В. З. ПАНФИЛОВ
Взаимоотношение языка и мышления


Академия наук СССР
Институт языкознания
В. 3. ПАНФИЛОВ
Взаимоотношение языка и мышления
Издательство «Наука»
Москва 1971


В монографии освещается становление и развитие абстрактного обобщенного мышления и языка в связи с трудовой деятельностью, рассматриваются гносеологические аспекты проблемы взаимоотношения языка и мышления. Автор детально исследует ряд кардинальных проблем грамматики и логики  —  соотношение логических форм мышления и грамматического строя языков и, в особенности, логико-грамматического и синтаксического членения предложения в языках разных типов. Выдвигается принцип относительной самостоятельности языка. Оригинально трактуется теория предложения и свойственных ему категорий.
7-1-1 11171(1)


Памяти моего учителя И. И. Мещанинова посвящается,
Введение
Язык и мышление образуют такое диалектически противоречивое единство, в котором язык, при определяющей роли мышления, представляет собой относительно самостоятельное явление, в свою очередь оказывающее определенное обратное воздействие на мышление. Исследование различных уровней языка в плане их соотношения с мышлением, обнаруживая различный характер отношения к мышлению соответствующих языковых единиц, дает возможность раскрыть диалектически сложную и противоречивую природу взаимоотношения мышления и языка в целом.
Абсолютизация одной из сторон этого единства является источником теорий, отождествляющих язык и мышление и, в частности, грамматику (грамматический строй языка) и логику (логический строй мышления).
Абсолютизация, преувеличение той роли, которую оказывает мышление на формирование, функционирование и развитие языка, лежит в основе логического направления в языкознании.
По своей трактовке проблемы взаимоотношения языка и мышления к логическому направлению в языкознании примыкает натуралистическое направление, в основе которого лежит вульгарно-материалистическое понимание языка как «образованного из звуковой материи природного организма» (Шлейхер), т. е. ошибочное понимание онтологической природы языка.
В конечном счете к отождествлению языка и мышления, но уже в результате абсолютизации относительной самостоятельности языка, роли и значения его обратного воздействия на мышление приходят представители различных направлений неогум- больдтианства (гипотеза Сепира-Уорфа, школа Л. Вейсгербера, Г. Гольца в Германии) и тех направлений структурализма, которые рассматривают язык как некую имманентную сущность, как систему противопоставлений, характер которых не зависит от реальных свойств членов этих противопоставлений (Ф. деСос- сюр, Л. Ельмслев и др.). С точки зрения представителей последних теорий язык не только определяет характер и структуру мышления, но и сам характер отражения объективной действи3


тельности. Таким образом, в рамках теорий взаимоотношения языка и мышления, развиваемых неогумбольдтианцами и некоторыми направлениями структурализма, язык рассматривается как нечто определяющее не только по отношению к мышлению, но и по отношению к самой объективной действительности, и, следовательно, в философском плане эти теории могут квалифицироваться как своего рода «лингвистический идеализм»1.
Сложный характер взаимодействия языка и мышления и, в частности, грамматического строя языка и логического строя мышления не учитывается теми теориями, которые так или иначе отрицают единство языка и мышления в целом или наличие сколько-нибудь существенного воздействия логического строя мышления на грамматический строй языка. Последняя точка зрения развивалась представителями так называемого психологического направления в языкознании, возникшего как реакция на господствовавшее в течение длительного периода логическое направление.
В ходе критики логического направления, предпринятой представителями психологической концепции в языкознании, был выявлен ряд моментов, весьма существенных для характеристики взаимоотношения языка и мышления и в особенности грамматического строя языка и логического строя мышления. В частности, было показано, что: 1) предложение выражает не только суждение в его аристотелевском понимании, но также вопрос и побуждение; 2) остается неясным, какая форма мышления выражается безличными и односоставными предложениями, поскольку языковые данные ставят под сомнение положение о субъектно-предикатной структуре выражаемых ими видов мысли; 3) структура суждения и членение предложения очень часто не совпадают, так как, во-первых, в предложении выделяются не только подлежащее и сказуемое, но и второстепенные члены предложения, в то время как суждение состоит лишь из двух членов — логического субъекта и предиката (если оставить в стороне спорный вопрос о том, является ли связка самостоятельным структурным элементом суждения) и, во-вторых, логический субъект нередко выражается не подлежащим, а другими членами предложения или группой членов предложения, равно как и логический предикат может быть выражен не только сказуемым, но и другими членами предложения или группой членов предложения и в том числе подлежащим; 4) логическая и грамматическая модальность (наклонение) представляют собой различные явления, поскольку в языках выделяются такие виды наклонений, которые не находят соответствий в выделяемых логикой видах модальных значений; 5) понятие 1 Ср. иероглифический полуматериализм Гельмгольца, критика которого дается в работе В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 246—248).
4


выражается не только словом, но и словосочетанием, а с другой стороны, некоторые типы слов (междометия, служебные слова), по-видимому, вообще не выражают понятий; 6) не существует однозначного соответствия между категориями предмета, действия, качества, количества и т. п. и частями речи, поскольку существительные могут обозначать не только реальные предметы, но и качества, действия, количество и т. п., а глаголы — не только действия, но и состояния, качества и т. п.
Из этого следовало, что являются ошибочными определения ряда основных грамматических понятий, принятых представителями логической концепции в языкознании, а именно — определение предложения («Суждение, выраженное словами, есть предложение» (Ф. И. Буслаев), определение подлежащего (подлежащее есть то, о чем говорится в предложении), сказуемого (сказуемое есть то, что говорится в предложении) и т. п. и что при определении этих понятий должны учитываться и собственно языковые признаки.
Однако эти сами по себе правильные наблюдения представителей психологического направления послужили основанием для не менее ошибочной, чем у «логицистов», трактовки проблемы взаимоотношения логической структуры мышления и грамматики, а также мышления и языка в целом.
Достаточно в этой связи сослаться, например, на известное высказывание Г. Штейнталя о том, что «языковые и логические категории являются несовместимыми понятиями, они соотносятся друг с другом так же, как понятия круга и красного»2, и на перекликающееся с ним положение А. А. Потебни, согласно которому «языкознание, в частности грамматика, ничуть не ближе к логике, чем какая-либо из прочих наук»3. Не говоря уже о том, что указанные выше наблюдения из области взаимоотношения языка и мышления сами по себе не дают оснований для подобных выводов, с этими положениями представителей психологического направления нельзя согласиться также и потому, что тем самым ими снимается сама проблема взаимоотношения структуры мышления и грамматики, мышления и языка в целом 4.
Критика логического направления в языкознании со стороны представителей психологической концепции выявила не отсутствие корреляций и зависимости между структурой мышления и грамматическим строем языка, а лишь ошибочность попыток 2 Н. Steinthal. Grammatik, Logik und Psychologic. Berlin, 1855, стр. 221—222.
3A.A. Потебня. Из записок по русской грамматике, т. I—II. М., Учпедгиз, 1958, стр. 70.
4 Как совершенно справедливо замечает М. Сандман, «простого параллелизма между понятием и словом, суждением и предложением нет. Из этого не следует, однако, что язык не имеет ничего общего с логикой» (М. S a n d- m a n n. Subject and Predicate. A contribution to the Theory of Syntax. Edinburgh, 1955, стр. 15).
5


найти прямое и однозначное соответствие в мышлении всем языковым явлениям различных уровней, как это делали представители логического направления, стремясь установить такое соответствие между частями речи и категориями мышления, между предложением и суждением, между членами предложения и структурными компонентами суждения и т. п.
Пытаясь свести все грамматические явления к логическим, «логицисты» не учитывали относительной самостоятельности языка, которая, в частности, проявляется в том, что, чем ниже уровень языка в иерархическом ряду его уровней, тем более отдаленной и опосредованной оказывается связь соответствующих языковых явлений с мышлением и тем большей будет степень самостоятельности соответствующей подсистемы языка.
Существенные различия в этом отношении есть не только между фонемным уровнем языка, единица которого является односторонней, и его остальными уровнями, единицы которых являются двусторонними, но и между этими последними уровнями языка. Достаточно сказать, что единица морфемного уровня, т. е. морфема, не обладая номинативной функцией, не способна в линейном ряду выразить понятия, т. е. непосредственно не соотносится с какой-либо формой мышления, хотя и имеет значение. Приняв иную и весьма распространенную точку зрения, согласно которой морфема выражает понятие, мы будем вынуждены принять также и вытекающий отсюда вывод о том, что в синтагматическом ряду морфологически членимое слово выражает сразу несколько понятий. Ошибочность этого вывода совершенно оче- видна, в особенности, если сопоставить его с общепринятым положением о том, что во фразеологическом словосочетании слово в отдельности не только не выражает понятия, но даже и не сохраняет своего лексического значения. О том, что в синтагматическом ряду морфема в отдельности не способна выразить понятие, свидетельствует и то обстоятельство, что на морфеме как части слова невозможно сделать логического ударения, т. е. морфема не может выступать в качестве логического предиката как одного из понятий, являющегося, наряду с логическим субъектом, структурным компонентом суждения.
Лишь слово, точнее говоря, знаменательное слово, является такой наименьшей языковой единицей, которая, обладая значением, характеризуется номинативной функцией и способностью выразить понятие б, хотя, всегда сохраняя значение в линейном синтагматическом ряду в пределах свободного словосочетания, слово может в отдельности и не выражать понятия. Действитель-
ь Это свойство слова, наряду с тем, что оно является наименьшей языковой единицей, способной быть носителем предикативности (однословные предложения), делает его основной единицей языка, с которой непосредственно связано существование и функционирование других языковых единиц (фонемы, морфемы, модели словосочетания, модели предложения). 6


но, в структуре суждения, выраженного простым распространенным предложением, если не считать связку за особый структурный элемент суждения, выделяются лишь два понятия — логический субъект, т. е. понятие о предмете мысли, и логический предикат, т. е. понятие о том признаке или тех признаках, которые ему приписываются в данном акте мышления. Каждое из этих понятий может быть выражено двумя или более словами, например, соответственно синтаксической группой подлежащего и синтаксической группой сказуемого, как в предложении: Испуганная нами ворона взлетела на высокое дерево. Таким образом, в структуре суждений, выраженных такого рода предложениями, ни одно из слов, входящих в соответствующие синтаксические группы, в отдельности не выражает понятия, хотя и сохраняет свое лексическое значение, в силу чего, в отличие от морфемы, каждое из них в потенции сохраняет и способность выразить понятие, которая осуществляется, если сделать на любом из них логическое ударение.
Следует отметить, что с точки зрения некоторых логиков и языковедов в такого рода случаях, когда логический субъект или предикат выражаются группой знаменательных слов, каждое из этих понятий является составным и «оно, будучи единым, вместе с тем явно представляет собой сочетание ряда понятий, каждое из которых в отдельности отлично от всего сочетания, взятого в целом...»6. Тем самым, по мнению этих авторов, разрешается одна из антиномий проблемы единства языка и мышления, состоящая в том, что, в отличие от суждения, предложение может иметь более сложную структуру, поскольку в простом распространенном предложении выделяются не только подлежащее и сказуемое, но и другие члены предложения, которые не имеют прямых соответствий в структуре суждения. Однако такого рода решение вопроса о соответствии структуры предложения и структуры суждения представляется неудовлетворительным с точки зрения понятия логической формы мышления вообще, поскольку оно предполагает, что компонентами понятия как формы мышления являются те же понятия, и в то же время понятия являются компонентами другой, качественно отличной от него формы мышления — суждения. Аналогичным образом можно было бы, например, утверждать, что слово состоит не из морфем, а из слов и что в то же время из слов образуются словосочетания, модели которых по отношению к слову представляют собой единицы высшего порядка, утверждение, ошибочность которого совершенно очевидна с точки зрения теории языковых единиц.
Языковая расчлененность выражения логического субъекта 6 Н. М. Г о д е р. О логической структуре понятия, выраженного словосочетанием.— Сб. «Логико-грамматические очерки». М., 1961, стр. 49. См. также: Г. В. Ко л шанс к и й. К вопросу о логической функции второстепенных членов предложения. М., 1954.
7


и предиката в тех случаях, когда они обозначаются словосочетаниями, по нашему мнению, не может служить доказательством того, что соответствующие признаки, входящие в содержание логического субъекта или предиката и получающие отдельное словесное выражение, выступают в структуре данного суждения как отдельные понятия, так как и в этих случаях логический субъект, равно как и логический предикат, отражает один логический объект. Очевидно, например, что независимо от того, обозначается ли логический субъект одним словом квадрат или словосочетанием прямоугольный равносторонний четырехугольник, предмет мысли будет один и тот же и будет оставаться тем же самым и по своему содержанию и по своей структуре понятие об этом предмете мысли 7.
Языковая, точнее говоря, словесная расчлененность выражения логического субъекта или предиката, характеризует внутреннюю форму этого понятия, способ образования и языкового обозначения этого понятия в предшествующих актах мышления, т. е. своего рода понятийную этимологию. И подобно тому, как наличие внутренней формы у какого-либо морфологически членимого слова (типа русских пароход, подснежник и т. п.) не означает, что его лексическое значение является составным и представляет собой сочетание значений его образующих морфологических компонентов,— семантической цельностью характеризуется и значение морфологически членимого слова и в том числе сложного слова8,— подобно этому и наличие внутренней формы у какого-либо понятия в данном словесном его выражении также не может служить доказательством того, что это понятие представляет собой сочетание понятий.
С указанным выше различием между морфемой и словом в плане их соотношения с мышлением связано следующее различие их роли в механизме языка: если значение слова актуализируется и в синтагматическом, и в парадигматическом ряду, то значение морфемы актуализируется лишь в последнем из них. В самом деле в акте речи значение каждой из морфем, входящих в состав слова, в отдельности обычно не выступает на уровне осознания, так как человек, свободно владеющий тем или иным языком, употребляет какое-либо слово в акте речи как некую цельную единицу, а не образует его в этом акте речи из соответствующих морфем. В то же время для свободного словосочетания характерно именно то, что оно образуется по определенной модели из слов, а не воспроизводится в акте речи как некая готовая единица. Это, конечно,
7 По существу это признают и некоторые из представителей рассмотренной выше точки зрения, как, например, Н. М. Годер (Указ, соч., стр. 49—50).
8 О понятии семантической цельности слова подробнее см.: В. 3. Панфилов. Проблема слова и «инкорпорирование» в нивхском языке.— ВЯ, 1960, № 6, стр. 51—53; Он ж е. Об определении понятия слова.— Сб. «Морфологическая структура слова в языках различных типов». М.—Л., 1963, стр. 139—140.
8


не исключает того, что некоторые наиболее ходовые в данной языковой среде конкретные словосочетания могут воспроизводиться в тех или иных актах речи как уже ранее созданные и употреблявшиеся в предшествующих актах речи, а некоторые слова могут создаваться, а не воспроизводиться в том или ином акте речи, как, например, сложные слова в немецком языке. Правда, в последнем случае возникает вопрос о том, можно ли считать такого рода слова принадлежностью языка как средства общения всего данного языкового коллектива. Таким образом, использование морфем в линейном синтагматическом ряду носит как бы рефлекторный характер, и, в частности, по-видимому, именно в этом, а не в степени обобщенности и абстрактности состоит различие между лексическим и грамматическим значением 9.
Значение морфемы выступает эксплицитно, на уровне осознания, только при ее выделении и сопоставлении с какой-либо другой выделяемой говорящим морфемой, т. е. в ассоциативных парадигматических рядах, которые, по определению Ф. де Соссю- ра, вместе с синтагматическими линейными связями языковых единиц образуют механизм языка.
В парадигматическом ряду актуализируется также и значение слова. Таким образом, это свойство оказывается общим и для значения слова, и для значения морфемы.
Вместе с тем следует отметить, что слово, точнее говоря знаменательное слово, в отличие от морфемы, в парадигматическом ряду всегда соотносится с понятием, благодаря чему оно сохраняет способность выразить и в определенных условиях выражает его в синтагматическом ряду 10.
9 Эта точка зрения, хотя и была подвергнута обоснованной критике, несмотря на свою очевидную несостоятельность, до последнего времени в несколько модифицированном виде высказывается некоторыми авторами. Так, например, К. Г. Крушелышцкая, касаясь этого вопроса, пишет: «Некоторые видят только количественные различия между лексическими и грамматическими значениями, а именно: различия в степени абстракции, обобщения объективного мира, пренебрегая тем, что разная степень абстракции есть следствие качественно различных объектов познания», поскольку, по мнению К. Г. Крушельницкой, «если в лексических значениях отражаются предметы и явления... то в грамматических значениях отражаются наиболее общие отношения между предметами и явлениями» (К.Г.Крушель- п и ц к а я. Грамматические значения в плане взаимоотношения языка и мышления. «Язык и мышление». М., 1967, стр. 217, 218). По этому поводу следует заметить следующее: во-первых, не все грамматические категории отражают отношения (например, глагольная категория вида отражает способ совершения действия); во-вторых, лексические значения отражают не только предметы и явления, но и отношения (например, такие слова, как отношение, количество и т.п.); в-третьих, лексические значения, отражающие предметы и явления, могут носить не менее абстрактный и обобщенный характер, чем грамматические значения (например, значения таких слов, как вещество, предмет, материя).
10 Иная точка зрения по этому вопросу отстаивается П. В. Чесноковым, который полагает, что, поскольку в сознании за словом закрепляется понятие, то слово всегда выражает понятие и в составе суждения, а понятия
9


В качестве предмета языкознания преимущественно исследуются языки, выступающие в качестве средства общения и орудия осуществления мышления и являющиеся общим достоянием каждого говорящего на них коллектива, т. е. естественные языки.
В процессе внутренней речи, т. е. в чисто экспрессивной функции, как показано и специальными экспериментальными исследованиями 11, помимо языка как достояния всего говорящего на нем коллектива используются также и знаки или знаковые системы, не являющиеся достоянием всего коллектива или могущие носить индивидуальный характер.
Из положения об общественной природе языка и мышления, следует, что такие знаки и знаковые системы являются вторичными по отношению к естественному языку в том смысле, что они могут возникать только на базе этого последнего. В генетическом плане обособление внутренней речи от внешне выраженной речи (актов коммуникации) также представляется позднейшим явлением.
Вместе с тем следует иметь в виду, что знаки и знаковые системы не являющиеся принадлежностью всего данного языкового коллектива, выступают как фактор развития естественных языков, являясь для них источником различного рода инноваций.
Очевидно, что, хотя естественные языки были и останутся основной областью исследования языкознания, оно должно расширить свой предмет исследования за счет включения в той или иной мере индивидуализированных знаковых систем, что необходимо для решения проблемы взаимоотношения языка и мышления во всем ее объеме, а также в целях выявления источников и факторов развития естественных языков.
В частности, представляется целесообразным выделить следующие аспекты проблемы взаимоотношения языка и мышления: а) естественный язык и мышление в процессе коммуникации;
субъекта и предиката в тех случаях, когда они выражаются сочетаниями знаменательных слов, следует рассматривать как сложные понятия, компонентами которых в свою очередь выступают понятия (П. В. Чесноков. Слово и соответствующая ему единица мышления. М., 1967, стр. 32—33). Ошибочность этой точки зрения состоит в том, что П. В. Чесноков не разграничивает два принципиально различных плана: функционирование слова в парадигматическом ряду — слово как единица словарного состава языка, за которой в сознании действительно закрепляется понятие, и функционирование слова в синтагматическом ряду — слово в процессе речи, в процессе выражения относительно закопченного акта мышления, каковым является суждение (или вопрос и побуждение). То, что в этом случае субъект и предикат суждения, вопроса или побуждения могут быть выражены посредством сочетаний слов, за каждым из которых в сознании закрепляется понятие, не говорит о том, что в этом качестве, т. е. как выразители соответствующих понятий, они выступают также и в составе словосочетаний: функция слов в выражении этих актов мысли должна определяться только на основании того, выразителями каких структурных компонентов являются они в самих этих актах мысли.
11 См.: А. Н. Соколов. Внутренняя речь и мышление. М., 1968. 10


б) естественный язык, индивидуализированные знаковые системы, и мышление в процессе внутренней речи.
Следует, однако, отметить, что ни языкознание, ни различные науки о мышлении не располагают сколько-нибудь основательной базой для исследования этого последнего аспекта взаимоотношения языка и мышления и исследователи этой проблемы пока вынуждены ограничиваться ее первым аспектом.
Содержательная сторона мышления тождественна содержательной стороне речи, но не может быть сведена к сумме значений языковых единиц, употребляемых в процессе речи. Один из аспектов проблемы взаимоотношения языка и мышления, требующий специального исследования, состоит именно в том, как при помощи конечного набора языковых средств может быть выражено в принципе неограниченное по своему объему мыслительное содержание.
Содержательная сторона мышления (речи) характеризуется определенной структурой, образуемой: а) формами мышления, которые могут быть определены как тип единиц мышления; б) соотношением составных элементов форм мышления; в) содержательными связями конкретных единиц мышления.
Возникает вопрос, отличается ли и в какой мере структура содержательной стороны мышления в процессе коммуникации от таковой же в процессе внутренней речи, что ввиду отсутствия фактических данных о характере структуры содержательной стороны мышления в процессе внутренней речи также может быть только предметом дальнейших исследований.
Одна из основных проблем, требующих разрешения в рамках теорий, признающих зависимость языка от мышления и, в частности, от его логической структуры, состоит в том, что мышление, носящее общечеловеческий характер во всяком случае в части, касающейся его логической структуры и основных психических закономерностей, осуществляется при помощи языков различной типологии, резко отличающихся друг от друга не только по своему фонетическому, но и по своему грамматическому строю, по характеру самих языковых единиц, а также системой своих лексических значений. Иначе эта проблема формулируется следующим образом: как совместить с положением о единстве языка и мышления то обстоятельство, что мышление людей носит общечеловеческий характер, а языки представляют собой национальное явление? Известно, что противники теорий, признающих зависимость языка от мышления и, в частности, от его логической структуры, утверждают, что если бы существовала такая зависимость языка от мышления, то при общности логической структуры мышления современных народов их языки также должны были бы иметь хотя бы общий грамматический строй и не иметь существенных различий в области значений слов и т. п.
И


Эта проблема, имеющая кардинальное значение не только для общего языкознания, но и для теории познания также может быть решена лишь при дифференцированном подходе к различным языковым уровням в плане их соотношения с мышлением. Очевидно, что тезис о зависимости языка от мышления не предполагает црямолинейной и однозначной зависимости языковых явлений всех уровней от мышления и будет справедливым уже в том случае, если, в частности, удастся показать, что структура нашей мысли обуславливает структуру языковых явлений того уровня, который непосредственно участвует в выполнении языком его коммуникативной и экспрессивной функций.
На путях строго дифференцированного подхода к различным языковым уровням должна решаться и вся проблема соотношения экстралингвистических и лингвистических факторов в формировании, функционировании и развитии языка и, в частности, наряду с вопросом о соотношении языка и мышления, также и вопрос об общественной сущности языка как средства общения. Эта проблема является одной из центральных для современного языкознания, и в зависимости от того или иного ее решения происходит размежевание ряда основных лингвистических направлений. В частности, для структурализма как направления, по- видимому, следует считать наиболее характерным то, что предметом языкознания с точки зрения его представителей являются лишь те стороны языка, которые обусловлены лингвистическими факторами (внутрисистемными языковыми связями, противопоставлениями и прочее), и язык в целом сводится к этим его сторонам (понимание языка как некоей имманентной сущности). Очевидно, что, если последовательно проводить эту точку зрения, то оказывается неправомерной даже сама постановка проблемы воздействия на язык мышления и общества как экстралингвистических факторов. Не случайно поэтому, что некоторыми представителями структурализма в качестве основного методологического принципа выдвигался так называемый принцип гомогенности. Так, например, С. К. Шаумян утверждал, что этот принцип является принципом построения «всякой научной теории», и определял его следующим образом: «Всякая теория, объясняя один факт другими, должна оперировать только такими фактами, которые носят гомогенный характер с точки зрения ее предмета; в рамках данной теории научное объяснение не может строиться на фактах, лежащих за пределами ее предмета» 12.
В соответствии с этим принципом, по мнению С. К. Шаумяна, при анализе и объяснении языка как предмета языкознания должны привлекаться только внутриязыковые факторы. «Нам не следует ждать,— писал С. К. Шаумян,— от имманентного объ12 С. К. Шаумян. О сущности структурной лингвистики.— ВЯ, 1953, № 5, стр. 44.
12


яснения того, чтобы оно могло указывать причины языковых изменений. Дело в том, что структура языка подвержена действию внешних для нее психофизических и социальных факторов, учесть которые невозможно ввиду их случайности по отношению к структуре языка» 13. Более того, по мнению С. К. Шаумяна, «вопрос о причинах языковых изменений не является существенным для науки о языке» 14.
Правда, следует отметить, что в дальнейшем С. К. Шаумян, по-видимому, отказался от принципа гомогенности при исследовании языка, о чем, в частности, можно судить по следующему его высказыванию: «Структурная лингвистика, выделяя формальный остов языка для его дальнейшей интерпретации через данные истории, археологии и антропологии, обеспечивает глубокое познание всех сторон языка»1б. Еще более определенно отход от рассмотрения языка как некоего имманентного явления выражен у другого представителя структурализма И. И. Ревзина 1в.
Источником указанных выше методологических взглядов в области языкознания послужили следующие высказывания Ф. де Соссюра: 1) не объект определяет точку зрения, а, наоборот, точка зрения исследователя создает самый объект науки 17; 2) объект науки должен быть однородным по своему характеру, каковому требованию не удовлетворяет речевая деятельность (langage) в целом, в силу чего она не может быть объектом языкознания 18; 3) однородным по своему характеру является язык (langue), рассматриваемый как такой объект, в котором «нет ничего, кроме различий», причем различий без положительных моментов, между которыми они устанавливались бы; в связи с этим язык как предмет языкознания представляет собой не субстанцию, а форму 19;
13 С. К. Шаумян. Структурная лингвистика как имманентная теория языка. М., 1958, стр. 29 (разрядка моя.— В. П.).
14 Т а м же, стр. 29.— В более поздней работе С. К. Шаумян присоединяется к точке зрения А. Папа, который отрицает возможность познания причинно-следственных связей, так как одно и то же следствие может быть вызвано различными причинами и знание всех причин невозможно (см.: С. К. Шаумян. Структурная лингвистика. М., 1965, стр. 49—50).
15 С. К. Шаумян. О теоретических исследованиях в советском языкознании. «Строительство коммунизма и общественные науки». М., 1962, стр. 273-274.
16 И. И. Ревзин. Структурная лингвистика и единство языкознания.— ВЯ, 1965, № 3.
17 Ф. де С о с с ю р. Курс лингвистики. М., 1933, стр. 33.— Ф. де Соссюр терминологически не различал понятия объекта и предмета науки. Между тем сам принцип разграничения предмета и объекта науки является весьма плодотворным и, в частности, при определении предмета языкознания. Речевая деятельность в целом может рассматриваться как объект языкознания и целого ряда других наук (физиологии, психологии и т. п.). Предметом же языкознания являются лишь те компоненты речевой деятельности, которые являются средством осуществления актов общения и мышления.
18 Ф. де С о с с ю р. Указ, соч., стр. 39.
19 Ф. де Соссюр. Указ, соч., стр. 117—120.
13


4) «Язык, обособленный от речи, составляет предмет, доступный обособленному же изучению... Не только наука об языке может обойтись без прочих элементов речевой деятельности, но она вообще возможна лишь, если эти прочие элементы к ней не примешаны» 20.
Таким образом, в основе рассматриваемого методологического принципа лежат субъективно-идеалистические и антисубстан- ционалистические релятивистские взгляды. Относительная самостоятельность языка и, в частности, роль фактора системности здесь оказываются абсолютизированными, а закономерное само по себе требование строго разграничивать экстралингвистические и собственно лингвистические факторы превращается в свою противоположность, перерастая в принципиальное отрицание какой- либо роли и влияния таких экстралингвистических факторов, как мышление и общество, на структуру языка и ее развитие.
Развитие языкознания, в том числе его структурального направления, за последние десятилетия показало, что такой подход к исследованию языка имеет весьма ограниченную познавательную ценность и не может обеспечить достаточно глубокого постижения сущности не только таких сторон языка, которые наиболее непосредственным образом обусловлены его функциональным назначением — быть средством осуществления абстрактного обобщенного мышления, но даже и тех его сторон, которые в наибольшей мере испытывают воздействие собственно лингвистических факторов. История науки свидетельствует, что стыковые проблемы являются преимущественными точками ее роста. Проблема взаимоотношения языка и мышления, вопрос о роли естественных языков и других знаковых систем в процессе мышления и человеческого познания, вопрос об отражательной функции языка и другие принадлежат к числу таких, которые, являясь промежуточными между рядом наук (философией, психологией, физиологией, языкознанием, семиотикой), приобретают все более существенное значение для каждой из них, и важность и необходимость их исследования начинают осознавать и бывшие представители «имманентного» языкознания 21.
20 Ф. де Соссюр. Указ, соч., стр. 39. — Ср. близкие к этому высказывания Л. Ельмслсва (Л. Е л ь м с л о в. Пролегомены к теории языка. «Новое в лингвистике», вын. 1. М., 1960, стр. 269).
21 В частности, в этом отношении весьма знаменательно появление работы Н. Хомского (N. С ho ms ку. Language and Mind. N-J., 1968), по мнению которого наступает период синтеза философской грамматики и структурной лингвистики (указ. соч. стр. 58), поскольку язык, будучи продуктом культуры, подчиняется как своим собственным, так и законами принципам мышления.


Язык и познание
Язык как средство осуществления
и существования абстрактного, обобщенного мышления1
Вопрос о характере взаимоотношения языка и мышления имеет существенное, принципиальное значение не только для языкознания, но также и для марксистско-ленинской теории познания. Общеизвестно указание В. II. Лепина о том, что история языка является одним из важнейших источников по истории познания человечества, одной из тех важнейших областей знания, из которых должна сложиться марксистская теория познания (и диалектика). Этот вопрос является одним из аспектов основного философского вопроса, основного вопроса гносеологии о первичности материи или духа, в зависимости от характера разрешения которого философия разделяется на два основных направления — материалистическое и идеалистическое.
Последовательно материалистическим является лишь такое решение этого вопроса, когда признается, что первичность материи и вторичность духа, сознания проявляется не только в том, что все многообразные явления мира, в том числе и мыслящий человек, представляют собой различные формы движущейся материи или являются результатом ее развития и что мышление человека является продуктом, функцией одной из форм материи — мозга, а со стороны своего содержания — результатом отражения вне нас и независимо от нас существующей объективной действительности, но также и в том, что идеальное не имеет самостоятельного бытия вне и помимо материальных форм. Мысль, сознание, мышление существуют так же реально, как и различные формы движущейся материи. Однако, будучи обусловленным в своем бытии функционированием одной из форм материи — мозга, т. е. являясь высшим продуктом материи, мысль существует только постольку, поскольку она осуществляется в определенных материальных формах.
1 См. по этому вопросу также пашу статью «К вопросу о соотношении языка и мышления» («Мышление и язык». М., 1957), основные положения которой использованы в настоящей главе.
15


«На «духе»,— указывает К. Маркс,— с самого начала лежит проклятие — быть «отягощенным» материей, которая выступает здесь в виде движущихся слоев воздуха, звуков — словом, в виде языка. Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для других людей, и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми» 2.
Иначе говоря, вторичность сознания, духа и первичность материи проявляется также и в том, что мышление, протекая в неразрывной связи и на основе материальных физиологических процессов. происходящих в головном мозгу, вместе с тем осуществляется только при посредстве естественного языка или других знаковых систем. Язык есть средство осуществления человеческого мышления, это последнее не может протекать вне и помимо естественного языка или других знаковых систем, язык и мышление неотделимы друг от друга как в своем возникновении, так и в своем существовании — таковы те основные принципиальные моменты, которые являются исходными при решении проблемы о характере взаимоотношения языка и мышления или отдельных ее частных аспектов с позиций диалектического материализма.
С позиций философского идеализма, отрицающего обусловленность мышления определенными материальными процессами, происходящими в головном мозгу, а также обусловленность и вторичность содержания нашего сознания по отношению к объективной действительности, связь сознания, мышления с языком также не рассматривается как необходимая. Хотя представители этой точки зрения и признают, что язык, действительно, используется в процессе мышления, но по их мнению, связь между языком и мышлением не является органической 3 и мышление может протекать и в чистом виде, без помощи языка. Некоторые из сторонников этой точки зрения идут дальше, утверждая, что язык 1 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3. Госполитиздат, 1955, стр.
29.— Эта формула Маркса и Энгельса нуждается в известном уточнении в
связи с необходимостью разграничения языка и речи. Лишь содержательная сторона речи выступает вместе с тем как содержание нашего сознания, и она не сводится к простой сумме значений тех языковых единиц, которые используются в процессе речи (см.: В.З. Панфилов. О соотношении внутрилингвистических и экстралингвнстических факторов в функционировании и развитии языка.— В сб. «Теоретические проблемы современного
советского языкознания». М., 1964, стр. 89, а также раздел статьи: В. В. В и- ноградов. «О преодолении последствий культа личности в советском язы¬
кознании», посвященный проблеме взаимоотношения языка и мышления, там же, стр. 27). Учитывая факт несовпадения языка и речи, можно было бы
перефразировать это положение Маркса и Энгельса следующим образом:
речь есть действительное сознание.
8 См.: Ж. Вандриес. Язык. М., 1937, стр. 71.
16


отягощает и искажает мысль, возникшую в процессе чистого мышления, протекающего без использования языка4.
Даже такой представитель логического позитивизма и философии анализа языка как Б. Рассел, который, признает, что «язык служит не только для выражения мыслей, но и делает возможными мысли, которые без него не могли бы существовать», утверждает вместе с тем принципиальную возможность существования мыслей вне языковых форм. Он пишет: «Иногда думают, что не может быть мысли без языка, по я не могу с этим согласиться: я считаю, что может быть мысль и даже истинное и ложное верование и без языка. Но, хотя это и может быть, все-таки нельзя отрицать, что все хорошо отработанные мысли требуют слов» 5.
Если для каждого материалиста-лингвиста и материалиста- философа является бесспорным положение о неразрывной связи языка и мышления, взятое в общей форме, то целый ряд конкретных вопросов этой проблемы до настоящего времени еще требует своего разрешения или является дискуссионным. Прежде всего в этой связи требует рассмотрения следующий вопрос. Понятие мышление включает два принципиально различных аспекта: говоря о мышлении, обычно имеют в виду не только абстрактное содержание, не только абстрактные процессы, происходящие в форме понятий, суждений и т. п., но также и его чувственнообразное содержание в виде образов восприятия и представления.
В связи с этим возникает вопрос, является ли одинаковым характер отношения к языку этих двух принципиально различных сторон мышления, т. е. иначе говоря, находится ли в прямой и непосредственной связи с языком не только его абстрактное содержание, но и его чувственно-образное содержание и является ли язык необходимым средством осуществления и того, и другого. Существуют две основные точки зрения по этому вопросу.
Согласно первой из них, имевшей широкое распространение в 30—40 гг. и отстаиваемой некоторыми авторами до последнего времени®, язык находится в такой же прямой и непосредственной связи с образами восприятия и представления, как и с понятиями, и слово выражает не только понятие, но и представление и существовал такой этап в развитии языка и мышления, когда мышление происходило только в образах восприятия и представления и язык, следовательно, выражал только их. Такого рода понимание характера взаимоотношения языка с абстрактным обобщенным мышлением, с одной стороны, и чувственно-образным мышлением—с другой, выступало в качестве основы при решении вопросов исторического развития языка и мышления, а также целого ряда других проблем, таких как природа языкового зна-
* См.: Л. Витгенштейн. Логико-философский трактат. М., 1958, стр. 44.
6 Б. Р а с с е л. Человеческое познание. М., 1957, стр. 94.
• См.: Д.А. Жданов. Возникновение абстрактного мышления. Харьков, 1969.
17


чения в его отношении к содержательной стороне мышления и т. п. Согласно второй точки зрения, язык является необходимым средством осуществления только абстрактного понятийного мышления, но не чувственно-образного мышления.
В целях анализа этой проблемы представляется целесообразным рассмотреть следующие вопросы:
1) Существовал ли такой этап в развитии мышления человека, когда оно всецело происходило в образах восприятия и представления и совсем не обладало способностью образовывать понятия? При положительном решении этого вопроса с неизбежностью должен быть сделан вывод, что язык первоначально возник как средство выражения образов восприятия и представления и в какой-то период своего существования выражал только их.
2) Является ли язык необходимым средством существования и орудием осуществления не только абстрактного содержания мышления, но и его чувственно-образного содержания или нет? Этот вопрос иначе может быть сформулирован так: находится ли чувственно-образное содержание мышления в такой же прямой и непосредственной связи с языком (его материальной оболочкой) как и его абстрактное содержание?
Положение об особой чувственно-наглядной стадии в развитии мышления получило особенно широкое распространение со времени опубликования работ Леви-Брюля по этнографии так называемых первобытных народов. В этих работах развивается точка зрения, согласно которой мышление современных «первобытных» народов является по преимуществу чувственно-наглядным, в прямую связь с чем ставятся и те особенности языков этих «первобытных» народов, которые они имеют в отличие от языков цивилизованных народов. «... Языки низших обществ,— пишет Леви-Брюль,— всегда выражают представления о предметах и действиях в том же точно виде, в каком предметы и действия представляются глазам и ушам» и далее: «Общая тенденция этих языков,— продолжает он,— заключается в том, чтобы описывать не впечатление, полученное воспринимающим субъектом, а форму, очертание, положение, движение, образ действия объектов в пространстве, одним словом, то, что может быть воспринято и нарисовано» 7.
Н. Я. Марр переносит даваемую Леви-Брюлем характеристику мышления современных первобытных народов на мышление доисторического человека и выделяет особую дологическую стадию в развитии мышления. «Человечество,— утверждает Н. Я. Марр,— тогда мыслило дологическим мышлением, без отвлеченных понятий, представлениями в образах в их нашему восприятию чуждой связи»8. Этой стадии в развитии мышления, 7 Л. Л е в и-Б р ю л ь. Первобытное мышление. М., 1930, стр. 104.
8 Н. Я. Марр. Избранные работы, т. 2, стр. 129.
18


по мнению Н. Я. Марра, соответствовала особая стадия в развитии языка — так называемая линейная речь 9. Выдвигаемое им положение об особом первобытном полисемантизме («пучках», «гнездах» значений и т. п.) Н. Я. Марр также ставит в связь с тем, что мышление доисторического человека на определенной ступени его развития всецело происходило в образах представления.
Другой крупный языковед Д. В. Бубрих, являвшийся представителем иного, чем Н. Я. Марр, направления в советском языкознании того периода, выделял в истории мышления два этапа, в течение которых мышление, по его мнению, всецело происходило в форме чувственно-наглядных образов и которым соответствовали особые этапы развития языка. «... Можно установить — писал Д. В. Бубрих — три последовательных «эры» в их развитии (мышления и речи.— В. П.): 1) «эру» наглядно-действенного мышления и сигнальной речи, 2) «эру» наглядно-образного мышления и изобразительной речи, 3) «эру» собственно мышления и собственно речи» 10. Д. В. Бубрих полагал, что мышление в понятиях появляется только на третьем этапе его развития в эпоху верхнего палеолита.
Эта точка зрения на характер первоначальных этапов развития мышления и языка человека и на характер языка и мышления современных так называемых первобытных народов в той или иной форме разделялась многими авторами как лингвистами, так и философами п.
Иная точка зрения по этому вопросу была высказана известным советским антропологом В. В. Бунаком. Он относит возникновение способности образования понятий к самым начальным этапам развития человеческого мышления, связывая ее с переходом к изготовлению уже наиболее древних каменных орудий, еще не имевших четко зафиксированной формы 12.
Положение о том, что на первых ступенях развития мышления человек совсем не обладал способностью образовывать хотя бы самые элементарные понятия и что его мышление в этот период 9 Там же, т. 1, стр. 280.
10 Д. В. Б у б р и х. Происхождение мышления и речи. «Научн. бюлл. ЛГУ», № 7, 1946, стр. 38.
11 См.: Л.О. Резников. К вопросу о генезисе человеческого мышления. «Уч. зап. Ростовского-иа-Допу гос. университета». Труды ист.-фил. факта, т. VI, вып. 3, 1945, стр. 95, ИЗ, 143 и др.; О п ж с. Проблема образования понятий в свете истории языка. «Философские записки», т. I, 1946, стр. 183; Ф. И. X а с х а ч и х. Материя и сознание. М., 1952, стр. 68, 101; С. Д. Кацнельсон. Историко-грамматические исследования, I. М.-Л., 1949, стр. 72-73, 129.
12 В. В. Б у п а к. Начальные этапы развития мышления и речи по данным антропологии. «Советская этнография», 1951, № 3; О н ж е. Происхождение речи по данным антропологии.— В сб. «Происхождение человека и древнее расселение человечества». М., 1951.
19


всецело протекало в форме чувственно-наглядных образов восприятия и представления, так как иначе предполагает, что на этом этапе развития человеческого мышления фактически не существовало какого-либо качественного различия между способами отражения действительности у первобытного человека и у животных.
Вместе с тем прямо или косвенно игнорируется также и то существенное отличие, которое имеется между первобытным человеком и животными в отношении их к природе, поскольку характер этого отношения стоит в непосредственной связи со способом отражения действительности; фактически отрицается и то решающее влияние, которое имели на развитие способа отражения действительности у первобытного человека общественные факторы и прежде всего его трудовая деятельность, не имевшие места в ходе эволюции животного мира.
Между тем, положение об общественной природе языка и мышления должно быть положено в основу понимания путей и форм их развития.
Действительно, хотя мышление человека представляет собой индивидуальный акт и, по выражению К. Маркса, является «естественным процессом», оно, как способность опосредованного отражения человеком объективной действительности, не могло возникнуть так же, как и сам человек, в результате простой биологической эволюции, а вызвано к жизни качественно новыми факторами, не имевшими места в животном мире. Человек и его мышление есть продукт общественных отношений, и прежде всего тех отношений, в которые в процессе труда люди вступали между собой и к окружающей их действительности.
Отражение объективной действительности имеет место и в животном мире. Это отражение совершается в форме ощущений и восприятий, являющихся результатом воздействия отдельных свойств предметов или предметов в целом на органы чувств животных. В условнорефлекторных реакциях животных на воздействия внешней действительности учитываются также связи и отношения предметов и явлений внешнего мира. Однако, как показано многочисленными исследованиями в области высшей нервной деятельности животных, эти связи и отношения не осознаются животными. Это, по-видимому, следует сказать не только о низших животных, но и о человекообразных обезьянах, наиболее близко стоящих к человеку по уровню своего развития.
Известно, что подсознательные процессы образуют обширную область психической деятельности и у человека и, в частности, это обнаруживается многочисленными опытами по выработке условных рефлексов на звуковые сигналы. В этой связи можно сослаться, например, на опыты М. А. Алексеева по выработке двигательной условной реакции на короткий звуковой сигнал (стук метронома), который вначале сопровождался словесным 20


подкреплением «согните (палец)», «нажмите». Анализируя данные проведенных им опытов, автор пишет: «Чрезвычайно характерна та словесная квалификация, которую давали испытуемые своим двигательным реакциям. Оказалось, что все испытуемые связывали их исключительно с речевым подкреплением, хотя отчетливо воспринимали и удары метронома. На вопрос, почему и в какой момент они делали движения, они никогда не говорили, что делают их на звуковые сигналы, но только на приказ и «нажмите» или «согните (палец)». В этих условиях, хотя временная связь между звуковым сигналом и двигательной реакцией уже образовалась, она не находила отражения во второй сигнальной системе, а отражалась только связь между реакцией и речевым условным сигналом «нажмите». Поэтому в пробах с экстренной отменой речевого подкрепления двигательная реакция, возникавшая только на звуковой сигнал, была для испытуемого всегда «неожиданной» и вызывала реакцию, по характеру близкую к ориентировочной» 13.
Таким образом, оказывается, что даже условно-рефлекторная деятельность человека, основанная на тех или иных отношениях объектов реальной действительности, вполне может происходить без того, чтобы эти отношения им осознавались, как-то отражались во второй сигнальной системе человека. Имея в виду такого рода случаи, Ф. В. Бассин следующим образом характеризует сущность их психологического механизма: «Человек воспринимает звуковой раздражитель и действует в соответствии со смыслом слышимого, не выделяя себя как субъекта действия из объективной действительности. В таком случае он этот сигнал не «осознает», сигнал не входит в систему осознаваемого отражения объективной действительности. Систематический психологический анализ подобных фактов отчетливо продемонстрировал, что раздражители могут действовать на человека в качестве сигналов, вызывающих сложную ответную деятельность, без того, чтобы: а) воздействующий стимул, б) мотив, побуждающий к выполнению реакции, и в) реализация самой реакции ясно осознавались» 14. Что касается животных, то в этом отношении очень интересны также некоторые опыты И. П. Павлова, проделанные им на собаках. В одном из опытов И. П. Павлов вырабатывал у собаки условные рефлексы на механический кожный раздражитель, действующий на различные участки кожи (например, на переднюю и заднюю ногу), сочетая его с безусловным раздражи13 См.: М.А. Алексеев. К вопросу о нервных механизмах и взаимодействии двух корковых сигнальных систем при ритмических двигательных условных реакциях человека. «Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова», т. III, вып. 6, 1953, стр. 885.
14 Ф. В. Б а с с и н. Проблема бессознательного. М., 1968, стр. 159—160.
21


телем — вливанием кислоты в рот. Выработав рефлекс на том или другом участке кожи, И. П. Павлов затем несколько раз не подкреплял раздражение на одном из этих участков кожи (передняя нога) безусловным раздражителем (вливание кислоты), что привело к угасанию рефлекса. Но при этом оказалось, что, если сразу после раздражения того участка кожи, на который условный рефлекс уже угашен, приложить механический раздражитель к другому месту, собака будет на это реагировать обильным слюноотделением 15. Очевидно, что если бы собака осознавала отношение механический раздражитель — кислота, то она и в этом последнем случае не реагировала бы на механический раздражитель слюноотделением.
Для опытов по выработке условных рефлексов характерно и то, что практически любой раздражитель, воспринимаемый органами чувств животного, может стать сигналом для безусловной рефлекторной деятельности животного, если только он совпадает по времени воздействия с жизненно важным для животного раздражителем. Таким образом, условно-рефлекторная деятельность животного может быть основана на таких совершенно случайных, устанавливаемых по произволу экспериментатора связях двух реальных объектов, которые вне эксперимента никогда не могут быть связаны друг с другом, в указанном отношении. В этой связи обращает на себя внимание также и то обстоятельство, что после того, как у того или иного животного, например, у собаки в результате неоднократного подкрепления (едой) биологически незначимых раздражителей (звонка, света и т. п.) на них выработался условный рефлекс, она точно так же в течение некоторого времени реагирует на эти раздражители и в тех случаях, когда они не подкрепляются едой. И только после неоднократного не- подкрепления этих раздражителей едой собака перестает на них реагировать выделением слюны.
Не менее убедительные факты относительно коренного различия между мышлением человека и психикой животных дает нам анализ поведения обезьян. Так различные опыты по доставанию приманок показывают, например, что обезьяна не догадывается использовать для доставания плода тот же ящик, с которым она раньше имела дело, если на нем лежит другая обезьяна или он задвинут в угол клетки, а иногда пытается приставить его к стенке на некотором расстоянии от пола. Доставая без затруднений из-за решетки приманку, привязанную к нитке или веревочке, обезьяна не могла решить ту же задачу, в том случае, если нитку пропустить через ручку чашки, в которой находится приманка: в этом последнем случае она тянула нитку всегда за один конец. Для того, чтобы достать плод из-за решетки, обезьяна исполь15 См.: И. П. Павлов. Избранные произведения. М., 1951, стр. 356—360.
22


зовала с этой целью нитку, тесемку и т. п., пытаясь орудовать ими, как палкой.
Все эти опыты показывают, таким образом, что деятельность обезьян протекает в рамках наличной ситуации, что отношения предметов объективной деятельности не осознаются ею. Действительно, если бы обезьяна, например, осознавала, что ящик может быть использован для того, чтобы достать плод, то она догадывалась бы использовать его и в тех случаях, когда на нем лежит другая обезьяна или он плотно задвинут в угол клетки. На ситуативную обусловленность деятельности обезьян обращает внимание И. П. Павлов, анализируя процесс решения обезьяной Рафаэлем задачи, связанной с тушением водой огня. «На обезьянах видно,— пишет он,— что для того, чтобы что-нибудь сделать перейдя от одного к другому, им нужно видеть оба раздражения. Если же обезьяна не получит второго раздражения, которое входит в комбинацию с первым, то она по следу их не свяжет. Положим, ей нужно заливать водой огонь. Если она на огонь смотрит, а рядом с этим глаз не упал на воду, которая стоит в стороне, то она не пойдет за водой, а сделает это только тогда, когда, двигаясь увидит воду. Ясно, что у обезьяны следы очень слабы» 16.
Исследователями человекообразных обезьян отмечены лишь единичные случаи, в которых обезьяна вела себя так, как будто бы она осознавала отношения и связи некоторых предметов. Так Г. 3. Рогинский дает следующее описание поведения одной из обезьян в проведенном им опыте: «После решений первых задач в опытах с палками, он (обезьяна Парис. — В. П.) сломал в клетке все деревянные части. Он разрушил дверь в соседнюю клетку, сломал брусья, трапеции, шест и из всех этих предметов заготовил груду палок. Интересно, что до наших опытов Парис несколько лет жил в этой клетке и никогда такой «заготовкой» палок не занимался.
Когда на второй день Парис увидел меня издали, он быстро начал двигать палками по столу, еще до того, как приманки были положены на стол» 17.
Однако указанный и некоторые другие аналогичные случаи являются исключениями и не могут рассматриваться как характерные для поведения обезьян.
Отличие человеческого мышления от мышления животных, в том числе и человекообразных обезьян именно в том и состоит, что лишь человек осознает и отражает объективные связи и отношения объектов действительности и на основе этого устанавливает их свойства. Только благодаря этому человек получает возмож16 Павловские среды, т. III. М.—Л., 1957 стр. 97.
17 Г. 3. Рогинский. Психика человекообразных обезьян. Л., 1945, стр. 38.
23


ность строить мысленный план своей деятельности и предвидеть ее результаты.
Но способность отражения связей и отношений предметов и явлений объективной действительности и на основе этого их свойств возникла в связи с тем, что в целях удовлетворения своих потребностей первобытные предки человека стали трудиться, т. е. использовать одни предметы для воздействия на другие предметы окружающей их среды.
Процесс труда, предполагая какое-либо воздействие одного предмета на другой, характеризуется прежде всего тем, что эти предметы ставятся в определенные отношения друг к другу. Установление же и осознание определенных отношений предметов труда друг к другу является непременным условием познания свойств этих предметов, так как хотя эти последние и обладают теми или иными свойствами сами по себе, независимо от их отношений, все же их свойства находят свое проявление только в тех отношениях, которые устанавливаются между ними.
Поскольку процесс труда имеет своей целью достижение определенных результатов, а это возможно только при осознании тех отношений, в которых находятся или могут находиться предметы труда, и при более или менее правильном отражении их свойств, то труд и явился тем фактором, благодаря которому и на основе которого возникло специфически человеческое мышление.
«Люди,— говорит К. Маркс,— начинают с того, чтобы есть, пить и т. д., т. е. не «стоять» в каком-нибудь отношении, а активно действовать, овладевать при помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои потребности. (Начинают они, таким образом, с производства). Благодаря повторению этого процесса способность этих предметов «удовлетворять потребности» людей запечатлевается в их мозгу, люди и звери научаются и «теоретически» отличать внешние предметы служащие удовлетворению их потребностей, от всех других предметов» 18.
Но труд так же, как и познание свойств тех предметов и явлений, с которыми первобытные предки человека сталкивались в процессе труда, с самого начала носил общественный характер.
Человек происходит от более стадных животных, чем современные человекоподобные обезьяны. Наблюдения же над этими последними показывают, что стадный образ жизни создает у его членов усложненные формы поведения, которые носят общественный характер, и оказывают непосредственное влияние на их высшую нервную деятельность. В этой связи особого внимания заслуживает также факт значительного развития у человеко18 К. Марксы Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 377.
24


образных обезьян подражательных действий. Таким образом, уже на высших ступенях развития животного мира поведение отдельных индивидуумов иногда строится на основе коллективного опыта,опыта других индивидуумов. Такие общественные формы поведения и такой коллективный опыт, по-видимому, занимали значительно большее место в стадной жизни животных предков человека. «По моему мнению,— пишет в связи с этим Ф. Энгельс,— общественный институт был одним из важнейших рычагов развития человека из обезьяны. Первые люди, вероятно, жили стадами, и, поскольку наш взгляд может проникнуть в глубь веков, мы находим, что так это и было» 19.
Говоря об общественном характере труда в первобытном стаде предков человека, нельзя это понимать в том смысле, что трудовые действия всегда совершались несколькими лицами одновременно, хотя, как об этом свидетельствуют данные археологии, такого рода трудовые акты действительно, с самого начала играли большую роль в жизни первобытных предков человека, как, например, совместная охота на зверей. В этих последних случаях трудовые акты носят непосредственно коллективный характер.
Положение же об общественном характере труда следует понимать в том смысле, что трудовые действия первобытных предков человека, даже если они представляли собой или первоначально возникли как индивидуальные, единичные акты, тем не менее являлись общественными по своему характеру, поскольку возможность их совершения и самого возникновения создавалась только на основе стадной, коллективной жизни этого индивида, которая, оказывая непосредственное влияние на формы его поведения и на саму его нервную деятельность, придавала, таким образом, опосредованно общественный характер любому его действию. В связи с этим уместно привести следующее замечание К. Маркса: «Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни — даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого совместно с другими, проявления жизни,— является проявлением и утверждением общественной жизни» 20.
Как уже указывалось, переход человекоподобных обезьян к труду в ходе длительного исторического развития привел к возникновению человека и специфически человеческого способа отражения и познания объективной действительности. Даже высшие человекоподобные обезьяны отражают объективную действительность только в форме ощущений, образов восприятия и представления. Эти последние всегда носят конкретный, чув19 К. МарксиФ. Энгельс. Сочинения, т. 26, стр. 403.
10 К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М., 1956, стр.
25


ственно-наглядный характер и отражают только единичные, индивидуальные предметы и их свойства. Животное не может в одном и том же образе восприятия или представления одновременно отразить несколько сходных предметов или в одном и том же ощущении несколько одинаковых их свойств. Несколько даже совершенно похожих предметов или несколько совершенно одинаковых свойств отражаются органами чувств животного всегда при помощи такого же количества образов этих предметов или ощущений. Не может быть, например, ощущения красного цвета вообще или чувственно-наглядйого образа дома вообще. В отличие от этого, специфически человеческое отражение объективной действительности носит абстрактный, обобщенный характер и происходит в форме понятий и построенных на их основе суждений, умозаключений и т. д. В отличие от чувственного познания, происходящего в форме ощущений, образов восприятия и представления, которые возникают или являются результатом непосредственного воздействия предметов, явлений, свойств и т. п. на органы чувств, специфически человеческое познание носит опосредованный, абстрактный характер, так как образуемые в ходе этого познания понятия не есть результат непосредственного отражения соответствующих предметов, явлений, свойств и т. п. Они возникают благодаря отвлечению от тех или иных сторон действительности, в процессе анализа предметов, явлений и т. п. действительности, выделения в них существенных и несущественных свойств и происходящих на этой основе обобщений. «Познание есть отражение человеком природы. Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формирования, образования понятий, законов etc...» 21.
Выше говорилось о том, что психике животных, в том числе и человекообразных обезьян, не презентированы связи и отношения предметов объективной действительности, хотя их деятельность и строится на их основе благодаря тому, что в коре их головного мозга образуются условно-рефлекторные связи. Поскольку же свойства предметов, явлений действительности проявляются в тех отношениях, которые между ними устанавливаются, постольку же животные отражают только те свойства, которые могут быть непосредственно восприняты органами чувств в форме ощущений и образов восприятия, причем и эти последние также не являются фактом их сознания. При наличии только чувственно-наглядной формы отражения действительности невозможно никакое осознанное отвлечение от тех или иных сторон действительности, от тех или иных свойств предметов, явлений и т. п., от тех связей и отношений, в которые поставлены эти предметы, явления и т. п. в каждый данный момент, невозможно установить то общее, что присуще целой группе предметов или явлений, 21 В. И. Л о тт и тт. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 163 — 164.
26


а также те признаки, по которым они отличаются друг от друга. Этому положению, на первый взгляд, противоречит то обстоятельство, что процесс образования условных рефлексов животных происходит таким образом, как если бы животное отвлекалось от некоторых сторон действительности, производило элементарный анализ и синтез и делало элементарные обобщения. Однако, это не так. Дело заключается в том, что, как и установление связей и отношений предметов и явлений внешней действительности, имеющей место при образовании условных рефлексов, эти процессы также носят неосознанный характер, не являются достоянием субъективного мира животного.
Между тем, труд как процесс опосредованного воздействия человека одним предметом действительности на другие возможен только при следующих условиях:
1) Любой трудовой акт строится на основе, с одной стороны, установления тех связей и отношений, в которые могут быть поставлены предмет и орудие труда, с другой стороны отвлечения от тех связей и отношений, в которых находятся предмет и орудие труда к другим предметам действительности перед началом трудового акта.
2) Использование того или иного орудия труда для воздействия на предмет труда с целью достижения определенных результатов предполагает, с одной стороны, познание таких свойств орудий и предметов труда, многие из которых не могут быть отражены при помощи органов чувства, с другой стороны, наличие перед началом трудового акта мысленного образа того предмета, который должен получиться в конечном итоге. Так, например, яри изготовлении уже самого примитивного каменного орудия первобытному человеку необходимо было знать насколько тверд или мягок тот материал, из которого он делает это орудие, знать, какие свойства должно будет иметь изготовленное орудие (острая режущая поверхность и т. п.). Уже на этом этапе изготовления орудий, следовательно, предполагается наличие у первобытного человека способности отвлекаться от всех других свойств, несущественных с точки зрения возможности использования данных орудий для достижения каких-либо целей, наличие способности устанавливать то общее, что должно быть присуще всем орудиям данного типа.
3) Изготовление любого, даже самого примитивного орудия, а собственно с этого момента и должно датироваться начало трудовой деятельности первобытных предков человека, могло иметь место только в том случае, если первобытный человек был уже способен предвидеть свои будущие трудовые действия 22, для выпол22 «Совершенно ясно, что целесообразные действия, направленные к отдаленной цели,— пишет В. В. Бунак,— могут развернуться, хотя бы в зачаточной форме, лишь тогда, когда достигнута способность образовывать
27


нения которых было необходимо это орудие, следовательно, также установить те общие моменты, которые присущи отличающимся друг от друга трудовым актам, построенным на использовании этого орудия. Таким образом, акт изготовления орудия мог быть совершен только при наличии возможности отхода от непосредственного созерцания действительности.
Итак, анализ предпосылок даже самой элементарной трудовой деятельности человека показывает, что она возможна только на основе опосредованного, абстрактного, обобщенного отражения действительности. Следовательно, переход к трудовой деятельности с неизбежностью должен был привести к возникновению этого, специфически человеческого способа отражения действительности 23.
В подтверждение своего положения о чувственно-образном мышлении первобытных предков человека сторонники этой точки зрения обычно выдвигают тезис о том, что представление как чувственный образ 24 может носить обобщенный характер. Однако, в этой связи обычно ссылаются лишь на то, что в отличие от образов восприятия в образах представления могут опускаться некоторые второстепенные черты или признаки предмета. Но ясно, что этим еще не создается обобщенности образа представления, так как он, как и образ восприятия, продолжает, тем не менее, отражать только тот или иной единичный предмет. Действительно, мы не можем себе представить дом или собаку вообще и т. п. И это понятно, так как мы могли бы это сделать только в том случае, если бы были возможны обобщенные ощущения,
общие понятия, выделить себя из внешнего мира, т. е. когда вступает в действие процесс мышления» (В. В. Бунак. Происхождение речи по 23 данным антропологии, стр. 258).
Данная постановка вопроса о взаимоотношении трудовой деятельности человека и его абстрактного, обобщенного мышления может показаться противоречивой: труд привел к возникновению абстрактного, обобщенного способа отражения действительности, но сама трудовая деятельность возможна только на основе этого последнего. Однако здесь лишь мнимое противоречие. С нашей точки зрения, трудовая деятельность и абстрактное, обобщенное мышление представляют собой такое единство, в котором ни одна из сторон не может рассматриваться как предшествующая другой во времени, но в котором определяющей в плане возникновения является трудовая деятельность. Взаимодействие этих двух сторон указанного единства в ходе дальнейшего развития приводит к качественным изменениям каждой из них и к их последующему известному обособлению друг от друга.
24 Слово представление часто употребляют также в смысле элементарное, научно не отработанное понятие, которое, как и всякое понятие, конечно, является обобщенным. В близком к этому значении употребляет слово представление И. М. Сеченов, который противопоставляет его «расчлененному чувственному облику» как «умственную форму», являющуюся результатом и умственного и физического анализа предметов и их отношений друг к другу и к человеку» (И. М. Сеченов. Собр. соч., т. 2, М., 1948, стр. 366).
28


являющиеся элементами представления, т. е. если бы в форме ощущения мог быть отражен, например, красный цвет вообще или холод вообще и т. п.
Кроме того, существенным здесь является то, что такое опущение некоторых признаков предметов в представлениях, которое имеет место у современного человека, происходит в результате взаимодействия этих последних с абстрактными понятиями о предметах и, следовательно, было бы неправильно переносить эту особенность на представления первобытного человека, если согласиться с тем, что его мышление не обладало способностью образовывать понятия, как это утверждают сторонники данной точки зрения.
В обоснование положения об особой чувственно-наглядной стадии и историческом развитии мышления человека сторонники этой точки зрения привлекают этнографические данные по мышлению современных «первобытных народов», а также материалы по языкам этих народов.
В этой связи, в частности, в работах ряда ученых рассматривался счет и его выражение в языках этих народов.
Леви-Брюль, посвящая в своей работе специальную главу этому вопросу, следующим образом определяет ее задачи: «Различные способы исчисления и счета, образования числительных и их употребление позволят, быть может, уловить, так сказать, самые приемы мышления в низших обществах в том, что касается его специфического отличия от логического мышления» 2б.
Характеризуя мышление этих народов в связи с особенностями счета, Леви-Брюль пишет далее: «Так как первобытное мышление не разлагает синтетических представлений, то оно преимущественно работает памятью. Вместо обобщающего отвлечения, которое дает нам понятия в собственном смысле слова, в частности, понятия чисел, оно пользуется отвлечением, которое считается со специфичностью, с определенным характером данных совокупностей. Короче говоря, это мышление считает и исчисляет способом, который, по сравнению с нашим, может быть назван конкретным» 26.
Леви-Брюль утверждает далее, что для первобытных народов характерно непосредственное восприятие количества тех или иных предметов, в силу чего эти народы, по мнению Леви-Брюля не нуждаются в числительных. Он пишет: «Уже у некоторых животных в отношении очень простых случаев отмечена способность подобного рода... Если мы вспомним, что, по словам большинства наблюдателей, память первобытных людей феноменальна (выражение Спенсера и Гиллена), граничит с чудом (Шарльвуа), то тем больше оснований думать, что они легко могут обходиться 25 Л. Л е в и -Б р ю л ь. Первобытное мышление, стр. 120.
28 Там же.
29


без имен числительных. Благодаря привычке, каждая совокупность предметов, которая их интересует, сохраняет в их памяти с той же точностью, которая позволяет им безошибочно распознавать след того или иного животного, того или иного лица. Стоит появиться в данной совокупности какому-нибудь недочету, как он тотчас будет ими обнаружен. В этом столь верно сохраненном в памяти представлении число предметов или существ еще не дифференцировано: ... ничто не позволяет выразить его отдельно. Тем не менее, качественно оно воспринимается или, если угодно, ощущается. Когда они собираются на охоту, они, сидя уже в седле, осматриваются вокруг, и если нехватает хотя бы одной из многочисленных собак, которых они содержат, то они принимаются звать ее...» 27.
Э. Кассирер, работа которого также содержит специальный раздел, посвященный истории счета, высказывает по этому вопросу аналогичную точку зрения. «Здесь это индивидуальные множества,— пишет он,— которые распознаются и отличаются один от другого по какому-либо индивидуальному признаку. «Число» множества выступает, поскольку о нем вообще можно говорить, не в форме определенной измеренной числовой величины, но как некоего рода конкретное представление числа, как некое наглядное качество, которое связано с вначале еще полностью нерасчле- ненным общим впечатлением от множества» 28.
В соответствии с этими особенностями первобытного мышления утверждает далее Леви-Брюль, в языке (числительных) этих народов выражаются восприятия конкретных множеств предметов.
«То, что первобытное мышление выражает в языке, это — не числа в собственном смысле слова, а совокупности-числа, из которых оно не выделило предварительно отдельных единиц... оно (мышление.— В. П.) представляет себе совокупности существ или предметов, известные ему одновременно и по своей природе и по своему числу, причем это последнее ощущается и воспринимается, но не мыслится отвлеченно» 29 (выделено нами. — В. П.).
В этом утверждении Леви-Брюль, как и Э. Кассирер, опирались на то, что: 1) в ряде языков (индейских, полинезийских и меланезийских) народов, причисляемых к «первобытным», существует несколько рядов последовательно возрастающих числительных, каждый из которых (рядов) используется только при счете определенных предметов; 2) в ряде языков существуют самостоятельные обозначения некоторых количеств определенных предметов,
27 Л. Лев и-Б р ю л ь. Первобытное мышление, стр. 121.
28 Ernst Cassirer. «Philosophic der symbolischen Formen». Erster Teil. Die Sprache. Berlin, 1923, стр. 187.
28 Л. Л e в и-Б p ю л ь. Указ, соч., стр. 129.
30


пе образующие последовательного числового ряда (так называемые числа-совокупности 30).
Леви-Брюль и Э. Кассирер в этой связи ссылались, например, на числительные в индейских языках Северной Америки (цим- шиан, где имеется 7 рядов числительных, употребляющихся для подсчета предметов, принадлежащих к разным классам — длинных предметов, круглых предметов, людей и т. д.; дене и др.), а также языки туземцев Фиджи, Соломоновых островов, где, например, есть отдельные названия для 100 челноков, 100 кокосовых орехов, 1000 кокосовых орехов и т. п.31
Однако, при ближайшем рассмотрении соответствующих фактов теория Леви-Брюля — Кассирера о непосредственном восприятии количества у первобытных народов, согласно которой числительные языков этих народов обозначают чувственные образы восприятия того или иного конкретного множества предметов, оказывается несостоятельной.
Во-первых, по данным зоопсихологии (исследования Ладыгиной-Котс, Г. 3. Рогинского и др.) и детской психологии 32 непосредственное восприятие конкретных множеств предметов, т. е. когда разница в количество предметов улавливается самим восприятием без какого-либо подсчета, возможно лишь в очень небольших пределах (до 5).
Во-вторых, как уже правильно отметил Ф. Боас и что подтверждается также наблюдениями над народами Крайнего Севера СССР, так называемые первобытные люди не потому замечают отсутствие одной лошади в большом стаде или собаки в большой своре, что они непосредственно ощущают разницу в количестве, а потому, что они хорошо знают каждую лошадь или собаку 33.
Ссылки Леви-Брюля и других сторонников этой теории на числительные «первобытных» народов также оказываются несостоятельными.
Во-первых, Леви-Брюль и др. односторонне подбирают факты из языков этих народов и совершенно не объясняют, почему в языках пе менее «первобытных» народов счет любых предметов ведется при помощи одних и тех же числительных (как, например, в языке туземцев островов Муррей, в языке гуарани, по данным самого Леви-Брюля или, например, в эскимосском, чукотском и целом ряде других языков народов Севера).
30 По терминологии И. Г. Башмаковой и А. П. Юшкевич (И. Г. Башмакова и А. П. 10 ш к е в и ч. Происхождение систем счисления. «Энциклопедия элементарной математики», кн. 1, 1951, стр. 23).
31 Л. Л е в и -Б р ю л ь. Указ, соч., стр. 129—130.
32 См.: Л.А.Я блоков. Восприятие множества и счет при формировании первоначальных понятий о числе. Автореф. канд. дисс. М., 1951, стр. 2—3.
33 Ф. Б о а с. Ум первобытного человека. М.— Л., 1926, стр. 84.
31


Во-вторых, как показывает анализ числительных в некоторых из тех языков, где при счете разных предметов употребляются различные числительные, конкретный счет в этих языках объясняется отнюдь не тем, что числительные этих языков обозначают восприятия соответствующих конкретных множеств.
Для подтверждения этого положения мы сошлемся на данные анализа числительных в нивхском (гиляцком) языке.
В нивхском языке, как и в вышеуказанных языках, для обозначения одного и того же количества различных предметов используются отличающиеся друг от друга числительные, которые образуют 26 различных систем, каждая из которых используется при счете предметов определенного рода.
Однако, лингвистический анализ 34 числительных различных систем показывает, что при отличии соответствующих числительных этих систем друг от друга они имеют в своем составе общие собственно количественные обозначения, что различие числительных одной системы от соответствующих числительных других систем в тех случаях 36, когда оно имеет место, создается за счет того, что эти числительные, кроме собственно количественных обозначений, имеют в своем составе дополнительные форманты (показатели систем), возводимые к названиям предметов счета.
Иначе говоря, в генезисе числительные всех систем, имеющие в своем составе особые форманты (а такими являются далеко не все), каковыми они отличаются друг от друга, представляли собой сочетания собственно количественных обозначений со словами, обозначающими различные предметы счета (лодки, нарты, связки юколы, связки корма для собак, ручные четверти, сажени, людей и животных и т. д.).
Поэтому есть все основания утверждать, что в прошлом в нивхском языке счет любых предметов велся при помощи одних и тех же числительных, каковыми являлись собственно количественные обозначения, что современный конкретный счет, т. е. счет при помощи отличающихся друг от друга соответственно характеру предметов счета числительных, возник как вторичное явление по отношению к этому первому счету, т. е. к счету при помощи собственно количественных обозначений.
Этот вывод, конечно, не означает, что выделенные нами собственно количественные обозначения, исторически выступавшие как самостоятельные числительные, изначально передавали абстрактные понятия чисел 1, 2, 3 и т. д., не означает, следователь-
84 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I. М.— Л., 1962, стр. 179-190, 194—221.
85 Специфичность счета выдерживается последовательно только до пяти, так как числительные после пяти некоторых систем не включают в свой состав показателей систем.
32


