/
Text
В. З. ПАНФИЛОВ
Взаимоотношение
языка и мышления
Академия наук СССР
Институт языкознания
В. 3. ПАНФИЛОВ
Взаимоотношение
языка и мышления
Издательство «Наука»
Москва 1971
В монографии освещается становление и развитие абстрак¬
тного обобщенного мышления и языка в связи с трудовой
деятельностью, рассматриваются гносеологические аспекты
проблемы взаимоотношения языка и мышления. Автор де¬
тально исследует ряд кардинальных проблем грамматики
и логики — соотношение логических форм мышления и грам¬
матического строя языков и, в особенности, логико-грам¬
матического и синтаксического членения предложения в
языках разных типов. Выдвигается принцип относитель¬
ной самостоятельности языка. Оригинально трактуется
теория предложения и свойственных ему категорий.
7-1-1
11171(1)
Памяти моего учителя
И. И. Мещанинова посвящается,
Введение
Язык и мышление образуют такое диалектически противоре¬
чивое единство, в котором язык, при определяющей роли мышле¬
ния, представляет собой относительно самостоятельное явление,
в свою очередь оказывающее определенное обратное воздействие
на мышление. Исследование различных уровней языка в плане
их соотношения с мышлением, обнаруживая различный характер
отношения к мышлению соответствующих языковых единиц, дает
возможность раскрыть диалектически сложную и противоречи¬
вую природу взаимоотношения мышления и языка в целом.
Абсолютизация одной из сторон этого единства является
источником теорий, отождествляющих язык и мышление и, в ча¬
стности, грамматику (грамматический строй языка) и логику
(логический строй мышления).
Абсолютизация, преувеличение той роли, которую оказывает
мышление на формирование, функционирование и развитие язы¬
ка, лежит в основе логического направления в языкознании.
По своей трактовке проблемы взаимоотношения языка и мыш¬
ления к логическому направлению в языкознании примыкает
натуралистическое направление, в основе которого лежит вуль¬
гарно-материалистическое понимание языка как «образованного
из звуковой материи природного организма» (Шлейхер), т. е.
ошибочное понимание онтологической природы языка.
В конечном счете к отождествлению языка и мышления,
но уже в результате абсолютизации относительной самостоятель¬
ности языка, роли и значения его обратного воздействия на мыш¬
ление приходят представители различных направлений неогум-
больдтианства (гипотеза Сепира-Уорфа, школа Л. Вейсгербера,
Г. Гольца в Германии) и тех направлений структурализма, ко¬
торые рассматривают язык как некую имманентную сущность,
как систему противопоставлений, характер которых не зависит
от реальных свойств членов этих противопоставлений (Ф. деСос-
сюр, Л. Ельмслев и др.). С точки зрения представителей по¬
следних теорий язык не только определяет характер и структуру
мышления, но и сам характер отражения объективной действи¬
3
тельности. Таким образом, в рамках теорий взаимоотношения
языка и мышления, развиваемых неогумбольдтианцами и неко¬
торыми направлениями структурализма, язык рассматривается
как нечто определяющее не только по отношению к мышлению,
но и по отношению к самой объективной действительности, и,
следовательно, в философском плане эти теории могут квалифи¬
цироваться как своего рода «лингвистический идеализм»1.
Сложный характер взаимодействия языка и мышления и, в
частности, грамматического строя языка и логического строя мыш¬
ления не учитывается теми теориями, которые так или иначе
отрицают единство языка и мышления в целом или наличие сколь¬
ко-нибудь существенного воздействия логического строя мышле¬
ния на грамматический строй языка. Последняя точка зрения
развивалась представителями так называемого психологиче¬
ского направления в языкознании, возникшего как реакция на
господствовавшее в течение длительного периода логическое на¬
правление.
В ходе критики логического направления, предпринятой
представителями психологической концепции в языкознании, был
выявлен ряд моментов, весьма существенных для характеристики
взаимоотношения языка и мышления и в особенности граммати¬
ческого строя языка и логического строя мышления. В частности,
было показано, что: 1) предложение выражает не только суждение
в его аристотелевском понимании, но также вопрос и побуждение;
2) остается неясным, какая форма мышления выражается без¬
личными и односоставными предложениями, поскольку языковые
данные ставят под сомнение положение о субъектно-предикат¬
ной структуре выражаемых ими видов мысли; 3) структура суж¬
дения и членение предложения очень часто не совпадают, так как,
во-первых, в предложении выделяются не только подлежащее
и сказуемое, но и второстепенные члены предложения, в то время
как суждение состоит лишь из двух членов — логического субъ¬
екта и предиката (если оставить в стороне спорный вопрос о том,
является ли связка самостоятельным структурным элементом
суждения) и, во-вторых, логический субъект нередко выражается
не подлежащим, а другими членами предложения или группой чле¬
нов предложения, равно как и логический предикат может быть
выражен не только сказуемым, но и другими членами предложе¬
ния или группой членов предложения и в том числе подлежащим;
4) логическая и грамматическая модальность (наклонение) пред¬
ставляют собой различные явления, поскольку в языках выде¬
ляются такие виды наклонений, которые не находят соответствий
в выделяемых логикой видах модальных значений; 5) понятие
1 Ср. иероглифический полуматериализм Гельмгольца, критика которого
дается в работе В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»
(В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 246—248).
4
выражается не только словом, но и словосочетанием, а с другой
стороны, некоторые типы слов (междометия, служебные слова),
по-видимому, вообще не выражают понятий; 6) не существует
однозначного соответствия между категориями предмета, дейст¬
вия, качества, количества и т. п. и частями речи, поскольку су¬
ществительные могут обозначать не только реальные предметы,
но и качества, действия, количество и т. п., а глаголы — не толь¬
ко действия, но и состояния, качества и т. п.
Из этого следовало, что являются ошибочными определения
ряда основных грамматических понятий, принятых представи¬
телями логической концепции в языкознании, а именно — опре¬
деление предложения («Суждение, выраженное словами, есть
предложение» (Ф. И. Буслаев), определение подлежащего (под¬
лежащее есть то, о чем говорится в предложении), сказуемого
(сказуемое есть то, что говорится в предложении) и т. п. и что при
определении этих понятий должны учитываться и собственно язы¬
ковые признаки.
Однако эти сами по себе правильные наблюдения представи¬
телей психологического направления послужили основанием для
не менее ошибочной, чем у «логицистов», трактовки проблемы
взаимоотношения логической структуры мышления и граммати¬
ки, а также мышления и языка в целом.
Достаточно в этой связи сослаться, например, на известное
высказывание Г. Штейнталя о том, что «языковые и логические
категории являются несовместимыми понятиями, они соотносят¬
ся друг с другом так же, как понятия круга и красного»2, и на пе¬
рекликающееся с ним положение А. А. Потебни, согласно кото¬
рому «языкознание, в частности грамматика, ничуть не ближе
к логике, чем какая-либо из прочих наук»3. Не говоря уже о том,
что указанные выше наблюдения из области взаимоотношения
языка и мышления сами по себе не дают оснований для подобных
выводов, с этими положениями представителей психологического
направления нельзя согласиться также и потому, что тем самым
ими снимается сама проблема взаимоотношения структуры мыш¬
ления и грамматики, мышления и языка в целом 4.
Критика логического направления в языкознании со стороны
представителей психологической концепции выявила не отсут¬
ствие корреляций и зависимости между структурой мышления
и грамматическим строем языка, а лишь ошибочность попыток
2 Н. Steinthal. Grammatik, Logik und Psychologic. Berlin, 1855, стр.
221—222.
3A.A. Потебня. Из записок по русской грамматике, т. I—II. М., Уч¬
педгиз, 1958, стр. 70.
4 Как совершенно справедливо замечает М. Сандман, «простого параллелиз¬
ма между понятием и словом, суждением и предложением нет. Из этого не
следует, однако, что язык не имеет ничего общего с логикой» (М. S a n d-
m a n n. Subject and Predicate. A contribution to the Theory of Syntax.
Edinburgh, 1955, стр. 15).
5
найти прямое и однозначное соответствие в мышлении всем язы¬
ковым явлениям различных уровней, как это делали представите¬
ли логического направления, стремясь установить такое соот¬
ветствие между частями речи и категориями мышления, между
предложением и суждением, между членами предложения и
структурными компонентами суждения и т. п.
Пытаясь свести все грамматические явления к логическим,
«логицисты» не учитывали относительной самостоятельности язы¬
ка, которая, в частности, проявляется в том, что, чем ниже уро¬
вень языка в иерархическом ряду его уровней, тем более отдален¬
ной и опосредованной оказывается связь соответствующих язы¬
ковых явлений с мышлением и тем большей будет степень само¬
стоятельности соответствующей подсистемы языка.
Существенные различия в этом отношении есть не только
между фонемным уровнем языка, единица которого является одно¬
сторонней, и его остальными уровнями, единицы которых яв¬
ляются двусторонними, но и между этими последними уровнями
языка. Достаточно сказать, что единица морфемного уровня, т. е.
морфема, не обладая номинативной функцией, не способна в ли¬
нейном ряду выразить понятия, т. е. непосредственно не соот¬
носится с какой-либо формой мышления, хотя и имеет значение.
Приняв иную и весьма распространенную точку зрения, согласно
которой морфема выражает понятие, мы будем вынуждены при¬
нять также и вытекающий отсюда вывод о том, что в синтагмати¬
ческом ряду морфологически членимое слово выражает сразу
несколько понятий. Ошибочность этого вывода совершенно оче-
видна, в особенности, если сопоставить его с общепринятым по¬
ложением о том, что во фразеологическом словосочетании слово
в отдельности не только не выражает понятия, но даже и не со¬
храняет своего лексического значения. О том, что в синтагматиче¬
ском ряду морфема в отдельности не способна выразить понятие,
свидетельствует и то обстоятельство, что на морфеме как части
слова невозможно сделать логического ударения, т. е. морфема
не может выступать в качестве логического предиката как одного
из понятий, являющегося, наряду с логическим субъектом, струк¬
турным компонентом суждения.
Лишь слово, точнее говоря, знаменательное слово, является
такой наименьшей языковой единицей, которая, обладая значе¬
нием, характеризуется номинативной функцией и способностью
выразить понятие б, хотя, всегда сохраняя значение в линейном
синтагматическом ряду в пределах свободного словосочетания,
слово может в отдельности и не выражать понятия. Действитель-
ь Это свойство слова, наряду с тем, что оно является наименьшей языковой
единицей, способной быть носителем предикативности (однословные пред¬
ложения), делает его основной единицей языка, с которой непосредственно
связано существование и функционирование других языковых единиц (фо¬
немы, морфемы, модели словосочетания, модели предложения).
6
но, в структуре суждения, выраженного простым распространен¬
ным предложением, если не считать связку за особый структур¬
ный элемент суждения, выделяются лишь два понятия — логи¬
ческий субъект, т. е. понятие о предмете мысли, и логический пре¬
дикат, т. е. понятие о том признаке или тех признаках, которые
ему приписываются в данном акте мышления. Каждое из этих
понятий может быть выражено двумя или более словами, напри¬
мер, соответственно синтаксической группой подлежащего и син¬
таксической группой сказуемого, как в предложении: Испуган¬
ная нами ворона взлетела на высокое дерево. Таким образом,
в структуре суждений, выраженных такого рода предложениями,
ни одно из слов, входящих в соответствующие синтаксические
группы, в отдельности не выражает понятия, хотя и сохраняет
свое лексическое значение, в силу чего, в отличие от морфемы,
каждое из них в потенции сохраняет и способность выразить по¬
нятие, которая осуществляется, если сделать на любом из них
логическое ударение.
Следует отметить, что с точки зрения некоторых логиков и
языковедов в такого рода случаях, когда логический субъект
или предикат выражаются группой знаменательных слов, каж¬
дое из этих понятий является составным и «оно, будучи единым,
вместе с тем явно представляет собой сочетание ряда понятий,
каждое из которых в отдельности отлично от всего сочетания,
взятого в целом...»6. Тем самым, по мнению этих авторов, разре¬
шается одна из антиномий проблемы единства языка и мышления,
состоящая в том, что, в отличие от суждения, предложение может
иметь более сложную структуру, поскольку в простом распро¬
страненном предложении выделяются не только подлежащее и
сказуемое, но и другие члены предложения, которые не имеют
прямых соответствий в структуре суждения. Однако такого рода
решение вопроса о соответствии структуры предложения и струк¬
туры суждения представляется неудовлетворительным с точки
зрения понятия логической формы мышления вообще, поскольку
оно предполагает, что компонентами понятия как формы мышле¬
ния являются те же понятия, и в то же время понятия являются
компонентами другой, качественно отличной от него формы мыш¬
ления — суждения. Аналогичным образом можно было бы, на¬
пример, утверждать, что слово состоит не из морфем, а из слов
и что в то же время из слов образуются словосочетания, модели
которых по отношению к слову представляют собой единицы выс¬
шего порядка, утверждение, ошибочность которого совершенно
очевидна с точки зрения теории языковых единиц.
Языковая расчлененность выражения логического субъекта
6 Н. М. Г о д е р. О логической структуре понятия, выраженного словосоче¬
танием.— Сб. «Логико-грамматические очерки». М., 1961, стр. 49. См.
также: Г. В. Ко л шанс к и й. К вопросу о логической функции второ¬
степенных членов предложения. М., 1954.
7
и предиката в тех случаях, когда они обозначаются словосочета¬
ниями, по нашему мнению, не может служить доказательством
того, что соответствующие признаки, входящие в содержание
логического субъекта или предиката и получающие отдельное
словесное выражение, выступают в структуре данного суждения
как отдельные понятия, так как и в этих случаях логический
субъект, равно как и логический предикат, отражает один логи¬
ческий объект. Очевидно, например, что независимо от того, обо¬
значается ли логический субъект одним словом квадрат или слово¬
сочетанием прямоугольный равносторонний четырехугольник, пред¬
мет мысли будет один и тот же и будет оставаться тем же самым
и по своему содержанию и по своей структуре понятие об
этом предмете мысли 7.
Языковая, точнее говоря, словесная расчлененность выраже¬
ния логического субъекта или предиката, характеризует внут¬
реннюю форму этого понятия, способ образования и языкового
обозначения этого понятия в предшествующих актах мышления,
т. е. своего рода понятийную этимологию. И подобно тому, как
наличие внутренней формы у какого-либо морфологически чле¬
нимого слова (типа русских пароход, подснежник и т. п.) не озна¬
чает, что его лексическое значение является составным и пред¬
ставляет собой сочетание значений его образующих морфологи¬
ческих компонентов,— семантической цельностью характери¬
зуется и значение морфологически членимого слова и в том числе
сложного слова8,— подобно этому и наличие внутренней формы
у какого-либо понятия в данном словесном его выражении также
не может служить доказательством того, что это понятие пред¬
ставляет собой сочетание понятий.
С указанным выше различием между морфемой и словом в пла¬
не их соотношения с мышлением связано следующее различие
их роли в механизме языка: если значение слова актуализируется
и в синтагматическом, и в парадигматическом ряду, то значение
морфемы актуализируется лишь в последнем из них. В самом деле
в акте речи значение каждой из морфем, входящих в состав слова,
в отдельности обычно не выступает на уровне осознания, так как
человек, свободно владеющий тем или иным языком, употребляет
какое-либо слово в акте речи как некую цельную единицу, а не
образует его в этом акте речи из соответствующих морфем. В то
же время для свободного словосочетания характерно именно то,
что оно образуется по определенной модели из слов, а не воспро¬
изводится в акте речи как некая готовая единица. Это, конечно,
7 По существу это признают и некоторые из представителей рассмотренной
выше точки зрения, как, например, Н. М. Годер (Указ, соч., стр. 49—50).
8 О понятии семантической цельности слова подробнее см.: В. 3. Панфи¬
лов. Проблема слова и «инкорпорирование» в нивхском языке.— ВЯ,
1960, № 6, стр. 51—53; Он ж е. Об определении понятия слова.— Сб. «Мор¬
фологическая структура слова в языках различных типов». М.—Л., 1963,
стр. 139—140.
8
не исключает того, что некоторые наиболее ходовые в данной
языковой среде конкретные словосочетания могут воспроизво¬
диться в тех или иных актах речи как уже ранее созданные и упот¬
реблявшиеся в предшествующих актах речи, а некоторые слова
могут создаваться, а не воспроизводиться в том или ином акте
речи, как, например, сложные слова в немецком языке. Правда,
в последнем случае возникает вопрос о том, можно ли считать та¬
кого рода слова принадлежностью языка как средства общения
всего данного языкового коллектива. Таким образом, использо¬
вание морфем в линейном синтагматическом ряду носит как бы
рефлекторный характер, и, в частности, по-видимому, именно
в этом, а не в степени обобщенности и абстрактности состоит раз¬
личие между лексическим и грамматическим значением 9.
Значение морфемы выступает эксплицитно, на уровне осоз¬
нания, только при ее выделении и сопоставлении с какой-либо
другой выделяемой говорящим морфемой, т. е. в ассоциативных
парадигматических рядах, которые, по определению Ф. де Соссю-
ра, вместе с синтагматическими линейными связями языковых
единиц образуют механизм языка.
В парадигматическом ряду актуализируется также и значение
слова. Таким образом, это свойство оказывается общим и для
значения слова, и для значения морфемы.
Вместе с тем следует отметить, что слово, точнее говоря зна¬
менательное слово, в отличие от морфемы, в парадигматическом
ряду всегда соотносится с понятием, благодаря чему оно сохра¬
няет способность выразить и в определенных условиях выра¬
жает его в синтагматическом ряду 10.
9 Эта точка зрения, хотя и была подвергнута обоснованной критике, несмот¬
ря на свою очевидную несостоятельность, до последнего времени в несколь¬
ко модифицированном виде высказывается некоторыми авторами. Так,
например, К. Г. Крушелышцкая, касаясь этого вопроса, пишет: «Некото¬
рые видят только количественные различия между лексическими и грамма¬
тическими значениями, а именно: различия в степени абстракции, обобще¬
ния объективного мира, пренебрегая тем, что разная степень абстракции
есть следствие качественно различных объектов познания», поскольку, по
мнению К. Г. Крушельницкой, «если в лексических значениях отражаются
предметы и явления... то в грамматических значениях отражаются наибо¬
лее общие отношения между предметами и явлениями» (К.Г.Крушель-
п и ц к а я. Грамматические значения в плане взаимоотношения языка и
мышления. «Язык и мышление». М., 1967, стр. 217, 218). По этому поводу
следует заметить следующее: во-первых, не все грамматические категории
отражают отношения (например, глагольная категория вида отражает спо¬
соб совершения действия); во-вторых, лексические значения отражают не
только предметы и явления, но и отношения (например, такие слова, как
отношение, количество и т.п.); в-третьих, лексические значения, отражаю¬
щие предметы и явления, могут носить не менее абстрактный и обобщен¬
ный характер, чем грамматические значения (например, значения таких
слов, как вещество, предмет, материя).
10 Иная точка зрения по этому вопросу отстаивается П. В. Чесноковым,
который полагает, что, поскольку в сознании за словом закрепляется по¬
нятие, то слово всегда выражает понятие и в составе суждения, а понятия
9
В качестве предмета языкознания преимущественно иссле¬
дуются языки, выступающие в качестве средства общения и ору¬
дия осуществления мышления и являющиеся общим достоянием
каждого говорящего на них коллектива, т. е. естественные языки.
В процессе внутренней речи, т. е. в чисто экспрессивной функ¬
ции, как показано и специальными экспериментальными иссле¬
дованиями 11, помимо языка как достояния всего говорящего
на нем коллектива используются также и знаки или знаковые
системы, не являющиеся достоянием всего коллектива или могу¬
щие носить индивидуальный характер.
Из положения об общественной природе языка и мышления,
следует, что такие знаки и знаковые системы являются вторичными
по отношению к естественному языку в том смысле, что они могут
возникать только на базе этого последнего. В генетическом плане
обособление внутренней речи от внешне выраженной речи (ак¬
тов коммуникации) также представляется позднейшим явлением.
Вместе с тем следует иметь в виду, что знаки и знаковые си¬
стемы не являющиеся принадлежностью всего данного языкового
коллектива, выступают как фактор развития естественных язы¬
ков, являясь для них источником различного рода инноваций.
Очевидно, что, хотя естественные языки были и останутся
основной областью исследования языкознания, оно должно рас¬
ширить свой предмет исследования за счет включения в той или
иной мере индивидуализированных знаковых систем, что необхо¬
димо для решения проблемы взаимоотношения языка и мышления
во всем ее объеме, а также в целях выявления источников и фак¬
торов развития естественных языков.
В частности, представляется целесообразным выделить сле¬
дующие аспекты проблемы взаимоотношения языка и мышления:
а) естественный язык и мышление в процессе коммуникации;
субъекта и предиката в тех случаях, когда они выражаются сочетаниями
знаменательных слов, следует рассматривать как сложные понятия, ком¬
понентами которых в свою очередь выступают понятия (П. В. Чесно¬
ков. Слово и соответствующая ему единица мышления. М., 1967, стр.
32—33). Ошибочность этой точки зрения состоит в том, что П. В. Чесно¬
ков не разграничивает два принципиально различных плана: функциони¬
рование слова в парадигматическом ряду — слово как единица словарного
состава языка, за которой в сознании действительно закрепляется поня¬
тие, и функционирование слова в синтагматическом ряду — слово в про¬
цессе речи, в процессе выражения относительно закопченного акта мыш¬
ления, каковым является суждение (или вопрос и побуждение). То, что
в этом случае субъект и предикат суждения, вопроса или побуждения мо¬
гут быть выражены посредством сочетаний слов, за каждым из которых в
сознании закрепляется понятие, не говорит о том, что в этом качестве, т. е.
как выразители соответствующих понятий, они выступают также и в сос¬
таве словосочетаний: функция слов в выражении этих актов мысли дол¬
жна определяться только на основании того, выразителями каких стру¬
ктурных компонентов являются они в самих этих актах мысли.
11 См.: А. Н. Соколов. Внутренняя речь и мышление. М., 1968.
10
б) естественный язык, индивидуализированные знаковые систе¬
мы, и мышление в процессе внутренней речи.
Следует, однако, отметить, что ни языкознание, ни различные
науки о мышлении не располагают сколько-нибудь основатель¬
ной базой для исследования этого последнего аспекта взаимоот¬
ношения языка и мышления и исследователи этой проблемы пока
вынуждены ограничиваться ее первым аспектом.
Содержательная сторона мышления тождественна содержа¬
тельной стороне речи, но не может быть сведена к сумме значений
языковых единиц, употребляемых в процессе речи. Один из ас¬
пектов проблемы взаимоотношения языка и мышления, требую¬
щий специального исследования, состоит именно в том, как при
помощи конечного набора языковых средств может быть выражено
в принципе неограниченное по своему объему мыслительное
содержание.
Содержательная сторона мышления (речи) характеризуется
определенной структурой, образуемой: а) формами мышления,
которые могут быть определены как тип единиц мышления;
б) соотношением составных элементов форм мышления; в) содер¬
жательными связями конкретных единиц мышления.
Возникает вопрос, отличается ли и в какой мере структура
содержательной стороны мышления в процессе коммуникации от
таковой же в процессе внутренней речи, что ввиду отсутствия
фактических данных о характере структуры содержательной сто¬
роны мышления в процессе внутренней речи также может быть
только предметом дальнейших исследований.
Одна из основных проблем, требующих разрешения в рамках
теорий, признающих зависимость языка от мышления и, в ча¬
стности, от его логической структуры, состоит в том, что мышле¬
ние, носящее общечеловеческий характер во всяком случае в
части, касающейся его логической структуры и основных психи¬
ческих закономерностей, осуществляется при помощи языков
различной типологии, резко отличающихся друг от друга не
только по своему фонетическому, но и по своему грамматическому
строю, по характеру самих языковых единиц, а также системой
своих лексических значений. Иначе эта проблема формулируется
следующим образом: как совместить с положением о единстве
языка и мышления то обстоятельство, что мышление людей носит
общечеловеческий характер, а языки представляют собой на¬
циональное явление? Известно, что противники теорий, при¬
знающих зависимость языка от мышления и, в частности, от его
логической структуры, утверждают, что если бы существовала
такая зависимость языка от мышления, то при общности логи¬
ческой структуры мышления современных народов их языки
также должны были бы иметь хотя бы общий грамматический
строй и не иметь существенных различий в области значений
слов и т. п.
И
Эта проблема, имеющая кардинальное значение не только для
общего языкознания, но и для теории познания также может
быть решена лишь при дифференцированном подходе к различ¬
ным языковым уровням в плане их соотношения с мышлением.
Очевидно, что тезис о зависимости языка от мышления не пред¬
полагает црямолинейной и однозначной зависимости языковых
явлений всех уровней от мышления и будет справедливым уже
в том случае, если, в частности, удастся показать, что структура
нашей мысли обуславливает структуру языковых явлений того
уровня, который непосредственно участвует в выполнении язы¬
ком его коммуникативной и экспрессивной функций.
На путях строго дифференцированного подхода к различным
языковым уровням должна решаться и вся проблема соотношения
экстралингвистических и лингвистических факторов в формиро¬
вании, функционировании и развитии языка и, в частности, на¬
ряду с вопросом о соотношении языка и мышления, также и
вопрос об общественной сущности языка как средства общения.
Эта проблема является одной из центральных для современного
языкознания, и в зависимости от того или иного ее решения про¬
исходит размежевание ряда основных лингвистических направ¬
лений. В частности, для структурализма как направления, по-
видимому, следует считать наиболее характерным то, что предме¬
том языкознания с точки зрения его представителей являются
лишь те стороны языка, которые обусловлены лингвистическими
факторами (внутрисистемными языковыми связями, противопо¬
ставлениями и прочее), и язык в целом сводится к этим его сто¬
ронам (понимание языка как некоей имманентной сущности).
Очевидно, что, если последовательно проводить эту точку зрения,
то оказывается неправомерной даже сама постановка проблемы
воздействия на язык мышления и общества как экстралингвисти¬
ческих факторов. Не случайно поэтому, что некоторыми предста¬
вителями структурализма в качестве основного методологиче¬
ского принципа выдвигался так называемый принцип гомоген¬
ности. Так, например, С. К. Шаумян утверждал, что этот принцип
является принципом построения «всякой научной теории»,
и определял его следующим образом: «Всякая теория, объяс¬
няя один факт другими, должна оперировать только такими фак¬
тами, которые носят гомогенный характер с точки зрения ее пред¬
мета; в рамках данной теории научное объяснение не может стро¬
иться на фактах, лежащих за пределами ее предмета» 12.
В соответствии с этим принципом, по мнению С. К. Шаумяна,
при анализе и объяснении языка как предмета языкознания дол¬
жны привлекаться только внутриязыковые факторы. «Нам не
следует ждать,— писал С. К. Шаумян,— от имманентного объ¬
12 С. К. Шаумян. О сущности структурной лингвистики.— ВЯ, 1953,
№ 5, стр. 44.
12
яснения того, чтобы оно могло указывать причи¬
ны языковых изменений. Дело в том, что структура
языка подвержена действию внешних для нее психофизических
и социальных факторов, учесть которые невозможно ввиду их
случайности по отношению к структуре языка» 13. Более того, по
мнению С. К. Шаумяна, «вопрос о причинах языковых изменений
не является существенным для науки о языке» 14.
Правда, следует отметить, что в дальнейшем С. К. Шаумян,
по-видимому, отказался от принципа гомогенности при исследо¬
вании языка, о чем, в частности, можно судить по следующему
его высказыванию: «Структурная лингвистика, выделяя формаль¬
ный остов языка для его дальнейшей интерпретации через дан¬
ные истории, археологии и антропологии, обеспечивает глубокое
познание всех сторон языка»1б. Еще более определенно отход от рас¬
смотрения языка как некоего имманентного явления выражен
у другого представителя структурализма И. И. Ревзина 1в.
Источником указанных выше методологических взглядов в об¬
ласти языкознания послужили следующие высказывания Ф. де
Соссюра: 1) не объект определяет точку зрения, а, наоборот, точка
зрения исследователя создает самый объект науки 17; 2) объект
науки должен быть однородным по своему характеру, каковому
требованию не удовлетворяет речевая деятельность (langage)
в целом, в силу чего она не может быть объектом языкознания 18;
3) однородным по своему характеру является язык (langue),
рассматриваемый как такой объект, в котором «нет ничего, кроме
различий», причем различий без положительных моментов, между
которыми они устанавливались бы; в связи с этим язык как пред¬
мет языкознания представляет собой не субстанцию, а форму 19;
13 С. К. Шаумян. Структурная лингвистика как имманентная теория
языка. М., 1958, стр. 29 (разрядка моя.— В. П.).
14 Т а м же, стр. 29.— В более поздней работе С. К. Шаумян присоединя¬
ется к точке зрения А. Папа, который отрицает возможность познания
причинно-следственных связей, так как одно и то же следствие может быть
вызвано различными причинами и знание всех причин невозможно (см.:
С. К. Шаумян. Структурная лингвистика. М., 1965, стр. 49—50).
15 С. К. Шаумян. О теоретических исследованиях в советском языкозна¬
нии. «Строительство коммунизма и общественные науки». М., 1962, стр.
273-274.
16 И. И. Ревзин. Структурная лингвистика и единство языкознания.—
ВЯ, 1965, № 3.
17 Ф. де С о с с ю р. Курс лингвистики. М., 1933, стр. 33.— Ф. де Соссюр
терминологически не различал понятия объекта и предмета науки. Между
тем сам принцип разграничения предмета и объекта науки является весьма
плодотворным и, в частности, при определении предмета языкознания.
Речевая деятельность в целом может рассматриваться как объект языко¬
знания и целого ряда других наук (физиологии, психологии и т. п.). Пред¬
метом же языкознания являются лишь те компоненты речевой деятельности,
которые являются средством осуществления актов общения и мышления.
18 Ф. де С о с с ю р. Указ, соч., стр. 39.
19 Ф. де Соссюр. Указ, соч., стр. 117—120.
13
4) «Язык, обособленный от речи, составляет предмет, доступный
обособленному же изучению... Не только наука об языке может
обойтись без прочих элементов речевой деятельности, но она
вообще возможна лишь, если эти прочие элементы к ней не при¬
мешаны» 20.
Таким образом, в основе рассматриваемого методологического
принципа лежат субъективно-идеалистические и антисубстан-
ционалистические релятивистские взгляды. Относительная само¬
стоятельность языка и, в частности, роль фактора системности
здесь оказываются абсолютизированными, а закономерное само
по себе требование строго разграничивать экстралингвистические
и собственно лингвистические факторы превращается в свою про¬
тивоположность, перерастая в принципиальное отрицание какой-
либо роли и влияния таких экстралингвистических факторов,
как мышление и общество, на структуру языка и ее развитие.
Развитие языкознания, в том числе его структурального
направления, за последние десятилетия показало, что такой
подход к исследованию языка имеет весьма ограниченную позна¬
вательную ценность и не может обеспечить достаточно глубо¬
кого постижения сущности не только таких сторон языка, ко¬
торые наиболее непосредственным образом обусловлены его фун¬
кциональным назначением — быть средством осуществления аб¬
страктного обобщенного мышления, но даже и тех его сторон,
которые в наибольшей мере испытывают воздействие собствен¬
но лингвистических факторов. История науки свидетельствует,
что стыковые проблемы являются преимущественными точками
ее роста. Проблема взаимоотношения языка и мышления, воп¬
рос о роли естественных языков и других знаковых систем в
процессе мышления и человеческого познания, вопрос об от¬
ражательной функции языка и другие принадлежат к числу
таких, которые, являясь промежуточными между рядом наук
(философией, психологией, физиологией, языкознанием, семи¬
отикой), приобретают все более существенное значение для
каждой из них, и важность и необходимость их исследования
начинают осознавать и бывшие представители «имманентного»
языкознания 21.
20 Ф. де Соссюр. Указ, соч., стр. 39. — Ср. близкие к этому высказы¬
вания Л. Ельмслсва (Л. Е л ь м с л о в. Пролегомены к теории языка.
«Новое в лингвистике», вын. 1. М., 1960, стр. 269).
21 В частности, в этом отношении весьма знаменательно появление работы
Н. Хомского (N. С ho ms ку. Language and Mind. N-J., 1968), по мнению
которого наступает период синтеза философской грамматики и структурной
лингвистики (указ. соч. стр. 58), поскольку язык, будучи продуктом куль¬
туры, подчиняется как своим собственным, так и законами принципам
мышления.
Язык и познание
Язык как средство осуществления
и существования абстрактного, обобщенного мышления1
Вопрос о характере взаимоотношения языка и мышления имеет
существенное, принципиальное значение не только для языко¬
знания, но также и для марксистско-ленинской теории познания.
Общеизвестно указание В. II. Лепина о том, что история языка
является одним из важнейших источников по истории познания
человечества, одной из тех важнейших областей знания, из ко¬
торых должна сложиться марксистская теория познания (и диа¬
лектика). Этот вопрос является одним из аспектов основного фи¬
лософского вопроса, основного вопроса гносеологии о первичности
материи или духа, в зависимости от характера разрешения ко¬
торого философия разделяется на два основных направления —
материалистическое и идеалистическое.
Последовательно материалистическим является лишь такое
решение этого вопроса, когда признается, что первичность мате¬
рии и вторичность духа, сознания проявляется не только в том,
что все многообразные явления мира, в том числе и мыслящий че¬
ловек, представляют собой различные формы движущейся мате¬
рии или являются результатом ее развития и что мышление чело¬
века является продуктом, функцией одной из форм материи —
мозга, а со стороны своего содержания — результатом отражения
вне нас и независимо от нас существующей объективной действи¬
тельности, но также и в том, что идеальное не имеет самостоятель¬
ного бытия вне и помимо материальных форм. Мысль, сознание,
мышление существуют так же реально, как и различные формы
движущейся материи. Однако, будучи обусловленным в своем
бытии функционированием одной из форм материи — мозга, т. е.
являясь высшим продуктом материи, мысль существует только
постольку, поскольку она осуществляется в определенных мате¬
риальных формах.
1 См. по этому вопросу также пашу статью «К вопросу о соотношении языка
и мышления» («Мышление и язык». М., 1957), основные положения которой
использованы в настоящей главе.
15
«На «духе»,— указывает К. Маркс,— с самого начала лежит
проклятие — быть «отягощенным» материей, которая выступает
здесь в виде движущихся слоев воздуха, звуков — словом, в виде
языка. Язык так же древен, как и сознание; язык есть практи¬
ческое, существующее и для других людей, и лишь тем самым су¬
ществующее также и для меня самого, действительное сознание,
и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из
настоятельной необходимости общения с другими людьми» 2.
Иначе говоря, вторичность сознания, духа и первичность ма¬
терии проявляется также и в том, что мышление, протекая в не¬
разрывной связи и на основе материальных физиологических про¬
цессов. происходящих в головном мозгу, вместе с тем осуще¬
ствляется только при посредстве естественного языка или других
знаковых систем. Язык есть средство осуществления человече¬
ского мышления, это последнее не может протекать вне и помимо
естественного языка или других знаковых систем, язык и мышле¬
ние неотделимы друг от друга как в своем возникновении, так
и в своем существовании — таковы те основные принципиальные
моменты, которые являются исходными при решении проблемы
о характере взаимоотношения языка и мышления или отдельных
ее частных аспектов с позиций диалектического материализма.
С позиций философского идеализма, отрицающего обуслов¬
ленность мышления определенными материальными процессами,
происходящими в головном мозгу, а также обусловленность и
вторичность содержания нашего сознания по отношению к объ¬
ективной действительности, связь сознания, мышления с языком
также не рассматривается как необходимая. Хотя представители
этой точки зрения и признают, что язык, действительно, исполь¬
зуется в процессе мышления, но по их мнению, связь между язы¬
ком и мышлением не является органической 3 и мышление мо¬
жет протекать и в чистом виде, без помощи языка. Некоторые из
сторонников этой точки зрения идут дальше, утверждая, что язык
1 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3. Госполитиздат, 1955, стр.
29.— Эта формула Маркса и Энгельса нуждается в известном уточнении в
связи с необходимостью разграничения языка и речи. Лишь содержатель¬
ная сторона речи выступает вместе с тем как содержание нашего сознания,
и она не сводится к простой сумме значений тех языковых единиц, которые
используются в процессе речи (см.: В.З. Панфилов. О соотношении
внутрилингвистических и экстралингвнстических факторов в функциони¬
ровании и развитии языка.— В сб. «Теоретические проблемы современного
советского языкознания». М., 1964, стр. 89, а также раздел статьи: В. В. В и-
ноградов. «О преодолении последствий культа личности в советском язы¬
кознании», посвященный проблеме взаимоотношения языка и мышления, там
же, стр. 27). Учитывая факт несовпадения языка и речи, можно было бы
перефразировать это положение Маркса и Энгельса следующим образом:
речь есть действительное сознание.
8 См.: Ж. Вандриес. Язык. М., 1937, стр. 71.
16
отягощает и искажает мысль, возникшую в процессе чистого мыш¬
ления, протекающего без использования языка4.
Даже такой представитель логического позитивизма и фило¬
софии анализа языка как Б. Рассел, который, признает, что
«язык служит не только для выражения мыслей, но и делает воз¬
можными мысли, которые без него не могли бы существовать»,
утверждает вместе с тем принципиальную возможность существо¬
вания мыслей вне языковых форм. Он пишет: «Иногда думают, что
не может быть мысли без языка, по я не могу с этим согласиться:
я считаю, что может быть мысль и даже истинное и ложное веро¬
вание и без языка. Но, хотя это и может быть, все-таки нельзя
отрицать, что все хорошо отработанные мысли требуют слов» 5.
Если для каждого материалиста-лингвиста и материалиста-
философа является бесспорным положение о неразрывной связи
языка и мышления, взятое в общей форме, то целый ряд конкрет¬
ных вопросов этой проблемы до настоящего времени еще требует
своего разрешения или является дискуссионным. Прежде всего
в этой связи требует рассмотрения следующий вопрос. Понятие
мышление включает два принципиально различных аспекта:
говоря о мышлении, обычно имеют в виду не только абстрактное
содержание, не только абстрактные процессы, происходящие
в форме понятий, суждений и т. п., но также и его чувственно¬
образное содержание в виде образов восприятия и представления.
В связи с этим возникает вопрос, является ли одинаковым ха¬
рактер отношения к языку этих двух принципиально различных
сторон мышления, т. е. иначе говоря, находится ли в прямой и
непосредственной связи с языком не только его абстрактное со¬
держание, но и его чувственно-образное содержание и является
ли язык необходимым средством осуществления и того, и другого.
Существуют две основные точки зрения по этому вопросу.
Согласно первой из них, имевшей широкое распространение
в 30—40 гг. и отстаиваемой некоторыми авторами до последнего
времени®, язык находится в такой же прямой и непосредственной
связи с образами восприятия и представления, как и с понятиями,
и слово выражает не только понятие, но и представление и су¬
ществовал такой этап в развитии языка и мышления, когда мыш¬
ление происходило только в образах восприятия и представления
и язык, следовательно, выражал только их. Такого рода пони¬
мание характера взаимоотношения языка с абстрактным обоб¬
щенным мышлением, с одной стороны, и чувственно-образным
мышлением—с другой, выступало в качестве основы при решении
вопросов исторического развития языка и мышления, а также
целого ряда других проблем, таких как природа языкового зна-
* См.: Л. Витгенштейн. Логико-философский трактат. М., 1958, стр.
44.
6 Б. Р а с с е л. Человеческое познание. М., 1957, стр. 94.
• См.: Д.А. Жданов. Возникновение абстрактного мышления. Харьков,
1969.
17
чения в его отношении к содержательной стороне мышления
и т. п. Согласно второй точки зрения, язык является необходимым
средством осуществления только абстрактного понятийного мыш¬
ления, но не чувственно-образного мышления.
В целях анализа этой проблемы представляется целесообраз¬
ным рассмотреть следующие вопросы:
1) Существовал ли такой этап в развитии мышления человека,
когда оно всецело происходило в образах восприятия и пред¬
ставления и совсем не обладало способностью образовывать по¬
нятия? При положительном решении этого вопроса с неизбеж¬
ностью должен быть сделан вывод, что язык первоначально воз¬
ник как средство выражения образов восприятия и представления
и в какой-то период своего существования выражал только их.
2) Является ли язык необходимым средством существования
и орудием осуществления не только абстрактного содержания
мышления, но и его чувственно-образного содержания или нет?
Этот вопрос иначе может быть сформулирован так: находится ли
чувственно-образное содержание мышления в такой же прямой и
непосредственной связи с языком (его материальной оболочкой)
как и его абстрактное содержание?
Положение об особой чувственно-наглядной стадии в разви¬
тии мышления получило особенно широкое распространение со
времени опубликования работ Леви-Брюля по этнографии так
называемых первобытных народов. В этих работах развивается
точка зрения, согласно которой мышление современных «перво¬
бытных» народов является по преимуществу чувственно-нагляд¬
ным, в прямую связь с чем ставятся и те особенности языков
этих «первобытных» народов, которые они имеют в отличие от
языков цивилизованных народов. «... Языки низших обществ,—
пишет Леви-Брюль,— всегда выражают представления о пред¬
метах и действиях в том же точно виде, в каком предметы и дей¬
ствия представляются глазам и ушам» и далее: «Общая тенден¬
ция этих языков,— продолжает он,— заключается в том, чтобы
описывать не впечатление, полученное воспринимающим субъ¬
ектом, а форму, очертание, положение, движение, образ дей¬
ствия объектов в пространстве, одним словом, то, что может быть
воспринято и нарисовано» 7.
Н. Я. Марр переносит даваемую Леви-Брюлем характери¬
стику мышления современных первобытных народов на мышле¬
ние доисторического человека и выделяет особую дологическую
стадию в развитии мышления. «Человечество,— утверждает
Н. Я. Марр,— тогда мыслило дологическим мышлением, без от¬
влеченных понятий, представлениями в образах в их нашему
восприятию чуждой связи»8. Этой стадии в развитии мышления,
7 Л. Л е в и-Б р ю л ь. Первобытное мышление. М., 1930, стр. 104.
8 Н. Я. Марр. Избранные работы, т. 2, стр. 129.
18
по мнению Н. Я. Марра, соответствовала особая стадия в разви¬
тии языка — так называемая линейная речь 9. Выдвигаемое им
положение об особом первобытном полисемантизме («пучках»,
«гнездах» значений и т. п.) Н. Я. Марр также ставит в связь
с тем, что мышление доисторического человека на определенной
ступени его развития всецело происходило в образах представ¬
ления.
Другой крупный языковед Д. В. Бубрих, являвшийся пред¬
ставителем иного, чем Н. Я. Марр, направления в советском
языкознании того периода, выделял в истории мышления два эта¬
па, в течение которых мышление, по его мнению, всецело проис¬
ходило в форме чувственно-наглядных образов и которым соот¬
ветствовали особые этапы развития языка. «... Можно устано¬
вить — писал Д. В. Бубрих — три последовательных «эры» в их
развитии (мышления и речи.— В. П.): 1) «эру» наглядно-дей¬
ственного мышления и сигнальной речи, 2) «эру» наглядно-об¬
разного мышления и изобразительной речи, 3) «эру» собственно
мышления и собственно речи» 10. Д. В. Бубрих полагал, что мыш¬
ление в понятиях появляется только на третьем этапе его разви¬
тия в эпоху верхнего палеолита.
Эта точка зрения на характер первоначальных этапов разви¬
тия мышления и языка человека и на характер языка и мышле¬
ния современных так называемых первобытных народов в той или
иной форме разделялась многими авторами как лингвистами, так
и философами п.
Иная точка зрения по этому вопросу была высказана изве¬
стным советским антропологом В. В. Бунаком. Он относит воз¬
никновение способности образования понятий к самым начальным
этапам развития человеческого мышления, связывая ее с пере¬
ходом к изготовлению уже наиболее древних каменных орудий,
еще не имевших четко зафиксированной формы 12.
Положение о том, что на первых ступенях развития мышления
человек совсем не обладал способностью образовывать хотя бы
самые элементарные понятия и что его мышление в этот период
9 Там же, т. 1, стр. 280.
10 Д. В. Б у б р и х. Происхождение мышления и речи. «Научн. бюлл. ЛГУ»,
№ 7, 1946, стр. 38.
11 См.: Л.О. Резников. К вопросу о генезисе человеческого мышления.
«Уч. зап. Ростовского-иа-Допу гос. университета». Труды ист.-фил. фак¬
та, т. VI, вып. 3, 1945, стр. 95, ИЗ, 143 и др.; О п ж с. Проблема образо¬
вания понятий в свете истории языка. «Философские записки», т. I, 1946,
стр. 183; Ф. И. X а с х а ч и х. Материя и сознание. М., 1952, стр. 68,
101; С. Д. Кацнельсон. Историко-грамматические исследования, I.
М.-Л., 1949, стр. 72-73, 129.
12 В. В. Б у п а к. Начальные этапы развития мышления и речи по данным
антропологии. «Советская этнография», 1951, № 3; О н ж е. Происхож¬
дение речи по данным антропологии.— В сб. «Происхождение человека и
древнее расселение человечества». М., 1951.
19
всецело протекало в форме чувственно-наглядных образов вос¬
приятия и представления, так как иначе предполагает, что на
этом этапе развития человеческого мышления фактически не су¬
ществовало какого-либо качественного различия между способа¬
ми отражения действительности у первобытного человека и у
животных.
Вместе с тем прямо или косвенно игнорируется также и то су¬
щественное отличие, которое имеется между первобытным чело¬
веком и животными в отношении их к природе, поскольку ха¬
рактер этого отношения стоит в непосредственной связи со спо¬
собом отражения действительности; фактически отрицается и то
решающее влияние, которое имели на развитие способа отраже¬
ния действительности у первобытного человека общественные
факторы и прежде всего его трудовая деятельность, не имевшие
места в ходе эволюции животного мира.
Между тем, положение об общественной природе языка и
мышления должно быть положено в основу понимания путей и
форм их развития.
Действительно, хотя мышление человека представляет собой
индивидуальный акт и, по выражению К. Маркса, является «есте¬
ственным процессом», оно, как способность опосредованного от¬
ражения человеком объективной действительности, не могло воз¬
никнуть так же, как и сам человек, в результате простой биоло¬
гической эволюции, а вызвано к жизни качественно новыми фак¬
торами, не имевшими места в животном мире. Человек и его
мышление есть продукт общественных отношений, и прежде всего
тех отношений, в которые в процессе труда люди вступали между
собой и к окружающей их действительности.
Отражение объективной действительности имеет место и в
животном мире. Это отражение совершается в форме ощущений и
восприятий, являющихся результатом воздействия отдельных
свойств предметов или предметов в целом на органы чувств жи¬
вотных. В условнорефлекторных реакциях животных на воздей¬
ствия внешней действительности учитываются также связи и
отношения предметов и явлений внешнего мира. Однако, как
показано многочисленными исследованиями в области высшей
нервной деятельности животных, эти связи и отношения не осоз¬
наются животными. Это, по-видимому, следует сказать не только
о низших животных, но и о человекообразных обезьянах, наиболее
близко стоящих к человеку по уровню своего развития.
Известно, что подсознательные процессы образуют обширную
область психической деятельности и у человека и, в частности,
это обнаруживается многочисленными опытами по выработке
условных рефлексов на звуковые сигналы. В этой связи можно
сослаться, например, на опыты М. А. Алексеева по выработке
двигательной условной реакции на короткий звуковой сигнал
(стук метронома), который вначале сопровождался словесным
20
подкреплением «согните (палец)», «нажмите». Анализируя дан¬
ные проведенных им опытов, автор пишет: «Чрезвычайно харак¬
терна та словесная квалификация, которую давали испытуемые
своим двигательным реакциям. Оказалось, что все испытуемые
связывали их исключительно с речевым подкреплением, хотя
отчетливо воспринимали и удары метронома. На вопрос, почему
и в какой момент они делали движения, они никогда не говорили,
что делают их на звуковые сигналы, но только на приказ и «наж¬
мите» или «согните (палец)». В этих условиях, хотя временная
связь между звуковым сигналом и двигательной реакцией уже
образовалась, она не находила отражения во второй сигнальной
системе, а отражалась только связь между реакцией и речевым ус¬
ловным сигналом «нажмите». Поэтому в пробах с экстренной от¬
меной речевого подкрепления двигательная реакция, возникав¬
шая только на звуковой сигнал, была для испытуемого всегда
«неожиданной» и вызывала реакцию, по характеру близкую к ори¬
ентировочной» 13.
Таким образом, оказывается, что даже условно-рефлекторная
деятельность человека, основанная на тех или иных отношениях
объектов реальной действительности, вполне может происходить
без того, чтобы эти отношения им осознавались, как-то отража¬
лись во второй сигнальной системе человека. Имея в виду такого
рода случаи, Ф. В. Бассин следующим образом характеризует
сущность их психологического механизма: «Человек восприни¬
мает звуковой раздражитель и действует в соответствии со смыс¬
лом слышимого, не выделяя себя как субъекта действия из
объективной действительности. В таком случае он этот сигнал не
«осознает», сигнал не входит в систему осознаваемого отражения
объективной действительности. Систематический психологический
анализ подобных фактов отчетливо продемонстрировал, что раз¬
дражители могут действовать на человека в качестве сигналов,
вызывающих сложную ответную деятельность, без того, чтобы:
а) воздействующий стимул, б) мотив, побуждающий к выполне¬
нию реакции, и в) реализация самой реакции ясно осознава¬
лись» 14. Что касается животных, то в этом отношении очень ин¬
тересны также некоторые опыты И. П. Павлова, проделанные им
на собаках. В одном из опытов И. П. Павлов вырабатывал у со¬
баки условные рефлексы на механический кожный раздражи¬
тель, действующий на различные участки кожи (например, на
переднюю и заднюю ногу), сочетая его с безусловным раздражи¬
13 См.: М.А. Алексеев. К вопросу о нервных механизмах и взаимодей¬
ствии двух корковых сигнальных систем при ритмических двигательных
условных реакциях человека. «Журнал высшей нервной деятельности им.
И. П. Павлова», т. III, вып. 6, 1953, стр. 885.
14 Ф. В. Б а с с и н. Проблема бессознательного. М., 1968, стр. 159—160.
21
телем — вливанием кислоты в рот. Выработав рефлекс на том или
другом участке кожи, И. П. Павлов затем несколько раз не под¬
креплял раздражение на одном из этих участков кожи (передняя
нога) безусловным раздражителем (вливание кислоты), что при¬
вело к угасанию рефлекса. Но при этом оказалось, что, если сразу
после раздражения того участка кожи, на который условный
рефлекс уже угашен, приложить механический раздражитель
к другому месту, собака будет на это реагировать обильным слю¬
ноотделением 15. Очевидно, что если бы собака осознавала отно¬
шение механический раздражитель — кислота, то она и в этом
последнем случае не реагировала бы на механический раздражи¬
тель слюноотделением.
Для опытов по выработке условных рефлексов характерно и
то, что практически любой раздражитель, воспринимаемый орга¬
нами чувств животного, может стать сигналом для безусловной
рефлекторной деятельности животного, если только он совпадает
по времени воздействия с жизненно важным для животного раз¬
дражителем. Таким образом, условно-рефлекторная деятельность
животного может быть основана на таких совершенно случайных,
устанавливаемых по произволу экспериментатора связях двух
реальных объектов, которые вне эксперимента никогда не могут
быть связаны друг с другом, в указанном отношении. В этой связи
обращает на себя внимание также и то обстоятельство, что после
того, как у того или иного животного, например, у собаки в ре¬
зультате неоднократного подкрепления (едой) биологически
незначимых раздражителей (звонка, света и т. п.) на них выра¬
ботался условный рефлекс, она точно так же в течение некоторого
времени реагирует на эти раздражители и в тех случаях, когда
они не подкрепляются едой. И только после неоднократного не-
подкрепления этих раздражителей едой собака перестает на них
реагировать выделением слюны.
Не менее убедительные факты относительно коренного раз¬
личия между мышлением человека и психикой животных дает нам
анализ поведения обезьян. Так различные опыты по доставанию
приманок показывают, например, что обезьяна не догадывается
использовать для доставания плода тот же ящик, с которым она
раньше имела дело, если на нем лежит другая обезьяна или он
задвинут в угол клетки, а иногда пытается приставить его к стен¬
ке на некотором расстоянии от пола. Доставая без затруднений
из-за решетки приманку, привязанную к нитке или веревочке,
обезьяна не могла решить ту же задачу, в том случае, если нитку
пропустить через ручку чашки, в которой находится приманка:
в этом последнем случае она тянула нитку всегда за один конец.
Для того, чтобы достать плод из-за решетки, обезьяна исполь¬
15 См.: И. П. Павлов. Избранные произведения. М., 1951, стр. 356—360.
22
зовала с этой целью нитку, тесемку и т. п., пытаясь орудовать
ими, как палкой.
Все эти опыты показывают, таким образом, что деятельность
обезьян протекает в рамках наличной ситуации, что отношения
предметов объективной деятельности не осознаются ею. Действи¬
тельно, если бы обезьяна, например, осознавала, что ящик мо¬
жет быть использован для того, чтобы достать плод, то она дога¬
дывалась бы использовать его и в тех случаях, когда на нем ле¬
жит другая обезьяна или он плотно задвинут в угол клетки.
На ситуативную обусловленность деятельности обезьян обращает
внимание И. П. Павлов, анализируя процесс решения обезьяной
Рафаэлем задачи, связанной с тушением водой огня. «На обезья¬
нах видно,— пишет он,— что для того, чтобы что-нибудь сделать
перейдя от одного к другому, им нужно видеть оба раздражения.
Если же обезьяна не получит второго раздражения, которое вхо¬
дит в комбинацию с первым, то она по следу их не свяжет. Поло¬
жим, ей нужно заливать водой огонь. Если она на огонь смотрит,
а рядом с этим глаз не упал на воду, которая стоит в стороне, то
она не пойдет за водой, а сделает это только тогда, когда, двигаясь
увидит воду. Ясно, что у обезьяны следы очень слабы» 16.
Исследователями человекообразных обезьян отмечены лишь
единичные случаи, в которых обезьяна вела себя так, как будто
бы она осознавала отношения и связи некоторых предметов. Так
Г. 3. Рогинский дает следующее описание поведения одной из
обезьян в проведенном им опыте: «После решений первых задач
в опытах с палками, он (обезьяна Парис. — В. П.) сломал в клетке
все деревянные части. Он разрушил дверь в соседнюю клетку,
сломал брусья, трапеции, шест и из всех этих предметов загото¬
вил груду палок. Интересно, что до наших опытов Парис не¬
сколько лет жил в этой клетке и никогда такой «заготовкой»
палок не занимался.
Когда на второй день Парис увидел меня издали, он быстро
начал двигать палками по столу, еще до того, как приманки были
положены на стол» 17.
Однако указанный и некоторые другие аналогичные случаи
являются исключениями и не могут рассматриваться как харак¬
терные для поведения обезьян.
Отличие человеческого мышления от мышления животных, в том
числе и человекообразных обезьян именно в том и состоит, что
лишь человек осознает и отражает объективные связи и отноше¬
ния объектов действительности и на основе этого устанавливает
их свойства. Только благодаря этому человек получает возмож¬
16 Павловские среды, т. III. М.—Л., 1957 стр. 97.
17 Г. 3. Рогинский. Психика человекообразных обезьян. Л., 1945,
стр. 38.
23
ность строить мысленный план своей деятельности и предвидеть
ее результаты.
Но способность отражения связей и отношений предметов и
явлений объективной действительности и на основе этого их
свойств возникла в связи с тем, что в целях удовлетворения своих
потребностей первобытные предки человека стали трудиться, т. е.
использовать одни предметы для воздействия на другие предметы
окружающей их среды.
Процесс труда, предполагая какое-либо воздействие одного
предмета на другой, характеризуется прежде всего тем, что эти
предметы ставятся в определенные отношения друг к другу. Уста¬
новление же и осознание определенных отношений предметов
труда друг к другу является непременным условием познания
свойств этих предметов, так как хотя эти последние и обладают
теми или иными свойствами сами по себе, независимо от их от¬
ношений, все же их свойства находят свое проявление только
в тех отношениях, которые устанавливаются между ними.
Поскольку процесс труда имеет своей целью достижение опре¬
деленных результатов, а это возможно только при осознании
тех отношений, в которых находятся или могут находиться пред¬
меты труда, и при более или менее правильном отражении их
свойств, то труд и явился тем фактором, благодаря которому и
на основе которого возникло специфически человеческое мышле¬
ние.
«Люди,— говорит К. Маркс,— начинают с того, чтобы есть,
пить и т. д., т. е. не «стоять» в каком-нибудь отношении, а ак¬
тивно действовать, овладевать при помощи действия известными
предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои
потребности. (Начинают они, таким образом, с производства).
Благодаря повторению этого процесса способность этих предме¬
тов «удовлетворять потребности» людей запечатлевается в их
мозгу, люди и звери научаются и «теоретически» отличать внеш¬
ние предметы служащие удовлетворению их потребностей, от
всех других предметов» 18.
Но труд так же, как и познание свойств тех предметов и яв¬
лений, с которыми первобытные предки человека сталкивались
в процессе труда, с самого начала носил общественный характер.
Человек происходит от более стадных животных, чем совре¬
менные человекоподобные обезьяны. Наблюдения же над этими
последними показывают, что стадный образ жизни создает у его
членов усложненные формы поведения, которые носят обществен¬
ный характер, и оказывают непосредственное влияние на их
высшую нервную деятельность. В этой связи особого внимания
заслуживает также факт значительного развития у человеко¬
18 К. Марксы Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 377.
24
образных обезьян подражательных действий. Таким образом,
уже на высших ступенях развития животного мира поведение
отдельных индивидуумов иногда строится на основе коллектив¬
ного опыта,опыта других индивидуумов. Такие общественные формы
поведения и такой коллективный опыт, по-видимому, занимали
значительно большее место в стадной жизни животных предков
человека. «По моему мнению,— пишет в связи с этим Ф. Эн¬
гельс,— общественный институт был одним из важнейших ры¬
чагов развития человека из обезьяны. Первые люди, вероятно,
жили стадами, и, поскольку наш взгляд может проникнуть в
глубь веков, мы находим, что так это и было» 19.
Говоря об общественном характере труда в первобытном стаде
предков человека, нельзя это понимать в том смысле, что трудо¬
вые действия всегда совершались несколькими лицами одно¬
временно, хотя, как об этом свидетельствуют данные археологии,
такого рода трудовые акты действительно, с самого начала играли
большую роль в жизни первобытных предков человека, как,
например, совместная охота на зверей. В этих последних случаях
трудовые акты носят непосредственно коллективный
характер.
Положение же об общественном характере труда следует по¬
нимать в том смысле, что трудовые действия первобытных пред¬
ков человека, даже если они представляли собой или первона¬
чально возникли как индивидуальные, единичные акты, тем не
менее являлись общественными по своему характеру, поскольку
возможность их совершения и самого возникновения создавалась
только на основе стадной, коллективной жизни этого индивида,
которая, оказывая непосредственное влияние на формы его пове¬
дения и на саму его нервную деятельность, придавала, таким об¬
разом, опосредованно общественный характер лю¬
бому его действию. В связи с этим уместно привести следующее
замечание К. Маркса: «Индивид есть общественное существо.
Поэтому всякое проявление его жизни — даже если оно и не вы¬
ступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого
совместно с другими, проявления жизни,— является проявлением
и утверждением общественной жизни» 20.
Как уже указывалось, переход человекоподобных обезьян
к труду в ходе длительного исторического развития привел к
возникновению человека и специфически человеческого способа
отражения и познания объективной действительности. Даже
высшие человекоподобные обезьяны отражают объективную дей¬
ствительность только в форме ощущений, образов восприятия
и представления. Эти последние всегда носят конкретный, чув¬
19 К. МарксиФ. Энгельс. Сочинения, т. 26, стр. 403.
10 К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М., 1956, стр.
25
ственно-наглядный характер и отражают только единичные, ин¬
дивидуальные предметы и их свойства. Животное не может в од¬
ном и том же образе восприятия или представления одновременно
отразить несколько сходных предметов или в одном и том же ощу¬
щении несколько одинаковых их свойств. Несколько даже со¬
вершенно похожих предметов или несколько совершенно одина¬
ковых свойств отражаются органами чувств животного всегда при
помощи такого же количества образов этих предметов или ощу¬
щений. Не может быть, например, ощущения красного цвета во¬
обще или чувственно-наглядйого образа дома вообще. В отличие
от этого, специфически человеческое отражение объективной дей¬
ствительности носит абстрактный, обобщенный характер и про¬
исходит в форме понятий и построенных на их основе суждений,
умозаключений и т. д. В отличие от чувственного познания, про¬
исходящего в форме ощущений, образов восприятия и представ¬
ления, которые возникают или являются результатом непосред¬
ственного воздействия предметов, явлений, свойств и т. п. на ор¬
ганы чувств, специфически человеческое познание носит опосредо¬
ванный, абстрактный характер, так как образуемые в ходе этого
познания понятия не есть результат непосредственного отраже¬
ния соответствующих предметов, явлений, свойств и т. п. Они
возникают благодаря отвлечению от тех или иных сторон действи¬
тельности, в процессе анализа предметов, явлений и т. п. действи¬
тельности, выделения в них существенных и несущественных
свойств и происходящих на этой основе обобщений. «Познание
есть отражение человеком природы. Но это не простое, не непо¬
средственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций,
формирования, образования понятий, законов etc...» 21.
Выше говорилось о том, что психике животных, в том числе
и человекообразных обезьян, не презентированы связи и отноше¬
ния предметов объективной действительности, хотя их деятель¬
ность и строится на их основе благодаря тому, что в коре их
головного мозга образуются условно-рефлекторные связи. По¬
скольку же свойства предметов, явлений действительности прояв¬
ляются в тех отношениях, которые между ними устанавливаются,
постольку же животные отражают только те свойства, которые
могут быть непосредственно восприняты органами чувств в форме
ощущений и образов восприятия, причем и эти последние также
не являются фактом их сознания. При наличии только чувствен¬
но-наглядной формы отражения действительности невозможно
никакое осознанное отвлечение от тех или иных сторон действи¬
тельности, от тех или иных свойств предметов, явлений и т. п.,
от тех связей и отношений, в которые поставлены эти предметы,
явления и т. п. в каждый данный момент, невозможно установить
то общее, что присуще целой группе предметов или явлений,
21 В. И. Л о тт и тт. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 163 — 164.
26
а также те признаки, по которым они отличаются друг от друга.
Этому положению, на первый взгляд, противоречит то обстоятель¬
ство, что процесс образования условных рефлексов животных про¬
исходит таким образом, как если бы животное отвлекалось от не¬
которых сторон действительности, производило элементарный
анализ и синтез и делало элементарные обобщения. Однако, это
не так. Дело заключается в том, что, как и установление связей
и отношений предметов и явлений внешней действительности,
имеющей место при образовании условных рефлексов, эти про¬
цессы также носят неосознанный характер, не являются достоя¬
нием субъективного мира животного.
Между тем, труд как процесс опосредованного воздействия
человека одним предметом действительности на другие возможен
только при следующих условиях:
1) Любой трудовой акт строится на основе, с одной стороны,
установления тех связей и отношений, в которые могут быть по¬
ставлены предмет и орудие труда, с другой стороны отвлечения от
тех связей и отношений, в которых находятся предмет и орудие
труда к другим предметам действительности перед началом трудо¬
вого акта.
2) Использование того или иного орудия труда для воздейст¬
вия на предмет труда с целью достижения определенных резуль¬
татов предполагает, с одной стороны, познание таких свойств
орудий и предметов труда, многие из которых не могут быть
отражены при помощи органов чувства, с другой стороны, наличие
перед началом трудового акта мысленного образа того предмета,
который должен получиться в конечном итоге. Так, например,
яри изготовлении уже самого примитивного каменного орудия
первобытному человеку необходимо было знать насколько тверд
или мягок тот материал, из которого он делает это орудие,
знать, какие свойства должно будет иметь изготовленное орудие
(острая режущая поверхность и т. п.). Уже на этом этапе изготов¬
ления орудий, следовательно, предполагается наличие у перво¬
бытного человека способности отвлекаться от всех других свой¬
ств, несущественных с точки зрения возможности использования
данных орудий для достижения каких-либо целей, наличие
способности устанавливать то общее, что должно быть присуще
всем орудиям данного типа.
3) Изготовление любого, даже самого примитивного орудия,
а собственно с этого момента и должно датироваться начало тру¬
довой деятельности первобытных предков человека, могло иметь
место только в том случае, если первобытный человек был уже спо¬
собен предвидеть свои будущие трудовые действия 22, для выпол¬
22 «Совершенно ясно, что целесообразные действия, направленные к отда¬
ленной цели,— пишет В. В. Бунак,— могут развернуться, хотя бы в за¬
чаточной форме, лишь тогда, когда достигнута способность образовывать
27
нения которых было необходимо это орудие, следовательно, так¬
же установить те общие моменты, которые присущи отличающим¬
ся друг от друга трудовым актам, построенным на использовании
этого орудия. Таким образом, акт изготовления орудия мог быть
совершен только при наличии возможности отхода от непосред¬
ственного созерцания действительности.
Итак, анализ предпосылок даже самой элементарной трудовой
деятельности человека показывает, что она возможна только
на основе опосредованного, абстрактного, обобщенного отраже¬
ния действительности. Следовательно, переход к трудовой дея¬
тельности с неизбежностью должен был привести к возникно¬
вению этого, специфически человеческого способа отражения дей¬
ствительности 23.
В подтверждение своего положения о чувственно-образном
мышлении первобытных предков человека сторонники этой точ¬
ки зрения обычно выдвигают тезис о том, что представление как
чувственный образ 24 может носить обобщенный характер. Одна¬
ко, в этой связи обычно ссылаются лишь на то, что в отличие от
образов восприятия в образах представления могут опускаться
некоторые второстепенные черты или признаки предмета. Но
ясно, что этим еще не создается обобщенности образа представ¬
ления, так как он, как и образ восприятия, продолжает, тем не
менее, отражать только тот или иной единичный предмет. Действи¬
тельно, мы не можем себе представить дом или собаку вообще
и т. п. И это понятно, так как мы могли бы это сделать только
в том случае, если бы были возможны обобщенные ощущения,
общие понятия, выделить себя из внешнего мира, т. е. когда вступает в
действие процесс мышления» (В. В. Бунак. Происхождение речи по
23 данным антропологии, стр. 258).
Данная постановка вопроса о взаимоотношении трудовой деятельности
человека и его абстрактного, обобщенного мышления может показаться
противоречивой: труд привел к возникновению абстрактного, обобщен¬
ного способа отражения действительности, но сама трудовая деятельность
возможна только на основе этого последнего. Однако здесь лишь мнимое
противоречие. С нашей точки зрения, трудовая деятельность и абстракт¬
ное, обобщенное мышление представляют собой такое единство, в котором
ни одна из сторон не может рассматриваться как предшествующая дру¬
гой во времени, но в котором определяющей в плане возникновения явля¬
ется трудовая деятельность. Взаимодействие этих двух сторон указанного
единства в ходе дальнейшего развития приводит к качественным изменениям
каждой из них и к их последующему известному обособлению друг от
друга.
24 Слово представление часто употребляют также в смысле элементарное,
научно не отработанное понятие, которое, как и всякое понятие, конечно,
является обобщенным. В близком к этому значении употребляет слово пред¬
ставление И. М. Сеченов, который противопоставляет его «расчлененному
чувственному облику» как «умственную форму», являющуюся результатом
и умственного и физического анализа предметов и их отношений друг к
другу и к человеку» (И. М. Сеченов. Собр. соч., т. 2, М., 1948, стр.
366).
28
являющиеся элементами представления, т. е. если бы в форме
ощущения мог быть отражен, например, красный цвет вообще
или холод вообще и т. п.
Кроме того, существенным здесь является то, что такое опу¬
щение некоторых признаков предметов в представлениях, кото¬
рое имеет место у современного человека, происходит в результа¬
те взаимодействия этих последних с абстрактными понятиями
о предметах и, следовательно, было бы неправильно переносить
эту особенность на представления первобытного человека, если
согласиться с тем, что его мышление не обладало способностью
образовывать понятия, как это утверждают сторонники данной
точки зрения.
В обоснование положения об особой чувственно-наглядной
стадии и историческом развитии мышления человека сторонники
этой точки зрения привлекают этнографические данные по мыш¬
лению современных «первобытных народов», а также материалы
по языкам этих народов.
В этой связи, в частности, в работах ряда ученых рассматри¬
вался счет и его выражение в языках этих народов.
Леви-Брюль, посвящая в своей работе специальную главу
этому вопросу, следующим образом определяет ее задачи: «Раз¬
личные способы исчисления и счета, образования числительных
и их употребление позволят, быть может, уловить, так сказать,
самые приемы мышления в низших обществах в том, что касается
его специфического отличия от логического мышления» 2б.
Характеризуя мышление этих народов в связи с особенностя¬
ми счета, Леви-Брюль пишет далее: «Так как первобытное мыш¬
ление не разлагает синтетических представлений, то оно преиму¬
щественно работает памятью. Вместо обобщающего отвлечения,
которое дает нам понятия в собственном смысле слова, в частности,
понятия чисел, оно пользуется отвлечением, которое считается
со специфичностью, с определенным характером данных совокуп¬
ностей. Короче говоря, это мышление считает и исчисляет спосо¬
бом, который, по сравнению с нашим, может быть назван кон¬
кретным» 26.
Леви-Брюль утверждает далее, что для первобытных народов
характерно непосредственное восприятие количества тех или иных
предметов, в силу чего эти народы, по мнению Леви-Брюля не
нуждаются в числительных. Он пишет: «Уже у некоторых жи¬
вотных в отношении очень простых случаев отмечена способность
подобного рода... Если мы вспомним, что, по словам большинства
наблюдателей, память первобытных людей феноменальна (вы¬
ражение Спенсера и Гиллена), граничит с чудом (Шарльвуа),
то тем больше оснований думать, что они легко могут обходиться
25 Л. Л е в и -Б р ю л ь. Первобытное мышление, стр. 120.
28 Там же.
29
без имен числительных. Благодаря привычке, каждая совокуп¬
ность предметов, которая их интересует, сохраняет в их памяти
с той же точностью, которая позволяет им безошибочно распоз¬
навать след того или иного животного, того или иного лица. Стоит
появиться в данной совокупности какому-нибудь недочету, как
он тотчас будет ими обнаружен. В этом столь верно сохраненном
в памяти представлении число предметов или существ еще не диф¬
ференцировано: ... ничто не позволяет выразить его отдельно.
Тем не менее, качественно оно воспринимается или, если угодно,
ощущается. Когда они собираются на охоту, они, сидя уже в сед¬
ле, осматриваются вокруг, и если нехватает хотя бы одной из
многочисленных собак, которых они содержат, то они прини¬
маются звать ее...» 27.
Э. Кассирер, работа которого также содержит специальный
раздел, посвященный истории счета, высказывает по этому воп¬
росу аналогичную точку зрения. «Здесь это индивидуальные мно¬
жества,— пишет он,— которые распознаются и отличаются один
от другого по какому-либо индивидуальному признаку. «Число»
множества выступает, поскольку о нем вообще можно говорить,
не в форме определенной измеренной числовой величины, но как
некоего рода конкретное представление числа, как некое нагляд¬
ное качество, которое связано с вначале еще полностью нерасчле-
ненным общим впечатлением от множества» 28.
В соответствии с этими особенностями первобытного мышления
утверждает далее Леви-Брюль, в языке (числительных) этих
народов выражаются восприятия конкретных множеств пред¬
метов.
«То, что первобытное мышление выражает в языке, это — не
числа в собственном смысле слова, а совокупности-числа, из ко¬
торых оно не выделило предварительно отдельных единиц... оно
(мышление.— В. П.) представляет себе совокупности существ
или предметов, известные ему одновременно и по своей природе
и по своему числу, причем это последнее ощущается и воспри¬
нимается, но не мыслится отвлеченно» 29 (выделено нами. —
В. П.).
В этом утверждении Леви-Брюль, как и Э. Кассирер, опирались
на то, что: 1) в ряде языков (индейских, полинезийских и мела¬
незийских) народов, причисляемых к «первобытным», существует
несколько рядов последовательно возрастающих числительных,
каждый из которых (рядов) используется только при счете опре¬
деленных предметов; 2) в ряде языков существуют самостоятель¬
ные обозначения некоторых количеств определенных предметов,
27 Л. Лев и-Б р ю л ь. Первобытное мышление, стр. 121.
28 Ernst Cassirer. «Philosophic der symbolischen Formen». Erster Teil.
Die Sprache. Berlin, 1923, стр. 187.
28 Л. Л e в и-Б p ю л ь. Указ, соч., стр. 129.
30
пе образующие последовательного числового ряда (так называе¬
мые числа-совокупности 30).
Леви-Брюль и Э. Кассирер в этой связи ссылались, например,
на числительные в индейских языках Северной Америки (цим-
шиан, где имеется 7 рядов числительных, употребляющихся для
подсчета предметов, принадлежащих к разным классам — длин¬
ных предметов, круглых предметов, людей и т. д.; дене и др.),
а также языки туземцев Фиджи, Соломоновых островов, где, на¬
пример, есть отдельные названия для 100 челноков, 100 кокосо¬
вых орехов, 1000 кокосовых орехов и т. п.31
Однако, при ближайшем рассмотрении соответствующих фак¬
тов теория Леви-Брюля — Кассирера о непосредственном вос¬
приятии количества у первобытных народов, согласно которой
числительные языков этих народов обозначают чувственные образы
восприятия того или иного конкретного множества предметов,
оказывается несостоятельной.
Во-первых, по данным зоопсихологии (исследования Ладыги¬
ной-Котс, Г. 3. Рогинского и др.) и детской психологии 32 непо¬
средственное восприятие конкретных множеств предметов, т. е.
когда разница в количество предметов улавливается самим вос¬
приятием без какого-либо подсчета, возможно лишь в очень не¬
больших пределах (до 5).
