насъ
совершенно беззащитпыми: дождь свободно лилъ на насъ. Но,
за то, надъ нами висѣло теперь широкое небо и мы обнимали
взглядомъ довольно обширную перспективу. Мы видѣли, какъ
темныя тучи медлительно разрушались и таяли, и среди нихъ
привѣтливо синѣди клочки чистаго неба, яснаго, какъ хрусталь.
И когда достигли пчельника, дождь уже пересталъ. Правда,
солнце все еще было покрыто тучами, но громъ рокоталъ очень
далеко и молніи сверкали робко и медленно. Вѣтеръстихъ. Тамъ
и сямъ запѣли птицы. Трудолюбивый дятелъ снова принялся
за свою работу.
Пчельникъ притаился на полянкѣ. Кругомъ обступили его раз ­
вѣсистыя липы. Уютный куренекъ скромно притаился подъ
тѣныо одной изъ нихъ. Скользкой тропинкой мы обошли ульи
и подошли къ куреню.
— Отецъ Лаврентій! эвонко закричалъ мой спутникъ, — во
имя Отца и Сына. . .
— Это ты, Юсъ? аминь, отозвался суровый голосъ; — по­
лѣзай сюда.
— Я купца привелъ: ему въ Лазовку нужно. Гдѣ Левон­
чикъ­то?
— Какой купецъ? На что Левончикъ? Левончикъ въ пекарню
ушелъ: хлѣбъ у насъ на исходѣ. Какой такой купецъ?
Изъ куреня вышелъ, сильно пригнувшись, высокій старикъ
въ длинномъ кафтанѣ изъ обыкновеннаго крестьянскаго сукна,

ПОСЛѢДНІЯ ВРЕМЕНА.

223

въ засаленной скуфейкѣ и съ большой бородою сиваго цвѣта.
Онъ посмотрѣлъ на меня подозрительно и неохотно поклонился.
Но послѣ нѣкоторыхъ подходовъ, мы познакомились. И стран­
ное дѣло: отецъ Лаврентій тотчасъ­же утратилъ свою суровость,
какъ только нѣкоторые факты дали ему основаніе предполо­
зкить, что я не купецъ, а баринъ.
— Господъ Бѣгичевыхъ знавали? спросилъ онъ меня, и на мой
утвердительный отвѣтъ, съ гордостью заявилъ: —мы ихъ крѣ­
постные были. Хоро­ошіе господа! Бывало, старый­то баринъ
пройдетъ но двору, поджилки у всѣхъ затрясутся... А ужъ чи­
стота какая была, какой порядокъ, приходи любоваться! (Дол­
го спустя послѣ 19­го февраля я зналъ старика Бѣгичевана по­
слугахъ у одного важнаго жида. Чистоту онъ, дѣйствительно,
любилъ, и когда замѣчалъ пятнышко на калошахъ своего прин­
ципала, тотчасъ­же стиралъ это пятнышко собственнымъ сво­
имъ носовымъ платкомъ. Онъ такъ, кажется, и умеръ съ ши­
нелью его пр­ва въ рукахъ).
Мы скинули наши одежды и развели костеръ недалеко отъ
куреня. Отецъ Лаврентій предупредительно устроилъ козлы, на
которыхъ развѣсилъ мое одѣяніе. Въ котелкѣ заварили кашу.
Погода прояснилась. Солнце выглянуло изъ за тучъ, мирное и
ласковое. Трава, обрызганная дождемъ, весело сверкала мелки­
ми искрами и разстилалась вокругъ, сочная и свѣя;ая. Пчелы
хлопотливо шумѣли надъ ульями. . .
Поспѣла каша. Мы устроились, съ деревянными ложками въ
рукахъ, вокругъ громадной чашки.
Юсовъ полуштофъ торжественно водрузился посреди трапе­
зы. И когда каша приблизилась къ концу, языки моихъ собесѣд­
никовъ заработали съ особенной настойчивостью. Тусклый ликъ
отца Лаврентія покрылся розовой краской и его, обыкновенно
сердитые, глаза заблистали. А у отца Юса лицо стало изобра­
жать сплошную улыбку и взглядъ затянулся ласковымъ мас­
ломъ. Но разговоры Юсовы по большей части ограничивались
восклицаніями и сочувственными подтверясденіями рѣчей отца
Лаврентія. Да и вообще, въ присутствін послѣдняго отецъ Юсъ
какъ­то сократился и какъ будто представлялъ собою звонкій и
покладистый отзвукъ, не болве.

224

ЗД.ППСЕІІ СТЕПНЯКА.

Къ концу трапезы наша компанія увеличилась. Явился вет­
хій и сгорбленный старецъ съ изможденньшъ лицомъ и бѣлѣй­
шей бородою. Голову его покрывалъ клобукь. И казалось, тя­
жесть этого клобука угнетала старца: голова его постоянно тря­
слась и поникала. И Юсъ, и Лаврентій подошли къ немусъ ве­
ликимъ почтеніемъ, и онъ благословплъ ихъ. Поэтому, я дога­
дался, что пришедшій былъ іеромонахъ. Благословилъ онъ и ме­
ня, причемъ посмотрѣлъ мнѣ въ глаза взглядомъ пристальнымъ
и невыразимо грустнымъ. Затѣмъ, онъ сѣлъ около насъ и въ
молчаніи сталъ перебирать четки. Отецъ Лаврентій поднесъ къ
нему стаканчикъ съ зеленоватой жидкостью и произнесъ:
— Благослови, отче.
Старецъ благословилъ. Послѣ этого предложили выпить ему.
Онъ перекрестился широкимъ знаменіемъ, посмотрѣлъ на насъ,
опять таки долго и пристально, и медленно, съ наслажденіемъ,
выпилъ. Блѣдныя руки его, изборожденныя голубыми жилками,
тряслись, и водка каплями проливалась на рясу. Потомъ онъ
снова сосредоточился въ какомъ­то созерцательномъ молчаніи.
А отецъ Лаврентій мало по малу приходилъ въ горячность и
начпналъ уже размахивать руками.
— Одно остается: бѣжать безъ оглядки, кричалъ онъ, — бѣ­
жать и шабашъ! Куда ни обернись—склыка *) одна. И больше
ничего какъ склыка... Я теперь говорю своему сыну: Митька!
жениться тебѣ нонѣ о Покровѣ на Варькѣ. Дѣвка такая есть:
Варька. — Нѣтъ, говорить, я не женюсь, она, говорить. Варька
то рябая... Рябая! а?.. Да что­бы я съ нимъ по прежнимъ вре­
менамъ сдѣлалъ за такія его слова?— Лаврентій вперилъ въ отца
Юса такой взоръ, отъ котораго тотъ завертѣлся, какъ на горя­
чей сковородѣ. По прежнему я­бы на немъ, не стервецѣ, мѣста
живого не оставилъ, вотъ­бы я что сдѣлалъ!.. Варька рябая, а
Чепыркина солдатка— не рябая?.. Хорошо. И теперь прямо я
его, моего сына Митьку, хлобыснулъ вилами. Вѣдь сынЪ онъ
мнѣ, ты какъ понимаешь?.. Плечо я ему переломилъ. Ладно;
въ больницу... Къ мировому... къ слѣдующему **)... Да вѣдь
*) Безпорядіш, недоразумѣпіе, ерунда.
**) Судебный слѣдователь. Иногда, шірочемъ, такъ назыізаютъп
судебнаго пристава.

225

ПОСЛѢДНІЯ ВРЕМЕНА.

плоть­то моя?. . Вѣдь отъ меня она произошла, плоть­то, а! .
—Отецъ Лаврентій выпилъ еще и поднесъ старцу. Старецъ,
вмѣсто молчанія, сталь теперь шептать что­то и быстро пере­
бирать четками. Изъ его глазъ по временамъ выкатывались
слезы.
— Легче­же я уйду въ обитель, продолжалъ Лаврентій. —
Чего мнѣ? Тутъ тишина, пчёлки гудутъ „липки вотъразцвѣтутъ,
дайко­сь... Никого я не вижу... Порядки ихніе поганые до меня
не доходятъ, —голосъ его дрогнулъ. — Эхъ, батюшки вы наши,
господа Бѣгичевы! воскликвулъ онъ;—бывало что — бывало я
приду, паду въ ноги: —Батюшка сударь, АнифатъЕгорычъ, спо­
добь моему сынку невѣсту подобрать... — «А какую?» ска­
жетъ... —Такую­то, молъ. — «Чѣмъ нравна?»—Работой, досу­
жествомъ... — И готово. Вотъ они какъ дѣла­то вершились! И
былъ порядокъ. У насъ въ Бѣгичевкѣ­то сто дворовъ было, а
теперь триста­двадцать. Откуда? Подѣлились: сыны своимъ
умомъ захотѣли жить... Своимъ умомъ! Да отколѣ у тебя умъ­то,
у подлеца, взялся?.. Въ кабакѣ ты его нажилъ­то, что ли?
Ну­ка, вотъ сидитъ баринъ, — Лаврентій указалъ на меня, —
ну­ка спроси у него: что­бы онъ по прежшшъ временамъ съ­умни­
ками­то съ этими сдѣлалъ? А на конюшню! розогъ! —вотъ­бы
что онъ сдѣлалъ. И былъ порядокъ. У насъ какое было заведе­
ніе: у насъ ежели мужикъ вернулся съ базара пьяный — пороть!
Шапку не снялъ передъ старшимъ, — драть! Хомутишко у него
разорвался—парить его, друга милаго!.. Вотъ! Вотъ это была
строгость! Какъ, бывало, выѣдетъ бѣгичевская­то барщина —
глазъ отвести невозможно: лошадь къ лошади, хомутъ къ хо­
муту, телѣга къ телѣгѣ.
Вдругъ заговорилъ старецъ.
— Послушайте меня да и азъ возглаголю, смиренно ска­
залъ онъ.
Лаврентій умолкъ.
— Отъяся отъ дщери Сіона вся красота ея, — сказалъ ста­
рецъ и прослезился. —Были у насъ мужички крѣпостные (шга­
четъ)... Были у насъ веси и сады... Самъ я, смиренный, гва. ..
гва. . . (всхлипываетъ отъ рыданій), гвардіи подпоручикъ. . . И рас­
точиша... и разбѣгошася... И на мѣстѣ ликованія—мерзость за­
томъ п.

15

226

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

пустѣнія воцаришася. . . И затѣмъ запѣлъ сквозь слезы, голо­
сомъ тихимъ и дрожащішъ: II бысть по внѣгда въ плѣнъ от­
ведет бѣ Ісраиль, и Іерусалимъ опустогиенъ бяте, сяде Іе­
ремія пророкъ плачущъ, и рыдаше рыданіемъ надъ Іеруса­
лгімомъ... — послѣ чего умолкъ и, уже самъ наливъ колеблю­
щейся рукою стаканчикъ, медленно его выпилъ.
— А то воля! неизвѣртно къ кому обращаясь, но съ несо­
ынѣннымъ упрекомъ сказадъ, посдѣ нѣкотораго молчанія, Лав­
рентій.—Ты проѣзжай теперь по деревнѣ по нашей: избы пора­
зорены, дворишки пораскрыты, скотинка изморена, на улицѣ
нечисть... вотъ тебѣ и воля! А изъ кабака пѣсни, а въ кабакѣ
плясъ, драка... Всякійщенокъцыгаркусосетъ... На сходку вый­
дешь —надъ стариками, въ родѣ какъ надъ ребятами малыми, по­
тѣшаются: слово вымолвишь—гогочутъ. . . И ты теперь посмотри:
мы­ ли, бывало, съ начальствомъ не обходились... Онъ тебѣ въ
зубы, а ты ему поклонъ да курочку. И былъ порядокъ, былъ
страхъ. А теперь что? Теперь, вонъ, у насъ урядника недавно
избили: избить­то его избили да его же, сердечнаго, и со служ­
бы исправникъ согналъ... Нѣ­ѣтъ, по нашему не такъ, по наше­
му, разложить бы всю деревню, да передрать, да чтобы самъ
урядникъ лозы­то считалъ... Вотъ это такъ! Это порядокъ!..
У насъ, бывало, при старыхъ господахъ не токмо становой тамъ,
а просто свой­же братъ мужикъ, староста деревенскій, ■— такъ
пуще огня угасимаго этого самаго старосты боялись. . . А и звать­
то его было —«Иафетъ... И былъ страхъ!
Тутъ онъ смолкъ въ негодованіи и выпилъ. Выпилъ и ста­
рецъ. А отецъ Юсъ невразумительно бормоталъ:
— Два двугривенныхъ!.. Нѣтъ, прежде поработай, а я по­
гляжу... Я, братъ, хозяинъ... И я погдяясу, какая такая твоя
работа... Можетъ ты и дыни гнилой не стоишь, а?.. Два дву­
гривенныхъ!
— Работа! съ величайшимъ презрѣніемъ подхватилъ отецъ
Лаврентій и, усугубляя это презрѣніе, повторилъ:— работники!..
Солнышко на кнутовище поднялось, а онъ на полосу выѣзжа­
етъ... А не хочешь на зарѣ?.. Не хочешь съ полуночи, еягели? А
не то бадикомъ... Работники!.. — И, помолчавъ, продолжалъ
горько:—а, до чего дожили: малый жѳребецъ­жѳребцомъ— деся­

ПОСЛѢДНІЯ ВРЕМЕНА.

227

тину не выкашиваетъ!.. Баба, денекъ повязала—поясница у
ней, у подлой, заболѣла... О, Господи ты Боже мой, да гдѣ­же
это мочь­то наша прежняя? Избилъ­бы я ее, шельму... А, пояс­
ница­а! А ну­ка ее, на конюшню! А ну­ка, всыпать ей свѣжень­
кихъ!.. А ну­ка... —и вдругъ, какъ­бы опамятовавшись, про­
изнесъ съ сокрушеніемъ; —эхъ, собаки те ѣшь!..
И опять заговорилъ старецъ, на этотъ разъ уже совершенно
разслабленпымъ и до чрезмѣрности пѣвучимъ голосомъ.
— Прелести наша и беззаконія наша въ насъ суть, и мывъ
нихъ таемъ... И какъ намъ живымъ быти?.. А на это Господь
отвѣтилъ: Живу азъ; не хощу смерти грыиника... Но еже
обратитися нечестивому отъ пути своего и живу быти
ему... —и снова заплакалъ.
— Какъ­зке, обратится, ояшдай! сердито возразилъ отецъ
Лаврентій.— Нѣтъ, братъ, кабы старый нашъбаринъ... Да кабы
изнизать всякаго, чтобъ въ родѣ какъ собаку, напримѣръ. . . Вотъ
это такъ!.. это я понимаю... А то сына не смѣй ударить? Чуть
что —старика отца въ судъ! Пропадай вы всѣ пропадомъ!.. Мнѣ
что—мнѣ кусокъ хлѣба, я и сыть. . . Обитель­то святая вотъ она. . .
Я взялъ, перекрестился да къ отцу игумну... Разговор ь­то ко­
роткій! Нонѣ я Кузьма Захаровъ, а пріуказали да посвятили въ
рясофорные, вотъ тебѣ и вышелъ отецъ Лаврентій... Плевать
мнѣ на васъ, подлецовъ! . . Дѣлиться захотѣли? Дѣчитесь, собачьи
дѣти, тащите въ розволочь... Съ солдаткой хочешь жить! Живи,
другъ, дери твою душу окаянный (старецъ при этихъ словахъ
грустно покачалъ головой и провелъ рукою по своимъ слезящим­
ся глазамъ)... Мы, братъ, проживемъ... У насъ вотъ пчелка,
ежели... Липки теперь разцвѣтутъ... Медо­окъ. И голосъ отца
Лаврентія внезапно дрогнулъ и прервался. Тогда отецъ Лаврен­
тій какъ будто ухарски, а въ сущности безпомощно махнулъ
рукою и невѣрными шагами направился къ ближнему удыо,
около котораго долго стоялъ, внимательно наклонившись надъ
отверстіямн и собирая мозолистыми пальцами ползущнхъ пчелъ.
— Авва! лепеталъ отецъ Юсъ, умиленно протягивая ста­
канчикъ къ старцу,— выпьемъ, авва. . . Выпьемъ, благословясь. . .
Бѣдные мы, авва!.. Божже­ты мой, какіе бѣдные!.. Нѣтъ намъ
притона на божьемъ свѣтѣ... —И вдругъ закрнчалъ сердито: а,
15*

228

ЗАІШСКІІ СТЕПНЯКА.

два двугривенныхъ!.. Нѣтъ врешь, сударушка, обольешься...
Потомъ обратился ко мнѣ: выпьемь, ваше степенство!.. Аеяіелп
вамъ въ Лазовку — единымъ духомъ оборотъ сдѣлаемъ... Мыпо­
нимаемъ... Мы дая;е оченно понимаемъ... А обмануть я ваел>
обманулъ, это точно: до пчельника­то шесть верстъ, хе, хе,
хе..! Ну, да Богь проститъ... Авва! Отче! гвардіи подпоручикъ!
проститъ, вѣдь, а?.. Ничего —проститъ. Отецъ Панкратъ помо­
лится, онъ и проститъ. О, отецъ Панкратъ зазвонистыйинокъ...
Святой!.. И ты, авва—голова, ну, только до Панкрата тебѣ да­
леко.
Старецъ что­то пролепеталъ.
— Чего? Смиренный ты? насмѣшлпво отозвался Юсъ; —
смиренный ­то ты смиренный, а водку лсрать любишь... Любишь,
вѣдь? — онъ ударалъ старца по плечу, отчего тотъ такъ и при­
гнулся къ землѣ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, и улыбнулся искатель­
ной улыбкой,— любишь, хе, хе, хе... А вотъ, отецъ­то Пан­
кратъ не вкушаетъ, что?., э?.. Отца Панкрата прямо какъ по­
щупаешь — цѣпьнанемъ. Вотъ онъ какой, отецъ­то Панкратъ!..
А ты что—ты только названіе твое одно—инокъ...
Отецъ Юсъ, видимо, поддразнивалъ старца. И вдругъ мерт­
венно блѣдное лицо послѣдняго озарилось какимъ­то чахлымъ
румянцемъ и безцвѣтные глаза заблистали. Онъ возвелъ ихъ къ
небу, сложилъ благолѣпно руки и страстно заговорилъ:
— Боже милосердый! Ты видишь и сносишь немощи человѣ­
ческія; предъ твоими взорами открыты и ничистота моя, и изне­
можете мое; открыта предъ взорами твоими лютость мучаю­
щііхъ меня, терзающихъ меня страстей и демоновъ... Увы, Гос­
подь мой! Ты на крестѣ, —я утопаю въ наслажденіяхъ и нѣгѣ...
и ударилъ себя въ грудь, отчего получился какой­то странный,
какъ будто металлическій звукъ, а потомъ закрыдъ глаза и дол­
го сидѣлъ, недвижимый какъ изваяніе. Юсъ­л;е лукаво подмиги­
валъ мнѣ на него.
— Юсъ, Юсъ! вдругъ воскликнулъ старецъ, съ какою­то
изумительной тоскою въ голосѣ, — что ты соблазняешь меня,
Юсъ!.. Всѣ мы рабы плоти... Всѣ уготованы гееннѣ... (тутъ.
понизивъ голосъ до шепота, онъ несколько разъ произнесъ, какъ­
бы вдумываясь въ улгасный смыслъ произносимаго слова: —всѣ. . .

1І0СЛѢДНІЯ ВРЕМЕНА.

22!)

всѣ)... Знаешь, что сказано: Аще кто грядетъ ко Мнѣ и не
возненавыдитъ отца своего и матерь, и жену, и чадъ, и
братій, и еестеръ, еще оке и душу свою, не можетъ Мой
быпш ученгтъ. . . А мы что говоримъ?. . Кого мы тѣшимь! . . Юсъ,
Юсъ! пала религія, палавѣра святая, пала добродѣтель... Души
братій пашихъ гибнутъ, гибнутъ... И ни откуда нѣтъ спасенія...
Братъ, братъ! ужели намъ величаться и подымать главу? Мы­ли­
де пе святые, мы­ли не спасенные?... О, Господь мой, върую я,
всеблагой, въ твою неизреченную милость, но духъ мой немо­
щенъ... Смотри на міръ, Юсъ: тамъ піанство, тамъ блудъ, тамъ
начальства непочтеніе, тамъ буйство... И, куда­то ни оглянешься,
мракъ, мракъ кругомъ... Пройди по деревнѣ, Юсъ, ты въ дерев­
нѣ скоромника встрѣтишь, чревоугодника встрѣтишь: ѣстъ въ
пятницу сметану и еще похваляется... И кто­же ѣстъ и похва­
ляется, какъ будто молодечествомъ какимъ?— мужичекъ!.. А,
Юсъ, мужичекъ похваляется! Наденіа церкви святой, овца роб­
кая и покорливая похваляется?.. Это­ли не времена, окоторыхъ
Господь сказалъ: пріидутъ какъ тать въ ногщи... Это­ли не
послѣдніе вѣки!.. А былъ я по сбору и что видѣлъ: несли бого­
носцы иконы и, встрѣтивши ручей, положили святой крестъ и
по немъ перешли. . . И богоносцы эти опять­таки были муяшчки! . .
Юсъ, Юсъ! гибпетъ міръ, скверность вездѣ... лютость вездѣ,
вражда... Намъ­ли себя соблюдать?.. Намъ ужасаться за братій
нашихъ нужно... Что цѣпь — смотри, вотъ, на нее!.. — и поры­
вистымъ движеніемъ старецъ распахнулъ рясу. Предъ нами
открылось тѣло, поражающее своей худобою и блѣдное до зелени,
а по тѣлу вилась толстая, заржавленная цѣпь. На вдавленной
груди съ хрупкими ключицами, глубокими какъ ямы, она схо­
дилась крестъ­на­крестъ и затѣмъ въ два раза опоясывала
станъ. На бедрахъ и на животѣ темнѣлп широкими полосами
багровые подтеки. Видъ этого истязанія былъ до того ужасенъ,
что даже отецъ Юсъ оторопѣлъ и выразилъ нѣкоторое смущеніе .
Но тотчасъ­же оправился и, пытаясь вызвать на уста прежнюю
свою улыбку, потрогалъ цѣпь падьцемъ.
— Все­таки, у отца Панкрата позабористѣй будетъ, пропз­
несъ онъ,— въ этой, гляди, не больше, какъ фунтовъ тридцать. . .
Старецъ медленно застегнулся, провелъ рукою по глазамъ и,

230

ЗАІШСКП СТЕПНЯКА.

тяжко вздохнувъ, поднялся. Затѣмъ отвѣсилъ намъ низкій по­
клонъ, при чемъ вымолвилъ: «простите, братія», и колеблю­
щейся походкой скрылся изъ пчельника.
— Эка, падокъ до водки, старый песъ! напутствовалъ его
отецъ Юсъ и прямо изъ полштофа вылилъ себѣ въ ротъ остатки
этой водки.
Э— пхъ лебеди летѣлп,
Про Ванюшу пѣсіш пѣлп...

затянулъ онъ послѣ выпивки, но Лаврентій остановилъ его.
Кончилось же тѣмъ, что Юсъ повалился на траву и долго еще
невнятно бормоталъ какія­то слова, изъ которыхъ можно было
разобрать слѣдующее: — Нѣтъ, ты поработай сперва!., а мы и
посмотримъ... Два двугривенныхъ! ахъ, ты кожа барабанная...
Охъ, кожа, кожа!.. (Тяжкій вздохъ и затѣмъ, послѣ долгаго
молчанія), этакъ­то всякій нацѣпитъ!.. Ишь ты, выискался...
фу ты, ну ты... Нѣтъ, ты свѣсь ее, да при мнѣ... Да чтобы
свѣсить­то на настоящихъ вѣсахъ... А то, знаемъ мы штуки­
то! . . Эка невидаль— тридцать фунтовъ! . . Я не токмо что цѣпь—
я тебѣ всю вселенную произойду. . . Погодиуліо... А то грѣхи!..
Нѣтъ, братъ... Меня, можетъ, мужика­то какъ били: въ колья...
А то цѣпь!.. Нѣтъ, по мордѣ еліели тебя, да оглоблей... Дапо­
мазкомъ въ глаза... Небойсь, братъ, видывали... Не удивишь...
Не чета твоей цѣпи... Онъ немного помолчалъ, — а изъ­за чего?
Изъ­за шильоновъ... Тпьфу!..
Наконецъ, хмѣль совершенно одолѣлъ его и онъ крѣпко за­
храпѣлъ въ преизбыткѣ утомленія.
Пришелъ Левончикъ. Это былъ веселонравный юноша съ не­
обычайно жирными щеками и весь, съ головы до пятъ, пропи­
танный запахомъ постнаго масла. Ему отецъ Лаврентій поручилъ
проводить меня до Лазовки къ какому­то Захару. Когда же мы
тронулись въ путь и уже миновали ульи, онъ воротилъ Ле­
вончика и что­то, съ таинственньшъ вндомъ, приказалъ ему.
Левончикъ, ухмыляясь, догналъ меня. «Что ты?» спросилъ я.
Онъ промолчалъ и нѣсколько времени мы шли моіча. Вдругъ
онъ разсмѣялся добро душнѣйшимъ смѣхомъ.
— Ты чего? полюбопытствовалъ я.