но, изначальности и априорности понятия абстрактного количества.
Этимологическое наследование выделенных собственно количественных обозначений показывает, что они восходят к словам с конкретным предметным или иным значением 36.
Данные анализа нивхских количественных числительных, таким образом, свидетельствуют о том, что конкретный счет в нивхском языке возник не потому, что соответствующие числительные обозначали образы восприятия и представления конкретных множеств предметов, что было бы ошибочным делать из факта существования конкретного счета вывод о том, что носители этих языков не способны отвлечься от качественных особенностей предметов счета.
Как уже отмечалось, современный нивхский конкретный счет имеет многочисленные параллели в других языках, например, в индейских языках Северной Америки (цимшиан, дене и др.). В этих последних отличающиеся друг от друга числительные, обозначающие одно и то же количество, по-видимому также включают в свой состав общее для всех них собственно количественное обозначение 37, т. е. факт конкретного счета в этих языках, как и в нивхском, также не доказывает того, что числительные в этих языках якобы выражают чувственные образы восприятия и представления конкретных множеств предметов 38.
30 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I, стр. 204—
214, а также стр. 35—37 настоящей работы.
37 См., например, следующие числительные из языка дене, приведенные в
работе Л. Леви-Брюля (стр. 130): тхане стри лица3, тхат стри раза3, тхатоэн св трех местах3, тхаух ‘тремя способами3, тхайлтох ‘три пред¬
мета вместе3, тхоэлтох стрн лица вместе3, тхахултох стри раза, рассматриваемые вместе3, имеющие общий компонент тха, с которым, видимо, и
связано значение три. Очевидно, что окончательные выводы в отношении генезиса числительных в этих языках могут быть сделаны только после
специального лингвистического анализа. Такой анализ был, например, проделан в отношении числительных языка науру (см.: Paul Н a m b-
г и с h. Die Sprache von Nauru. Hamburg, 1914). Автор этой работы приходит к выводу, что в числительных этого языка выделяются корни и суффиксы-классификаторы, которыми отличаются друг от друга соответствующие числительные различных рядов.
38 Вопрос о существовании во многих языках особых обозначений для конкретных совокупностей предметов типа русского «дюжина» (см. выше, стр. 31), каковые (обозначения) не образуют последовательного числового ряда в отличие от рассмотренных выше числительных в нивхском и других языках, требует специального исследования. Такие обозначения возникли, по-видимому, потому, что при обмене, торговле и т. п. фигурировали постоянные в количественном отношении совокупности предметов (10 кокосовых орехов, 12 рубах и т. п.), ввиду чего возникала необходимость в их специальном обозначении, которые постепенно получали и количественное значение. На это обстоятельство указывает уже Тэйлор. «При счете раков и мелкой рыбы они (летты.— В. П.) бросают их по три, и потому слово mettens с бросание3, получило значение 3; камбала же вяжется партиями в тридцать штук, и слово kahlis ‘веревка3 получило значение
2 Панфилов В. 3.
33


Говоря о причинах возникновения современных конкретных числительных нивхского языка (как, очевидно, и аналогичных числительных указанных языков), необходимо учитывать внутренние закономерности развития самого языка.
Выступая в качестве определителей количества, собственно количественные обозначения образовывали с названиями предметов счета синтаксические сочетания определение + определяемое. Эти сочетания, как и сочетания современных количественных числительных с именами существительными, происходили по способу примыкания.
Слова, с которыми сочетались собственно количественные обозначения, как об этом свидетельствуют этимологии показателей систем, обозначали предметы, как правило, имеющие большое хозяйственное или иное значение в жизни нивхов, т. е. такие, необходимость в счете которых возникала наиболее часто. Естественно, что вследствие этого собственно количественные обозначения образовывали с этими словами устойчивые сочетания, которые постепенно начинали лексикализоваться. Этот процесс еще до сих пор не закончился. Так, например, если первые пять числительных для счета лодок в настоящее время уже являются словами, хотя в генезисе представляли собой синтаксические сочетания собственно количественных обозначений со словом му ‘лодка5, то при счете от 6 до 10 слово му ‘лодка5 сочетается с собственно количественными обозначениями в качестве определяемого имени. Так имеем: му н'им ‘одна лодка5, букв.: ‘лодка одна лодка5 (му ‘лодка5; н'им <7 * н'и ‘один5 + му ‘лодка5), но way му, му wax ‘шесть лодок5.
Вокруг числительных некоторых систем происходит группировка имен существительных в классы. Показатели этих систем, как обнаруживают их этимологии, восходят к словам, которые имели весьма обобщенное значение и от которых впоследствии был образован целый ряд слов с более конкретным значением 39. Таким образом, возникавшие числительные этих систем наряду с количественными представлениями передавали достаточно широкое предметное значение. В силу этого с числительными этих систем получали возможность сочетаться слова с такими более конкретными значениями, которые могли выступать в качестве конкретизатора предметного значения, передаваемого второй составной частью этих числительных. Таким образом, вокруг числительных этих систем начали группироваться те имена существительные, которые могли выступать при них в этой функции.
Различающиеся друг от друга числительные различных систем возникли не потому, что в нивхском языке существовало деление имен существительных на классы, наоборот, это деление было
этого числа» (Б. Тэйлор. Первобытная культура. СПб., 1896, стр. 228). См. подробнее ниже, стр. 38—39.
19 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I, стр. 198—204. 34


обусловлено тем, что в нивхском языке по внутренним законам его развития начали образовываться числительные, передающие также и значение предметности.
Таким образом, источник ошибки Леви-Брюля, Кассирера и др., которая допускается ими в истолковании факта наличия в ряде языков так называемых первобытных народов конкретного счета, заключается в том, что, по существу отождествляя язык и мышление и прямолинейно связывая факты языка и мышления, они игнорируют действительную историю образования конкретных числительных в этих языках.
Между тем, используя языковые данные для установления истории развития мышления необходимо постоянно иметь в виду, что хотя язык существует лишь постольку, поскольку он является средством осуществления и существования мышления, тем не менее, раз возникнув в связи с возникновением мышления, язык образует относительно самостоятельное явление и имеет свои внутренние законы развития, которые не могут быть сведены к законам развития мышления; что было бы неправильно искать объяснение всех языковых явлений в фактах мышления 40.
На основании языковых данных и прежде всего этимологического анализа числительных, а также этнографических данных и исследований, посвященных развитию понятия количества и счета у детей, можно выделить некоторые существенные моменты в развитии понятия количества и счета в истории человеческого мышления 4г.
Этимологический анализ собственно количественного обозначения *ми сдва5 в нивхском языке, обнаруживающий его общность с собирательным суффиксом -м и корневым элементом местоимений 1-го лица двойственного и множественного числа 42, позволяет прийти к выводу, что на первом этапе развития счета выделялись лишь понятия один и много. Этот вывод подтверждается материалами качинского языка, в котором наряду с числительным ni сдва5 существует суффикс множественного числа ni, а также этнографическими данными о счете у ботокудов, которые употребляли лишь числительное один, а дальше говорили много 43.
Как свидетельствуют этнографические данные по счету «первобытных» народов 44, возникновению понятий о больших, чем один, 40 См. подробнее стр. 200 и след, настоящей работы.
41 См. также: В.3.Панфилов.К истории счета. НДВШ. «Филол. науки»,
42 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I, стр. 205—
43 Levi L. Conant. Primitive Number systems. Annual Report of the Board of Regents of the Smithsonian Institution, Washington, 1893.
44 См.: Л. Л e в и-Б p ю л ь. Первобытное мышление, стр. 122—129; И. Г. БашмаковаиА. П. Юшкевич. Указ, соч., стр. 18—21. Интересные наблюдения, касающиеся коренного населения Австралии и подтверждающие это положение, приводятся также в кн.: Уильям Б а к-
2*
35


количествах предшествовал такой этап в развитии счета, когда устанавливалась лишь равночисленность, или равномощность конкретных множеств предметов, т. е. когда они приводились во взаимно-однозначное соответствие без определения количества, числа предметов, образующих эти множества. Установление такого взаимно-однозначного соответствия каких-либо множеств, образуемых качественно отличающимися друг от друга предметами, уже предполагает абстрагирование от всех качественных различий предметов, образующих такие множества и выделение их общего свойства — свойства равночисленности. Этот этап в развитии счета является необходимой исторической и логической предпосылкой образования понятий об определенных количествах, поскольку «число можно определить как общее свойство всех равномощных друг другу множеств 45.
В качестве эквивалента, или эталона, по отношению к которому устанавливалась равночисленность какого-либо конкретного множества, могли использоваться разнообразные множества предметов, как, например, пальцы рук и ног и другие части человеческого тела, камешки 4в, палочки и т. п. В дальнейшем по мере возникновения понятия о том или ином определенном количестве (2, 3, 4 и т. д.) для их обозначения использовались или названия таких множеств — эквивалентов 47, или название соответствующего члена такого множества, ели оно состояло не из однородных предметов и каждый из них имел свое обозначение (части человеческого тела и т. п.)48, или слово (словосочетание), указывавшее на тот способ, движение при счете, которое совершалось при достижении соответствующего члена данного множества- эквивалента или которым заканчивался подсчет 49 и т. п.
Морфологическая разнородность числительных, отмечаемая
л и. Австралийский робинзон. М., 1966.— «Перед уходом охотники,— пишет Бакли,— следуя обычаю, нанесли на руки штрихи, чтобы по ним определять, сколько дней они будут отсутствовать; то же самое сделал один из тех, кто оставался в лагере. Стирая каждый день штрих, он будет знать, сколько прошло времени» (стр. 49; см. также стр. 32, 40).
46 С. А. Яновская. О так называемых «определениях через абстракцию». «Сборник статей по философии математики». М., Учпедгиз, 1936, стр. 111.
46 Известно, например, что слово калькуляция (счет, расчет) происходит от латинского calculus 'камень, камешек5.
47 См., например, числительное 'пять’ во многих языках, производное от слов со значением рука.
48 См., например, этимологию числительного стамат 'четыре5 в эскимосском языке, букв.: скатывающийся (по отношению к среднему пальцу), т. е. четвертый палец при любой точке отсчета (Г.А. Меновщиков. Из истории образования числительных в эскимосском языке.— ВЯ, 1956, № 4, стр. 64—65).
48 См., например, этимологию эскимосского числительного к’уля 'десять5, букв.: 'верх, верхний5, поскольку при окончании счета на пальцах рук считающий поднимал кисти рук вверх, ладонью правой руки покрывал поднятые вверх пальцы левой руки (Г. А. Меновщиков. Указ, соч., стр. 66—67).
36


для многих языков 00, является следствием этого отсутствия единой линии в происхождении числовых названий.
То или иное определенное количество могло получить и больше, чем одно название, поскольку в качестве множеств-эквивалентов могли выступать несколько одинаковых в количественном отношении совокупностей предметов. Видимо, этим объясняется тот факт, что понятие пять связано в нивхском с *хон <много> и *т'о срука\ а понятие два, выражаясь собственно количественным обозначением *ми, связано также со словом тоггрт' Двойняшки5.
Поэтому, например, отсутствие общего индоевропейского архетипа числительного СР при общности архетипов числитель- ных’2’—’10’ еще не дает основания для вывода, «что числительное I образовалось гораздо позднее, чем числительное 2—10 и даже 100,... что понятие числа 1 и его название возникли в период «распада» (или, в крайнем случае, в начале периода «распада») индоевропейского языкового единства»®1, т. к. понятие один в индоевропейском праязыке могло связываться с несколькими названиями, и закрепиться в дальнейшем за разными названиями в разных индоевропейских языках. Так, например, в чукотском языке понятие один, выражаясь числительным ыннен, связано также с первым компонентом числительного^он-ъачгынкэн^букв./одинрядом (отодвинут)5 и повторительного числительногоцун-эче^одкн раз5 ®а.
Очевидно также, что выделение единичного является необходимым условием не только для образования понятий о больших количествах, но и условием выделения и сравнения в качественном отношении какого-либо одного предмета с другим ®3.
Можно было бы предположить, что этап установления равно- численности в истории возникновения счета должен был привести
60 См.: В. А. Б р и м. Система числительных в германских языках. Сб. «Языковедные проблемы по числительным», т. I. Л., 1927, стр. 159—160.
61 В. П. М а ж ю л и с. Индоевропейская децимальная система числительных.— ВЯ., 1956, № 4, стр. 54.— Аналогичную точку зрения по этому поводу высказывал также С. П. Обнорский («Заметки по русским числительным». М., 1935, стр. 329). Отметим также, что, вопреки утверждению В. П. Мажюлиса, понятие один возникает у детей не позднее, чем понятие два (см.: Л.А. Яблоков. Восприятие множества и счет при формировании первоначальных понятий о числе. Автореф. канд. дисс., М., 1951, стр. 8).
62 Сведения по чукотскому языку нами получены от доктора филол. наук П. Я. Скорика.
63 В этой связи существенно также отметить, что в нивхском языке собственно количественное обозначение н'и ‘один* совпадает с личным местоимением 1-го л. ед. ч. ни ‘я*, от которого образовано личное местоимение 1-го л. мн. ч. нык (мы\ В эскимосском языке устанавливается связь числительного атпасик ‘один* и основы ата со значением ‘отец, глава чего-либо’ (см.: Г. А. Меновщиков. Из истории образования числительных в эскимосском языке, стр. 62). Эти и подобные им факты из других языков также свидетельствуют о том, что понятие один предшествует по времени своего возникновения понятиям о больших, чем один количествах. 37


к возникновению многих рядов последовательно возрастающих числительных, каждый из которых использовался при счете в соответствии с качественными особенностями исчисляемых предметов, поскольку в качестве множеств-эквивалентов использовались различные совокупности предметов в соответствии с качественными особенностями предметов тех множеств, равночислен- ность которых устанавливалась. Однако, такого рода предположение, по нашему мнению, не может быть принято по следующим соображениям. Выбор множества-эквивалента с учетом специфики предметов множества, равночисленность которого устанавливалась, мог привести к возникновению последовательно возрастающих числовых обозначений только в том случае, если каждый из членов множества-эквивалента был строго индивидуализирован по своим качествам и, следовательно, названию. Но, во- первых, практически это могло иметь место только в отношении единичных множеств-эквивалентов (части человеческого тела, но не камешки, палочки и т. п.). Во-вторых, при этом получилось бы, что тождественные по своим качествам члены множества, равночисленность которого устанавливалась, соотносились бы с различными по своим качествам членами множества-эквивалента, что противоречит самой идее учета качественной специфики членов равномощного множества, поскольку установление равночис- ленности возможно лишь при отвлечении от качественных особенностей членов обоих множеств.
Тем не менее в этом плане рядом авторов 64 рассматриваются такого рода факты как: 1) Существование во многих языках нескольких систем числительных, каждая из которых образует последовательно возрастающий числовой ряд и используется только при счете определенного круга предметов (см., например, в нивхском, некоторых индейских языках и т. д.). 2) Существование во многих языках как первобытных народов, так и народов, стоящих на высокой ступени цивилизации, как, например, в индоевропейских языках такого рода слов, которые обозначают определенные в количественном отношении совокупности предметов, но которые, однако, не образуют последовательного числового ряда (см., например, нивхские ар ссвязка юколы обычно из 25 парных юколин5, хуви «связка корма для собак обычно из 50 одинарных юколин5 и др.; немецкое Mandel с15 снопов5, Stiege «20 штук5, wall с80 штук5 преимущественно в рыботорговле (от готского walus «палка5 по числу рыб, взятых на одну жердь)
и См.: И. Г. Башмакова и А. П. Юшкевич. Указ, соч., стр. 23—24; Л. Л е в и-Б р ю л ь. Указ, соч., стр. 130—131. Он вместе с тем рассматривает такого рода факты, как отражение в языке этапа непосредственного восприятия количества совокупностей предметов, аналогичного воспри- ятиюцвета, формы и т. п. (Указ, соч., стр. 121, 129). См. об этом подробнее выше, стр. 29-31 настоящей работы.
38


и т. д.) вв. Однако и те, и другие языковые факты, по-видимому, имеют иного рода происхождение, чем это утверждают сторонники данной точки зрения.
Выше уже отмечалось, что, например, в нивхском языке соответствующие числительные различных систем, учитывающих качественные особенности предметов счета, имеют в своем составе общие собственно количественные обозначения, а их вторые компоненты, которыми они и отличаются друг от друга, являются (или восходят) названиями предметов счета. Таким образом, есть основания утверждать, что отличия соответствующих числительных различных систем возникли в нивхском языке как результат перерастания синтаксических словосочетаний, образуемых из уже существовавшего общего числового обозначения + название предмета счета, в сложные слова по внутренним закономерностям самого языка. Немалую роль в этом процессе, по-видимому, сыграло то обстоятельство, что уже возникшие к этому времени общие числовые обозначения, еще не могли употребляться абстрактно, но всегда должны были сопровождаться названиями предметов счета.
Так, например, С. Н. Стебницкий отмечал, что «коряк не мыслит понятия три или какого-нибудь другого числа вне его отношения к какому-либо предмету, отвлеченно» в6.
Что же касается существования во многих языках индивидуализированных названий определенных совокупностей предметов, то, по-видимому, вполне определенное количественное значение они получают только в тех языках, где уже существуют числительные, как обозначения соответствующих количеств. Очевидно, что определенное числовое значение таких названий возникло на основе уже существующих числовых обозначений в связи с тем, что в торговле, обмене, производстве ит. п. фигурировали устойчивые в количественном отношении совокупности предметов. Получив такое вполне определенное количественное значение некоторых из таких индивидуализированных названий совокупностей предметов могли впоследствии даже вытеснить основное числовое обозначение. Такова, например, история возникновения числительного сорок в русском языке 67.
В тех же языках, где еще нет соответствующих числовых обозначений такие индивидуализированные названия совокупностей предметов не могут иметь и определенного числового значения и, по-видимому, в процессе торговли, обмена и т. п. устанавливалась лишь равночисленность ими обозначаемых совокупностей предметов с множествами-эквивалентами.
66 См.: В. А. Б р и м. Система числительных в германских языках, стр. 157— 158; В. Б. III к л о в с к и й. Числовое значение сяйца’ в романо-германском.— Сб. «Языковедные проблемы по числительным», стр. 134, прим. 1.
66 С. Н. С т е б и и ц к и й. Объяснительная записка и перевод к учебнику арифметики па нымыланском (корякском) языке.
67 См.: Л. А. Б у л а х о в с к и й. Исторический комментарий к литературному русскому языку. Харьков — Киев, 1936, стр. 136.
39


Таким образом, по нашему мнению, этап установления равно- численности мог привести лишь к возникновению отдельных параллельных числовых обозначений на основе названий нескольких равномощных множеств-эквивалентов, но не к возникновению многих рядов последовательно возрастающих числительных.
Как показывают этимологии собственно количественных обозначений в нивхском языке лишь названия некоторых количественных понятий восходят к обозначению руки и ее частей (числительные ‘5’, ‘9’, возможно другие же восходят к словам со значением много (числительные с2\ ‘6’, ‘7’, ‘5’, 40’ в названиях десятков, 400’), которые, несомненно, исторически являлись обозначениями каких-то конкретных множеств-эквивалентов. Такая этимологическая разноплановость собственно количественных обозначений в нивхском языке (равно как и числительных в других языках) и перебои в семантической линии развития числовых обозначений (‘5’ связано с понятием о руке, ‘6’, ‘7’ с названием какого-то множества предметов, ‘9’ опять связано с рукой), подтверждая положение о том, что в качестве множеств-эквивалентов использовалась не только рука и другие части человеческого тела, вместе с тем говорит о том, что и после возникновения тех или иных количественных понятий, рука продолжала использоваться при счете. Только в силу этого в дальнейшем при образовании понятий о больших количествах могли использоваться слова, связанные с ручным счетом.
По-видимому, общей закономерностью является то, что числительные, обозначающие большие числа обычно восходят к словам, являющимся названиями вещей, которые встречаются в большом количестве или представляют собой большую массу. Так славянское тьма обозначает 10.000, санскритские satudra ‘океан’ — 10000000000, salila ‘морской поток’ — 100000000000; в древнеегипетском числительное 100000 обозначалось иероглифом для головастика, числительное 1000 обозначалось иероглифом для лотоса88; нивхское H'oMqa 4000’, по-видимому, сопоставляется со словом н'эм^ ‘комар’ и т. п.89
Не может быть сомнения в том, что понятие о том или ином абстрактном количестве (1, 2, 3, 4, 5 и т. д.) возникает в ходе исторического развития человеческого мышления значительно позднее, чем, например, предметные понятия. Поскольку выше было показано, что языковые данные по счету некоторых наро58 PaulThieme. Die Heimat der indogermanischen Gemeinsprache. Wies¬
baden, 1954, стр. 18 и след.; T. А. Д e г т e p e в а. Формы проявления се¬
масиологических законов.— Сб. «Законы семантического развития в язы¬
ке». М., 1961, стр. 19—20.
69 В этом отношении представляет интерес также и следующий способ обоз¬
начения большого количества в нивхском языке, отмеченный нами в фоль¬
клорном тексте: Пилкыр н'о н'адр тый н'лами солки hapa имыд' сБоль¬
шущий амбар один, а также половину мари оленей (ему) отдал5.
40


дов не дают основания утверждать, что числительные в этих языках выражают чувственные образы восприятия и представления тех или иных множеств конкретных предметов, а не понятия об определенных количествах (1, 2, 3, 4, 5 и т. д.), то тем более невероятно, что отражение гипотетической стадии чувственно-образного мышления может быть обнаружено в других явлениях этих первобытных языков, как, например, в словах обозначающих предметы или явления объективной действительности и т. п.
Сторонники теории об особой чувственно-наглядной стадии исторического развития человеческого мышления в этом плане, обычно указывают на чрезвычайную бедность общими и родовыми понятиями и чрезвычайную специализацию названий в языках первобытных народов 60. Не говоря уже о том, что эти факты сами по себе еще отнюдь не говорят о том, что в том или ином специальном названии выражается чувственно-наглядный образ того или иного конкретного предмета, следует обратить внимание на то, что подбор этих фактов носит весьма односторонний характер. Па неполноту и односторонность подбора фактов, касающихся способности так называемых первобытных народов образовывать и выражать посредством своих слов понятия различной степени абстрактности и обобщенности, в свое время указывал уже В. Гумбольдт. «Неправильной уже самой по себе,— писал он,— является попытка определить круг понятий данного народа в данный период его истории, исходя из словаря. Не говоря уже о неполноте и случайности тех словарей неевропейских народов, которыми мы располагаем, в глаза бросается то обстоятельство, что большое количество понятий, в особенности не материального характера, которые особенно охотно принимаются в расчет при подобных сопоставлениях, может выражаться посредством необычных и потому неизвестных метафор или же описательно. Более решающим в этом отношении обстоятельством является то, что в кругу понятий и в языке каждого, даже и нецивилизованного народа наличествует некая совокупность идей, соответствующая безграничным возможностям человеческого прогресса, откуда можно без посторонней помощи черпать все, в чем испытывает потребность человечество. Не следует называть чуждым для языка то, что в зародыше обнаруживается в этих недрах. Фактическим доказательством в данном случае являются языки первобытных народов, которые как, например, филиппинские и американские языки уже давно обрабатываются миссионерами. В них без использования чужих выражений находят обозначения даже чрезвычайно абстрактные понятия» в1.
60 См. выше, стр. 18-19 настоящей работы. См. также: Л. Л е в и-Б р ю л ь. Указ, соч., стр. 95—119.
61 В. Гумбольдт. О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человеческого рода. «Хрестоматия по истории языкознания XIX—XX вв.». М., 1956, стр. 70.
41


Если исключить из этого высказывания В. Гумбольдта те моменты, которые навеяны учением И. Канта об априорных категориях человеческого разума, оно во многом оказывается справедливым.
Действительно, наряду с такими случаями, когда при большой детализации предметных, качественных и др. названий, отсутствует такое название, которое является общим для всех них (см. например в ненецком языке, где при детализации названия цветов и мастей животных отсутствует слово со значением цвет, окраска), мы имеем, во всяком случае, не меньшее количество таких случаев, когда наряду со специальными названиями имеется и общее название.
Приведем несколько примеров из языков народов Севера СССР 62.
1. В нивхском языке при нескольких десятках названий различных пород деревьев (дой ‘лиственница5, wapwu ‘пихта5, huec ‘береза5, кмый ‘дуб5 д'олдо ‘кедр5, Тгэугги ‘ольха5, мэзла ‘рябина5 и т. д.) есть слово т'иур с общим значением ‘дерево, лес’ (ам. д.).
2. В нивхском языке при таком же большом количестве названий различных пород рыб (туки ‘осетр5, п'ирггыр ‘сазан5, gowod' ‘калуга5, лыуи ‘кета осенняя5, вэл ‘кета летняя5 и т. д.) есть слово чо с общим значением ‘рыба5 (ам. д.).
3. В эскимосском языке при большой детализации названий моржей (аргуг'ак' ‘морж, плывущий к западу5, к'аврык' ‘морж, плывущий к северу5, ак'ылюг'рак' ‘морж, плывущий то водном, то в другом, направлении5, эхлъык ‘питающийся морж5 к'авалыг' рак’ •морж, спящий на воде5 и т. д.) есть слово айвык1 с общим значением ‘морж5. В свою очередь, слово айвык’ ‘морж (вообще)5 покрывается более общим названием тыг'ик'усяк' ‘морской зверь5, которое наряду с моржами, относится также к нерпам (них'сяк общее название при ряде специальных названий), китам (аг'вы- пик общее название при ряде специальных названий) и другим морским животным.
4. В ненецком языке при наличии около сорока названий различного вида снега (идебя 'рыхлый снег5, инггаем ‘выветренный снег5, хав' ‘ломкий глубокий снег5, сырад ‘затверделый глубокий снег, образующийся на берегу озер и рек5 и т. д.) есть общее название сыра ‘снег (вообще)5. В том же ненецком языке имеется больше двадцахи названий различных видов нарт при наличии общего названия хан ‘нарта (вообще)5.
и Сведения по эскимосскому (чаплинский диалект) и ненецкому языкам, словарный состав которых к настоящему времени уже достаточно хорошо изучен, нами получены от старших научных сотрудников ЛО Ин-та языкознания АН СССР Г. А. Меновщикова и Н. М. Терещенко; см. также: Г.А. Меновщиков. О некоторых социальных аспектах эволюции языка.— Сб. «Вопросы социальной лингвистики». Л., 1969.
42


Следует заметить, что истолковывая эти и им подобные факты большой специализации названий в „первобытных" языках нельзя упускать из виду практической потребности и направленности такой специализации (большое хозяйственное значение соответствующих предметов или явлений (нарт, рыбы и т. п.), необходимость быстрой и точной ориентировки на охоте — специализация названий животных в зависимости от их положения и т. п.). Не может быть сомнения в том, что все эти факторы практической необходимости играют большую роль при специализации названий 63 (сравни, например, факт большой специализации у ненцев названий различных видов мха и лишайника (корм для оленей!) с фактом наличия только одного названия для всех видов цветов, которых летом бывает очень много в тундре) и что было бы неправильно объяснять все эти факты особенностями мышления (конкретностью, предметностью и т. п.) соответствующих народов, рассматривать их как пережиточные явления особой чувственно-наглядной стадии в развитии человеческого мышления.
Итак, ни языковые, ни этнографические данные не подтверждают положения об особой чувственно-наглядной стадии в развитии человеческого мышления, когда мышление якобы целиком происходило в образах восприятия и представления, и человек совсем не обладал способностью образовывать понятия, хотя бы и самые элементарные.
Таким образом, следует признать, что вместе с возникновением труда как целесообразной деятельности и на основе труда как общественного явления происходит и возникновение и формирование специфически человеческого способа отражения действительности в виде форм обобщенного, абстрактного мышления, ибо, как показано выше на основе только чувственно-наглядного способа отражения действительности целенаправленная трудовая деятельность невозможна, поскольку в форме ощущений и образов восприятия и представления отражается только единичное и конкретное, поскольку чувственно-наглядная форма отражения действительности сама по себе не дает возможности для отвлечения и обобщения, для познания связей и отношений предметов и явлений объективной действительности и на основе этого свойств, качеств этих последних. Из этого, конечно, не следует, что чувственный, наглядно-образный и непосредственный способ отражения действительности не продолжал занимать большого места в познании действительности первобытным человеком. Чувственное познание остается одним из основных моментов процесса че63 В этом отношении показательны, например, указательные местоимения в эскимосском языке, где существует 21 местоимение, каждое из которых точно указывает на положение в пространстве соответствующего предмета, что необходимо для быстрой ориентировки охотника (см.: Г. А. Меновщиков. Указательные местоимения в эскимосском языке. — ВЯ, № 1, 1955).
43


ловеческого познания на всех этапах развития человека, ибо в конечном итоге все наши знания основываются на тех ощущениях, образах восприятия, которые мы получаем в результате непосредственного воздействия объективной действительности на наши органы чувств.
На первых этапах развития человека могли иметь место только элементы абстрактного обобщенного способа отражения действительности, а чувственно-образный способ отражения действительности долгое время продолжал оставаться основным и преобладающим.
Очевидно также, что возникающие понятия первобытного человека представляли собой отдельные изолированные островки в общей массе чувственно-образного содержания его мышления, между которыми не было какой-либо строгой и однозначной связи. В частности, есть основания считать, что родо-видовые отношения понятий, т. е. отношения понятий по степени обобщенности, возникли на относительно высокой ступени развития человеческого мышления и что у первобытного человека долгое время не было родовых понятий 64.
Однако, с другой стороны, не менее существенным является и то, что специфически человеческий способ отражения действительности происходит при помощи абстрактного обобщенного мышления и что поэтому периодизация истории человеческого мышления должна строиться на основе учета различных этапов развития форм абстрактного обобщенного мышления 6б.
•4 Однако это совсем не исключает того, что у первобытных людей существовали понятия типа дерево и т.п., т. е. понятия, которые отражали бы такой же широкий круг явлений, как и соответствующие понятия современного человека. Однако эти понятия не были отдифференцированными внутри себя, т. е. не включали в себя какие-либо частные (видовые) понятия и, следовательно, не являлись родовыми в собственном смысле этого слова. Как свидетельствуют данные языка, возникновение родовых понятий происходило: 1) путем генерализации, расширения содержания существующих понятий и 2) путем дифференциации понятий, охватывающих широкий круг явлений, на более частные понятия. История развития значения слов дает многочисленные примеры на образование родовых понятий первым путем. Что касается второго способа их образования, то представляет интерес история возникновения в различных языках слов со значением человек и самоназваний соответствующих народов. Во многих языках название человек и самоназвание народности передается одним и тем же словом, а в ряде языков самоназвание народности буквально означает настоящий человек. Это говорит о том, что понятие человек стало родовым, обобщающим понятия различных народностей путем позднейшей дифференциации понятия, обозначаемого указанными словами, т. е. благодаря выделению понятий об отдельных народностях (см.: В. 3. Панфилов. О самоназвании нивхов и названиях нивхов у соседних народов. Сб. «Этнонимы». М., 1970).
•5 Ни на чем не основано утверждение Д. А. Жданова, что в статье «К вопросу о соотношении языка и мышления» нами, якобы, высказываются следующие положения: 1) «возникновение понятий, качественно не отличающихся от современных их видов отно-
44


Сделанный выше вывод имеет существенное значение для решения вопроса о том, в каком отношении находится к языку чувственно-образное содержание, с одной стороны, и абстрактное содержание мышления, с другой стороны, так как признание особой чувственно-образной стадии в развитии мышления и языка дает основание утверждать, что на этом этапе развития языка и мышления язык являлся средством осуществления чувственнообразного содержания мышления.
Но доказательство положения о том, что не было особой чувственно-образной стадии в развитии мышления и языка, когда мышление якобы целиком и полностью протекало в чувственнообразной форме и язык, следовательно, выражал только образы восприятия и представления, еще не снимает следующих вопросов: является ли язык на каждом данном этапе его развития и мышления таким же необходимым средством выражения и осуществления чувственно-образного содержания, как и абстрактного содержания? Находится ли чувственно-образное содержание мышления в таком же отношении к языку, как и его абстрактное содержание? Эти вопросы возникают не только потому, что существует точка зрения, согласно которой язык на первых этапах своего развития выражал только чувственно-образное содержание, но также и в связи с тем, что имеют место такого рода взгляды, согласно которым язык является средством осуществления как абстрактного содержания мышления, так и его чувственнообразного содержания на данном этапе развития мышления и языка. Так, по мнению Е. В. Шороховой, «у человека, благодаря появившейся потребности обмена мыслями, его мысли как в виде конкретных образов объективной действительности, так и в виде понятий, получают свою «материальную оболочку» в форме определенного языкового или графического изображения» 66.
Высказывается также мнение, что «слово оформляет, формулирует общее представление или понятие как единицу мышления» 67 или что «представления как чувственные отражения пред-
сится (здесь и далее разрядка наша.— В. П.) к самым начальным этапам развития человеческого мышления», 2) «звуковой комплекс ранних гоминид выражал не представления, а изначальные, изолированные понятия» (см.: Д. А. Жданов. Возникновение абстрактного мышления, стр. 33, 80). На самом деле, в статье указывается на элементарность, не- отдифферепцированность первоначальных понятий, на отсутствие на первых этапах развития абстрактного обобщенного мышления родовых понятий (см. «Мышление и язык», стр. 146—147). Нигде не говорится также, что между возникающими понятиями не устанавливалось каких-либо логических связей, а указывается лишь на то, что между ними не было строгой и однозначной связи (указ, соч., стр. 146).
ee Е. В. Шорохова. Материалистическое учение И. П. Павлова о сигнальных системах. М., 1955, стр. 134, 177.
•7 Е. М. Галкин а-Ф е д о р у к. Современный русский язык. Лексика. М., 1954, стр. 45; см. также: Л. А. Булаховский. Введение в языкознание, ч. II. М., 1953, стр. 20.
45


метов с их свойствами и отношениями конституируют главные компоненты содержания слова: знак, лексическое понятие и денотат» в8.
Некоторые авторы в категорической форме отстаивают положение о том, что язык является необходимым средством осуществления чувственного содержания мышления. «Мы считаем,— пишет В. И. Безруков,— что первая сигнальная система получает свое материальное выражение через вторую сигнальную систему— слово, что материальная оболочка слова является необходимым средством выражения и существования чувственно-образного содержания мышления. Больше того, мы считаем, что этот процесс наименования образов шел не только в период зарождения языка, но и продолжает иметь место на каждом этапе развития языка и мышления, хотя и в разной степени» 89.
Такое отождествление характера отношения к материальной языковой оболочке абстрактного содержания и чувственно-наглядного содержания нам представляется неоправданным. Оно ведет к ошибочному пониманию сущности языка, законов его развития, к ошибочному пониманию специфики материальной языковой оболочки в плане решения основного философского вопроса о соотношении материального и идеального, одним из аспектов которого, как уже указывалось выше, является данная проблема о соотношении языка и мышления.
Как уже отмечалось выше, ощущения и образы восприятия есть результат непосредственного воздействия предметов, явлений и их свойств на органы чувств. Таким образом, ощущения, образы восприятия и представления в конечном счете есть результат взаимодействия двух форм материи — конкретных предметов, явлений и их свойств, с одной стороны, и столь же материальных органов чувств, с другой стороны, причем всегда сохраняется непосредственная связь и зависимость ощущений и образов восприятия от тех единичных предметов, явлений и их свойств, которые они отражают. «... Ощущение есть действительно непосредственная связь сознания с внешним миром, есть превращение энергии внешнего раздражения в факт сознания» 70. В отличие от этого, хотя обобщенное абстрактное мышление оперирует только теми данными о внешней действительности, которые нам доставляют органы чувств, его результаты в виде понятий, суждений, умозаключений и т. д. являются опосредо68 Н. Г. К о м л е в. Компоненты содержательной структуры слова. М., 1969, стр. 109.
60 В. И. Б е з р у к о в. Слово и его отношение к первой сигнальной системе. «Уч. зап. каф. русского языка», вып. 1. Тюмень, 1960, стр. 168; см. также: В. И. Безруков. Значение как выражение единства чувственного и рационального.— Сб. «Некоторые вопросы лексикологии и грамматики». Тюмень, 1960.
70 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 46 (разрядка наша.— В. П.).
46


ванными по отношению к той объективной действительности, которую они отражают. В процессе абстрактного, обобщенного мышления имеют место моменты отхода от непосредственного созерцания действительности, от чувственных образов тех единичных предметов, явлений и свойств, которые во всей своей конкретности и наглядности отражаются органами чувств. Каждое понятие, отражая целую группу предметов, явлений и т. п. в их общих и существенных свойствах, тем самым включает момент отвлечения от индивидуальных свойств, которые присущи каждому предмету, явлению и т. п. этой группы в отдельности. Каждое понятие отражает то общее, что само по себе не существует вне конкретных предметов, явлений и т. п., вне совокупности всех тех, в том числе и индивидуальных свойств, которые присущи каждому отдельному предмету, явлению.
Как замечает В. И. Ленин, «общее существует лишь в отдельном, через отдельное. Всякое отдельное есть (так или иначе) общее. Всякое общее есть (частичка или сторона или сущность) отдельного. Всякое общее лишь приблизительно охватывает все отдельные предметы. Всякое отдельное неполно входит в общее и т. д. и т. д.» 71. Таким образом, в отличие от чувственных форм отражения действительности абстрактные обобщенные формы отражения действительности непосредственно не связаны с предметами, явлениями и т. п. объективной действительности, взятыми во всей их конкретности и особенности. «Чувственное восприятие дает предмет, разум — название для него. В разуме нет того, чего бы не было в чувственном восприятии, но то, что в чувственном восприятии находится фактически, то в разуме находится лишь номинально, по названию...» 72. Эти слова Л. Фейербаха В. И. Ленин приводит с пометой №. Это, конечно, не означает, что абстрактное обобщенное мышление не зависит от объективной действительности, от материи, это не означает, что оно приобретает самостоятельное и независимое от этой последней существование.
Содержание абстрактного, обобщенного мышления в конечном итоге является результатом отражения действительности, различных форм движущейся материи, а его связь с объективной действительностью опосредствуется при помощи той же материи в виде материальных языковых форм.
Иначе говоря, сама возможность отхода абстрактного обобщенного мышления от непосредственного созерцания предметов, явлений и т. п. объективной действительности, взятых во всей их конкретности и особенности, протекание его как некоего относительно самостоятельного процесса, лишь в конечном счете детерминированного в своем содержании и формах объективной 71 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 368.
72 Там же, стр. 74.
47


действительностью, имеют место только потому, что оно происходит в неразрывной связи и на основе материальных языковых форм, которые выступают в процессе познания в качестве своего рода посредника между познающим субъектом и познаваемым объектом, в качестве представителя, заместителя этого последнего в мышлении человека. И только в силу того, что отражение объективной действительности абстрактным обобщенным мышлением не есть результат такого же непосредственного воздействия ее на человека, как в процессе ее чувственного познания, только в силу этого появляется необходимость в языке.
Положение о необходимости материальной языковой оболочки для осуществления абстрактной обобщенной мысли подчеркивает великий русский физиолог И. М. Сеченов. «Без речи,— пишет он,— элементы внечувственного мышления, лишенные образа и формы, не имели бы возможности фиксироваться в сознании: она придает им объективность, род реальности (конечно, фиктивной), и составляет поэтому основное условие мышления внечув- ственными объектами» 73.
Хотя и в несколько туманной форме эта мысль об органической связи языка и абстрактного мышления была выражена уже В. Гумбольдтом. «Язык,— пишет он,—есть орган, образующий мысль. Умственная деятельность — совершенно духовная, глубоко внутренняя и проходящая бесследно — посредством звука речи материализуется и становится доступной для чувственного восприятия. Деятельность мышления и язык представляют поэтому неразрывное единство. В силу необходимости мышление всегда связано со звуком языка, иначе оно не достигает ясности и представление не может превратиться в понятие. Неразрывная связь мышления, органов речи и слуха с языком обусловливается первичным и необъяснимым в своей сущности устройством человеческой природы» (разрядка наша.— В. П.) 74.
Из сказанного следует далее, что появление языка становится необходимым, только в связи с возникновением абстрактного, обобщенного способа отражения действительности, так как чувственно-наглядное отражение действительности есть результат непосредственного воздействия ее на органы чувств — воздействия, протекающего как процесс взаимодействия двух материальных сторон: предметов и явлений объективной действительности и органов чувств человека. Этот способ отражения действительности, хотя и не представляет собой простого зеркального ее отражения, сам по себе не включает момента отхода от объективной действительности, что имеет место при абстрактном 73 И.М. Сеченов. Избранные философские и психологические произведения. М., 1947, стр. 497.
74 В. Гумбольдт. О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человеческого рода, стр. 78, 79—80.
48


обобщенном способе ее отражения. Следовательно, особого чувственно-образного этана в развитии языка не было не только потому, что, как показано выше, специфически человеческое мышление никогда не происходило всецело в форме образов восприятия и представления, но также и потому, что чувственно-наглядный способ отражения действительности сам по себе не мог привести к возникновению языка.
Итак, язык (элементы языка) мог возникнуть и возник только в связи с появлением абстрактного обобщенного мышления (его элементов), как средство его осуществления, как способ его существования. Возникновение языка знаменовало, следовательно переход к качественно новой ступени развития сознания, к качественно новой и высшей ступени в познании объективной действительности.
Как писал В. И. Лепин: «Всякое слово (речь) уже обобщает. Чувства показывают реальность; мысль и слово — общее». И далее: «В языке есть только общее» 75.
Тезис о взаимообусловленности возникновения и существования языка и абстрактного, обобщенного мышления находит свое естественно-научное подтверждение в учении великого русского физиолога И. П. Павлова о второй сигнальной системе. «Животные до появления семейства homo sapiens, — пишет И. П. Павлов,— сносились с окружающим миром только через непосредственные впечатления от разнообразных агентов его, действовавшие на разные рецепторные приборы животных и проводимые в соответствующие клетки центральной нервной системой. Эти впечатления были единственными сигналами внешних объектов. У будущего человека появились, развились и чрезвычайно усовершенствовались сигналы второй степени, сигналы этих первичных сигналов — в виде слов, произносимых, слышимых и видимых» 76.
И. П. Павлов подчеркивает далее, что вторая сигнальная система появилась вместе с возникновением человека, в связи с тем, что у него возникли элементы абстрактного обобщенного мышления. «В развивающемся животном мире,— пишет И. П. Павлов,— на фазе человека произошла чрезвычайная прибавка к механизмам нервной деятельности. Эта прибавка касается речевой функции, внесшей новый принцип в деятельность больших полушарий. Если наши ощущения и представления, относящиеся к окружающему миру, есть для нас первые сигналы действительности, конкретные сигналы, то речь, специально прежде всего кинэстезические раздражения, идущие в кору от речевых органов, есть вторые сигналы, сигналы сигналов. Они представляют собой отвлечение от действительности и допускают обобщение, что и 75 В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 246, 249.
76 И. П. П а в л о в. Поли. собр. соч., 2 изд., т. III, кн. 2, стр. 345.
49


составляет наше лишнее, специально человеческое, высшее мышление...» 77. Эта мысль высказывалась и развивалась И. П. Павловым неоднократно 78.
Придерживаясь противоположного мнения о характере мышления и языка на первых этапах их развития и о характере их взаимоотношения вообще, невозможно объяснить, почему язык появляется только на той ступени эволюции животного мира, когда возникает человек (homo sapiens) и почему не обладают языком, например, человекообразные обезьяны, которые тоже имеют чувственно-наглядные образы восприятия и представления.
Только переход первобытных предков человека к труду с неизбежностью должен был привести и привел к возникновению элементов абстрактного обобщенного мышления, а вместе с тем и к возникновению элементов языка, так как абстрактное обобщенное мышление может осуществляться только в материальных языковых формах. Но роль труда в возникновении языка не ограничивается только этим.
Во-первых, переход к трудовой деятельности создал условия для формирования анатомо-физиологического аппарата звуковой речи, так как только в связи с произошедшей дифференциацией функций ног и рук первобытные предки человека перешли к прямохождению, благодаря чему произошла необходимая для свободных артикуляций перестройка органов речи (увеличение изгиба основания черепа, уменьшение массивности челюстей, опускание гортани, увеличение роли ротового дыхания, редуцирование внегортанных мешков, перемещение щито-черепалобидного мускула) 79.
Во-вторых, труд, обусловив возникновение языка как средства осуществления мысли, вместе с тем обусловил его формирование и как средства общения. Переход к труду и особенно в его коллективных формах не мог не привести к возникновению потребности в общении с целью налаживания совместных трудовых действий. «...Развитие труда по необходимости способствовало более тесному сплочению членов общества, так как благодаря ему стали более часты случаи взаимной поддержки, совместной деятельности, и стало ясней сознание пользы этой совместной деятельности для каждого отдельного члена. Коротко говоря, формировавшиеся люди пришли к тому, что у них появилась потребность что-то сказать друг другу.
77 И. П. Павлов. Полн. собр. соч., 2 изд., т. Ill, кн. 2, стр. 232—233.
78 Так, например, на одной из «сред» он говорил: «При этом (в результате появления второй сигнальной системы. — В. П.) стало возможным отвлечься от действительности, дополнив ощущение словом. Это повело к обобщениям, при которых слово заменяет массу ощущений, наконец, к образованию понятий — материя, время, пространство и т. п.» (Павловские среды, т. I, М.— Л., 1949, стр. 239).
79 См.: В.В. Бунак. Начальные этапы развития мышления и речи по данным антропологии. «Советская этнография», 1951, № 3.
50


Потребность создала себе свой орган: неразвитая гортань обезьяны медленно, но неуклонно преобразовывалась путем модуляции для все более развитой модуляции, а органы рта постепенно научились произносить один членораздельный звук за другим» 80.
Проблема соотношения языка (материальной языковой оболочки) с абстрактным содержанием мышления, с одной стороны, и с чувственно-образным, с другой, включает в себя также следующие вопросы: Возможно ли вообще непосредственное выражение при помощи языка чувственно-наглядных образов представления? Являются ли чувственно-наглядные образы такими же органическими компонентами содержания слова, как и их значения, носящие абстрактный обобщенный характер? Очевидно, что все авторы, придерживающиеся рассмотренной выше точки зрения о наглядно-образном характере человеческого мышления на начальных этапах его развития решают эти вопросы положительно, по крайней мере, в отношении указанных этапов развития мышления и языка.
Уже отмечалось также, что некоторые авторы, имея в виду мышление и язык современного человека, утверждают, что чувственно-наглядные образы являются органической частью содержательной стороны слова. Действительно, при произнесении тех или иных слов у человека нередко появляются чувственно-наглядные образы соответствующих предметов. Однако это будут всегда образы конкретных, индивидуальных предметов, и, что самое главное, при произнесении этих слов у каждого из слушающих или говорящих будут возникать образы различных предметов, хотя бы и того же рода. Таким образом, чувственно-наглядный образ представления, в отличие от понятия, не может быть передан непосредственно при помощи языка (слова) одним членом коллектива другому его члену. Иначе говоря, чувственнонаглядные образы не являются органической составной частью содержательной стороны слов. Более того, значительная часть слов, имея весьма абстрактные значения, вообще не могут сопровождаться чувственно-наглядными образами, как, например слова типа закон, стоимость, причина, несомненно и многие другие. Из сказанного выше не следует, что средствами языка вообще никак нельзя передать то или иное чувственно-наглядное содержание. Задача художественного описания того или иного предмета, явления природы и т. п., в частности, в том и состоит, чтобы у читателя при чтении этого описания возник яркий чувственный образ объекта описания 81.
80 К. М а р к с и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 489.
81 С. Я. Коган, принимая нашу точку зрения о принципиально различном характере отношения к языку чувственно-наглядного и абстрактного содержания мышления как в синхронном, так и в диахронном плане, полагает, однако, что я оставляю «без внимания взаимную связь и переходы представлений и понятий и отражение этой связи в языке», поскольку «под
51


Однако, существенно при этом, что этот чувственно-наглядный образ возникает только благодаря и через усвоение того абстрактного содержания, которое передается словами и предложениями в соответствующем описании. Таким образом, при помощи языка то или иное чувственно-наглядное содержание можно выразить только опосредованно, через абстрактное мыслительное содержание, а не непосредственно.
Особое положение в этом отношении занимают образные слова, или иначе изобразительные слова, идеофоны, широко представленные в лексике тунгусо-маньчжурских 82, тюркских 83, монгольских 84, некоторых палеоазиатских языков 8б, в корейском языке 86, а также в языках коренного населения Африки 87 и ряде других языков. Образные слова выделяются среди других слов лексики всех этих языков наличием звукового символизма и конкретностью своего значения, не говоря уже о значительных фонологических и грамматических особенностях, свойственных им в отличие от других разрядов лексики. Некоторые авторы рассматривали их как пережитки того состояния языка, в котором он находился в период своего становления и первоначальных этапов его развития88. Высказывается также мнение, что в отличие от
образным мышлением можно понимать образы, созданные с помощью понятий» (С. Я. Коган. Философские вопросы языка и мышления. Рец. на сб. «Мышление и язык». М., 1957 — «Вопросы философии», 1959, № 4, стр. 143). Этот упрек едва ли можно признать справедливым, поскольку в нашей статье «К вопросу о соотношении языка и мышления», опубликованной в этом сборнике, такого рода связь представлений и понятий, как и то, что чувственное и абстрактное содержание мышления находятся в постоянном взаимодействии, нами отнюдь не отрицается.
82 См.: Т. И. Петрова. Образные слова в нанайском языке. «Изв. АН СССР, ОЛЯ», 1948, т. 8, вып. 6; Н. Б. К и л е. Морфологическая структура образных слов в нанайском языке. «Вопросы языка и литературы». Тематический сборник гуманитарного факультета НГУ, вып. 1, ч. 2. Новосибирск, 1966; О н ж е. Образные слова нанайского языка. Автореф. канд. дисс. Новосибирск, 1968.
83 См.: Л. Н. Харитонов. Неизменяемые слова в якутском языке. Якутск, 1943; Р. К. К у н г у р о в, А. Н. Т и х о н о в. Изобразительные слова как самостоятельная часть речи.— Сб. «Вопросы теории частей речи». Л., 1968.
84 См.: Л. Ш. Шагдаров. Изобразительные слова в современном бурятском языке. Улан-Уде, 1962.
86 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 2. Л., 1965, стр. 197—205.
86 См.: Г. А. Па к. Изобразительные слова в корейском языке. Автореф. канд. дисс. Л., 1958.
87 См.: Д. Вестерман. Звук, тон и значение в западноафриканских суданских языках. Сб. «Африканское языкознание». М., 1963; Б. В. Ж у р- к о в с к и й. Идеофоны: сопоставительный анализ. М., 1968.
88 Д. В. Б у б р и х. К проблеме изобразительной речи. «Уч. зап. Карелофинского университета, т. III, вып. 1. Истор. и филол. науки. Петрозаводск, 1949; А. М. Газов-Гинзберг. Был ли язык изобразителен в своих истоках? М., 1965; «Материалы семинара по проблеме мотивированности языкового знака». Л., 1969, стр. 17—20, 64—68. 52


других разрядов слов «образные слова связаны с выражением не понятий, а чувственных образов, представлений, ощущений, являющихся по сравнению с понятиями более низшей ступенью познания действительности», хотя и не отрицается, что «все они представляют собой отвлечения от реальных предметов, их признаков и действий, но степень их обобщенности ниже, чем у других знаменательных слов» 89. Некоторыми авторами полностью отрицается даже и всякая способность к обобщению по крайней мере большинства изобразительных слов 90.
Однако эта точка зрения едва ли может считаться в достаточной мере обоснованной. Анализ соответствующего разряда слов в нивхском языке позволяет утверждать следующее: Образные слова в отличие от других знаменательных слов, с которыми чувственные представления ассоциируются лишь факультативно, действительно обычно сопровождаются чувственно-наглядными образами отдельных качеств или предметов и явлений в целом. Однако, вместе с тем образным словам, как и другим знаменательным словам, свойственна функция абстрагирования и обобщения. В самом деле, образное слово употребляется для обозначения не одного какого-либо единичного предмета или качества, а для обозначения различающихся в чувственном восприятии предметов, явлений или качеств одного и того же рода. Так, например, образное слово кокл кокл ‘хромая’, употребляется обобщенно для указания на любой случай, когда кто-либо хромает, хотя каждому из этих случаев будет соответствовать отличный от других чувственно-наглядный образ. То же самое следует сказать и о таких образных словах, которые связаны с представлениями отдельных чувственно воспринимаемых качеств предметов и явлений: с одним и тем же образным словом ассоциируются представления различающихся в восприятии качеств одного и того же рода.
Таким образом, специфика образных слов состоит в том, что они, обладая, как и другие знаменательные слова, функцией абстрагирования и обобщения, в отличие от этих последних несут еще дополнительную функциональную нагрузку, сопровождаясь чувственно-наглядными образами. При этом очевидно, что характер чувственно-наглядного образа, ассоциируемого с тем или иным образным словом, зависит, от индивидуального опыта и, следовательно, не может не варьироваться у носителей данного языка. Поскольку образные слова относятся к группе близких, но тем не менее различающихся друг от друга конкретных явлений, возникающие в каждом акте общения чувственно-наглядные образы могут отличаться друг от друга у собеседников также и по этой причине.
88 Н. В. К и л е. Образные слова нанайского языка, стр. 11.
90 Б. В. Журковский. Идеофоны в языке хауса. Автореф. канд. дисс.
М., 1969, стр. 20.
53


Среди образных слов особое место занимают звукоподражательные слова. При помощи этих слов фонетическими средствами данного языка воспроизводятся звуки окружающей нас действительности. Таким образом, звукоподражательные слова в отличие от других знаменательных слов и в том числе от других образных слов своей материальной звуковой стороной непосредственно отражают характер обозначаемых ими явлений действительности. Однако поскольку возможности воспроизведения звуков действительности ограничены характером фонетических средств данного языка, звукоподражательные слова являются лишь приблизительными копиями соответствующих звуков действительности и в силу этого соответствующие звукоподражательные слова различных языков не могут не отличаться друг от друга. К тому же каждое звукоподражательное слово соотносится с различающимися звуками одного и того же рода, т. е. не является воспроизведением какого-либо индивидуального звука и, следовательно, как и все образные слова, обладает функцией абстрагирования и обобщения и является средством коммуникации. Хотя звукоподражательные слова своей фонетической стороной воспроизводят реальные звуки действительности, они вместе с тем, как и все образные слова, всегда сопровождаются чувственными представлениями соответствующих явлений действительности и, следовательно, в этом отношении не отличаются от остальных образных слов.
Что касается степени звукового символизма других разрядов образных слов, то она оказывается значительно меньшей, чему звукоподражательных слов.
В нивхском языке в зависимости от того, с какими видами чувственных представлений или интеллектуальных состояний, связаны образные слова и, следовательно, в зависимости от характера лексических значений, их можно разбить на несколько групп:
1) Образные слова, связанные со слуховыми образами, отражающими различного рода звуки, производимые теми или иными предметами, т. е. звукоподражательные или ономатопоэтические слова. Эта группа образных слов наиболее многочисленна. К ним относятся: гогггон1 — подражание гулкому низкому и сочному звуку, кака — подражание звуку, издаваемому, когда человек с силой дует, кэво кэво — подражание звуку пыхтения, тяжелого дыхания при ходьбе и т. п., кавр кавр — подражание хрусту, издаваемому при разжевывании твердой пищи, каур каур — подражание скрипу снега, издаваемому при движении в сильный мороз, кэ кэ — подражание крику маленькой белой чайки (кэ%), кэд'р кэд'рэ — подражание звуку, издаваемому рвущейся материи, кэар — подражание скрипу снега, уключин, двери и т. п., хэн1, кэн— подражание писку комара, хан1, гэн1 э — подражание звонкому женскому голосу, кэур кэур — подражание скрипу двери, кэ% кэ% — подражание визгу животных, ки д'рэ куд'рэ — 54


подражание змеиному шипению, кса^ — подражание звуку, издаваемому сильно натянутой тетивой лука при выстреле из лука, или когда разрывается сильно натянутый матаус, тетива лука и т. п., kuw kuw — подражание звуку, издаваемому сильно натянутой вибрирующей веревкой, к1 ала к1 ала — подражание звуку, издаваемому гремящими ведрами, к аф к'аф — подражание звуку, издаваемому при стуке по деревянному предмету, к'эдр к'эдр — подражание шуршанию одежды, к'оф к'оф — подражание звуку при выбивании снега из обуви и т. п., к'удр к'удр — подражание скрипу снега, издаваемому при движении тяжелой нарты по твердому насту, к'улх к'улх / к'урх к'урх — подражание шуму, производимому падающими предметами, riyw riyw — подражание звуку при ударе палочками по сухому бревну, к'ыф к'ыф — подражание стуку топора, уалщалу* уалцал^ — подражание крику гусей, qayw qayw — подражание звуку, издаваемому нивхским музыкальным инструментом qaHga, qa^ qa^ — подражание жалобному визгу собаки, qo qo qo — подражание звукам, издаваемым жабой, qod^a^ qod^a% — подражание звуку чафкания, qop qop I qoл qoл — подражание звуку, издаваемому при кипении воды, q'adp q'adp I q'amp q'amp — подражание звуку, издаваемому при сильном царапании, q'ap^ q'ap^ — подражание звуку, издаваемому при слабом царапании, q'au q'aU I q'au q'au, — подражание шуршанию сухой травы, рассыпчатого снега, q'am'a q'am а — подражание звуку, издаваемому при стуке железных предметов друг о друга q'aф — подражание шуму при закрывании двери, q'o q'o — подражание отдаленному шуму, q'oлx — подражание шуму при открывании двери, q'ea q'ea I q'wa q'wa — подражание шуму быстро текущей воды, водопада и т. п., нэ%— подражание звуку шлепка по голове и т. п., way way — подражание мяуканию, wadpp wadpp — подражание храпу, wox wox — подражание хрюканию свиньи, wydp wydp — подражание рычанию собаки, одр одр — подражание сильному скрипу дерева и т. п., он он — подражание свисту ветра, он он / ун ун — подражание писку комара, котенка, щенка и т. п., пайох пайох — подражание звуку удара по полому деревянному предмету, пэах паах — подражание свисту ветра, человека, now naw — подражание свисту, издаваемому при полете стрелой, пулей и т. п., псат' % — подражание звуку, возникающему, когда яйцо, тонкий стеклянный сосуд с силой разбиваются о что-либо, пулх пулх — подражание бульканию сильно кипящей воды, п’ах — П°Д" ражание звуку хлопка, ria ria — подражание сопению, rio rio — подражание звуку, издаваемому дельфином, выпускающим фонтаном воду и воздух, п'рых — подражание звуку глухого выстрела, удара ладонью по переднику, лыжами о снег при быстрой езде ит. п., ri у ri у — подражание звуку когда раздувают огонь, riyx riyx — подражание приглушенному звуку, rriap rriap — подражание звуку стука капель дождя, т'арф т'арф — подра-
55


жание тяжелому топоту ног, тулмрулму тулмрулми — подражание невнятному глухому бормотанию, m'ytr m'yir — подражание стуку в дверь, т' ах тгах — подражание звуку, издаваемому при ударе прутиком, чалф чалвэ — подражание хлопку, ладоней друг о друга, шуму дождя, чал чал — подражание звуку падающей капли, чалан1 чал air — подражание звону металлических украшений на платье, чапау чапау — подражание звукам, издаваемым пойманной бьющейся рыбой, чаф чаф —подражание хлопку ладоней одна о другую, чвалу чвалу — подражание плеску воды в сосуде, чэтг — подражание звону в ушах, чэу — подражание звуку удара одного металлического предмета о другой, а также кресала о камень при высекании огня, чоплу чоплу — подражание звукам, возникающим, когда бьется пойманная рыба, фас фас — подражание шуму, издаваемому при резких шагах, сопровождаемых движением воздуха, хурр хурр — подражание гудению огня, хонх — подражание реву медведя, бросающегося на человека и некоторые другие.
2) Образные слова, связанные со зрительными образами, отражающими характер движений, предметов или его отдельных компонентов, а также качества предметов. К ним относится: кава кава ‘попеременно то открывая, то закрывая рот5, кокл кокл ‘хромая5, кин кии' ‘шатаясь из стороны в сторону от слабости или истощения5; кулкры ‘вытаращив глаза5, кулу кулу ‘тараща глаза (многократно)5, кмы ‘кишмя киша, суетясь, бегая взад и вперед (о многочисленных насекомых, рыбе и т. п.)5, к'одрр ‘быстро мчась на санках или лыжах с горы, на коньках по льду5, цоло ‘косясь5, лип лип ‘попеременно то закрывая, то открывая5, лоу лоу ‘протискиваясь, работая локтями и т. п.5, мату мату ‘будучи косматым5, мэ ‘выглядывая, скрываясь и показываясь попеременно5,1гыа ныа ‘клюя носом и то закрывая, то открывая глаза во время дремоты5, пой вой ‘клубясь, завих- ряясь (о клубах дыма, об облачке снега за быстро мчащимся лыжником)5, n'apa ri'ара ‘трепыхаясь, развеваясь на ветру (о материи, одежде и прочем)5, п'ир п'ир ‘кружась, крутясь5, п'лавлав ‘блестя, переливаясь5, п'лавлав п'лавлав ‘поблескивая5, n'ocqo ‘ощетинившись’,n'yirn'yir ‘поднимаясь шапкой (о закипающем молоке)5, т'ык зык ‘суча ножками (о лежащем в люльке ребенке)’, m'arrga m'awga ‘колыхаясь, торча, будучи прикрепленным одним концом5, т'мурмур ‘барахтаясь, шевелясь, будучи прикрытым чем-либо5 ,т'ыт'ы высматривая, о[алу о[алу ‘мелькая (о свете, о белом предмете)5, чолэ золэ ‘раскачиваясь из стороны в сторону5, ындр ‘будучи одетым в пальто и т. п. в накидку, не продевая руки в рукава5.
3) Образные слова, связанные со зрительно-слуховыми образами, отражающими характер движений предметов и сопровождающий их шум. К ним относятся: кйн ‘бросаясь с криком и плачем5, курр ‘двигаясь гурьбой, толпой с шумом и гамом5, 56


qowucq'wau сплывя на лодке, когда плывущий гребет веслами, вода, поднимаясь буруном, журчит за бортом, скрипят уключины5 91, neap псар 'выбрасывая многочисленные искры5, ri'лещ 'выскакивая и с шумом падая обратно в воду (о рыбе)’.
4) Образные слова, связанные с осязательными образами предметов, такие как: hoMq houq 'будучи мягким и неприятным на ощущение’, q'Ma у'ма — это слово связано с ощущением, которое вызывает насекомое, ползущее по голому телу.
5) Образные слова, связанные со зрительно-осязательными образами предметов, такие как лау лауа 'будучи гладким и блестящим’, пулу пулу связано со зрительным образом и ощущением, когда на грязном теле грязь скатывается в шарики.
6) Образные слова, связанные с передачей интеллектуальных состояний, такие как: у'о у'о' у'оу'о 'будучи в полубессознательном состоянии, то теряя, то опять возвращаясь в сознание’, у'ору, у'ору 'будучи глупым’, куку 'будучи бессмысленным, бесполезным’.
В некоторых языках, как уже отмечалось, образные слова составляют весьма значительный слой лексики. Так Н. Б. Киле выделяет в нанайском языке около 3 тысяч образных слов.
В последнее время акад. В. М. Жирмунский высказал мнение, что образные слова в рассматриваемых языках, как и некоторые подобные им слова в индоевропейских языках, относятся к междометиям и не выделяются в особую часть речи 92, мнение, которого в свое время придерживался А. А. Шахматов. Однако, эта точка зрения не учитывает следующих существенных моментов.
1. Если междометия выражают эмоции и волеизъявления, то, как показывает приведенный выше перечень семантически различных разрядов образных слов в нивхском языке, образные слов- ва имеют иную семантику, чем междометия, хотя нельзя отрицать и того, что они чаще, чем другие разряды знаменательных слов, сопровождаются теми или иными эмоциями.
2. Образные слова имеют совершенно иную грамматическую природу, чем междометия. Если последние занимают в предложении изолированное положение и не наделены в нем какой-либо синтаксической функцией, то образные слова выступают в составе предложения в атрибутивной или предикативной функции 93.
91 Это слово произносится в различном темпе в прямой зависимости от скорости движения лодки.
и См.: В.М.Жирмунский. О природе частей речи и их классификации. «Вопросы теории частей речи». Л., 1968, стр. 15—16.
93 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. II, стр. 197 — 205. В особую часть речи выделяют образные слова тюркских языков Р. К. Кунгуров и А. Н. Тихонов (см. сб. «Вопросы теории частей речи», стр. 254-258).
57


Очевидно, что это mutatis mutandis следует сказать и о словах типа русских трах, бах и т. п. в индоевропейских языках и поэтому их также едва ли можно рассматривать как междометия.
Итак, хотя образные слова обладают некоторой спецификой по сравнению с другими разрядами знаменательных слов, поскольку они имеют своим функциональным назначением передачу не только понятий различной степени обобщенности о соответствующих явлениях, но и возбуждение у собеседника конкретного чувственного образа того или иного из явлений этого рода, вместе с тем им свойственна общая с остальными разрядами знаменательных слов функция средства осуществления абстрактного обобщенного мышления.
Что касается вопроса о том, можно ли рассматривать образные слова как наиболее древний дошедший до нас слой лексики, по-видимому, есть достаточные основания для положительного решения этого вопроса. Об этом свидетельствует целый ряд особенностей образных слов: характер их семантики, наличие звукового символизма различной степени (звуковая оболочка образных слов в той или иной мере говорит о характере их содержательной стороны), некоторые специфические черты, свойственные их фонологической структуре и др. особенности, отмечаемые исследователями образных слов в различных языках мира. Однако из этого еще не следует, что лексика языков на более ранних этапах их развития ограничивалась исключительно словами, близкими по своему характеру к образным словам. Очевидно, что уже на самых ранних этапах развития человеческого общества и мышления существовала потребность в лексике и иного типа, например, с преобладанием номинативной функции (земля, вода. мать, отец и т. п.).
Итак, анализ различных специфических черт языков так называемых первобытных народов, обычно используемых для доказательства положения, что язык возник как средство осуществления и существования только чувственно-наглядных образов и что между языком и чувственно-наглядным содержанием человеческого мышления на их современном этапе развития существует такая же органическая и непосредственная связь, как и между языком и абстрактным содержанием человеческого мышления, показывает, что это положение не подтверждается указанными фактами.
Язык выступает как необходимое средство осуществления и существования только абстрактного обобщенного содержания нашего мышления, и характер отношения, имеющего место между языком и этим последним, с одной стороны, и между языком чувственно-наглядным содержанием человеческого мышления, с другой стороны, является принципиально различным: если абстрактное обобщение содержания существует только в связи и на основе естественного языка или других знаковых систем, если язык 58


есть способ, средство его осуществления, то образы восприятия и представления в принципе могут существовать вне непосредственной связи с языком. При этом, имея в виду, что хотя чувственно-наглядное и абстрактно-обобщенное содержание представляют собой различные этапы, ступени познания объективной действительности, но в процессе человеческого мышления они находятся в теснейшей связи и постоянном взаимодействии так, что мышление одними чувственно-наглядными образами в чистом виде у нормального человека, по-видимому, вообще происходит редко 94, будет правильным говорить именно о принципиальной возможности существования чувственно-наглядного содержания без использования языка или других знаковых систем, что, в частности, подтверждается фактами патологии речи (см. ниже, стр. 65 настоящей работы).
Из этого вытекают также определенные выводы в плане исследования закономерностей развития языка. Основной из них заключается в том, что решающим хотя и не единственным фактором, воздействующим на формирование и законы функционирования и развития языка, является абстрактное, обобщенное содержание человеческого мышления.
В этом отношении представляют интерес также случаи так называемой телепатической передачи мыслей. «Несомненно,— пишет Л. Л. Васильев,— ... что телепатически воспринимается именно зрительный образ, а не понятие, не слово, не мысль в точном понимании того, что называется мыслью...
Это значит, что часто употребляемые выражения «передача мысли», «мысленное внушение» оказываются неточными. Телепатически могут передаваться тольк о зрительные, реже слуховые образы, чувства, побуждения к действию — то, что И. П. Павлов относил к первой сигнальной системе, а н е мысли, связанные со словами, со второй сигнальной системой. Это делает понятным, почему телепатические опыты бывают удачными и в тех случаях, когда, например, индуктором является француз, а перципиентом грек; причем француз не знает ни слова по гречески, а грек — по -французски» (разрядка автора.— В. П.) 96.
•4 Именно этим можно объяснить, что, как это было обнаружено экспериментальными исследованиями, «в той или иной степени внутренняя речь отмечается не только при словесно-понятийном, но и при наглядном мышлении, а также в процессах восприятия, запоминания и воспроизведения словесного и наглядного материала» (см.: А. Н. Соколов. Внутренняя речь и мышление. М., 1968, стр. 228).— Впрочем, тот же автор отмечает, что, когда испытуемому предлагалось зрительно представить себе тот или иной предмет, например, пароход, «в момент зрительного представления предметов, речедвигательные напряжения не увеличивались» (Указ, соч., стр. 162, 165).
•5 Л. Л. Васильев. Таинственные явления человеческой психики. М., 1964, стр. 117—119.
59