Во-вторых, как уже правильно отметил Ф. Боас и что под¬
тверждается также наблюдениями над народами Крайнего Се¬
вера СССР, так называемые первобытные люди не потому за¬
мечают отсутствие одной лошади в большом стаде или собаки
в большой своре, что они непосредственно ощущают разницу
в количестве, а потому, что они хорошо знают каждую лошадь
или собаку 33.
Ссылки Леви-Брюля и других сторонников этой теории на
числительные «первобытных» народов также оказываются несо¬
стоятельными.
Во-первых, Леви-Брюль и др. односторонне подбирают фак¬
ты из языков этих народов и совершенно не объясняют, почему
в языках пе менее «первобытных» народов счет любых предметов
ведется при помощи одних и тех же числительных (как, например,
в языке туземцев островов Муррей, в языке гуарани, по данным
самого Леви-Брюля или, например, в эскимосском, чукотском и
целом ряде других языков народов Севера).
30 По терминологии И. Г. Башмаковой и А. П. Юшкевич (И. Г. Башма¬
кова и А. П. 10 ш к е в и ч. Происхождение систем счисления. «Энцик¬
лопедия элементарной математики», кн. 1, 1951, стр. 23).
31 Л. Л е в и -Б р ю л ь. Указ, соч., стр. 129—130.
32 См.: Л.А.Я блоков. Восприятие множества и счет при формировании
первоначальных понятий о числе. Автореф. канд. дисс. М., 1951, стр. 2—3.
33 Ф. Б о а с. Ум первобытного человека. М.— Л., 1926, стр. 84.
31
Во-вторых, как показывает анализ числительных в некоторых
из тех языков, где при счете разных предметов употребляются
различные числительные, конкретный счет в этих языках объ¬
ясняется отнюдь не тем, что числительные этих языков обозначают
восприятия соответствующих конкретных множеств.
Для подтверждения этого положения мы сошлемся на данные
анализа числительных в нивхском (гиляцком) языке.
В нивхском языке, как и в вышеуказанных языках, для обоз¬
начения одного и того же количества различных предметов ис¬
пользуются отличающиеся друг от друга числительные, которые
образуют 26 различных систем, каждая из которых используется
при счете предметов определенного рода.
Однако, лингвистический анализ 34 числительных различных
систем показывает, что при отличии соответствующих числитель¬
ных этих систем друг от друга они имеют в своем составе общие
собственно количественные обозначения, что различие числи¬
тельных одной системы от соответствующих числительных дру¬
гих систем в тех случаях 36, когда оно имеет место, создается за
счет того, что эти числительные, кроме собственно количествен¬
ных обозначений, имеют в своем составе дополнительные фор¬
манты (показатели систем), возводимые к названиям предметов
счета.
Иначе говоря, в генезисе числительные всех систем, имею¬
щие в своем составе особые форманты (а такими являются далеко
не все), каковыми они отличаются друг от друга, представляли
собой сочетания собственно количественных обозначений со сло¬
вами, обозначающими различные предметы счета (лодки, нарты,
связки юколы, связки корма для собак, ручные четверти, са¬
жени, людей и животных и т. д.).
Поэтому есть все основания утверждать, что в прошлом в нив¬
хском языке счет любых предметов велся при помощи одних и тех
же числительных, каковыми являлись собственно количественные
обозначения, что современный конкретный счет, т. е. счет при
помощи отличающихся друг от друга соответственно характеру
предметов счета числительных, возник как вторичное явление по
отношению к этому первому счету, т. е. к счету при помощи соб¬
ственно количественных обозначений.
Этот вывод, конечно, не означает, что выделенные нами соб¬
ственно количественные обозначения, исторически выступавшие
как самостоятельные числительные, изначально передавали аб¬
страктные понятия чисел 1, 2, 3 и т. д., не означает, следователь-
84 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I. М.— Л.,
1962, стр. 179-190, 194—221.
85 Специфичность счета выдерживается последовательно только до пяти, так
как числительные после пяти некоторых систем не включают в свой состав
показателей систем.
32
но, изначальности и априорности понятия абстрактного количе¬
ства.
Этимологическое наследование выделенных собственно коли¬
чественных обозначений показывает, что они восходят к словам
с конкретным предметным или иным значением 36.
Данные анализа нивхских количественных числительных,
таким образом, свидетельствуют о том, что конкретный счет в нив¬
хском языке возник не потому, что соответствующие числитель¬
ные обозначали образы восприятия и представления конкретных
множеств предметов, что было бы ошибочным делать из факта
существования конкретного счета вывод о том, что носители этих
языков не способны отвлечься от качественных особенностей
предметов счета.
Как уже отмечалось, современный нивхский конкретный счет
имеет многочисленные параллели в других языках, например,
в индейских языках Северной Америки (цимшиан, дене и др.).
В этих последних отличающиеся друг от друга числительные,
обозначающие одно и то же количество, по-видимому также
включают в свой состав общее для всех них собственно количе¬
ственное обозначение 37, т. е. факт конкретного счета в этих язы¬
ках, как и в нивхском, также не доказывает того, что числитель¬
ные в этих языках якобы выражают чувственные образы воспри¬
ятия и представления конкретных множеств предметов 38.
30 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I, стр. 204—
214, а также стр. 35—37 настоящей работы.
37 См., например, следующие числительные из языка дене, приведенные в
работе Л. Леви-Брюля (стр. 130): тхане стри лица3, тхат стри раза3,
тхатоэн св трех местах3, тхаух ‘тремя способами3, тхайлтох ‘три пред¬
мета вместе3, тхоэлтох стрн лица вместе3, тхахултох стри раза, рассмат¬
риваемые вместе3, имеющие общий компонент тха, с которым, видимо, и
связано значение три. Очевидно, что окончательные выводы в отношении
генезиса числительных в этих языках могут быть сделаны только после
специального лингвистического анализа. Такой анализ был, например,
проделан в отношении числительных языка науру (см.: Paul Н a m b-
г и с h. Die Sprache von Nauru. Hamburg, 1914). Автор этой работы при¬
ходит к выводу, что в числительных этого языка выделяются корни и суф¬
фиксы-классификаторы, которыми отличаются друг от друга соответствую¬
щие числительные различных рядов.
38 Вопрос о существовании во многих языках особых обозначений для конк¬
ретных совокупностей предметов типа русского «дюжина» (см. выше, стр.
31), каковые (обозначения) не образуют последовательного числового
ряда в отличие от рассмотренных выше числительных в нивхском и дру¬
гих языках, требует специального исследования. Такие обозначения воз¬
никли, по-видимому, потому, что при обмене, торговле и т. п. фигурировали
постоянные в количественном отношении совокупности предметов (10
кокосовых орехов, 12 рубах и т. п.), ввиду чего возникала необходимость
в их специальном обозначении, которые постепенно получали и количест¬
венное значение. На это обстоятельство указывает уже Тэйлор. «При
счете раков и мелкой рыбы они (летты.— В. П.) бросают их по три, и по¬
тому слово mettens с бросание3, получило значение 3; камбала же вяжется
партиями в тридцать штук, и слово kahlis ‘веревка3 получило значение
2 Панфилов В. 3.
33
Говоря о причинах возникновения современных конкретных
числительных нивхского языка (как, очевидно, и аналогичных
числительных указанных языков), необходимо учитывать внут¬
ренние закономерности развития самого языка.
Выступая в качестве определителей количества, собственно
количественные обозначения образовывали с названиями предме¬
тов счета синтаксические сочетания определение + определяе¬
мое. Эти сочетания, как и сочетания современных количествен¬
ных числительных с именами существительными, происходили
по способу примыкания.
Слова, с которыми сочетались собственно количественные обоз¬
начения, как об этом свидетельствуют этимологии показателей
систем, обозначали предметы, как правило, имеющие большое
хозяйственное или иное значение в жизни нивхов, т. е. такие,
необходимость в счете которых возникала наиболее часто. Есте¬
ственно, что вследствие этого собственно количественные обо¬
значения образовывали с этими словами устойчивые сочетания,
которые постепенно начинали лексикализоваться. Этот процесс
еще до сих пор не закончился. Так, например, если первые пять
числительных для счета лодок в настоящее время уже являются
словами, хотя в генезисе представляли собой синтаксические соче¬
тания собственно количественных обозначений со словом му ‘лод¬
ка5, то при счете от 6 до 10 слово му ‘лодка5 сочетается с соб¬
ственно количественными обозначениями в качестве определяе¬
мого имени. Так имеем: му н'им ‘одна лодка5, букв.: ‘лодка одна
лодка5 (му ‘лодка5; н'им <7 * н'и ‘один5 + му ‘лодка5), но way
му, му wax ‘шесть лодок5.
Вокруг числительных некоторых систем происходит группи¬
ровка имен существительных в классы. Показатели этих систем,
как обнаруживают их этимологии, восходят к словам, которые
имели весьма обобщенное значение и от которых впоследствии
был образован целый ряд слов с более конкретным значением 39.
Таким образом, возникавшие числительные этих систем наряду
с количественными представлениями передавали достаточно ши¬
рокое предметное значение. В силу этого с числительными этих
систем получали возможность сочетаться слова с такими более
конкретными значениями, которые могли выступать в качестве
конкретизатора предметного значения, передаваемого второй со¬
ставной частью этих числительных. Таким образом, вокруг чи¬
слительных этих систем начали группироваться те имена суще¬
ствительные, которые могли выступать при них в этой функции.
Различающиеся друг от друга числительные различных систем
возникли не потому, что в нивхском языке существовало деление
имен существительных на классы, наоборот, это деление было
этого числа» (Б. Тэйлор. Первобытная культура. СПб., 1896, стр.
228). См. подробнее ниже, стр. 38—39.
19 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I, стр. 198—204.
34
обусловлено тем, что в нивхском языке по внутренним законам
его развития начали образовываться числительные, передающие
также и значение предметности.
Таким образом, источник ошибки Леви-Брюля, Кассирера и
др., которая допускается ими в истолковании факта наличия в
ряде языков так называемых первобытных народов конкретного
счета, заключается в том, что, по существу отождествляя язык
и мышление и прямолинейно связывая факты языка и мышления,
они игнорируют действительную историю образования конкрет¬
ных числительных в этих языках.
Между тем, используя языковые данные для установления исто¬
рии развития мышления необходимо постоянно иметь в виду, что
хотя язык существует лишь постольку, поскольку он является
средством осуществления и существования мышления, тем не менее,
раз возникнув в связи с возникновением мышления, язык обра¬
зует относительно самостоятельное явление и имеет свои внут¬
ренние законы развития, которые не могут быть сведены к зако¬
нам развития мышления; что было бы неправильно искать объяс¬
нение всех языковых явлений в фактах мышления 40.
На основании языковых данных и прежде всего этимологиче¬
ского анализа числительных, а также этнографических данных
и исследований, посвященных развитию понятия количества и
счета у детей, можно выделить некоторые существенные моменты
в развитии понятия количества и счета в истории человеческого
мышления 4г.
Этимологический анализ собственно количественного обозна¬
чения *ми сдва5 в нивхском языке, обнаруживающий его об¬
щность с собирательным суффиксом -м и корневым элементом
местоимений 1-го лица двойственного и множественного числа 42,
позволяет прийти к выводу, что на первом этапе развития счета
выделялись лишь понятия один и много. Этот вывод подтвержда¬
ется материалами качинского языка, в котором наряду с числи¬
тельным ni сдва5 существует суффикс множественного числа ni,
а также этнографическими данными о счете у ботокудов, которые
употребляли лишь числительное один, а дальше говорили много 43.
Как свидетельствуют этнографические данные по счету «пер¬
вобытных» народов 44, возникновению понятий о больших, чем один,
40 См. подробнее стр. 200 и след, настоящей работы.
41 См. также: В.3.Панфилов.К истории счета. НДВШ. «Филол. науки»,
42 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I, стр. 205—
43 Levi L. Conant. Primitive Number systems. Annual Report of the Board
of Regents of the Smithsonian Institution, Washington, 1893.
44 См.: Л. Л e в и-Б p ю л ь. Первобытное мышление, стр. 122—129; И. Г.
БашмаковаиА. П. Юшкевич. Указ, соч., стр. 18—21. Инте¬
ресные наблюдения, касающиеся коренного населения Австралии и под¬
тверждающие это положение, приводятся также в кн.: Уильям Б а к-
2*
35
количествах предшествовал такой этап в развитии счета, когда
устанавливалась лишь равночисленность, или равномощность
конкретных множеств предметов, т. е. когда они приводились во
взаимно-однозначное соответствие без определения количества,
числа предметов, образующих эти множества. Установление тако¬
го взаимно-однозначного соответствия каких-либо множеств,
образуемых качественно отличающимися друг от друга предме¬
тами, уже предполагает абстрагирование от всех качественных
различий предметов, образующих такие множества и выделение
их общего свойства — свойства равночисленности. Этот этап
в развитии счета является необходимой исторической и логиче¬
ской предпосылкой образования понятий об определенных коли¬
чествах, поскольку «число можно определить как общее свой¬
ство всех равномощных друг другу множеств 45.
В качестве эквивалента, или эталона, по отношению к которому
устанавливалась равночисленность какого-либо конкретного мно¬
жества, могли использоваться разнообразные множества предме¬
тов, как, например, пальцы рук и ног и другие части человече¬
ского тела, камешки 4в, палочки и т. п. В дальнейшем по мере
возникновения понятия о том или ином определенном количе¬
стве (2, 3, 4 и т. д.) для их обозначения использовались или наз¬
вания таких множеств — эквивалентов 47, или название соответ¬
ствующего члена такого множества, ели оно состояло не из одно¬
родных предметов и каждый из них имел свое обозначение (части
человеческого тела и т. п.)48, или слово (словосочетание), указы¬
вавшее на тот способ, движение при счете, которое совершалось
при достижении соответствующего члена данного множества-
эквивалента или которым заканчивался подсчет 49 и т. п.
Морфологическая разнородность числительных, отмечаемая
л и. Австралийский робинзон. М., 1966.— «Перед уходом охотники,—
пишет Бакли,— следуя обычаю, нанесли на руки штрихи, чтобы по ним
определять, сколько дней они будут отсутствовать; то же самое сделал
один из тех, кто оставался в лагере. Стирая каждый день штрих, он будет
знать, сколько прошло времени» (стр. 49; см. также стр. 32, 40).
46 С. А. Яновская. О так называемых «определениях через абстракцию».
«Сборник статей по философии математики». М., Учпедгиз, 1936, стр. 111.
46 Известно, например, что слово калькуляция (счет, расчет) происходит от
латинского calculus 'камень, камешек5.
47 См., например, числительное 'пять’ во многих языках, производное от
слов со значением рука.
48 См., например, этимологию числительного стамат 'четыре5 в эскимос¬
ском языке, букв.: скатывающийся (по отношению к среднему пальцу),
т. е. четвертый палец при любой точке отсчета (Г.А. Меновщиков.
Из истории образования числительных в эскимосском языке.— ВЯ, 1956,
№ 4, стр. 64—65).
48 См., например, этимологию эскимосского числительного к’уля 'десять5,
букв.: 'верх, верхний5, поскольку при окончании счета на пальцах рук
считающий поднимал кисти рук вверх, ладонью правой руки покрывал
поднятые вверх пальцы левой руки (Г. А. Меновщиков. Указ, соч.,
стр. 66—67).
36
для многих языков 00, является следствием этого отсутствия еди¬
ной линии в происхождении числовых названий.
То или иное определенное количество могло получить и боль¬
ше, чем одно название, поскольку в качестве множеств-эквивален¬
тов могли выступать несколько одинаковых в количественном
отношении совокупностей предметов. Видимо, этим объясняется
тот факт, что понятие пять связано в нивхском с *хон <много>
и *т'о срука\ а понятие два, выражаясь собственно количествен¬
ным обозначением *ми, связано также со словом тоггрт' Двой¬
няшки5.
Поэтому, например, отсутствие общего индоевропейского ар¬
хетипа числительного СР при общности архетипов числитель-
ных’2’—’10’ еще не дает основания для вывода, «что числительное
I образовалось гораздо позднее, чем числительное 2—10 и даже
100,... что понятие числа 1 и его название возникли в период «рас¬
пада» (или, в крайнем случае, в начале периода «распада») индо¬
европейского языкового единства»®1, т. к. понятие один в индо¬
европейском праязыке могло связываться с несколькими назва¬
ниями, и закрепиться в дальнейшем за разными названиями в раз¬
ных индоевропейских языках. Так, например, в чукотском языке
понятие один, выражаясь числительным ыннен, связано также с пер¬
вым компонентом числительного^он-ъачгынкэн^букв./одинрядом
(отодвинут)5 и повторительного числительногоцун-эче^одкн раз5 ®а.
Очевидно также, что выделение единичного является необхо¬
димым условием не только для образования понятий о больших
количествах, но и условием выделения и сравнения в качествен¬
ном отношении какого-либо одного предмета с другим ®3.
Можно было бы предположить, что этап установления равно-
численности в истории возникновения счета должен был привести
60 См.: В. А. Б р и м. Система числительных в германских языках. Сб. «Язы¬
коведные проблемы по числительным», т. I. Л., 1927, стр. 159—160.
61 В. П. М а ж ю л и с. Индоевропейская децимальная система числитель¬
ных.— ВЯ., 1956, № 4, стр. 54.— Аналогичную точку зрения по этому
поводу высказывал также С. П. Обнорский («Заметки по русским числи¬
тельным». М., 1935, стр. 329). Отметим также, что, вопреки утверждению
В. П. Мажюлиса, понятие один возникает у детей не позднее, чем понятие
два (см.: Л.А. Яблоков. Восприятие множества и счет при формиро¬
вании первоначальных понятий о числе. Автореф. канд. дисс., М., 1951,
стр. 8).
62 Сведения по чукотскому языку нами получены от доктора филол. наук
П. Я. Скорика.
63 В этой связи существенно также отметить, что в нивхском языке собственно
количественное обозначение н'и ‘один* совпадает с личным местоимением
1-го л. ед. ч. ни ‘я*, от которого образовано личное местоимение 1-го л.
мн. ч. нык (мы\ В эскимосском языке устанавливается связь числитель¬
ного атпасик ‘один* и основы ата со значением ‘отец, глава чего-либо’
(см.: Г. А. Меновщиков. Из истории образования числительных
в эскимосском языке, стр. 62). Эти и подобные им факты из других языков
также свидетельствуют о том, что понятие один предшествует по времени
своего возникновения понятиям о больших, чем один количествах.
37
к возникновению многих рядов последовательно возрастающих
числительных, каждый из которых использовался при счете в
соответствии с качественными особенностями исчисляемых пред¬
метов, поскольку в качестве множеств-эквивалентов использова¬
лись различные совокупности предметов в соответствии с каче¬
ственными особенностями предметов тех множеств, равночислен-
ность которых устанавливалась. Однако, такого рода предполо¬
жение, по нашему мнению, не может быть принято по следующим
соображениям. Выбор множества-эквивалента с учетом специ¬
фики предметов множества, равночисленность которого устанав¬
ливалась, мог привести к возникновению последовательно возра¬
стающих числовых обозначений только в том случае, если каж¬
дый из членов множества-эквивалента был строго индивидуали¬
зирован по своим качествам и, следовательно, названию. Но, во-
первых, практически это могло иметь место только в отношении
единичных множеств-эквивалентов (части человеческого тела, но
не камешки, палочки и т. п.). Во-вторых, при этом получилось бы,
что тождественные по своим качествам члены множества, равно¬
численность которого устанавливалась, соотносились бы с раз¬
личными по своим качествам членами множества-эквивалента,
что противоречит самой идее учета качественной специфики чле¬
нов равномощного множества, поскольку установление равночис-
ленности возможно лишь при отвлечении от качественных осо¬
бенностей членов обоих множеств.
Тем не менее в этом плане рядом авторов 64 рассматриваются
такого рода факты как: 1) Существование во многих языках не¬
скольких систем числительных, каждая из которых образует по¬
следовательно возрастающий числовой ряд и используется только
при счете определенного круга предметов (см., например, в нив¬
хском, некоторых индейских языках и т. д.). 2) Существование
во многих языках как первобытных народов, так и народов, сто¬
ящих на высокой ступени цивилизации, как, например, в индо¬
европейских языках такого рода слов, которые обозначают опре¬
деленные в количественном отношении совокупности предметов,
но которые, однако, не образуют последовательного числового
ряда (см., например, нивхские ар ссвязка юколы обычно из 25
парных юколин5, хуви «связка корма для собак обычно из 50
одинарных юколин5 и др.; немецкое Mandel с15 снопов5, Stiege
«20 штук5, wall с80 штук5 преимущественно в рыботорговле (от
готского walus «палка5 по числу рыб, взятых на одну жердь)
и См.: И. Г. Башмакова и А. П. Юшкевич. Указ, соч., стр. 23—24;
Л. Л е в и-Б р ю л ь. Указ, соч., стр. 130—131. Он вместе с тем рассмат¬
ривает такого рода факты, как отражение в языке этапа непосредственного
восприятия количества совокупностей предметов, аналогичного воспри-
ятиюцвета, формы и т. п. (Указ, соч., стр. 121, 129). См. об этом под¬
робнее выше, стр. 29-31 настоящей работы.
38
и т. д.) вв. Однако и те, и другие языковые факты, по-видимому,
имеют иного рода происхождение, чем это утверждают сторон¬
ники данной точки зрения.
Выше уже отмечалось, что, например, в нивхском языке соот¬
ветствующие числительные различных систем, учитывающих ка¬
чественные особенности предметов счета, имеют в своем составе
общие собственно количественные обозначения, а их вторые ком¬
поненты, которыми они и отличаются друг от друга, являются (или
восходят) названиями предметов счета. Таким образом, есть ос¬
нования утверждать, что отличия соответствующих числитель¬
ных различных систем возникли в нивхском языке как результат
перерастания синтаксических словосочетаний, образуемых из уже
существовавшего общего числового обозначения + название пред¬
мета счета, в сложные слова по внутренним закономерностям са¬
мого языка. Немалую роль в этом процессе, по-видимому, сыграло
то обстоятельство, что уже возникшие к этому времени общие чис¬
ловые обозначения, еще не могли употребляться абстрактно, но
всегда должны были сопровождаться названиями предметов счета.
Так, например, С. Н. Стебницкий отмечал, что «коряк не
мыслит понятия три или какого-нибудь другого числа вне его
отношения к какому-либо предмету, отвлеченно» в6.
Что же касается существования во многих языках индиви¬
дуализированных названий определенных совокупностей пред¬
метов, то, по-видимому, вполне определенное количественное
значение они получают только в тех языках, где уже существуют
числительные, как обозначения соответствующих количеств.
Очевидно, что определенное числовое значение таких названий
возникло на основе уже существующих числовых обозначений
в связи с тем, что в торговле, обмене, производстве ит. п. фигури¬
ровали устойчивые в количественном отношении совокупности
предметов. Получив такое вполне определенное количественное
значение некоторых из таких индивидуализированных названий
совокупностей предметов могли впоследствии даже вытеснить ос¬
новное числовое обозначение. Такова, например, история возник¬
новения числительного сорок в русском языке 67.
В тех же языках, где еще нет соответствующих числовых обоз¬
начений такие индивидуализированные названия совокупностей
предметов не могут иметь и определенного числового значения и,
по-видимому, в процессе торговли, обмена и т. п. устанавливалась
лишь равночисленность ими обозначаемых совокупностей предме¬
тов с множествами-эквивалентами.
66 См.: В. А. Б р и м. Система числительных в германских языках, стр. 157—
158; В. Б. III к л о в с к и й. Числовое значение сяйца’ в романо-герман¬
ском.— Сб. «Языковедные проблемы по числительным», стр. 134, прим. 1.
66 С. Н. С т е б и и ц к и й. Объяснительная записка и перевод к учебнику
арифметики па нымыланском (корякском) языке.
67 См.: Л. А. Б у л а х о в с к и й. Исторический комментарий к литера¬
турному русскому языку. Харьков — Киев, 1936, стр. 136.
39
Таким образом, по нашему мнению, этап установления равно-
численности мог привести лишь к возникновению отдельных па¬
раллельных числовых обозначений на основе названий нескольких
равномощных множеств-эквивалентов, но не к возникновению
многих рядов последовательно возрастающих числительных.
Как показывают этимологии собственно количественных обоз¬
начений в нивхском языке лишь названия некоторых количест¬
венных понятий восходят к обозначению руки и ее частей (чис¬
лительные ‘5’, ‘9’, возможно другие же восходят к словам
со значением много (числительные с2\ ‘6’, ‘7’, ‘5’, 40’ в наз¬
ваниях десятков, 400’), которые, несомненно, исторически яв¬
лялись обозначениями каких-то конкретных множеств-эквива¬
лентов. Такая этимологическая разноплановость собственно ко¬
личественных обозначений в нивхском языке (равно как и числи¬
тельных в других языках) и перебои в семантической линии раз¬
вития числовых обозначений (‘5’ связано с понятием о руке,
‘6’, ‘7’ с названием какого-то множества предметов, ‘9’ опять
связано с рукой), подтверждая положение о том, что в качестве
множеств-эквивалентов использовалась не только рука и другие
части человеческого тела, вместе с тем говорит о том, что и после
возникновения тех или иных количественных понятий, рука
продолжала использоваться при счете. Только в силу этого в
дальнейшем при образовании понятий о больших количествах
могли использоваться слова, связанные с ручным счетом.
По-видимому, общей закономерностью является то, что числи¬
тельные, обозначающие большие числа обычно восходят к сло¬
вам, являющимся названиями вещей, которые встречаются в
большом количестве или представляют собой большую массу.
Так славянское тьма обозначает 10.000, санскритские satudra
‘океан’ — 10000000000, salila ‘морской поток’ — 100000000000;
в древнеегипетском числительное 100000 обозначалось иерогли¬
фом для головастика, числительное 1000 обозначалось иероглифом
для лотоса88; нивхское H'oMqa 4000’, по-видимому, сопостав¬
ляется со словом н'эм^ ‘комар’ и т. п.89
Не может быть сомнения в том, что понятие о том или ином
абстрактном количестве (1, 2, 3, 4, 5 и т. д.) возникает в ходе
исторического развития человеческого мышления значительно
позднее, чем, например, предметные понятия. Поскольку выше
было показано, что языковые данные по счету некоторых наро¬
58 PaulThieme. Die Heimat der indogermanischen Gemeinsprache. Wies¬
baden, 1954, стр. 18 и след.; T. А. Д e г т e p e в а. Формы проявления се¬
масиологических законов.— Сб. «Законы семантического развития в язы¬
ке». М., 1961, стр. 19—20.
69 В этом отношении представляет интерес также и следующий способ обоз¬
начения большого количества в нивхском языке, отмеченный нами в фоль¬
клорном тексте: Пилкыр н'о н'адр тый н'лами солки hapa имыд' сБоль¬
шущий амбар один, а также половину мари оленей (ему) отдал5.
40
дов не дают основания утверждать, что числительные в этих язы¬
ках выражают чувственные образы восприятия и представления
тех или иных множеств конкретных предметов, а не понятия об
определенных количествах (1, 2, 3, 4, 5 и т. д.), то тем более неве¬
роятно, что отражение гипотетической стадии чувственно-образ¬
ного мышления может быть обнаружено в других явлениях этих
первобытных языков, как, например, в словах обозначающих
предметы или явления объективной действительности и т. п.
Сторонники теории об особой чувственно-наглядной стадии
исторического развития человеческого мышления в этом плане,
обычно указывают на чрезвычайную бедность общими и родовыми
понятиями и чрезвычайную специализацию названий в языках
первобытных народов 60. Не говоря уже о том, что эти факты
сами по себе еще отнюдь не говорят о том, что в том или ином
специальном названии выражается чувственно-наглядный образ
того или иного конкретного предмета, следует обратить внимание
на то, что подбор этих фактов носит весьма односторонний ха¬
рактер. Па неполноту и односторонность подбора фактов, ка¬
сающихся способности так называемых первобытных народов
образовывать и выражать посредством своих слов понятия раз¬
личной степени абстрактности и обобщенности, в свое время ука¬
зывал уже В. Гумбольдт. «Неправильной уже самой по себе,—
писал он,— является попытка определить круг понятий данного
народа в данный период его истории, исходя из словаря. Не го¬
воря уже о неполноте и случайности тех словарей неевропейских
народов, которыми мы располагаем, в глаза бросается то об¬
стоятельство, что большое количество понятий, в особенности не
материального характера, которые особенно охотно принимаются
в расчет при подобных сопоставлениях, может выражаться по¬
средством необычных и потому неизвестных метафор или же опи¬
сательно. Более решающим в этом отношении обстоятельством
является то, что в кругу понятий и в языке каждого, даже и не¬
цивилизованного народа наличествует некая совокупность идей,
соответствующая безграничным возможностям человеческого
прогресса, откуда можно без посторонней помощи черпать все,
в чем испытывает потребность человечество. Не следует называть
чуждым для языка то, что в зародыше обнаруживается в этих нед¬
рах. Фактическим доказательством в данном случае являются язы¬
ки первобытных народов, которые как, например, филиппинские
и американские языки уже давно обрабатываются миссионерами.
В них без использования чужих выражений находят обозначения
даже чрезвычайно абстрактные понятия» в1.
60 См. выше, стр. 18-19 настоящей работы. См. также: Л. Л е в и-Б р ю л ь.
Указ, соч., стр. 95—119.
61 В. Гумбольдт. О различии строения человеческих языков и его
влиянии на духовное развитие человеческого рода. «Хрестоматия по исто¬
рии языкознания XIX—XX вв.». М., 1956, стр. 70.
41
Если исключить из этого высказывания В. Гумбольдта те
моменты, которые навеяны учением И. Канта об априорных кате¬
гориях человеческого разума, оно во многом оказывается спра¬
ведливым.
Действительно, наряду с такими случаями, когда при большой
детализации предметных, качественных и др. названий, отсут¬
ствует такое название, которое является общим для всех них (см.
например в ненецком языке, где при детализации названия цветов
и мастей животных отсутствует слово со значением цвет, окра¬
ска), мы имеем, во всяком случае, не меньшее количество таких
случаев, когда наряду со специальными названиями имеется и
общее название.
Приведем несколько примеров из языков народов Севера
СССР 62.
1. В нивхском языке при нескольких десятках названий раз¬
личных пород деревьев (дой ‘лиственница5, wapwu ‘пихта5,
huec ‘береза5, кмый ‘дуб5 д'олдо ‘кедр5, Тгэугги ‘ольха5, мэзла
‘рябина5 и т. д.) есть слово т'иур с общим значением ‘дерево,
лес’ (ам. д.).
2. В нивхском языке при таком же большом количестве наз¬
ваний различных пород рыб (туки ‘осетр5, п'ирггыр ‘сазан5,
gowod' ‘калуга5, лыуи ‘кета осенняя5, вэл ‘кета летняя5 и т. д.)
есть слово чо с общим значением ‘рыба5 (ам. д.).
3. В эскимосском языке при большой детализации названий
моржей (аргуг'ак' ‘морж, плывущий к западу5, к'аврык' ‘морж,
плывущий к северу5, ак'ылюг'рак' ‘морж, плывущий то водном, то
в другом, направлении5, эхлъык ‘питающийся морж5 к'авалыг' рак’
•морж, спящий на воде5 и т. д.) есть слово айвык1 с общим значе¬
нием ‘морж5. В свою очередь, слово айвык’ ‘морж (вообще)5
покрывается более общим названием тыг'ик'усяк' ‘морской зверь5,
которое наряду с моржами, относится также к нерпам (них'сяк
общее название при ряде специальных названий), китам (аг'вы-
пик общее название при ряде специальных названий) и другим
морским животным.
4. В ненецком языке при наличии около сорока названий раз¬
личного вида снега (идебя 'рыхлый снег5, инггаем ‘выветренный
снег5, хав' ‘ломкий глубокий снег5, сырад ‘затверделый глубокий
снег, образующийся на берегу озер и рек5 и т. д.) есть общее наз¬
вание сыра ‘снег (вообще)5. В том же ненецком языке имеется
больше двадцахи названий различных видов нарт при наличии
общего названия хан ‘нарта (вообще)5.
и Сведения по эскимосскому (чаплинский диалект) и ненецкому языкам,
словарный состав которых к настоящему времени уже достаточно хорошо
изучен, нами получены от старших научных сотрудников ЛО Ин-та язы¬
кознания АН СССР Г. А. Меновщикова и Н. М. Терещенко; см. также:
Г.А. Меновщиков. О некоторых социальных аспектах эволюции
языка.— Сб. «Вопросы социальной лингвистики». Л., 1969.
42
Следует заметить, что истолковывая эти и им подобные факты
большой специализации названий в „первобытных" языках нельзя
упускать из виду практической потребности и направленности
такой специализации (большое хозяйственное значение соответ¬
ствующих предметов или явлений (нарт, рыбы и т. п.), необхо¬
димость быстрой и точной ориентировки на охоте — специали¬
зация названий животных в зависимости от их положения и т. п.).
Не может быть сомнения в том, что все эти факторы практической
необходимости играют большую роль при специализации назва¬
ний 63 (сравни, например, факт большой специализации у ненцев
названий различных видов мха и лишайника (корм для оленей!)
с фактом наличия только одного названия для всех видов цветов,
которых летом бывает очень много в тундре) и что было бы не¬
правильно объяснять все эти факты особенностями мышления
(конкретностью, предметностью и т. п.) соответствующих наро¬
дов, рассматривать их как пережиточные явления особой чув¬
ственно-наглядной стадии в развитии человеческого мышления.
Итак, ни языковые, ни этнографические данные не подтвер¬
ждают положения об особой чувственно-наглядной стадии в раз¬
витии человеческого мышления, когда мышление якобы целиком
происходило в образах восприятия и представления, и человек
совсем не обладал способностью образовывать понятия, хотя бы
и самые элементарные.
Таким образом, следует признать, что вместе с возникнове¬
нием труда как целесообразной деятельности и на основе труда как
общественного явления происходит и возникновение и формирова¬
ние специфически человеческого способа отражения действитель¬
ности в виде форм обобщенного, абстрактного мышления, ибо,
как показано выше на основе только чувственно-наглядного спо¬
соба отражения действительности целенаправленная трудовая
деятельность невозможна, поскольку в форме ощущений и образов
восприятия и представления отражается только единичное и кон¬
кретное, поскольку чувственно-наглядная форма отражения дей¬
ствительности сама по себе не дает возможности для отвлечения
и обобщения, для познания связей и отношений предметов и яв¬
лений объективной действительности и на основе этого свойств,
качеств этих последних. Из этого, конечно, не следует, что чув¬
ственный, наглядно-образный и непосредственный способ отра¬
жения действительности не продолжал занимать большого места
в познании действительности первобытным человеком. Чувствен¬
ное познание остается одним из основных моментов процесса че¬
63 В этом отношении показательны, например, указательные местоимения
в эскимосском языке, где существует 21 местоимение, каждое из которых
точно указывает на положение в пространстве соответствующего предмета,
что необходимо для быстрой ориентировки охотника (см.: Г. А. Менов¬
щиков. Указательные местоимения в эскимосском языке. — ВЯ,
№ 1, 1955).
43
ловеческого познания на всех этапах развития человека, ибо в
конечном итоге все наши знания основываются на тех ощуще¬
ниях, образах восприятия, которые мы получаем в результате непо¬
средственного воздействия объективной действительности на на¬
ши органы чувств.
На первых этапах развития человека могли иметь место толь¬
ко элементы абстрактного обобщенного способа отражения дей¬
ствительности, а чувственно-образный способ отражения дей¬
ствительности долгое время продолжал оставаться основным и
преобладающим.
Очевидно также, что возникающие понятия первобытного че¬
ловека представляли собой отдельные изолированные островки
в общей массе чувственно-образного содержания его мышления,
между которыми не было какой-либо строгой и однозначной связи.
В частности, есть основания считать, что родо-видовые отношения
понятий, т. е. отношения понятий по степени обобщенности, воз¬
никли на относительно высокой ступени развития человеческого
мышления и что у первобытного человека долгое время не было
родовых понятий 64.
Однако, с другой стороны, не менее существенным является
и то, что специфически человеческий способ отражения действи¬
тельности происходит при помощи абстрактного обобщенного
мышления и что поэтому периодизация истории человеческого
мышления должна строиться на основе учета различных этапов
развития форм абстрактного обобщенного мышления 6б.
•4 Однако это совсем не исключает того, что у первобытных людей существо¬
вали понятия типа дерево и т.п., т. е. понятия, которые отражали бы такой
же широкий круг явлений, как и соответствующие понятия современного
человека. Однако эти понятия не были отдифференцированными внутри
себя, т. е. не включали в себя какие-либо частные (видовые) понятия и,
следовательно, не являлись родовыми в собственном смысле этого слова.
Как свидетельствуют данные языка, возникновение родовых понятий про¬
исходило: 1) путем генерализации, расширения содержания существующих
понятий и 2) путем дифференциации понятий, охватывающих широкий
круг явлений, на более частные понятия. История развития значения слов
дает многочисленные примеры на образование родовых понятий первым
путем. Что касается второго способа их образования, то представляет ин¬
терес история возникновения в различных языках слов со значением че¬
ловек и самоназваний соответствующих народов. Во многих языках наз¬
вание человек и самоназвание народности передается одним и тем же
словом, а в ряде языков самоназвание народности буквально означает
настоящий человек. Это говорит о том, что понятие человек стало родовым,
обобщающим понятия различных народностей путем позднейшей диффе¬
ренциации понятия, обозначаемого указанными словами, т. е. благодаря
выделению понятий об отдельных народностях (см.: В. 3. Панфилов.
О самоназвании нивхов и названиях нивхов у соседних народов. Сб. «Эт¬
нонимы». М., 1970).
•5 Ни на чем не основано утверждение Д. А. Жданова, что в статье «К вопросу
о соотношении языка и мышления» нами, якобы, высказываются следующие
положения: 1) «возникновение понятий, качественно
не отличающихся от современных их видов отно-
44
Сделанный выше вывод имеет существенное значение для ре¬
шения вопроса о том, в каком отношении находится к языку чув¬
ственно-образное содержание, с одной стороны, и абстрактное
содержание мышления, с другой стороны, так как признание осо¬
бой чувственно-образной стадии в развитии мышления и языка
дает основание утверждать, что на этом этапе развития языка
и мышления язык являлся средством осуществления чувственно¬
образного содержания мышления.
Но доказательство положения о том, что не было особой чув¬
ственно-образной стадии в развитии мышления и языка, когда
мышление якобы целиком и полностью протекало в чувственно¬
образной форме и язык, следовательно, выражал только образы
восприятия и представления, еще не снимает следующих вопро¬
сов: является ли язык на каждом данном этапе его развития и
мышления таким же необходимым средством выражения и осу¬
ществления чувственно-образного содержания, как и абстракт¬
ного содержания? Находится ли чувственно-образное содержание
мышления в таком же отношении к языку, как и его абстрактное
содержание? Эти вопросы возникают не только потому, что су¬
ществует точка зрения, согласно которой язык на первых этапах
своего развития выражал только чувственно-образное содержа¬
ние, но также и в связи с тем, что имеют место такого рода взгля¬
ды, согласно которым язык является средством осуществления
как абстрактного содержания мышления, так и его чувственно¬
образного содержания на данном этапе развития мышления и
языка. Так, по мнению Е. В. Шороховой, «у человека, благодаря
появившейся потребности обмена мыслями, его мысли как в виде
конкретных образов объективной действительности, так и в виде
понятий, получают свою «материальную оболочку» в форме опре¬
деленного языкового или графического изображения» 66.
Высказывается также мнение, что «слово оформляет, форму¬
лирует общее представление или понятие как единицу мышле¬
ния» 67 или что «представления как чувственные отражения пред-
сится (здесь и далее разрядка наша.— В. П.) к самым начальным этапам
развития человеческого мышления», 2) «звуковой комплекс ранних гоми¬
нид выражал не представления, а изначальные, изолированные
понятия» (см.: Д. А. Жданов. Возникновение абстрактного мышления,
стр. 33, 80). На самом деле, в статье указывается на элементарность, не-
отдифферепцированность первоначальных понятий, на отсутствие на первых
этапах развития абстрактного обобщенного мышления родовых понятий
(см. «Мышление и язык», стр. 146—147). Нигде не говорится также, что
между возникающими понятиями не устанавливалось каких-либо логичес¬
ких связей, а указывается лишь на то, что между ними не было строгой и
однозначной связи (указ, соч., стр. 146).
ee Е. В. Шорохова. Материалистическое учение И. П. Павлова о сиг¬
нальных системах. М., 1955, стр. 134, 177.
•7 Е. М. Галкин а-Ф е д о р у к. Современный русский язык. Лексика.
М., 1954, стр. 45; см. также: Л. А. Булаховский. Введение в язы¬
кознание, ч. II. М., 1953, стр. 20.
45
метов с их свойствами и отношениями конституируют главные
компоненты содержания слова: знак, лексическое понятие и де¬
нотат» в8.
Некоторые авторы в категорической форме отстаивают поло¬
жение о том, что язык является необходимым средством осуще¬
ствления чувственного содержания мышления. «Мы считаем,—
пишет В. И. Безруков,— что первая сигнальная система получает
свое материальное выражение через вторую сигнальную систему—
слово, что материальная оболочка слова является необходимым
средством выражения и существования чувственно-образного
содержания мышления. Больше того, мы считаем, что этот про¬
цесс наименования образов шел не только в период зарождения
языка, но и продолжает иметь место на каждом этапе развития
языка и мышления, хотя и в разной степени» 89.
Такое отождествление характера отношения к материальной
языковой оболочке абстрактного содержания и чувственно-наг¬
лядного содержания нам представляется неоправданным. Оно
ведет к ошибочному пониманию сущности языка, законов его раз¬
вития, к ошибочному пониманию специфики материальной язы¬
ковой оболочки в плане решения основного философского вопро¬
са о соотношении материального и идеального, одним из аспектов
которого, как уже указывалось выше, является данная проблема
о соотношении языка и мышления.
Как уже отмечалось выше, ощущения и образы восприятия
есть результат непосредственного воздействия предметов, явле¬
ний и их свойств на органы чувств. Таким образом, ощущения,
образы восприятия и представления в конечном счете есть резуль¬
тат взаимодействия двух форм материи — конкретных предме¬
тов, явлений и их свойств, с одной стороны, и столь же материаль¬
ных органов чувств, с другой стороны, причем всегда сохраняется
непосредственная связь и зависимость ощущений и образов вос¬
приятия от тех единичных предметов, явлений и их свойств, ко¬
торые они отражают. «... Ощущение есть действительно
непосредственная связь сознания с внешним миром,
есть превращение энергии внешнего раздражения в факт созна¬
ния» 70. В отличие от этого, хотя обобщенное абстрактное мышле¬
ние оперирует только теми данными о внешней действительности,
которые нам доставляют органы чувств, его результаты в виде
понятий, суждений, умозаключений и т. д. являются опосредо¬
68 Н. Г. К о м л е в. Компоненты содержательной структуры слова. М., 1969,
стр. 109.
60 В. И. Б е з р у к о в. Слово и его отношение к первой сигнальной системе.
«Уч. зап. каф. русского языка», вып. 1. Тюмень, 1960, стр. 168; см. также:
В. И. Безруков. Значение как выражение единства чувственного и
рационального.— Сб. «Некоторые вопросы лексикологии и грамматики».
Тюмень, 1960.
70 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 46 (разрядка наша.—
В. П.).
46
ванными по отношению к той объективной действительности, ко¬
торую они отражают. В процессе абстрактного, обобщенного
мышления имеют место моменты отхода от непосредственного со¬
зерцания действительности, от чувственных образов тех единич¬
ных предметов, явлений и свойств, которые во всей своей конкрет¬
ности и наглядности отражаются органами чувств. Каждое по¬
нятие, отражая целую группу предметов, явлений и т. п. в их
общих и существенных свойствах, тем самым включает момент
отвлечения от индивидуальных свойств, которые присущи каж¬
дому предмету, явлению и т. п. этой группы в отдельности. Каж¬
дое понятие отражает то общее, что само по себе не существует вне
конкретных предметов, явлений и т. п., вне совокупности всех
тех, в том числе и индивидуальных свойств, которые присущи
каждому отдельному предмету, явлению.
Как замечает В. И. Ленин, «общее существует лишь в отдель¬
ном, через отдельное. Всякое отдельное есть (так или иначе) об¬
щее. Всякое общее есть (частичка или сторона или сущность)
отдельного. Всякое общее лишь приблизительно охватывает все
отдельные предметы. Всякое отдельное неполно входит в общее
и т. д. и т. д.» 71. Таким образом, в отличие от чувственных форм
отражения действительности абстрактные обобщенные формы от¬
ражения действительности непосредственно не свя¬
заны с предметами, явлениями и т. п. объективной действитель¬
ности, взятыми во всей их конкретности и особенности. «Чув¬
ственное восприятие дает предмет, разум — название для него.
В разуме нет того, чего бы не было в чувственном восприятии,
но то, что в чувственном восприятии находится фактически, то
в разуме находится лишь номинально, по названию...» 72. Эти
слова Л. Фейербаха В. И. Ленин приводит с пометой №. Это,
конечно, не означает, что абстрактное обобщенное мышление не
зависит от объективной действительности, от материи, это не
означает, что оно приобретает самостоятельное и независимое
от этой последней существование.
Содержание абстрактного, обобщенного мышления в конеч¬
ном итоге является результатом отражения действительности,
различных форм движущейся материи, а его связь с объективной
действительностью опосредствуется при помощи той же материи
в виде материальных языковых форм.
Иначе говоря, сама возможность отхода абстрактного обоб¬
щенного мышления от непосредственного созерцания предметов,
явлений и т. п. объективной действительности, взятых во всей
их конкретности и особенности, протекание его как некоего от¬
носительно самостоятельного процесса, лишь в конечном счете
детерминированного в своем содержании и формах объективной
71 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 368.
72 Там же, стр. 74.
47
действительностью, имеют место только потому, что оно проис¬
ходит в неразрывной связи и на основе материальных языковых
форм, которые выступают в процессе познания в качестве своего
рода посредника между познающим субъектом и познаваемым
объектом, в качестве представителя, заместителя этого послед¬
него в мышлении человека. И только в силу того, что отражение
объективной действительности абстрактным обобщенным мышле¬
нием не есть результат такого же непосредственного воздействия
ее на человека, как в процессе ее чувственного познания, только
в силу этого появляется необходимость в языке.
Положение о необходимости материальной языковой оболочки
для осуществления абстрактной обобщенной мысли подчеркивает
великий русский физиолог И. М. Сеченов. «Без речи,— пишет
он,— элементы внечувственного мышления, лишенные образа
и формы, не имели бы возможности фиксироваться в сознании:
она придает им объективность, род реальности (конечно, фиктив¬
ной), и составляет поэтому основное условие мышления внечув-
ственными объектами» 73.
Хотя и в несколько туманной форме эта мысль об органиче¬
ской связи языка и абстрактного мышления была выражена уже
В. Гумбольдтом. «Язык,— пишет он,—есть орган, образующий
мысль. Умственная деятельность — совершенно духовная, глу¬
боко внутренняя и проходящая бесследно — посредством звука
речи материализуется и становится доступной для чувственного
восприятия. Деятельность мышления и язык представляют по¬
этому неразрывное единство. В силу необходимости мышление
всегда связано со звуком языка, иначе оно не достигает ясности
и представление не может превратиться
в понятие. Неразрывная связь мышления, органов речи и
слуха с языком обусловливается первичным и необъяснимым
в своей сущности устройством человеческой природы» (разряд¬
ка наша.— В. П.) 74.
Из сказанного следует далее, что появление языка становится
необходимым, только в связи с возникновением абстрактного,
обобщенного способа отражения действительности, так как чув¬
ственно-наглядное отражение действительности есть результат
непосредственного воздействия ее на органы чувств — воздей¬
ствия, протекающего как процесс взаимодействия двух матери¬
альных сторон: предметов и явлений объективной действитель¬
ности и органов чувств человека. Этот способ отражения дей¬
ствительности, хотя и не представляет собой простого зеркаль¬
ного ее отражения, сам по себе не включает момента отхода от
объективной действительности, что имеет место при абстрактном
73 И.М. Сеченов. Избранные философские и психологические произве¬
дения. М., 1947, стр. 497.
74 В. Гумбольдт. О различии строения человеческих языков и его вли¬
янии на духовное развитие человеческого рода, стр. 78, 79—80.
48
обобщенном способе ее отражения. Следовательно, особого чув¬
ственно-образного этана в развитии языка не было не только по¬
тому, что, как показано выше, специфически человеческое мышле¬
ние никогда не происходило всецело в форме образов восприятия
и представления, но также и потому, что чувственно-наглядный
способ отражения действительности сам по себе не мог привести
к возникновению языка.
Итак, язык (элементы языка) мог возникнуть и возник только
в связи с появлением абстрактного обобщенного мышления (его
элементов), как средство его осуществления, как способ его су¬
ществования. Возникновение языка знаменовало, следовательно
переход к качественно новой ступени развития сознания, к каче¬
ственно новой и высшей ступени в познании объективной действи¬
тельности.
Как писал В. И. Лепин: «Всякое слово (речь) уже обобщает.
Чувства показывают реальность; мысль и слово — общее». И да¬
лее: «В языке есть только общее» 75.
Тезис о взаимообусловленности возникновения и существова¬
ния языка и абстрактного, обобщенного мышления находит
свое естественно-научное подтверждение в учении великого рус¬
ского физиолога И. П. Павлова о второй сигнальной системе.
«Животные до появления семейства homo sapiens, — пишет
И. П. Павлов,— сносились с окружающим миром только через
непосредственные впечатления от разнообразных агентов его,
действовавшие на разные рецепторные приборы животных и про¬
водимые в соответствующие клетки центральной нервной систе¬
мой. Эти впечатления были единственными сигналами внешних
объектов. У будущего человека появились, развились и чрезвы¬
чайно усовершенствовались сигналы второй степени, сигналы
этих первичных сигналов — в виде слов, произносимых, слы¬
шимых и видимых» 76.
И. П. Павлов подчеркивает далее, что вторая сигнальная си¬
стема появилась вместе с возникновением человека, в связи
с тем, что у него возникли элементы абстрактного обобщенного
мышления. «В развивающемся животном мире,— пишет И. П. Пав¬
лов,— на фазе человека произошла чрезвычайная прибавка
к механизмам нервной деятельности. Эта прибавка касается ре¬
чевой функции, внесшей новый принцип в деятельность больших
полушарий. Если наши ощущения и представления, относящиеся
к окружающему миру, есть для нас первые сигналы действитель¬
ности, конкретные сигналы, то речь, специально прежде всего
кинэстезические раздражения, идущие в кору от речевых органов,
есть вторые сигналы, сигналы сигналов. Они представляют собой
отвлечение от действительности и допускают обобщение, что и
75 В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 246, 249.
76 И. П. П а в л о в. Поли. собр. соч., 2 изд., т. III, кн. 2, стр. 345.
49
составляет наше лишнее, специально человеческое, высшее мышле¬
ние...» 77. Эта мысль высказывалась и развивалась И. П. Павло¬
вым неоднократно 78.
Придерживаясь противоположного мнения о характере мыш¬
ления и языка на первых этапах их развития и о характере их
взаимоотношения вообще, невозможно объяснить, почему язык
появляется только на той ступени эволюции животного мира, ког¬
да возникает человек (homo sapiens) и почему не обладают язы¬
ком, например, человекообразные обезьяны, которые тоже имеют
чувственно-наглядные образы восприятия и представления.
Только переход первобытных предков человека к труду с не¬
избежностью должен был привести и привел к возникновению
элементов абстрактного обобщенного мышления, а вместе с тем
и к возникновению элементов языка, так как абстрактное обоб¬
щенное мышление может осуществляться только в материальных
языковых формах. Но роль труда в возникновении языка не
ограничивается только этим.
Во-первых, переход к трудовой деятельности создал условия для
формирования анатомо-физиологического аппарата звуковой речи,
так как только в связи с произошедшей дифференциацией функ¬
ций ног и рук первобытные предки человека перешли к прямо¬
хождению, благодаря чему произошла необходимая для свободных
артикуляций перестройка органов речи (увеличение изгиба ос¬
нования черепа, уменьшение массивности челюстей, опускание
гортани, увеличение роли ротового дыхания, редуцирование
внегортанных мешков, перемещение щито-черепалобидного му¬
скула) 79.
Во-вторых, труд, обусловив возникновение языка как средства
осуществления мысли, вместе с тем обусловил его формирование
и как средства общения. Переход к труду и особенно в его кол¬
лективных формах не мог не привести к возникновению потреб¬
ности в общении с целью налаживания совместных трудовых дей¬
ствий. «...Развитие труда по необходимости способствовало более
тесному сплочению членов общества, так как благодаря ему стали
более часты случаи взаимной поддержки, совместной деятельно¬
сти, и стало ясней сознание пользы этой совместной деятельности
для каждого отдельного члена. Коротко говоря, формировавшиеся
люди пришли к тому, что у них появилась потребность что-то
сказать друг другу.
77 И. П. Павлов. Полн. собр. соч., 2 изд., т. Ill, кн. 2, стр. 232—233.
78 Так, например, на одной из «сред» он говорил: «При этом (в результате
появления второй сигнальной системы. — В. П.) стало возможным отвле¬
чься от действительности, дополнив ощущение словом. Это повело к обоб¬
щениям, при которых слово заменяет массу ощущений, наконец, к обра¬
зованию понятий — материя, время, пространство и т. п.» (Павловские
среды, т. I, М.— Л., 1949, стр. 239).
79 См.: В.В. Бунак. Начальные этапы развития мышления и речи по
данным антропологии. «Советская этнография», 1951, № 3.
50
Потребность создала себе свой орган: неразвитая гортань обезь¬
яны медленно, но неуклонно преобразовывалась путем модуляции
для все более развитой модуляции, а органы рта постепенно нау¬
чились произносить один членораздельный звук за другим» 80.
Проблема соотношения языка (материальной языковой обо¬
лочки) с абстрактным содержанием мышления, с одной стороны,
и с чувственно-образным, с другой, включает в себя также сле¬
дующие вопросы: Возможно ли вообще непосредственное выра¬
жение при помощи языка чувственно-наглядных образов пред¬
ставления? Являются ли чувственно-наглядные образы такими
же органическими компонентами содержания слова, как и их
значения, носящие абстрактный обобщенный характер? Очевидно,
что все авторы, придерживающиеся рассмотренной выше точки
зрения о наглядно-образном характере человеческого мышления
на начальных этапах его развития решают эти вопросы положи¬
тельно, по крайней мере, в отношении указанных этапов развития
мышления и языка.
Уже отмечалось также, что некоторые авторы, имея в виду
мышление и язык современного человека, утверждают, что чув¬
ственно-наглядные образы являются органической частью содер¬
жательной стороны слова. Действительно, при произнесении тех
или иных слов у человека нередко появляются чувственно-наг¬
лядные образы соответствующих предметов. Однако это будут
всегда образы конкретных, индивидуальных предметов, и, что
самое главное, при произнесении этих слов у каждого из слу¬
шающих или говорящих будут возникать образы различных пред¬
метов, хотя бы и того же рода. Таким образом, чувственно-наг¬
лядный образ представления, в отличие от понятия, не может
быть передан непосредственно при помощи языка (слова) одним
членом коллектива другому его члену. Иначе говоря, чувственно¬
наглядные образы не являются органической составной частью
содержательной стороны слов. Более того, значительная часть
слов, имея весьма абстрактные значения, вообще не могут сопро¬
вождаться чувственно-наглядными образами, как, например
слова типа закон, стоимость, причина, несомненно и многие дру¬
гие. Из сказанного выше не следует, что средствами языка вообще
никак нельзя передать то или иное чувственно-наглядное содер¬
жание. Задача художественного описания того или иного пред¬
мета, явления природы и т. п., в частности, в том и состоит, чтобы
у читателя при чтении этого описания возник яркий чувствен¬
ный образ объекта описания 81.
80 К. М а р к с и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 489.
81 С. Я. Коган, принимая нашу точку зрения о принципиально различном
характере отношения к языку чувственно-наглядного и абстрактного со¬
держания мышления как в синхронном, так и в диахронном плане, пола¬
гает, однако, что я оставляю «без внимания взаимную связь и переходы пред¬
ставлений и понятий и отражение этой связи в языке», поскольку «под
51
Однако, существенно при этом, что этот чувственно-наглядный
образ возникает только благодаря и через усвоение того абстракт¬
ного содержания, которое передается словами и предложениями
в соответствующем описании. Таким образом, при помощи языка
то или иное чувственно-наглядное содержание можно выразить
только опосредованно, через абстрактное мыслительное содер¬
жание, а не непосредственно.
Особое положение в этом отношении занимают образные сло¬
ва, или иначе изобразительные слова, идеофоны, широко пред¬
ставленные в лексике тунгусо-маньчжурских 82, тюркских 83, мон¬
гольских 84, некоторых палеоазиатских языков 8б, в корейском
языке 86, а также в языках коренного населения Африки 87 и ряде
других языков. Образные слова выделяются среди других слов
лексики всех этих языков наличием звукового символизма и кон¬
кретностью своего значения, не говоря уже о значительных фоно¬
логических и грамматических особенностях, свойственных им в
отличие от других разрядов лексики. Некоторые авторы рассмат¬
ривали их как пережитки того состояния языка, в котором он на¬
ходился в период своего становления и первоначальных этапов
его развития88. Высказывается также мнение, что в отличие от
образным мышлением можно понимать образы, созданные с помощью по¬
нятий» (С. Я. Коган. Философские вопросы языка и мышления. Рец.
на сб. «Мышление и язык». М., 1957 — «Вопросы философии», 1959, № 4,
стр. 143). Этот упрек едва ли можно признать справедливым, поскольку в
нашей статье «К вопросу о соотношении языка и мышления», опубликованной
в этом сборнике, такого рода связь представлений и понятий, как и то,
что чувственное и абстрактное содержание мышления находятся в пос¬
тоянном взаимодействии, нами отнюдь не отрицается.
82 См.: Т. И. Петрова. Образные слова в нанайском языке. «Изв. АН
СССР, ОЛЯ», 1948, т. 8, вып. 6; Н. Б. К и л е. Морфологическая структура
образных слов в нанайском языке. «Вопросы языка и литературы». Тема¬
тический сборник гуманитарного факультета НГУ, вып. 1, ч. 2. Ново¬
сибирск, 1966; О н ж е. Образные слова нанайского языка. Автореф. канд.
дисс. Новосибирск, 1968.
83 См.: Л. Н. Харитонов. Неизменяемые слова в якутском языке.
Якутск, 1943; Р. К. К у н г у р о в, А. Н. Т и х о н о в. Изобразительные
слова как самостоятельная часть речи.— Сб. «Вопросы теории частей ре¬
чи». Л., 1968.
84 См.: Л. Ш. Шагдаров. Изобразительные слова в современном бурят¬
ском языке. Улан-Уде, 1962.
86 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 2. Л., 1965,
стр. 197—205.
86 См.: Г. А. Па к. Изобразительные слова в корейском языке. Автореф.
канд. дисс. Л., 1958.
87 См.: Д. Вестерман. Звук, тон и значение в западноафриканских су¬
данских языках. Сб. «Африканское языкознание». М., 1963; Б. В. Ж у р-
к о в с к и й. Идеофоны: сопоставительный анализ. М., 1968.
88 Д. В. Б у б р и х. К проблеме изобразительной речи. «Уч. зап. Карело¬
финского университета, т. III, вып. 1. Истор. и филол. науки. Петроза¬
водск, 1949; А. М. Газов-Гинзберг. Был ли язык изобразителен в
своих истоках? М., 1965; «Материалы семинара по проблеме мотивирован¬
ности языкового знака». Л., 1969, стр. 17—20, 64—68.
52
других разрядов слов «образные слова связаны с выражением не
понятий, а чувственных образов, представлений, ощущений, яв¬
ляющихся по сравнению с понятиями более низшей ступенью
познания действительности», хотя и не отрицается, что «все они
представляют собой отвлечения от реальных предметов, их приз¬
наков и действий, но степень их обобщенности ниже, чем у дру¬
гих знаменательных слов» 89. Некоторыми авторами полностью
отрицается даже и всякая способность к обобщению по крайней
мере большинства изобразительных слов 90.
Однако эта точка зрения едва ли может считаться в достаточ¬
ной мере обоснованной. Анализ соответствующего разряда слов
в нивхском языке позволяет утверждать следующее: Образные
слова в отличие от других знаменательных слов, с которыми чув¬
ственные представления ассоциируются лишь факультативно,
действительно обычно сопровождаются чувственно-наглядными
образами отдельных качеств или предметов и явлений в целом.
Однако, вместе с тем образным словам, как и другим знаменатель¬
ным словам, свойственна функция абстрагирования и обобщения.
В самом деле, образное слово употребляется для обозначения не
одного какого-либо единичного предмета или качества, а для обоз¬
начения различающихся в чувственном восприятии предметов,
явлений или качеств одного и того же рода. Так, например, образ¬
ное слово кокл кокл ‘хромая’, употребляется обобщенно для ука¬
зания на любой случай, когда кто-либо хромает, хотя каждому
из этих случаев будет соответствовать отличный от других чув¬
ственно-наглядный образ. То же самое следует сказать и о таких
образных словах, которые связаны с представлениями отдельных
чувственно воспринимаемых качеств предметов и явлений: с од¬
ним и тем же образным словом ассоциируются представления раз¬
личающихся в восприятии качеств одного и того же рода.
Таким образом, специфика образных слов состоит в том, что
они, обладая, как и другие знаменательные слова, функцией
абстрагирования и обобщения, в отличие от этих последних не¬
сут еще дополнительную функциональную нагрузку, сопровож¬
даясь чувственно-наглядными образами. При этом очевидно, что
характер чувственно-наглядного образа, ассоциируемого с тем
или иным образным словом, зависит, от индивидуального опыта
и, следовательно, не может не варьироваться у носителей данного
языка. Поскольку образные слова относятся к группе близких,
но тем не менее различающихся друг от друга конкретных яв¬
лений, возникающие в каждом акте общения чувственно-нагляд¬
ные образы могут отличаться друг от друга у собеседников также
и по этой причине.
88 Н. В. К и л е. Образные слова нанайского языка, стр. 11.
90 Б. В. Журковский. Идеофоны в языке хауса. Автореф. канд. дисс.
М., 1969, стр. 20.
53
Среди образных слов особое место занимают звукоподража¬
тельные слова. При помощи этих слов фонетическими средствами
данного языка воспроизводятся звуки окружающей нас действи¬
тельности. Таким образом, звукоподражательные слова в отли¬
чие от других знаменательных слов и в том числе от других образ¬
ных слов своей материальной звуковой стороной непосредственно
отражают характер обозначаемых ими явлений действительности.
Однако поскольку возможности воспроизведения звуков дей¬
ствительности ограничены характером фонетических средств дан¬
ного языка, звукоподражательные слова являются лишь прибли¬
зительными копиями соответствующих звуков действительности
и в силу этого соответствующие звукоподражательные слова
различных языков не могут не отличаться друг от друга. К тому
же каждое звукоподражательное слово соотносится с различаю¬
щимися звуками одного и того же рода, т. е. не является воспро¬
изведением какого-либо индивидуального звука и, следовательно,
как и все образные слова, обладает функцией абстрагирования
и обобщения и является средством коммуникации. Хотя звуко¬
подражательные слова своей фонетической стороной воспроиз¬
водят реальные звуки действительности, они вместе с тем, как
и все образные слова, всегда сопровождаются чувственными пред¬
ставлениями соответствующих явлений действительности и, сле¬
довательно, в этом отношении не отличаются от остальных образ¬
ных слов.
Что касается степени звукового символизма других разрядов
образных слов, то она оказывается значительно меньшей, чему
звукоподражательных слов.
В нивхском языке в зависимости от того, с какими видами
чувственных представлений или интеллектуальных состояний, свя¬
заны образные слова и, следовательно, в зависимости от характера
лексических значений, их можно разбить на несколько групп:
1) Образные слова, связанные со слуховыми образами, отра¬
жающими различного рода звуки, производимые теми или иными
предметами, т. е. звукоподражательные или ономатопоэтические
слова. Эта группа образных слов наиболее многочисленна. К ним
относятся: гогггон1 — подражание гулкому низкому и сочному
звуку, кака — подражание звуку, издаваемому, когда человек
с силой дует, кэво кэво — подражание звуку пыхтения, тяжелого
дыхания при ходьбе и т. п., кавр кавр — подражание хрусту,
издаваемому при разжевывании твердой пищи, каур каур — под¬
ражание скрипу снега, издаваемому при движении в сильный
мороз, кэ кэ — подражание крику маленькой белой чайки (кэ%),
кэд'р кэд'рэ — подражание звуку, издаваемому рвущейся ма¬
терии, кэар — подражание скрипу снега, уключин, двери и т. п.,
хэн1, кэн— подражание писку комара, хан1, гэн1 э — подражание
звонкому женскому голосу, кэур кэур — подражание скрипу
двери, кэ% кэ% — подражание визгу животных, ки д'рэ куд'рэ —
54
подражание змеиному шипению, кса^ — подражание звуку, из¬
даваемому сильно натянутой тетивой лука при выстреле из лука,
или когда разрывается сильно натянутый матаус, тетива лука
и т. п., kuw kuw — подражание звуку, издаваемому сильно натя¬
нутой вибрирующей веревкой, к1 ала к1 ала — подражание звуку,
издаваемому гремящими ведрами, к аф к'аф — подражание звуку,
издаваемому при стуке по деревянному предмету, к'эдр к'эдр —
подражание шуршанию одежды, к'оф к'оф — подражание звуку
при выбивании снега из обуви и т. п., к'удр к'удр — подражание
скрипу снега, издаваемому при движении тяжелой нарты по твер¬
дому насту, к'улх к'улх / к'урх к'урх — подражание шуму, про¬
изводимому падающими предметами, riyw riyw — подражание
звуку при ударе палочками по сухому бревну, к'ыф к'ыф — под¬
ражание стуку топора, уалщалу* уалцал^ — подражание крику
гусей, qayw qayw — подражание звуку, издаваемому нивхским
музыкальным инструментом qaHga, qa^ qa^ — подражание жа¬
лобному визгу собаки, qo qo qo — подражание звукам, издавае¬
мым жабой, qod^a^ qod^a% — подражание звуку чафкания,
qop qop I qoл qoл — подражание звуку, издаваемому при кипении
воды, q'adp q'adp I q'amp q'amp — подражание звуку, издавае¬
мому при сильном царапании, q'ap^ q'ap^ — подражание звуку,
издаваемому при слабом царапании, q'au q'aU I q'au q'au, — под¬
ражание шуршанию сухой травы, рассыпчатого снега, q'am'a
q'am а — подражание звуку, издаваемому при стуке железных
предметов друг о друга q'aф — подражание шуму при закрыва¬
нии двери, q'o q'o — подражание отдаленному шуму, q'oлx —
подражание шуму при открывании двери, q'ea q'ea I q'wa q'wa —
подражание шуму быстро текущей воды, водопада и т. п., нэ%—
подражание звуку шлепка по голове и т. п., way way — подража¬
ние мяуканию, wadpp wadpp — подражание храпу, wox wox —
подражание хрюканию свиньи, wydp wydp — подражание рыча¬
нию собаки, одр одр — подражание сильному скрипу дерева
и т. п., он он — подражание свисту ветра, он он / ун ун — под¬
ражание писку комара, котенка, щенка и т. п., пайох пайох —
подражание звуку удара по полому деревянному предмету, пэах
паах — подражание свисту ветра, человека, now naw — подра¬
жание свисту, издаваемому при полете стрелой, пулей и т. п.,
псат' % — подражание звуку, возникающему, когда яйцо, тонкий
стеклянный сосуд с силой разбиваются о что-либо, пулх пулх —
подражание бульканию сильно кипящей воды, п’ах — П°Д"
ражание звуку хлопка, ria ria — подражание сопению, rio rio —
подражание звуку, издаваемому дельфином, выпускающим фон¬
таном воду и воздух, п'рых — подражание звуку глухого вы¬
стрела, удара ладонью по переднику, лыжами о снег при быстрой
езде ит. п., ri у ri у — подражание звуку когда раздувают огонь,
riyx riyx — подражание приглушенному звуку, rriap rriap —
подражание звуку стука капель дождя, т'арф т'арф — подра-
55
жание тяжелому топоту ног, тулмрулму тулмрулми — подра¬
жание невнятному глухому бормотанию, m'ytr m'yir — подра¬
жание стуку в дверь, т' ах тгах — подражание звуку, издавае¬
мому при ударе прутиком, чалф чалвэ — подражание хлопку,
ладоней друг о друга, шуму дождя, чал чал — подражание звуку
падающей капли, чалан1 чал air — подражание звону металлических
украшений на платье, чапау чапау — подражание звукам, из¬
даваемым пойманной бьющейся рыбой, чаф чаф —подражание
хлопку ладоней одна о другую, чвалу чвалу — подражание плеску
воды в сосуде, чэтг — подражание звону в ушах, чэу — подра¬
жание звуку удара одного металлического предмета о другой,
а также кресала о камень при высекании огня, чоплу чоплу —
подражание звукам, возникающим, когда бьется пойманная рыба,
фас фас — подражание шуму, издаваемому при резких шагах,
сопровождаемых движением воздуха, хурр хурр — подражание
гудению огня, хонх — подражание реву медведя, бросающегося на
человека и некоторые другие.
2) Образные слова, связанные со зрительными образами, от¬
ражающими характер движений, предметов или его отдельных
компонентов, а также качества предметов. К ним относится:
кава кава ‘попеременно то открывая, то закрывая рот5, кокл
кокл ‘хромая5, кин кии' ‘шатаясь из стороны в сторону от слабо¬
сти или истощения5; кулкры ‘вытаращив глаза5, кулу кулу
‘тараща глаза (многократно)5, кмы ‘кишмя киша, суетясь, бе¬
гая взад и вперед (о многочисленных насекомых, рыбе и т. п.)5,
к'одрр ‘быстро мчась на санках или лыжах с горы, на коньках
по льду5, цоло ‘косясь5, лип лип ‘попеременно то закрывая, то
открывая5, лоу лоу ‘протискиваясь, работая локтями и т. п.5,
мату мату ‘будучи косматым5, мэ ‘выглядывая, скрываясь и
показываясь попеременно5,1гыа ныа ‘клюя носом и то закрывая,
то открывая глаза во время дремоты5, пой вой ‘клубясь, завих-
ряясь (о клубах дыма, об облачке снега за быстро мчащимся
лыжником)5, n'apa ri'ара ‘трепыхаясь, развеваясь на ветру
(о материи, одежде и прочем)5, п'ир п'ир ‘кружась, крутясь5,
п'лавлав ‘блестя, переливаясь5, п'лавлав п'лавлав ‘поблескивая5,
n'ocqo ‘ощетинившись’,n'yirn'yir ‘поднимаясь шапкой (о закипающем
молоке)5, т'ык зык ‘суча ножками (о лежащем в люльке ребен¬
ке)’, m'arrga m'awga ‘колыхаясь, торча, будучи прикрепленным
одним концом5, т'мурмур ‘барахтаясь, шевелясь, будучи при¬
крытым чем-либо5 ,т'ыт'ы высматривая, о[алу о[алу ‘мелькая
(о свете, о белом предмете)5, чолэ золэ ‘раскачиваясь из стороны
в сторону5, ындр ‘будучи одетым в пальто и т. п. в накидку, не
продевая руки в рукава5.
3) Образные слова, связанные со зрительно-слуховыми обра¬
зами, отражающими характер движений предметов и сопровож¬
дающий их шум. К ним относятся: кйн ‘бросаясь с криком и пла¬
чем5, курр ‘двигаясь гурьбой, толпой с шумом и гамом5,
56
qowucq'wau сплывя на лодке, когда плывущий гребет веслами,
вода, поднимаясь буруном, журчит за бортом, скрипят уключи¬
ны5 91, neap псар 'выбрасывая многочисленные искры5, ri'лещ
'выскакивая и с шумом падая обратно в воду (о рыбе)’.
4) Образные слова, связанные с осязательными образами пред¬
метов, такие как: hoMq houq 'будучи мягким и неприятным на
ощущение’, q'Ma у'ма — это слово связано с ощущением, которое
вызывает насекомое, ползущее по голому телу.
5) Образные слова, связанные со зрительно-осязательными
образами предметов, такие как лау лауа 'будучи гладким и блестя¬
щим’, пулу пулу связано со зрительным образом и ощущением,
когда на грязном теле грязь скатывается в шарики.
6) Образные слова, связанные с передачей интеллектуальных
состояний, такие как: у'о у'о' у'оу'о 'будучи в полубессознательном
состоянии, то теряя, то опять возвращаясь в сознание’, у'ору,
у'ору 'будучи глупым’, куку 'будучи бессмысленным, беспо¬
лезным’.
В некоторых языках, как уже отмечалось, образные слова
составляют весьма значительный слой лексики. Так Н. Б. Киле
выделяет в нанайском языке около 3 тысяч образных слов.
В последнее время акад. В. М. Жирмунский высказал мне¬
ние, что образные слова в рассматриваемых языках, как и некото¬
рые подобные им слова в индоевропейских языках, относятся
к междометиям и не выделяются в особую часть речи 92, мнение,
которого в свое время придерживался А. А. Шахматов. Однако,
эта точка зрения не учитывает следующих существенных момен¬
тов.
1. Если междометия выражают эмоции и волеизъявления, то,
как показывает приведенный выше перечень семантически раз¬
личных разрядов образных слов в нивхском языке, образные слов-
ва имеют иную семантику, чем междометия, хотя нельзя отрицать
и того, что они чаще, чем другие разряды знаменательных слов,
сопровождаются теми или иными эмоциями.
2. Образные слова имеют совершенно иную грамматическую
природу, чем междометия. Если последние занимают в предло¬
жении изолированное положение и не наделены в нем какой-либо
синтаксической функцией, то образные слова выступают в со¬
ставе предложения в атрибутивной или предикативной функ¬
ции 93.