ПОСЛѢДИІЯ ВРЕМЕНА.

231

— А вотъ, видишь? сказалъ онъ и вытащидъ изъ­подъ полы
порожній полуштофъ.
— Выпить­то, должно быть, отцы любятъ? вымолвилъ я.
— И не говори!.. Хлѣбомъ ихъ не корми, только чтобъ на
счетъ выпивки было... У отца­то Лаврентія самый притонъ
здѣсь: какъ сойдутся, сейчасъ это полуштофъ— и пошло.
Онъ замолчалъ, но нѣсколько спустя снова неояшданно­
прыснулъ.
— Видѣлъ Юса­то? И промысло­овый человѣкъ!.. Онъ преж­
де на мельницѣ былъ, на монастырской... И что же онъ, этотъ
Юсъ прпдумадъ: онъ взялъ, да виномъ и началъ торговать!..
Какъ есть шинокъ открылъ. Охъ, ужъ и Юсъ только! Левончикъ
восторженно покачалъ головою.
— Ну, и что же?
— Узнали. Отецъ экономъ узналъ. А отецъ экономъ у насъ
стро­огій, престрогій!.. Такъ Юса и прогнали съ мельницы. А
онъ, было, ловко тамъ приспособился.... И потомъ, послѣ долгой
паузы, продолзкалъ: Ничего, отцы у насъ живутъ ничего себѣ.
Трапеза у насъ—хоро­ощая трапеза, сытная... Одного хлѣба
фунта по четыре съѣдаемъ!.. а тамъ, масло, рыба, квасъ.
— Ну, а работа есть?
— Работа, оно точно­есть, ну, да что­же это за работа...
Больше по сбору все. Или вотъ еще сѣнокосъ придетъ—поко­
симся малость... Ничего, у насъ весело.
— А служба какая, трудная?
— Нѣтъ, какая тамъ служба. Слуягба у насъ самая обыкно­
венная. Вотъ, были изъ нашихъ которые—отецъ, вотъ, Паисій
въ Саровской былъ, или опять еще на Святыхъ Горахъ, —ну,
тамъ точно что трудная слуясба. А наша служба легкая. Наша
служба'— постоялъ если часокъ, вотъ тебѣ и служба вся...
Игуменъ у насъ добрый. У насъ игуменъ въ родѣ вотъ какъ
отецъ бываетъ...
— Ну, а ты­то ѣздилъ когда по сбору?
— Какъ­ясе! Я два раза ѣздилъ.
— Съ кѣмъ?
— А есть у насъ старецъ такой, Саватѣй­старецъ, такъ съ
нимъ.

232

3AIIIICKU СТЕПНЯКА.

Я разсказалъ ему примѣты «гвардіи поручика».
— Онъ, онъ самый! съ живостью подхватилъ Левончикъ,
хоро­ошій, правильный старецъ. И водочку вкушаетъ, это точно.
Мы съ нимъ, бывало, все по господамъ ѣзжали. Пріѣдемъ къ
господину, лошадь на конюшшо, и пошло. Я съ лакеями, или
горничныя тамъ какія, а отецъ Саватѣй съ господами про­
клажается. Здорово его господа уважали!.. Ну, тутъ какъ вошелъ
онъ въ слабость — узнали. Отецъ экономъ у насъ стро­о­гій:
узналъ и взялъ Саватѣя со сбора.
— А то вотъ еще съ Юсомъ мы разъ ѣздили, и Левончикъ
опять разсмѣялся;— съ Юсомъ мы больше по черничкамъ все.
Какъ въ селѣ есть чернички, такъ мы прямо къ нимъ и ѣдемъ.
А чернички здорово любятъ, ежели къ нимъ заѣзжать. Сейчасъ
это самоваръ, водка и пошло!.. — Ну, только и тутъ скоро намъ
прекоротъ вышелъ.

— Отецъ экономъ узналъ?
— Онъ. Эхъ, строгій у насъ экономъ... Онъ, ежели ты по­
пущеніе какое сдѣлалъ, прямо прекоротъ тебѣ предоставитъ.
— Да что это значитъ: «прекоротъ»?
— Хи, хи, хи... Прекоротъ, —это возьметъ тебя отецъ­эко­
номъ въ келыо, да за косы, да палкой... А тамъ либо дрова ру­
бить, либо воду таскать... Это вотъ и обозначаетъ: прекоротъ.
Ну, только онъ съ разсмотрѣніемъ. У него, ежели ты по хозяй­
ству наблюдаешь строго, онъ не взыщетъ. У насъ теперь отецъ
Куклей есть, —по сбору ѣздитъ. Такъ онъ, отецъ­то Куплей, не
токмо что, — можетъ, сколько разовъ били его купцы, — ужъ
оченно до купчихъ слабъ отецъ Еуклей, а отецъ экономъ все
емувтунѣ... Потому, большой доходъ ему отъ отца Куклея.
А отъ Юса какой доходъ! Юсъ, —что соберетъ, все съ сестрами
прогуляетъ. А то еще хвостъу насъ отрѣзали. Такъ и отхватили
мерину хвостъ! А меринъ — сто цѣлковыхъ...
— Это за что­же?
— А ужъ случай такой вышелъ. Случай­то— по настоящему
бить­бы Юса, ну, а мужики взяли, да мерину хвостъ отчекры­
.жили. Это, значитъ, вмѣсто битья.
— Ну, а не били?
— Нѣтъ, бить не били. Били, только въ другомъ мѣстѣ. А

ПОСЛѢДНІЯ ВРЕМЕНА.

233

въ друтомъ мѣстѣ здорово били! . . Я­то уѣхалъ, а Юса поймали. . .
И здорово его били тутъ, этого Юса!..
— За что?
— Давсеизъ­заэтихъ... съ неудовольствіемъ сказалъ Левой ­
чикъ, —все изъ­за сестеръ изъ­за этихъ!.. Дьяконъ поставилъ
мужикамъ полведра, они насъ и прихватили. Мало­ли тутъ было
дѣловъ!
— Да дьякону ­то что?
Левончикъ почесалъ затылокъ, причемъ скуфейка сдвину­
лась ему на глаза, и, поправивъ скуфейку, лукаво усмѣхнулея.
— Сердце зачесалось! произнесъ онъ съ ироніей, а затѣмъ
серьезно добавилъ: — коли пристально это дѣло разобрать,
дьякона тояіе слѣдовало­бы из утюжить: какъ ни какъ, а ты
инока не тирань... И еяіели по совѣсти, дьякону даже стыд­
нѣе. . .
— Чѣмъ­же стыднѣе­то?
— А какъ­яіе! Первымъ дѣломъ, онъ предъ алтаремъи далее
въ родѣ какъ церковное лицо... А монахъ что, монахъ на то и
приставленъ: съ дьяволомъ ему бороться. А поди­ка ты сънимъ
поборись: нонче ты его одолѣешь, а завтра такое подойдетъдѣдо,
прямо ты подъ пяту къ нему... Тутъ ничего не подѣлаешь.
Юса­то, можетъ, били, а прошлой зимою подошло дѣло, онъ
старушку изъ полымя выхватилъ ! . .
­Гдѣ?
— Въ Лазовкѣ. Лазовка загорѣлась, а Юсъ въгостяхъ тамъ
случился. Такъ и выхватилъ старушку! Самъ чуть не задохся,
а ее выхватилъ... И Левончикъ добавилъ съ гордостью: —вотъ
онъ теперь и подумай, врагъ­то!.. Юсъ и то говоритъ: какъ я,
говоритъ, выхватилъ эту старушонку, такъ у меня словно гора
какая свалилась съ сердца... Это, значитъ, грѣхи­то съ него со­
скочили. А сатана поломай голову!.. Она теперь, старушонка­
то, поразмшкетъ на судѣ­то небесномъ... Она поразскаяіетъ, а
Юсу праздпикъ! Онъ теперь на то и бьетъ. Теперь, говоритъ,
того я и жду, чтобы, какъ­ни какъ, еще душу какую вызволить. . .
И еяіели вызволю, говоритъ, прямо у меня сатана заплачетъ.
Потому я тогда вольный казакъ. Потому много надо грѣховъ,
чтобъ они двѣ души перевѣсили... Смертные какіе грѣхи, и то

234

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

не перетянутъ!.. Онъ тонкій человѣкъ, этотъ Юсъ! Въ послѣд­
нихъ словахъ Левончика послышалась зависть.
Въ'это время раздался благовѣстъ. Тонкій и ноющій звонъ
колокола протянулся­ въ тихомъ воздухѣ и медленно замеръ, вы­
зывая въ лѣсахъ тоскливое эхо.
— Гдѣ это звонятъ? спросилъ я Левончика, который на­
божно крестился.
— Въ обители къ вечернѣ звонятъ.
— Да гдѣ ­же обитель?
Онъ указалъ рукою. Изъ­за поворота бросилась мнѣ въ гла­
за привлекательная картина. Прямо около лѣса зеленѣла ши­
рокая лужайка, а за лужайкой на пригоркѣ бѣлѣлся монастырь.
У самыхъ монастырскихъ стѣнъ сверкало плесо. За плесомъ
высился боръ, темный и мрачный. Впрочемъ, теперь онъ не
казался мрачнымъ. Солнце, склоняясь къ закату, проливало на
все такой обильный потокъ розоваго свѣта, что даже самыя
сосны утратили свою суровость и алѣли въ какой­то радостной
истомѣ. Монастырь­же выглядывалъ настоящей игрушкой. Его
многочисленный кровли блестѣли, какъ покрытыя глазурью, и
церковные кресты казались пламенѣющими.
Вокругъ вѣяло глубокой безмятежностью. Лѣсъ стоялъ точно
очарованный: тихо и задумчиво. Одинъ только звонъ колоколь­
ный равномѣрно тревожидъ тишину, придавая окрестности ха­
рактеръ кроткой и сосредоточенной печали.
Странно подѣйствовала на меня эта мирная картина и этотъ
звукъ колокола, протяжный и тонкій: все существо мое пере­
полнилось какимъ­то сладостнымъ уныніемъ и, вмѣстѣ, чувство
отраднаго успокоенія посѣтило душу... Насущныя заботы ото­
двинулись въ какую­то безбрежную даль, связи съ дѣйствитель­
ностыо ослабли. . . Всѣ помышленія сосредоточились въ одномъ
желаніи: забыться, проникнуть подъ наитіемъ какихъ­то стран­
ныхъ мечтаній, невѣдомо откуда идущихъ и таинственно вол­
нующихъ душу, затеряться среди этого темнаго лѣса, въ этой
молчаливой глуши, въ виду святыхъ стѣнъ, тонкими конту­
рами поднимающихся надъ лугомъ... И пусть тамъ въ дали,
съ жестокой непрерывностью, шумитъ и рокочетъ бурливое
житейское море.

ПОСЛѢДИІЯ ВРЕМЕНА.

235

— Опоздаемъ! прервалъ мои мечты Левончикъ, и мы трону­
лись. Монастырь скрылся за деревьями. Скоро пришла рѣчка.
Левончикъ остановился на мосту и глубокомысленно плюнулъ
въ воду. Вода была темная и спокойная. Отраженіе лѣса стояло
въ ней недвижимо... Около берега слабо трепеталъ камышъ и
красиво бѣлѣлпсьлиліи. Колокольный звонъ, доходившШ до насъ
глухо, пока мы были въ лѣсу, теперь снова раздался, ясный и
печальный. Гдѣ­то за лѣсомъ внушительно вторилъ ему звукъ,
подобный гудѣнію шмеля. «Это въ Лазовкѣ звонятъ», поясиилъ
мнѣ Левончикъ. За мостомъ крупный лѣсъ прекратился: по­
шелъ орѣшникъ и молодой дубнякъ. Дорога потянулась подъ
гору. И, странное дѣло, чѣмъ дальше отходили мы отъ монас­
тыря, тѣмъ оживленнѣе становился лѣсъ: ворковали горлинки,
пѣли соловьи, переливалась иволга... Какія то бойкія птички
то и дѣло перелетали по деревьямъ. Въ густыхъ заросляхъ ку­
ковала кукушка.
•
Скоро лѣсъ совсѣмъ миновался, и песчаная тропа повела насъ
опять въ гору. На горѣ стояла Лазовка. Вся она опоясалась
огородами и развѣсистыми ветлами заслонялась отъ солнца.
Надъ темною зеленью ветелъ подымалась бѣлая церковь, строй­
ная и величественная. Тамъ и сямъ жедтѣлись крыши... Но
село оказалось привлекательнымъ только издали. Когда мы
вошли въ средину, вопіющее раззореніе бросилось намъ въ
глаза. Избы скосились и были пораскрыты; въ плетни свободно
пролѣзали свиньи; въокнахъ зіядидыры... Только кабакъ скра­
шивалъ улицу и выглядывалъ настоящимъ повелителемъ этйхъ
жалкихъ и гнилыхъ избушекъ. Его стройный сосновыя стѣны
вѣнчались желѣзной крышей, а надъ крышей трепался новень­
кій кумачный флагъ. По карнизу и надъ окнами шла затѣйлн­
вая рѣзьба. Въ окнахъ бѣлѣлись занавѣски и виднѣлась герань.
Ставни были выкрашены въ яркій голубой цвѣтъ.
Мы свернули въ проулокъ и подошли къ крайней избѣ. Эта
изба тоже выдѣлялась крѣпкимъ своимъ видомъ. Она хотя и не
била на особое щегольство, но была чиста и пораягала проч­
ностью. Дубовые брусья, составлявшіе ея стѣны, были въ доб­
рый обхватъ. Такія избы отличаются тяжелымъ воздухомъи зи­
мою часто бываютъ угарны, но имъ, какъ говорится, вѣку нѣтъ,

236

ЗАІШСІШ СТЕПНЯКА.

и потому достаточные мужики особенно любятъ ихъ. Дворъ око­
ло избы тоже сдѣланъ былъ на славу. Новыя ворота изъ широ­
каго теса сплошь были унизаны блестящими четырехъугольни­
ками изъ бѣдой жести. Изъ сѣней на проулокъ выходило крыльцо.
— Вотъ и дядя Захаръ! сказалъ Левончикъ, указывая на му­
жика, вышедшаго на крыльцо въ то время, когда мы подходи­
ли къ избѣ. Я посмотрѣлъ на дядю Захара. Былъ онъ плотный
и приземистый мужикъ съ угрюмымъ взглядомъ сѣрыхъ малень­
кихъ глазъ и крутымъ дбомъ. И этотъ взглядъ, и лобъ крутой
придавали ему видъ человѣка упрямаго и непокладистаго. Вый­
дя на крыльцо, онъ надѣлъ шляпу, предварительно отеревъ
платкомъ лобъ, и усѣлся на скамью. Мы поклонились ему; въ
отвѣтъ она едва приподнялъ шляпу и сквозь зубы спросидъ Ле­
вончика, что ему нужно. Левончикъ, слегка робѣя и путаясь,
объяснилъ. Тогда Захаръ подумалъ немного и сказалъ:
' — До Ерзаева сорокъ верстъ.
Я согласился съ этимъ.
Захаръ опять подумалъ.
— Свеземъ... произнесъ онъ неохотно.
— А цѣна? спросидъ я.
— Цѣна? Время рабочее: покосы... Цѣна — пять рублей.
— А меньше?
— Такой у насъ не будетъ, сухо возразилъ Захаръ и равно­
душно отвернулся отъ насъ.
— Ну, я поищу подешевле, сказалъ я.
— Ищи, и вдругъ закричалъ сурово: —Машка! На этотъ зовъ
быстро явилась молодая бабенка, шустрая и миловидная. Она
пугливо взглянула на старика.
— Это что? кратко сказалъ Захаръ, указывая на лавку и
снова обратидъ взглядъ свой въ сторону. Машка тотчасъ­жепо­
краснѣла и скрылась. А черезъ минуту она уже усердно скребла
ножемъ лавку и съ усердіемъ вытирала ее тряпкой.
— Такъ не возьмешь дешевле пяти рублей? спросидъ я.
— Пока нѣтъ.
— А четыре съ полтиной?
Захаръ не удостоилъ меня отвѣтомъ. Лицо его какъ­бы за­
стыло въ сухомъ и жесткомъ выраженіи.

ПОСЛѢДПІЯ ВРЕМЕНА.

237

— Ну, такъ и быть, согласился я, —но только парой?
— На одной доѣдешь.
Сказано это было такъ твердо, что я не рѣшился возражать.
— А нельзя­ли у тебя чаю напиться и ночевать? сказалъ я.
Захаръ подумалъ.
— Машка! закричалъ онъ.
Явилась Машка. Она испуганно расширила глаза при взглядѣ
на старика.
— Сходи къ цѣловальнику, самоваръ спроси. И чаю чтобъ
далъ. Скажи, молъ, нужно, —приказалъ онъ ей.
Машка опрометью бросилась къ кабаку.
— Входите, проронилъ старикъ.
Вмѣстѣ со мною взошелъ было на крыльцо и Левончикъ.
— Ты чего? спросилъ его Захаръ.
Тотъ замялся.
— Нечего шлындать. Ступай, ступай.
Левончикъ юсмотрѣдъ на меня, подмигнулъ лукаво и рас­
простился.
— Дармоѣды! напутствовалъ его Захаръ.
Я было попытался вступить съ нимъ въ разговоръ, но это­
оказалось совершенно невозможными —Велика­ли у тебя семья?
спрошу я; онъ подумаетъ и скажетъ: «Есть». —Какъ живутъ
мужики въ Лазовкѣ? — «Разно». И такъ во всемъ. А немного
погодя и вовсе пересталъ отвѣчать: буркнетъ себѣ что­то подъ
носъ и глядитъ по сторонамъ. И еще я вотъ что замѣтилъ: проу­
локъ около крыльца былъ замѣчательно пустыненъ. Пробѣжитъ
откуда­то свинья, пройдетъ осторолшымъ шагомъ курица, и
только. Люди какъ будто остерегались ходить здѣсь. Такъ, одна
баба, показалась­быдо, но, увидавъ насъ, тотчасъ­же торопливо
скрылась за уголъ. Долго ужъ спустя какой­то мужиченко дѣ­
ловоіі походкой прошелъ по проулку. Поровнявшись съ крыль­
цемъ, онъ низко поклонился.
— Аль праздникъ? насмѣшливо спросилъ его Захаръ.
Мужиченко остановился.
— Праздника никакъ нвтути, робко отвѣтилъ онъ, въ не­
рѣшимости переминаясь на ногахъ; — завтра кабыть празд­
никъ ­то?

238

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Такъ, произнесъ Захаръ и, по своему обычаю, подумалъ;
­ — ты гдѣ­же это, у вечерни былъ?
— Къ кузнецу...
— А! Сошники наваривалъ?
— Не то чтобъ сошники...
— Чего­же?
■— Да на счетъ зубовъ, признаться...
— Бэлятъ?
— Mini". .. произнесъ мужиченко, качая головою, и схватился
за щеку.
— Такъ, Значитъ, кузнецъ лекарь?
— Признаться, помогаетъ...
— Какъ­же онъ?
Мужичишка оживился.
— А вотъ, возьшетъ нитку, къ примѣру, заговорилъ онъ
немилосердно размахивая руками, —возьметъ и захлеснетъ ее
на зубъ. Ну, а тутъ, какъ захлеснетъ, прямо возьметъ и нри­
вяжетъ ее къ наковальнѣ... Вотъ, привяжетъ онъ, да желѣ­
зомъ, къ примѣру... прямо раскалить желѣзо —и въ морду...
Ну, человѣкъ боится — возьметъ и рванетъ... Зубь­то —
и вонъ его!.. Здорово дергаетъ зубы! И мужичекъ въ удоволь­
ствіи разсмѣялся. Захаръ не сводилъ съ него саркастическаго
взгляда.
— Такъ въ морду? желѣзомъ? вымолвилъ онъ,—ну, что­же?
вырвалъ онъ тебв зубъ­то?
— Мнѣ­то?
— Тебѣ­то.
— Да я, признаться, не дергалъ... Я, признаться, обсмот­
рѣться... мужичекъ окончательно переконфузился.
— Не дергалъ! Обсмотрѣться! пренебрежительно восклик­
нулъ Захаръ; —а навозъ мнѣ вывозилъ? А подъ просо заскоро­
дилъ?.. Не помнишь?.. Какъ муку бралъ, такъ помнилъ, а те­
перь зубы заболѣли?.. Желѣзомъ? въ морду?.. Я тебѣ какъ муку
давалъ: вывези, говорю, ты мнѣ навозу двадцать возовъ и за­
скородь подъ просо. А ты заскородилъ?. . У тебя, вонъ, братъ­
то на барскомъ дворѣ мается, а у тебя зубы болятъ?.. Ты ригу­
то починилъ? У тебя, лежебока, колодезь развалился—ты по­

ПОСЛѢДНІЯ ВРЕМЕНА.

239

правилъ его? — и добавилъ съ невыразимымъ презрѣніемъ: —
эхъ, глиняная тетеря!
Муяшчекъ не говорилъ ни слова и только глубоко вздыхалъ,
нзрѣдка хватаясь за щеку. А когда Захаръ умолкъ, онъ произ­
несъ жалобно:
— Лошаденыш­то нѣту...
— А, сказадъ Захаръ, — ты съ барина за брата деньги­то
взялъ, ты куда ихъ подѣвадъ?
— Подушное...
— Ну, подушное, а еще?
— Сестру выдавали...
— Сестру! лопать нечего, въ петлю лѣзете, а чуть налопа­
лись—пьянствовать... Я тебя гналъ муку­то у меня брать?.. Ло­
шади нѣтъ, а на свадьбу шесть ведеръ есть?.. Пропойцы... Ты­
бы на четвертную­то лошаденку купилъ, а ты еепропилъ... Ша­
лава, шалава! Ты­бы дѣвку­то продержалъ, да въ хорошемъ
году и отдалъ­бы ее... Бить­бы, бить тебя, шалаву!
— Вѣдь не сладишь съ ей, дядя Захаръ, съ дѣвкой­то! безпо­
ыощно возразидъ мужикъ.
— Чего­о? Да ты кто ей— братъ ай нѣтъ? То­то, посмотрю я
на васъ, очумѣли вы... Взялъ да за косы привязалъ, давозжами,
не знаешь? Разговоръ ­то съ ихнимъ братомъ короткій... Ей, дья­
волу, загорѣлось замужъ идти, а тутъ работа изъ­за нея ста­
новись... Нѣтъ, братъ, это не модель! Онъзамолчалъ, негодуя.
Ыуяшчишка еще разъвздохнулъ, подождалъ немного и осторожно
направился далѣе.
— Народецъ! проронилъ Захаръ.
Я воспользовался его возбужденіемъ.
— Плохой?
Захаръ махнулъ рукою.
— Я пришелъ изъ Сибири, —не узналъ, сказалъ онъ: — всѣ,
подлецы, обнищали!
— А ты зачѣмъ былъ въ Сибири? спросилъ я съ любопыт­
ствомъ.
— На поселеніи былъ, отрывисто сказалъ Захаръ.
— За что?
— По бунтамъ, съ прежнею сухостью отвѣтилъ онъ; — су­

240

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

противъ барина бунтовались. . . И снова устремилъ взглядъ въ
пространство.
А съ крыльца видъ бьілъ внушительный. За пологой долиной,
въ глубинѣ которой неподвижно алѣла рѣка, широкимъ амфи­
театромъ раскинулся лѣсъ. Солнце, закатываясь, румянило его
вершины. Сіяющій шпицъ монастырской колокольни возвышался
надъ сосновымъ боромъ, и золотой крестъ горѣлъ надъ нимъ,
какъ свѣчка.
Въ это время къ намъ подошли, одинъ за другимъ, два ста­
ричка. Одинъ, высокій и худой, поклонился молча и, неподвиж­
но усѣвшись на лавку, сталъ, не отрываясь, смотрѣть на за­
катъ. Другой, кругленькій и розовый, съ пояскомъ ниже живо­
та и серебристой бородкой, поздоровался, улыбаючись, и распро­
странился въ бойкихъ рѣчахъ. Машка подала самоваръ. Я за­
варилъ чай и пригласилъ стариковъ. Кругленькій поблагодарилъ
и подсѣлъ поближе къ самовару, Захаръ промолчалъ и отвер­
нулся, третій же— его звали Ипатычъ — не шевельнулся.
— Не тронь его, шепнулъ мнѣ кругленькій, — онъ у насъ
того... свихнувшись.
— Какъ?
— Да такъ, братецъ ты мой, какъ воротили насъ изъ Том­
ской,—мы вѣдь, хе, хе, хе, въ родѣ какъ на бунтовщицкомъ
положеніи,— вотъ я, дядя Захаръ, Ипатычъ, да еще померъ у
насъ дорогой одинъ, Андронъ... Ты съ нами тоже не кой­какъ!..
и старичекъ снова разсмѣялся разсыпчатымъ своимъ смѣхомъ.
—Ну вотъ, пришли мы, съ Ипатычемъ и сдѣлалось!.. Зимой
еще туда­сюда, а какъ весна откроется, кукушка закукуетъ въ
лѣсахъ, онъ и пойдетъ колобродить: ночей не спитъ, какая ра­
бота ежели—не можетъ онъ ее. . . въ лѣсъ забьется, въ прошломъ
году насилу розыскали. . . Но только онъ совсѣмъ тихій. . . Больше
сидитъ все и глядитъ. Ну, и неспособный онъ, работы отъ него
никакой нѣту. Семейскіе страсть какъ обижаются, имъ это обидно.
— Ироды! кратко отозвался Захаръ.
— Это точно что... торопливо подтвердилъ старикъ,—­семей­
скіе у него не то, чтобы очень; и, нагнувшись къ самому моему
уху, сказалъ: — сынъ­то и поколачиваетъ его... Намедни сколь­
ко висковъ надергалъ— страсть!