Таким образом, такого рода случаи косвенно также свидетельствуют о том, что язык является необходимым средством осуществления абстрактного обобщенного мышления, но не чувственно-наглядных образов.
В связи с рассматриваемой проблемой далее возникает вопрос, можно ли считать, что единственно возможным средством осуществления абстрактного обобщенного мышления является звуковой язык. И. В. Сталиным было выдвинуто положение о том, что «звуковой язык и язык слов был всегда единственным языком человеческого общества, способным служить полноценным средством общения людей». В связи с этим И. В. Сталин далее пишет, что поскольку глухонемые не обладают звуковым языком, у них нет языка вообще («коль скоро глухонемые лишены языка, их мысли не могут возникать на базе языкового материала»), что их мысли, которые тоже носят обобщенный абстрактный характер, как и мысли нормального человека, «возникают и могут существовать лишь на базе тех образов, восприятий, представлений, которые складываются у них в быту о предметах внешнего мира и их отношениях между собой благодаря чувствам зрения, осязания, вкуса, обоняния» 9в.
Таким образом, в работе И. В. Сталина утверждается, что:
1) Звуковой язык является единственно возможной материальной опорой для абстрактной обобщенной мысли. 2) Поскольку глухонемые лишены звукового языка, их абстрактная обобщенная мысль опирается на образы восприятия и представления. Прежде всего следует заметить, что образы восприятия и представления, которые, по мнению И. В. Сталина, выступают в качестве единственной опоры для абстрактного мышления глухонемых, не могут рассматриваться как язык, так как будучи формами чувственной ступени познания действительности и функционируя на уровне лишь первой сигнальной системы, они не являются знаками. Что касается глухонемых, то они имеют язык, но не звуковой язык, не язык слов, как нормальные люди, а ручной язык, язык жестов. Однако И. В. Сталин считает, что язык жестов, ручной язык, «это, собственно, не язык, и даже не суррогат языка, а вспомогательное средство с крайне ограниченными средствами, которым пользуется иногда человек для подчеркивания тех или иных моментов в его речи» 97.
Звуковой язык как средство общения, действительно, обладает несомненными преимуществами перед ручным языком, языком жестов. Но, с другой стороны, не приходится отрицать, что язык жестов выполняет у глухонемых те же функции, что и звуковой язык у нормальных людей, т. е. является и средством осуществления абстрактного обобщенного мышления, и средством об98 И. В. С т а л и н. Марксизм и вопросы языкознания. М., 1955, стр. 46—47. 97 И. В. С т а л и н. Указ, соч., стр. 46—47.
60


щения. Следует к тому же отметить, что у многих „первобытных" народов в определенных условиях вместо звукового языка используется ручной язык.
Рассматривая этот вопрос с точки зрения учения И. П. Павлова о языке как функции второй сигнальной системы, важно отметить, что по учению И. П. Павлова сигналами сигналов у нормальных людей являются не только звуковые раздражения, возникающие при воздействии на органы слуха человека слов, произносимых другим человеком, но и кинестезические раздражения, идущие в кору головного мозга от функционирующих органов речи говорящего, а также зрительные раздражения, возникающие при чтении написанных или напечатанных слов.
Очевидно, что с точки зрения характера механизма второй сигнальной системы в качестве сигнала сигналов могут функционировать и другого рода раздражители. Именно с этим мы имеем дело у глухонемых, у которых сигналами сигналов являются кинестезические раздражения, идущие от мускулатуры рук и прежде всего — пальцев, функционирующих при общении глухонемых друг с другом, зрительные раздражения, возникающие при восприятии ручных жестов, а также при чтении, если они обучены этому.
Следует отметить также, что наряду с такими естественными знаковыми системами, как звуковой и спонтанный язык жестов глухонемых, в процессе мышления могут использоваться и другие знаковые системы. Так, например, в процессе математического мышления, по-видимому, большую роль играют всякого рода математические символы 98. Однако при этом надо иметь в виду, что такого рода искусственные знаковые системы выступают как средство осуществления мышления лишь постольку, поскольку они опираются и являются производными по отношению к естественным языкам.
В связи с рассматриваемой проблемой необходимо также остановиться на том, какую роль играет и в каком виде выступает язык в процессе внутренней речи, во время мышления про себя. Существует мнение, что язык является лишь средством общения, чем и обусловлено наличие в нем материальной стороны. Что же
•8 Винер пишет по этому поводу следующее: «...я убежден, что если существует какое-то одно качество, которое отличает действительно талантливого математика от его менее способных коллег, то оно состоит в умении оперировать временными только ему понятными символами, позволяющими выражать возникающие идеи па некоем условном языке, который нужен лишь на определенный отрезок времени. Если математик не обладает этим умением, он никогда ничего не достигнет, так как сохранить мысли в несформулированном виде абсолютно невозможно» (Н. Винер. Я математик. М., 1967, стр. 81). Большую роль всякого рода знаков, не являющихся принадлежностью естественных языков, отмечают и другие представители естественных наук (см.: II a d а m а г d J. An essay on the psychology of invention in the mathematical field. Princeton., 1945). 61


касается внутренней речи, мышления про себя, то оно происходит в чистом виде, без использования языка. Этим самым утверждается независимость процесса мышления от материальных языковых форм и случайный характер связи мышления и материальных языковых форм его выражения в актах речи.
Необходимость материальной стороны языка как средства осуществления мышления отрицается и в связи с пониманием языка как чисто психического явления. Эту последнюю точку зрения наиболее отчетливо сформулировал Ф. Соссюр. «В то время как речевая деятельность в целом имеет характер разнородный,— писал он,— язык как он нами определен, есть явление по своей природе однородное: эта система знаков, в котором единственно существенным является соединение смысла и акустического образа, причем оба эти элемента знаков в равной мере психичны» ". Эта же мысль о психической, идеальной природе языкового знака в целом выражена Ф. Соссюром еще более определенно следующим образом: «Языковой знак,— пишет он в другом месте,— связывает не вещь и имя, но понятие и акустический образ. Этот последний не есть материальный звук, вещь чисто физическая, но психический отпечаток звука, представление, получаемое нами о нем посредством наших органов чувств: он чувственный образ...»100.
А. И. Смирницкий, критикуя приведенное выше определение языка, данное Ф. Соссюром, пишет: «...Не „внешняя", т. е. настоящая звучащая речь, есть форма, в которой „реализуются звукопредстав ления", соответствующие отдельным словам, а, наоборот, „внутренняя речь" есть такая форма, в которой реальные, физические звучания „заменяются" их представлениями, их отображениями в сознании» 101. И далее: «Итак, основной, первичной является связь значения с реальным звучанием слова, а связь значения с „звуковым образом слова" есть лишь отображение в сознании реального физического звучания слова» 102. Таким образом, по мнению А. И. Смирницкого: 1) внутренняя речь вторична по отношению к внешне выраженной речи; 2) материальная языковая форма, реальное звучание слова, в процессе внутренней речи заменяется психическим представлением этого реального звучания.
Если первое из этих положений А. И. Смирницкого о характере соотношения внешней и внутренней речи, а, следовательно, и о природе языка является справедливым, то во втором положении он делает уступку Ф. Соссюру, утверждая, что в процессе внутренней речи мышление, действительно, связано только с психическим представлением звучания слова, с чем невозможно согласиться, ибо это означает, что мышление может протекать без опоры
м Ф. д е Соссюр. Курс общей лингвистики. М., 1933, стр. 39.
100 Там же, стр. 77—78.
101 А. И. Смирницкий. Значение слова.— ВЯ, 1955, № 2, стр. 85.
102 Там же, стр. 86.
62


на материальные языковые формы, и это утверждение не соответствует реальной природе внутренней речи 103.
Как уже указывалось, с точки зрения учения И. П. Павлова о второй сигнальной системе, сигналом сигналов являются не только те физиологические раздражения, которые идут в мозг от органов слуха при воздействии на них реального звучания речи, но и те кинэстезические раздражения, которые идут в мозг от органов речи. Каждый из этих видов материальных физиологических процессов и выступает в качестве той материальной опоры, в связи с которой только и может происходить процесс мышления. При этом совершенно не обязательно, чтобы процесс мышления происходил одновременно на основе всех этих видов сигналов второй сигнальной системы. Так, естественно, что в процессе внутренней речи, мышления про себя, нет раздражений, поступающих в мозг от органов слуха, что имеет место, когда мы слушаем собеседника. Но, как показывают экспериментальные исследования, процесс внутренней речи, мышление про себя, опирается па кинэстезические раздражения, идущие от органов речи. При этом в процессе внутренней речи соответствующие артикуляции совершаются органами речи в скрытом виде, так, что обычно они остаются незаметными для наблюдателя и самого субъекта, но фиксируются соответствующими приборами во время опыта.
По вопросу о природе мышления про себя очень интересны наблюдения И. М. Сеченова. Он писал: «Когда ребенок думает, он непременно в то же время говорит. У детей лет пяти дума выражается словами или разговором шепотом, или по крайней мере движениями языка и губ. Это чрезвычайно часто, а может быть и всегда, только в различных степенях случается и со взрослыми людьми. Я по крайней мере знаю по себе, что моя мысль очень часто сопровождается при закрытом и неподвижном рте немым разговором, т. е. движениями мышц языка в полости рта. Во всех же случаях, когда я хочу фиксировать какую-нибудь мысль преимущественно перед другими, то непременно вышептываю ее.
103 Это положение А. И. Смирницкого поддерживает Л. А. Абрамян, выражая недоумение и несогласие с той критикой этого положения, которая была нами дана в статье «К вопросу о соотношении языка и мышления» в сб. «Мышление и язык», стр. 160 (см.: Л. А. Абрамян. Гносеологические проблемы теории знаков. Ереван, 1965, стр. 41, прим. 14). Л. А. Абрамян полагает, что «при молчаливом думании сознание оперирует не непосредственно звуковыми комплексами, звучаниями слов, а их мысленными отражениями — акустическими образами... Поскольку же акустический образ — это отражение в гносеологическом смысле слова, характеристика внешней стороны слова как материального явления не может быть к нему применима» (Л. А. Абрамян. Указ, соч., стр. 116—117). Но вопрос в данном случае состоит не в том, что в процессе внутренней речи присутствуют представления звучания слов, а в том, что «внешняя» сторона слова отнюдь ими нс ограничивается, поскольку процесс внутренней речи сопровождается артикуляциями органов речи, т. е. вполне материальными явлениями (подробнее см. ниже).
63


Мне даже кажется, что я никогда не думаю прямо словом, а всегда мышечными ощущениями, сопровождающими мою мысль в форме разговора» 104.
Наличие артикуляций органов речи различной степени выраженности в процессе внутренней речи, мышления про себя подтверждается многочисленными экспериментальными исследованиями, проведенными в последние 30—40 лет. В той или иной мере экспериментальные исследования подтверждают также и выдвинутое рядом авторов положение (П. П. Блонским 10Б, Л. Л. Чисто- вич 106 и др.), что внутреннее проговаривание, сопровождаемое артикуляциями органов речи, также является условием восприятия и понимания речи говорящего, что процесс восприятия и понимания чужой речи не ограничивается лишь одними кинэстези- ческими раздражениями, идущими от органов слуха и что артикуляционные помехи отрицательно влияют на понимание и запоминание слушаемой речи. При этом степень внутреннего проговаривания в процессе восприятия чужой речи и его роль для понимания смысла чужой речи оказывается различной, что определяется как характером передаваемой мысли (степенью ее известности, трудности и т. п.), так и характером целевой установки слушающего.
А. Н. Соколов, анализируя данные проведенных им экспериментов, приходит к следующему выводу: «Приведенные здесь экспериментальные данные с несомненностью показывают, что роль речевых выражений на различных ступенях понимания различна. При суммарном схватывании смысла она минимальна. Главная роль речевых выражений в этом случае сказывается в запоминании. При необходимости внутренней переработки материала — анализа и обобщения его — роль речи максимальна. Всякое препятствие словесному выражению мыслей означает в таком случае препятствие пониманию» 107. И далее: «Что касается сенсомоторных процессов внутренней речи, то, как бы неуловимы они ни казались, все же несомненно, что они имеют место... Но если бы, даже можно было всегда внутренне видеть слова написанными или всегда внутренне слышать их, то зачаточная артикуляция все же имела бы место, хотя бы в порядке так называемого идеомоторного акта» 108.
104 И. М. Сеченов. Избранные философские и психологические произведения, стр. 142.
105 Блонский П.П. Память и мышление.— В кн.: Избранные психологические произведения. М., 1964, стр. 452.
10вЧистович Л. А., Алякринский В. В., А д б у л ь я н В. А. Временные задержки при повторении слышимой речи. «Вопросы психологии», 1960, № 1; Ч и с т о в и ч Л. А., Клаас Ю. А., А л е к и н Р. О. О значении имитации для распознавания звуковых последовательностей. «Вопросы психологии», 1961, № 5.
107 А. Н. Соколов. Внутренняя речь и мышление, стр. 99.
108 Там же, стр. 101.
64


Известно, что И. П. Павлов, рассматривая физиологические основы связи речи и мышления, решающую роль в этом отношении отводил кинэстезическим раздражениям, идущим от артикулирующих органов речи 109. Это положение И. П. Павлова подтверждается упомянутыми выше исследованиями.
Значение кинэстезических раздражений, идущих от органов речи, как непременного условия осуществления и существования абстрактного обобщенного мышления и вместе с тем несостоятельность взглядов на язык как явление по своей природе чисто психическое со всей очевидностью обнаруживается при паталогиче- ских расстройствах речи. Установлено, в частности, что нарушение способности к артикуляциям органов речи, неизбежно сопровождается нарушениями процессов абстрактного, обобщенного мышления.
Внутренняя речь выступает в различных формах, начиная от развернутой, когда ее различие от внешне выраженной речи сводится только к тому, что она произносится «про себя» и кончая такой, когда вербализация происходит в весьма сокращенной форме (оперирование намеками слов по А. Н. Соколову). Как отмечает А. Н. Соколов, «сокращенность словесного выражения приводит ко все большему сгущению смысла в одном слове или даже намеке на слово; внутренняя речь становится, таким образом, высшим синтезом значений отдельных слов, превращаясь в язык семантических комплексов» по. Возможность такой сокращенной формы внутренней речи и использование в процессе внутренней речи такого рода знаков, которые не являются принадлежностью языка как средства общения, однако, пе дает основания считать, что мышление про себя может протекать в чистом виде, пе отягощаясь материальными языковыми формами.
Вместе с тем в связи с этим встает задача дифференцированного подхода к рассмотрению взаимоотношения языка и мышления, соотношения и роли естественных языков и других знаковых систем применительно к внешне выраженной и различным формам внутренней речи.111
109 В этой связи заслуживает также внимания та точка зрения, согласно которой вторая сигнальная система «появилась в результате развития и усложнения процессов, происходящих в первой системе, прежде всего в связи с усложнением двигательных функций и обогащением кинэстезических раздражений, идущих от руки, использующей орудие труда, а также в связи с усложнением речевых движений» (В. И. М ахи нько. Учение И. П. Павлова о двух сигнальных системах. Харьков, 1954, стр. 38).
110 А. Н. Соколов. Указ, соч., стр. 101.
111 См., в частности: П. И. Ж и н к и п. О кодовых переходах во внутренней речи. — ВЯ, 1964, № 6.
3 Панфилов В. 3.
65


Мышление и типы языков
В языкознании и, в особенности, в проблематике типологических исследований значительное место занимал и занимает вопрос о том, не обусловлено ли наличие различных типов языков различиями в характере мышления соответствующих народов и не являются ли различные типы языков последовательными ступенями развития языка, возникшим в связи с исторической сменой типов мышления. Широкое распространение в последнее время получила и противоположная точка зрения, согласно которой язык, как и другие знаковые системы, представляет собой модель мира и характер (тип) языка определяет характер мышления и отражения действительности (гипотеза Сепира-Уорфа, некоторые направления в семиотике, направление лингвистической философии). В связи с этим представляется прежде всего необходимым рассмотреть понятие типа языка и различные виды типологической классификации языков, а затем вопрос о том, в какой мере различие в типологических свойствах языков связано с различиями в мышлении носителей этих языков, а также вопрос о том, в какой мере оно сказывается па характере взаимоотношения языка и мышления.
Общность функции всех естественных языков — быть средством, орудием осуществления абстрактного обобщенного мышления как в процессе общения, так и в процессе внутренней речи — совмещается с наличием в строе языков существенных различий, затрагивающих не только план языкового выражения, но и план языкового содержания. Различия в строе языков не могут быть объяснены исключительно фактом разного происхождения языков, поскольку различия или сходство в строе тех или иных языков в принципе могут не совпадать соответственно с их генетической общностью или с отсутствием такой общности. В самом деле, с одной стороны, отмечаются значительные расхождения в строе близкородственных языков (например между английским и немецким) 1 или в строе одного и того же языка на различных этапах его исторического развития (например, английского), а с другой стороны, наблюдаются факты значительной близости строя языков, не имеющих общего происхождения. В качестве иллюстрации последнего случая можно, например, указать на качинский язык, в котором значительное развитие получили черты агглютинативного строя, в силу чего он резко выделяется среди осталь1 Подобные явления имеют место в пределах и других генетических группировок. Так, Г. В. Церетели, останавливаясь в этой связи па семитских языках, отмечает, что «генетически родственные языки вследствие различных условий развития могут принадлежать к различным структурно-топологическим группам» и что «в семитских языках имеется множество примеров для доказательства этого положения» (Г. В. Церетели. О языковом родстве п языковых союзах.— ВЯ, 1968, № 3, стр. 9).
66


ных китайско-тибетских языков 2. Как отмечает Э. Бенвенист, «...генетическое родство не препятствует образованию новых группировок по типологическому сродству структуры, а образование группировок по типологическому сродству не заменяет генетического родства» 3. Э. Бенвенист указывает, что «...генеалогическая классификация представляет ценность только в промежутке между двумя определенными моментами времени» и что «...мы должны рассматривать степень родства между членами больших семей языков как переменную величину, способную принимать различное значение...» 4.
В самом деле, при установлении родства и степени родства языков практически основываются на двоякого рода критериях: 1) действительном историческом соотношении соответствующих языков в плане общности их происхождения, известном по тем или иным историческим источникам; 2) степени материальной и структурной близости языков. Использование каждого из этих критериев в отдельности (а во многих случаях лингвисты располагают только данными последнего рода) может привести к различным результатам при установлении степени родства языков. Так, например, если бы не была известна действительная история происхождения французского яыка, то степень его материальной и структурной близости к латинскому языку, могла бы дать основание для вывода, что степень его родства с латинским является более отдаленной, чем некоторых других романских языков, как, например, итальянского.
Теоретически вполне допустимо предположить, что языки, имеющие общий источник происхождения, в ходе исторического развития могут настолько далеко отойти друг от друга в материальном и структурном отношении, что не останется каких-либо данных этого рода, которые бы свидетельствовали о их родстве или по крайней мере о той степени их родства, которую они имеют в плане их действительного исторического происхождения.
Из сказанного следует, что общность или различие в происхождении языков пе является тем решающим фактором, который однозначным образом определял бы структурные сходства и различия в строе естественных языков и закономерности развития их структур. Это дает также основание говорить об ограниченности объяснительной силы сравнительно-исторического метода при исследовании закономерностей развития структур естественных языков, факта их сходства и различия. Тем самым обосновывается самостоятельное значение и необходимость типологических исследований в целях решения указанных проблем.
2 См.: Е. В. П у з и ц к и й. Качинский язык. М., 1968, стр. 61—62 и след.
3 Э. Бенвенист. Классификация языков. «Новое в лингвистике». III. М., 1963, стр. 49.
4 Там же, стр. 44, 45.
3*
67


Причина того, что фактор общности или различия происхождения языков в своем воздействии на закономерности развития языкового строя, имеет определенные ограничения, коренится по-видимому, в фундаментальных свойствах языка, а именно произвольности материальной стороны языковых единиц т. е. в отсутствии органической связи, или подобия между двумя их компонентами — обозначающим и обозначаемым, а в конечном счете в функциональном назначении языка, поскольку язык может выполнять свою основную функцию средства осуществления абстрактного обобщенного мышления и передачи абстрактных мыслей только благодаря тому, что обозначающее как компонент языковой единицы не имеет ничего общего с ее вторым компонентом — обозначаемым, имеющим абстрактный характер б.
Цели и задачи типологических исследований не оставались неизменными со времени их возникновения. По-разному определяются они в различных направлениях типологии и на современном этапе ее развития.
Типологические исследования XIX в. подобно сравнительно- историческим исследованиям этого периода в своих истоках испытали влияние идей современной им биологии (ботаники и зоологии) и прежде всего таких их разделов как систематика. Типологические исследования этого периода носили односторонний характер и сводились к установлению морфологических типов языков и подведению всех существующих языков под эти типы подобно тому, как это делалось в биологии при распределении всех растений и животных по видам, родам, классам и т. п. Морфологическая классификация языков, созданная в этот период, не ставила перед собой задачи выявления того общего, что свойственно различным морфологическим типам языков.
Как антитезу этому направлению в типологии можно рассматривать развиваемую в последнее десятилетие точку зрения, согласно которой основная задача типологических исследований должна заключаться как раз в выявлении того общего, что свойственно всем языкам мира. Так, по мнению Р. Якобсона, «генетический метод имеет дело с родством, ареальный — со сродством языка, а типологический — с изоморфизмом» 6. Вслед за Р. Якобсоном аналогичное положение выдвигает Б. А. Успенский: «... одна из основных задач типологии — построение общей теории 5 См.: В. 3. Панфилов. К вопросу о соотношении языка и мышления. «Мышление и язык». М., 1957, стр. 149—151; V. Z. Р a n f i 1 о v. A propos des rapports entre la langue et la pensee, «Recherches internationales a la lumiere du marxisme», 7 — Linguistique, Paris, 1958, стр. 77—79; V. Z. Panfilov. Acerca de la correlacion existante entre el lenguaje у el pen- samiento, «Pensamiento у languaje», Montevideo, 1959, стр. 188—192; см. также стр. 46—48 настоящей работы.
6 См.: Р. Якобсон. Типологические исследования и их вклад в сравнительно-историческое языкознание. «Новое в лингвистике», III, стр. 97.
68


языка, выявление универсальных (действительных для любого языка) соотношений или черт, или языковых универсалий»7.
Выявление общих черт, свойственных всем языкам мира, несомненно является одной из основных, но не единственной целью типологических исследований. Такие общие черты должны иметь место во всех языках, хотя бы уже потому, что все естественные языки выполняют одну и ту же функцию — функцию средства осуществления абстрактного обобщенного мышления и передачи абстрактной мысли. Однако наличие таких общих черт, свойственных всем языкам, отнюдь не объясняет тех существенных различий, которые имеются между языками, и тех общих черт, которые свойственны не всем, а лишь тем или иным группировкам языков. Подобно тому, как исследователь человеческого общества не может ограничиваться выявлением определяющих факторов, свойственных обществу на всех этапах его развития, т. е. способа производства материальных благ, включающего в себя производительные силы и производственные отношения, но должен также установить различные формы общества по тем существенным признакам, которыми они отграничиваются друг от друга, т. е. общественноэкономические формации в зависимости от различия в способе производства, и перед лингвистами встает задача, выявив общие черты, свойственные всем языкам, затем разбить их на определенные группы по тем существенным признакам, которые свойственны только каждой из них.
И. И. Мещанинов, имея в виду приведенное выше положение Р. Якобсона, справедливо писал: «Исторически сложившиеся языки шли своими путями развития, создавая определенные структурные типы, которые прослеживаются не в одних только группировках языков по выделяемым семьям. Каждый включаемый в их состав язык представляет собою выдержанную типовую единицу. Каждый такой язык объединяется с другими в одну группу по тому, что оказывается у них общим. Но этим общим будет не то, что объединяет все языки земного шара, а то, что остается общим только для данной группировки»8 (разрядка наша.—/?. /7.).
Таким образом, задача типологических исследований состоит в установлении не только изоморфизма языков мира, но также и
7 См.: Б. А. Успенский. Структурная типология языков. М., 1965, стр. 11; В. Звегинцев. Современные направления в типологическом изучении языков. «Новое в лингвистике», III, стр. 17; М. И. Б у р л а к о в а, Т. И. Н и к о л а е в а, Д. М. С е г а л, Н. Н. Т о п о р о в. Структурная типология и славянское языкознание. «Структурно-типологические исследования». М., 1962, стр. 7.— Следует, правда, отметить, что в иной связи задачи типологии определяются Б. А. Успенским более широко: «Такова первая задача типологии — выяснение изоморфных явлений, общих всем языкам. В то же время типология устанавливает какие-то признаки, присущие части языков. На этом основании можно классифицировать языки» (указ, соч., стр. 17).
8 И. И. Мещанинов. Типологические сопоставления и типология систем.— ФН, 1958, 3, стр. 5.
69


алломорфизма языков мира, причем один из аспектов последних исследований, их непосредственной целью является также установление изоморфизма в пределах каждой из выделенных группировок языков.
Известные слабости типологических исследований прошлого периода и в особенности зыбкость критериев типологической классификации языков вызвали к жизни еще одно направление в типологии — так называемую характерологическую типологию, которая усматривает свою задачу в установлении специфических черт, своеобразия каждого языка. Нельзя не согласиться с В. Скалич- кой в том, «что характерологический метод может принести много ценного. Например, с его помощью можно выделить отдельные черты языка, резко отличающегося от других языков» 9. Однако, с другой стороны, ясно, что выявление специфических черт того или иного языка, его своеобразия возможно только при условии проведения широких типологических сопоставлений языков, предполагающих установление признаков как общих всем языкам, так и свойственных только отдельным группировкам языков. Более того, очевидно, что установление специфических черт того или иного конкретного языка должно быть не начальным, а завершающим этапом типологических исследований и что принадлежность того или иного языка к определенному типу не может определяться по признакам, специфическим только для данного конкретного языка.
Таким образом, представленные в современных типологических исследованиях различные направления в конечном счете не исключают, а скорее могут дополнить друг друга, если отказаться от того ограниченного понимания задач типологии, которые каждое из них ставит перед собой.
В основе типологической классификации языков лежит тот же логический принцип, та же логическая схема, что и в основе генеалогической классификации языков, а именно принцип родовидовых отношений понятий, принцип деления объема более широкого (родового) понятия на входящие в его состав более узкие (видовые) понятия. Но если при генеалогической классификации языков основанием деления понятия «естественные языки» на понятия индоевропейской, семитской, алтайской и других семей языков является признак общности происхождения, а основанием для последующего деления семей языков на более узкие группировки — признак степени родства, то при типологической классификации учитываются структурные черты языков независимо от признака общности или различия их происхождения.
В идеале типологическая классификация языков должна была бы быть представлена в виде логической схемы, в основании ко-
• В. Скаличка. О современном состоянии типологии. «Новое в лингвистике», III, стр. 28.
70


торой находится понятие «естественные языки», противопоставляемое понятию «искусственные языки» в пределах более широкого понятия «знаковые системы». Понятие «естественные языки» как родовое в свою очередь должно подразделяться на видовые понятия различных типов языков, которые отграничиваются друг от друга по свойственным только каждому из них признакам. Конечным этапом такой типологической классификации языков будет разделение понятия типа языков на единичные понятия конкретных языков с указанием признаков, специфичных только для каждого из этих языков.
Однако состояние типологических исследований в настоящее время таково, что подвергается сомнению сама возможность дать типологическую классификацию языков хотя бы в обозримом будущем и некоторыми авторами принципиально отрицается возможность отнесения того или иного конкретного языка, взятого в целом, к определенному структурному типу языков. Так, по мнению крупнейшего типол ога нашего времени В. Ска лички, «классификационный принцип, относящий языки как целое к определенному типу, изжил себя» 10. Развивая это положение, В. Ска- личка пишет: «...отдельные явления языка (морфологические, синтаксические, фонетико-комбинаторные, словообразовательные) находятся во взаимной связи, причем их соседство может быть положительным или отрицательным. Сумма свободно сосуществующих явлений называется типом. Подобных типов, по нашему мнению, существует пять: флективный, интрофлективный, агглютинативный, изолирующий, полисинтетический» п.
Характеризуя каждый из этих языковых типов совокупностью определенных черт, В. Скаличка считает, что «в конкретном языке различные типы реализуются одновременно» 12, и объясняет это двумя причинами: 1) «если допустить, что явления языка квантитативны, то и тип в языке должен осуществляться только в определенной степени....; 2) взаимоотношения лингвистических явлений в большинстве случаев только вероятны, а не обязательны» 13. В той мере, в какой критические замечания В. Скалички направлены в адрес традиционной морфологической классификации XIX в., которая, по словам Э. Бенвениста, «не является ни исчерпывающей, ни последовательной, ни строгой» 14, они представляются вполне оправданными.
Весьма плодотворным является и развиваемое В. Скаличкой направление типологических исследований, которое ставит своей задачей выявление различных комплексов взаимообусловленных 10 В. Скаличка. Указ, соч., стр. 28.
11 Там же, стр. 34; см. также: В. Ска л и ч к а. К вопросу о типологии.— ВЯ, 1966, № 4, стр. 28 и след.
12 В. С к а л и ч к а. О современном состоянии типологии, стр. 34.
13 В. Скаличка. К вопросу о типологии, стр. 28.
14 Э. Венвепис т. Указ, соч., стр. 50.
71


черт языковых структур. Однако известные недостатки или даже полная несостоятельность традиционной морфологической классификации сами по себе еще не дают основания отрицать принципиальную возможность создания такой типологической классификации языков как завершающего этапа типологических исследований, которая, используя тот или иной principium divisionis, относила бы каждый язык в целом к определенному типу. Представляется, что отрицание возможности такой классификации языков в конечном счете подрывает сам принцип системной организации языковых явлений, наличия закономерных необходимых связей языковых элементов, а именно такие связи (но не связи вероятные или случайные) и должны учитываться при типологической классификации языков. Очевидно, что принцип системного анализа языковых структур в целях определения их принадлежности к тому или иному языковому типу предполагает не просто учет взаимозависимости сосуществующих черт, а выделение таких черт языковой структуры, которые являются ее определяющими, ведущими чертами 15.
При таком подходе к типологической классификации языков совсем не исключается, что в конкретном языке, отнесенном к определенному типу по доминирующим чертам его структуры, могут наличествовать в той или иной степени черты другого языкового типа, которые, однако, не играют определяющей роли в структуре 15 В частности, этот принцип не учитывается теми авторами, которые вслед за В. Гумбольдтом считают возможным выделять в качестве особого языкового типа наряду с языками флективными, изолирующими и агглютинативными, так называемые инкорпорирующие языки. Нам уже приходилось отмечать, что в тех языках, где инкорпорирование действительно существует как особый прием выражения синтаксических отношений, он
обусловлен агглютинативной природой слова в этих языках, т. е. не является определяющей чертой структуры этих языков, в силу чего нет оснований
выделять эти языки в особый тип инкорпорирующих языков (см.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 2, М.—Л., 1965, стр. 24, примеч. 23). Необоснованность такого выделения особого инкорпорирующего типа языков убедительно показывает в своих последних работах В. Скаличка. Во-первых, он отмечает, что в некоторых языках, которые рядом исследователей рассматривались как инкорпорирующие, инкорпорация как таковая вообще отсутствует, как, например, в гиляцком (нивхском) языке (см.: V. S k а 1 i с к a. Dio Inkorporation und ihre Rolle in der Typologie, «Тга- vaux linguistiques de Prague», 3, 1968, стр. 277). Далее, рассматривая те языки, где инкорпорация, определяемая им как соединение двух семантем в одно слово для выражения синтаксических связей (там же, стр. 276), действительно есть, В. Скаличка отмечает, что она существует в них только потому, что в этих языках слово достаточно отчетливо выделяется в синтагматическом и парадигматическом ряду, что наблюдается в агглютинативных и флективных языках (там же, стр. 276—277). Наконец, В. Ска- личкой выдвигается в этой связи и такой убедительный аргумент, что «инкорпорация — это один типологический параметр, а не вид структуры языка» (В. Скаличка. К вопросу о типологии, стр. 27), наличие которого только и может дать основание для выделения особого языкового типа.
72


этого языка. Очевидно, что принцип «чистоты типа» не может быть решающим при классификации и в других областях явлений 16; в этом отношении подход к типологической классификации языков не является исключением.
В самом общем виде задача типологических исследований может быть определена как установление закономерностей, имеющих место при реализации функции осуществления абстрактного обобщенного мышления в процессе внутренней и внешне выраженной речи (имеются в виду естественные языки). Конечная цель типологических исследований — создание типологической классификации языков мира — предполагает в качестве условия своего осуществления выявление критериев типологических сопоставлений на различных этапах этих исследований.
Логически в качестве первого этапа 17 типологических сопоставлений может рассматриваться этап выявления того общего, что объединяет естественные языки с другими знаковыми системами, функционирующими в человеческом обществе. Учитывая, однако, что естественные языки являются знаковыми системами sui generis, и что то, что их объединяет с искусственными знаковыми системами, вряд ли может считаться самой существенной характеристикой естественных языков хотя бы уже потому, что другие знаковые системы, функционирующие в человеческом обществе, по отношению к естественным языкам являются вторичными и не способны в полном объеме осуществлять их функции, можно исключить этот этап типологических сопоставлений без какого-либо существенного ущерба для дальнейшего хода типологических исследований.
Второй этап типологических исследований состоит в выявлении того общего, что характеризует все естественные языки, т. е. в выявлении, как писал И. И. Мещанинов, «общего для всех языков субстрата» 1я, или, употребляя современную терминологию, в установлении изоморфизма естественных языков. Абстрактно говоря, такими общими чертами, свойственными всем языкам 18 Так, придерживаясь принципа «чистоты типа», можно было бы, например, отрицать принадлежность того или иного человеческого общества к определенной общественно-экономической формации, поскольку они не реализуются в чистом виде и, например, капиталистическая общественно-экономическая формация, существуя в том или ином обществе, нередко (а на первых этапах своего развития — всегда) сохраняет элементы предшествующей ей феодальной общественно-экономической формации, в том числе в области производственных отношений.
17 Выделяемые здесь этапы (или точнее: аспекты) типологических исследований даются в такой последовательности с точки зрения условий и порядка осуществления логической операции деления понятия «естественные языки», а не реального хода этих исследований. В действительности установление признаков, свойственных всем языкам, признаков, свойственных отдельным группам языков, и т. п. может происходить в иной последовательности.
18 И. И. Мещанинов. Структура предложения. М.—Л., 1963, стр. 7.
73


мира, будут те элементы языковой структуры, без которых язык не может выполнять функции средства осуществления абстрактного обобщенного мышления. Функцией средства осуществления языком абстрактного обобщенного мышления на современном этапе его развития обусловлено существование во всех языках таких языковых единиц, как слово, словосочетание и предложение, а также логико-грамматического уровня предложения, на котором структура выражаемой в нем мысли маркируется особыми языковыми средствами 19. Предложения на различных языках, как бы резко они не отличались друг от друга в типологическом отношении, на логико-грамматическом уровне будут иметь одну и ту же структуру, если всеми ими выражается одна и та же мысль. При общности структуры всех этих предложений на логико-грамматическом уровне языковые средства ее выражения будут различными, так же как различными может быть и их членение (структура) на синтаксическом уровне 20.
Исследования в области установления языковых универсалий, которые ведутся в последние 10—15 лет в зарубежном языкознании, во многом будут способствовать конкретизации сформулированного выше положения, особенно если они будут производиться с учетом возможностей реализации основных языковых функций. Очевидно, однако, что отнюдь не все виды универсалий войдут в то общее, что свойственно всем языкам мира. В частности, сюда не войдут импликативные универсалии типа: «Если А, то В», поскольку не утверждается наличие А во всех языках мира. Не могут быть включены в это «общее» также и статистические универсалии.
Следует отметить, что исследования по установлению языковых универсалий во многом предвосхищены в типологических исследованиях И. И. Мещанинова, в частности, в его учении о понятийных категориях. Как отмечает И. И. Мещанинов, «Такие выражаемые языком понятия, как субъект, предикат, атрибут, объект, и существующие между ними отношения (имеются в виду предикативные, объектные и атрибутивные отношения.— В. П.) свойственны человеческой речи вообще. Они выступают во всех без исключения языках и не нуждаются поэтому ни в каких «статистических подсчетах» 21. Менее убедительно положение И. И. Мещанинова о том, что «подлежащее, сказуемое, дополнение и определение являются общеязыковыми категориями» 22. В част19 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика и логика. М.— Л., 1963; V. Z. Panfilov. Grammar and logic. The Hague — Paris, 1968, а также стр. 113 и след, настоящей работы.
20 В. 3. Панфилов. Грамматика и логика, стр. 74—78; V. Z. Panfilov. Grammar and Logic, стр. 100—106; а также стр. 119 и след, настоящей работы.
21 И. И. Мещанинов. Типологические сопоставления и типология систем, стр. 4.
22 И. И. Мещанинов. Структура предложения, стр. 7; см. также стр. 14, 33, 82, 86.
74


ности, здесь возникает вопрос о том, в какой мере это утверждение справедливо в отношении языков, в которых отсутствует или слабо выражена морфологизация членов предложения.
Поскольку наличие «общеязыкового субстрата» не исключает различия в способах реализации языковых функций, на третьем этапе типологических исследований основная задача состоит в выделении и классификации этих способов, или, иными словами, различных типов языковых структур. Наличие ограниченного количества типов языковых структур, равно как и исторически засвидетельствованные факты развития некоторых языков по спирали, когда они в той или иной мере возвращаются к ранее пережитому ими состоянию своей структуры, свидетельствуют о том, что на способы реализации языковых функций налагаются определенные ограничения, обусловленные природой выполняемых ими функций.
Существуют определенные логические требования, предъявляемые к любой научной классификации тех или иных объектов, и определенные правила логической операции деления понятий, лежащей в основе любой классификации. Научная классификация ставит перед собой задачу распределить предметы на классы по их существенным признакам. При этом одно из основных правил логической операции деления понятий состоит в том, что такое деление должно производиться по единому основанию, т. е. при распределении предметов на отдельные классы должен применяться один и тот же признак или совокупность одних и тех же признаков при выделении всех классов предметов. Второе правило логической операции деления понятий гласит, что члены деления должны исключать друг друга и деление должно быть исчерпывающим. Это означает, что во-первых, в результате классификации предметов по тем или иным признакам все они должны быть распределены по классам и ни один из них не может оказаться вне полученных классов, а во-вторых, каждый из классифицируемых предметов может быть включен в состав только одного класса и не может одновременно относиться к двум или более классам.
Как известно, в типологии XIX в. и в последующей традиции в качестве признака, по которому все языки мира распределялись на отдельные группировки (типы языков), использовался характер морфологической структуры слова, а, точнее говоря, типологическая классификация основывалась на различиях в способе объединения в составе слова корня и его служебных компонентов. Практически при этом учитывался также и характер значений служебных элементов в составе слова, как, например, однозначность и конкретность значений агглютинативных и многозначность и абстрактность значений флективных служебных элементов слова.
Традиционная морфологическая классификация языков страдала рядом существенных недостатков, вследствие чего была под75


вергнута сомнению научная ценность типологической классификации языков вообще и принципиальная ее осуществимость. В частности, указывалось, что не все языки мира могли быть распределены по выделяемым в этой классификации типам, что некоторые языки могли быть одновременно отнесены к двум морфологическим типам, поскольку они использовали различные способы объединения в составе слова корня и служебных элементов, т. е. что нарушались основные принципы научной классификации объектов 23. Очевидно, что причины такого рода недостатков старой морфологической классификации коренились в исходных принципах классификации, т. е. в выборе principium divisionis. В этой связи более существенной представляется та критика в адрес традиционной морфологической классификации, которая указывала на односторонность и отсутствие системного подхода при типологических сопоставлениях, на неопределенность и многозначность понятий, лежащих в основе этой классификации 24.
Недостатки традиционной морфологической классификации языков привели к созданию типологических классификаций иного типа, в которых в качестве критериев выделения различных типов языков использовались различия в синтаксической структуре предложения (типологические классификации И. И. Мещанинова, Т. Милевского и С. Е. Базелля) и даже различия в фонематических системах языков.
Однако едва ли есть серьезные основания для отказа от слова в качестве основания типологической классификации языков. Учитывая системный характер языка, в целях типологической классификации языков должны использоваться такие компоненты языковой структуры, которые являются ее ведущим звеном и характер которых определяет свойства других звеньев языковой структуры. Таким требованиям во всяком случае не удовлетворяет ни фонема, ни морфема, но удовлетворяет слово.
Слово является наименьшей языковой единицей, которая обладает значением, актуализируемым как в синтагматическом, так и в парадигматическом ряду, в то время как значение морфемы актуализируется только в парадигматическом ряду. Далее, слово является наименьшей языковой единицей, способной выразить понятие в линейном синтагматическом ряду. Наконец, слово является наименьшей языковой единицей, способной быть носителем предикативности (однословные предложения) 25. Эти свой23 Правда, попутно следует отметить, что почти те же самые логические недостатки генеалогической классификации не помешали широкому развертыванию сравнительно-исторических исследований и не вызвали сомнения в научной ценности генеалогической классификации языков.
24 См.: Дж. Гринберг. Квантитативный подход к морфологической типологии языков. «Новое в лингвистике», III, стр. 68—69.
25 См.: В.З. Панфилов. Грамматика и логика, стр. 6—10; V. Z. Р а п- f i 1 о v. Grammar and logic, стр. 11—14, а также стр. 172 настоящей работы.
76


ства слова как языковой единицы позволяют считать, что оно обладает свойствами языкового знака в большей мере, чем другие языковые единицы. В силу этого слово представляет собой основную языковую единицу, с которой непосредственно связано существование и функционирование других языковых единиц (фонемы, морфемы, модели словосочетания и предложения).
Если исходить из того, что задача типологии состоит в установлении способов, закономерностей реализации функции языка как средства осуществления абстрактного обобщенного мышления, то можно сказать, что различия в характере слова также являются наиболее существенными и показательными для установления различий в этих способах и закономерностях.
Можно было бы думать, что с точки зрения способа реализации указанной языковой функции по сравнению со словом более важную роль в системе языка играет предложение. В самом деле, предложение является такой наименьшей языковой единицей, при помощи которой выражается относительно законченный акт мысли. Однако предложение как языковая единица не включает в себя то конкретное содержание, которое выражается с его помощью. Если рассматривать предложение как языковой знак, то обозначаемым этого знака будет не конкретное содержание предложения, а значение его модели. Следовательно, содержание предложения не может выступать как предмет типологических сопоставлений 26.
Что же касается структуры предложения, то она несомненно зависит от характера слова, от того, в какой мере в слове соответствующего языка представлены показатели лексических и грамматических значений, конституирующих его значение наряду с корневой морфемой или обслуживающих такие языковые единицы, как словосочетание и предложение; иначе говоря, между структурой слова и структурой предложения существует определенная корреляция. Не случайно поэтому, что в синтаксической типологии И. И. Мещанинова, учитывающей способы выражения таких общеязыковых отношений, как предикативные, объектные, атрибутивные, на этой основе выделяются такие конструкции предложения, как аморфные, синтаксико-морфологические, флективно-аналитические, аналитические и т. п. 27 Поэтому не отказываясь от учета структуры предложения при типологических сопоставлениях языков, следует иметь в виду, что она не может считаться независимым типологическим признаком в той мере, в какой различия в структуре предложения обусловлены природой слова и могут быть охарактеризованы в связи с теми разли26 Ср.: В. Скаличка. Типология и тождественность языков. «Исследования по структурной типологии». М., 1963, стр. 32.
27 См.: И. И. Мещанинов. Структура предложения, стр. 17 и след.
77


чиями природы слова, которые имеют место в языках разных типов. Следовательно, вопрос должен стоять не о том, чтобы отказаться от слова как основания типологической классификации языков, а о том, какие именно признаки слова должны учитываться при такой классификации.
Как отмечал Дж. Гринберг, «какими бы несовершенными ни казались сейчас рассуждения ученых XIX в. на эту тему, все же главного достоинства выдвинутых схем отрицать нельзя. В качестве основы для классификации инстинктивно было найдено нечто, имеющее кардинальное значение для всесторонней общей характеристики языка, а именно морфологическая структура слова...»28
Значительный шаг вперед в преодолении недостатков и односторонности традиционной морфологической классификации сделал 3. Сепир. Сохраняя способ объединения в составе слова его компонентов в качестве одного из типологических признаков, Э. Сепир вводит два дополнительных признака, также характеризующих слово. По признаку различия в технике, способе объединения в составе слова корня и его служебных компонентов Э. Сепир подразделяет языки на изолирующие, агглютинирующие, фузионные и символические, причем под символизмом имеется в виду явление внутренней флексии. Второй признак слова, который, по мнению Э. Сепира, также должен учитываться при типологической классификации языков,— это степень синтетизма, степень сложности слова в целом, а именно то, в какой мере слово усложнено за счет присутствия в нем различных некорневых элементов. По этому признаку Э. Сепир выделяет три типа языков: аналитические, синтетические и полисинтетические.
Наиболее существенным для типологической классификации языков Э. Сепир считает третий признак, касающийся плана содержания слова и его составных компонентов. Выделяя четыре типа понятий, получающих выражение в составе слова в различных языках — конкретные понятия, передаваемые корнями (I), деривационные понятия, выражаемые словообразовательными аффиксами (И), конкретно-реляционные понятия типа значений числа, рода (И1) и чисто-реляционные понятия, служащие для передачи связей между словами в составе предложения (IV),— Э. Сепир предлагает учитывать при распределении языков по классам, какие именно из этих понятий находят отражение в составе слова. В соответствии с этим Э. Сепир выделяет четыре типа языков: класс А (I и IV типы понятий), класс В (I, II, IV типы понятий), класс С (I, III, IV типы понятий), класс D (I, II, III, IV типы понятий).
28 Дж. Гринберг. Указ, соч., стр. 64.
78


Типологическая концепция Э. Сепира также не свободна от недостатков. Прежде всего возникает вопрос о том, в каких отношениях находятся выдвинутые им три признака слова. По мнению Э. Бенвениста, эти признаки находятся в отношении соподчинения 29, а Дж. Гринберг, напротив, считает, что эти признаки являются независимыми друг от друга 30. И та, и другая точка зрения справедливы только отчасти. Так, если говорить о соотношении техники, способа соединения компонентов слова и степени синтетичности слова, то, по-видимому, эти признаки являются независимыми друг от друга, а не находятся в отношении соподчинения. Но если брать признак степени синтетичности слова и признак, учитывающий, какие именно понятия получают выражение в составе слова, то эти признаки не могут считаться независимыми друг от друга: очевидно, что чем больше степень синтетичности слова, тем в большей мере в составе слова находят свое отражение конкретно-реляционные, чисто-реляционные понятия, т. е. эти признаки находятся в отношении прямо пропорциональной зависимости.
Если учитывать характер соотношения двух последних признаков, а также то, что «... в своем делении языков па четыре основных типа Сепир, казалось бы, говорит о понятиях, но в действительности исходит из формальных критериев, а не из семантических...» 31 (поскольку в различных языках одно и то же понятие как, например, понятие множественности, может быть отнесено к различным формальным классам), то третий признак слова в классификации Э. Сепира, по-видимому, нет оснований рассматривать в качестве независимого типологического наравне с двумя первыми признаками.
Следует согласиться с Дж. Гринбергом в том, что выделение изолирующих языков по технике построения слова неоправдано: «Изоляция — это способ связи, так же как и другие приемы, но применяется он почти исключительно к словам, поскольку относительный порядок расположения элементов внутри слова имеет значение лишь в редких случаях» 32.
Оценивая типологическую концепцию Э. Сепира в целом, Э. Бенвенист отмечает ее ограниченность: «Если сравнить между собой два неродственных, но типологически сходных языка, то становится ясно, что аналогия в способе построения форм является лишь внешней чертой, и поэтому внутренняя структура вообще не выявляется» 33. Принципиально с иных позиций подходит к вопросу о предмете типологических исследований В. Скаличка.
29 Э. Бенвенист. Указ, соч., стр. 53.
30 Дж. Гринберг. Указ, соч., стр. 69.
31 Там же, стр. 73.
32 Там же, стр. 73—74.
33 Э. Б е н в е и и с т. Указ, соч., стр. 54; ср. также: Ж. В а и д р и е с. Язык. М., 1937, стр. 315.
79


По его мнению «типология имеет отношение в первую очередь к областям морфологии (отсюда понятно, почему очень часто встречается термин «морфологическая классификация») и фонетики; синтаксис и лексика являются лишь второстепенными областями применения типологии» 34.
Приведенное выше положение Э. Бенвениста имеет известные основания, поскольку оно опирается на факт асимметрии языкового знака, на отсутствие изоморфизма между планом языкового выражения и планом языкового содержания. Однако при этом следует учитывать также следующие два момента: во-первых, принцип асимметрии языкового знака не предполагает, что между планом содержания и планом выражения отсутствует всякое соответствие; во-вторых, асимметрия такого языкового знака как слово устраняется в синтагматическом ряду, когда оно выступает в составе предложения, благодаря чему только и становится возможным осуществление функции общения.
Что же касается критериев типологической классификации, выдвинутых Э. Сепиром,— степени синтетизма и техники построения слова,— то выделенные по этим как будто чисто формальным признакам типы языков отличаются друг от друга по другим существенным моментам, имеющим непосредственное отношение к глубинным свойствам их структуры и, в частности, плана языкового содержания.
Уже отмечалось, что, например, языки синтетическо-агглю- тинативные типа нивхского и, в особенности, языки аналитическо-агглютинативные типа китайского существенно отличаются от флективно-синтетических языков по характеру грамматических категорий, начиная от частей речи и кончая структурой грамматических категорий типа грамматического числа, вида и т. п. 35 По-видимому, можно предполагать, что выделенные на основании указанных признаков слова типы языков будут отличаться по степени изоморфизма между планом языкового содержания и планом языкового выражения. Так, например, степень изоморфизма между этими планами в языках синтетическо-агглютина- тивпых (I тип) или полисинтетическо-агглютинативных (II тип), будет большей, чем в языках сиптетическо-фузионпых (III тип), или синтетическо-символических (IV тип).
Действительно, языкам I и II типа в отличие от языков III и IV типа в общем и целом свойственна тенденция, состоящая в том, что каждая морфема в линейном ряду выражает только одно 34 В. Скаличка. К вопросу о типологии, стр. 24.
35 См.: В.3.Панфилов.О происхождении склонения в нивхском языке. «Понятие агглютинации и агглютинативного типа языков».Тезисы докладов. Л., 1961, стр. 31—32; О н ж е. О происхождении склонения в нивхском языке.— ВЯ, 1963, 3, стр. 81—82; Н. Н. Коротков, В. 3. П а и ф и- л о в. О типологии грамматических категорий.— ВЯ, 1965, I; см. также: «Zeichen und System der Sprache», III. Berlin, 1966.
80


значение и, наоборот, каждое значение выражается только одной морфемой. В результате в отношении плана содержания свойство линейности выдерживается в языках I и II типа более последовательно, чем в языках III и IV типа. При этом бесспорно, что свойство «одна морфема — одно значение», наблюдаемое в языках I и II типа, обусловлено или оказывается возможным благодаря агглютинативной технике объединения в составе слова корня и его служебных элементов 36.
Рассмотренная типологическая классификация, как и любая другая научная классификация не является самоцелью, и она оправдана в той мере, в какой она фиксирует объективные закономерности и учитывает существенные свойства классифицируемых объектов. Ф. Энгельс отмечал, что научные классификации имеют относительный, приблизительный характер, поскольку в природе существуют переходные формы, которые по своим свойствам занимают промежуточное положение между различными группами классифицируемых предметов 37 и указывал, что «hard and fast lines несовместимы с теорией развития» 38.
Рассматриваемая типологическая классификация языков в этом отношении не представляет исключения и существуют языки, или в той или иной степени обладающие чертами иного языкового типа, чем тот, к которым они относятся по ведущим, определяющим свойствам своей структуры, или даже занимающие промежуточное положение между выделяемыми в этой классификации языковыми типами. Однако поскольку это обусловлено природой самих классифицируемых объектов, а не является результатом нарушения правил логической операции деления понятий и в частности — не результат ошибочного выбора principium divi- sionis, факт наличия «промежуточных» языков не может поставить под сомнение научную ценность такой типологической классификации языков.
Как уже отмечалось, в истории языкознания предпринимались неоднократные попытки объяснить различия в типологической характеристике языков различием характера (типа) мышления, средством осуществления которого он является. В весьма своеобразной форме постановка этой проблемы имеет место уже у В. Гумбольдта. Отмечая, что язык есть «не только внешнее средство общения людей в обществе, но заложен в природе самих людей и необходим для развития их духовных сил и образования мировоззрения», В. Гумбольдт рассматривает языки и языковые семейства, «которые не обнаруживают между собой никаких исто36 См.: В. 3. Панфилов. О происхождении склонения в нивхском языке.— ВЯ, 1963, 3; Н. Н. Коротков, В. 3. Панфилов. Указ. соч.
37 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20. М., 1961, стр. 13—14, 353-354.
38 Там же, стр. 527.
81


рических связей... как разные ступени единого процесса их образования», как результат проявления общей внутренней причины, «которой может быть только развитие творческой силы» 39.
В наиболее последовательной форме принцип, согласно которому различные типы языков, представляя собой различные ступени (стадии) языкового развития, обусловлены различными ступенями (стадиями) в развитии мышления, нашел свое осуществление в теории Н. Я. Марра о стадиальном развитии языков и в типологической классификации языков, разработанной затем И. И. Мещаниновым 40.
Сама по себе постановка вопроса о том, что коренные изменения в типе мышления должны сопровождаться столь же существенными изменениями в типе языка, представляется правомерной, если исходить из того, что язык является средством осуществления мышления. Однако нет достаточных оснований полагать, что представленные в существующих языках различные языковые типы обусловлены качественными различиями, различиями в типе мышления соответствующих народов. Мышление всех современных народов качественно является одним и тем же, и можно говорить лишь о различиях в степени развития тех или иных его сторон. В частности, выше мы уже попытались показать (см. стр. 42-—44 настоящей работы), что мышление современных «первобытных» народов пе представляет собой особого типа по сравнению с мышлением цивилизованных народов, если рассматривать его в отношении способности к абстрагированию и обобщению. Ниже будет показано (см. стр. 84 и след, настоящей работы), что мышление современных «первобытных» народов происходит по тем же формально-логическим законам, что и мышление цивилизованных народов, и что теория дологического мышления «первобытных народов», выдвинутая Леви-Брюлем и поддержанная затем рядом этнографов, лингвистов и философов, не имеет под собой какой-либо достаточно серьезной фактической базы.
Что же касается выделяемых в различных типологических классификациях типов языков, то действительная история развития языков также не подтверждает положения о том, что они представляют собой последовательные ступени (стадии), через которые проходят в своем развитии все языки мира в связи со сменой типов мышления. В 40-х годах это привело к кризису теории стадиальности и к отказу от ранее выдвигавшихся конкретных схем стадиального развития языков, хотя сам принцип стадиального развития языков 39 В. Гумбольдт. О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человеческого рода. «Хрестоматия по истории языкознания XIX —XX вв.». М., 1956, стр. 69.
4° См.: И. И. М е щ а п и п о в. Новое учение о языке. «Стадиальная типология». Л., 1936; О н ж е. Общее языкознание. «К проблеме стадиальности в развитии слова и предложения». Л., 1940.
82


был сохранен 41 и задача заключается в том, чтобы установить те критерии, которые бы давали основание судить о переходе языка от одного качественного состояния к другому.
Представленные современными языками языковые типы следует рассматривать как различные способы реализации функции средства осуществления абстрактного обобщенного мышления в той или иной степени свойственного всем и в том числе «первобытным» народам, и тот факт, что в связи с выявлением типологических констант на первый план выдвигаются различия плана выражения, может послужить одним из доказательств этого положения.
Это, конечно, не исключает, того, что некоторые типологические различия обусловлены неодинаковой степенью развития тех или иных сторон абстрактного обобщенного мышления. В частности, представляется несомненной связь между степенью развития в тех или иных языках сложного предложения и степенью развития таких форм мышления, как суждение и умозаключение. Отметим, что средствами некоторых языков невозможно выразить различие между отрицательным и бесконечным суждениями.
Далее, по-видимому, можно утверждать, что характер взаимоотношения языка и мышления в известной степени варьируется в связи с различием языковых типов. Так, взаимоотношение мышления и языка носит более сложный и опосредованный характер в тех случаях, когда оно осуществляется посредством синтетических, и, в особенности, синтетическо-фузионных и синтетическо- символических языков, чем в тех случаях, когда средством его осуществления является язык аналитического типа. В частности, в аналитическо-агглютинативных языках (V тип), если даже есть основания выделять в них наряду с логико-грамматическим также и синтаксический уровень 42, структура предложения в общем и целом будет в большей мере соответствовать структуре выражаемой в нем мысли, чем в языках сиптетическо-фузионпых и синте- тическо-символических. В целом языки III и IV типов проявляют относительно большую самостоятельность, чем языки V типа в том единстве, которое они образуют с мышлением.
Установленные по указанным признакам типы языков отличаются также по характеру соотношения уровней языковой структуры. Так, например, степень расхождения между синтаксическим и логико-грамматическим уровнем в языках аналитическо-агглютинативного типа будет несомненно меньшей, чем в языках син- тетическо-агглютинативных или синтетическо-флективных 43.
41 См.: И. И. Мещанинов. Учение Н. Я. Марра о стадиальности. «Изв.
АН СССР. ОЛЯ», 1947, т. 6, вып. 1; О п же. Проблема стадиальности в развитии языка. «Изв. АН СССР. ОЛЯ», 1947, т. 6, вып. 3.
42 О понятии логико-грамматического и синтаксического уровней предложения и их соотношении см. ниже.
*3 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика и логика, стр. 76, а также стр. 222 и след, настоящей работы.
83


Законы мышления и проблема типов мышления
Вопрос о сущности законов мышления есть прежде всего вопрос об отношении законов мышления и законов бытия. При решении этого вопроса с идеалистических позиций законы и формы мышления, как и все содержание человеческого сознания, рассматриваются как чисто субъективные. Содержание человеческого сознания, с этой точки зрения, является продуктом духа, духа или как абсолютной идеи или как человеческого сознания, а формы и законы мышления — априорными формами х, при помощи которых и в которых человеческий разум конструирует то или иное содержание.
С этих позиций, следовательно, вопрос об историческом развитии форм и законов мышления, какой бы то ни было зависимости форм и законов мышления от содержания человеческого сознания не является правомерным.
Напротив, марксистско-ленинская теория отражения утверждает, что содержание человеческого сознания есть отражение объективного мира. Не бытие определяется, конструируется сознанием, а наоборот, содержание человеческого сознания определяется бытием. При решении этой проблемы с позиций марксистско-ленинской теории познания формы и законы мышления определяются не как априорные формы человеческого разума или продукт развития абсолютной идеи, в которых и при помощи которых конструируется содержание человеческого сознания, а как результат более или менее адекватного отражения основных свойств и отношений самого бытия, существующего вне и до человеческого сознания. «Но если, далее, поставить вопрос, что же такое мышление и сознание, откуда они берутся,— писал Ф. Энгельс,— то мы увидим, что они — продукты человеческого мозга и что сам человек — продукт природы, развившийся в определенной среде и вместе с ней. Само собой разумеется в силу этого, что продукты человеческого мозга, являющиеся в конечном счете тоже продуктами природы, не противоречат остальной связи природы, а соответствуют ей» 2.
Таким образом, Ф. Энгельс подчеркивает здесь, что мышление и сознание, а следовательно, законы и формы мышления уже потому не могут быть ничем другим, как отражением объективной действительности, что они в конечном счете являются продуктом этой объективной действительности.
1 В рамках объективного идеализма формы и законы мышления не лишены как будто объективного содержания и являются как бы отражением основных свойств бытия. Однако, с другой стороны, и формы, и законы мышления человека рассматриваются здесь как моменты развития себя познающей абсолютной идеи, результат самораскрытия абсолютной идеи, т. е. в конечном счете не являются результатом познания природы.
2 К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 20, стр. 34—35.
84


Решая проблему характера законов и формы мышления в их отношении к объективной действительности, необходимо, однако, иметь в виду и другую сторону, а именно то обстоятельство, что человеческое познание имеет относительный характер и непрерывно развивается.
«...Суверенность мышления,— писал Ф. Энгельс в этой связи,— осуществляется в ряде людей, мыслящих чрезвычайно неуверенно; познание, имеющее безусловное право на истину,— в ряде относительных заблуждений; ни то, ни другое не может быть осуществлено полностью иначе как при продолжительности жизни человечества» 3.
Но несовершенство человеческого познания заключается пе только в том, что оно пе постигает предмет сразу полностью и адэкватно, но и в том, что человеческое познание не может охватить все бесчисленное множество объектов. Таким образом, познание изменяется как потому, что оно непрерывно совершенствуется, так и потому, что в сферу познания попадают новые объекты и эти стороны человеческого познания не изолированы друг от друга, а взаимно обусловлены: большая адекватность отражения каких-либо объектов дает возможность расширить сферу познаваемого, и наоборот, расширение сферы познаваемого увеличивает адекватность отражения объективного мира.
«Познание есть отражение человеком природы,— пишет Ленин.— Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формулирования, образования понятий, законов etc., каковые понятия, законы etc. (мышление, наука = «логическая идея») и охватывают условно, приблизительно универсальную закономерность вечно движущейся и вечно развивающейся природы. Тут действительно, объективно три члена: 1) природа; 2) познание человека, =м о з г человека (как высший продукт той же природы) и 3) форма отражения природы в познании человека, эта форма и есть понятия, законы, категории etc. Человек не может охватить = отразить = отобразить природы всей, полностью, ее «непосредственной цельности», он может лишь вечно приближаться к этому, создавая абстракции, понятия, законы, научную картину мира и т. д. и т. п.» 4.
Но поскольку исторически познание человечества совершенствуется и в сферу познаваемого вовлекаются новые объекты и новые отношения, постольку вместе с этим должны изменяться и развиваться формы и законы мышления. Действительно, с одной стороны, формы и законы мышления являются отражением основных свойств самого бытия, и поскольку увеличивается адэкват- ность отражения этих основных свойств и отражаются новые свойства, это должно найти выражение в изменении, развитии 3 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 87.
4 В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 163—164.
85


форм и законов мышления; с другой стороны, формы и законы мышления не являются чем-то внешним по отношению к тому содержанию, которое осуществляется в них, поэтому вместе с изменением содержания должны также изменяться формы и законы мышления. Эту двойственную обусловленность законов и форм мышления: их обусловленность бытием и степенью познания бытия, а также необходимость рассматривать законы и формы мышления не как раз навсегда данные, а как ставшие и развивающиеся, В. И. Ленин сжато выразил в формуле: «Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития «всех материальных, природных и духовных вещей», т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод истории познания мира» б.
Как уже указывалось, законы и формы мышления являются результатом отражения каких-то основных, наиболее общих свойств самого бытия. Наиболее общими этим свойства бытия должны быть потому, что законы мышления носят всеобщий характер и действуют во всех сферах абстрактного, обобщенного содержания человеческого сознания и, следовательно, должны согласовываться с этим содержанием, являться общим свойством любого содержания. Поскольку же человеческое сознание является результатом отражения бытия, законы мышления тоже должны рассматриваться как отражение таких свойств бытия, которые присущи любому роду бытия.
Что касается форм мышления, то они не носят такого всеобщего характера, как законы мышления, поскольку каждая из них используется для содержания определенного рода. Но вместе с тем они имеют весьма широкую сферу функционирования и следовательно должны также отражать какие-то основные и общие свойства (или отношения) самого бытия.
Мы ограничиваем здесь свою задачу рассмотрением вопроса о том, какие именно свойства самого бытия отражены в так называемых законах формальной логики, т. е. в законах тождества, противоречия, исключенного третьего и достаточного основания. Это представляется необходимым для того, чтобы проследить в дальнейшем, как могло происходить отражение этих основных свойств бытия в филогенезе и, следовательно, как происходило формирование законов мышления.
I. Один из основных принципов диалектического материализма состоит в том, что — вещи и явления находятся в процессе непрерывного изменения, становления и развития, при чем происходит не только количественное изменение вещей и явлений, но эти количественные изменения приводят к качественным изменениям. В силу этого все грани между предметами и явлениями относительны, не абсолютны. Однако, в вещах и явлениях, несмотря на 6 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 84.
86


непрерывные изменения, есть момент устойчивости и определенности: для того, чтобы происходили изменения, должно что-то изменяться и что-то вполне определенное. Этот момент устойчивости вещей и явлений фиксируется в категории меры: количественные изменения приводят к качественным изменениям не сразу и сопровождаются качественными изменениями не непрерывно, а только в определенных узловых пунктах. В физике это находит свое выражение в так называемых константах.
«Мы не можем,— говорит В. И. Ленин,— представить, выразить, смерить, изобразить движения, не прервав непрерывного, не упростив, огрубив, не разделив, не омертвив живого. Изображение движения мыслью есть всегда огрубление, омертвление,— и не только мыслью, но и ощущением, и не только движения, по и всякого понятия» 6.
Итак, первое основное свойство всякого бытия — это определенность.
II. Но предмет является определенным только потому, что он имеет как моменты сходства, так и различия с другими предметами. Выделение предмета как чего-то определенного возможно только в связи с теми отношениями, в которых он находится к другим предметам, отношениями, в которых и выявляются моменты сходства и различия данного предмета по каким-то свойствам с другими предметами и явлениями.
Хорошо известен, например, тот психологический факт, что выделение какого-либо предмета, его восприятие происходит тем легче, чем больше он отличается от других, окружающих его предметов .
Об изменении, о переходе явлений и предметов одного в другой становится возможным говорить только в том случае, если мы можем провести между различными ступенями развития предмета или явления какое-то различие и пайти какое-то сходство, причем предмет не может быть одновременно и сходен, и различен в каком- либо качестве с другим предметом. В противном случае теряется всякая определенность предмета, ибо последний может считаться тождественным любому другому предмету.
III. Предмет или явление в своей определенности отличается по какому-либо качеству от другого предмета или явления, или оба этих предмета имеют какое-то общее качество. Третьего отношения по какому-нибудь качеству между предметами и явлениями не может быть.
IV. Предметы и явления взаимообусловлены в своем существовании. Для каждой вещи или явления есть своя совокупность условий, обуславливающая ее существование, и этой совокупностью условий каждая вещь или явление определяется однозначно. Эта однозначность связи возможна только благодаря тому, что 6 Там же, т. 29, стр. 233.
87


условия, вызвавшие данную вещь или явление к существованию, являются вполне определенными и в качестве таковых отличаются от другой совокупности условий, обусловливающих существование другой вещи или явления.
Необходимость и однозначность связи причины и следствия также является одним из основных свойств бытия.
Поскольку любой предмет или явление, будучи вполне определенным, отличается в качестве такового от всех других, постольку в правильном мышлении это основное свойство бытия находит свое отражение в том, что в процессе рассуждения не отождествляются различные предметы и явления, и один и тот же предмет не мыслится как два различных предмета. Это и составляет содержание закона тождества. Одной из причин, создающих возможность нарушения закона тождества на современном этапе развития мышления, является язык. Предметы и явления в процессе абстрактного обобщенного мышления отражаются не непосредственно, как это, например, происходит в восприятии, а опосредованно. Идеальное, как говорит Маркс, есть переведенное в голову и переработанное материальное. Специфической формой такой переработки, такого опосредованного отражения является понятие. Но любое понятие образовано в результате рассмотрения целого ряда предметов и явлений, выделения в них элементов общности и различия; процесс его образования включает моменты анализа, синтеза, абстракции, отхода от непосредственного созерцания и обобщения. Результат этого процесса образует содержание понятия, которое закрепляется в языке за словом.
Историческое развитие значения слова может иметь своим результатом расщепление его значения (полисемию) и такое расхождение его отдельных значений, что впоследствии между ними не усматривается никакой связи, вследствие чего возникают омонимы.
Другой путь возникновения омонимов — это такое фонетическое изменение слов, имеющих разное значение, которое приводит к полному совпадению их звучания.
С другой стороны, в языке существуют синонимы, т. е. слова с близкими или тождественными значениями, но различной звуковой оболочкой.
Эти языковые явления создают возможность отождествлять различные понятия, поскольку различие этих понятий может быть скрыто за общностью звуковой оболочки слов, и мыслить одну и ту же вещь как две различные, поскольку тождество значения может быть не выявлено из-за различия звуковых оболочек слов. Подобные нарушения закона тождества сознательно или бессознательно происходят при силлогизировании. Вывод из двух посылок при силлогизировании, как известно, возможен благодаря тому, что термины вывода в этих посылках ставятся в отношение к одному и тому же так называемому среднему термину. Если средний термин в обеих посылках будет выражен омонимами 88