91 Это слово произносится в различном темпе в прямой зависимости от ско¬
рости движения лодки.
и См.: В.М.Жирмунский. О природе частей речи и их классификации.
«Вопросы теории частей речи». Л., 1968, стр. 15—16.
93 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. II, стр. 197 —
205. В особую часть речи выделяют образные слова тюркских языков
Р. К. Кунгуров и А. Н. Тихонов (см. сб. «Вопросы теории частей речи»,
стр. 254-258).
57
Очевидно, что это mutatis mutandis следует сказать и о словах
типа русских трах, бах и т. п. в индоевропейских языках и по¬
этому их также едва ли можно рассматривать как междометия.
Итак, хотя образные слова обладают некоторой спецификой
по сравнению с другими разрядами знаменательных слов, по¬
скольку они имеют своим функциональным назначением пере¬
дачу не только понятий различной степени обобщенности о соот¬
ветствующих явлениях, но и возбуждение у собеседника кон¬
кретного чувственного образа того или иного из явлений этого
рода, вместе с тем им свойственна общая с остальными разрядами
знаменательных слов функция средства осуществления абстракт¬
ного обобщенного мышления.
Что касается вопроса о том, можно ли рассматривать образ¬
ные слова как наиболее древний дошедший до нас слой лексики,
по-видимому, есть достаточные основания для положительного
решения этого вопроса. Об этом свидетельствует целый ряд осо¬
бенностей образных слов: характер их семантики, наличие зву¬
кового символизма различной степени (звуковая оболочка образ¬
ных слов в той или иной мере говорит о характере их содержа¬
тельной стороны), некоторые специфические черты, свойственные
их фонологической структуре и др. особенности, отмечаемые ис¬
следователями образных слов в различных языках мира. Однако
из этого еще не следует, что лексика языков на более ранних эта¬
пах их развития ограничивалась исключительно словами, близ¬
кими по своему характеру к образным словам. Очевидно, что уже
на самых ранних этапах развития человеческого общества и мыш¬
ления существовала потребность в лексике и иного типа, напри¬
мер, с преобладанием номинативной функции (земля, вода. мать,
отец и т. п.).
Итак, анализ различных специфических черт языков так назы¬
ваемых первобытных народов, обычно используемых для доказа¬
тельства положения, что язык возник как средство осуществления
и существования только чувственно-наглядных образов и что
между языком и чувственно-наглядным содержанием челове¬
ческого мышления на их современном этапе развития существует
такая же органическая и непосредственная связь, как и между
языком и абстрактным содержанием человеческого мышления,
показывает, что это положение не подтверждается указанными
фактами.
Язык выступает как необходимое средство осуществления и
существования только абстрактного обобщенного содержания
нашего мышления, и характер отношения, имеющего место между
языком и этим последним, с одной стороны, и между языком чув¬
ственно-наглядным содержанием человеческого мышления, с дру¬
гой стороны, является принципиально различным: если абстракт¬
ное обобщение содержания существует только в связи и на ос¬
нове естественного языка или других знаковых систем, если язык
58
есть способ, средство его осуществления, то образы восприятия
и представления в принципе могут существовать вне непосред¬
ственной связи с языком. При этом, имея в виду, что хотя чув¬
ственно-наглядное и абстрактно-обобщенное содержание пред¬
ставляют собой различные этапы, ступени познания объективной
действительности, но в процессе человеческого мышления они на¬
ходятся в теснейшей связи и постоянном взаимодействии так, что
мышление одними чувственно-наглядными образами в чистом
виде у нормального человека, по-видимому, вообще происходит
редко 94, будет правильным говорить именно о принципиальной
возможности существования чувственно-наглядного содержания
без использования языка или других знаковых систем, что, в ча¬
стности, подтверждается фактами патологии речи (см. ниже,
стр. 65 настоящей работы).
Из этого вытекают также определенные выводы в плане ис¬
следования закономерностей развития языка. Основной из них
заключается в том, что решающим хотя и не единственным фак¬
тором, воздействующим на формирование и законы функциони¬
рования и развития языка, является абстрактное, обобщенное
содержание человеческого мышления.
В этом отношении представляют интерес также случаи так
называемой телепатической передачи мыслей. «Несомненно,—
пишет Л. Л. Васильев,— ... что телепатически воспринимается
именно зрительный образ, а не понятие, не слово, не мысль в точ¬
ном понимании того, что называется мыслью...
Это значит, что часто употребляемые выражения «передача
мысли», «мысленное внушение» оказываются неточными. Теле¬
патически могут передаваться тольк о зрительные, реже слухо¬
вые образы, чувства, побуждения к действию — то, что И. П. Пав¬
лов относил к первой сигнальной системе, а н е мысли, связан¬
ные со словами, со второй сигнальной системой. Это делает понят¬
ным, почему телепатические опыты бывают удачными и в тех
случаях, когда, например, индуктором является француз, а
перципиентом грек; причем француз не знает ни слова по гре¬
чески, а грек — по -французски» (разрядка автора.— В. П.) 96.
•4 Именно этим можно объяснить, что, как это было обнаружено экспери¬
ментальными исследованиями, «в той или иной степени внутренняя речь
отмечается не только при словесно-понятийном, но и при наглядном мыш¬
лении, а также в процессах восприятия, запоминания и воспроизведения
словесного и наглядного материала» (см.: А. Н. Соколов. Внутренняя
речь и мышление. М., 1968, стр. 228).— Впрочем, тот же автор отмечает,
что, когда испытуемому предлагалось зрительно представить себе тот или
иной предмет, например, пароход, «в момент зрительного представления
предметов, речедвигательные напряжения не увеличивались» (Указ, соч.,
стр. 162, 165).
•5 Л. Л. Васильев. Таинственные явления человеческой психики. М.,
1964, стр. 117—119.
59
Таким образом, такого рода случаи косвенно также свиде¬
тельствуют о том, что язык является необходимым средством осу¬
ществления абстрактного обобщенного мышления, но не чув¬
ственно-наглядных образов.
В связи с рассматриваемой проблемой далее возникает вопрос,
можно ли считать, что единственно возможным средством осуще¬
ствления абстрактного обобщенного мышления является звуко¬
вой язык. И. В. Сталиным было выдвинуто положение о том, что
«звуковой язык и язык слов был всегда единственным языком
человеческого общества, способным служить полноценным сред¬
ством общения людей». В связи с этим И. В. Сталин далее пишет,
что поскольку глухонемые не обладают звуковым языком, у них
нет языка вообще («коль скоро глухонемые лишены языка, их
мысли не могут возникать на базе языкового материала»), что их
мысли, которые тоже носят обобщенный абстрактный характер,
как и мысли нормального человека, «возникают и могут суще¬
ствовать лишь на базе тех образов, восприятий, представлений,
которые складываются у них в быту о предметах внешнего мира
и их отношениях между собой благодаря чувствам зрения, ося¬
зания, вкуса, обоняния» 9в.
Таким образом, в работе И. В. Сталина утверждается, что:
1) Звуковой язык является единственно возможной матери¬
альной опорой для абстрактной обобщенной мысли. 2) Поскольку
глухонемые лишены звукового языка, их абстрактная обобщен¬
ная мысль опирается на образы восприятия и представления. Преж¬
де всего следует заметить, что образы восприятия и представле¬
ния, которые, по мнению И. В. Сталина, выступают в качестве
единственной опоры для абстрактного мышления глухонемых, не
могут рассматриваться как язык, так как будучи формами чув¬
ственной ступени познания действительности и функционируя на
уровне лишь первой сигнальной системы, они не являются зна¬
ками. Что касается глухонемых, то они имеют язык, но не зву¬
ковой язык, не язык слов, как нормальные люди, а ручной язык,
язык жестов. Однако И. В. Сталин считает, что язык жестов,
ручной язык, «это, собственно, не язык, и даже не суррогат язы¬
ка, а вспомогательное средство с крайне ограниченными средства¬
ми, которым пользуется иногда человек для подчеркивания тех
или иных моментов в его речи» 97.
Звуковой язык как средство общения, действительно, обла¬
дает несомненными преимуществами перед ручным языком, языком
жестов. Но, с другой стороны, не приходится отрицать, что язык
жестов выполняет у глухонемых те же функции, что и звуковой
язык у нормальных людей, т. е. является и средством осуще¬
ствления абстрактного обобщенного мышления, и средством об¬
98 И. В. С т а л и н. Марксизм и вопросы языкознания. М., 1955, стр. 46—47.
97 И. В. С т а л и н. Указ, соч., стр. 46—47.
60
щения. Следует к тому же отметить, что у многих „первобытных"
народов в определенных условиях вместо звукового языка ис¬
пользуется ручной язык.
Рассматривая этот вопрос с точки зрения учения И. П. Пав¬
лова о языке как функции второй сигнальной системы, важно от¬
метить, что по учению И. П. Павлова сигналами сигналов у нор¬
мальных людей являются не только звуковые раздражения, воз¬
никающие при воздействии на органы слуха человека слов, про¬
износимых другим человеком, но и кинестезические раздражения,
идущие в кору головного мозга от функционирующих органов
речи говорящего, а также зрительные раздражения, возникающие
при чтении написанных или напечатанных слов.
Очевидно, что с точки зрения характера механизма второй
сигнальной системы в качестве сигнала сигналов могут функцио¬
нировать и другого рода раздражители. Именно с этим мы имеем
дело у глухонемых, у которых сигналами сигналов являются ки¬
нестезические раздражения, идущие от мускулатуры рук и прежде
всего — пальцев, функционирующих при общении глухонемых
друг с другом, зрительные раздражения, возникающие при вос¬
приятии ручных жестов, а также при чтении, если они обучены
этому.
Следует отметить также, что наряду с такими естественными
знаковыми системами, как звуковой и спонтанный язык жестов
глухонемых, в процессе мышления могут использоваться и другие
знаковые системы. Так, например, в процессе математического
мышления, по-видимому, большую роль играют всякого рода
математические символы 98. Однако при этом надо иметь в виду,
что такого рода искусственные знаковые системы выступают как
средство осуществления мышления лишь постольку, поскольку
они опираются и являются производными по отношению к есте¬
ственным языкам.
В связи с рассматриваемой проблемой необходимо также оста¬
новиться на том, какую роль играет и в каком виде выступает
язык в процессе внутренней речи, во время мышления про себя.
Существует мнение, что язык является лишь средством общения,
чем и обусловлено наличие в нем материальной стороны. Что же
•8 Винер пишет по этому поводу следующее: «...я убежден, что если сущест¬
вует какое-то одно качество, которое отличает действительно талантли¬
вого математика от его менее способных коллег, то оно состоит в умении
оперировать временными только ему понятными символами, позволяю¬
щими выражать возникающие идеи па некоем условном языке, который
нужен лишь на определенный отрезок времени. Если математик не обла¬
дает этим умением, он никогда ничего не достигнет, так как сохранить мыс¬
ли в несформулированном виде абсолютно невозможно» (Н. Винер. Я
математик. М., 1967, стр. 81). Большую роль всякого рода знаков, не
являющихся принадлежностью естественных языков, отмечают и другие
представители естественных наук (см.: II a d а m а г d J. An essay on the
psychology of invention in the mathematical field. Princeton., 1945).
61
касается внутренней речи, мышления про себя, то оно происхо¬
дит в чистом виде, без использования языка. Этим самым утвер¬
ждается независимость процесса мышления от материальных
языковых форм и случайный характер связи мышления и мате¬
риальных языковых форм его выражения в актах речи.
Необходимость материальной стороны языка как средства
осуществления мышления отрицается и в связи с пониманием
языка как чисто психического явления. Эту последнюю точку
зрения наиболее отчетливо сформулировал Ф. Соссюр. «В то время
как речевая деятельность в целом имеет характер разнородный,—
писал он,— язык как он нами определен, есть явление по своей
природе однородное: эта система знаков, в котором единственно
существенным является соединение смысла и акустического обра¬
за, причем оба эти элемента знаков в равной мере психичны» ".
Эта же мысль о психической, идеальной природе языкового знака
в целом выражена Ф. Соссюром еще более определенно следую¬
щим образом: «Языковой знак,— пишет он в другом месте,—
связывает не вещь и имя, но понятие и акустический образ. Этот
последний не есть материальный звук, вещь чисто физическая,
но психический отпечаток звука, представление, получаемое нами о
нем посредством наших органов чувств: он чувственный образ...»100.
А. И. Смирницкий, критикуя приведенное выше определение
языка, данное Ф. Соссюром, пишет: «...Не „внешняя", т. е. на¬
стоящая звучащая речь, есть форма, в которой „реализуются
звукопредстав ления", соответствующие отдельным словам, а,
наоборот, „внутренняя речь" есть такая форма, в которой реаль¬
ные, физические звучания „заменяются" их представлениями, их
отображениями в сознании» 101. И далее: «Итак, основной, пер¬
вичной является связь значения с реальным звучанием слова, а
связь значения с „звуковым образом слова" есть лишь отображе¬
ние в сознании реального физического звучания слова» 102. Таким
образом, по мнению А. И. Смирницкого: 1) внутренняя речь
вторична по отношению к внешне выраженной речи; 2) матери¬
альная языковая форма, реальное звучание слова, в процессе
внутренней речи заменяется психическим представлением этого
реального звучания.
Если первое из этих положений А. И. Смирницкого о характере
соотношения внешней и внутренней речи, а, следовательно, и о
природе языка является справедливым, то во втором положении
он делает уступку Ф. Соссюру, утверждая, что в процессе внут¬
ренней речи мышление, действительно, связано только с психи¬
ческим представлением звучания слова, с чем невозможно согла¬
ситься, ибо это означает, что мышление может протекать без опоры
м Ф. д е Соссюр. Курс общей лингвистики. М., 1933, стр. 39.
100 Там же, стр. 77—78.
101 А. И. Смирницкий. Значение слова.— ВЯ, 1955, № 2, стр. 85.
102 Там же, стр. 86.
62
на материальные языковые формы, и это утверждение не соответ¬
ствует реальной природе внутренней речи 103.
Как уже указывалось, с точки зрения учения И. П. Павлова
о второй сигнальной системе, сигналом сигналов являются не
только те физиологические раздражения, которые идут в мозг
от органов слуха при воздействии на них реального звучания речи,
но и те кинэстезические раздражения, которые идут в мозг от
органов речи. Каждый из этих видов материальных физиологиче¬
ских процессов и выступает в качестве той материальной опоры,
в связи с которой только и может происходить процесс мышления.
При этом совершенно не обязательно, чтобы процесс мышления
происходил одновременно на основе всех этих видов сигналов вто¬
рой сигнальной системы. Так, естественно, что в процессе внут¬
ренней речи, мышления про себя, нет раздражений, поступающих
в мозг от органов слуха, что имеет место, когда мы слушаем со¬
беседника. Но, как показывают экспериментальные исследования,
процесс внутренней речи, мышление про себя, опирается па кин¬
эстезические раздражения, идущие от органов речи. При этом
в процессе внутренней речи соответствующие артикуляции со¬
вершаются органами речи в скрытом виде, так, что обычно они
остаются незаметными для наблюдателя и самого субъекта, но
фиксируются соответствующими приборами во время опыта.
По вопросу о природе мышления про себя очень интересны
наблюдения И. М. Сеченова. Он писал: «Когда ребенок думает,
он непременно в то же время говорит. У детей лет пяти дума вы¬
ражается словами или разговором шепотом, или по крайней мере
движениями языка и губ. Это чрезвычайно часто, а может быть и
всегда, только в различных степенях случается и со взрослыми
людьми. Я по крайней мере знаю по себе, что моя мысль очень
часто сопровождается при закрытом и неподвижном рте немым
разговором, т. е. движениями мышц языка в полости рта. Во всех
же случаях, когда я хочу фиксировать какую-нибудь мысль пре¬
имущественно перед другими, то непременно вышептываю ее.
103 Это положение А. И. Смирницкого поддерживает Л. А. Абрамян, выражая
недоумение и несогласие с той критикой этого положения, которая была
нами дана в статье «К вопросу о соотношении языка и мышления» в сб.
«Мышление и язык», стр. 160 (см.: Л. А. Абрамян. Гносеологические
проблемы теории знаков. Ереван, 1965, стр. 41, прим. 14). Л. А. Абра¬
мян полагает, что «при молчаливом думании сознание оперирует не не¬
посредственно звуковыми комплексами, звучаниями слов, а их мыслен¬
ными отражениями — акустическими образами... Поскольку же акусти¬
ческий образ — это отражение в гносеологическом смысле слова, харак¬
теристика внешней стороны слова как материального явления не может
быть к нему применима» (Л. А. Абрамян. Указ, соч., стр. 116—117).
Но вопрос в данном случае состоит не в том, что в процессе внутренней
речи присутствуют представления звучания слов, а в том, что «внешняя»
сторона слова отнюдь ими нс ограничивается, поскольку процесс внут¬
ренней речи сопровождается артикуляциями органов речи, т. е. вполне
материальными явлениями (подробнее см. ниже).
63
Мне даже кажется, что я никогда не думаю прямо словом, а всегда
мышечными ощущениями, сопровождающими мою мысль в форме
разговора» 104.
Наличие артикуляций органов речи различной степени выра¬
женности в процессе внутренней речи, мышления про себя под¬
тверждается многочисленными экспериментальными исследова¬
ниями, проведенными в последние 30—40 лет. В той или иной мере
экспериментальные исследования подтверждают также и выдви¬
нутое рядом авторов положение (П. П. Блонским 10Б, Л. Л. Чисто-
вич 106 и др.), что внутреннее проговаривание, сопровождаемое
артикуляциями органов речи, также является условием восприя¬
тия и понимания речи говорящего, что процесс восприятия и
понимания чужой речи не ограничивается лишь одними кинэстези-
ческими раздражениями, идущими от органов слуха и что арти¬
куляционные помехи отрицательно влияют на понимание и запо¬
минание слушаемой речи. При этом степень внутреннего прогова¬
ривания в процессе восприятия чужой речи и его роль для
понимания смысла чужой речи оказывается различной, что опреде¬
ляется как характером передаваемой мысли (степенью ее известно¬
сти, трудности и т. п.), так и характером целевой установки
слушающего.
А. Н. Соколов, анализируя данные проведенных им экспери¬
ментов, приходит к следующему выводу: «Приведенные здесь экс¬
периментальные данные с несомненностью показывают, что роль
речевых выражений на различных ступенях понимания различна.
При суммарном схватывании смысла она минимальна. Главная
роль речевых выражений в этом случае сказывается в запоминании.
При необходимости внутренней переработки материала — ана¬
лиза и обобщения его — роль речи максимальна. Всякое препят¬
ствие словесному выражению мыслей означает в таком случае
препятствие пониманию» 107. И далее: «Что касается сенсомотор¬
ных процессов внутренней речи, то, как бы неуловимы они ни
казались, все же несомненно, что они имеют место... Но если бы,
даже можно было всегда внутренне видеть слова написанными
или всегда внутренне слышать их, то зачаточная артикуляция
все же имела бы место, хотя бы в порядке так называемого идео¬
моторного акта» 108.
104 И. М. Сеченов. Избранные философские и психологические произве¬
дения, стр. 142.
105 Блонский П.П. Память и мышление.— В кн.: Избранные психо¬
логические произведения. М., 1964, стр. 452.
10вЧистович Л. А., Алякринский В. В., А д б у л ь я н В. А.
Временные задержки при повторении слышимой речи. «Вопросы психо¬
логии», 1960, № 1; Ч и с т о в и ч Л. А., Клаас Ю. А., А л е к и н Р. О.
О значении имитации для распознавания звуковых последовательностей.
«Вопросы психологии», 1961, № 5.
107 А. Н. Соколов. Внутренняя речь и мышление, стр. 99.
108 Там же, стр. 101.
64
Известно, что И. П. Павлов, рассматривая физиологические
основы связи речи и мышления, решающую роль в этом отношении
отводил кинэстезическим раздражениям, идущим от артикулиру¬
ющих органов речи 109. Это положение И. П. Павлова подтверж¬
дается упомянутыми выше исследованиями.
Значение кинэстезических раздражений, идущих от органов
речи, как непременного условия осуществления и существования
абстрактного обобщенного мышления и вместе с тем несостоятель¬
ность взглядов на язык как явление по своей природе чисто пси¬
хическое со всей очевидностью обнаруживается при паталогиче-
ских расстройствах речи. Установлено, в частности, что наруше¬
ние способности к артикуляциям органов речи, неизбежно со¬
провождается нарушениями процессов абстрактного, обобщен¬
ного мышления.
Внутренняя речь выступает в различных формах, начиная от
развернутой, когда ее различие от внешне выраженной речи сво¬
дится только к тому, что она произносится «про себя» и кончая
такой, когда вербализация происходит в весьма сокращенной фор¬
ме (оперирование намеками слов по А. Н. Соколову). Как отме¬
чает А. Н. Соколов, «сокращенность словесного выражения при¬
водит ко все большему сгущению смысла в одном слове или даже
намеке на слово; внутренняя речь становится, таким образом,
высшим синтезом значений отдельных слов, превращаясь в язык
семантических комплексов» по. Возможность такой сокращенной
формы внутренней речи и использование в процессе внутренней
речи такого рода знаков, которые не являются принадлежностью
языка как средства общения, однако, пе дает основания считать,
что мышление про себя может протекать в чистом виде, пе отяго¬
щаясь материальными языковыми формами.
Вместе с тем в связи с этим встает задача дифференцированного
подхода к рассмотрению взаимоотношения языка и мышления,
соотношения и роли естественных языков и других знаковых систем
применительно к внешне выраженной и различным формам внут¬
ренней речи.111
109 В этой связи заслуживает также внимания та точка зрения, согласно
которой вторая сигнальная система «появилась в результате развития и
усложнения процессов, происходящих в первой системе, прежде всего в
связи с усложнением двигательных функций и обогащением кинэстези¬
ческих раздражений, идущих от руки, использующей орудие труда,
а также в связи с усложнением речевых движений» (В. И. М ахи нько.
Учение И. П. Павлова о двух сигнальных системах. Харьков, 1954,
стр. 38).
110 А. Н. Соколов. Указ, соч., стр. 101.
111 См., в частности: П. И. Ж и н к и п. О кодовых переходах во внутренней
речи. — ВЯ, 1964, № 6.
3 Панфилов В. 3.
65
Мышление и типы языков
В языкознании и, в особенности, в проблематике типологиче¬
ских исследований значительное место занимал и занимает вопрос
о том, не обусловлено ли наличие различных типов языков раз¬
личиями в характере мышления соответствующих народов и не
являются ли различные типы языков последовательными ступеня¬
ми развития языка, возникшим в связи с исторической сменой
типов мышления. Широкое распространение в последнее время
получила и противоположная точка зрения, согласно которой
язык, как и другие знаковые системы, представляет собой модель
мира и характер (тип) языка определяет характер мышления и
отражения действительности (гипотеза Сепира-Уорфа, некоторые
направления в семиотике, направление лингвистической фило¬
софии). В связи с этим представляется прежде всего необходимым
рассмотреть понятие типа языка и различные виды типологиче¬
ской классификации языков, а затем вопрос о том, в какой мере
различие в типологических свойствах языков связано с различия¬
ми в мышлении носителей этих языков, а также вопрос о том,
в какой мере оно сказывается па характере взаимоотношения
языка и мышления.
Общность функции всех естественных языков — быть средст¬
вом, орудием осуществления абстрактного обобщенного мышления
как в процессе общения, так и в процессе внутренней речи — сов¬
мещается с наличием в строе языков существенных различий,
затрагивающих не только план языкового выражения, но и план
языкового содержания. Различия в строе языков не могут быть
объяснены исключительно фактом разного происхождения язы¬
ков, поскольку различия или сходство в строе тех или иных язы¬
ков в принципе могут не совпадать соответственно с их генетиче¬
ской общностью или с отсутствием такой общности. В самом деле,
с одной стороны, отмечаются значительные расхождения в строе
близкородственных языков (например между английским и не¬
мецким) 1 или в строе одного и того же языка на различных этапах
его исторического развития (например, английского), а с другой
стороны, наблюдаются факты значительной близости строя язы¬
ков, не имеющих общего происхождения. В качестве иллюстра¬
ции последнего случая можно, например, указать на качинский
язык, в котором значительное развитие получили черты агглю¬
тинативного строя, в силу чего он резко выделяется среди осталь¬
1 Подобные явления имеют место в пределах и других генетических группи¬
ровок. Так, Г. В. Церетели, останавливаясь в этой связи па семитских язы¬
ках, отмечает, что «генетически родственные языки вследствие различных
условий развития могут принадлежать к различным структурно-тополо¬
гическим группам» и что «в семитских языках имеется множество приме¬
ров для доказательства этого положения» (Г. В. Церетели. О язы¬
ковом родстве п языковых союзах.— ВЯ, 1968, № 3, стр. 9).
66
ных китайско-тибетских языков 2. Как отмечает Э. Бенвенист,
«...генетическое родство не препятствует образованию новых
группировок по типологическому сродству структуры, а образова¬
ние группировок по типологическому сродству не заменяет гене¬
тического родства» 3. Э. Бенвенист указывает, что «...генеалоги¬
ческая классификация представляет ценность только в проме¬
жутке между двумя определенными моментами времени» и что
«...мы должны рассматривать степень родства между членами
больших семей языков как переменную величину, способную
принимать различное значение...» 4.
В самом деле, при установлении родства и степени родства
языков практически основываются на двоякого рода критериях:
1) действительном историческом соотношении соответствующих
языков в плане общности их происхождения, известном по тем
или иным историческим источникам; 2) степени материальной и
структурной близости языков. Использование каждого из этих
критериев в отдельности (а во многих случаях лингвисты распола¬
гают только данными последнего рода) может привести к различ¬
ным результатам при установлении степени родства языков.
Так, например, если бы не была известна действительная история
происхождения французского яыка, то степень его материальной
и структурной близости к латинскому языку, могла бы дать ос¬
нование для вывода, что степень его родства с латинским является
более отдаленной, чем некоторых других романских языков, как,
например, итальянского.
Теоретически вполне допустимо предположить, что языки,
имеющие общий источник происхождения, в ходе исторического
развития могут настолько далеко отойти друг от друга в материаль¬
ном и структурном отношении, что не останется каких-либо дан¬
ных этого рода, которые бы свидетельствовали о их родстве или
по крайней мере о той степени их родства, которую они имеют
в плане их действительного исторического происхождения.
Из сказанного следует, что общность или различие в проис¬
хождении языков пе является тем решающим фактором, который
однозначным образом определял бы структурные сходства и раз¬
личия в строе естественных языков и закономерности развития их
структур. Это дает также основание говорить об ограниченности
объяснительной силы сравнительно-исторического метода при
исследовании закономерностей развития структур естественных
языков, факта их сходства и различия. Тем самым обосновывается
самостоятельное значение и необходимость типологических ис¬
следований в целях решения указанных проблем.
2 См.: Е. В. П у з и ц к и й. Качинский язык. М., 1968, стр. 61—62 и след.
3 Э. Бенвенист. Классификация языков. «Новое в лингвистике». III.
М., 1963, стр. 49.
4 Там же, стр. 44, 45.
3*
67
Причина того, что фактор общности или различия происхож¬
дения языков в своем воздействии на закономерности развития
языкового строя, имеет определенные ограничения, коренится
по-видимому, в фундаментальных свойствах языка, а именно
произвольности материальной стороны языковых единиц т. е. в
отсутствии органической связи, или подобия между двумя их ком¬
понентами — обозначающим и обозначаемым, а в конечном счете
в функциональном назначении языка, поскольку язык может вы¬
полнять свою основную функцию средства осуществления аб¬
страктного обобщенного мышления и передачи абстрактных мыс¬
лей только благодаря тому, что обозначающее как компонент
языковой единицы не имеет ничего общего с ее вторым компонен¬
том — обозначаемым, имеющим абстрактный характер б.
Цели и задачи типологических исследований не оставались
неизменными со времени их возникновения. По-разному опреде¬
ляются они в различных направлениях типологии и на современ¬
ном этапе ее развития.
Типологические исследования XIX в. подобно сравнительно-
историческим исследованиям этого периода в своих истоках испы¬
тали влияние идей современной им биологии (ботаники и зооло¬
гии) и прежде всего таких их разделов как систематика. Типоло¬
гические исследования этого периода носили односторонний ха¬
рактер и сводились к установлению морфологических типов язы¬
ков и подведению всех существующих языков под эти типы по¬
добно тому, как это делалось в биологии при распределении всех
растений и животных по видам, родам, классам и т. п. Морфоло¬
гическая классификация языков, созданная в этот период, не ста¬
вила перед собой задачи выявления того общего, что свойственно
различным морфологическим типам языков.
Как антитезу этому направлению в типологии можно рассмат¬
ривать развиваемую в последнее десятилетие точку зрения, со¬
гласно которой основная задача типологических исследований
должна заключаться как раз в выявлении того общего, что свой¬
ственно всем языкам мира. Так, по мнению Р. Якобсона, «генети¬
ческий метод имеет дело с родством, ареальный — со сродством
языка, а типологический — с изоморфизмом» 6. Вслед за Р. Якоб¬
соном аналогичное положение выдвигает Б. А. Успенский: «... од¬
на из основных задач типологии — построение общей теории
5 См.: В. 3. Панфилов. К вопросу о соотношении языка и мышления.
«Мышление и язык». М., 1957, стр. 149—151; V. Z. Р a n f i 1 о v. A propos
des rapports entre la langue et la pensee, «Recherches internationales a la
lumiere du marxisme», 7 — Linguistique, Paris, 1958, стр. 77—79; V. Z.
Panfilov. Acerca de la correlacion existante entre el lenguaje у el pen-
samiento, «Pensamiento у languaje», Montevideo, 1959, стр. 188—192; см. так¬
же стр. 46—48 настоящей работы.
6 См.: Р. Якобсон. Типологические исследования и их вклад в сравни¬
тельно-историческое языкознание. «Новое в лингвистике», III, стр. 97.
68
языка, выявление универсальных (действительных для любого
языка) соотношений или черт, или языковых универсалий»7.
Выявление общих черт, свойственных всем языкам мира, не¬
сомненно является одной из основных, но не единственной целью
типологических исследований. Такие общие черты должны иметь
место во всех языках, хотя бы уже потому, что все естественные
языки выполняют одну и ту же функцию — функцию средства
осуществления абстрактного обобщенного мышления и передачи
абстрактной мысли. Однако наличие таких общих черт, свойствен¬
ных всем языкам, отнюдь не объясняет тех существенных разли¬
чий, которые имеются между языками, и тех общих черт, которые
свойственны не всем, а лишь тем или иным группировкам языков.
Подобно тому, как исследователь человеческого общества не может
ограничиваться выявлением определяющих факторов, свойствен¬
ных обществу на всех этапах его развития, т. е. способа производ¬
ства материальных благ, включающего в себя производительные
силы и производственные отношения, но должен также установить
различные формы общества по тем существенным признакам,
которыми они отграничиваются друг от друга, т. е. общественно¬
экономические формации в зависимости от различия в способе
производства, и перед лингвистами встает задача, выявив общие
черты, свойственные всем языкам, затем разбить их на определен¬
ные группы по тем существенным признакам, которые свойственны
только каждой из них.
И. И. Мещанинов, имея в виду приведенное выше положение
Р. Якобсона, справедливо писал: «Исторически сложившиеся
языки шли своими путями развития, создавая определенные струк¬
турные типы, которые прослеживаются не в одних только группи¬
ровках языков по выделяемым семьям. Каждый включаемый в их
состав язык представляет собою выдержанную типовую единицу.
Каждый такой язык объединяется с другими в одну группу по
тому, что оказывается у них общим. Но этим общим бу¬
дет не то, что объединяет все языки земно¬
го шара, а то, что остается общим только
для данной группировки»8 (разрядка наша.—/?. /7.).
Таким образом, задача типологических исследований состоит
в установлении не только изоморфизма языков мира, но также и
7 См.: Б. А. Успенский. Структурная типология языков. М., 1965,
стр. 11; В. Звегинцев. Современные направления в типологическом изу¬
чении языков. «Новое в лингвистике», III, стр. 17; М. И. Б у р л а к о в а,
Т. И. Н и к о л а е в а, Д. М. С е г а л, Н. Н. Т о п о р о в. Структурная
типология и славянское языкознание. «Структурно-типологические иссле¬
дования». М., 1962, стр. 7.— Следует, правда, отметить, что в иной связи
задачи типологии определяются Б. А. Успенским более широко: «Такова
первая задача типологии — выяснение изоморфных явлений, общих всем
языкам. В то же время типология устанавливает какие-то признаки, при¬
сущие части языков. На этом основании можно классифицировать языки»
(указ, соч., стр. 17).
8 И. И. Мещанинов. Типологические сопоставления и типология сис¬
тем.— ФН, 1958, 3, стр. 5.
69
алломорфизма языков мира, причем один из аспектов последних
исследований, их непосредственной целью является также уста¬
новление изоморфизма в пределах каждой из выделенных группи¬
ровок языков.
Известные слабости типологических исследований прошлого
периода и в особенности зыбкость критериев типологической клас¬
сификации языков вызвали к жизни еще одно направление в типо¬
логии — так называемую характерологическую типологию, кото¬
рая усматривает свою задачу в установлении специфических черт,
своеобразия каждого языка. Нельзя не согласиться с В. Скалич-
кой в том, «что характерологический метод может принести много
ценного. Например, с его помощью можно выделить отдельные
черты языка, резко отличающегося от других языков» 9. Однако,
с другой стороны, ясно, что выявление специфических черт того
или иного языка, его своеобразия возможно только при условии
проведения широких типологических сопоставлений языков, пред¬
полагающих установление признаков как общих всем языкам,
так и свойственных только отдельным группировкам языков.
Более того, очевидно, что установление специфических черт того
или иного конкретного языка должно быть не начальным, а завер¬
шающим этапом типологических исследований и что принадлеж¬
ность того или иного языка к определенному типу не может опре¬
деляться по признакам, специфическим только для данного кон¬
кретного языка.
Таким образом, представленные в современных типологических
исследованиях различные направления в конечном счете не исклю¬
чают, а скорее могут дополнить друг друга, если отказаться от
того ограниченного понимания задач типологии, которые каждое
из них ставит перед собой.
В основе типологической классификации языков лежит тот
же логический принцип, та же логическая схема, что и в основе
генеалогической классификации языков, а именно принцип родо¬
видовых отношений понятий, принцип деления объема более
широкого (родового) понятия на входящие в его состав более уз¬
кие (видовые) понятия. Но если при генеалогической классифика¬
ции языков основанием деления понятия «естественные языки»
на понятия индоевропейской, семитской, алтайской и других
семей языков является признак общности происхождения, а ос¬
нованием для последующего деления семей языков на более узкие
группировки — признак степени родства, то при типологической
классификации учитываются структурные черты языков незави¬
симо от признака общности или различия их происхождения.
В идеале типологическая классификация языков должна была
бы быть представлена в виде логической схемы, в основании ко-
• В. Скаличка. О современном состоянии типологии. «Новое в лингви¬
стике», III, стр. 28.
70
торой находится понятие «естественные языки», противопостав¬
ляемое понятию «искусственные языки» в пределах более широкого
понятия «знаковые системы». Понятие «естественные языки» как
родовое в свою очередь должно подразделяться на видовые поня¬
тия различных типов языков, которые отграничиваются друг от
друга по свойственным только каждому из них признакам. Конеч¬
ным этапом такой типологической классификации языков будет
разделение понятия типа языков на единичные понятия конкрет¬
ных языков с указанием признаков, специфичных только для каж¬
дого из этих языков.
Однако состояние типологических исследований в настоящее
время таково, что подвергается сомнению сама возможность дать
типологическую классификацию языков хотя бы в обозримом бу¬
дущем и некоторыми авторами принципиально отрицается воз¬
можность отнесения того или иного конкретного языка, взятого
в целом, к определенному структурному типу языков. Так, по
мнению крупнейшего типол ога нашего времени В. Ска лички,
«классификационный принцип, относящий языки как целое к опре¬
деленному типу, изжил себя» 10. Развивая это положение, В. Ска-
личка пишет: «...отдельные явления языка (морфологические, син¬
таксические, фонетико-комбинаторные, словообразовательные)
находятся во взаимной связи, причем их соседство может быть
положительным или отрицательным. Сумма свободно сосуществу¬
ющих явлений называется типом. Подобных типов, по нашему
мнению, существует пять: флективный, интрофлективный, агглю¬
тинативный, изолирующий, полисинтетический» п.
Характеризуя каждый из этих языковых типов совокупностью
определенных черт, В. Скаличка считает, что «в конкретном языке
различные типы реализуются одновременно» 12, и объясняет это
двумя причинами: 1) «если допустить, что явления языка кванти¬
тативны, то и тип в языке должен осуществляться только в опре¬
деленной степени....; 2) взаимоотношения лингвистических явле¬
ний в большинстве случаев только вероятны, а не обязательны» 13.
В той мере, в какой критические замечания В. Скалички направ¬
лены в адрес традиционной морфологической классификации
XIX в., которая, по словам Э. Бенвениста, «не является ни исчер¬
пывающей, ни последовательной, ни строгой» 14, они представля¬
ются вполне оправданными.
Весьма плодотворным является и развиваемое В. Скаличкой
направление типологических исследований, которое ставит своей
задачей выявление различных комплексов взаимообусловленных
10 В. Скаличка. Указ, соч., стр. 28.
11 Там же, стр. 34; см. также: В. Ска л и ч к а. К вопросу о типологии.—
ВЯ, 1966, № 4, стр. 28 и след.
12 В. С к а л и ч к а. О современном состоянии типологии, стр. 34.
13 В. Скаличка. К вопросу о типологии, стр. 28.
14 Э. Венвепис т. Указ, соч., стр. 50.
71
черт языковых структур. Однако известные недостатки или даже
полная несостоятельность традиционной морфологической клас¬
сификации сами по себе еще не дают основания отрицать прин¬
ципиальную возможность создания такой типологической клас¬
сификации языков как завершающего этапа типологических
исследований, которая, используя тот или иной principium
divisionis, относила бы каждый язык в целом к определенному
типу. Представляется, что отрицание возможности такой класси¬
фикации языков в конечном счете подрывает сам принцип систем¬
ной организации языковых явлений, наличия закономерных не¬
обходимых связей языковых элементов, а именно такие связи (но
не связи вероятные или случайные) и должны учитываться при
типологической классификации языков. Очевидно, что принцип
системного анализа языковых структур в целях определения их
принадлежности к тому или иному языковому типу предполагает
не просто учет взаимозависимости сосуществующих черт, а выде¬
ление таких черт языковой структуры, которые являются ее опре¬
деляющими, ведущими чертами 15.
При таком подходе к типологической классификации языков
совсем не исключается, что в конкретном языке, отнесенном к опре¬
деленному типу по доминирующим чертам его структуры, могут
наличествовать в той или иной степени черты другого языкового
типа, которые, однако, не играют определяющей роли в структуре
15 В частности, этот принцип не учитывается теми авторами, которые вслед
за В. Гумбольдтом считают возможным выделять в качестве особого язы¬
кового типа наряду с языками флективными, изолирующими и агглюти¬
нативными, так называемые инкорпорирующие языки. Нам уже прихо¬
дилось отмечать, что в тех языках, где инкорпорирование действительно
существует как особый прием выражения синтаксических отношений, он
обусловлен агглютинативной природой слова в этих языках, т. е. не является
определяющей чертой структуры этих языков, в силу чего нет оснований
выделять эти языки в особый тип инкорпорирующих языков (см.: В. 3. Пан¬
филов. Грамматика нивхского языка, ч. 2, М.—Л., 1965, стр. 24, примеч.
23). Необоснованность такого выделения особого инкорпорирующего типа
языков убедительно показывает в своих последних работах В. Скаличка.
Во-первых, он отмечает, что в некоторых языках, которые рядом исследова¬
телей рассматривались как инкорпорирующие, инкорпорация как тако¬
вая вообще отсутствует, как, например, в гиляцком (нивхском) языке (см.:
V. S k а 1 i с к a. Dio Inkorporation und ihre Rolle in der Typologie, «Тга-
vaux linguistiques de Prague», 3, 1968, стр. 277). Далее, рассматривая те
языки, где инкорпорация, определяемая им как соединение двух семан¬
тем в одно слово для выражения синтаксических связей (там же, стр. 276),
действительно есть, В. Скаличка отмечает, что она существует в них только
потому, что в этих языках слово достаточно отчетливо выделяется в син¬
тагматическом и парадигматическом ряду, что наблюдается в агглютина¬
тивных и флективных языках (там же, стр. 276—277). Наконец, В. Ска-
личкой выдвигается в этой связи и такой убедительный аргумент, что
«инкорпорация — это один типологический параметр, а не вид структуры
языка» (В. Скаличка. К вопросу о типологии, стр. 27), наличие кото¬
рого только и может дать основание для выделения особого языкового
типа.
72
этого языка. Очевидно, что принцип «чистоты типа» не может быть
решающим при классификации и в других областях явлений 16;
в этом отношении подход к типологической классификации языков
не является исключением.
В самом общем виде задача типологических исследований
может быть определена как установление закономерностей, име¬
ющих место при реализации функции осуществления абстрактного
обобщенного мышления в процессе внутренней и внешне выражен¬
ной речи (имеются в виду естественные языки). Конечная цель
типологических исследований — создание типологической клас¬
сификации языков мира — предполагает в качестве условия своего
осуществления выявление критериев типологических сопостав¬
лений на различных этапах этих исследований.
Логически в качестве первого этапа 17 типологических сопостав¬
лений может рассматриваться этап выявления того общего, что
объединяет естественные языки с другими знаковыми системами,
функционирующими в человеческом обществе. Учитывая, однако,
что естественные языки являются знаковыми системами sui gene¬
ris, и что то, что их объединяет с искусственными знаковыми си¬
стемами, вряд ли может считаться самой существенной характе¬
ристикой естественных языков хотя бы уже потому, что другие
знаковые системы, функционирующие в человеческом обществе,
по отношению к естественным языкам являются вторичными и не
способны в полном объеме осуществлять их функции, можно исклю¬
чить этот этап типологических сопоставлений без какого-либо
существенного ущерба для дальнейшего хода типологических
исследований.
Второй этап типологических исследований состоит в выявле¬
нии того общего, что характеризует все естественные языки, т. е.
в выявлении, как писал И. И. Мещанинов, «общего для всех
языков субстрата» 1я, или, употребляя современную терминоло¬
гию, в установлении изоморфизма естественных языков. Абстракт¬
но говоря, такими общими чертами, свойственными всем языкам
18 Так, придерживаясь принципа «чистоты типа», можно было бы, например,
отрицать принадлежность того или иного человеческого общества к опре¬
деленной общественно-экономической формации, поскольку они не реали¬
зуются в чистом виде и, например, капиталистическая общественно-эконо¬
мическая формация, существуя в том или ином обществе, нередко (а на
первых этапах своего развития — всегда) сохраняет элементы предшест¬
вующей ей феодальной общественно-экономической формации, в том числе
в области производственных отношений.
17 Выделяемые здесь этапы (или точнее: аспекты) типологических исследо¬
ваний даются в такой последовательности с точки зрения условий и поряд¬
ка осуществления логической операции деления понятия «естественные
языки», а не реального хода этих исследований. В действительности уста¬
новление признаков, свойственных всем языкам, признаков, свойствен¬
ных отдельным группам языков, и т. п. может происходить в иной пос¬
ледовательности.
18 И. И. Мещанинов. Структура предложения. М.—Л., 1963, стр. 7.
73
мира, будут те элементы языковой структуры, без которых язык
не может выполнять функции средства осуществления абстракт¬
ного обобщенного мышления. Функцией средства осуществления
языком абстрактного обобщенного мышления на современном этапе
его развития обусловлено существование во всех языках таких
языковых единиц, как слово, словосочетание и предложение, а
также логико-грамматического уровня предложения, на котором
структура выражаемой в нем мысли маркируется особыми языко¬
выми средствами 19. Предложения на различных языках, как бы
резко они не отличались друг от друга в типологическом отноше¬
нии, на логико-грамматическом уровне будут иметь одну и ту же
структуру, если всеми ими выражается одна и та же мысль. При
общности структуры всех этих предложений на логико-граммати¬
ческом уровне языковые средства ее выражения будут различными,
так же как различными может быть и их членение (структура)
на синтаксическом уровне 20.
Исследования в области установления языковых универсалий,
которые ведутся в последние 10—15 лет в зарубежном языкозна¬
нии, во многом будут способствовать конкретизации сформули¬
рованного выше положения, особенно если они будут произво¬
диться с учетом возможностей реализации основных языковых
функций. Очевидно, однако, что отнюдь не все виды универсалий
войдут в то общее, что свойственно всем языкам мира. В частности,
сюда не войдут импликативные универсалии типа: «Если А, то В»,
поскольку не утверждается наличие А во всех языках мира. Не
могут быть включены в это «общее» также и статистические уни¬
версалии.
Следует отметить, что исследования по установлению языко¬
вых универсалий во многом предвосхищены в типологических
исследованиях И. И. Мещанинова, в частности, в его учении о
понятийных категориях. Как отмечает И. И. Мещанинов, «Такие
выражаемые языком понятия, как субъект, предикат, атрибут,
объект, и существующие между ними отношения (имеются в виду
предикативные, объектные и атрибутивные отношения.— В. П.)
свойственны человеческой речи вообще. Они выступают во всех
без исключения языках и не нуждаются поэтому ни в каких «ста¬
тистических подсчетах» 21. Менее убедительно положение И. И.
Мещанинова о том, что «подлежащее, сказуемое, дополнение и
определение являются общеязыковыми категориями» 22. В част¬
19 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика и логика. М.— Л., 1963; V. Z.
Panfilov. Grammar and logic. The Hague — Paris, 1968, а также стр.
113 и след, настоящей работы.
20 В. 3. Панфилов. Грамматика и логика, стр. 74—78; V. Z. Panfi¬
lov. Grammar and Logic, стр. 100—106; а также стр. 119 и след, настоящей
работы.
21 И. И. Мещанинов. Типологические сопоставления и типология сис¬
тем, стр. 4.
22 И. И. Мещанинов. Структура предложения, стр. 7; см. также
стр. 14, 33, 82, 86.
74
ности, здесь возникает вопрос о том, в какой мере это утвержде¬
ние справедливо в отношении языков, в которых отсутствует или
слабо выражена морфологизация членов предложения.
Поскольку наличие «общеязыкового субстрата» не исключает
различия в способах реализации языковых функций, на третьем
этапе типологических исследований основная задача состоит в
выделении и классификации этих способов, или, иными словами,
различных типов языковых структур. Наличие ограниченного
количества типов языковых структур, равно как и исторически
засвидетельствованные факты развития некоторых языков по
спирали, когда они в той или иной мере возвращаются к ранее
пережитому ими состоянию своей структуры, свидетельствуют
о том, что на способы реализации языковых функций налагаются
определенные ограничения, обусловленные природой выполняемых
ими функций.
Существуют определенные логические требования, предъяв¬
ляемые к любой научной классификации тех или иных объектов,
и определенные правила логической операции деления понятий,
лежащей в основе любой классификации. Научная классификация
ставит перед собой задачу распределить предметы на классы по
их существенным признакам. При этом одно из основных правил
логической операции деления понятий состоит в том, что такое
деление должно производиться по единому основанию, т. е. при
распределении предметов на отдельные классы должен применять¬
ся один и тот же признак или совокупность одних и тех же при¬
знаков при выделении всех классов предметов. Второе правило
логической операции деления понятий гласит, что члены деления
должны исключать друг друга и деление должно быть исчерпы¬
вающим. Это означает, что во-первых, в результате классификации
предметов по тем или иным признакам все они должны быть рас¬
пределены по классам и ни один из них не может оказаться вне
полученных классов, а во-вторых, каждый из классифицируемых
предметов может быть включен в состав только одного класса и
не может одновременно относиться к двум или более классам.
Как известно, в типологии XIX в. и в последующей традиции
в качестве признака, по которому все языки мира распределялись
на отдельные группировки (типы языков), использовался характер
морфологической структуры слова, а, точнее говоря, типологиче¬
ская классификация основывалась на различиях в способе объе¬
динения в составе слова корня и его служебных компонентов.
Практически при этом учитывался также и характер значений
служебных элементов в составе слова, как, например, однознач¬
ность и конкретность значений агглютинативных и многознач¬
ность и абстрактность значений флективных служебных элементов
слова.
Традиционная морфологическая классификация языков стра¬
дала рядом существенных недостатков, вследствие чего была под¬
75
вергнута сомнению научная ценность типологической классифика¬
ции языков вообще и принципиальная ее осуществимость. В част¬
ности, указывалось, что не все языки мира могли быть распреде¬
лены по выделяемым в этой классификации типам, что некоторые
языки могли быть одновременно отнесены к двум морфологиче¬
ским типам, поскольку они использовали различные способы объе¬
динения в составе слова корня и служебных элементов, т. е. что
нарушались основные принципы научной классификации объек¬
тов 23. Очевидно, что причины такого рода недостатков старой
морфологической классификации коренились в исходных прин¬
ципах классификации, т. е. в выборе principium divisionis. В этой
связи более существенной представляется та критика в адрес
традиционной морфологической классификации, которая указы¬
вала на односторонность и отсутствие системного подхода при
типологических сопоставлениях, на неопределенность и много¬
значность понятий, лежащих в основе этой классификации 24.
Недостатки традиционной морфологической классификации
языков привели к созданию типологических классификаций иного
типа, в которых в качестве критериев выделения различных ти¬
пов языков использовались различия в синтаксической структуре
предложения (типологические классификации И. И. Мещанинова,
Т. Милевского и С. Е. Базелля) и даже различия в фонематических
системах языков.
Однако едва ли есть серьезные основания для отказа от слова
в качестве основания типологической классификации языков.
Учитывая системный характер языка, в целях типологической
классификации языков должны использоваться такие компоненты
языковой структуры, которые являются ее ведущим звеном и
характер которых определяет свойства других звеньев языковой
структуры. Таким требованиям во всяком случае не удовлетворяет
ни фонема, ни морфема, но удовлетворяет слово.
Слово является наименьшей языковой единицей, которая обла¬
дает значением, актуализируемым как в синтагматическом, так
и в парадигматическом ряду, в то время как значение морфемы
актуализируется только в парадигматическом ряду. Далее, слово
является наименьшей языковой единицей, способной выразить
понятие в линейном синтагматическом ряду. Наконец, слово
является наименьшей языковой единицей, способной быть носи¬
телем предикативности (однословные предложения) 25. Эти свой¬
23 Правда, попутно следует отметить, что почти те же самые логические не¬
достатки генеалогической классификации не помешали широкому развер¬
тыванию сравнительно-исторических исследований и не вызвали сомнения
в научной ценности генеалогической классификации языков.
24 См.: Дж. Гринберг. Квантитативный подход к морфологической ти¬
пологии языков. «Новое в лингвистике», III, стр. 68—69.
25 См.: В.З. Панфилов. Грамматика и логика, стр. 6—10; V. Z. Р а п-
f i 1 о v. Grammar and logic, стр. 11—14, а также стр. 172 настоящей
работы.
76
ства слова как языковой единицы позволяют считать, что оно об¬
ладает свойствами языкового знака в большей мере, чем другие
языковые единицы. В силу этого слово представляет собой основ¬
ную языковую единицу, с которой непосредственно связано су¬
ществование и функционирование других языковых единиц
(фонемы, морфемы, модели словосочетания и предложе¬
ния).
Если исходить из того, что задача типологии состоит в уста¬
новлении способов, закономерностей реализации функции языка
как средства осуществления абстрактного обобщенного мышле¬
ния, то можно сказать, что различия в характере слова также
являются наиболее существенными и показательными для уста¬
новления различий в этих способах и закономерностях.
Можно было бы думать, что с точки зрения способа реализации
указанной языковой функции по сравнению со словом более важ¬
ную роль в системе языка играет предложение. В самом деле,
предложение является такой наименьшей языковой единицей, при
помощи которой выражается относительно законченный акт мыс¬
ли. Однако предложение как языковая единица не включает
в себя то конкретное содержание, которое выражается с его по¬
мощью. Если рассматривать предложение как языковой знак, то
обозначаемым этого знака будет не конкретное содержание пред¬
ложения, а значение его модели. Следовательно, содержание
предложения не может выступать как предмет типологических
сопоставлений 26.
Что же касается структуры предложения, то она несомненно
зависит от характера слова, от того, в какой мере в слове соответ¬
ствующего языка представлены показатели лексических и грам¬
матических значений, конституирующих его значение наряду с
корневой морфемой или обслуживающих такие языковые единицы,
как словосочетание и предложение; иначе говоря, между струк¬
турой слова и структурой предложения существует определенная
корреляция. Не случайно поэтому, что в синтаксической типоло¬
гии И. И. Мещанинова, учитывающей способы выражения таких
общеязыковых отношений, как предикативные, объектные, атри¬
бутивные, на этой основе выделяются такие конструкции пред¬
ложения, как аморфные, синтаксико-морфологические, флектив¬
но-аналитические, аналитические и т. п. 27 Поэтому не отказы¬
ваясь от учета структуры предложения при типологических со¬
поставлениях языков, следует иметь в виду, что она не может
считаться независимым типологическим признаком в той мере,
в какой различия в структуре предложения обусловлены приро¬
дой слова и могут быть охарактеризованы в связи с теми разли¬
26 Ср.: В. Скаличка. Типология и тождественность языков. «Исследо¬
вания по структурной типологии». М., 1963, стр. 32.
27 См.: И. И. Мещанинов. Структура предложения, стр. 17 и след.
77
чиями природы слова, которые имеют место в языках разных типов.
Следовательно, вопрос должен стоять не о том, чтобы отказаться
от слова как основания типологической классификации языков,
а о том, какие именно признаки слова должны учитываться при
такой классификации.
Как отмечал Дж. Гринберг, «какими бы несовершенными ни
казались сейчас рассуждения ученых XIX в. на эту тему, все же
главного достоинства выдвинутых схем отрицать нельзя. В каче¬
стве основы для классификации инстинктивно было найдено нечто,
имеющее кардинальное значение для всесторонней общей характе¬
ристики языка, а именно морфологическая структура сло¬
ва...»28
Значительный шаг вперед в преодолении недостатков и одно¬
сторонности традиционной морфологической классификации
сделал 3. Сепир. Сохраняя способ объединения в составе слова его
компонентов в качестве одного из типологических признаков,
Э. Сепир вводит два дополнительных признака, также характе¬
ризующих слово. По признаку различия в технике, способе объе¬
динения в составе слова корня и его служебных компонентов
Э. Сепир подразделяет языки на изолирующие, агглютинирую¬
щие, фузионные и символические, причем под символизмом име¬
ется в виду явление внутренней флексии. Второй признак слова,
который, по мнению Э. Сепира, также должен учитываться при
типологической классификации языков,— это степень синте¬
тизма, степень сложности слова в целом, а именно то, в какой
мере слово усложнено за счет присутствия в нем различных не¬
корневых элементов. По этому признаку Э. Сепир выделяет три
типа языков: аналитические, синтетические и полисинтетиче¬
ские.
Наиболее существенным для типологической классификации
языков Э. Сепир считает третий признак, касающийся плана содер¬
жания слова и его составных компонентов. Выделяя четыре типа
понятий, получающих выражение в составе слова в различных
языках — конкретные понятия, передаваемые корнями (I), дери¬
вационные понятия, выражаемые словообразовательными аффик¬
сами (И), конкретно-реляционные понятия типа значений числа,
рода (И1) и чисто-реляционные понятия, служащие для передачи
связей между словами в составе предложения (IV),— Э. Сепир
предлагает учитывать при распределении языков по классам,
какие именно из этих понятий находят отражение в составе слова.
В соответствии с этим Э. Сепир выделяет четыре типа языков:
класс А (I и IV типы понятий), класс В (I, II, IV типы понятий),
класс С (I, III, IV типы понятий), класс D (I, II, III, IV типы
понятий).
28 Дж. Гринберг. Указ, соч., стр. 64.
78
Типологическая концепция Э. Сепира также не свободна от
недостатков. Прежде всего возникает вопрос о том, в каких отно¬
шениях находятся выдвинутые им три признака слова. По мнению
Э. Бенвениста, эти признаки находятся в отношении соподчине¬
ния 29, а Дж. Гринберг, напротив, считает, что эти признаки яв¬
ляются независимыми друг от друга 30. И та, и другая точка зре¬
ния справедливы только отчасти. Так, если говорить о соотноше¬
нии техники, способа соединения компонентов слова и степени
синтетичности слова, то, по-видимому, эти признаки являются
независимыми друг от друга, а не находятся в отношении сопод¬
чинения. Но если брать признак степени синтетичности слова и
признак, учитывающий, какие именно понятия получают выраже¬
ние в составе слова, то эти признаки не могут считаться незави¬
симыми друг от друга: очевидно, что чем больше степень синте¬
тичности слова, тем в большей мере в составе слова находят свое
отражение конкретно-реляционные, чисто-реляционные понятия,
т. е. эти признаки находятся в отношении прямо пропорциональ¬
ной зависимости.
Если учитывать характер соотношения двух последних при¬
знаков, а также то, что «... в своем делении языков па четыре ос¬
новных типа Сепир, казалось бы, говорит о понятиях, но в дей¬
ствительности исходит из формальных критериев, а не из семан¬
тических...» 31 (поскольку в различных языках одно и то же
понятие как, например, понятие множественности, может быть
отнесено к различным формальным классам), то третий признак
слова в классификации Э. Сепира, по-видимому, нет оснований
рассматривать в качестве независимого типологического наравне
с двумя первыми признаками.
Следует согласиться с Дж. Гринбергом в том, что выделение
изолирующих языков по технике построения слова неоправдано:
«Изоляция — это способ связи, так же как и другие приемы, но
применяется он почти исключительно к словам, поскольку отно¬
сительный порядок расположения элементов внутри слова имеет
значение лишь в редких случаях» 32.
Оценивая типологическую концепцию Э. Сепира в целом,
Э. Бенвенист отмечает ее ограниченность: «Если сравнить между
собой два неродственных, но типологически сходных языка, то
становится ясно, что аналогия в способе построения форм является
лишь внешней чертой, и поэтому внутренняя структура вообще
не выявляется» 33. Принципиально с иных позиций подходит
к вопросу о предмете типологических исследований В. Скаличка.
29 Э. Бенвенист. Указ, соч., стр. 53.
30 Дж. Гринберг. Указ, соч., стр. 69.
31 Там же, стр. 73.
32 Там же, стр. 73—74.
33 Э. Б е н в е и и с т. Указ, соч., стр. 54; ср. также: Ж. В а и д р и е с.
Язык. М., 1937, стр. 315.
79
По его мнению «типология имеет отношение в первую очередь
к областям морфологии (отсюда понятно, почему очень часто
встречается термин «морфологическая классификация») и фоне¬
тики; синтаксис и лексика являются лишь второстепенными об¬
ластями применения типологии» 34.
Приведенное выше положение Э. Бенвениста имеет известные
основания, поскольку оно опирается на факт асимметрии языко¬
вого знака, на отсутствие изоморфизма между планом языкового
выражения и планом языкового содержания. Однако при этом
следует учитывать также следующие два момента: во-первых,
принцип асимметрии языкового знака не предполагает, что между
планом содержания и планом выражения отсутствует всякое со¬
ответствие; во-вторых, асимметрия такого языкового знака как
слово устраняется в синтагматическом ряду, когда оно выступает
в составе предложения, благодаря чему только и становится воз¬
можным осуществление функции общения.
Что же касается критериев типологической классификации,
выдвинутых Э. Сепиром,— степени синтетизма и техники постро¬
ения слова,— то выделенные по этим как будто чисто формальным
признакам типы языков отличаются друг от друга по другим
существенным моментам, имеющим непосредственное отношение
к глубинным свойствам их структуры и, в частности, плана язы¬
кового содержания.
Уже отмечалось, что, например, языки синтетическо-агглю-
тинативные типа нивхского и, в особенности, языки аналитиче¬
ско-агглютинативные типа китайского существенно отличаются от
флективно-синтетических языков по характеру грамматических
категорий, начиная от частей речи и кончая структурой грамма¬
тических категорий типа грамматического числа, вида и т. п. 35
По-видимому, можно предполагать, что выделенные на осно¬
вании указанных признаков слова типы языков будут отличаться
по степени изоморфизма между планом языкового содержания и
планом языкового выражения. Так, например, степень изомор¬
физма между этими планами в языках синтетическо-агглютина-
тивпых (I тип) или полисинтетическо-агглютинативных (II тип),
будет большей, чем в языках сиптетическо-фузионпых (III тип),
или синтетическо-символических (IV тип).
Действительно, языкам I и II типа в отличие от языков III
и IV типа в общем и целом свойственна тенденция, состоящая
в том, что каждая морфема в линейном ряду выражает только одно
34 В. Скаличка. К вопросу о типологии, стр. 24.
35 См.: В.3.Панфилов.О происхождении склонения в нивхском языке.
«Понятие агглютинации и агглютинативного типа языков».Тезисы докладов.
Л., 1961, стр. 31—32; О н ж е. О происхождении склонения в нивхском
языке.— ВЯ, 1963, 3, стр. 81—82; Н. Н. Коротков, В. 3. П а и ф и-
л о в. О типологии грамматических категорий.— ВЯ, 1965, I; см. также:
«Zeichen und System der Sprache», III. Berlin, 1966.
80
значение и, наоборот, каждое значение выражается только одной
морфемой. В результате в отношении плана содержания свойство
линейности выдерживается в языках I и II типа более последова¬
тельно, чем в языках III и IV типа. При этом бесспорно, что свой¬
ство «одна морфема — одно значение», наблюдаемое в языках
I и II типа, обусловлено или оказывается возможным благодаря
агглютинативной технике объединения в составе слова корня и
его служебных элементов 36.
Рассмотренная типологическая классификация, как и любая
другая научная классификация не является самоцелью, и она
оправдана в той мере, в какой она фиксирует объективные законо¬
мерности и учитывает существенные свойства классифицируемых
объектов. Ф. Энгельс отмечал, что научные классификации имеют
относительный, приблизительный характер, поскольку в природе
существуют переходные формы, которые по своим свойствам зани¬
мают промежуточное положение между различными группами
классифицируемых предметов 37 и указывал, что «hard and fast
lines несовместимы с теорией развития» 38.
Рассматриваемая типологическая классификация языков в этом
отношении не представляет исключения и существуют языки,
или в той или иной степени обладающие чертами иного языкового
типа, чем тот, к которым они относятся по ведущим, определяю¬
щим свойствам своей структуры, или даже занимающие промежу¬
точное положение между выделяемыми в этой классификации
языковыми типами. Однако поскольку это обусловлено природой
самих классифицируемых объектов, а не является результатом
нарушения правил логической операции деления понятий и
в частности — не результат ошибочного выбора principium divi-
sionis, факт наличия «промежуточных» языков не может поставить
под сомнение научную ценность такой типологической класси¬
фикации языков.
Как уже отмечалось, в истории языкознания предпринимались
неоднократные попытки объяснить различия в типологической
характеристике языков различием характера (типа) мышления,
средством осуществления которого он является. В весьма своеоб¬
разной форме постановка этой проблемы имеет место уже у В. Гум¬
больдта. Отмечая, что язык есть «не только внешнее средство об¬
щения людей в обществе, но заложен в природе самих людей и
необходим для развития их духовных сил и образования миро¬
воззрения», В. Гумбольдт рассматривает языки и языковые се¬
мейства, «которые не обнаруживают между собой никаких исто¬
36 См.: В. 3. Панфилов. О происхождении склонения в нивхском языке.—
ВЯ, 1963, 3; Н. Н. Коротков, В. 3. Панфилов. Указ. соч.
37 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20. М., 1961, стр. 13—14,
353-354.
38 Там же, стр. 527.
81
рических связей... как разные ступени единого процесса их обра¬
зования», как результат проявления общей внутренней причины,
«которой может быть только развитие творческой силы» 39.
В наиболее последовательной форме принцип, согласно кото¬
рому различные типы языков, представляя собой различные сту¬
пени (стадии) языкового развития, обусловлены различными ступе¬
нями (стадиями) в развитии мышления, нашел свое осуществление
в теории Н. Я. Марра о стадиальном развитии языков и в типо¬
логической классификации языков, разработанной затем И. И. Ме¬
щаниновым 40.
Сама по себе постановка вопроса о том, что коренные изменения
в типе мышления должны сопровождаться столь же существенными
изменениями в типе языка, представляется правомерной, если
исходить из того, что язык является средством осуществления
мышления. Однако нет достаточных оснований полагать, что
представленные в существующих языках различные языковые
типы обусловлены качественными различиями, разли¬
чиями в типе мышления соответствующих народов. Мышление
всех современных народов качественно является одним
и тем же, и можно говорить лишь о различиях в степени развития
тех или иных его сторон. В частности, выше мы уже попытались
показать (см. стр. 42-—44 настоящей работы), что мышление совре¬
менных «первобытных» народов пе представляет собой особого типа
по сравнению с мышлением цивилизованных народов, если рас¬
сматривать его в отношении способности к абстрагированию и
обобщению. Ниже будет показано (см. стр. 84 и след, настоящей ра¬
боты), что мышление современных «первобытных» народов происхо¬
дит по тем же формально-логическим законам, что и мышление ци¬
вилизованных народов, и что теория дологического мышления «пер¬
вобытных народов», выдвинутая Леви-Брюлем и поддержанная
затем рядом этнографов, лингвистов и философов, не имеет под
собой какой-либо достаточно серьезной фактической базы.
Что же касается выделяемых в различных типологических
классификациях типов языков, то действительная история разви¬
тия языков также не подтверждает положения о том, что они пред¬
ставляют собой последовательные ступени (стадии), через которые
проходят в своем развитии все языки мира в связи со сменой типов
мышления. В 40-х годах это привело к кризису теории стадиальности
и к отказу от ранее выдвигавшихся конкретных схем стадиального
развития языков, хотя сам принцип стадиального развития языков
39 В. Гумбольдт. О различии строения человеческих языков и его вли¬
янии на духовное развитие человеческого рода. «Хрестоматия по истории
языкознания XIX —XX вв.». М., 1956, стр. 69.
4° См.: И. И. М е щ а п и п о в. Новое учение о языке. «Стадиальная типо¬
логия». Л., 1936; О н ж е. Общее языкознание. «К проблеме стадиальности
в развитии слова и предложения». Л., 1940.
82
был сохранен 41 и задача заключается в том, чтобы установить
те критерии, которые бы давали основание судить о переходе язы¬
ка от одного качественного состояния к другому.
Представленные современными языками языковые типы следует
рассматривать как различные способы реализации функции сред¬
ства осуществления абстрактного обобщенного мышления в той
или иной степени свойственного всем и в том числе «первобытным»
народам, и тот факт, что в связи с выявлением типологических
констант на первый план выдвигаются различия плана выраже¬
ния, может послужить одним из доказательств этого положения.
Это, конечно, не исключает, того, что некоторые типологиче¬
ские различия обусловлены неодинаковой степенью развития тех
или иных сторон абстрактного обобщенного мышления. В част¬
ности, представляется несомненной связь между степенью разви¬
тия в тех или иных языках сложного предложения и степенью
развития таких форм мышления, как суждение и умозаключение.
Отметим, что средствами некоторых языков невозможно выразить
различие между отрицательным и бесконечным суждениями.
Далее, по-видимому, можно утверждать, что характер взаимо¬
отношения языка и мышления в известной степени варьируется
в связи с различием языковых типов. Так, взаимоотношение мыш¬
ления и языка носит более сложный и опосредованный характер
в тех случаях, когда оно осуществляется посредством синтетиче¬
ских, и, в особенности, синтетическо-фузионных и синтетическо-
символических языков, чем в тех случаях, когда средством его
осуществления является язык аналитического типа. В частности,
в аналитическо-агглютинативных языках (V тип), если даже есть
основания выделять в них наряду с логико-грамматическим также
и синтаксический уровень 42, структура предложения в общем и
целом будет в большей мере соответствовать структуре выража¬
емой в нем мысли, чем в языках сиптетическо-фузионпых и синте-
тическо-символических. В целом языки III и IV типов проявляют
относительно большую самостоятельность, чем языки V типа в том
единстве, которое они образуют с мышлением.
Установленные по указанным признакам типы языков отлича¬
ются также по характеру соотношения уровней языковой струк¬
туры. Так, например, степень расхождения между синтаксическим
и логико-грамматическим уровнем в языках аналитическо-агглю¬
тинативного типа будет несомненно меньшей, чем в языках син-
тетическо-агглютинативных или синтетическо-флективных 43.
41 См.: И. И. Мещанинов. Учение Н. Я. Марра о стадиальности. «Изв.
АН СССР. ОЛЯ», 1947, т. 6, вып. 1; О п же. Проблема стадиальности
в развитии языка. «Изв. АН СССР. ОЛЯ», 1947, т. 6, вып. 3.
42 О понятии логико-грамматического и синтаксического уровней предло¬
жения и их соотношении см. ниже.
*3 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика и логика, стр. 76, а также стр.
222 и след, настоящей работы.
83
Законы мышления и проблема типов мышления
Вопрос о сущности законов мышления есть прежде всего во¬
прос об отношении законов мышления и законов бытия. При реше¬
нии этого вопроса с идеалистических позиций законы и формы
мышления, как и все содержание человеческого сознания, рас¬
сматриваются как чисто субъективные. Содержание человеческого
сознания, с этой точки зрения, является продуктом духа, духа
или как абсолютной идеи или как человеческого сознания, а фор¬
мы и законы мышления — априорными формами х, при помощи
которых и в которых человеческий разум конструирует то или
иное содержание.
С этих позиций, следовательно, вопрос об историческом разви¬
тии форм и законов мышления, какой бы то ни было зависимости
форм и законов мышления от содержания человеческого сознания
не является правомерным.
Напротив, марксистско-ленинская теория отражения утвер¬
ждает, что содержание человеческого сознания есть отражение
объективного мира. Не бытие определяется, конструируется соз¬
нанием, а наоборот, содержание человеческого сознания опреде¬
ляется бытием. При решении этой проблемы с позиций марксист¬
ско-ленинской теории познания формы и законы мышления опре¬
деляются не как априорные формы человеческого разума или
продукт развития абсолютной идеи, в которых и при помощи ко¬
торых конструируется содержание человеческого сознания, а как
результат более или менее адекватного отражения основных
свойств и отношений самого бытия, существующего вне и до
человеческого сознания. «Но если, далее, поставить вопрос,
что же такое мышление и сознание, откуда они берутся,— писал
Ф. Энгельс,— то мы увидим, что они — продукты человеческого
мозга и что сам человек — продукт природы, развившийся в опре¬
деленной среде и вместе с ней. Само собой разумеется в силу это¬
го, что продукты человеческого мозга, являющиеся в конечном
счете тоже продуктами природы, не противоречат остальной связи
природы, а соответствуют ей» 2.
Таким образом, Ф. Энгельс подчеркивает здесь, что мышление
и сознание, а следовательно, законы и формы мышления уже по¬
тому не могут быть ничем другим, как отражением объективной
действительности, что они в конечном счете являются продуктом
этой объективной действительности.
1 В рамках объективного идеализма формы и законы мышления не лишены
как будто объективного содержания и являются как бы отражением основ¬
ных свойств бытия. Однако, с другой стороны, и формы, и законы мышления
человека рассматриваются здесь как моменты развития себя познающей абсо¬
лютной идеи, результат самораскрытия абсолютной идеи, т. е. в конеч¬
ном счете не являются результатом познания природы.
2 К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 20, стр. 34—35.
84
Решая проблему характера законов и формы мышления в их
отношении к объективной действительности, необходимо, однако,
иметь в виду и другую сторону, а именно то обстоятельство, что
человеческое познание имеет относительный характер и непрерыв¬
но развивается.
«...Суверенность мышления,— писал Ф. Энгельс в этой связи,—
осуществляется в ряде людей, мыслящих чрезвычайно неуверен¬
но; познание, имеющее безусловное право на истину,— в ряде
относительных заблуждений; ни то, ни другое не может быть
осуществлено полностью иначе как при продолжительности жизни
человечества» 3.
Но несовершенство человеческого познания заключается пе
только в том, что оно пе постигает предмет сразу полностью и
адэкватно, но и в том, что человеческое познание не может охва¬
тить все бесчисленное множество объектов. Таким образом, по¬
знание изменяется как потому, что оно непрерывно совершенст¬
вуется, так и потому, что в сферу познания попадают новые объек¬
ты и эти стороны человеческого познания не изолированы друг от
друга, а взаимно обусловлены: большая адекватность отражения
каких-либо объектов дает возможность расширить сферу позна¬
ваемого, и наоборот, расширение сферы познаваемого увеличивает
адекватность отражения объективного мира.
«Познание есть отражение человеком природы,— пишет Ле¬
нин.— Но это не простое, не непосредственное, не цельное отра¬
жение, а процесс ряда абстракций, формулирования, образования
понятий, законов etc., каковые понятия, законы etc. (мышление,
наука = «логическая идея») и охватывают условно, приблизи¬
тельно универсальную закономерность вечно движущейся и веч¬
но развивающейся природы. Тут действительно, объективно
три члена: 1) природа; 2) познание человека, =м о з г человека
(как высший продукт той же природы) и 3) форма отражения при¬
роды в познании человека, эта форма и есть понятия, законы, ка¬
тегории etc. Человек не может охватить = отразить = отобра¬
зить природы всей, полностью, ее «непосредственной цельности»,
он может лишь вечно приближаться к этому, создавая абстракции,
понятия, законы, научную картину мира и т. д. и т. п.» 4.
Но поскольку исторически познание человечества совершен¬
ствуется и в сферу познаваемого вовлекаются новые объекты и
новые отношения, постольку вместе с этим должны изменяться и
развиваться формы и законы мышления. Действительно, с одной
стороны, формы и законы мышления являются отражением основ¬
ных свойств самого бытия, и поскольку увеличивается адэкват-
ность отражения этих основных свойств и отражаются новые
свойства, это должно найти выражение в изменении, развитии
3 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 87.