241

ПОСЛѢДНІЯ ВРЕМЕНА.

— Отъ нихъ онъ и повредился, сказалъ Захаръ.
— А пожалуй, и отъ нихъ, не замедлидъ согласиться стари ­
чекъ, — какъ пришелъ онъ, тутъ ужъ у нихъ свара была... Ну,
а при немъ и пуще: сыны въ кабакъ, бабы въ драку... Такъ и
пошло! А тутъ внученокъ у него былъ, свинья его слопала,
внученка­то... Мало­ди онъ объ емъ убивался!
Вдругъ Ипатычъ обернулся къ намъ и тихо, какъ­то по дѣт­
ски, разсмѣялся. «Закаталося красное солнышко за темные лѣ­
са>, произнесъ онъ словами пѣсни. Я взглянулъ. Дѣйствитель­
но, солнце скрылось за зубчатую лішію лѣса, и только лучи его
огненными брызгами разметывались въ розовомъ небѣ. Каза­
лось, раскаленное ядро погрузилось въ воду... По лѣсу прошли
суровые тоны. Боръ сразу сталъ чернымъ и угрюмымъ. Тем­
ная зелень дубовъ явственно отдѣлилась отъ блѣдной липовой
листвы. Въ ясной рѣкѣ отразилось небо, покрытое золотыми
облаками.
Ипатычу подставили чай, и онъ усердно началъ пить его,
безпрестанно обяшгаясь и дуя на пальцы. Придвинулся къ са­
мовару, какъ­бы нехотя, и дядя Захаръ. Онъ съ неудовольствіемъ
откусилъ сахаръ и съ видомъ какой­то враждебности началъ по­
дувать на блюдечко.
— Ну, а Семка твой? въ промежутки чаепитія спросилъ онъ
у старичка.
— Что­же Семка? Семка какъ былъ кобель, такъ кобелемъи
останется! отвѣтилъ старикъ и вдругъ горячо набросился на За­
хара. —Хорошо тебѣ говорить, Захаръ! закричалъ старикъ, —
ты въ Сибирь­то пошелъ, у тебя братъ остался. Дѣтей­то онъ
тебѣ какихъ приспособилъ!..
— Братъ порядокъ наблюдалъ строго, согласился Захаръ.
— То­то вотъ!.. А тутъ, братъ...
Тѣмъ временемъ, пригнали скотину и вернулись изъ церкви
семьяне Захара. Явилась старушка, чрезвычайно подвижная и
вмѣстѣ молчаливая, явилась баба, постарше Машки, съ плоской
грудью и съ выраліеніемъ скорби застывшимъ па тонкихъ гу­
бахъ. Надъ селомъ­ повисли хлопотливые звуки. Кричали бабы,
скрипѣди ворота, блеяли овцы... Щелканье кнута сливалось съ
отчаяннымъ ревомъ коровъ и крѣпкая ругань разносилась да­
томъ и.

16

242

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

леко. Бабы ушли доить коровъ. Дядя Захаръ удалился на гумно
готовить рѣзку. .. А кругленькій старичекъ принялся за раз­
спросы. Чей я, откуда и куда ѣду, много­ли за подводу отдалъ
Захару, сколько у меня десятинъ земли, жива­ли моя мать и же­
натъ­ли я, —все разспросилъ онъ, а по разспросѣ сказалъ, по­
нижая голосъ:
— Дорого ты отдалъ Захару. Я­бывзялъ дешевле. Онъ, вѣдь,
жида у насъ... Онъ кулачина, я тебѣ скажу, такой... Онъпри­
перъ теперь деньжищи­то изъ Томской и ворочаетъ тутъ. У него
село­то все, почитай, въ долгу... А ужъ выпросить у него чего—
снѣга посерер зимы не выпросишь! Прямая костяная яишни­
ца... А ты передалъ ему... Эхъ, ты!
Но немного подумавши, онъ сказалъ:
— Крѣпкій человѣкъ, Захаръ, справедливый человѣкъ. Онъ
жаденъ, это точно... Но вмѣсто того, все­жъ­таки человѣкъ онъ
твердый! . . Насъ какъ баринъ выселялъ, онъ за міръ­то грудью. . .
И пороли его въ тѣ поры... Божже ты мой, какъ пороли!
Старичокъ съ удовольствіемъ чмокнулъ губами.
Свечерѣдо. Въ небѣ, одна за другой, стали загораться звѣзды.
Повѣяло прохладой. Въ долинѣ, сѣдой пеленою, опускалась
роса. Любознательный старичекъ опрокинулъ чашку и куда­то
скрылся. Мы остались одни съ Ипатычемъ. Я долго глядѣлъ на
него. Холодный чай стоялъ около него, забытый, и онъсидѣлъ
въ тяжкомъ раздумьѣ. На лицѣ не было признаковъ безумія,
только глаза были какъ­то странно неподвижны. Въ лицѣ­же
стояла неизъяснимая печаль, и только. Казалось, предъ нимъ
давно уже, съ зкестокой внезапностью, открылась какая­то
тоскливая картина, и теперь онъ не можетъ отъ нея оторвать­
ся. А когда я привлекъ его вниманіе громкимъ возгласомъ, онъ
какъ­то жалобно съежился и растерянно посмотрѣлъ на меня.
Такъ глядитъ на васъ собака, истомленная долгими побоями...
Вошла Машка и стала прибирать посуду. Теперь лицо ея не
выражало испуга, но было сердито и нахмурено. «Ишь, старые
черти полакали чаю­то!» сказала она вполголоса, окидывая не­
друяіелюбнымъ взглядомъ бѣднаго Ипатыча. Немного погодя, ко
двору подъѣхали лошади съ сохами, и молодой парень встрево­
женнымъ голосомъ спросилъ Машку:

ПОСЛѢДНІЯ ВРЕМЕНА.

243

— Батюшка гдѣ?
— На гумнѣ. А что? спросила Машка.
— Меринъ подкову потерялъ, съ отчаяніемъ сказалъ парень
и злобно ударидъ мерина по мордѣ.
— Строгъ у васъ старикъ­то! замѣтиіъ я.
Машка промолчала. Только по гримасѣ, пробѣжавшей по ея
.лицу, я понялъ, что старикъ дѣйствительно строгъ.
— Ты кто ему приходишься? спросидъ я.
— Сноха.
— А парень­то этотъ кто?
— Ѳедька. Мужъ мнѣ.
— Неужели изъ­за подковы будетъ сердиться свекорь?
— Со свѣта сживетъ, мрачно сказала Машка.
Я вошелъ во дворъ. Вездѣ былъ образцовый порядокъ. Те­
лѣги, окованныя желѣзомъ, стояли подъ навѣсомъ. Тамъ­же
виднѣжись сани, старательно сложенныя рядами. Середина дво­
ра была чисто выметена. Ѳедька убралъ подъ навѣсъ сохи, об­
махнулъ пучкомъ соломы сошники и сверкающія палицы и по­
велъ лошадей на гумно. Лошади были гнѣдыя на нодборъ, кос­
матыя и сытыя. Въ хлѣвахъ бабы доили коровъ, лѣниво пере­
жевывающихъ жвачку.
Я пошелъ за Ѳедькой на гумно. Тамъ, такъ же, какъ и на
дворѣ, царствовалъ изумительный порядокъ. Скирды старой
ржи, великолѣпно сложенные, красиво возвышались за ригой.
Въ предохраненіе отъ мышей, они со всѣхъ сторонъ были обрѣ­
заны косою, что придавало имъ видъ особенной правильности.
Рядомъ съ скирдами виднѣлся стожокъсѣна, тщательно покры­
тый соломой и обтянутый крѣпкими притугами. Рига, крытая
сторновкой, была новая и большая. Ѳедька привязалъ лошадей
къ чану около риги. А внутри слышался разговоръ:
— Ты уяп>, Захаръ, уважь меня, жалобно тянулъ голосокъ
кругленькаго старичка.
— Что же мнѣ тебѣ уважать, холодно говорилъ Захаръ.
— Ей ­Богу, вѣдь, кобыленку послѣднюю продать въ пору...
Ты ужъ меня пожалѣй!
— Тутъ жалость­то одна: запрягай да вези. Да на чемъ ты
яовезешь­то?

244

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Какъ на чемъ! На кобыдѣ повезу.
— А хомутъ? Явѣдь, другъ, не дамъ.
— Что­жъ хомутъ... Мнѣ Семка дастъ хомутъ.
Помолчали.
— Вези, мнѣ что! равнодушно произнесъ Захаръ. — Вези....
Только цѣлковый мнѣ.
— Многонько! плаксиво воскликнулъ старичекъ.
— Не вози. Я пошлю Ѳедьку, онъ свезетъ. Какъ знаешь.
— Ну, такъ и быть! поспѣшно согласился старикъ,—видна­
твой верхъ, моя макушка!..
Оказалось, что дѣло шло о моей особѣ...
— Ты, видно, съ нимъ поѣдешь, сказалъ мнѣ Захаръ.
Мнѣ было все равно.
— А рубль давай въ задатокъ.
Старичекъ замахалъ было руками и началъ говорить, что не­
чего безпокоить барина изъ­за рубля, но когда Захаръ повто­
рилъ своимъ деревяннымъ голосомъ: «Какъ знаешь!» — онъ за­
семенилъ ножками и сталъ доказывать, что, действительно.,
задатокъ нуженъ, «для вѣрности»... Я вручилъ Захару рубль.
Онъ внимательно помусолилъ его и съ суровостью завязалъ въ.
кошель. Мы пошли съ старикомъ обратно къ крыльцу.
— Ты знаешь, какъ меня зовутъ­то? возбужденно вполго­
лоса заговорилъ онъ;—меня Мартыномъ зовутъ... А ты зряна­
давалъ ему пятишницу­то—эхъ, жила онъ у насъ!.. Я тебя
какъ­бы важно за четыре­то рублика отомчалъ, любо­два!.. А
теперь вотъ выскочилъ рубликъ изъ кармана. . . а? развѣ у тебя
пхъ много, рублей­то?.. Вотъ что, милячекъ, дайко­сь ты мнѣ
двугривенный на деготь... Я тебя вонъ какъ предоставлю: стри­
женая дѣвка косы не успѣетъ заплести, хе, хе, хе... (Я ему
далъ 20 коп.). А теперь, вотъ что я тебѣ скажу: вставай ты
завтра ра­а­ано, рано, и прямо ступай по проулку... И прямо
какъ дойдешь ты вонъ до энтой избы—я и буду тебя поджидать.
Телѣга у меня хоро­о­ошая, уемистая... Эхъ, отомчу я тебя!.
И Мартынъ обстоятельно показалъ мнѣ, до какой избы нужно­
дойтн.
— Да зачѣмъ­же это? удивился я. —Но Мартынъ только таин­
ственно замахалъ руками и ничего не отвѣтилъ.

ПОСЛѢДПІЯ ВРЕМЕНА.

245

Спать я легъ подъ навѣсомъ двора. Тамъ было хорошо: пах­
ло свѣяшмъ сѣномъ и дегтемъ. Захаръ ушелъ въ ригу (за чай
онъ взялъ съ меня 30 копѣекъ). Старуха осталась въ избѣ,
мрачной и переполненной тараканами. Другихъ я не замѣтилъ.
Только около полуночи, въ сосѣдствѣ со мною послышались
осторожные голоса. Одинъ принадлелгалъ Машкѣ.
— Ты вотъ смотри ему въ глаза­то! въ ужасномъ возбужде­
нии говорила она, спѣша и захлебываясь. — Онъ тебѣ не токмо
что— онъ тебя изведетъ всего... Нонѣ тоже матушка­свекровь
какъ хлобыснетъ половникомъ, такърука и хряснула... Я стою
плачу, а онъ вошелъ. Вошелъ, да какъ зявкнетъ на меня, у
меня и рученьки опустились. . . У людей­то завтра пироги, а у
насъ лепешки велѣлъ... А въ амбарѣ муки цѣлая прорва... А
сноха Катерина рветъ и мечетъ: позавчера она доила камолую,
а я вчера хватилась—молока­то нѣтъ. . . Туда­сюда, а нонче ужъ
на меня сваливаетъ...
— Нонче за подкову уздой меня, медленно произнесъ
Ѳедька.
— То­то вотъ уздой! заторопилась Машка,—ты все молчишь. . .
Вонъ у Ѳедоськиныхъ такъ­то: полаялся, полаялся старикъ, а
Демка взялъ да и ушелъ отъ него... А ты все... Лѣтось много ­
ли ты на базарѣ­то выпилъ, а онъ какъ тебя муздалъ... Нонѣ
ребятъ— и тѣхъ такъ не быотъ... А тебѣ все мало!.. У меня
коты вонъ разбились, а ну­ка скажи... Я зиму­зимскую на ма­
шину­то ходила, а теперь пришло время — сиди безъ котовъ.
Вонъ Малашка Гомозкова какъ вышла на улицу, у ней коты­то
новенькіе!.. Да взяла еще, стерва, позументомъ ихъ обложила.
А тутъ ходивъ лаптишкахъ.
,
— Вѣдь сплелъ тебѣ съ подковыркой, съ неудовольствіемъ
возразилъ Ѳедька.
— Съ подковыркой! въ обидѣ отозвалась Машка; — нонѣ
люди­то не токмо лапти—коты кидаютъ... Намедни Стешка­то
Шашлова, какой человѣкъ, и та полботинки купила... Легче­же
я въ работницы уйду на барскій дворъ... Мнѣ къ мамушкѣ по­
казаться—стыда головушкѣ... И то ужъ ребята загаяли!.. Онъ,
старый, деньяшщп­то хоронитъ, а тутъ на улицу выйти не въ
чемъ... Послышались всхлипыванія.

246

ЗАПИСКП СТЕПНЯКА.

— Ну, МОЛЧИ...

— Какъ­же! стану я молчать! не унималась Машка: — отъ.
работы свѣта не видишь, а тутъ ходи чортътевъчемъ... У лю­
дей пироги— Павликовы на что побирошки, и то пироги унихъ,
а тутъ аржаныя лепешки трескай...
— Молчи, дьяволъ! зашипѣлъ Ѳедька. Затѣмъ, я различила
звукъ здоровой затрещины, сдержанный вопль, и все стихло.
Разбудило меня странное обстоятельство. Мнѣ показалось,
что къ моему боку прикоснулось что­то твердое. Но такъ какъ
въ небѣ едва брежжило, я снова закрылъ глаза. Однако, прпко­
сновеніе повторилось, и на этотъ разъ сопровождаемое таин­
ственнымъ шепотомъ.
— Вставай, баринъ, шептали изъ­за плетня, — вставай....
Это я, Мартынъ, возчикъ твой...
Я вскочилъ. Оказалось, что Мартынъ продѣлъ сквозь пле­
тень палочку и этой палочкой толкалъ меня въ бокъ. Я поди­
вился этимъ подходамъ Мартына.
Когда заспанный Ѳедька выпустилъ меня изъ сѣней,надворѣ
было уже достаточно свѣтло. На востокѣ кроткимъ румянцемъ
загоралась заря. Я прошелъ по проулку до условленнаго мѣста.
Изъ­за угла избы безпокойно выглядывалъ Мартынъ. Онъ по­
манилъ меня пальцемъ и скрылся. Я пошелъ вслѣдъ за нимъ.
За угломъ стояла взъерошенная лошаденка въ истерзанной
сбруѣ и въ громадной телѣгѣ, щедро нагруженной соломою. Къ
телѣгѣ на скорую руку придѣланъ былъ облучекъ. «Садись,
живѣе», шепотомъ сказалъ мнѣ Мартынъ и, проворно вскочивъ
на облучекъ, стегнулъ кнутомъ лошаденку. Но тутъ случилось
нѣчто изумительное по своей неожиданности: только что мы тро­
нулись, какъ вдругъ насънагналъ мужикъ и повисъ на возжахъ.
Былъ онъ съ растегнутымъ воротомъ, безъ пояса и безъ шапки»
— Ты что, старый чортъ, дѣлаешь! закричалъ онъ.
— А ты что! взвизгнулъ Мартынъ и принялся нахлестывать,
лошаденку.
— Вре­е­ешь!.. Не уйдешь!., кричалъ мужикъ и ­уперся въ
землю. Несчастная лошаденка закрутилась и стала.
— Отдай, отдай, говорю! благимъ матомъ орадъ Мартынъ,
силясь вырвать возжи.

ПОСІѢДШЯ ВРЕМЕНА.

247

— Нѣ­ѣтъ... Погоди­и­ишь... рычалъ мужикъ, весь красный
отъ напряженія.
Я вмѣшался. «Въ чемъ дѣло?» спросилъ я. Яо нѣсколько
мгновеній ничего нельзя было разобрать. И Мартынъ, и мужикъ
шумѣли ужасно. Наконецъ дѣло выяснилось. Оказалось, что
мужикъ былъ сынъ Мартыновъ —Семка и что хомутъ и вообще
вся сбруя на нашей лошаденкѣ принадлежали ему (онъ былъ
отдѣ ленный). Мартынъ съ вечера забрался къ нему въ клѣть и
стащилъ ее. Отсюда таинственность, которою облекался мой
отъѣздъ. Послѣ долгихъ переговоровъ, перемежаемыхъ упре­
ками и жестокой руганью, а также попытками Семки распречь
кобылу, пришли къ слѣдующему соглашенію: Мартынъ изъ
условленной платы даетъ Семену рубль. Но когда все казалось
улаженнымъ, вдругъ предстало затрудненіе: у меня на бѣду вы­
шла вся мелочь, и я не могъ выдать этотъ несчастный рубль
тотчасъ­же. Снова посыпались упреки и снова Семенъ начадъ
стягивать съ лошаденки узду.
— Стой! нашелся Мартынъ, —коли ты мнѣ не вѣришь, со­
бачій сынъ, поѣдемъ вмѣстѣ.
Семка запустилъ въ раздумьи руку въ лохматую свою голову
и остановился. — «Ну, ладно!» сказалъ онъ послѣ нѣкотораго
молчанія и полѣзъ на облучекъ. Я ему напомнилъ о шапкѣ:
тогда онъ снова задумался и въ нерѣшительности посмотрѣлъ
на отца. — «Иди, лѣшій, куда тебя понесетъ безъ шапки­то!»
увѣщевалъ его тотъ. Наконецъ, при моемъ содѣйствіи, Семка
слѣзъ и, подозрительно оглядываясь, удалился. Когда мы оста­
лись одни, Мартынъ покачалъ годовою и сказалъ: «Дѣлла!» и
послѣ короткой паузы съ живостью произнесъ: «ай уѣхать?»
Но самъ­жеи отвѣтилъ себѣ: «нѣтъ, не уѣдешь!..» Онъ кобель,
Семка­то, чистый кобель»!
Семка вернулся очень скоро и даже забылъ подпоясаться.
Никогда я не забуду этой долгой дороги и этой шаршавой ло­
шаденки, кропотливо трусившей подъ тяжестью громадной те­
лѣги и трехъ здоровенныхъ путешественниковъ. Правда, мы
часто останавливались на лужаіікахъ и выпрягали кормить ее.
А во время жары простояли часа четыре. Тутъ­же, во время
этой стоянки, я сдѣлалъ находку: въ карманѣ жилета обрѣлъ

248

ЗАІШСКП СТЕПНЯКА.

двугривенный. Возчики мои моментально выпросили его и въ
ближайшемъ кабакѣ пропили. Съ тѣхъ поръ, во всю дорогу
пошли у нихъ нескончаемыя пререкапія. Семка относился къ
отцу съ высокомѣріемъ и насмѣшливо. Мартынъ горячился.
— Бездомовники! кричалъ Мартынъ; —я, можетъ, въ твои
года­то до кроваваго пота работалъ!.. Я на двадцатомъ году
водку­то узналъ, какъ ее пьютъ... А выиумъ­то весь пропили!
— Умники! возражалъ Семка, —то­то васъ и пороли умни­
ковъ­то... За умъ­то васъ и драли!.. Солдаты вышли съ ружья­
ми, а они на ружья лѣзутъ... Умники!.. Отъ ума­то и въ Си­
бирь гоняли!..
— Отъ ума!.. А ты думалъ, не отъ ума... Мы за міръ! ки­
пятился Мартынъ.
— За міръ!.. Много тебя міръ­то попомнилъ... ты, какъ у
цѣловальника жялетку­то оборвалъ, помиловалъ тебя міръ­то?..
Мало тебя гладили­то?.. За умъ­то за твой!
— Міръ­то великъ! въ нѣкоторомъ смущеніи оправдывался
Мартынъ, —міръ накажетъ—срама никакого нѣту... Дѣло было
въ дракѣ, а жилетка—она денегъ стоитъ... А вы, вотъ, про­
пойцы!.. Тебя, небось, каждую весну за подушное­то жарятъ...
— Сказывай!.. Мы, какъ­никакъ, не воруемъ...
— А я ворую? А я ворую?
— Воруешь.
— Брешешь! Прямо ты брешешь... ты, безстыжіе твои глаза,
людей ­бы постыдился!
— Нечего мнѣ стыдиться.
— Нечего, а?.. Вотъ и брешешь... Ты корову пропилъ... У
тебя одна была телѣжонка, ты и ту о Покровѣ въ орлянку про­
игралъ!..
— И проигралъ, невозмутимо отвѣтилъ Семка, — а ты все­
таки воруешь!.
— Что я укралъ? что? говори, говори...
— Кочанъ капусты укралъ.
— Когда? Когда? въ неописуемомъ волненіи заголосилъ
Мартынъ.
— Когда? спросилъ Семка и пренебрежительно посмотрѣлъ
ла Мартына. —Эхъ, ты, воришка! сказалъ онъ.

ПОСЛѢДНІЯ ВРЕМЕНА.

249

— Нѣтъ, я не воришка, а вотъ ты такъ воръ. Кто въ бар­
скомъ лѣсу березу­то срубилъ?
— ІІопалъ! насмѣшливо произнесъ Семка; — да я у барина
можетъ сто березъ нарублю, такъ это развѣ воровство?.. Эхъ,
ты. . . А еще старикъ! . . Лѣсъ­то—онъ божій! . . А вотъ кочанъ­то
ты укралъ,— Семка оборотился ко мнѣ: —я иду эдакъ около пол­
денъ, сказалъ онъ, —а онъ крадется промежь грядъ. . . Я—хвать,
а у него кочанъ въ подолѣ... Ну, я его пощипалъ маленько.
— Брешетъ все! оправдывался Мартынъ и съ озлобленіемъ
стегалъ лошаденку.
А ночь опять сходила на землю. Лошаденка усердно трусила
по гладкой дорогѣ. Кругомъ, во всѣ стороны расходилась степь.
Тамъ и сямъ виднѣлись копны; подымались стога высокими
громадами; свѣтились огоньки у косарей... Иногда добѣгала до
насъ пѣсня и разносилась надъ степью протяжнымъ стономъ.
Телѣга плавно колыхалась и трещала однообразнымъ трескомъ.
Какое­то странное изнеможеніе одолѣвало меня. Я то закры­
валъ глаза, то съ усиліемъ раскрывалъ ихъ. Мнѣ казалось, что
мы плывемъ въ какомъ­то безконечномъ пространствѣ и синяя
степь плыветъ вмѣстѣ съ нами. А на душѣ вставала тоска и
насылала сны, долгіе, тяжкіе, скорбные...
Въ полночь мы пріѣхали къ Ерзаеву.

XIX.
КРОКОДИЛЪ.
Я познакомился съ Крокодиломъ въ Батѣевкѣ.
Но вы не знаете Батѣевки? О, это славная усадьба, и хо­
зяева ея славные люди. Кромѣ того, они либералы. Самъ
Петръ Петровичъ даже въ нѣкоторомъ смыслѣ пострадалъ за
свои убѣжденія, и пострадалъ, по его словамъ, изъ­за ліобви къ
мужику.
Что ­же касается до Олимпіады Петровны, — она не стра­
дала за свои убѣжденія. Она только очень мило путала волосы
Петра Петровича, когда онъ разсказывалъ о своемъ увлеченіи
«теоретическимъ мужичкомъ», и сладко восклицала: «о, мой
романтикъ!», на что Петръ Петровичъ меланхолически улы­
бался.
Но теперь онъ уже не былъ романтикомъ. Онъ, по его сло­
вамъ, «раскусидъ» мужика и, отчаявшись въ его лучезар­
ности, обратился въ образцоваго сельскаго хозяина. Но, вмѣ­
стѣ съ тѣмъ, онъ, какъ и подобаетъ просвѣщенному человѣку,
не забывалъ «принциповъ». Каждый сельскохозяйственный по­
ступокъ свой, каждое свое распоряженіе о починкѣ хомута
на счетъ неисправнаго рабочаго, или объ изловлепіи мужицкой
коровы, пожирающей его траву, онъ съ усердіемъ притяги­
валъ къ возвышеннымъ принципамъ. Такъ кучеръ притяги­
ваетъ другъ къ другу клещи неподатливаго хомута, налегая на
нихъ колѣномъ... А превозмогающимъ принципомъ былъ у
него одинъ: внесть въ заскорузлую мужицкую душу идею по­

ЕРОКОДПЛЪ.