или многозначным словом, которое употребляется в них с различным значением, то, поскольку указанное выше условие не соблюдается, вывод не может быть сделан.
Однако общность звуковой оболочки соответствующих слов может скрыть различие понятий, выражаемых этими словами.
Тождество содержания среднего термина в обеих посылках должно быть установлено на основе анализа содержания обеих посылок, но нередко основанием для этого может послужить общность звуковой оболочки слов, выражающих средний термин. Таким образом, появляется возможность отождествления различных понятий благодаря чисто языковым причинам (явлениям полисемии и омонимии).
Если же средний термин в одной посылке представлен одним синонимом, а в другой — другим синонимом, то, принимая различие их звуковой оболочки за различие выражаемых ими понятий, можно отказаться от вывода и, следовательно, также нарушить закон тождества, поскольку тем самым принимаются за различные одно и то же понятие.
Закон тождества не запрещает мыслить в одном случае предмет в одних признаках, в другом случае в других. Закон тождества требует, чтобы предмет мыслился в одних и тех же признаках лишь тогда, когда эти признаки яляются основанием для вывода.
Подобное понимание закона тождества формальной логикой не противоречит диалектике, и критические высказывания основоположников марксизма-ленинизма по поводу формальной логики и, в частности, закона тождества направлены против иного понимания закона тождества. В самом деле, поскольку формальная логика не отрицает качественных изменений в объективном мире, перехода предметов из одного состояния в другое, качественно отличное от первого, и даже противоположное первому; не отрицает всеобщей связи взаимообусловленности предметов и явлений, а также того, что, поскольку все взаимообусловлено и переходит из одного состояния в другое, все грани между предметами и явлениями не абсолютны, — постольку формальная логика не отрицает и взаимозависимости понятий всех без исключения, перехода всех понятий из одного в другое, относительности противоположности между ними.
Но поскольку в объективном мире существует различие того, что переходит, от того, во что оно перешло, поскольку взаимозависимость в объективном мире не стирает различия между отдельными предметами и явлениями, постольку в сфере мысли не должны смешиваться понятия на том основании, что все они взаимообусловлены, взаимозависимы и переходят одно в другое.
Переход одной вещи в другую, качественное изменение вещей находит свое выражение в сфере мышления в том, что различным моментам этого изменения, перехода соответствуют разные понятия и что отражению процесса изменения соответствует в мысли 89


переход от одного понятия к другому, т. е. реальному изменению объекта соответствует в сфере мышления только изменение объекта мысли, но отнюдь не отождествление всех понятий, связанных взаимными переходами и отражающих различные моменты изменения какого-нибудь объекта. В противном случае диалектика превращается в софистику и нарушается логическая связь мысли, логическая необходимость любого вывода, поскольку в этом случае снимается или уничтожается определенность основания и следствия и однозначность связи между ними.
В. И. Ленин, говоря об отличии диалектики от софистики, акцентирует внимание как раз на необходимости учета этих моментов.
«Всесторонняя, универсальная гибкость понятий, гибкость, доходящая до тождества противоположностей,— вот в чем суть. Эта гибкость, примененная субъективно, = эклектике и софистике. Гибкость, примененная объективно, т. е. отражающая всесторонность материального процесса и единство его, есть диалектика, есть правильное отражение вечного развития мира» 7. Касаясь этого вопроса в другом месте, он пишет: «NB: отличие субъективизма (скептицизма и софистики etc.) от диалектики, между прочим, то, что в (объективной) диалектике относительно (релятив- но) и различие между релятивным и абсолютным. Для объективной диалектики в релятивном есть абсолютное. Для субъективизма и софистики релятивное только релятивно и исключает абсолютное»8. Иначе говоря:
1) Для диалектики в относительном есть момент абсолютного. В применении к предметному миру это означает, что несмотря на относительность граней между вещами и их постоянное изменение, несмотря на относительность устойчивости вещей и абсолютность их движения и изменения, между ними не стирается различие, они не перестают быть определенными, поскольку и в этом есть момент абсолютного.
2) В отличие от софистики диалектика применяет гибкость понятий объективно, т. е. в диалектическом мышлении мы переходим от одного понятия к другому постольку, поскольку это необходимо для изображения, отражения реального перехода одной вещи в другую.
Более того, основоположники марксизма-ленинизма, критикуя младогегельянцев, превращавших диалектику в софистику, разоблачая их софистические приемы, намечают рациональное содержание закона тождества и важнейшие случаи его нарушения. Так, К. Маркс и Ф. Энгельс, разбирая софистические приемы Штирнера, пишут:
«Для превращения одного представления в другое или для доказательства тождества двух совершенно разнородных вещей подыскивается несколько промежуточных звеньев, которые,
7 В. И. Л е н и п. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 99.
8 Там же, стр. 317.
90


частью по своему смыслу, частью по этимологическому составу и частью просто по своему звучанию пригодны для установления мнимой связи между обоими основными представлениями. Эти звенья пристегиваются затем в виде приложения к первому представлению, и притом так, что все дальше уходишь от отправного пункта и все больше приближаешься к желанному месту. Когда цепь приложений готова настолько, что ее можно без опасности замкнуть, тогда заключительное представление, с помощью тире, тоже пристегивается в виде приложения — и фокус проделан». «В конце концов,— пишут далее К. Маркс и Ф. Энгельс,— получается тот результат, что с последним звеном исторического ряда мы ни на волос не продвинулись дальше первого звена» °, т. е. между отдельными звеньями стирается всякое различие.
Далее К. Маркс и Ф. Энгельс отмечают еще один софистический прием Штирнера:
«Мы можем здесь же отметить один логический трюк... Этот трюк состоит в том, чтобы из какого-нибудь представления или понятия, имеющего целый ряд вполне установившихся сторон, выхватить одну сторону, рассматривая ее как поныне единую и единственную, подсунуть ее понятию как его единственную определенность и затем выдвигать против нее всякую другую сторону под новым названием, как нечто оригинальное» 10.
Таким образом, здесь показано, что: 1) нельзя отождествлять вещи и понятия на том основании, что они переходят друг в друга, что между ними есть промежуточные звенья; 2) нельзя одну и ту же вещь или понятие мыслить как две различные вещи, как два различных понятия, т. е. намечены те случаи нарушения закона тождества, о которых говорилось выше, и дано онтологическое обоснование принципа, запрещающего отождествлять понятия, которые отражают различные моменты изменения вещи.
Разоблачая один из софизмов Штирнера, К. Маркс и Ф. Энгельс отмечают, что он отождествляет различные значения, понятия, пользуясь тем, что они связаны с одним и тем же знаком—словом, т. е. пользуясь явлением полисемии или омонимии п.
Таким образом, критика основоположников марксизма-ленинизма не затрагивает формальной логики в указанном понимании и направлена целиком против метафизического осмысления форм и законов мышления.
Метафизическая формальная логика, отрицая качественные изменения в объективном мире, переходы от одного состояния к другому, противоречивость бытия, рассматривая природу как случайный, ничем не связанный конгломерат вещей, соответственно этому в сфере мышления рассматривала понятия, как неизменные, раз навсегда данные, не видела между ними взаимной связи и 9 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 263—264.
10 Там же, стр. 261.
11 Там же, стр. 264.
91


переходов, толковала закон тождества как принцип, запрещающий мыслить вещь изменчивой, а закон противоречия как принцип, запрещающий мыслить противоречия в самом бытии, и т. д.
Классики марксизма-ленинизма, критикуя односторонность, ограниченность такого понимания объективного мира, форм и законов мышления, справедливо отмечали, что такая логика применима только лишь в узком домашнем обиходе, для мелочной научной торговли, поскольку вещи и явления рассматриваются односторонне, без привлечения их отношений к другим вещам и явлениям, поскольку берутся небольшие масштабы и короткие промежутки времени и т. п.12
Предмет в своей определенности имеет какие-то свойства, отличающие его от других предметов, и свойства, общие ему с какими-то другими предметами. Предмет не может одновременно обладать и не обладать каким-то свойством, ибо в этом случае предмет будет отличаться и не отличаться от других предметов, иметь и не иметь с ними общие свойства и как таковой перестает быть определенным и окажется тождественным любому другому предмету. Поскольку же предмет не может одновременно иметь и не иметь какого-то свойства, постольку истинным мы можем считать или утверждение наличия какого-либо признака, или отрицание этого признака за содержанием понятия. Если мы будем утверждать, что тому или иному понятию принадлежит и не принадлежит какой-либо признак, то этим самым будет снято всякое различие и разграничение понятий, этим самым будет утверждаться тождественность всех понятий.
Так как в сфере мысли утверждение или отрицание наличия какого-либо признака за каким-либо понятием находит свое выражение соответственно в утвердительном или отрицательном суждениях, то это запрещение формулируется как закон, согласно которому не могут быть истинными одновременно два суждения, из которых одно утверждает, что данному понятию принадлежит какой-то признак, а другое отрицает то же самое о том же самом понятии. Это и составляет содержание закона противоречия.
Таким образом, закон противоречия отнюдь не запрещает мыслить противоречия в самом бытии, наличие в бытии таких свойств, которые противоречат друг другу, но запрещает мыслить, что предмету одновременно присущи и не присущи какие-либо свойства (в том числе и противоречивые). И в этом отношении закон противоречия выступает как условие последовательности мысли, связности и доказательности, условие вообще как-то мыслить предмет и, следовательно, условие мыслить предмет противоречивым.
В данном понимании закон противоречия не противоречит диалектике и, в частности, наличию в бытии каких-либо противо12 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 528—530.
92


речий. Закон противоречия несовместим с диалектикой лишь при метафизическом его истолковании, т. е. если его понимать в смысле отрицания противоречий в самом бытии. Закон же противоречия в указанном выше смысле является не отражением отсутствия противоречий в бытии, основывается не на этом отсутствии, а на том свойстве объективного мира, что предмету одновременно не может принадлежать и не принадлежать какой-то признак. Более того, можно сказать, что это свойство объективного мира является условием наличия противоречий в самом бытии. Действительно, если бы предмет одновременно имел и не имел какие-то признаки, то в таком случае он в том числе имел и не имел бы противоречащие друг другу признаки. При этом невозможно было бы утверждать наличие противоречий и в самом бытии, ибо в этом случае противоречие было бы и не было бы присуще самому бытию.
В логике утверждение или отрицание связывают обычно с наличием или отсутствием отрицательной частицы не. Но существует точка зрения, согласно которой такое ограничение не является вполне оправданным, ибо во многих случаях отрицание выражается и без наличия частицы «не» перед связкой, что движение истины или лжи совершается не только в полярных противоположностях утвердительного и отрицательного суждения в выше указанном их понимании.
Действительно, отрицание может быть выражено утверждением наличия несовместимого признака. Так, например,суждение «этот треугольник остроугольный» отрицается суждением: «этот треугольник тупоугольный», суждение «этот человек добрый» — суждением «этот человек недобрый» или «этот человек злой» и т. п.
Возникает вопрос, применим ли к подобным суждениям закон противоречия?
Очевидно, что решение этого вопроса зависит от рассмотрения каждого конкретного случая, т. е. необходимо в каждом случае установить, являются ли такие суждения несовместимыми. При положительном решении этого вопроса закон противоречия оказывается применимым в этих случаях в такой же мере, как и при наличии утвердительного и отрицательного суждений.
Из этого следует, что необходимый вывод из двух посылок возможен не только в тех случаях, когда относительно среднего термина устанавливается отношение утверждения и отрицания, по и отношение утверждения несовместимых признаков, если это отношение несовместимости уже установлено. Например:
Все великодушные добры Иванов злой
Иванов не великодушен.
Предмет в своей определенности или обладает, или не обладает каким-либо свойством. Третьего отношения между предметом и
93


свойством не может быть. Соответственно этому в сфере мышления истинным может быть или утверждение, или отрицание признака за содержанием понятия. Так как эти отношения между признаком и содержанием выражаются соответственно в формах утвердительного и отрицательного суждения, они формулируются как закон, согласно которому не могут одновременно оказаться ложными два высказывания, из которых одно утверждает что- либо за содержанием понятия, а другое отрицает за тем же понятием то же самое. Это и составляет содержание закона исключенного третьего.
Но понятия могут отражать как единичные предметы, так и целый ряд предметов, обладающих какими-то общими свойствами. В последнем случае предметы, охватываемые понятием, помимо общих свойств, отраженных в содержании понятия, имеют целый ряд таких свойств, которые специфичны только для каждого из них в отдельности. Если мы в утверждении или отрицании какого-либо признака за содержанием понятия будем исходить не из содержания понятия, а из его объема, т. е. из свойств единичных предметов, входящих в объем понятия, то возможен такой случай, что за всеми понятиями будет утверждаться или отрицаться признак, который присущ или не присущ только части объема понятия. Противоположное ему суждение будет отрицать или утверждать этот же признак как за содержанием понятия, так и за всеми предметами, входящими в объем понятия, т. е. такое суждение содержит второе суждение и выражает одновременно две мысли. В силу такой неадекватности утверждения или отрицания в противоположном суждении первому суждению такая пара суждений не всегда подпадает под действие закона исключенного третьего. Рассмотрим, например, суждение: Все планеты имеют жизнь.
Такое суждение утверждает, что признак иметь жизнь входит в содержание понятия планета. Для того чтобы отрицать это суждение, достаточно частно-отрицательного суждения, отрицающего присущность этого признака всему объему понятия, т. е.: Некоторые планеты не имеют жизни. Между тем противоположное суждение: Ни одна планета не имеет жизни — не только отрицает, что признак иметь жизнь входит в содержание понятия планета, но одновременно отрицает, что этот признак присущ некоторым планетам как части объема понятия планета.
В остальных случаях, когда утверждается или отрицается признак за содержанием понятия, который присущ или не присущ всему объему, или когда в объем понятия входит только один предмет, противоположные суждения подпадают под действие закона исключенного третьего.
Таким образом, ограничение сферы применения закона исключенного третьего обусловлено не тем, что соответствующее свой- 94


ство предметного мира пе является всеобщим, как остальные, отраженные в законах тождества, противоречия и достаточного основания, а специфичностью форм отражения бытия, именно двойственным характером понятия, который выражает только реальное противоречие общего и единичного.
В связи с этим ограничением закон исключенного третьего может быть сформулирован следующим образом: Два противоречащих друг другу суждения не могут быть оба ложными, одно из них обязательно должно быть истинным.
В объективном мире все существует на каком-то основании, каждое явление выступает как звено в причинно-следственной цепи и обусловлено в своем существовании чем-то другим. Это свойство бытия находит свое отражение в сфере мышления в так называемом законе достаточного основания. Согласно этому закону, чтобы наша мысль была истинной, она должна отдавать себе отчет в предметной обусловленности се, иначе говоря, наша мысль не должна останавливаться па ее существовании и определенности, но идти к своему основанию.
Непосредственное соотнесение с действительностью с целью установления предметной обусловленности осуществимо только в непосредственном восприятии. В большинстве же случаев такое соотнесение осуществляется в отношении того или иного, принимаемого за истинный, мыслительного материала. И здесь закон достаточного основания выступает как принцип доказательности и является формальным критерием истины. Однако, ясно, что нельзя сводить закон достаточного основания только к доказательности. Если последовательно ставить вопрос об основании данной мысли, об основании самого основания и т. д., мы неизбежно придем к такому случаю, когда предметная обусловленность будет проверяться непосредственным соотнесением с действительностью.
Итак, действие закона достаточного основания сказывается в том, что мы отдаем себе отчет в предметной обусловленности мысли. В связи с этим наша мысль принимает различные формы: вопрос, суждение и т. д. Вместе с тем в мысли фиксируется степень достоверности знания 13.
Как уже указывалось выше, законы мышления определяются, с одной стороны, свойствами самого бытия, с другой стороны, степенью познания этих объективных свойств бытия. Теоретически вполне правомерно предположить, что некоторые предметы и явления не отражаются на определенной ступени познания в их объективной определенности и отличии от других предметов.
Отсюда вытекает, например, возможность таких случаев:
3 См. подробнее стр. 186 и след, настоящей работы.
95


1) предметы, отличные один от другого по каким-либо свойствам, не отражены в мышлении как отличные один от другого и отождествляются в мышлении;
2) предметы, имеющие общие свойства, не отражаются в этой общности свойств и поэтому отличаются в мышлении один от другого, т. е. не охватываются одним понятием.
Таким образом, в этих случаях раздельность понятий в мышлении не соответствует раздельности реальных объектов;
3) предметы отражены не в тех отличиях, которые у них есть па самом деле, а в каких-нибудь других, не существующих на самом деле свойствах;
4) предметы отражены не в той общности свойств, которая объективно существует, а в каких-либо других, на самом деле не общих для них свойствах.
Сравнение индивидуумов одной и той же ступени развития мышления, но обладающих разной степенью познания мира, рассмотрение развития понятий в науке, сравнение народов, стоящих на различных ступенях познания мира, показывает, что такие случаи на являются только теоретически возможными, по и в действительности существуют.
В логике закон тождества часто определяется как условие ясности, определенности мышления, ясности и определенности понятий и указывается, что для того, чтобы не нарушать закон тождества, необходимо уточнять содержание понятий и ясно отграничивать их друг от друга. Этим самым признается, что неясность понятий часто ведет к нарушению закона тождества.
Но считать это нарушением закона тождества есть основание только в том случае, если критерием такого нарушения мы будем считать соотнесение с бытием, а не с системой понятий человека, нарушившего закон тождества. Действительно, с точки зрения человека, допустившего нарушение закона тождества, такое нарушение не является нарушением, ибо он не различал в мышлении тех понятий, которые он отождествил. Нарушением этот случай можно считать только потому, что в самом бытии соответствующие предметы раздельны и отличаются один от другого.
Таким образом, в формальной логике можно встретить две точки зрения на критерий нарушения закона тождества:
а) нарушение закона тождества имеет место только в тех случаях, если в мышлении, вообще говоря, различающем два данных понятия и не разделяющем одно и то же понятие на два различных, тем не менее соответственно происходит их отождествление и различение (намеренно или бессознательно), в частности, в силу таких языковых явлений, как полисемия и омонимия, с одной стороны, и синонимия, с другой (см. выше).
б) нарушением закона тождества нужно считать любой случай, когда в мышлении допускается отождествление или различение в действительности не тождественных или не различных объектов
96


в силу того, что они неправильно отражены в мышлении в этих свойствах.
История науки дает нам немало примеров, подтверждающих высказанное выше предположение. Для примера рассмотрим вопрос о соотношении волны и тела.
До недавнего времени понятие волны и понятие тела считались несовместимыми по ряду признаков. В частности указывалось, что если волны обладают свойством интерферировать (например, при дифракции), то тело таким свойством не обладает; соответственно этому объекты подразделялись физикой на тела и волны.
Но затем было доказано, что отнюдь не все объекты природы можно отнести или к тому, или к другому классу объектов.
1) Во-первых, было обнаружено, что некоторые световые явления невозможно объяснить исходя из тезиса о волновой природе света, более того, что они противоречат волновой природе света. Так, например, при освещении однородным светом металлической поверхности скорости электронов, выбиваемых светом, согласно волновой теории света должны были бы увеличиваться при увеличении интенсивности света. Между тем эксперименты показали, что скорости электронов постоянны при любой интенсивности света. Это противоречие оказалось возможным разрешить, допустив, что свет обладает также и корпускулярными свойствами, что не могло быть сделано в рамках классической физики и выработанных ею системы понятий и, в частности, понятий волны и тела.
«Положение в физике,— писали А. Эйнштейн и Л. Инфельд,— можно подытожить следующим образом: существуют явления, которые можно объяснить только квантовой теорией, а не волновой. Примером такого явления служит фотоэффект. Существуют явления, которые можно объяснить только волновой теорией, а не квантовой. Типичным примером является дифракция света. Наконец, существуют явления, которые можно объяснить как квантовой, так и волновой теориями света, папример, прямолинейность распространения света» 14.
2. Во-вторых, было обнаружено, что тела ведут себя в некоторых случаях как волны. Так, например, при пропускании электронного пучка через дифракционную решетку была получена интерференционная картина, тождественная волновой. Этим самым была подтверждена ранее выдвинутая гипотеза де-Бройля, согласно которой также и тела обладают волновыми свойствами 15.
Иначе говоря, было показано, что физические объекты нельзя разбить только на два класса — класс волн и класс предметов,
14 А. Э й н шт е й н и Л. Инфельд. Эволюция физики. М.—Л., 1948, стр. 236.
1Ь «... согласно современной квантовой механике, мы должны считать, что всякая материальная частица обладает волновыми свойствами» (Курс физики, Ред. Папалекси, т. II, стр. 621).
4 Панфилов В. 3
97


т. к. существуют такие физические объекты, которые обладают и теми, и другими свойствами. «Нет классического объекта,— пишет в этой связи И. Тамм,— который одновременно обладал бы свойствами и частицы, и волны, а элементарная частица одновременно обладает этими свойствами. И естественно, что обычные наши представления к пей неприменимы...»16. Таким образом, наличие такого рода физических объектов как свет и элементарные частицы привело к необходимости пересмотра соотношения старых понятий волны и тела и к созданию такого понятия об элементарных частицах, в котором были синтезированы признаки, входящие в содержание понятий волпы и тела 17.
«Наука вынуждает нас,— пишут Эйнштейн и Ипфельд,— создавать новые понятия, новые теории. Их задача — разрушить степу противоречий, которая часто преграждает дорогу научному прогрессу. Все существенные идеи в науке родились в драматическом конфликте между реальностью и нашими попытками ее понять» 18.
Рассмотрим этот вопрос в связи с проблемой критериев нарушения формальных законов логики. С точки зрения системы понятий, установившихся в физике XIX в., утверждение о том, что свет есть и волна и тело, должно было бы рассматриваться как нарушение закона тождества. Однако, с точки зрения системы понятий, установившихся в физике XX в. и более адекватно отражающих природу соответствующих физических объектов, положение о волновой и корпускулярной природе света (и элементарных частиц) не нарушает законов формальной логики и, в частности, закона тождества. Таким образом, если с точки зрения субъективного критерия (основывающегося на системе понятий, неадекватно отражающих природу соответствующих физических объектов), утверждение о волновой и корпускулярной природе света есть нарушение закона тождества 19, то с точки зрения объективного критерия этот закон не нарушается. Более того, с точки 16 И. Т а м м. На пороге новой теории. «Наука и жизнь», 1967, № 1, стр. 8»
17 О синтезе понятий, как способе разрешения противоречий см.: А. С. Б о- гомолов. О разрешении противоречия как способе образования понятий. Проблемы теории познания и логики. «Материалы к XIV Междуна- S одному философскому конгрессу» 2—9 сентября 1968, представленные илософами Советского Союза. Вена, вып. 2, стр. 16—25.
18 А. Эйнштейн и Л. Инфельд. Эволюция физики, стр. 237—238.
18 Такой вывод из кризиса классической физики, в частности, делает Б. У о р ф: «Новые типы логического мышления, может быть, помогут в конце концов понять, почему электроны, скорость света и другие объекты изучения физики ведут себя вопреки всем законам логики и почему явления, которые вчера как будто противоречили всякому здравому смыслу, сегодня оказались реальностью. Современные мыслители давно говорят о том, что так называемое механистическое мышление оказалось в тупике, столкнувшись с новейшими научными проблемами» (Б. У о р ф. Лингвистика и логика. «Новое в лингвистике», вып. 1. М., 1960, стр. 189).
98


зрения последнего критерия можно считать, что имело место на рушение закона тождества, когда в классической физике XIX в. выдвигалось положение о том, что все физические объекты подразделяются только на два класса — тела и волны и что, в частности, свет имеет корпускулярную природу (по одной теории) или волновую природу (по другой теории), ибо такому разграничению понятий в сфере мышления не соответствовало объективное разграничение физических объектов, их объективная определенность. Таким образом, субъективной определенности, субъективным сходству и различию, устанавливаемым мышлением, могут не соответствовать объективная определенность, объективные сходства и различия.
Однако факт нарушения законов мышления с точки зрения оптологического критерия не свидетельствует о том, что в соответствующих случаях мышление не подчинялось законам формальной логики, ибо мышление в этих случаях протекает на основе установившейся системы понятий. С другой стороны, из этого было бы неправильно делать вывод о том, что субъективная определенность, субъективные сходства и различия не определяются и не зависят от свойств бытия и что, следовательно, законы мышления не могут считаться возникшими в результате отражения свойств бытия; что, более того, мышление само конструирует мыслительный материал и придает ему такие свойства, как определенность.
Как уже указывалось выше, свойства бытия, которые отражены в законах мышления, присущи каждому предмету и явлению. Но если так, то для того, чтобы выработались законы мышления, достаточно, чтобы адекватно (т. е. так, чтобы субъективная определенность, субъективные сходства и различия совпадали с объективной определенностью, объективными сходствами и различиями) была отражена какая-то часть объектов. Выработавшаяся аксиоматика законов мышления при этом распространяется на весь мыслительный материал, в том числе и такой, который неадэк- ватно отразил предметы в общности и различии их свойств. Именно этим и объясняется расхождение и несовпадение в некоторых случаях онтологического и субъективного критерия нарушения законов мышления.
Количество нарушений законов мышления с точки зрения оптологического критерия не говорит еще само по себе ни о том, что аксиоматика законов мышления не утвердилась, пи о том, что мышление происходит по другим законам.
Если будет установлено, что, во-первых, с точки зрения субъективного критерия нарушений законов мышления нет и, во-вторых, в какой-то части случаев субъективный и объективный критерии соответствуют друг другу,— то следует признать, что аксиоматика законов мышления выработана и мышление происходит именно по этим, а не каким-либо другим законам.
4*
99


Случаи нарушения законов мышления с точки зрения онтологического критерия при этом будут говорить не об особых законах мышления, а о степени познания природы, и чем меньше таких нарушений, тем на более высокой ступени познания стоит тот или иной индивидуум или народ.
Ошибки исследователей мышления «первобытных» народов отчасти вызваны неучетом этих моментов.
В исследованиях, посвященным мышлению «первобытных» народов, а также детей давно уже обращалось внимание на то, что и те, и другие очень часто не различают в мышлении таких предметов, какие различаем мы, и наоборот, приписывают предметам такие свойства, которые являются с точки зрения содержания наших понятий несовместимыми. Отсюда делались выводы, что «первобытные» народы и дети мыслят по иным законам или во всяком случае нарушают паши законы мышления настолько часто, что трудно говорить о том, что их мышление подчиняется этим законам.
Так, Леви-Брюль, основываясь на том, что отмечаются многочисленные случаи, когда в мышлении «первобытных» народов: 1) отождествляются и не различаются такие предметы, которые различаем мы; 2) приписываются предметам такие свойства, которые мы считаем несовместимыми; 3) делаются заключения от таких фактов, которые мы не можем признать достаточными для вывода,— приходит к выводу, что мышление «первобытных» народов в первую очередь подчиняется особому закону — закону партиципации, а что законы формальной логики не имеют для этого мышления аксиоматического, необходимого во всех случаях характера и применения.
«Другими словами,— пишет Леви-Брюль,— для первобытного мышления противоположность между единицей и множеством, между тождественным и другим и т.д. не диктует обязательного отрицания одного из указанных терминов при утверждении противоположного, и наоборот. Иногда первобытное сознание устанавливает эту противоположность, очень часто, однако, не схватывая ее. Часто она скрадывается перед мистической общностью бытия тех существ, которые нельзя отождествлять, не впадая в нелепость (с нашей точки зрения.— В, П,)» 20.
Продолжая эту мысль, Леви-Брюль пишет: «Называя его пра- логическим, я только хочу сказать, что оно не стремится прежде всего, подобно нашему мышлению, избегать противоречия. Оно прежде всего подчинено «закону партиципации». Ориентированное таким образом, оно отнюдь не имеет склонности без всякого основания впадать в противоречия (это сделало бы его совершенно нелепым для нас), однако оно и не думает о том, чтобы
ао Л. Леви - Брюль. Первобытное мышление, стр. 48. 100


избегать противоречий. Чаще всего оно относится к ним с безразличием» 21.
Леви-Брюль не может отрицать того, что в практической, трудовой деятельности «первобытные» народы не могут не подчиняться и подчиняются тем же законам мышления, что и мы. Вводя новый закон — закон партиципации,— он не пытается дать объяснение ему, указать причины его происхождения. Более того, он вынужден признать, что этот закон находится в прямом противоречии с практической деятельностью и не имеет никакого целесообразного, полезного характера в практике мышления и жизни «первобытных» народов. Таким образом, этот закон у него носит внеопытный, априорный характер. Леви-Брюль не может и не пытается также объяснить того, как же может происходить мышление согласно двум противоречащим системам законов. С одной стороны, так или иначе он признает обусловленность законов формальной логики свойствами самого бытия. С другой стороны, он вводит внеопытный, противоречащий закономерностям объективной действительности так называемый закон партиципации, хотя, чтобы быть последовательным, он должен был бы или показать, что этот закон имеет основание в каких-то других свойствах бытия, или отрицать всякую обусловленность бытием законов формальной логики. Между тем все эти затруднения и противоречия разрешаются следующим образом.
1) О нарушении законов формальной логики в мышлении «первобытных» народов можно говорить только с точки зрения онтологического критерия, субъективно же они мыслят вполне последовательно, так как: а) отождествляя различные вещи, они не отождествляют различных понятий, поскольку различие отождествленных вещей не отражено в их мышлении в различии понятий; б) приписывая предметам противоречивые, несовместимые свойства, они не мыслят противоречиво, поскольку несовместимость этих свойств не отражена в их мышлении в несовместимости понятий и т. д.;
Что субъективно «первобытные» народы и мыслят, и поступают вполне последовательно, можно проиллюстрировать таким примером. Туземцы приписывают колдунам способность быть одновременно в нескольких местах. Считая, например, что, когда человека загрызет какой-нибудь зверь, его, на самом деле, загрызает колдун, принявший образ зверя, туземцы в таких случаях всегда обвиняют колдуна, хотя последний в это время и находился в нескольких километрах от места происшествия.
2) Такое нарушение законов формальной логики, имеющее место с точки зрения онтологического критерия, свидетельствует только о низкой степени познания природы, но не о действии ка21 Л. Леви-Брюль. Указ, соч., стр. 49.
101


ких-либо других законов мышления. Действительно, во-первых- в обыденной, практической жизни они поступают согласно законам формальной логики, если учитывать онтологический критерий. Это говорит о том, что аксиоматика этих законов уже выработалась и могла распространить свое действие на весь мыслительный материал (это и сказывается в том, что «первобытные» субъективно поступают и мыслят последовательно); во-вторых, отождествление различных предметов и т. п. имеет в своей основе мировоззренческий момент, а не действие закона партиципации. Выше уже приводилось высказывание Леви-Брюля, объясняющее факты отождествления различных вещей и т. д., тем, что «первобытные» считают эти вещи сопричастными мистической силе. Леви-Брюль приводит и другие факты такого рода. Так в другом месте он пишет: «В силу мистической связи между оригиналом и изображением, связи, подчиненной «закону партиципации», изображение одновременно и оригинал, подобно тому, как бороро суть в то же время арара» 22.
Подобным же образом австралийцы отождествляют красную охру и кровь, поскольку красная охра, с их точки зрения, есть кровь их мифических предков из времен Алчеринга.
Таким образом, факты, приводимые Леви-Брюлем в подтверждение выдвигаемого им положения о том, что мышление «первобытных» народов якобы происходит не по законам формальной логики, а по особому закону партиципации, не подтверждают этого положения и не могут дать оснований для вывода о том, что мышление «первобытных» народов представляет собой качественно иной тип, чем мышление цивилизованных народов.
Выше было показано, что законы мышления есть отражение основных свойств предметного мира. Но условием наличия этих свойств является то, что бытие дискретно и разделено на отдельные предметы и явления, так или иначе отграниченные друг от друга. Поэтому для того, чтобы возникло отражение этих основных свойств предметного мира, необходимо, чтобы сначала была отражена раздельность бытия на отдельные предметы и явления.
Если бы, объединяя те или иные свойства в комплексы, мы не видели принудительности и необходимости такого объединения и оно носило бы чисто случайный характер, не было бы и необходимости различать эти комплексы свойств, не отождествлять их, и такого рода объединения не имели бы устойчивого характера.
Поэтому предпосылкой формирования законов мышления является отражение не только наиболее общих свойств бытия, но и дискретности объективной действительности, ее разделенности не отдельные предметы и явления характеризуемые относительно устойчивыми комплексами признаков.
22 Л. Леви-Брюль. Указ, соч., стр. ^0.
102


Рассмотрим основные этапы формирования такого предметного отражения в животном мире.
На первой так называемой элементарной стадии развития психики происходит отражение отдельных свойств предметов и явлений, но не самих предметов и явлений. Па этой стадии у животных есть только отдельные ощущения, но нет устойчивого объединения ощущений, иначе говоря, нет опредмечивания ощущений. Психическая жизнь животного сводится целиком только к отражению отдельных свойств, поскольку они воздействуют на него в данный момент. Вследствие этого реакция организма на раздражение носит непосредственный характер, между реакцией и раздражением нет никаких промежуточных звеньев. Поэтому целевая установка в поведении животного существует лишь постольку, поскольку соответствующее свойство воздействует на него в данный момент.
Особенностью этой стадии в развитии психики является также и то, что в деятельности животного учитывается связь свойств, хотя в рецепторах эта связь свойств не отражается. Животное реагирует на тот или иной биологически бесполезный для него раздражитель, поскольку с этим раздражителем связаны биологически полезные свойства предметов. Так, паук реагирует на вибрацию паутины, поскольку в обычных условиях эта вибрация вызывается попавшей в нее мухой. Однако эта связь свойств не дана животному. Если, например, вибрацию паутины вызвать камертоном, то паук реагирует на это так же, как если бы она была вызвана попавшей в нее мухой.
Таким образом, в деятельности животного так или иначе устанавливается связь свойств в одном предмете или отношение разных предметов. Но предметы, изменяясь, могут потерять то свойство, которое для животного служило показателем наличия в предмете биологически полезных свойств, между тем как эти последние могут в предмете остаться. Это является фактором, вызывающим необходимость отражения не отдельных свойств, а предметов в целом.
На низших ступенях предметного отражения предмет выделяется благодаря тому, что он движется, и этим самым объективно выделяется среди других предметов; иначе говоря, объединение свойств в единое предметное целое происходит только благодаря тому, что эти свойства выделяются благодаря их совместному движению. Поэтому лягушка, например, реагирует только на движущиеся предметы.
Дальнейшая эволюция отражения идет за счет усовершенствования анатомо-физиологического устройства, рецепторов, т. е. за счет более точного отражения отдельных свойств, и за счет совершенствования самого восприятия. Коротко остановимся на механизме восприятия.
103


В психологии существовала точка зрения, согласно которой предметность отражения в рецепторах не дана непосредственно, а является результатом мгновенного умозаключения: поскольку из предыдущего опыта известно, что данные свойства принадлежат такому-то предмету, то при воздействии этих свойств на рецепторы делается умозаключение, что воспринимается именно этот предмет. Однако в дальнейшем было показано, что опредмечивание данных рецепторного отражения происходит описанным способом только в патопсихологических, но не нормальных случаях. Так, при нарушении зрительной вторичной интеграционной зоны больной имеет только разрозненные ощущения, и для того, чтобы опредметить эти ощущения, ему необходимо учитывать прошлый опыт, вспомнить, что он некогда получал сходные ощущения от ранее известного ему предмета. Отсюда больной заключает, что и в данном случае он видит тот же предмет. Несмотря на это, у него все-таки нет непосредственного объединения этих ощущений в устойчивые комплексы, как это бывает у здоровых людей. Следовательно, в нормальных случаях опредмечивание ощущений происходит не благодаря их осмыслению; опредмечивание нормально представляет собою автоматический непосредственный процесс.
Дальнейшая эволюция восприятия идет по линии устранения объективных и субъективных условий восприятия, которые приводят к тому, что образ одного и того же предмета в рецепторах будет различным в зависимости от изменения этих условий. Так, например, что касается зрительного восприятия, то в этой связи следует отметить, что:
а) на глаз действует не цвет данного тела, а свет, отраженный от этого тела. Но состав отраженного света зависит как от свойств поверхности тела, так и от свойств падающего на тело света. Поэтому при изменении состава последнего изменится и состав действующего на глаз света. В силу этого при неизменности свойств поверхности тела воспринимаемый цвет этого тела может измениться.
б) форма и величина отражения на сетчатке зависит от угла зрения и от расстояния. В силу этого при неизменности величины и формы тела, величина и форма его образа на сетчатке будет изменяться в зависимости от изменения расстояния и угла зрения. Если бы характер отражения предмета в восприятии однозначно определялся только отражением его на сетчатке, то при неизменности таких свойств предмета, как величина, форма, цвет, возникали бы сменяющие друг друга образы одного и того же предмета, которые отличались бы один от другого. Но, если бы не было устойчивых образов предметов, невозможно было бы отразить эти предметы в их определенности и отличии от других предметов.
Но характер образа восприятия предмета уже у высших млекопитающих не определяется только характером образа предмета 104


на сетчатке. В ходе эволюции вырабатывается константность восприятия: константность цвета, формы и величины 23.
Выработка в ходе эволюции животного мира константности восприятия предметов составляет второе необходимое условие формирования законов мышления.
У обезьян, по мнению Ладыгиной-Котс, зрительное восприятие уже в основном сходно с человеческим.
Второй крупнейшей особенностью этого этапа в развитии психики является то, что между реакцией организма и раздражителем возникают промежуточные звенья.
1) Во-первых, многочисленные опыты показывают, что обезьяны имеют достаточно яркие образы вещей, которые они некогда воспринимали, и что эти образы могут сохраняться длительное время. В восприятии и образе фиксируется различие не только в свойствах предметов, но и в количестве этих предметов. Если на глазах у обезьяны спрятать два банана, а затем незаметно для нее взять один из бананов, то она, найдя один банан, продолжает упорно искать второй.
2) Во-вторых, как пишет акад. Беритов, «психонервный комплекс представления определенной внешней среды воспроизводится, во-первых, от воздействия какого-либо компонента внешней или внутренней среды, имеющего отношение к происхождению данного психонервного комплекса, во-вторых, от воздействия какого-либо внешнего раздражения, имеющего сходство в отношении рецепции с каким-либо компонентом данной среды, и, в третьих,— от спонтанного возбуждения какого-либо психонервного элемента, участвующего в происхождении данного психонервного комплекса» 24.
Из этого акад. Беритов делает вывод, «что если можно говорить, что внешний мир, внешняя обстановка обусловливает характер поведения животного, то в равной мере можно сказать, что психонервный комплекс обстановки, который воспроизводится у животного спонтанно или при действии на него какого-либо элемента этой обстановки, также обусловливает характер его поведения» 2б.
Наряду с этим у животных сохраняется и рефлекторный тип поведения, для которого характерно отсутствие промежуточных звеньев между реакцией организма и раздражителем, но у высших млекопитающих психонервная деятельность «подчиняет себе автоматизированные акты поведения и рефлекторную деятельность, устраняя их всякий раз, когда последняя перестанет служить потребностям организма, ввиду изменившихся условий во внешней среде» 2в.
23 См.: «Исследования по психологии восприятия». М.— Л., 1948.
24 И. С. Б е р и т о в. Об основных формах нервной и психонервной деятельности. М.— Л., 1947, стр. 46.
25 Там же, стр. 52.
26 И. С. Беритов. Указ, соч., стр. 54.
105


Психонервный комплекс представления создает возможность более сложных форм поведения, настолько гибко приспособленных к внешней ситуации, что это вызывало у исследователей высших обезьян предположение о разумном поведении этих животных. Но это нельзя признать основательным.
Давно уже обращалось внимание на то, что обезьяна по видимости разумно ведет себя только в той обстановке, которая чрезвычайно близко напоминает природную обстановку. Обезьяна, например, без затруднений достает приманку, притягивая ее за привязанную к ней нить. Но если ту же нитку пропустить через Ручку чашки, в которой находится приманка, и подвести оба конца нитки к решетке клетки, то обезьяна тянет за один конец и не решает задачи. В первом случае ситуация нить — плод полностью соответствовала ситуации плод — ветка. Сходство ситуации в эксперименте вызывало психонервный комплекс представления ситуации ветка — плод, и обезьяна поступала соответственно этому представлению. Во втором случае такой психонервный комплекс не мог обеспечить правильного решения. Это показывает, что обезьяны действуют на основе переноса, который осуществляется механизмом психонервного комплекса представления, но не на основе усмотрения объективной связи плода и нитки. Выше уже приводились данные других опытов, которые свидетельствуют о том, что объективные связи и отношения не осознаются человекообразными обезьянами (см. стр. 22 и след.настоящей работы) и их поведение в основном определяется рамками наличной ситуации.
Следует отметить, что даже в человеческом сознании возникновение мысли, как осознания связей и отношений предметов и явлений объективной действительности облегчается, если на это толкают отношения, наличные в данный момент, «...недостаточно, чтобы мысль стремилась к действительности,— сама действительность должна стремиться к этому» 27.
Лишь в виде исключения отмечаются случаи, когда человекообразные обезьяны изготовляли нечто вроде примитивных орудий и употребляли предметы для достижения определенной цели, хотя эти предметы находились в иной ситуации, в иных отношениях, чем того требовалось для решения задачи. Однако эти исключения лишь подтверждают правило о том, что объективные связи и отношения предметов объективной действительности не презентированы психике обезьян.
Как уже отмечалось выше, если предмет отражается непосредственно, в единичности, без отражения связей и отношений его с другими предметами, невозможно отражение объективной значимости предмета. Для животного предмет есть только средство для удовлетворения каких-то потребностей. Предмет имеет для него только биологическую значимость, и животное «узнает» 27 К.Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 1, стр. 378.
106


в предметах только свою биологическую потребность. Животное не стоит ни в каком теоретическом отношении к миру. Человеческое сознание возникает только тогда, когда начинают отражаться объективные связи и отношения предметного мира. С этого момента отражение становится опосредованным и обобщенным. Человек становится в теоретическое отношение к предметному миру и узнает в предметах не только средства удовлетворения своих потребностей, но и объективную значимость предмета. Выше уже было показано, что высшие обезьяны не способны осознать связи и отношения предметного мира, и поэтому в практической деятельности они могут использовать только те связи и отношения предметов и явлений, которые даны в наличной ситуации, и не могут отвлечься от тех отношений, в которых они находятся в данный момент. Поэтому для них предмет как бы меняет свою «значимость» вместе с изменением его отношений к другим предметам.
Для того, чтобы человек отразил предмет в его свойствах, связях и отношениях, для того, чтобы полученное в результате этого понятие было устойчиво связано с данным предметом, необходимо, чтобы у него выработалась способность абстрагироваться от наличных связей и отношений и свойств, чтобы наличные связи, отношения и свойства не скрывали от человека те отношения и связи, которые отражены в понятии. Формирование законов мышления происходит постольку, поскольку у человека развивается способность отвлекаться от наличных связей, отношений и свойств и удерживать в сознании в той или иной форме те связи, отношения и свойства, которые ранее были фиксированы им, т. е. постольку, поскольку у человека развивается способность абстрагироваться, отвлекаться от некоторых свойств и отношений предметов.
Термин абстракция употребляется в двух значениях: с одной стороны, под абстракцией понимается процесс отвлечения от некоторых свойств и отношений предметов с целью выделения и рассмотрения оставшихся сторон; с другой стороны, под термином абстракция понимается любое понятие, образованное путем отвлечения от некоторых сторон и отношений и выделения остальных свойств и отношений как существенных и общих для класса предметов. В этом значении термин абстракция предполагает как процесс абстрагирования, так и анализ и обобщение.
Именно в последнем смысле употребляют этот термин Маркс, Энгельс и Ленин, когда говорят об абстракции стоимости, труда и т. д., о научных, невздорных абстракциях (Ленин), отражающих то общее и существенное, что фиксируется мышлением для того или иного класса предметов. Очевидно, что абстракция как способность отвлекаться от тех или иных свойств предметов и их отношений с целью установления черт их сходства и отличия от других предметов есть необходимое условие для образования абстракций, как общих понятий.
107


Поскольку наличие абстракции в первом значении этого термина является условием формирования, становления формальнологических законов мышления, необходимо прежде всего выяснить, под влиянием каких факторов произошла и развивалась способность к абстракции у человека.
Условие всякого обобщения — это усмотрение черт сходства и различия обобщаемых предметов.
Поэтому прежде всего рассмотрим тот тип отражения, который получил человек при переходе из животного царства, со стороны его влияния на способность абстрагировать, выделять те или иные черты сходства и различия предметов, на способность обобщения, и следовательно, в конечном счете со стороны его влияния на формирование законов мышления. Выделение того или иного общего чувственно воспринимаемого свойства и установление различия предметов по какому-либо чувственно воспринимаемому свойству может, вообще говоря, происходить на основе образов восприятия, и определяется следующими закономерностями:
1) При различии во всех свойствах, кроме одного, это последнее общее свойство легко выделяется и благодаря этому создается возможность обобщения по этому свойству.
2) Различие предметов в одном свойстве скрывает сходство этих предметов во всех остальных свойствах.
Таким образом, выделение того или иного свойства и абстрагирование от остальных подсказывается самой ситуацией, наличной комбинацией предметов, попадающих в поле зрения или вообще в поле восприятия. С другой стороны, различие предметов в одном свойстве при сходстве во всех остальных заслоняет это сходство и не позволяет обобщать предметы по сходству в остальных признаках. Таким образом, от наличной комбинации предметов зависит, будет ли фиксировано сходство, общность свойств, или нет. Следовательно, при этом типе абстрагирования и обобщения человек не выходит за рамки наличной ситуации. Очевидно также, что в зависимости от изменения комбинации предметов, попадающих в поле восприятия, обобщение будет происходить по разным признакам. В силу этого один и тот же предмет, попадающий в разные комбинации в зависимости от того его признака, который выделяется по закономерностям восприятия, будет включаться в разные обобщения. Так, при наличии, например, предметов, сходных по цвету, но различающихся во всем остальном, эти предметы обобщались бы по признаку цвета. Если один из этих предметов попадает в комбинацию с другим предметом, сходным с ним, например, по форме, то тот же предмет будет обобщен уже по признаку формы. Переход от одного обобщения к другому обусловлен в этих случаях закономерностями восприятия, между такого рода обобщениями не будет какой-либо внутренней органической связи, эта связь будет носить чисто внешний характер.
108


При действии такого рода закономерностей предметы, различающиеся по одному, но сходные по всем остальным признакам, могут попасть в разные обобщения.
Очевидно также, что само обобщение могло бы воспроизводиться на основе этих закономерностей лишь при наличии соответствующей комбинации предметов. В противном случае тот признак, на основании которого было произведено обобщение, уже не мог бы быть выделен.
То же самое можно сказать об обобщениях на основании чувственно воспринимаемых отношений предметов.
Таким образом, указанные выше закономерности восприятия препятствуют устойчивому выделению отдельных сторон и отношений предметов и явлений объективной действительности, могущих послужить основой для обобщения, не обеспечивают устой чивости соотнесения раз сделанного обобщения с соответствующими предметами, не могут обеспечить формирования относительно устойчивого понятия об этих предметах, препятствуют отражение предметов и явлений в их существенных признаках и тем самым отражению свойств бытия, на основе чего происходило формирование формально-логических законов мышления.
В самом деле, поскольку определенность предмета и его отличие от других предметов меняется при этом способе отражения от ситуации к ситуации, постольку здесь нет места закону тождества, противоречия и исключенного третьего. Этот способ отражения не предполагает также наличия и закона достаточного основания, ибо здесь основание для обобщения дается внешней ситуацией и меняется в зависимости от ее изменения.
Таким образом, дальнейшее развитие этого типа отражения само по себе не могло бы привести к появлению чисто человеческого способа отражения действительности и к формированию законов мышления. Как уже отмечалось выше, решающим фактором в возникновении чисто человеческого способа отражения действительности явилась трудовая деятельность (см. стр. 27—28 настоящей работы).
Рассматривая труд со стороны тех предпосылок, которые он создает для формирования формально-логических законов мышления, отметим следующие моменты:
1) Труд есть опосредованное воздействие человека на один объект при помощи другого объекта.
2) Для того, чтобы было возможно опосредованное воздействие, необходимо, чтобы были отражены объективные свойства как предмета труда, так и орудия труда, с одной стороны, и те объективные отношения, в которые они могут быть поставлены,— с другой.
3) Выделение предмета труда должно иметь место независимо от того состава предметов и от тех сотношений, в которых он находится в данной ситуации.
109


4) Использование орудия для воздействия на предмет труда должно происходить независимо от того состава предметов, в которых это орудие находится в данный момент.
5) Для этого в свою очередь необходимо, чтобы свойства и отношения предметов и орудий труда были отражены и презентированы в сознании относительно устойчивым образом и чтобы человек мог отвлечься от наличных связей и отношений, преодолеть закономерности восприятия, находить в предметах труда и орудиях труда те свойства и отношения, которые послужили основой для обобщения, независимо от состава окружающих предметов, т. е. чтобы у человека развивалась способность к абстракции и отражению предметов в их сходстве, различии и т. д.
6) Изготовление орудий требует, чтобы человек мог иметь устойчивое отражение свойств орудий труда и его отношений к предметам труда, т. е. выделения в сознании орудий и предметов труда по признакам их сходства и отличия от других предметов и т. д.
История развития орудий первобытных предков человека позволяет выделить некоторые этапы развития способности к абстрагирующей и обобщающей деятельности и преодоления закономерностей восприятия. Известно, что первые орудия не имели определенной формы, общей для них была только режущая поверхность. В дальнейшем появляются два типа орудий: так называемые отщепы с режущей поверхностью и рубила. Последние, хотя первоначально и имели самую разнообразную форму, однако уже обладали двумя общими признаками: заострением на одном конце и округлением на другом. Таким образом, появление этого типа орудий означало, что влияние восприятия, согласно закономерностям которого могло происходить выделение только одного свойства, на этом этапе развития человеческого мышления уже было преодолено.
Таким образом, труд является тем фактором, который с самого начала создает необходимость отражения предметов, участвующих или в качестве предметов или орудий труда, в их объективных отношениях и свойствах, в их сходстве и различии; с самого начала создает необходимость формирования формальных законов мышления в сфере отражения этих объектов, и необходимость преодоления влияния закономерностей восприятия на обобщение и переход от одного обобщения к другому. Но преодоление влияния закономерностей восприятия, отражение предметов и явлений в их определенности, т. е. сходстве и различии, аксиоматика законов мышления, возникшая в сфере трудовой деятельности первобытных предков человека, необходимо должны были распространиться в дальнейшем и на всю сферу отражения объективной действительности. Очевидно, что этот процесс протекал не без борьбы с действием закономерностей восприятия. В этой связи, в частности, представляют интерес данные по семантике австра110


лийского племени аранта, приведенные С. Д. Кацнельсоном 28. Анализ лексики языка аранта показывает, что есть случаи, когда обобщение производится только по какому-то одному признаку и одно и то же слово относится к нескольким предметам, имеющим только один общий признак. Например: 1) mbara ‘колено’; ‘кривая кость’; ‘извилистая река’; ‘мясные черви’ (обобщение по форме); 2) ilba ‘ухо’; ‘чрево’; ‘пуповина’, ‘песчаный холм’ (обобщение по форме); 3) ingua ‘ночь’; ‘спящий человек’ (обобщение по смежности), но также и ‘водяные лилии и их скрытые под водой корни, идущие в пищу’.
Вместе с тем имеют место и такие случаи, когда одно и то же слово относится к предметам, не имеющим каких-либо общих признаков. Например, 1) kanta означает: ‘круглый лист растения’; ‘головной убор культового назначения’; ‘находящееся вблизи озеро, по временам замерзающее’; ‘холод’. 2) kula ‘волосы па голове’; ‘водоем с водой на горе’; ‘яблоковидные плоды определенного дерева’; ‘мускулистые утолщения на руке и ноге’.
Таким образом, kanta относится как к круглому листу, так и к холоду, kula — как к волосам, так и к водоему на горе, т. е. к предметам, не имеющим никаких общих признаков, что противоречит самой сущности операции обобщения и может получить объяснение, если приписать это действию закономерностей восприятия.
Как уже отмечалось выше, по закономерностям восприятия может быть выделен какой-то один общий признак. Если на основании этого признака производится обобщение, закрепляемое за словом, то, если какие-либо из этих предметов оказываются в ином предметном окружении и в этом предметном окружении общим оказывается другой признак,— название может быть перенесено на все эти предметы. В итоге соответствующее слово будет относиться к двум группам предметов, не имеющих никаких общих признаков. Видимо, с этим мы и встречаемся в приведенных примерах. Круглый лист растения, головной убор культового назначения, находящееся вблизи озеро — имеет общую форму. Но со своей стороны озеро, по временам замерзающее, и холод могут быть объединены по смежности. Во втором примере промежуточные звенья, очевидно, выпали, поэтому нельзя объяснить, как произошел переход от одного обобщения к другому, и почему одно и то же слово обозначает такие предметы, как волосы и водоем на горе.
Приведенные примеры из языка аранта свидетельствуют о существовании такого периода в развитии языка и мышления, когда закономерности восприятия оказывали еще известное влияние на процессы абстрагирования и обобщения, вступая в проти- 28 См.: С. Д. Кацнельсон. Язык поэзии и первобытно-образная речь. «Изв. АН СССР. ОЛЯ», 1947, т. VI, вып. 4, стр. 306-307.
111


ворсчие с определяющим фактором в становлении человеческого мышления и его формально-логических законов, каковым являлась трудовая деятельность.
Из этого, конечно, не следует, что законы мышления народов, стоящих на той же ступени развития, что и аранта, еще не сформировались. Анализ значений некоторых слов лексики языка аранта вскрывает отдаленный этап развития мышления этих народов.
Вместе с тем, говоря об общности формально-логических законов мышления всех современных народов и в том числе «первобытных», по-видимому, правомерно ставить вопрос о специфичности действия этих законов на разных ступенях развития человеческого мышления в связи с изменением сферы их функционирования.


Грамматика и логика
Структура предложения и структура выражаемых им суждения, вопроса, побуждения
При определении предложения в числе его признаков обычно указывается тот, что предложение выражает относительно законченную мысль. Следовательно, при этом понимании предложение рассматривается как такая языковая единица, которая непосредственно включается в акты мышления и коммуникации. Тем не менее, как отмечалось выше (см. стр. 4-5), есть существенные расхождения между предложением и такой формой мышления как суждение (в его аристотелевском понимании). Поэтому в рамках теории, утверждающей зависимость языка от мышления, вопрос о сущности предложения и его структуры в их отношении к логическому строю мышления приобретает особенно большое значение, и в связи с этим прежде всего должны получить объяснение отмеченные выше факты расхождения между предложением и суждением.
Что касается проблемы соотношения суждения и предложения, то из факта асимметрии предложения и суждения в его аристотелевском понимании (не все виды предложений выражают суждение), по-видимому, можно сделать вывод лишь о том, что суждение, вопрос и побуждение как определенного типа мысли при наличии между ними различий обладают какими-то общими и притом существенными признаками, в силу чего они и выражаются различными видами одной и той же языковой единицы — предложения, а именно соответственно повествовательным, вопросительным и побудительным предложениями. Такими общими признаками суждения, вопроса и побуждения являются их субъектнопредикатная структура и отнесенность соответствующих мыслей к действительности, т. е. предикативность, что позволяет рассматривать их как разновидности одной и той же формы мышления. При этом чисто терминологическое значение имеет вопрос о том, будем ли мы, рассматривая суждение, вопрос и побуждение как разновидности одной и той же формы мышления, обозначать их каким-то четвертым термином, например, термином логи113


ческая фраза, или логема \ или называть их все суждениями, выделяя суждение — сообщение, суждение — вопрос и суждение — побуждение (П. В. Копнин) 2, расширяя тем самым понятие суждения традиционной (аристотелевской) формальной логики. Правда, некоторые логики 3 считают суждение, вопрос и побуждение различными формами мышления, поскольку, по их мнению, вопрос и побуждение в отличие от суждения, не отрицая и не утверждая чего-либо о чем-либо, не могут характеризоваться как истинные или ложные. Однако, свойство быть истинным или ложным едва ли может рассматриваться как конституирующий признак формы мышления, так как форма мышления определяется характером и типом связей элементов мысли или мыслей, из которых она состоит. Кроме того, при решении этого вопроса должны учитываться также следующие два обстоятельства. Во-первых, может быть подвергнут сомнению сам тезис о том, что вопрос и побуждение как формы мышления вообще не могут рассматриваться с точки зрения их истинности или ложности. Во-вторых, еще Аристотелем было установлено, что свойство быть или истинным, или ложным характеризует не все виды суждений, а именно, суждения возможности типа: «возможно, что а есть б», которое подразумевает «одинаково возможно, что а не есть б» 4. Как известно, это положение Аристотеля, получив дальнейшее развитие, послужило основанием для создания системы трехзначной модальной логики Я. Лукасевича б, в которой в отличие от классической двузначной логики о каждом суждении можно сказать, что оно либо истинно, либо ложно, либо нейтрально.
Значительно сложнее обстоит дело с вопросом о соотношении структуры суждения, resp. вопроса, побуждения и грамматической структуры предложения. Оставим пока в стороне требующий специального рассмотрения вопрос о структуре мысли, выражаемой в безличных, односоставных и неполных предложениях (об этом см.ниже,стр.156—160).Попытаемся показать, что, хотя логический субъект и предикат суждения, resp. вопроса и побуждения, нередко не совпадают соответственно с подлежащим (группой подлежащего) и сказуемым (группой сказуемого) двусоставных предложений, из этого не следует, что они не получают никакого
1 См.: П. В.Ч ес п о ков. Логическая фраза и предложение. Ростов. 1961.— Следует отметить, что в языкознании некоторые авторы также считают предложение одним из видов фразы.
2 См.: П. В. Копнин. Природа суждения и формы выражения его в языке. Сб. «Мышление и язык». М., 1957, стр. 300—322.
3 См.: А. С. Ахманов. Логические формы и их выражение в языке. «Мышление и язык». М., 1957, стр. 170—176; П. В.Таванец. Суждение и его виды. М., 1953, стр. 23—29.
4 Аристотель. Аналитики. Первая и вторая. М., 1952, стр. 12—14; 38-40.
5 J. Lukasiewicz. Logika dwuwartosciowa, «Przegiqd Filozoficzny», 23. Warszawa, 1921; см. также: Я. Л у к а с e в и ч. Аристотелевская силлогистика с точки зрения современной формальной логики. М., 1959. 114


отражения в грамматической структуре предложения. Уже а priori можно утверждать, что структурные компоненты суждения, resp. вопроса и побуждения как формы мышления должны получать свое формальное выражение в языке, в формальной структуре предложения, так как фиксирование специальными языковыми средствами того противопоставления, которое существует в структуре суждения, вопроса и побуждения между логическим субъектом как понятием о предмете мысли и логическим предикатом как тем новым, что сообщается о предмете мысли, является необходимым условием выполнения коммуникативного задания. Как совершенно справедливо отмечает А. С. Ахманов, «мысль выражается средствами языка в речи во всем ее составе, в том числе и в ее структуре... Очевидно, путем восприятия речи человек может знать также, какую форму имеют сообщаемые в речи мысли. Следовательно, должны существовать языковые средства выражения логических форм мыслей»6 (разрядка автора.— В. П.).
Логиками и языковедами уже давно отмечалось, что логический (по мнению других авторов — психологический) предикат в тех случаях, когда он выражается не сказуемым, выделяется в предложении так называемым логическим ударением, т. е. одним из видов интонации, а также порядком слов.
Из наиболее ранних работ, в которых этот вопрос рассматривается достаточно подробно, следует назвать работу английского логика Уэтли 7. Р. Уэтли писал: «...мы часто можем встретиться с предложением (proposition), смысл и значение (drift and force) которого может быть очень различным в зависимости от того, что мы рассматриваем в качестве его предиката. Действительно, они могут рассматриваться как несколько различных суждений (judgements), каждое из которых предполагает истинность всех остальных, но каждое имеет свой предикат; членение предложения изменяется в каждом случае, и эти изменения сигнализируются (marked) или расположением слова, или интонацией, или эмфазой слова (а именно предиката)..., или курсивом».
Анализируя предложение: The Organon of Bacon was not designed to supersede the Organon of Aristotle, Уэтли указывает, что в зависимости от того, какое из знаменательных слов выражает логический предикат, оно может содержать в себе шесть различных суждений 8. Ф. Вегенер прямо пишет, что «член предложения, на котором стоит ударение,— это и есть логический предикат» 8.
8 R. Whately. Elements of Logic. Reprinted from the ninth (octavo) edition. London, 1872. Первое издание этой книги вышло в 1827 г.
7 R. Whately. Указ, соч., стр. 65—66.
8 Там же, стр. 66.
» Ph. Wegener. Untersuchungen liber die Grundfragen des Sprachlebens, Halle, 1885, стр. 29.— Аналогичной точки зрения придерживался логик Т. Липпе (Ph. Lipps. Grundzuge der Logik. Hamburg, 1893, стр. 40), a
115


Известный русский логик А. И. Введенский, отмечая наличие существенных расхождений между предложением и суждением (предложение выражает не только суждение; несоответствие между структурой суждения и предложения и, в частности, нередкое несовпадение подлежащего и логического субъекта, сказуемого и логического предиката) и указывая три причины, которые вызывают «отступления в строе нашей речи сравнительно с строем мысли» и среди них ту, что «язык каждого народа составляет как бы особый организм, живущий своей особой жизнью, по своим особым законам сравнительно с языками других народов», в то время как логика «у всех народов, как бы ни различались их языки, может быть только одна», указывает, что «все эти причины, вызывая различные отступления в строе нашей речи сравнительно с строем мыслей, вынуждают нас прибегать к другим вспомогательным средствам для выражения наших мыслей, кроме слов и их сочетаний в виде предложений». «Такими средствами,— по его мнению,— служат, с одной стороны, так называемые логические ударения и связь речи, т. е. связь смысла данного предложения с общим смыслом остальных и, главным образом, соседних: она часто легко обнаруживает перед нами то, что остается в предложении или совсем невысказанным, или же неясно высказанным»10. Таким образом, А. И. Введенский, наряду с логическим ударением отводит определенную роль в выявлении логического предиката также и контексту: контекст позволяет нам установить, что является новым в данном суждении.
Наиболее детальное и глубокое обоснование эта точка зрения, согласно которой одно и то же по своему лексическому составу предложение может выражать несколько суждений, поскольку логический предикат может выражаться не только сказуемым, но и другими членами предложения, которые в этих случаях выделяются посредством логического ударения, а также порядка слов, получила в трудах известного советского логика П. С. Попова и. Отстаивая, в противоположность некоторым логикам, «интерпретацию субъекта и предиката, как живых, подвижных центров мысли и речи» 12, П. С. Попов определяет предикат как «носитель нового в познавательном акте»13.
Останавливаясь на роли логического ударения в выделении логического предиката, П. С. Попов вносит существенные уточ-
также такой известный лингвист, как Г. Суит (Henry Sweet. A New English Grammer, 1892—1898, стр. 81).
10 А. И. Введенский. Логика как часть теории познания. СПб., 1912, стр. 51—53.
11 См.: П. С. Попов. Суждение и предложение.— Сб. «Вопросы синтаксиса современного русского языка». М., 1950; Он же. О логическом ударении.— ВЯ, 1961, № 3.
12 П.С. Попов. Суждение и предложение, стр. 28.
13 Там же, стр. 31.
116


нения в само понятие логического ударения. В этой связи П. С. Попов выделяет три вида логического ударения:
1) Логическое ударение, «сводящееся к раскрытию непосредственного смысла», посредством которого «высказывание стягивается в некоторое единство речи». Очевидно, что этот вид логического ударения, именуемый П. С. Поповым также как фразовое ударение, не имеет отношения к выделению логического предиката и характеризует все предложение в целом, как языковую единицу, выражающую относительно законченный акт мысли. Иначе говоря, здесь речь идет о том или ином интонационном рисунке, который характеризует каждый из видов коммуникации (сообщение, вопрос, побуждение и т. п.) в его отличии от других видов коммуникации и благодаря которому тот или иной отрезок речи выделяется в ней как выражающий относительно законченный акт мысли.
2) Логическое ударение, «коренящееся в контрапозиции или основанное на подчеркивании оттенков»14. В зависимости от того, чему противопоставляется тот или иной элемент предложения, П. С. Попов выделяет три разновидности контрапозиции: а) Внутрифазовую, когда «контрастные элементы заключены в состав самого отрезка» как, например, в предложении: Так ведь я это не только видел, но в ы с л е д и л; б) Контекстную, вне- фразовую, «когда элемент для истолкования не находится в пределах данного отрезка речи», как, например, в случае: Так ведь я-то это видел; в) Внутрисловную, «когда составные части самого слова вступают в борьбу», как, например, в случае: а н т ифа- шистский, про фашистский, где противостоят друг другу префиксы про- и анти-1ь.
Несомненно, что посредством первых двух видов контрапозиций, создаваемых логическим ударением, в соответствующих предложениях выделяется логический предикат. В обеих этих случаях, выделяясь в предложении посредством логического ударения, логический предикат противопоставляется остальной части предложения синтагматически. Кроме того, выделяемый посредством логического ударения, логический предикат может отталкиваться, противопоставляться чему-то, содержащемуся в предшествующих актах мысли, т. е. как бы парадигматически. Что же касается третьего случая контрапозиции (внутрисловного), то едва-ли можно согласиться с П. С. Поповым в том, что здесь имеет место логическое ударение того же типа, что и в первых двух случаях. Не отрицая возможности интонационного выделения той или иной части слова, следует, однако, подчеркнуть, что в этих случаях выделяемая часть слова не противопоставляется ни остальной части слова, ни тем более остальной части предло11 П. С. П о п о в. О логическом ударении, стр. 94.
16 Там же, стр. 94—95.
117


жения, т. е. в этом случае нет того противопоставления в линейном синтагматическом ряду, которое отмечается в первых двух случаях. Выделение той или иной части слова может иметь только парадигматический характер. В самом деле когда в слое антифашистский мы интонационно выделяем префикс анти-, то противопоставляем его не остальной части слова и тем более не остальной части предложения, а подразумеваемому префиксу про-, т. е. противопоставление осуществляется здесь лишь в парадигматическом ряду.
Поэтому было бы неверным считать, как это полагают некоторые авторы, что в качестве логического предиката могут в ысту- пать не только знаменательные слова, но и морфемы 1в.
3) Логическое ударение, которое можно назвать «созидатель- ным» и «которое устанавливает новые смыслы, устанавливает новые качества, вносит новое понимание» (разрядка автора.— В. П.). Здесь имеются в виду такие, по-видимому, очень редкие случаи, когда при логическом выделении слова оно приобретает иной смысл, чем будучи употребленным без логического ударения. Так, в предложении: Некоторые простые тела суть металлы при выделении посредством логического ударения слова некоторые оно приобретает значение только некоторые 17. Очевидно, что логическое ударение в такого рода случаях имеет иную функциональную нагрузку, чем просто выделение логического предиката.
Данный нами анализ выделенных П. С. Поповым трех типов логического ударения дает, таким образом, основание для вывода, что их функциональная нагрузка и, очевидно, их языковая приро да не являются одинаковыми и было бы нецелесообразно рассматривать все их как разновидности логического ударения.
Имея в виду все эти случаи, следует говорить о различных видах интонации, но не логического ударения (срв. фразовую интонацию, с одной стороны, и интонацию, посредством которой выделяется логический предикат, с другой стороны). Поэтому в дальнейшем под логическим ударением мы будем иметь в виду только две первые разновидности контроппозиционного логического ударения.
Хотя факт выделения логического предиката посредством логического ударения отмечался многими лингвистами и логиками, он не получал должного осмысления в плане соотношения логической структуры мысли и структуры предложения, причиной чего, по-видимому, послужило то обстоятельство, что при этом в основном рассматривались материалы индоевропейских флективных 16 См.: Н. 3. К о т е л о в а. О логико-грамматическом уровне языка. «Язык и мышление». М., 1967, стр. 129.
17 П. С. Попов. О логическом ударении, стр. 88.
118


языков, в системе формальных языковых средств которых логическое ударение занимает особое место. В связи с этим существенное значение приобретает то обстоятельство, что логическое ударение есть лишь одно из возможных формальных средств выражения членения суждения на субъект и предикат и, в частности, во многих языках в этих целях наряду с логическим ударением, применяемым во всех языках, используются специальные морфемы, служебные слова и другие морфологические средства, а также такие синтаксические средства как порядок слов и другие.
Анализ языковых средств, используемых для маркирования элементов логической структуры логемы, показывает, что их характер находится в определенной зависимости от типологических свойств языка.
Представляется целесообразным рассмотреть в этой связи прежде всего языки синтетическо-агглютинативного и полисинтетическо-агглютинативного типа 18.
В нивхском языке в тех случаях, когда логический предикат суждения, характеризуемого модальностью простой достоверности, выражается не сказуемым, а каким-либо другим членом предложения, этот последний оформляется специальным предикативным суффиксом -та pa ~ -да 19. Примеры: 1) Хэвгун в и д'л а? Хэвгун вид’ра, с Хевгун идет? Хевгун идет.* 2) Xэв гунла вид'?' Xэвгунд а вид'? Идет Хевгун? Идет— Хевгун. 3) Хэвгун ты ф т о у л а вид'? Хэвгун ты ф т о х т а вид'. сХэвгун идет к дому? К дому Хевгун идет'. 4) Хэвгун н ы м р л а вид'? Хэвгун н ы м р т а вид'. Хевгун пошел вчера? Вчера пошел Хевгун. 5) Хэвгун ту кил а иуд'? Хэвгун тукира иуд'. с Хевгун поймал осетра? Осетра поймал Хевгун5 20.
В каждом из приведенных примеров два предложения — вопросительное и являющееся ответом на него повествовательное предложение. Член вопросительного предложения, выражающий тот элемент мысли, относительно которого возникает вопрос, действительно ли он характеризует предмет той же мысли, выраженный остальными словами предложения, оформляется специальной вопросительной частицей -ла, которая приблизительно соответст18 Способы языкового выражения логического предиката суждения, характеризуемого другими модальными значениями, рассматриваются ниже, в разделе, посвященном категории модальности.
19 О понятии типа языка и критериях типологической классификации см. стр. 66 и след.настоящей работы, а также нашу статью «О задачах типологических исследований и критериях типологической классификации языков». ВЯ, 1969, № 4.
20 Как совершенно справедливо отмечает В. Н. Савельева, предложения этого типа, употребляясь главным образом в диалоге, часто являются неполными, поскольку те его члены, которые не выражают логического предиката, могут в них опускаться. См. рец. на кн.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I. М.— Л., 1962.— ВЯ, 1966, № 1, стр. 125.
119