4 В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 163—164.
85
форм и законов мышления; с другой стороны, формы и законы мыш¬
ления не являются чем-то внешним по отношению к тому содержа¬
нию, которое осуществляется в них, поэтому вместе с изменением
содержания должны также изменяться формы и законы мышления.
Эту двойственную обусловленность законов и форм мышления:
их обусловленность бытием и степенью познания бытия, а также
необходимость рассматривать законы и формы мышления не как
раз навсегда данные, а как ставшие и развивающиеся, В. И. Ле¬
нин сжато выразил в формуле: «Логика есть учение не о внешних
формах мышления, а о законах развития «всех материальных,
природных и духовных вещей», т. е. развития всего конкретного
содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод истории
познания мира» б.
Как уже указывалось, законы и формы мышления являются
результатом отражения каких-то основных, наиболее общих свойств
самого бытия. Наиболее общими этим свойства бытия должны быть
потому, что законы мышления носят всеобщий характер и дейст¬
вуют во всех сферах абстрактного, обобщенного содержания че¬
ловеческого сознания и, следовательно, должны согласовываться
с этим содержанием, являться общим свойством любого содержа¬
ния. Поскольку же человеческое сознание является результатом
отражения бытия, законы мышления тоже должны рассматриваться
как отражение таких свойств бытия, которые присущи любому
роду бытия.
Что касается форм мышления, то они не носят такого всеоб¬
щего характера, как законы мышления, поскольку каждая из
них используется для содержания определенного рода. Но вместе
с тем они имеют весьма широкую сферу функционирования и сле¬
довательно должны также отражать какие-то основные и общие
свойства (или отношения) самого бытия.
Мы ограничиваем здесь свою задачу рассмотрением вопроса
о том, какие именно свойства самого бытия отражены в так назы¬
ваемых законах формальной логики, т. е. в законах тождества,
противоречия, исключенного третьего и достаточного основания.
Это представляется необходимым для того, чтобы проследить
в дальнейшем, как могло происходить отражение этих основных
свойств бытия в филогенезе и, следовательно, как происходило
формирование законов мышления.
I. Один из основных принципов диалектического материализма
состоит в том, что — вещи и явления находятся в процессе непре¬
рывного изменения, становления и развития, при чем происходит
не только количественное изменение вещей и явлений, но эти ко¬
личественные изменения приводят к качественным изменениям.
В силу этого все грани между предметами и явлениями относи¬
тельны, не абсолютны. Однако, в вещах и явлениях, несмотря на
6 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 84.
86
непрерывные изменения, есть момент устойчивости и определен¬
ности: для того, чтобы происходили изменения, должно что-то
изменяться и что-то вполне определенное. Этот момент устойчиво¬
сти вещей и явлений фиксируется в категории меры: количествен¬
ные изменения приводят к качественным изменениям не сразу и
сопровождаются качественными изменениями не непрерывно,
а только в определенных узловых пунктах. В физике это находит
свое выражение в так называемых константах.
«Мы не можем,— говорит В. И. Ленин,— представить, выра¬
зить, смерить, изобразить движения, не прервав непрерывного, не
упростив, огрубив, не разделив, не омертвив живого. Изображе¬
ние движения мыслью есть всегда огрубление, омертвление,—
и не только мыслью, но и ощущением, и не только движения, по
и всякого понятия» 6.
Итак, первое основное свойство всякого бытия — это опре¬
деленность.
II. Но предмет является определенным только потому, что он
имеет как моменты сходства, так и различия с другими предметами.
Выделение предмета как чего-то определенного возможно только
в связи с теми отношениями, в которых он находится к другим
предметам, отношениями, в которых и выявляются моменты сход¬
ства и различия данного предмета по каким-то свойствам с други¬
ми предметами и явлениями.
Хорошо известен, например, тот психологический факт, что
выделение какого-либо предмета, его восприятие происходит тем
легче, чем больше он отличается от других, окружающих его пред¬
метов .
Об изменении, о переходе явлений и предметов одного в другой
становится возможным говорить только в том случае, если мы
можем провести между различными ступенями развития предмета
или явления какое-то различие и пайти какое-то сходство, причем
предмет не может быть одновременно и сходен, и различен в каком-
либо качестве с другим предметом. В противном случае теряется
всякая определенность предмета, ибо последний может считаться
тождественным любому другому предмету.
III. Предмет или явление в своей определенности отличается
по какому-либо качеству от другого предмета или явления, или
оба этих предмета имеют какое-то общее качество. Третьего отно¬
шения по какому-нибудь качеству между предметами и явления¬
ми не может быть.
IV. Предметы и явления взаимообусловлены в своем существо¬
вании. Для каждой вещи или явления есть своя совокупность
условий, обуславливающая ее существование, и этой совокуп¬
ностью условий каждая вещь или явление определяется однознач¬
но. Эта однозначность связи возможна только благодаря тому, что
6 Там же, т. 29, стр. 233.
87
условия, вызвавшие данную вещь или явление к существованию,
являются вполне определенными и в качестве таковых отличаются
от другой совокупности условий, обусловливающих существова¬
ние другой вещи или явления.
Необходимость и однозначность связи причины и следствия
также является одним из основных свойств бытия.
Поскольку любой предмет или явление, будучи вполне опре¬
деленным, отличается в качестве такового от всех других, постоль¬
ку в правильном мышлении это основное свойство бытия находит
свое отражение в том, что в процессе рассуждения не отождест¬
вляются различные предметы и явления, и один и тот же предмет
не мыслится как два различных предмета. Это и составляет содер¬
жание закона тождества. Одной из причин, создающих возмож¬
ность нарушения закона тождества на современном этапе развития
мышления, является язык. Предметы и явления в процессе аб¬
страктного обобщенного мышления отражаются не непосредст¬
венно, как это, например, происходит в восприятии, а опосредо¬
ванно. Идеальное, как говорит Маркс, есть переведенное в голову
и переработанное материальное. Специфической формой такой
переработки, такого опосредованного отражения является поня¬
тие. Но любое понятие образовано в результате рассмотрения це¬
лого ряда предметов и явлений, выделения в них элементов общ¬
ности и различия; процесс его образования включает моменты
анализа, синтеза, абстракции, отхода от непосредственного созер¬
цания и обобщения. Результат этого процесса образует содержа¬
ние понятия, которое закрепляется в языке за словом.
Историческое развитие значения слова может иметь своим ре¬
зультатом расщепление его значения (полисемию) и такое расхож¬
дение его отдельных значений, что впоследствии между ними не
усматривается никакой связи, вследствие чего возникают омонимы.
Другой путь возникновения омонимов — это такое фонетиче¬
ское изменение слов, имеющих разное значение, которое приводит
к полному совпадению их звучания.
С другой стороны, в языке существуют синонимы, т. е. слова
с близкими или тождественными значениями, но различной зву¬
ковой оболочкой.
Эти языковые явления создают возможность отождествлять
различные понятия, поскольку различие этих понятий может быть
скрыто за общностью звуковой оболочки слов, и мыслить одну и
ту же вещь как две различные, поскольку тождество значения
может быть не выявлено из-за различия звуковых оболочек слов.
Подобные нарушения закона тождества сознательно или бессозна¬
тельно происходят при силлогизировании. Вывод из двух посылок
при силлогизировании, как известно, возможен благодаря тому,
что термины вывода в этих посылках ставятся в отношение к од¬
ному и тому же так называемому среднему термину. Если
средний термин в обеих посылках будет выражен омонимами
88
или многозначным словом, которое употребляется в них
с различным значением, то, поскольку указанное выше условие
не соблюдается, вывод не может быть сделан.
Однако общность звуковой оболочки соответствующих слов
может скрыть различие понятий, выражаемых этими словами.
Тождество содержания среднего термина в обеих посылках
должно быть установлено на основе анализа содержания обеих
посылок, но нередко основанием для этого может послужить
общность звуковой оболочки слов, выражающих средний термин.
Таким образом, появляется возможность отождествления различ¬
ных понятий благодаря чисто языковым причинам (явлениям по¬
лисемии и омонимии).
Если же средний термин в одной посылке представлен одним
синонимом, а в другой — другим синонимом, то, принимая раз¬
личие их звуковой оболочки за различие выражаемых ими поня¬
тий, можно отказаться от вывода и, следовательно, также нарушить
закон тождества, поскольку тем самым принимаются за различ¬
ные одно и то же понятие.
Закон тождества не запрещает мыслить в одном случае пред¬
мет в одних признаках, в другом случае в других. Закон тожде¬
ства требует, чтобы предмет мыслился в одних и тех же признаках
лишь тогда, когда эти признаки яляются основанием для вывода.
Подобное понимание закона тождества формальной логикой
не противоречит диалектике, и критические высказывания осно¬
воположников марксизма-ленинизма по поводу формальной ло¬
гики и, в частности, закона тождества направлены против иного
понимания закона тождества. В самом деле, поскольку формаль¬
ная логика не отрицает качественных изменений в объективном
мире, перехода предметов из одного состояния в другое, качест¬
венно отличное от первого, и даже противоположное первому;
не отрицает всеобщей связи взаимообусловленности предметов и
явлений, а также того, что, поскольку все взаимообусловлено и
переходит из одного состояния в другое, все грани между пред¬
метами и явлениями не абсолютны, — постольку формальная ло¬
гика не отрицает и взаимозависимости понятий всех без исклю¬
чения, перехода всех понятий из одного в другое, относительности
противоположности между ними.
Но поскольку в объективном мире существует различие того,
что переходит, от того, во что оно перешло, поскольку взаимо¬
зависимость в объективном мире не стирает различия между от¬
дельными предметами и явлениями, постольку в сфере мысли не
должны смешиваться понятия на том основании, что все они
взаимообусловлены, взаимозависимы и переходят одно в другое.
Переход одной вещи в другую, качественное изменение вещей
находит свое выражение в сфере мышления в том, что различным
моментам этого изменения, перехода соответствуют разные поня¬
тия и что отражению процесса изменения соответствует в мысли
89
переход от одного понятия к другому, т. е. реальному изменению
объекта соответствует в сфере мышления только изменение объек¬
та мысли, но отнюдь не отождествление всех понятий, связанных
взаимными переходами и отражающих различные моменты изме¬
нения какого-нибудь объекта. В противном случае диалектика
превращается в софистику и нарушается логическая связь мысли,
логическая необходимость любого вывода, поскольку в этом слу¬
чае снимается или уничтожается определенность основания и
следствия и однозначность связи между ними.
В. И. Ленин, говоря об отличии диалектики от софистики, акцен¬
тирует внимание как раз на необходимости учета этих моментов.
«Всесторонняя, универсальная гибкость понятий, гибкость,
доходящая до тождества противоположностей,— вот в чем суть.
Эта гибкость, примененная субъективно, = эклектике и софистике.
Гибкость, примененная объективно, т. е. отражающая всесторон¬
ность материального процесса и единство его, есть диалектика,
есть правильное отражение вечного развития мира» 7. Касаясь
этого вопроса в другом месте, он пишет: «NB: отличие субъекти¬
визма (скептицизма и софистики etc.) от диалектики, между про¬
чим, то, что в (объективной) диалектике относительно (релятив-
но) и различие между релятивным и абсолютным. Для объек¬
тивной диалектики в релятивном есть абсолютное. Для субъек¬
тивизма и софистики релятивное только релятивно и исключает
абсолютное»8. Иначе говоря:
1) Для диалектики в относительном есть момент абсолютно¬
го. В применении к предметному миру это означает, что не¬
смотря на относительность граней между вещами и их постоян¬
ное изменение, несмотря на относительность устойчивости ве¬
щей и абсолютность их движения и изменения, между ними не
стирается различие, они не перестают быть определенными, по¬
скольку и в этом есть момент абсолютного.
2) В отличие от софистики диалектика применяет гибкость
понятий объективно, т. е. в диалектическом мышлении мы пере¬
ходим от одного понятия к другому постольку, поскольку это
необходимо для изображения, отражения реального перехода
одной вещи в другую.
Более того, основоположники марксизма-ленинизма, критикуя
младогегельянцев, превращавших диалектику в софистику,
разоблачая их софистические приемы, намечают рациональное
содержание закона тождества и важнейшие случаи его нарушения.
Так, К. Маркс и Ф. Энгельс, разбирая софистические приемы
Штирнера, пишут:
«Для превращения одного представления в другое или для
доказательства тождества двух совершенно разнородных вещей
подыскивается несколько промежуточных звеньев, которые,
7 В. И. Л е н и п. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 99.
8 Там же, стр. 317.
90
частью по своему смыслу, частью по этимологическому составу
и частью просто по своему звучанию пригодны для установления
мнимой связи между обоими основными представлениями. Эти
звенья пристегиваются затем в виде приложения к первому пред¬
ставлению, и притом так, что все дальше уходишь от отправного
пункта и все больше приближаешься к желанному месту. Когда
цепь приложений готова настолько, что ее можно без опасности
замкнуть, тогда заключительное представление, с помощью тире,
тоже пристегивается в виде приложения — и фокус проделан».
«В конце концов,— пишут далее К. Маркс и Ф. Энгельс,— полу¬
чается тот результат, что с последним звеном исторического ряда
мы ни на волос не продвинулись дальше первого звена» °, т. е.
между отдельными звеньями стирается всякое различие.
Далее К. Маркс и Ф. Энгельс отмечают еще один софистический
прием Штирнера:
«Мы можем здесь же отметить один логический трюк... Этот
трюк состоит в том, чтобы из какого-нибудь представления или
понятия, имеющего целый ряд вполне установившихся сторон,
выхватить одну сторону, рассматривая ее как поныне единую и
единственную, подсунуть ее понятию как его единственную опре¬
деленность и затем выдвигать против нее всякую другую сторону
под новым названием, как нечто оригинальное» 10.
Таким образом, здесь показано, что: 1) нельзя отождест¬
влять вещи и понятия на том основании, что они переходят друг
в друга, что между ними есть промежуточные звенья; 2) нельзя
одну и ту же вещь или понятие мыслить как две различные вещи,
как два различных понятия, т. е. намечены те случаи нарушения
закона тождества, о которых говорилось выше, и дано онтологиче¬
ское обоснование принципа, запрещающего отождествлять поня¬
тия, которые отражают различные моменты изменения вещи.
Разоблачая один из софизмов Штирнера, К. Маркс и Ф. Энгельс
отмечают, что он отождествляет различные значения, понятия,
пользуясь тем, что они связаны с одним и тем же знаком—словом,
т. е. пользуясь явлением полисемии или омонимии п.
Таким образом, критика основоположников марксизма-лени¬
низма не затрагивает формальной логики в указанном понимании
и направлена целиком против метафизического осмысления форм
и законов мышления.
Метафизическая формальная логика, отрицая качественные
изменения в объективном мире, переходы от одного состояния к дру¬
гому, противоречивость бытия, рассматривая природу как слу¬
чайный, ничем не связанный конгломерат вещей, соответственно
этому в сфере мышления рассматривала понятия, как неизменные,
раз навсегда данные, не видела между ними взаимной связи и
9 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 263—264.
10 Там же, стр. 261.
11 Там же, стр. 264.
91
переходов, толковала закон тождества как принцип, запреща¬
ющий мыслить вещь изменчивой, а закон противоречия как прин¬
цип, запрещающий мыслить противоречия в самом бытии, и т. д.
Классики марксизма-ленинизма, критикуя односторонность,
ограниченность такого понимания объективного мира, форм и
законов мышления, справедливо отмечали, что такая логика при¬
менима только лишь в узком домашнем обиходе, для мелочной
научной торговли, поскольку вещи и явления рассматриваются
односторонне, без привлечения их отношений к другим вещам и
явлениям, поскольку берутся небольшие масштабы и короткие
промежутки времени и т. п.12
Предмет в своей определенности имеет какие-то свойства, от¬
личающие его от других предметов, и свойства, общие ему с ка¬
кими-то другими предметами. Предмет не может одновременно
обладать и не обладать каким-то свойством, ибо в этом случае
предмет будет отличаться и не отличаться от других предметов,
иметь и не иметь с ними общие свойства и как таковой перестает
быть определенным и окажется тождественным любому другому
предмету. Поскольку же предмет не может одновременно иметь
и не иметь какого-то свойства, постольку истинным мы можем счи¬
тать или утверждение наличия какого-либо признака, или от¬
рицание этого признака за содержанием понятия. Если мы будем
утверждать, что тому или иному понятию принадлежит и не при¬
надлежит какой-либо признак, то этим самым будет снято всякое
различие и разграничение понятий, этим самым будет утвер¬
ждаться тождественность всех понятий.
Так как в сфере мысли утверждение или отрицание наличия
какого-либо признака за каким-либо понятием находит свое выра¬
жение соответственно в утвердительном или отрицательном суж¬
дениях, то это запрещение формулируется как закон, согласно кото¬
рому не могут быть истинными одновременно два суждения, из
которых одно утверждает, что данному понятию принадлежит
какой-то признак, а другое отрицает то же самое о том же самом
понятии. Это и составляет содержание закона противоречия.
Таким образом, закон противоречия отнюдь не запрещает
мыслить противоречия в самом бытии, наличие в бытии таких
свойств, которые противоречат друг другу, но запрещает мыслить,
что предмету одновременно присущи и не присущи какие-либо
свойства (в том числе и противоречивые). И в этом отношении
закон противоречия выступает как условие последовательности
мысли, связности и доказательности, условие вообще как-то
мыслить предмет и, следовательно, условие мыслить предмет
противоречивым.
В данном понимании закон противоречия не противоречит
диалектике и, в частности, наличию в бытии каких-либо противо¬
12 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 528—530.
92
речий. Закон противоречия несовместим с диалектикой лишь при
метафизическом его истолковании, т. е. если его понимать в смысле
отрицания противоречий в самом бытии. Закон же противоречия
в указанном выше смысле является не отражением отсутствия про¬
тиворечий в бытии, основывается не на этом отсутствии, а на том
свойстве объективного мира, что предмету одновременно не может
принадлежать и не принадлежать какой-то признак. Более того,
можно сказать, что это свойство объективного мира является
условием наличия противоречий в самом бытии. Действительно,
если бы предмет одновременно имел и не имел какие-то признаки,
то в таком случае он в том числе имел и не имел бы противореча¬
щие друг другу признаки. При этом невозможно было бы утвер¬
ждать наличие противоречий и в самом бытии, ибо в этом случае
противоречие было бы и не было бы присуще самому бытию.
В логике утверждение или отрицание связывают обычно с на¬
личием или отсутствием отрицательной частицы не. Но сущест¬
вует точка зрения, согласно которой такое ограничение не явля¬
ется вполне оправданным, ибо во многих случаях отрицание
выражается и без наличия частицы «не» перед связкой, что дви¬
жение истины или лжи совершается не только в полярных проти¬
воположностях утвердительного и отрицательного суждения в вы¬
ше указанном их понимании.
Действительно, отрицание может быть выражено утвержде¬
нием наличия несовместимого признака. Так, например,суждение
«этот треугольник остроугольный» отрицается суждением: «этот
треугольник тупоугольный», суждение «этот человек добрый» —
суждением «этот человек недобрый» или «этот человек злой» и т. п.
Возникает вопрос, применим ли к подобным суждениям закон
противоречия?
Очевидно, что решение этого вопроса зависит от рассмотрения
каждого конкретного случая, т. е. необходимо в каждом случае
установить, являются ли такие суждения несовместимыми. При
положительном решении этого вопроса закон противоречия ока¬
зывается применимым в этих случаях в такой же мере, как и при
наличии утвердительного и отрицательного суждений.
Из этого следует, что необходимый вывод из двух посылок
возможен не только в тех случаях, когда относительно среднего
термина устанавливается отношение утверждения и отрицания,
по и отношение утверждения несовместимых признаков, если это
отношение несовместимости уже установлено. Например:
Все великодушные добры
Иванов злой
Иванов не великодушен.
Предмет в своей определенности или обладает, или не обладает
каким-либо свойством. Третьего отношения между предметом и
93
свойством не может быть. Соответственно этому в сфере мышле¬
ния истинным может быть или утверждение, или отрицание
признака за содержанием понятия. Так как эти отношения между
признаком и содержанием выражаются соответственно в формах
утвердительного и отрицательного суждения, они формулируются
как закон, согласно которому не могут одновременно оказаться
ложными два высказывания, из которых одно утверждает что-
либо за содержанием понятия, а другое отрицает за тем же поня¬
тием то же самое. Это и составляет содержание закона исключен¬
ного третьего.
Но понятия могут отражать как единичные предметы, так и
целый ряд предметов, обладающих какими-то общими свойствами.
В последнем случае предметы, охватываемые понятием, помимо
общих свойств, отраженных в содержании понятия, имеют целый
ряд таких свойств, которые специфичны только для каждого
из них в отдельности. Если мы в утверждении или отрицании ка¬
кого-либо признака за содержанием понятия будем исходить не
из содержания понятия, а из его объема, т. е. из свойств единич¬
ных предметов, входящих в объем понятия, то возможен такой
случай, что за всеми понятиями будет утверждаться или отри¬
цаться признак, который присущ или не присущ только части
объема понятия. Противоположное ему суждение будет отрицать
или утверждать этот же признак как за содержанием понятия, так
и за всеми предметами, входящими в объем понятия, т. е. такое
суждение содержит второе суждение и выражает одновременно
две мысли. В силу такой неадекватности утверждения или отри¬
цания в противоположном суждении первому суждению такая
пара суждений не всегда подпадает под действие закона исключен¬
ного третьего. Рассмотрим, например, суждение: Все планеты
имеют жизнь.
Такое суждение утверждает, что признак иметь жизнь вхо¬
дит в содержание понятия планета. Для того чтобы отрицать это
суждение, достаточно частно-отрицательного суждения, отрица¬
ющего присущность этого признака всему объему понятия, т. е.:
Некоторые планеты не имеют жизни. Между тем противополож¬
ное суждение: Ни одна планета не имеет жизни — не только от¬
рицает, что признак иметь жизнь входит в содержание понятия
планета, но одновременно отрицает, что этот признак присущ неко¬
торым планетам как части объема понятия планета.
В остальных случаях, когда утверждается или отрицается
признак за содержанием понятия, который присущ или не присущ
всему объему, или когда в объем понятия входит только один
предмет, противоположные суждения подпадают под действие
закона исключенного третьего.
Таким образом, ограничение сферы применения закона исклю¬
ченного третьего обусловлено не тем, что соответствующее свой-
94
ство предметного мира пе является всеобщим, как остальные, от¬
раженные в законах тождества, противоречия и достаточного
основания, а специфичностью форм отражения бытия, именно
двойственным характером понятия, который выражает только
реальное противоречие общего и единичного.
В связи с этим ограничением закон исключенного третьего
может быть сформулирован следующим образом: Два противоре¬
чащих друг другу суждения не могут быть оба ложными, одно
из них обязательно должно быть истинным.
В объективном мире все существует на каком-то основании,
каждое явление выступает как звено в причинно-следственной
цепи и обусловлено в своем существовании чем-то другим. Это
свойство бытия находит свое отражение в сфере мышления в так
называемом законе достаточного основания. Согласно этому за¬
кону, чтобы наша мысль была истинной, она должна отдавать
себе отчет в предметной обусловленности се, иначе говоря, наша
мысль не должна останавливаться па ее существовании и опреде¬
ленности, но идти к своему основанию.
Непосредственное соотнесение с действительностью с целью
установления предметной обусловленности осуществимо только
в непосредственном восприятии. В большинстве же случаев
такое соотнесение осуществляется в отношении того или иного,
принимаемого за истинный, мыслительного материала. И здесь
закон достаточного основания выступает как принцип доказатель¬
ности и является формальным критерием истины. Однако, ясно,
что нельзя сводить закон достаточного основания только к дока¬
зательности. Если последовательно ставить вопрос об основании
данной мысли, об основании самого основания и т. д., мы неиз¬
бежно придем к такому случаю, когда предметная обусловленность
будет проверяться непосредственным соотнесением с действитель¬
ностью.
Итак, действие закона достаточного основания сказывается
в том, что мы отдаем себе отчет в предметной обусловленности
мысли. В связи с этим наша мысль принимает различные формы:
вопрос, суждение и т. д. Вместе с тем в мысли фиксируется сте¬
пень достоверности знания 13.
Как уже указывалось выше, законы мышления определяются,
с одной стороны, свойствами самого бытия, с другой стороны,
степенью познания этих объективных свойств бытия. Теоретиче¬
ски вполне правомерно предположить, что некоторые предметы
и явления не отражаются на определенной ступени познания в
их объективной определенности и отличии от других пред¬
метов.
Отсюда вытекает, например, возможность таких случаев:
3 См. подробнее стр. 186 и след, настоящей работы.
95
1) предметы, отличные один от другого по каким-либо свойствам,
не отражены в мышлении как отличные один от другого и отож¬
дествляются в мышлении;
2) предметы, имеющие общие свойства, не отражаются в этой
общности свойств и поэтому отличаются в мышлении один от дру¬
гого, т. е. не охватываются одним понятием.
Таким образом, в этих случаях раздельность понятий в мыш¬
лении не соответствует раздельности реальных объектов;
3) предметы отражены не в тех отличиях, которые у них есть
па самом деле, а в каких-нибудь других, не существующих на
самом деле свойствах;
4) предметы отражены не в той общности свойств, которая
объективно существует, а в каких-либо других, на самом деле не
общих для них свойствах.
Сравнение индивидуумов одной и той же ступени развития мыш¬
ления, но обладающих разной степенью познания мира, рассмот¬
рение развития понятий в науке, сравнение народов, стоящих на
различных ступенях познания мира, показывает, что такие случаи
на являются только теоретически возможными, по и в действитель¬
ности существуют.
В логике закон тождества часто определяется как условие
ясности, определенности мышления, ясности и определенности
понятий и указывается, что для того, чтобы не нарушать закон
тождества, необходимо уточнять содержание понятий и ясно отгра¬
ничивать их друг от друга. Этим самым признается, что неясность
понятий часто ведет к нарушению закона тождества.
Но считать это нарушением закона тождества есть основание
только в том случае, если критерием такого нарушения мы будем
считать соотнесение с бытием, а не с системой понятий человека,
нарушившего закон тождества. Действительно, с точки зрения
человека, допустившего нарушение закона тождества, такое нару¬
шение не является нарушением, ибо он не различал в мышлении
тех понятий, которые он отождествил. Нарушением этот случай
можно считать только потому, что в самом бытии соответствующие
предметы раздельны и отличаются один от другого.
Таким образом, в формальной логике можно встретить две
точки зрения на критерий нарушения закона тождества:
а) нарушение закона тождества имеет место только в тех
случаях, если в мышлении, вообще говоря, различающем два
данных понятия и не разделяющем одно и то же понятие на два
различных, тем не менее соответственно происходит их отождест¬
вление и различение (намеренно или бессознательно), в частности,
в силу таких языковых явлений, как полисемия и омонимия, с
одной стороны, и синонимия, с другой (см. выше).
б) нарушением закона тождества нужно считать любой слу¬
чай, когда в мышлении допускается отождествление или различе¬
ние в действительности не тождественных или не различных объектов
96
в силу того, что они неправильно отражены в мышлении в этих
свойствах.
История науки дает нам немало примеров, подтверждающих
высказанное выше предположение. Для примера рассмотрим во¬
прос о соотношении волны и тела.
До недавнего времени понятие волны и понятие тела считались
несовместимыми по ряду признаков. В частности указывалось, что
если волны обладают свойством интерферировать (например, при
дифракции), то тело таким свойством не обладает; соответственно
этому объекты подразделялись физикой на тела и волны.
Но затем было доказано, что отнюдь не все объекты природы
можно отнести или к тому, или к другому классу объектов.
1) Во-первых, было обнаружено, что некоторые световые явле¬
ния невозможно объяснить исходя из тезиса о волновой природе
света, более того, что они противоречат волновой природе света.
Так, например, при освещении однородным светом металлической
поверхности скорости электронов, выбиваемых светом, согласно
волновой теории света должны были бы увеличиваться при уве¬
личении интенсивности света. Между тем эксперименты показа¬
ли, что скорости электронов постоянны при любой интенсив¬
ности света. Это противоречие оказалось возможным разрешить,
допустив, что свет обладает также и корпускулярными свойствами,
что не могло быть сделано в рамках классической физики и выра¬
ботанных ею системы понятий и, в частности, понятий волны и
тела.
«Положение в физике,— писали А. Эйнштейн и Л. Инфельд,—
можно подытожить следующим образом: существуют явления,
которые можно объяснить только квантовой теорией, а не волно¬
вой. Примером такого явления служит фотоэффект. Существуют
явления, которые можно объяснить только волновой теорией, а
не квантовой. Типичным примером является дифракция света.
Наконец, существуют явления, которые можно объяснить как
квантовой, так и волновой теориями света, папример, прямоли¬
нейность распространения света» 14.
2. Во-вторых, было обнаружено, что тела ведут себя в некото¬
рых случаях как волны. Так, например, при пропускании элек¬
тронного пучка через дифракционную решетку была получена
интерференционная картина, тождественная волновой. Этим са¬
мым была подтверждена ранее выдвинутая гипотеза де-Бройля,
согласно которой также и тела обладают волновыми свойствами 15.
Иначе говоря, было показано, что физические объекты нельзя
разбить только на два класса — класс волн и класс предметов,
14 А. Э й н шт е й н и Л. Инфельд. Эволюция физики. М.—Л., 1948,
стр. 236.
1Ь «... согласно современной квантовой механике, мы должны считать, что
всякая материальная частица обладает волновыми свойствами» (Курс
физики, Ред. Папалекси, т. II, стр. 621).
4 Панфилов В. 3
97
т. к. существуют такие физические объекты, которые обладают и
теми, и другими свойствами. «Нет классического объекта,— пишет
в этой связи И. Тамм,— который одновременно обладал бы свой¬
ствами и частицы, и волны, а элементарная частица одновременно
обладает этими свойствами. И естественно, что обычные наши
представления к пей неприменимы...»16. Таким образом, наличие
такого рода физических объектов как свет и элементарные частицы
привело к необходимости пересмотра соотношения старых поня¬
тий волны и тела и к созданию такого понятия об элементарных час¬
тицах, в котором были синтезированы признаки, входящие в со¬
держание понятий волпы и тела 17.
«Наука вынуждает нас,— пишут Эйнштейн и Ипфельд,— соз¬
давать новые понятия, новые теории. Их задача — разрушить
степу противоречий, которая часто преграждает дорогу научному
прогрессу. Все существенные идеи в науке родились в драмати¬
ческом конфликте между реальностью и нашими попытками ее
понять» 18.
Рассмотрим этот вопрос в связи с проблемой критериев нару¬
шения формальных законов логики. С точки зрения системы поня¬
тий, установившихся в физике XIX в., утверждение о том, что
свет есть и волна и тело, должно было бы рассматриваться как
нарушение закона тождества. Однако, с точки зрения системы
понятий, установившихся в физике XX в. и более адекватно
отражающих природу соответствующих физических объектов, по¬
ложение о волновой и корпускулярной природе света (и элемен¬
тарных частиц) не нарушает законов формальной логики и, в ча¬
стности, закона тождества. Таким образом, если с точки зрения
субъективного критерия (основывающегося на системе понятий,
неадекватно отражающих природу соответствующих физических
объектов), утверждение о волновой и корпускулярной природе
света есть нарушение закона тождества 19, то с точки зрения объек¬
тивного критерия этот закон не нарушается. Более того, с точки
16 И. Т а м м. На пороге новой теории. «Наука и жизнь», 1967, № 1, стр. 8»
17 О синтезе понятий, как способе разрешения противоречий см.: А. С. Б о-
гомолов. О разрешении противоречия как способе образования поня¬
тий. Проблемы теории познания и логики. «Материалы к XIV Междуна-
S одному философскому конгрессу» 2—9 сентября 1968, представленные
илософами Советского Союза. Вена, вып. 2, стр. 16—25.
18 А. Эйнштейн и Л. Инфельд. Эволюция физики, стр. 237—238.
18 Такой вывод из кризиса классической физики, в частности, делает Б. У о р ф:
«Новые типы логического мышления, может быть, помогут в конце кон¬
цов понять, почему электроны, скорость света и другие объекты изучения
физики ведут себя вопреки всем законам логики и почему явления, кото¬
рые вчера как будто противоречили всякому здравому смыслу, сегодня
оказались реальностью. Современные мыслители давно говорят о том, что
так называемое механистическое мышление оказалось в тупике, столкнув¬
шись с новейшими научными проблемами» (Б. У о р ф. Лингвистика и ло¬
гика. «Новое в лингвистике», вып. 1. М., 1960, стр. 189).
98
зрения последнего критерия можно считать, что имело место на
рушение закона тождества, когда в классической физике XIX в.
выдвигалось положение о том, что все физические объекты под¬
разделяются только на два класса — тела и волны и что, в част¬
ности, свет имеет корпускулярную природу (по одной теории)
или волновую природу (по другой теории), ибо такому разграни¬
чению понятий в сфере мышления не соответствовало объективное
разграничение физических объектов, их объективная определен¬
ность. Таким образом, субъективной определенности, субъектив¬
ным сходству и различию, устанавливаемым мышлением, могут
не соответствовать объективная определенность, объективные сход¬
ства и различия.
Однако факт нарушения законов мышления с точки зрения
оптологического критерия не свидетельствует о том, что в соот¬
ветствующих случаях мышление не подчинялось законам формаль¬
ной логики, ибо мышление в этих случаях протекает на основе
установившейся системы понятий. С другой стороны, из этого
было бы неправильно делать вывод о том, что субъективная опре¬
деленность, субъективные сходства и различия не определяются
и не зависят от свойств бытия и что, следовательно, законы мыш¬
ления не могут считаться возникшими в результате отражения
свойств бытия; что, более того, мышление само конструирует мы¬
слительный материал и придает ему такие свойства, как опреде¬
ленность.
Как уже указывалось выше, свойства бытия, которые отра¬
жены в законах мышления, присущи каждому предмету и явлению.
Но если так, то для того, чтобы выработались законы мышления,
достаточно, чтобы адекватно (т. е. так, чтобы субъективная опре¬
деленность, субъективные сходства и различия совпадали с объек¬
тивной определенностью, объективными сходствами и различиями)
была отражена какая-то часть объектов. Выработавшаяся аксио¬
матика законов мышления при этом распространяется на весь
мыслительный материал, в том числе и такой, который неадэк-
ватно отразил предметы в общности и различии их свойств.
Именно этим и объясняется расхождение и несовпадение в неко¬
торых случаях онтологического и субъективного критерия нару¬
шения законов мышления.
Количество нарушений законов мышления с точки зрения оп¬
тологического критерия не говорит еще само по себе ни о том, что
аксиоматика законов мышления не утвердилась, пи о том, что
мышление происходит по другим законам.
Если будет установлено, что, во-первых, с точки зрения субъек¬
тивного критерия нарушений законов мышления нет и, во-вторых,
в какой-то части случаев субъективный и объективный критерии
соответствуют друг другу,— то следует признать, что аксиоматика
законов мышления выработана и мышление происходит именно
по этим, а не каким-либо другим законам.
4*
99
Случаи нарушения законов мышления с точки зрения онто¬
логического критерия при этом будут говорить не об особых за¬
конах мышления, а о степени познания природы, и чем меньше
таких нарушений, тем на более высокой ступени познания стоит
тот или иной индивидуум или народ.
Ошибки исследователей мышления «первобытных» народов
отчасти вызваны неучетом этих моментов.
В исследованиях, посвященным мышлению «первобытных»
народов, а также детей давно уже обращалось внимание на то,
что и те, и другие очень часто не различают в мышлении таких
предметов, какие различаем мы, и наоборот, приписывают пред¬
метам такие свойства, которые являются с точки зрения содержа¬
ния наших понятий несовместимыми. Отсюда делались выводы,
что «первобытные» народы и дети мыслят по иным законам или
во всяком случае нарушают паши законы мышления настолько
часто, что трудно говорить о том, что их мышление подчиняется
этим законам.
Так, Леви-Брюль, основываясь на том, что отмечаются много¬
численные случаи, когда в мышлении «первобытных» народов:
1) отождествляются и не различаются такие предметы, которые
различаем мы; 2) приписываются предметам такие свойства,
которые мы считаем несовместимыми; 3) делаются заключения
от таких фактов, которые мы не можем признать достаточными
для вывода,— приходит к выводу, что мышление «первобытных»
народов в первую очередь подчиняется особому закону — закону
партиципации, а что законы формальной логики не имеют для
этого мышления аксиоматического, необходимого во всех случаях
характера и применения.
«Другими словами,— пишет Леви-Брюль,— для первобыт¬
ного мышления противоположность между единицей и множеством,
между тождественным и другим и т.д. не диктует обязательного
отрицания одного из указанных терминов при утверждении про¬
тивоположного, и наоборот. Иногда первобытное сознание уста¬
навливает эту противоположность, очень часто, однако, не схва¬
тывая ее. Часто она скрадывается перед мистической общностью
бытия тех существ, которые нельзя отождествлять, не впадая в
нелепость (с нашей точки зрения.— В, П,)» 20.
Продолжая эту мысль, Леви-Брюль пишет: «Называя его пра-
логическим, я только хочу сказать, что оно не стремится прежде
всего, подобно нашему мышлению, избегать противоречия.
Оно прежде всего подчинено «закону партиципации». Ориенти¬
рованное таким образом, оно отнюдь не имеет склонности без вся¬
кого основания впадать в противоречия (это сделало бы его совер¬
шенно нелепым для нас), однако оно и не думает о том, чтобы
ао Л. Леви - Брюль. Первобытное мышление, стр. 48.
100
избегать противоречий. Чаще всего оно относится к ним с без¬
различием» 21.
Леви-Брюль не может отрицать того, что в практической,
трудовой деятельности «первобытные» народы не могут не под¬
чиняться и подчиняются тем же законам мышления, что и мы.
Вводя новый закон — закон партиципации,— он не пытается
дать объяснение ему, указать причины его происхождения. Более
того, он вынужден признать, что этот закон находится в прямом
противоречии с практической деятельностью и не имеет никакого
целесообразного, полезного характера в практике мышления и
жизни «первобытных» народов. Таким образом, этот закон у него
носит внеопытный, априорный характер. Леви-Брюль не может
и не пытается также объяснить того, как же может происходить
мышление согласно двум противоречащим системам законов.
С одной стороны, так или иначе он признает обусловленность за¬
конов формальной логики свойствами самого бытия. С другой
стороны, он вводит внеопытный, противоречащий закономер¬
ностям объективной действительности так называемый закон
партиципации, хотя, чтобы быть последовательным, он должен
был бы или показать, что этот закон имеет основание в каких-то
других свойствах бытия, или отрицать всякую обусловленность
бытием законов формальной логики. Между тем все эти затруд¬
нения и противоречия разрешаются следующим образом.
1) О нарушении законов формальной логики в мышлении
«первобытных» народов можно говорить только с точки зрения
онтологического критерия, субъективно же они мыслят вполне
последовательно, так как: а) отождествляя различные вещи, они
не отождествляют различных понятий, поскольку различие отож¬
дествленных вещей не отражено в их мышлении в различии поня¬
тий; б) приписывая предметам противоречивые, несовместимые
свойства, они не мыслят противоречиво, поскольку несовмести¬
мость этих свойств не отражена в их мышлении в несовместимости
понятий и т. д.;
Что субъективно «первобытные» народы и мыслят, и поступают
вполне последовательно, можно проиллюстрировать таким при¬
мером. Туземцы приписывают колдунам способность быть одно¬
временно в нескольких местах. Считая, например, что, когда
человека загрызет какой-нибудь зверь, его, на самом деле, загры¬
зает колдун, принявший образ зверя, туземцы в таких случаях
всегда обвиняют колдуна, хотя последний в это время и находился
в нескольких километрах от места происшествия.
2) Такое нарушение законов формальной логики, имеющее
место с точки зрения онтологического критерия, свидетельствует
только о низкой степени познания природы, но не о действии ка¬
21 Л. Леви-Брюль. Указ, соч., стр. 49.
101
ких-либо других законов мышления. Действительно, во-первых-
в обыденной, практической жизни они поступают согласно зако¬
нам формальной логики, если учитывать онтологический крите¬
рий. Это говорит о том, что аксиоматика этих законов уже выра¬
боталась и могла распространить свое действие на весь мысли¬
тельный материал (это и сказывается в том, что «первобытные»
субъективно поступают и мыслят последовательно); во-вторых,
отождествление различных предметов и т. п. имеет в своей основе
мировоззренческий момент, а не действие закона партиципации.
Выше уже приводилось высказывание Леви-Брюля, объясняю¬
щее факты отождествления различных вещей и т. д., тем, что
«первобытные» считают эти вещи сопричастными мистической
силе. Леви-Брюль приводит и другие факты такого рода. Так
в другом месте он пишет: «В силу мистической связи между ори¬
гиналом и изображением, связи, подчиненной «закону партици¬
пации», изображение одновременно и оригинал, подобно тому, как
бороро суть в то же время арара» 22.
Подобным же образом австралийцы отождествляют красную
охру и кровь, поскольку красная охра, с их точки зрения, есть
кровь их мифических предков из времен Алчеринга.
Таким образом, факты, приводимые Леви-Брюлем в подтвер¬
ждение выдвигаемого им положения о том, что мышление «перво¬
бытных» народов якобы происходит не по законам формальной
логики, а по особому закону партиципации, не подтверждают
этого положения и не могут дать оснований для вывода о том, что
мышление «первобытных» народов представляет собой качественно
иной тип, чем мышление цивилизованных народов.
Выше было показано, что законы мышления есть отражение
основных свойств предметного мира. Но условием наличия этих
свойств является то, что бытие дискретно и разделено на отдель¬
ные предметы и явления, так или иначе отграниченные друг от
друга. Поэтому для того, чтобы возникло отражение этих основ¬
ных свойств предметного мира, необходимо, чтобы сначала была
отражена раздельность бытия на отдельные предметы и явления.
Если бы, объединяя те или иные свойства в комплексы, мы не
видели принудительности и необходимости такого объединения
и оно носило бы чисто случайный характер, не было бы и необ¬
ходимости различать эти комплексы свойств, не отождествлять их,
и такого рода объединения не имели бы устойчивого характера.
Поэтому предпосылкой формирования законов мышления
является отражение не только наиболее общих свойств бытия, но
и дискретности объективной действительности, ее разделенности
не отдельные предметы и явления характеризуемые относительно
устойчивыми комплексами признаков.
22 Л. Леви-Брюль. Указ, соч., стр. ^0.
102
Рассмотрим основные этапы формирования такого предмет¬
ного отражения в животном мире.
На первой так называемой элементарной стадии развития пси¬
хики происходит отражение отдельных свойств предметов и явле¬
ний, но не самих предметов и явлений. Па этой стадии у животных
есть только отдельные ощущения, но нет устойчивого объединения
ощущений, иначе говоря, нет опредмечивания ощущений. Психи¬
ческая жизнь животного сводится целиком только к отражению
отдельных свойств, поскольку они воздействуют на него в данный
момент. Вследствие этого реакция организма на раздражение
носит непосредственный характер, между реакцией и раздраже¬
нием нет никаких промежуточных звеньев. Поэтому целевая уста¬
новка в поведении животного существует лишь постольку, по¬
скольку соответствующее свойство воздействует на него в данный
момент.
Особенностью этой стадии в развитии психики является так¬
же и то, что в деятельности животного учитывается связь свойств,
хотя в рецепторах эта связь свойств не отражается. Животное
реагирует на тот или иной биологически бесполезный для него
раздражитель, поскольку с этим раздражителем связаны биоло¬
гически полезные свойства предметов. Так, паук реагирует на
вибрацию паутины, поскольку в обычных условиях эта вибрация
вызывается попавшей в нее мухой. Однако эта связь свойств не
дана животному. Если, например, вибрацию паутины вызвать ка¬
мертоном, то паук реагирует на это так же, как если бы она была
вызвана попавшей в нее мухой.
Таким образом, в деятельности животного так или иначе уста¬
навливается связь свойств в одном предмете или отношение
разных предметов. Но предметы, изменяясь, могут потерять то
свойство, которое для животного служило показателем наличия
в предмете биологически полезных свойств, между тем как эти
последние могут в предмете остаться. Это является фактором, вы¬
зывающим необходимость отражения не отдельных свойств, а
предметов в целом.
На низших ступенях предметного отражения предмет выде¬
ляется благодаря тому, что он движется, и этим самым объектив¬
но выделяется среди других предметов; иначе говоря, объединение
свойств в единое предметное целое происходит только благодаря
тому, что эти свойства выделяются благодаря их совместному дви¬
жению. Поэтому лягушка, например, реагирует только на дви¬
жущиеся предметы.
Дальнейшая эволюция отражения идет за счет усовершенст¬
вования анатомо-физиологического устройства, рецепторов, т. е.
за счет более точного отражения отдельных свойств, и за счет со¬
вершенствования самого восприятия. Коротко остановимся на
механизме восприятия.
103
В психологии существовала точка зрения, согласно которой
предметность отражения в рецепторах не дана непосредственно,
а является результатом мгновенного умозаключения: поскольку
из предыдущего опыта известно, что данные свойства принадлежат
такому-то предмету, то при воздействии этих свойств на рецеп¬
торы делается умозаключение, что воспринимается именно этот
предмет. Однако в дальнейшем было показано, что опредмечива¬
ние данных рецепторного отражения происходит описанным спо¬
собом только в патопсихологических, но не нормальных случаях.
Так, при нарушении зрительной вторичной интеграционной зоны
больной имеет только разрозненные ощущения, и для того, чтобы
опредметить эти ощущения, ему необходимо учитывать прошлый
опыт, вспомнить, что он некогда получал сходные ощущения от
ранее известного ему предмета. Отсюда больной заключает, что
и в данном случае он видит тот же предмет. Несмотря на это, у
него все-таки нет непосредственного объединения этих ощущений
в устойчивые комплексы, как это бывает у здоровых людей. Сле¬
довательно, в нормальных случаях опредмечивание ощущений
происходит не благодаря их осмыслению; опредмечивание нор¬
мально представляет собою автоматический непосредственный
процесс.
Дальнейшая эволюция восприятия идет по линии устранения
объективных и субъективных условий восприятия, которые при¬
водят к тому, что образ одного и того же предмета в рецепторах
будет различным в зависимости от изменения этих условий. Так,
например, что касается зрительного восприятия, то в этой связи
следует отметить, что:
а) на глаз действует не цвет данного тела, а свет, отраженный
от этого тела. Но состав отраженного света зависит как от свойств
поверхности тела, так и от свойств падающего на тело света. По¬
этому при изменении состава последнего изменится и состав дей¬
ствующего на глаз света. В силу этого при неизменности свойств
поверхности тела воспринимаемый цвет этого тела может изме¬
ниться.
б) форма и величина отражения на сетчатке зависит от угла
зрения и от расстояния. В силу этого при неизменности величины
и формы тела, величина и форма его образа на сетчатке будет изме¬
няться в зависимости от изменения расстояния и угла зрения.
Если бы характер отражения предмета в восприятии однозначно
определялся только отражением его на сетчатке, то при неизмен¬
ности таких свойств предмета, как величина, форма, цвет, возникали
бы сменяющие друг друга образы одного и того же предмета, ко¬
торые отличались бы один от другого. Но, если бы не было устой¬
чивых образов предметов, невозможно было бы отразить эти пред¬
меты в их определенности и отличии от других предметов.
Но характер образа восприятия предмета уже у высших мле¬
копитающих не определяется только характером образа предмета
104
на сетчатке. В ходе эволюции вырабатывается константность вос¬
приятия: константность цвета, формы и величины 23.
Выработка в ходе эволюции животного мира константности
восприятия предметов составляет второе необходимое условие
формирования законов мышления.
У обезьян, по мнению Ладыгиной-Котс, зрительное восприя¬
тие уже в основном сходно с человеческим.
Второй крупнейшей особенностью этого этапа в развитии пси¬
хики является то, что между реакцией организма и раздражителем
возникают промежуточные звенья.
1) Во-первых, многочисленные опыты показывают, что обезья¬
ны имеют достаточно яркие образы вещей, которые они некогда
воспринимали, и что эти образы могут сохраняться длительное
время. В восприятии и образе фиксируется различие не только
в свойствах предметов, но и в количестве этих предметов. Если
на глазах у обезьяны спрятать два банана, а затем незаметно для
нее взять один из бананов, то она, найдя один банан, продолжает
упорно искать второй.
2) Во-вторых, как пишет акад. Беритов, «психонервный ком¬
плекс представления определенной внешней среды воспроизводится,
во-первых, от воздействия какого-либо компонента внешней или
внутренней среды, имеющего отношение к происхождению данного
психонервного комплекса, во-вторых, от воздействия какого-либо
внешнего раздражения, имеющего сходство в отношении рецепции
с каким-либо компонентом данной среды, и, в третьих,— от спон¬
танного возбуждения какого-либо психонервного элемента, участ¬
вующего в происхождении данного психонервного комплекса» 24.
Из этого акад. Беритов делает вывод, «что если можно говорить,
что внешний мир, внешняя обстановка обусловливает характер
поведения животного, то в равной мере можно сказать, что психо¬
нервный комплекс обстановки, который воспроизводится у жи¬
вотного спонтанно или при действии на него какого-либо элемента
этой обстановки, также обусловливает характер его поведения» 2б.
Наряду с этим у животных сохраняется и рефлекторный тип
поведения, для которого характерно отсутствие промежуточных
звеньев между реакцией организма и раздражителем, но у высших
млекопитающих психонервная деятельность «подчиняет себе авто¬
матизированные акты поведения и рефлекторную деятельность,
устраняя их всякий раз, когда последняя перестанет служить
потребностям организма, ввиду изменившихся условий во внеш¬
ней среде» 2в.
23 См.: «Исследования по психологии восприятия». М.— Л., 1948.
24 И. С. Б е р и т о в. Об основных формах нервной и психонервной деятель¬
ности. М.— Л., 1947, стр. 46.
25 Там же, стр. 52.
26 И. С. Беритов. Указ, соч., стр. 54.
105
Психонервный комплекс представления создает возможность
более сложных форм поведения, настолько гибко приспособлен¬
ных к внешней ситуации, что это вызывало у исследователей выс¬
ших обезьян предположение о разумном поведении этих живот¬
ных. Но это нельзя признать основательным.
Давно уже обращалось внимание на то, что обезьяна по види¬
мости разумно ведет себя только в той обстановке, которая чрез¬
вычайно близко напоминает природную обстановку. Обезьяна,
например, без затруднений достает приманку, притягивая ее за
привязанную к ней нить. Но если ту же нитку пропустить через
Ручку чашки, в которой находится приманка, и подвести оба кон¬
ца нитки к решетке клетки, то обезьяна тянет за один конец и не
решает задачи. В первом случае ситуация нить — плод полностью
соответствовала ситуации плод — ветка. Сходство ситуации в экс¬
перименте вызывало психонервный комплекс представления ситуа¬
ции ветка — плод, и обезьяна поступала соответственно этому
представлению. Во втором случае такой психонервный комплекс
не мог обеспечить правильного решения. Это показывает, что
обезьяны действуют на основе переноса, который осуществляется
механизмом психонервного комплекса представления, но не на
основе усмотрения объективной связи плода и нитки. Выше уже
приводились данные других опытов, которые свидетельствуют
о том, что объективные связи и отношения не осознаются челове¬
кообразными обезьянами (см. стр. 22 и след.настоящей работы) и их
поведение в основном определяется рамками наличной ситуации.
Следует отметить, что даже в человеческом сознании возник¬
новение мысли, как осознания связей и отношений предметов и
явлений объективной действительности облегчается, если на это
толкают отношения, наличные в данный момент, «...недостаточно,
чтобы мысль стремилась к действительности,— сама действитель¬
ность должна стремиться к этому» 27.
Лишь в виде исключения отмечаются случаи, когда человеко¬
образные обезьяны изготовляли нечто вроде примитивных ору¬
дий и употребляли предметы для достижения определенной цели,
хотя эти предметы находились в иной ситуации, в иных отноше¬
ниях, чем того требовалось для решения задачи. Однако эти
исключения лишь подтверждают правило о том, что объективные
связи и отношения предметов объективной действительности не
презентированы психике обезьян.
Как уже отмечалось выше, если предмет отражается непосред¬
ственно, в единичности, без отражения связей и отношений его
с другими предметами, невозможно отражение объективной зна¬
чимости предмета. Для животного предмет есть только средство
для удовлетворения каких-то потребностей. Предмет имеет для
него только биологическую значимость, и животное «узнает»
27 К.Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 1, стр. 378.
106
в предметах только свою биологическую потребность. Животное
не стоит ни в каком теоретическом отношении к миру. Человече¬
ское сознание возникает только тогда, когда начинают отражаться
объективные связи и отношения предметного мира. С этого мо¬
мента отражение становится опосредованным и обобщенным. Че¬
ловек становится в теоретическое отношение к предметному миру
и узнает в предметах не только средства удовлетворения своих
потребностей, но и объективную значимость предмета. Выше уже
было показано, что высшие обезьяны не способны осознать связи
и отношения предметного мира, и поэтому в практической деятель¬
ности они могут использовать только те связи и отношения пред¬
метов и явлений, которые даны в наличной ситуации, и не могут
отвлечься от тех отношений, в которых они находятся в данный
момент. Поэтому для них предмет как бы меняет свою «значимость»
вместе с изменением его отношений к другим предметам.
Для того, чтобы человек отразил предмет в его свойствах, свя¬
зях и отношениях, для того, чтобы полученное в результате этого
понятие было устойчиво связано с данным предметом, необходимо,
чтобы у него выработалась способность абстрагироваться от на¬
личных связей и отношений и свойств, чтобы наличные связи,
отношения и свойства не скрывали от человека те отношения и
связи, которые отражены в понятии. Формирование законов мыш¬
ления происходит постольку, поскольку у человека развивается
способность отвлекаться от наличных связей, отношений и свойств
и удерживать в сознании в той или иной форме те связи, отноше¬
ния и свойства, которые ранее были фиксированы им, т. е. по¬
стольку, поскольку у человека развивается способность абстра¬
гироваться, отвлекаться от некоторых свойств и отношений пред¬
метов.
Термин абстракция употребляется в двух значениях: с одной
стороны, под абстракцией понимается процесс отвлечения от неко¬
торых свойств и отношений предметов с целью выделения и рас¬
смотрения оставшихся сторон; с другой стороны, под термином
абстракция понимается любое понятие, образованное путем от¬
влечения от некоторых сторон и отношений и выделения осталь¬
ных свойств и отношений как существенных и общих для класса
предметов. В этом значении термин абстракция предполагает как
процесс абстрагирования, так и анализ и обобщение.
Именно в последнем смысле употребляют этот термин Маркс,
Энгельс и Ленин, когда говорят об абстракции стоимости, труда
и т. д., о научных, невздорных абстракциях (Ленин), отражающих
то общее и существенное, что фиксируется мышлением для того
или иного класса предметов. Очевидно, что абстракция как способ¬
ность отвлекаться от тех или иных свойств предметов и их отно¬
шений с целью установления черт их сходства и отличия от других
предметов есть необходимое условие для образования абстракций,
как общих понятий.
107
Поскольку наличие абстракции в первом значении этого тер¬
мина является условием формирования, становления формально¬
логических законов мышления, необходимо прежде всего выяс¬
нить, под влиянием каких факторов произошла и развивалась
способность к абстракции у человека.
Условие всякого обобщения — это усмотрение черт сходства
и различия обобщаемых предметов.
Поэтому прежде всего рассмотрим тот тип отражения, кото¬
рый получил человек при переходе из животного царства, со сто¬
роны его влияния на способность абстрагировать, выделять те
или иные черты сходства и различия предметов, на способность
обобщения, и следовательно, в конечном счете со стороны его влия¬
ния на формирование законов мышления. Выделение того или
иного общего чувственно воспринимаемого свойства и установле¬
ние различия предметов по какому-либо чувственно воспринима¬
емому свойству может, вообще говоря, происходить на основе
образов восприятия, и определяется следующими закономерно¬
стями:
1) При различии во всех свойствах, кроме одного, это послед¬
нее общее свойство легко выделяется и благодаря этому создается
возможность обобщения по этому свойству.
2) Различие предметов в одном свойстве скрывает сходство этих
предметов во всех остальных свойствах.
Таким образом, выделение того или иного свойства и абстра¬
гирование от остальных подсказывается самой ситуацией, налич¬
ной комбинацией предметов, попадающих в поле зрения или вообще
в поле восприятия. С другой стороны, различие предметов в одном
свойстве при сходстве во всех остальных заслоняет это сходство
и не позволяет обобщать предметы по сходству в остальных при¬
знаках. Таким образом, от наличной комбинации предметов зави¬
сит, будет ли фиксировано сходство, общность свойств, или нет.
Следовательно, при этом типе абстрагирования и обобщения чело¬
век не выходит за рамки наличной ситуации. Очевидно также, что
в зависимости от изменения комбинации предметов, попадающих
в поле восприятия, обобщение будет происходить по разным при¬
знакам. В силу этого один и тот же предмет, попадающий в разные
комбинации в зависимости от того его признака, который выде¬
ляется по закономерностям восприятия, будет включаться в раз¬
ные обобщения. Так, при наличии, например, предметов, сходных
по цвету, но различающихся во всем остальном, эти предметы
обобщались бы по признаку цвета. Если один из этих предметов
попадает в комбинацию с другим предметом, сходным с ним, на¬
пример, по форме, то тот же предмет будет обобщен уже по при¬
знаку формы. Переход от одного обобщения к другому обусловлен
в этих случаях закономерностями восприятия, между такого рода
обобщениями не будет какой-либо внутренней органической связи,
эта связь будет носить чисто внешний характер.
108
При действии такого рода закономерностей предметы, различа¬
ющиеся по одному, но сходные по всем остальным признакам,
могут попасть в разные обобщения.
Очевидно также, что само обобщение могло бы воспроизводить¬
ся на основе этих закономерностей лишь при наличии соответству¬
ющей комбинации предметов. В противном случае тот признак,
на основании которого было произведено обобщение, уже не мог
бы быть выделен.
То же самое можно сказать об обобщениях на основании чув¬
ственно воспринимаемых отношений предметов.
Таким образом, указанные выше закономерности восприятия
препятствуют устойчивому выделению отдельных сторон и отно¬
шений предметов и явлений объективной действительности, мо¬
гущих послужить основой для обобщения, не обеспечивают устой
чивости соотнесения раз сделанного обобщения с соответствую¬
щими предметами, не могут обеспечить формирования относитель¬
но устойчивого понятия об этих предметах, препятствуют отраже¬
ние предметов и явлений в их существенных признаках и тем
самым отражению свойств бытия, на основе чего происходило фор¬
мирование формально-логических законов мышления.
В самом деле, поскольку определенность предмета и его отли¬
чие от других предметов меняется при этом способе отражения от
ситуации к ситуации, постольку здесь нет места закону тождества,
противоречия и исключенного третьего. Этот способ отражения
не предполагает также наличия и закона достаточного основания,
ибо здесь основание для обобщения дается внешней ситуацией и
меняется в зависимости от ее изменения.
Таким образом, дальнейшее развитие этого типа отражения
само по себе не могло бы привести к появлению чисто человече¬
ского способа отражения действительности и к формированию
законов мышления. Как уже отмечалось выше, решающим фак¬
тором в возникновении чисто человеческого способа отражения
действительности явилась трудовая деятельность (см. стр. 27—28
настоящей работы).
Рассматривая труд со стороны тех предпосылок, которые он
создает для формирования формально-логических законов мыш¬
ления, отметим следующие моменты:
1) Труд есть опосредованное воздействие человека
на один объект при помощи другого объекта.
2) Для того, чтобы было возможно опосредованное воздей¬
ствие, необходимо, чтобы были отражены объективные свойства
как предмета труда, так и орудия труда, с одной стороны, и те
объективные отношения, в которые они могут быть поставлены,—
с другой.
3) Выделение предмета труда должно иметь место независимо
от того состава предметов и от тех сотношений, в которых он нахо¬
дится в данной ситуации.
109
4) Использование орудия для воздействия на предмет труда
должно происходить независимо от того состава предметов, в ко¬
торых это орудие находится в данный момент.
5) Для этого в свою очередь необходимо, чтобы свойства и
отношения предметов и орудий труда были отражены и презенти¬
рованы в сознании относительно устойчивым образом и чтобы че¬
ловек мог отвлечься от наличных связей и отношений, преодолеть
закономерности восприятия, находить в предметах труда и ору¬
диях труда те свойства и отношения, которые послужили основой
для обобщения, независимо от состава окружающих предметов,
т. е. чтобы у человека развивалась способность к абстракции и
отражению предметов в их сходстве, различии и т. д.
6) Изготовление орудий требует, чтобы человек мог иметь
устойчивое отражение свойств орудий труда и его отношений
к предметам труда, т. е. выделения в сознании орудий и предметов
труда по признакам их сходства и отличия от других предметов
и т. д.
История развития орудий первобытных предков человека
позволяет выделить некоторые этапы развития способности к аб¬
страгирующей и обобщающей деятельности и преодоления зако¬
номерностей восприятия. Известно, что первые орудия не имели
определенной формы, общей для них была только режущая по¬
верхность. В дальнейшем появляются два типа орудий: так на¬
зываемые отщепы с режущей поверхностью и рубила. Последние,
хотя первоначально и имели самую разнообразную форму, однако
уже обладали двумя общими признаками: заострением на одном
конце и округлением на другом. Таким образом, появление этого
типа орудий означало, что влияние восприятия, согласно законо¬
мерностям которого могло происходить выделение только одного
свойства, на этом этапе развития человеческого мышления уже
было преодолено.
Таким образом, труд является тем фактором, который с самого
начала создает необходимость отражения предметов, участвующих
или в качестве предметов или орудий труда, в их объективных
отношениях и свойствах, в их сходстве и различии; с само¬
го начала создает необходимость формирования формальных за¬
конов мышления в сфере отражения этих объектов, и необходимость
преодоления влияния закономерностей восприятия на обобщение и
переход от одного обобщения к другому. Но преодоление влия¬
ния закономерностей восприятия, отражение предметов и явлений
в их определенности, т. е. сходстве и различии, аксиоматика за¬
конов мышления, возникшая в сфере трудовой деятельности перво¬
бытных предков человека, необходимо должны были распростра¬
ниться в дальнейшем и на всю сферу отражения объективной
действительности. Очевидно, что этот процесс протекал не без
борьбы с действием закономерностей восприятия. В этой связи,
в частности, представляют интерес данные по семантике австра¬
110
лийского племени аранта, приведенные С. Д. Кацнельсоном 28.
Анализ лексики языка аранта показывает, что есть случаи, когда
обобщение производится только по какому-то одному признаку и
одно и то же слово относится к нескольким предметам, имеющим
только один общий признак. Например: 1) mbara ‘колено’;
‘кривая кость’; ‘извилистая река’; ‘мясные черви’ (обобщение
по форме); 2) ilba ‘ухо’; ‘чрево’; ‘пуповина’, ‘песчаный холм’
(обобщение по форме); 3) ingua ‘ночь’; ‘спящий человек’ (об¬
общение по смежности), но также и ‘водяные лилии и их скрытые
под водой корни, идущие в пищу’.
Вместе с тем имеют место и такие случаи, когда одно и то же
слово относится к предметам, не имеющим каких-либо общих
признаков. Например, 1) kanta означает: ‘круглый лист растения’;
‘головной убор культового назначения’; ‘находящееся вблизи
озеро, по временам замерзающее’; ‘холод’. 2) kula ‘волосы па
голове’; ‘водоем с водой на горе’; ‘яблоковидные плоды опре¬
деленного дерева’; ‘мускулистые утолщения на руке и ноге’.
Таким образом, kanta относится как к круглому листу, так и
к холоду, kula — как к волосам, так и к водоему на горе, т. е. к
предметам, не имеющим никаких общих признаков, что противо¬
речит самой сущности операции обобщения и может получить
объяснение, если приписать это действию закономерностей вос¬
приятия.
Как уже отмечалось выше, по закономерностям восприятия
может быть выделен какой-то один общий признак. Если на ос¬
новании этого признака производится обобщение, закрепляемое
за словом, то, если какие-либо из этих предметов оказываются
в ином предметном окружении и в этом предметном окружении
общим оказывается другой признак,— название может быть пере¬
несено на все эти предметы. В итоге соответствующее слово будет
относиться к двум группам предметов, не имеющих никаких об¬
щих признаков. Видимо, с этим мы и встречаемся в приведенных
примерах. Круглый лист растения, головной убор культового
назначения, находящееся вблизи озеро — имеет общую форму.
Но со своей стороны озеро, по временам замерзающее, и холод
могут быть объединены по смежности. Во втором примере проме¬
жуточные звенья, очевидно, выпали, поэтому нельзя объяснить,
как произошел переход от одного обобщения к другому, и почему
одно и то же слово обозначает такие предметы, как волосы и во¬
доем на горе.
Приведенные примеры из языка аранта свидетельствуют о
существовании такого периода в развитии языка и мышления,
когда закономерности восприятия оказывали еще известное влия¬
ние на процессы абстрагирования и обобщения, вступая в проти-
28 См.: С. Д. Кацнельсон. Язык поэзии и первобытно-образная речь.
«Изв. АН СССР. ОЛЯ», 1947, т. VI, вып. 4, стр. 306-307.
111
ворсчие с определяющим фактором в становлении человеческого
мышления и его формально-логических законов, каковым явля¬
лась трудовая деятельность.
Из этого, конечно, не следует, что законы мышления народов,
стоящих на той же ступени развития, что и аранта, еще не
сформировались. Анализ значений некоторых слов лексики
языка аранта вскрывает отдаленный этап развития мышления
этих народов.
Вместе с тем, говоря об общности формально-логических
законов мышления всех современных народов и в том числе
«первобытных», по-видимому, правомерно ставить вопрос о спе¬
цифичности действия этих законов на разных ступенях развития
человеческого мышления в связи с изменением сферы их функ¬
ционирования.
Грамматика и логика
Структура предложения и структура
выражаемых им суждения, вопроса, побуждения
При определении предложения в числе его признаков обычно
указывается тот, что предложение выражает относительно закон¬
ченную мысль. Следовательно, при этом понимании предложение
рассматривается как такая языковая единица, которая непосред¬
ственно включается в акты мышления и коммуникации. Тем не
менее, как отмечалось выше (см. стр. 4-5), есть существенные рас¬
хождения между предложением и такой формой мышления как
суждение (в его аристотелевском понимании). Поэтому в рамках
теории, утверждающей зависимость языка от мышления, вопрос
о сущности предложения и его структуры в их отношении к логи¬
ческому строю мышления приобретает особенно большое значение,
и в связи с этим прежде всего должны получить объяснение отме¬
ченные выше факты расхождения между предложением и сужде¬
нием.
Что касается проблемы соотношения суждения и предложения,
то из факта асимметрии предложения и суждения в его аристоте¬
левском понимании (не все виды предложений выражают сужде¬
ние), по-видимому, можно сделать вывод лишь о том, что сужде¬
ние, вопрос и побуждение как определенного типа мысли при
наличии между ними различий обладают какими-то общими и при¬
том существенными признаками, в силу чего они и выражаются
различными видами одной и той же языковой единицы — предло¬
жения, а именно соответственно повествовательным, вопроситель¬
ным и побудительным предложениями. Такими общими призна¬
ками суждения, вопроса и побуждения являются их субъектно¬
предикатная структура и отнесенность соответствующих мыслей
к действительности, т. е. предикативность, что позволяет рас¬
сматривать их как разновидности одной и той же формы мышле¬
ния. При этом чисто терминологическое значение имеет вопрос
о том, будем ли мы, рассматривая суждение, вопрос и побужде¬
ние как разновидности одной и той же формы мышления, обозна¬
чать их каким-то четвертым термином, например, термином логи¬
113
ческая фраза, или логема \ или называть их все суждениями, вы¬
деляя суждение — сообщение, суждение — вопрос и суждение —
побуждение (П. В. Копнин) 2, расширяя тем самым понятие суж¬
дения традиционной (аристотелевской) формальной логики. Прав¬
да, некоторые логики 3 считают суждение, вопрос и побуждение
различными формами мышления, поскольку, по их мнению, во¬
прос и побуждение в отличие от суждения, не отрицая и не утвер¬
ждая чего-либо о чем-либо, не могут характеризоваться как истин¬
ные или ложные. Однако, свойство быть истинным или ложным
едва ли может рассматриваться как конституирующий признак
формы мышления, так как форма мышления определяется харак¬
тером и типом связей элементов мысли или мыслей, из которых
она состоит. Кроме того, при решении этого вопроса должны учи¬
тываться также следующие два обстоятельства. Во-первых, может
быть подвергнут сомнению сам тезис о том, что вопрос и побуж¬
дение как формы мышления вообще не могут рассматриваться
с точки зрения их истинности или ложности. Во-вторых, еще Ари¬
стотелем было установлено, что свойство быть или истинным, или
ложным характеризует не все виды суждений, а именно, сужде¬
ния возможности типа: «возможно, что а есть б», которое подразу¬
мевает «одинаково возможно, что а не есть б» 4. Как известно, это
положение Аристотеля, получив дальнейшее развитие, послужило
основанием для создания системы трехзначной модальной логики
Я. Лукасевича б, в которой в отличие от классической двузначной
логики о каждом суждении можно сказать, что оно либо истинно,
либо ложно, либо нейтрально.
Значительно сложнее обстоит дело с вопросом о соотношении
структуры суждения, resp. вопроса, побуждения и граммати¬
ческой структуры предложения. Оставим пока в стороне требую¬
щий специального рассмотрения вопрос о структуре мысли, выра¬
жаемой в безличных, односоставных и неполных предложениях
(об этом см.ниже,стр.156—160).Попытаемся показать, что, хотя логи¬
ческий субъект и предикат суждения, resp. вопроса и побуждения,
нередко не совпадают соответственно с подлежащим (группой
подлежащего) и сказуемым (группой сказуемого) двусоставных
предложений, из этого не следует, что они не получают никакого
1 См.: П. В.Ч ес п о ков. Логическая фраза и предложение. Ростов. 1961.—
Следует отметить, что в языкознании некоторые авторы также считают
предложение одним из видов фразы.
2 См.: П. В. Копнин. Природа суждения и формы выражения его в язы¬
ке. Сб. «Мышление и язык». М., 1957, стр. 300—322.
3 См.: А. С. Ахманов. Логические формы и их выражение в языке.
«Мышление и язык». М., 1957, стр. 170—176; П. В.Таванец. Суждение
и его виды. М., 1953, стр. 23—29.
4 Аристотель. Аналитики. Первая и вторая. М., 1952, стр. 12—14;
38-40.
5 J. Lukasiewicz. Logika dwuwartosciowa, «Przegiqd Filozoficzny», 23.
Warszawa, 1921; см. также: Я. Л у к а с e в и ч. Аристотелевская силлоги¬
стика с точки зрения современной формальной логики. М., 1959.
114
отражения в грамматической структуре предложения. Уже а
priori можно утверждать, что структурные компоненты суждения,
resp. вопроса и побуждения как формы мышления должны полу¬
чать свое формальное выражение в языке, в формальной струк¬
туре предложения, так как фиксирование специальными языко¬
выми средствами того противопоставления, которое существует
в структуре суждения, вопроса и побуждения между логическим
субъектом как понятием о предмете мысли и логическим преди¬
катом как тем новым, что сообщается о предмете мысли, является
необходимым условием выполнения коммуникативного задания.
Как совершенно справедливо отмечает А. С. Ахманов, «мысль
выражается средствами языка в речи во всем ее составе, в том
числе и в ее структуре... Очевидно, путем восприятия речи человек
может знать также, какую форму имеют сообщаемые в речи мысли.
Следовательно, должны существовать языковые
средства выражения логических форм
мыслей»6 (разрядка автора.— В. П.).
Логиками и языковедами уже давно отмечалось, что логиче¬
ский (по мнению других авторов — психологический) предикат
в тех случаях, когда он выражается не сказуемым, выделяется
в предложении так называемым логическим ударением, т. е. одним
из видов интонации, а также порядком слов.
Из наиболее ранних работ, в которых этот вопрос рассматри¬
вается достаточно подробно, следует назвать работу английского
логика Уэтли 7. Р. Уэтли писал: «...мы часто можем встретиться
с предложением (proposition), смысл и значение (drift and force)
которого может быть очень различным в зависимости от того, что
мы рассматриваем в качестве его предиката. Действительно, они
могут рассматриваться как несколько различных суждений
(judgements), каждое из которых предполагает истинность всех
остальных, но каждое имеет свой предикат; членение предложения
изменяется в каждом случае, и эти изменения сигнализируются
(marked) или расположением слова, или интонацией, или эмфазой
слова (а именно предиката)..., или курсивом».
Анализируя предложение: The Organon of Bacon was not
designed to supersede the Organon of Aristotle, Уэтли указывает,
что в зависимости от того, какое из знаменательных слов выражает
логический предикат, оно может содержать в себе шесть различных
суждений 8. Ф. Вегенер прямо пишет, что «член предложения,
на котором стоит ударение,— это и есть логический предикат» 8.
8 R. Whately. Elements of Logic. Reprinted from the ninth (octavo)
edition. London, 1872. Первое издание этой книги вышло в 1827 г.
7 R. Whately. Указ, соч., стр. 65—66.
8 Там же, стр. 66.