251

рядка, черстваго и сухого, какъ старая пяти­копѣечная булка,
и посвятить этого мужика въ очаровательные секреты куль­
туры. Для этого («и только для этого!», какъ увѣрялъ онъ)
все его хозяйство было поставлено на «либеральную» ногу.
Сохи и допотопные сабаны замѣнились рансомовскими плу­
гами; ручной разбросъ сѣмянъ уступилъ мѣсто механическому,
неуклюжая молотилка, воздвигнутая крѣпостнымъ изобрѣтате­
лемъ Ѳедулаемъ, отстранилась въ пользу паровой машины
Маршаля... И такъ во всемъ. Изящные хомуты и шлеи, кра­
сивыя фуры и вилы, окрашенныя въ однообразный селеный
цвѣтъ, — все это заклеймилось яркими номерами и поступило
на руки годовыхъ рабочихъ. Каждую субботу производилась
повѣрка. Недостающая вещь моментально вползала въ пассивъ
злополучнаго батрака, и всякій разорванный ремешокъ неукос­
нительно отзывался на его бюджетѣ.
Впрочемъ, иногда провѣрка производилась не самимъ Петромъ
Петровичемъ, и тогда принципъ страдалъ. Тогда происходило
то, что рабочіе называли: «бить морду по номерамъ». Дѣло
въ томъ, что ключникъ Жалафѣй, замѣнявшій въ такихъ слу­
чаяхъ барина, имѣлъ какое­то неизъяснимое отвращеніе къ
отмѣткамъ въ книгѣ и всякій недостатокъ въ инвентарѣ пред­
почиталъ возмѣщать руганью и мордобоемъ. И рабочіе всегда
радовались, когда суровый Малафѣй выступалъ на сцену, а
мягкій баринъ, посвистывая, уходилъ въ домъ, откуда призывпо
неслись звуки Шопеновской мазурки и либеральные разговоры
неосторожными раскатами будили сельскую тишину.
Олимпіада Петровна дѣятельно помогала мужу. Она отвѣ­
шивала рабочимъ хлѣбъ, штрафовала коровницъ, посѣщала
кладовыя и ледники, а въ промежуткахъ читала умныя книж­
ки и рожала здоровыхъ и розовыхъ дѣтей, которыхъ Петръ
Петровичъ величалъ «будущими интеллигентами».
Нужно ­ли добавлять, что Батѣевы сторонились «консерва­
тивныхъ элементовъ»? О, да, — они ихъ очень сторонились.
Ихъ общество по обыкновенію состояло или изъ дѣловыхъ,
нужныхъ людей, и тогда нерѣдкость было встрѣтить въ ще­
гольской батѣевской гостинной прасола Устюшкина, или изъ
господъ образа мыслей самаго возвышеннаго и даже благороднаго.

252

ЗА.ППСКП СТЕПНЯКА.

Вотъ у этихъ­то милыхъ и передовыхъ людей я гостилъ
однажды. Олимпіада Петровна была въ дѣтской и производила
съ будущиыъ интеллигентомъ какія­то въ высшей степени либе­
ральный ыанипуляціи. Мы съ Петромъ Петровичемъ сидѣли въ
кабинетѣ и говорили о важныхъ матеріяхъ.
Но намъ надоѣло говорить о важныхъ матеріяхъ. Мы на­
чали курить, слегка вздыхая, и сосредоточенно поглядывали
въ окна. Не подумайте, однако­же, чтобы за окнами было
что­либо особенно примѣчательное. Тамъ зеленѣлъ прудъ, по­
крытый водорослями (дѣло было въ іюнѣ), стояли лѣнивыя
березы, разслабленно поникнувъ вѣтвями, да синѣло безконеч­
ное, ласковое небо. Ближе пруда плотники рубили новую кухню.
Синія и коричневый рубахи плотно облѣпили стѣны, и свер­
кающіе топоры однообразно гремѣли.
— Чьи у васъ плотники? спросилъ я Петра Петровича.
— Э, да развѣ вы не слыхали! Это знаменитая Сазонова
артель работаетъ.
Я кое­что слышалъ объ этой артели, но все­таки спросилъ:
— Чѣмъ­же она знаменитая?
— Работники великолѣпные. Трезвость, смышленность, рас­
предѣленіе труда, взаимныя отиошенія — изумительнѣйшія.
— А вотъ вы все говорите... не утерпѣлъ я, чтобы не упрек­
нуть Батѣева. Но онъ вдругъ взбѣленился.
— Что я говорю? Что? вскинулся онъ на меня, отрываясь
отъ сигары. Человѣкъ я смирный и мнѣ его натискъ показался

непріятнымъ.
— Всегда насчетъ мужика говорите 'какъ­то... возразилъя.
— Какъ я говорю? Я говорю, что стадо вашъ мужикъ. Что
безъ героя, безъ личности — поступать ему въ архаическіе
музеи. Вотъ я что говорю. Тавъ на это я право имѣю. Я на
своей шкурѣ... тутъ Батѣевъ внушительно потрясъ отрепьями
истерзанной своей альмавивы.
— А Сазонова артель?
— Что, Сазонова артель?
— Да сами­же вы говорите...
— Что я говорю?..
— Хвалите, и вообще... ну, превозносите, что­ли.

КРОЕОДПЛЪ.

253

— Такъ развѣ это потому я ее хвалю, что она артель?
Какая она къ чорту артель. Она ерунда, а не артель. Да и всѣ
наши артели ерунда.
— Въ чемъ­же дѣло­то, позвольте васъ спросить?
Петръ Петровичъ посмотрѣлъ на меня иронически и от­
рѣзалъ:
— Въ порядкѣ.
— Какъ въ порядкѣ?
— А вотъ погодите, сказалъ онъ, взглянувъ въ окно, — я
вамъ покажу, какъ въ порядкѣ. Смотрите. Видите, нажирномъ
жеребцѣ подъѣхалъ пузатенькій человѣчекъ?
— Вижу.
— Въ немъ и заключается порядокъ.
— Да кто ­же онъ?
— Это Сазонъ. Жена прозвала его Крокодиломъ. Именно
Крокодилъ, проглотившій утленькое и безпомощное созданьице,
эту вашу мистическую артель. Теперь смотрите, какъ артель
встрѣчаетъ Крокодила.
Я смотрѣлъ. Въ то время какъ Крокодилъ подъѣхалъ къ
плотникамъ, взмыленный жеребецъ остановился. Плотники
дружно поднялись и отдали пузатенькому человѣчку низкій
поклонъ. Затѣмъ изъ нихъ отделились два человѣка въ боро­
дахъ, почтеннаго вида и не. молодые («Десятники!» сказалъ
Батѣевъ), и поспѣшно направились къ телѣжкѣ. Пузатенькій
человѣкъ сидѣлъ недвижимо. Когда же десятники подошли къ
нему, онъ шевельнулъ головою и приподнялъ картузъ. Потомъ
каждому изъ нихъ ткнулъ руку для пожатія.
— Что у васъ? произнесъ онъ сиповатымъ басомъ.
— Благодареніе Господу, отвѣтили десятники въ одинъ го­
лосъ и съ какой­то особой пѣвучестыо въ голосѣ. Крокодилъ
подумадъ. Затѣмъ совершилось слѣдующее. Онъ въ молчаніи
протянулъ руки, и десятники, подхвативъ его подъ мышки,
стали бережно высаживать изъ телѣжки. Лицо его, круглое
и пухлое какъ дождевикъ, во все время этого высаживанія
хранило видъ великолѣпнѣйшаго равнодушія. Сивые волосики
рѣденькой и плюгавой бороденки важно топорщились во всѣ сто­
роны. Вытаращенные глазки изображали лѣнивое величіе.

254

ЗАШІСКП СТЕПНЯКА.

— Животъ не прищемите, кратко выразился онъ, отдаваясь
объятіямъ десятниковъ.
— О, Господи! воскликнули тѣ въ цреизбыткѣ почтитель­
ности.
Наконецъ онъ сталъ на ноги. Тогда десятники чуть не на
голову очутились выше его. За то онъ значительно превосходилъ
ихъ шириною: я рѣдко видывалъ утробу болѣе внушительную!
Ба ногахъ его блистали сапоги съ традиціонными бураками.
Длинный сюртукъ, застегнутый на всѣ пуговицы, былъ на жи­
вотѣ немилосердно засаленъ.' Ставъ на ноги, онъ тяжело
вздохнулъ, снялъ картузъ, отеръ платкомъ вспотѣвшую голову,
подумалъ съ минуту и снова протянулъ руки. Десятники снова
проворно подхватили его и новели къ работамъ.
— Что это такое? въ недоумѣніи обратился я къ Батѣеву.
Онъ хохоталъ, катаясь по дивану.
— Хорошъ ритуалъ? вырвалось, наконецъ, у него посреди
смѣха.
— Да что это, идолъ что­лл какой?
— Ничуть не идолъ. Это просто мужикъ, глупый какъ
бревно, и у котораго въ карманѣ преизряднѣйшій капиталецъ.
Это Крокодилъ.
— Сазонъ?
— Онъ самый. Да развѣ вы никогда не слыхали? Онъ самый
на лицо и есть.
— Я думалъ, что подрядчиковъ у артели не существуетъ?
— Да онъ и не подрядчикъ. Кто вамъ сказалъ, что онъ под­
рядчикъ. Онъ просто богъ ихній. Смотрите!
Я посмотрѣлъ и, дѣйствительно, готовъ былъ убѣдиться, что
артель составляетъ изъ себя какую­то мистическую секту и что
Крокодилъ играетъ въ ней роль бога. Почтительно поддержи­
ваемый десятниками, онъ важно и медлительно расхаживалъ по
постройкамъ. Плотники, при его приближеніи, оставляли ра­
боту и низко склоняли головы. На это получался легкій кивокъ,
и шествіе продолжалось. Послѣ того, какъ все было осмотрѣно,
цѣлая толпа окружила Крокодила и направилась въ свое помѣ­
щеніе. Онъ шелъ впереди, тупо и значительно озираясь по сто­
ронамъ. Непосредственно за нимъ слѣдовали наиболѣе почетные

крокодилъ.

255

люди артели. Дальше шла молодежь. Изъ телѣжки достали бу­
тыль водки и окорокъ, и шустрый подростокъ торжественно
несъ это. Сзади процессіи, сдерживая рьянаго жеребца, шагомъ
ѣхаль кучеръ... Наконецъ вся артель скрылась за угломъ.
— Видѣли? спросилъ Петръ Петровичъ. Мнѣ въ его вопросѣ
послышалось какое­то злорадство. Такъмой знакомый выкрестъ
изъ жидовъ, Мысей Петровичъ Хайкииъ, обращалъ мое внима­
ніе на еврейку, случайно очутившуюся безъ парика.
— Не понимаю, чистосердечно сознался я.
— А меяіду тѣмъ это очень просто. По моему, это жажда
порядка... Артель сначала дѣйствительно существовала безъ
главы, и, говорятъ, было худо. Главное, и вслѣдствіе условій
заполученія подрядовъ было худо: зимою артели деньги нужно,
а брать ихъ было негдѣ; если гдѣ и рядились — задатки дава­
■ лись неболыпіе. Это разъ, это внѣшняя сторона дѣла. Дру­
гая—внутренняя путаница: никто не хотѣлъ подчиняться; вы­
лѣзали наружу личные счеты, зачиналось пьянство, отлынива­
ніе отъ работы... Однимъ словомъ, артель заживо разлагалась.
Вотъ въ эту ­то поистинѣ трагическую для артели минуту и
появляется Крокодилъ. Онъ такой­же рязанскій мужикъ, какъ
и всѣ, съ тою развѣ разницею, что глупъ; но у него умираетъ
дядя, торговавшій тесомъ, и оставляетъ ему пятьсотъ цѣлко­
выхъ. Кромѣ того, Крокодилъ ужасно молчаливъ и честенъ;
то есть, тамъ по­своему, по­ихнему, честенъ. Ну, и сталъ
этотъ Крокодилъ зимою имъ деньги давать, а лѣтомъ брать
подряды. Изъ артели онъ понаставилъ десятниковъ. Вотъ у
меня работаютъ двадцать­три человѣка и надъ ними два десят­
ника. Они наблюдаютъ за порядкомъ; смотрятъ, чтобъ не было
куренья, пьянства, дѣни. И за все за это, съ общаго соизволе­
нія, происходитъ порка. Вы не вѣрите? Да­съ, именно, самая
первобытная, самая настоящая порка!.. У нихъ, ежели заку­
рилъ цыгарку парень на работѣ— пороть, зашелъ въ кабакъ —
опять пороть, не послушался десятника или изругался матер ­
нымъ словомъ—снова и снова его пороть, голубчика... Нравы
спартанскіе!
— И подчиняются?
— Ахъ, чудакъ вы! Да какъ ­же не подчиниться?.. Вѣдь

256

ЗАПИСКП СТЕПНЯКА.

что онъ самъ по себѣ? — Нуль... Во­первыхъ, не подчинись,
—артель его выгонитъ, безъ ней онъ работы не найдетъ;
а во­вторыхъ, прямо ужъ ему Крокоднлъ въ деньгахъ отка­
жетъ. И тогда. .. ну, понимаете, что тогда.
— Такъ онъ просто, значитъ, подрядчикъ.
— Ну, зачѣмъ­лге вы такъ круто. Подрядъ снимать онъ
лріѣзжаетъ не иначе, какъ въ сопровожденіи двухъ человѣкъ
изъ артели. Затѣмъ свои резолюціи не кладетъ.. Все у него
«собча» и съ общаго согласія. Онъ вотъ замѣтитъ, ежели ма­
лый работаетъ подло, онъ сегічасъ къ артели: такъ и такъ,
надо поучить малаго. И артель учитъ. Ну, а за денежки за
свои онъ беретъ пользу. У него посмотрите­ка въКозловѣдомъ­
то какой, а съ пяти сотъ рублей пошелъ!.. Въпослѣднее время,
говорятъ, роялино какое­то съ ручкой завелъ: по цѣлымъ ча­
самъ сидитъ за этимъ роялино и хоръ нищихъ изъ «Фауста»
отжариваетъ!
— Но зачѣмъ­же онъ нуженъ артели? воскликнулъ я, —
вѣдь съумѣй она добиться кредита, и Крокодилъ этотъ является
совершеннѣйшимъ пятымъ колесомъ!
— Ахъ, какъ вы ошибаетесь! Вы плохо знаете народъ,
Николай Василнчъ. Я имѣю право судить о немъ... Я на своей
шкурѣ... Не кредитъ'тутъ главное, а главное пришелъ кънимъ
порядокъ въ лицѣ Крокодила. Вотъ въ чемъ подоплека­то са­
мая — порядоісо­съ\ Удалите­ка отъ нихъ Крокодила, да они
въ тоскѣ измаются... Помилуйте!.. Есть страхъ, палка неумо­
лимая какъ фатумъ, цементъ. Есть смыслъ совокупнаго прожи­
вательства! . .
— Петръ Петровичъ! воскликнулъ я въ ужасѣ.
Въ эту неловкую для обоихъ насъ минуту вошедъ лакей
Евдокимка и степенно доложилъ:
— Сазонтъ Психѣичъ пришли­съ.
— Зови, съ живостью произнесъ Батѣевъ.
Въ кабинета бокомъ пролѣзъ Крокодилъ. Онъ рѣшительно
сунулъ Батѣеву руку свою съ толстыми, точно обрубленными
пальцами, затѣмъ сунулъ ее мнѣ и, не дожидаясь приглашенія,
тяжело ввалился въ кресло. Я снова оглядѣдъ его: ну, толс­
тякъ! Лицо его казалось слѣпленнымъ изъ тѣста и вотъ­вотъ

257

КРОКОДИЛЪ.

было готово расплыться. Глаза глядѣли тупо и неподвижно.
Онъ часто вдыхалъ и отиралъ лицо новымъ батистовымъ
платкомъ.
— Откуда ѣдешь, Сазонъ Психѣичъ? спросилъ его Петръ
Петровичъ.
Тотъ вяло посмотрѣлъ на него.
— По ребятамъ ѣзжу, вымолвилъ онъ.
«Глупъ, какъ этотъ столъ», шепнулъ мнѣ Батѣевъ и для
вящшей убѣдительности постучалъ по столу кулакомъ.
— Ну, что, все въ порядкѣ?
— Это чего? въ недоумѣніи спросилъ Крокодилъ.
— Вездѣ порядокъ, говорю? Все какъ слѣдуетъ?
, — Гм... Крокодилъ задумался: онъ видимо не понималъ во­
проса. Петръ Петровичъ подмигпулъ мнѣ.
— Въ артели­то все благополучно, спрашиваю? повторилъ
онъ, возвышая голосъ.
— Ничего себѣ, равнодушно отвѣтилъ Крокодилъ.
— Скажите, пожалуйста, правда—вы порете, ежели кто за­
балуется? спросилъ я.
— Бываетъ.
— Развѣ­же нельзя безъ этого?
Онъ поглядѣлъ на меня. Мнѣ показалось, что възаплывшихъ
глазахъ его проскользнуло лукавство.
— Это уягъ какъ артель разсудитъ. Какъ она.
— Ну, а собственной властью не порете?
— Чего это­съ? онъ снова не понялъ вопроса.
— Баринъ спрашиваетъ, самъ­то ты, безъ артели, порешь
когда пли нѣтъ? пояснилъ Петръ Петровичъ.
Крокодилъ усмѣхпулся.
— Помилуйте, развѣ это возможно, чтобъ безъ артели.
— А почему­яіе нельзя?
Крокодилъ на мгновеніе задумался, но потомъ отвѣтилъ съ
легкимъ смѣхомъ.
— Шутить изволите.
«Положительный идіотъ! » шепнулъ мнѣ Батѣевъ.
— Ну, а какимъ вы пользуетесь процентомъ на каппталъ,
что даете артели? полюбопытствовалъ я.
томъ и.

17

258

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

— Чего это­съ? безпомощно спросилъ Крокодшгь и вдругъ
ужасно вспотѣлъ.
Я повторилъ вопросъ.
— Мы не обучены по эфтому. . . сухо произнесъ онъ и, глу­
боко вздохнувъ, обратился къ Петру Петровичу: —вы ужъ, ба­
тюшка, пожалуйста, говядинку­то получше давайте!..
— Какъ получше! вскочилъ Петръ Петровичъ, — да лучше
моей говядины не найдешь.
— Нѣтъ ужъ вы, пожалуйста, получше, упрямо повторилъ

Крокодилъ.
Петръ Петровичъ пожадъ плечами.
Вошла Олимпіада Петровна. Крокодилъ и ей сунулъ свою
потную, пухлую руку. Она сдѣлала легенькую гримаску, но руку
пожала.
— Какъ здоровье супруги? любезно спросила она Кроко­
дила.
— Ничего себѣ, отвѣтилъ Крокодилъ и нрибавилъ неприлич­
ное слово.
Олимпіада Петровна усмѣхнулась, но не покраснѣла. Петръ
Петровичъ снова пожалъ плечами и постучалъ по столу. Вдругъ
Крокодилъ засуетился и сталъ прощаться. Олимпіада Петровна
предложила ему остаться обѣдать. Онъ отказался, говоря, что
ему нужно къ артели; вечеромъ­же обѣщался зайти. Затѣмъ
опять посовалъ рукою и ушедъ.
— Дуракъ! сказали въ одинъ голосъ Батѣевы по уходѣ Кро­
кодила .
Я попросидъ у нихъ извиненія и вышелъ вслѣдъ за нимъ.
Онъ шелъ костыляя и переваливаясь и тяжело опирался на Яб­
лоновую палку. Пузо свое онъ несъ съкакимъ­то достоинствомъ
и видимо щеголялъ его обширностью. Я далъ ему скрыться въ
той избѣ, гдѣ жили плотники, и спустя двадцать минутъпослѣ­
довалъ за нимъ. Артель обѣдала. Въ концѣ длишіаго стола воз­
сѣдалъ Крокодилъ. Передъ нимъ стояла на половину опорожнен­
ная бутыль и лежала ломтями нарѣзанная ветчина. Около него
такъ­же какъ и прежде помѣщались почетнѣйшія лица артели.
Всѣ ѣли истово и, если можно такъ выразиться, въ глубокомъ
благоговѣніи. «Хлѣбъ да соль!» сказалъя. Крокодилъ буркнулъ

КРОКОДПЛЪ.

259

что­то; одинъ изъ его сосѣдей предупредительно далъ мнѣмѣсто
на скамейкѣ. Я взялъ ложку и попробовалъ щей; щи оказались
превосходнѣйшія. Послѣ щей Крокодилъ сказалъ, прижмуривая
глаза: «Насыпь по стаканчику». Одинъ изъ десятскихъ взялъ
бутыль подъ мышку и началъ обходить съ нею столъ. Всѣ вы­
пила. Во время паузы, наступившей послѣ щей, языки несколь­
ко развязались. Послышались степенныя замѣчанія насчетъин­
струментовъ, способа рубки и т. п. Вдругъ раскрыдъ уста Кро­
кодилъ:
— Петровичъ, вымолвилъ онъ, —твоя мать, Петровичъ, де­
негъ проситъ. Прислала письмо.
Петровичъ, дѣтина лѣтъ тридцати­пяти, смуглый и мужествен­
ный, принялся разсматривать ложку.
— Давать­ли денегъ Петровичу? продолжалъ Крокодилъ.
Послѣ нѣкотораго молчанія, одинъ изъ десятниковъспросилъ:
— А много ли?
— Это чего­съ?
— Денегъ­то много­ли, Сазонъ Психѣичъ?
— Денегъ двѣ десятки.
Опять наступило молчаніе.
— Оно, конечно, произнесъ одинъ изъ сосѣдей Крокодила, —
оно отчего не дать... Онъ крякнулъ. — Оно, дѣло удобное...
Только вотъ по кабакамъ, ежели...
Петровичъ вдругъ бросилъ ложку и обратилъ смущенное лицо
еъ Крокодилу.
— Что­ягъ, по кабакамъ, заторопился онъ,— я развѣ что го­
ворю... Я зашелъ въ кабакъ. Ну, положи мнѣ за это... Я не
стою... Я вѣдь прямо говорю: хоть сейчасъ... Но только ма­
тушка ни въ чемъ тутъ неповинна.
Крокодилъ подумал ь.
— Не хорошо, Петровъ, наконецъ сурово произнесъ онъ, —
.деньги я матери пошлю... Это пошлю. А ужъ поучить тебя
надо... надо. Вотъ ужо поучите его ребята. Слегка, а поучите.
Петровичъ немного поблѣднѣлъ и осунулся. Всѣ стали ѣсть
кашу, и ѣли съ какой­то серьезной сосредоточенностью.
— Вотъ тоже съ Ефимкой что намъ дѣлать? сказалъ де­
«ятникъ.

260

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

­­­­­ А ЧТО?

— Цыгарки курить.
Крокодилъ снова подумалъ, но подумавши ничего не отвѣ­
тилъ. Десятникъ прискорбно вздохнулъ. Послѣ обѣда Крокодилъ
помолился и сѣлъвъ сторонкѣ. Плотники въ глубокомъ молчаніи
выходили изъ­за стола, медленно крестились на икону и, сте­
пенно подходя къ Крокодилу, отвѣшивали ему низкій поклонъ.
Когда эта процедура была кончена, Крокодилъ вздохнулъ т>
произнесъ:
— Ефимъ.
Къ нему подбѣжалъ молодой малый, еще безъ мадѣйшаго при­
знака пуха на бородѣ.
— Ты что­же это, Ефимъ, цыгарки куришь? спросилъ еш>

Крокодилъ.
Тотъ повалился въ ноги.
— Сазонъ Психѣичъ! вѣкъ не буду! молилъ онъ.
Крокодилъ отстранилъ одну ногу, вѣроятно для того, чтобы
Ефимкѣ удобнѣй было валяться по землѣ, и несколько минутъ
равнодушно смотрѣлъ на него.
— Ежели простить его на первый разъ, вопросительно про­
изнесъ онъ, — ежели теперь простить его, а въ другой — вы­

пороть?
Всѣ молчали.
— Егорычъ, потряси­ка его за виски! сказалъ Крокодилъ.
Десятникъ усердно вцѣпился въ Ефимкину голову и пребольно­
оттрепалъ его. Послѣ трепки Ефимка снова поклонился въ ноги
Крокодилу и, сдерживая слезы, скрылся въ толпѣ. Тамъ его
встрѣтили осторожнымъ хихиканіемъ.
— Ну, ступайте, я сосну малость, вымолвилъ Крокодилъ, и
плотники тихою гурьбою вышли изъ избы. Остались десятникъ.
Егорычъ и я.
— Мы въ пятницу Ѳому пороли, кратко заявилъ Егорычъ.
Крокодилъ зѣвнулъ.
— Сквернымъ словомъ выругался, продолжалъ Егорычъ.
— Что­жъ, это хорошо, лѣниво отозвался Крокодилъ, пре­­
одолѣвая новый зѣвокъ. Я простился и ушелъ. Вслѣдъ за мной
пошелъ и Егорычъ.