вует русской вопросительной частице ли. В ответе соответствующий член предложения, относительно которого ставился вопрос в соотносительном вопросительном предложении, и который, следовательно, является носителем новой информации в составе этого предложения, оформляется предикативным суффиксом -та—ра—-да. В первом примере это будет глагол-сказуемое вид'ла — вид'ра, во втором — подлежащее, выраженное существительным Хэвгунла — Хэвгунда, в третьем — обстоятельство места, выраженное существительным в дательно-направительном падеже тыфтоула — тыфтохта, в четвертом — обстоятельство времени, выраженное наречием нымрла — нымрта, в пятом — прямое дополнение, выраженное существительным в абсолютном падеже тукила — тукира. Как уже отмечалось, предикативный суффикс -та-ра-да в нивхском языке может присоединяться к тому или иному члену предложения не только в утвердительном, но и в отрицательном предложении, являющемся ответом на вопрос. Например: Ад' мула лыркт'? Му had о х q'a у к р а т'й рта лыркт' ‘То лодка ли плывает? Не лодка (букв: ‘лодка к бытию нет5), дерево плывет5 (в ответе предикативный суффикс в первом предложении присоединяется к отрицательному глаголу у'аук ‘нет5, который выступает в составе сказуемого, а во втором предложении к подлежащему т'йр ‘дерево5.
Предикативное оформление может получить также член предложения, выражающий такой элемент мысли, который появляется в ней в результате предшествующего вопроса иного типа, чем в предыдущих случаях, а именно, когда ставится вопрос не о том, характеризуется или нет данным признаком предмет мысли, а вопрос о том, как вообще характеризуется этот предмет мысли. Например: «А тга чморуауд'?» — «Ты н ' и в у д а н'моруауд'». «Кто тебя оживил?» — «Этот человек меня оживил».
Оформление какого-либо члена предложения предикативным суффиксом может иметь место и при отсутствии явно выраженного вопроса. Например: 1) «Кэна, ыкыд', чытг ыкыд', п'рыгуйа» — «hbi, н'и р а ыкыд'». «Ну, старший из вас пусть придет».— «Да я старший» (предикативным суффиксом оформлено подлежащее н'и ‘я5). 2) Коо^огган ваза^ итт':— «Йащо кинз/га? тыт'х ныкрра тгыки кылкырра тгывршки кэлора—Коо^од' ра. коо^огган ваза^ итт': — кыд' кине к а д о х q ' а у д ' р a hud к'эура Имуршки q'a л it и р а». Тогда цапля говорит: «Какой чорт? Ног четыре, хвост очень длинный, волосы рыжие».— «Такой». Тогда цапля говорит:— «Это не чорт (букв.: ‘чорт к бытию нет5). Это лиса? Ее рога из тростника (букв.: ‘тростник5)» (в предикативном оформлении выступают слова коорд' ‘такой5, отрицательный глагол q'ayd', существительные K'oq ‘лиса5, q’aл}гu ‘тростник5; слова ныкрра ‘четыре5, кылкырра ‘очень длинный5, кэлора ‘рыжие5 оформлены омонимичным к нему повторительным суффиксом -ра.
120


Предикативное оформление могут иметь два члена одного и того же предложения, если каждый из них в отдельности выражает нечто новое о предмете мысли и логически выделяется. Примеры: К'энкаты н'ивугуда р у ф т ' a q р ш т а ‘Солнца-то (это) люди, три брата1; 2) Сык н'авруин имя rгaфqxy сык мут куркурут кумд'уу. П'}гафу пяафцху к эст итт’уу. «Mair- г л а г и н с т а ту ин h у м д ' р а» ‘Все в одном месте их товарищи все умерев одеревянели. Друг другу (вошедшие) говорят: «Могучий чорт здесь находится»; 3) hoo^am ыкыд'хэ лафингэ мэн уурыт вид'р a hue м у у и р т а ‘Тогда старший брат и житель Амура двое вместе поплыли на лодках берестян- ках\ В первом предложении предикативным суффиксом -та— —ра—да оформлены слово н'ивугуда ‘люди5 и словосочетание руф m'aqpuima стри человека5, выступающие в позиции сказуемого; каждое из них, следовательно, выражает логический предикат. В последнем предложении фразового единства, приведенного под номером вторым, тем же предикативным суффиксом оформлено словосочетание маггла гинста ‘могучий черт5 и словосочетание ту ин кумд'ра ‘здесь находится5, каждое из которых, следовательно, также выступает в функции логического предиката. В третьем предложении предикативное оформление имеет глагол- сказуемое вид'ра ‘едут5 и косвенное дополнение мууирта ‘лодками, на лодках5, которое в нарушение обычного порядка слов выступает в постпозиции к глаголу-сказуемому.
Следует отметить, что в нивхском языке, как и в других языках 21, где есть специальные морфологические показатели логического предиката, этот последний вместе с тем выделяется и посредством логического ударения. Более того, в этих языках возможны и такие случаи, когда логическое ударение выступает единственным показателем логического предиката, а предикативные морфемы теряют свою значимость предикативного показателя. Так, в нивхском языке, если логический предикат выражается определением, это последнее выделяется лишь логическим ударением и никогда не оформляется предикативным суффиксом -та, который в этих случаях может быть присоединен к сказуемому, не выражающему логического предиката. Примеры: 1) — «А и з н1 иргир ин'ныд'ла? Ты уз тиргир ин'ныд'ла? О р ми тиргир ин'ныд'ла?» — «О р м и тиргир ин'ныд'ра» — мэр умгу итт' — «Из золотой ли посуды будешь есть? Из медной ли посуды будешь есть? Из глиняной ли посуды будешь есть?» — Из глиняной посуды буду есть» — наша женщина говорит’ (в вопросах и ответе логическим ударением соответственно выделяются определения аиз ‘золотой5 (букв, ‘золото5), тыуз ‘медный5 (букв, ‘медь5), орми ‘глиняный5 (букв, ‘глина’), а вопросительная частица ла и пре-
21 Н. И. Фельдман отмечает это, например, в отношении японского языка (см.: Н. И. Фельдман. Об именительном самостоятельном в современном японском языке. М., 1945, стр. 57).
121


дикативный суффикс оформляют глагол-сказуемое ин'д' ‘есть, кушать1 в будущем времени); 2) Аы дыф н' ы м ы к х у н' ы т ы к - х у дыфта ‘Этот дом моих матерей и моих отцов дом' логическим ударением выделяются определения н'ымыкху ‘моих матерей5 (букв.: ‘мои матери5), н ' ытыкху'моих отцов5(букв.: ‘мои отцы5), а предикативный суффикс -та оформляет существительное тыф— рыф~дыф сдом', Такого рода особенности, наблюдаемые при выражении логического предиката определением, видимо, обусловлены тем, что любое определение в нивхском языке может выступить как сказуемое или в позиции сказуемого; что касается выражения логического предиката другими членами предложения (дополнениями и обстоятельствами), то здесь наряду со случаями, когда оформляясь предикативным суффиксом -та~-ра~-да, они вместе с тем выделяются посредством логического ударения, возможны и такие случаи, когда, выступая в функции логического предиката, они маркируются лишь посредством одного логического ударения. Таким образом, возможны, например, такие параллельные употребления: 1) Н'и в a q а р а эвд' и Н'и в a q а вод'ра 'Ящик я взял5; 2) Хэвгун (Уалмуинра йумд' и Хэмгун Q1 а л м у и н йумд'ра 'В Пальме Хэвгун живет5. В первой паре предложений логический предикат выражается прямым дополнением — соответственно eaqapa и eaqa ‘ящик’, но предикативный суффикс -та—ра~-да оформляет прямое дополнение только в первом предложении этой пары, а во втором предложении он выделяется лишь посредством логического ударения; оказывается различной и форма глагола-сказуемого в этих предложениях: в первом из них он включает местоименный показатель объекта э-, а во втором, не имея этого показателя, оформляется суффиксом -та—ра—да, который здесь теряет свое значение предикативного показателя. Во второй паре предложений логический предикат выражается обстоятельством места — соответственно (^алмуинра и (^алмуин ‘в Кальме5, причем предикативным суффиксом оформлено только первое из них, а второе выделяется лишь путем логического ударения. Во втором предложении глагол-сказуемое оформляется суффиксом -та—ра—да, который здесь, однако, также не имеет предикативной функции.
Еще более отчетливое, чем в нивхском языке, морфологическое выражение в структуре предложения получает структура суждения в японском языке. Здесь в отличие от нивхского языка есть не только специальный показатель логического предиката суффикс -га, но и специальный показатель логического субъекта суффикс -ва, а также значительно менее употребительные суффиксы -мо, -дэмо 22. Как отмечает Н. И. Фельдман, суффикс -ва оформляет тот или иной член предложения, в том числе и подлежащее, когда он выражает логический субъект, а суффикс -га — тот или 22 См.: Н. И. Ф ел ьдм а н. Указ. соч.
122


иной член предложения, в том число и подлежащее, когда он выражает логический предикат 23. Например: Танакасан-ва к и м а - сита. ‘Танака пришел' (логическое ударение на сказуемом); Танакасан-га кимасита. ‘Пришел Танака' (логическое ударение на подлежащем) 24. При этом в японском языке «-ва может следовать за каждым или почти каждым членом группы логического подлежащего, например, за обстоятельством места или времени, начинающим предложение, и за грамматическим подлежащим и т. п. Тем самым граница между группами логического подлежащего и логического сказуемого обозначается особенно четко» 2б.
Суффиксом -ва в японском языке оформляется также слово в форме именительного самостоятельного, которое «...не стоит в выраженной грамматической связи с последующими словами» 26, и обозначает тему высказывания, т. е. иначе говоря логический субъект как понятие о предмете мысли. Как известно, в русском языке такого же типа выделение темы высказывания наблюдается в предложениях с оборотом «что касается..., то...», например: что касается Иванова, то ему нужно серьезно лечиться 27.
В юкагирском языке 28 существуют специальные предикативные суффиксы -лэ, -к, которые оформляют существительные, выступающие в функции подлежащего и дополнения, если последние выражают логический предикат. Например: И лэ мэ^алдэт ‘Олень убежал'; И лэлэ цалдэ]л ‘Олень убежал’; Ама и л э л э пун'мэлэ ‘Отец оленя убил\ Как видно из приведенных выше двух первых примеров, в юкагирском языке глагольное сказуемое имеет различную форму в зависимости от того, выражает или не выражает оно логический предикат и в тех случаях, когда логический предикат выражается подлежащим, на это указывает не только суффикс -лэ, присоединяемый к нему, но и особая форма глагольного сказуемого. Особенно наглядно это проявляется в тех 23 Там же, стр. 56—57.
24 Там же, стр. 57.
25 Там же, стр. 56.
26 Там же, стр. 49.
27 В древнерусском языке такого рода выделение осуществлялось в предложениях с именительным самостоятельным, как и в японском языке. Например: Конь, его же любиши и ездиши на нем, от того ти умрети. «Действие такого построения,— пишет А. Потебня,— состоит в том, что оно сосредоточивает внимание на первом именительном, выдвигая его из ряда прочих членов предложения» (А. А. Потебня. Из записок по русской грамматике, т. I —II. М., 1958, стр. 203).
28 См.: Е. А. К р е й н о в и ч. Юкагирский язык. «Языки народов СССР», т. V. М.— Л., 1968.— В более ранней своей работе (Юкагирский язык. М.—Л.1958) Е. А. Крейнович, выделяя показатели логического ударения в юкагирском языке, характеризовал их как показатели модальности утверждения, что является ошибочным (см.: В. 3. Панфилов. Грамматика и логика, стр. 19, прим. 20). В последней своей работе Е. А. Крейнович пересмотрел эту точку ярения.
123


случаях, когда в функции подлежащего и дополнения выступают личные местоимения. Например: М э т аи ‘Я стрелял5; Мэт м э р а и ц ‘Я стрелял'; Тэт м э т э к аимэц ‘Ты в .меня стрелял’; Тэт мэтул мэраимэк ‘Ты в меня стрелял'.
Особый показатель логического предиката функционирует в юкагирском языке в тех случаях, когда в качестве этого последнего выступает подлежащее, выраженное именем действия. В этом случае к имени действия присоединяется указательное местоимение танут'этот, тот5, например: Кэлулдао} утмонул ‘Пришедший сказал’. Если же логический предикат выражается не именем действия, выступающим в функции подлежащего, то к нему в этом случае присоединяется указательное местоимение тао^и ‘этот, тот’, например: Кэлэлдащ и мони ‘Пришедший сказал'29.
Таким образом, потребность выражения логического предиката оказывает существенное влияние на весь морфологический строй юкагирского языка.
Последовательное морфологическое выражение получает структура мысли в языке хауса, где, однако, в отличие от ранее рассмотренных языков в этих целях используются не морфемы, а частицы. В этом языке логический предикат суждения выделяется посредством постпозитивной частицы пе/се, которая в этой функции может выступать при любом члене предложения в отличие от некоторых других предикативных частиц (dai, kuwa и др.), имеющих более ограниченную сферу употребления. Примеры на употребление предикативной частицы пе/се: 1) Sarauniya се ta ke bayarwa, bayan ta shawarci masu ba ta shawara ‘Королева дает (звание), посоветовавшись со своими советниками’; 2) Kila dai Gabriel пе ya sace su ‘Возможно, что Габриель украл их’; 3) Duk maganar da zai yi, rai yi wa shugaba ne ‘Любую речь, которую он (оратор) будет говорить, он будет говорить обращаясь к председателю'.
Наряду со специальными предикативными частицами в языке хауса в целях выделения логического предиката используется инверсия. Этим способом в качестве логического предиката маркируются некоторые члены группы сказуемого, которые, если они не выражают логического предиката, занимают конечное положение, а выражая логический предикат, становятся на первое место в группе сказуемого 30.
Специальный предикативный суффикс в предложении — вопросе выделяется в башкирском языке. Например: 1) huH был ки- тапты алдьщмы? ‘Ты эту книгу взял?'; 2) кинбыл к и т а п т ы- м ы алдьщ? Ты эту книгу взял?’ 3) к и н м е былкитапты алдыц?
29 Примеры, иллюстрирующие морфологические способы выражения логического предиката в юкагирском языке, заимствованы нами из очерка: Е. А. К р е й н о в и ч. Юкагирский язык. «Языки пародов СССР», т. V, стр. 438, 441—442.
80 См.: 10. К. Щеглов. Логические субъект и предикат и способы их выделения в языке хауса. «Африканская филология». М., 1965, стр. 114—115.
124


Ты взял эту книгу?’. В первом из приведенных предложений предикативный суффикс мы!ме оформляет глагол-сказуемое алдыц- мы взял, во втором — прямое дополнение китаптымы ‘книгу’ и, наконец, в третьем предложении — подлежащее кинме ‘ты’ 31.
Отчетливое выражение получает структура суждения в абхазском языке. Здесь в предложениях с глагольным сказуемым, которые выражают суждения с модальным значением простой достоверности, логический предикат помимо сказуемого может быть выражен любым членом предложения и показателем его в этих случаях является служебное слово со значением есть, которое перемещается в предложении в зависимости от того, каким из его членов выражается логический предикат, занимая постпозиционное положение по отношению к соответствующему члену предложения. Примеры: 1) Нина иахъа ашкол ахь дыццакны дцоит ауп ‘Нина сегодня в школу (она) торопясь (она) идет'; 2) Н ин а лоуп иахъа ашкол ахь иццакны ицо 'Нина (она) суть сегодня в школу (она) торопясь идет’ (букв.: ‘которая идущая 3) Нина иахъа ауп ашкол ахь дыццакны данцо ‘Нина сегодня (оно) суть в школу (она) торопясь (она) идет’ (букв.: ‘когда идущая’); 4) Нина иахъа ашкол ахь ауп дыццакны дахъцо ‘Нина сегодня в школу (оно) суть (она) торопясь (она) идет’ (букв.: ‘когда идущая’); 5) Нина иахъа ашкол ахь дыццакны ауп дышцо ‘Нина сегодня в школу (она) торопясь (оно) суть (она) идет’ (букв.: как идущая). В первом предложении логический предикат выражается глагольным сказуемым дцоит ‘идет’, после которого и ставится связка ауп. Глагол сказуемое дается в финитной форме и в нем классным показателем класса людей д- отражается подлежащее Нина. Во втором предложении логический предикат выражается подлежащим Нина, после которого ставится связка л-о-уп. В этом предложении подлежащее Нина, выступающее в функции логического предиката, отражается с одной стороны, классным показателем женщины л- в связке л- о- уп, а с другой стороны, относительным местоименным аффиксом и- в глагольном слове ицо, которое представляет собой уже инфини31 См.: Н. К. Д м и т р и е в. Грамматика башкирского языка. М. —Л., 1948, стр. 209.— В последнее время было впервые осуществлено детальное исследование грамматических средств выделения логических субъекта и предиката в другом тюркском языке — чувашском (см.: И. А. Андреев. Структура простого предложения современного чувашского языка. Авто- реф. докт. дисс. М., 1970). Автор этого исследования установил, что в чувашском языке в этих целях используется порядок слов, логическое ударение и специальные морфологические средства (многочисленные морфемы и служебные слова (стр. 57—61). Частично этот вопрос на материалах других тюркских языков рассматривается также в следующих работах: Ф. С. Сафпуллина. К вопросу о порядке слов в татарском языке. «Вопросы татарского языкознания», кн. II. Казань, 1965; Л. Ю. Ту гу- ш е в а. О порядке слов в тюркских языках (К постановке вопроса). «Тюркологический сборник. К 60-летию члена-корр. АН СССР А. Н. Кононова». М., 1966.
125


тную форму. В третьем предложении логический предикат выражается обстоятельством времени иахъа ‘сегодня’, после которого помещается служебное слов ауп, которое своим классным показателем а- отражает это обстоятельство времени. Подлежащее Нина отражается классным показателем класса людей д- в глагольном сказуемом д- анцо, которое также имеет инфинитную форму. В этом глагольном сказуемом отражается также и логический предикат иахъа ‘сегодня’. В четвертом и пятом предложениях логический предикат соответственно выражается обстоятельством места ашкол ахъ ‘в школу’ и обстоятельством образа действия дыццакны ‘торопясь’, после которых и ставится связка ауп, которая отражает в своей форме логический предикат. Кроме того, в каждом из этих предложений логический предикат отражается также в глагольном сказуемом, имеющим инфинитную форму. Подлежащие обоих предложений также получают свое отражение в форме этих глагольных сказуемых.
Таким образом, в абхазском языке при одном и том же синтаксическом составе предложения и его конкретном лексическом наполнении происходят коренные изменения в структуре предложения и грамматической форме его членов в зависимости от того, какой из членов предложения выражает логический предикат. В частности, существенно отметить, что при этом изменяются синтаксические связи в составе предложения, что наглядно демонстрируется классными показателями, включаемыми в форму глагольного сказуемого и служебного слова 32.
Значительно сложнее обстоит дело с выражением логического предиката суждения в составе предложения в чукотском языке. В этом языке, когда логический предикат суждения выражается не сказуемым, а каким-либо другим членом предложения, в этих целях используется логическое ударение. Кроме того, когда это касается определения к имени или дополнения и обстоятельства к глагольному сказуемому, используются два различных синтаксических приема — так называемое инкорпорирование, когда зависимые члены этих словосочетаний объединяются с ведущими в одно целое посредством префиксально-суффиксальной рамки и гармонии гласных, и второй прием, когда зависимые члены получают отдельное оформление и не подчиняются гармонии гласных. Этот второй синтаксический прием используется только в тех случаях, когда эти члены словосочетаний логически выделяются. Примеры: 1) Ытлыгын етгъи ‘Отец пришел'; 2) Ы т л ы г ы н етгъи ‘Пришел отец'; 3) Ытлыгэ йьщыкынъунин майцыуорацы ‘Отец быстро поймал большого оленя’; 4) Ытлыгын ныйыуъэ в майцыуоракынъогъэ ‘Отец быстро поймал большого оленя’;
32 Примеры из абхазского языка и разъяснения по ним получены нами от Т. П. Шакрыл, за что автор приносит ей свою благодарность.
126


5) Ытлыгэ кынъунин нымэйыццин цорацы ‘Отец поймал большого оленя5; 6) Ытлыгэ кынъунин майцьщорацы ‘Отец поймал большого оленя’. В первом и втором предложении логическим ударением соответственно выделяются сказуемое и подлежащее. В четвертом предложении в отличие от третьего логически выделяется обстоятельство образа действия ныйьщъэв ‘быстро’, которое вследствие этого получает самостоятельное оформление, в то время как в третьем предложении он сочетается с глагольным сказуемым посредством инкорпорирования. В пятом и шестом предложениях логически выделяется нымэйыццин и майцы ‘большой’; однако в первом из них оно получает самостоятельное морфологическое оформление, а во втором, сочетаясь с определяемым по способу инкорпорирования, оно выделяется лишь посредством логического ударения 33.
В мансийском языке (сыгвинский говор) член предложения, выражающий логический предикат суждения, выделяется логическим ударением и вместе с тем в зависимости от этого изменяется тип спряжения глагола. Примеры: 1) At'am хар w аг д st е ‘Отец лодку —сделал'} 2) At' ат х ар wares 'Лодку отец сделал’; 3) Хар at'amn warwes ‘Лодку сделал —отец'. В первом предложении логическое ударение падает на глагол-сказуемое waroste, который имеет субъектно-объектную форму спряжения, согласуясь с подлежащим в основном падеже at'ат ‘отец’ в лицеи числе, а с дополнением в том же падеже хар ‘лодку’ — только в числе. Во втором предложении логическим ударением выделяется дополнение в основном падеже хар ‘лодку’, а глагол-сказуемое имеет субъектную форму спряжения. Наконец, в третьем из приведенных предложений логический предикат выражается именем субъекта действия at'amn ‘отец’ в форме направительного падежа, которое получает свое отражение в глаголе-сказуемом посредством суффикса -w(e)> в то время как имя объекта действия хар ‘лодку’ стоит в основном падеже и согласуется с глаголом в числе 34. В отличие от двух первых предложений, имеющих номинативную конструкцию, это последнее предложение, по-видимому, следует рассматривать как предложение с эргативной конструкцией.
Нечто подобное отмечается и исследователями ненецкого языка, в котором при наличии логического ударения на прямом дополнении переходный глагол изменяется по непереходному безобъектному типу спряжения в то время как, если логическим уда-
83 Автор благодарит за примеры по чукотскому языку и данные по ним разъяснения П. И. Инэпликея.
34 Примеры на мансийском языке и их пояснения получены нами от Е. И. Ром- бандеевой. См. также ее статью: К вопросу о противопоставлении определенности и неопределенности в мансийском языке. «Советское финно-угро- ведение», 1966, № 4.
127


рением выделяется глагол-сказуемое, этот последний изменяется по переходному типу спряжения 35.
В этой связи существенно отметить, что изменение той роли, которую прямое дополнение играет в логической структуре выражаемой в предложении мысли приводит к перестройке синтаксических связей в составе предложения: прямое дополнение, выражая логический предикат суждения, становится независимым членом предложения, что находит свое выражение в том, что он не отражается в этом случае в форме переходного глагола.
Выше были рассмотрены способы языкового выражения логической структуры суждения в языках синтетическо-агглютина- тивного или полисинтетическо-агглютинативного типа, относящихся к различным генетическим группировкам. В них в этом отношении значительную роль играют морфологические средства и в том числе специально приуроченные для этой цели морфемы, выступающие как компоненты слова. Характерной особенностью многих из этих языков являетсято, что используемые в целях выделения логического предиката морфемы и служебные слова имеют как бы универсальный характер — они выступают в этой функции при любом члене предложения и независимо от того, какую морфологическую форму он имеет.
Иначе говоря, способам языкового выражения логической структуры суждения в языках этого типа свойственны те же типологические черты, которые находят свое проявление в сфере структуры слова в целом и характере выражения грамматических категорий этих языков.
Это положение mutatis mutandis распространяется и на языки других типов.
В языках аналитическо-агглютинативных в качестве средства языкового выражения логического предиката используются интонация, специальные морфемы и служебные слова, а также порядок слов.
В отношении языков аналитическо-агглютинативного типа вопрос о способах языкового выражения логического предиката в тех случаях, когда он не совпадает со сказуемым (группой сказуемого), наиболее детально исследован А. А. Драгуновым применительно к китайскому языку. Как отмечает А. А. Драгунов в тех случаях, когда в китайском языке в качестве предиката сообщения выступает не слово, обозначающее действие, а какие- либо другие слова, обозначающие или субъект, или объект действия, или различные обстоятельства, в которых совершается действие, или характеризующие способ совершения действия, слово, обозначающее действие, обычно оформляется определительным
36 См.: Н. М. Терещенко. Материалы и исследования по языку ненцев. М.— Л., 1956, стр. 114.
128


суффиксом -ды, превращающим глагол в имя зв. Таким образом, оформление этим суффиксом слова, обозначающего действие, указывает на то, что оно не выступает в той функции, которая преимущественно ему свойственна, т. е. в функции логического предиката, и что, следовательно, в этой функции в этих случаях выступают какие-то другие слова предложения. А. А. Драгунов указывает также, что в этих случаях слова, выражающие логический предикат сообщения, выделяются не только негативно, но нередко и позитивно благодаря употреблению при них связки шы ‘есть’. Но, очевидно, что во всех этих случаях слова, выражающие логический предикат, выделяются позитивно также и благодаря логическому ударению, факт, который отмечают другие исследователи китайского языка.
Приведем примеры:
1) Слово (словосочетание), выражающее субъект действия, в функции логического предиката:
— Нэма, во сянь цюй май пяо цюй ба\ (1)
— Бу юн май, во чжэр ю лянчжан пяо. (2)
— Вэйшэмма шы ни май пяо ни? (3)
— Бу шы во майды. (4)
— Ш уй майды? (5)
— Шывомынь сюэсяоли сун гэй воды. (6)
— Ну хорошо, я тогда пойду заранее куплю билеты.
—- Не надо, у меня тут есть два.
— А почему это опять ты покупаешь билеты?
— Это вовсе не я покупал.
— А кто же покупал?
— А это мне прислали из нашей школы.
В третьем предложении местоимение ни ‘ты’, обозначающее субъект действия, выделено в качестве логического предиката путем использования связки шы; в четвертом предложении местоимение во выделено в качестве логического предиката путем использования связки шы и негативно, путем оформления слова май ‘покупать’ суффиксом -ды. В пятом предложении в качестве логического предиката выступает словосочетание вомынъ сюэсяоли ‘из нашей школы’, указывающее на обстоятельство совершения действия, и оно выделяется позитивно, путем связки шы и негативно, присоединением суффикса -ды к глаголу во ‘покупать’ 37.
Цяншан гуады ш ы ч ж у н г о д и т у ‘То, что висит на стене, есть карта Китая*. Логический предикат, выраженный словосочетанием чжунго диту ‘карта Китая’, маркируется здесь связкой шы, а слово гуа ‘висеть’ оформляется именным суффик-
30 См.: А.А. Драгунов. Исследования по грамматике современного китайского языка. М.— Л., 1952, стр. 98 и след.
37 См.: А. А. Д р а г у и о в. Указ, соч., стр. 100.
5 Панфилов В. 3. 129


сом -ды. Сравни: Цяншан гуачжэ чжунго диту ‘На стене висит карта Китая’, где имеет место простая констатация факта и поэтому связка шы отсутствует 38.
2) Слово (словосочетание), выражающее объект действия, в функции логического предиката: Та каньды шы чжунго б а о сИм читаемое есть китайские газеты". Логический предикат, выраженный словосочетанием чжунго бао ‘китайские газеты’, указывающий на объект действия, выделяется позитивно, путем связки шы и негативно путем оформления слова кань ‘читать’ именным суффиксом -ды. Сравни: Та кань чжунго бао ‘Он читает китайские газеты’, где выражается простая констатация факта без выделения в качестве логического предиката объекта действия и отсутствуют суффикс -ды и связка шы 39.
3) Слово (словосочетание), указывающее на обстоятельство совершения действия, в функции логического предиката:
а) Баофу дяоды холи ‘Сверток упал в реку. Здесь логический предикат выражается существительным с послелогом хэли ‘река — в’, и слово дяо ‘падать’ оформлено именным суффиксом -ды. Ср.: Баофу дяо цзай хэли ‘Сверток упал в реку’, где дается простая констатация факта и суффикс -ды не оформляет слово дяо ‘падать’40.
б) Ма паоды к у а й ‘Лошадь бежит — быстро". Логический предикат выражается здесь словом ку ай ‘быстро’ и слово пао ‘бежать’ оформляется именным суффиксом -ды 41.
Интонация, служебные слова и порядок слов в целях выделения логического предиката в тех случаях, когда он выражается не глаголом, используется также и в другом языке аналитическо- агглютинативного типа, а именно в бирманском. Приведем примеры:
1) Эпхе ла пъи ‘Отец пришел’; 2) Ла п ъ и, эпхе ‘Отец пришел" (‘Пришел, отец’); 3) Э п х е бэ (э п х е т а) ла пъи ‘Пришел — отец" (=Именно отец пришел)’. Во втором предложении при особом логическом выделении глагола ла пъи ‘пришел’ он ставится на первом месте, а в третьем предложении, где логически выделяется эпхе ‘отец’, при нем в постпозиции ставится служебное слово бэ или та.
Как показывает проведенный выше анализ, набор формальных языковых средств, используемых в языках аналитическо- агглютинативного типа в целях выделения логического предиката, по своему характеру оказывается близок к тому, что используется в этих целях в языках полисинтетическо- или синтетическо-аг- глютинативных. Однако, отличие здесь состоит в том, что в язы38 А. А. Драгунов. Указ, соч., стр. 106.
39 Там же, стр. 104—105.
40 Там же, стр. 106—107.
41 Там же, стр. 108.
130


ках второго типа больший удельный вес занимают специальные морфемы, выступающие как компоненты слова, в то время как в языках первого типа их удельный вес среди прочих средств оказывается меньшим и более значительную роль в них играют служебные слова. Второе существенное отличие между языками этих двух типов состоит в том, что функциональная нагрузка (выражение логического предиката или субъекта), падающая на то или иное слово, в языках второго типа не приводит к изменению грамматической природы этого слова даже в тех случаях, когда оно оформляется специальными морфемами. В языках второго типа в этих случаях возможно изменение грамматической природы самого слова, что, например, имеет место в китайском языке при присоединении к слову, выражающему действие, суффикса -ды, превращающему глагол в имя (см. выше, стр. 128—129 настоящей работы).
В отличие от языков синтетическо-агглютинативных, полисинтетическо-агглютинативных и, отчасти, аналитическо-агглютинативных, в которых в выражении логической структуры суждения большую роль играют разнообразные морфологические средства (специальные морфемы, служебные слова и т. п.), в языках синтетическо-флективных в этой функции используется прежде всего логическое ударение и, как дополнительное средство, порядок слов. Типичным представителем такого рода языков является русский язык. Как показывают специальные экспериментальные исследования, в русском языке среди различных видов интонации выделяются три типа логической интонации — сообщения, вопроса и побуждения 42. При этом было установлено следующее: «1. Простую интонацию вопроса и ответа (т. е. интонацию сообщения) мы определяем на слух не по конечному движению тона всей фразы, а по движению тона с учетом темпа и интенсивности в слове, выражающем логический предикат, независимо от его местоположения во фразе, его фонемного состава и лексического значения. 2. Мелодика в слове, выражающем логический предикат вопроса, произносимого с простой интонацией, характеризуется резким восходящим тоном на ударном слоге по сравнению с тоном предыдущего ударного слога или исходно взятого уровня высоты тона, если слово, выражающее предикат, находится в начале фразы. 3. Мелодика в слове, выражающем логический предикат ответа, произносимого с простой интонацией, характеризуется последовательно нисходящим (заторможенным в движении) тоном ударного гласного по сравнению с высотой тона предыдущего ударного слова или исходно взятого высотного уровня, если слово, выражающее предикат, находится в начале фразы»43.
42 См.: В. С. Федосеева. Интонация ответов в русском языке. М., 1953» стр. 241.
43 См.: В. С. Федосеева. Указ, соч., стр. 246.
5*
131


Эти положения иллюстрируются стрелкой показывается движение нисходящее, а дужкой — слово:
следующими примерами, где высоты тона — восходящее и
1. Он живет в Москве? Он живет в Москве.
2. Он ж и в е т в Москве? Он ж и в е т в Москве.
3. О н живет в Москве?
О н живет в Москве.
4. Он живет в Москве? Он в Москве живет?
В Москве он живет?
5. Он живет, в Москве. Он в Москве живет.
В Москве он живет 44.
На роль интонации как средства выделения логического предиката суждения указывает и А. А. Артемов. Он пишет: «Интонация служит средством обнаружения предиката мысли в предложении, средством выражения различных оттенков мысли при одном и том же синтаксическом составе предложения» 4в.
Вместе с тем существует точка зрения, согласно которой основная роль в выражении логического предиката приписывается порядку слов. Так в академической грамматике русского языка в этой связи отмечается: «Обратный порядок слов, сопровождаемый особой интонацией, используется для смыслового выделения того или иного члена предложения» 46 и далее: «Так, например, сказуемое обычно находится в постпозиции по отношению к подлежащему (Мальчик читает; День хорош)... Обратный порядок слов создает инверсию, которая приводит к подчеркиванию переставленного члена предложения; ср. Хорош день; Читает мальчик...» 47.
Порядок слов (инверсия) в русском языке несомненно служит средством выделения логического предиката. Однако во всех случаях инверсии наряду с этим соответствующий член предложения выделяется логическим ударением 48 (ср. знаменитое Пушкинское: Я царь еще), а, с другой стороны, логический предикат может быть выделен в русском языке и при сохранении обычного порядка слов посредством одного лишь логического ударения. Это 44 См.: В. С. Федосеева. Указ, соч., стр. 245—246.
45 А. А. А р т е м о в. Об интонации. М., 1953, стр. 6.
46 Грамматика русского языка, т. 2, ч. 1: М., 1954, стр. 661.
47 Там же, стр. 662.
48 См. также: П. С. Кузнецов. О принципах изучения грамматики. М., 1961, стр. 34.
132


говорит о том, что именно логическое ударение, а не порядок слов является основным средством выделения логического предиката выражаемой в предложении мысли. Приведенные выше примеры 4 и 5 наглядно свидетельствуют об этом. Более того, как отмечают некоторые авторы, «инверсированный порядок слов может усиливать оттенки смысла, но фразовая акцентуация в состоянии преодолеть впечатление, создаваемое обратным порядком слов» 49.
Эту роль логическое ударение совместно с порядком слов играет в разговорной речи. Иное положение имеет место в письменном языке. Б. В. Томашевский в своем очень интересном исследовании стиха «Горя от ума» Грибоедова в этой связи отмечал следующее: «В сравнении со звучащей разговорной речью литературная проза значительно скуднее по своей интонации. Знаков препинания не достаточно, чтобы воспроизвести все разнообразие в возможных положениях логических ударений, произвольных рассечений фразы, которыми мы пользуемся в обиходной жизни. Отсюда стремление письменной речи к некоторой средней синтаксической форме, привычной и узаконенной.
Стих, так сказать, обогащает речь новыми знаками препинания, т. к. он членит речь ритмически, и это дает возможность оживлять те формы интонации, которые мало доступны прозе» б0.
Анализируя с этой точки зрения «Горе от ума» Грибоедова Б. В. Томашевский выделяет несколько способов логического выделения.
1. Перенос, который, как пишет Б. В. Томашевский, «играет роль средства обособления слова в предложении, благодаря которому это слово получает особую весомость и выразительность». Как, например:
. . . С какими я тебя сведу
л ю д ъ м и!!
Уж об твоем ли не радели об воспитании!
2. Разделение на полстишия, в результате чего фраза членится на части, как, например, в случаях:
И завиральные — идеи эти брось
И похвалы — мне ваши досаждали
В первом случае благодаря отделению эпитета от существительного логическое ударение перемещается на эпитет; во втором случае — логически выделяется слово похвалы и фраза приобретает смысл: Мне досаждает не только ваша брань, но и ваши похвалы.
49 А. В. Бельский. Интонация как средство детерминирования и пре- дицирования в русском литературном языке. «Исследования по синтаксису русского литературного языка». М., 1956, стр. 188—189.
60 Б. В.Томашевский. Стих «Горе от ума».— Сб. «Русские классики и театр». Л., 1947, стр. 223—224.
133


Наряду с логическим ударением и порядком слов в русском языке в целях выделения логического предиката используются также различные служебные слова. Однако эта функция служебных слов в русском языке исследовалась в гораздо меньшей степени, чем аналогичная функция логического ударения и порядка слов. Отметим прежде всего, что в предложениях с модальностью простой достоверности в качестве средства выделения логического предиката используются так называемая усилительная частица же (ж) и определительная частица именно. Первая из этих частиц ставится в постпозиции к тому члену предложения, который выступает в функции логического предиката. Так сравни: 1) Отец вчера пришел же домой; 2) О т ец же вчера пришел домой; 3) Отец вчера же пришел домой; 4) Отец домой же вчера пришел.
Выделяя логический предикат, усилительная частица же (ж) имеет также определенное экспрессивное значение.
В этой же функции усилительная частица же (ж) выступает в вопросительных предложениях. Так, например, приведенные выше повествовательные предложения путем изменения интонации могут быть трансформированы в вопросительные предложения.
Отмечаются случаи использования этой частицы в аналогичной функции и в побудительных предложениях, Например: Пойдем,— сказала она негромко.— Пойдем сейчас же (К. Федин. Первые радости, стр. 22).
Определительная частица именно в отличие от усилительной частицы же (ж) выступает в препозиции к тому члену предложения, который выражает логический предикат. Так сравни: 1) Отец вчера именно пришел домой; 2) И м е н н о отец вчера пришел домой; 3) Отец именно вчера пришел домой; 4) Отец вчера именно домой пришел.
Специалисты по русскому языку отмечают, что при образовании сослагательного наклонения глагола посредством сочетания формы прошедшего времени с частицей бы она способна присоединяться не только к глаголу, но и любому другому слову в предложении 51. Так, например, имеем: 1) Отец вчера пришел бы домой; 2) О т е ц бы вчера пришел домой; 3) Отец вчера пришел бы домой; 4) Отец домой бы вчера пришел. Очевидно, что перемещение частицы бы в приведенных примерах также связано с изменением логической структуры мысли — выступая в постпозиции при том или ином слове частица бы служит в качестве средства выделения логического предиката и. таким образом, в в каждом из приведенных примеров логический предикат выра- ж ается разными членами предложения Б2.
61 См., например: «Грамматика русского языка», т. I. М., 1953, стр. 503.
52 В связи с этим возникает вопрос, будет ли правильным считать, что глагол выступает в форме сослагательного наклонения и во всех тех случаях, когда частица бы относится не к нему, а к другим словам предложения.
134


В предложениях с иной модальностью, чем простая достоверность, логический предикат выделяется наряду с логическим ударением также посредством модальных слов типа конечно, вероятно, может быть и др. Эти слова ставятся перед тем членом предложения, который выражает логический предикат. Так, например, имеем следующие предложения с модальностью категорической достоверности: 1) Отец вчера, конечно, пришел домой; 2) Конечно, отец вчера пришел домой; 3) Отец, конечно, вчера пришел домой; 4) Отец, конечно, домой вчера пришел. Заменив в этих предложениях модальное слово конечно модальным словом может быть или вероятно, мы получим аналогичные суждения, но с модальным значением проблематичности.
В вопросительных предложениях в русском языке в качестве средства выделения логического предиката используется вопросительная частица ли (ль), которая «ставится после того слова, на которое падает логическое ударение и сила вопроса» 53. Примеры: 1) Пришел ли отец вчера домой? 2) Отец ли вчера пришел домой? 3) В ч е р а ли отец пришел домой? 4) Д о м о й л и отец вчера пришел?
В рассматриваемых случаях члены предложения, выражающие логический предикат и выделяемые посредством логического ударения и частицы ли, могут занимать и иное положение в предложении, поскольку порядок слов в выражении логического предиката также и здесь не играет определяющей роли.
В других индоевропейских языках синтетическо-флективного или аналитическо-флективного типа в целях выражения логической структуры мысли (языкового выделения логического предиката) используются артикли. Очевидно, что противопоставление значений определенности и неопределенности, выражаемых соответственно определенными и неопределенными артиклями, или отсутствием артиклей в той или иной мере не может не быть коррелятивным противопоставлению субъекта суждения как понятия о предмете мысли, известном говорящему, и предиката суждения как понятия о признаке, присущем или неприсущем предмету мысли и, следовательно, в данном познавательном акте выступающем как новое 54.
53 «Грамматика русского языка», т. I. М., 1953, стр. 646.
54 На использование артикля для выражения актуального членения предложения на «данное» и «новое» (см. ниже) указывает К. Г. Крушельниц- кая (К.Г. Крушельиицкая. Смысловая функция порядка слов в немецком языке сравнительно с русским. «Уч. зап. Военного ин-та иностранных языков», 1948, № 5, стр. 29—30; Она ж е. К вопросу о смысловом членении предложения.— ВЯ. 1953, № 5, стр. 62), которая, однако, не считает возможным отождествлять «данное» с логическим субъектом, а «новое» с логическим предикатом (см. ниже).
Связь категории определенности-неопределенности и языкового выражения логического предиката отмечается и в других языках (см.: Е. И. Ромба нд е о в а. К вопросу о противопоставлении определенности и неопределенности в мансийском языке).
135


Следует однако, отметить, что взаимно однозначного соответствия между употреблением неопределенных артиклей (или отсутствием их) — определенных артиклей и выделением — невыделением логического предиката не существует. Так, функцию выделения логического предиката неопределенный артикль (во множественном числе — его отсутствие) бесспорно играет в следующих случаях:
I. Когда имя существительное употребляется как именная часть сказуемого, обозначая родовое понятие, в которое как видовое включается понятие, обозначаемое подлежащим. Примеры: 1) Der Hund ist ein Tier (Собака есть животное’, 2) Die Rose ist eine Blume сРоза есть цветок’.
II. В английском языке в оборотах с there is (аге), когда подлежащее наряду с неопределенным артиклем (или отсутствием артикля во множественном числе) выделяется также благодаря порядку слов и логическому ударению. Примеры: 1) There is a dog barking сЛает — собака’; 2) There аге dogs barking сЛают — собаки’; 3) There is a picture on the wall cHa стене висит картина’; 4) There are pictures on the walls cHa стенах висят картины’.
С другой стороны, имеют место случаи, когда логический предикат выделяется посредством определенного артикля. Так, в английском языке, если перед существительным стоит числительное, то обычно артикль не употребляется. Однако если на существительное падает логическое ударение, то перед ним ставится определенный артикль. Сравни: 1) Give me three English books сДай мне три английские книги’; 2) Give me the three English books you have сДай мне те три английские книги, которые у тебя есть’.
Таким образом, хотя прослеживается несомненная связь между функцией артикля как средства выражения категории определенности-неопределенности и использованием артиклей для выражения логического предиката, эта связь не является простой и однозначной и этот вопрос нуждается в дальнейших исследованиях, которые бы, в частности, учитывали и другие средства языкового выражения логического предиката.
Анализ способов выражения логической структуры мысли в языках синтетическо-флективных и аналитическо-флективных свидетельствует о том, что решающую роль в этом отношении здесь играет логическое ударение, а также служебные слова (частицы, артикли т. п.) и, в известной мере, порядок слов. В отличие от языков первых двух типов в рассматриваемых языках в этих целях совсем не используются морфемы, которые бы выступали как компоненты слова, выражающего логический предикат или субъект.
Универсальным средством выражения логического предиката, имеющим место в языках всех типов, является логическое ударение.
Существенно отметить, что при всем различии формальных языковых способов, используемых в языках разной типологии, 136


во всех них структура мысли, выражаемой предложением, находит то или иное формальное выражение во всех тех случаях, когда логический предикат и субъект соответственно выражаются не сказуемым (группой сказуемого) и подлежащим (группой подлежащего), а какими-либо другими членами предложения. Иначе говоря, в языках всех этих типов несоответствие между синтаксической функцией компонентов предложения и их функциональной (логической) нагрузкой всякий раз как бы снимается благодаря использованию дополнительных формальных языковых средств, выходящих по своему назначению за рамки синтаксического членения предложения.
Представители различных направлений неогумбольдтианства, утверждая наличие различных «языковых типов мышления», различающихся по своему логическому строю, в частности, выдвинули положение, что субъектно-предикатная структура мысли несвойственна или имеет второстепенное значение для некоторых из «языковых типов мышления».
Так, по мнению Б. Уорфа, «языки индейцев показывают, что с соответствующим грамматическим строем можно создавать вполне осмысленные предложения, которые не делятся на субъекты и предикаты». Он же указывал, что в языке нутка «единственно возможным типом предложения будет предложение без подлежащего и сказуемого» 55.
Г. Гольц утверждает, что в китайской логике отсутствуют категории субъекта, предиката и объекта й6.
Выше были рассмотрены языки, представляющие самые различные «языковые типы мышления» и всем им оказалась свойственна субъектно-предикатная структура мысли. В частности, приводились примеры из китайского языка, которые свидетельствуют, что субъектно-предикатная структура отнюдь не чужда китайскому мышлению и что она фиксируется в нем специальными языковыми средствами.
Было показано также, что в чукотском языке, типологически близком к индейским языкам, на материалах которых основывается Б. Уорф, выражаемая в предложении мысль имеет субъектно-предикатную структуру, получающую свое грамматическое выражение. Общность всем «языковым типам мышления» суждения как формы мышления проявляется также в общности тех категорий, которые характеризуют тот уровень предложения, на котором выражается субъектно-предикатная структура выражаемой им мысли (см. ниже).
55 Б. У о р ф. Наука и языкознание. «Новое в лингвистике», вып. I. М., 196U, стр. 194—195.
66 Н. Holz. Sprache und Welt. «Probleme der Sprachphilosophie». Fr./Main, 1953, стр. 99—100.
137


Логико-грамматический уровень предложения1
Вопрос об ином (не синтаксическом) виде членения предложения привлекал внимание многих языковедов и логиков, получая, однако, самое различное освещение как в плане соотношения этого явления с мышлением, так и в отношении его грамматической сущности и, в частности, в том, что касается его соотношения с синтаксическим членением предложения.
Представители психологической концепции в языкознании и отчасти в логике в качестве компонентов мысли (суждения), выражаемой предложением, выделяют не логический предикат и субъект, а психологическое сказуемое и психологическое подлежащее (Г. Габеленц, Г. Пауль, Ф. Ф. Фортунатов и др.). С их точки зрения, следовательно, имеющий место наряду с синтаксическим иной вид членения предложения является результатом членения выражаемой в предложении мысли (психологического суждения) на психологический субъект и предикат.
В языкознании конца XIX — начала XX века эта точка зрения наиболее детально была разработана в известном труде Г. Пауля2. «Каждый член предложения, — писал Г. Пауль, в какой бы грамматической форме он ни выступал, с психологической точки зрения может быть или подлежащим, или сказуемым, или связующим членом, или же частью одного из этих членов» 3. Г. Пауль отмечал также, что психологические подлежащее и сказуемое выделяются в предложении языковыми средствами и, следовательно, этот вид членения не является лишь смысловым. «Подлежащее и сказуемое (имеются в виду психологические подлежащее и сказуемое.— В. П.),— писал он,— помимо ударения, могут еще характеризоваться особым местом в предложении» 4.
По определению Г. Пауля, следующего в этом вопросе за Г. Габеленцем 5, «психологическое подлежащее — это та совокупность представлений, которая с самого начала имеется в созна. 1 Вопрос о существовании особого логико-грамматического уровня предложения был впервые поставлен нами (см.: В.З. Панфилов. К вопросу о логико-грамматическом уровне языка. Zeitschrift fur Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung, Band 15, Heft 3/4, 1962) и получил дальнейшую разработку в следующих работах: В. 3. Панфилов. Грамматика и логика. М.— Л., 1963; Он ж е: О структуре предложения. Zeichen und System der Sprache, III Band, Berlin, 1966; О н ж e. Grammar and Logic. Paris—Hague, 1968; См. также: H. 3. К о тело в а. О логико-грамматическом уровне языка. «Язык и мышление». М., 1967.
2 Г. Пауль. Принципы истории языка. М., 1960, гл. VI и XVI.
3 Г. Пауль. Указ, соч., стр. 340.
Там же.
6 G. v on Gabelentz. Die Sprachwissenschaft, ihre Aufgaben, Methoden und bisherigen Ergebnisse. Leipzig, 1891, стр. 353—354.
138


нии говорящего (думающего) и к которой затем присоединяется другая совокупность — психологическое сказуемое» в. Таким образом, согласно этому определению указанные компоненты мысли (психологического суждения) отличаются друг от друга не по их роли в структуре мысли как познавательном акте, а лишь по времени их появления в сознании говорящего. Неудовлетворительность такого определения структурных компонентов мысли очевидна, и сам Г. Пауль по существу отказывается от него. «Среди всех членов предложения,— пишет он,— наиболее резко выделяется психологическое сказуемое, поскольку оно является важнейшим элементом, целью сообщения; благодаря этому на него падает самое сильное ударение» 7. (Разрядка наша.— В. П.). И далее Г. Пауль иллюстрирует это положение известным анализом предложения Karl fahrt morgen nach Berlin сКарл едет завтра в Берлин \ в котором посредством логического ударения может выделяться каждый из его членов, если он выражает психологическое сказуемое. В другом месте Г. Пауль высказывается еще более определенно, отмечая, что «в изолированном предложении психологическое сказуемое является более важным элементом, вносящим нечто новое, и поэтому на него всегда падает более сильное ударение» (разрядка наша.— В. П.) 8. Таким образом, фактически Г. Пауль устанавливает различие между психологическим подлежащим и психологическим сказуемым по тем же признакам, что и различие между логическим субъектом и предикатом, а именно по их роли в структуре мысли как познавательном акте.
Г. Пауль вынужден также признать, что в предложении, выражающем какую-либо мысль 9, психологическое подлежащее может следовать за психологическим сказуемым, т. е. в данном акте мысли быть не первым, а вторым по времени появления в созна6 Г. Пауль. Принципы истории языка, стр. 147; ср. также близкое к этому определение Ф. Ф. Фортунатова: «Подлежащим в суждении становится то представление, от которого отправляется процесс суждения, т. е. подлежащее суждения образует в процессе суждения первую часть данной мысли; сказуемым суждения является то представление, которое в процессе суждения сознается или как объединяющееся с представлением, данным в подлежащем, или как отделяющееся от него. Таким образом, в сказуемом суждения заключается представление того, что мыслится о предмете мысли, данном в подлежащем суждения» (Ф. Ф. Фортунатов. Избранные труды, т. I. М., 1956, стр. 126—127).
7 Г. Пауль. Указ, соч., стр. 339.
8 Там же, стр. 149.
• Напомним, что, по определению Г. Пауля, «предложение является выражением, символом того, что в психике говорящего произошло соединение нескольких представлений или групп представлений, а также средством возбуждения в психике слушателя такого же соединения тех же самых представ лепий» (там же, стр. 143).
139


нии говорящего 10 и в этой связи оспаривает противоположное утверждение Г. Габеленца п.
Признавая, как и Г. Пауль, два вида членения предложения, Ф. Ф. Фортунатов также считал, что второй (несинтаксический) вид членения предложения обусловлен членением выражаемого в предложении психологического суждения. Ф. Ф. Фортунатов указывал также на возможность несовпадения синтаксического и несинтаксического членения предложения и, в частности, несовпадения психологического подлежащего с грамматическим подлежащим, а психологического сказуемого с грамматическим сказуемым. «... Словосочетания 12 приехал NN, летит птица,— писал он,— могут употребляться в речи и как выражения таких психологических суждений, в которых подлежащими являются представления слов приехал, летит, а сказуемыми — представления слов NN, птица, причем представления слов приехал, летит образуют сложные части таких психологических суждений, т. е. слова приехал, летит означают в этих случаях в процессе мышления и носителей данных признаков, данных действий; следовательно, в психологических суждениях словосочетания приехал N N, летит птица являются в таких случаях с значениями приехавшее лицо, тот, кто приехал,— NN; летящий предмет, то, что летит,— птица...» 13. При этом в отличие от Г. Пауля Ф. Ф. Фортунатов полагал, что при изменении членения психологического суждения, выражаемого тем или иным предложением, оно остается тем же самым, т. е. что членение психологического суждения не получает какого-либо языкового выражения. Так, рассматривая в этом отношении приведенные выше примеры, он писал, что «в речи словосочетания приехал NN, летит птица как выражения таких психологических суждений ничем не отличаются от словосочетаний приехал NN, летит птица, имеющих по грамматической стороне в словах приехал, летит выражение психологических сказуемых, а в словах NN, птица выражение психологических подлежащих» 14. В этом, очевидно, сказывается чисто морфологический подход Ф. Ф. Фортунатова к грамматическим явлениям русского языка, вследствие чего он не учитывал 10 Г. Пауль. Указ, соч., стр. 149—150.
11 Следует отметить, что во втором издании своей работы Г. Габеленц также отказывается от этой точки зрения, отмечая, что возможно и нарушение этого порядка следования психологического субъекта и предиката, вследствие чего последний может предшествовать первому (см.: G. Gabele n t z. Sprachwissenschaft, ihre Aufgaben, Methoden und bisherigen Er- gebnisse. Leipzig, 1901, стр. 370—372).
12 Следует напомнить, что Ф. Ф. Фортунатов рассматривал предложение как один из видов словосочетания.
13 См.: Ф. Ф. Ф о р т у н а т о в. О преподавании грамматики русского языка в средней школе. «Избранные труды», т. 2. М., 1957, стр. 457; см. также стр. 456, 459.
14 Ф. Ф. Фортунатов. Указ, соч., стр. 457.
140


роли логического ударения и порядка слов в выделении логического предиката в составе предложения.
Определяя выражаемую в предложении мысль как психологическое (а не логическое) суждение, а ее компоненты как психологические (а не логические) подлежащее и сказуемое, Ф. Ф. Фортунатов исходил из следующего понимания логики и ее соотношения с грамматикой. «Логика,— писал он,— рассматривает суждения, выраженные в словах и сопровождаемые чувством уверенности в открываемом мыслью отношении данных предметом мысли, причем, однако, в задачу логики вовсе не входит исследование природы суждений; логика берет суждения в их связи между собою в процессах умозаключений и определяет именно условия правильности этих процессов и их составных частей. Понятно поэтому,— продолжает Ф. Ф. Фортунатов,— что грамматика, по предмету, изучаемому в ней, не может находиться ни в какой зависимости от логики, так как различие между правильным и неправильным мышлением не входит в область исследования грамматики» 1б.
Действительно, в предмет грамматики и, шире, языкознания не входит исследование правильного мышления в отличие от неправильного мышления, и в этом отношении с Ф. Ф. Фортунатовым можно согласиться. Однако логика исследует формы и законы правильного мышления, средством осуществления которого являются естественные языки, и, в частности, предметом ее исследования является природа такой формы мышления, как суждение 1в, языковым средством осуществления и выражения которого является предложение как языковая единица и здесь, таким образом, существуют тесные связи между логикой и грамматикой, и природу предложения как языковой единицы невозможно понять, не учитывая природы суждения как формы мышления. Что касается соотношения психологического или логического подхода к суждению, то следует иметь в виду, что хотя чисто психологическое рассмотрение суждения, а именно суждения как психического процесса принципиально и возможно, и необходимо, психологического суждения, как некой особой мысли наряду с логическим суждением не существует и параллельные термины психологический субъект и психологический предикат передают понятия о тех же самых компонентах мысли, но лишь рассматриваемых в разных аспектах.
Это, по-видимому, в той или иной мере осознавали такие «психологисты», как Г. Пауль, который в ряде случаев пишет о психологическом (логическом) подлежащем и сказуемом 17
15 Ф. Ф. Фортунатов. Указ, соч., стр. 449.
16 См. стр. 144 настоящей работы.
17 Г. П а у л ь. Указ, соч., стр. 338, 348.— Точо также Л. В. Щерба применительно к одним и тем же случаям говорит, то о логических, то о психологических подлежащем и сказуемом (Л. В. Щ е р б а. Фонетика французского языка. М.— Л., 1937, стр. 118 (§ 189) и 125 (§ 208).
141


(разрядка наша — В. П.) и Г. Габеленц. Г. Габеленц во втором издании своей основной работы дает определение психологического субъекта и предиката, которое по существу ничем не отличается от определения логического субъекта и предиката 18.
При этом следует иметь в виду, что сторонники психологической концепции в языкознании, говоря о психологическом подлежащем и сказуемом, хотя и называют их представлениями, под последними у них имеются в виду не чувственные образы, а те же понятия. К тому же надо отметить, что многие логики, как, например, X. Зигварт, Лотце, Вундт и др., употребляют термин представление применительно к логическому субъекту и предикату.
Представителями некоторых направлений современной логики, а вслед за ними и некоторыми языковедами высказывается точка зрения, согласно которой членение суждения на субъект и предикат не является существенным для структуры суждения. В наиболее резкой форме эту точку зрения выразил Ш. Серрюс, который утверждал, что «отношение предиката и субъекта... не составляет подлинной структуры суждения» 19. Некоторые авторы рассматривают субъектно-предикатную структуру суждения как один из возможных способов ее представления. Так, например, Г. Клаус пишет по этому поводу следующее: «Точка зрения, согласно которой предложение должно состоять из субъекта, связки и предиката иэто якобы единственно возможная форма предложения, выражающего суждение, полностью устарела» (разрядка наша — В. П.)20.
В современной математической логике логическая структура высказываний, т. е. его субъектно-предикатная структура, действительно, не рассматривается, однако, только лишь в той ее части, где исследуются операции с простыми высказываниями, их логическая связь с другими высказываниями по истинностным значениям. Что же касается другого раздела математической логики — исчисления предикатов, — то здесь исследуются операции с высказываниями, расчлененными на субъект и предикат. «В исчислении предикатов,— пишет С. Клини,— делается дальнейший шаг анализа и разрешается рассматривать также субъектно-предикатную структуру простых предложений и пользоваться операциями композиции, зависящими от этой структуры»21. Более того, некоторые представители математической логики пря18 G. von der Gabelentz. Sprachwissenschaft, ihre Aufgaben, Methoden und bisherigen Ergebnisse, Leipzig, 1901, стр. 369—370, 373. Ср. также приведенные выше определения психологического подлежащего и сказуемого, данные Ф. Ф. Фортунатовым (см. стр. 140 настоящей работы).
19 Charles S е г г u s. Le parallilisme logico-grammatical. Paris, 1933, стр. 451.
20 Г. Клаус. Введение в формальную логику. М., 1960, стр. 71.
21 С. К. К л п н и. Введение в математику. М., 1957, стр. 130.
142


мо указывают, что исчисление предикатов есть «развитие и уточнение классической теории суждений Аристотеля» 22.
И если в некоторых направлениях современной математической логики традиционные понятия предиката и субъекта заменяются соответственно математическими понятиями функции и ее аргументов, поскольку это необходимо для более широкой формализации высказывания любой научной теории, то это не означает, что традиционные понятия субъекта и предиката уже потеряли свою научную значимость. В частности, С. Клини, определяя предикат как пропозициональную функцию от п переменных, предикат в традиционном смысле рассматривает как частный случай, а именно как пропозициональную функцию от одной переменной23.
А. Черч, отказываясь от употребления термина «Pradikat», используемого в работе Д. Гильберта и В. Аккермана «Основы теоретической логики», мотивирует это только тем, что в большинстве индоевропейских языков этот термин употребляется не только для обозначения логического понятия, но также и для обозначения грамматического предиката (сказуемого) 24.
С другой стороны, многие представители современной формальной логики сохраняют термины субъект и предикат для обозначения структурных компонентов суждения и дают традиционные или близкие к ним определения соответствующих понятий. Так, например, А. А. Зиновьев пишет следующее: «Каждое высказывание можно расчленить на две части... В одну из этих частей включаются знаки (термины), обозначающие предметы (то есть то, о чем совершается высказывание). В другую из этих частей включаются знаки, обозначающие свойства предметов (то есть то, что говорится о предметах, что им приписывается). Первые называются субъекты, вторые — предикатами»26.
Отмечая, что такой способ представления структуры высказываний является адекватным для высказываний с одноместными предикатами, т. е. для суждений, в которых субъект и предикат находятся в атрибутивном отношении, А. А. Зиновьев считает, что к этому же виду структуры могут быть приведены и высказывания более чем с одноместными предикатами. Так, например, суждению Число а больше числа б может быть придан вид Числа а и б характеризуются тем, что первое (по порядку написания) больше второго 2в.
На возможность истолкования суждений с многоместными предикатами, т. е. суждений об отношении между классами пред-
82 А. А. Марков. Математическая логика. «Философская энциклопедия», т. 3, стр. 341.
23 См.: Н. И. Кондаков. Введение в логику. М., 1967, стр. 288.
24 А. Ч е р ч. Введение в математическую логику. М., 1960, стр. 436.
25 А. А. Зиновьев. Философские проблемы многозначной логики. М., 1960, стр. 104.
26 А. А. Зиновьев. Указ, соч., стр. 106.
143


метов как атрибутивных суждений с несколькими субъектами и одним предикатом указывает и Е. К. Войшвилло 27.
Очевидно, что решая вопрос о том, в какой мере субъектнопредикатная структура является существенной для понимания предложения как языковой единицы и выражаемых им форм мысли, нельзя не учитывать, что, с одной стороны, сами понятия логического предиката и субъекта возникли на базе анализа предложений на естественных языках, а, с другой стороны, выработанные в современной математической логике соотносительные с ними понятия функции и ее аргументов возникли на иной базе — а именно в целях широкой формализации высказываний любой научной теории и без учета естественных языков и процессов «обычного» мышления, средством осуществления которых они являются. И как будет показано ниже, исходя из того понимания, что субъектно-предикатная структура является релевантной для выражаемой предложением формы мысли, оказывается возможным объяснить многие существенные свойства и самой мысли, и выражающего ее предложения (наличие двух уровней членения предложения, функционирование категорий предикативности и модальности на этих уровнях и т. п.).
Как известно, вопрос об ином виде членения предложения, чем синтаксическое, специально исследовался в Пражской школе структуральной лингвистики, откуда идет и сам термин актуальное членение, получивший в настоящее время широкое распространение в языкознании. Начало разработке этой проблемы и притом в чисто языковом плане положил один из основателей Пражского лингвистического кружка В. Матезиус.
По Матезиусу, «основными элементами актуального членения предложения являются исходный пункт высказывания, т. е. то, что известно в данной ситуации или по крайней мере легко понимается, и из чего говорящий исходит, и ядро высказывания, т. е. то, что говорящий сообщает об исходном пункте высказывания...»28. В. Матезиус указывает, что в отличие от синтаксического членения предложения, касающегося сложения предложения из грамматических элементов, актуальное членение основано на р е аль- ных связях (разрядка наша. — В. П.), но что, по его мнению, элементы этого членения нецелесообразно называть психологическим субъектом и предикатом, как это делали его предшественники Г. Габеленц, Г. Пауль и др., поскольку это не способству27 Е.К. Войшвилло. Опыт построения исчисления предикатов, приближенного к естественному языку. Логическая структура научного знания». М., 1965, стр. 223.
28 V. Mathesius. О tak zvanem aktualnim cleneni v£tnem. Cestina a obec- ny jazykozpyt. Soubor statf. Praha, 1947, стр. 234.— Иначе эти элементы называются темой и высказыванием (см.: V. Mathesius. О funkci pod- metu.— Там же, стр. 277—285, а также: «Тезисы пражского лингвистического кружка». Цит. по кн.: «Хрестоматия по истории языкознания XIX— XX вв.». М., 1956, стр. 432).
144


ет их разграничению от грамматического субъекта (подлежащего) и грамматического предиката (сказуемого), а также потому, что исходный пункт высказывания, по его мнению, не всегда является психологическим субъектом 29. Однако, это последнее соображение никак не обосновывается В. Матезиусом.
Что же касается возможности терминологического смешения, которая возникает, если называть компоненты этого членения субъектом и предикатом, то это не может служить аргументом для того, чтобы отказываться определять их соответственно их действительной роли в структуре мысли, фиксируемой актуальным членением предложения.
Очевидно также, что сам принцип функционального подхода при исследовании языковых явлений, который является основополагающим для Пражской лингвистической школы, не только не противоречит, но и может быть осуществлен только при условии определения той роли, которую компоненты актуального членения играют в структуре мысли, выражаемой предложением.
Поэтому, хотя большинство чешских ученых, продолжающих разработку намеченных В. Матезиусом паправлений в области актуального членения предложения или выдвинувших новые аспекты этой проблемы 30, трактуют это явление в чисто языковом плане, некоторые из них, как, например, П. Адамец 31, не отрицают, что исходный пункт высказывания и ядро высказывания могут быть отождествлены соответственно с логическим субъектом и предикатом.
Не отрицая, что актуальное членение предложения обусловлено определенными особенностями выражаемой мысли, некоторые авторы утверждают, однако, что актуальное членение предложения, выражающего суждение, не отражает структуры этого суждения.
Так, А. де Гроот считает, что при перемещении логического ударения в пределах того или иного предложения, как, например, в случаях типа: Columbus discovered America и Columbus discovered America суждение остается тем же самым, поскольку, по его мнению, эти предложения не различаются по содержанию или объекту выраженной веры, ибо отношение и термины отношения остаются в них неизменными 32. По мнению де Гроота, такого рода различие предложений является чисто языковым фактом 33, поскольку оно обусловлено перемещением эмфазиса, свидетельствующего лишь об особом внимании говорящего к тому или ино29 V. М a t h е s i u s. О tak zvanem aktualnim cleneni vetnem, стр. 234—235.
30 В этой связи прежде всего следует назвать работы Ф. Данеша, Я. Фирбаса, П. Адамеца, И. Мистрика.
31 См.: Пржемысл Адамец. Порядок слов в современном русском языке. Praha, 1966, стр. 20, прим. 17.
32 A. Willem de Groot. Subject — Predicate Analysis, Lingua, vol. VI, 3 (April 1957). Amsterdam, стр. 310.
33 Там же, стр. 309—310.
145


му компоненту мысли, но не имеющего никакого отношения к структуре суждения. Выдвигая это положение, де Гроот исходит из того понимания структуры суждения, которое развивается в одном из направлений современной логики — в логике отношений. Если в атрибутивной логике суждение рассматривается как мысль, в которой утверждается или отрицается принадлежность какого-либо признака предмету мысли, что изображается формулой S есть Р, и с этой точки зрения понятие о предмете мысли, т. е. логический субъект (S) и понятие о тех признаках или признаке, который приписывается предмету мысли, т. е. логический предикат (Р), играют различную роль в структуре суждения, то с точки зрения логики отношений в суждении устанавливается отношение между двумя понятиями, которые как члены этого отношения принципиально не отличаются друг от друга (формула aRb) 34 и определяются этим отношением.
Заметим, что такого рода понимание природы суждения, resp. вопроса и побуждения в логике отношений находит свое отражение также и в тех грамматических теориях, в которых понятия подлежащего и сказуемого объявляются излишними при анализе структуры предложения даже во флективных и агглютинирующих языках (Калепки, Сведелиус и др.).
Отнюдь не отрицая того, что отражаемые в суждении атрибутивные отношения, т. е. отношения включения одного класса предметов в другой класс предметов или принадлежности признака предмету являются лишь одним из видов реальных отношений, следует, однако, учесть, что момент атрибутивности наличествует во всех видах суждения, что и дает возможность преобразовать суждения отношения в атрибутивные суждения (см. выше, стр. 143—144 настоящей работы).
В самом деле, суждение есть познавательный акт, направленный на определенный предмет мысли, а поэтому для его структуры не может не быть существенным то различие между понятием о предмете мысли (логический субъект) и понятием о тех признаках (признаке) (логический предикат), которые определяются как 34 Интересно, что отрицая параллелизм между структурой суждения и структурой предложения, А. Потебня высказывает по поводу структуры суждения аналогичные соображения. «Термины „подлежащее", „сказуемое",— пишет, он,— добыты из наблюдений над словесным предложением и в нем друг другом незаменимы. Между тем для логики в суждении существенна только сочетаемость или несочетаемость двух понятий, а которое из них будет названо субъектом, которое предикатом,— это для нее вопреки существующему мнению, должно быть безразлично, ибо в формально-логическом отношении, независимо от способа возникновения и словесного выражения, все равно, скажем ли „лошадь — животно е", „лошадь не собака", и „животное" включает „лошадь" (в числе животных есть лошадь), „собака не лошадь". Категории предмета и его признака не нужны для логики, для которой то и другое — только понятия, совокупности признаков» (А. Потебня. Из записок по русской грамматике. М., 1958, стр. 68—69).
146


присущие или не присущие предмету мысли, что, по нашему мнению, как раз и находит отражение в актуальном членении предложения на данное или исходный пункт высказывания (понятие о предмете мысли), и ядро высказывания, или то новое, что сообщается о предмете мысли, т. е. понятие о признаке (признаках), присущем или не присущем этому предмету мысли 36.
Языковые данные свидетельствуют об атрибутивной природе суждения, выражаемых предложениями на естественных языках, ибо те языковые средства, которые используются для выделения в структуре предложения логического предиката, никогда не используются для выделения логического субъекта и наоборот, а это говорит о том, что соответствующие понятия не являются равноценными в структуре суждения для носителей данного языка. К тому же следует учесть, что в некоторых языках, как, например, в японском, специальными языковыми средствами фиксируется каждый из членов суждения, т. е. как логический субъект, таки логический предикат, что не могло бы иметь места при их равнозначности в структуре суждения.
Но даже если принять ту точку зрения, согласно которой в суждении лишь устанавливается отношение двух равнозначных понятий, то и в этом случае в предложении должен найти отражение тот факт, что соответствующее суждение состоит из двух объектных понятий и понятия того или иного отношения, которое устанавливается между соответствующими объектами.
Было бы неверно считать также, что в результате перемещения логического ударения элементы суждения не изменяются, как это утверждает де Гроот (см. выше), или что, хотя в результате этого S и Р меняются местами, суждение остается тем же самым, как это утверждают некоторые логики. Во-первых, в логике устанавливается, что, если в каком-либо суждении логический субъект становится логическим предикатом, а логический предикат — логическим субъектом, то в итоге этой операции, называемой обращением (один из видов непосредственного вывода), мы получаем новое суждение. Во-вторых, при перемещении логического ударения не изменяются лишь элементы такого суждения, которое выражается простым нераспространенным предложением, ср.: Хевгун пришел и Пришел — X е в г у н. В то же время в распространенных предложениях в результате перемещения логического ударения логические S и Р не только могут поменяться местами, но эти элементы могут измениться и по своему содержанию в результате изменения самого членения мысли. Эго мы, например, имеем в случаях типа: Открыл Америку — Колумб ^Америку открыл Колумб, где субъектом первого суждения является открыл Америку, а предикатом — Колумб, а во втором
35 См. также: П. В. Т а в а н е ц. Суждение и его виды. М., 1953, стр. 49— 57; М. П. Алексеев. Диалектика форм мышления. М., 1959,
стр. 146—148.
147