» Ph. Wegener. Untersuchungen liber die Grundfragen des Sprachlebens,
Halle, 1885, стр. 29.— Аналогичной точки зрения придерживался логик
Т. Липпе (Ph. Lipps. Grundzuge der Logik. Hamburg, 1893, стр. 40), a
115
Известный русский логик А. И. Введенский, отмечая наличие
существенных расхождений между предложением и суждением
(предложение выражает не только суждение; несоответствие между
структурой суждения и предложения и, в частности, нередкое не¬
совпадение подлежащего и логического субъекта, сказуемого и
логического предиката) и указывая три причины, которые вызы¬
вают «отступления в строе нашей речи сравнительно с строем мыс¬
ли» и среди них ту, что «язык каждого народа составляет как бы
особый организм, живущий своей особой жизнью, по своим особым
законам сравнительно с языками других народов», в то время как
логика «у всех народов, как бы ни различались их языки, может
быть только одна», указывает, что «все эти причины, вызывая
различные отступления в строе нашей речи сравнительно с строем
мыслей, вынуждают нас прибегать к другим вспомогательным
средствам для выражения наших мыслей, кроме слов и их сочета¬
ний в виде предложений». «Такими средствами,— по его мнению,—
служат, с одной стороны, так называемые логические ударения
и связь речи, т. е. связь смысла данного предложения с общим
смыслом остальных и, главным образом, соседних: она часто
легко обнаруживает перед нами то, что остается в предложении
или совсем невысказанным, или же неясно высказанным»10.
Таким образом, А. И. Введенский, наряду с логическим ударе¬
нием отводит определенную роль в выявлении логического пре¬
диката также и контексту: контекст позволяет нам установить, что
является новым в данном суждении.
Наиболее детальное и глубокое обоснование эта точка зрения,
согласно которой одно и то же по своему лексическому составу
предложение может выражать несколько суждений, поскольку
логический предикат может выражаться не только сказуемым, но
и другими членами предложения, которые в этих случаях выделя¬
ются посредством логического ударения, а также порядка слов,
получила в трудах известного советского логика П. С. Попова и.
Отстаивая, в противоположность некоторым логикам, «интерпре¬
тацию субъекта и предиката, как живых, подвижных центров
мысли и речи» 12, П. С. Попов определяет предикат как «носитель
нового в познавательном акте»13.
Останавливаясь на роли логического ударения в выделении
логического предиката, П. С. Попов вносит существенные уточ-
также такой известный лингвист, как Г. Суит (Henry Sweet. A New
English Grammer, 1892—1898, стр. 81).
10 А. И. Введенский. Логика как часть теории познания. СПб., 1912,
стр. 51—53.
11 См.: П. С. Попов. Суждение и предложение.— Сб. «Вопросы синтак¬
сиса современного русского языка». М., 1950; Он же. О логическом
ударении.— ВЯ, 1961, № 3.
12 П.С. Попов. Суждение и предложение, стр. 28.
13 Там же, стр. 31.
116
нения в само понятие логического ударения. В этой связи
П. С. Попов выделяет три вида логического ударения:
1) Логическое ударение, «сводящееся к раскрытию непосред¬
ственного смысла», посредством которого «высказывание стяги¬
вается в некоторое единство речи». Очевидно, что этот вид логи¬
ческого ударения, именуемый П. С. Поповым также как фразовое
ударение, не имеет отношения к выделению логического предиката
и характеризует все предложение в целом, как языковую единицу,
выражающую относительно законченный акт мысли. Иначе го¬
воря, здесь речь идет о том или ином интонационном рисунке,
который характеризует каждый из видов коммуникации (сооб¬
щение, вопрос, побуждение и т. п.) в его отличии от других видов
коммуникации и благодаря которому тот или иной отрезок речи
выделяется в ней как выражающий относительно законченный акт
мысли.
2) Логическое ударение, «коренящееся в контрапози¬
ции или основанное на подчеркивании оттенков»14. В зависимости
от того, чему противопоставляется тот или иной элемент предло¬
жения, П. С. Попов выделяет три разновидности контрапозиции:
а) Внутрифазовую, когда «контрастные элементы заключены в со¬
став самого отрезка» как, например, в предложении: Так ведь
я это не только видел, но в ы с л е д и л; б) Контекстную, вне-
фразовую, «когда элемент для истолкования не находится в преде¬
лах данного отрезка речи», как, например, в случае: Так ведь я-то
это видел; в) Внутрисловную, «когда составные части самого
слова вступают в борьбу», как, например, в случае: а н т ифа-
шистский, про фашистский, где противостоят друг другу пре¬
фиксы про- и анти-1ь.
Несомненно, что посредством первых двух видов контрапози¬
ций, создаваемых логическим ударением, в соответствующих
предложениях выделяется логический предикат. В обеих этих
случаях, выделяясь в предложении посредством логического уда¬
рения, логический предикат противопоставляется остальной
части предложения синтагматически. Кроме того, выделяемый
посредством логического ударения, логический предикат может
отталкиваться, противопоставляться чему-то, содержащемуся
в предшествующих актах мысли, т. е. как бы парадигматически.
Что же касается третьего случая контрапозиции (внутрисловного),
то едва-ли можно согласиться с П. С. Поповым в том, что здесь
имеет место логическое ударение того же типа, что и в первых
двух случаях. Не отрицая возможности интонационного выделе¬
ния той или иной части слова, следует, однако, подчеркнуть, что
в этих случаях выделяемая часть слова не противопоставляется
ни остальной части слова, ни тем более остальной части предло¬
11 П. С. П о п о в. О логическом ударении, стр. 94.
16 Там же, стр. 94—95.
117
жения, т. е. в этом случае нет того противопоставления в линейном
синтагматическом ряду, которое отмечается в первых двух слу¬
чаях. Выделение той или иной части слова может иметь только
парадигматический характер. В самом деле когда в слое антифа¬
шистский мы интонационно выделяем префикс анти-, то проти¬
вопоставляем его не остальной части слова и тем более не осталь¬
ной части предложения, а подразумеваемому префиксу про-,
т. е. противопоставление осуществляется здесь лишь в парадиг¬
матическом ряду.
Поэтому было бы неверным считать, как это полагают неко¬
торые авторы, что в качестве логического предиката могут в ысту-
пать не только знаменательные слова, но и морфемы 1в.
3) Логическое ударение, которое можно назвать «созидатель-
ным» и «которое устанавливает новые смыслы, устанавливает
новые качества, вносит новое понимание» (разрядка авто¬
ра.— В. П.). Здесь имеются в виду такие, по-видимому, очень
редкие случаи, когда при логическом выделении слова оно при¬
обретает иной смысл, чем будучи употребленным без логического
ударения. Так, в предложении: Некоторые простые тела суть
металлы при выделении посредством логического ударения слова
некоторые оно приобретает значение только некоторые 17. Оче¬
видно, что логическое ударение в такого рода случаях имеет иную
функциональную нагрузку, чем просто выделение логического
предиката.
Данный нами анализ выделенных П. С. Поповым трех типов
логического ударения дает, таким образом, основание для вывода,
что их функциональная нагрузка и, очевидно, их языковая приро
да не являются одинаковыми и было бы нецелесообразно
рассматривать все их как разновидности логического уда¬
рения.
Имея в виду все эти случаи, следует говорить о различных ви¬
дах интонации, но не логического ударения (срв. фразовую ин¬
тонацию, с одной стороны, и интонацию, посредством которой
выделяется логический предикат, с другой стороны). Поэтому
в дальнейшем под логическим ударением мы будем иметь в ви¬
ду только две первые разновидности контроппозиционного логичес¬
кого ударения.
Хотя факт выделения логического предиката посредством ло¬
гического ударения отмечался многими лингвистами и логиками,
он не получал должного осмысления в плане соотношения логиче¬
ской структуры мысли и структуры предложения, причиной чего,
по-видимому, послужило то обстоятельство, что при этом в основ¬
ном рассматривались материалы индоевропейских флективных
16 См.: Н. 3. К о т е л о в а. О логико-грамматическом уровне языка. «Язык
и мышление». М., 1967, стр. 129.
17 П. С. Попов. О логическом ударении, стр. 88.
118
языков, в системе формальных языковых средств которых логи¬
ческое ударение занимает особое место. В связи с этим сущест¬
венное значение приобретает то обстоятельство, что логическое
ударение есть лишь одно из возможных формальных средств выра¬
жения членения суждения на субъект и предикат и, в частности,
во многих языках в этих целях наряду с логическим ударением,
применяемым во всех языках, используются специальные морфе¬
мы, служебные слова и другие морфологические средства, а также
такие синтаксические средства как порядок слов и другие.
Анализ языковых средств, используемых для маркирования
элементов логической структуры логемы, показывает, что их
характер находится в определенной зависимости от типологиче¬
ских свойств языка.
Представляется целесообразным рассмотреть в этой связи
прежде всего языки синтетическо-агглютинативного и полисин¬
тетическо-агглютинативного типа 18.
В нивхском языке в тех случаях, когда логический предикат
суждения, характеризуемого модальностью простой достоверно¬
сти, выражается не сказуемым, а каким-либо другим членом
предложения, этот последний оформляется специальным преди¬
кативным суффиксом -та pa ~ -да 19. Примеры: 1) Хэвгун
в и д'л а? Хэвгун вид’ра, с Хевгун идет? Хевгун идет.*
2) Xэв гунла вид'?' Xэвгунд а вид'? Идет Хевгун? Идет— Хевгун.
3) Хэвгун ты ф т о у л а вид'? Хэвгун ты ф т о х т а вид'.
сХэвгун идет к дому? К дому Хевгун идет'. 4) Хэвгун н ы м р л а
вид'? Хэвгун н ы м р т а вид'. Хевгун пошел вчера? Вчера пошел
Хевгун. 5) Хэвгун ту кил а иуд'? Хэвгун тукира иуд'. с Хевгун
поймал осетра? Осетра поймал Хевгун5 20.
В каждом из приведенных примеров два предложения — во¬
просительное и являющееся ответом на него повествовательное
предложение. Член вопросительного предложения, выражающий
тот элемент мысли, относительно которого возникает вопрос, дей¬
ствительно ли он характеризует предмет той же мысли, выражен¬
ный остальными словами предложения, оформляется специальной
вопросительной частицей -ла, которая приблизительно соответст¬
18 Способы языкового выражения логического предиката суждения, харак¬
теризуемого другими модальными значениями, рассматриваются ниже, в
разделе, посвященном категории модальности.
19 О понятии типа языка и критериях типологической классификации см.
стр. 66 и след.настоящей работы, а также нашу статью «О задачах типологиче¬
ских исследований и критериях типологической классификации языков». ВЯ,
1969, № 4.
20 Как совершенно справедливо отмечает В. Н. Савельева, предложения
этого типа, употребляясь главным образом в диалоге, часто являются не¬
полными, поскольку те его члены, которые не выражают логического пре¬
диката, могут в них опускаться. См. рец. на кн.: В. 3. Панфилов.
Грамматика нивхского языка, ч. I. М.— Л., 1962.— ВЯ, 1966, № 1,
стр. 125.
119
вует русской вопросительной частице ли. В ответе соответству¬
ющий член предложения, относительно которого ставился вопрос
в соотносительном вопросительном предложении, и который,
следовательно, является носителем новой информации в составе
этого предложения, оформляется предикативным суффиксом
-та—ра—-да. В первом примере это будет глагол-сказуемое
вид'ла — вид'ра, во втором — подлежащее, выраженное существи¬
тельным Хэвгунла — Хэвгунда, в третьем — обстоятельство места,
выраженное существительным в дательно-направительном падеже
тыфтоула — тыфтохта, в четвертом — обстоятельство времени,
выраженное наречием нымрла — нымрта, в пятом — прямое
дополнение, выраженное существительным в абсолютном падеже
тукила — тукира. Как уже отмечалось, предикативный суффикс
-та-ра-да в нивхском языке может присоединяться к тому
или иному члену предложения не только в утвердительном, но и
в отрицательном предложении, являющемся ответом на вопрос.
Например: Ад' мула лыркт'? Му had о х q'a у к р а т'й рта
лыркт' ‘То лодка ли плывает? Не лодка (букв: ‘лодка к бытию
нет5), дерево плывет5 (в ответе предикативный суффикс в первом
предложении присоединяется к отрицательному глаголу у'аук
‘нет5, который выступает в составе сказуемого, а во втором пред¬
ложении к подлежащему т'йр ‘дерево5.
Предикативное оформление может получить также член пред¬
ложения, выражающий такой элемент мысли, который появляется
в ней в результате предшествующего вопроса иного типа, чем
в предыдущих случаях, а именно, когда ставится вопрос не о том,
характеризуется или нет данным признаком предмет мысли, а во¬
прос о том, как вообще характеризуется этот предмет мысли. На¬
пример: «А тга чморуауд'?» — «Ты н ' и в у д а н'моруауд'».
«Кто тебя оживил?» — «Этот человек меня оживил».
Оформление какого-либо члена предложения предикативным
суффиксом может иметь место и при отсутствии явно выраженного
вопроса. Например: 1) «Кэна, ыкыд', чытг ыкыд', п'рыгуйа» — «hbi,
н'и р а ыкыд'». «Ну, старший из вас пусть придет».— «Да я
старший» (предикативным суффиксом оформлено подлежащее
н'и ‘я5). 2) Коо^огган ваза^ итт':— «Йащо кинз/га? тыт'х
ныкрра тгыки кылкырра тгывршки кэлора—Коо^од' ра. коо^огган
ваза^ итт': — кыд' кине к а д о х q ' а у д ' р a hud к'эура
Имуршки q'a л it и р а». Тогда цапля говорит: «Какой чорт?
Ног четыре, хвост очень длинный, волосы рыжие».— «Такой».
Тогда цапля говорит:— «Это не чорт (букв.: ‘чорт к бытию
нет5). Это лиса? Ее рога из тростника (букв.: ‘тростник5)» (в пре¬
дикативном оформлении выступают слова коорд' ‘такой5, отри¬
цательный глагол q'ayd', существительные K'oq ‘лиса5, q’aл}гu
‘тростник5; слова ныкрра ‘четыре5, кылкырра ‘очень длинный5,
кэлора ‘рыжие5 оформлены омонимичным к нему повторительным
суффиксом -ра.
120
Предикативное оформление могут иметь два члена одного и
того же предложения, если каждый из них в отдельности выражает
нечто новое о предмете мысли и логически выделяется. Примеры:
К'энкаты н'ивугуда р у ф т ' a q р ш т а ‘Солнца-то
(это) люди, три брата1; 2) Сык н'авруин имя rгaфqxy сык
мут куркурут кумд'уу. П'}гафу пяафцху к эст итт’уу. «Mair-
г л а г и н с т а ту ин h у м д ' р а» ‘Все в одном месте их то¬
варищи все умерев одеревянели. Друг другу (вошедшие) говорят:
«Могучий чорт здесь находится»; 3) hoo^am ыкыд'хэ
лафингэ мэн уурыт вид'р a hue м у у и р т а ‘Тогда стар¬
ший брат и житель Амура двое вместе поплыли на лодках берестян-
ках\ В первом предложении предикативным суффиксом -та—
—ра—да оформлены слово н'ивугуда ‘люди5 и словосочетание
руф m'aqpuima стри человека5, выступающие в позиции сказуе¬
мого; каждое из них, следовательно, выражает логический пре¬
дикат. В последнем предложении фразового единства, приведенного
под номером вторым, тем же предикативным суффиксом оформлено
словосочетание маггла гинста ‘могучий черт5 и словосочетание
ту ин кумд'ра ‘здесь находится5, каждое из которых, следова¬
тельно, также выступает в функции логического предиката.
В третьем предложении предикативное оформление имеет глагол-
сказуемое вид'ра ‘едут5 и косвенное дополнение мууирта ‘лод¬
ками, на лодках5, которое в нарушение обычного порядка слов
выступает в постпозиции к глаголу-сказуемому.
Следует отметить, что в нивхском языке, как и в других язы¬
ках 21, где есть специальные морфологические показатели логиче¬
ского предиката, этот последний вместе с тем выделяется и по¬
средством логического ударения. Более того, в этих языках воз¬
можны и такие случаи, когда логическое ударение выступает един¬
ственным показателем логического предиката, а предикативные
морфемы теряют свою значимость предикативного показателя.
Так, в нивхском языке, если логический предикат выражается
определением, это последнее выделяется лишь логическим ударе¬
нием и никогда не оформляется предикативным суффиксом -та,
который в этих случаях может быть присоединен к сказуемому, не
выражающему логического предиката. Примеры: 1) — «А и з
н1 иргир ин'ныд'ла? Ты уз тиргир ин'ныд'ла? О р ми тиргир
ин'ныд'ла?» — «О р м и тиргир ин'ныд'ра» — мэр умгу итт' —
«Из золотой ли посуды будешь есть? Из медной ли посуды будешь
есть? Из глиняной ли посуды будешь есть?» — Из глиняной посуды
буду есть» — наша женщина говорит’ (в вопросах и ответе логи¬
ческим ударением соответственно выделяются определения аиз
‘золотой5 (букв, ‘золото5), тыуз ‘медный5 (букв, ‘медь5), орми
‘глиняный5 (букв, ‘глина’), а вопросительная частица ла и пре-
21 Н. И. Фельдман отмечает это, например, в отношении японского языка
(см.: Н. И. Фельдман. Об именительном самостоятельном в совре¬
менном японском языке. М., 1945, стр. 57).
121
дикативный суффикс оформляют глагол-сказуемое ин'д' ‘есть,
кушать1 в будущем времени); 2) Аы дыф н' ы м ы к х у н' ы т ы к -
х у дыфта ‘Этот дом моих матерей и моих отцов дом' логическим
ударением выделяются определения н'ымыкху ‘моих матерей5
(букв.: ‘мои матери5), н ' ытыкху'моих отцов5(букв.: ‘мои отцы5),
а предикативный суффикс -та оформляет существительное тыф—
рыф~дыф сдом', Такого рода особенности, наблюдаемые при
выражении логического предиката определением, видимо, обус¬
ловлены тем, что любое определение в нивхском языке может вы¬
ступить как сказуемое или в позиции сказуемого; что касается
выражения логического предиката другими членами предложения
(дополнениями и обстоятельствами), то здесь наряду со случаями,
когда оформляясь предикативным суффиксом -та~-ра~-да, они
вместе с тем выделяются посредством логического ударения, воз¬
можны и такие случаи, когда, выступая в функции логического
предиката, они маркируются лишь посредством одного логиче¬
ского ударения. Таким образом, возможны, например, такие па¬
раллельные употребления: 1) Н'и в a q а р а эвд' и Н'и в a q а
вод'ра 'Ящик я взял5; 2) Хэвгун (Уалмуинра йумд' и
Хэмгун Q1 а л м у и н йумд'ра 'В Пальме Хэвгун живет5. В пер¬
вой паре предложений логический предикат выражается прямым
дополнением — соответственно eaqapa и eaqa ‘ящик’, но предика¬
тивный суффикс -та—ра~-да оформляет прямое дополнение
только в первом предложении этой пары, а во втором предложении
он выделяется лишь посредством логического ударения; оказы¬
вается различной и форма глагола-сказуемого в этих предло¬
жениях: в первом из них он включает местоименный показатель
объекта э-, а во втором, не имея этого показателя, оформляется
суффиксом -та—ра—да, который здесь теряет свое значение
предикативного показателя. Во второй паре предложений логи¬
ческий предикат выражается обстоятельством места — соответ¬
ственно (^алмуинра и (^алмуин ‘в Кальме5, причем предикатив¬
ным суффиксом оформлено только первое из них, а второе выде¬
ляется лишь путем логического ударения. Во втором предложении
глагол-сказуемое оформляется суффиксом -та—ра—да, ко¬
торый здесь, однако, также не имеет предикативной функции.
Еще более отчетливое, чем в нивхском языке, морфологиче¬
ское выражение в структуре предложения получает структура
суждения в японском языке. Здесь в отличие от нивхского языка
есть не только специальный показатель логического предиката
суффикс -га, но и специальный показатель логического субъекта
суффикс -ва, а также значительно менее употребительные суффик¬
сы -мо, -дэмо 22. Как отмечает Н. И. Фельдман, суффикс -ва офор¬
мляет тот или иной член предложения, в том числе и подлежащее,
когда он выражает логический субъект, а суффикс -га — тот или
22 См.: Н. И. Ф ел ьдм а н. Указ. соч.
122
иной член предложения, в том число и подлежащее, когда он вы¬
ражает логический предикат 23. Например: Танакасан-ва к и м а -
сита. ‘Танака пришел' (логическое ударение на сказуемом);
Танакасан-га кимасита. ‘Пришел Танака' (логическое
ударение на подлежащем) 24. При этом в японском языке «-ва
может следовать за каждым или почти каждым членом группы
логического подлежащего, например, за обстоятельством места
или времени, начинающим предложение, и за грамматическим под¬
лежащим и т. п. Тем самым граница между группами логического
подлежащего и логического сказуемого обозначается особенно
четко» 2б.
Суффиксом -ва в японском языке оформляется также слово
в форме именительного самостоятельного, которое «...не стоит
в выраженной грамматической связи с последующими словами» 26,
и обозначает тему высказывания, т. е. иначе говоря логический
субъект как понятие о предмете мысли. Как известно, в русском
языке такого же типа выделение темы высказывания наблюдается
в предложениях с оборотом «что касается..., то...», например:
что касается Иванова, то ему нужно серьезно лечиться 27.
В юкагирском языке 28 существуют специальные предикатив¬
ные суффиксы -лэ, -к, которые оформляют существительные, вы¬
ступающие в функции подлежащего и дополнения, если послед¬
ние выражают логический предикат. Например: И лэ мэ^алдэт
‘Олень убежал'; И лэлэ цалдэ]л ‘Олень убежал’; Ама и л э л э
пун'мэлэ ‘Отец оленя убил\ Как видно из приведенных выше
двух первых примеров, в юкагирском языке глагольное сказуе¬
мое имеет различную форму в зависимости от того, выражает или
не выражает оно логический предикат и в тех случаях, когда ло¬
гический предикат выражается подлежащим, на это указывает
не только суффикс -лэ, присоединяемый к нему, но и особая форма
глагольного сказуемого. Особенно наглядно это проявляется в тех
23 Там же, стр. 56—57.
24 Там же, стр. 57.
25 Там же, стр. 56.
26 Там же, стр. 49.
27 В древнерусском языке такого рода выделение осуществлялось в пред¬
ложениях с именительным самостоятельным, как и в японском языке.
Например: Конь, его же любиши и ездиши на нем, от того ти умрети.
«Действие такого построения,— пишет А. Потебня,— состоит в том, что
оно сосредоточивает внимание на первом именительном, выдвигая его из
ряда прочих членов предложения» (А. А. Потебня. Из записок по
русской грамматике, т. I —II. М., 1958, стр. 203).
28 См.: Е. А. К р е й н о в и ч. Юкагирский язык. «Языки народов СССР»,
т. V. М.— Л., 1968.— В более ранней своей работе (Юкагирский язык.
М.—Л.1958) Е. А. Крейнович, выделяя показатели логического ударения в
юкагирском языке, характеризовал их как показатели модальности утверж¬
дения, что является ошибочным (см.: В. 3. Панфилов. Грамматика и
логика, стр. 19, прим. 20). В последней своей работе Е. А. Крейнович
пересмотрел эту точку ярения.
123
случаях, когда в функции подлежащего и дополнения выступают
личные местоимения. Например: М э т аи ‘Я стрелял5; Мэт
м э р а и ц ‘Я стрелял'; Тэт м э т э к аимэц ‘Ты в .меня стрелял’;
Тэт мэтул мэраимэк ‘Ты в меня стрелял'.
Особый показатель логического предиката функционирует
в юкагирском языке в тех случаях, когда в качестве этого послед¬
него выступает подлежащее, выраженное именем действия. В этом
случае к имени действия присоединяется указательное местоиме¬
ние танут'этот, тот5, например: Кэлулдао} утмонул ‘Пришедший
сказал’. Если же логический предикат выражается не именем
действия, выступающим в функции подлежащего, то к нему
в этом случае присоединяется указательное местоимение тао^и
‘этот, тот’, например: Кэлэлдащ и мони ‘Пришедший сказал'29.
Таким образом, потребность выражения логического предиката
оказывает существенное влияние на весь морфологический строй
юкагирского языка.
Последовательное морфологическое выражение получает струк¬
тура мысли в языке хауса, где, однако, в отличие от ранее рассмот¬
ренных языков в этих целях используются не морфемы, а части¬
цы. В этом языке логический предикат суждения выделяется по¬
средством постпозитивной частицы пе/се, которая в этой функции
может выступать при любом члене предложения в отличие от не¬
которых других предикативных частиц (dai, kuwa и др.), имеющих
более ограниченную сферу употребления. Примеры на употребле¬
ние предикативной частицы пе/се: 1) Sarauniya се ta ke bayarwa,
bayan ta shawarci masu ba ta shawara ‘Королева дает (звание),
посоветовавшись со своими советниками’; 2) Kila dai Gabriel пе
ya sace su ‘Возможно, что Габриель украл их’; 3) Duk maganar
da zai yi, rai yi wa shugaba ne ‘Любую речь, которую он (оратор)
будет говорить, он будет говорить обращаясь к председателю'.
Наряду со специальными предикативными частицами в языке
хауса в целях выделения логического предиката используется
инверсия. Этим способом в качестве логического предиката мар¬
кируются некоторые члены группы сказуемого, которые, если они
не выражают логического предиката, занимают конечное поло¬
жение, а выражая логический предикат, становятся на первое
место в группе сказуемого 30.
Специальный предикативный суффикс в предложении — во¬
просе выделяется в башкирском языке. Например: 1) huH был ки-
тапты алдьщмы? ‘Ты эту книгу взял?'; 2) кинбыл к и т а п т ы-
м ы алдьщ? Ты эту книгу взял?’ 3) к и н м е былкитапты алдыц?
29 Примеры, иллюстрирующие морфологические способы выражения логи¬
ческого предиката в юкагирском языке, заимствованы нами из очерка:
Е. А. К р е й н о в и ч. Юкагирский язык. «Языки пародов СССР», т. V,
стр. 438, 441—442.
80 См.: 10. К. Щеглов. Логические субъект и предикат и способы их вы¬
деления в языке хауса. «Африканская филология». М., 1965, стр. 114—115.
124
Ты взял эту книгу?’. В первом из приведенных предложений пре¬
дикативный суффикс мы!ме оформляет глагол-сказуемое алдыц-
мы взял, во втором — прямое дополнение китаптымы ‘книгу’ и,
наконец, в третьем предложении — подлежащее кинме ‘ты’ 31.
Отчетливое выражение получает структура суждения в аб¬
хазском языке. Здесь в предложениях с глагольным сказуемым,
которые выражают суждения с модальным значением простой
достоверности, логический предикат помимо сказуемого может
быть выражен любым членом предложения и показателем его в
этих случаях является служебное слово со значением есть, ко¬
торое перемещается в предложении в зависимости от того, каким
из его членов выражается логический предикат, занимая постпо¬
зиционное положение по отношению к соответствующему члену
предложения. Примеры: 1) Нина иахъа ашкол ахь дыццакны
дцоит ауп ‘Нина сегодня в школу (она) торопясь (она) идет';
2) Н ин а лоуп иахъа ашкол ахь иццакны ицо 'Нина (она)
суть сегодня в школу (она) торопясь идет’ (букв.: ‘которая иду¬
щая 3) Нина иахъа ауп ашкол ахь дыццакны данцо ‘Нина
сегодня (оно) суть в школу (она) торопясь (она) идет’ (букв.:
‘когда идущая’); 4) Нина иахъа ашкол ахь ауп дыццакны дахъцо
‘Нина сегодня в школу (оно) суть (она) торопясь (она) идет’ (букв.:
‘когда идущая’); 5) Нина иахъа ашкол ахь дыццакны ауп
дышцо ‘Нина сегодня в школу (она) торопясь (оно) суть (она)
идет’ (букв.: как идущая). В первом предложении логический
предикат выражается глагольным сказуемым дцоит ‘идет’, пос¬
ле которого и ставится связка ауп. Глагол сказуемое дается в
финитной форме и в нем классным показателем класса людей д- от¬
ражается подлежащее Нина. Во втором предложении логический
предикат выражается подлежащим Нина, после которого ставится
связка л-о-уп. В этом предложении подлежащее Нина, выступаю¬
щее в функции логического предиката, отражается с одной сторо¬
ны, классным показателем женщины л- в связке л- о- уп, а с дру¬
гой стороны, относительным местоименным аффиксом и- в гла¬
гольном слове ицо, которое представляет собой уже инфини¬
31 См.: Н. К. Д м и т р и е в. Грамматика башкирского языка. М. —Л., 1948,
стр. 209.— В последнее время было впервые осуществлено детальное ис¬
следование грамматических средств выделения логических субъекта и пре¬
диката в другом тюркском языке — чувашском (см.: И. А. Андреев.
Структура простого предложения современного чувашского языка. Авто-
реф. докт. дисс. М., 1970). Автор этого исследования установил, что в
чувашском языке в этих целях используется порядок слов, логическое уда¬
рение и специальные морфологические средства (многочисленные морфемы
и служебные слова (стр. 57—61). Частично этот вопрос на материалах
других тюркских языков рассматривается также в следующих работах:
Ф. С. Сафпуллина. К вопросу о порядке слов в татарском языке.
«Вопросы татарского языкознания», кн. II. Казань, 1965; Л. Ю. Ту гу-
ш е в а. О порядке слов в тюркских языках (К постановке вопроса). «Тюр¬
кологический сборник. К 60-летию члена-корр. АН СССР А. Н. Коно¬
нова». М., 1966.
125
тную форму. В третьем предложении логический предикат вы¬
ражается обстоятельством времени иахъа ‘сегодня’, после кото¬
рого помещается служебное слов ауп, которое своим классным по¬
казателем а- отражает это обстоятельство времени. Подлежащее
Нина отражается классным показателем класса людей д- в гла¬
гольном сказуемом д- анцо, которое также имеет инфинитную фор¬
му. В этом глагольном сказуемом отражается также и логиче¬
ский предикат иахъа ‘сегодня’. В четвертом и пятом предложе¬
ниях логический предикат соответственно выражается обстоя¬
тельством места ашкол ахъ ‘в школу’ и обстоятельством образа
действия дыццакны ‘торопясь’, после которых и ставится связка
ауп, которая отражает в своей форме логический предикат. Кро¬
ме того, в каждом из этих предложений логический предикат
отражается также в глагольном сказуемом, имеющим инфинитную
форму. Подлежащие обоих предложений также получают свое
отражение в форме этих глагольных сказуемых.
Таким образом, в абхазском языке при одном и том же синтак¬
сическом составе предложения и его конкретном лексическом на¬
полнении происходят коренные изменения в структуре предло¬
жения и грамматической форме его членов в зависимости от того,
какой из членов предложения выражает логический предикат.
В частности, существенно отметить, что при этом изменяются син¬
таксические связи в составе предложения, что наглядно демон¬
стрируется классными показателями, включаемыми в форму гла¬
гольного сказуемого и служебного слова 32.
Значительно сложнее обстоит дело с выражением логического
предиката суждения в составе предложения в чукотском языке.
В этом языке, когда логический предикат суждения выражается
не сказуемым, а каким-либо другим членом предложения, в этих
целях используется логическое ударение. Кроме того, когда это
касается определения к имени или дополнения и обстоятельства к
глагольному сказуемому, используются два различных синтакси¬
ческих приема — так называемое инкорпорирование, когда за¬
висимые члены этих словосочетаний объединяются с ведущими
в одно целое посредством префиксально-суффиксальной рамки и
гармонии гласных, и второй прием, когда зависимые члены полу¬
чают отдельное оформление и не подчиняются гармонии гласных.
Этот второй синтаксический прием используется только в тех слу¬
чаях, когда эти члены словосочетаний логически выделяются.
Примеры: 1) Ытлыгын етгъи ‘Отец пришел'; 2) Ы т л ы г ы н
етгъи ‘Пришел отец'; 3) Ытлыгэ йьщыкынъунин майцыуорацы
‘Отец быстро поймал большого оленя’; 4) Ытлыгын ныйыуъэ в
майцыуоракынъогъэ ‘Отец быстро поймал большого оленя’;
32 Примеры из абхазского языка и разъяснения по ним получены нами от
Т. П. Шакрыл, за что автор приносит ей свою благодарность.
126
5) Ытлыгэ кынъунин нымэйыццин цорацы ‘Отец поймал
большого оленя5; 6) Ытлыгэ кынъунин майцьщорацы ‘Отец
поймал большого оленя’. В первом и втором предложении логи¬
ческим ударением соответственно выделяются сказуемое и под¬
лежащее. В четвертом предложении в отличие от третьего логи¬
чески выделяется обстоятельство образа действия ныйьщъэв
‘быстро’, которое вследствие этого получает самостоятельное
оформление, в то время как в третьем предложении он сочетается
с глагольным сказуемым посредством инкорпорирования. В пя¬
том и шестом предложениях логически выделяется нымэйыццин
и майцы ‘большой’; однако в первом из них оно получает са¬
мостоятельное морфологическое оформление, а во втором, сочета¬
ясь с определяемым по способу инкорпорирования, оно выделяет¬
ся лишь посредством логического ударения 33.
В мансийском языке (сыгвинский говор) член предложения, вы¬
ражающий логический предикат суждения, выделяется логиче¬
ским ударением и вместе с тем в зависимости от этого изменяется
тип спряжения глагола. Примеры: 1) At'am хар w аг д st е
‘Отец лодку —сделал'} 2) At' ат х ар wares 'Лодку отец сделал’;
3) Хар at'amn warwes ‘Лодку сделал —отец'. В первом пред¬
ложении логическое ударение падает на глагол-сказуемое waroste,
который имеет субъектно-объектную форму спряжения, согласу¬
ясь с подлежащим в основном падеже at'ат ‘отец’ в лицеи числе,
а с дополнением в том же падеже хар ‘лодку’ — только в числе.
Во втором предложении логическим ударением выделяется до¬
полнение в основном падеже хар ‘лодку’, а глагол-сказуемое
имеет субъектную форму спряжения. Наконец, в третьем из при¬
веденных предложений логический предикат выражается именем
субъекта действия at'amn ‘отец’ в форме направительного паде¬
жа, которое получает свое отражение в глаголе-сказуемом посред¬
ством суффикса -w(e)> в то время как имя объекта действия хар
‘лодку’ стоит в основном падеже и согласуется с глаголом в чи¬
сле 34. В отличие от двух первых предложений, имеющих номина¬
тивную конструкцию, это последнее предложение, по-видимому,
следует рассматривать как предложение с эргативной конструк¬
цией.
Нечто подобное отмечается и исследователями ненецкого язы¬
ка, в котором при наличии логического ударения на прямом до¬
полнении переходный глагол изменяется по непереходному без¬
объектному типу спряжения в то время как, если логическим уда-
83 Автор благодарит за примеры по чукотскому языку и данные по ним
разъяснения П. И. Инэпликея.
34 Примеры на мансийском языке и их пояснения получены нами от Е. И. Ром-
бандеевой. См. также ее статью: К вопросу о противопоставлении определен¬
ности и неопределенности в мансийском языке. «Советское финно-угро-
ведение», 1966, № 4.
127
рением выделяется глагол-сказуемое, этот последний изменяется
по переходному типу спряжения 35.
В этой связи существенно отметить, что изменение той роли,
которую прямое дополнение играет в логической структуре вы¬
ражаемой в предложении мысли приводит к перестройке синтак¬
сических связей в составе предложения: прямое дополнение,
выражая логический предикат суждения, становится незави¬
симым членом предложения, что находит свое выражение в
том, что он не отражается в этом случае в форме переходного
глагола.
Выше были рассмотрены способы языкового выражения ло¬
гической структуры суждения в языках синтетическо-агглютина-
тивного или полисинтетическо-агглютинативного типа, относя¬
щихся к различным генетическим группировкам. В них в этом от¬
ношении значительную роль играют морфологические средства и
в том числе специально приуроченные для этой цели морфемы,
выступающие как компоненты слова. Характерной особенностью
многих из этих языков являетсято, что используемые в целях вы¬
деления логического предиката морфемы и служебные слова име¬
ют как бы универсальный характер — они выступают в этой
функции при любом члене предложения и независимо от того, ка¬
кую морфологическую форму он имеет.
Иначе говоря, способам языкового выражения логической
структуры суждения в языках этого типа свойственны те же
типологические черты, которые находят свое проявление в сфере
структуры слова в целом и характере выражения грамматических
категорий этих языков.
Это положение mutatis mutandis распространяется и на языки
других типов.
В языках аналитическо-агглютинативных в качестве средства
языкового выражения логического предиката используются ин¬
тонация, специальные морфемы и служебные слова, а также по¬
рядок слов.
В отношении языков аналитическо-агглютинативного типа
вопрос о способах языкового выражения логического предиката
в тех случаях, когда он не совпадает со сказуемым (группой ска¬
зуемого), наиболее детально исследован А. А. Драгуновым при¬
менительно к китайскому языку. Как отмечает А. А. Драгунов
в тех случаях, когда в китайском языке в качестве предиката
сообщения выступает не слово, обозначающее действие, а какие-
либо другие слова, обозначающие или субъект, или объект дей¬
ствия, или различные обстоятельства, в которых совершается
действие, или характеризующие способ совершения действия, сло¬
во, обозначающее действие, обычно оформляется определительным
36 См.: Н. М. Терещенко. Материалы и исследования по языку нен¬
цев. М.— Л., 1956, стр. 114.
128
суффиксом -ды, превращающим глагол в имя зв. Таким образом,
оформление этим суффиксом слова, обозначающего действие, ука¬
зывает на то, что оно не выступает в той функции, которая преиму¬
щественно ему свойственна, т. е. в функции логического предика¬
та, и что, следовательно, в этой функции в этих случаях высту¬
пают какие-то другие слова предложения. А. А. Драгунов ука¬
зывает также, что в этих случаях слова, выражающие логический
предикат сообщения, выделяются не только негативно, но нередко
и позитивно благодаря употреблению при них связки шы ‘есть’.
Но, очевидно, что во всех этих случаях слова, выражающие ло¬
гический предикат, выделяются позитивно также и благодаря ло¬
гическому ударению, факт, который отмечают другие исследова¬
тели китайского языка.
Приведем примеры:
1) Слово (словосочетание), выражающее субъект действия, в
функции логического предиката:
— Нэма, во сянь цюй май пяо цюй ба\ (1)
— Бу юн май, во чжэр ю лянчжан пяо. (2)
— Вэйшэмма шы ни май пяо ни? (3)
— Бу шы во майды. (4)
— Ш уй майды? (5)
— Шывомынь сюэсяоли сун гэй воды. (6)
— Ну хорошо, я тогда пойду заранее куплю билеты.
—- Не надо, у меня тут есть два.
— А почему это опять ты покупаешь билеты?
— Это вовсе не я покупал.
— А кто же покупал?
— А это мне прислали из нашей школы.
В третьем предложении местоимение ни ‘ты’, обозначающее
субъект действия, выделено в качестве логического предиката пу¬
тем использования связки шы; в четвертом предложении местои¬
мение во выделено в качестве логического предиката путем
использования связки шы и негативно, путем оформления слова
май ‘покупать’ суффиксом -ды. В пятом предложении в качестве
логического предиката выступает словосочетание вомынъ сюэсяоли
‘из нашей школы’, указывающее на обстоятельство совершения
действия, и оно выделяется позитивно, путем связки шы и нега¬
тивно, присоединением суффикса -ды к глаголу во ‘покупать’ 37.
Цяншан гуады ш ы ч ж у н г о д и т у ‘То, что висит на
стене, есть карта Китая*. Логический предикат, выраженный
словосочетанием чжунго диту ‘карта Китая’, маркируется здесь
связкой шы, а слово гуа ‘висеть’ оформляется именным суффик-
30 См.: А.А. Драгунов. Исследования по грамматике современного
китайского языка. М.— Л., 1952, стр. 98 и след.
37 См.: А. А. Д р а г у и о в. Указ, соч., стр. 100.
5 Панфилов В. 3. 129
сом -ды. Сравни: Цяншан гуачжэ чжунго диту ‘На стене висит
карта Китая’, где имеет место простая констатация факта и по¬
этому связка шы отсутствует 38.
2) Слово (словосочетание), выражающее объект действия, в
функции логического предиката: Та каньды шы чжунго б а о
сИм читаемое есть китайские газеты". Логический предикат, вы¬
раженный словосочетанием чжунго бао ‘китайские газеты’, ука¬
зывающий на объект действия, выделяется позитивно, путем
связки шы и негативно путем оформления слова кань ‘читать’ имен¬
ным суффиксом -ды. Сравни: Та кань чжунго бао ‘Он читает ки¬
тайские газеты’, где выражается простая констатация факта без
выделения в качестве логического предиката объекта действия и
отсутствуют суффикс -ды и связка шы 39.
3) Слово (словосочетание), указывающее на обстоятельство
совершения действия, в функции логического предиката:
а) Баофу дяоды холи ‘Сверток упал в реку. Здесь логиче¬
ский предикат выражается существительным с послелогом хэли
‘река — в’, и слово дяо ‘падать’ оформлено именным суффик¬
сом -ды. Ср.: Баофу дяо цзай хэли ‘Сверток упал в реку’, где да¬
ется простая констатация факта и суффикс -ды не оформляет слово
дяо ‘падать’40.
б) Ма паоды к у а й ‘Лошадь бежит — быстро". Логиче¬
ский предикат выражается здесь словом ку ай ‘быстро’ и слово
пао ‘бежать’ оформляется именным суффиксом -ды 41.
Интонация, служебные слова и порядок слов в целях выделе¬
ния логического предиката в тех случаях, когда он выражается
не глаголом, используется также и в другом языке аналитическо-
агглютинативного типа, а именно в бирманском. Приведем при¬
меры:
1) Эпхе ла пъи ‘Отец пришел’; 2) Ла п ъ и, эпхе ‘Отец
пришел" (‘Пришел, отец’); 3) Э п х е бэ (э п х е т а) ла пъи
‘Пришел — отец" (=Именно отец пришел)’. Во втором предложе¬
нии при особом логическом выделении глагола ла пъи ‘пришел’
он ставится на первом месте, а в третьем предложении, где логиче¬
ски выделяется эпхе ‘отец’, при нем в постпозиции ставится слу¬
жебное слово бэ или та.
Как показывает проведенный выше анализ, набор формаль¬
ных языковых средств, используемых в языках аналитическо-
агглютинативного типа в целях выделения логического предиката,
по своему характеру оказывается близок к тому, что используется
в этих целях в языках полисинтетическо- или синтетическо-аг-
глютинативных. Однако, отличие здесь состоит в том, что в язы¬
38 А. А. Драгунов. Указ, соч., стр. 106.
39 Там же, стр. 104—105.
40 Там же, стр. 106—107.
41 Там же, стр. 108.
130
ках второго типа больший удельный вес занимают специальные
морфемы, выступающие как компоненты слова, в то время как в
языках первого типа их удельный вес среди прочих средств ока¬
зывается меньшим и более значительную роль в них играют слу¬
жебные слова. Второе существенное отличие между языками этих
двух типов состоит в том, что функциональная нагрузка (выраже¬
ние логического предиката или субъекта), падающая на то или
иное слово, в языках второго типа не приводит к изменению грам¬
матической природы этого слова даже в тех случаях, когда оно
оформляется специальными морфемами. В языках второго типа в
этих случаях возможно изменение грамматической природы са¬
мого слова, что, например, имеет место в китайском языке при
присоединении к слову, выражающему действие, суффикса -ды,
превращающему глагол в имя (см. выше, стр. 128—129 настоящей
работы).
В отличие от языков синтетическо-агглютинативных, поли¬
синтетическо-агглютинативных и, отчасти, аналитическо-агглю¬
тинативных, в которых в выражении логической структуры суж¬
дения большую роль играют разнообразные морфологические
средства (специальные морфемы, служебные слова и т. п.), в языках
синтетическо-флективных в этой функции используется прежде
всего логическое ударение и, как дополнительное средство, поря¬
док слов. Типичным представителем такого рода языков является
русский язык. Как показывают специальные экспериментальные
исследования, в русском языке среди различных видов интонации
выделяются три типа логической интонации — сообщения, во¬
проса и побуждения 42. При этом было установлено следующее:
«1. Простую интонацию вопроса и ответа (т. е. интонацию сообще¬
ния) мы определяем на слух не по конечному движению тона всей
фразы, а по движению тона с учетом темпа и интенсивности в
слове, выражающем логический предикат, независимо от его ме¬
стоположения во фразе, его фонемного состава и лексического
значения. 2. Мелодика в слове, выражающем логический предикат
вопроса, произносимого с простой интонацией, характеризуется
резким восходящим тоном на ударном слоге по сравнению с тоном
предыдущего ударного слога или исходно взятого уровня высоты
тона, если слово, выражающее предикат, находится в начале фра¬
зы. 3. Мелодика в слове, выражающем логический предикат от¬
вета, произносимого с простой интонацией, характеризуется по¬
следовательно нисходящим (заторможенным в движении) тоном
ударного гласного по сравнению с высотой тона предыдущего
ударного слова или исходно взятого высотного уровня, если
слово, выражающее предикат, находится в начале фразы»43.
42 См.: В. С. Федосеева. Интонация ответов в русском языке. М., 1953»
стр. 241.
43 См.: В. С. Федосеева. Указ, соч., стр. 246.
5*
131
Эти положения иллюстрируются
стрелкой показывается движение
нисходящее, а дужкой — слово:
следующими примерами, где
высоты тона — восходящее и
1. Он живет в Москве?
Он живет в Москве.
2. Он ж и в е т в Москве?
Он ж и в е т в Москве.
3. О н живет в Москве?
О н живет в Москве.
4. Он живет в Москве?
Он в Москве живет?
В Москве он живет?
5. Он живет, в Москве.
Он в Москве живет.
В Москве он живет 44.
На роль интонации как средства выделения логического пре¬
диката суждения указывает и А. А. Артемов. Он пишет: «Инто¬
нация служит средством обнаружения предиката мысли в пред¬
ложении, средством выражения различных оттенков мысли при
одном и том же синтаксическом составе предложения» 4в.
Вместе с тем существует точка зрения, согласно которой основ¬
ная роль в выражении логического предиката приписывается по¬
рядку слов. Так в академической грамматике русского языка в
этой связи отмечается: «Обратный порядок слов, сопровождаемый
особой интонацией, используется для смыслового выделения того
или иного члена предложения» 46 и далее: «Так, например, ска¬
зуемое обычно находится в постпозиции по отношению к подле¬
жащему (Мальчик читает; День хорош)... Обратный порядок
слов создает инверсию, которая приводит к подчеркиванию пере¬
ставленного члена предложения; ср. Хорош день; Читает маль¬
чик...» 47.
Порядок слов (инверсия) в русском языке несомненно служит
средством выделения логического предиката. Однако во всех слу¬
чаях инверсии наряду с этим соответствующий член предложения
выделяется логическим ударением 48 (ср. знаменитое Пушкин¬
ское: Я царь еще), а, с другой стороны, логический предикат мо¬
жет быть выделен в русском языке и при сохранении обычного по¬
рядка слов посредством одного лишь логического ударения. Это
44 См.: В. С. Федосеева. Указ, соч., стр. 245—246.
45 А. А. А р т е м о в. Об интонации. М., 1953, стр. 6.
46 Грамматика русского языка, т. 2, ч. 1: М., 1954, стр. 661.
47 Там же, стр. 662.
48 См. также: П. С. Кузнецов. О принципах изучения грамматики. М.,
1961, стр. 34.
132
говорит о том, что именно логическое ударение, а не порядок слов
является основным средством выделения логического предиката
выражаемой в предложении мысли. Приведенные выше примеры
4 и 5 наглядно свидетельствуют об этом. Более того, как отмечают
некоторые авторы, «инверсированный порядок слов может усили¬
вать оттенки смысла, но фразовая акцентуация в состоянии прео¬
долеть впечатление, создаваемое обратным порядком слов» 49.
Эту роль логическое ударение совместно с порядком слов иг¬
рает в разговорной речи. Иное положение имеет место в письмен¬
ном языке. Б. В. Томашевский в своем очень интересном иссле¬
довании стиха «Горя от ума» Грибоедова в этой связи отмечал
следующее: «В сравнении со звучащей разговорной речью лите¬
ратурная проза значительно скуднее по своей интонации. Знаков
препинания не достаточно, чтобы воспроизвести все разнообразие
в возможных положениях логических ударений, произвольных
рассечений фразы, которыми мы пользуемся в обиходной жизни.
Отсюда стремление письменной речи к некоторой средней син¬
таксической форме, привычной и узаконенной.
Стих, так сказать, обогащает речь новыми знаками препина¬
ния, т. к. он членит речь ритмически, и это дает возможность
оживлять те формы интонации, которые мало доступны прозе» б0.
Анализируя с этой точки зрения «Горе от ума» Грибоедова
Б. В. Томашевский выделяет несколько способов логического
выделения.
1. Перенос, который, как пишет Б. В. Томашевский, «игра¬
ет роль средства обособления слова в предложении, благодаря
которому это слово получает особую весомость и выразительность».
Как, например:
. . . С какими я тебя сведу
л ю д ъ м и!!
Уж об твоем ли не радели
об воспитании!
2. Разделение на полстишия, в результате чего фраза членит¬
ся на части, как, например, в случаях:
И завиральные — идеи эти брось
И похвалы — мне ваши досаждали
В первом случае благодаря отделению эпитета от существи¬
тельного логическое ударение перемещается на эпитет; во втором
случае — логически выделяется слово похвалы и фраза приобре¬
тает смысл: Мне досаждает не только ваша брань, но и ваши
похвалы.
49 А. В. Бельский. Интонация как средство детерминирования и пре-
дицирования в русском литературном языке. «Исследования по синтак¬
сису русского литературного языка». М., 1956, стр. 188—189.
60 Б. В.Томашевский. Стих «Горе от ума».— Сб. «Русские классики и
театр». Л., 1947, стр. 223—224.
133
Наряду с логическим ударением и порядком слов в русском
языке в целях выделения логического предиката используются
также различные служебные слова. Однако эта функция служеб¬
ных слов в русском языке исследовалась в гораздо меньшей сте¬
пени, чем аналогичная функция логического ударения и порядка
слов. Отметим прежде всего, что в предложениях с модальностью
простой достоверности в качестве средства выделения логического
предиката используются так называемая усилительная частица
же (ж) и определительная частица именно. Первая из этих частиц
ставится в постпозиции к тому члену предложения, который вы¬
ступает в функции логического предиката. Так сравни: 1) Отец
вчера пришел же домой; 2) О т ец же вчера пришел домой;
3) Отец вчера же пришел домой; 4) Отец домой же вчера
пришел.
Выделяя логический предикат, усилительная частица же (ж)
имеет также определенное экспрессивное значение.
В этой же функции усилительная частица же (ж) выступает в
вопросительных предложениях. Так, например, приведенные вы¬
ше повествовательные предложения путем изменения интонации
могут быть трансформированы в вопросительные предложения.
Отмечаются случаи использования этой частицы в аналогичной
функции и в побудительных предложениях, Например: Пойдем,—
сказала она негромко.— Пойдем сейчас же (К. Федин. Пер¬
вые радости, стр. 22).
Определительная частица именно в отличие от усилительной
частицы же (ж) выступает в препозиции к тому члену предложе¬
ния, который выражает логический предикат. Так сравни: 1) Отец
вчера именно пришел домой; 2) И м е н н о отец вчера
пришел домой; 3) Отец именно вчера пришел домой;
4) Отец вчера именно домой пришел.
Специалисты по русскому языку отмечают, что при образова¬
нии сослагательного наклонения глагола посредством сочетания
формы прошедшего времени с частицей бы она способна присоеди¬
няться не только к глаголу, но и любому другому слову в пред¬
ложении 51. Так, например, имеем: 1) Отец вчера пришел бы
домой; 2) О т е ц бы вчера пришел домой; 3) Отец вчера
пришел бы домой; 4) Отец домой бы вчера пришел. Очевидно,
что перемещение частицы бы в приведенных примерах также свя¬
зано с изменением логической структуры мысли — выступая в
постпозиции при том или ином слове частица бы служит в качестве
средства выделения логического предиката и. таким образом, в
в каждом из приведенных примеров логический предикат выра-
ж ается разными членами предложения Б2.
61 См., например: «Грамматика русского языка», т. I. М., 1953, стр. 503.
52 В связи с этим возникает вопрос, будет ли правильным считать, что глагол
выступает в форме сослагательного наклонения и во всех тех случаях,
когда частица бы относится не к нему, а к другим словам предложения.
134
В предложениях с иной модальностью, чем простая достовер¬
ность, логический предикат выделяется наряду с логическим уда¬
рением также посредством модальных слов типа конечно, вероятно,
может быть и др. Эти слова ставятся перед тем членом предло¬
жения, который выражает логический предикат. Так, например,
имеем следующие предложения с модальностью категорической
достоверности: 1) Отец вчера, конечно, пришел домой;
2) Конечно, отец вчера пришел домой; 3) Отец, конечно,
вчера пришел домой; 4) Отец, конечно, домой вчера при¬
шел. Заменив в этих предложениях модальное слово конечно мо¬
дальным словом может быть или вероятно, мы получим аналогич¬
ные суждения, но с модальным значением проблематичности.
В вопросительных предложениях в русском языке в качестве
средства выделения логического предиката используется вопро¬
сительная частица ли (ль), которая «ставится после того слова,
на которое падает логическое ударение и сила вопроса» 53. При¬
меры: 1) Пришел ли отец вчера домой? 2) Отец ли вчера
пришел домой? 3) В ч е р а ли отец пришел домой? 4) Д о м о й
л и отец вчера пришел?
В рассматриваемых случаях члены предложения, выражающие
логический предикат и выделяемые посредством логического уда¬
рения и частицы ли, могут занимать и иное положение в предло¬
жении, поскольку порядок слов в выражении логического преди¬
ката также и здесь не играет определяющей роли.
В других индоевропейских языках синтетическо-флективного
или аналитическо-флективного типа в целях выражения логиче¬
ской структуры мысли (языкового выделения логического преди¬
ката) используются артикли. Очевидно, что противопоставление
значений определенности и неопределенности, выражаемых соот¬
ветственно определенными и неопределенными артиклями, или
отсутствием артиклей в той или иной мере не может не быть корре¬
лятивным противопоставлению субъекта суждения как понятия
о предмете мысли, известном говорящему, и предиката суждения
как понятия о признаке, присущем или неприсущем предмету
мысли и, следовательно, в данном познавательном акте выступаю¬
щем как новое 54.
53 «Грамматика русского языка», т. I. М., 1953, стр. 646.
54 На использование артикля для выражения актуального членения пред¬
ложения на «данное» и «новое» (см. ниже) указывает К. Г. Крушельниц-
кая (К.Г. Крушельиицкая. Смысловая функция порядка слов в
немецком языке сравнительно с русским. «Уч. зап. Военного ин-та иност¬
ранных языков», 1948, № 5, стр. 29—30; Она ж е. К вопросу о смысло¬
вом членении предложения.— ВЯ. 1953, № 5, стр. 62), которая, однако,
не считает возможным отождествлять «данное» с логическим субъектом, а
«новое» с логическим предикатом (см. ниже).
Связь категории определенности-неопределенности и языкового выраже¬
ния логического предиката отмечается и в других языках (см.: Е. И. Ром¬
ба нд е о в а. К вопросу о противопоставлении определенности и неопре¬
деленности в мансийском языке).
135
Следует однако, отметить, что взаимно однозначного соответствия
между употреблением неопределенных артиклей (или отсутствием
их) — определенных артиклей и выделением — невыделением ло¬
гического предиката не существует. Так, функцию выделения ло¬
гического предиката неопределенный артикль (во множественном
числе — его отсутствие) бесспорно играет в следующих случаях:
I. Когда имя существительное употребляется как именная
часть сказуемого, обозначая родовое понятие, в которое как ви¬
довое включается понятие, обозначаемое подлежащим. Примеры:
1) Der Hund ist ein Tier (Собака есть животное’,
2) Die Rose ist eine Blume сРоза есть цветок’.
II. В английском языке в оборотах с there is (аге), когда под¬
лежащее наряду с неопределенным артиклем (или отсутствием ар¬
тикля во множественном числе) выделяется также благодаря по¬
рядку слов и логическому ударению. Примеры: 1) There is a dog
barking сЛает — собака’; 2) There аге dogs barking сЛают — со¬
баки’; 3) There is a picture on the wall cHa стене висит картина’;
4) There are pictures on the walls cHa стенах висят картины’.
С другой стороны, имеют место случаи, когда логический преди¬
кат выделяется посредством определенного артикля. Так, в англий¬
ском языке, если перед существительным стоит числительное, то
обычно артикль не употребляется. Однако если на существитель¬
ное падает логическое ударение, то перед ним ставится определен¬
ный артикль. Сравни: 1) Give me three English books сДай мне
три английские книги’; 2) Give me the three English books you
have сДай мне те три английские книги, которые у тебя есть’.
Таким образом, хотя прослеживается несомненная связь
между функцией артикля как средства выражения категории оп¬
ределенности-неопределенности и использованием артиклей для
выражения логического предиката, эта связь не является простой
и однозначной и этот вопрос нуждается в дальнейших исследова¬
ниях, которые бы, в частности, учитывали и другие средства язы¬
кового выражения логического предиката.
Анализ способов выражения логической структуры мысли в
языках синтетическо-флективных и аналитическо-флективных сви¬
детельствует о том, что решающую роль в этом отношении здесь
играет логическое ударение, а также служебные слова (частицы,
артикли т. п.) и, в известной мере, порядок слов. В отличие
от языков первых двух типов в рассматриваемых языках в этих
целях совсем не используются морфемы, которые бы выступали
как компоненты слова, выражающего логический предикат или
субъект.
Универсальным средством выражения логического предиката,
имеющим место в языках всех типов, является логическое уда¬
рение.
Существенно отметить, что при всем различии формальных
языковых способов, используемых в языках разной типологии,
136
во всех них структура мысли, выражаемой предложением, на¬
ходит то или иное формальное выражение во всех тех случаях,
когда логический предикат и субъект соответственно выражаются
не сказуемым (группой сказуемого) и подлежащим (группой под¬
лежащего), а какими-либо другими членами предложения. Ина¬
че говоря, в языках всех этих типов несоответствие между син¬
таксической функцией компонентов предложения и их функцио¬
нальной (логической) нагрузкой всякий раз как бы снимается
благодаря использованию дополнительных формальных языко¬
вых средств, выходящих по своему назначению за рамки синтак¬
сического членения предложения.
Представители различных направлений неогумбольдтианства,
утверждая наличие различных «языковых типов мышления»,
различающихся по своему логическому строю, в частности, вы¬
двинули положение, что субъектно-предикатная структура мысли
несвойственна или имеет второстепенное значение для некото¬
рых из «языковых типов мышления».
Так, по мнению Б. Уорфа, «языки индейцев показывают, что
с соответствующим грамматическим строем можно создавать впол¬
не осмысленные предложения, которые не делятся на субъекты
и предикаты». Он же указывал, что в языке нутка «единственно
возможным типом предложения будет предложение без подле¬
жащего и сказуемого» 55.
Г. Гольц утверждает, что в китайской логике отсутствуют ка¬
тегории субъекта, предиката и объекта й6.
Выше были рассмотрены языки, представляющие самые раз¬
личные «языковые типы мышления» и всем им оказалась свойст¬
венна субъектно-предикатная структура мысли. В частности,
приводились примеры из китайского языка, которые свидетельст¬
вуют, что субъектно-предикатная структура отнюдь не чужда
китайскому мышлению и что она фиксируется в нем специальными
языковыми средствами.
Было показано также, что в чукотском языке, типологически
близком к индейским языкам, на материалах которых основы¬
вается Б. Уорф, выражаемая в предложении мысль имеет субъ¬
ектно-предикатную структуру, получающую свое грамматиче¬
ское выражение. Общность всем «языковым типам мышления» суж¬
дения как формы мышления проявляется также в общности тех
категорий, которые характеризуют тот уровень предложения,
на котором выражается субъектно-предикатная структура выра¬
жаемой им мысли (см. ниже).
55 Б. У о р ф. Наука и языкознание. «Новое в лингвистике», вып. I. М., 196U,
стр. 194—195.
66 Н. Holz. Sprache und Welt. «Probleme der Sprachphilosophie». Fr./Main,
1953, стр. 99—100.
137
Логико-грамматический уровень предложения1
Вопрос об ином (не синтаксическом) виде членения предло¬
жения привлекал внимание многих языковедов и логиков, полу¬
чая, однако, самое различное освещение как в плане соотношения
этого явления с мышлением, так и в отношении его грамматической
сущности и, в частности, в том, что касается его соотношения с
синтаксическим членением предложения.
Представители психологической концепции в языкознании и
отчасти в логике в качестве компонентов мысли (суждения), вы¬
ражаемой предложением, выделяют не логический предикат и
субъект, а психологическое сказуемое и психологическое подле¬
жащее (Г. Габеленц, Г. Пауль, Ф. Ф. Фортунатов и др.). С их
точки зрения, следовательно, имеющий место наряду с синтакси¬
ческим иной вид членения предложения является результатом
членения выражаемой в предложении мысли (психологического
суждения) на психологический субъект и предикат.
В языкознании конца XIX — начала XX века эта точка зре¬
ния наиболее детально была разработана в известном труде
Г. Пауля2. «Каждый член предложения, — писал Г. Пауль,
в какой бы грамматической форме он ни выступал, с психологиче¬
ской точки зрения может быть или подлежащим, или сказуемым,
или связующим членом, или же частью одного из этих членов» 3.
Г. Пауль отмечал также, что психологические подлежащее и ска¬
зуемое выделяются в предложении языковыми средствами и, сле¬
довательно, этот вид членения не является лишь смысловым.
«Подлежащее и сказуемое (имеются в виду психологические под¬
лежащее и сказуемое.— В. П.),— писал он,— помимо ударения,
могут еще характеризоваться особым местом в предложении» 4.
По определению Г. Пауля, следующего в этом вопросе за
Г. Габеленцем 5, «психологическое подлежащее — это та сово¬
купность представлений, которая с самого начала имеется в созна.
1 Вопрос о существовании особого логико-грамматического уровня пред¬
ложения был впервые поставлен нами (см.: В.З. Панфилов. К во¬
просу о логико-грамматическом уровне языка. Zeitschrift fur Phonetik,
Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung, Band 15, Heft 3/4, 1962)
и получил дальнейшую разработку в следующих работах: В. 3. Пан¬
филов. Грамматика и логика. М.— Л., 1963; Он ж е: О структуре
предложения. Zeichen und System der Sprache, III Band, Berlin, 1966;
О н ж e. Grammar and Logic. Paris—Hague, 1968; См. также: H. 3. К о те¬
ло в а. О логико-грамматическом уровне языка. «Язык и мышление». М.,
1967.
2 Г. Пауль. Принципы истории языка. М., 1960, гл. VI и XVI.
3 Г. Пауль. Указ, соч., стр. 340.
Там же.
6 G. v on Gabelentz. Die Sprachwissenschaft, ihre Aufgaben, Methoden
und bisherigen Ergebnisse. Leipzig, 1891, стр. 353—354.
138
нии говорящего (думающего) и к которой затем присоединяется
другая совокупность — психологическое сказуемое» в. Таким об¬
разом, согласно этому определению указанные компоненты мысли
(психологического суждения) отличаются друг от друга не по их
роли в структуре мысли как познавательном акте, а лишь по вре¬
мени их появления в сознании говорящего. Неудовлетворитель¬
ность такого определения структурных компонентов мысли оче¬
видна, и сам Г. Пауль по существу отказывается от него. «Среди
всех членов предложения,— пишет он,— наиболее резко выде¬
ляется психологическое сказуемое, поскольку оно является важ¬
нейшим элементом, целью сообщения; благо¬
даря этому на него падает самое сильное ударение» 7. (Разрядка
наша.— В. П.). И далее Г. Пауль иллюстрирует это положение
известным анализом предложения Karl fahrt morgen nach Berlin
сКарл едет завтра в Берлин \ в котором посредством логического
ударения может выделяться каждый из его членов, если он вы¬
ражает психологическое сказуемое. В другом месте Г. Пауль
высказывается еще более определенно, отмечая, что «в изолиро¬
ванном предложении психологическое сказуемое
является более важным элементом, внося¬
щим нечто новое, и поэтому на него всегда падает более
сильное ударение» (разрядка наша.— В. П.) 8. Таким образом,
фактически Г. Пауль устанавливает различие между психоло¬
гическим подлежащим и психологическим сказуемым по тем же
признакам, что и различие между логическим субъектом и преди¬
катом, а именно по их роли в структуре мысли как познавательном
акте.
Г. Пауль вынужден также признать, что в предложении, вы¬
ражающем какую-либо мысль 9, психологическое подлежащее мо¬
жет следовать за психологическим сказуемым, т. е. в данном акте
мысли быть не первым, а вторым по времени появления в созна¬
6 Г. Пауль. Принципы истории языка, стр. 147; ср. также близкое к
этому определение Ф. Ф. Фортунатова: «Подлежащим в суждении стано¬
вится то представление, от которого отправляется процесс суждения, т. е.
подлежащее суждения образует в процессе суждения первую часть данной
мысли; сказуемым суждения является то представление, которое в процессе
суждения сознается или как объединяющееся с представлением, данным в
подлежащем, или как отделяющееся от него. Таким образом, в сказуемом
суждения заключается представление того, что мыслится о предмете мысли,
данном в подлежащем суждения» (Ф. Ф. Фортунатов. Избранные
труды, т. I. М., 1956, стр. 126—127).
7 Г. Пауль. Указ, соч., стр. 339.
8 Там же, стр. 149.
• Напомним, что, по определению Г. Пауля, «предложение является выраже¬
нием, символом того, что в психике говорящего произошло соединение не¬
скольких представлений или групп представлений, а также средством воз¬
буждения в психике слушателя такого же соединения тех же самых пред¬
став лепий» (там же, стр. 143).
139
нии говорящего 10 и в этой связи оспаривает противоположное ут¬
верждение Г. Габеленца п.
Признавая, как и Г. Пауль, два вида членения предложения,
Ф. Ф. Фортунатов также считал, что второй (несинтаксический)
вид членения предложения обусловлен членением выражаемого
в предложении психологического суждения. Ф. Ф. Фортунатов
указывал также на возможность несовпадения синтаксического и
несинтаксического членения предложения и, в частности, несов¬
падения психологического подлежащего с грамматическим под¬
лежащим, а психологического сказуемого с грамматическим ска¬
зуемым. «... Словосочетания 12 приехал NN, летит птица,— пи¬
сал он,— могут употребляться в речи и как выражения таких пси¬
хологических суждений, в которых подлежащими являются пред¬
ставления слов приехал, летит, а сказуемыми — представления
слов NN, птица, причем представления слов приехал, летит
образуют сложные части таких психологических суждений, т. е.
слова приехал, летит означают в этих случаях в процессе мыш¬
ления и носителей данных признаков, данных действий; следова¬
тельно, в психологических суждениях словосочетания приехал
N N, летит птица являются в таких случаях с значениями при¬
ехавшее лицо, тот, кто приехал,— NN; летящий предмет, то, что
летит,— птица...» 13. При этом в отличие от Г. Пауля
Ф. Ф. Фортунатов полагал, что при изменении членения психологи¬
ческого суждения, выражаемого тем или иным предложением, оно
остается тем же самым, т. е. что членение психологического суж¬
дения не получает какого-либо языкового выражения. Так, рас¬
сматривая в этом отношении приведенные выше примеры, он
писал, что «в речи словосочетания приехал NN, летит птица
как выражения таких психологических суждений ничем не отли¬
чаются от словосочетаний приехал NN, летит птица, имеющих
по грамматической стороне в словах приехал, летит выражение
психологических сказуемых, а в словах NN, птица выражение
психологических подлежащих» 14. В этом, очевидно, сказывается
чисто морфологический подход Ф. Ф. Фортунатова к грамматиче¬
ским явлениям русского языка, вследствие чего он не учитывал
10 Г. Пауль. Указ, соч., стр. 149—150.
11 Следует отметить, что во втором издании своей работы Г. Габеленц также
отказывается от этой точки зрения, отмечая, что возможно и нарушение
этого порядка следования психологического субъекта и предиката, вслед¬
ствие чего последний может предшествовать первому (см.: G. Gabe¬
le n t z. Sprachwissenschaft, ihre Aufgaben, Methoden und bisherigen Er-
gebnisse. Leipzig, 1901, стр. 370—372).
12 Следует напомнить, что Ф. Ф. Фортунатов рассматривал предложе¬
ние как один из видов словосочетания.
13 См.: Ф. Ф. Ф о р т у н а т о в. О преподавании грамматики русского язы¬
ка в средней школе. «Избранные труды», т. 2. М., 1957, стр. 457; см. так¬
же стр. 456, 459.
14 Ф. Ф. Фортунатов. Указ, соч., стр. 457.
140
роли логического ударения и порядка слов в выделении логиче¬
ского предиката в составе предложения.
Определяя выражаемую в предложении мысль как психоло¬
гическое (а не логическое) суждение, а ее компоненты как психо¬
логические (а не логические) подлежащее и сказуемое, Ф. Ф. Фор¬
тунатов исходил из следующего понимания логики и ее соотноше¬
ния с грамматикой. «Логика,— писал он,— рассматривает суж¬
дения, выраженные в словах и сопровождаемые чувством уверен¬
ности в открываемом мыслью отношении данных предметом мысли,
причем, однако, в задачу логики вовсе не входит исследование при¬
роды суждений; логика берет суждения в их связи между собою в
процессах умозаключений и определяет именно условия правиль¬
ности этих процессов и их составных частей. Понятно поэтому,—
продолжает Ф. Ф. Фортунатов,— что грамматика, по предмету,
изучаемому в ней, не может находиться ни в какой зависимости
от логики, так как различие между правильным и неправильным
мышлением не входит в область исследования грамматики» 1б.
Действительно, в предмет грамматики и, шире, языкознания
не входит исследование правильного мышления в отличие от не¬
правильного мышления, и в этом отношении с Ф. Ф. Фортунато¬
вым можно согласиться. Однако логика исследует формы и зако¬
ны правильного мышления, средством осуществления которого
являются естественные языки, и, в частности, предметом ее ис¬
следования является природа такой формы мышления, как суж¬
дение 1в, языковым средством осуществления и выражения кото¬
рого является предложение как языковая единица и здесь, таким
образом, существуют тесные связи между логикой и грамматикой,
и природу предложения как языковой единицы невозможно по¬
нять, не учитывая природы суждения как формы мышления. Что
касается соотношения психологического или логического подхода
к суждению, то следует иметь в виду, что хотя чисто психологиче¬
ское рассмотрение суждения, а именно суждения как психи¬
ческого процесса принципиально и возможно, и необ¬
ходимо, психологического суждения, как некой особой мысли на¬
ряду с логическим суждением не существует и параллельные тер¬
мины психологический субъект и психологический предикат пе¬
редают понятия о тех же самых компонентах мысли, но лишь рас¬
сматриваемых в разных аспектах.
Это, по-видимому, в той или иной мере осознавали такие «пси¬
хологисты», как Г. Пауль, который в ряде случаев пишет о пси¬
хологическом (логическом) подлежащем и сказуемом 17
15 Ф. Ф. Фортунатов. Указ, соч., стр. 449.
16 См. стр. 144 настоящей работы.
17 Г. П а у л ь. Указ, соч., стр. 338, 348.— Точо также Л. В. Щерба при¬
менительно к одним и тем же случаям говорит, то о логических, то о пси¬
хологических подлежащем и сказуемом (Л. В. Щ е р б а. Фонетика фран¬
цузского языка. М.— Л., 1937, стр. 118 (§ 189) и 125 (§ 208).
141
(разрядка наша — В. П.) и Г. Габеленц. Г. Габеленц во втором
издании своей основной работы дает определение психологическо¬
го субъекта и предиката, которое по существу ничем не отличается
от определения логического субъекта и предиката 18.
При этом следует иметь в виду, что сторонники психологиче¬
ской концепции в языкознании, говоря о психологическом под¬
лежащем и сказуемом, хотя и называют их представлениями, под
последними у них имеются в виду не чувственные образы, а те же
понятия. К тому же надо отметить, что многие логики, как, на¬
пример, X. Зигварт, Лотце, Вундт и др., употребляют термин
представление применительно к логическому субъекту и преди¬
кату.
Представителями некоторых направлений современной логи¬
ки, а вслед за ними и некоторыми языковедами высказывается точ¬
ка зрения, согласно которой членение суждения на субъект и
предикат не является существенным для структуры суждения.
В наиболее резкой форме эту точку зрения выразил Ш. Серрюс,
который утверждал, что «отношение предиката и субъекта... не
составляет подлинной структуры суждения» 19. Некоторые авто¬
ры рассматривают субъектно-предикатную структуру суждения
как один из возможных способов ее представления. Так, например,
Г. Клаус пишет по этому поводу следующее: «Точка зрения, сог¬
ласно которой предложение должно состоять из субъекта, связки
и предиката иэто якобы единственно возмож¬
ная форма предложения, выражающего суждение,
полностью устарела» (разрядка наша — В. П.)20.
В современной математической логике логическая структура
высказываний, т. е. его субъектно-предикатная структура, дей¬
ствительно, не рассматривается, однако, только лишь в той ее
части, где исследуются операции с простыми высказываниями, их
логическая связь с другими высказываниями по истинностным
значениям. Что же касается другого раздела математической ло¬
гики — исчисления предикатов, — то здесь исследуются опера¬
ции с высказываниями, расчлененными на субъект и предикат.
«В исчислении предикатов,— пишет С. Клини,— делается даль¬
нейший шаг анализа и разрешается рассматривать также субъект¬
но-предикатную структуру простых предложений и пользоваться
операциями композиции, зависящими от этой структуры»21.
Более того, некоторые представители математической логики пря¬
18 G. von der Gabelentz. Sprachwissenschaft, ihre Aufgaben, Methoden
und bisherigen Ergebnisse, Leipzig, 1901, стр. 369—370, 373. Ср. также
приведенные выше определения психологического подлежащего и сказу¬
емого, данные Ф. Ф. Фортунатовым (см. стр. 140 настоящей работы).
19 Charles S е г г u s. Le parallilisme logico-grammatical. Paris, 1933,
стр. 451.
20 Г. Клаус. Введение в формальную логику. М., 1960, стр. 71.
21 С. К. К л п н и. Введение в математику. М., 1957, стр. 130.
142
мо указывают, что исчисление предикатов есть «развитие и уточ¬
нение классической теории суждений Аристотеля» 22.