КРОКОДИЛЪ.

261

— Почитаете вы Сазона Психѣича, сказалъ я.
— Отецъ, съ чувствомъ отвѣтилъ Егорычъ. —Мы съ нимъ
свѣтъ увидѣли. Теперь вѣдь противъ нашихъ артельныхъ по­
рядковъ хоть всю Рязань обойди, — не найдешь. Что насчетъ
строгости, что насчетъ чести. . . Насъ вѣдь и господа помѣщики
за это уважаютъ. Лишнія деньги платятъ!
— А много, пожалуй, наживаетъ отъ васъ Сазонъ Пси­
хѣичъ?
— Какъ, поди, ие наяшвать. Наживаетъ, хладнокровно про­
изнесъ Егорычъ.
Вечеромъ пришелъ Крокодилъ. Свѣчей еще не зажигали. Ояъ
прошелъ тяжелой поступью въ залъ и смолкъ. Жы съ Петромъ
Петровичемъ сидѣливъ кабинетѣ; Олимпіада Петровна суетилась
по хозяйству. «Что онъ теперь дѣдаетъ?» сказалъ я, входя въ
шшженіе Крокодила, оставленнаго въ пустынномъ залѣ. «А
«питъ, небось, чего­же ему ещедѣлать!» пренебрежительно про­
изнесъ Петръ Петровичъ. Но чрезъ несколько мгновеній робкій
звукъ фортепьяно достигъ до насъ. Батѣевъ прыснулъ. «Вѣдь
это Крокодилъ играетъЬвоскликнудъ онъ. Мы тихо подошли къ
дверямъ зала. Дѣйствительно, неуклюжая и тучная фигура Кро­
кодила виднѣлась за фортепіано. Указательнымъ пальцемъ за­
скорузлой руки онъ странствовалъ по клавіатурѣ и видимо под­
биралъ ноты. Я прислушался: было нѣкоторое сходство съ «Лу­
чинушкой». Но часто вѣрный звукъ сопровоягдался ужаснѣй­
шимъ диссонансомъ и тогда Крокодилъ тяжко вздыхадъ.
Принесли свѣчи, и мы вошли. Крокодилъ конфузливо под­
нялся изъ­за рояля и, отираясь гремящимъ своимъ платкомъ,
■опустился на стулъ.
— Любишь? спросилъ Батѣевъ, указывая на рояль.
— Штука важная, отвѣтилъ Крокодилъ и улыбнулся.
— Ну, погоди, барыня придетъ. Она тебя утѣшитъ.
Мы вступили въ посторонніе разговоры. Крокодилъ упорно
нолчалъ и потѣлъ. Я его попробовалъ втянуть въ разговоръ.
Это оказалось положительно невозможнымъ: онъ путался и не
понималъ самыхъ простѣйшихъ вещей. Часто отвѣчалъ совер­
шенно не впопадъ и видимо страдалъ. Тогда мы его оставили
въ покоѣ.

262

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

— Гдѣ же будетъ барыня? спросилъ онъ немного спустя и по­
косился на фортепьяно.
— Придетъ, придетъ.
Дѣйствительно, Олимпіада Петровна скоро присоединилась къ
намъ. Она съ достоинствомъ заявила, что отвѣшивада провизію­
для рабочихъ.
— Говядинку­то получше давайте! вымолвилъ Крокодилъ.
Олимпіада Петровна ничего на это не отвѣтила. Тогда Петръ
Петровичъ со смѣхомъ заявидъ ей о меломанствѣ Крокодила.
Это и въ ней возбудило веселость. Она сѣла за фортепьяно к
разразилась шумными solfedgio. ЛицоСазона Психѣича преобра­
зилось. Въ глазахъ засвѣтилось живое и теплое участіе. Онъ
подсѣлъ къ Олимпіадѣ Петровнѣ и въ наивномъ восхищеніи смо­
трѣлъ на ея руки. Она заиграла изъ «Жизни за Царя»; затѣмъ
изъ «.Фауста», изъ «Тангейзера». Крокодилъ слушалъ, немѣняя
позы и выраженія. Только пухлое лицо его, казалось, все болѣе
и болѣе свѣтлѣло и вмѣстѣ съ тѣмъ переполнялось какой­то
странной привлекательностью. Наконецъ Олимпіада Петровна
заиграла «Не бѣлы­то снѣжки». Крокодилъ не утерпѣлъ:
какъ­то странно шевельнувъ носомъ, онъ всхлипнулъ и въуми­
леніи произнесъ: «Вотъ, вотъ, оно самое!.. Самое оноиесть!..»
Затѣмъ съ какимъ­то азартомъ загремѣлъ своимъ платкомъ.
Потомъ мы перешли къ чайному столу. Крокодилъ снова
впалъ въ недвижимое свое состояніе и только и дѣлалъ, что гло­
талъ чай.
— У васъ, кажется, есть рояль? спросила его Олимпіада

Петровна.
Онъ встрепенулся.
— Чего это­съ?
Ему пояснили.
— Завелъ, заведъ, отвѣтилъ онъ и опять улыбнулся, —
только у меня въ родѣ, напримѣръ, какъ вѣялка: вертишь ее,
ну онаираздѣлываетъ. Ничего, здорово раздѣлываетъ. Семьсотъ
цѣлковыхъ ...
/
— Ну, что же мы на счетъ амбара­то, сойдемся или нѣтъ?
прервалъ его Батѣевъ.
Крокодилъ допилъ свое блюдечко.

крокодилъ.

263

— Завтра съ артелью подумаю, сказалъ онъ.
— Да вѣдь хорошая цѣна.
— Какъ артель.
Петръ Петровичъ пожалъ плечами и постучалъ пальцемъ
по самовару. А мнѣ снова захотѣлось поисповѣдовать Кро­
кодила.
— Какую вы пользу берете съ артели? спросилъ я.
— Разную беремъ пользу, отвѣтилъ Крокодилъ.
— Однако ate?
— Мы лѣсомъ торгуемъ, неожиданно произнесъ онъ послѣ
маленькой паузы.
— Ну такъ что же?
— За лѣсъ беремъ пользу.
— Я у него лѣсъ беру, пояснилъ мнѣ Батѣевъ, — и почти
всѣ наши помѣщики берутъ.
Крокодилъ помолчалъ.
— Съ подрядовъ беремъ десятую копѣйку, — задумчиво
продолжалъ онъ и снова помолчалъ.— Коммисіонные беремъ...
прибавить онъ. — За подожданье беремъ... Лавку имѣемъ для
артели. . .
Все это проговорилъ онъ какъ будто съ трудомъ вспоминая.
— А велика ваша артель?
— Человѣкъ сто двадцать.
Вечеръ закончился неожиданнымъ казусомъ. Передняя
вдругъ переполнилась сдержаннымъ топотомъ мужицкихъ са­
поговъ, и неувѣренные голоса требовали барыню. Лицо Олим­
піады Петровны покрылось багровыми пятнами. Она быстро вы­
шла въ переднюю. Голоса сразу загудѣли. Мы тоже пошли
туда.
— Воля ваша, сударыня, а мы голодать не согласны, гово­
рилъ красивый парень, выступивъ впередъ. За нимъ галдѣлъ
добрый десятокъ другихъ рабочихъ.
■— Какъ голодать? трепетно спросила Олимпіада Петровна.
— Какъ голодать! воскликнулъ Петръ Петровичъ.
Нѣсколько мгновеній ничего нельзя было разобрать въ безпо­
рядочномъ шумѣ.
— Говори одинъ... Чего кричите, говори одинъ! волновался

264

ЗАППСКЕ СТЕПНЯКА.

Батѣевъ. Переконфуженная барыня въ нерѣшительности переби­
рала оборку своего шиленькаго платья цвѣта gris de perle.
Выступилъ снова красивый парень.
— Воля ваша, Петръ Петровичъ, никакъ невозможно.
— Что никакъ невозможно­то?
— Три фунта? Помилуйте­съ... Барыня изволитъ три фунта
отвѣшивать. Намъ это никакъ невозможно. — Онъ рѣшительно
закинулъ назадъ волосы.
— Я знаю тебя, ты вѣчно недоволенъ, прошипѣлъ Петръ Пе­
тровичъ.
— Воля ваша, твердо произнесъ парень.
— Сколько­же вамъ прикажете хлѣба отпускать? иронически
спросплъ Батѣевъ.
— Да ужъ сколько плотникамъ. Сколько плотникамъ только
и намъ.
Петръ Петровичъ согласился на это требованіе, п толпа, раз­
сыпавшись въ благодарностяхъ, удалилась. Но наше настроеніе
было жестоко испорчено; Олимпіада Петровна хмурилась; Петръ
Петровичъ волновался и приводилъ какія­то оправданія. . . Въ
концѣ концовъ, правда, разговоръ началъ налаживаться, и ужъ
Олимпіада Петровна съ живостью заговорила было о новой
пьескѣ Рубинштейна, которую ей только что прислалъ Юрген­
сонъ, какъ вдругъ неожиданно и совершенно некстати Крокодилъ
ляпнулъ:
— Нѣтъ, барыня, это не модель.
— Что­о? удивленно протянула она.
— Не модель, геворю, по три фунта отпущать. Человѣкъ ра­
бочій, ему пищія нужна удобная. А ты жадничаешь! Этосовсѣмъ
не модель.
Мы сидѣли какъ на иголкахъ. А Крокодилъ продолжалъ:
— И говядинку плотникамъ получше давай. Въ честь тебя
прошу. Не будешь хорошей отпущать, буду изъ города возить.
Я и такъ нонѣ тридцать фунтовъ привезъ. Мужикъ, вѣдь, что
лошадь: что поѣстъ, то и повезетъ.
Можете судить о чувствахъ, волновавшихъ наши души. Олим­
піада Петровна если и не упада въ обморокъ, то лишь потому,
что воспитывалась въ гимназіи, а не въ институтѣ. Петръ Пе­

КРОКОДИЛЪ.

2G5

тровичъ не зналъ куда смотрѣть ему... Одинъ Крокодилъ какъ­
бы не сознавадъ переполоха, произведеннаго имъ, и преспокой­
но отиралъ мокрое лицо, которое снова удивительно стало похо­
рть на рыхлый и расплывчатый комокъ тѣста.
Онъ скоро ушелъ, съ обычною рѣшимостыо посовавъ рукою,
и мы, въ какомъ­то приниженномъ молчаніи, разбрелись по сво­
имъ угламъ. Было еще рано. Я отворилъ окно въ своей комнатѣ
и долго смотрѣлъ на притихшую окрестность. За прудомъ біѣд­
нымъ румянцемъ погарала заря. Кваканье лягушекъ зконко и
ясно расходилось въ воздухѣ. Темный садъ уходилъ въ даль не­
подвижнымъ островомъ и точно обрѣтался въ задумчивости. Въ
его чащѣ звенѣли соловьи.
Вдругъ гдѣ­то вблизи вырвался болѣзненный вопль и тотчасъ­
жезамеръ... Я прислушался съ безпокойствомъ; уши мои го­
рѣли и нервы ужасно напряглись; но тишина стояла мертвая, и
только лягушки да соловьи нарушали ее. Но мнѣ не спалось.
Я одѣлся и вышелъ изъдома. Въ людской, гдѣ помѣщались плот­
ники, горѣлъ огонь. Я подошелъ туда. У окна сидѣдъ Егорычъ
и шелушилъ сѣмячки.
— Гдѣ Сазонъ Психѣичъ? спросилъ я.
— А въ саду онъ.
Я удивился.
— Что­же онъ тамъ дѣлаетъ теперь?
— Поди содовьевъ слушаетъ. Оченно онъ любитъ эту тварь.
Мнѣ хотѣлось провѣрить нѣкоторыя мои догадки насчетъ воп­
ля. Но Егорычъ не сразу отвѣтилъ; онъ притворился непони­
мающимъ. Когда­же я напомнилъ ему сцену за обѣдомъ, онъ
произнесъ:
— Постегали маленько... Безъ этого нельзя. Петровъ, онъ
хорошій работникъ, а не постегай его, онъ зазнается. Только
мы келейно это... промежь себя, добавилъ онъ посдѣ краткаго
молчанія.—Мы не любимъ срамиться, ежели... Мы этого не ува­
жаемъ.
Ночь была такъ хороша, что я рѣшилъ пройти въ садъ. Те­
плота стояла изумительная. Даже тамъ, гдѣ садъ сбѣгалъ къ
самому пруду и сиреневая аллейка вилась надъ берегомъ, воз­
духъ быдъ сухъ и тепелъ. Въ ясномъ небѣ были разсыпаны

266

ЗДППСКІІ СТЕПНЯКА.

звѣзды. Мирно и мечтательно посматривали онѣ съ вышины,
сгорая въ тихомъ и яркомъ сіяніи. Въ неподвижномъ прудѣ
тоже горѣли звѣзды.
Сиреневая аллейка привела меня подъ сѣньвысокихъ березъ.
Сквозь густыя вѣтви этихъ березъ звѣзды казались еще ярче и
чистое небо еще выше. Кругомъ разносился и дразнидъ тонкій
запахъ травъ. Иногда среди березъ слышался какой­то шопотъ,
и внезапно била въ лицо струя воздуха, свѣжаго и таинствен­
наго... Въ перспективѣ страннымъ блескомъ синѣлъ прудъ, и
зеленый камышъ стоялъ сторожко и боязливо. Было темно, но
темнота казалась какою­то блѣдной. Въ ней ясно ломались
рѣзкими очертаніями опушка сада и бугры на той сторонѣ
пруда, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, бдижнія деревья переплетались за­
гадочными узлами, и стволы березъ отливали металлическимъ
отливомъ.
У подножія одной березы я замѣтилъ что­то темное. Въ то
время, когда я подходилъ, это темное испустило вздохъ. Я
узналъ Крокодила. Я его окликнулъ.
— Мы­съ, въ полголоса отозвался онъ. Въ его тонѣ зву­
чала непріятность.
Я сѣлъ около него. Нѣсколько минутъ продолжалось мол­
чаніе. Вдругъ надъ самымъ нашимъ ухомъ зазвенѣлъ соловей.
Крокодилъ притаилъ дыханіе. Я не видѣлъ его лица, но глаза
его блестѣли тихимъ п привлекательнымъ блескомъ. Онъ какъ­
то странно поводилъ головою и весь ежился, какъ будто охва­
ченный морозомъ. «Экъ, экъ его!» иногда шепталъ онъ въ эа­
бористыхъ мѣстахъ соловьиной пѣсни и замиралъ въ неодоли ­
момъ вниманіи. — «Вонъ оно!.. Вонъ куда метнулъ!» произно­
силъ онъ другой раэъ, словно расплываясь въ какомъ­то слад­
комъи восторженномъволненіи. Наконецъ, соловей смолкъ. Кро­
кодилъ вздохнулъ и загремѣлъ своимъ платкомъ. — «Пріятная
тварь!» кратко отозвался онъ и погрузился въ задумчивость.
Листья березъ невнятно лепетали надъ нами.
На утро Крокодилъ явился въ сопровождены Егорыча и еще
одного плотника старичка. Всѣ они забрались въ кабинета и
начали упорно торговаться съ Петромъ Петровнчемъ. Дѣло шло
о болыпомъ амбарѣ съ эакромамп и шпрокимъ корридоромъ.

КРОКОДПЛЪ.

267

Впрочемъ, Крокодилъ и хутъ не измѣнилъ своего характера:
онъ больше сопѣлъ и дѣниво осматривался по сторонамъ. За­
то врядъ­ли возможно было относиться къ торгу съ большей
добросовѣстностыо, чѣмъ относились къ нему товарищи Крокоди­
ла. Каждый вѣнецъ, каждая дощечка, каждый гвоздь, вбитый въ
тесину— все становилось ими насчетъ и преподносилось па усмо­
трѣніеБатѣева. Наконецъ, сговорились за шесть сотъ рублей.
— Какъ,Сазонтъ Психѣичъ? почтительно спросили Крокодила.
— Ладно, пронзнесъ онъ, и добавидъ заученымъ тономъ: —
задаточку­бы.
Петръ Петровичъ повелъ его въ контору. Когда они вошли,
я спросилъ плотниковъ:
— Неужели шестьдесятъ рублей Сазопу Психѣичу?
— Шестьдесятъ, дѣловымъ тономъ отвѣтили оба.
— Но за что­же? воскликнулъ я.
— Какъ за что! горячо возразилъ Егорычъ. —Тоже хлопоты!
— Хлопоты... какъ эхо повторилъ старичекъ и легонько
кашлянулъ въ кулакъ. А когда, спустя немного, Егорычъ вы­
шелъ за какой­то надобностью, онъ быстро повернулся ко мпѣ
и въ полголоса произнесъ:
— И­и­и, деретъ! Безъ всякой возможности деретъ!
— Да вы­ бы безъ него обошлись?
— Невозможно, рѣшительно сказалъ старикъ, — никакъ
намъ безъ него невозможно. Мы безъ него, безъ Психѣича­то,
прямо переполосуемся. Народъ упрямый, гордый иародъ­те!
Въ это время вошелъ Егорычъ, и старикъ замолчалъ, сму­
щенно зашевеливъ блѣдными и пересмягшими своими губами.
Осенью мнѣ случилось быть въ Козловѣ. Козловъ — городъ
торговый, но, между нами будь сказано, очень скучный. Про­
шлявшись цѣлый день по трактирамъ и истребивъ съ купцами
неимовѣрное количество чая, я, наконецъ, страшно затосковалъ.
На улицахъ было грязно; надъ домами плавали сумрачныя тучи;
купеческія жены выглядывали въ окна и отчаянно зѣвали;
торговый людъ бродилъ кислый и разстроенный. Я вспомнилъ о
КрокодилЬ и направился къ нему. Домъ у него, дѣйствительно,
былъ большой, и дворъ отличался обширностью. На дворѣ гро­

268

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

мадными ярусами возвышались доски итесъ. Изъ длиннаго фли­
геля, похожаго на казарму, выглядывали синія рубашки плот­
никовъ (я и забылъ сказать, что было воскресенье) .
Едва только вошелъ я въ переднюю, темную комнату, насы­
щенную запахомъ свѣжей краски, какъ красивые звуки встрѣ­
тили меня: въ сосѣдней комнатѣ играли на фортепіано. Изобра­
жался знаменитый вальсъ изъ «Роберта», но съ какими­то
странными паузами и необычайной экспрессіей. Я вошелъ въ
эту комнату. Свѣтлая и большая, она видимо играла роль зала.
Темнокрасныя драпри странно выдѣлялись среди ея бѣдыхъ
стѣнъ и стульевъ, обитыхъ зеленой клеенкой. Въ простѣнкахъ
висѣли дешевыя нѣмецкія одеографіи. Въ углу, спиною комнѣ,
сидѣлъ за фортепьяно Крокодилъ и усердно крутилъ ручку ме­
ханическаго тапера. Онъ тяжело дышалъ, и потъ крупными
каплями выступалъ на его высоко подбритомъ затыдкѣ.
— Сазонъ Психѣичъ! воскдикнулъ я.
Онъ оглянулся и всталъ со вздохомъ. Лицо его было из­
мучено.
— Занятная штука! сказалъ онъ, тыкая мнѣ свою руку, и
отеръ потъ, катившійся съ него градомъ.
Я посидѣлъ у него; выпилъ два стакана чаю съ какимъ­то
вареньемъ, склизкимъ и кислымъ; послушалъ его вздохи и не­
прерывное сопѣніе... Узнадъ, что у Батѣева онъ амбаръ кон­
чидъ, но плотниковъ, въ послѣднее время, кормилъ уже своею
говядиной.
— Что такъ? спросилъ я.
— Барыня­те больно ядовита, отвѣтшгь онъ, и на мигъ въ
его тупыхъ гдазахъ какъ будто проскользнуло лукавство.
Наконецъ я ушелъ. Въ небѣ по прежнему плавали тучи. Ка­
менный стѣны домовъ выглядывали тускло и уныло. Среди уз­
кихъ улицъ томительно двигались рѣдкіе прохожіе. Мелкій и
холодный дождь накрапывалъ. Отверстія дождевыхъ трубъ мрачно
зіяди... Внезапное аселаніе отъѣзда овладѣло мной. «Извоз­
чикъ!» крикнулъ я, но годосъ мой разнесся страннымъ звукомъ
и безсильно замеръ. Тогда я взгляпулъ вдаль. Вдали висѣли
лохматыя тучи, и угрюмой сѣткой спускался дождь.

XX.

A D D I О.
6 марта. Сумрачно rr тепло.

Сегодня всю ночь въ логу ревѣла вода и всю ночь не могъ
заснуть я. Грудь ноетъ, въ ушахъ непрестанный звонъ, нервы
раздражены и натянуты подобно струнамъ... Ахъ, эта весна!
И вообразите, у меня поселилась тетка. Она старая­преста­
рая, носъ у ней длинный и большой, походка мелкая и колеб­
лющаяся... Но у ней большое горе и она вѣчно вздыхаетъ.
Какое горе? —Я не признаю это горемъ: у ней есть сынъ, очень
молодой человѣкъ, и этотъ молодой человѣкъ надалекомъсѣверѣ.
Жало ли молодыхъ людей на далекомъ сѣверѣ!.. А между тѣмъ
она мнѣ надрываетъ душу своими стенаніями и тѣмъ разсѣян­
нымъ и тяжелымъ взглядомъ своимъ, который не сводить по цѣ­
­лымъ часамъ съ его писемъ, съ его фотографіи, съ его наив­
ныхъ игрушекъ, уцѣлѣвшихъ отъ мирнато дѣтства.
И вотъ собрались мы, старый да больной, и зарылись въ глу­
бину безмолвствующей степи и, каждый въ одиночку, томительно
одолѣваемъ вѣкъ свой. Скучно и больно.
Впрочемъ, пройдетъ мартъ и располземся мы, и печальная
степь узке не будетъ разстилать передъ нами необъятный свои
дали. Я поѣду къ голубому морю; буду видѣть голубое море,
буду слушать гармоничный лепетъ тихо вздымающихся воднъ,
буду вдыхать воздухъ, напоенный южнымъ солнцемъ и тонкимъ
запахомъ олеандровъ, и цѣлительный воздухъ оживитъ меня...

270

ЗАІШСЕП СТЕПНЯКА.

А когда я уѣду, тетка снова подыметъ свое имущество (старое
піанино съ пожеітѣвшей клавіатурой)и переселится въ Воронежъ,
и снова наклеитъ на оборванную дверь своей квартирки узкій
билетикъ:

Уроки музыки, 50 коп. въ часъ.
Г­жа Еапитолина Каверина.
Правда, ей хотѣлось бы, вмѣсто этихъ уроковъ, улепетнуть
на сельское кладбище, вкругъ котораго такъ безпечально шумятъ
ракиты и веселыя птицы поютъ звонкія свои пѣсни, и залечь
тамъ въ глубокой могидѣ... Но ей необходимо жить. Безжало­
стенъ суровый сѣверъ, иея милый мальчикъ захирѣетъ безъма­
теринскихъ полтинниковъ, аккуратно высылаемыхъ по глухому
почтовому тракту.
Но зачѣмъ я ѣду въ МентонуРАхъ, это такая, длинная и такая
скучная исторія...
9 марта. Солнце. Таетъ. Вѣтеръ съ юга.

Утромъ Семенъ вошелъ ко мнѣ и ясно улыбнулся.
— Жаворонки прилетѣли! — сказадъ онъ и протянулъ нѣко­
торое подобіе птицы, испеченной изъ тѣста. Я отвѣдалъ: было
Екусно и нѣсколько приторно. Тетка отломила кусочекъ. Погля­
дѣла на него долго и пристально, и заплакала.
— Тихій мой... Любилъ онъ этотъ обычай... Самъ, бывало,
на стрѣху кидаетъ жаворонка и радуется... — произнесла она
сквозь слезы, и сдерживала эти слезы и умиленно улыбалась.
Это хорошо: прежде она не могла плакать. Я не сталъ утѣ­
шать ее. Я одѣлъ шубу и вышелъ изъ дома.
На дворѣ было пріятно. Солнце высоко стояло въ синемъ
небѣ и блистало ослѣпительно. Снѣгъ синѣлъ, медлительно раз­
рушаясь. Желтая травка сквозила на проталинахъ. По косого­
рамъ тихо звенѣли ручьи. Куры хлопотливо разрывали кучи
теплаго навоза и весело кудахтали. Пѣтухи будили тишину по­
бѣдоноснымъ своимъ крикомъ. У застрѣхи суетились и чирикали
воробьи. Съ пруда гулко и отчетливо разносились удары валька.
Я усѣлся на бревно, съ незапамятныхъ временъ поверженное

A d d і о.