суждении субъектом является открыл Колумб, а предикатом — Америку.
Ту же точку зрения, согласно которой суждение остается неизменным несмотря на перемещение логического ударения в составе соответствующего предложения, разделяют также и некоторые из тех языковедов, как, например, А. А. Шахматов, которые не отрицают атрибутивной природы суждения.
А. А. Шахматов писал по этому поводу следующее: «Субъект и предикат имеются налицо не только в психологическом суждении, но и в других психологических коммуникациях. Определяю психологический субъект (здесь и далее разрядка автора — В. П.) как представление, господствующее над другим, сочетавшимся с ним представлением, которое определяется как психологический предикат. Термин господствующее представление указывает на то, что второе представление стоит к нему в зависимой или причинной связи; дело идет о действительном господстве, обусловленном самою природою первого представления, и о действительной зависимости, обусловленной природой второго представления... «Основную часть нашего мироздания (мира сущего) образуют представления об единичных предметах, которые в языке обозначаются конкретными именами существительными; эти предметы мыслятся всегда как носители качества и как производящие из себя, благодаря движениям и изменениям, такие действия, которые находят себе выражение в прилагательных и глаголах» (Sigwart, Logic, §6,2). Отсюда следует, что при сочетании представления о предмете с представлением о признаке первое из них, как господствующее в отношении признака по самой своей природе, будет всегда субъектом, а второе предикатом» зв.
А. А. Шахматов утверждает далее, что, поскольку имя существительное в именительном падеже, выступающее в функции подлежащего, обозначает предмет, т. е. господствующее по природе представление, то психологический субъект всегда будет совпадать с подлежащим, а психологический предикат со сказуемым, если мы имеем дело с двусоставным предложением типа птица летит или мать больна, «хотя бы на словах летит или больна лежало усиленное ударение, хотя бы такое усиленное ударение сопровождалось перестановкой...» 37.
36 А. А. Шахматов. Синтаксис русского языка. Л., 1941, стр. 21—23.— Указанный А. А. Шахматовым источник на русском языке см.: Христофор Зигварт. Логика, т. I. Учение о суждении, понятии и выводе. СПб., 1908, стр. 29.
Из числа логиков и языковедов, высказывавших аналогичную или близкую точку зрения по этому вопросу, следует также назвать Тренделенбурга и Штейнталя (см.: Н. Steinthal. Grammatik, Logik und Psychologie. Berlin, 1855, стр. 191, где подробно излагаются и взгляды Тренделенбурга).
37 Там же, стр. 23; см. также стр. 25, § 7.— С точкой зрения Шахматова по этому вопросу полностью солидаризируется Е. М. Галкина-Федорук (см.:
148


Как мы видим, утверждая, что между грамматическим подлежащим и сказуемым и психологическим субъектом и предикатом не может быть расхождения, Шахматов исходит из того, что, поскольку в объективной действительности носителями признаков и действий являются лишь предметы, то и в коммуникации (в суждении, вопросе и т. п.) психологическим субъектом может быть только понятие о том или ином предмете, но не качестве, действии и т. п. Однако такое понимание атрибутивной природы суждения является ошибочным. Предметом мысли в суждении, понятие о котором является логическим субъектом, может быть не только реальный предмет как таковой, но и реальное качество, действие и т. п. 33 И уже сам факт, что такой предмет мысли может обозначаться существительным в именительном падеже типа бег, белизна, красота и т. п., противоречит шахматовскому пониманию атрибутивной природы суждения. В этом отношении логический субъект не отличается от логического предиката, т. е. понятия о признаке (признаках), присущем или не присущем предмету мысли, который (предикат) ведь тоже может быть выражен не только словом, обозначающим тот или иной признак, в том числе и действие, т. е. прилагательным или глаголом, но и существительным, обозначающим реальный предмет (Этот человек — писатель).
Это положение Шахматова верно лишь в плане генезиса суждения как одной из форм мышления, а именно в том смысле, что, по-видимому, первоначально в качестве субъекта суждения могли выступать только понятия о реальных предметах объективной действительности. Есть основания считать также, что существует определенная внутренняя связь между дальнейшим развитием форм суждения, касающемся характера его структурных элементов, и становлением такой части речи, как существительное. Так несомненно, что первоначально существительные обозначали только реально существующие предметы и возникновение таких существительных, которые обозначают качества, действия ит. п., т. е. абстрактных существительных типа белизна, бег и т. п., в той или иной мере обусловлено тем, что в качестве субъекта суждения на
Е. М. Галкина-Федорук. Суждение и предложение. Изд-во МГУ, 1956, стр. 68—72).— Акад. И. И. Мещанинов, во многом опираясь на теорию коммуникации А. А. Шахматова, также считал, что подлежащее и сказуемое предложения всегда выражают соответственно понятийную категорию логического субъекта и понятийную категорию логического предиката высказывания (см.: И. И. Мещанинов. Члены предложения и части речи. М.— Л., 1945, стр. 167—170, 196—197). Однако в одной из своих последних работ И. И. Мещанинов пересмотрел эту точку зрения. «Логический субъект и логический предикат,— пишет он,— могут быть выражены не только подлежащим и сказуемым, но также любым членом предложения или группой его членов» (И. И. М е щ а н и н о в. Эргативная конструкция в языках различных типов. Л., 1967, стр. 216).
88 О понятии предмета мысли в современной логике см. подробнее: А. С. Ахманов. Формы мысли и законы формальной логики. «Вопросы логики». М., 1955, стр. 49-50.
149


каком-то этапе развития человеческого мышления стали выступать понятия о признаках, действиях и т. п. Иначе говоря, грамматическое значение предметности существительных в современных языках, которое характеризуется тем, что в них специальными языковыми средствами представляются как предметы (приравниваются к ним), не только реальные предметы, но и качества, действия и т. п., и которое, следовательно, не совпадает с понятием предмета, т. е. на первый взгляд является как бы независимым от логического строя мышления, на самом деле, в конечном счете оказывается обусловленным им 39.
Тенденция установить соответствие между логической функцией, в данном случае, функцией логического субъекта, и языковой формой находит свое проявление и в целом ряде других и притом самых разнообразных языковых фактах: в субстантивации и конверсии, в таких случаях, когда глагол, выступающий в составе логического субъекта, получает специальные именные показатели или от него образуется отглагольное имя, как в китайском языке 40 (ср., например: 1) та каньды шы чжунго бао ‘им читаемое есть китайские газеты5 и 2) та кань чжунго бао ‘он читает китайские газеты5, где — ды именной суффикс, а шы — связка 41), в существовании особых синтаксических конструкций типа французской c’est Foiseau qui vole слетит—птица5 (‘то, что летит, есть птица5), срав. Foiseau vole ‘птица летит5 и т. п.
Однако было бы неверно считать, что в силу наличия указанной тенденции во всех современных языках логическая функция всякий раз получает однозначное выражение в языке, т. е. что, применительно к рассматриваемому случаю, логический субъект всякий раз выражается существительным или другим именем в именительном падеже. Приведенные выше примеры показывают, что логический субъект может сигнализироваться различными языковыми средствами в одном и том же языке, среди которых, если отвлечься от языков с эргативной конструкцией, имя в именительном падеже (подлежащее) может рассматриваться лишь как основная, но не единственная форма его выражения. В частности, логический субъект нередко может выделяться в структуре предложения чисто негативно, а именно благодаря тому, что специальными языковыми средствами фиксируется логический предикат. Таким образом, точка зрения А. А. Шахматова относительно характера взаимоотношения членения коммуникации и членения предложения не отвечает как действительной природе различных видов коммуникации (суждения, вопроса, побуждения), так и собственно языковым фактам.
39 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I. М.— Л., 1962, стр. 36—38.
40 См.: А.А. Драгунов. Исследования по грамматике современного китайского языка. М.— Л., 1952, стр. 103—112.
41 Там же, стр. 104—105.
150


К. Г. Крушельницкая, посвятившая вопросу об актуальном членении предложения две весьма содержательные статьи, разделяя точку зрения А А. Шахматова на природу суждения, также не считает возможным отождествлять члены актуального членения с логическим или психологическим субъектом и предикатом, так как первые, по ее мнению, являются категориями «отвлеченно объективными», а вторые — «сугубо субъективными категориями», в то время как «данное» и «новое» «заключают в себе единство двух моментов: объективного, поскольку они определяются реальной конкретной обстановкой и степенью осведомленности слушающего о сообщаемом; субъективного, поскольку они зависят от того, как (разрядка автора.— В. П.) воспринимаются эти объективные факторы говорящим» 42. Выше уже указывалось, что объективность структуры суждения нельзя понимать в том смысле, что субъектом суждения может быть только понятие о реальном предмете, а предикатом суждения— понятие о признаках (качествах, свойствах, действиях и т. п.) этого предмета.
Суждение, resp. вопрос, побуждение, будучи познавательным актом, не лишено также и субъективного момента, поскольку в нем неизбежно отражается направленность познавательного акта, т. е., в частности, и то, как воспринимается объективная действительность. Таким образом, между логическим субъектом и предикатом, с одной стороны, и членами актуального членения, с другой стороны, в этом отношении не существует никакого принципиального различия.
По мнению К. Г. Крушельницкой43 и некоторых других языковедов44, положение о том, что в актуальном членении предложения на «данное» и «новое» отражается субъектно-предикатная структура суждения, не может быть принято также и потому, что субъект и предикат суждения являются чисто логическими категориями, а выделение «данного» и «нового» в составе предложения носит грамматический характер и, следовательно, они являются языковыми категориями. Но возникает законный вопрос, почему структурные компоненты мысли, в данном случае суждения, вопросы, побуждения, не могут быть выделены специальными языковыми средствами, оставаясь компонентами этой мысли? Очевидно, что такого рода аргумент имел бы доказательную силу в том случае, если бы логические формы мышления существовали вне языковых форм их выражения.
Интересная и во многом оригинальная концепция соотношения структуры предложения и структуры логической фразы, или ло- 42 К.Г. Крушельницкая. Смысловая функция порядка слов в немецком языке сравнительно с русским. «Уч. зап. Военного ин-та иностранных языков», вып. 5, 1948, стр. 23—24.
43 К. Г. Крушельницкая. Указ, соч., стр. 24.
44 См., например: С. Е.Яхонтов. Члены предложения в китайском языке. «Уч. зап. ЛГУ», 1958, серия востоковедных наук, вып. 6, стр. 165, прим. 1.
151


гемы, под понятием которой автором объединяются суждение, вопрос и побуждение, развивается в уже упоминавшейся книге П. В. Чеснокова «Логическая фраза и предложение». В этой работе П. В. Чеснокова предпринимается попытка установить полное соответствие между членением предложения на всех его уровнях и расчленением логической фразы. По мнению П. В. Чеснокова, «расчленение логической фразы на части может осуществляться в трех планах: со стороны структуры, со стороны хода мысли, со стороны отнесения мысли к действительности» 4б. Под первым из этих видов членения имеется в виду деление логической фразы «на минимальные структурно-самостоятельные смысловые отрезки, эквивалентные членам предложения» 46. Со стороны отнесенности мысли к действительности логическая фраза делится на две части, одна из которых является понятием о предмете мысли, а вторая — понятием о признаке (характеристике) предмета мысли47, причем за первой частью П. В. Чесноков сохраняет термин логический субъект суждения, а за второй — логический предикат 48. Со стороны хода мысли, т. е. движения мысли от старого знания к новому, та же логическая фраза делится на данное и новое, которые вслед за Карлом Боостом автор именует также темой и ремой 49. Каждый из этих двух последних видов членения логической фразы, по мнению П. В. Чеснокова, также находит однозначное отражение в грамматической структуре предложения, в его расчленении на две части. Из трех видов членения логической фразы и соответственно трех видов членения предложения первый вид является неподвижным, а два последних — подвижными в том смысле, что одна и та же мысль и одно и то же предложение могут быть расчленены на две части различным образом 50. При этом членение одной и той же логической фразы со стороны отнесенности мысли в принципе может не совпадать с ее членением соответственно ходу мысли 51. Это вызвано тем, что подвижность членения логической фразы со стороны отнесенности мысли ограничена, поскольку, по мнению П. В. Чеснокова, логический предикат логической фразы всегда выражается сказуемым или сказуе45 П. В. Чесноков. Указ, соч., стр. 84. См. также рец. на русское издание моей работы: «Грамматика и логика» («Изв. АН СССР, ОЛЯ», т. 25, вып. 2, 1966).
46 Там же.
47 Там же, стр. 40 и след.
48 Там же, стр. 88.
49 Там же, стр. 87.— Следует, однако, отметить, что, по Боосту, рема всегда выражается сказуемым или сказуемым и связанными с ним членами предложения. Поэтому термин рема в употреблении К. Бооста соответствует по своему значению термину логический предикат, который П. В. Чесноков употребляет для обозначения части логемы, выделяемой в плане соотнесенности мысли и также всегда выражаемой сказуемым или сказуемым и связанными с ним членами предложения.
60 Там же, стр. 50—51, 74—81.
61 Там же, стр. 78—81.
152


мым и связанными с ним членами предложения б2, в то время как членение логической фразы со стороны хода мысли является абсолютно свободным, поскольку рема, как и тема, может быть выражена любым членом предложения. Вследствие этого может не совпадать не только направленность процесса отнесения мысли к действительности и процесса хода той же мысли, но и границы членения логической фразы в обоих этих случаях. Так, например, если в предложении К нам приехали артисты Туркмении логическое ударение падает на спъъъТуркмении, то оно будет выражать рему, в то время как логический предикат будет выражаться группой сказуемого К нам приехали б3. В итоге эта л огема в плане отнесенности и в плане хода мысли будет члениться следующим образом:
данное ► новое
I 1 I 1
К нам приехали артисты Туркмении
I 1 I 1
логический предикат логический субъект
Изложенная здесь теория однозначного соответствия структуры предложения и структуры выражаемой им логемы в некоторых отношениях, однако, оказывается уязвимой. Прежде всего возникает вопрос о том, можно ли считать, что те смысловые отрезки, каждый из которых выражается каким-либо членом предложения, действительно являются наименьшими структурно-самостоятельными элементами логемы как формы мышления, как это полагает П. В. Чесноков 54? Как мы уже отмечали (см. выше, стр. 144), в структуре суждения и других видов логемы, наименьшими структурно-самостоятельными элементами являются логические субъект и предикат, и только их отношение друг к другу определяет характер логемы как формы мышления 55. В то же время члены предложения действительно являются наименьшими структурными элементами предложения как грамматической языковой единицы. Таким образом, едва ли можно согласиться с тем, что члены предложения и выражаемые ими смысловые отрезки являются синтаксическими и логическими членами соотносительных планов деления предложения и логемы, как это полагает П. В. Чесноков 5G.
62 Там же, стр. 47, 78—81.— В односоставных предложениях, по мнению П. В. Чеснокова, в этой функции выступает его главный член.
68 Там же, стр. 81.
м Там же, стр. 74
Ьб В известной мере это признается и П. В. Чесноковым, когда он отмечает, что «выделение смысловых отрезков, соответствующих членам предложения, не имеет какого-либо существенного значения для собственно логических исследований» (указ, соч., стр. 84).
66 Там же, стр. 74—75.
153


Вызывает также сомнение правомерность выделения двух самостоятельных структурных уровней логемы, один из которых связывается с отнесенностью содержания логемы к действительности, что справедливо рассматривается П. В. Чесноковым в качестве видового признака, отграничивающего ее от других типов мысли, например, от понятия 57, а другой связывается с ходом мысли. Прежде всего, едва ли можно считать, что процесс отнесения мысли к действительности представляет собой нечто самостоятельное по отношению к ходу мысли: очевидно, что направленность обоих процессов не может пе совпадать, ибо отнесение мысли есть одна из сторон процесса ее движения, ее развития. Не случайно поэтому, что критерии, позволяющие судить о характере членения логемы со стороны отнесенности мысли и со стороны хода мысли, оказываются одними и теми же (логическое ударение, порядок слов и т. и.) 58, вследствие чего разграничение этих двух видов членения по существу оказывается невозможным. Выдвигаемый П. В. Чесноковым ограничительный признак — логический предикат логемы всегда выражается сказуемым или сказуемым и связанными с ним членами предложения,— в силу которого одна и та же логема может по-разному члениться со стороны отнесенности мысли и со стороны хода мысли, является чисто грамматическим и не может считаться релевантным для собственно логической структуры, каковой считается структура логемы со стороны отнесенности мысли. В самом деле, одна и та же логема может быть, например, выражена двумя различными предложениями, в одном из которых какой-либо из ее отрезков может быть выражен сказуемым, а в другом — иным членом предложения. Так, сравни, например: 1) Летит — п т и ц аъ2) {Нечто) летящее есть птица. Если согласиться с тем, что логический предикат логемы, выделяемый в ней со стороны отнесенности мысли, всегда выражается сказуемым, то в первом случае логическим предикатом будет летит, а во втором — есть птица, хотя в обоих случаях несомненно выражается одна и та же логема с тождественной структурой и в том числе с одинаковым ее расчленением.
Наконец, анализ логических предикативно-модальных отношений в составе логемы и способов их выражения в предложении также не дает достаточных оснований для выделения двух видов членения логемы — со стороны отнесенности и со стороны хода мысли. П. В. Чесноков полагает, что такого рода отношения свойственны лишь структуре логемы, образуемой в плане отнесенности мысли к действительности, и не свойственны ее структуре, образуемой в плане хода той же мысли б9. Очевидно, однако, что ход мысли, переход от старого знания к новому не может не включать в себя соответствующих предикативно-модальных ха-
87 П. В. Чесноков. Указ, соч,, стр. 14 и след.
58 Там же, стр. 50—51, 55—56, 75—78.
59 Там же, стр. 55, 84.
154


рактеристик 60. Ниже будет показано, что логические предикативно-модальные отношения действительно являются неотъемлемой принадлежностью структуры логемы, образуемой в результате ее расчленения на данное и новое, и получают свое выражение в структуре предложения. Кроме них, в предложении выделяются также собственно грамматические предикативно-модальные отношения, которые всегда привязаны к сказуемому. Модально-предикативные отношения, приписываемые П. В. Чесноковым структуре логемы, образуемой, по его мнению, в результате соотнесения мысли с действительностью, на самом деле являются или логическими модально-предикативными отношениями, характеризующими структуру логемы, образуемую в результате ее расчленения на данное и новое, или собственно грамматическими предикативно-модальными отношениями, поскольку П. В. Чесноков полагает, что логический предикат всегда выражается сказуемым или сказуемым и связанными с ним членами предложения.
Правомерность предложенного здесь объяснения актуального членения предложения в плане его соотношения с логической структурой мысли может быть подвергнута сомнению также и потому, что двусоставные предложения далеко не всегда членятся на «данное» и «новое». Здесь имеются в виду такие случаи, когда все предложение в целом является ответом на вопрос Что случилось! и, следовательно, выражаемая ими мысль пе заключает в себе чего-то уже заранее известного, данного говорящему, т. е. весь состав предложения передает нечто новое для говорящего. Такие предложения типа Пошли пароходы; Грачи прилетели Л. В. Щерба определял как одночленные фразы в противоположность двучленным фразам типа Пароходы — пошли; Грачи — прилетели, усматривая различие между ними в том, что во вторых «часть, стоящая после тире, всегда является некоторым высказыванием по поводу того, что выражено в части, стоящей перед тире, и ей противополагается», в то время как в одночленных фразах «такого противоположения нигде нет: все они представляют собой простое констатирование действительности, иногда, может быть, и очень сложной» 61. Такого рода предложения имеют до-
80 См.: И. П. Распопов. Актуальное членение и коммуникативно-синтаксические типы повествовательных предложений в русском языке. М., 1964.— И. П. Распопов в этой связи пишет следующее: «Актуальное членение непосредственно и тесно связано с конституирующим предложение актом предицирования. Компоненты этого членения являются одновременно компонентами предикативного отношения. Именно оно (предикативное отношение в указанном понимании) создает направленность содержания предложения к действительности (объекту мысли) с точки зрения речевого взаимодействия говорящего и собеседника» (указ, соч., стр. 8).
81 Л. В. Щ е р б а. Фонетика французского языка, стр. 117 — 118.— Д. В. Б у- б р и х, подчеркивая различия в членении предложения па формально- грамматические концентры подлежащего и сказуемого и на концентры 155


вольно широкую сферу функционирования, чаще всего употребляясь в начале повествования (ср. обычные начальные предложения в сказках типа Жили старик со старухой). Но если членение двухчленной фразы на «данное» и «новое» отражает, как отмечает и Л. В. Щерба в2, субъектно-предикатную структуру выражаемой мысли, то возникает вопрос, имеет ли субъектно-предикатную структуру та мысль, которая выражается одночленной фразой, не имеющей актуального членения? Аналогичный вопрос возникает относительно характера структуры мысли, выражаемой теми типами односоставных предложений, которые не могут выступать как двучленные фразы 63 (однословные безличные и номинативные предложения в русском языке типа Вечереет, Зима и т. п., безличные предложения с формальным подлежащим типа Es regnet и Man sagt в немецком, Il pleut во французском, It is cold в английском и т. п.).
Применительно к обоим случаям этот вопрос, как нам кажется, должен получить одинаковое решение, т. к., по-видимому, структура мыслей, выражаемых одночленными двусоставными фразами, может быть отождествлена со структурой мыслей, выражаемых указанными выше типами односоставных предложений 64. Что касается характера структуры мыслей, выражаемых
подлежащего и сказуемого по содержаниюи указывая на возможность несовпадения того и другого вида членения (как в случае пашет — о тец), также выделяет «предложения со стертым противостоянием концентров подлежащего и сказуемого, двухконцентровые только формально, а по существу одноконцентровые» (Д. В. Бубрих. О возникновении подлежащно-сказуемостного предложения. «Вестник ЛГУ», 1947, № 5, стр. 78). В китаистике в аналогичных случаях принято говорить об одночленных односоставных предложениях с зависимым подлежащим, которое в отличие от независимого подлежащего образует с глаголом единую замкнутую группу сказуемого и характеризуется рядом формальных признаков (ставится после глагола, имеет на себе сильное ударение, суффиксы сказуемости помещаются после него, а не после глагола и др.); см.: А. А. Д р а- г у н о в. О зависимых членах предложения в современном китайском языке. «Изв. АН СССР. ОЛЯ», т. V, вып. 6, стр. 118.
62 Л. В. Щерба. Указ, соч., стр. 118.
63 Следует отметить, что, вопреки существующему мнению, в этом отношении тождественны отнюдь не все типы односоставных предложений. Так, например, односоставные, но не однословные предложения типа Градом побило рожь могут быть и двучленными фразами (Побило рожь — градом), в которых субъект и предикат суждения каждый в отдельности получают словесное выражение. Следовательно, в этом отношении необходимо рассмотреть все типы односоставных предложений.
64 На близость одноконцентровых предложений с односоставными предложениями указывает Д. В. Бубрих, высказывая по этому поводу ряд интересных соображений. Он отмечает прежде всего, что одноконцентровые по содержанию предложения «создают почву для развития весьма своеобразных явлений. С одной стороны, возможным оказывается опущение концентра подлежащего, если в концентре сказуемого есть достаточно ясные указания на него, или если он явствует из общей связи речи, или он является семантически настолько неопределенным, что можно обойтись и без него. С другой стороны, возможной оказывается разработка некоторых типов 156


последними типами предложений, то по этому поводу существуют две основные точки зрения. Согласно первой в них выражаются суждения, в которых, хотя субъект суждения и не получает от* дельного словесного выражения, он наличествует в самой мысли и выделяется в ней благодаря ситуации, контексту и т. п. Так, например, Ф. Ф. Фортунатов, выделяя полные и неполные предложения, причем под последними он имел в виду односоставные предложения типа Пожар! и т. п., следующим образом характеризовал тот тип мыслей, которые выражаются последним видом предложений: «Неполное предложение,— писал он,— в полной речи является, следовательно, выражением такого психологического суждения, в котором только одна из двух составных его частей заключает в себе представление слова или представления слов, между тем как другая часть не имеет словесного представления и состоит из непосредственного представления предмета мысли или его части» 6б.
Г. Пауль, грамматически не разграничивая неполных предложений и односоставных предложений, также утверждал, что в таких случаях «один из членов — как правило, психологическое подлежащее — представляет собой нечто само собой разумеющееся ине получает поэтому особого языкового выражения. Его можно восполнить из предшествующего контекста» вв.
О наличии субъекта в мысли, выражаемой одночленными предложениями, говорит также П. В. Копнин. «Нельзя думать,— пишет он,— что если в каком-либо предложении субъект суждения не нашел выражения в специальном слове внешней речи, то, следовательно, и в мысли, в самом суждении нет субъекта. Этот субъект может быть понят из ситуации, а это означает, что в мысли он обязательно есть (иначе не может состояться суждение) и выражается определенными, общепонятными средствами» 67.
И в другом месте П. В. Копнин отмечает, что «субъект суждения может быть не выражен специальным словом, но он может
бесподлежащных предложений, где концентр подлежащего и нс ставится в задание» (Д. В. Б у б р и х. О возникновении подлежащно-сказуемостного предложения, стр. 78). Можно согласиться с Д. В. Бубрихом также в том, «что стирание противостояния концентров подлежащего и сказуемого надо рассматривать не как выражение регресса, падения, возвращения к доподлежащно-сказуемостному прошлому, а как результат распространения подлежащно-сказуемостной формы предложения из сферы, где она оказалась нужной первоначально, в сферу, где она по сути дела не нужна до сих пор».
65 Ф. Ф. Фортунатов. Избранные труды, т. 2, стр. 450, 451.
66 Г. П а у л ь. Принципы истории языка, стр. 152, 153.
67 П.В. Копнин. Природа суждения и формы выражения его в языке. «Мышление и язык». М., 1957, стр. 340.
157


быть понятым из ситуации, из контекста...» 68. Согласно второй точке зрения, в этих случаях мы имеем дело с бессубъектными суждениями (М. Владиславлев, Н. Н. Ланге, М. И. Каринский, П. С. Попов и др.). Так, например, П. С. Попов писал в этой связи: «Суждение может быть бессубъектным, не теряя своей структуры как суждения; беспредикатным же оно по существу никогда не может быть» в9. П. С. Попов вместе с тем указывает на обязательность наличия предмета суждения 70.
И та, и другая точка имеют слабые стороны. В самом деле, если субъект суждения, не получая словесного выражения в составе соответствующего предложения, выделяется только благодаря наличию определенной ситуации или контексту, то едва ли есть основания считать, что он есть в самом акте данной конкретной мысли, выраженной соответствующим предложением. Эта точка зрения предполагает далее, что один из компонентов суждения в какой-то категории случаев никогда не получает языкового выражения, т. е. сторонники этой точки зрения исходят из того, что понятийное мышление может происходить без языка в той или иной его форме (звукового, ручного или какой-либо другой знаковой системы), с чем также трудно согласиться 71. Кроме того, в рамках такого подхода к решению вопроса о природе мысли, выражаемой одночленными фразами, едва ли может быть удовлетворительно решен также вопрос о том, какова природа мысли, выражаемой неполными предложениями. Очевидно, что в отношении одночленных фраз и неполных предложений вопрос о роли контекста, ситуации должен решаться различно, хотя бы уже потому, что одночленные фразы выступают в речи всегда как грамматически завершенные предложения, выражающие относительно законченные акты мысли, в чем, по-видимому, они существенным образом отличаются от неполных предложений.
Пытаясь снять указанные трудности, некоторые сторонники первой точки зрения полагают, что предмет суждения в рассматриваемых случаях дан в непосредственном восприятии и субъектом суждения будет не понятие о предмете мысли, а образ восприятия (или представления) предмета мысли, и утверждают, что одночленными фразами выражаются суждения особого типа, а именно логико-психологические суждения 72.
68 П. В. Копни и. Указ, соч., стр. 331; см. также: Е. М. Галкина- Федорук. Суждение и предложение, стр. 14—15.
69 П.С. Попов. Суждение и его строение. «Философские записки», т. VI. М., 1953, стр. 78.
70 П. С. Попов. Указ, соч., стр. 79.
71 См.: В.З. Панфилов. К вопросу о соотношении языка и мышления. «Мышление и язык»,а также стр. 46 и след.настоящей работы; G. R ё v ё s z. Denken und Sprechen. Acta Psychologica, т. X, № 1—2, 1957, стр. 26.
72 См., например: В. В. Бабайцева. Односоставные предложения в современном русском языке. М., 1968, стр. 11—15.
158


Однако, это утверждение находится в противоречии с тем общепринятым пониманием природы суждения, согласно которому оно представляет собой форму абстрактного логического мышления, поскольку предполагается, что один из его структурных компонентов в определенной категории случаев является чувственным образом и, следовательно, принадлежит к чувственной ступени познания, т. е., иначе говоря, является принадлежностью первой, а не второй сигнальной системы. Очевидно, что эту точку зрения не могут подкрепить и в принципе бесспорные указания на то, что между чувственной и логической ступенями познания пет непроходимой грани, что в процессе познания элементы обеих ступеней познания находятся в постоянном взаимодействии, взаимосвязи и т. п.
Кроме того, следует отметить: указанная точка зрения оказывается неверной и с фактической стороны. В самом деле, хотя несомненно, что в большинстве случаев безличные и другие односоставные однословные предложения высказываются нами по поводу конкретных ситуаций и сопровождаются чувственными образами соответствующих предметов мысли, однако наличие конкретной ситуации и соответствующих чувственных образов предметов мысли отнюдь не является обязательным при высказывании такого рода предложений. Так, например, высказывая или воспринимая предложение Светало, я могу совсем не иметь чувственного образа соответствующего явления природы 73.
С другой стороны, если принять положение о том, что в соответствующей мысли нет субъекта, то возникает вопрос, можно ли ее считать суждением. Очевидно, что если определять форму мышления как «определенный тип или способ связи элементов мысли между собой или мыслей друг с другом»74, то в этих случаях мы будем иметь дело не с суждением, а с какой-то иной формой мышления, которая до сих пор не выявлена логикой и не получила своего наименования. К такому решению вопроса о характере структуры мысли, выражаемой односоставными предложениями, склоняются, например, авторы академической грамматики русского языка. «Таким образом,— пишут они, имея в виду односоставные предложения,— конкретное предложение может иметь в основе своего построения и одно единственное понятие или представление, грамматически соотнесенное с действительностью» 76. Тот факт 73 Ср.: А. А. Шахматов. Синтаксис русского языка, стр. 27; A. W i 1- 1 em de Groot. Subject — Predicate Analysis, стр. 304.
74 См.: A. C. A x m а и о в. Логические формы и их выражение в языке, стр. 172.
75 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1. М., 1954, стр. 74; см. также:
В. В. Виноградов. Некоторые задачи изучения синтаксиса простого предложения.— ВЯ, 1954, № 1, стр. 9.
159


что силлогические дедуктивные умозаключения строятся только на основе суждений с субъектно-предикатной структурой, также свидетельствует о том, что мысль, которая, характеризуясь отнесенностью к действительности, не выделяет в своем составе словесно выраженного субъекта, является не суждением, а какой-то особой формой мышления.
Таким образом, можно прийти к выводу, что указанные выше типы односоставных предложений, как и двусоставные предложения, не имеющие актуального членения, выражают какую-то иную форму мышления, которую можно было бы, например, назвать одночленом, а не суждением.
Итак, актуальное членение предложения отражает субъектнопредикатную структуру выражаемой мысли. При этом, поскольку актуальное членение предложения не есть чисто смысловое или логическое, а носит формально-грамматический характер, неизбежно возникает вопрос о том, в каком отношении оно находится к синтаксическому членению предложения, а именно, следует ли рассматривать в языковом плане актуальное членение предложения как явление того же порядка, что и синтаксическое или нет. В. Матезиус, К. Боост 76 и некоторые другие лингвисты, указывая на их несовпадение, были склонны противопоставлять эти два вида членения предложения. Останавливаясь в этой связи на английском и чешском языках, В. Матезиус отмечает также, что в различных языках степень расхождения актуального и синтаксического членения предложения оказывается различной и что, в частности, «английский язык гораздо последовательнее стремится провести грамматическое членение предложения в согласие с разделением содержания предложения на тему и высказывание», чем чешский язык 77. Попутно заметим, что в синтетических и в особенности синтетическо-флективных языках расхождение между обоими видами членения предложения будет иметь место в гораздо большей степени, чем в языках аналитического типа, в которых слабо выражена морфологизация членов предложения 78.
76 См.: Karl Boost. Neue Untersuchungen zum Wesen und zur Struktur des deutschen Satzes. Berlin, 1955.
77 V. M a t h e s i u s. О funkci podmetu, стр. 234.
78 Весьма интересные соображения по этому поводу высказывал Г. Пауль. «В языках с менее развитыми формальными средствами,— писал он,— противоречие между психологическим и грамматическим подлежащим или между психологическим и грамматическим сказуемым встречается гораздо реже. Ведь причиной этих противоречий как раз и является наличие развитых форм выражения различных логических отношений между понятиями. Своеобразие и необычность форм выражения даякского языка, которые приводит Штейнталь (Туреп, стр. 172, 3), в основном заключены, как мне кажется, в том, что психологическое подлежащее или психологическое сказуемое являются здесь одновременно и грамматическими». (Г. Пауль. Принципы истории языка, стр. 344). Здесь можно выразить сомнение лишь по поводу того, есть ли основание выделять в том или ином
160


В соответствии с другой точкой зрения, особенно подробно развитой К. Г. Крушельницкой, актуальное членение предложения не выходит за рамки его синтаксического членения и представляет собой явление синтаксического плана. К. Г. Крушельницкая пишет по этому поводу следующее: «Значения данного и нового, которые получают члены предложения в процессе речи в зависимости от коммуникативного задания, не снимают основных значений членов предложения, выражаемых соответствующими грамматическими формами. Значения данного и нового накладываются на грамматические значения членов предложения, являются обязательной нагрузкой последних в каждом конкретном акте коммуникации» 79. И далее: «Итак, коммуникативная нагрузка членов предложения является неотъемлемым элементам значения их и выражается при помощи особых средств языка. Поэтому представляется целесообразным рассматривать ее как особую синтаксическую категорию» 80. По мнению К. Г. Крушельницкой, коммуникативная нагрузка членов предложения должна быть отнесена к синтаксической категории предикативности 81.
Отношение темы (данного) и высказывания (нового) определяется как одно из основных синтаксических отношений и некоторыми другими авторами 82.
Однако уже один тот факт, что коммуникативная нагрузка, проявляющаяся в актуальном членении предложения на данное и новое, может быть привязана к любому члену предложения и имеет специфические средства своего языкового выражения, выходящие за рамки языковых средств, обслуживающих синтаксическое членение предложения, говорит о том, что актуальное членение предложения представляет собой качественно принципиально иной уровень членения предложения, чем синтаксическое. Очевидно, что мы здесь имеем дело пе с синтаксическим уровнем предложения, а с более высоким уровнем предложения, как бы надстраивающимся над синтаксическим уровнем, в связи с чем грамматические явления, связанные с его актуальным членением, не могут получить объяснения в рамках традиционного анализа
языке два ряда явлений — данное и новое, с одной стороны, и грамматическое подлежащее и сказуемое, с другой стороны, если они в этом языке постоянно совпадают друг с другом.
79 К.Г. Крушельницкая. К вопросу о смысловом членении предложения.— ВЯ, 1953, № 5, стр. 58.
80 Там же, стр. 65.
81 Там же, стр. 66.
82 См., например: О. М. Барсова. О трех степенях слитности именного предложения.— ВЯ, 1961, № 3, стр. 99.— В. Г. Адмони, справедливо критикуя теорию однолинейности речевой цепи и указывая на мпогоаспект- ность, много линейность последней, однако, также включает актуальное членение предложения на данное и новое, наряду со значениями времени и лица, в число грамматических значений (см.: В. Г. Адмони. О многоаспектно-доминантном подходе к грамматическому строю.— ВЯ, 1961, № 2, стр. 43).
6 Панфилов В. 3.
161


по членам предложения. Это касается не только анализа содержательной стороны явления актуального членения предложения, но и его собственно формально-грамматического аспекта, поскольку синтаксический анализ по членам предложения не может объяснить и назначения какой-то части формальных языковых средств (специальных морфем в некоторых языках, интонации, порядка слов и прочее, см. выше, стр. 119 и след.), т. е. не может считаться исчерпывающим для понимания структуры предложения в целом. Как справедливо указывается в академической грамматике русского языка, «языковая форма предложения пе определяется всецело грамматическим составом, отношением подлежащего и сказуемого. Фактически предложение существует как определенное единство своего состава, интонации и порядка слов» 83.
Таким образом, предложение наряду с синтаксическим уровнем имеет еще особый уровень, обусловленный его актуальным членением. Поскольку па этом уровне предложения особыми грамматическими средствами выражается субъектно-предикатная структура соответствующей мысли, его в отличие от синтаксического уровня следует определить как логико-грамматический уровень, а логический субъект и предикат выражаемой мысли как логико-грамматический субъект и предикат 84.
83 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1, стр. 89.
84 См. также: В. 3.Панфилов.К вопросу о логико-грамматическом уровне языка: «Zeitschrift fur Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikations- forschung», Band 15, Heft 3/4, 1962.— По-видимому, лишь по недоразумению Л. Антал утверждает, что в статье «Экстралингвистические и впутри- лингвистические факторы в функционировании и развитии языка» (ВЯ, 1963, № 4) я наряду с синтаксическим уровнем предложения якобы предлагаю выделять логический уровень предложения (см.: L as z 1 о Antal. Word order and syntactic position. «Linguistics». Mouton, 1964, № 8, стр. 37 и 41). На самом деле в этой статье, как и в другой названной выше более ранней работе, структура предложения, надстраивающаяся над его синтаксической структурой, везде определяется как л о г и к о - г р а м- матический уровень предложения, «поскольку па этом уровне предложения особыми грамматическими средствами выражается субъектнопредикатная структура соответствующей мысли» (В.З. Панфилов. Экстралингвистические и внутрилингвистические факторы..., стр. 53). Это обстоятельство подчеркивается, например, и И. П. Распоповым, который отмечает, что «это (актуальное.— В. П.) членение относится к структурно-языковой, а не к чисто логической (как иногда думают) или психологической сфере» (И. П. Распопов. Актуальное членение и коммуникативно-синтаксические типы повествовательных предложений в русском языке. Автореф. докт. дисс. М., 1964, стр. 5). Что субъектнопредикатная структура выражаемой мысли фиксируется в предложении определенными формальными языковыми средствами, это, в конце концов, вынужден признать и Л. Антал (см. указ, соч., стр. 40). Поэтому вся аргументация Л. Антала, построенная на том, что этот уровень якобы является чисто логическим, а потому не может быть предметом исследования языковеда, оказывается несостоятельной.
Нельзя согласиться также и со следующим аргументом Л. Антала: «Поскольку есть предложения^ которых пет логического субъекта и предиката, то и в тех предложениях, где они есть, они пе принадлежат предложению»
162


Следовательно, на каждом из этих уровней мы имеем дело с различными структурами: если при анализе синтаксического уровня мы оперируем понятиями членов предложения 86 и в том числе понятиями подлежащего и сказуемого, то на логико-грамматическом уровне в качестве компонентов его структуры выступают логико-грамматический субъект и предикат. Значения членов предложений, включаемых на логико-грамматическом уровне в логико-грамматический субъект и предикат, содержатся на логико-грамматическом уровне предложения уже как бы в снятом виде, ввиду чего и логический субъект, и логический предикат могут быть выражены любым членом предложения или группой членов предложения. При этом отношения членов актуального членения могут не только не соответствовать типу синтаксических отношений членов предложения, но и вступать с ними в явное противоречие. Так, например, в двучленных фразах Он приехал — быстро Он приехал — поездом слова быстро и поездом, выступая на уровне синтаксического членения предложения как обстоятельства образа действия, находятся в зависимой синтаксической связи от глагола-сказуемого приехал. На уровне же актуального членения предложения те же слова, выражая логикограмматический предикат, находятся в предикативной связи с остальными словами предложения (он приехал), которые, выражая логический субъект той же мысли, на уровне синтаксического членения предложения в свою очередь противопоставляются друг другу как подлежащее и сказуемое. Таким образом, подобно тому как слово, будучи по отношению к морфеме единицей высшего уровня, не может рассматриваться как простая сумма морфем, из которых оно образуется, подобно этому и член актуального членения не является простой суммой синтаксических членов предложения.
Поскольку актуальное членение представляет собой высший уровень по отношению к синтаксическому членению того же пред- (указ. соч., стр. 37). Логическая несостоятельность такого вывода очевидна. В самом деле, известно, например, что далеко не все предложения имеют в своем составе не только второстепенные, но и главные члены предложения. Если следовать логике Л. Антала, то мы должны сказать, что и в тех предложениях, где они есть, они не принадлежат ему, т. е. не входят в их структуру.
85 Хотя вопрос о критериях выделения членов предложения, и в особенности различных видов второстепенных членов, до настоящего времени является дискуссионным, мы придерживаемся той точки зрения, что сам принцип синтаксического членения предложения, по крайней мере для языков с достаточно развитым синтетизмом, вполне обоснован. Во-первых, в грамматической структуре предложения несомненно имеет место противопоставление главных членов предложения как его грамматически организующих центров (см. подробнее ниже, стр. 200 и след, настоящей работы) второстепенным членам, грамматически зависимым от этих первых, и, во-вторых, эти последние в свою очередь противопоставляются друг другу по признаку их грамматической зависимости от того или другого главного члена предложения.
6*
163


ложения, то очевидно, что само предложение в целом также является принадлежностью логико-грамматического уровня языка и не может получить определения на синтаксическом уровне. Закономерно поэтому, что большинство определений предложения, данных языковедами, в той или иной форме указывают в качестве необходимого признака на то, что предложение выражает относительно законченную мысль 86 и характеризуется отнесенностью к действительности выражаемого им содержания (предикативностью) 87, т. е. на такой признак, который не может получить объяснения па синтаксическом уровне предложения. Не случайно поэтому также, что некоторые языковеды, как, например, де Гроот, пользуются при анализе предложения двумя терминами, clause и sentence, причем clause, по-видимому, обозначает лишь тот аспект предложения (sentence), который вслед за авторами академической грамматики можно было бы назвать грамматическим составом предложения и который не включает в себя моментов, связанных с актуальным членением предложения 88.
Некоторые авторы вопрос о соотношении синтаксического и суперсинтаксического уровней рассматривают в плане соотношения языка и речи, полагая, что последний уровень является принадлежностью речи, а не языка.
Б. Трнка, наряду с фонологическим, морфологическим и синтаксическим уровнями языка, выделяет суперсинтаксический, или стилистический, уровень. По мнению Б. Трнка, в отличие от синтаксического уровня, единицей которого является предложение с его основным компонентом в виде отношения подлежащее/ /сказуемое, единицей суперсинтаксического уровня является высказывание, в основе которого лежит отношение тема/ядро. Высказывание, как, например, my father is ill, по Б. Трнка, реализуется предложением my father is ill, но в отличие от последнего, которое может быть использовано для обозначения многих реальностей, оно включает конкретных говорящего и слушающего и конкретную экстралингвистическую ситуацию, в связи с чем, по мнению Б. Трнка, делается излишней соссюровская дихотомическая концепция языка как «parole» и «langue» 89. Таким образом, 86 А. С. Ахманов, отмечая, что ввиду этого «грамматическое определение предложения при раскрытии видового признака предложения опирается па понятие логической формы», указывает, что в этой связи возникает вопрос, «не является ли форма предложения логико-грамматической формой, а не чисто грамматической» (А. С. А х м а н о в. Логические формы и их выражение в языке, стр. 200).
87 О понятии предикативности и необходимости различения этого понятия от понятия сказуемости см. стр. 169 и след, настоящей работы.
88 Точка зрения де Гроота по этому вопросу выражена не очень отчетливо. Он лишь указывает в этой связи, что «суждение, содержащееся в clause, не актуализовано» (A deGro о t. Указ, соч., стр. 307).
89 См.: В. Т г n k a. Principles of morphological analysis. «Philologies Pragen- sia», т. IV. вып. 3, 1961, стр. 130—131; Bohumil Trnka. Morfolo-
164


взгляды Б. Трнка представляют собой дальнейшее развитие учения В. Матезиуса об актуальном членении предложения.
Э. Бенвенист, не выделяя двух уровней предложения, относит предложение в целом к категорематическому уровню и рассматривает его не как языковую единицу, а как единицу речи. Э. Бенвенист исходит при этом из того, что предикативность, будучи основным свойством предложения, не дает основания для выделения различных видов предложения, которые бы составляли формальный класс, подобный тем, которые образуют фонемы, морфемы или лексемы, так как «разных видов предикации не существует» и «все типы предложений, которые можно было бы различить, сводятся к одному предложению с предикативностью» 90. Предложение в целом, взятое в его конкретном облике, в его конкретном лексическом наполнении и содержании, в его обусловленности ситуацией, действительно представляет собой речевую единицу, т. е. является принадлежностью речи, а не языка.
Однако предложение, взятое со стороны его структуры, в отвлечении от его конкретного лексического наполнения и содержания, т. е. предложение, взятое как модель, несомненно представляет собой языковую единицу. В языке имеется ограниченный набор моделей предложения, и каждая из них выступает как член формального класса, образуемого всей их совокупностью. Различные виды предложений выделяются не только в зависимости от различия в их структурных элементах, но и в зависимости от различных видов предикативности. Ниже будет показано, что предикативность как отнесенность содержания предложения к действительности дифференцируется на различные виды в зависимости от степени достоверности содержания предложения с точки зрения говорящего и от характера объективных связей, отражаемых в предложении, т. е. в зависимости от модальной характеристики содержания предложения (см. стр. 186 и след, настоящей работы) 91.
При этом, как было показано выше, в принципе выделяются два уровня структуры предложений, каждый из которых фикси-
gicke jprotiklady. «О vedeckem poznani soudobych jazykfi. Nakladatelstvi ceskoslovenske Akademie v£d». Praha, 1958.
90 Э. Бенвенист. Уровни лингвистического анализа. «Новое в лингвистике», вып. IV. М., 1965, стр. 446—448.
91 Э. Бенвенист, относя предложение к речи, а не к языку, выдвигает в этой связи также и тот аргумент, что «группа предложений не образует единицы высшего уровня по отношению к уровню предложения» (Э. Бенвенист. Указ, соч., стр. 447) в отличие от единиц других уровней. Не говоря уже о том, что можно подвергнуть сомнению сам принцип, согласно которому условием выделения того или иного языкового уровня является образование из его единиц единиц более высокого уровня, в связи с этим следует также отметить, что имеются известные основания для постановки проблемы о сверхфазовых единствах, непосредственно составляющими которых являются предложения.
165


руется особыми языковыми средствами,— синтаксический и логико-грамматический уровни. Поскольку предложения, рассматриваемые на логико-грамматическом уровне, также дифференцируются в зависимости от различия в их структурах и предикативно-модальной характеристики, этот уровень предложения также является принадлежностью языка, а не речи.
При этом разграничение синтаксического и логико-грамматического уровней предложения является условием адекватного определения сущности каждого из этих уровней, условием окончательного преодоления логического подхода к некоторым явлениям синтаксического уровня предложения. Четкое разграничение этих уровней предложения является необходимой предпосылкой для правильного разрешения таких вопросов, как вопрос о сущности категорий предикативности, модальности и наклонения, вопрос о том, применим ли, и в какой мере, принцип синтаксического членения предложения к языкам со слабой степенью синтетизма, т. е. языкам аналитическо-агглютинативного типа, вопрос о критериях выделения главных членов в предложениях разных типов синтетических языков, и целого ряда других.
Предикативность и сказуемость. Предикативность и модальность. Модальность и наклонение
В современных синтаксических теориях общим свойством предложения, отграничивающим его от других языковых единиц, признается предикативность, а основным элементом его структуры — предикативное отношение. Однако вопрос о сущности этих явлений, до настоящего времени по меньшей мере, остается дискуссионным, а существующие по этому вопросу теории весьма противоречивы.
Существуют два основных подхода к определению понятия предикативности и две основные точки зрения на сущность этого явления. Сторонники первой точки зрения, которая наиболее полно изложена в академической грамматике русского языка, исходят из того, что «значение и назначение общей категории предикативности, формирующей предложение, заключается в отнесении содержания предложения к действительности» х, что «предикативность может быть присуща предложению в целом и не вызывать его расчленения» 2. Вместе с тем предикативность рассматривается здесь как синтаксическая категория 3 и утверждается, что «соотносительные члены предложения, связанные предикативными отношениями,— это подлежащее, выраженное формой именительного падежа существительного, местоимения (а также субстанти-
1 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1. М., 1954, стр. 80.
2 Там же, стр. 87.
3 Там же, стр. 78—79.
166


вированного слова), и сказуемое, выраженное личной формой глагола, краткой формой причастия, прилагательного или другими морфологическими средствами» 4.
Сторонники другой точки зрения, наиболее последовательно представленной в работах А. М. Пешковского, М. И. Стеблина- Каменского, предикативность, которую они предпочитают называть сказуемостью, приурочивают к синтаксическому членению предложения, считая ее свойством сказуемого как члена предложения, или, иначе, тем, что делает сказуемое сказуемым 5. Вместе с тем те же авторы указывают, что существуют два вида сказуемости — формальная и интонационная, которые нередко не совпадают друг с другом и не покрывают друг друга °, что сказуемость—это «оттенок в слове, показывающий, что слово соответствует не представлению только, а целой мысли» 7, что «предикативность, или предикативное отношение,—это по содержанию несомненно и есть то, что в логике называется отношением между субъектом и предикатом суждения» 8, что существуют такие типы предложения (Самая красивая была младшая дочь), в которых «вместо подлежащего и сказуемого... есть только два главных члена, из которых ни один не является ни подлежащим, ни сказуемым, несмотря на наличие предикативного отношения между этими членами» 9.
Представляется, что обе точки зрения на природу предикативности являются противоречивыми и названные свойства предикативности во многих конкретных предложениях не совмещаются друг с другом. В самом деле, если предикативность есть отнесенность содержания предложения к действительности, то она будет наличествовать и в таких предложениях, которые не имеют в своем составе или подлежащего, или сказуемого (односоставные предложения), или ни одного из этих членов предложения. Таковы, по крайней мере, некоторые типы односоставных предложений, а также двусоставные предложения, в которых грамматическое противопоставление подлежащего и сказуемого как главных членов предложения, имеющее место в других типах предложений, отсут4 Там же, стр. 88.
6 А. М. П е ш к о в с к и й. Русский синтаксис в научном освещении. М., 1956, стр. 165—166; М. И. С т е б л и п - К а м е н с к и й. О предикативности. «Вестник ЛГУ», 1956, № 20, стр. 133, 135.
6 А. М. П е ш к о в с к и й. Указ, соч., стр. 170—173.
7 Там же, стр. 165.
8 М. И. Стеблин-Каменский. Указ, соч., стр. 135.— Ср. близкое к этим высказывание А. А. Шахматова: «Условием для перехода отдельного слова и словосочетания в предложение является законченность мысли и законченность соответствующего словесного выражения; законченность мысли предполагает наличность в таком слове и словосочетании сочетавшихся предикативно субъекта и предиката, а законченность словесного выражения требует особой объединяющей члены словосочетания в одно целое интонации» (А. А. П1 а х м а т о в. Синтаксис русского языка. Изд. 2, 1941, стр. 37).
9 М. И. С т е б л и н - К а м е и с к и й. Указ, соч., стр. 136.
167


ствует, т. е. имеет место как бы нейтрализация противопоставления этих членов предложения 10. Далее, если предикативность проявляется в отношении логического субъекта и предиката, то в тех случаях, когда логический субъект и логический предикат не выражаются соответственно подлежащим и сказуемым, а какими-либо другими членами предложения, между подлежащим и сказуемым не может быть и предикативного отношения.
Указанные противоречия в понимании предикативности свидетельствуют лишь о том, что под понятие предикативности подводятся принципиально различные языковые явления, а именно: предикативность как свойство сказуемого и предикативность как свойство предложения в целом, а также не разграничиваются предикативное отношение как отношение подлежащего и сказуемого и предикативное отношение как отношение логического субъекта и предиката. Наиболее близко к идее необходимости разграничения этих явлений двух принципиально различных планов подошел В. Г. Адмони. Однако его точка зрения на эту проблему, в основе своей опирающаяся на соответствующие положения А. М. Пеш- ковского, во многом продолжает оставаться противоречивой и непоследовательной. Так, с одной стороны, В. Г. Адмони выделяет грамматическую предикативную связь (отношение подлежащего и сказуемого) и коммуникативно-индивидуальную, или коммуникативно-психологическую, предикативную связь (отношение компонентов двучленной фразы в понимании Л. В. Щербы) и указывает, что «индивидуальный акт связывания может также не просто воспроизвести, а заново подчеркнуть грамматически предикативный акт связывания или даже разойтись с этим актом, т. е. произвести связывание других компонентов распространенного предложения». Однако, с другой стороны, В. Г. Адмони утверждает, что связь первого типа есть «в принципе то же самое связывание двух компонентов в процессе речи, которое мы имеем в двучленной фразе», что связи того и другого рода есть «однотипные по своим истокам иобщей направленности (разрядка наша.— В. П.) явления», что «предикативное связывание двух компонентов в двусоставном предложении, выступающем в конкретном речевом процессе, повторяется дважды» 11. Между тем четкое разграничение этих явлений двух принципиально различных планов представляется необходимым не только ввиду наличия двух различных уровней предложения — синтаксического и логико-грамма10 Наряду с указанными М. И. Стеблиным-Каменским предложениями типа Самая красивая была младшая дочъу к такого рода предложениям, очевидно, могут быть отнесены предложения типа: Грушницкий — юнкер; Москва — столица СССР; У него ни кола ни двора; У семи нянек дитя без глазу; Дел — по горло и многие другие. См. подробнее стр. 203—206 настоящей работы.
11 В. Г. А д м о и и. Двучленные фразы в трактовке Л. В. Щербы и проблема предикативности. «Научн. докл. высшей школы», филол. пауки, 1960, № 1, стр. 38.
168


тического, неотъемлемыми элементами структуры каждого из которых они являются, но также и потому, что каждое из них, как будет показано, получает свое особое выражение в предложении.
Имея в виду вышесказанное, представляется целесообразным прежде всего, с одной стороны, выделить предикативность как такую категорию, которая характеризует отнесенность содержания предложения к действительности и, например, в предложении- суждении действительно проявляется в отношении логического (точнее, логико-грамматического) субъекта и предиката, а с другой стороны, выделить сказуемость как синтаксическую категорию, представляющую собой свойство сказуемого как синтаксического члена предложения и в двусоставном предложении, проявляющуюся в отношении подлежащего и сказуемого. Сказуемость и предикативность представляют собой явления двух различных уровней предложения, именно соответственно синтаксического и логико-грамматического. Сказуемость как явление синтаксического уровня предложения не является свойством предложения как языковой единицы 12 и имеет место только в тех предложениях, в которых есть сказуемое как член предложения.
В отличие от сказуемости, предикативность характеризует отнесенность содержания предложения к действительности, т. е. является такой категорией, благодаря которой то или иное высказывание воспринимается как сообщение о действительности 13 — под действительностью здесь понимается все, что выступает как объект мысли, рефлексии человека.
Поэтому предикативность представляет собой свойство всего пред ложения в целом, а не какого-либо одного члена предложения, и в том числе сказуемого 14. Различие между сказуемостью и предикативностью имеет такой же принципиальный характер, как и различие между подлежащим и логическим субъектом или между сказуемым и логическим предикатом. Сказуемость и предикативность совпадают друг с другом только в тех случаях, когда подлежащее или группа подлежащего выражает логический субъект,
12 Ср. высказывание М. И. Стеблина-Каменского: «Между тем в предложении, в котором есть сказуемое, несомненно именно сказуемое является тем, что заставляет осознавать это предложение как предложение».
13 Нередко, определяя предикативность, указывают, что она выражает отношение говорящего к действительности или отношение сообщения к действительности (См.: «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1, стр. 65, 76). Такие определения не представляются правильными. В самом деле, под отношением говорящего к действительности можно иметь в виду прежде всего его эмоциональное отношение, которое, во-первых, выражается далеко не во всех типах предложения и, во-вторых, не принадлежит к числу явлений логико-грамматического плана.
14 В связи с этим представляет интерес следующее высказывание Л. В. Щер- бы: «Учение о сказуемости, как об основном элементе человеческой речи, могло бы быть выделено из синтаксиса, так как его выражение не нуждается обязательно в сочетании слов» (Л. В. Щ е рб а. Некоторые выводы из моих диалектологических лужицких наблюдений. «Избранные работы по языкознанию и фонетике», т. I. Л., 1958, стр. 36). 169


а сказуемое или группа сказуемого выражает логический предикат. Однако, хотя они в большинстве случаев совпадают друг с другом, из этого не следует, что предикативность и сказуемость есть явления одного и того же порядка или что сказуемость есть частный случай предикативности, подобно тому как тот факт, что логический субъект чаще всего выражается подлежащим или группой подлежащего, а логический предикат — сказуемым или группой сказуемого, не дает оснований для вывода, что подлежащее и сказуемое есть соответственно словесно выраженные логический субъект и предикат. Несомненно, однако, что сказуемость в своем генезисе обусловлена предикативностью, поскольку сказуемое и подлежащее как члены предложения вырабатываются в языке в качестве специфических морфологизованных форм выражения логических предиката и субъекта, что не исключает того, что впоследствии между этими двумя рядами явлений возникают расхождения. Сказуемость, как и самое сказуемое, пе является конституирующим признаком предложения, поскольку, во-первых, существует немало типов предложений, не имеющих в своем составе сказуемого, а во-вторых, наличие одного сказуемого или сказуемого в составе словосочетания само по себе еще не обеспечивает отнесенности выражаемой ими мысли к действительности, и соответствующая конструкция не будет предложением, поскольку она не выражает относительно законченной мысли, а точнее говоря, относительно законченного мыслительного процесса 15. В отличие от этого предикативность есть необходимое свойство каждого предложения и является его конституирующим признаком как языковой единицы16. В частности, наличием предикативности, т. е. 15 На необходимость такого уточнения, указывает П. В. Чесноков, который справедливо пишет, что «следует различать законченность мысли и законченность мыслительного процесса». Однако с ним едва ли можно согласиться в том, что мыслительный процесс может быть не закончен даже в том случае, если мысль будет соотнесена с действительностью (см.: П. В. Чесноков. Указ, соч., стр. 19—20).
16 В «Тезисах Пражского лингвистического кружка» предикация также рассматривается в качестве признака предложения. Однако предлагаемое в них определение предикации является слишком широким и не позволяет отграничить предложение от других языковых единиц. «Сочетание слов, если речь не идет об устойчивом сочетании, — утверждают авторы Тезисов,— возникаете результате синтагматической деятельности. Впрочем, эта деятельность проявляется иногда и в форме отдельного слова. Основное синтагматическое действие, созидающее вместе с тем и предложение, выражается предикацией. Поэтому функциональный синтаксис изучает прежде всего типы сказуемых, учитывая при этом функцию и формы грамматического подлежащего» («Тезисы Пражского лингвистического кружка». Цит. по кп.: «Хрестоматия по истории языкознания XIX—XX вв.» М., 1956, стр. 432). Как это следует из приведенного определения, предикация рассматривается здесь как одна из разновидностей синтагматической деятельности и указание па то, что опа является основной синтагматической деятельностью, пе может послужить в качестве видового признака, отграничивающего ее от прочих не основных видов синтагматической деятельности. Кроме того, предикация рассматривается здесь как такое явление, которое перазрыв-
170


отнесенностью своего содержания к действительности, однословное предложение отличается от слова как особой языковой единицы, употребленной в качестве таковой, например, в составе того или иного развернутого предложения.
Можно возразить, что свойством отнесенности характеризуются не только предложение как языковая единица и логема как форма мышления, но и соответственно слово и понятие, имея в виду, что в них также отражается объективная действительность. Однако только в форме предложения и выражаемых им видов мысли эта отнесенность актуализируется, и только в этой форме осуществляется высказывание о действительности 17. Иначе говоря, предикативность есть свойство таких форм мышления и выражающей их языковой единицы, в которых осуществляется акт прямой и непосредственной направленности нашей мысли на действительность. Поэтому предикативность и те формы мысли и языковая единица, которым она свойственна, осуществляются только в процессе внутренней или внешне выраженной речи. В отличие от этого такие единицы мышления, как понятие, и такая языковая единица, как слово, хотя они и отражают действительность, существуют и помимо актов внутренней и внешне выраженной речи как компоненты системы понятий и языковой системы, фиксированной в мозгу человека. При этом такие языковые единицы, как слова, и такие единицы мышления, как понятия, существуют в мозгу человека вне актов речи именно как конкретные языковые единицы и единицы мышления, в то время как предложение и соответствующие ему формы мышления если и существуют в мозгу человека вне актов речи, то не как конкретные предложения и конкретные мысли, имеющие соответствующую форму, а соответственно только как модели предложений и только как формы мышления.
Понятие предикативности как признак предложения подвергается сомнению и в другом отношении. Так, М. И. Стеблин-Каменский пишет: «Стоит ли все же употреблять слово „предикатив- ность“ в значении „то, что делает предложение предложением44, и нужно ли вообще слово с таким значением? Ведь такое слово было бы, очевидно, нужно только в том случае, если бы то, что делает предложение предложением, встречалось бы и вне предложения, т. е. только если бы то, что делает предложением предложением, не покрывалось бы полностью понятием предложения... В самом деле, ведь совершенно очевидно, что когда „предикативность44 определяется как „общая категория, формирующая предло-
но связано со сказуемым как членом предложения, хотя авторы Тезисов и выделяют наряду с синтаксическим членением предложения также и его актуальное членение па тему и высказывание.
17 Ср. следующее высказывание И. В. Чеснокова: «Конечно, всякая мысль, даже ложная, является отражением действительности и так или иначе к ней относится... Но не всякая мысль выявляет, как человек соотносит се содержание с объективными фактами...» (П. В. Ч е с н о к о в. Указ, соч., стр. 15).
171


жение44 и в то же время как имеющая своим назначением „отнесение содержания предложения к действительности44, то здесь просто подставляется то, что мы давно знаем о предложении,... в определение того, что его формирует, т. е. в определение „предикативности44, или „предложенности“» 18.
Таким образом, по мнению М. И. Стеблина-Каменского, понятие предикативности не может использоваться при определении предложения как видовой признак, так как предикативность выступает только как свойство предложения и вне предложения не существует, в результате чего при определении предложения через предикативность получается как бы порочный круг. Однако в действительности здесь никакого круга в определении нет. По отношению к понятию предложение родовым будет понятие языковая единица, которое по своему объему несомненно шире понятия предложение. Далее, по правилам определения понятий мы должны указать такой признак, который бы позволил отграничить понятие предложение от других языковых единиц, и в качестве такового может выступать только такой признак, который будет свойствен только предложению и никаким другим языковым единицам. Этому требованию понятие предикативности несомненно удовлетворяет, и поэтому, включая его в число видовых признаков предложения (наряду с тем признаком, что предложение выражает относительно законченный акт мысли и характеризуется тем или иным видом коммуникативной интонации— интонацией сообщения, или вопроса, или побуждения и т. п.), мы отнюдь не совершаем логической ошибки, нарушая правила определения понятий. Более того, эта ошибка имела бы место как раз в том случае, если бы предикативность выходила за пределы предложения и была бы, например, свойственна не только предложению, но и другим языковым единицам.
Выше уже отмечалось, вопрос о том, какова структура мысли, выражаемой однословными предложениями, до настоящего времени является дискуссионным. Как мы попытались показать (см. выше, стр. 155 и след.), едва ли есть основания полагать, что мысли, выражаемые этими типами предложений, имеют субъектно-предикатную структуру. То же самое следует сказать и о грамматически двусоставных предложениях, которые в целом выражают что-то новое и в которых нет противопоставления данного и нового (одночленные фразы по терминологии Л. В. Щербы), т. е. о предложениях типа наступила весна; пошли пароходы и т. п.
В связи с этим представляется целесообразным отграничить понятие предикативности как свойство каждого предложения от понятия предикативного отношения, как отношения между логикограмматическим субъектом и предикатом. Таким образом, имея 18 М. И. Стеблин-Каменский. Указ, соч., стр. 132—133.
172


в виду двучленные двусоставные предложения, предикативное отношение можно определить как частный случай проявления предикативности, когда мысли, выражаемые соответствующими предложениями, имеют субъектно-предикатную структуру 19. Аналогичным образом можно было бы выделить сказуемостное отношение как частный случай проявления сказуемости, имеющее место только в двусоставных предложениях и представляющее собой отношение между подлежащим и сказуемым. При несовпадении предикативности и сказуемости предикативное и сказуемостное отношение также не только не будут совпадать, но будут иметь противоположную направленность. Так, например, в предложении Н'иву д а п'рыд' ‘Пришел — человек*, где подлежащее н'ив^да‘человек5, оформленное предикативным показателем -та ра да, выражает логико-грамматический предикат, а сказуемое п'рыд' ‘пришел5 — логико-грамматический субъект, мы имеем следующую схему предикативного и сказуемостного отношения:
предикативное отношение
Н' иву д а п* рыд'
I t сказуемостное отношение
Расхождение между предикативным и сказуемостным отношением приобретает еще более глубокий характер в тех случаях, ко г да границы членения логемы не совпадают с границами членения предложения на синтаксические группы подлежащего и сказуемого. Так, например, в предложении Н'ивх п'рыд' тыфтохта ‘Человек пришел к дому5, в котором логико-грамматический предикат выражается обстоятельством тыфтохта ‘домой5, оформленным тем же предикативным показателем, а логико-грамматический субъект подлежащим и сказуемым н'ивх п'рыд' ‘человек пришел5, схема предикативного и сказуемостного отношения приобретает следующий вид:
предикативное отношение
I I
Н'ивх п'рыд' тыфтохта сказуемостное отношение
Принципиальное различие между предикативностью и сказуе- мостностыо особенно отчетливо проявляется в тех случаях,когда несовпадение логического предиката со сказуемым при его выраже19 Вместе с тем следует отметить, что односоставные, но ио однословные предложения могут выражать мысль, имеющую субъектно-предикатную структуру (см. стр. 156 настоящей работы), и, следовательно, в этих предложениях будет иметься предикативное отношение.
173


нии другим членом предложения приводит к качественной перестройке самой структуры предложения, к изменению грамматической формы сказуемого, не выражающего логический предикат, и изменению самих синтаксических связей в составе предложения. Начнем с простейших случаев. В нивхском языке, если глагольное сказуемое выражает логический предикат в предложении с модальностью категорической достоверности, оно выступает в одной из форм категорического наклонения, оформляясь или суффиксом -^итлэ китлэ, или суффиксом -пар(а) бар(а), или суффиксом - qap ~-qap. Например: Ытык п'рыХит- лэ ‘Отец, конечно, пришел’. Если логический предикат в этом предложении будет выражаться подлежащим, то глагольное сказуемое получит форму изъявительного наклонения на -3', а после подлежащего будет поставлен вспомогательный глагол had' ‘есть’ в форме категорического наклонения, т. е. имеем: Ытык ha^- итлэ п'рыд' ‘Пришел, конечно, отец\
Выше нами уже приводились примеры из абхазского языка (см. стр. 125—126 настоящей работы), когда в аналогичных случаях глагольное сказуемое получает инфинитивную форму и изменяется система синтаксических связей в составе предложения, выражаемая посредством классных показателей.
Наряду с предикативностью в качестве признака, свойственного всему предложению в целом, в последние десятилетия стала рассматриваться также модальность. Однако по вопросу о сущности этой категории, ее отношении к логической модальности, а также к предикативности существуют самые разнообразные и противоречивые точки зрения.
И. И. Мещанинов, выделяя особую категорию вводных (модальных) слов, указывал, что «это — те слова, которые в известной своей части выступают в вводных членах предложения и потому не входят в синтаксические отношения с отдельными словами предложения, а относятся ко всему высказыванию целиком» 20. Выступая против тенденции включать в эту группу слов «все, что в том или ином виде выступает в предложении с оттенком индивидуальной характеристики высказывания или эмоциональной экспрессии» 21, И. И. Мещанинов считает возможным включать сюда «только такие слова, которые получили специальное назначение выступать в вводном члене субъективной оценки и закрепляются за этим членом предложения» 22. Касаясь их функциональной нагрузки в составе предложения, И. И. Мещанинов определяет ее тем не менее довольно широко. Он пишет: «Вместе с тем они получают самое различное содержание, передающее детали субъектив20 И. И. М е щ а и и н о в. Члены предложения и части речи. М.— Л., 1945, стр. 286.
21 Там же, стр. 287.
22 Там же, стр. 289.
174