И если в некоторых направлениях современной математиче¬
ской логики традиционные понятия предиката и субъекта заме¬
няются соответственно математическими понятиями функции и
ее аргументов, поскольку это необходимо для более широкой фор¬
мализации высказывания любой научной теории, то это не озна¬
чает, что традиционные понятия субъекта и предиката уже поте¬
ряли свою научную значимость. В частности, С. Клини, определяя
предикат как пропозициональную функцию от п переменных, пре¬
дикат в традиционном смысле рассматривает как частный случай,
а именно как пропозициональную функцию от одной переменной23.
А. Черч, отказываясь от употребления термина «Pradikat»,
используемого в работе Д. Гильберта и В. Аккермана «Основы
теоретической логики», мотивирует это только тем, что в боль¬
шинстве индоевропейских языков этот термин употребляется не
только для обозначения логического понятия, но также и для
обозначения грамматического предиката (сказуемого) 24.
С другой стороны, многие представители современной формаль¬
ной логики сохраняют термины субъект и предикат для обозна¬
чения структурных компонентов суждения и дают традиционные
или близкие к ним определения соответствующих понятий. Так,
например, А. А. Зиновьев пишет следующее: «Каждое высказы¬
вание можно расчленить на две части... В одну из этих частей
включаются знаки (термины), обозначающие предметы (то есть
то, о чем совершается высказывание). В другую из этих частей
включаются знаки, обозначающие свойства предметов (то есть то,
что говорится о предметах, что им приписывается). Первые назы¬
ваются субъекты, вторые — предикатами»26.
Отмечая, что такой способ представления структуры выска¬
зываний является адекватным для высказываний с одноместными
предикатами, т. е. для суждений, в которых субъект и предикат
находятся в атрибутивном отношении, А. А. Зиновьев считает,
что к этому же виду структуры могут быть приведены и высказы¬
вания более чем с одноместными предикатами. Так, например,
суждению Число а больше числа б может быть придан вид Числа а и
б характеризуются тем, что первое (по порядку написания) боль¬
ше второго 2в.
На возможность истолкования суждений с многоместными
предикатами, т. е. суждений об отношении между классами пред-
82 А. А. Марков. Математическая логика. «Философская энциклопедия»,
т. 3, стр. 341.
23 См.: Н. И. Кондаков. Введение в логику. М., 1967, стр. 288.
24 А. Ч е р ч. Введение в математическую логику. М., 1960, стр. 436.
25 А. А. Зиновьев. Философские проблемы многозначной логики. М.,
1960, стр. 104.
26 А. А. Зиновьев. Указ, соч., стр. 106.
143
метов как атрибутивных суждений с несколькими субъектами и
одним предикатом указывает и Е. К. Войшвилло 27.
Очевидно, что решая вопрос о том, в какой мере субъектно¬
предикатная структура является существенной для понимания
предложения как языковой единицы и выражаемых им форм мыс¬
ли, нельзя не учитывать, что, с одной стороны, сами понятия ло¬
гического предиката и субъекта возникли на базе анализа пред¬
ложений на естественных языках, а, с другой стороны, вырабо¬
танные в современной математической логике соотносительные
с ними понятия функции и ее аргументов возникли на иной ба¬
зе — а именно в целях широкой формализации высказываний лю¬
бой научной теории и без учета естественных языков и процессов
«обычного» мышления, средством осуществления которых они яв¬
ляются. И как будет показано ниже, исходя из того понимания,
что субъектно-предикатная структура является релевантной для
выражаемой предложением формы мысли, оказывается возмож¬
ным объяснить многие существенные свойства и самой мысли, и
выражающего ее предложения (наличие двух уровней членения
предложения, функционирование категорий предикативности и
модальности на этих уровнях и т. п.).
Как известно, вопрос об ином виде членения предложения,
чем синтаксическое, специально исследовался в Пражской школе
структуральной лингвистики, откуда идет и сам термин актуаль¬
ное членение, получивший в настоящее время широкое распро¬
странение в языкознании. Начало разработке этой проблемы и
притом в чисто языковом плане положил один из основателей
Пражского лингвистического кружка В. Матезиус.
По Матезиусу, «основными элементами актуального членения
предложения являются исходный пункт высказывания, т. е. то,
что известно в данной ситуации или по крайней мере легко пони¬
мается, и из чего говорящий исходит, и ядро высказывания, т. е.
то, что говорящий сообщает об исходном пункте высказывания...»28.
В. Матезиус указывает, что в отличие от синтаксического члене¬
ния предложения, касающегося сложения предложения из грам¬
матических элементов, актуальное членение основано на р е аль-
ных связях (разрядка наша. — В. П.), но что, по его мнению,
элементы этого членения нецелесообразно называть психологи¬
ческим субъектом и предикатом, как это делали его предшествен¬
ники Г. Габеленц, Г. Пауль и др., поскольку это не способству¬
27 Е.К. Войшвилло. Опыт построения исчисления предикатов, при¬
ближенного к естественному языку. Логическая структура научного зна¬
ния». М., 1965, стр. 223.
28 V. Mathesius. О tak zvanem aktualnim cleneni v£tnem. Cestina a obec-
ny jazykozpyt. Soubor statf. Praha, 1947, стр. 234.— Иначе эти элементы
называются темой и высказыванием (см.: V. Mathesius. О funkci pod-
metu.— Там же, стр. 277—285, а также: «Тезисы пражского лингвистичес¬
кого кружка». Цит. по кн.: «Хрестоматия по истории языкознания XIX—
XX вв.». М., 1956, стр. 432).
144
ет их разграничению от грамматического субъекта (подлежащего)
и грамматического предиката (сказуемого), а также потому, что
исходный пункт высказывания, по его мнению, не всегда является
психологическим субъектом 29. Однако, это последнее соображение
никак не обосновывается В. Матезиусом.
Что же касается возможности терминологического смешения,
которая возникает, если называть компоненты этого членения
субъектом и предикатом, то это не может служить аргументом для
того, чтобы отказываться определять их соответственно их дей¬
ствительной роли в структуре мысли, фиксируемой актуальным
членением предложения.
Очевидно также, что сам принцип функционального подхода
при исследовании языковых явлений, который является осново¬
полагающим для Пражской лингвистической школы, не только не
противоречит, но и может быть осуществлен только при условии
определения той роли, которую компоненты актуального члене¬
ния играют в структуре мысли, выражаемой предложением.
Поэтому, хотя большинство чешских ученых, продолжающих
разработку намеченных В. Матезиусом паправлений в области
актуального членения предложения или выдвинувших новые ас¬
пекты этой проблемы 30, трактуют это явление в чисто языковом
плане, некоторые из них, как, например, П. Адамец 31, не отри¬
цают, что исходный пункт высказывания и ядро высказывания
могут быть отождествлены соответственно с логическим субъек¬
том и предикатом.
Не отрицая, что актуальное членение предложения обусловле¬
но определенными особенностями выражаемой мысли, некоторые
авторы утверждают, однако, что актуальное членение предложе¬
ния, выражающего суждение, не отражает структуры этого суж¬
дения.
Так, А. де Гроот считает, что при перемещении логического
ударения в пределах того или иного предложения, как, например,
в случаях типа: Columbus discovered America и Columbus discove¬
red America суждение остается тем же самым, поскольку, по его
мнению, эти предложения не различаются по содержанию или
объекту выраженной веры, ибо отношение и термины отношения
остаются в них неизменными 32. По мнению де Гроота, такого ро¬
да различие предложений является чисто языковым фактом 33,
поскольку оно обусловлено перемещением эмфазиса, свидетель¬
ствующего лишь об особом внимании говорящего к тому или ино¬
29 V. М a t h е s i u s. О tak zvanem aktualnim cleneni vetnem, стр. 234—235.
30 В этой связи прежде всего следует назвать работы Ф. Данеша, Я. Фирбаса,
П. Адамеца, И. Мистрика.
31 См.: Пржемысл Адамец. Порядок слов в современном русском
языке. Praha, 1966, стр. 20, прим. 17.
32 A. Willem de Groot. Subject — Predicate Analysis, Lingua,
vol. VI, 3 (April 1957). Amsterdam, стр. 310.
33 Там же, стр. 309—310.
145
му компоненту мысли, но не имеющего никакого отношения к
структуре суждения. Выдвигая это положение, де Гроот исходит
из того понимания структуры суждения, которое развивается в
одном из направлений современной логики — в логике отноше¬
ний. Если в атрибутивной логике суждение рассматривается как
мысль, в которой утверждается или отрицается принадлежность
какого-либо признака предмету мысли, что изображается форму¬
лой S есть Р, и с этой точки зрения понятие о предмете мысли, т. е.
логический субъект (S) и понятие о тех признаках или признаке,
который приписывается предмету мысли, т. е. логический преди¬
кат (Р), играют различную роль в структуре суждения, то с точки
зрения логики отношений в суждении устанавливается отношение
между двумя понятиями, которые как члены этого отношения
принципиально не отличаются друг от друга (формула aRb) 34 и оп¬
ределяются этим отношением.
Заметим, что такого рода понимание природы суждения,
resp. вопроса и побуждения в логике отношений находит свое от¬
ражение также и в тех грамматических теориях, в которых поня¬
тия подлежащего и сказуемого объявляются излишними при ана¬
лизе структуры предложения даже во флективных и агглютини¬
рующих языках (Калепки, Сведелиус и др.).
Отнюдь не отрицая того, что отражаемые в суждении атрибу¬
тивные отношения, т. е. отношения включения одного класса
предметов в другой класс предметов или принадлежности призна¬
ка предмету являются лишь одним из видов реальных отношений,
следует, однако, учесть, что момент атрибутивности наличествует
во всех видах суждения, что и дает возможность преобразовать
суждения отношения в атрибутивные суждения (см. выше, стр.
143—144 настоящей работы).
В самом деле, суждение есть познавательный акт, направлен¬
ный на определенный предмет мысли, а поэтому для его структу¬
ры не может не быть существенным то различие между понятием о
предмете мысли (логический субъект) и понятием о тех признаках
(признаке) (логический предикат), которые определяются как
34 Интересно, что отрицая параллелизм между структурой суждения и струк¬
турой предложения, А. Потебня высказывает по поводу структуры суж¬
дения аналогичные соображения. «Термины „подлежащее", „сказуемое",—
пишет, он,— добыты из наблюдений над словесным предложением и в нем
друг другом незаменимы. Между тем для логики в суждении существенна
только сочетаемость или несочетаемость двух понятий, а которое из них
будет названо субъектом, которое предикатом,— это для нее вопреки су¬
ществующему мнению, должно быть безразлично, ибо в формально-ло¬
гическом отношении, независимо от способа возникновения и словесного
выражения, все равно, скажем ли „лошадь — животно е", „лошадь
не собака", и „животное" включает „лошадь" (в числе животных есть лошадь),
„собака не лошадь". Категории предмета и его признака не нужны для
логики, для которой то и другое — только понятия, совокупности при¬
знаков» (А. Потебня. Из записок по русской грамматике. М., 1958,
стр. 68—69).
146
присущие или не присущие предмету мысли, что, по нашему мне¬
нию, как раз и находит отражение в актуальном членении предло¬
жения на данное или исходный пункт высказывания (понятие о
предмете мысли), и ядро высказывания, или то новое, что сообща¬
ется о предмете мысли, т. е. понятие о признаке (признаках), при¬
сущем или не присущем этому предмету мысли 36.
Языковые данные свидетельствуют об атрибутивной природе
суждения, выражаемых предложениями на естественных языках,
ибо те языковые средства, которые используются для выделения в
структуре предложения логического предиката, никогда не ис¬
пользуются для выделения логического субъекта и наоборот, а
это говорит о том, что соответствующие понятия не являются рав¬
ноценными в структуре суждения для носителей данного языка.
К тому же следует учесть, что в некоторых языках, как, на¬
пример, в японском, специальными языковыми средствами фик¬
сируется каждый из членов суждения, т. е. как логический су¬
бъект, таки логический предикат, что не могло бы иметь места при
их равнозначности в структуре суждения.
Но даже если принять ту точку зрения, согласно которой в
суждении лишь устанавливается отношение двух равнозначных
понятий, то и в этом случае в предложении должен найти отражение
тот факт, что соответствующее суждение состоит из двух объект¬
ных понятий и понятия того или иного отношения, которое
устанавливается между соответствующими объектами.
Было бы неверно считать также, что в результате перемеще¬
ния логического ударения элементы суждения не изменяются, как
это утверждает де Гроот (см. выше), или что, хотя в результате
этого S и Р меняются местами, суждение остается тем же самым,
как это утверждают некоторые логики. Во-первых, в логике уста¬
навливается, что, если в каком-либо суждении логический субъект
становится логическим предикатом, а логический предикат —
логическим субъектом, то в итоге этой операции, называемой об¬
ращением (один из видов непосредственного вывода), мы получа¬
ем новое суждение. Во-вторых, при перемещении логического уда¬
рения не изменяются лишь элементы такого суждения, которое
выражается простым нераспространенным предложением, ср.:
Хевгун пришел и Пришел — X е в г у н. В то же время в рас¬
пространенных предложениях в результате перемещения логиче¬
ского ударения логические S и Р не только могут поменяться ме¬
стами, но эти элементы могут измениться и по своему содержа¬
нию в результате изменения самого членения мысли. Эго мы, на¬
пример, имеем в случаях типа: Открыл Америку — Колумб
^Америку открыл Колумб, где субъектом первого суждения
является открыл Америку, а предикатом — Колумб, а во втором
35 См. также: П. В. Т а в а н е ц. Суждение и его виды. М., 1953, стр. 49—
57; М. П. Алексеев. Диалектика форм мышления. М., 1959,
стр. 146—148.
147
суждении субъектом является открыл Колумб, а предикатом —
Америку.
Ту же точку зрения, согласно которой суждение остается не¬
изменным несмотря на перемещение логического ударения в со¬
ставе соответствующего предложения, разделяют также и неко¬
торые из тех языковедов, как, например, А. А. Шахматов, ко¬
торые не отрицают атрибутивной природы суждения.
А. А. Шахматов писал по этому поводу следующее: «Субъект
и предикат имеются налицо не только в психологическом сужде¬
нии, но и в других психологических коммуникациях. Определяю
психологический субъект (здесь и далее разрядка
автора — В. П.) как представление, господствующее над другим,
сочетавшимся с ним представлением, которое определяется как
психологический предикат. Термин господ¬
ствующее представление указывает на то, что вто¬
рое представление стоит к нему в зависимой или причинной свя¬
зи; дело идет о действительном господстве, обусловленном самою
природою первого представления, и о действительной зависимо¬
сти, обусловленной природой второго представления... «Основ¬
ную часть нашего мироздания (мира сущего) образуют представ¬
ления об единичных предметах, которые в языке обозначаются
конкретными именами существительными; эти предметы мыслятся
всегда как носители качества и как производящие из себя, благо¬
даря движениям и изменениям, такие действия, которые находят
себе выражение в прилагательных и глаголах» (Sigwart, Logic,
§6,2). Отсюда следует, что при сочетании представления о пред¬
мете с представлением о признаке первое из них, как господству¬
ющее в отношении признака по самой своей природе, будет всегда
субъектом, а второе предикатом» зв.
А. А. Шахматов утверждает далее, что, поскольку имя суще¬
ствительное в именительном падеже, выступающее в функции
подлежащего, обозначает предмет, т. е. господствующее по природе
представление, то психологический субъект всегда будет совпа¬
дать с подлежащим, а психологический предикат со сказуемым,
если мы имеем дело с двусоставным предложением типа птица ле¬
тит или мать больна, «хотя бы на словах летит или больна
лежало усиленное ударение, хотя бы такое усиленное ударение
сопровождалось перестановкой...» 37.
36 А. А. Шахматов. Синтаксис русского языка. Л., 1941, стр. 21—23.—
Указанный А. А. Шахматовым источник на русском языке см.: Хри¬
стофор Зигварт. Логика, т. I. Учение о суждении, понятии и вы¬
воде. СПб., 1908, стр. 29.
Из числа логиков и языковедов, высказывавших аналогичную или близ¬
кую точку зрения по этому вопросу, следует также назвать Тренделенбурга
и Штейнталя (см.: Н. Steinthal. Grammatik, Logik und Psychologie.
Berlin, 1855, стр. 191, где подробно излагаются и взгляды Тренделен¬
бурга).
37 Там же, стр. 23; см. также стр. 25, § 7.— С точкой зрения Шахматова по
этому вопросу полностью солидаризируется Е. М. Галкина-Федорук (см.:
148
Как мы видим, утверждая, что между грамматическим подле¬
жащим и сказуемым и психологическим субъектом и предикатом
не может быть расхождения, Шахматов исходит из того, что, по¬
скольку в объективной действительности носителями признаков и
действий являются лишь предметы, то и в коммуникации (в суж¬
дении, вопросе и т. п.) психологическим субъектом может быть
только понятие о том или ином предмете, но не качестве, действии
и т. п. Однако такое понимание атрибутивной природы суждения
является ошибочным. Предметом мысли в суждении, понятие о
котором является логическим субъектом, может быть не только
реальный предмет как таковой, но и реальное качество, действие
и т. п. 33 И уже сам факт, что такой предмет мысли может обо¬
значаться существительным в именительном падеже типа бег, бе¬
лизна, красота и т. п., противоречит шахматовскому пониманию
атрибутивной природы суждения. В этом отношении логический
субъект не отличается от логического предиката, т. е. понятия о
признаке (признаках), присущем или не присущем предмету мы¬
сли, который (предикат) ведь тоже может быть выражен не только
словом, обозначающим тот или иной признак, в том числе и дей¬
ствие, т. е. прилагательным или глаголом, но и существительным,
обозначающим реальный предмет (Этот человек — писатель).
Это положение Шахматова верно лишь в плане генезиса суж¬
дения как одной из форм мышления, а именно в том смысле, что,
по-видимому, первоначально в качестве субъекта суждения могли
выступать только понятия о реальных предметах объективной дей¬
ствительности. Есть основания считать также, что существует
определенная внутренняя связь между дальнейшим развитием
форм суждения, касающемся характера его структурных элемен¬
тов, и становлением такой части речи, как существительное. Так
несомненно, что первоначально существительные обозначали толь¬
ко реально существующие предметы и возникновение таких суще¬
ствительных, которые обозначают качества, действия ит. п., т. е.
абстрактных существительных типа белизна, бег и т. п., в той или
иной мере обусловлено тем, что в качестве субъекта суждения на
Е. М. Галкина-Федорук. Суждение и предложение. Изд-во МГУ,
1956, стр. 68—72).— Акад. И. И. Мещанинов, во многом опираясь на
теорию коммуникации А. А. Шахматова, также считал, что подлежащее и
сказуемое предложения всегда выражают соответственно понятийную ка¬
тегорию логического субъекта и понятийную категорию логического пре¬
диката высказывания (см.: И. И. Мещанинов. Члены предложения
и части речи. М.— Л., 1945, стр. 167—170, 196—197). Однако в одной из
своих последних работ И. И. Мещанинов пересмотрел эту точку зрения.
«Логический субъект и логический предикат,— пишет он,— могут быть
выражены не только подлежащим и сказуемым, но также любым членом
предложения или группой его членов» (И. И. М е щ а н и н о в. Эргатив¬
ная конструкция в языках различных типов. Л., 1967, стр. 216).
88 О понятии предмета мысли в современной логике см. подробнее: А. С. Ах¬
манов. Формы мысли и законы формальной логики. «Вопросы логики».
М., 1955, стр. 49-50.
149
каком-то этапе развития человеческого мышления стали выступать
понятия о признаках, действиях и т. п. Иначе говоря, граммати¬
ческое значение предметности существительных в современных
языках, которое характеризуется тем, что в них специальными
языковыми средствами представляются как предметы (приравни¬
ваются к ним), не только реальные предметы, но и качества, дей¬
ствия и т. п., и которое, следовательно, не совпадает с понятием
предмета, т. е. на первый взгляд является как бы независимым от
логического строя мышления, на самом деле, в конечном счете
оказывается обусловленным им 39.
Тенденция установить соответствие между логической функ¬
цией, в данном случае, функцией логического субъекта, и языко¬
вой формой находит свое проявление и в целом ряде других и
притом самых разнообразных языковых фактах: в субстантивации
и конверсии, в таких случаях, когда глагол, выступающий в соста¬
ве логического субъекта, получает специальные именные показа¬
тели или от него образуется отглагольное имя, как в китайском
языке 40 (ср., например: 1) та каньды шы чжунго бао ‘им читае¬
мое есть китайские газеты5 и 2) та кань чжунго бао ‘он читает
китайские газеты5, где — ды именной суффикс, а шы — связка 41),
в существовании особых синтаксических конструкций типа фран¬
цузской c’est Foiseau qui vole слетит—птица5 (‘то, что летит, есть
птица5), срав. Foiseau vole ‘птица летит5 и т. п.
Однако было бы неверно считать, что в силу наличия указан¬
ной тенденции во всех современных языках логическая функция
всякий раз получает однозначное выражение в языке, т. е. что,
применительно к рассматриваемому случаю, логический су¬
бъект всякий раз выражается существительным или другим именем
в именительном падеже. Приведенные выше примеры показывают,
что логический субъект может сигнализироваться различными
языковыми средствами в одном и том же языке, среди которых,
если отвлечься от языков с эргативной конструкцией, имя в име¬
нительном падеже (подлежащее) может рассматриваться лишь как
основная, но не единственная форма его выражения. В частности,
логический субъект нередко может выделяться в структуре пред¬
ложения чисто негативно, а именно благодаря тому, что специаль¬
ными языковыми средствами фиксируется логический предикат.
Таким образом, точка зрения А. А. Шахматова относительно ха¬
рактера взаимоотношения членения коммуникации и членения
предложения не отвечает как действительной природе различных
видов коммуникации (суждения, вопроса, побуждения), так и соб¬
ственно языковым фактам.
39 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I. М.— Л.,
1962, стр. 36—38.
40 См.: А.А. Драгунов. Исследования по грамматике современного
китайского языка. М.— Л., 1952, стр. 103—112.
41 Там же, стр. 104—105.
150
К. Г. Крушельницкая, посвятившая вопросу об актуальном
членении предложения две весьма содержательные статьи, раз¬
деляя точку зрения А А. Шахматова на природу суждения, так¬
же не считает возможным отождествлять члены актуального чле¬
нения с логическим или психологическим субъектом и предика¬
том, так как первые, по ее мнению, являются категориями «отвле¬
ченно объективными», а вторые — «сугубо субъективными кате¬
гориями», в то время как «данное» и «новое» «заключают в себе един¬
ство двух моментов: объективного, поскольку они определяются
реальной конкретной обстановкой и степенью осведомленности
слушающего о сообщаемом; субъективного, поскольку они зави¬
сят от того, как (разрядка автора.— В. П.) воспринимаются
эти объективные факторы говорящим» 42. Выше уже указывалось,
что объективность структуры суждения нельзя понимать в том
смысле, что субъектом суждения может быть только понятие о
реальном предмете, а предикатом суждения— понятие о призна¬
ках (качествах, свойствах, действиях и т. п.) этого предмета.
Суждение, resp. вопрос, побуждение, будучи познавательным
актом, не лишено также и субъективного момента, поскольку в
нем неизбежно отражается направленность познавательного акта,
т. е., в частности, и то, как воспринимается объективная дей¬
ствительность. Таким образом, между логическим субъектом и
предикатом, с одной стороны, и членами актуального членения, с
другой стороны, в этом отношении не существует никакого прин¬
ципиального различия.
По мнению К. Г. Крушельницкой43 и некоторых других язы¬
коведов44, положение о том, что в актуальном членении предло¬
жения на «данное» и «новое» отражается субъектно-предикатная
структура суждения, не может быть принято также и потому, что
субъект и предикат суждения являются чисто логическими кате¬
гориями, а выделение «данного» и «нового» в составе предложения
носит грамматический характер и, следовательно, они являются
языковыми категориями. Но возникает законный вопрос, почему
структурные компоненты мысли, в данном случае суждения, во¬
просы, побуждения, не могут быть выделены специальными язы¬
ковыми средствами, оставаясь компонентами этой мысли? Очевид¬
но, что такого рода аргумент имел бы доказательную силу в том
случае, если бы логические формы мышления существовали вне
языковых форм их выражения.
Интересная и во многом оригинальная концепция соотношения
структуры предложения и структуры логической фразы, или ло-
42 К.Г. Крушельницкая. Смысловая функция порядка слов в не¬
мецком языке сравнительно с русским. «Уч. зап. Военного ин-та иностран¬
ных языков», вып. 5, 1948, стр. 23—24.
43 К. Г. Крушельницкая. Указ, соч., стр. 24.
44 См., например: С. Е.Яхонтов. Члены предложения в китайском языке.
«Уч. зап. ЛГУ», 1958, серия востоковедных наук, вып. 6, стр. 165, прим. 1.
151
гемы, под понятием которой автором объединяются суждение, во¬
прос и побуждение, развивается в уже упоминавшейся книге
П. В. Чеснокова «Логическая фраза и предложение». В этой ра¬
боте П. В. Чеснокова предпринимается попытка установить пол¬
ное соответствие между членением предложения на всех его уров¬
нях и расчленением логической фразы. По мнению П. В. Чесно¬
кова, «расчленение логической фразы на части может осуществлять¬
ся в трех планах: со стороны структуры, со стороны хода мысли,
со стороны отнесения мысли к действительности» 4б. Под первым
из этих видов членения имеется в виду деление логической фразы
«на минимальные структурно-самостоятельные смысловые отрез¬
ки, эквивалентные членам предложения» 46. Со стороны отнесен¬
ности мысли к действительности логическая фраза делится на две
части, одна из которых является понятием о предмете мысли, а
вторая — понятием о признаке (характеристике) предмета мысли47,
причем за первой частью П. В. Чесноков сохраняет термин ло¬
гический субъект суждения, а за второй — логический предикат 48.
Со стороны хода мысли, т. е. движения мысли от старого знания
к новому, та же логическая фраза делится на данное и новое, ко¬
торые вслед за Карлом Боостом автор именует также темой и
ремой 49. Каждый из этих двух последних видов членения логи¬
ческой фразы, по мнению П. В. Чеснокова, также находит одно¬
значное отражение в грамматической структуре предложения, в
его расчленении на две части. Из трех видов членения логической
фразы и соответственно трех видов членения предложения первый
вид является неподвижным, а два последних — подвижными в
том смысле, что одна и та же мысль и одно и то же предложение
могут быть расчленены на две части различным образом 50. При
этом членение одной и той же логической фразы со стороны отне¬
сенности мысли в принципе может не совпадать с ее членением со¬
ответственно ходу мысли 51. Это вызвано тем, что подвижность чле¬
нения логической фразы со стороны отнесенности мысли ограни¬
чена, поскольку, по мнению П. В. Чеснокова, логический преди¬
кат логической фразы всегда выражается сказуемым или сказуе¬
45 П. В. Чесноков. Указ, соч., стр. 84. См. также рец. на русское из¬
дание моей работы: «Грамматика и логика» («Изв. АН СССР, ОЛЯ», т. 25,
вып. 2, 1966).
46 Там же.
47 Там же, стр. 40 и след.
48 Там же, стр. 88.
49 Там же, стр. 87.— Следует, однако, отметить, что, по Боосту, рема всегда
выражается сказуемым или сказуемым и связанными с ним членами пред¬
ложения. Поэтому термин рема в употреблении К. Бооста соответствует
по своему значению термину логический предикат, который П. В. Чесноков
употребляет для обозначения части логемы, выделяемой в плане соот¬
несенности мысли и также всегда выражаемой сказуемым или сказуемым
и связанными с ним членами предложения.
60 Там же, стр. 50—51, 74—81.
61 Там же, стр. 78—81.
152
мым и связанными с ним членами предложения б2, в то время как
членение логической фразы со стороны хода мысли является аб¬
солютно свободным, поскольку рема, как и тема, может быть вы¬
ражена любым членом предложения. Вследствие этого может
не совпадать не только направленность процесса отнесения мысли
к действительности и процесса хода той же мысли, но и границы
членения логической фразы в обоих этих случаях. Так, например,
если в предложении К нам приехали артисты Туркмении логи¬
ческое ударение падает на спъъъТуркмении, то оно будет выражать
рему, в то время как логический предикат будет выражаться
группой сказуемого К нам приехали б3. В итоге эта л огема в плане
отнесенности и в плане хода мысли будет члениться следующим
образом:
данное ► новое
I 1 I 1
К нам приехали артисты Туркмении
I 1 I 1
логический предикат логический субъект
Изложенная здесь теория однозначного соответствия струк¬
туры предложения и структуры выражаемой им логемы в некото¬
рых отношениях, однако, оказывается уязвимой. Прежде всего воз¬
никает вопрос о том, можно ли считать, что те смысловые отрезки,
каждый из которых выражается каким-либо членом предложения,
действительно являются наименьшими структурно-самостоятель¬
ными элементами логемы как формы мышления, как это полагает
П. В. Чесноков 54? Как мы уже отмечали (см. выше, стр. 144), в
структуре суждения и других видов логемы, наименьшими струк¬
турно-самостоятельными элементами являются логические су¬
бъект и предикат, и только их отношение друг к другу определяет
характер логемы как формы мышления 55. В то же время члены
предложения действительно являются наименьшими структур¬
ными элементами предложения как грамматической языковой
единицы. Таким образом, едва ли можно согласиться с тем, что
члены предложения и выражаемые ими смысловые отрезки
являются синтаксическими и логическими членами соотноси¬
тельных планов деления предложения и логемы, как это пола¬
гает П. В. Чесноков 5G.
62 Там же, стр. 47, 78—81.— В односоставных предложениях, по мнению
П. В. Чеснокова, в этой функции выступает его главный член.
68 Там же, стр. 81.
м Там же, стр. 74
Ьб В известной мере это признается и П. В. Чесноковым, когда он отмечает,
что «выделение смысловых отрезков, соответствующих членам предло¬
жения, не имеет какого-либо существенного значения для собственно
логических исследований» (указ, соч., стр. 84).
66 Там же, стр. 74—75.
153
Вызывает также сомнение правомерность выделения двух са¬
мостоятельных структурных уровней логемы, один из которых
связывается с отнесенностью содержания логемы к действитель¬
ности, что справедливо рассматривается П. В. Чесноковым в
качестве видового признака, отграничивающего ее от других ти¬
пов мысли, например, от понятия 57, а другой связывается с ходом
мысли. Прежде всего, едва ли можно считать, что процесс отнесе¬
ния мысли к действительности представляет собой нечто самосто¬
ятельное по отношению к ходу мысли: очевидно, что направлен¬
ность обоих процессов не может пе совпадать, ибо отнесение мыс¬
ли есть одна из сторон процесса ее движения, ее развития. Не слу¬
чайно поэтому, что критерии, позволяющие судить о характере
членения логемы со стороны отнесенности мысли и со стороны хо¬
да мысли, оказываются одними и теми же (логическое ударение, по¬
рядок слов и т. и.) 58, вследствие чего разграничение этих двух
видов членения по существу оказывается невозможным. Выдви¬
гаемый П. В. Чесноковым ограничительный признак — логиче¬
ский предикат логемы всегда выражается сказуемым или сказуе¬
мым и связанными с ним членами предложения,— в силу которого
одна и та же логема может по-разному члениться со стороны отне¬
сенности мысли и со стороны хода мысли, является чисто грамма¬
тическим и не может считаться релевантным для собственно логи¬
ческой структуры, каковой считается структура логемы со сторо¬
ны отнесенности мысли. В самом деле, одна и та же логема может
быть, например, выражена двумя различными предложениями, в
одном из которых какой-либо из ее отрезков может быть выражен
сказуемым, а в другом — иным членом предложения. Так, срав¬
ни, например: 1) Летит — п т и ц аъ2) {Нечто) летящее есть
птица. Если согласиться с тем, что логический предикат ло¬
гемы, выделяемый в ней со стороны отнесенности мысли, всегда
выражается сказуемым, то в первом случае логическим предика¬
том будет летит, а во втором — есть птица, хотя в обоих случа¬
ях несомненно выражается одна и та же логема с тождественной
структурой и в том числе с одинаковым ее расчленением.
Наконец, анализ логических предикативно-модальных отно¬
шений в составе логемы и способов их выражения в предложении
также не дает достаточных оснований для выделения двух видов
членения логемы — со стороны отнесенности и со стороны хода
мысли. П. В. Чесноков полагает, что такого рода отношения
свойственны лишь структуре логемы, образуемой в плане отне¬
сенности мысли к действительности, и не свойственны ее структу¬
ре, образуемой в плане хода той же мысли б9. Очевидно, однако,
что ход мысли, переход от старого знания к новому не может не
включать в себя соответствующих предикативно-модальных ха-
87 П. В. Чесноков. Указ, соч,, стр. 14 и след.
58 Там же, стр. 50—51, 55—56, 75—78.
59 Там же, стр. 55, 84.
154
рактеристик 60. Ниже будет показано, что логические
предикативно-модальные отношения действительно явля¬
ются неотъемлемой принадлежностью структуры логемы, обра¬
зуемой в результате ее расчленения на данное и новое, и получают
свое выражение в структуре предложения. Кроме них, в предло¬
жении выделяются также собственно грамматические предикатив¬
но-модальные отношения, которые всегда привязаны к сказу¬
емому. Модально-предикативные отношения, приписываемые
П. В. Чесноковым структуре логемы, образуемой, по его мнению,
в результате соотнесения мысли с действительностью, на самом
деле являются или логическими модально-предикативными от¬
ношениями, характеризующими структуру логемы, образуемую
в результате ее расчленения на данное и новое, или собственно
грамматическими предикативно-модальными отношениями, по¬
скольку П. В. Чесноков полагает, что логический предикат всег¬
да выражается сказуемым или сказуемым и связанными с ним чле¬
нами предложения.
Правомерность предложенного здесь объяснения актуального
членения предложения в плане его соотношения с логической
структурой мысли может быть подвергнута сомнению также и
потому, что двусоставные предложения далеко не всегда членятся
на «данное» и «новое». Здесь имеются в виду такие случаи, когда
все предложение в целом является ответом на вопрос Что случи¬
лось! и, следовательно, выражаемая ими мысль пе заключает в
себе чего-то уже заранее известного, данного говорящему, т. е.
весь состав предложения передает нечто новое для говорящего.
Такие предложения типа Пошли пароходы; Грачи прилетели
Л. В. Щерба определял как одночленные фразы в противополож¬
ность двучленным фразам типа Пароходы — пошли; Грачи —
прилетели, усматривая различие между ними в том, что во
вторых «часть, стоящая после тире, всегда является некоторым вы¬
сказыванием по поводу того, что выражено в части, стоящей
перед тире, и ей противополагается», в то время как в одночленных
фразах «такого противоположения нигде нет: все они представля¬
ют собой простое констатирование действительности, иногда, может
быть, и очень сложной» 61. Такого рода предложения имеют до-
80 См.: И. П. Распопов. Актуальное членение и коммуникативно-син¬
таксические типы повествовательных предложений в русском языке. М.,
1964.— И. П. Распопов в этой связи пишет следующее: «Актуальное чле¬
нение непосредственно и тесно связано с конституирующим предложение
актом предицирования. Компоненты этого членения являются одновремен¬
но компонентами предикативного отношения. Именно оно (предикативное
отношение в указанном понимании) создает направленность содержания
предложения к действительности (объекту мысли) с точки зрения речевого
взаимодействия говорящего и собеседника» (указ, соч., стр. 8).
81 Л. В. Щ е р б а. Фонетика французского языка, стр. 117 — 118.— Д. В. Б у-
б р и х, подчеркивая различия в членении предложения па формально-
грамматические концентры подлежащего и сказуемого и на концентры
155
вольно широкую сферу функционирования, чаще всего употреб¬
ляясь в начале повествования (ср. обычные начальные предло¬
жения в сказках типа Жили старик со старухой). Но если члене¬
ние двухчленной фразы на «данное» и «новое» отражает, как отме¬
чает и Л. В. Щерба в2, субъектно-предикатную структуру выра¬
жаемой мысли, то возникает вопрос, имеет ли субъектно-преди¬
катную структуру та мысль, которая выражается одночленной
фразой, не имеющей актуального членения? Аналогичный вопрос
возникает относительно характера структуры мысли, выражае¬
мой теми типами односоставных предложений, которые не могут
выступать как двучленные фразы 63 (однословные безличные и
номинативные предложения в русском языке типа Вечереет, Зи¬
ма и т. п., безличные предложения с формальным подлежащим
типа Es regnet и Man sagt в немецком, Il pleut во французском,
It is cold в английском и т. п.).
Применительно к обоим случаям этот вопрос, как нам ка¬
жется, должен получить одинаковое решение, т. к., по-видимому,
структура мыслей, выражаемых одночленными двусоставными
фразами, может быть отождествлена со структурой мыслей, вы¬
ражаемых указанными выше типами односоставных предложе¬
ний 64. Что касается характера структуры мыслей, выражаемых
подлежащего и сказуемого по содержаниюи указывая на возмож¬
ность несовпадения того и другого вида членения (как в случае пашет —
о тец), также выделяет «предложения со стертым противостоянием кон¬
центров подлежащего и сказуемого, двухконцентровые только формально,
а по существу одноконцентровые» (Д. В. Бубрих. О возникновении
подлежащно-сказуемостного предложения. «Вестник ЛГУ», 1947, № 5,
стр. 78). В китаистике в аналогичных случаях принято говорить об одно¬
членных односоставных предложениях с зависимым подлежащим, которое
в отличие от независимого подлежащего образует с глаголом единую замк¬
нутую группу сказуемого и характеризуется рядом формальных признаков
(ставится после глагола, имеет на себе сильное ударение, суффиксы ска¬
зуемости помещаются после него, а не после глагола и др.); см.: А. А. Д р а-
г у н о в. О зависимых членах предложения в современном китайском язы¬
ке. «Изв. АН СССР. ОЛЯ», т. V, вып. 6, стр. 118.
62 Л. В. Щерба. Указ, соч., стр. 118.
63 Следует отметить, что, вопреки существующему мнению, в этом отношении
тождественны отнюдь не все типы односоставных предложений. Так, на¬
пример, односоставные, но не однословные предложения типа Градом по¬
било рожь могут быть и двучленными фразами (Побило рожь — градом),
в которых субъект и предикат суждения каждый в отдельности получают
словесное выражение. Следовательно, в этом отношении необходимо рас¬
смотреть все типы односоставных предложений.
64 На близость одноконцентровых предложений с односоставными пред¬
ложениями указывает Д. В. Бубрих, высказывая по этому поводу ряд
интересных соображений. Он отмечает прежде всего, что одноконцентровые
по содержанию предложения «создают почву для развития весьма своеобраз¬
ных явлений. С одной стороны, возможным оказывается опущение кон¬
центра подлежащего, если в концентре сказуемого есть достаточно ясные
указания на него, или если он явствует из общей связи речи, или он явля¬
ется семантически настолько неопределенным, что можно обойтись и без
него. С другой стороны, возможной оказывается разработка некоторых типов
156
последними типами предложений, то по этому поводу существуют
две основные точки зрения. Согласно первой в них выражаются
суждения, в которых, хотя субъект суждения и не получает от*
дельного словесного выражения, он наличествует в самой мысли
и выделяется в ней благодаря ситуации, контексту и т. п. Так, на¬
пример, Ф. Ф. Фортунатов, выделяя полные и неполные предло¬
жения, причем под последними он имел в виду односоставные
предложения типа Пожар! и т. п., следующим образом характе¬
ризовал тот тип мыслей, которые выражаются последним видом
предложений: «Неполное предложение,— писал он,— в полной
речи является, следовательно, выражением такого психологиче¬
ского суждения, в котором только одна из двух составных его ча¬
стей заключает в себе представление слова или представления
слов, между тем как другая часть не имеет словесного представле¬
ния и состоит из непосредственного представления предмета мысли
или его части» 6б.
Г. Пауль, грамматически не разграничивая неполных предло¬
жений и односоставных предложений, также утверждал, что в
таких случаях «один из членов — как правило, психологическое
подлежащее — представляет собой нечто само собой разумеюще¬
еся ине получает поэтому особого языкового выражения. Его мож¬
но восполнить из предшествующего контекста» вв.
О наличии субъекта в мысли, выражаемой одночленными пред¬
ложениями, говорит также П. В. Копнин. «Нельзя думать,—
пишет он,— что если в каком-либо предложении субъект сужде¬
ния не нашел выражения в специальном слове внешней речи, то,
следовательно, и в мысли, в самом суждении нет субъекта. Этот
субъект может быть понят из ситуации, а это означает, что в мыс¬
ли он обязательно есть (иначе не может состояться сужде¬
ние) и выражается определенными, общепонятными средства¬
ми» 67.
И в другом месте П. В. Копнин отмечает, что «субъект сужде¬
ния может быть не выражен специальным словом, но он может
бесподлежащных предложений, где концентр подлежащего и нс ставится в
задание» (Д. В. Б у б р и х. О возникновении подлежащно-сказуемостного
предложения, стр. 78). Можно согласиться с Д. В. Бубрихом также в том,
«что стирание противостояния концентров подлежащего и сказуемого
надо рассматривать не как выражение регресса, падения, возвращения к
доподлежащно-сказуемостному прошлому, а как результат распростра¬
нения подлежащно-сказуемостной формы предложения из сферы, где она
оказалась нужной первоначально, в сферу, где она по сути дела не нужна
до сих пор».
65 Ф. Ф. Фортунатов. Избранные труды, т. 2, стр. 450, 451.
66 Г. П а у л ь. Принципы истории языка, стр. 152, 153.
67 П.В. Копнин. Природа суждения и формы выражения его в языке.
«Мышление и язык». М., 1957, стр. 340.
157
быть понятым из ситуации, из контекста...» 68. Согласно второй
точке зрения, в этих случаях мы имеем дело с бессубъектными
суждениями (М. Владиславлев, Н. Н. Ланге, М. И. Каринский,
П. С. Попов и др.). Так, например, П. С. Попов писал в этой
связи: «Суждение может быть бессубъектным, не теряя своей
структуры как суждения; беспредикатным же оно по существу
никогда не может быть» в9. П. С. Попов вместе с тем указывает
на обязательность наличия предмета суждения 70.
И та, и другая точка имеют слабые стороны. В самом деле,
если субъект суждения, не получая словесного выражения в
составе соответствующего предложения, выделяется только бла¬
годаря наличию определенной ситуации или контексту, то едва
ли есть основания считать, что он есть в самом акте данной конк¬
ретной мысли, выраженной соответствующим предложением. Эта
точка зрения предполагает далее, что один из компонентов сужде¬
ния в какой-то категории случаев никогда не получает языкового
выражения, т. е. сторонники этой точки зрения исходят из того,
что понятийное мышление может происходить без языка в той или
иной его форме (звукового, ручного или какой-либо другой зна¬
ковой системы), с чем также трудно согласиться 71. Кроме того, в
рамках такого подхода к решению вопроса о природе мысли, вы¬
ражаемой одночленными фразами, едва ли может быть удовлет¬
ворительно решен также вопрос о том, какова природа мысли, вы¬
ражаемой неполными предложениями. Очевидно, что в отношении
одночленных фраз и неполных предложений вопрос о роли контек¬
ста, ситуации должен решаться различно, хотя бы уже потому, что
одночленные фразы выступают в речи всегда как грамматически
завершенные предложения, выражающие относительно закончен¬
ные акты мысли, в чем, по-видимому, они существенным образом
отличаются от неполных предложений.
Пытаясь снять указанные трудности, некоторые сторонники
первой точки зрения полагают, что предмет суждения в рассмат¬
риваемых случаях дан в непосредственном восприятии и субъек¬
том суждения будет не понятие о предмете мысли, а образ восприя¬
тия (или представления) предмета мысли, и утверждают, что одно¬
членными фразами выражаются суждения особого типа, а именно
логико-психологические суждения 72.
68 П. В. Копни и. Указ, соч., стр. 331; см. также: Е. М. Галкина-
Федорук. Суждение и предложение, стр. 14—15.
69 П.С. Попов. Суждение и его строение. «Философские записки», т. VI.
М., 1953, стр. 78.
70 П. С. Попов. Указ, соч., стр. 79.
71 См.: В.З. Панфилов. К вопросу о соотношении языка и мышления.
«Мышление и язык»,а также стр. 46 и след.настоящей работы; G. R ё v ё s z.
Denken und Sprechen. Acta Psychologica, т. X, № 1—2, 1957, стр. 26.
72 См., например: В. В. Бабайцева. Односоставные предложения в сов¬
ременном русском языке. М., 1968, стр. 11—15.
158
Однако, это утверждение находится в противоречии с тем об¬
щепринятым пониманием природы суждения, согласно которому
оно представляет собой форму абстрактного логического мышле¬
ния, поскольку предполагается, что один из его структурных ком¬
понентов в определенной категории случаев является чувствен¬
ным образом и, следовательно, принадлежит к чувственной сту¬
пени познания, т. е., иначе говоря, является принадлежностью
первой, а не второй сигнальной системы. Очевидно, что эту точку
зрения не могут подкрепить и в принципе бесспорные указания
на то, что между чувственной и логической ступенями познания
пет непроходимой грани, что в процессе познания элементы обеих
ступеней познания находятся в постоянном взаимодействии, взаи¬
мосвязи и т. п.
Кроме того, следует отметить: указанная точка зрения оказы¬
вается неверной и с фактической стороны. В самом деле, хотя
несомненно, что в большинстве случаев безличные и другие одно¬
составные однословные предложения высказываются нами по по¬
воду конкретных ситуаций и сопровождаются чувственными об¬
разами соответствующих предметов мысли, однако наличие кон¬
кретной ситуации и соответствующих чувственных образов предме¬
тов мысли отнюдь не является обязательным при высказывании
такого рода предложений. Так, например, высказывая или вос¬
принимая предложение Светало, я могу совсем не иметь чувствен¬
ного образа соответствующего явления природы 73.
С другой стороны, если принять положение о том, что в соот¬
ветствующей мысли нет субъекта, то возникает вопрос, можно ли
ее считать суждением. Очевидно, что если определять форму
мышления как «определенный тип или способ
связи элементов мысли между собой или
мыслей друг с другом»74, то в этих случаях мы будем
иметь дело не с суждением, а с какой-то иной формой мышления,
которая до сих пор не выявлена логикой и не получила своего
наименования. К такому решению вопроса о характере структу¬
ры мысли, выражаемой односоставными предложениями, склоня¬
ются, например, авторы академической грамматики русского
языка. «Таким образом,— пишут они, имея в виду односоставные
предложения,— конкретное предложение может иметь в основе
своего построения и одно единственное понятие или представление,
грамматически соотнесенное с действительностью» 76. Тот факт
73 Ср.: А. А. Шахматов. Синтаксис русского языка, стр. 27; A. W i 1-
1 em de Groot. Subject — Predicate Analysis, стр. 304.
74 См.: A. C. A x m а и о в. Логические формы и их выражение в языке,
стр. 172.
75 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1. М., 1954, стр. 74; см. также:
В. В. Виноградов. Некоторые задачи изучения синтаксиса простого
предложения.— ВЯ, 1954, № 1, стр. 9.
159
что силлогические дедуктивные умозаключения строятся только
на основе суждений с субъектно-предикатной структурой, также
свидетельствует о том, что мысль, которая, характеризуясь отне¬
сенностью к действительности, не выделяет в своем составе сло¬
весно выраженного субъекта, является не суждением, а какой-то
особой формой мышления.
Таким образом, можно прийти к выводу, что указанные выше
типы односоставных предложений, как и двусоставные предло¬
жения, не имеющие актуального членения, выражают какую-то
иную форму мышления, которую можно было бы, например, на¬
звать одночленом, а не суждением.
Итак, актуальное членение предложения отражает субъектно¬
предикатную структуру выражаемой мысли. При этом, поскольку
актуальное членение предложения не есть чисто смысловое или
логическое, а носит формально-грамматический характер, неиз¬
бежно возникает вопрос о том, в каком отношении оно находится
к синтаксическому членению предложения, а именно, следует ли
рассматривать в языковом плане актуальное членение предложе¬
ния как явление того же порядка, что и синтаксическое или нет.
В. Матезиус, К. Боост 76 и некоторые другие лингвисты, указы¬
вая на их несовпадение, были склонны противопоставлять эти два
вида членения предложения. Останавливаясь в этой связи на анг¬
лийском и чешском языках, В. Матезиус отмечает также, что в
различных языках степень расхождения актуального и синтакси¬
ческого членения предложения оказывается различной и что, в
частности, «английский язык гораздо последовательнее стремится
провести грамматическое членение предложения в согласие с раз¬
делением содержания предложения на тему и высказывание»,
чем чешский язык 77. Попутно заметим, что в синтетических и в
особенности синтетическо-флективных языках расхождение меж¬
ду обоими видами членения предложения будет иметь место в го¬
раздо большей степени, чем в языках аналитического типа, в ко¬
торых слабо выражена морфологизация членов предложения 78.
76 См.: Karl Boost. Neue Untersuchungen zum Wesen und zur Struktur
des deutschen Satzes. Berlin, 1955.
77 V. M a t h e s i u s. О funkci podmetu, стр. 234.
78 Весьма интересные соображения по этому поводу высказывал Г. Пауль.
«В языках с менее развитыми формальными средствами,— писал он,—
противоречие между психологическим и грамматическим подлежащим или
между психологическим и грамматическим сказуемым встречается гораздо
реже. Ведь причиной этих противоречий как раз и является наличие раз¬
витых форм выражения различных логических отношений между поня¬
тиями. Своеобразие и необычность форм выражения даякского языка,
которые приводит Штейнталь (Туреп, стр. 172, 3), в основном заключены,
как мне кажется, в том, что психологическое подлежащее или психологи¬
ческое сказуемое являются здесь одновременно и грамматическими».
(Г. Пауль. Принципы истории языка, стр. 344). Здесь можно выразить
сомнение лишь по поводу того, есть ли основание выделять в том или ином
160
В соответствии с другой точкой зрения, особенно подробно раз¬
витой К. Г. Крушельницкой, актуальное членение предложения
не выходит за рамки его синтаксического членения и представляет
собой явление синтаксического плана. К. Г. Крушельницкая пи¬
шет по этому поводу следующее: «Значения данного и нового, ко¬
торые получают члены предложения в процессе речи в зависимо¬
сти от коммуникативного задания, не снимают основных значе¬
ний членов предложения, выражаемых соответствующими грам¬
матическими формами. Значения данного и нового накладываются
на грамматические значения членов предложения, являются обя¬
зательной нагрузкой последних в каждом конкретном акте ком¬
муникации» 79. И далее: «Итак, коммуникативная нагрузка членов
предложения является неотъемлемым элементам значения их и
выражается при помощи особых средств языка. Поэтому пред¬
ставляется целесообразным рассматривать ее как особую синтак¬
сическую категорию» 80. По мнению К. Г. Крушельницкой, ком¬
муникативная нагрузка членов предложения должна быть отне¬
сена к синтаксической категории предикативности 81.
Отношение темы (данного) и высказывания (нового) опреде¬
ляется как одно из основных синтаксических отношений и некото¬
рыми другими авторами 82.
Однако уже один тот факт, что коммуникативная нагрузка,
проявляющаяся в актуальном членении предложения на данное и
новое, может быть привязана к любому члену предложения и име¬
ет специфические средства своего языкового выражения, выходя¬
щие за рамки языковых средств, обслуживающих синтаксиче¬
ское членение предложения, говорит о том, что актуальное чле¬
нение предложения представляет собой качественно принципи¬
ально иной уровень членения предложения, чем синтаксическое.
Очевидно, что мы здесь имеем дело пе с синтаксическим уровнем
предложения, а с более высоким уровнем предложения, как бы
надстраивающимся над синтаксическим уровнем, в связи с чем
грамматические явления, связанные с его актуальным членением,
не могут получить объяснения в рамках традиционного анализа
языке два ряда явлений — данное и новое, с одной стороны, и граммати¬
ческое подлежащее и сказуемое, с другой стороны, если они в этом языке
постоянно совпадают друг с другом.
79 К.Г. Крушельницкая. К вопросу о смысловом членении пред¬
ложения.— ВЯ, 1953, № 5, стр. 58.
80 Там же, стр. 65.
81 Там же, стр. 66.
82 См., например: О. М. Барсова. О трех степенях слитности именного
предложения.— ВЯ, 1961, № 3, стр. 99.— В. Г. Адмони, справедливо
критикуя теорию однолинейности речевой цепи и указывая на мпогоаспект-
ность, много линейность последней, однако, также включает актуальное
членение предложения на данное и новое, наряду со значениями времени
и лица, в число грамматических значений (см.: В. Г. Адмони. О мно¬
гоаспектно-доминантном подходе к грамматическому строю.— ВЯ, 1961,
№ 2, стр. 43).
6 Панфилов В. 3.
161
по членам предложения. Это касается не только анализа содер¬
жательной стороны явления актуального членения предложения,
но и его собственно формально-грамматического аспекта, посколь¬
ку синтаксический анализ по членам предложения не может объ¬
яснить и назначения какой-то части формальных языковых средств
(специальных морфем в некоторых языках, интонации, порядка
слов и прочее, см. выше, стр. 119 и след.), т. е. не может считаться
исчерпывающим для понимания структуры предложения в целом.
Как справедливо указывается в академической грамматике рус¬
ского языка, «языковая форма предложения пе определяется все¬
цело грамматическим составом, отношением подлежащего и ска¬
зуемого. Фактически предложение существует как определенное
единство своего состава, интонации и порядка слов» 83.
Таким образом, предложение наряду с синтаксическим уров¬
нем имеет еще особый уровень, обусловленный его актуальным
членением. Поскольку па этом уровне предложения особыми грам¬
матическими средствами выражается субъектно-предикатная
структура соответствующей мысли, его в отличие от синтаксиче¬
ского уровня следует определить как логико-грамматический
уровень, а логический субъект и предикат выражаемой мысли как
логико-грамматический субъект и предикат 84.
83 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1, стр. 89.
84 См. также: В. 3.Панфилов.К вопросу о логико-грамматическом уров¬
не языка: «Zeitschrift fur Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikations-
forschung», Band 15, Heft 3/4, 1962.— По-видимому, лишь по недоразуме¬
нию Л. Антал утверждает, что в статье «Экстралингвистические и впутри-
лингвистические факторы в функционировании и развитии языка» (ВЯ,
1963, № 4) я наряду с синтаксическим уровнем предложения якобы пред¬
лагаю выделять логический уровень предложения (см.: L as z 1 о Antal.
Word order and syntactic position. «Linguistics». Mouton, 1964, № 8, стр. 37
и 41). На самом деле в этой статье, как и в другой названной выше бо¬
лее ранней работе, структура предложения, надстраивающаяся над его
синтаксической структурой, везде определяется как л о г и к о - г р а м-
матический уровень предложения, «поскольку па этом уровне пред¬
ложения особыми грамматическими средствами выражается субъектно¬
предикатная структура соответствующей мысли» (В.З. Панфилов.
Экстралингвистические и внутрилингвистические факторы..., стр. 53).
Это обстоятельство подчеркивается, например, и И. П. Распоповым, ко¬
торый отмечает, что «это (актуальное.— В. П.) членение относится к
структурно-языковой, а не к чисто логической (как иногда думают) или
психологической сфере» (И. П. Распопов. Актуальное членение и
коммуникативно-синтаксические типы повествовательных предложений в
русском языке. Автореф. докт. дисс. М., 1964, стр. 5). Что субъектно¬
предикатная структура выражаемой мысли фиксируется в предложении
определенными формальными языковыми средствами, это, в конце кон¬
цов, вынужден признать и Л. Антал (см. указ, соч., стр. 40). Поэтому вся
аргументация Л. Антала, построенная на том, что этот уровень якобы яв¬
ляется чисто логическим, а потому не может быть предметом исследования
языковеда, оказывается несостоятельной.
Нельзя согласиться также и со следующим аргументом Л. Антала: «По¬
скольку есть предложения^ которых пет логического субъекта и предиката,
то и в тех предложениях, где они есть, они пе принадлежат предложению»
162
Следовательно, на каждом из этих уровней мы имеем дело с
различными структурами: если при анализе синтаксического
уровня мы оперируем понятиями членов предложения 86 и в том
числе понятиями подлежащего и сказуемого, то на логико-грамма¬
тическом уровне в качестве компонентов его структуры выступа¬
ют логико-грамматический субъект и предикат. Значения членов
предложений, включаемых на логико-грамматическом уровне в
логико-грамматический субъект и предикат, содержатся на логи¬
ко-грамматическом уровне предложения уже как бы в снятом
виде, ввиду чего и логический субъект, и логический предикат мо¬
гут быть выражены любым членом предложения или группой чле¬
нов предложения. При этом отношения членов актуального чле¬
нения могут не только не соответствовать типу синтаксических от¬
ношений членов предложения, но и вступать с ними в явное про¬
тиворечие. Так, например, в двучленных фразах Он приехал —
быстро Он приехал — поездом слова быстро и поездом,
выступая на уровне синтаксического членения предложения как
обстоятельства образа действия, находятся в зависимой синтак¬
сической связи от глагола-сказуемого приехал. На уровне же
актуального членения предложения те же слова, выражая логико¬
грамматический предикат, находятся в предикативной связи с
остальными словами предложения (он приехал), которые, выра¬
жая логический субъект той же мысли, на уровне синтаксического
членения предложения в свою очередь противопоставляются друг
другу как подлежащее и сказуемое. Таким образом, подобно тому
как слово, будучи по отношению к морфеме единицей высшего
уровня, не может рассматриваться как простая сумма морфем,
из которых оно образуется, подобно этому и член актуального
членения не является простой суммой синтаксических членов
предложения.
Поскольку актуальное членение представляет собой высший
уровень по отношению к синтаксическому членению того же пред-
(указ. соч., стр. 37). Логическая несостоятельность такого вывода очевид¬
на. В самом деле, известно, например, что далеко не все предложения име¬
ют в своем составе не только второстепенные, но и главные члены пред¬
ложения. Если следовать логике Л. Антала, то мы должны сказать, что и в
тех предложениях, где они есть, они не принадлежат ему, т. е. не входят
в их структуру.
85 Хотя вопрос о критериях выделения членов предложения, и в особенности
различных видов второстепенных членов, до настоящего времени является
дискуссионным, мы придерживаемся той точки зрения, что сам принцип
синтаксического членения предложения, по крайней мере для языков с
достаточно развитым синтетизмом, вполне обоснован. Во-первых, в грам¬
матической структуре предложения несомненно имеет место противопо¬
ставление главных членов предложения как его грамматически организу¬
ющих центров (см. подробнее ниже, стр. 200 и след, настоящей работы) вто¬
ростепенным членам, грамматически зависимым от этих первых, и, во-вторых,
эти последние в свою очередь противопоставляются друг другу по при¬
знаку их грамматической зависимости от того или другого главного члена
предложения.
6*
163
ложения, то очевидно, что само предложение в целом также явля¬
ется принадлежностью логико-грамматического уровня языка и не
может получить определения на синтаксическом уровне. Законо¬
мерно поэтому, что большинство определений предложения, дан¬
ных языковедами, в той или иной форме указывают в качестве
необходимого признака на то, что предложение выражает относи¬
тельно законченную мысль 86 и характеризуется отнесенностью
к действительности выражаемого им содержания (предикативно¬
стью) 87, т. е. на такой признак, который не может получить объ¬
яснения па синтаксическом уровне предложения. Не случайно
поэтому также, что некоторые языковеды, как, например, де Гроот,
пользуются при анализе предложения двумя терминами, clause
и sentence, причем clause, по-видимому, обозначает лишь тот ас¬
пект предложения (sentence), который вслед за авторами академи¬
ческой грамматики можно было бы назвать грамматическим соста¬
вом предложения и который не включает в себя моментов, связан¬
ных с актуальным членением предложения 88.
Некоторые авторы вопрос о соотношении синтаксического и
суперсинтаксического уровней рассматривают в плане соотноше¬
ния языка и речи, полагая, что последний уровень является при¬
надлежностью речи, а не языка.
Б. Трнка, наряду с фонологическим, морфологическим и син¬
таксическим уровнями языка, выделяет суперсинтаксический,
или стилистический, уровень. По мнению Б. Трнка, в отличие от
синтаксического уровня, единицей которого является предложе¬
ние с его основным компонентом в виде отношения подлежащее/
/сказуемое, единицей суперсинтаксического уровня является вы¬
сказывание, в основе которого лежит отношение тема/ядро. Вы¬
сказывание, как, например, my father is ill, по Б. Трнка, реализу¬
ется предложением my father is ill, но в отличие от последнего,
которое может быть использовано для обозначения многих реаль¬
ностей, оно включает конкретных говорящего и слушающего и
конкретную экстралингвистическую ситуацию, в связи с чем, по
мнению Б. Трнка, делается излишней соссюровская дихотомиче¬
ская концепция языка как «parole» и «langue» 89. Таким образом,
86 А. С. Ахманов, отмечая, что ввиду этого «грамматическое определе¬
ние предложения при раскрытии видового признака предложения опира¬
ется па понятие логической формы», указывает, что в этой связи возни¬
кает вопрос, «не является ли форма предложения логико-грамматической
формой, а не чисто грамматической» (А. С. А х м а н о в. Логические фор¬
мы и их выражение в языке, стр. 200).
87 О понятии предикативности и необходимости различения этого понятия
от понятия сказуемости см. стр. 169 и след, настоящей работы.
88 Точка зрения де Гроота по этому вопросу выражена не очень отчетливо.
Он лишь указывает в этой связи, что «суждение, содержащееся в clause, не
актуализовано» (A deGro о t. Указ, соч., стр. 307).
89 См.: В. Т г n k a. Principles of morphological analysis. «Philologies Pragen-
sia», т. IV. вып. 3, 1961, стр. 130—131; Bohumil Trnka. Morfolo-
164
взгляды Б. Трнка представляют собой дальнейшее развитие уче¬
ния В. Матезиуса об актуальном членении предложения.
Э. Бенвенист, не выделяя двух уровней предложения, отно¬
сит предложение в целом к категорематическому уровню и рассмат¬
ривает его не как языковую единицу, а как единицу речи. Э. Бен¬
венист исходит при этом из того, что предикативность, будучи
основным свойством предложения, не дает основания для выделе¬
ния различных видов предложения, которые бы составляли фор¬
мальный класс, подобный тем, которые образуют фонемы, морфе¬
мы или лексемы, так как «разных видов предикации не существу¬
ет» и «все типы предложений, которые можно было бы различить,
сводятся к одному предложению с предикативностью» 90. Пред¬
ложение в целом, взятое в его конкретном облике, в его конкрет¬
ном лексическом наполнении и содержании, в его обусловленно¬
сти ситуацией, действительно представляет собой речевую еди¬
ницу, т. е. является принадлежностью речи, а не языка.
Однако предложение, взятое со стороны его структуры, в
отвлечении от его конкретного лексического наполнения и содержа¬
ния, т. е. предложение, взятое как модель, несомненно представ¬
ляет собой языковую единицу. В языке имеется ограниченный
набор моделей предложения, и каждая из них выступает как член
формального класса, образуемого всей их совокупностью. Различ¬
ные виды предложений выделяются не только в зависимости от
различия в их структурных элементах, но и в зависимости от раз¬
личных видов предикативности. Ниже будет показано,
что предикативность как отнесенность содержания предложения к
действительности дифференцируется на различные виды в зави¬
симости от степени достоверности содержания предложения с точ¬
ки зрения говорящего и от характера объективных связей, отра¬
жаемых в предложении, т. е. в зависимости от модальной харак¬
теристики содержания предложения (см. стр. 186 и след, настоящей
работы) 91.
При этом, как было показано выше, в принципе выделяются
два уровня структуры предложений, каждый из которых фикси-
gicke jprotiklady. «О vedeckem poznani soudobych jazykfi. Nakladatelstvi
ceskoslovenske Akademie v£d». Praha, 1958.
90 Э. Бенвенист. Уровни лингвистического анализа. «Новое в линг¬
вистике», вып. IV. М., 1965, стр. 446—448.
91 Э. Бенвенист, относя предложение к речи, а не к языку, выдвигает
в этой связи также и тот аргумент, что «группа предложений не образует
единицы высшего уровня по отношению к уровню предложения» (Э. Бен¬
венист. Указ, соч., стр. 447) в отличие от единиц других уровней.
Не говоря уже о том, что можно подвергнуть сомнению сам принцип,
согласно которому условием выделения того или иного языкового уровня
является образование из его единиц единиц более высокого уровня, в связи
с этим следует также отметить, что имеются известные основания для по¬
становки проблемы о сверхфазовых единствах, непосредственно состав¬
ляющими которых являются предложения.
165
руется особыми языковыми средствами,— синтаксический и ло¬
гико-грамматический уровни. Поскольку предложения, рассмат¬
риваемые на логико-грамматическом уровне, также дифференци¬
руются в зависимости от различия в их структурах и предикатив¬
но-модальной характеристики, этот уровень предложения также
является принадлежностью языка, а не речи.
При этом разграничение синтаксического и логико-грамма¬
тического уровней предложения является условием адекватного
определения сущности каждого из этих уровней, условием окон¬
чательного преодоления логического подхода к некоторым явле¬
ниям синтаксического уровня предложения. Четкое разграниче¬
ние этих уровней предложения является необходимой предпосыл¬
кой для правильного разрешения таких вопросов, как вопрос о
сущности категорий предикативности, модальности и наклонения,
вопрос о том, применим ли, и в какой мере, принцип синтаксиче¬
ского членения предложения к языкам со слабой степенью син¬
тетизма, т. е. языкам аналитическо-агглютинативного типа, во¬
прос о критериях выделения главных членов в предложениях
разных типов синтетических языков, и целого ряда других.
Предикативность и сказуемость. Предикативность
и модальность. Модальность и наклонение
В современных синтаксических теориях общим свойством пред¬
ложения, отграничивающим его от других языковых единиц,
признается предикативность, а основным элементом его струк¬
туры — предикативное отношение. Однако вопрос о сущности
этих явлений, до настоящего времени по меньшей мере, остается
дискуссионным, а существующие по этому вопросу теории весьма
противоречивы.
Существуют два основных подхода к определению понятия пре¬
дикативности и две основные точки зрения на сущность этого явле¬
ния. Сторонники первой точки зрения, которая наиболее полно
изложена в академической грамматике русского языка, исходят
из того, что «значение и назначение общей категории предикатив¬
ности, формирующей предложение, заключается в отнесении со¬
держания предложения к действительности» х, что «предикатив¬
ность может быть присуща предложению в целом и не вызывать
его расчленения» 2. Вместе с тем предикативность рассматривает¬
ся здесь как синтаксическая категория 3 и утверждается, что «со¬
относительные члены предложения, связанные предикативными
отношениями,— это подлежащее, выраженное формой именитель¬
ного падежа существительного, местоимения (а также субстанти-
1 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1. М., 1954, стр. 80.
2 Там же, стр. 87.
3 Там же, стр. 78—79.
166
вированного слова), и сказуемое, выраженное личной формой гла¬
гола, краткой формой причастия, прилагательного или другими
морфологическими средствами» 4.
Сторонники другой точки зрения, наиболее последовательно
представленной в работах А. М. Пешковского, М. И. Стеблина-
Каменского, предикативность, которую они предпочитают назы¬
вать сказуемостью, приурочивают к синтаксическому членению
предложения, считая ее свойством сказуемого как члена пред¬
ложения, или, иначе, тем, что делает сказуемое сказуемым 5. Вме¬
сте с тем те же авторы указывают, что существуют два вида сказуе¬
мости — формальная и интонационная, которые нередко не сов¬
падают друг с другом и не покрывают друг друга °, что сказуе¬
мость—это «оттенок в слове, показывающий, что слово соответствует
не представлению только, а целой мысли» 7, что «предикативность,
или предикативное отношение,—это по содержанию несомненно и
есть то, что в логике называется отношением между субъектом и
предикатом суждения» 8, что существуют такие типы предложе¬
ния (Самая красивая была младшая дочь), в которых «вместо подле¬
жащего и сказуемого... есть только два главных члена, из кото¬
рых ни один не является ни подлежащим, ни сказуемым, несмотря
на наличие предикативного отношения между этими членами» 9.
Представляется, что обе точки зрения на природу предикатив¬
ности являются противоречивыми и названные свойства предика¬
тивности во многих конкретных предложениях не совмещаются
друг с другом. В самом деле, если предикативность есть отнесен¬
ность содержания предложения к действительности, то она будет
наличествовать и в таких предложениях, которые не имеют в сво¬
ем составе или подлежащего, или сказуемого (односоставные пред¬
ложения), или ни одного из этих членов предложения. Таковы, по
крайней мере, некоторые типы односоставных предложений, а
также двусоставные предложения, в которых грамматическое про¬
тивопоставление подлежащего и сказуемого как главных членов
предложения, имеющее место в других типах предложений, отсут¬
4 Там же, стр. 88.
6 А. М. П е ш к о в с к и й. Русский синтаксис в научном освещении. М.,
1956, стр. 165—166; М. И. С т е б л и п - К а м е н с к и й. О предикатив¬
ности. «Вестник ЛГУ», 1956, № 20, стр. 133, 135.
6 А. М. П е ш к о в с к и й. Указ, соч., стр. 170—173.
7 Там же, стр. 165.
8 М. И. Стеблин-Каменский. Указ, соч., стр. 135.— Ср. близкое
к этим высказывание А. А. Шахматова: «Условием для перехода отдель¬
ного слова и словосочетания в предложение является законченность мыс¬
ли и законченность соответствующего словесного выражения; закончен¬
ность мысли предполагает наличность в таком слове и словосочетании
сочетавшихся предикативно субъекта и предиката, а законченность сло¬
весного выражения требует особой объединяющей члены словосочетания
в одно целое интонации» (А. А. П1 а х м а т о в. Синтаксис русского язы¬
ка. Изд. 2, 1941, стр. 37).
9 М. И. С т е б л и н - К а м е и с к и й. Указ, соч., стр. 136.
167
ствует, т. е. имеет место как бы нейтрализация противопоставле¬
ния этих членов предложения 10. Далее, если предикативность
проявляется в отношении логического субъекта и предиката, то
в тех случаях, когда логический субъект и логический предикат
не выражаются соответственно подлежащим и сказуемым, а ка¬
кими-либо другими членами предложения, между подлежащим и
сказуемым не может быть и предикативного отношения.
Указанные противоречия в понимании предикативности свиде¬
тельствуют лишь о том, что под понятие предикативности подво¬
дятся принципиально различные языковые явления, а именно:
предикативность как свойство сказуемого и предикативность как
свойство предложения в целом, а также не разграничиваются пре¬
дикативное отношение как отношение подлежащего и сказуемого
и предикативное отношение как отношение логического субъекта
и предиката. Наиболее близко к идее необходимости разграничения
этих явлений двух принципиально различных планов подошел
В. Г. Адмони. Однако его точка зрения на эту проблему, в основе
своей опирающаяся на соответствующие положения А. М. Пеш-
ковского, во многом продолжает оставаться противоречивой и не¬
последовательной. Так, с одной стороны, В. Г. Адмони выделяет
грамматическую предикативную связь (отношение подлежащего
и сказуемого) и коммуникативно-индивидуальную, или коммуни¬
кативно-психологическую, предикативную связь (отношение ком¬
понентов двучленной фразы в понимании Л. В. Щербы) и указы¬
вает, что «индивидуальный акт связывания может также не просто
воспроизвести, а заново подчеркнуть грамматически предикатив¬
ный акт связывания или даже разойтись с этим актом, т. е. произ¬
вести связывание других компонентов распространенного пред¬
ложения». Однако, с другой стороны, В. Г. Адмони утверждает,
что связь первого типа есть «в принципе то же самое связывание
двух компонентов в процессе речи, которое мы имеем в двучленной
фразе», что связи того и другого рода есть «однотипные по своим
истокам иобщей направленности (разрядка наша.—
В. П.) явления», что «предикативное связывание двух компонен¬
тов в двусоставном предложении, выступающем в конкретном рече¬
вом процессе, повторяется дважды» 11. Между тем четкое разграни¬
чение этих явлений двух принципиально различных планов пред¬
ставляется необходимым не только ввиду наличия двух различ¬
ных уровней предложения — синтаксического и логико-грамма¬
10 Наряду с указанными М. И. Стеблиным-Каменским предложениями типа
Самая красивая была младшая дочъу к такого рода предложениям, очевид¬
но, могут быть отнесены предложения типа: Грушницкий — юнкер;
Москва — столица СССР; У него ни кола ни двора; У семи нянек дитя
без глазу; Дел — по горло и многие другие. См. подробнее стр. 203—206
настоящей работы.
11 В. Г. А д м о и и. Двучленные фразы в трактовке Л. В. Щербы и проблема
предикативности. «Научн. докл. высшей школы», филол. пауки, 1960,
№ 1, стр. 38.
168
тического, неотъемлемыми элементами структуры каждого из
которых они являются, но также и потому, что каждое из них, как
будет показано, получает свое особое выражение в предложении.
Имея в виду вышесказанное, представляется целесообразным
прежде всего, с одной стороны, выделить предикативность как та¬
кую категорию, которая характеризует отнесенность содержания
предложения к действительности и, например, в предложении-
суждении действительно проявляется в отношении логического
(точнее, логико-грамматического) субъекта и предиката, а с другой
стороны, выделить сказуемость как синтаксическую категорию,
представляющую собой свойство сказуемого как синтаксического
члена предложения и в двусоставном предложении, проявляю¬
щуюся в отношении подлежащего и сказуемого. Сказуемость и
предикативность представляют собой явления двух различных
уровней предложения, именно соответственно синтаксического и
логико-грамматического. Сказуемость как явление синтаксического
уровня предложения не является свойством предложения как
языковой единицы 12 и имеет место только в тех предложениях,
в которых есть сказуемое как член предложения.
В отличие от сказуемости, предикативность характеризует от¬
несенность содержания предложения к действительности, т. е.
является такой категорией, благодаря которой то или иное выска¬
зывание воспринимается как сообщение о действительности 13 —
под действительностью здесь понимается все, что выступает
как объект мысли, рефлексии человека.