271

у конюшни, и лѣниво отдался тихимъ и задумчивымъ гре­
замъ. Солнце сильно прпгрѣвало. Было тепло. Мягкіе лучи
ласково скользили по ынѣ. Слабое дыханіе южнаго вѣтра
нѣлшо прикасалось къ лицу. Я сидѣдъ и смотрѣлъ кругомъ, и
слушалъ.
По стѣнѣ конюшни, защищенной коноплею, бродили свѣтлыя
пятна, и сѣроватая поверхность бревна казалась бархатною.
Это бревно съ утра до заката нагрѣвалось солнцемъ. Снѣгъ
около него уже растаялъ и земля обнажилась. Рыхлая и жирная,
она какъ­то весело выдѣлялась своей чернотою и пахла тон­
кимъ запахомъ. Слѣды моихъ ногъ отпечатлѣлись на ней яв­
ственнымъ углубленіемъ. За растаявшей круговиной синѣлъсу­
гробъ. Еще недавно горделиво возвышался онъ строгимъ и хо­
лодпымъ очертаніемъ своей конусообразной вершины, едва не до­
стигавшей до застрѣхи, теперь же явно поникъ и безпомощно
опадалъ все ниже и ниже. Шероховатая ледяная кора образова­
лась у его подножія и тоненькіе ручейки сочились по ней, мед­
лительно извиваясь къ тропинкѣ, ведущей въ ложбину. Съ за­
стрѣхъ, тихо и однообразно, падали капли. Иныя изъ нихъ
прихотливо сверкали держась на концѣ ледяныхъ сосулекъ, на­
висшихъ съ крыши подобно сталактитамъ. Иныя ударялись звон­
ко и правильно. Паденіе другихъ походило на шопотъ. Иногда ста­
лактиты ломались и проносился звонъ, какъ отъ разбитаго стек­
ла. Тогда воробьи испуганной стаей отлетали отъ застрѣхи и
оглашали воздухъ безпокойнымъ чириканьемъ, а близь­проходя­
щій пѣтухъ поднималъ ногу и съ важнымъ недоумѣніемъ осматри­
вался по сторонамъ. Разбитый же сталактитъ таялъ и мдѣлъна
солнцѣ и исходилъ слезами. . . За угломъ конюшни мѣрно и меч­
тательно булькалъ ручей. Пробѣгая мимо тоненькой ледяной
пленки, кой­гдѣ застывшей у его края, онъ мелодично звенѣлъ
мелкимъ и серебристымъ звономъ, и мнѣ чудились струнные
звуки, таинственно колеблющіе чуткій воздухъ...
И тихія грезы мои вставали ярче и тѣснились мнѣ въ душу
непрерывною вереницей. Все мое существо переполнялось не­
спокойною грустью. Непрестанные звуки, стоящіе въ воздухѣ,
досаждали мнѣ своей невнятностью и своимъ осторожнымъ и
таинственнымъ лепетомъ. Ликующіе восторги птицъ раздражали.

272

ЗАШІСКП СТЕПНЯКА.

Свѣтъ, расточаемый щедрымъ солнцеыъ, казался больнымъ и
какъ бы замирающимъ въ какомъ­то чахоточномъ безсиліи, и
острая теплота южнаго вѣтра непріятно стѣсняла мое дыханіе.
Мнѣ казалось, природа, вмѣсто обновленія, умирала и жизнен­
ный ея силы поникали въ молчаливой покорности, и смерть эта
была моей смертью.
Я всталъ и пошелъ въ поле, и долго шелъ спѣшнымъ ша­
гомъ, не оглядываясь назадъ. А когда оглянулся—хуторъ былъ
далеко. Крыши построекъ, занесенныя снѣгомъ, еще не успѣв­
шимъ растаять, смутно возвышались въ долинѣ и трубы чернѣ­
лись какъ точки. Пустынная окрестность кругомъ облегала меня.
Безконечная равнина однообразно замыкала дали. Я остановился
и прислушался. Въ далекомъ степномъ пруду шумѣлавода, низ­
вергаясь съ плотины. Я дошелъ до кургана и сѣлъ тамъ, подо­
славъ шубу. Дали широко раздвинулись предо мною. На бѣлой
равнинѣ засинѣли кусты и безпорядочно набросанные поселки
замелькали тамъ и сямъ. Мертвая тишина властно царствовала
въ пространствѣ. Молчали люди, молчали птицы, молчала степь,
и необъятная даль безмолвствовала въ какой­то угрюмой задум­
чивости. Шумъ воды, глухо доносившійся до кургана, казалось,
еще болѣе усугублялъ строгость и величіе этой тишины.
И неодолимая печаль охватила меня. Я чувствовалъ, какъ
сердце мое расширялось въ какой­то тяяікой и мучительной ис­
томѣ, и тоскливая ясалость закрадывалась въ душу.
И долго сидѣлъ я недвижимо. Годы, прожитые въ этой степи,
безшумнымъ рядомъ проходили предо мною. Вспомнились мнѣ
мои встрѣчи, мои знакомства— люди, изуродованные вѣчной су­
толокой, люди, пришибленные жизнью, погибшіе и погибающіе:
Серафимъ Ежиковъ, офицерша, Поплешка, Харлампій, Лебед­
кинъ, Люба, Семенъ мой неизмѣнный, и на ряду съ ними прево­
сходительные Гермогены, вылощенные Карамышевы, европей­
ствующіе Липатки, воинству ющіе Гундриковы, скотоподобные
мельники изъ Криворожья... Повсюдные примѣры непосильной
борьбы и ликующаго свирѣпства. Боже, Бояіе, гдѣ же выходъ
изъ этой скорбной ночи, позабытой солнцемъ... Гдѣ ate звуки,
которымъ суяідено пробудить эти деревни, изболѣвшія въ дре­
мотѣ, эту изнемогшую въ косности степь!.. Весна придетъ и

Addio.

273

опять настанетъ весна, а мертвая тишь не прервется и не заки­
питъ бойкимъ ключомъ томительно разлагающаяся жизнь.
И даль неудержимо повлекла къ себѣ мои грезы. Уѣхать, по­
забыть, не видѣть этой степи съ ея вѣковѣчной печалью, съ ея
курганами, угрюмо сторожащими окрестность, съ ея молчали­
выми селами и деревнями. Довольно терзать душу этимъ зака­
менѣвшимъ пространствомъ и съ мелочной точностью отмѣчать
жестокіе идеалы, наводняющіе глушь... Дальше, дальше! Пусть
версты и версты безконечными точками выростутъ на моемъ пути
и бойкая жизнь закипитъ вокругъ меня... Пусть яркое небо и
голубыя горы скорѣе встанутъ на смѣну этихъ необъятныхъ
далей, тоскливо разъѣдающихъ душу, и пускай поспѣшнѣй вы­
ростаютъ башни и храмы зарубежныхъ городовъ въ ясной пер­
спективѣ благотворнаго южнаго воздуха... Я хочу жить. Я не
могу вдыхать пустоту и съ рабской покорностью подставлять мою
спину героямъ дня. Я не въ силахъ, подобно автомату, съ неукос­
нительной аккуратностью вести перепись гадамъ, заполонившимъ
мою родину. Къ чему вести? Весна придетъ и снова настанетъ,
а мертвая тишь не прервется...
Кончено. Прости, степь, и не поминай лихомъ. Буду искать
на чужбішѣ счастья и воли. Буду испытывать въ себѣ «всече­
ловѣка». Замѣню сосѣдей моихъ, преуспѣвающихъ въ хищеніи
чужого и въ расхищеніи своего добра, свѣтлыми образами «мі­
ровой» поэзіи — Шекспиромъ, Данте, Гёте, Пуппшнымъ... По­
гружусь въ чудотворный источникъ святого искусства, не при­
частнаго злобѣ дня. . . Обойду галдереи Дрездена и Рима. Осмотрю
Венецію, побываю въ Луврѣ. Буду бродить по развалинамъ Пом­
пеи... И съ священнымъ трепетомъ восприму великую тайну ан­
тичныхъ преданій и всецѣло проникнусь ими. И когда сердце
мое закаменѣетъ, когда лишь одинъ чистый и холодный идеалъ
красоты получитъ къ нему доступъ— съ гордостью скажу, что я
одолѣлъ мою скорбь и погибавшую душу мою сохранилъ на
чужбинѣ.
И когда я сошелъ съ кургана, печаль покинула меня. Я 8а­
былъ боли и скорби, которыми жилъ доселѣ, и подъ гнетомъ
которыхъ безпомощно замирала родная моя степь и безропотно
погибали родные мнѣ люди. Въ моемъ воображеніи чуждый край
томъ и.

18

274

ЗАППСКП СТЕПНЯКА.

ослѣпительно сіялъ и искрился, и манилъ меня невозмутимымъ
своимъ покоемъ, гдѣ счастье, свобода, воля... Я бодро шелъкъ
хутору, дерзко измѣрялъ даль, безъ конца убѣгавшую въ про­
странство, и безбоязненно будилъ угрюмую тишину прекрасными
нѣмецкими словами:
Dahin, dahin, чѵо die Citrouen bliihen...
Слѣды мои четко обозначались на влажномъ снѣгу. Равно­
душное солнце пронизывало воздухъ сверканіемъ.
Шумно вошелъ я въ комнату и... присмирѣлъ. Грустные
звуки піанино раздавались въ маленькомъ залѣ. Изрѣдка дрожа­
щій голосъ тетушки, преодолѣвая слезы, присоединялся къ
этимъ звукамъ и наводилъ на душу невыразимое уныніе. И
повторяла она одинъ и тотъ же куплетъ:
Проста же! Новой жпзнп
Заря блеститъ п зшѣ,
И встретимся ыы скоро
Въ невѣдомой странѣ...
То было «Addio» Шуберта.
И солнечный лучъ, игравшій на бѣлой стѣнѣ, снова пока­
зался мнѣ лучемъ умирающимъ, и неодолимая печаль обняла
мою душу. . .
_____
10 марта. Облачно. Моросить дождь.

Сижу дома. На дворѣ мокро и выйти невозможно; снѣгъ
подъ ногами проваливается; непріязненная сырость пронизываетъ
насквозь. Въ домѣ тихо и сухо, и неустанный маятникъ четко
отбиваетъ тактъ... Тусклый свѣтъ лѣниво льется въ плачущія
окна. Тетушка неутомимо вяжетъ и гремитъ спицами. Я хожу
по комнатамъ и подолгу останавливаюсь передъ окнами, и то­
скливо гляжу въ нихъ. Сизыя тучи густо заслоняютъ небо. Онѣ
вьются подобно дыму и быстро уносятся въ даль безконечной
чередою. Вдали мрачнымъ туманомъ встаютъ кусты, и разсти­
лается бѣлое поле, изборожденное проталинами. Ближе зіяетъ
плотина, усаженная ракитами. Дружныя ракиты печально пре­
клоняются по волѣ вѣтра и безпомощно простираютъ гибкія

A d d і о.

275

вѣтви свои, какъ бы умоляя о пощадѣ. Еще ближе трепещетъ
садъ. Жидкая сирень безпрестанво приникаетъ къ сугробамъ и
цѣлуетъ ихъ, и плачетъ надъ ними холодными слезами; важныя
яблони медлительно киваютъ и колеблются; синій вишенникъ
разбѣгается безпокойными волнами и, цѣпдяясь другъ задруга,
переполняетъ воздухъ шумомъ; густой кустъ орѣшника, засло­
нившій одно изъ оконъ залы, отчаянно бьется и съ буйнымъ
дребезгомъ хлещетъ стекла, словно оповѣщая садъ о дерзкой
своей отвагѣ... Прудъ глухо реветъ, перебѣгая плотину. Мнѣ
видно какъ ледъ на немъ посинѣлъ и безобразно вздулся, по­
крывшись трещинами, а вокругъ плотины выступила темная
вода, отразившая въ сердитыхъ волнахъ своихъ изломанный
очертанія ракитъ и зловѣщее небо. Въ концѣ пруда мечется
камышъ, безпорядочно помахивая мокрыми кистями своими...
Перехожу на другую сторону и смотрю на дворъ. На дворѣ
пусто. Куда­то пробѣжала кухарка, фартукомъ заслонившись
отъ вѣтра. Сиротливо потрусилъ и скрылся подъ крыльцо Вол­
чокъ, недовольно отряхая мокрые лохмотья свои и уныло под­
жимая хвостъ. Быстро и осторожно пробѣжала кошка къ амба­
рамъ... И снова пусто. Вѣтеръ рветъ и щетинитъ застрѣхи,
свободный отъ снѣга, и сердито ударяетъ ставнемъ кухни. Въ
небѣ крутятся тучи... Сумрачная даль замыкаетъ поле. Дозор­
ный курганъ мрачно чернѣетъ.
Волге, какая скука! Никогда хуторъ не казался мнѣ такимъ
склепомъ и никогда такой мракъ не угнеталъ меня. Ужъ не на­
питься ли мнѣ и не забыться ли въ пьяномъ весельѣ... О, если­
бы скорѣе отсюда...
— Нѣтъ ли письма теперь? — робко освѣдомляется тетка и
съ тоскою глядитъ на меня слезящимися глазами.
Я первый разъ вспомшілъ о почтѣ, и дыханіе мое радостно
стѣснилось. Мнѣ даже показалось, что небо внезапно просвѣ­
тлѣло, и повеселѣли комнаты, переполненныя сумракомъ. И
вмѣстѣ съ этимъ мнѣ стало стыдно. Область отвратитедьнѣй­
шей душевной возни и мучительныхъ сомнѣній въ конфузѣ
отступила на задній планъ, и величавый образъ необъятной
отчизны всталъ и выросъ, и всецѣло заполонилъ мое воображе­
ніе. Образъ этотъ пришелъ какъ бы извнѣ, свѣтлый и величе­
1 *

276

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

ственный. Внутренній мой міръ, казалось, совсѣмъ отсутство­
вать въ созиданіи этого образа, и ни одной печальной чертой
не потревожилъ его ясныхъ очертаній. И когда я вспомнилъ —
всѣ мои встрѣчи и мои наблюденія показались мнѣ мелкими и
случайными, а выводы грѣшили преувеличенной мрачностью. Я
въ трепетѣ жаждалъ разоблаченій и поправокъ... И вдругъмнѣ
стало казаться, что именно эта почта, гдѣ лежать цѣлыя груды
журналовъ и газетъ, упразднить мои скорби и примирить меня
съ родиной. О, я не сожгу тогда свои корабли и пошлю къ чорту
«святыню красоты», со всѣми ея приманками и античными пер­
спективами. Цѣлый мѣсяцъ не видалъ я газеты ицѣлый мѣсяцъ
хуторъ на Грязнушѣ отдѣленъ отъ міра.
Я кликнулъ Семена, который вѣчно подшивалъ подметки въ
передней комнаткѣ, но его не было. Тогда я закутался въшубу
и направился въ людскую. Тамъ облаками ходилъ дымъ, и мои
домочадцы плотно возсѣдали вокругъ стола. Водка въ зеленоватомъ
полуштофѣ и ломоть чернаго хлѣба, круто посыпанный солью,
услаждали ихъ души. Когда я входилъ, ораторствовалъ Яковъ.
— Прямое дѣло по указу! — говорилъ онъ: — уборка уборкой,
а указъ указомъ. . . Сорокъ рублей бери за десятину и шабашъ! . .
А кто взялъ меньше, прямо, Господи благослови, къ исправ­
нику. Тамъ, братъ, разговоръ короткій!
— Да ты видѣлъ указъ­то? — въ нѣкоторомъ недоумѣнік
спросилъ Семенъ.
— Чего—видѣдъ?— огрызнулся Яковъ и молодцовато сплю­
нулъ: —чай, видали! Я вотъ въ позапрошлую среду въ Липяги
ѣздилъ— мужичекъ мнѣ встрѣтился: тотъ, мало того—слыхать
—своими глазами видѣлъ. Виситъ, говоритъ, въ волостной на
стѣнкѣ, и еще насчетъ земли виситъ...
— Это насчетъ прирѣзки?— живо отозвался Михаиле
— И насчетъ прирѣзки, и насчетъ — не болтать, чтобъ до­
оры, до времени... Дѣло извѣстное!
— Я вотъ тоже странницу встрѣтила... —начала было Анна;
но тутъ домочадцы замѣтили меня, и нѣсколько переконфузи­
лись.
— Что это вы затѣяли? — спросилъ я, указывая на полу­

штофъ.

A d d і о.

277

— Да отъ скуки, малымъ дѣломъ... По стаканчику... Дѣ­
ловъ нѣту, мы и пристроились... — отвѣтили домочадцы, при­
водя въ порядокъ возбужденныя свои лица.
Я позвалъ Михаилу и возвратился въ домъ.
— Можно проѣхать въ городъ? — спросилъ я, когда Михайло
пришелъ вслѣдъ за мною , и съ развязностью запряталъ руки въ
карманы полушубка.
— Въ городъ?

­Да.
— Что­жъ... На Орликѣ?
— На немъ.
— На Орликѣ проѣдешь. Орликъ — лошадь добрая. На емъ
«жели не проѣхать, такъ прямо, надо сказать, въ родѣ какъ
убогій какой не проѣдетъ... Въ родѣ какъ пужливый человѣкъ,
напримѣръ.
— Ну, такъ ступай, собирайся.
Но Михайло стоялъ и расточалъ убѣдительныя словеса.
— И ежели теперь Гаврюхину вершину взять— безпремѣнно
прошла Гаврюхина вершина! —продолжалъ онъ: — и опять объ­
ѣхать возможно, ежели не прошла, напримѣръ. Взялъ и объ­
ѣхалъ. А Орликъ— лошадь добрая. Взять его ежели, да подсѣд­
лать, такъ я не токмо въ городъ...
— Ну, собирайся же и ступай.
— А на счетъ чего ѣхать?
— Почту привезешь.
Лицо Михаилы вдругъ изобразило тонкую улыбку.
— Это мы понимаемъ, ежели насчетъ почты, — сказалъ
онъ, и поспѣшно выходя, добавилъ: — а что на Орликѣ не съез­
дить, такъ это бить надо такого человѣка, по мордѣ! Мы тоже
очень хорошо понимаемъ...
Чрезъ полчаса фигура всадника мелькала въ полѣ. Орликъ
горячился и порывался стать на дыбы. Темные слѣды рѣзко
•обозначались на снѣгу.
11 марта. Вѣтеръ. Морозъ. Въ небѣ тучи.
Зима соскучилась и внезапно возвратилась къ намъ. Боюсь
за садъ: толстый слой льда облѣпилъ деревья и вѣтви низко по­

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

висли подъ его тяжестью. Нѣкоторыя сломались. Орѣшникъ, ко­
леблемый вѣтромъ, немилосердно гремитъ за окномъ и съ ка­
кимъ­то сердитымъ шорохомъ лѣзетъ въ стекла.
Къ вечеру пріѣдетъ Михайло. Не знаю почему, но дышется
какъ­то легче; теперь мнѣ ужъ навѣрное кажется, что это про­
клятое захолустье извратило мое понятіе о вещахъ и что на са­
момъ­то дѣлѣ жизнь россійская изобилуетъ благодатью. Непре­
мѣнно совершилась ошибка, думается мнѣ. Въ оптикѣ часты
такія исторіи: ничтояшая подробность заслонить общее и ха­
рактеръ извращенности неизбѣженъ.
Однако, что за чудеса съ моими домочадцами? Лица ихъ явно
торжественны; въ словахъ замѣчается подозрительная осторож­
ность; часто за полночь длится у нихъ бесѣда, и аккуратный
Семенъ вѣчно отсутствуете.

Наконецъ­то является Михайло. Боже, какъ рада ему тетка!
Но изъ его сумки выгружаются газеты и журналы, а письма
нѣту... Тетка покорно возводитъ взглядъ къиконѣ и удаляется.
Это хорошо — прежде она не могла молиться. Спустя полчаса,
унылые звуки вторгаются въ залу, и старческій голосъ едва
слышно поетъ:
...Кто здѣсь страдалъ, боролся,
Какъ друга смерти ждетъ:
Она ему свободы
Свят;ю вѣсть несетъ...
Въ передней я разслышалъ шопотъ.
— Скорѣй, — говорилъ Михайло Семену: — я одну газетину
подцѣпилъ... во!.. По селамъ, братъ, варомъ варятъ насчетъ
указа. . .
И Семенъ быстро накинулъ на плечи кафтанишко и потрусилъ
въ людскую. Я вспомнилъ, что Яковъ — грамотный. Между га­
зетами недоставало одного номера «Руси».
3 часа ночи. На дворѣ буря.
Какая ночь!.. Я чувствую, какъ тѣло мое холодѣетъ отъ
ужаса и невыразимая тоска сжимаетъ сердце. Я не могу читать

A d dio.

279

болѣе... Куда уйти мнѣ отъ этой проклятой груды печатной
бумаги и какъ убѣжать отъ ада, стремительно наводнившаго
мое воображеніе... Голова пылаетъ какъ въ огнѣ. Пустынная
комната переполнена призраками и въ мертвой тишинѣ, преры­
ваемой однообразнымъ лязгомъ маятника, безостановочно но­
сятся звуки. Стѣны оживаютъ... За голой ихъ поверхностью
встаютъ и тянутся предо мною картины несказанной скорби.
Мрачная ночь угрюмо смотритъ въ окна и словно сторожить
меня, подозрительно сдвигая свои зѣницы. Въ тѣ стекла, гдѣ
гремѣлъ орѣшникъ обледенѣвшими вѣтвями, упорно загляды­
ваетъ привидѣніе и, неотступно потрясая раму, водитъ кости­
стыми лапами и скребетъ ими, и киваетъ косматой головою.
Половица скучно трещитъ подъ моими шагами. Пламя свѣчи
слабо трепещетъ и колеблется...
О, безпощадный духъ времени—духъ­Сфинксъ, пожирающій
мудрецовъ! Зачѣмъ же ты съ такой непрестанной жестокостью
куешь новыхъ и новыхъ враговъ всякимъ основамъ и устоямъ
и, безжалостно устраняя наивные идеалы старины, необозри­
мую пустоту воздвигаешь имъ на смѣну?.. Теперь съ мучитель­
ной ясностью вижу я, какъ подъ бременемъ непрерывныхъ ис­
пытаній, ниспосланныхъ тобою, изнемогла моя бѣдная родина и
въ истомѣ безсилія омертвѣла. Безнаказанно терзаетъ ее грозная
семьяболѣзней,предводительствуемыхъголодомъ, и могуществен­
ный кабакъ изъ конца въ конецъ раскинулъ свои сѣти. Самая
природа какъ­бы превратилась и насылаетъ бѣды. Красный пѣ­
тухъ мрачно распростираетъ крылья свои и отъ Бѣлаго моря
до Нѣмана озаряетъ небо зловѣщимъ заревомъ... И ко всему къ
этому, безъ конца, свирѣпствуетъ подлость!.. О, какая безша­
башная, какая безпримѣрная подлость!.. Стыдъ устраненъ.
Понятія о чести сотворены излишними. Культъ брюха провоз­
глашенъ господствующимъ и ему вьявь совершаются отврати­
тельный жертвы. Повальный грабежъ и холопство, возведенное
въ доблесть, рука объ руку съ печатью, изборожденною преле­
стями гражданственныхъ сообщеній, развиваются на свободѣ,
подобно ядовитымъ гадамъ и, подъ сѣнью всеобщей неурядицы,
наглѣютъ до размѣровъ грандіозныхъ... Я вижу, какъ на туч­
ной почвѣ всяческихъ недоразумѣній, смутно и съ поспѣш­

280

ЗАПНСКЯ СТЕПНЯКА.

ностью, слагаются типы съ клювомъ хищной птицы, съ про­
яіорливымъ желудкомъ удава и съ цѣпкими, жадно распростер­
тыми руками. Иные изъ нихъ дики и первобытны и по своей
исконности соотвѣтствуютъ идеаламъ «Домостроя»; иные же
нацѣпили европейскія одежды и во всеоружіи познаній европей­
скихъ вышли и стали подъ большую дорогу, по которой, кряхтя
и изнемогая, хмѣльной и младенствующій плетется народъ рус­
скій... Хищникамъ споспѣшествуетъ мракъ. Отовсюду безконеч­
ными вереницами ползутъ тучи. Жестокій вѣтеръ пронзительно
воетъ въ деревьяхъ. Печальную землю полосуетъ холодный
дождь. Тьма безъ просвѣта яіутко сжимаетъ сердце...
Правда, эту ночь, переполненную ужасомъ, отъ времени до
времени, быстро мигая, освѣщаютъ яркія зарницы, и иногда
упорный блескъ ихъ ослѣпляетъ жадныя до поживы очи; но
оттого не легче, ибо за мимолетнымъ блистаніемъ угрюмая тьма
сгущается еще настойчивѣй, вѣтеръ еще безжалостнѣй завываетъ
'въ деревьяхъ, и еще грознѣе надвигаются тучи...
И заполоненный всеобщимъ мракомъ, отуманенный общею
скорбью, истерзанный безнадежностью, царящею окрестъ, я уже
забываю о томъ, что еще недавно культъ чистой красоты при­
влекалъ меня и дивный край манилъ къ себѣ ослѣпительнымъ
своимъ свѣтомъ... Я, подобно многимъ, молю о вѣчномъ забве­
ніи, вѣчномъ прпмиреніи, вѣчномъ покоѣ, и жадно жду царицы
смерти и таинственной перспективы превращенія въ ничто.
Молю... Но отчего же безконечная я;алось внезапно прони­
каетъ все мое существо и такъ болѣзненно напрягаются тонкія
нити, связывающія меня съ жизнью? Отчего съ такой невыра­
зимой теплотою снова и снова обступаютъ меня родныя карти­
ны, и встаетъ широкое поле, по которому слабо колышется и
играетъ съ вѣтромъ золотая рожь, и узкая, проселочная дорога
безъ конца убѣгаетъ въ пространство? Отчего съ такою ласкою
вдругъ развернулся предо мной необозримый степной просторъ,
и привѣтливо засіяли села крестами церквей своихъ, и зеленые
лѣса зашумѣли веселымъ шумомъ?
И я чувствую, какъ что­то странное ширится и ростетъ во
мнѣ и съ тоскующей болью щиплетъ сердце... Бояіе, какъ сладко
мнѣ и грустно и какой мучительною нѣгой переполняется мое

A d d і о.