ного выражения во всех его возможных смысловых разновидностях многохарактерной речевой экспрессии» 23.
Весьма широко трактуется категория модальности В. В. Виноградовым. «Каждое предложение,— пишет он,— включает в себя, как существенный конструктивный признак, модальное значение, т. е. содержит в себе указание на отношение к действительности. Любое целостное выражение мысли, чувства, побуждения, отражая действительность в той или иной форме высказывания, облекается в одну из существующих в данной системе языка интонационных схем предложения и выражает одно из синтаксических значений, которые в своей совокупности образуют категорию модальности» 24. Рассматривая модальность как семантическую категорию, имеющую «смешанный лексико-грамматический характер» 25, В. В. Виноградов включает в эту категорию: 1) все значения, выражаемые синтетическими и аналитическими формами наклонений глагола 20; 2) значения, выражаемые интонацией в «односоставных бессказуемо-подлежащных», по терминологии А. А. Шахматова, предложениях (в восклицательных, описательных и выражающих пожелание и приказание, а также вопрос)» 27; 3) значения, выражаемые типизованными словосочетаниями, «которые состоят из формы глагола с лексическим значением, близким к модальному, и формы инфинитива от другого глагола» 28; 4) значения, выражаемые сочетанием инфинитива с отыменными словами, и в том числе, «эмоциональная характеристика действия, эмоциональное отношение к действию или объекту», «эмоционально-волевая квалификация действия» 29; 5) значения, выражаемые модальными словами и частицами (усилительно-ограничительными, количественно-определительными и др.) 30.
Таким образом, в категорию модальности русского языка В. В. Виноградовым включались явления, коренным образом отличающиеся по своей языковой сущности, по той функции, которую они несут в составе предложения (от участия в качестве составных компонентов содержания предложения до выражения его формальной характеристики), по характеру свойственных им значений.
В академической грамматике русского языка, где предикативность рассматривается как отнесение содержания предложения к действительности, отмечается вместе с тем, что «общее грамматическое значение отнесенности основного содержа23 Там же.
24 В.В. Виноградов. О категории модальности и модальных словах в русском языке. «Труды Ип-та русского языка», т. II. М.— Л., 1950, стр. 41.
25 Там же, стр. 47.
26 Там же, стр. 50 и след.
27 Там же, стр. 44 и след.
28 Там же, стр. 52 и след.
29 Там же, стр. 54.
30 Там же, стр. G8.
175


ния предложения к действительности выражается в синтаксических категориях модальности, а также времени и лица» 31. Таким образом, модальность и предикативность рассматриваются здесь как явления в принципе одного и того же порядка (в обоих случаях это отнесенность содержания предложения к действительности), хотя они полностью и не отождествляются друг с другом, поскольку предикативность, по мнению авторов грамматики, выражается не только в категории модальности, но и в категориях времени и лица, т. е. понятие предикативности оказывается шире понятия модальности. Термин модальность употребляется здесь и в ином значении. Так, несколькими строками ниже модальность определяется здесь уже как отношение сообщения, содержащегося в предложении, к действительности и далее разъясняется, что имеется в виду под отношением сообщения к действительности: «То, что сообщается, может мыслиться говорящим как реальное, наличное в прошлом или настоящем, как реализующееся в будущем, как желательное, требуемое от кого-нибудь, как недействительное и т. п.» 32. При этом возникает вопрос, что следует иметь в виду под реальностью и недействительностью содержания сообщения: является ли реальным, действительным (или мыслится как таковое) содержание такого высказывания, в котором сообщается о наличии какой-либо связи в действительности (утвердительное предложение), а нереальным, недействительным содержание такого высказывания, в котором сообщается об отсутствии такой связи в действительности (отрицательное предложение)? Или реальным, действительным является содержание такого высказывания, в котором объективная действительность отражается адекватно (таким высказыванием может быть и утвердительное, и отрицательное предложение), а нереальным, недействительным— содержание такого высказывания, в котором объективная действительность отражается неправильно, неадекватно (таким высказыванием также может быть и отрицательное, и утвердительное предложение)? Понимание модальности, точнее говоря — видов модальных значений в первом смысле, имеет распространение среди многих языковедов, но, по-видимому, не разделяется авторами грамматики, и мы остановимся на этом вопросе ниже, при анализе соответствующей точки зрения. Что касается второго понимания модальности, то оно может быть сопоставлено с одной из двух основных точек зрения на природу логической модальности, согласно которой в модальности суждения выражается степень достоверности знания о действительности, передаваемого в этом суждении (см. ниже, стр. 184 и след.).
Согласно иной точке зрения, «модальные категории показывают целевую установку речи: утверждение, отрицание, приказание, 31 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1. М., 1954, стр. 80.
32 Там же, стр. 81.
176


пожелание, допущение и т. п.», а предикация, или предикативное отношение, сводится уже только к категориям времени и наклонения, поскольку, с чем нельзя не согласиться, категория лица «может входить в предикацию, но не обязательно (например, без выражения лица: Здесь — хорошо; Жить стало лучше и т. п.)» 33.
Приведенное выше определение модальности как выражения целевой установки речи 34, по нашему мнению, является неудовлетворительным по следующим соображениям. Несомненно, что, хотя, например, все типы повествовательных предложений характеризуются одной и той же целевой установкой речи и, следовательно, если принять это определение, должны быть однородными по своей модальности, они на самом деле имеют различную модальность. Так, например, в нивхском языке по целевой установке речи не будут отличаться друг от друга повествовательные предложения с глаголом-сказуемым в изъявительном, категорическом, проблематическом и ряде других наклонений, а в русском языке — повествовательные предложения с глаголом-сказуемым в изъявительном и сослагательном наклонении. Таким образом, если принять указанное определение модальности, то нужно будет признать также, что значения, выражаемые указанными формами глагола, или не являются модальными, что явно неприемлемо, или они выделяются на ином основании, чем целевая установка речи.
Несомненно различаются также, по своей модальности, например, такие вопросительные предложения, как: Он пойдет? Он, может быть, пойдет? и Он, конечно, пойдет? Первое из этих предложений характеризуется простой достоверностью, второе — модальностью проблематической достоверности, а третье — модальностью категорической достоверности. Очевидно, что если даже и принять ту точку зрения, что вопросительные, повествовательные предложения отличаются по своей модальности, то это различие лежит совсем в иной плоскости, чем различие указанных выше типов повествовательных или вопросительных предложений.
Что же касается побудительных предложений с глаголом- сказуемым в повелительном наклонении, то они не дифференцируются по степени достоверности передаваемого ими содержания 35.
33 А. А. Реформатски й. Введение в языкознание. М., 1960, стр. 268.
34 Некоторыми авторами, которые также считают возможным выделять вопросительную, утвердительную и побудительную модальность, она определяется как «объективная модальность, обязательно присутствующая в
любом построении как одна из конституирующих его категорий» (Н. Ю. Шведова. Очерки по синтаксису русской разговорной речи. М., 1960, стр. 15).
36 В побудительных предложениях модальные слова со значением проблематической и категорической достоверности приобретают иное значение: здесь они выражают не степень достоверности передаваемого в предложении содержания, а степень силы побуждения. Ср. Пожалуй, закрой
177


Однако, хотя обычно повелительное наклонение глагола и включается в парадигму наклонения, правомерность такого включения может быть поставлена под сомнение даже по чисто структурным соображениям. В самом деле, известно, что формы повелительного наклонения глагола обычно занимают особое место среди других форм наклонения, в связи с чем возникает вопрос, действительно ли они являются членами парадигмы наклонения зв. Так, например, в нивхском языке глагол в повелительном наклонении изменяется по лицам, в то время как в остальных наклонениях личного спряжения глагола нет. Отмечается также связь одной из форм повелительного наклонения (2 л. ед. числа) с формой зватель- ности существительных 37.
Из сказанного следует, что целевая установка речи не может послужить в качестве основания для выделения различных видов модальности 38 и в зависимости от характера целевой установки речи скорее выделяются различные виды коммуникации (предложение — сообщение, предложение — вопрос, предложение — побуждение и т. п.).
Во всяком случае, решая вопрос о том, является ли целевая установка речи основанием для выделения различных видов модальности, нельзя не учитывать того, что среди повествовательных и вопросительных предложений на ином основании, а именно: по степени достоверности содержания предложения—выделяются тождественные разновидности предложений. Так сравни, например: 1) Он пойдет; Он, конечно, пойдет; Он, может быть, пойдет и 2) Он пойдет? Он, конечно, пойдет? Он, может быть, пойдет? Таким образом, целевая установка речи и степень достоверности содержания предложения являются перекрещивающимися основаниями деления предложений, и, следовательно, сохраняя оба основания деления предложений по модальности, мы тем самым нарушаем основной принцип логической операции деления понятий 39.
дверь и Конечно, закрой дверь. Ср. также: И. В. Головин. Содержание и объем категории модальности в японском языке. «Японская филология». М., 1968.
36 «Повелительное наклонение,— отмечал В. В. Виноградов,— находится на периферии глагольной системы. Оно стремится отпасть от нее, так как его притягивают междометия» (В.В. Виноградов. Русский язык. М., 1947, стр. 590).
37 См. подробнее: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I. М.— Л., 1962, стр. 164. Ср. также: В. В. Виио г р а д о в. Русский язык, стр. 590.
38 См. также: Г.А.Золотова.О модальности предложения в русском языке.— НДВШ. Филол. науки, 1962, № 4, стр. 68.
39 Иная точка зрения высказывается по этому поводу П. В. Чесноковым, который, рассматривая суждение, вопрос и побуждение как «основные модальные разновидности логической фразы», считает, что, например, по степени достоверности содержания предложения производится лишь дальнейшая конкретизация этих основных видов модальных значений (см.:
178


Едва ли можно принять также и положение о том, что по целевой установке речи различаются утвердительные и отрицательные предложения (см. вышеприведенное высказывание А. А. Реформатского). Утвердительными и отрицательными могут быть все виды предложений, т. е. повествовательные, вопросительные и повелительные предложения, которые, следовательно, должны были бы рассматриваться как предложения с двойной модальностью, а именно: соответственно как утвердительно-повествовательные, отрицательно-повествовательные, утвердительно-вопросительные и т. д.
О. Есперсен, рассматривая наклонение в качестве одного из способов выражения модальных значений, а именно: посредством глагольной формы,—считает, что оно характеризует «известное отношение говорящего к содержанию предложения» 40. Очевидно, что это определение наклонения как одного из видов модальных значений является слишком широким, так как отношение говорящего к содержанию предложения может иметь самый различный характер. В частности, говорящий может, например, выражать эмоциональное отношение к содержанию высказывания41. Такого рода отношение в некоторых языках также выражается особыми глагольными формами *, которые, если следовать этому определению, должны рассматриваться как формы наклонения.
Отправляясь от вышеприведенного определения модальности, некоторые авторы вводят в него ограничительный признак, конкретизирующий сам характер отношения говорящего к содержанию предложения. Так, например, В. Г. Адмони пишет по этому поводу следующее: «Однако предложение, как и всякий акт мысли, выражением которого является предложение, не только отражает объективную действительность, но и содержит определенное отношение к этим отраженным в нем объективным связям (разрядка наша.— В, II.). Во всех типах предложения, во всех формах выявления предикативности утверждается связь между двумя предметами или явлениями и признаками объективной действитель-
«Логическая фраза и предложение», стр. 44—45). Однако дальнейшая конкретизация не может производиться на одном и том же основании для всех этих основных модальных разновидностей логической фразы.
40 О. Есперсен. Философия грамматики. М., 1958, стр. 363.
41 Некоторые авторы прямо определяют эмоциональное отношение к сообщаемому как модальное. Так, II. 10. Шведова выделяет субъективную модальность как характеристику «отношения к сообщаемому, экспрессивное выражение тех или иных эмоций говорящего по поводу сообщения» (Н. 10. Шведова. Очерки по синтаксису русской разговорной речи, стр. 16).
* Такого рода глагольные формы, выражающие эмоциональное отношение говорящего к содержанию высказывания, есть, например, в нивхском языке. Эти глагольные формы не включаются в систему форм наклонения. См. подробнее: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. II, стр. 169-171.
179


ности и выражается определенная оценка реальности этой связи (разрядка наша. — В. П,). Только таким путем предложение и может выполнить свою активную роль — осуществить сообщение, так как всякое сообщение заключается в том, чтобы что-то сообщить о чем-то (разрядка автора.— В. П.\ причем утверждение действительности или недействительности связи этих компонентов сообщения составляет его необходимый момент» 42.
Однако при таком понимании модальности по существу уже трудно говорить о том, что она характеризует отношение говорящего к содержанию предложения или к отражаемым в нем связям. Достаточно сказать, что, по мнению В. Г. Адмони, «оценка этого содержания с точки зрения его реальности» имеет разную направленность, но «в первую очередь положительную (т. е. утвердительную в узком смысле слова) или отрицательную» и утвердительные (положительные) и отрицательные предложения различаются «не по содержанию выражаемых в предложении отношений объективной действительности, как таковых, а по своему модальному характеру, по оценке реальности этих содержаний» 43. Но по характеру отношения говорящего к выражаемому содержанию отрицательное и утвердительное предложения не отличаются друг от друга; более того, едва ли можно согласиться с тем, что между ними существует различие в плане оценки реальности выражаемого ими содержания: если глаголы сказуемые в этих предложениях даны в форме изъявительного наклонения, то в каждом из них сообщается о в равной мере реальных фактах — в утвердительном предложении отражается факт наличия какой-либо связи двух явлений, а в отрицательном — факт отсутствия такой связи 44. Не будут отличаться эти предложения также и в плане соответствия с действительностью выражаемого ими содержания.
Чисто языковые факты также говорят о том, что утверждение и отрицание лежат виной плоскости, чем, например, такие бесспорные модальные значения, как проблематичность, сомнение ит. п. В частности, об этом свидетельствует то, что и в утвердительном и отрицательном предложении могут в равной мере выражаться и 42 В. Г. Адмони. Введение в синтаксис современного немецкого языка. М., 1958, стр. 163.
42 В. Г. А дм о ни. Указ, соч., стр. 164.— Утверждение и отрицание рассматриваются как различные виды модальных значений и рядом других авторов. См., например: «Современный русский язык. Морфология». Изд-во МГУ, 1952, стр. 284.
44 Как справедливо отмечается в академической грамматике русского языка, «отрицание наличия действия не изменяет значения изъявительного наклонения, так как и в этом случае говорится о реальном, наличествующем явлении — об отсутствии действия (в настоящем, прошедшем или будущем)» («Грамматика русского языка», т. I, стр. 473—474). См. также: А. Г. 3 о л о т о в а. О модальности предложения в русском языке, стр. 68.
180


проблематичность, и сомнение, и категоричность, и т. п., а глагол изменяться по соответствующим наклонениям.
Известно также, что в логике основанием деления суждений на отрицательные и утвердительные является не различие в модальности, а различие в качестве этих суждений. Это обстоятельство не может не учитываться при установлении критериев различия предложений по модальности.
В качестве модальных нередко рассматриваются также значения, выражаемые так называемыми модальными глаголами, которые указывают на желательность, нежелательность, возможность, невозможность или необходимость совершения действия с точки зрения существующих общественных норм или в зависимости от реальных условий природы, в том числе психического и физического состояния субъекта действия (ср., например, немецкие глаголы sollen и diirfen, первый из которых обозначает долженствование, а второй возможность с точки зрения норм, и глаголы miis- sen и konnen, которые соответственно обозначают долженствование и возможность, но уже определяемые реальными физическими и психическими условиями субъекта действия). Поскольку, однако, эти глаголы, констатируя желательность, нежелательность, возможность, необходимость, невозможность совершения действия с точки зрения норм или реальных условий природы, включаются своими лексическими значениями в содержание предложения как его составные компоненты, они не могут рассматриваться как средство дифференциации предложений по форме. Тот факт, что эти глаголы выступают в форме различных наклонений (ср., например, в русском языке: Я могу прочесть эту лекцию и Я мог бы прочесть эту лекцию), свидетельствует о том, что так называемые модальные глаголы при их использовании в качестве знаменательных слов 46 не выражают модальной характеристики предложения и различие предложений в зависимости от того, какие из этих глаголов выступают в их составе, характеризует лишь различие этих предложений по выражаемому в них содержанию, но не по форме.
В некоторых языках значения, свойственные модальным глаголам рассмотренного выше типа, выражаются специальными формами немодальных глаголов. Так, например, в нивхском языке значение ‘собираться, хотеть что-либо сделать5 выражается посредством суффикса -ины, который сам по себе не образует формы наклонения глагола. Например: Н'и палрох вииныд' ‘Я
46 Здесь следует оговориться, что отмечаются случаи, когда некоторые модальные глаголы употребляются в собственно модальном значении и теряют свое лексическое значение. Так, например, предложение Он может завтра прийти в зависимости от контекста имеет два значения: 1) Он может (сможет) завтра прийти и 2) Он, возможно, (может быть) завтра придет, В первом случае модальный глагол мочь употребляется как знаменательное слово, а во втором — как служебное слово с модальным значением проблематичности.
181


собираюсь идти в лес’. Глагол вииныд' ‘собираюсь идти’, включая суффикс -ины, имеет форму изъявительного наклонения на -д\ Имея в своем составе суффикс -ины, глагол может принимать формы и других наклонений глагола. Такого рода значения, хотя бы и выражаемые грамматическими формами, по нашему мнению, также не относятся к собственно модальным.
Наконец, следует отметить, что в истории языкознания предпринимались попытки свести к различным видам модальности суждения, выделяемым в формальной логике, не только различные виды модальности предложений в целом, но и наклонения глагола. Так, академик А. И. Давыдов, выделяя три наклонения, прямо сопоставлял их с ассерторическими, аподиктическими и проблематическими суждениями и определял эти наклонения следующим образом: «Изъявительное (judicium assertoricum) для показания действия независимого и действительно совершающегося... Повелительное (judicum apodicticum) для выражения воли, независимой и непосредственной, прямой... Сослагательное (judicum prob- lematicum) для выражения действия предполагаемого и только возможного...» 46
Сразу же следует сказать, что лишь явным недоразумением можно объяснить попытку сопоставить повелительное наклонение с аподиктическим суждением, поскольку это последнее рассматривается в логике как суждение о необходимых связях в самой объективной действительности и выражается не в побудительном, а в повествовательном предложении.
Попытка свести модальность предложения к модальности суждения, и притом понимаемой в чисто онтологическом плане, была предпринята в последнее время также Г. В. Колшанским. По мнению Г. В. Колшанского, «по своей природе модальное содержание предложения есть мысль как отражение действительности, взятая со стороны «модуса» существования действительного явления (возможность, действительность, необходимость). Это содержание,— продолжает он,— реализуется во всем составе предложения и не накладывает каких-либо особых признаков на структуру предложения). В этом смысле модальность предложения остается общей семантической категорией» 47. Однако это положение не подкрепляется Г. В. Колшанским анализом конкретного языкового материала, и, в частности, остается неясным, как можно соотнести с указанными выше тремя видами модальности мысли, отражающими характер связей в самой объективной действительности, с многочисленными видами наклонения глагола, выделяемыми в различных языках и явно не укладывающимися в рамки этих трех 46 А. И. Д а в ы д о в. Опыты общесравнительной грамматики русского языка, 1852 г. (цит. по кн.: В. В. Виноградов. Русский язык. М.— Л., 1947).
47 Г.В. Колшанский. К вопросу о содержании языковой категории модальности.— ВЯ, 1961, № 1, стр. 97.
182


видов модальности мысли, точнее говоря, суждения. Анализ же конкретного языкового материала показывает, что наряду с действительно имеющим место выражением различными языковыми средствами и в том числе формами наклонения глагола таких объективных модальных значений, как возможность (см. ниже, стр. 191), значительно большее отражение в языковом строе, и в том числе в формах наклонений глагола, получает так называемая субъективная модальность, характеризующая степень достоверности содержания высказывания с точки зрения говорящего.
Из приведенного выше далеко не полного обзора различных точек зрения на природу модальности предложения 48 видно, что в языкознании нет единого мнения по самым основным вопросам, касающимся сущности этой категории, ее отношения к модальности мысли, типов модальности предложения, ее отношения к предикативности и т. п.
По-видимому, не вызывают разногласий лишь положения о том, что модальность и предикативность тесно связаны друг с другом, что модальность характеризует все предложение в целом49, и притом с его содержательной стороны, и что, наконец, наклонение есть частный случай выражения модальности путем изменения формы глагола.
Решение вопроса о модальности предложения в значительной мере затрудняется тем обстоятельством, что до настоящего време48 В последнее время па разноплановость, разнородность значений, объединяемых в языкознании под категорией модальности, обращают внимание и другие авторы. Так, например, П. А. Адамец пишет: «Модальность — это понятие довольно широкое, и, несмотря па то, что можно сформулировать его общую дефиницию (имеется в виду определение модальности, предложенное Дюровичем.— В. П.), нельзя не видеть, что в него входят характеристики разнородные (ср. утверждение—вопрос—побуждение, реальность—достоверность—вероятность —нереальность, утверждение-
отрицание, необходимость—возможность—намерение и т. д.), о чем косвенно свидетельствует и тот факт, что отдельные модальные характеристики могут наслаиваться друг на друга, ср., например: Ты не мог бы туда пойти? Он, вероятно, не должен был туда ходить и т. д.» (Пржемысл Адамец. К вопросу о модификациях (модальных трансформациях) со значением необходимости и возможности. Ceskoslovenska rusistika, XIII, 1968, N 2).
Следует, однако, отметить, что общего определения всех этих разнородных значений дать невозможно, и, в частности, таковым не является и определение, предложенное Дюровичем («Модальность есть грамматически... выражаемое отношение говорящего к реальности высказывания...»). Так, например, не могут рассматриваться как различные виды отношения говорящего к реальности высказывания утверждение — вопрос — побуждение, утверждение — отрицание и др. (см. подробный анализ аналогичных определений в русской грамматической традиции выше, стр. 74 и след, настоящей работы).
49 В связи с этим некоторые авторы считают модальность синтаксической категорией, как и категорию времени (см.: «Грамматика русского языка», т. II, стр. 79).
183


ни продолжает оставаться во многом неясной и спорной проблема логической модальности, модальности суждения.
К Аристотелю 50 восходит та точка зрения, согласно которой суждения имеют различную модальность в зависимости от характера объективных связей, отражаемых в них, а точнее говоря, в зависимости от характера отношения между предметом и признаком 51. На этом основании выделяются три вида суждений: суждение возможности, или проблематическое суждение, суждение действительности, или ассерторическое суждение, и суждение необходимости, или аподиктическое суждение, модальность которых определяется следующим образом: «Суждение возможности — это суждение, в котором отображается возможный признак предмета. Суждение действительности — суждение, в котором отображается действительный признак предмета. Суждение необходимости — суждение, в котором отображается необходимый признак предмета» б2. Так, например, с этой точки зрения суждением возможности будет — Жизнь на Марсе возможна, суждением действительности — Дождь идет, суждением необходимости — Сумма внутренних углов треугольника равна двум прямым.
Согласно второй из основных трактовок понятия логической модальности, под модальностью понимается не характер объективных связей, а степень достоверности, с точки зрения говорящего, той мысли, которая выражается в предложении, т. е. модальность характеризует не то, что отражается, а то, как отражается в мысли объективная действительность с точки зрения говорящего б3.
Сторонники этой точки зрения выделяют суждения достоверные и вероятные, а некоторые авторы—достоверные, относительно достоверные, вероятные и проблематические суждения 54. Так, например, с этой точки зрения к достоверным суждениям относятся суждения типа Идет дождь; Сумма внутренних углов треугольника равна двум прямым, а к вероятным — суждения типа: Возможно, что сегодня пойдет дождь, или Сегодня, вероятно, пойдет дождь и т. п.
50 Аристотель писал по этому поводу следующее: «Всякое суждение есть суждение о том, что присуще, или о том, что необходимо присуще, или о том, что возможно присуще...» (Аристотель. Аналитики. М., 1952, стр. 11).
Б1 См., например: П. В. Т а в а нец. Суждение и его виды. М., 1953, стр. 96; А. В. Дроздов. Вопросы классификации суждения. Л., 1956, стр. 130.
52 П. В. Т а в а п е ц. Вопросы теории суждения. М., 1955, стр. 84—85.
63 См.: Д. П. Горский. Логика. М., 1954, стр. 52—53; И. В. Тройной. К вопросу о вероятности и достоверности выводного знания. Автореф. канд. дисс. М., 1955; о н ж е. Проблема вероятности и достоверности выводного знания. «Уч. зап. Костромского гос. пед. ин-та им. Н. А. Некрасова», т. 4, вып. 1, 1958.
54 И.В. Трой нов. Проблема вероятности и достоверности и выводного знания.
184


Большинство авторов, придерживающихся этого понимания модальности, не отрицают того, что в суждениях отражаются различные по своему характеру объективные связи, т. е. связи возможные, действительные и необходимые. Однако очевидно, что решение вопроса, будут ли соответствующие суждения отличаться по логической модальности, должно определяться тем, будут ли при этом эти суждения различаться только по своему содержанию или же они будут различаться и по своей форме? Ведь очевидно, что характер объективных связей, отражаемых в суждении, только в том случае может служить в качестве основания деления суждений, если суждения, в которых отражаются связи возможные, действительные и необходимые, будут отличаться друг от друга не только по своему содержанию, но и по своей форме, ибо в качестве основания деления суждений как формы мышления может выступать только такой признак, который позволяет выделить разновидности этой формы мышления. Но едва ли есть основания полагать, что различную форму имеют, например, такое суждение действительности, как Длина этого дерева равна пяти метрам, и такое суждение необходимости, как В данном треугольнике сумма внутренних углов равна двум прямым.
Несомненно, с другой стороны, что о возможных, действительных и необходимых связях суждения могут быть высказаны с различной степенью достоверности в зависимости от степени знания говорящего о соответствующих связях объективной действительности. Так, например, о действительном или возможном признаке предмета может быть высказано как проблематическое, так и достоверное суждение. Ср.: 1) Этот поезд, вероятно, идет со скоростью 70 км в час (проблематическое суждение о действительных связях) и Этот поезд идет со скоростью 70 км в час (достоверное суждение о действительных связях); 2) Может быть, жизнь на Марсе возможна (проблематическое суждение о возможных связях) и Жизнь на Марсе возможна (достоверное суждение о возможных связях).
Факт различия суждений в зависимости от степени достоверности выражаемого в них знания обычно признают и сторонники первой точки зрения на сущность логической модальности. Так, например, П. В. Таванец в этой связи пишет следующее: «Вероятное же (или проблематическое) суждение противопоставляется достоверному суждению. Оба эти суждения должны рассматриваться в рубрике суждений, различающихся между собою характером выраженного в суждении знания» 55.
К тому же сторонники первой точки зрения на природу логической модальности учитывают субъективный план отражения, познания объективной действительности и при характеристике выделяемых ими суждений возможности, действительности и не-
65 П. В. Таванец. Суждение и его виды, стр. 102. 185


обходимости, рассматривая их как различные ступени в процессе познания. Так, например, П. В. Таванец отмечает, что «в этом случае ассерторическое суждение явно выступит перед нами как низшая ступень развития суждения, т. е. как такой вид суждения, от которого мы либо непосредственно, либо через суждение возможности переходим в процессе познания к суждению необходимости» б6. Действительно, нетрудно подобрать примеры, когда в процессе познания совершается переход от суждений о возможных связях к суждениям о действительных или необходимых связях и т. п. Так, например, можно думать, что в ближайшее время наше знание о жизни на Марсе мы сможем сформулировать не в виде суждения о возможных связях: Жизнь на Марсе возможна, а в виде такого суждения действительности, как: На Марсе существует (или не существует) жизнь.
Итак, те значения, которые указывают на степень достоверности с точки зрения говорящего содержания предложения и в этом смысле могут быть определены как разновидности субъективной модальности, несомненно являются модальными значениями. Вместе с тем различие суждений по субъективной модальности находит и свое языковое выражение и, в частности, выражается в предложении не только специальными модальными словами типа русских может быть, вероятно, по-видимому и т. п., но и формами наклонения глагола и другими глагольными формами. Такого рода модальные значения действительно имеют самую тесную связь с категорией предикативности. В самом деле, если предикативность есть отнесенность содержания предложения к действительности, то различные виды субъективной модальности указывают на то, как с точки зрения говорящего оно соотносится с действительностью, т. е. на характер этой отнесенности 57. Таким образом, различные виды субъективной модальности представляют собой различные виды предикативности, т. е. субъективная модальность выступает как основание деления предикативности. Дифференциация предложений по характеру субъективной модальности есть дифференциация предложений по их форме, и различные виды этих предложений образуют формальный парадигматический ряд. При этом существенно отметить, что количество степеней достоверности содержания высказывания, получающих выражение в языке посредством его синтетических или аналитических грамматических форм, не является одинаковым. Если, 66 П. В. Тава нец. Суждение и его виды, стр. 101.—Специально этому вопросу посвящена работа.: А. В. И с а е в. К вопросу о делении суждения по модальности. Логико-грамматические очерки. М., 1961, стр. 85—96.— Автор делает попытку синтезировать обе основные точки зрения на природу логической модальности и, выделяя суждения вероятные и достоверные, рассматривает суждения возможности, действительности и необходимости как разновидности последнего тина, представляющие собой различные ступени процесса познания объективной действительности.
67 См. также: П. В. Ч е с и о к о в. Логическая фраза и предложение, стр. 45.
186


по-видимому, во всех языках то или иное выражение находят свое выражение три степени достоверности (простая, проблематическая и категорическая достоверность), то в некоторых языках выражается более, чем три степени достоверности.
В нивхском языке существуют три наклонения глагола — изъявительное, проблематическое и категорическое, которыми выражаются три степени достоверности содержания высказывания.
Изъявительное наклонение глагола имеет ряд форм, из которых наиболее употребительной является форма на -д'. Например: Ытык палрох вид' ‘Отец пошел в лес5. Когда логический предикат выражается каким-либо из членов такого предложения с модальностью простой достоверности, то, как уже отмечалось выше, к этому члену предложения присоединяется предикативный суффикс -та ра~ -да, который, таким образом, является показателем модальности простой достоверности.
Проблематическое наклонение образуется в нивхском языке или путем присоединения к глаголу в форме изъявительного наклонения на -д' частицы увр1авр1ывр и служебного слова йа/ало, или путем слияния глагола в той же форме с вспомогательным глаголом had' ‘быть5 в форме Каира/Кайра, каныд' или кайацана. Например: Ытык палрох вид'увр йа/ало ‘Отец, может быть, пойдет в лес5.
Категорическое наклонение глагола в отличие от проблематического образуется путем присоединения к основе глагола какого- либо из суффиксов: -уитлэ, -пар(а) или -о[ар. Например: Ытык палрох виуитлэ ‘Отец, конечно, пойдет в лес5 58.
В других ранее рассмотренных нами языках синтетическо- агглютинативного типа все модальные значения степени достоверности сообщения, кроме простой достоверности, выражаемой формой изъявительного наклонения глагола, передаются посредством специальных модальных слов, т. е. аналитическим способом. Причем глагол во всех этих случаях, когда посредством модальных слов выражаются какие-либо из этих остальных модальных значений, остается в форме изъявительного наклонения. Приведем соответствующие материалы из этих языков. В мансийском языке указанным способом выражаются четыре степени достоверности сообщения. Примеры:!) At'am joxtos ‘Отец пришел’; 2) At'ат erg joxtos ‘Отец, может быть, пришел5; 3) At'ат ц1рэ1 joxtos ‘Отец, вероятно, пришел5; 4) At'am s аг так joxtos'OT^, конечно, пришел5.
Различие в модальности второго и третьего из приведенных выше предложений заключается в том, что в последнем из них выражается большая вероятность, чем в первом.
58 См. подробнее: В. 3. П а н ф и л о в. Грамматика нивхского языка, ч. II,
стр. 109—124.
187


В чукотском языке, где, как и в мансийском языке, модальные значения степени достоверности сообщения, исключая простую достоверность, выражаются посредством специальных модальных слов, наряду с простой и категорической достоверностью, различаются не две, а три степени проблематической достоверности. Примеры: 1) Ытлыгын етгъи сОтец пришел’; 2) Ытлыгын в э ч ь- ы м етгъи сОтец, может быть, пришел’; 3) Ытлыгын э т ъ ы м етгъи «Отец, вероятно, пришел’; 4) Ытлыгын этаны етгъи сОтец, наверное, пришел’ (=Ытлыгын э т ъ ы м а н ы етгъи); 5) Ытлыгын и п э етгъи сОтец, конечно, пришел’. Во втором, третьем и четвертом из приведенных предложений выражаются различные степени проблематической достоверности — начиная от наименьшей вероятности и кончая наибольшей вероятностью достоверности содержания высказывания, причем наибольшая вероятность выражается посредством двух эквивалентных в этом отношении модальных слов.
Посредством особых служебных слов с модальными значениями выражается степень достоверности содержания предложения и во многих других синтетическо-агглютинативных и полисинтетическо- агглютинативных языках.
Так, в хантыйском языке в этих целях используются служебные слова mosay «может быть’, Натра «вероятно’ и др.; в халха- монгольском языке служебные слова байх «может быть’, байж магадгуй «может быть’, мэдээж «конечно’ и т. д. и т. п.
Исследователи японского языка выделяют три степени достоверности сообщения в повествовательных предложениях: 1) простая достоверность, являющаяся немаркированной модальностью; 2) категорическая достоверность (маркированная модальность) со значением от усиленной уверенности в достоверности до категорического утверждения; 3) проблематическая достоверность (маркированная модальность) со значением от ослабленной уверенности в достоверности сообщения до недостоверности сообщения 69.
В языках аналитическо-агглютинативного типа, как и в языках синтетическо-агглютинативных, в выражении модальных значений степени достоверности содержания предложения основную роль также играют служебные слова с модальным значением.
Так, в китайском языке, например, имеем: 1) Фуцин лайла «Отец пришел’ (без логического выделения какого-либо из знаменательных слов); 2) Фуцин шы лайла^Отец пришел’ (поскольку логический предикат выражается словом лайла «пришел’, перед ним ставится связка шы со значением «есть’); 3) Фуцин кэнэн лайла «Отец, может быть, пришел’ (модальное значение вероятности 69 См.: И. В. Головин. Содержание и объем категории модальности в японском языке, стр. 22—23.— Автор почему-то называет эти три вида модальности соответственно: оптимальная достоверность, модально-усиленное сообщение и модально-ослабленное сообщение.
188


передается специальным служебным словом кэнэн «может быть’, которое ставится перед словом лайла «пришел5, выражающим логический предикат); 4) Фуцин данжанъ лайла «Отец, конечно, пришел5 (модальное значение категорической достоверности передается модальным словом данжанъ «конечно5, которое ставится перед глаголом лайла «пришел5, выражающим логический предикат).
Специальные модальные слова, выражающие различные виды субъективной модальности — степени достоверности содержания высказывания, имеются также и в бирманском и вьетнамском языках, причисляемых к языкам того же типа, что и китайский язык.
Служебные слова являются основным средством выражения субъективной модальности во флективно-фузионных и флективно-символических языках с различной степенью синтетизма и аналитизма.
В русском языке в этих целях используется большой класс служебных слов типа: конечно, может быть, вероятно, несомненно, пожалуй и т. п.,—которые передают различные степени достоверности содержания высказывания с точки зрения говорящего. Сравним, например: 1) Отец придет', 2) Отец, может быть, придет', 3) Отец, конечно, придет.
Эти предложения образуют парадигматический ряд в плане дифференциации субъективной модальности, выделяя ее различные виды.
Аналогичные классы модальных слов с тем же функциональным назначением выделяются в таком синтетическо-флективном языке, как немецкий, или таком аналитическо-флективном языке, как английский.
Исследователи арабского языка, являющегося типичным представителем синтетическо-символических языков, отмечают,что «значительное место среди средств выражения модальности в современном языке занимают модальные слова и словосочетания», которые «как бы сообщают о точке зрения говорящего на то, в каком отношении находятся содержание высказывания и реальная действительность»60. Тот же автор указывает, что в современном арабском языке «одним из наиболее продуктивных средств выражения модальности являются модальные частицы», среди которых есть «частицы, выражающие достоверность явлений действительности..., частицы, выражающие недостоверность явлений действительности...» 61 Очевидно, что в этом последнем случае будет более правильным говорить не о достоверности или недостоверности явлений 60 Н. К. К о ц а р ев. Предикативные средства выражения модальности в современном арабском литературном языке. Автореф. канд. дисс. М., 1964, стр. 14.
61 Там же, стр. 14.— К модальным частицам наряду с названными выше Н. К. Коцарев относит также утвердительные, отрицательные, вопросительные, модально-сравнительные и модально-побудительные. Как уже отмечалось выше в иной связи (см. стр. 175 и след, настоящей работы), такое
189


действительности, а о степени достоверности содержания высказывания с точки зрения говорящего.
Вместе с тем, как отмечает Н. К. Коцарев, в выражении модальных значений большую роль в современном арабском языке играет интонация, которая «является мелодико-темподинамическим способом передачи отношения содержания речи к действительности с точки зрения его реальности, вероятности, необходимости, желательности и т. д.» 62.
Обзор способов выражения субъективной модальности в языках разных типов показывает, что в языках самых различных типов эти модальные значения, исключая простую достоверность, преимущественно выражаются аналитически, посредством служебных слов, и в том числе частиц с соответствующими модальными значениями. По-видимому, во всех языках в этих целях используется также интонация. И лишь в некоторых языках со значительной степенью развития синтетизма субъективная модальность выражается также и формами наклонения глагола. Это, как уже говорилось, имеет место в нивхском языке. При этом существенно отметить, что проблематическое наклонение глагола в нивхском языке образуется путем присоединения частицы увр/ывр к форме изъявительного наклонения глагола на -д' и служебного слова йа^ало, что говорит о более позднем происхождении этой формы наклонения глагола по сравнению с изъявительным наклонением.
Следует также отметить, что имеют место случаи, когда модальные значения рассматриваемого типа выражаются посредством особых глагольных аффиксов, не образующих форму наклонения глагола. Так, в том же нивхском языке значение проблематичности выражается особым суффиксом -бын'эво, который сам по себе не может быть конечным в форме глагола, и за ним следует суффикс изъявительного наклонения на -д' или какой-либо из деепричастных суффиксов. Например: Ытык чо хубыи 'эвод' сОтец рыбу как будто поймал’ 63.
Однако аналитические формы выражения субъективной модальности в большинстве языков соотносятся с синтетической формой выражения простой достоверности — изъявительным наклонением глагола. Это позволяет рассматривать аналитические формы выражения таких частных значений субъективной модальности, как проблематическая, категорическая и др., в качестве членов одного парадигматического ряда вместе с изъявительным наклонением глагола64.
объединение в одну категорию модальности столь различных по своему характеру значений не представляется оправданным.
62 Там же, стр. 75.
63 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. II, стр. 104— 105.
34 Известно, что А. А. Шахматов считал возможным выделить в русском языке наряду с такими синтетическими формами наклонений, как изъяви-
190


Объективная модальность, т. е. модальность, указывающая на характер связей, отражаемых в содержании высказывания, также получает свое языковое выражение. При этом в отличие от субъективной модальности в ее выражении гораздо более значительную роль играют синтетические формы выражения — формы наклонения глагола. В частности, во многих языках выделяются такие формы наклонений, как условное и сослагательное, которые также соотносятся с изъявительным наклонением глагола. Противопо- ставляясь таким видам субъективной модальности, как проблематическая и категорическая, значение изъявительного наклонения глагола указываетна простую достоверность содержания высказывания. Выступая как член парадигматического ряда, образуемого формами выражения других видов объективной модальности, глагол в изъявительном наклонении обозначает действие, факт совершения (несовершения) которого констатируется говорящим, формой изъявительного наклонения выражается действительная связь.
Глагол в форме условного наклонения обозначает действие, совершение или несовершение которого является условием для наличия или отсутствия в действительности связи между грамматическим субъектом (или подлежащим) и действием, выраженным глаголом-сказуемым главного предложения. Таким путем здесь указывается на возможность осуществления (неосуществления) действия при определенных условиях. Так, например, в нивхском языке имеем: Чыгг чо худох q' ayoja н'эрх п'рывэ ‘Если вы не поймаете рыбы, то приходите ко мне’; Чи к ыро[а н'и чарныд'ра ‘Если ты голодный, я тебя накормлю’. Форму условного наклонения здесь имеет глагол-сказуемое придаточного предложения, и она образуется посредством суффикса -qa 65.
Глагол в сослагательном наклонении указывает на такую связь между грамматическим субъектом (или подлежащим) и глаголом- сказуемым, которая могла бы иметь место при наличии определенного условия, на самом деле, однако, не имевшего места в действительности, т. е. на неосуществившуюся возможность 66. Так, например, в нивхском языке имеем: K’umm виныщар ларш вил- ра лурш малуора ‘Убежали бы, (но) шторм большой, льду много’.
тельное и повелительное, также и аналитические формы наклонений, в том числе недействительное наклонение, образуемое «посредством присоединения к форме прошедшего времени частицы было, иногда в сопровождении союзов чуть, едва» (Она было заснула), и предположительное наклонение, образуемое, по определению А. А. Шахматова, «наречиями: кажется, вероятно, едва ли, чуть ли, не может быть и т. п. при изъявительном наклонении» (см.: А.А. Шахматов. Синтаксис русского языка, стр. 485—486). Ср.: В. В. Виноградов. О категории модальности и модальных словах в русском языке, стр. 51.
05 См.: В.З. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. II, стр. 125— 126.
GG Формой сослагательного наклонения могут выражаться и другие значения, например желание (Ты поспал бы\). Однако эти значения лежат совсем в пион плоскости, чем значения объективной модальности.
191


Как уже отмечалось, модальность, подобно предикативности, есть свойство всего предложения в целом, и, как эта последняя, она не может быть привязана к какому-либо одному определенному его члену. Очевидно, что, если предикативность есть отнесенность содержания предложения к действительности, а модальность указывает на характер этой отнесенности или на характер объективных связей, отражаемых в содержании высказывания, языковые показатели модальности есть вместе с тем показатели предикативности. Поскольку же предикативность как свойство всего предложения в целом, как явление его логико-грамматического уровня противопоставляется сказуемости как явлению его синтаксического уровня, как свойству одного из его членов — сказуемого, это неизбежно должно сопровождаться дифференциацией модальности на этих двух уровнях предложения соответственно дифференциации указанных выше категорий. И действительно, между модальностью как явлением логико-грамматического уровня и модальностью как явлением синтаксического уровня нередко имеют место расхождения. Эти расхождения возникают всякий раз, когда логический предикат выражается не глагольным сказуемым, а каким- либо другим членом предложения. Рассмотрим это явление на материалах языков разного типа.
Как уже указывалось, в нивхском, синтетическо-агглютинирую- щем по своему типу, языке субъективная модальность выражается формами наклонения глагола, и в нем выделяются изъявительное наклонение со значением простой достоверности, проблематическое наклонение со значением проблематической достоверности и категорическое наклонение со значением категорической достоверности. Выше уже приводились примеры, когда в предложениях с модальностью простой достоверности предикативный суффикс -та ра —да перемещался в предложении, оформляя тот член предложения, который выражал логический предикат. Аналогичным образом обстоит дело и с грамматическими показателями проблематической и категорической модальности — они также всякий раз относятся к тому члену предложения, который выражает логический предикат. Приведем примеры: 1) Ытык п'рыныд'увр йауало ‘Отец, может бытъ,придет"\Ы тыку в р йа^ало ri’ рыныд'‘ Может быть, отец придет5; 2) Ытык ri1 рыб ар ‘Отец, конечно, идет"; Ытык ha б ар п’рыд' ‘Конечно, отец идет’. Первая пара предложений имеет модальное значение проблематической достоверности, показателями которой являются частицы увр!ывр и служебное слово йауало. В первом из этих предложений логический предикат выражается глагольным сказуемым, и эти показатели сочетаются с ним;во втором из них логический предикат выражается подлежащим ытык ‘отец\ и они сочетаются с ним, а глагольное сказуемое дается в форме изъявительного наклонения. Вторая пара предложений имеет модальное значение категорической достоверности,
192


которая, если логический предикат выражается глагольным сказуемым, выражается в его форме посредством присоединения к основе глагола суффикса -бар (п'рыбар ‘конечно, идет’). Во втором предложении этой пары логический предикат выражается подлежащим, и с ним сочетается вспомогательный глагол had' ‘быть’ в форме категорического наклонения, а глагольное сказуемое дается уже в форме изъявительного наклонения. Таким образом, во вторых предложениях каждой пары расхождение между предикативностью (отнесенностью содержания предложения к действительности) и сказуемостью сопровождается расхождением модальности, указывающей на характер этой отнесенности с точки зрения говорящего, и значения наклонения как формы глагола-сказуемого. В упомянутой выше статье И. В. Головин также предлагает отграничивать категорию модальности (см. стр. 186 настоящей работы) как категорию всего предложения от субмодальности как категории сказуемого. При этом он отмечает, что «лексические и фонетические средства, участвующие в выражении модальности предложения, не применяются для выражения субмодальности» и что «субмодальность выражается, главным образом, грамматически и лексико-грамматически» 67.
В других ранее рассмотренных синтетическо-агглютинативных языках (мансийском, хантыйском, чукотском и др.), в которых субъективная модальность выражается посредством специальных модальных слов и интонации, но не выражается формами наклонения глагола, глагольное сказуемое остается всегда в одном и том же изъявительном наклонении независимо от того, каким членом предложения выражается логический предикат, и член предложения, выражающий его, выделяется в предложении интонационно и посредством отнесения соответствующих модальных слов к этому члену предложения.
Ср., например, следующие предложения из мансийского языка: am ulpal joxtos ‘Отец, вероятно, пришел’; Ulpal atam taw jox-
tas ‘Вероятно, отец пришел’.
Во флективных языках с различной степенью синтетизма, в которых в целях выражения субъективной модальности также используются модальные слова, они и интонационно, и позиционно тяготеют к члену предложения, выражающему логический предикат. Так, сравни в русском языке: Отец, может быть, придет и Может быть, отец придет. В этих предложениях, таким образом также выражается модальность двух типов: с одной стороны, наклонением глагол а с,а другой стороны, модальными словами, выражающими различные степени достоверности содержания высказывания.
Попытку выделения двух типов модальности в германских языках, однако с иных исходных позиций, мы находим в интересной 67 И. В. Г о л о в и н. Содержание и объем категории модальности в японском языке, стр. 31.
Vs? Панфилов В. 3. 193


статье Л. С. Ермолаевой68, специально посвященной проблеме модальности и предикативности.
По мнению Л. С. Ермолаевой, модальность первого типа: 1) выражается (в немецком языке) «наклонениями, интонацией, порядком слов (имеется в виду положение спрягаемой части сказуемого), модальными частицами, неличными формами глагола и конструкциями «модальный глагол + инфинитив», синонимичными наклонению, т. е. средствами, входящими в состав сказуемого двусоставного предложения либо главного члена односоставного предложения»;
2) представляет собой «не только отличительный, но и обязательный признак предложения» и «всегда распространяется на все предложение»;
3) «неразрывно связана с предикативностью»;
4) является основной, а модальность второго типа дополнительной;
5) «выражает отношение содержания предложения к действительности в плане его реальности (нереальности, побудительности)».
В отличие от этого модальность второго типа, по мнению Л. С. Ермолаевой:
1) «может быть свойственна как предложению в целом, так и отдельному словосочетанию» (ср. Er ist gewiB zu Hause и Er ist ein Greis von vielleicht fiinf und sechszig Jahren);
2) «существует в предложении... не независимо от модальности первого типа, а только наслаиваясь на нее», и является дополнительной, а не основной;
3) «выражает устанавливаемое говорящим отношение содержания предложения (или его частей) к действительности в плане его достоверности (недостоверности)» 69.
Как показывает анализ соответствующих материалов, все примеры на модальность второго типа, приведенные в статье Л. С. Ермолаевой, являются случаями модальности логико-грамматического уровня. Вместе с тем под модальностью первого типа Л. С. Ермолаевой подводятся случаи выражения как модальности синтаксического, так и модальности логико-грамматического уровня. Так, во-первых, интонация, являющаяся, по мнению Л. С. Ермолаевой, средством выражения модальности первого типа, выделяет логико-грамматический предикат суждения-предложения и является показателем предикативности и тем самым логико-грамматической модальности. Во-вторых, под модальность первого типа Л. С. Ермолаевой подводятся и такие случаи, когда модальность синтаксического и логико-грамматического уровней совпадает 68 Л. С. Ермолаева. К вопросу о соотношении модальности и предикативности (на материале современных германских языков).— НДВШ, Филол. науки, 1963, № 4.
•• Л. С. Е р м о л а е в а. Указ, соч., стр. 120—122.
194


друг с другом. В частности, следует отметить, что предложение с глаголом-сказуемым в индикативе типа Er ist zu Hause, в котором, по мнению Л. С. Ермолаевой, выражается всегда модальность первого типа, может стоять в одном ряду с предложением типа Er ist gewiB zu Hause, поскольку в этом первом предложении при совпадении модальности логико-грамматического уровня с модальностью синтаксического уровня выражается, как и в последнем, степень достоверности содержания предложения 70. Только в такого рода случаях совпадения модальности синтаксического и логико-грамматического уровней модальность синтаксического уровня распространяется на все предложение. В других случаях, когда модальное значение логико-грамматического уровня не только не совпадает, но и как бы противоречит модальному значению синтаксического уровня, это последнее не распространяется на предложение, а характеризует лишь модальность словосочетания (дает модальную характеристику связи подлежащего и глагола-сказуемого). Так, например, в предложении Er ist ein Greis von vielleicht 65 Jahren модальное значение простой достоверности, выраженное глаголом ist, как уже говорилось, перекрывается модальным значением проблематической достоверности, выраженным модальным словом vielleicht.
Расхождение между модальной характеристикой всего предложения и модальностью, выражаемой формами наклонения глагола, по-видимому, имеет место и в языках символических. Так в уже упомнутой выше работе Н. К. Коцарев пишет следующее: «Определенная интонация и различные дополнительные средства модальной квалификации: модальные слова и частицы, особые синтаксические конструкции и т. д.— могут превращать значения прямого утверждения или отрицания факта, присущие формам изъявительного наклонения, в значения недостоверности, сомнительности и даже ирреальности. Такую же роль играют и модально окрашенные союзы...» 71. Правда, приведенное высказывание дает основание говорить только о том, что соответствующие модальные слова, частицы и прочие средства модифицируют только значение изъявительного наклонения глагола, и остается неясным, могут ли они сочетаться с другими членами предложения, кроме глагольного сказуемого, в тех случаях, когда логический преди70 Л. С. Ермолаева полагает, что предложение Er ist zu Hause «почти равнозначно» по своей модальности предложению Er ist gewib zu Hause и «противостоит вместе с ним» предложению Er ist vielleicht zu Hause (указ, соч., стр. 122), с чем нельзя согласиться, так как все эти три предложения дифференцируются по оценке говорящим степени достоверности их содержания: первое предложение характеризуется модальным значением простой достоверности, второе — модальным значением категорической достоверности, третье — модальным значением проблематической достоверности.
71 Н. К. Коцарев. Предикативные средства выражения модальности в современном арабском языке, стр. 16—17.
7*
195


кат выражается этими членами предложения. Однако в другом месте Н. К. Коцарев отмечает, что одна из модальных частиц, служащая для выражения значения возможности, может присоединяться не только к глаголам, но и к именам 72.
Итак, в языках самых различных типов модальная характеристика содержания всего предложения в целом может не совпадать с модальным значением, выражаемым формами наклонения глагола 73. Это явление имеет место в тех случаях, когда логический предикат логемы выражается не глаголом-сказуемым, а каким- либо другим членом предложения и модальная характеристика логемы является иной, чем модальность простой достоверности. При этом между модальной характеристикой содержания всего высказывания и модальным значением, выражаемым формой наклонения глагольного сказуемого, возникают двоякого рода отношения. Первый тип отношения имеет место в тех случаях, когда модальное значение, выражаемое формой наклонения глагола, и модальное значение, выражаемое на логико-грамматическом уровне, являются однородными (гомогенными) по своей природе, характеризуя, например, степень достоверности содержания предложения с точки зрения говорящего. Так,например, в предложениях Er ist gewiB zu Hause ‘Он, конечно, дома^ и Er ist vielleicht zu Hause сОн , вероятно, дома’ 74 глагол дается в изъявительном наклонении’, выражающем модальное значение простой достоверности содержания сообщения, в то время как на логико-грамматическом уровне в первом предложении выражается модальное значение категорической достоверности, а во втором — значение проблематической достоверности. Очевидно, что в обоих предложениях модальное значение простой достоверности их содержания, выражаемое формой изъявительного наклонения глагола, перекрывается модальными значениями категорической и проблематической достоверности их содержания, выражаемыми модальными словами gewiB и vielleicht, и, следовательно, это первое модальное значение не актуализовано и содержится в предложении как бы в снятом виде.
В приведенных выше предложениях модальное значение, выражаемое на логико-грамматическом уровне, приурочено к ком-
7? Н. К. Коцарев. Указ, соч., стр. 18.
7" Ср. определение модальности, данное Л. Дюровичем: «Модальность есть грамматически (в том числе и лексико-синтаксически, а также интонационно) выражаемое отношение говорящего к реальности высказывания (его сказуемостного ядра или какой-нибудь его част и)» (разрядка наша.— В. П.). См.: I/б и г о v i ё: Moddlnost’. Lexikalno-syntaktick6 vyjadrovanie modalnych a hodnctiacich vzt’ahov v slovencine a ruStine. Bratislava, 1956, стр. 189.
74 Здесь и далее примеры из немецкого языка взяты из статьи: Л. С. Ермолаева. К вопросу о соотношении модальности и предикативности на материале современных германских языков.— НДВШ. Филол. науки, 1963, № 4.
196


поненту составного сказуемого. Но расхождение модальности на логико-грамматическом и синтаксическом уровнях особенно ясно выступает в тех случаях, когда модальное значение логико-грам магического уровня выражается не сказуемым, а каким-либо другим членом предложения. Так, например, в предложении Er ist ein Greis von vielleicht fiinf und sechszig Jahren логико-грамматический предикат выражается словами von vielleicht fiinf und sechszig Jahren, выступающими в функции определения, и модаль ное значение проблематической достоверности приурочено в предложении к этим словам. В то же время сказуемое этого предложения дается в изъявительном наклонении, выражающем модальное значение простой достоверности.
Еще более убедительные примеры можно привести из нивхского языка. В этом языке проблематическое наклонение глагола образуется двояким способом: путем присоединения к глаголу в форме изъявительного наклонения на -5' частицы увр1авр1ывр и служебного слова йауало (смотри вышеприведенные примеры) и путем слияния глагола в той же форме с вспомогательным глаголом had' ‘быть’ в форме haupa/haupa, каныд' или кайацана. Однако если логический предикат выражается не глаголом-сказуемым, а каким-либо другим членом предложения, то вспомогательный глагол сочетается с этим последним, а глагол остается в изъявительном наклонении. Так, ср.: Ытык п9 рынычайра ‘Отец, может быть, придет’ п9 рынычайра ‘может быть, придет’ < п'ры ныд' + кайра*, Ытык кайра п'рыивид' ‘Пожалуй, это отец идет (п’рыивид’ ‘идет’ — глагол в изъявительном наклонении, ытык кайра ‘пожалуй, это отец’, ытык ‘отец’, кайра — вспомогатель ный глагол, в этой форме передающий медальное значение проблематичности).
В том же нивхском языке категорическое наклонение глагола образуется при помощи суффиксов -бар(а) ~ -пар(а), -уитла — -китлэ и - qap~-qap. Но если логический предикат выражается не глаголом-сказуемым, а каким-либо другим членом предложения, то глагол ставится в изъявительном наклонении, а после соответствующего члена предложения ставится вспомогательный глагол had' ‘быть’, оформленный каким-либо из этих суффиксов. Например: Сид'та н'вихк'уты ршавд'1 — Т'амра ha6ap чвихк'у- ты ршавд' ‘Что (это) за мои ноздри зацепилось? — Коромысло же за твои ноздри зацепилось’ (т'амра ha6ap ‘коромысло же’, т'амра ‘коромысло’, ha6ap вспомогательный глагол had' в форме категорического наклонения; ршавд' ‘зацепилось’ глагол в изъявительном наклонении)7в.
Второй тип отношения между модальностью, выражаемой на логико-грамматическом уровне, и модальностью, выражаемой
75 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. II, стр. 120— 124.
197


формой наклонения глагола-сказуемого, т. е. модальностью синтаксического уровня, возникает в тех случаях, когда оба этих вида модальности не являются однородными, т. е. будут гетерогенными по своему характеру. В этих случаях оба вида модальности сохраняются как компоненты модальной характеристики всего предложения в целом. Так, например, в предложении Zu Hause wiirde ich mich gewib besser fiihlen «Дома я, конечно, чувствовал бы себя лучше5 формой наклонения глагола выражается модальное значение неосуществившейся возможности, а модальным словом gewifi «конечно5 — модальное значение категорической достоверности. Первое из этих модальных значений является одной из разновидностей так называемой онтологической модальности, отражающей характер объективных связей, второе модальное значение относится к субъективной модальности, характеризующей степень достоверности содержания предложения с точки зрения говорящего. Таким образом, по своему характеру оба эти модальные значения являются неоднородными и не противоречат друг другу по своему объективному содержанию, ввиду чего, совмещаясь в пределах одного и того же предложения, каждое из них выступает как один из элементов его модальной характеристики.
Рассмотренные выше данные языков самых различных типов убедительно свидетельствуют о том, что модальность и наклонение являются принципиально различными явлениями и разграничение между ними осуществляется в том же плане, что и между предикативностью и сказуемостью, хотя они, как и эти последние, чаще всего совпадают друг с другом, и во всяком случае хотя бы некоторые формы наклонения в ходе исторического развития языка возникают в качестве средства выражения модальности, указывающей на характер отнесенности содержания предложения к действительности и на характер отражаемых в содержании предложения объективных связей. К таким наклонениям относятся прежде всего изъявительное, проблематическое, или вероятностное, категорическое наклонения, а также условное и сослагательное наклонения. К первой группе наклонений тяготеют выделяемые во многих языках также и такие наклонения, как аудитивное, или пересказочное, наклонение и наклонение неожиданности действия, поскольку они в той или иной мере также связаны с выражением отношения говорящего к достоверности сообщения. Расхождения между модальностью и значением той или иной формы наклонения, имеющие место всякий раз, когда логический предикат выражается не глагольным сказуемым, а каким-либо другим членом, приводят к тому, что в предложении модальность выражается дважды — формой наклонения глагола и модальными средствами, приуроченными к тому члену предложения, который выражает логический предикат. При гомогенном характере выражаемых таким образом модальных значений модальное значение той или иной формы наклонения глагола, если оно не соответствует мо- 198


дальнему значению, приуроченному к логическому предикату, содержится в предложении как бы в снятом виде, и модальная хара- теристика содержания предложения определяется модальным значением, выражаемым на логико-грамматическом уровне. Если же модальные значения, выражаемые на логико-грамматическом и синтаксическом уровне, т. е. формой наклонения, являются гетерогенными, оба они выступают как компоненты модальной характеристики содержания предложения, указывая и на степень его достоверности с точки зрения говорящего, и на характер объективных связей, которые отражаются в нем.
Рассматривая соотношение модальности и наклонения в синхронном плане, следует также отметить, что категория модальности в указанном выше понимании и категория наклонения, во всяком случае в большинстве языков, различаются также не только по характеру и объему их значений, но и по характеру грамматических средств их выражения. Как уже отмечалось интонация является универсальным показателем логико-грамматического предиката и категории предикативности, а, следовательно, также и модальности. Показателями предикативности, а вместе с тем и модальности, являются также специальные морфемы, присоединяющиеся к тому члену предложения, которым выражается логический предикат суждения-сообщения. Модальность может также выражаться специальными служебными модальными словами, передающими модальные значения степени достоверности содержания предложения. Так, например, в русском языке эти значения передаются такими словами, как может быть, вероятно, возможно, конечно, несомненно и т. п. Модальные значения могут выражаться также специальными глагольными суффиксами, которые в отличие от суффиксов, образующих глагольные формы наклонения, не являются конечными в глагольной форме.
Все указанные выше способы выражения модальности как явления логико-грамматического уровня предложения есть, например, в нивхском языке. В отличие от этого наклонения глагола образуются или посредством суффиксов, являющихся конечными в глагольной форме (синтетические формы наклонения), или также и с помощью служебных слов, и в том числе частиц (аналитические формы наклонения).
Что касается характера и объема значений, выражаемых на логико-грамматическом уровне и на синтаксическом уровне, то их соотношение является весьма различным в языках разных типов, и эта проблема нуждается в дальнейшем исследовании. И здесь прежде всего нуждается в решении, и притом применительно к каждому конкретному языку, вопрос о том, есть ли достаточные основания объединять в пределах одной грамматической категории наклонения значения совершенно различной природы: значения, дифференцирующие различные виды коммуникации (повелительное, а в некоторых языках и вопросительное наклонение наряду 199


с изъявительным наклонением); значения, выражающие различные субъективные состояния человека (волеизъявления, желания ит. п.); различные виды значений субъективной и объективной модальности.
Решая этот вопрос применительно к тому или иному конкретному языку, необходимо учитывать, действительно ли формальная сторона и характер самих значений дают достаточные основания, чтобы рассматривать соответствующие явления как образующие один парадигматический ряд и единую грамматическую категорию — категорию наклонения глагола.
Приведенные выше данные из многих языков, и прежде всего те, которые показывают, что между модальностью и наклонением имеются существенные расхождения, дают основание внести уточнение в то широко распространенное положение, согласно которому наклонение, будучи категорией глагола, есть вместе с тем предикативная категория. Предикативной категорией, т. е. категорией, характеризующей все предложение, является лишь модальность логико-грамматического уровня. Что же касается категории наклонения, то ее следует рассматривать как сказуемостную, а не предикативную категорию. Вместе с тем нуждается в уточнении и определение, которое обычно дается категории наклонения. По нашему мнению, наклонение характеризует оценку со стороны говорящего той связи, которая устанавливается в предложении между подлежащим (или грамматическим субъектом) и глаголом - сказуемым в плане ее соответствия с действительностью и характера объективных связей между действующим лицом (или носителем действия) и действием, каковая (оценка) выражается глагольной формой синтаксического словоизменения.
В отличие ог этого, модальность представляет собой явление логико-грамматического уровня, характеризует оценку со стороны говорящего степени достоверности содержания предложения или характер отражаемых в нем объективных связей и выражается самыми различными языковыми средствами (фонетическими — интонацией, синтетическими и аналитическими формами, ив том числе формами наклонения глагола, специальными служебными словами, и в том числе частицами с модальным значением, а также Синтаксическими средствами).
Члены предложения
и компоненты суждения, вопроса, побуждения
Над грамматическими и прежде всего синтаксическими исследованиями в области индоевропейских языков вплоть до середины XIX в. довлели принципы логической грамматики, впервые в виде законченной системы сформулированные в так называемой философской грамматике Пор-Рояля, изданной в 1660 г., ко200


торая в свою очередь в значительной мере основывалась на формальной логике Аристотеля и рационализме Р. Декарта.
Основной и исходный принцип авторов философской грамматики заключался в том, что «нельзя разобраться в разных значениях, заключенных в словах, пока не поймешь, что происходит в наших мыслях, поскольку слова были изобретены лишь для того, чтобы постичь наши мысли». Отрицание хотя бы и относительной самостоятельности языка, отнюдь не являющееся неизбежным следствием того положения, что язык имеет своим функциональным назначением выражение человеческой мысли, привело авторов философской грамматики к ошибочному пониманию природы языка, к сведению языка лишь к его материальной (звуковой) стороне. В соответствии с этим пониманием языка авторы философской грамматики определяют слова «как четко произносимые звуки, которые человек употребляет как знаки для отображения своих мыслей» х.
В области синтаксиса следствием такого подхода к языку было полное отождествление суждения и предложения с его содержательной стороны, а также структуры суждения и предложения. Авторы философской грамматики, различая три операции ума — понятие, суждение и умозаключение,— определяют предложение следующим образом: «Суждение, которое мы производим о предметах, так, например, когда я говорю la terre est ronde < земля круглая', называется предложением; таким образом, всякое предложение обязательно состоит из двух членов: один называется субъектом, т. е. то, о чем утверждается, так, например, земля, другой называется атрибутом, т. е. то, что утверждается, например, круглая*, кроме того, имеется связка между этими членами est Сесть\ Легко заметить, что два члена суждения собственно относятся к первой операции ума (понятию.— В. П.), поскольку это является тем, что мы воспринимаем (понимаем) и что является объектом нашей мысли, в то время как связка принадлежит второй операции ума, которую собственно можно назвать действием нашего ума и образом наших мыслей» 2.
Эти определения субъекта и атрибута как элементов структуры суждения и его словесного (звукового) выражения—предложения были впоследствии, после возникновения теории членов предложения, перенесены почти без всяких изменений на подлежащее и сказуемое как члены предложения. «Всякое предложение,— пишет А. X. Востоков,— состоит из двух частей, называемых подлежащим и сказуемым. Подлежащее есть имя предмета, о котором говорится, сказуемое — глагол и все то, что о предмете говорится, например: Солнце сияет, Науки полезны, Праздность есть порок.
1 Grammaire generale et raisonnSe de Port-Royal par Arnauld et Lancelot. Paris, 1810, стр. 267.
2 Ibid., p. 352.
8 Панфилов В. 3.
201


В этих предложениях подлежащее есть солнце, науки, праздность', сказуемые — сияет, полезны, есть порок» 3.
По существу так же, как и А. X. Востоков, определяет подлежащее и сказуемое И. Давыдов. «В суждении,— говорит И. Давыдов,— одно понятие показывает действие, другое — предмет, в котором действие обнаруживается; в предложении первое называется сказуемым, второе — подлежащим. В следующем предложении Весна приближается действие обнаруживается в весне, поэтому приближается — сказуемое, а весна — подлежащее» 4.
Такого рода определения подлежащего и сказуемого почти без всяких изменений до недавнего времени фигурировали в научных описательных грамматиках и до последнего времени сохранялись в школьных грамматиках, хотя они не имели собственно грамматического значения, так как не указывали собственно языковых признаков этих членов предложения.
За последние сто лет в языкознании, в основном в результате критики логического направления грамматики сторонниками психологического направления, было немало сделано для преодоления логицизма в определении таких членов предложения, как подлежащее и сказуемое, и в подходе к синтаксическому анализу предложения в целом.
В частности, в настоящее время подавляющее большинство языковедов и философов 5 признает, что традиционные, идущие от логической грамматики определения подлежащего и сказуемого, согласно которым подлежащее есть то, о чем говорится в предложении, а сказуемое есть то, что о нем говорится в предложении, есть определение субъекта и предиката суждения, а точнее говоря, предмета суждения и предиката суждения, так как субъект суждения есть понятие о предмете суждения, т. е. понятие о том, о чем говорится в предложении, но не само то, о чем говорится в предложении. Поэтому в последнее время при определении понятий подлежащего и сказуемого делаются попытки ввести собственно грамматические формальные признаки. Так, например, в академической грамматике русского языка эти понятия определяются следующим образом: «Подлежащее — это главный член двусоставного предложения, грамматически независимый от других членов 3 А. X. Востоков. Русская грамматика, по начертанию его же сокращенной грамматики полнее изложенная. СПб., 1851, стр. 111.
4 И. Давыдов. Опыт общесравнительной грамматики русского языка.
СПб., 1854, стр. 277.
6 В виде исключения здесь можно, например, назвать работу: В. Н.М о р о з. Мысль и предложение. Ташкент, 1960.— Автор полностью отождествляет суждение и предложение и не видит даже необходимости в особых грамматических понятиях подлежащего и сказуемого при наличии понятий логического субъекта и предиката. В. Н. Мороз утверждает также, что во всех типах предложений-суждений выделяются подлежащее, или логический субъект, и сказуемое, или логический предикат (глава вторая, и в особенности стр. 84—114).
202


предложения, выражаемый обычно именем существительным, местоимением или другим склоняемым словом в форме именительного падежа и обозначающий предмет (в широком смысле этого слова), признак (действие, состояние, свойство, качество) которого определяется в сказуемом» в. «Сказуемое — это главный член двусоставного предложения, грамматически зависящий от подлежащего, обычно выражающийся личной формой глагола, именем существительным или причастием и обозначающий признак (действие, состояние, свойство, качество) того предмета, который выражен подлежащим» 7. Правда, нельзя не отметить, что вместе с тем эти определения в скрытом виде включают в себя и трационные определения (подлежащее обозначает «предмет (в широком смысле этого слова), признак (действие, состояние, свойство, качество) которого определяется в сказуемом», а сказуемое обозначает «признак (действие, состояние, свойство, качество) того предмета, который выражен подлежащим».
Нельзя также не согласиться с К. Л. Эбелингом в том, что такого рода определения подлежащего и сказуемого содержат логическую ошибку, так называемый круг в определении, так как подлежащее и сказуемое определяются через понятия двусоставного предложения, но сами предложения могут быть определены как двусоставные, если в них есть подлежащее и сказуемое8.
Многие лингвисты отмечают также, что не во всех типах предложения можно выделить подлежащее и сказуемое. В подтверждение этого рассматривались не только различные типы односоставных предложений 9, но и некоторые типы двусоставных предложений. Так, например, А. А. Шахматов отмечал, что «есть и такие виды двусоставных предложений, в которых оба состава грамматически не связаны, не согласованы между собой; их главные члены, — продолжает он,— назовем главным членом господствующего состава и главным членом зависимого состава» 10. Шахматов в этой связи рассматривал такие предложения, как У меня есть деньги (деньги — главный член господствующего состава, есть — главный член зависимого состава).
В грамматических исследованиях по русскому языку в последнее время уделяется большое внимание выделению и классификации тех типов двусоставных предложений, которые не могут быть подведены под традиционную схему подлежащно-сказуемостного 8 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1. М., 1954, стр. 370.
7 Там же, стр. 386.
8 С. L. Ebeling. Subject and Predicate, especially in Russian. s*-Graven- hage, Mouton, 1958, стр. 3.
8 Так, например, в академической «Грамматике русского языка» в связи с этим справедливо отмечается, что «было бы бесцельно стремиться к разысканию и установлению «подлежащих» и «сказуемых» или каких-нибудь их «эквивалентов» во всех типах односоставных предложений» (стр. 73).
10 А. А. Шахматов. Синтаксис русского языка. JL, 1941, стр. 31.
8*
203