Поэтому предикативность представляет собой свойство всего
пред ложения в целом, а не какого-либо одного члена предложения,
и в том числе сказуемого 14. Различие между сказуемостью и пре¬
дикативностью имеет такой же принципиальный характер, как и
различие между подлежащим и логическим субъектом или между
сказуемым и логическим предикатом. Сказуемость и предикатив¬
ность совпадают друг с другом только в тех случаях, когда подле¬
жащее или группа подлежащего выражает логический субъект,
12 Ср. высказывание М. И. Стеблина-Каменского: «Между тем в предложе¬
нии, в котором есть сказуемое, несомненно именно сказуемое является
тем, что заставляет осознавать это предложение как предложение».
13 Нередко, определяя предикативность, указывают, что она выражает от¬
ношение говорящего к действительности или отношение сообщения к дей¬
ствительности (См.: «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1, стр. 65,
76). Такие определения не представляются правильными. В самом деле,
под отношением говорящего к действительности можно иметь в виду преж¬
де всего его эмоциональное отношение, которое, во-первых, выражается
далеко не во всех типах предложения и, во-вторых, не принадлежит к числу
явлений логико-грамматического плана.
14 В связи с этим представляет интерес следующее высказывание Л. В. Щер-
бы: «Учение о сказуемости, как об основном элементе человеческой речи,
могло бы быть выделено из синтаксиса, так как его выражение не нужда¬
ется обязательно в сочетании слов» (Л. В. Щ е рб а. Некоторые выводы
из моих диалектологических лужицких наблюдений. «Избранные работы
по языкознанию и фонетике», т. I. Л., 1958, стр. 36).
169
а сказуемое или группа сказуемого выражает логический преди¬
кат. Однако, хотя они в большинстве случаев совпадают друг с
другом, из этого не следует, что предикативность и сказуемость
есть явления одного и того же порядка или что сказуемость есть
частный случай предикативности, подобно тому как тот факт, что
логический субъект чаще всего выражается подлежащим или груп¬
пой подлежащего, а логический предикат — сказуемым или
группой сказуемого, не дает оснований для вывода, что подлежа¬
щее и сказуемое есть соответственно словесно выраженные логичес¬
кий субъект и предикат. Несомненно, однако, что сказуемость в
своем генезисе обусловлена предикативностью, поскольку сказуе¬
мое и подлежащее как члены предложения вырабатываются в язы¬
ке в качестве специфических морфологизованных форм выраже¬
ния логических предиката и субъекта, что не исключает того, что
впоследствии между этими двумя рядами явлений возникают рас¬
хождения. Сказуемость, как и самое сказуемое, пе является кон¬
ституирующим признаком предложения, поскольку, во-первых,
существует немало типов предложений, не имеющих в своем соста¬
ве сказуемого, а во-вторых, наличие одного сказуемого или ска¬
зуемого в составе словосочетания само по себе еще не обеспечивает
отнесенности выражаемой ими мысли к действительности, и соот¬
ветствующая конструкция не будет предложением, поскольку она
не выражает относительно законченной мысли, а точнее говоря,
относительно законченного мыслительного процесса 15. В отличие
от этого предикативность есть необходимое свойство каждого
предложения и является его конституирующим признаком как
языковой единицы16. В частности, наличием предикативности, т. е.
15 На необходимость такого уточнения, указывает П. В. Чесноков, который
справедливо пишет, что «следует различать законченность мысли и закон¬
ченность мыслительного процесса». Однако с ним едва ли можно согла¬
ситься в том, что мыслительный процесс может быть не закончен даже
в том случае, если мысль будет соотнесена с действительностью
(см.: П. В. Чесноков. Указ, соч., стр. 19—20).
16 В «Тезисах Пражского лингвистического кружка» предикация также
рассматривается в качестве признака предложения. Однако предлагаемое
в них определение предикации является слишком широким и не позволяет
отграничить предложение от других языковых единиц. «Сочетание слов, если
речь не идет об устойчивом сочетании, — утверждают авторы Тезисов,— возни¬
каете результате синтагматической деятельности. Впрочем, эта деятель¬
ность проявляется иногда и в форме отдельного слова. Основное синтагмати¬
ческое действие, созидающее вместе с тем и предложение, выражается предика¬
цией. Поэтому функциональный синтаксис изучает прежде всего типы ска¬
зуемых, учитывая при этом функцию и формы грамматического подлежа¬
щего» («Тезисы Пражского лингвистического кружка». Цит. по кп.: «Хре¬
стоматия по истории языкознания XIX—XX вв.» М., 1956, стр. 432). Как
это следует из приведенного определения, предикация рассматривается
здесь как одна из разновидностей синтагматической деятельности и ука¬
зание па то, что опа является основной синтагматической деятельностью,
пе может послужить в качестве видового признака, отграничивающего ее от
прочих не основных видов синтагматической деятельности. Кроме того,
предикация рассматривается здесь как такое явление, которое перазрыв-
170
отнесенностью своего содержания к действительности, однословное
предложение отличается от слова как особой языковой единицы,
употребленной в качестве таковой, например, в составе того или
иного развернутого предложения.
Можно возразить, что свойством отнесенности характеризуют¬
ся не только предложение как языковая единица и логема как фор¬
ма мышления, но и соответственно слово и понятие, имея в виду,
что в них также отражается объективная действительность. Од¬
нако только в форме предложения и выражаемых им видов мысли
эта отнесенность актуализируется, и только в этой форме осущест¬
вляется высказывание о действительности 17. Иначе говоря,
предикативность есть свойство таких форм мышления и выражаю¬
щей их языковой единицы, в которых осуществляется акт прямой
и непосредственной направленности нашей мысли на действитель¬
ность. Поэтому предикативность и те формы мысли и языковая
единица, которым она свойственна, осуществляются только в про¬
цессе внутренней или внешне выраженной речи. В отличие от этого
такие единицы мышления, как понятие, и такая языковая единица,
как слово, хотя они и отражают действительность, существуют
и помимо актов внутренней и внешне выраженной речи как компо¬
ненты системы понятий и языковой системы, фиксированной в
мозгу человека. При этом такие языковые единицы, как слова, и та¬
кие единицы мышления, как понятия, существуют в мозгу человека
вне актов речи именно как конкретные языковые единицы и еди¬
ницы мышления, в то время как предложение и соответствующие
ему формы мышления если и существуют в мозгу человека вне
актов речи, то не как конкретные предложения и конкретные мы¬
сли, имеющие соответствующую форму, а соответственно только как
модели предложений и только как формы мышления.
Понятие предикативности как признак предложения подвер¬
гается сомнению и в другом отношении. Так, М. И. Стеблин-Ка¬
менский пишет: «Стоит ли все же употреблять слово „предикатив-
ность“ в значении „то, что делает предложение предложением44,
и нужно ли вообще слово с таким значением? Ведь такое слово бы¬
ло бы, очевидно, нужно только в том случае, если бы то, что де¬
лает предложение предложением, встречалось бы и вне предложе¬
ния, т. е. только если бы то, что делает предложением предложе¬
нием, не покрывалось бы полностью понятием предложения...
В самом деле, ведь совершенно очевидно, что когда „предикатив¬
ность44 определяется как „общая категория, формирующая предло-
но связано со сказуемым как членом предложения, хотя авторы Тезисов и
выделяют наряду с синтаксическим членением предложения также и его
актуальное членение па тему и высказывание.
17 Ср. следующее высказывание И. В. Чеснокова: «Конечно, всякая мысль,
даже ложная, является отражением действительности и так или иначе к
ней относится... Но не всякая мысль выявляет, как человек соотносит се
содержание с объективными фактами...» (П. В. Ч е с н о к о в. Указ, соч.,
стр. 15).
171
жение44 и в то же время как имеющая своим назначением „отнесе¬
ние содержания предложения к действительности44, то здесь прос¬
то подставляется то, что мы давно знаем о предложении,... в опре¬
деление того, что его формирует, т. е. в определение „предикатив¬
ности44, или „предложенности“» 18.
Таким образом, по мнению М. И. Стеблина-Каменского, поня¬
тие предикативности не может использоваться при определении
предложения как видовой признак, так как предикативность вы¬
ступает только как свойство предложения и вне предложения не
существует, в результате чего при определении предложения че¬
рез предикативность получается как бы порочный круг. Однако
в действительности здесь никакого круга в определении нет. По
отношению к понятию предложение родовым будет понятие язы¬
ковая единица, которое по своему объему несомненно шире понятия
предложение. Далее, по правилам определения понятий мы долж¬
ны указать такой признак, который бы позволил отграничить
понятие предложение от других языковых единиц, и в качестве та¬
кового может выступать только такой признак, который будет
свойствен только предложению и ни¬
каким другим языковым единицам. Этому
требованию понятие предикативности несомненно удовлетворяет,
и поэтому, включая его в число видовых признаков предложения
(наряду с тем признаком, что предложение выражает относитель¬
но законченный акт мысли и характеризуется тем или иным видом
коммуникативной интонации— интонацией сообщения, или вопро¬
са, или побуждения и т. п.), мы отнюдь не совершаем логической
ошибки, нарушая правила определения понятий. Более того, эта
ошибка имела бы место как раз в том случае, если бы предикатив¬
ность выходила за пределы предложения и была бы, например,
свойственна не только предложению, но и другим языковым еди¬
ницам.
Выше уже отмечалось, вопрос о том, какова структура мысли,
выражаемой однословными предложениями, до настоящего вре¬
мени является дискуссионным. Как мы попытались показать (см.
выше, стр. 155 и след.), едва ли есть основания полагать, что мысли,
выражаемые этими типами предложений, имеют субъектно-преди¬
катную структуру. То же самое следует сказать и о грамматически
двусоставных предложениях, которые в целом выражают что-то
новое и в которых нет противопоставления данного и нового (од¬
ночленные фразы по терминологии Л. В. Щербы), т. е. о предло¬
жениях типа наступила весна; пошли пароходы и т. п.
В связи с этим представляется целесообразным отграничить
понятие предикативности как свойство каждого предложения от
понятия предикативного отношения, как отношения между логико¬
грамматическим субъектом и предикатом. Таким образом, имея
18 М. И. Стеблин-Каменский. Указ, соч., стр. 132—133.
172
в виду двучленные двусоставные предложения, предикативное
отношение можно определить как частный случай проявления
предикативности, когда мысли, выражаемые соответствующими
предложениями, имеют субъектно-предикатную структуру 19. Ана¬
логичным образом можно было бы выделить сказуемостное отно¬
шение как частный случай проявления сказуемости, имеющее ме¬
сто только в двусоставных предложениях и представляющее собой
отношение между подлежащим и сказуемым. При несовпадении
предикативности и сказуемости предикативное и сказуемостное
отношение также не только не будут совпадать, но будут иметь
противоположную направленность. Так, например, в предложении
Н'иву д а п'рыд' ‘Пришел — человек*, где подлежащее н'ив^да‘че¬
ловек5, оформленное предикативным показателем -та ра да,
выражает логико-грамматический предикат, а сказуемое п'рыд'
‘пришел5 — логико-грамматический субъект, мы имеем следую¬
щую схему предикативного и сказуемостного отношения:
предикативное отношение
Н' иву д а п* рыд'
I t
сказуемостное отношение
Расхождение между предикативным и сказуемостным отноше¬
нием приобретает еще более глубокий характер в тех случаях, ко г
да границы членения логемы не совпадают с границами членения
предложения на синтаксические группы подлежащего и сказуе¬
мого. Так, например, в предложении Н'ивх п'рыд' тыфтохта
‘Человек пришел к дому5, в котором логико-грамматический пре¬
дикат выражается обстоятельством тыфтохта ‘домой5, оформлен¬
ным тем же предикативным показателем, а логико-грамматичес¬
кий субъект подлежащим и сказуемым н'ивх п'рыд' ‘человек
пришел5, схема предикативного и сказуемостного отношения
приобретает следующий вид:
предикативное отношение
I I
Н'ивх п'рыд' тыфтохта
сказуемостное отношение
Принципиальное различие между предикативностью и сказуе-
мостностыо особенно отчетливо проявляется в тех случаях,когда не¬
совпадение логического предиката со сказуемым при его выраже¬
19 Вместе с тем следует отметить, что односоставные, но ио однословные
предложения могут выражать мысль, имеющую субъектно-предикатную
структуру (см. стр. 156 настоящей работы), и, следовательно, в этих пред¬
ложениях будет иметься предикативное отношение.
173
нии другим членом предложения приводит к качественной пере¬
стройке самой структуры предложения, к изменению граммати¬
ческой формы сказуемого, не выражающего логический предикат,
и изменению самих синтаксических связей в составе предложения.
Начнем с простейших случаев. В нивхском языке, если глаголь¬
ное сказуемое выражает логический предикат в предложении с
модальностью категорической достоверности, оно выступает в од¬
ной из форм категорического наклонения, оформляясь или суф¬
фиксом -^итлэ китлэ, или суффиксом -пар(а) бар(а),
или суффиксом - qap ~-qap. Например: Ытык п'рыХит-
лэ ‘Отец, конечно, пришел’. Если логический предикат в этом
предложении будет выражаться подлежащим, то глагольное ска¬
зуемое получит форму изъявительного наклонения на -3', а после
подлежащего будет поставлен вспомогательный глагол had' ‘есть’
в форме категорического наклонения, т. е. имеем: Ытык ha^-
итлэ п'рыд' ‘Пришел, конечно, отец\
Выше нами уже приводились примеры из абхазского языка
(см. стр. 125—126 настоящей работы), когда в аналогичных случаях
глагольное сказуемое получает инфинитивную форму и изменяется
система синтаксических связей в составе предложения, выражае¬
мая посредством классных показателей.
Наряду с предикативностью в качестве признака, свойственно¬
го всему предложению в целом, в последние десятилетия стала
рассматриваться также модальность. Однако по вопросу о сущ¬
ности этой категории, ее отношении к логической модальности,
а также к предикативности существуют самые разнообразные и
противоречивые точки зрения.
И. И. Мещанинов, выделяя особую категорию вводных (мо¬
дальных) слов, указывал, что «это — те слова, которые в извест¬
ной своей части выступают в вводных членах предложения и потому
не входят в синтаксические отношения с отдельными словами пред¬
ложения, а относятся ко всему высказыванию целиком» 20. Вы¬
ступая против тенденции включать в эту группу слов «все, что в
том или ином виде выступает в предложении с оттенком индиви¬
дуальной характеристики высказывания или эмоциональной экс¬
прессии» 21, И. И. Мещанинов считает возможным включать сюда
«только такие слова, которые получили специальное назначение
выступать в вводном члене субъективной оценки и закрепляются
за этим членом предложения» 22. Касаясь их функциональной на¬
грузки в составе предложения, И. И. Мещанинов определяет ее
тем не менее довольно широко. Он пишет: «Вместе с тем они полу¬
чают самое различное содержание, передающее детали субъектив¬
20 И. И. М е щ а и и н о в. Члены предложения и части речи. М.— Л., 1945,
стр. 286.
21 Там же, стр. 287.
22 Там же, стр. 289.
174
ного выражения во всех его возможных смысловых разновидно¬
стях многохарактерной речевой экспрессии» 23.
Весьма широко трактуется категория модальности В. В. Ви¬
ноградовым. «Каждое предложение,— пишет он,— включает в
себя, как существенный конструктивный признак, модальное зна¬
чение, т. е. содержит в себе указание на отношение к действитель¬
ности. Любое целостное выражение мысли, чувства, побуждения,
отражая действительность в той или иной форме высказывания,
облекается в одну из существующих в данной системе языка инто¬
национных схем предложения и выражает одно из синтаксических
значений, которые в своей совокупности образуют категорию мо¬
дальности» 24. Рассматривая модальность как семантическую ка¬
тегорию, имеющую «смешанный лексико-грамматический харак¬
тер» 25, В. В. Виноградов включает в эту категорию: 1) все значе¬
ния, выражаемые синтетическими и аналитическими формами нак¬
лонений глагола 20; 2) значения, выражаемые интонацией в «одно¬
составных бессказуемо-подлежащных», по терминологии А. А.
Шахматова, предложениях (в восклицательных, описательных и
выражающих пожелание и приказание, а также вопрос)» 27;
3) значения, выражаемые типизованными словосочетаниями, «ко¬
торые состоят из формы глагола с лексическим значением, близким
к модальному, и формы инфинитива от другого глагола» 28;
4) значения, выражаемые сочетанием инфинитива с отыменными
словами, и в том числе, «эмоциональная характеристика действия,
эмоциональное отношение к действию или объекту», «эмоциональ¬
но-волевая квалификация действия» 29; 5) значения, выражаемые
модальными словами и частицами (усилительно-ограничитель¬
ными, количественно-определительными и др.) 30.
Таким образом, в категорию модальности русского языка
В. В. Виноградовым включались явления, коренным образом
отличающиеся по своей языковой сущности, по той функции, ко¬
торую они несут в составе предложения (от участия в качестве сос¬
тавных компонентов содержания предложения до выражения его
формальной характеристики), по характеру свойственных им
значений.
В академической грамматике русского языка, где предика¬
тивность рассматривается как отнесение содержания пред¬
ложения к действительности, отмечается вместе с тем, что
«общее грамматическое значение отнесенности основного содержа¬
23 Там же.
24 В.В. Виноградов. О категории модальности и модальных словах в
русском языке. «Труды Ип-та русского языка», т. II. М.— Л., 1950,
стр. 41.
25 Там же, стр. 47.
26 Там же, стр. 50 и след.
27 Там же, стр. 44 и след.
28 Там же, стр. 52 и след.
29 Там же, стр. 54.
30 Там же, стр. G8.
175
ния предложения к действительности выражается в синтаксичес¬
ких категориях модальности, а также времени и лица» 31. Таким
образом, модальность и предикативность рассматриваются здесь
как явления в принципе одного и того же порядка (в обоих слу¬
чаях это отнесенность содержания предложения к действитель¬
ности), хотя они полностью и не отождествляются друг с другом,
поскольку предикативность, по мнению авторов грамматики, вы¬
ражается не только в категории модальности, но и в категориях
времени и лица, т. е. понятие предикативности оказывается шире
понятия модальности. Термин модальность употребляется здесь и в
ином значении. Так, несколькими строками ниже модальность
определяется здесь уже как отношение сообщения, содержащегося
в предложении, к действительности и далее разъясняется, что
имеется в виду под отношением сообщения к действительности:
«То, что сообщается, может мыслиться говорящим как реальное,
наличное в прошлом или настоящем, как реализующееся в буду¬
щем, как желательное, требуемое от кого-нибудь, как недействи¬
тельное и т. п.» 32. При этом возникает вопрос, что следует иметь
в виду под реальностью и недействительностью содержания сооб¬
щения: является ли реальным, действительным (или мыслится
как таковое) содержание такого высказывания, в котором сооб¬
щается о наличии какой-либо связи в действительности (утверди¬
тельное предложение), а нереальным, недействительным содержа¬
ние такого высказывания, в котором сообщается об отсутствии та¬
кой связи в действительности (отрицательное предложение)?
Или реальным, действительным является содержание такого выс¬
казывания, в котором объективная действительность отражается
адекватно (таким высказыванием может быть и утвердительное,
и отрицательное предложение), а нереальным, недействительным—
содержание такого высказывания, в котором объективная дей¬
ствительность отражается неправильно, неадекватно (таким вы¬
сказыванием также может быть и отрицательное, и утвердительное
предложение)? Понимание модальности, точнее говоря — видов
модальных значений в первом смысле, имеет распространение сре¬
ди многих языковедов, но, по-видимому, не разделяется авторами
грамматики, и мы остановимся на этом вопросе ниже, при анализе
соответствующей точки зрения. Что касается второго понимания
модальности, то оно может быть сопоставлено с одной из двух ос¬
новных точек зрения на природу логической модальности, согласно
которой в модальности суждения выражается степень достовер¬
ности знания о действительности, передаваемого в этом суждении
(см. ниже, стр. 184 и след.).
Согласно иной точке зрения, «модальные категории показывают
целевую установку речи: утверждение, отрицание, приказание,
31 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1. М., 1954, стр. 80.
32 Там же, стр. 81.
176
пожелание, допущение и т. п.», а предикация, или предикативное
отношение, сводится уже только к категориям времени и наклоне¬
ния, поскольку, с чем нельзя не согласиться, категория лица «мо¬
жет входить в предикацию, но не обязательно (например, без вы¬
ражения лица: Здесь — хорошо; Жить стало лучше и т. п.)» 33.
Приведенное выше определение модальности как выражения
целевой установки речи 34, по нашему мнению, является неудо¬
влетворительным по следующим соображениям. Несомненно, что,
хотя, например, все типы повествовательных предложений харак¬
теризуются одной и той же целевой установкой речи и, следова¬
тельно, если принять это определение, должны быть однородными
по своей модальности, они на самом деле имеют различную мо¬
дальность. Так, например, в нивхском языке по целевой установ¬
ке речи не будут отличаться друг от друга повествовательные
предложения с глаголом-сказуемым в изъявительном, категори¬
ческом, проблематическом и ряде других наклонений, а в русском
языке — повествовательные предложения с глаголом-сказуемым
в изъявительном и сослагательном наклонении. Таким образом,
если принять указанное определение модальности, то нужно будет
признать также, что значения, выражаемые указанными форма¬
ми глагола, или не являются модальными, что явно неприемлемо,
или они выделяются на ином основании, чем целевая установка
речи.
Несомненно различаются также, по своей модальности, напри¬
мер, такие вопросительные предложения, как: Он пойдет? Он,
может быть, пойдет? и Он, конечно, пойдет? Первое из этих
предложений характеризуется простой достоверностью, второе —
модальностью проблематической достоверности, а третье — мо¬
дальностью категорической достоверности. Очевидно, что если
даже и принять ту точку зрения, что вопросительные, повествова¬
тельные предложения отличаются по своей модальности, то это
различие лежит совсем в иной плоскости, чем различие указан¬
ных выше типов повествовательных или вопросительных предло¬
жений.
Что же касается побудительных предложений с глаголом-
сказуемым в повелительном наклонении, то они не дифференци¬
руются по степени достоверности передаваемого ими содержания 35.
33 А. А. Реформатски й. Введение в языкознание. М., 1960, стр. 268.
34 Некоторыми авторами, которые также считают возможным выделять
вопросительную, утвердительную и побудительную модальность, она оп¬
ределяется как «объективная модальность, обязательно присутствующая в
любом построении как одна из конституирующих его категорий» (Н. Ю.
Шведова. Очерки по синтаксису русской разговорной речи. М., 1960,
стр. 15).
36 В побудительных предложениях модальные слова со значением пробле¬
матической и категорической достоверности приобретают иное значение:
здесь они выражают не степень достоверности передаваемого в предло¬
жении содержания, а степень силы побуждения. Ср. Пожалуй, закрой
177
Однако, хотя обычно повелительное наклонение глагола и вклю¬
чается в парадигму наклонения, правомерность такого включения
может быть поставлена под сомнение даже по чисто структурным
соображениям. В самом деле, известно, что формы повелитель¬
ного наклонения глагола обычно занимают особое место среди дру¬
гих форм наклонения, в связи с чем возникает вопрос, действитель¬
но ли они являются членами парадигмы наклонения зв. Так, на¬
пример, в нивхском языке глагол в повелительном наклонении
изменяется по лицам, в то время как в остальных наклонениях
личного спряжения глагола нет. Отмечается также связь одной из
форм повелительного наклонения (2 л. ед. числа) с формой зватель-
ности существительных 37.
Из сказанного следует, что целевая установка речи не может
послужить в качестве основания для выделения различных видов
модальности 38 и в зависимости от характера целевой установки
речи скорее выделяются различные виды коммуникации (предло¬
жение — сообщение, предложение — вопрос, предложение — по¬
буждение и т. п.).
Во всяком случае, решая вопрос о том, является ли целевая
установка речи основанием для выделения различных видов мо¬
дальности, нельзя не учитывать того, что среди повествователь¬
ных и вопросительных предложений на ином основании, а именно:
по степени достоверности содержания предложения—выделяются
тождественные разновидности предложений. Так сравни, напри¬
мер: 1) Он пойдет; Он, конечно, пойдет; Он, может быть, пойдет
и 2) Он пойдет? Он, конечно, пойдет? Он, может быть, пойдет?
Таким образом, целевая установка речи и степень достоверности
содержания предложения являются перекрещивающимися осно¬
ваниями деления предложений, и, следовательно, сохраняя оба
основания деления предложений по модальности, мы тем самым на¬
рушаем основной принцип логической операции деления поня¬
тий 39.
дверь и Конечно, закрой дверь. Ср. также: И. В. Головин. Содержание
и объем категории модальности в японском языке. «Японская филология».
М., 1968.
36 «Повелительное наклонение,— отмечал В. В. Виноградов,— находится
на периферии глагольной системы. Оно стремится отпасть от нее, так как
его притягивают междометия» (В.В. Виноградов. Русский язык.
М., 1947, стр. 590).
37 См. подробнее: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I.
М.— Л., 1962, стр. 164. Ср. также: В. В. Виио г р а д о в. Русский язык,
стр. 590.
38 См. также: Г.А.Золотова.О модальности предложения в русском язы¬
ке.— НДВШ. Филол. науки, 1962, № 4, стр. 68.
39 Иная точка зрения высказывается по этому поводу П. В. Чесноковым,
который, рассматривая суждение, вопрос и побуждение как «основные
модальные разновидности логической фразы», считает, что, например, по
степени достоверности содержания предложения производится лишь даль¬
нейшая конкретизация этих основных видов модальных значений (см.:
178
Едва ли можно принять также и положение о том, что по целе¬
вой установке речи различаются утвердительные и отрицательные
предложения (см. вышеприведенное высказывание А. А. Рефор¬
матского). Утвердительными и отрицательными могут быть все
виды предложений, т. е. повествовательные, вопросительные и
повелительные предложения, которые, следовательно, должны бы¬
ли бы рассматриваться как предложения с двойной модальностью,
а именно: соответственно как утвердительно-повествовательные,
отрицательно-повествовательные, утвердительно-вопросительные
и т. д.
О. Есперсен, рассматривая наклонение в качестве одного из
способов выражения модальных значений, а именно: посредством
глагольной формы,—считает, что оно характеризует «известное от¬
ношение говорящего к содержанию предложения» 40. Очевидно,
что это определение наклонения как одного из видов модальных
значений является слишком широким, так как отношение говоря¬
щего к содержанию предложения может иметь самый различный
характер. В частности, говорящий может, например, выражать
эмоциональное отношение к содержанию высказывания41. Такого
рода отношение в некоторых языках также выражается особыми
глагольными формами *, которые, если следовать этому определе¬
нию, должны рассматриваться как формы наклонения.
Отправляясь от вышеприведенного определения модальности,
некоторые авторы вводят в него ограничительный признак, кон¬
кретизирующий сам характер отношения говорящего к содержа¬
нию предложения. Так, например, В. Г. Адмони пишет по этому
поводу следующее: «Однако предложение, как и всякий акт мыс¬
ли, выражением которого является предложение, не только отра¬
жает объективную действительность, но и содержит оп¬
ределенное отношение к этим отражен¬
ным в нем объективным связям (разрядка
наша.— В, II.). Во всех типах предложения, во всех формах вы¬
явления предикативности утверждается связь между двумя пред¬
метами или явлениями и признаками объективной действитель-
«Логическая фраза и предложение», стр. 44—45). Однако дальнейшая кон¬
кретизация не может производиться на одном и том же основании для всех
этих основных модальных разновидностей логической фразы.
40 О. Есперсен. Философия грамматики. М., 1958, стр. 363.
41 Некоторые авторы прямо определяют эмоциональное отношение к сообщае¬
мому как модальное. Так, II. 10. Шведова выделяет субъективную модаль¬
ность как характеристику «отношения к сообщаемому, экспрессивное
выражение тех или иных эмоций говорящего по поводу сообщения»
(Н. 10. Шведова. Очерки по синтаксису русской разговорной речи,
стр. 16).
* Такого рода глагольные формы, выражающие эмоциональное отношение
говорящего к содержанию высказывания, есть, например, в нивхском
языке. Эти глагольные формы не включаются в систему форм наклоне¬
ния. См. подробнее: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка,
ч. II, стр. 169-171.
179
ности и выражается определенная оценка реаль¬
ности этой связи (разрядка наша. — В. П,). Только
таким путем предложение и может выполнить свою активную
роль — осуществить сообщение, так как всякое сообщение заклю¬
чается в том, чтобы что-то сообщить о чем-то (раз¬
рядка автора.— В. П.\ причем утверждение действительности
или недействительности связи этих компонентов сообщения со¬
ставляет его необходимый момент» 42.
Однако при таком понимании модальности по существу уже
трудно говорить о том, что она характеризует отношение
говорящего к содержанию предложения или к отражае¬
мым в нем связям. Достаточно сказать, что, по мнению В. Г. Ад¬
мони, «оценка этого содержания с точки зрения его реальности»
имеет разную направленность, но «в первую очередь положитель¬
ную (т. е. утвердительную в узком смысле слова) или отрицатель¬
ную» и утвердительные (положительные) и отрицательные пред¬
ложения различаются «не по содержанию выражаемых в предло¬
жении отношений объективной действительности, как таковых, а
по своему модальному характеру, по оценке реальности этих со¬
держаний» 43. Но по характеру отношения говорящего к выражае¬
мому содержанию отрицательное и утвердительное предложения
не отличаются друг от друга; более того, едва ли можно согла¬
ситься с тем, что между ними существует различие в плане оценки
реальности выражаемого ими содержания: если глаголы сказуе¬
мые в этих предложениях даны в форме изъявительного наклоне¬
ния, то в каждом из них сообщается о в равной мере реальных
фактах — в утвердительном предложении отражается факт нали¬
чия какой-либо связи двух явлений, а в отрицательном —
факт отсутствия такой связи 44. Не будут отличаться эти предло¬
жения также и в плане соответствия с действительностью выражае¬
мого ими содержания.
Чисто языковые факты также говорят о том, что утверждение и
отрицание лежат виной плоскости, чем, например, такие бесспор¬
ные модальные значения, как проблематичность, сомнение ит. п. В
частности, об этом свидетельствует то, что и в утвердительном и
отрицательном предложении могут в равной мере выражаться и
42 В. Г. Адмони. Введение в синтаксис современного немецкого языка.
М., 1958, стр. 163.
42 В. Г. А дм о ни. Указ, соч., стр. 164.— Утверждение и отрицание рас¬
сматриваются как различные виды модальных значений и рядом других
авторов. См., например: «Современный русский язык. Морфология». Изд-во
МГУ, 1952, стр. 284.
44 Как справедливо отмечается в академической грамматике русского языка,
«отрицание наличия действия не изменяет значения изъявительного на¬
клонения, так как и в этом случае говорится о реальном, наличествующем
явлении — об отсутствии действия (в настоящем, прошедшем или буду¬
щем)» («Грамматика русского языка», т. I, стр. 473—474). См. также:
А. Г. 3 о л о т о в а. О модальности предложения в русском языке, стр. 68.
180
проблематичность, и сомнение, и категоричность, и т. п., а глагол
изменяться по соответствующим наклонениям.
Известно также, что в логике основанием деления суждений на
отрицательные и утвердительные является не различие в модаль¬
ности, а различие в качестве этих суждений. Это обстоятельство
не может не учитываться при установлении критериев различия
предложений по модальности.
В качестве модальных нередко рассматриваются также значе¬
ния, выражаемые так называемыми модальными глаголами, кото¬
рые указывают на желательность, нежелательность, возможность,
невозможность или необходимость совершения действия с точки
зрения существующих общественных норм или в зависимости от
реальных условий природы, в том числе психического и физичес¬
кого состояния субъекта действия (ср., например, немецкие гла¬
голы sollen и diirfen, первый из которых обозначает долженство¬
вание, а второй возможность с точки зрения норм, и глаголы miis-
sen и konnen, которые соответственно обозначают долженствование
и возможность, но уже определяемые реальными физическими и
психическими условиями субъекта действия). Поскольку, однако,
эти глаголы, констатируя желательность, нежелательность, воз¬
можность, необходимость, невозможность совершения действия с
точки зрения норм или реальных условий природы, включаются
своими лексическими значениями в содержание предложения
как его составные компоненты, они не могут рассматриваться как
средство дифференциации предложений по форме. Тот факт, что
эти глаголы выступают в форме различных наклонений (ср., на¬
пример, в русском языке: Я могу прочесть эту лекцию и Я мог бы
прочесть эту лекцию), свидетельствует о том, что так называемые
модальные глаголы при их использовании в качестве знамена¬
тельных слов 46 не выражают модальной характеристики предло¬
жения и различие предложений в зависимости от того, какие из
этих глаголов выступают в их составе, характеризует лишь раз¬
личие этих предложений по выражаемому в них содержанию, но
не по форме.
В некоторых языках значения, свойственные модальным гла¬
голам рассмотренного выше типа, выражаются специальными
формами немодальных глаголов. Так, например, в нивхском язы¬
ке значение ‘собираться, хотеть что-либо сделать5 выражается
посредством суффикса -ины, который сам по себе не образует фор¬
мы наклонения глагола. Например: Н'и палрох вииныд' ‘Я
46 Здесь следует оговориться, что отмечаются случаи, когда некоторые мо¬
дальные глаголы употребляются в собственно модальном значении и те¬
ряют свое лексическое значение. Так, например, предложение Он может
завтра прийти в зависимости от контекста имеет два значения: 1) Он может
(сможет) завтра прийти и 2) Он, возможно, (может быть) завтра
придет, В первом случае модальный глагол мочь употребляется как зна¬
менательное слово, а во втором — как служебное слово с модальным зна¬
чением проблематичности.
181
собираюсь идти в лес’. Глагол вииныд' ‘собираюсь идти’, включая
суффикс -ины, имеет форму изъявительного наклонения на -д\
Имея в своем составе суффикс -ины, глагол может принимать формы
и других наклонений глагола. Такого рода значения, хотя бы и
выражаемые грамматическими формами, по нашему мнению, так¬
же не относятся к собственно модальным.
Наконец, следует отметить, что в истории языкознания пред¬
принимались попытки свести к различным видам модальности суж¬
дения, выделяемым в формальной логике, не только различные
виды модальности предложений в целом, но и наклонения глагола.
Так, академик А. И. Давыдов, выделяя три наклонения, прямо со¬
поставлял их с ассерторическими, аподиктическими и проблема¬
тическими суждениями и определял эти наклонения следующим
образом: «Изъявительное (judicium assertoricum) для показания
действия независимого и действительно совершающегося... Пове¬
лительное (judicum apodicticum) для выражения воли, независи¬
мой и непосредственной, прямой... Сослагательное (judicum prob-
lematicum) для выражения действия предполагаемого и только
возможного...» 46
Сразу же следует сказать, что лишь явным недоразумением
можно объяснить попытку сопоставить повелительное наклонение
с аподиктическим суждением, поскольку это последнее рассматри¬
вается в логике как суждение о необходимых связях в самой объек¬
тивной действительности и выражается не в побудительном, а в
повествовательном предложении.
Попытка свести модальность предложения к модальности суж¬
дения, и притом понимаемой в чисто онтологическом плане, была
предпринята в последнее время также Г. В. Колшанским. По
мнению Г. В. Колшанского, «по своей природе модальное содержа¬
ние предложения есть мысль как отражение действительности,
взятая со стороны «модуса» существования действительного явле¬
ния (возможность, действительность, необходимость). Это содер¬
жание,— продолжает он,— реализуется во всем составе предложе¬
ния и не накладывает каких-либо особых признаков на структуру
предложения). В этом смысле модальность предложения остается
общей семантической категорией» 47. Однако это положение не
подкрепляется Г. В. Колшанским анализом конкретного языко¬
вого материала, и, в частности, остается неясным, как можно соот¬
нести с указанными выше тремя видами модальности мысли, отра¬
жающими характер связей в самой объективной действительности,
с многочисленными видами наклонения глагола, выделяемыми в
различных языках и явно не укладывающимися в рамки этих трех
46 А. И. Д а в ы д о в. Опыты общесравнительной грамматики русского язы¬
ка, 1852 г. (цит. по кн.: В. В. Виноградов. Русский язык. М.— Л.,
1947).
47 Г.В. Колшанский. К вопросу о содержании языковой категории
модальности.— ВЯ, 1961, № 1, стр. 97.
182
видов модальности мысли, точнее говоря, суждения. Анализ же
конкретного языкового материала показывает, что наряду с дей¬
ствительно имеющим место выражением различными языковыми
средствами и в том числе формами наклонения глагола таких объ¬
ективных модальных значений, как возможность (см. ниже,
стр. 191), значительно большее отражение в языковом строе, и в
том числе в формах наклонений глагола, получает так называемая
субъективная модальность, характеризующая степень достовер¬
ности содержания высказывания с точки зрения говорящего.
Из приведенного выше далеко не полного обзора различных
точек зрения на природу модальности предложения 48 видно, что
в языкознании нет единого мнения по самым основным вопросам,
касающимся сущности этой категории, ее отношения к модально¬
сти мысли, типов модальности предложения, ее отношения к пре¬
дикативности и т. п.
По-видимому, не вызывают разногласий лишь положения о том,
что модальность и предикативность тесно связаны друг с другом,
что модальность характеризует все предложение в целом49, и
притом с его содержательной стороны, и что, наконец, наклонение
есть частный случай выражения модальности путем изменения
формы глагола.
Решение вопроса о модальности предложения в значительной
мере затрудняется тем обстоятельством, что до настоящего време¬
48 В последнее время па разноплановость, разнородность значений, объеди¬
няемых в языкознании под категорией модальности, обращают внимание и
другие авторы. Так, например, П. А. Адамец пишет: «Модальность —
это понятие довольно широкое, и, несмотря па то, что можно сформулиро¬
вать его общую дефиницию (имеется в виду определение модальности,
предложенное Дюровичем.— В. П.), нельзя не видеть, что в него входят
характеристики разнородные (ср. утверждение—вопрос—побуждение,
реальность—достоверность—вероятность —нереальность, утверждение-
отрицание, необходимость—возможность—намерение и т. д.), о чем кос¬
венно свидетельствует и тот факт, что отдельные модальные характеристи¬
ки могут наслаиваться друг на друга, ср., например: Ты не мог бы туда
пойти? Он, вероятно, не должен был туда ходить и т. д.» (Пржемысл
Адамец. К вопросу о модификациях (модальных трансформациях) со
значением необходимости и возможности. Ceskoslovenska rusistika, XIII,
1968, N 2).
Следует, однако, отметить, что общего определения всех этих разно¬
родных значений дать невозможно, и, в частности, таковым не является и
определение, предложенное Дюровичем («Модальность есть граммати¬
чески... выражаемое отношение говорящего к реальности высказывания...»).
Так, например, не могут рассматриваться как различные виды отношения
говорящего к реальности высказывания утверждение — вопрос — по¬
буждение, утверждение — отрицание и др. (см. подробный анализ ана¬
логичных определений в русской грамматической традиции выше, стр. 74
и след, настоящей работы).
49 В связи с этим некоторые авторы считают модальность синтаксической
категорией, как и категорию времени (см.: «Грамматика русского языка»,
т. II, стр. 79).
183
ни продолжает оставаться во многом неясной и спорной пробле¬
ма логической модальности, модальности суждения.
К Аристотелю 50 восходит та точка зрения, согласно которой
суждения имеют различную модальность в зависимости от харак¬
тера объективных связей, отражаемых в них, а точнее говоря, в
зависимости от характера отношения между предметом и призна¬
ком 51. На этом основании выделяются три вида суждений: сужде¬
ние возможности, или проблематическое суждение, суждение дей¬
ствительности, или ассерторическое суждение, и суждение необхо¬
димости, или аподиктическое суждение, модальность которых оп¬
ределяется следующим образом: «Суждение возможности — это
суждение, в котором отображается возможный признак предмета.
Суждение действительности — суждение, в котором отображается
действительный признак предмета. Суждение необходимости —
суждение, в котором отображается необходимый признак пред¬
мета» б2. Так, например, с этой точки зрения суждением возмож¬
ности будет — Жизнь на Марсе возможна, суждением действитель¬
ности — Дождь идет, суждением необходимости — Сумма внут¬
ренних углов треугольника равна двум прямым.
Согласно второй из основных трактовок понятия логической
модальности, под модальностью понимается не характер объек¬
тивных связей, а степень достоверности, с точки зрения говоря¬
щего, той мысли, которая выражается в предложении, т. е. мо¬
дальность характеризует не то, что отражается, а то, как отражает¬
ся в мысли объективная действительность с точки зрения говоря¬
щего б3.
Сторонники этой точки зрения выделяют суждения достовер¬
ные и вероятные, а некоторые авторы—достоверные, относительно
достоверные, вероятные и проблематические суждения 54. Так,
например, с этой точки зрения к достоверным суждениям относят¬
ся суждения типа Идет дождь; Сумма внутренних углов тре¬
угольника равна двум прямым, а к вероятным — суждения типа:
Возможно, что сегодня пойдет дождь, или Сегодня, вероятно, пой¬
дет дождь и т. п.
50 Аристотель писал по этому поводу следующее: «Всякое суждение есть
суждение о том, что присуще, или о том, что необходимо присуще, или о
том, что возможно присуще...» (Аристотель. Аналитики. М., 1952,
стр. 11).
Б1 См., например: П. В. Т а в а нец. Суждение и его виды. М., 1953, стр.
96; А. В. Дроздов. Вопросы классификации суждения. Л., 1956,
стр. 130.
52 П. В. Т а в а п е ц. Вопросы теории суждения. М., 1955, стр. 84—85.
63 См.: Д. П. Горский. Логика. М., 1954, стр. 52—53; И. В. Трой¬
ной. К вопросу о вероятности и достоверности выводного знания. Ав¬
тореф. канд. дисс. М., 1955; о н ж е. Проблема вероятности и достовер¬
ности выводного знания. «Уч. зап. Костромского гос. пед. ин-та им.
Н. А. Некрасова», т. 4, вып. 1, 1958.
54 И.В. Трой нов. Проблема вероятности и достоверности и выводного
знания.
184
Большинство авторов, придерживающихся этого понимания
модальности, не отрицают того, что в суждениях отражаются раз¬
личные по своему характеру объективные связи, т. е. связи воз¬
можные, действительные и необходимые. Однако очевидно, что
решение вопроса, будут ли соответствующие суждения отличать¬
ся по логической модальности, должно определяться тем, будут
ли при этом эти суждения различаться только по своему содержа¬
нию или же они будут различаться и по своей форме? Ведь очевид¬
но, что характер объективных связей, отражаемых в суждении,
только в том случае может служить в качестве основания деления
суждений, если суждения, в которых отражаются связи возмож¬
ные, действительные и необходимые, будут отличаться друг от
друга не только по своему содержанию, но и по своей форме, ибо
в качестве основания деления суждений как формы мышления
может выступать только такой признак, который позволяет выде¬
лить разновидности этой формы мышления. Но едва ли есть осно¬
вания полагать, что различную форму имеют, например, такое
суждение действительности, как Длина этого дерева равна пяти
метрам, и такое суждение необходимости, как В данном треуголь¬
нике сумма внутренних углов равна двум прямым.
Несомненно, с другой стороны, что о возможных, действитель¬
ных и необходимых связях суждения могут быть высказаны с
различной степенью достоверности в зависимости от степени зна¬
ния говорящего о соответствующих связях объективной действи¬
тельности. Так, например, о действительном или возможном при¬
знаке предмета может быть высказано как проблематическое, так
и достоверное суждение. Ср.: 1) Этот поезд, вероятно, идет со
скоростью 70 км в час (проблематическое суждение о действитель¬
ных связях) и Этот поезд идет со скоростью 70 км в час (достовер¬
ное суждение о действительных связях); 2) Может быть, жизнь
на Марсе возможна (проблематическое суждение о возможных свя¬
зях) и Жизнь на Марсе возможна (достоверное суждение о возмож¬
ных связях).
Факт различия суждений в зависимости от степени достовер¬
ности выражаемого в них знания обычно признают и сторон¬
ники первой точки зрения на сущность логической модальности.
Так, например, П. В. Таванец в этой связи пишет следующее:
«Вероятное же (или проблематическое) суждение противопостав¬
ляется достоверному суждению. Оба эти суждения должны рас¬
сматриваться в рубрике суждений, различающихся между собою
характером выраженного в суждении знания» 55.
К тому же сторонники первой точки зрения на природу логи¬
ческой модальности учитывают субъективный план отражения,
познания объективной действительности и при характеристике
выделяемых ими суждений возможности, действительности и не-
65 П. В. Таванец. Суждение и его виды, стр. 102.
185
обходимости, рассматривая их как различные ступени в процессе
познания. Так, например, П. В. Таванец отмечает, что «в этом
случае ассерторическое суждение явно выступит перед нами как
низшая ступень развития суждения, т. е. как такой вид суждения,
от которого мы либо непосредственно, либо через суждение воз¬
можности переходим в процессе познания к суждению необходи¬
мости» б6. Действительно, нетрудно подобрать примеры, когда
в процессе познания совершается переход от суждений о возмож¬
ных связях к суждениям о действительных или необходимых свя¬
зях и т. п. Так, например, можно думать, что в ближайшее время
наше знание о жизни на Марсе мы сможем сформулировать не в
виде суждения о возможных связях: Жизнь на Марсе возможна,
а в виде такого суждения действительности, как: На Марсе суще¬
ствует (или не существует) жизнь.
Итак, те значения, которые указывают на степень достоверно¬
сти с точки зрения говорящего содержания предложения и в этом
смысле могут быть определены как разновидности субъективной
модальности, несомненно являются модальными значениями.
Вместе с тем различие суждений по субъективной модальности
находит и свое языковое выражение и, в частности, выражается
в предложении не только специальными модальными словами
типа русских может быть, вероятно, по-видимому и т. п., но и
формами наклонения глагола и другими глагольными формами.
Такого рода модальные значения действительно имеют самую
тесную связь с категорией предикативности. В самом деле, если
предикативность есть отнесенность содержания предложения к
действительности, то различные виды субъективной модальности
указывают на то, как с точки зрения говорящего оно соотносится
с действительностью, т. е. на характер этой отнесенности 57.
Таким образом, различные виды субъективной модальности пред¬
ставляют собой различные виды предикативности, т. е. субъек¬
тивная модальность выступает как основание деления предикатив¬
ности. Дифференциация предложений по характеру субъектив¬
ной модальности есть дифференциация предложений по их форме,
и различные виды этих предложений образуют формальный пара¬
дигматический ряд. При этом существенно отметить, что количе¬
ство степеней достоверности содержания высказывания, получаю¬
щих выражение в языке посредством его синтетических или анали¬
тических грамматических форм, не является одинаковым. Если,
66 П. В. Тава нец. Суждение и его виды, стр. 101.—Специально этому
вопросу посвящена работа.: А. В. И с а е в. К вопросу о делении суж¬
дения по модальности. Логико-грамматические очерки. М., 1961, стр.
85—96.— Автор делает попытку синтезировать обе основные точки зрения
на природу логической модальности и, выделяя суждения вероятные и
достоверные, рассматривает суждения возможности, действительности и
необходимости как разновидности последнего тина, представляющие собой
различные ступени процесса познания объективной действительности.
67 См. также: П. В. Ч е с и о к о в. Логическая фраза и предложение, стр. 45.
186
по-видимому, во всех языках то или иное выражение находят свое
выражение три степени достоверности (простая, проблематическая
и категорическая достоверность), то в некоторых языках выражает¬
ся более, чем три степени достоверности.
В нивхском языке существуют три наклонения глагола —
изъявительное, проблематическое и категорическое, которыми
выражаются три степени достоверности содержания высказыва¬
ния.
Изъявительное наклонение глагола имеет ряд форм, из кото¬
рых наиболее употребительной является форма на -д'. Например:
Ытык палрох вид' ‘Отец пошел в лес5. Когда логический предикат
выражается каким-либо из членов такого предложения с модаль¬
ностью простой достоверности, то, как уже отмечалось выше, к
этому члену предложения присоединяется предикативный суф¬
фикс -та ра~ -да, который, таким образом, является показа¬
телем модальности простой достоверности.
Проблематическое наклонение образуется в нивхском языке
или путем присоединения к глаголу в форме изъявительного на¬
клонения на -д' частицы увр1авр1ывр и служебного слова йа/ало,
или путем слияния глагола в той же форме с вспомогательным гла¬
голом had' ‘быть5 в форме Каира/Кайра, каныд' или кайацана.
Например: Ытык палрох вид'увр йа/ало ‘Отец, может быть, пой¬
дет в лес5.
Категорическое наклонение глагола в отличие от проблемати¬
ческого образуется путем присоединения к основе глагола какого-
либо из суффиксов: -уитлэ, -пар(а) или -о[ар. Например: Ытык
палрох виуитлэ ‘Отец, конечно, пойдет в лес5 58.
В других ранее рассмотренных нами языках синтетическо-
агглютинативного типа все модальные значения степени достовер¬
ности сообщения, кроме простой достоверности, выражаемой фор¬
мой изъявительного наклонения глагола, передаются посредством
специальных модальных слов, т. е. аналитическим способом.
Причем глагол во всех этих случаях, когда посредством модаль¬
ных слов выражаются какие-либо из этих остальных модальных
значений, остается в форме изъявительного наклонения. Приведем
соответствующие материалы из этих языков. В мансийском язы¬
ке указанным способом выражаются четыре степени достоверности
сообщения. Примеры:!) At'am joxtos ‘Отец пришел’; 2) At'ат
erg joxtos ‘Отец, может быть, пришел5; 3) At'ат ц1рэ1 joxtos
‘Отец, вероятно, пришел5; 4) At'am s аг так joxtos'OT^, конечно,
пришел5.
Различие в модальности второго и третьего из приведенных вы¬
ше предложений заключается в том, что в последнем из них вы¬
ражается большая вероятность, чем в первом.
58 См. подробнее: В. 3. П а н ф и л о в. Грамматика нивхского языка, ч. II,
стр. 109—124.
187
В чукотском языке, где, как и в мансийском языке, модальные
значения степени достоверности сообщения, исключая простую до¬
стоверность, выражаются посредством специальных модальных
слов, наряду с простой и категорической достоверностью, разли¬
чаются не две, а три степени проблематической достоверности.
Примеры: 1) Ытлыгын етгъи сОтец пришел’; 2) Ытлыгын в э ч ь-
ы м етгъи сОтец, может быть, пришел’; 3) Ытлыгын э т ъ ы м
етгъи «Отец, вероятно, пришел’; 4) Ытлыгын этаны етгъи
сОтец, наверное, пришел’ (=Ытлыгын э т ъ ы м а н ы етгъи);
5) Ытлыгын и п э етгъи сОтец, конечно, пришел’. Во втором,
третьем и четвертом из приведенных предложений выражаются
различные степени проблематической достоверности — начиная
от наименьшей вероятности и кончая наибольшей вероятностью
достоверности содержания высказывания, причем наибольшая
вероятность выражается посредством двух эквивалентных в этом
отношении модальных слов.
Посредством особых служебных слов с модальными значениями
выражается степень достоверности содержания предложения и во
многих других синтетическо-агглютинативных и полисинтетическо-
агглютинативных языках.
Так, в хантыйском языке в этих целях используются служеб¬
ные слова mosay «может быть’, Натра «вероятно’ и др.; в халха-
монгольском языке служебные слова байх «может быть’, байж
магадгуй «может быть’, мэдээж «конечно’ и т. д. и т. п.
Исследователи японского языка выделяют три степени досто¬
верности сообщения в повествовательных предложениях: 1) про¬
стая достоверность, являющаяся немаркированной модальностью;
2) категорическая достоверность (маркированная модальность)
со значением от усиленной уверенности в достоверности до кате¬
горического утверждения; 3) проблематическая достоверность
(маркированная модальность) со значением от ослабленной уве¬
ренности в достоверности сообщения до недостоверности сообще¬
ния 69.
В языках аналитическо-агглютинативного типа, как и в язы¬
ках синтетическо-агглютинативных, в выражении модальных зна¬
чений степени достоверности содержания предложения основ¬
ную роль также играют служебные слова с модальным значением.
Так, в китайском языке, например, имеем: 1) Фуцин лайла
«Отец пришел’ (без логического выделения какого-либо из зна¬
менательных слов); 2) Фуцин шы лайла^Отец пришел’ (поскольку
логический предикат выражается словом лайла «пришел’, перед
ним ставится связка шы со значением «есть’); 3) Фуцин кэнэн лайла
«Отец, может быть, пришел’ (модальное значение вероятности
69 См.: И. В. Головин. Содержание и объем категории модальности в
японском языке, стр. 22—23.— Автор почему-то называет эти три вида
модальности соответственно: оптимальная достоверность, модально-уси¬
ленное сообщение и модально-ослабленное сообщение.
188
передается специальным служебным словом кэнэн «может быть’,
которое ставится перед словом лайла «пришел5, выражающим ло¬
гический предикат); 4) Фуцин данжанъ лайла «Отец, конечно, при¬
шел5 (модальное значение категорической достоверности передает¬
ся модальным словом данжанъ «конечно5, которое ставится перед
глаголом лайла «пришел5, выражающим логический предикат).
Специальные модальные слова, выражающие различные виды
субъективной модальности — степени достоверности содержания
высказывания, имеются также и в бирманском и вьетнамском язы¬
ках, причисляемых к языкам того же типа, что и китайский язык.
Служебные слова являются основным средством выражения
субъективной модальности во флективно-фузионных и флектив¬
но-символических языках с различной степенью синтетизма и ана¬
литизма.
В русском языке в этих целях используется большой класс
служебных слов типа: конечно, может быть, вероятно, несомнен¬
но, пожалуй и т. п.,—которые передают различные степени досто¬
верности содержания высказывания с точки зрения говорящего.
Сравним, например: 1) Отец придет', 2) Отец, может быть, при¬
дет', 3) Отец, конечно, придет.
Эти предложения образуют парадигматический ряд в плане
дифференциации субъективной модальности, выделяя ее различ¬
ные виды.
Аналогичные классы модальных слов с тем же функциональным
назначением выделяются в таком синтетическо-флективном язы¬
ке, как немецкий, или таком аналитическо-флективном языке,
как английский.
Исследователи арабского языка, являющегося типичным пред¬
ставителем синтетическо-символических языков, отмечают,что «зна¬
чительное место среди средств выражения модальности в совре¬
менном языке занимают модальные слова и словосочетания», ко¬
торые «как бы сообщают о точке зрения говорящего на то, в каком
отношении находятся содержание высказывания и реальная дей¬
ствительность»60. Тот же автор указывает, что в современном араб¬
ском языке «одним из наиболее продуктивных средств выражения
модальности являются модальные частицы», среди которых есть
«частицы, выражающие достоверность явлений действительности...,
частицы, выражающие недостоверность явлений действительно¬
сти...» 61 Очевидно, что в этом последнем случае будет более пра¬
вильным говорить не о достоверности или недостоверности явлений
60 Н. К. К о ц а р ев. Предикативные средства выражения модальности в
современном арабском литературном языке. Автореф. канд. дисс. М., 1964,
стр. 14.
61 Там же, стр. 14.— К модальным частицам наряду с названными выше
Н. К. Коцарев относит также утвердительные, отрицательные, воп¬
росительные, модально-сравнительные и модально-побудительные. Как уже
отмечалось выше в иной связи (см. стр. 175 и след, настоящей работы), такое
189
действительности, а о степени достоверности содержания выска¬
зывания с точки зрения говорящего.
Вместе с тем, как отмечает Н. К. Коцарев, в выражении мо¬
дальных значений большую роль в современном арабском языке
играет интонация, которая «является мелодико-темподинамичес¬
ким способом передачи отношения содержания речи к действи¬
тельности с точки зрения его реальности, вероятности, необходи¬
мости, желательности и т. д.» 62.
Обзор способов выражения субъективной модальности в язы¬
ках разных типов показывает, что в языках самых различных
типов эти модальные значения, исключая простую достовер¬
ность, преимущественно выражаются аналитически, посредством
служебных слов, и в том числе частиц с соответствующими мо¬
дальными значениями. По-видимому, во всех языках в этих
целях используется также интонация. И лишь в некоторых
языках со значительной степенью развития синтетизма субъ¬
ективная модальность выражается также и формами наклоне¬
ния глагола. Это, как уже говорилось, имеет место в нивхском язы¬
ке. При этом существенно отметить, что проблематическое наклоне¬
ние глагола в нивхском языке образуется путем присоединения
частицы увр/ывр к форме изъявительного наклонения глагола на
-д' и служебного слова йа^ало, что говорит о более позднем проис¬
хождении этой формы наклонения глагола по сравнению с изъя¬
вительным наклонением.
Следует также отметить, что имеют место случаи, когда модаль¬
ные значения рассматриваемого типа выражаются посредством
особых глагольных аффиксов, не образующих форму наклонения
глагола. Так, в том же нивхском языке значение проблематичности
выражается особым суффиксом -бын'эво, который сам по себе не
может быть конечным в форме глагола, и за ним следует суффикс
изъявительного наклонения на -д' или какой-либо из деепричаст¬
ных суффиксов. Например: Ытык чо хубыи 'эвод' сОтец рыбу как
будто поймал’ 63.
Однако аналитические формы выражения субъективной модаль¬
ности в большинстве языков соотносятся с синтетической формой
выражения простой достоверности — изъявительным наклоне¬
нием глагола. Это позволяет рассматривать аналитические формы
выражения таких частных значений субъективной модальности,
как проблематическая, категорическая и др., в качестве членов
одного парадигматического ряда вместе с изъявительным наклоне¬
нием глагола64.
объединение в одну категорию модальности столь различных по своему
характеру значений не представляется оправданным.
62 Там же, стр. 75.
63 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. II, стр. 104—
105.
34 Известно, что А. А. Шахматов считал возможным выделить в русском язы¬
ке наряду с такими синтетическими формами наклонений, как изъяви-
190
Объективная модальность, т. е. модальность, указывающая на
характер связей, отражаемых в содержании высказывания, также
получает свое языковое выражение. При этом в отличие от субъ¬
ективной модальности в ее выражении гораздо более значительную
роль играют синтетические формы выражения — формы накло¬
нения глагола. В частности, во многих языках выделяются такие
формы наклонений, как условное и сослагательное, которые также
соотносятся с изъявительным наклонением глагола. Противопо-
ставляясь таким видам субъективной модальности, как проблема¬
тическая и категорическая, значение изъявительного наклонения
глагола указываетна простую достоверность содержания высказы¬
вания. Выступая как член парадигматического ряда, образуемого
формами выражения других видов объективной модальности, гла¬
гол в изъявительном наклонении обозначает действие, факт совер¬
шения (несовершения) которого констатируется говорящим, формой
изъявительного наклонения выражается действительная связь.
Глагол в форме условного наклонения обозначает действие, со¬
вершение или несовершение которого является условием для на¬
личия или отсутствия в действительности связи между граммати¬
ческим субъектом (или подлежащим) и действием, выраженным гла¬
голом-сказуемым главного предложения. Таким путем здесь
указывается на возможность осуществления (неосуществления)
действия при определенных условиях. Так, например, в нивх¬
ском языке имеем: Чыгг чо худох q' ayoja н'эрх п'рывэ ‘Если вы
не поймаете рыбы, то приходите ко мне’; Чи к ыро[а н'и чарныд'ра
‘Если ты голодный, я тебя накормлю’. Форму условного накло¬
нения здесь имеет глагол-сказуемое придаточного предложения,
и она образуется посредством суффикса -qa 65.
Глагол в сослагательном наклонении указывает на такую связь
между грамматическим субъектом (или подлежащим) и глаголом-
сказуемым, которая могла бы иметь место при наличии определен¬
ного условия, на самом деле, однако, не имевшего места в дей¬
ствительности, т. е. на неосуществившуюся возможность 66. Так,
например, в нивхском языке имеем: K’umm виныщар ларш вил-
ра лурш малуора ‘Убежали бы, (но) шторм большой, льду много’.
тельное и повелительное, также и аналитические формы наклонений, в том
числе недействительное наклонение, образуемое «посредством присоеди¬
нения к форме прошедшего времени частицы было, иногда в сопровожде¬
нии союзов чуть, едва» (Она было заснула), и предположительное наклоне¬
ние, образуемое, по определению А. А. Шахматова, «наречиями: кажется,
вероятно, едва ли, чуть ли, не может быть и т. п. при изъявительном на¬
клонении» (см.: А.А. Шахматов. Синтаксис русского языка, стр.
485—486). Ср.: В. В. Виноградов. О категории модальности и мо¬
дальных словах в русском языке, стр. 51.
05 См.: В.З. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. II, стр. 125—
126.
GG Формой сослагательного наклонения могут выражаться и другие значения,
например желание (Ты поспал бы\). Однако эти значения лежат совсем в
пион плоскости, чем значения объективной модальности.
191
Как уже отмечалось, модальность, подобно предикативности,
есть свойство всего предложения в целом, и, как эта последняя,
она не может быть привязана к какому-либо одному определенно¬
му его члену. Очевидно, что, если предикативность есть отнесен¬
ность содержания предложения к действительности, а модальность
указывает на характер этой отнесенности или на характер объек¬
тивных связей, отражаемых в содержании высказывания, языко¬
вые показатели модальности есть вместе с тем показатели предика¬
тивности. Поскольку же предикативность как свойство всего пред¬
ложения в целом, как явление его логико-грамматического уров¬
ня противопоставляется сказуемости как явлению его синтаксичес¬
кого уровня, как свойству одного из его членов — сказуемого, это
неизбежно должно сопровождаться дифференциацией модальности
на этих двух уровнях предложения соответственно дифференциации
указанных выше категорий. И действительно, между модальнос¬
тью как явлением логико-грамматического уровня и модальностью
как явлением синтаксического уровня нередко имеют место рас¬
хождения. Эти расхождения возникают всякий раз, когда логичес¬
кий предикат выражается не глагольным сказуемым, а каким-
либо другим членом предложения. Рассмотрим это явление на ма¬
териалах языков разного типа.
Как уже указывалось, в нивхском, синтетическо-агглютинирую-
щем по своему типу, языке субъективная модальность выражается
формами наклонения глагола, и в нем выделяются изъявительное
наклонение со значением простой достоверности, проблематическое
наклонение со значением проблематической достоверности и катего¬
рическое наклонение со значением категорической достоверности.
Выше уже приводились примеры, когда в предложениях с модаль¬
ностью простой достоверности предикативный суффикс -та ра
—да перемещался в предложении, оформляя тот член предложения,
который выражал логический предикат. Аналогичным образом
обстоит дело и с грамматическими показателями проблематической
и категорической модальности — они также всякий раз относятся
к тому члену предложения, который выражает логический преди¬
кат. Приведем примеры: 1) Ытык п'рыныд'увр йауало ‘Отец,
может бытъ,придет"\Ы тыку в р йа^ало ri’ рыныд'‘ Может быть,
отец придет5; 2) Ытык ri1 рыб ар ‘Отец, конечно, идет"; Ытык
ha б ар п’рыд' ‘Конечно, отец идет’. Первая пара предложений
имеет модальное значение проблематической достоверности, по¬
казателями которой являются частицы увр!ывр и служебное слово
йауало. В первом из этих предложений логический предикат вы¬
ражается глагольным сказуемым, и эти показатели сочетаются с
ним;во втором из них логический предикат выражается подлежа¬
щим ытык ‘отец\ и они сочетаются с ним, а глагольное сказуемое
дается в форме изъявительного наклонения. Вторая пара предло¬
жений имеет модальное значение категорической достоверности,
192
которая, если логический предикат выражается глагольным ска¬
зуемым, выражается в его форме посредством присоединения к ос¬
нове глагола суффикса -бар (п'рыбар ‘конечно, идет’). Во втором
предложении этой пары логический предикат выражается подле¬
жащим, и с ним сочетается вспомогательный глагол had' ‘быть’
в форме категорического наклонения, а глагольное сказуемое дает¬
ся уже в форме изъявительного наклонения. Таким образом, во
вторых предложениях каждой пары расхождение между преди¬
кативностью (отнесенностью содержания предложения к действи¬
тельности) и сказуемостью сопровождается расхождением модаль¬
ности, указывающей на характер этой отнесенности с точки зре¬
ния говорящего, и значения наклонения как формы глагола-ска¬
зуемого. В упомянутой выше статье И. В. Головин также предла¬
гает отграничивать категорию модальности (см. стр. 186 настоящей
работы) как категорию всего предложения от субмодальности как
категории сказуемого. При этом он отмечает, что «лексические и
фонетические средства, участвующие в выражении модальности
предложения, не применяются для выражения субмодальности»
и что «субмодальность выражается, главным образом, граммати¬
чески и лексико-грамматически» 67.
В других ранее рассмотренных синтетическо-агглютинативных
языках (мансийском, хантыйском, чукотском и др.), в которых
субъективная модальность выражается посредством специальных
модальных слов и интонации, но не выражается формами накло¬
нения глагола, глагольное сказуемое остается всегда в одном и
том же изъявительном наклонении независимо от того, каким чле¬
ном предложения выражается логический предикат, и член пред¬
ложения, выражающий его, выделяется в предложении интонацион¬
но и посредством отнесения соответствующих модальных слов к
этому члену предложения.
Ср., например, следующие предложения из мансийского языка:
am ulpal joxtos ‘Отец, вероятно, пришел’; Ulpal atam taw jox-
tas ‘Вероятно, отец пришел’.
Во флективных языках с различной степенью синтетизма, в
которых в целях выражения субъективной модальности также ис¬
пользуются модальные слова, они и интонационно, и позиционно
тяготеют к члену предложения, выражающему логический преди¬
кат. Так, сравни в русском языке: Отец, может быть, придет и
Может быть, отец придет. В этих предложениях, таким образом
также выражается модальность двух типов: с одной стороны, на¬
клонением глагол а с,а другой стороны, модальными словами,
выражающими различные степени достоверности содержания вы¬
сказывания.
Попытку выделения двух типов модальности в германских язы¬
ках, однако с иных исходных позиций, мы находим в интересной
67 И. В. Г о л о в и н. Содержание и объем категории модальности в япон¬
ском языке, стр. 31.
Vs? Панфилов В. 3. 193
статье Л. С. Ермолаевой68, специально посвященной проблеме
модальности и предикативности.
По мнению Л. С. Ермолаевой, модальность первого типа: 1)
выражается (в немецком языке) «наклонениями, интонацией, по¬
рядком слов (имеется в виду положение спрягаемой части сказуе¬
мого), модальными частицами, неличными формами глагола и кон¬
струкциями «модальный глагол + инфинитив», синонимичными
наклонению, т. е. средствами, входящими в состав сказуемого
двусоставного предложения либо главного члена односоставного
предложения»;
2) представляет собой «не только отличительный, но и обяза¬
тельный признак предложения» и «всегда распространяется на все
предложение»;
3) «неразрывно связана с предикативностью»;
4) является основной, а модальность второго типа дополнитель¬
ной;
5) «выражает отношение содержания предложения к действи¬
тельности в плане его реальности (нереальности, побудитель¬
ности)».
В отличие от этого модальность второго типа, по мнению Л. С.
Ермолаевой:
1) «может быть свойственна как предложению в целом, так и от¬
дельному словосочетанию» (ср. Er ist gewiB zu Hause и Er ist ein
Greis von vielleicht fiinf und sechszig Jahren);
2) «существует в предложении... не независимо от модальности
первого типа, а только наслаиваясь на нее», и является дополни¬
тельной, а не основной;
3) «выражает устанавливаемое говорящим отношение содержа¬
ния предложения (или его частей) к действительности в плане его
достоверности (недостоверности)» 69.
Как показывает анализ соответствующих материалов, все при¬
меры на модальность второго типа, приведенные в статье Л. С. Ер¬
молаевой, являются случаями модальности логико-грамматичес¬
кого уровня. Вместе с тем под модальностью первого типа Л. С.
Ермолаевой подводятся случаи выражения как модальности син¬
таксического, так и модальности логико-грамматического уровня.
Так, во-первых, интонация, являющаяся, по мнению Л. С. Ермо¬
лаевой, средством выражения модальности первого типа, выделяет
логико-грамматический предикат суждения-предложения и яв¬
ляется показателем предикативности и тем самым логико-граммати¬
ческой модальности. Во-вторых, под модальность первого типа
Л. С. Ермолаевой подводятся и такие случаи, когда модальность
синтаксического и логико-грамматического уровней совпадает
68 Л. С. Ермолаева. К вопросу о соотношении модальности и преди¬
кативности (на материале современных германских языков).— НДВШ,
Филол. науки, 1963, № 4.
•• Л. С. Е р м о л а е в а. Указ, соч., стр. 120—122.
194
друг с другом. В частности, следует отметить, что предложение
с глаголом-сказуемым в индикативе типа Er ist zu Hause, в
котором, по мнению Л. С. Ермолаевой, выражается всегда модаль¬
ность первого типа, может стоять в одном ряду с предложением
типа Er ist gewiB zu Hause, поскольку в этом первом предложении
при совпадении модальности логико-грамматического уровня с
модальностью синтаксического уровня выражается, как и в по¬
следнем, степень достоверности содержания предложения 70. Толь¬
ко в такого рода случаях совпадения модальности синтаксическо¬
го и логико-грамматического уровней модальность синтаксичес¬
кого уровня распространяется на все предложение. В других слу¬
чаях, когда модальное значение логико-грамматического уровня
не только не совпадает, но и как бы противоречит модальному зна¬
чению синтаксического уровня, это последнее не распространяет¬
ся на предложение, а характеризует лишь модальность словосоче¬
тания (дает модальную характеристику связи подлежащего и гла¬
гола-сказуемого). Так, например, в предложении Er ist ein Greis
von vielleicht 65 Jahren модальное значение простой достоверно¬
сти, выраженное глаголом ist, как уже говорилось, перекрывается
модальным значением проблематической достоверности, выражен¬
ным модальным словом vielleicht.
Расхождение между модальной характеристикой всего предло¬
жения и модальностью, выражаемой формами наклонения глаго¬
ла, по-видимому, имеет место и в языках символических. Так в
уже упомнутой выше работе Н. К. Коцарев пишет следующее:
«Определенная интонация и различные дополнительные средства
модальной квалификации: модальные слова и частицы, особые
синтаксические конструкции и т. д.— могут превращать значения
прямого утверждения или отрицания факта, присущие формам
изъявительного наклонения, в значения недостоверности, сомни¬
тельности и даже ирреальности. Такую же роль играют и модаль¬
но окрашенные союзы...» 71. Правда, приведенное высказывание
дает основание говорить только о том, что соответствующие мо¬
дальные слова, частицы и прочие средства модифицируют только
значение изъявительного наклонения глагола, и остается неясным,
могут ли они сочетаться с другими членами предложения, кроме
глагольного сказуемого, в тех случаях, когда логический преди¬
70 Л. С. Ермолаева полагает, что предложение Er ist zu Hause «почти рав¬
нозначно» по своей модальности предложению Er ist gewib zu Hause
и «противостоит вместе с ним» предложению Er ist vielleicht zu Hause
(указ, соч., стр. 122), с чем нельзя согласиться, так как все эти три пред¬
ложения дифференцируются по оценке говорящим степени достоверности
их содержания: первое предложение характеризуется модальным значением
простой достоверности, второе — модальным значением категорической
достоверности, третье — модальным значением проблематической дос¬
товерности.
71 Н. К. Коцарев. Предикативные средства выражения модальности
в современном арабском языке, стр. 16—17.
7*
195
кат выражается этими членами предложения. Однако в другом
месте Н. К. Коцарев отмечает, что одна из модальных частиц, слу¬
жащая для выражения значения возможности, может присоеди¬
няться не только к глаголам, но и к именам 72.
Итак, в языках самых различных типов модальная характери¬
стика содержания всего предложения в целом может не совпадать
с модальным значением, выражаемым формами наклонения гла¬
гола 73. Это явление имеет место в тех случаях, когда логический
предикат логемы выражается не глаголом-сказуемым, а каким-
либо другим членом предложения и модальная характеристика
логемы является иной, чем модальность простой достоверности.
При этом между модальной характеристикой содержания всего
высказывания и модальным значением, выражаемым формой на¬
клонения глагольного сказуемого, возникают двоякого рода отно¬
шения. Первый тип отношения имеет место в тех случаях, когда
модальное значение, выражаемое формой наклонения глагола, и
модальное значение, выражаемое на логико-грамматическом уров¬
не, являются однородными (гомогенными) по своей природе, ха¬
рактеризуя, например, степень достоверности содержания предло¬
жения с точки зрения говорящего. Так,например, в предложениях
Er ist gewiB zu Hause ‘Он, конечно, дома^ и Er ist vielleicht zu
Hause сОн , вероятно, дома’ 74 глагол дается в изъявительном на¬
клонении’, выражающем модальное значение простой достоверно¬
сти содержания сообщения, в то время как на логико-граммати¬
ческом уровне в первом предложении выражается модальное зна¬
чение категорической достоверности, а во втором — значение
проблематической достоверности. Очевидно, что в обоих предло¬
жениях модальное значение простой достоверности их содержания,
выражаемое формой изъявительного наклонения глагола, пере¬
крывается модальными значениями категорической и проблемати¬
ческой достоверности их содержания, выражаемыми модальными
словами gewiB и vielleicht, и, следовательно, это первое модаль¬
ное значение не актуализовано и содержится в предложении как
бы в снятом виде.
В приведенных выше предложениях модальное значение, вы¬
ражаемое на логико-грамматическом уровне, приурочено к ком-
7? Н. К. Коцарев. Указ, соч., стр. 18.
7" Ср. определение модальности, данное Л. Дюровичем: «Модальность есть
грамматически (в том числе и лексико-синтаксически, а также интонационно)
выражаемое отношение говорящего к реальности высказывания (его
сказуемостного ядра или какой-нибудь его
част и)» (разрядка наша.— В. П.). См.: I/б и г о v i ё: Moddlnost’.
Lexikalno-syntaktick6 vyjadrovanie modalnych a hodnctiacich vzt’ahov
v slovencine a ruStine. Bratislava, 1956, стр. 189.