281

«ущество! Я вижу свое дѣтство. Вижу Троицынъ день и садъ,
изнизанный цвѣтами, и народъ съ цвѣтами въ рукахъ. Благо­
вѣстъ разносится по окрестности медлительно и плавно. Дѣвки
въ шелковыхъ платкахъ и яркихъ юбкахъ идутъ скромно и тихо,
смиренно потупляя взоры. Парни спѣшатъ дѣловой походкой,
украдкой поправляя сѣрыя, смушковыя шапки свои. Сивые ста­
рики сэлидно шествуютъ, важно опираясь на палки. Вся цер­
ковь въ зелени. Молодыя березки украшаютъ крылосъ. Около
иконостаса зеленѣютъ дубовыя вѣтви. На полу разбросано ду­
шистое сѣно. Дьячекъ Аксенычъ смочилъ квасомъ косичку и пе­
реполнилъ торжествомъ ликъ свой. Умиленное лицо отца Акима
еіяетъ благосклонностью. Въ открытый окна синѣетъ небоище­
бечутъ ласточки, и свѣжій утренній вѣтерокъ доноситъ запахъ
сирени. Начинается обѣдня. Бѣдный тенорокъ Аксеныча трога­
тельно дребезжитъ и уносится късводамъ, откуда величественно
взираетъ Саваоѳъ. Отецъ Акимъ возглашаетъ внятно и явствен­
но. Листья березокъ слабо лепечутъ. Тонкія струйки ладона рас­
ходятся по церкви и тихо уплываютъ въ окна. Народъ, благого­
вѣйно вздыхая, преклоняетъ колѣни и отвѣшиваетъ низкіе по­
клоны, не спуская взора съ отверзтыхъ царскихъвратъ, гдѣвъ
облакѣ голубого дыма отецъ Акимъ воздвигаетъ святые дары.
Угодники любовно глядятъ на народъ свой, щедро одѣвшій ихъ
въ кованныяризы; Божественный младенецъ ласково тянетъ къ
нему рученки. Но вотъ тишина. Завѣса съ шумомъ задерги­
вается. Въ алтарѣ совершается что­то таинственное. Щебетанье
ласточекъ ясно слышится за окномъ. Аксенычъ украдкой зѣваетъ
въ руку и быстро креститъ ротъ. Раздается кой­гдѣ кашель.
Церковный староста Иванъ Парѳенычъ набожно преклонился
предъ Владычицей, и приложившись къ ней, отвѣсилъ низкій
поклонъ народу. И мелодичный звонъ колокольчика однообразно
запросилъ жертвы. Въ потертый зеленый мѣшокъ застучали
мѣдяки... Пахнетъ воскомъ и ладономъ.
Я стою въ самой толпѣ. Мнѣ нравится сосѣдство этихъ дуб­
леныхъ полушубковъ и шаршавыхъ кафтановъ, отъ которыхъ
несетъ такой славной затхлостью. Меня привлекаютъ эти серьез­
ныя лица, внимательно и строго обращенныя къ алтарю, эти
крѣпкія и сильныя фигуры. И наивныя слова молитвъ, произно­

282

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

симыхъ ими внятнымъ полушопотомъ, кажутся ынѣ чѣмъ­то
особенно дѣйствительнымъ и особенно важнымъ. Мнѣ чувствует­
ся, что здѣсь совершается нѣчто значительное и глубоко привле­
кательное, ибо не даромъ же одно прикосновеніе крестьянскаго
полушубка повергаетъ меня въ какой­то самодовольный трепетъ,
а слабый ударъ по плечу тоненькой свбчкой, съ просьбой пере­
дать эту свѣчку «Івану­Воину», наполняетъ мою душу гор­
достью. — «Ивану­Воину!» — торжественно говорю я сосѣду
моему, сѣдому старику съ желтымъ лицомъ, изборожденнымъ
морщинами, и въ нѣмомъ восхищеніи наблюдаю, какъ онъ съ
серьезной осторожностью беретъ у меня свѣчку и передаетъ ее
дальше, повторяя благоговѣйно: «Ивану­Воину». — Я какъ бы
сознаю свою связь и свое сродство съ этой толпой, тѣсно обсту­
пившей меня и относящейся ко мнѣ съ такой трогательной равно­
правностью. И я высоко держу свою голову, обильно напома­
женную мамашей, и не сводя глазъ съ алтаря, истово осѣняюсь
широкимъ крестомъ...
...Слышу задорныя соловьиныя пѣсни и гудѣнье пчелъ на
далекомъ пчельникѣ, гдѣ такъ сытно кормитъ меня пчелинецъ
Карпъ душистымъ медомъ. Развѣсистыя липы обступили поляну.
Въ таинственной ихъ чащѣ сквозитъ ручей. Дѣдушка Карпъ
сидитъ на порогѣ избушки и щурится отъ солнечныхъ лучей,
обильнымъ потокомъ затопляющихъ поляну. — Кушай, кушай,
дитятко! —говоритъ онъ мнѣ и гладитъ мою голову карявой своей
ладонью: — кушай на здоровье... Пчелка — она святая, пища у
ней безгрѣшная; Богу отъ ней жертва великая: изъ воску свѣчи
льютъ... Кушай родимый!.. И сядь вотъ тутъ—тутъ холодокъ­
отъ,—посиди малость. А я огляжу пойду пчелку, провѣдаю ее,
Божію работницу... Сиди, сиди, голубь! Сиди сми­и­ирно...
Будешь смирно сидѣть —пчелка къ тебѣ пріобыкнетъ, кусать
не будетъ, медкомъ будетъ баловать... Такъ­то­ся!.. —И колеб­
лющейся походкой дѣдъ отправляется къ ульямъ, и съ ласко­
вымъ лепетомъ наклоняется надъ ними, наблюдая непрестан­
ную работу пчелъ. А я одолѣваю громадный ломоть хлѣба, на­
мазанный теплымъ медомъ, и гляжу въ вышину, гдѣ задумчиво
шумятъ липы, позлащенныя солнцемъ, и ходятъ косматыя об­

A d d і о.

283

лака. И кажется мнѣ, что давно, давно видѣлъ я эти липы, и эти
облака, и этотъ пчельникъ, по которому заботливо расхажи­
ваетъ дѣдъ и такъ же тогда щелкали соловьи, а ручей сквозидъ
за деревьями. И чудится мнѣ, что все это грезы, и все, что я
вижу теперь, проходитъ предо мной въ сонномъ видѣніи. . . Стран­
ная истома овладѣваетъ мною: мнѣ и хорошо, и грустно, и хо­
чется крикнуть дѣду, чтобы скорѣе шелъ онъ къизбушкѣираз­
будилъ меня любовными своими рѣчами. А соловьи звенятъ и
разливаются серебристыми трелями, и пчелы гудятъ неутомимо.
...Я вижу лугъ, надъ которымъ только прошла грозовая туча
и теперь ярко сіяетъ солнце! Вдали грохочетъ громъ... Въ тра­
вѣ блеститъ роса и, подобно червонцамъ, мелькаютъ желтые
одуванчики. Мнѣ кажется, что лугъ дышетъ, и цвѣты, окроп­
ленные дождемъ, радостно улыбаются. За лугомъ роща тѣсно
обступила вершину. Стройныя березы ослѣпительно сверкаютъ
своей яркой бѣлизною и веселымъ глянцемъ кудревидныхъ ли­
стьевъ своихъ. Съ этихъ листьевъ, подобно слезамъ, падаютъ
капли дождя. Въ рощѣ поютъ неугомонныя птицы, мелодично
переливается иволга и кукуетъ унылая кукушка. Всѣ эти звуки
ясно встаютъ надъ лугомъ и замираютъ въ отдаленьи. Около
рощи серебрится рѣка. Она недвижима. Въ ней задумчиво отра­
зился камышъ, и старый садовникъ Артемій опрокинулся тамъ
съ своей вершей и съ своей лодочкой, обросшей зеленымъ мо­
хомъ. За рѣкой ветловый лѣсокъ переполняетъ окрестность сует­
ливымъ грачинымъ шумомъ и безпрестаннымъ трескомъ ломаю­
щихся вѣтвей. А тамъ большое село утопаетъ въ ракитахъ;
слышны звонкіе удары валька; весело бѣлѣетъ стройная сель­
ская церковь. . . Узкая дорожка растворилась и вьется черной
лентой изъ села въ гору, а на горѣ зорко сторожитъ дали кру­
той курганъ, и зеленая рожь млѣетъ въ лѣнивой истомѣ. Около
луга смачно чернѣетъ поле. Тамъ двоятъ подъ гречиху. Я хожу
по мягкой пашнѣ, высоко засучивъ штанишки, и свободно вды­
хаю затхлый запахъ свѣжеразрытой земли и влажный ароматъ
луговыхъ травъ. Я гляжу на блистающую окрестность, на ло­
шадей, хлопотливо таскающихъ сохи, на мужиковъ, звонко по­
крикивающихъ: «возлѣ! воэлѣ!», и мнѣ дѣлается какъ­то осо­
бенно хорошо и покойно.

284

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

Подхожу къ Мосѣичу. Мосѣичъ—добродушный старикъ и вѣч­
но говоритъ со мною. Онъ допахиваетъ полосу. Грачи вьются за
нимъ и ковыряютъ носами землю; какія­то бойкія птички бы­
стро мелькаютъ у самыхъ его ногъ, облѣпленныхъ грязью. —
«Что, малецъ, благодать Господь насдалъ?—говоритъ мнѣ Мо­
сѣичъ, останавливая пѣгую кобылу свою и очищая сверкающую
палицу. — Эхъ, легка пахота­ то!.. Гляди, земелька­то—малина!..
Вотъ yato засѣемъ гречишки—будемъ кашку ѣсть. Ты любишь
кашку? — Какъ, поди, не любить... Будемъ, будемъ съ каш­
кой! » —И онъ весело понукаетъ кобылу и вонзаетъ въ рыхлую
землю остріе сошника. А я иду за нимъ и смотрю какъ земля
легко и однообразно разваливается подъ его ногами, и провор ­
ныя птички мелькаютъ вдоль борозды, а синіе грачи неуклюже
роются носами... Полоса допахана. Мосѣичъ садится на межѣ,
достаетъ изъ мѣшочка круто посоленный хлѣбъ и, перекрестясь,
начинаетъ медленно и осторожно ѣсть его. Я тоже ѣмъ. Хлѣбъ
мнѣ кажется необыкновенно вкуснымъ и Мосѣичъ необыкновен­
но милымъ... Я тоже, подобно Мосѣичу, стараюсь жевать мед­
ленно и серьезно, и тщательно подбираю крошки, падающія на
мои колѣни. Пѣгашка усердно щиплетъ влажную траву. — «Вотъ
погоди, ужо покосъ будетъ, приходи тогда, —говоритъ Мосѣичъ,
кончивъ свой завтракъ: —ягода всякая будетъ...» —А какънонѣ
травы?—тономъ взрослаго спрашиваю я, степенно утирая рука­
вомъ губы и наболено крестясь. — «Нонѣ травы хорошія, — отвѣ­
чаетъ мнѣ Мосѣичъ, —нонѣ такія травы: копенъ тридцать какъ­
бы не стало. Ишь, какую сырость Господь послалъ!.. Теперь
она ботѣетъ, поди, матушка... Будемъ съ сѣнцомъ!» —Вы сы­
мали гдѣ, аль нѣтъ?—вопрошаю я. — «Сымали есть которые —
насъ семь себровъ *) на графской сняли. И­и, травы тамъ!..
Мы когда объ Троицѣ были—ворона схоронится, такія травы. . .
Теперь, гляди, по колѣно выботѣла, матушка... Да ѣдоваявся,
способная, разнотравье!.. Сѣно­томедъмедомъ...» —Ну,акакъ
на счетъ цѣны? — «Цѣна, другъ, не то чтобы махонькая: пять
рублевъ за крутъ, да курицу, чтобъ предоставить... Цѣна на­
стоящая!.. Ну и травы же... Бож­же, какія травы»!..
*) Шабры—сосѣдп.

Addio.

285

...А вотъ холмы, встающіе непрерывной цѣпью... Дичь и
глушь. Вечеръ. Заря угасаетъ. Въ долинѣ тускло свѣтится Би­
тюкъ, разливаясь тихими заводями. Камышъ неподвижными
купами смотрится въ воду. Въ воздухѣ мрачная тишина. Едва
замѣтная тропинка бѣжитъ у подноягія холмовъ и ведетъ невѣ­
домо куда нашу усталую тройку. Кудрявый кустарникъ заполо­
нилъ скаты. Колокольчикъ тревожно бьется подъ дугой и без­
сильно замираетъ. Тарантасъ ныряетъ по кочкамъ. — «Гдѣ же
мы, Господи? » —тоскливо шепчетъ мать и крестится и таинствен­
но произноситъ: оюивый въ помощи Выгиняго...
Вдругъ лошади вздрагиваютъ и настороживаютъ уши: долгій
и протяжный звукъ уныло будитъ тишину. Вдали послышался
такой ate отзывъ. То за холмами завыли волки. Неодолимый
ужасъ охватываетъ меня. Я тѣсно прижимаюсь къ матери, а
она торжественно произноситъ чудодѣйственный псаломъ блѣд­
нѣющими устами, и въужасѣспрашиваетъравнодушнагоИлыо:
«Гдѣ же мы? Гдѣ же мы? Куда дѣвалась Боровая?»
Мы заблудили. Но вотъ холмы раздвигаются, и вмѣсто кус­
тарника, мрачный сосновый лѣсъ подымаетъ свои вершины.
Сквозь темныя сосны краснѣютъ крыши, и суровымъ металли­
ческимъ блескомъ блеститъ прудъ. Вода однообразно шумитъ,
низвергаясь съ колесъ мельницы!.. Это и есть Боровая! Илья
бойко свиснулъ и натянулъ возней. Колокольчикъ зазвенѣлъ
порывисто и звонко. Гдѣ то за холмомъ раскатилось и мечта­
тельно угасло въ отдаленьи тонкое эхо. . . Прогремѣлъ подъ таран ­
тасомъ мостикъ, сколоченный на живую нитку... Отозвался не­
довольнымъ гуломъ сонный боръ. . . Пріѣхали. Бабушка сжимаетъ
меня въ теплыхъ своихъ объятіяхъ и ведетъ въ комнаты. Са­
моваръ бушуетъ. Яйца и масло аппетитно выглядываютъ съ та­
релокъ. Дѣдушка­мельникъ привѣтливо улыбается и цѣлуетъ
меня въ лобъ холодными устами...
Ночь. Сижу на крыльцѣ и суевѣрный ужасъ леденитъ мои
жилы. Темныя очертанія холмовъ, обступившихъ долину, рѣзко
выдѣляются на блѣдномъ небѣ. Неподвижный боръ сурово хму­
рится. Вдали дико, завываютъ волки, на мельницѣ неустанно
гремитъ жерновъ и вода переполняетъ лѣсъ таинственнымъ шу­
момъ. Подъ мельницей, тамъ, гдѣ неподвижнымъ озеромъ зіяетъ

286

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

омутъ и оцѣпенѣвшія ивы дружно столпились и поникли въ
задумчивой дремотѣ, печально стонетъ выпь. Мнѣ страшно, но
сердце мое сладостно замираетъ... А бабушка поджидаетъ меня
у моей постели и долго будетъ говорить со мной, когда я лягу,
и до подробностей разскажетъ мнѣ про тѣ времена, когда была
крѣпостною. Разскажетъ о помѣщикахъ, лихихъ и добрыхъ, о
непосильныхъ крестьянскихъ работахъ, о Пугачевщинѣ, которую
переживала ея мать... Повѣдаетъ мнѣ старыя крестьянскія
сказки... И благословитъ, и поцѣлуетъ меня, а я долго буду
лежать въ темной комнатѣ съ открытыми глазами, и при­
слушиваясь къ завыванію волковъ, буду вспоминать бабуш­
кины разсказы.
...Синее небо молчаливо опрокинулось надъ степью. Звѣзды
сіяютъ дрожащимъ блескомъ и любовно смотрятъ на землю. Свѣ­
жій ароматъ травы насыщаетъ воздухъ. Я въ таборѣ. Среди ку­
реней весело потрескиваетъ огонь и косари плотной толпою до­
жидаются каши. За таборомъ видѣнъ вольно распущенный та­
бунъ, спокойно пожирающій отаву. Въ ночномъ небѣ гордо вы­
дѣляются островерхіе стога. Я приникнулъ къ широкой фигурѣ
друга моего, конюха Ѳедьки, и чутко вслушиваюсь въ разгово­
ры. Идетъ толкъ объ уроя?аѣ, о цѣнахъ на покосъ, о достоин­
ствѣ травы, о погодѣ... О томъ, что «разнотравье» лучше «ти­
мошки» и что не дай Богъ, подъ мочливый годъ, сѣять рожь съ
бороною. Я все слушаю. Мнѣ до осязательности становятся яс­
ны и преимущества ранней метки пара, ибо Архипъ Гомозковъ
всегда мечетъ рано свой паръ (который снимаетъ на сторонѣ) и
всегда у него родится, —и непригодность мочки конопли весною,
потому что еще у всѣхъ на памяти, какъ Акимъ Павликовъ по­
гадилъ такимъ образомъ цѣлую пропасть «моченцу», — и не­
удобство мягкой пашни для проса, —у Андрея Дорошева выросъ
на такой пашнѣ страшнѣйшій соръ.
Но вотъ поспѣла каша. Аппетитный паръ колышется надъ
котломъ. Мозолистыя руки начисто умываются. Къ темному
востоку несутся наивный молитвы; громадныя ложки присту­
паютъ къ работѣ. ѣда совершается медлительно и достойно.
Послѣ ужина рѣчиоживаютъ. Слышится сзіѣхъ и шутки, сладко­
ватый запахъ махорки стоитъ въ воздухѣ. Немного погодя затя­

Addio.

287

гиваются пѣсни. «Ночки темныя» звенятъ надъ степью долгимъ
и протяжнымъ звукомъ. Ѳедька запѣваетъ. Онъ молодцовато
сдвинулъ на бекрень шапку и нахмурилъ брови. Сильный го­
лосъ его какъ бы тоскуетъ и переполненъ волненіемъ. А я сижу
и чувствую, какъ привысокихъ нотахъ пѣсни, сердце мое сладко
замираетъ и какая­то холодная дрожь мелкимъ ознобомъ про­
бѣгаетъ по спинѣ... И думается мнѣ, что хороши эти мужицкія
нѣсни и что ничего нѣтъ въ мірѣ привольнѣй степи русской,
этого 8вѣзднаго неба, мечтательно поникшаго надъ степью...
А когда въ небѣ загораются стожары,­ мы садимся на коней
и сгоняемъ табунъ. Ѳедька зычно свиститъ и молодецкимъ окри­
комъ будитъ степную тишь. Кони рвутся подъ нами и грызутъ
удила. Какое­то особое наслажденіе доставляется мнѣ, когда я
плотно прижимаю ноги къ горячимъ бокамъ своего иноходца;
онъ скачетъ и въ гнѣвѣ трепещетъ всѣмътѣломъ, высоко поды­
мая голову. За моей спиной точно крылья вѣютъ; славная бод­
рость перехватываетъ мое дыханіе. Мнѣ во что бы то ни стало
хочется простереть руки и, въ порывѣ счастья, обнять весь
міръ... Табунъ сдвигается въ кучу. Слышны ржанье, фырканье,
взвизги, звонкій топотъ копытъ... Вдали смутно свѣтлѣетъ
прудъ и одинокій хуторскій огонекъ мелькаетъ въ темнотѣ. Не­
далеко же отъ насъ чернѣютъ курени другаго табора. Костеръ
въ немъ едва тлѣетъ, но при нашемъ приближеніи, около куре­
ней дружно раздается дѣвичья пѣсня и мѣрный топотъ трепака
бойко держитъ тактъ. Табунъ разбредается по коппамъ. Ѳедька
подзываетъ меня и значительно сообщаетъ свою тайнзг . . . О, какъ
гордо подымаю я голову, и какой благодарностью переполняется
мое сердце. Но я не изъявляю свои чувства, —я знаю, какъ
смотрятъ на эти изъявленія мои герои: индѣйцы въ романахъ
Купера, и мужики, подобные Ѳедькѣ, —я только съ важностью
подтягиваю повода и небрежно роняю: «ладно!». Мы подъѣз­
жаемъ къ отдаленному стогу. Ѳедька слѣзаетъ съ сѣдла; я беру
за повода лошадь его и, чутко приподнимаясь въ стременахъ,
эоркимъ взглядомъ пронзаю степь. Но въ таборѣ по прежнему
звенитъ плясовая пѣсня и подкованные сапоги все отбиваютъ
разухабистый трепакъ. А 8а стогомъ слышенъ мнѣ шопотъ, пе­
рерываемый поцѣлуями, и сдержанный смѣхъ и ругань, полная

288

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

наивной ласки. . . Долго спустя я слышу веселый Ѳедькинъ го­
лосъ. — «Нуко­сь, Никола, смотри невѣсту­ то мою?» —говорить
онъ. Серебристый смѣхъпрерываетъего. — «Молчи, дьяволъ!. »
— съ нѣжнымъ упрекомъ отзывается Ѳедька. Я слѣзаю неловко,
путаясь въ стременахъ, я чувствую, какъ лицо мое пламенѣетъ.
— «Гляди сюда!..» зоветъ меня Ѳедька и близко наклоняетъ къ
своей возлюбленной. Я ощущаю горячее дыханіе и вижу темный
блескъ глазъ, который кажется мнѣ насмѣшливымъ. Губы мое
застѣнчиво лепечутъ что­то. Дѣвушка неудержимо хохочетъ.,
зажимая ротъ рукой. Я сажусь на мягкое сѣно и глубоко взды­
хаю: нѣтъ мѣры моему счастью и моему пугливому довольству.
А Ѳедька говорить съ своей невѣстой и называетъее «Дашкой»
и беззастѣнчиво обнимаетъ ее. Впрочемъ, и она привыкаетъ къ
моему присутствію. Она толкуетъ о томъ, сколько въихъдворѣ
ржи въ посѣвѣ и сколько ярового и какъ много придется жать
и вязать нынѣшнимъ лѣтомъ, но за то осень будетъ весела и по
самый Покровъ будутъ вечерушки. Она разсказываетъ, какъ долго
и настойчиво «отливали» у нихъ капусту весною, и что у мно­
гихъ все­таки не выдержала она и посохла: весна была сухая
и вѣтряная. Она говорить о томъ, какъ «батюшка» перебился
прошлой зимой и не продавалъ овецъ, а у нихъ три ярки пу­
щены на «долгую», и невѣстка Арина будетъ красить шерсть...
А стожары подымаются все выше и выше, и на востокѣ тускло
занимается заря. Свѣжо. Глаза мои слипаются; голова безсильно
поникаетъ къ душистому сѣну; холодные повода выскользаютъ
изъ рукъ... — «Ъдемъ, Николушка, пора!» будитъ меня Ѳедька.
Я съ усиліемъ открываю глаза и вижу возбужденное Ѳедькино
лицо, низко наклоненное надо мною. Дашка исчезла. Заря пла­
менѣетъ узкой полосою. Въ росистой травѣ трещитъ коростель.
Прохладный воздухъ напоенъ влагою. Алое сіянье преодолѣваетъ
тѣни и кротко озаряетъ степь. Ѳедька гарцуетъ на конѣ и гре­
митъ на всю степь: «го­го­го!..» Табунъ дружно срывается съ
мѣста. Земля гулко дрожитъ подъ копытами коней. Крѣпкій
вѣтеръ развѣваетъ ихъ гривы. Синяя даль встаетъ безконечнымъ
туманомъ и медлительно курится. . .
О, какой свѣжестыо и какимъ невозмутимымъ миромъ по­
вѣяло на меня. Теперь безсильны скорби, такъ безжалостно тер­

Addio.