состава. Как отмечает Г. А. Золотова, в такого рода предложениях «имеются свои организующие компоненты, постоянные и переменные. И если для предложений, сообщающих о действии предметов (разрядка автора.— В. П.), основная модель организуется сочетанием синтаксической формы имени в номинативе с личной синтаксической формой глагола, для предложений, сообщающих о качестве предмета (разрядка автора. В. П.),— сочетанием синтаксической формы имени в номинативе с синтаксической формой прилагательного, то для многих других типовых значений основные модели организуются компонентами, отнюдь не совпадающими с традиционными главными членами предложения» п.
В этой связи Г. А. Золотовой выделяется целый ряд таких моделей предложения: 1) Предложения, содержащие «количественную характеристику предметов и организуемые сочетанием двух компонентов, один из которых называет характеризуемый предмет синтаксической формой имени в родительном падеже, а другой постоянно обозначает количество» (Лыжников — сотни] Нас мало и т. п.); 2) Предложения, сообщающие о субъекте иобъекте обладания, в которых субъект обозначается синтаксической формой «у + родительный падеж», а объект — формой номинатива или ее эквивалентом (У них новая квартира] У соседей был сад и т. п.) и многие другие модели 12.
Г. А. Золотова в связи с этим справедливо указывает, что «для возникновения предикативных отношений в предложении, а следовательно, и для возникновения самого предложения нужны не канонизированные подлежащее и сказуемое, а значимые элементы, благодаря сочетанию которых осуществляется смысловое назначение предложения» 13.
Де Гроот указывает, «что не все предложения допускают грамматический субъектно-предикатный анализ» 14. Он же отмечает, что подлежащее и сказуемое «могут быть определены единственно в терминах частей речи» и что применительно к английскому языку подлежащее может быть определено «как член словесной группы, которая содержит местоимение в субъектном падеже или его эквивалент, обычно имя (John died) или именную группу (The old king died)», а сказуемое как «член предложения, который содержит финитный глагол» 1В.
11 Г.А. Золотова. О структуре простого предложения в русском языке.— ВЯ, 1967, № 6, стр. 92.
12 Там же, стр. 92 и след.
13 Там же, стр. 94.
14 A. Willem de Groot. Subject — Predicate Analysis, стр. 311.
15 Там же.— Ср. следующее высказывание А. Потебни по этому поводу; «Ес¬
ли бы мы не различали частей речи, то тем самым мы бы не находили раз¬
ницы между отношениями подлежащего и сказуемого, определяемого и
204


Тем не менее логицизм еще до настоящего времени дает о себе знать во многих работах при решении вопроса о критериях выделения членов предложения, и в том числе главных членов предложения. Это, в частности, проявляется как в том, что главные члены предложения — подлежащее и сказуемое выделяют и в таких типах двусоставных предложений индоевропейских языков, в которых они не противопоставляются по морфологическим признакам, свойственным им в остальных типах предложений, так и в том, что в языках со слабой степенью развития синтетизма члены предложения вообще выделяются без достаточной опоры на собственно морфологические признаки. Так, авторы академической грамматики русского языка, отступая от приведенных выше определений подлежащего и сказуемого, считают возможным выделять подлежащее и сказуемое в ряде типов предложений только по признаку порядка слов; они пишут по этому поводу следующее: «Однако роль порядка слов как способа различения грамматических подлежащего и сказуемого предложения или как средства выделения подлежащего выступает лишь в строго определенных типах предложений: в предложениях тождества, в предложениях с инфинитивом и предикативным наречием или формой существительного в именительном падеже и т. п. Ср.: Мечта моего сына — стать художником; Стать художником — его заветная мечта» 1в.
Таким образом, используя порядок слов, а не морфологические признаки как критерий выделения подлежащего и сказуемого в названных типах предложения, авторы академической грамматики, имея в виду эти случаи, по существу вкладывают иное содержание в понятие подлежащего и сказуемого, чем в приведенных выше определениях, и, следовательно, допускают явную непоследовательность в трактовке этих понятий.
Главное же, однако, заключается в том, что, во-первых, с изменением порядка слов, например, в предложениях тождества одно и то же слово должно рассматриваться то как подлежащее, то как сказуемое ср.: Москва — столица СССР и Столица СССР — Москва; Грушницкий — юнкер и Юнкер — Грушницкий и что, во-вторых, имплицитно то или иное слово определяется как подлежащее или сказуемое этого типа предложения в зависимости от того, выражает ли оно логический субъект (понятие о предмете мысли, то, о чем говорится в предложении, стоит на первом месте) или логический предикат (понятие о признаке предмета, то, что говорится в предложении) стоит на втором месте. Причина всех этих трудностей и противоречий, имеющих место при синтаксическом анализе ряда типов в синтетических языках, состоит в том, что понятиям подлежащего и сказуемого приписывается такого рода всеобщность, которой они не обладают и в языках этого типа.
определения, дополняемого и дополнения...» (А. Потебня. Мысль и язык. Изд. 2. Харьков, 1892, стр. 146).
16 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1, стр. 93.
205


В основу построения логически последовательной и непротиворечивой синтаксической теории членов предложения применительно к языкам этого типа должны быть положены следующие принципы:
1) подлежащее и сказуемое есть основание выделять лишь в тех типах предложения, где они действительно выступают как грамматически организующие центры предложения, противопоставляемые друг другу по определенным грамматическим и в том числе морфологическим признакам 17; 2) нет никаких собственно языковых оснований для выделения подлежащего и сказуемого в тех типах предложения, в которых в настоящее время обычно выделяют так называемые неморфологизованные подлежащее и сказуемое; 3) в такого рода предложениях выделяются лишь логические, точнее говоря логико-грамматические, субъект и предикат, но не подлежащее и сказуемое.
Что касается аналитическо-агглютинирующих языков типа китайского, то вопрос о принципах выделения членов предложения в этих языках по существу остается открытым и в качестве критериев их выделения предлагаются самые различные признаки. Так, в китайской грамматической традиции подлежащее определялось или как субъект действия, а дополнение — как объект действия; или как любое имя, стоящее перед сказуемым, а дополнение как имя, стоящее после сказуемого; или как то, о чем сообщается в предложении 18.
Некоторые советские китаисты, отмечая, что «если исходить из всех трех критериев, то окажется, что для одного ряда глагольных предложений все эти критерии применимы одновременно, а для другого ряда они исключают друг друга» 19, видят выход в том,
17 Как известно, в русской грамматической традиции по этому вопросу представлены две основные точки зрения. В соответствии с первой точкой зрения подлежащим может считаться только имя в именительном падеже (по мнению А. А. Потебни, также и в звательном падеже). Эту точку зрения разделяли А. А. Потебня (см.: А. А. Потебня. Из записок по русской грамматике, т. I—П.М., 1958, стр. 100—101); А. В. Попов («Синтаксические исследования. Именительный, звательный и винительный». Воронеж, 1881, стр. 306); Е. Ф. Будде («К учению о синтаксисе простого предложения». Отд. оттиск. СПб., 1894, стр. 18); Д. Н. Овсянико-Куликовский («Синтаксис русского языка». СПб., 1862, стр. 178), а также А. А. Шахматов, А. М. Пешковский, И. И. Мещанинов и другие крупнейшие представители русского языкознания. В соответствии со второй точкой зрения подлежащее может быть выражено и именем в косвенном падеже (Ф. И. Буслаев, В. В. Новоковский, В. А. Классовский и др.). Эта точка зрения защищается некоторыми авторами и в настоящее время (см., например: Е.А. Седельников. Структура простого предложения с точки зрения синтагматических и парадигматических отношений.— НДВШ. Фи- лол. науки, 1961, № 3. Историю вопроса см.: В. В. Виноградов. Из истории изучения русского синтаксиса. М., 1958).
18 См.: С. Е.Яхонтов. Члены предложения в китайском языке. «Уч. зап. ЛГУ», 1958, серия востоковедных наук, вып. 6; Н. В. Солнцева. О критериях определения подлежащего глагольного предложения в китайском языке. «Некоторые вопросы китайской грамматики». М., 1957.
19 Н. В. С о л н ц е в а Указ. соч., стр. 24.
206


чтобы для каждого типа предложения установить свои критерии подлежащего 20. Однако такого рода решение этого вопроса вряд ли можно считать приемлемым, ибо если для каждого типа предложения будут установлены особые признаки подлежащего, то в этом случае каждый раз термин подлежащее будет употребляться в особом значении, и единое для всех типов предложения понятие подлежащего будет отсутствовать. Иначе говоря, при таком решении вопроса следует говорить не об одном члене предложения подлежащее, а о разных членах предложения, которые будут иметь только общее название. Нельзя также согласиться с тем, что в понятие подлежащего включаются в этих случаях 21 не грамматические, а логические в широком смысле этого слова признаки, такие, как то, что оно обозначает производителя действия и исходный пункт высказывания, т. е. логический субъект.
Непосредственное отношение к вопросу о критериях выделения главных членов предложения имеет также проблема сущности эргативной конструкции в ее отличии от пассивной конструкции предложения.
В теории эргативной конструкции предложения наиболее спорным является вопрос о том, как следует квалифицировать в синтаксическом плане те члены предложения, один из которых выражает субъект действия 22, обозначенного переходным глаголом, и стоит в эргативном (обычно косвенном) падеже, а другой выражает объект действия и стоит в основном или в именительном падеже. Те авторы, которые определяют первый из них как косвенное дополнение, а второй как подлежащее, считают, что в соответствующих случаях имеет место пассивная конструкция предложения и переходный глагол является пассивным по своему значению, другие же, усматривая в первом случае подлежащее, а не косвенное дополнение, а во втором случае прямое дополнение, а не подлежащее, считают, что в этих случаях мы имеем дело не с залоговой дифференциацией соответствующих предложений, а с особой конструкцией предложения, в которой подлежащее в отличие от номинативной конструкции при непереходном глаголе выступает в ином падеже 23.
20 Там же, стр. 26.
21 Там же, стр. 46.
22 В языковедческой литературе субъект действия нередко отождествляется с логическим субъектом как структурным компонентом суждения (см., например: Е. С. Истрина. Субъект и подлежащее как синтаксические термины. «Уч. зап. Казахского гос. ун-та им. С. М. Кирова», т. XI, 1946, стр. 26), что неверно, так как понятие о предмете мысли (логический субъект) в суждении, вопросе и побуждении сплошь и рядом может не совпадать с понятием о субъекте (носителе) действия, будучи выраженным каким- либо знаменательным словом, не обозначающим это последнее понятие (см. выше, стр. 113 и след, настоящей работы).
23 По этому вопросу см.: «Эргативная конструкция предложения». М., 1950; И. И. Мещанинов. Типологические сопоставления и типология
207


Нам уже приходилось отмечать, что при решении вопроса о том, является ли соответствующая конструкция предложения пассивной или эргативной, определяющим является то, действительно ли имя в эргативном падеже, обозначающее субъект действия, выступает как организующий центр предложения и, в частности, какое отражение оно получает в форме глагола- сказуемого. В связи с этим представляется, что в тех языках, как, например, в аварском, где имя в косвенном падеже, выражающее субъект действия, не выступает как организующий центр предложения, а таковым является имя в основном падеже, нет оснований считать, как это делают некоторые авторы, подлежащим первое из них 24. Тот факт, что имя в косвенном падеже в этих случаях выражает субъект действия, не может быть решающим, поскольку отсутствуют собственно языковые (грамматические) признаки, которые бы позволяли рассматривать соответствую щий член предложения в качестве его главного, организующего центра. Лишь в тех языках, где имя в эргативном падеже, обозначая субъект действия, выступает в качестве организующего центра предложения, что проявляется в том, что оно находит отражение особыми формальными показателями в форме глагола-сказуемого, его следует рассматривать как подлежащее, как, например, в некоторых палеоазиатских 2В, кавказских и других языках.
систем.— НДВШ. Филол. науки, 1958, № 3; «Эргативная конструкция предложения в языках различных типов». Л., 1967.
24 См.: В. 3. П а н ф и л о в. Грамматика и логика. М.— Л., 1963, стр. 61 — 62; стр. 70—73.— В последнее время применительно к дагестанским языкам аналогичную точку зрения высказывает 3. Г. Абдуллаев: «Эргативный падеж лишь в том случае следует считать выразителем грамматического подлежащего, если он имеет личное или классное суффиксальное согласование глагола-сказуемого. Эргативный падеж, лишенный согласования глагола-сказуемого, не может считаться выразителем грамматического подлежащего, он является выразителем второстепенного члена предложения». Исходя из этого, 3. Г. Абдуллаев считает, что в аварском, а также чеченском языке эргативной конструкции не существует (3. Г. А б- д у л л а е в. Эргативная конструкция предложения в горских письменных языках Дагестана. «Эргативная конструкция предложения в языках различных типов», стр. 198—199).
25 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика и логика, стр. 70—72.— К этой точке зрения склоняется также А. Н. Жукова, анализируя соответствующие явления в языках чукотско-камчатской группы (см.: А. Н. Жукова. Выражение подлежащего в эргативной конструкции предложения в чукотско-камчатских языках. «Эргативная конструкция предложения в языках различных типов», стр. 236). Иной точки зрения придерживается П. Я. Скорик, который считает, что имя в эргативном падеже, выражающее субъект действия, является косвенным дополнением, а в качестве подлежащего следует рассматривать имя в абсолютном падеже, выражающее объект действия (см.: П.Я. Скорик. Эргативная конструкция предложения в чукотско-камчатких языках. «Эргативная конструкция предложения в языках различных типов»).
208


Для решения проблемы о сущности эргативной конструкции в ее отношении к страдательной конструкции особый интерес представляют соответствующие данные из хантыйского языка, в ва- ховском диалекте которого параллельно существуют пассивная, эргативная и номинативная конструкция предложения с переходным глаголом. Приведем примеры: Пассивная конструкция
Цунэ нипик лецэллы ‘Человеком (букв.: ‘со стороны человека’) книга читается’ и Цуна нипикэт лецэллат ‘Человеком (букв.: ‘со стороны человека’) книги читаются’ (цунэ ‘человеком’ в местном падеже, нипик ‘книга’ в основном падеже, в глагольной форме отражается только имя в основном падеже).
Эргативная конструкция
Цунэ нипик лвцэвэл ‘Человек (букв.: ‘со стороны человека’) книгу читает "аЦунэ нипик лецэллэты ‘Человек (букв.: ‘со стороны человека’) книгу читает (цунэ ‘человек’ в местном падеже, нипик ‘книгу’ в основном падеже; в первом примере в глагольной форме отражается только имя в местном падеже — субъектное спряжение глагола, во втором — имя в местном и основном падеже — субъектно-объектное спряжение глагола).
Номинативная конструкция
Ду нипик лецэвэл ‘Человек читает книгу’и Цу нипикэт лецэлэллэ ‘Человек читает книги’ (цу ‘человек’, нипик ‘книга’, нипикэт ‘книги’ все в основном падеже; в первом случае в глагольной форме отражается только существительное цу ‘человек’ — субъектное спряжение глагола, во втором — оба существительные — субъектно-объектное спряжение глагола) 26.
Из приведенных примеров видно, что и в пассивной, и в эргативной конструкции субъект действия выражается именем в местном падеже, но только в последнем случае оно становится подлежащим, поскольку только здесь, отражаясь в глагольной форме, оно выступает как грамматически организующий центр предложения.
Аналогичные факты отмечает А. Н. Баландин в мансийском языке, в котором, как и в ваховском диалекте хантыйского языка, существуют номинативная, эргативная и пассивная конструкции предложения, причем в мансийском языке субъект действия, в отличие от хантыйского языка обозначается не местным, а направительным падежом 27.
Несомненно, что при возникновении подлежащего в косвенном (эргативном) падеже решающую роль сыграло то обстоятельство, что имя в этом падеже в определенный период стало обозначать 28 Примеры из ваховского диалекта хантыйского языка получены от Н. И. Терешкина, за что автор выражает ему свою благодарность.
27 А. Н. Баландин. Обско-угорские конструкции глагольного предложения со «скрытым субъектом». «Эргативная конструкция предложения в языках различных типов», стр. 299—300.
209


реальный субъект (носителя) действия в отличие от первоначальной функции имени в том же падеже в пассивной конструкции предложения, где оно, по-видимому, обозначало посредника в выполнении действия, а не субъект действия.
По мнению X. К. Уленбека, разработавшего, в основном на материалах языков индейцев Северной Америки, теорию пассивного характера переходного глагола в эргативной конструкции, этим третьим для «примитивного мышления» будут «действующие, помимо человека, тайные силы, для которых последний служит только послушным и пассивным орудием» 28. Эта точка зрения Уленбека находит известное подтверждение в мифологии многих так называемых первобытных народов, и в том числе, например, в мифологии обско-угорских народов. «Древние мифы обско-угорских народов,— пишет в этой связи А. Н. Баландин,— донесли до нас «скрытый субъект» в том виде, в каком он реально существовал в мышлении далеких предков современных манси и ханты. Это — торэм снебо\ которое в сознании древних манси и ханты воплощало в себе могучие силы природы. Выступая в мифах в качестве олицетворенной силы, торэм перевоплощается в те явления природы, которые составляют материальные части его бытия... В мансийских мифах торэм выступает как активный деятель, например: Нуми-Торум асюм вари сНуми-Торум (Верхнее — Небо) батюшка мой делает...’»28
Однако едва ли можно считать, что наличие такого рода мифологических воззрений у этих народов может служить в качестве исчерпывающего объяснения причин генезиса пассивной конструкции предложения.
Грамматическая категория залога и категории субъекта (носителя) действия, объекта действия и действия.
Эргативная конструкция предложения
Традиционное определение залога как грамматической категории гласит: «Категория залога обозначает отношение1 между субъектом действия (производителем действия) и объектом, находящим свое выражение в форме глагола»2. Или, несколько иначе, залог определяется как «выражение в глагольной форме отношения действия к субъекту и объекту его (принимая во внимание и возможное отсутствие объекта)» 3. Таким образом, согласно этим оп-
28 А. Н. Баландин. Указ, соч., стр. 304.
1 Грамматика русского языка,т. I, стр. 412.— В другом месте в той же грамматике, откуда взято это определение, говорится, что залог обозначает изменение отношений между производителем действия (субъектом) и объектом действия (т. I, стр. 415).
2 «Грамматика русского языка», т. I, стр. 412.
3 «Современный русский язык. Морфология». М., 1952, стр. 333. 210


ределениям в грамматической категории залога непосредственно отражаются отношения между субъектом и объектом действия или отношения между действием и субъектом и объектом действия, т. е. утверждается, что значение грамматической категории залога формируется на основе таких логических в широком смысле этого слова категорий, как категории действия, субъекта и объекта действия.
Ни одно из приведенных выше определений нельзя считать правильным, поскольку лишь учет характера отношения действия к субъекту и объекту его или отношения между субъектом и объектом действия не дает возможности отграничивать отдельные виды залогов глагола друг от друга. Так, например, в русском языке выделяются особые страдательный и действительный залоги, которые обозначают одни и те же отношения между субъектом и объектом действия или действия к субъекту и объекту его, что признается и авторами приведенного выше определения, которые пишут по этому поводу следующее: «Действительные и страдательные обороты в русском языке представляют собой параллельные конструкции, по-разному отражающие в языке, в зависимости от целей, стоящих перед говорящими, одни и те же отношения действительности» 4. В связи с этим при отграничении страдательного и действительного залогов в русском языке вводятся дополнительные признаки: «Под страдательным значением в грамматическом смысле разумеется такое отношение между производителем действия и объектом действия, когда реальный объект действия выступает в предложении как подлежащее — в форме именительного падежа, а реальный производитель действия выступает как дополнение — в форме творительного падежа без предлога ...» 6
Таким образом, хотя грамматическая категория залога действительно формируется на основе отражения отношений действия к субъекту и объекту его, условием выделения того или иного залога является не только наличие специальной глагольной формы, указывающей на соответствующий тип отношения действия к субъекту и объекту его, но и некоторые другие грамматические признаки, а именно: тип соотношения подлежащего и дополнения с субъектом и объектом действия. Исходя из этого можно предложить следующее определение залога: категория залога глагола харак4 Там же, стр. 345.
6 Там же, стр. 416.— Аналогичные соображения по этому поводу высказы¬
вает О. Есперсен: «То, что было дополнением (или одним из дополнений) в активной конструкции, становится подлежащим (в пассивной конструкции.— В. П.), а то, что было подлежащим в активной конструкции, выражается либо с помощью предложной группы (в английском языке с предлогом by, ранее of; во французском с предлогом par и de, в латинском с ab и т. д.), либо просто падежной формой (творительный или отложительный падеж)» О. Есперсен. Философия грамматики. М., 1958, стр. 187; см. также: Г. Пауль. Принципы истории языка. М., 1960, стр. 333—334.
211


теризует то или иное соотношение подлежащего (грамматического субъекта) и дополнения (грамматического объекта) с субъектом и объектом действия, определяемое глаголом и приуроченное к его определенной форме 6. Таким образом, категория залога является сложной синтаксико-морфологической категорией, определяющей структуру самого предложения 7.
В связи с данным выше определением залога необходимо различать следующие понятия: понятие субъекта действия, которое указывает на реального исполнителя (носителя) действия; понятие логического субъекта как одного из членов суждения, указывающего на предмет, о котором сообщается в предикате что-либо новое для собеседников; понятие о подлежащем как об одном из организующих наряду со сказуемым грамматических центров предложения, характеризуемого определенными для каждого языка грамматическими признаками; понятие грамматического субъекта и понятие грамматического объекта. Во-первых, хотя подлежащее есть специфическая форма выражения логического субъекта, этот последний, как показано выше (см. стр. 113 и след, настоящей работы) , может быть выражен также каким-либо другим членом предложения или группой членов предложения. Во-вторых, именно многообразие типов соотношения подлежащего и дополнения с субъектом и объектом действия, каждый из которых (типов соотношения) приурочен к определенной глагольной форме, дает основание для выделения различных залогов (см. ниже). В-третьих, хотя подлежащее и грамматический субъект, равно как дополнение и грамматический объект, указывают всегда на одно и то же понятие, грамматический субъект и грамматический объект могут получить отдельное соответственно от подлежащего и дополнения выражение в форме глаголов, в том числе в тех случаях, когда подлежащее и дополнение как члены предложения отсутствуют и когда, следовательно, можно говорить лишь о соотношении субъекта и объекта действия с грамматическим субъектом и объектом.
6 См.: В. 3. П а н ф и л о в. О залоге глагола в нивхском языке. «Вопросы грамматики». М.— Л., 1960, стр. 103—121.— В несколько иной формулировке, но по существу тождественное предложенному нами в этой работе дается определение залога А. А. Холодовичем: «Залог есть регулярное обозначение в глаголе соответствия между единицами синтаксического уровня (подлежащим и дополнением.— В. Л.) и единицами семантического уровня (субъектом и объектом.— В. П.). Короче, залог — это грамматически маркированная в глаголе диатеза» (А. А. X о л о д о в и ч. Залог. «Категория залога». Л., 1970, стр. 13).
7 Имея в виду это обстоятельство, акад. И. И. Мещанинов отмечает, что «залоговое... изменение глагола отражает изменение синтаксических связей в предложении, оно зависит от тех изменяющихся отношений к другим членам предложения, которые обусловливаются смыслом предложения» (И. И. Мещанинов. Члены предложения и части речи. М.— Л., 1945, стр. 254-255).
212


Последнее положение требует некоторых разъяснений 8. Что касается соотношения грамматического субъекта и подлежащего, то достаточно в этой связи сослаться на русский язык, в котором глагол своей формой согласуется с подлежащим и, таким образом, форма глагола указывает на характер подлежащего, как, например, в предложениях: Я ид-у; Ты ид-ешь\ Он ид-ет и т. д. Таким образом, грамматический субъект выражается в этих случаях дважды— отдельным словом, выступающим в функции подлежащего, и грамматическими показателями в форме глагола — его личными окончаниями. В определенном контексте, например в диалоге, подлежащее может быть опущено, и тогда единственным средством выражения грамматического субъекта останется личное окончание глагола (Ид-у\ Ид-ешъ\ Ид-ет и т. п.).
В русском языке в форме глагола выражается только грамматический субъект, а грамматический объект может быть выражен только отдельным словом, выступающим в функции дополнения. Но существуют языки, в которых грамматический объект выражается также и в форме глагола, например в языках с субъектно-объектным спряжением глагола, таких, как чукотский, ненецкий или эскимосский, в которых в форме глагола есть грамматические показатели, выражающие и грамматический субъект, и грамматический объект9. Грамматический объект действия может быть выражен и только формой глагола. Так сравни в нивхском два предложения: Н'и и^д' СЯ (его) убил’ (и- в форме глагола местоименный показатель грамматического объекта) и Н'и ли^с к1 уд' СЯ волка убил’, в котором грамматический объект выражается отдельным словом, выступающим в функции прямого дополнения. В языках с субъектно-объектным спряжением глагола в определенном контексте могут быть опущены и подлежащее, и дополнение, и, таким образом грамматический субъект и объект в этих случаях выражаются только формой глагола.
Следует при этом подчеркнуть, что, говоря о выражении грамматического субъекта подлежащим, мы отвлекаемся от лексического значения слова, выступающего в этой функции, и берем его лишь как компонент синтаксической структуры предложения. Что же касается вещественного, лексического значения слова, выступающего в функции подлежащего, то оно выступает как средство обозначения реального субъекта (носителя) действия. Mutatis mutandi это относится и к выражению грамматического объекта дополнением как членом предложения.
8 См.: А. В. Турасова. О некоторых истолкованиях категории субъекта в языкознании. «Уч. зап. Ульяновского гос. пед. ин-та им. И. Н. Ульянова», т. XXI, вып. 3, 1968, стр. 54.
9 См., например: Г.А. Меновщиков. О категориях переходности и залога в эскимосском языке; П.Я. Скорик. О категории залога в чукотском языке; Н. М. Терещенко. О категории залога в самодийских языках.— «Вопросы грамматики». М.— Л., 1960.
213


Как это следует из данного выше определения залога между логическими в широком смысле этого слова категориями субъекта (носителя) действия и объекта действия, с одной стороны, и грамматическими категориями подлежащего и дополнения, с другой стороны, не существует однозначного соответствия, и в зависимости от залога глагола они находятся в самых разнообразных отношениях. Так, если в русском языке при действительном залоге глагола подлежащее выражает субъект действия, а дополнение — объект действия (Рабочие строят дом), то при страдательном залоге глагола мы имеем обратное соотношение: подлежащее выражает объект действия, а дополнение субъект действия (Дом строится (построен) рабочими), а при возвратно-среднем залоге глагола подлежащее обозначает такой субъект действия, который вместе с тем является и его объектом (Мальчик умывается). Во многих языках выделяются и ряд других залогов, как, например, побудительный залог, взаимный залог и другие. При побудительном залоге глагола подлежащее обозначает такой субъект действия, от которого лишь исходит побуждение совершить соответствующее действие, но которое совершается объектом побуждения; следовательно, при этом залоге глагола дополнение будет обозначать объект, на который направлено побуждение совершить соответствующее действие и который вместе с тем является субъектом этого действия. Так, например, в нивхском языке имеем: Иф н'ах вигу д' сОн заставил (попросил) меня пойти’. При взаимном залоге глагола подлежащее обозначает такой состоящий из нескольких лиц или животных субъект действия, члены которого совершают действия, направленные друг на друга. Так, например, в нивхском языке имеем: Бэн'икхэ Иулукхэ ы^рыкон вывд'ху^Веник иИулук давно поженились’.
Таким образом, категория залога глагола дает возможность выразить самые разнообразные, и иногда весьма сложные, отношения между субъектом, объектом и действием. Следует,однако, при этом иметь в виду, что, хотя в грамматической категории залога несомненно отражаются объективные связи между субъектом, объектом и действием, это не исключает существенных различий между категориями залога в отдельных языках; во-первых, те или иные виды этих отношений могут быть по-разиому отражены даже в одном и том же языке, что мы, например, имеем при действительном и страдательном залоге глагола, когда в первом случае подлежащее обозначает субъект действия, дополнение — объект действия, а во втором случае подлежащее обозначает объект действия, а дополнение — субъект действия; во-вторых, эти отношения могут быть выражены не только грамматическим способом, а именно: особыми глагольными формами,—но и описательно, т. е. не в самих языковых формах. Если в нивхском языке существует особая глагольная форма, наличие которой позволяет выделять побудительный залог, то в русском языке те же отношения выражаются описатель214


но, путем сочетания отдельных слов, а не особой глагольной формой. Так, сравни нивхское и русское предложения: Иф н'ах ви- гудг сОн заставил (попросил) меня пойти’, где русскому словосочетанию заставил (попросил) пойти в нивхском языке соответствует один глагол вигу д' в форме побудительного залога.
Тот факт, что один и тот же тип субъектно-объектных отношений может быть по-разному отражен в одном языке (страдательная и действительная конструкция предложения) или в разных языках, по-видимому, не может быть объяснен чисто языковыми причинами.
Г. Паулем было высказано мнение, что одна из залоговых структур предложения, а именно: страдательная конструкция предложения—обусловлена членением мысли на психологическое подлежащее и психологическое сказуемое. «Использование страдательного залога,— писал он,— представляет, таким образом, возможность превратить в грамматическое подлежащее такое психологическое подлежащее, которое при конструкции с действительным залогом приняло бы грамматическую форму дополнения,— именно это и является главной причиной употребления страдательной конструкции» 10.
В теории эргативной конструкции предложения Г. Шухардта важное место занимало предположение о том, что в пассивной конструкции предложения имя в основном падеже (по Шухардту — чистая основа имени), обозначая объект действия, вместе с тем выражает логический субъект и предшествует логическому предикату, в то время как в активном по своему характеру предложении имя в основном падеже одновременно выражает реальный субъект, т. е. субъект действия, и логический субъект, и также предшествует логическому предикату, а объект действия обозначается именем в винительном падеже 11.
Еще более определенно высказывается по этому поводу К. Г. Крушельницкая. «Таким образом, употребление страдательного залога,— пишет она,— определяется, прежде всего, коммуникативным заданием высказывания. Он уместен, а иногда и необходим, в тех случаях, когда patiens является данным. С этой точки зрения пассив представляется выражением тенденции к унификации формы, в которой выступает данное, т. е. к устранению несоответствия между формой и содержанием. Являясь по смыслу высказывания данным, patiens и по форме становится подлежащим, поскольку именно подлежащее выступает в большинстве случаев как данное» 12.
10 Г. Пауль. Принципы истории языка, стр. 334. Ср. также «Тезисы Пражского лингвистического кружка».— «Хрестоматия по истории языкознания XIX — XX вв.». М., 1956, стр. 432.
11 Г. Ш у х а р д т. Об активном и пассивном характере переходного глагола. «Эргативная конструкция предложения». М., 1950, стр. 103—104.
2 К.Г. Крушельницкая. Смысловая функция порядка слов в пе- 1 мецком языке (сравнительно с русским). М., 1948, стр. 33—34.
215


Несомненно, что в самых различных языках существует тенденция установить соответствие между членением мысли, коммуникативной нагрузкой ее отдельных компонентов и грамматической формой их выражения (см. подробнее стр. 149—150 настоящей работы). В частности, есть основание считать, что подлежащее как член предложения возникает в языках как специальная форма выражения субъекта суждения, вопроса, побуждения. Поэтому не лишено оснований и то предположение, что одним из факторов, вызвавших появление страдательной конструкции во многих языках, было стремление установить соответствие между грамматической формой и коммуникативной нагрузкой в тех случаях, когда объект действия являлся предметом мысли, ее исходным пунктом, а понятие о нем выступало как субъект этой мысли. Однако, как показано выше, в языках с эргативной конструкцией имеет место и другая тенденция, а именно: тенденция превратить в подлежащее тот член предложения, который обозначает субъект действия, выраженного переходным глаголом, и который, по крайней мере в большинстве языков с эргативной конструкцией, представляет собой имя в одном из косвенных падежей. Между тем, как уже отмечалось выше, понятие субъекта суждения, вопроса, побуждения не совпадает с понятием субъекта (носителя) действия, в силу чего обе указанные выше тенденции могут действовать в разных направлениях. По-видимому, преобладание первой тенденции в индоевропейских и ряде других языков привело к возникновению страдательной конструкции предложения. Этим же, видимо, можно объяснить и то, что в этих языках за исключением некоторых иранских и индийских языков, в которых это явление представляет собой результат позднейшего развития, нет эргативной конструкции предложения 13. Преобладание второй из названных тенденций привело к возникновению эргативной конструкции предложения в ряде палеоазиатских и кавказских языков, в которых по этой же причине в настоящее время нет страдательной конструкции предложения. Однако может сложиться и такое положение, когда в том или ином языке в равной мере проявляют свое действие обе тенденции, в результате чего в этом языке могут одновременно сосуществовать эргативная, номинативная и страдательная конструкция предложения. Именно это мы имеем в одном из диалектов хантыйского языка (см. выше, стр. 209 настоящей работы).
Существенно отметить, что в эргативной конструкции предложения имя в основном (абсолютном) падеже, обозначающее объект действия, как и имя в эргативном падеже, обозначающее субъект действия, обычно выступает как один из организующих центров 13 Здесь речь идет лишь об основных факторах, определяющих направление соответствующих языковых процессов. Несомненно, что при этом играют известную роль и другие моменты, как, например, тот или иной порядок слов, который мог способствовать или, наоборот, мешать проявлению какой-либо из названных тенденций.
216


предложения, получая отражение в глагольной форме путем включения в нее особых показателей, что послужило основанием для той точки зрения, согласно которой прямое дополнение в эргативной конструкции является, наряду с подлежащим в эргативном падеже, главным членом предложения. Так, например, в эскимосском языке глагол-сказуемое в эргативной конструкции согласуется в лице и числе как с подлежащим, выраженным именем в косвенном относительном падеже и обозначающим субъект действия, так и с дополнением, выраженным именем в основном падеже и обозначающим объект действия. Ср.: Югым аглятаца пана «Человек песет копье’; Югыт аглятацат пана «Люди несут копье’; Югыт аглятацит панаш «Люди несут копья’ и т.д. 14 В подобного рода случаях при определении того, какой из этих членов предложения является подлежащим, по существу решающим будет то обстоятельство, что имя в косвенном падеже выражает субъект действия.
Материалы различных языков позволяют выделить ряд ступеней, являющихся как бы промежуточными между страдательной, эргативной и номинативной конструкцией предложения. В хантыйском языке, как уже отмечалось, есть пассивная конструкция предложения, в которой глагол согласуется только с подлежащим в основном падеже, обозначающим объект действия, два типа эргативной конструкции, в первом из которых глагол-сказуемое согласуется как с подлежащим в местном падеже, обозначающим субъект действия, так и с дополнением в основном падеже, обозначающим объект действия, в то время как во втором типе эргативной конструкции глагол согласуется лишь с подлежащим в местном падеже, обозначающим субъект действия.
В нивхском языке при отсутствии страдательного залога в зачаточном состоянии находится и эргативная конструкция предложения. В этом языке как при непереходном, так при переходном глаголе подлежащее обычно выступает в форме основного (абсолютного) падежа, и форму этого же падежа имеет прямое дополнение при переходном глаголе. Однако в некоторых говорах этого языка при ограниченном круге как переходных, так и непереходных глаголов подлежащее может быть дано не только в форме основного (абсолютного) падежа, но и в форме косвенного местно-исходного 1б.
В чукотском языке есть только один тип эргативной конструкции. В этой конструкции глагол-сказуемое согласуется в лице и числе как с подлежащим в эргативном (творительном) падеже, так и с дополнением в основном (прямом) падеже. Однако в том же чукотском языке наряду с этим при переходном глаголе может быть такая номинативная конструкция, в которой глагол согласуется в
14 Г.А. Меновщиков. О категориях переходности и залога в эскимосском языке, стр. 99.
16 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I. М.— Л., 1962, стр. 137.
217


лице и числе с подлежащим в основном (прямом) падеже, обозначающем субъект действия, и содержит лишь общее указание на объект действия, обозначенный именем в косвенном падеже (творительном, дательно-направительном или местном). Примеры: Чавчыва-та (творительный падеж) на-пэля-нат цаа-т (прямой падеж) и Чавчыва-т (прямой падеж) эна -пэля-г'ат цаа-та (творительный падеж), что обозначает ‘Кочевники оставили оленей’ 16.
Наконец, если обратиться к грузинскому языку, то окажется, что, хотя подлежащее при переходном глаголе в отличие от подлежащего при непереходном глаголе может стоять в особом эргативном падеже, в этом падеже в современном грузинском языке уже не могут выступать второстепенные члены предложения, в то время как, например, в таких палеоазиатских языках, как чукотский и эскимосский, в форме эргативного падежа выступают и второстепенные члены предложения. Отсюда следует, что в грузинском языке эргативная конструкция стоит ближе к номинативной, чем в указанных палеоазиатских языках. Эргативный падеж в грузинском языке занимает иное место в парадигме склонения, чем эргативный падеж в эскимосском или чукотском языке 17.
Таким образом, есть основание считать, что синтаксическая структура такой залоговой конструкции предложения, как страдательная, генетически определяется логической структурой суждения: поскольку объект действия вместе с тем выступает как предмет мысли, а подлежащее есть такая языковая категория, которая вырабатывается в языке как средство выражения логического субъекта, неизбежно возникает тенденция привести в соответствие форму имени, обозначающего такой объект действия, с его коммуникативной нагрузкой. Из этого, однако, не следует, что в пассивной конструкции предложения того или иного языка на его современном этапе развития подлежащее, обозначающее объект действия, всегда выражает логический субъект. Раз возникшее расхождение между подлежащим и логическим субъектом может распространиться и на страдательную конструкцию предложения, в результате чего, например, в русском языке подлежащее, обозначающее объект действия в страдательной конструкции, может выражать не только логический субъект, но и логический предика! (ср. Америка была открыта Колумбом и Колумбом была открыта не Индия, а Америка).
16 П. Я. Скорик. Указ, соч., стр. 138.
17 То же самое следует сказать и об именительном (точнее, об основном) падеже в языках, где нет эргативной конструкции, но есть особый падеж объекта действия (винительный), и основном (прямом) падеже в языках, где есть и номинативная, и эргативная конструкция предложения, но пет особого падежа объекта действия, который обозначается именем в той же форме, что и субъект действия при непереходном глаголе, выражаемый подлежащим. См.: И. И. Мещанинов. Именительный падеж в эргативной конструкции. — «Вопросы сравнительной филологии. Сборник статей в честь чл.-корр. АН СССР В. М. Жирмунского». М.— Л., 1963.
218


Заключение
Проведенный выше анализ позволяет сделать некоторые выводы в плане характеристики грамматического (синтаксического) и логико-грамматического уровней языка и их соотношения, характеристики предложения как языковой единицы и соотношения языка и мышления в целом.
Логико-грамматический уровень языка конституируется на основе выражения специальными языковыми средствами логических форм мышления и их структурных компонентов, в связи с чем нами рассмотрена логическая фраза (суждение, вопрос, побуждение) и ее структурные компоненты — субъект и предикат Предположение — логическая фраза (предложение — суждение, предложение — вопрос, предложение — побуждение) и ее компоненты, т. е. логические, точнее говоря, логико-грамматические субъект и предикат представляют собой явления логико-грамматического уровня языка.
В большинстве языков специальными языковыми средствами фиксируется лишь логико-грамматический предикат, а логикограмматический субъект в тех случаях, когда он не совпадает с подлежащим, выделяется в структуре предложения — логической фразы чисто негативно, в противопоставлении логико-грамматическому предикату, т. е. характеризуется нулевой формой.
Подлежащее и сказуемое, будучи языковыми категориями, относятся к синтаксическому уровню языка и представляют собой грамматически организующие центры предложения, противопоставляемые друг другу в каждом языке по определенным грамматическим и в том числе морфологическим признакам.
Компоненты синтаксического уровня языка — подлежащее и сказуемое — вырабатываются в языке в качестве специфических языковых форм выражения субъекта и предиката как структурных компонентов логической фразы. Особая форма подлежащего в эргативном падеже, наряду с подлежащим в именительном или основном падеже в языках с эргативной конструкцией предложе-
1 Вопрос о других логических формах мышления и их структурных компонентах в этой связи требует специального исследования. 219


ния, возникает как следствие тенденции превратить в подлежащее тот член предложения, который обозначает субъект действия. Таким образом, в этих языках на формирование подлежащего как члена предложения оказывает влияние не только категория логического субъекта, но и категория субъекта действия. В своей последней работе, посвященной эргативной конструкции предложения, акад. И. И. Мещанинов отмечает, что «в синтаксических построениях предложений выступают его ведущие члены, в состав которых входит также и подлежащее. Оно выделяется в эргативном предложении своим особым обозначением, придаваемым ему этой синтаксическою системою. Получаемая подлежащим грамматическая форма выражает не его синтаксическое положение члена предложения, а передаваемое в нем содержание субъекта. Он устанавливается в его действии и в испытываемом им состоянии. Их различное содержание отражается на грамматической форме члена предложения, что в эргативной его передаче не соответствует одному только синтаксическому членению предложения»2.
Имя в эргативном, обычно косвенном, падеже, обозначая субъект действия или состояния, становится подлежащим, как только оно приобретает свойства одного из организующих наряду со сказуемым центров предложения.
Поскольку, в силу относительной самостоятельности развития и функционирования языка, возникают расхождения между логической нагрузкой членов предложения и их первоначальной и основной функцией, закрепленной грамматическими средствами, конституирующими их в качестве членов предложения, с течением времени вырабатываются особые языковые средства, которыми фиксируется та логическая нагрузка членов предложения, которая не соответствует их исторически выработанной языковой сущности. К такого рода языковым средствам относятся логическое ударение, специальные служебные слова, особые морфемы и другие грамматические средства, которые выделяют логико-грамматический предикат, а в некоторых языках также и логико-грамматический субъект, если они не выражаются соответственно сказуемым (группой сказуемого) и подлежащим (группой подлежащего). Характер используемых в этих целях языковых средств в известной мере коррелирует с типологическими особенностями языка (см. выше, стр. 119 и след, настоящей работы).
Иначе говоря, наряду с морфологизацией членов предложения, обслуживающей их функции на синтаксическом уровне, в языках имеет место также морфологизация знаменательных компонентов предложения, являющаяся средством выражения их функции на логико-грамматическом уровне. Морфологизация знаменательных компонентов на синтаксическом уровне является менее свободной, 2 И. И. Мещанинов. Эргативная конструкция в языках различных типов. Л., 1967, стр. 217.
220


чем на логико-грамматическом уровне. Так, не говоря уже о логическом ударении, посредством которого может быть выделен логико-грамматический предикат, выраженный любым знаменательным компонентом предложения, почти столь же универсальный характер в этом отношении имеют различного рода модальные служебные слова. Что касается специальных морфем, используемых в этих целях, то сфера их функционирования также оказывается весьма широкой. Так, например, в нивхском языке показатель логико-грамматического предиката в предложениях с модальным значением простой достоверности -та ра^ -да может быть присоединен к любому знаменательному слову в любой словоизменительной форме за исключением причастия в функции определения.
В отличие от этого связь между функцией знаменательных слов на синтаксическом уровне и морфологическими категориями носит более жесткий характер. Так, например, в функции подлежащего в русском языке может выступать только имя в именительном падеже. Правда, следует оговориться, что такого рода соотношение имеет место в языках синтетического типа. В языках же, где синтетические черты получили незначительное развитие, как, например, бирманском, выделяются особые частицы, которые выступают в качестве показателей членов предложения и не имеют жесткой связи с каким-либо грамматическим классом знаменательных слов. Как отмечает акад. И. И. Мещанинов, в языках этого типа «грамматическая форма слова в составе предложения сводится к использованию служебных частиц, сближаемых по своей функции со словоизменительными морфемами, но оформляющих не самостоятельное слово в предложении, а один из его членов. Выступая синтаксическими показателями, служебные частицы не образуют флективного построения слова и в то же время не занимают в предложении самостоятельного положения, сохраняя тесную связь с ими выделяемыми подлежащим, сказуемым, прямым и косвенным дополнениями, остающимися аморфными»3.
Выделение двух уровней предложения — синтаксического и логико-грамматического — представляется необходимым, поскольку имеют место существенные различия между структурами обоих этих уровней и характеризующими их категориями.
Различие структур на этих уровнях и характеризующих их категорий проявляется прежде всего в том, что подлежащее и сказуемое как организующие центры синтаксического уровня предложения нередко не совпадают соответственно с логико-грамматическим субъектом и предикатом как структурными компонентами предложения на логико-грамматическом уровне, а сказуемость и наклонение — соответственно с предикативностью и логико-грамматической модальностью.
• И. И. Мещанинов. Структура предложения. М.— Л., 1963, стр. 25.
221


Так, например, в сиптетическо-агглютинирующем нивхском языке имеем следующую пару предложений: Ытпыкп'рыбар ‘Отец, конечно, пришел’; Ытпык ha6ap п'рыд' ‘Конечно, отец пришел’. В первом из этих нивхских предложений логический субъект выражается именным подлежащим ытпык ‘отец’, а логический предикат — глагольным сказуемым п'рыбар ‘конечно, пришел’ в форме категорического наклонения, показателем которого является суффикс -бар. Во втором предложении логический предикат выражается подлежащим ытпык ha6ap ‘конечно, отец’, где ha6ap — вспомогательный глагол had' ‘быть’ в форме категорического на- лонения, а логический субъект выражается глагольным сказуемым п'рыд' ‘пришел’ в форме изъявительного наклонения. Таким образом, во втором предложении при несовпадении логического субъекта с подлежащим и логического предиката со сказуемым предикативность и логико-грамматическая модальность (категорическая достоверность) также не совпадают соответственно со сказуемостью и наклонением (глагол имеет форму изъявительного наклонения, которой выражается простая достоверность). В соответствующих предложениях на русском синтетическо-фузионном языке при аналогичном соотношении структурных компонентов синтаксического и логико-грамматического уровня глагольное сказуемое в отличие от нивхского в обоих случаях стоит в форме изъявительного наклонения, а модальность категорической достоверности передается модальным словом конечно, которое занимает в каждом из предложений различное место, относясь к тому из членов предложений, которым выражается логический предикат. Вместе с тем в языках синтетического типа существуют такие типы предложения, которые имеют логико-грамматическое членение, но не выделяют в своем составе подлежащего и сказуемого. Так, например, в русском языке модель предложений, передающих количественную характеристику предметов и не выделяющих в своем составе подлежащего и сказуемого, в большинстве случаев имеет субъектно-предикатную структуру, что на письме обычно выражается постановкой тире между соответствующими компонентами предложения. Таковы, например, предложения: Лыжников — сотни; Каменщиков — что мух; Молока — залейся; Гостей — пруд пруди и т. п. С другой стороны, существуют такого типа предложения с подлежащносказуемостной структурой, которые не имеют логико-грамматического членения (одночленные фразы, по определению Л. В. Щер- бы), передавая новое в целом. Таковы, например, предложения: Грачи прилетели; Наступила весна; Пошли пароходы и т. п.
Соотношение синтаксического и логико-грамматического членения предложения носит различный характер в языках различной типологии. В синтетических языках, в силу морфологизации членов предложения, как уже отмечалось, имеют место значительные расхождения между этими двумя видами членения предложения. В отношении аналитически-изолирующих языков, при отсутствии 222


такой четко выраженной морфологизации членов предложения, до настоящего времени остается спорным и сам вопрос о принципах выделения синтаксических членов предложения. Что касается логико-грамматического членения предложения, то оно несомненно играет в этих языках значительно большую роль, чем в синтетических языках, в конституировании структуры всего предложения в целом и нередко кладется исследователями этих языков в основу выделения синтаксических членов предложения, что представляется принципиально неверным.
Применительно к языкам этого типа будет справедливым, по крайней мере, то утверждение, что степень противопоставленности синтаксического и логико-грамматического уровня предложения в них будем меньшей, чем в синтетических языках. В частности, известный исследователь китайского (аналитическо-агглютинирующего) языка А. А. Драгунов отмечает, что в китайском языке имеет место «отчетливо выраженная тенденция к устранению расхождения между логическим и грамматическим сказуемым, к превращению в грамматическое сказуемое всего того, что и логически является для говорящего наиболее важным», а также к превращению в грамматический субъект того слова, который выражает логический субъект. Так, например, предложение Та кань чжунго бао ‘Он читает китайские газеты’при логическом выделении чжунго бао ‘китайские газеты’ приобретает вид Та каньды шы чжунго бао ‘Им читаемое есть китайские газеты’, где глагол кань ‘читает’ оформляется именным суффиксом -ды, а перед предметным словосочетанием ставится связка шы 4.
Степень расхождения между синтаксическим и логико-грамматическим уровнями предложения будет различной не только в языках различной типологии, но и в различных стилях одного и того же языка. В частности, следует отметить, что специфика научной и технической литературы состоит в том, что расхождения здесь имеют место в значительно меньшей мере, чем в иных жанрах литературы. В научной и технической литературе синтаксический уровень предложения в большей мере «приспосабливается» к потребностям выражения логической структуры мысли. В частности, в этой связи получает объяснение факт широкого распространения в научной и технической литературе предложений с составным сказуемым, в которых основную смысловую нагрузку несет его именная часть, а глагол выступает с ослабленным лексическим значением и по существу играет роль связки б. Существенным для характера соотношения синтаксического и логико-грамматического 4 А. А. Д р агунов. Исследования по грамматике современного китайского языка. М.— Л., 1952, стр. 105—106.
5 См.: А. Л. Пумпянский. Билингвистическое исследование языка и
стиля научной и технической литературы на логико-грамматическом уровне. — «Вопросы теории и практики научно-технического перевода». Л., 1968.
223


уровней предложений является то, что в процессе взаимодействия языков при двуязычии наряду с другими изменениями в области грамматического строя взаимодействующих языков отмечается тенденция перехода от синтетизма к аналитизму, т. е. в конечном счете к ослаблению степени противопоставленности синтаксического и логико-грамматического уровней предложения, к снятию расхождений между структурами этих уровней и характеризующими их категориями (сказуемостью и предикативностью, наклонением и л огик о-гр амматическ ой мод а л ьность ю).
У. Вайнрайх, анализируя многочисленные случаи интерференции в области грамматического строя, отмечаемые в самых различных языках, пишет следующее: «Характерно, что при интерференции двух грамматических моделей обычно имеется одна, которая употребляет относительно свободные и инвариантные морфемы в своей парадигме,— так сказать, более эксплицитная модель, которая служит образцом для подражания... Противоположный тип изменения — изменение грамматической системы в направлении менее эксплицитных форм — вообще признается очень редким» в.
В работе У. Вайнрайха приводятся также случаи, когда в результате интерференции происходит исчезновение грамматических категорий или отдельных компонентов грамматических категорий. В частности, исследователи ирландского языка отмечают его возрастающее упрощение (banalization), т. е. увеличение в нем черт аналитического строя под влиянием английского (аналитическо- флективного по своему типу) языка в тех районах, где население говорит и на ирландском, и на английском языках7.
Возможность и степень осуществления тенденции к установлению большего соответствия между языковыми единицами и единицами мышления, между синтаксическим и логико-грамматическим уровнями предложения ограничиваются лингвистическими и разного рода экстралингвистическими социально-экономическими, политическими, культурно-историческими, религиозными и прочими факторами, имеющими место в процессе взаимодействия языков при двуязычии.
В наибольшей степени указанная выше тенденция находит свое осуществление, по-видимому, при образовании так называемых гибридных языков типа пиджин-инглиш, кру-инглиш и им подобных, имеющих ограниченную предметно-функциональную сферу употребления.
Гибридные языки этого типа, употребляемые в основном в сфере торговли, возникают в условиях весьма поверхностного знания обоих вторичных языков и оказываются почти полностью лишенными облигаторных категорий, выражаемых связанными морфемами,
e U. W е i п г е i с h. Languages in Contact. N. Y., 1953, стр. 41—42.
7 Там же, стр. 43.
224


вместо которых в них выступают свободные и необлигаторные формы 8. Таким образом, аналитизм достигает в этих языках высшей степени своего развития 9.
Тождество предложений на синтаксическом уровне не означает тождества этих предложений на логико-грамматическом уровне, так как при тождественном составе синтаксических членов предложения в их конкретном словесном выражении предложение, рассматриваемое на логико-грамматическом уровне, может выражать различные мысли и иметь различную структуру. Так, например, предложение Отец приехал вчера без изменения его на синтаксическом уровне может передавать три различные мысли в зависимости от того, какой из его членов предложения выделяется посредством логического ударения, и соответственно иметь различную структуру на логико-грамматическом уровне: 1) О т е ц приехал вчера; 2) Отец приехал вчера; 3) Отец приехал вчера. В первом из этих предложений логико-грамматический предикат выражается подлежащим отец. а словосочетание приехал вчера выражает логико-грамматический субъект; во втором из них логико-грамматический предикат выражается сказуемым приехал и примыкающим к нему обстоятельством вчера, а логико-грамматический субъект — подлежащим отец; наконец, в третьем из приведенных предложений логико-грамматический предикат выражается обстоятельством вчера , а логико-грамматический субъект словосочетанием отец приехал.
В то же время сохраняется тождество этих предложений на синтаксическом уровне и формально-синтаксические отношения между членами предложения не претерпевают каких-либо существенных изменений.
Имея в виду это обстоятельство, авторы грамматики отмечают: «Грамматическое учение о главных и второстепенных членах предложения устанавливает лишь внешнюю, формальную схему строения предложения, тогда как в живой общественной практике в одном и том же предложении находят разное выражение субъекты и предикаты разных суждений, как живые подвижные центры мысли и речи» 10.
Вместе с тем следует отметить, что изменение логико-грамматического членения предложения может приводить к перестройке и его синтаксической структуры и изменению словоизменительной формы слов, выражающих члены предложения. Так, например, в нивхском языке при перемещении логического ударения в том же самом предложении предикативный суффикс-та—-ра—-да так-
8 U. Weinreich. Указ, соч., стр. 43.
9 См.: В. 3. Панфилов. Проблема взаимодействия языков при двуязычии с точки зрения взаимоотношения языка и мышления. «Изв. АН СССР. ОЛЯ», 1970, т. XXIX, вып. 3.
10 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1. М., 1954, стр. 91.
225


же соответственно будет перемещаться: 1) Ытыкра иымр п'рыд' 'Отец приехал вчера5; 2) Ытык иымр п'рыд'ра ‘Отец вчера приехал'*, 3) Ытык нымрта п'рыд' ‘Отец приехал вчера'. Еще более существенные изменения на синтаксическом уровне предложение претерпевает в связи с изменением логико-грамматического членения, если оно характеризуется модальностью не простой достоверности, как это было в приведенных примерах, а, например, модальностью категорической достоверности. Так, сравни: Ытык ha6ap иымр п'рыд' Конечно, отец вчера приехал5 и Ытык нымр п'рыбар ‘Отец, конечно, приехал вчера5. В первом предложении логико-грамматический предикат выражается подлежащим Ытык ‘отец5, в связи с чем после него ставится вспомогательный глагол had' ‘быть5 в форме категорического наклонения, в то время как во втором предложении логико-грамматический предикат выражается глагольным сказуемым, и поэтому оно выступает в форме категорического наклонения.
Выше мы уже приводили примеры из абхазского языка, когда, если логико-грамматический предикат выражается не глагольным сказуемым, а каким-либо другим членом предложения, глагол ставится в инфинитной форме, а при члене предложения, выражающем логико-грамматический предикат, дается связка ауп, получающая классный показатель, отражающий этот член предложения. Так, например, сравни: 1) Нина иахъа ашкол ахъ дыццакны дцоит ‘Нина сегодня в школу (она)-торопясь (она)-идет5 2) Нина л о у п иахъа ашкол ахъ иццакны ицо 'Нина (она)-сутъ сегодня в школу (она)-торопясь (которая)-идущая5. В первом предложении дается простая констатация факта без логического выделения какого-либо из его членов; деепричастие дыццакны ‘(она)- торопясь5 и глагольное сказуемоедцоит'идет5 своими классными показателями (д-) отражает подлежащее Нина', глагол в функции сказуемого дается в финитной форме. При логическом выделении глагольного сказуемого после него ставится связка ауп, в остальном же предложение не претерпевает никаких других изменений. Во втором предложении логико-грамматический предикат выражается подлежащим Нина, при котором ставится связка ауп,включающая классный показатель л-, отражающий подлежащее Нина (лоуп); в то же время подлежащее Нина отражается классным показателем и- в деепричастии иццакны и глаголе ицо, выступающем здесь уже в инфинитной форме.
Таким образом, при изменении логико-грамматического членения предложения может не происходить никакого изменения синтаксической структуры предложения, но оно может также и сопровождаться существенной перестройкой его синтаксической структуры — перестройкой формальных грамматических связей, изменением словоизменительной формы членов предложения.
Следовательно, вопрос о соотношении синтаксического и логико-грамматического членения предложения, вопрос о том, как ска- 226


зывается изменение логико-грамматического членения предложения на структуре, составляющей его синтаксический уровень, каждый раз решается конкретно, с учетом различных типов предложения в одном и том же языке и типологических особенностей языков.
В связи с выделением двух уровней предложения — синтаксического и логико-грамматического — возникает также вопрос о том, не представляет ли каждый из выделяемых уровней особой языковой единицы. По этому вопросу существуют две основные точки зрения. Рассматривая соотношение синтаксического и актуального членения предложения, некоторые авторы не видят между ними какого-либо принципиального отличия и все явления, связанные с актуальным членением предложения, определяют как явления в принципе той же природы, что и собственно синтаксические явления 1Х. Другая, и противоположная, точка зрения заключается в том, что синтаксический и логико-грамматический уровни членения предложения следует рассматривать как особые языковые единицы — предложение и сообщение, или предложение и фраза 12. Выше уже было показано, что синтаксическое и логико-грамматическое членение предложения представляет собой качественно, принципиально различные явления как с точки зрения их языковой сущности и, в частности, грамматической природы, так и в плане их функционального назначения, в плане их соотношения со структурой выражаемой в предложении мысли 13.
Вместе с тем нет достаточных оснований для того, чтобы определять синтаксический и логико-грамматический уровень как особые языковые единицы.
Основной принцип иерархической организации языка состоит в том, что единицы низшего уровня выступают как элементы структуры единиц высшего уровня, хотя эти последние и не представляют собой простой механической суммы первых. Так, в качестве структурных элементов морфемы выступают фонемы, в качестве структурных элементов слова — морфемы и т. д. Что касается синтаксического и логико-грамматического уровней, то они не находятся в подобного рода отношениях друг к другу — логико-грамматический уровень не образуется из предложений, взятых на их 11 Такой точки зрения, например, придерживается К. Г. Крушельницкая (см. подробнее стр. 161 настоящей работы).
12 См.: И. Ф. В а р д у л ь. Очерки потенциального синтаксиса японского языка. М., 1964, стр. 10 и след.; он ж е. К обоснованию актуального синтаксиса. «Язык и мышление». М., 1967, стр. 115—122; Н. 3. К о т е л о в а. О логико-грамматическом уровне предложения. «Язык и мышление», стр. 123—124.
13 В частности, в особую дисциплину, так называемую общую теорию высказывания, выделяет актуальное членение предложения Ф. Данеш (см.: D a n е s F. К otazce pofadku slov v slovanskych jazycich.— SaS., XX, 1959) и M. Докулил (см.: D о k u 1 i 1 M., Danes F. К tzv. vyznamove a mluv- nicke stavbe vety. О vedeckem poznani soudobych jazukti. Praha, 1958).
227


синтаксическом уровне. Выделяя синтаксический и логико-грамматический уровень предложения, мы имеем дело с одним и тем же отрезком речевой цепи, и их соотношение друг с другом в этом смысле скорее напоминает то, в каком отношении находятся друг к другу слоговая и морфемная структура слова 14. Поэтому, выделяя синтаксический и логико-грамматический уровни предложения, мы выделяем не две особые единицы, а два уровня структуры одной и той же единицы — предложения. При этом если синтаксическое членение выражает категориально оформленные (морфологическими и иными грамматическими средствами) смысловые связи знаменательных компонентов предложения, то логико-грамматическое членение особыми языковыми средствами выражает логическую структуру мысли, передаваемой предложением.
Предложение, будучи языковой единицей, выступает вместе с тем как коммуникативная единица. Выступая в качестве коммуникативной единицы, предложение получает свою завершенность только на логико-грамматическом уровне, и его конституирующими свойствами являются предикативность, т. е. отнесенность содержания предложения к действительности, и логико-грамматическая модальность, т. е. степень достоверности содержания предложения с точки зрения говорящего и характер отражаемых в содержании предложения объективных связей. Предложение выделяется в речи как особая языковая единица только по признакам логикограмматического уровня. Решающая роль логико-грамматического уровня для выделения предложения особенно ясно выступает в случаях неполных предложений. Предложения этого типа, не будучи грамматически законченными (завершенными на синтаксическом уровне), вместе с тем выступают как коммуникативно законченные единицы. Например: Ты когда взял лодку? Когда он приехал.
С другой стороны, грамматическая законченность предложения не означает его коммуникативной завершенности. Так, например, главное предложение сложноподчиненного предложения, рассматриваемое на синтаксическом уровне, является грамматически законченным. Однако оно не является коммуникативно завершенным, поскольку лишь все сложноподчиненное предложение в целом характеризуется предикативностью и выражает относительно законченный акт мысли.
В той мере, в какой мы имеем дело с языковым мышлением, т. е. с мышлением, средством осуществления которого является есте-
14 В плане типологической характеристики языков представляет интерес следующий примечательный параллелизм: в языках синтетического типа при несовпадении слога и морфемы имеют место существенные расхождения между синтаксическим и логико-грамматическим членением предложения. В то же время в языках аналитическо-агглютинирующего типа при совпадении слога и морфемы степень противопоставленности синтаксического и логико-грамматического членения оказывается значительно меньшей, чем в языках синтетического типа.
228


ственный язык, логическая фраза (суждение, вопрос, побуждение) выступают как составные компоненты логико-грамматического уровня языка. Лишь путем абстрагирования от грамматических средств выражения логической структуры мысли логическая фраза (суждение, вопрос, побуждение) выделяется как предмет исследования логики.
Членение предложения на логико-грамматическом уровне сигнализируется различными грамматическими средствами (специальными грамматическими аффиксами, логическим ударением, служебными словами, порядком слов и т.д.) не только в различных языках, но нередко в одном и том же языке. На синтаксическом уровне способ членения предложения определяет характер элементов его структуры, т. е. членов предложения, поскольку члены предложения в каждом языке характеризуются определенными грамматическими признаками (подлежащим в русском языке не может, например, быть имя в косвенном падеже и т.д.). Следовательно, синтаксическая структура предложения, выражающего одну и ту же мысль, может быть различной в различных языках. Для характеристики элементов структуры того же предложения на логико-грамматическом уровне характер используемых для их выделения грамматических средств оказывается безразличным (логико-грамматический предикат, например, будет оставаться таковым независимо от того, сигнализируется ли он специальным формантом илиинтонацией ит. п., а также независимо от того, какой частью речи и в какой словоизменительной форме он выражается), в силу чего предложения различных языков, выражающих одну и ту же мысль (передающих одну и ту же информацию), на логико-грамматическом уровне будут иметь одну и ту же структуру.
Иначе говоря, в отличие от синтаксического членения логикограмматическое членение имеет универсальный характер, поскольку оно отражает структуру логической фразы (суждения- сообщения, суждения-вопроса и суждения-побуждения), являющуюся формой мышления, свойственной всему человечеству. Это обстоятельство, в частности, должно учитываться при переводе с одного языка на другой. Поскольку структура мысли, выражаемой предложением, фиксируется языковыми средствами на его логико-грамматическом, а не синтаксическом уровне, выявление при переводе структуры предложения на его логико-грамматическом уровне является необходимым условием адекватности передачи той или иной мысли, выраженной предложением на одном языке, средствами другого языка. При этом должно учитываться возможное расхождение не только в структуре предложения на его синтаксическом и логико-грамматическом уровнях, но также и его предикативно-модальной характеристики на этих уровнях.
В предложениях, имеющих на логико-грамматическом уровне субъектно-предикатную структуру, основную информационную нагрузку несет логико-грамматический предикат.
229


Поэтому выявление логико-грамматического предиката является необходимым этапом при адекватном переводе с одного языка на другой. В тех случаях, когда логико-грамматический предикат не совпадает с глаголом, он выявляется в предложении по тяготеющим к нему грамматическим средствам выражения модальности (с ним интонационно объединяются служебные модальные слова типа русских вероятно, может быть, к нему присоединяются специальные модальные частицы и т. п.).
Наличие особого логико-грамматического уровня языка не означает тождества языка и мышления. Во-первых, в языке выделяются такие уровни, как фонологический и морфематический, единицы которых, т. е. фонема и морфема, не имеют прямых соответствий в мышлении, а между синтаксическим и логико-грамматическим членением предложения имеются существенные расхождения (см. выше). Во-вторых, конкретное содержание предложения, характеризуя содержательную сторону мышления, не относится к логико-грамматическому уровню языка, поскольку, как уже отмечалось, логико-грамматический уровень предложения конституируется на основе выражения грамматическими средствами лишь структуры или формы соответствующих мыслей. Расхождение между содержательной стороной мышления и языка имеет место также и потому, что, наряду с тем содержанием, которое выражается предложением, к речи, а не к языку относится также и содержание, выражаемое свободным словосочетанием.
Факт тождества логико-грамматического членения предложений различных языков, выражающих одну и ту же мысль, при возможном различии их синтаксического членения, подтверждая выдвинутое выше положение об относительной самостоятельности языка и определяющей роли мышления в том единстве, которое они образуют, не может найти объяснения в рамках как тех теорий взаимоотношения языка и мышления, которые отрицают всякую зависимость грамматического строя языка от логического строя мышления (психологическое направление), так и тех теорий, с точки зрения которых язык определяет сам логический строй мышления и характер отражения объективной действительности (гипотеза Сепира-Уорфа, неогумбольдтианство, некоторые школы структурализма, направление лингвистической философии).
Сторонники гипотезы Сепира-Уорфа, говоря об ограничениях, налагаемых на мышление языками в силу различия их структур и, в частности, в силу специфики их грамматических категорий и лексических значений, не учитывают также, что содержание, выражаемое в процессе речи, отнюдь не является простой суммой тех языковых единиц, которые используются в этих целях. Остается фактом, что, несмотря на существенные различия содержательной стороны соответствующих единиц различных языков, одно и то же содержание может быть адекватно передано средствами любого языка, о чем свидетельствует сам факт перевода с 230


одного языка па другой, и в том числе с индоевропейских языков (SAE, т. е. «Standard Average European, по терминологии Б. Уор- фа), например, на индейские и палеоазиатские языки и обратно. Именно несовпадение содержательной стороны речи и языковых единиц, используемых в ней, благодаря чему мышление всегда имеет возможность выйти за пределы содержания языковых единиц, и создает самую возможность воздействия мышления на содержательную сторону языковых единиц, на их становление и развитие.
Факты непрерывного развития наших знаний, естественных языков и других знаковых систем, а также создания метаязыков различных степеней, которые свидетельствуют о том, что в процессе человеческого мышления постоянно осуществляется выход за пределы содержательной стороны используемых в его процессе различных знаковых систем, также не согласуются с той точкой зрения, что естественные языки и другие знаковые системы якобы являются такими моделями мира, которые жестко и однозначно определяют характер отражения действительности познающим субъектом


Содержание
Введение 3
Язык и познание 15
I. Язык как средство осуществления и существования абстрактного, обобщенного мышления      15
II. Мышление и типы языков 66
III. Законы мышления и проблема типов мышления       84
Грамматика и логика 113
I. Структура предложения и структура выражаемых им суждения, вопроса, побуждения 	         113
II. Логико-грамматический уровень предложения         138
III. Предикативность и сказуемость. Предикативность и модальность. Модальность и наклонение 	166
IV. Члены предложения и компоненты суждения, вопроса, побуждения 200
V. Грамматическая категория залога и категории субъекта (носителя) действия, объекта действия и действия. Эргативная конструкция предложения 210
Заключение 219
Владимир Зиновьевич Панфилов
Взаимоотношение языка и мышления
Утверждено к печати
Институтом языкознания АН СССР
Редактор издательства В. К. Романов
Художник К. Af. Егоров
Технический редактор Е. Н. Евтянова
Сдано в набор 12/XI 1970 г. Подписано к печати 18/П 1971 г.
Формат 60х9071в. Бумага № 2. Усл. печ. л. 14,5. Уч.-изд. л. 16,1
Тираж 9200. Тип. зак. 1533. Цена 1 р. 18 к.
Издательство «Наука» Москва, К-62, Подсосенский пер., 21
2-я типография издательства «Наука» Москва, Г-99, Шубинский пер., 10


ИСПРАВЛЕНИЯ И ОПЕЧАТКИ
Стр.
Строка
Напечатано
Следует читать
33
3 св.
наследование
исследование
56
1 св.
тулмрулми
тулм рулму
58
2 сн.
обобщение содержания
обобщенное содержание
85
7-8 св.
неуверенно
несуверенно
85
10 св.
при продолжительности
при бесконечной про¬
должительности
124
9 св.
танут
татгут
124
9 св.
Кэлулд a q ут
К элу лд aw ут
131
10 св.
второго
первого
174
19 св.
инфинитивную
инфинитную
187
19 св.
йа/ало
йа/ало
187
22 св.
йа/ало
йа/ало
219
12 св.
Предположение
Предложение
В. Панфилов


■ Взаимоотношение языка и мышления •