289

завшія меня еще недавно. На долго­ли? — Не знаю. Но я равно­
душно смотрю на ворохъ газетъ, безпорядочно разбросанныхъ
по столу, на всѣ эти ноющія корреспонденціи изъ Архангельска
и Казани, Чернигова и Тамбова и иныхъ городовъ и весей об­
ширной земли русской, и все это кажется мнѣ теперь бумагой,
не болѣе... одной только бумагой. Не погибнетъ Русь до конца,
чуть не вслухъ восклицаю я, и почтеннѣйшій дуть времени не­
укоснительно слопаетъ дулю!
Я легъ спать и долго лежалъ съ открытыми глазами. Долго
старое, доброе время (о, какое доброе!) вставало предо мною
рядомъ плѣнительныхъ картинъ, и непрерывно крѣпли нити,
связывающія меня съ жизнью. Ячувствовалъ, какъ напрягались
во мнѣ какія­то силы, дотолѣ мнѣ невѣдомыя, и усталая моя мысль
бодро и смѣло оживала. Я вспомнилъ мои думы на курганѣ...
И до того стадъ мнѣ противенъ прекрасный чуждый край съ
ослѣпительнымъ его солнцемъ и голубымъморемъ, итакимъже­
стокимъ холодомъ повѣяло на меня отъ античныхъ перспективъ
всяческаго рода, что мнѣ стало стыдно, и явные признаки оско­
мины безпокойно начали осаждать меня... А когда я заснулъ,
то будтр со смѣхомъ подошелъ къ окну, куда неотступно гля­
дѣда подозрительная ночь, и посмотрѣлъ въ темноту дерзкимъ
взглпдомъ. Тамъ призраки трусливо убѣгали, потрясая крылья­
ми, и безвозвратно исчезали во мракѣ... Тамъ безснльно зами­
рали звуки, переполненные скорбью и тоскою... И за далью не­
погоды, кроткій образъ родины возникъ предо мной. Онъ любов­
но простиралъ мнѣ объятья, звалъ меня печальнымъ зовомъ и
непобѣдимымъ обаяньемъ манилъ къ себѣ. А вокругъ загоралась
заря пламенѣющимъ свѣтомъ и протяжная мужицкая пѣснязве­
нѣла безъ конца. . .
На дворѣ ревѣла буря.
12 марта. Вьюга­ Морозъ.
Зима окончательно возвратилась. Снѣгъ бьетъ въ окна и кру­
тится бѣлыми волнами. Въ трубѣ завываетъ вѣтеръ. Вкругъ
дома рыхлыми буграми встаютъ сугробы. Но на душѣ тихо и
какъ­то странно веселить молочный свѣтъ, заливающій комнаты.
Всѣ газеты забросидъ я въ дальній ящикъ и стараюсь не вспо­
томъ п.
19

290

ЗАПИСКИ СТЕПНЯКА.

ыинать ихъ длинные столбцы, изукрашенные всякой мерзостью.
Когда же вспоминаю, то ощущаю боль какъ отъ прикосновенія
къ старой, не вполне еще зажившей ранѣ.
Семенъ пришелъ ко мнѣ и сообщилъ, что солдатикъ, идущій
на побывку, просится ночевать. Я, конечно, позволилъ.
Быстро смеркается. Вьюга гудитъ неуставая. Тетка задум­
чиво беретъ аккорды... Скука незамѣтно подкрадывается и тя­
гучей сѣтью охватываетъ комнаты. Семена снова нѣтъ въ "пе­
редней. Я одѣваюеь и пробираюсь въ людскую. Тамъ по­преж­
нему синей тучей ходить дымъ и мои домочадцы окружаютъ
столъ. Лица ихъ изображаютъ ладное вниманіе. Въ почетномъ
углу сидитъ солдатикъ. Синій мундиръ небрежно накинутъ на
его плечи, рыжіе усы значительно топорщутся, изъ коротенькой
трубочки вьется тонкая струйка дыма. На столѣ лежитъ номеръ
«Руси», захватанный пальцами.
При моемъ входѣ происходить легкое водненіе. «Русь» исче­
заете Солдатикъ вытягивается и почтительно привѣтствуетъ
меня «благородіемъ».
— Откуда ты?—спрашиваю я.
— Изъ Санктпетербурга, ваше благородіе!
— Тамъ и служидъ?
— Точно такъ, ваше благородіе.
— На побывку идешь?
— Точно такъ, ваше благородіе.
— Куда же?
— Въ Тамдыкъ, ваше благородіе.
— Въ какомъ полку служилъ?
— Въ жандармскомъ дивизіонѣ.
Я уговариваю всѣхъ садиться и сажусь самъ. Мнѣ почему­то
необыкновенно хочется говорить съ ними и узнать откровенные
ихъ помыслы. Но вмѣстѣ съ тѣмъ мнѣ скучно и неловко, и яв­
ственно вижу я, что домочадцы мои изображаютъ въ своихъли­
цахъ тонкую таинственность. За что? —Я ли не любилъ ихъ, я
ли не болѣлъ ихъ болѣзнями и не скорбѣлъ беэдольемъ, отрав­
ляющимъ ихъ существованіе... Въ чемъ моя вина? Въ томъ ли,
что на мнѣ сюртукъ, а на нихъ посконная рубаха, и не вѣрю
я въ батюшку Царь­градъ, и не молюсь матушкѣ Великой Пят­

A d d і о.

291

ницѣ? Но вѣдь я знаю, что я нуженъ имъ, что безъ меня, безъ
моихъ познаній сѣть безтолковѣйшихъ недоразумѣній готова опу­
тать ихъ до конца. . . А между тѣмъ эти недоразумѣнія любы
имъ, и явнымъ недовѣріемъ встрѣчаютъ они мои попытки пого­
ворить съ ними по душѣ. Прежде я легко относился къ этому,
но послѣ той передряги, которую довелось мнѣ испытать прош­
лой ночью, во мнѣ ожила и настойчиво заговорила почва. Въ
фигурахъ домочадцевъ, знакомыхъ мнѣ до приторности, заскво­
зило теперь какое­то иное выраженье, и чѣмъ­то глубоко близ­
кимъ повѣяло на меня отъ нихъ. . . А они понимались и перегля­
дывались и въ смущеніи покряхтывали въ руку. Сердце мое бо­
лѣло сосущей болью... Но вмѣстѣ съ тѣмъ мнѣ мучительно не
хотѣлось отступить. Я съ преувеличенной развязностью вынулъ
и закурилъ папиросу и, какъ бы не замѣчая взглядовъ, съ не­
доумѣніемъ обращенныхъ на меня, послалъ Семена за водкой...
13 марта. День солнечный. Небо ясно. Тепло.

Сегодня всталъ поздно. Голова трещитъ. Во рту чувствуется
отвратительная горечь. Грудь болитъ нестерпимо. . . Блескъ солнца
кажется безпощаднымъ.
Что такое свершилось вчера? Что­то ужасно глупое и смѣш­
ное. Да, я припоминаю: я былъ пьянъ и перепоилъ своихъ до­
мочадцевъ. Я помню какой­то туманъ въ глазахъ, помню жгу­
чее ощущеніе вонючей водки, помню какія­то рожи, и безтол­
ковыя рѣчи, крикливыя до нелѣпости. Рожи вертѣлись предо
мной и кривлялись странно; чьи­то толстыя губыцѣловали меня
мокрымъ поцѣлуемъ; усы жандарма грозно топорщились въраз­
ныя стороны, и все это то исчезало въ какой­то туманной су­
толокѣ, то снова выдвигалось игалдѣло, широко раскрывая рты,
и назойливо дѣзло въ глаза... Иногда разговоры моихъ собе­
сѣдниковъ доходили до меня отчетливо и ясно, и тогда я ихъ
внимательно слушадъ; иногда же сливались въ какой­то смутный
гулъ и протяжнымъ стономъ утруждали мои уши. Тогда я, въ
свою очередь, осложнялъ сумятицу и надрывался въ крикахъ.
Но мнѣ казалось, что это не я кричу, а кто­то другой, ожившій
во мнѣ, и я удивлялся отчаянной наивности этого другого и
тому, какъ онъ жестоко ра8махиваетъ руками. У меня же не­
19*

292

ЗАПИСКИ

СТЕПНЯКА.

стерпимо кружилась голова и подымалось какое­то буйное жела­
ніе 'разбить граненный стаканчикъ, наполненный водкою.
— А съ какой съ такой стати вы, господинъ, съ нами, му­
жиками, водку пьете? —задаетъ мнѣ вопросъ красная рожа съ
усами, и страшно шевелить этими усами, и низко наклоняется
надо мною. Я чувствую, какъ внезапно, пронизываетъ меня хо­
лодный трепетъ и лицо мое бдѣднѣетъ. Я искательно повожу
глазами и улыбаюсь красной рожѣ, стараясь смягчить непо­
движный блескъ ея прозорливыхъ очей. Мои коснѣющія губы
лепечутъ что­то о «днѣ святого ангела», о хуторской скукѣ, о
«православномъ» мужичкѣ, котораго я, какъ оказывается, осо­
беннно уважаю за вѣрность и преданность...
— То­то, —пзрекаетъ рожа, и великодушно наподняетъ мой
стаканъ, —потому, мы примѣчаемъ, еліели бунтъ... Мы имѣемъ
предписаніе...
Рожа видимо важничаетъ и видимо вретъ. Я слышу отрывоч­
ный разсказъ о нѣкоторыхъ подвигахъ рожи, и превосходно
уловляю фантастическій элемента этихъ подвиговъ. Но что­то
непреодолимое по своей оцѣпенѣлости смиряетъ мою критику, и
я усердно поддакиваю рожѣ и даже произношу одобрительныя
замѣчанія. Это окончательно умиротворяетъ рожу. Затѣмъ все
застилается туманомъ и подымается ужасный шумъ. Только
спустя какое­то безобразно­длинное время, снова слова раздаются
ясно и четко. Это говорю я. Я горячо доказываю, что никакой
прирѣзки не будетъ, и что ожидать ея нѣтъ резона. Я трога­
тельно защищаю священныя права собственности. Я упоминаю
циркуляръ г. Макова—обзываю домочадцевъ своихъ дураками
и съ невѣдомо откуда взявшейся злобой насмѣхаюсь надъ ихъ
глупой вѣрой. Но цѣлый потокъ возрал;еній оглушаетъ меня. Я
вилсу, какъ раскраснѣвшійся Семенъ до невѣроятности открылъ
ротъ свой и, гнѣвно скосивъ кроткіе свои глаза, кричитъ на
меня неподобными словами. Михайло къ самому носу моему
суетъ здоровенные свои кулаки. Яковъ ожесточенно сообщаетъ
извѣщеніе какого­то отца Мисаила­Косоглазаго въ Одессѣ каса­
тельно «прирѣзки». Кухарка Анна пронзительно визжитъ и
разсказываетъ про странницу, и про то, какъ передъ «волей»
тоже говорили въ народѣи потому сбылось. Откуда­то взявшійся

Addio.

293

номеръ «Руси» снова появляется на столѣ и кто­то гнусливо
читаетъ въ немъ ничего не выражающій отрывокъ изъ передо­
вой статьи. Тщетно я возвышаю голосъ и стараюсь перекричать
неописуемый гвалтъ: мнѣсъ торяіествомъ указываютъ на газету
и побѣдоносно тычутъ въ нее пальцами. Я слышу голосъ Ми­
хаилы:
— Небось, не надуешь! — кричитъ онъ, размахивая кулаками
и уничтоягая меня звѣроподобнымъ взглядомъ: —мужикъ­то,
братъ, сѣръ, а умъ­то у него не чортъ съѣлъ... Вотъ она газе­
тина­то!.. Мы тоже понимаемъ... Нонѣ тоже не хвалятъ вашего

брата!
— Прямое дѣло ! —возглашаетъ Яковъ : —газетинагосподская ,
а по ней прямо выходитъ—прирѣзка. А ужъ что баре скры­
ваютъ — это вѣрно.
Я пытаюсь возражать, но меня не слушаютъ.
— Съ поконъ вѣковъ земля вольная,—кричитъ Семенъ,
давно уя;е охрипши съ натуги: —и дѣды, и прадѣды...
— Быть передѣлу! Быть передѣлу!.. Провалиться вамъ
всѣмъ—быть передѣлу!.. —неудержимо стрекочетъ Анна и въ
какомъ­то задорномъ раздраженіи толкаетъ Якова въ спину,
какъ будто отъ него получая возраженіи.
— Я поникаю головою и безцѣльно смотрю, какъ на столѣ
пролитая водка стоитъ луяшіи и безпорядочно разбросанныя
крошки хлѣба мокнутъ въ этихъ лужахъ.
— Теперича какимъ же такимъ манеромъ, вы, господинъ,
оспариваете насупротивъ газетъ и насупротивъ указа, напри­
мѣръ? —раздается сиплый вопросъ. Я поднимаю голову и снова
встрѣчаю проникновенный взоръ рожи. Она самодовольно кру­
тить усы и снова важничаетъ.
— Какимъ ліе такимъ манеромъ, ась?
— Какъ же такъ? —возражаю я въ изумленіи.
— А вотъ точно такъ мы васъ и спрашиваемъ: какимъ тепе­
рича манеромъ вы насупротивъ указа?.. И какъ мы имѣемъ
предписаиіе. . . — и ролса еще ближе наклоняется ко мнѣ, и еще
проникновеннѣй поводить взорами.
Я теряюсь. Я вздыхаю безпомощно и устремляю взглядъ свой
горѣ. Въ головѣ моей воцаряется полпѣйшій хаосъ. Дѣйстви­

294

ЗАППСКИ СТЕПНЯКА.

тельность кажется мнѣ бредомъ. Я уже ничего не понимаю.
Точно сквозь сонъ долетаютъ до меня многозначительный рѣчи
жандарма, и лица моихъ домочадцевъ, въ гробовомъ модчаніи
внимающихъ этимъ рѣчамъ, тонутъ въ зыбкомъ туманѣ. По
рѣчамъ выходятъ положительныя чудеса. Солдатикъ повѣствуетъ,
что высшее начальство въ Санктпетербургѣ окончательно опре­
дѣлило насчетъ земли, и что чуть ли не съ весны наступитъ
прирѣзка. Это солдатикъ слышалъ своими ушами. И про указъ
сдышалъ. Имъ даже, какъ и всѣмъ прочимъ, читали его по
казармамъ. Точно, тамъ прописано про землю и про передѣлъ,
и что мужички ясдутъ передѣла. А такъ какъ они передѣла
ожидаютъ, то впослѣдствіи времени будетъ имъ нарѣзка. И
еще насчетъ бунта прописано, ловить чтобы которыхъ, и чтобы
ежели противъ передѣла—доставлять по начальству. Затѣмъго­
ворилъ солдатикъ, что еще такой указъ вышелъ: не работать
по господамъ, а ежели жать, то не меньше какъ за 40 рублей.
Впрочемъ, этого указа онъ не чаталъ въ Санктпетербургѣ, по­
тому, насчетъ цѣны только и прописано, что степнымъ мужи­
камъ, а по прочимъ губерніямъ рѣшенія никакого нѣтъ.
Дальше я ужъ ничего не помню. Было какое­то общее цѣ­
лованіе и безшабашнѣйшее изъявленіечувствъ. Затѣмъмракъ...
Охъ, какъ болитъ голова и какая жгучая жажда одолѣваетъ
меня. Н зачѣмъ сверкаетъ такъ ярко это солнце? Ручьи жур­
чатъ, воробьи чирикаютъ, небо синѣетъ...
Тетка съ молчаливымъ упрекомъ поглядѣла на меня и болѣе
продолжительно, чѣмъ когда­либо, терзала свое піанино. Нервы
мои тоскливо ныли, сердце сяшмалось мучительно...
Скверная шутка это похмѣлье!
18 марта. Солнце. Ростопель.
Всѣ эти дни я не зналъ, куда мнѣ дѣваться. Непрестанный
солнечный блескъ какъ­то странно раздражаетъ меня. Какіе­то
безпокойные порывы приливаютъ непрерывными волнами. Скука
смѣняется тоскою и снова скукою. Я опять перечиталъ газеты.
На нихъ уже налегла пыль толстымъ слоемъ, и я неоднократно
чихнулъ, перебирая ящикъ.
Нѣтъ спора — все скверно... Правда, есть рецепты, но отъ

Addio.

295

нихъ пахнетъ несомнѣннымъ мошенничествомъ. Въ лекарство
пытаются влить отраву и въ качествѣ патентованнаго средства
всучить эту отраву ошалѣвшей Россіи. Но странно: сердце мое
точно оцѣпенѣло въ холодѣ, и ему недоступны гражданскія
скорби. Предо мной, какъ въ калейдоскопѣ, проходитъ рядъ
явленій, разрисованныхъ кровью, изукрашенныхъ глупостью и
подлостью, а я равнодушно смотрю въ стеклышко и съ зѣвотой
ожидаю скучнаго конца.
Не это ли англичане зовутъ сплиномъ? Тоска. . . Теперь уягъ
и чужбина не манитъ меня. А между тѣмъ чувствую — необхо­
дима она: грудь болитъ, нервы томительно тупѣютъ, кашель
бьетъ отчаянно...
А не замѣчали ли вы, что такъ называемая интеллигенція
наша съ самыхъ временъ Чулкатурина преимущественно выми­
раетъ отъ чахотки? Впрочемъ, entre nous, entre nous: я вовсе
не думаю умереть отъ чахотки, —я умру отъ скуки...
Сегодня тетушка разразилась трагической тирадой и въ кон­
цѣ концовъ истерически разрыдалась.
— Душно! —сдеряшвая вопли, произнесла она въ паѳосѣ, —
безъ счастья и воли жизнь какъ въ могилѣ темна. . . Буря бы
грянула, что ли?..
— Чаша съ краями ровна! — согласился я, откладывая га­
зеты, и пошелъ провѣрить нѣкоторыя мои подозрѣнія.
Увы, эти подозрѣнія подтвердились: графинчикъ наполовину
стоялъ опорожненный, а когда я поцѣловалъ тетушку, отъ нея
пахнуло водкой. Это не хорошо, — преядо она не могла пить.
Что если мой примѣръ?.. Нѣтъ, не хочу думать.
Вечеромъ долго погорала заря, и степь, истекая звонкими
ручейками, пламенѣла въ кроткой задумчивости. Тетушка спала,
обезсиленная хмѣлемъ. А въ полночь знакомый напѣвъ пробу­
дилъ меня, тетушка пѣла:
О, вѣрь, мы не надолго
Разстанемся съ тобой:
Тоска угасптъ пламя
Моей души больной!..
О сѣверъ, сѣверъ!..

296

ЗАШІСКТІ СТЕПНЯКА.

22 марта. Тепло и ясно. Съ утра легкіГг морозъ.
Эти дни ѣздшгъ по знакомымъ. Былъ въ деревняхъ, заѣз­
жалъ въ села, нровѣдывадъ хутора... Странно, въ воздухѣ но­
сится что­то тревожное икакія­то непонятныя ожиданія упорно
бродятъ въ народѣ. Кабаки торгуютъ плохо. Улицы тихи. Му­
жики многозначительны и необычно серьезны. При появленіи
сюртука соблюдается таинственность... Точь въ точь, какъ мои
домочадцы.
Бабы ожидаютъ свѣтопреставленія. Иныя приготовили бѣлье
и вообще равнодушны, иныя лее ноютънавсѣхъперекресткахъ.
О свѣтопреставленіи тоже сообщили газеты. Охъ, эти газеты!
Ужъ не изгнать ли ихъ съ лица земли русской? Не отъ нихъ ли
смута виситъ надъ Русью? Не онѣ ли насытили воздухъ безпо­
койными ожиданіами?. .
Много узналъ свѣжихъ и пикантныхъ новостей. Господинъ
Карамышевъ призванъ въ качествѣ свѣдущагочеловѣка. Гермо­
генъ получилъ подлинное «превосходительство» и невступно щего­
ляетъ теперь въ бѣлыхъ штанахъ. Имѣніе Обозинскихъ продали
съ аукціона; поступило оно въ руки скотоподобнѣйшаго мель­
ника изъ Кривороягья. Серафимъ Ежиковъ застрѣлидся въ Хол­
могорахъ...
Сегодня первый разъ услыхалъ яаворонка. Быстро слетѣлъ
онъ съ проталинки и зазвенТ.лъ серебристыми трелями... Долго,
долго провожалъ я его взглядомъ. Въ высотѣ его крылья про­
низало солнце и они засвѣтились и засверкали мелькающимъ
сверканьемъ. И когда иотонулъ онъ въ яркой небесной синевѣ,
а ягемчуасные звуки все­таки достигали до моего слуха, мнѣ
показалось —небо пѣло и кроткая благодать въ чудныхъ пѣсняхъ
нисходила на землю... Солнце ласково сіяло. Необъятная степь
замирала въ сладостной дремотѣ. . . Сердце мое билось и тосковало.
24 марта. Тепло. Съ землп подымается паръ.
Въ небѣ вереницами ходятъ бѣлыя облака.

Докторъ осмотрѣлъ меня и покачалъ головою.
— 'Бду, ѣду, любезнѣйшій эскулапъ, поберегите ваши
упреки. . .

A d d і о.
—
—
—
—
—
—
—

297

Пора, давно пора!.. Есть кашель?
Кашляю.
Кровь замѣчаете?
Бываетъ.
Чувствуете лихорадочное состояніе?
Иногда.
По ночамъ потѣете?

­Да.
— Гм... Аппетитъ какъ?
— Никакого.
— Пора, давно пора уѣхать!.. Къ тому же у васъ и нервы
шалятъ... Очевидно, вы рискуете. Зачѣмъ эта музыка?
— Ахъ, эта музыка...
— Положительный вредъ. Берегитесь. Ступайте въМентону.
Кушайте виноградъ. А главное—нервы. . . Вы непремѣнно должны
охранять себя отъвсякихъпотрясеній. Музыка— Боже сохрани,
любовь— окончательно воспрещается. . .
— Гдѣ ужъ намъ, дуракамъ, чай пить...
— Окончательно воспрещается. Вѣсти изъ Россіи— ниподъ
какимъ видомъ. Кушайте, скучайте, берегитесь сѣвера и благо
вамъ будетъ...
— Ахъ, какъ это хорошо сказано, милый докторъ! Такъ
никакихъ вѣстей изъ Россіи?
— Ни­ни... Первый вредъ. Все остальное еще туда сюда,
но вѣсти россійскія...— докторъ многозначительно поднялъ па­
лецъ и съ суровостью нахмурилъ брови: —ни за что не ручаюсь!
— мрачно добавилъ онъ и усѣлся за кофе.
Прощай же, читатель! Съ докторомъ шутки короткія. Будемъ
надѣяться, что встрѣтимъ другъ друга и единодушно прокля­
немъ минувшія времена. Если же нѣтъ, если и въ голубой Мен­
тонѣ окончательно доканаютъ меня «вѣсти изъ Россіи» —не по­
минай меня лихомъ. Вспомни, что я болѣлъ твоими болѣзнями
и скорбѣлъ твоимъ горемъ, и за эту взаимную подъяремность
не забудь меня...
Что это, опять музыка? Ахъ, тетушка, тетушка... Но она
не слышитъ. Она поетъ дрожащимъ голосомъ и напутствуетъ
меня любимой своей пѣсныо. О, какая печальная пѣсня! Сердце

298

ЗАПИСЕЙ СТЕПНЯКА.

мое млѣетъ и тоскуегь, и невольныя слезы выступаютъ на глаза.
Она иоетъ:
Близка пора разлуки,
Посдѣдній бдпзокъ часъ,
Въ страну, гдѣ нѣтъ печали,
Уходишь ты отъ насъ...
Addio! Addio!..

Мартъ 1882.
Хуторъ на Грязнушѣ,
Воронежскаго уѣзда.

ОГЛАМЕНГЕ ВТОРОГО ТОМА,

XI. Криворожье ................

Стр.
5

ХП. Жолтиковъ ................

40

XIII. Поплешка.................

63

XIV. Іипяги .................

71

XV. Идиллія .................

118

XVI. Иностранецъ Липатка н помѣщикъ Гудѣлкпнъ .

.

.

158

XVII. Офицерша ................

186

ХѴПІ. Послѣднія времена .............

210

XIX. Крокодплъ ................

250

XX. Addio! ..................

269

Типографія Товарищества «Общественная Польза».
Большая Подъячесная, д. Jtt 39.

ПРОДАЕТСЯ "У ВСЪХЪ ИЗВЪСТЯЫХЪ КНИГОПРОДАВЦЕВЪ:

„Р О С С I Я"
Мэкензи Уоллэса.
Нереводт» съ англійскаго. Два тола. Ц. 5 руб.
Содержаніе 1­го тома: Путешествіе по Россіи. — Въ сѣвер.
ныхъ лѣсахъ. —Добровольная ссылка. — Деревенскій священ­
никъ. —Врачебная консультація. —Крестьянская семья стараго
типа. — Крестьянинъ сѣверныхъ губерній. —Міръ, или сельская
община. — Община и ея будущность. —Финскія и татарскія де­
ревни. — Города и торговое сословіе. —Господинъ Великій Нов­
города — Правительство и чиновники. — Новое мѣстное само­
управленіе. —Помѣщики старой школы. —Помѣщики новой шко­
лы.—Дворянство. — Сословія.
Содержаніе 2­го тома: Среди еретиковъ.­ Раскольники.—
Степныя племена. — Татарское иго. — Казаки. — Иностранные
поселенцы въ степи. — Петербургъ н европейское вліяніе.—
Москва и славянофилы.—Церковь и государство.—Крымская
война и ея послѣдствія.—Крѣпостные люди. —Освобожденіе
крестьянъ. —Послѣдствія освобожденія для поыѣщиковъ. —По­
слѣдствія освобожденія для крестьянъ. —Новые суды. —Расши­
реніе границъ и восточный вопросъ.

Цѣна за два тома 3 руб.

Тпіюграфіл Товарищества 'Общественвая Польза».
Б. Подъяческая, Л» 39.

■

Щк
■

I

TWf

'.'*Й*Г

ЙЩ№

2007052632