74 Здесь и далее примеры из немецкого языка взяты из статьи: Л. С. Ермо¬
лаева. К вопросу о соотношении модальности и предикативности на
материале современных германских языков.— НДВШ. Филол. науки,
1963, № 4.
196
поненту составного сказуемого. Но расхождение модальности на
логико-грамматическом и синтаксическом уровнях особенно ясно
выступает в тех случаях, когда модальное значение логико-грам
магического уровня выражается не сказуемым, а каким-либо дру¬
гим членом предложения. Так, например, в предложении Er ist
ein Greis von vielleicht fiinf und sechszig Jahren логико-граммати¬
ческий предикат выражается словами von vielleicht fiinf und sechs¬
zig Jahren, выступающими в функции определения, и модаль
ное значение проблематической достоверности приурочено в
предложении к этим словам. В то же время сказуемое этого пред¬
ложения дается в изъявительном наклонении, выражающем мо¬
дальное значение простой достоверности.
Еще более убедительные примеры можно привести из нивхско¬
го языка. В этом языке проблематическое наклонение глагола
образуется двояким способом: путем присоединения к глаголу
в форме изъявительного наклонения на -5' частицы увр1авр1ывр и
служебного слова йауало (смотри вышеприведенные примеры) и
путем слияния глагола в той же форме с вспомогательным глаго¬
лом had' ‘быть’ в форме haupa/haupa, каныд' или кайацана. Од¬
нако если логический предикат выражается не глаголом-ска¬
зуемым, а каким-либо другим членом предложения, то вспомога¬
тельный глагол сочетается с этим последним, а глагол остается
в изъявительном наклонении. Так, ср.: Ытык п9 рынычайра ‘Отец,
может быть, придет’ п9 рынычайра ‘может быть, придет’ < п'ры
ныд' + кайра*, Ытык кайра п'рыивид' ‘Пожалуй, это отец идет
(п’рыивид’ ‘идет’ — глагол в изъявительном наклонении, ытык
кайра ‘пожалуй, это отец’, ытык ‘отец’, кайра — вспомогатель
ный глагол, в этой форме передающий медальное значение проб¬
лематичности).
В том же нивхском языке категорическое наклонение глагола
образуется при помощи суффиксов -бар(а) ~ -пар(а), -уитла —
-китлэ и - qap~-qap. Но если логический предикат выражается
не глаголом-сказуемым, а каким-либо другим членом предложе¬
ния, то глагол ставится в изъявительном наклонении, а после со¬
ответствующего члена предложения ставится вспомогательный
глагол had' ‘быть’, оформленный каким-либо из этих суффиксов.
Например: Сид'та н'вихк'уты ршавд'1 — Т'амра ha6ap чвихк'у-
ты ршавд' ‘Что (это) за мои ноздри зацепилось? — Коромысло
же за твои ноздри зацепилось’ (т'амра ha6ap ‘коромысло же’,
т'амра ‘коромысло’, ha6ap вспомогательный глагол had'
в форме категорического наклонения; ршавд' ‘зацепилось’ гла¬
гол в изъявительном наклонении)7в.
Второй тип отношения между модальностью, выражаемой на
логико-грамматическом уровне, и модальностью, выражаемой
75 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. II, стр. 120—
124.
197
формой наклонения глагола-сказуемого, т. е. модальностью син¬
таксического уровня, возникает в тех случаях, когда оба этих ви¬
да модальности не являются однородными, т. е. будут гетероген¬
ными по своему характеру. В этих случаях оба вида модальности
сохраняются как компоненты модальной характеристики всего
предложения в целом. Так, например, в предложении Zu Hause
wiirde ich mich gewib besser fiihlen «Дома я, конечно, чувствовал
бы себя лучше5 формой наклонения глагола выражается модаль¬
ное значение неосуществившейся возможности, а модальным сло¬
вом gewifi «конечно5 — модальное значение категорической до¬
стоверности. Первое из этих модальных значений является одной
из разновидностей так называемой онтологической модальности,
отражающей характер объективных связей, второе модальное зна¬
чение относится к субъективной модальности, характеризующей
степень достоверности содержания предложения с точки зрения
говорящего. Таким образом, по своему характеру оба эти модаль¬
ные значения являются неоднородными и не противоречат друг
другу по своему объективному содержанию, ввиду чего, совме¬
щаясь в пределах одного и того же предложения, каждое из них
выступает как один из элементов его модальной характеристики.
Рассмотренные выше данные языков самых различных типов
убедительно свидетельствуют о том, что модальность и наклонение
являются принципиально различными явлениями и разграниче¬
ние между ними осуществляется в том же плане, что и между
предикативностью и сказуемостью, хотя они, как и эти послед¬
ние, чаще всего совпадают друг с другом, и во всяком случае хотя
бы некоторые формы наклонения в ходе исторического развития
языка возникают в качестве средства выражения модальности,
указывающей на характер отнесенности содержания предложения
к действительности и на характер отражаемых в содержании пред¬
ложения объективных связей. К таким наклонениям относятся
прежде всего изъявительное, проблематическое, или вероятност¬
ное, категорическое наклонения, а также условное и сослагатель¬
ное наклонения. К первой группе наклонений тяготеют выделяе¬
мые во многих языках также и такие наклонения, как аудитивное,
или пересказочное, наклонение и наклонение неожиданности дей¬
ствия, поскольку они в той или иной мере также связаны с выраже¬
нием отношения говорящего к достоверности сообщения. Расхож¬
дения между модальностью и значением той или иной формы на¬
клонения, имеющие место всякий раз, когда логический предикат
выражается не глагольным сказуемым, а каким-либо другим чле¬
ном, приводят к тому, что в предложении модальность выражается
дважды — формой наклонения глагола и модальными средствами,
приуроченными к тому члену предложения, который выражает
логический предикат. При гомогенном характере выражаемых
таким образом модальных значений модальное значение той или
иной формы наклонения глагола, если оно не соответствует мо-
198
дальнему значению, приуроченному к логическому предикату, со¬
держится в предложении как бы в снятом виде, и модальная хара-
теристика содержания предложения определяется модальным зна¬
чением, выражаемым на логико-грамматическом уровне. Если же
модальные значения, выражаемые на логико-грамматическом и
синтаксическом уровне, т. е. формой наклонения, являются гете¬
рогенными, оба они выступают как компоненты модальной харак¬
теристики содержания предложения, указывая и на степень его
достоверности с точки зрения говорящего, и на характер объек¬
тивных связей, которые отражаются в нем.
Рассматривая соотношение модальности и наклонения в син¬
хронном плане, следует также отметить, что категория модально¬
сти в указанном выше понимании и категория наклонения, во
всяком случае в большинстве языков, различаются также не толь¬
ко по характеру и объему их значений, но и по характеру грамма¬
тических средств их выражения. Как уже отмечалось интонация
является универсальным показателем логико-грамматического
предиката и категории предикативности, а, следовательно, также
и модальности. Показателями предикативности, а вместе с тем
и модальности, являются также специальные морфемы, присоеди¬
няющиеся к тому члену предложения, которым выражается логичес¬
кий предикат суждения-сообщения. Модальность может также
выражаться специальными служебными модальными словами,
передающими модальные значения степени достоверности содер¬
жания предложения. Так, например, в русском языке эти значе¬
ния передаются такими словами, как может быть, вероятно, воз¬
можно, конечно, несомненно и т. п. Модальные значения могут вы¬
ражаться также специальными глагольными суффиксами, кото¬
рые в отличие от суффиксов, образующих глагольные формы на¬
клонения, не являются конечными в глагольной форме.
Все указанные выше способы выражения модальности как яв¬
ления логико-грамматического уровня предложения есть, напри¬
мер, в нивхском языке. В отличие от этого наклонения глагола
образуются или посредством суффиксов, являющихся конечны¬
ми в глагольной форме (синтетические формы наклонения), или
также и с помощью служебных слов, и в том числе частиц (аналити¬
ческие формы наклонения).
Что касается характера и объема значений, выражаемых на ло¬
гико-грамматическом уровне и на синтаксическом уровне, то их
соотношение является весьма различным в языках разных типов,
и эта проблема нуждается в дальнейшем исследовании. И здесь
прежде всего нуждается в решении, и притом применительно к каж¬
дому конкретному языку, вопрос о том, есть ли достаточные осно¬
вания объединять в пределах одной грамматической категории
наклонения значения совершенно различной природы: значения,
дифференцирующие различные виды коммуникации (повелитель¬
ное, а в некоторых языках и вопросительное наклонение наряду
199
с изъявительным наклонением); значения, выражающие различные
субъективные состояния человека (волеизъявления, желания
ит. п.); различные виды значений субъективной и объективной мо¬
дальности.
Решая этот вопрос применительно к тому или иному конкрет¬
ному языку, необходимо учитывать, действительно ли формаль¬
ная сторона и характер самих значений дают достаточные основа¬
ния, чтобы рассматривать соответствующие явления как образую¬
щие один парадигматический ряд и единую грамматическую кате¬
горию — категорию наклонения глагола.
Приведенные выше данные из многих языков, и прежде всего те,
которые показывают, что между модальностью и наклонением
имеются существенные расхождения, дают основание внести уточ¬
нение в то широко распространенное положение, согласно которому
наклонение, будучи категорией глагола, есть вместе с тем предика¬
тивная категория. Предикативной категорией, т. е. категорией,
характеризующей все предложение, является лишь модальность
логико-грамматического уровня. Что же касается категории на¬
клонения, то ее следует рассматривать как сказуемостную, а не
предикативную категорию. Вместе с тем нуждается в уточнении
и определение, которое обычно дается категории наклонения. По
нашему мнению, наклонение характеризует оценку со стороны го¬
ворящего той связи, которая устанавливается в предложении ме¬
жду подлежащим (или грамматическим субъектом) и глаголом -
сказуемым в плане ее соответствия с действительностью и харак¬
тера объективных связей между действующим лицом (или носите¬
лем действия) и действием, каковая (оценка) выражается глаголь¬
ной формой синтаксического словоизменения.
В отличие ог этого, модальность представляет собой явление
логико-грамматического уровня, характеризует оценку со сторо¬
ны говорящего степени достоверности содержания предложения
или характер отражаемых в нем объективных связей и выражается
самыми различными языковыми средствами (фонетическими — ин¬
тонацией, синтетическими и аналитическими формами, ив том чис¬
ле формами наклонения глагола, специальными служебными сло¬
вами, и в том числе частицами с модальным значением, а также
Синтаксическими средствами).
Члены предложения
и компоненты суждения, вопроса, побуждения
Над грамматическими и прежде всего синтаксическими ис¬
следованиями в области индоевропейских языков вплоть до сере¬
дины XIX в. довлели принципы логической грамматики, впервые
в виде законченной системы сформулированные в так называе¬
мой философской грамматике Пор-Рояля, изданной в 1660 г., ко¬
200
торая в свою очередь в значительной мере основывалась на фор¬
мальной логике Аристотеля и рационализме Р. Декарта.
Основной и исходный принцип авторов философской грамма¬
тики заключался в том, что «нельзя разобраться в разных значе¬
ниях, заключенных в словах, пока не поймешь, что происходит
в наших мыслях, поскольку слова были изобретены лишь для
того, чтобы постичь наши мысли». Отрицание хотя бы и относи¬
тельной самостоятельности языка, отнюдь не являющееся неиз¬
бежным следствием того положения, что язык имеет своим функцио¬
нальным назначением выражение человеческой мысли, привело
авторов философской грамматики к ошибочному пониманию при¬
роды языка, к сведению языка лишь к его материальной (звуко¬
вой) стороне. В соответствии с этим пониманием языка авторы
философской грамматики определяют слова «как четко произно¬
симые звуки, которые человек употребляет как знаки для ото¬
бражения своих мыслей» х.
В области синтаксиса следствием такого подхода к языку было
полное отождествление суждения и предложения с его содержа¬
тельной стороны, а также структуры суждения и предложения.
Авторы философской грамматики, различая три операции ума —
понятие, суждение и умозаключение,— определяют предложение
следующим образом: «Суждение, которое мы производим о предме¬
тах, так, например, когда я говорю la terre est ronde < земля круг¬
лая', называется предложением; таким образом, всякое предложе¬
ние обязательно состоит из двух членов: один называется субъек¬
том, т. е. то, о чем утверждается, так, например, земля, другой на¬
зывается атрибутом, т. е. то, что утверждается, например, круг¬
лая*, кроме того, имеется связка между этими членами est Сесть\
Легко заметить, что два члена суждения собственно относятся к
первой операции ума (понятию.— В. П.), поскольку это являет¬
ся тем, что мы воспринимаем (понимаем) и что является объектом
нашей мысли, в то время как связка принадлежит второй операции
ума, которую собственно можно назвать действием нашего ума и
образом наших мыслей» 2.
Эти определения субъекта и атрибута как элементов структуры
суждения и его словесного (звукового) выражения—предложения
были впоследствии, после возникновения теории членов предло¬
жения, перенесены почти без всяких изменений на подлежащее и
сказуемое как члены предложения. «Всякое предложение,— пи¬
шет А. X. Востоков,— состоит из двух частей, называемых под¬
лежащим и сказуемым. Подлежащее есть имя предмета, о котором
говорится, сказуемое — глагол и все то, что о предмете говорится,
например: Солнце сияет, Науки полезны, Праздность есть порок.
1 Grammaire generale et raisonnSe de Port-Royal par Arnauld et Lan¬
celot. Paris, 1810, стр. 267.
2 Ibid., p. 352.
8 Панфилов В. 3.
201
В этих предложениях подлежащее есть солнце, науки, празд¬
ность', сказуемые — сияет, полезны, есть порок» 3.
По существу так же, как и А. X. Востоков, определяет подле¬
жащее и сказуемое И. Давыдов. «В суждении,— говорит И. Давы¬
дов,— одно понятие показывает действие, другое — предмет, в
котором действие обнаруживается; в предложении первое назы¬
вается сказуемым, второе — подлежащим. В следующем предло¬
жении Весна приближается действие обнаруживается в весне,
поэтому приближается — сказуемое, а весна — подлежащее» 4.
Такого рода определения подлежащего и сказуемого почти без
всяких изменений до недавнего времени фигурировали в научных
описательных грамматиках и до последнего времени сохранялись
в школьных грамматиках, хотя они не имели собственно граммати¬
ческого значения, так как не указывали собственно языковых при¬
знаков этих членов предложения.
За последние сто лет в языкознании, в основном в результате
критики логического направления грамматики сторонниками пси¬
хологического направления, было немало сделано для преодоле¬
ния логицизма в определении таких членов предложения, как под¬
лежащее и сказуемое, и в подходе к синтаксическому анализу пред¬
ложения в целом.
В частности, в настоящее время подавляющее большинство язы¬
коведов и философов 5 признает, что традиционные, идущие от
логической грамматики определения подлежащего и сказуемого,
согласно которым подлежащее есть то, о чем говорится в предло¬
жении, а сказуемое есть то, что о нем говорится в предложении,
есть определение субъекта и предиката суждения, а точнее гово¬
ря, предмета суждения и предиката суждения, так как субъект
суждения есть понятие о предмете суждения, т. е. понятие о том,
о чем говорится в предложении, но не само то, о чем говорится в
предложении. Поэтому в последнее время при определении поня¬
тий подлежащего и сказуемого делаются попытки ввести собствен¬
но грамматические формальные признаки. Так, например, в акаде¬
мической грамматике русского языка эти понятия определяются
следующим образом: «Подлежащее — это главный член двусостав¬
ного предложения, грамматически независимый от других членов
3 А. X. Востоков. Русская грамматика, по начертанию его же сокра¬
щенной грамматики полнее изложенная. СПб., 1851, стр. 111.
4 И. Давыдов. Опыт общесравнительной грамматики русского языка.
СПб., 1854, стр. 277.
6 В виде исключения здесь можно, например, назвать работу: В. Н.М о р о з.
Мысль и предложение. Ташкент, 1960.— Автор полностью отождест¬
вляет суждение и предложение и не видит даже необходимости в особых
грамматических понятиях подлежащего и сказуемого при наличии понятий
логического субъекта и предиката. В. Н. Мороз утверждает также, что
во всех типах предложений-суждений выделяются подлежащее, или
логический субъект, и сказуемое, или логический предикат (глава вторая,
и в особенности стр. 84—114).
202
предложения, выражаемый обычно именем существительным,
местоимением или другим склоняемым словом в форме именитель¬
ного падежа и обозначающий предмет (в широком смысле этого
слова), признак (действие, состояние, свойство, качество) которого
определяется в сказуемом» в. «Сказуемое — это главный член дву¬
составного предложения, грамматически зависящий от подлежа¬
щего, обычно выражающийся личной формой глагола, именем
существительным или причастием и обозначающий признак (дей¬
ствие, состояние, свойство, качество) того предмета, который выра¬
жен подлежащим» 7. Правда, нельзя не отметить, что вместе с тем
эти определения в скрытом виде включают в себя и трационные
определения (подлежащее обозначает «предмет (в широком смысле
этого слова), признак (действие, состояние, свойство, качество) ко¬
торого определяется в сказуемом», а сказуемое обозначает «при¬
знак (действие, состояние, свойство, качество) того предмета, кото¬
рый выражен подлежащим».
Нельзя также не согласиться с К. Л. Эбелингом в том, что такого
рода определения подлежащего и сказуемого содержат логичес¬
кую ошибку, так называемый круг в определении, так как подлежа¬
щее и сказуемое определяются через понятия двусоставного пред¬
ложения, но сами предложения могут быть определены как дву¬
составные, если в них есть подлежащее и сказуемое8.
Многие лингвисты отмечают также, что не во всех типах пред¬
ложения можно выделить подлежащее и сказуемое. В подтвер¬
ждение этого рассматривались не только различные типы односостав¬
ных предложений 9, но и некоторые типы двусоставных предло¬
жений. Так, например, А. А. Шахматов отмечал, что «есть и такие
виды двусоставных предложений, в которых оба состава граммати¬
чески не связаны, не согласованы между собой; их главные чле¬
ны, — продолжает он,— назовем главным членом господствую¬
щего состава и главным членом зависимого состава» 10. Шахматов
в этой связи рассматривал такие предложения, как У меня есть
деньги (деньги — главный член господствующего состава, есть —
главный член зависимого состава).
В грамматических исследованиях по русскому языку в послед¬
нее время уделяется большое внимание выделению и классифика¬
ции тех типов двусоставных предложений, которые не могут быть
подведены под традиционную схему подлежащно-сказуемостного
8 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1. М., 1954, стр. 370.
7 Там же, стр. 386.
8 С. L. Ebeling. Subject and Predicate, especially in Russian. s*-Graven-
hage, Mouton, 1958, стр. 3.
8 Так, например, в академической «Грамматике русского языка» в связи с
этим справедливо отмечается, что «было бы бесцельно стремиться к разы¬
сканию и установлению «подлежащих» и «сказуемых» или каких-нибудь
их «эквивалентов» во всех типах односоставных предложений» (стр. 73).
10 А. А. Шахматов. Синтаксис русского языка. JL, 1941, стр. 31.
8*
203
состава. Как отмечает Г. А. Золотова, в такого рода предложениях
«имеются свои организующие компоненты, постоянные и перемен¬
ные. И если для предложений, сообщающих о действии
предметов (разрядка автора.— В. П.), основная модель
организуется сочетанием синтаксической формы имени в номина¬
тиве с личной синтаксической формой глагола, для предложений,
сообщающих о качестве предмета (разрядка автора.
В. П.),— сочетанием синтаксической формы имени в номинативе
с синтаксической формой прилагательного, то для многих других
типовых значений основные модели организуются компонентами,
отнюдь не совпадающими с традиционными главными членами
предложения» п.
В этой связи Г. А. Золотовой выделяется целый ряд таких мо¬
делей предложения: 1) Предложения, содержащие «количе¬
ственную характеристику предметов и ор¬
ганизуемые сочетанием двух компонентов, один из которых на¬
зывает характеризуемый предмет синтаксической формой имени
в родительном падеже, а другой постоянно обозначает количест¬
во» (Лыжников — сотни] Нас мало и т. п.); 2) Предложения, сооб¬
щающие о субъекте иобъекте обладания, в ко¬
торых субъект обозначается синтаксической формой «у + роди¬
тельный падеж», а объект — формой номинатива или ее эквива¬
лентом (У них новая квартира] У соседей был сад и т. п.) и многие
другие модели 12.
Г. А. Золотова в связи с этим справедливо указывает, что «для
возникновения предикативных отношений в предложении, а сле¬
довательно, и для возникновения самого предложения нужны не
канонизированные подлежащее и сказуемое, а значимые элементы,
благодаря сочетанию которых осуществляется смысловое назначе¬
ние предложения» 13.
Де Гроот указывает, «что не все предложения допускают грам¬
матический субъектно-предикатный анализ» 14. Он же отмечает, что
подлежащее и сказуемое «могут быть определены единственно в
терминах частей речи» и что применительно к английскому языку
подлежащее может быть определено «как член словесной группы,
которая содержит местоимение в субъектном падеже или его экви¬
валент, обычно имя (John died) или именную группу (The old king
died)», а сказуемое как «член предложения, который содержит фи¬
нитный глагол» 1В.
11 Г.А. Золотова. О структуре простого предложения в русском язы¬
ке.— ВЯ, 1967, № 6, стр. 92.
12 Там же, стр. 92 и след.
13 Там же, стр. 94.
14 A. Willem de Groot. Subject — Predicate Analysis, стр. 311.
15 Там же.— Ср. следующее высказывание А. Потебни по этому поводу; «Ес¬
ли бы мы не различали частей речи, то тем самым мы бы не находили раз¬
ницы между отношениями подлежащего и сказуемого, определяемого и
204
Тем не менее логицизм еще до настоящего времени дает о себе
знать во многих работах при решении вопроса о критериях выде¬
ления членов предложения, и в том числе главных членов предло¬
жения. Это, в частности, проявляется как в том, что главные члены
предложения — подлежащее и сказуемое выделяют и в таких ти¬
пах двусоставных предложений индоевропейских языков, в которых
они не противопоставляются по морфологическим признакам,
свойственным им в остальных типах предложений, так и в том, что
в языках со слабой степенью развития синтетизма члены предложе¬
ния вообще выделяются без достаточной опоры на собственно мор¬
фологические признаки. Так, авторы академической грамматики
русского языка, отступая от приведенных выше определений под¬
лежащего и сказуемого, считают возможным выделять подлежащее
и сказуемое в ряде типов предложений только по признаку поряд¬
ка слов; они пишут по этому поводу следующее: «Однако роль по¬
рядка слов как способа различения грамматических подлежащего
и сказуемого предложения или как средства выделения подлежа¬
щего выступает лишь в строго определенных типах предложений:
в предложениях тождества, в предложениях с инфинитивом и пре¬
дикативным наречием или формой существительного в именитель¬
ном падеже и т. п. Ср.: Мечта моего сына — стать художником;
Стать художником — его заветная мечта» 1в.
Таким образом, используя порядок слов, а не морфологические
признаки как критерий выделения подлежащего и сказуемого в
названных типах предложения, авторы академической грамматики,
имея в виду эти случаи, по существу вкладывают иное содержа¬
ние в понятие подлежащего и сказуемого, чем в приведенных выше
определениях, и, следовательно, допускают явную непоследова¬
тельность в трактовке этих понятий.
Главное же, однако, заключается в том, что, во-первых, с из¬
менением порядка слов, например, в предложениях тождества
одно и то же слово должно рассматриваться то как подлежащее, то
как сказуемое ср.: Москва — столица СССР и Столица СССР —
Москва; Грушницкий — юнкер и Юнкер — Грушницкий и что,
во-вторых, имплицитно то или иное слово определяется как под¬
лежащее или сказуемое этого типа предложения в зависимости от
того, выражает ли оно логический субъект (понятие о предмете
мысли, то, о чем говорится в предложении, стоит на первом месте)
или логический предикат (понятие о признаке предмета, то, что
говорится в предложении) стоит на втором месте. Причина всех
этих трудностей и противоречий, имеющих место при синтаксиче¬
ском анализе ряда типов в синтетических языках, состоит в том, что
понятиям подлежащего и сказуемого приписывается такого рода
всеобщность, которой они не обладают и в языках этого типа.
определения, дополняемого и дополнения...» (А. Потебня. Мысль и
язык. Изд. 2. Харьков, 1892, стр. 146).
16 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1, стр. 93.
205
В основу построения логически последовательной и непротиворечи¬
вой синтаксической теории членов предложения применительно к
языкам этого типа должны быть положены следующие принципы:
1) подлежащее и сказуемое есть основание выделять лишь в
тех типах предложения, где они действительно выступают как
грамматически организующие центры предложения, противопоста¬
вляемые друг другу по определенным грамматическим и в том
числе морфологическим признакам 17; 2) нет никаких собственно
языковых оснований для выделения подлежащего и сказуемого в
тех типах предложения, в которых в настоящее время обычно вы¬
деляют так называемые неморфологизованные подлежащее и
сказуемое; 3) в такого рода предложениях выделяются лишь ло¬
гические, точнее говоря логико-грамматические, субъект и преди¬
кат, но не подлежащее и сказуемое.
Что касается аналитическо-агглютинирующих языков типа
китайского, то вопрос о принципах выделения членов предложения
в этих языках по существу остается открытым и в качестве крите¬
риев их выделения предлагаются самые различные признаки. Так,
в китайской грамматической традиции подлежащее определялось
или как субъект действия, а дополнение — как объект действия;
или как любое имя, стоящее перед сказуемым, а дополнение как
имя, стоящее после сказуемого; или как то, о чем сообщается в
предложении 18.
Некоторые советские китаисты, отмечая, что «если исходить
из всех трех критериев, то окажется, что для одного ряда глагольных
предложений все эти критерии применимы одновременно, а для
другого ряда они исключают друг друга» 19, видят выход в том,
17 Как известно, в русской грамматической традиции по этому вопросу пред¬
ставлены две основные точки зрения. В соответствии с первой точкой зре¬
ния подлежащим может считаться только имя в именительном падеже (по
мнению А. А. Потебни, также и в звательном падеже). Эту точку зрения
разделяли А. А. Потебня (см.: А. А. Потебня. Из записок по русской
грамматике, т. I—П.М., 1958, стр. 100—101); А. В. Попов («Синтаксиче¬
ские исследования. Именительный, звательный и винительный». Воро¬
неж, 1881, стр. 306); Е. Ф. Будде («К учению о синтаксисе простого пред¬
ложения». Отд. оттиск. СПб., 1894, стр. 18); Д. Н. Овсянико-Куликовский
(«Синтаксис русского языка». СПб., 1862, стр. 178), а также А. А. Шахма¬
тов, А. М. Пешковский, И. И. Мещанинов и другие крупнейшие пред¬
ставители русского языкознания. В соответствии со второй точкой зрения
подлежащее может быть выражено и именем в косвенном падеже (Ф. И. Бус¬
лаев, В. В. Новоковский, В. А. Классовский и др.). Эта точка зрения
защищается некоторыми авторами и в настоящее время (см., например:
Е.А. Седельников. Структура простого предложения с точки
зрения синтагматических и парадигматических отношений.— НДВШ. Фи-
лол. науки, 1961, № 3. Историю вопроса см.: В. В. Виноградов.
Из истории изучения русского синтаксиса. М., 1958).
18 См.: С. Е.Яхонтов. Члены предложения в китайском языке. «Уч. зап.
ЛГУ», 1958, серия востоковедных наук, вып. 6; Н. В. Солнцева.
О критериях определения подлежащего глагольного предложения в ки¬
тайском языке. «Некоторые вопросы китайской грамматики». М., 1957.
19 Н. В. С о л н ц е в а Указ. соч., стр. 24.
206
чтобы для каждого типа предложения установить свои критерии
подлежащего 20. Однако такого рода решение этого вопроса вряд
ли можно считать приемлемым, ибо если для каждого типа предло¬
жения будут установлены особые признаки подлежащего, то в этом
случае каждый раз термин подлежащее будет употребляться в осо¬
бом значении, и единое для всех типов предложения понятие под¬
лежащего будет отсутствовать. Иначе говоря, при таком решении
вопроса следует говорить не об одном члене предложения подле¬
жащее, а о разных членах предложения, которые будут иметь
только общее название. Нельзя также согласиться с тем, что в по¬
нятие подлежащего включаются в этих случаях 21 не граммати¬
ческие, а логические в широком смысле этого слова признаки,
такие, как то, что оно обозначает производителя действия и ис¬
ходный пункт высказывания, т. е. логический субъект.
Непосредственное отношение к вопросу о критериях выделе¬
ния главных членов предложения имеет также проблема сущности
эргативной конструкции в ее отличии от пассивной конструкции
предложения.
В теории эргативной конструкции предложения наиболее спор¬
ным является вопрос о том, как следует квалифицировать в син¬
таксическом плане те члены предложения, один из которых выра¬
жает субъект действия 22, обозначенного переходным глаголом,
и стоит в эргативном (обычно косвенном) падеже, а другой выража¬
ет объект действия и стоит в основном или в именительном падеже.
Те авторы, которые определяют первый из них как косвенное до¬
полнение, а второй как подлежащее, считают, что в соответствую¬
щих случаях имеет место пассивная конструкция предложения
и переходный глагол является пассивным по своему значению,
другие же, усматривая в первом случае подлежащее, а не косвен¬
ное дополнение, а во втором случае прямое дополнение, а не под¬
лежащее, считают, что в этих случаях мы имеем дело не с залого¬
вой дифференциацией соответствующих предложений, а с особой
конструкцией предложения, в которой подлежащее в отличие от
номинативной конструкции при непереходном глаголе выступает
в ином падеже 23.
20 Там же, стр. 26.
21 Там же, стр. 46.
22 В языковедческой литературе субъект действия нередко отождествляется
с логическим субъектом как структурным компонентом суждения (см.,
например: Е. С. Истрина. Субъект и подлежащее как синтаксические
термины. «Уч. зап. Казахского гос. ун-та им. С. М. Кирова», т. XI, 1946,
стр. 26), что неверно, так как понятие о предмете мысли (логический субъект)
в суждении, вопросе и побуждении сплошь и рядом может не совпадать с
понятием о субъекте (носителе) действия, будучи выраженным каким-
либо знаменательным словом, не обозначающим это последнее понятие
(см. выше, стр. 113 и след, настоящей работы).
23 По этому вопросу см.: «Эргативная конструкция предложения». М., 1950;
И. И. Мещанинов. Типологические сопоставления и типология
207
Нам уже приходилось отмечать, что при решении вопроса о
том, является ли соответствующая конструкция предложения
пассивной или эргативной, определяющим является то, действи¬
тельно ли имя в эргативном падеже, обозначающее субъект
действия, выступает как организующий центр предложения и,
в частности, какое отражение оно получает в форме глагола-
сказуемого. В связи с этим представляется, что в тех языках,
как, например, в аварском, где имя в косвенном падеже, выражаю¬
щее субъект действия, не выступает как организующий центр
предложения, а таковым является имя в основном падеже, нет
оснований считать, как это делают некоторые авторы, подлежащим
первое из них 24. Тот факт, что имя в косвенном падеже в этих
случаях выражает субъект действия, не может быть решающим,
поскольку отсутствуют собственно языковые (грамматические)
признаки, которые бы позволяли рассматривать соответствую
щий член предложения в качестве его главного, организующего
центра. Лишь в тех языках, где имя в эргативном падеже, обозна¬
чая субъект действия, выступает в качестве организующего цент¬
ра предложения, что проявляется в том, что оно находит отраже¬
ние особыми формальными показателями в форме глагола-ска¬
зуемого, его следует рассматривать как подлежащее, как, нап¬
ример, в некоторых палеоазиатских 2В, кавказских и других
языках.
систем.— НДВШ. Филол. науки, 1958, № 3; «Эргативная конструкция
предложения в языках различных типов». Л., 1967.
24 См.: В. 3. П а н ф и л о в. Грамматика и логика. М.— Л., 1963, стр. 61 —
62; стр. 70—73.— В последнее время применительно к дагестанским язы¬
кам аналогичную точку зрения высказывает 3. Г. Абдуллаев: «Эргатив¬
ный падеж лишь в том случае следует считать выразителем грамматиче¬
ского подлежащего, если он имеет личное или классное суффиксальное
согласование глагола-сказуемого. Эргативный падеж, лишенный со¬
гласования глагола-сказуемого, не может считаться выразителем грамма¬
тического подлежащего, он является выразителем второстепенного члена
предложения». Исходя из этого, 3. Г. Абдуллаев считает, что в аварском,
а также чеченском языке эргативной конструкции не существует (3. Г. А б-
д у л л а е в. Эргативная конструкция предложения в горских письмен¬
ных языках Дагестана. «Эргативная конструкция предложения в языках
различных типов», стр. 198—199).
25 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика и логика, стр. 70—72.— К этой
точке зрения склоняется также А. Н. Жукова, анализируя соответству¬
ющие явления в языках чукотско-камчатской группы (см.: А. Н. Жу¬
кова. Выражение подлежащего в эргативной конструкции предложения
в чукотско-камчатских языках. «Эргативная конструкция предложения
в языках различных типов», стр. 236). Иной точки зрения придерживается
П. Я. Скорик, который считает, что имя в эргативном падеже, выражающее
субъект действия, является косвенным дополнением, а в качестве подле¬
жащего следует рассматривать имя в абсолютном падеже, выражающее
объект действия (см.: П.Я. Скорик. Эргативная конструкция предло¬
жения в чукотско-камчатких языках. «Эргативная конструкция предло¬
жения в языках различных типов»).
208
Для решения проблемы о сущности эргативной конструкции
в ее отношении к страдательной конструкции особый интерес пред¬
ставляют соответствующие данные из хантыйского языка, в ва-
ховском диалекте которого параллельно существуют пассивная,
эргативная и номинативная конструкция предложения с переход¬
ным глаголом. Приведем примеры:
Пассивная конструкция
Цунэ нипик лецэллы ‘Человеком (букв.: ‘со стороны человека’)
книга читается’ и Цуна нипикэт лецэллат ‘Человеком (букв.:
‘со стороны человека’) книги читаются’ (цунэ ‘человеком’ в
местном падеже, нипик ‘книга’ в основном падеже, в глагольной
форме отражается только имя в основном падеже).
Эргативная конструкция
Цунэ нипик лвцэвэл ‘Человек (букв.: ‘со стороны человека’)
книгу читает "аЦунэ нипик лецэллэты ‘Человек (букв.: ‘со сто¬
роны человека’) книгу читает (цунэ ‘человек’ в местном падеже,
нипик ‘книгу’ в основном падеже; в первом примере в глагольной
форме отражается только имя в местном падеже — субъектное
спряжение глагола, во втором — имя в местном и основном паде¬
же — субъектно-объектное спряжение глагола).
Номинативная конструкция
Ду нипик лецэвэл ‘Человек читает книгу’и Цу нипикэт лецэлэллэ
‘Человек читает книги’ (цу ‘человек’, нипик ‘книга’, нипикэт
‘книги’ все в основном падеже; в первом случае в глагольной фор¬
ме отражается только существительное цу ‘человек’ — субъект¬
ное спряжение глагола, во втором — оба существительные —
субъектно-объектное спряжение глагола) 26.
Из приведенных примеров видно, что и в пассивной, и в эрга¬
тивной конструкции субъект действия выражается именем в мест¬
ном падеже, но только в последнем случае оно становится подле¬
жащим, поскольку только здесь, отражаясь в глагольной форме,
оно выступает как грамматически организующий центр предло¬
жения.
Аналогичные факты отмечает А. Н. Баландин в мансийском язы¬
ке, в котором, как и в ваховском диалекте хантыйского языка,
существуют номинативная, эргативная и пассивная конструкции
предложения, причем в мансийском языке субъект действия, в от¬
личие от хантыйского языка обозначается не местным, а напра¬
вительным падежом 27.
Несомненно, что при возникновении подлежащего в косвенном
(эргативном) падеже решающую роль сыграло то обстоятельство,
что имя в этом падеже в определенный период стало обозначать
28 Примеры из ваховского диалекта хантыйского языка получены от Н. И.
Терешкина, за что автор выражает ему свою благодарность.
27 А. Н. Баландин. Обско-угорские конструкции глагольного предло¬
жения со «скрытым субъектом». «Эргативная конструкция предложения в
языках различных типов», стр. 299—300.
209
реальный субъект (носителя) действия в отличие от первоначальной
функции имени в том же падеже в пассивной конструкции предло¬
жения, где оно, по-видимому, обозначало посредника в выполне¬
нии действия, а не субъект действия.
По мнению X. К. Уленбека, разработавшего, в основном на ма¬
териалах языков индейцев Северной Америки, теорию пассивного
характера переходного глагола в эргативной конструкции, этим
третьим для «примитивного мышления» будут «действующие, по¬
мимо человека, тайные силы, для которых последний служит толь¬
ко послушным и пассивным орудием» 28. Эта точка зрения Улен¬
бека находит известное подтверждение в мифологии многих так
называемых первобытных народов, и в том числе, например, в ми¬
фологии обско-угорских народов. «Древние мифы обско-угорских
народов,— пишет в этой связи А. Н. Баландин,— донесли до нас
«скрытый субъект» в том виде, в каком он реально существовал в
мышлении далеких предков современных манси и ханты. Это —
торэм снебо\ которое в сознании древних манси и ханты вопло¬
щало в себе могучие силы природы. Выступая в мифах в качестве
олицетворенной силы, торэм перевоплощается в те явления при¬
роды, которые составляют материальные части его бытия... В ман¬
сийских мифах торэм выступает как активный деятель, напри¬
мер: Нуми-Торум асюм вари сНуми-Торум (Верхнее — Небо)
батюшка мой делает...’»28
Однако едва ли можно считать, что наличие такого рода мифо¬
логических воззрений у этих народов может служить в качестве
исчерпывающего объяснения причин генезиса пассивной конст¬
рукции предложения.
Грамматическая категория залога
и категории субъекта (носителя) действия,
объекта действия и действия.
Эргативная конструкция предложения
Традиционное определение залога как грамматической катего¬
рии гласит: «Категория залога обозначает отношение1 между субъ¬
ектом действия (производителем действия) и объектом, находящим
свое выражение в форме глагола»2. Или, несколько иначе, за¬
лог определяется как «выражение в глагольной форме отношения
действия к субъекту и объекту его (принимая во внимание и воз¬
можное отсутствие объекта)» 3. Таким образом, согласно этим оп-
28 А. Н. Баландин. Указ, соч., стр. 304.
1 Грамматика русского языка,т. I, стр. 412.— В другом месте в той же грамма¬
тике, откуда взято это определение, говорится, что залог обозначает изме¬
нение отношений между производителем действия (субъектом) и объектом
действия (т. I, стр. 415).
2 «Грамматика русского языка», т. I, стр. 412.
3 «Современный русский язык. Морфология». М., 1952, стр. 333.
210
ределениям в грамматической категории залога непосредственно
отражаются отношения между субъектом и объектом действия или
отношения между действием и субъектом и объектом действия,
т. е. утверждается, что значение грамматической категории залога
формируется на основе таких логических в широком смысле этого
слова категорий, как категории действия, субъекта и объекта дей¬
ствия.
Ни одно из приведенных выше определений нельзя считать
правильным, поскольку лишь учет характера отношения действия
к субъекту и объекту его или отношения между субъектом и объек¬
том действия не дает возможности отграничивать отдельные виды
залогов глагола друг от друга. Так, например, в русском языке
выделяются особые страдательный и действительный залоги, кото¬
рые обозначают одни и те же отношения между
субъектом и объектом действия или действия
к субъекту и объекту его, что признается и авторами
приведенного выше определения, которые пишут по этому поводу
следующее: «Действительные и страдательные обороты в русском
языке представляют собой параллельные конструкции, по-разно¬
му отражающие в языке, в зависимости от целей, стоящих перед
говорящими, одни и те же отношения действительности» 4. В связи
с этим при отграничении страдательного и действительного залогов
в русском языке вводятся дополнительные признаки: «Под страда¬
тельным значением в грамматическом смысле разумеется такое
отношение между производителем действия и объектом действия,
когда реальный объект действия выступает в предложении как под¬
лежащее — в форме именительного падежа, а реальный произво¬
дитель действия выступает как дополнение — в форме творитель¬
ного падежа без предлога ...» 6
Таким образом, хотя грамматическая категория залога дейст¬
вительно формируется на основе отражения отношений действия
к субъекту и объекту его, условием выделения того или иного за¬
лога является не только наличие специальной глагольной формы,
указывающей на соответствующий тип отношения действия к
субъекту и объекту его, но и некоторые другие грамматические
признаки, а именно: тип соотношения подлежащего и дополнения с
субъектом и объектом действия. Исходя из этого можно предложить
следующее определение залога: категория залога глагола харак¬
4 Там же, стр. 345.
6 Там же, стр. 416.— Аналогичные соображения по этому поводу высказы¬
вает О. Есперсен: «То, что было дополнением (или одним из дополнений) в
активной конструкции, становится подлежащим (в пассивной конструкции.—
В. П.), а то, что было подлежащим в активной конструкции, выражается
либо с помощью предложной группы (в английском языке с предлогом by,
ранее of; во французском с предлогом par и de, в латинском с ab и т. д.),
либо просто падежной формой (творительный или отложительный падеж)»
О. Есперсен. Философия грамматики. М., 1958, стр. 187; см. также:
Г. Пауль. Принципы истории языка. М., 1960, стр. 333—334.
211
теризует то или иное соотношение подлежащего (грамматического
субъекта) и дополнения (грамматического объекта) с субъектом и
объектом действия, определяемое глаголом и приуроченное к его
определенной форме 6. Таким образом, категория залога являет¬
ся сложной синтаксико-морфологической категорией, определяю¬
щей структуру самого предложения 7.
В связи с данным выше определением залога необходимо раз¬
личать следующие понятия: понятие субъекта действия, которое
указывает на реального исполнителя (носителя) действия; понятие
логического субъекта как одного из членов суждения, указываю¬
щего на предмет, о котором сообщается в предикате что-либо новое
для собеседников; понятие о подлежащем как об одном из органи¬
зующих наряду со сказуемым грамматических центров предло¬
жения, характеризуемого определенными для каждого языка грам¬
матическими признаками; понятие грамматического субъекта и
понятие грамматического объекта. Во-первых, хотя подлежащее
есть специфическая форма выражения логического субъекта, этот
последний, как показано выше (см. стр. 113 и след, настоящей рабо¬
ты) , может быть выражен также каким-либо другим членом предло¬
жения или группой членов предложения. Во-вторых, именно много¬
образие типов соотношения подлежащего и дополнения с субъек¬
том и объектом действия, каждый из которых (типов соотношения)
приурочен к определенной глагольной форме, дает основание для
выделения различных залогов (см. ниже). В-третьих, хотя подле¬
жащее и грамматический субъект, равно как дополнение и грамма¬
тический объект, указывают всегда на одно и то же понятие, грам¬
матический субъект и грамматический объект могут получить от¬
дельное соответственно от подлежащего и дополнения выражение в
форме глаголов, в том числе в тех случаях, когда подлежащее и до¬
полнение как члены предложения отсутствуют и когда, следова¬
тельно, можно говорить лишь о соотношении субъекта и объекта
действия с грамматическим субъектом и объектом.
6 См.: В. 3. П а н ф и л о в. О залоге глагола в нивхском языке. «Вопросы
грамматики». М.— Л., 1960, стр. 103—121.— В несколько иной формули¬
ровке, но по существу тождественное предложенному нами в этой работе
дается определение залога А. А. Холодовичем: «Залог есть регулярное
обозначение в глаголе соответствия между единицами синтаксического
уровня (подлежащим и дополнением.— В. Л.) и единицами семантического
уровня (субъектом и объектом.— В. П.). Короче, залог — это граммати¬
чески маркированная в глаголе диатеза» (А. А. X о л о д о в и ч. Залог.
«Категория залога». Л., 1970, стр. 13).
7 Имея в виду это обстоятельство, акад. И. И. Мещанинов отмечает, что
«залоговое... изменение глагола отражает изменение синтаксических связей
в предложении, оно зависит от тех изменяющихся отношений к другим
членам предложения, которые обусловливаются смыслом предложения»
(И. И. Мещанинов. Члены предложения и части речи. М.— Л., 1945,
стр. 254-255).
212
Последнее положение требует некоторых разъяснений 8. Что
касается соотношения грамматического субъекта и подлежащего,
то достаточно в этой связи сослаться на русский язык, в котором
глагол своей формой согласуется с подлежащим и, таким образом,
форма глагола указывает на характер подлежащего, как, например,
в предложениях: Я ид-у; Ты ид-ешь\ Он ид-ет и т. д. Таким обра¬
зом, грамматический субъект выражается в этих случаях дважды—
отдельным словом, выступающим в функции подлежащего, и
грамматическими показателями в форме глагола — его личными
окончаниями. В определенном контексте, например в диалоге, под¬
лежащее может быть опущено, и тогда единственным средством вы¬
ражения грамматического субъекта останется личное окончание
глагола (Ид-у\ Ид-ешъ\ Ид-ет и т. п.).
В русском языке в форме глагола выражается только грамма¬
тический субъект, а грамматический объект может быть выражен
только отдельным словом, выступающим в функции дополнения. Но
существуют языки, в которых грамматический объект выражает¬
ся также и в форме глагола, например в языках с субъектно-объ¬
ектным спряжением глагола, таких, как чукотский, ненецкий или
эскимосский, в которых в форме глагола есть грамматические по¬
казатели, выражающие и грамматический субъект, и граммати¬
ческий объект9. Грамматический объект действия может быть выра¬
жен и только формой глагола. Так сравни в нивхском два предло¬
жения: Н'и и^д' СЯ (его) убил’ (и- в форме глагола местоимен¬
ный показатель грамматического объекта) и Н'и ли^с к1 уд' СЯ волка
убил’, в котором грамматический объект выражается отдельным
словом, выступающим в функции прямого дополнения. В языках с
субъектно-объектным спряжением глагола в определенном контек¬
сте могут быть опущены и подлежащее, и дополнение, и, таким об¬
разом грамматический субъект и объект в этих случаях выражаются
только формой глагола.
Следует при этом подчеркнуть, что, говоря о выражении грам¬
матического субъекта подлежащим, мы отвлекаемся от лексичес¬
кого значения слова, выступающего в этой функции, и берем его
лишь как компонент синтаксической структуры предложения. Что
же касается вещественного, лексического значения слова, высту¬
пающего в функции подлежащего, то оно выступает как средство
обозначения реального субъекта (носителя) действия. Mutatis
mutandi это относится и к выражению грамматического объекта
дополнением как членом предложения.
8 См.: А. В. Турасова. О некоторых истолкованиях категории субъекта
в языкознании. «Уч. зап. Ульяновского гос. пед. ин-та им. И. Н. Улья¬
нова», т. XXI, вып. 3, 1968, стр. 54.
9 См., например: Г.А. Меновщиков. О категориях переходности и
залога в эскимосском языке; П.Я. Скорик. О категории залога в чу¬
котском языке; Н. М. Терещенко. О категории залога в самодийских
языках.— «Вопросы грамматики». М.— Л., 1960.
213
Как это следует из данного выше определения залога между ло¬
гическими в широком смысле этого слова категориями субъекта
(носителя) действия и объекта действия, с одной стороны, и грам¬
матическими категориями подлежащего и дополнения, с другой сто¬
роны, не существует однозначного соответствия, и в зависимости
от залога глагола они находятся в самых разнообразных отноше¬
ниях. Так, если в русском языке при действительном залоге гла¬
гола подлежащее выражает субъект действия, а дополнение — объект
действия (Рабочие строят дом), то при страдательном залоге
глагола мы имеем обратное соотношение: подлежащее выражает
объект действия, а дополнение субъект действия (Дом строится
(построен) рабочими), а при возвратно-среднем залоге глагола под¬
лежащее обозначает такой субъект действия, который вместе с тем
является и его объектом (Мальчик умывается). Во многих языках
выделяются и ряд других залогов, как, например, побудительный
залог, взаимный залог и другие. При побудительном залоге гла¬
гола подлежащее обозначает такой субъект действия, от которого
лишь исходит побуждение совершить соответствующее действие,
но которое совершается объектом побуждения; следовательно, при
этом залоге глагола дополнение будет обозначать объект, на кото¬
рый направлено побуждение совершить соответствующее действие
и который вместе с тем является субъектом этого действия. Так,
например, в нивхском языке имеем: Иф н'ах вигу д' сОн заставил
(попросил) меня пойти’. При взаимном залоге глагола подлежа¬
щее обозначает такой состоящий из нескольких лиц или животных
субъект действия, члены которого совершают действия, направ¬
ленные друг на друга. Так, например, в нивхском языке имеем:
Бэн'икхэ Иулукхэ ы^рыкон вывд'ху^Веник иИулук давно пожени¬
лись’.
Таким образом, категория залога глагола дает возможность вы¬
разить самые разнообразные, и иногда весьма сложные, отношения
между субъектом, объектом и действием. Следует,однако, при этом
иметь в виду, что, хотя в грамматической категории залога несом¬
ненно отражаются объективные связи между субъектом, объектом
и действием, это не исключает существенных различий между ка¬
тегориями залога в отдельных языках; во-первых, те или иные ви¬
ды этих отношений могут быть по-разиому отражены даже в одном
и том же языке, что мы, например, имеем при действительном и
страдательном залоге глагола, когда в первом случае подлежащее
обозначает субъект действия, дополнение — объект действия, а во
втором случае подлежащее обозначает объект действия, а допол¬
нение — субъект действия; во-вторых, эти отношения могут быть
выражены не только грамматическим способом, а именно: особыми
глагольными формами,—но и описательно, т. е. не в самих языко¬
вых формах. Если в нивхском языке существует особая глаголь¬
ная форма, наличие которой позволяет выделять побудительный
залог, то в русском языке те же отношения выражаются описатель¬
214
но, путем сочетания отдельных слов, а не особой глагольной фор¬
мой. Так, сравни нивхское и русское предложения: Иф н'ах ви-
гудг сОн заставил (попросил) меня пойти’, где русскому словосо¬
четанию заставил (попросил) пойти в нивхском языке соответст¬
вует один глагол вигу д' в форме побудительного залога.
Тот факт, что один и тот же тип субъектно-объектных от¬
ношений может быть по-разному отражен в одном языке (страда¬
тельная и действительная конструкция предложения) или в раз¬
ных языках, по-видимому, не может быть объяснен чисто языко¬
выми причинами.
Г. Паулем было высказано мнение, что одна из залоговых струк¬
тур предложения, а именно: страдательная конструкция предло¬
жения—обусловлена членением мысли на психологическое подле¬
жащее и психологическое сказуемое. «Использование страдатель¬
ного залога,— писал он,— представляет, таким образом, возмож¬
ность превратить в грамматическое подлежащее такое психоло¬
гическое подлежащее, которое при конструкции с действительным
залогом приняло бы грамматическую форму дополнения,— именно
это и является главной причиной употребления страдательной
конструкции» 10.
В теории эргативной конструкции предложения Г. Шухардта
важное место занимало предположение о том, что в пассивной кон¬
струкции предложения имя в основном падеже (по Шухардту —
чистая основа имени), обозначая объект действия, вместе с тем вы¬
ражает логический субъект и предшествует логическому предика¬
ту, в то время как в активном по своему характеру предложении
имя в основном падеже одновременно выражает реальный субъект,
т. е. субъект действия, и логический субъект, и также предшествует
логическому предикату, а объект действия обозначается именем в
винительном падеже 11.
Еще более определенно высказывается по этому поводу
К. Г. Крушельницкая. «Таким образом, употребление страдатель¬
ного залога,— пишет она,— определяется, прежде всего, комму¬
никативным заданием высказывания. Он уместен, а иногда и не¬
обходим, в тех случаях, когда patiens является данным. С этой
точки зрения пассив представляется выражением тенденции к
унификации формы, в которой выступает данное, т. е. к устранению
несоответствия между формой и содержанием. Являясь по смыслу
высказывания данным, patiens и по форме становится подлежащим,
поскольку именно подлежащее выступает в большинстве случаев
как данное» 12.
10 Г. Пауль. Принципы истории языка, стр. 334. Ср. также «Тезисы
Пражского лингвистического кружка».— «Хрестоматия по истории язы¬
кознания XIX — XX вв.». М., 1956, стр. 432.
11 Г. Ш у х а р д т. Об активном и пассивном характере переходного гла¬
гола. «Эргативная конструкция предложения». М., 1950, стр. 103—104.
2 К.Г. Крушельницкая. Смысловая функция порядка слов в пе-
1 мецком языке (сравнительно с русским). М., 1948, стр. 33—34.
215
Несомненно, что в самых различных языках существует тен¬
денция установить соответствие между членением мысли, коммуни¬
кативной нагрузкой ее отдельных компонентов и грамматической
формой их выражения (см. подробнее стр. 149—150 настоящей рабо¬
ты). В частности, есть основание считать, что подлежащее как член
предложения возникает в языках как специальная форма выраже¬
ния субъекта суждения, вопроса, побуждения. Поэтому не лишено
оснований и то предположение, что одним из факторов, вызвав¬
ших появление страдательной конструкции во многих языках, бы¬
ло стремление установить соответствие между грамматической
формой и коммуникативной нагрузкой в тех случаях, когда объект
действия являлся предметом мысли, ее исходным пунктом, а поня¬
тие о нем выступало как субъект этой мысли. Однако, как показано
выше, в языках с эргативной конструкцией имеет место и другая
тенденция, а именно: тенденция превратить в подлежащее тот член
предложения, который обозначает субъект действия, выраженного
переходным глаголом, и который, по крайней мере в большинстве
языков с эргативной конструкцией, представляет собой имя в од¬
ном из косвенных падежей. Между тем, как уже отмечалось выше,
понятие субъекта суждения, вопроса, побуждения не совпадает с
понятием субъекта (носителя) действия, в силу чего обе указан¬
ные выше тенденции могут действовать в разных направлениях.
По-видимому, преобладание первой тенденции в индоевропейских
и ряде других языков привело к возникновению страдательной кон¬
струкции предложения. Этим же, видимо, можно объяснить и то,
что в этих языках за исключением некоторых иранских и индий¬
ских языков, в которых это явление представляет собой результат
позднейшего развития, нет эргативной конструкции предло¬
жения 13. Преобладание второй из названных тенденций привело
к возникновению эргативной конструкции предложения в ряде па¬
леоазиатских и кавказских языков, в которых по этой же при¬
чине в настоящее время нет страдательной конструкции предложе¬
ния. Однако может сложиться и такое положение, когда в том или
ином языке в равной мере проявляют свое действие обе тенден¬
ции, в результате чего в этом языке могут одновременно сосущест¬
вовать эргативная, номинативная и страдательная конструкция
предложения. Именно это мы имеем в одном из диалектов хантый¬
ского языка (см. выше, стр. 209 настоящей работы).
Существенно отметить, что в эргативной конструкции предло¬
жения имя в основном (абсолютном) падеже, обозначающее объект
действия, как и имя в эргативном падеже, обозначающее субъект
действия, обычно выступает как один из организующих центров
13 Здесь речь идет лишь об основных факторах, определяющих направление
соответствующих языковых процессов. Несомненно, что при этом играют
известную роль и другие моменты, как, например, тот или иной порядок
слов, который мог способствовать или, наоборот, мешать проявлению ка¬
кой-либо из названных тенденций.
216
предложения, получая отражение в глагольной форме путем вклю¬
чения в нее особых показателей, что послужило основанием для
той точки зрения, согласно которой прямое дополнение в эргатив¬
ной конструкции является, наряду с подлежащим в эргативном
падеже, главным членом предложения. Так, например, в эски¬
мосском языке глагол-сказуемое в эргативной конструкции согла¬
суется в лице и числе как с подлежащим, выраженным именем в
косвенном относительном падеже и обозначающим субъект дейст¬
вия, так и с дополнением, выраженным именем в основном падеже
и обозначающим объект действия. Ср.: Югым аглятаца пана «Че¬
ловек песет копье’; Югыт аглятацат пана «Люди несут копье’;
Югыт аглятацит панаш «Люди несут копья’ и т.д. 14 В подобного
рода случаях при определении того, какой из этих членов предло¬
жения является подлежащим, по существу решающим будет то
обстоятельство, что имя в косвенном падеже выражает субъект
действия.
Материалы различных языков позволяют выделить ряд ступе¬
ней, являющихся как бы промежуточными между страдательной,
эргативной и номинативной конструкцией предложения. В хан¬
тыйском языке, как уже отмечалось, есть пассивная конструкция
предложения, в которой глагол согласуется только с подлежащим
в основном падеже, обозначающим объект действия, два типа эр¬
гативной конструкции, в первом из которых глагол-сказуемое
согласуется как с подлежащим в местном падеже, обозначающим
субъект действия, так и с дополнением в основном падеже, обозна¬
чающим объект действия, в то время как во втором типе эргатив¬
ной конструкции глагол согласуется лишь с подлежащим в мест¬
ном падеже, обозначающим субъект действия.
В нивхском языке при отсутствии страдательного залога в за¬
чаточном состоянии находится и эргативная конструкция предложе¬
ния. В этом языке как при непереходном, так при переходном глаго¬
ле подлежащее обычно выступает в форме основного (абсолютного)
падежа, и форму этого же падежа имеет прямое дополнение при пе¬
реходном глаголе. Однако в некоторых говорах этого языка при
ограниченном круге как переходных, так и непереходных глаголов
подлежащее может быть дано не только в форме основного (абсо¬
лютного) падежа, но и в форме косвенного местно-исходного 1б.
В чукотском языке есть только один тип эргативной конструк¬
ции. В этой конструкции глагол-сказуемое согласуется в лице и
числе как с подлежащим в эргативном (творительном) падеже, так
и с дополнением в основном (прямом) падеже. Однако в том же
чукотском языке наряду с этим при переходном глаголе может быть
такая номинативная конструкция, в которой глагол согласуется в
14 Г.А. Меновщиков. О категориях переходности и залога в эскимос¬
ском языке, стр. 99.
16 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. I. М.— Л.,
1962, стр. 137.
217
лице и числе с подлежащим в основном (прямом) падеже, обозна¬
чающем субъект действия, и содержит лишь общее указание на
объект действия, обозначенный именем в косвенном падеже (тво¬
рительном, дательно-направительном или местном). Примеры:
Чавчыва-та (творительный падеж) на-пэля-нат цаа-т (прямой па¬
деж) и Чавчыва-т (прямой падеж) эна -пэля-г'ат цаа-та (творитель¬
ный падеж), что обозначает ‘Кочевники оставили оленей’ 16.
Наконец, если обратиться к грузинскому языку, то окажется,
что, хотя подлежащее при переходном глаголе в отличие от подле¬
жащего при непереходном глаголе может стоять в особом эргатив¬
ном падеже, в этом падеже в современном грузинском языке уже
не могут выступать второстепенные члены предложения, в то вре¬
мя как, например, в таких палеоазиатских языках, как чукотский
и эскимосский, в форме эргативного падежа выступают и второсте¬
пенные члены предложения. Отсюда следует, что в грузинском язы¬
ке эргативная конструкция стоит ближе к номинативной, чем в
указанных палеоазиатских языках. Эргативный падеж в гру¬
зинском языке занимает иное место в парадигме склонения, чем
эргативный падеж в эскимосском или чукотском языке 17.
Таким образом, есть основание считать, что синтаксическая
структура такой залоговой конструкции предложения, как страда¬
тельная, генетически определяется логической структурой сужде¬
ния: поскольку объект действия вместе с тем выступает как пред¬
мет мысли, а подлежащее есть такая языковая категория, которая
вырабатывается в языке как средство выражения логического
субъекта, неизбежно возникает тенденция привести в соответствие
форму имени, обозначающего такой объект действия, с его комму¬
никативной нагрузкой. Из этого, однако, не следует, что в пассив¬
ной конструкции предложения того или иного языка на его сов¬
ременном этапе развития подлежащее, обозначающее объект дей¬
ствия, всегда выражает логический субъект. Раз возникшее рас¬
хождение между подлежащим и логическим субъектом может рас¬
пространиться и на страдательную конструкцию предложения, в
результате чего, например, в русском языке подлежащее, обозна¬
чающее объект действия в страдательной конструкции, может вы¬
ражать не только логический субъект, но и логический предика!
(ср. Америка была открыта Колумбом и Колумбом была открыта
не Индия, а Америка).
16 П. Я. Скорик. Указ, соч., стр. 138.
17 То же самое следует сказать и об именительном (точнее, об основном) падеже
в языках, где нет эргативной конструкции, но есть особый падеж объекта
действия (винительный), и основном (прямом) падеже в языках, где есть
и номинативная, и эргативная конструкция предложения, но пет особого
падежа объекта действия, который обозначается именем в той же форме,
что и субъект действия при непереходном глаголе, выражаемый подлежа¬
щим. См.: И. И. Мещанинов. Именительный падеж в эргативной
конструкции. — «Вопросы сравнительной филологии. Сборник статей в
честь чл.-корр. АН СССР В. М. Жирмунского». М.— Л., 1963.
218
Заключение
Проведенный выше анализ позволяет сделать некоторые вы¬
воды в плане характеристики грамматического (синтаксического)
и логико-грамматического уровней языка и их соотношения, ха¬
рактеристики предложения как языковой единицы и соотношения
языка и мышления в целом.
Логико-грамматический уровень языка конституируется на
основе выражения специальными языковыми средствами логи¬
ческих форм мышления и их структурных компонентов, в связи
с чем нами рассмотрена логическая фраза (суждение, вопрос,
побуждение) и ее структурные компоненты — субъект и предикат
Предположение — логическая фраза (предложение — суждение,
предложение — вопрос, предложение — побуждение) и ее компо¬
ненты, т. е. логические, точнее говоря, логико-грамматические
субъект и предикат представляют собой явления логико-граммати¬
ческого уровня языка.
В большинстве языков специальными языковыми средствами
фиксируется лишь логико-грамматический предикат, а логико¬
грамматический субъект в тех случаях, когда он не совпадает с
подлежащим, выделяется в структуре предложения — логической
фразы чисто негативно, в противопоставлении логико-граммати¬
ческому предикату, т. е. характеризуется нулевой формой.
Подлежащее и сказуемое, будучи языковыми категориями, от¬
носятся к синтаксическому уровню языка и представляют собой
грамматически организующие центры предложения, противопо¬
ставляемые друг другу в каждом языке по определенным грамма¬
тическим и в том числе морфологическим признакам.
Компоненты синтаксического уровня языка — подлежащее
и сказуемое — вырабатываются в языке в качестве специфических
языковых форм выражения субъекта и предиката как структур¬
ных компонентов логической фразы. Особая форма подлежащего
в эргативном падеже, наряду с подлежащим в именительном или
основном падеже в языках с эргативной конструкцией предложе-
1 Вопрос о других логических формах мышления и их структурных ком¬
понентах в этой связи требует специального исследования.
219
ния, возникает как следствие тенденции превратить в подлежащее
тот член предложения, который обозначает субъект действия.
Таким образом, в этих языках на формирование подлежащего как
члена предложения оказывает влияние не только категория логи¬
ческого субъекта, но и категория субъекта действия. В своей по¬
следней работе, посвященной эргативной конструкции предложе¬
ния, акад. И. И. Мещанинов отмечает, что «в синтаксических по¬
строениях предложений выступают его ведущие члены, в состав
которых входит также и подлежащее. Оно выделяется в эргативном
предложении своим особым обозначением, придаваемым ему этой
синтаксическою системою. Получаемая подлежащим грамматиче¬
ская форма выражает не его синтаксическое положение члена пред¬
ложения, а передаваемое в нем содержание субъекта. Он устанав¬
ливается в его действии и в испытываемом им состоянии. Их раз¬
личное содержание отражается на грамматической форме члена пред¬
ложения, что в эргативной его передаче не соответствует одному
только синтаксическому членению предложения»2.
Имя в эргативном, обычно косвенном, падеже, обозначая субъ¬
ект действия или состояния, становится подлежащим, как только
оно приобретает свойства одного из организующих наряду со ска¬
зуемым центров предложения.
Поскольку, в силу относительной самостоятельности развития
и функционирования языка, возникают расхождения между ло¬
гической нагрузкой членов предложения и их первоначальной и
основной функцией, закрепленной грамматическими средствами,
конституирующими их в качестве членов предложения, с течением
времени вырабатываются особые языковые средства, которыми фик¬
сируется та логическая нагрузка членов предложения, которая не
соответствует их исторически выработанной языковой сущности.
К такого рода языковым средствам относятся логическое ударение,
специальные служебные слова, особые морфемы и другие грамма¬
тические средства, которые выделяют логико-грамматический пре¬
дикат, а в некоторых языках также и логико-грамматический субъ¬
ект, если они не выражаются соответственно сказуемым (группой
сказуемого) и подлежащим (группой подлежащего). Характер
используемых в этих целях языковых средств в известной мере
коррелирует с типологическими особенностями языка (см. выше,
стр. 119 и след, настоящей работы).
Иначе говоря, наряду с морфологизацией членов предложения,
обслуживающей их функции на синтаксическом уровне, в языках
имеет место также морфологизация знаменательных компонентов
предложения, являющаяся средством выражения их функции на
логико-грамматическом уровне. Морфологизация знаменательных
компонентов на синтаксическом уровне является менее свободной,
2 И. И. Мещанинов. Эргативная конструкция в языках различных
типов. Л., 1967, стр. 217.
220
чем на логико-грамматическом уровне. Так, не говоря уже о логи¬
ческом ударении, посредством которого может быть выделен ло¬
гико-грамматический предикат, выраженный любым знаменатель¬
ным компонентом предложения, почти столь же универсальный
характер в этом отношении имеют различного рода модальные слу¬
жебные слова. Что касается специальных морфем, используемых
в этих целях, то сфера их функционирования также оказывается
весьма широкой. Так, например, в нивхском языке показатель ло¬
гико-грамматического предиката в предложениях с модальным зна¬
чением простой достоверности -та ра^ -да может быть при¬
соединен к любому знаменательному слову в любой словоизмени¬
тельной форме за исключением причастия в функции определения.
В отличие от этого связь между функцией знаменательных слов
на синтаксическом уровне и морфологическими категориями
носит более жесткий характер. Так, например, в функции подле¬
жащего в русском языке может выступать только имя в именитель¬
ном падеже. Правда, следует оговориться, что такого рода соотно¬
шение имеет место в языках синтетического типа. В языках же, где
синтетические черты получили незначительное развитие, как, на¬
пример, бирманском, выделяются особые частицы, которые высту¬
пают в качестве показателей членов предложения и не имеют жест¬
кой связи с каким-либо грамматическим классом знаменательных
слов. Как отмечает акад. И. И. Мещанинов, в языках этого типа
«грамматическая форма слова в составе предложения сводится к
использованию служебных частиц, сближаемых по своей функции
со словоизменительными морфемами, но оформляющих не само¬
стоятельное слово в предложении, а один из его членов. Выступая
синтаксическими показателями, служебные частицы не образуют
флективного построения слова и в то же время не занимают в пред¬
ложении самостоятельного положения, сохраняя тесную связь
с ими выделяемыми подлежащим, сказуемым, прямым и косвен¬
ным дополнениями, остающимися аморфными»3.
Выделение двух уровней предложения — синтаксического и
логико-грамматического — представляется необходимым, посколь¬
ку имеют место существенные различия между структурами обо¬
их этих уровней и характеризующими их категориями.
Различие структур на этих уровнях и характеризующих их ка¬
тегорий проявляется прежде всего в том, что подлежащее и сказу¬
емое как организующие центры синтаксического уровня предло¬
жения нередко не совпадают соответственно с логико-грамматиче¬
ским субъектом и предикатом как структурными компонентами
предложения на логико-грамматическом уровне, а сказуемость и
наклонение — соответственно с предикативностью и логико-грам¬
матической модальностью.
• И. И. Мещанинов. Структура предложения. М.— Л., 1963, стр. 25.
221
Так, например, в сиптетическо-агглютинирующем нивхском
языке имеем следующую пару предложений: Ытпыкп'рыбар ‘Отец,
конечно, пришел’; Ытпык ha6ap п'рыд' ‘Конечно, отец пришел’.
В первом из этих нивхских предложений логический субъект вы¬
ражается именным подлежащим ытпык ‘отец’, а логический преди¬
кат — глагольным сказуемым п'рыбар ‘конечно, пришел’ в фор¬
ме категорического наклонения, показателем которого является
суффикс -бар. Во втором предложении логический предикат выра¬
жается подлежащим ытпык ha6ap ‘конечно, отец’, где ha6ap —
вспомогательный глагол had' ‘быть’ в форме категорического на-
лонения, а логический субъект выражается глагольным сказуемым
п'рыд' ‘пришел’ в форме изъявительного наклонения. Таким об¬
разом, во втором предложении при несовпадении логического субъ¬
екта с подлежащим и логического предиката со сказуемым преди¬
кативность и логико-грамматическая модальность (категорическая
достоверность) также не совпадают соответственно со сказуемостью
и наклонением (глагол имеет форму изъявительного наклонения,
которой выражается простая достоверность). В соответствующих
предложениях на русском синтетическо-фузионном языке при ана¬
логичном соотношении структурных компонентов синтаксического
и логико-грамматического уровня глагольное сказуемое в отличие
от нивхского в обоих случаях стоит в форме изъявительного накло¬
нения, а модальность категорической достоверности передается
модальным словом конечно, которое занимает в каждом из предло¬
жений различное место, относясь к тому из членов предложений,
которым выражается логический предикат. Вместе с тем в языках
синтетического типа существуют такие типы предложения, которые
имеют логико-грамматическое членение, но не выделяют в своем
составе подлежащего и сказуемого. Так, например, в русском языке
модель предложений, передающих количественную характеристи¬
ку предметов и не выделяющих в своем составе подлежащего и ска¬
зуемого, в большинстве случаев имеет субъектно-предикат¬
ную структуру, что на письме обычно выражается постановкой
тире между соответствующими компонентами предложения. Тако¬
вы, например, предложения: Лыжников — сотни; Каменщиков —
что мух; Молока — залейся; Гостей — пруд пруди и т. п. С дру¬
гой стороны, существуют такого типа предложения с подлежащно¬
сказуемостной структурой, которые не имеют логико-грамма¬
тического членения (одночленные фразы, по определению Л. В. Щер-
бы), передавая новое в целом. Таковы, например, предложения:
Грачи прилетели; Наступила весна; Пошли пароходы и т. п.
Соотношение синтаксического и логико-грамматического чле¬
нения предложения носит различный характер в языках различной
типологии. В синтетических языках, в силу морфологизации чле¬
нов предложения, как уже отмечалось, имеют место значительные
расхождения между этими двумя видами членения предложения.
В отношении аналитически-изолирующих языков, при отсутствии
222
такой четко выраженной морфологизации членов предложения, до
настоящего времени остается спорным и сам вопрос о принципах
выделения синтаксических членов предложения. Что касается
логико-грамматического членения предложения, то оно несомнен¬
но играет в этих языках значительно большую роль, чем в синте¬
тических языках, в конституировании структуры всего предложе¬
ния в целом и нередко кладется исследователями этих языков в ос¬
нову выделения синтаксических членов предложения, что пред¬
ставляется принципиально неверным.
Применительно к языкам этого типа будет справедливым, по
крайней мере, то утверждение, что степень противопоставленности
синтаксического и логико-грамматического уровня предложения в
них будем меньшей, чем в синтетических языках. В частности,
известный исследователь китайского (аналитическо-агглютини¬
рующего) языка А. А. Драгунов отмечает, что в китайском языке
имеет место «отчетливо выраженная тенденция к устранению рас¬
хождения между логическим и грамматическим сказуемым, к пре¬
вращению в грамматическое сказуемое всего того, что и логически
является для говорящего наиболее важным», а также к превраще¬
нию в грамматический субъект того слова, который выражает ло¬
гический субъект. Так, например, предложение Та кань чжунго
бао ‘Он читает китайские газеты’при логическом выделении чжун¬
го бао ‘китайские газеты’ приобретает вид Та каньды шы чжунго
бао ‘Им читаемое есть китайские газеты’, где глагол кань ‘читает’
оформляется именным суффиксом -ды, а перед предметным слово¬
сочетанием ставится связка шы 4.
Степень расхождения между синтаксическим и логико-грам¬
матическим уровнями предложения будет различной не только в
языках различной типологии, но и в различных стилях одного и
того же языка. В частности, следует отметить, что специфика на¬
учной и технической литературы состоит в том, что расхождения
здесь имеют место в значительно меньшей мере, чем в иных жанрах
литературы. В научной и технической литературе синтаксический
уровень предложения в большей мере «приспосабливается» к пот¬
ребностям выражения логической структуры мысли. В частности,
в этой связи получает объяснение факт широкого распространения
в научной и технической литературе предложений с составным
сказуемым, в которых основную смысловую нагрузку несет его
именная часть, а глагол выступает с ослабленным лексическим
значением и по существу играет роль связки б. Существенным для
характера соотношения синтаксического и логико-грамматического
4 А. А. Д р агунов. Исследования по грамматике современного китай¬
ского языка. М.— Л., 1952, стр. 105—106.
5 См.: А. Л. Пумпянский. Билингвистическое исследование языка и
стиля научной и технической литературы на логико-грамматическом уров¬
не. — «Вопросы теории и практики научно-технического перевода». Л., 1968.
223
уровней предложений является то, что в процессе взаимодействия
языков при двуязычии наряду с другими изменениями в области
грамматического строя взаимодействующих языков отмечается
тенденция перехода от синтетизма к аналитизму, т. е. в конечном
счете к ослаблению степени противопоставленности синтаксического
и логико-грамматического уровней предложения, к снятию расхож¬
дений между структурами этих уровней и характеризующими их
категориями (сказуемостью и предикативностью, наклонением и
л огик о-гр амматическ ой мод а л ьность ю).
У. Вайнрайх, анализируя многочисленные случаи интерферен¬
ции в области грамматического строя, отмечаемые в самых различ¬
ных языках, пишет следующее: «Характерно, что при интерферен¬
ции двух грамматических моделей обычно имеется одна, которая
употребляет относительно свободные и инвариантные морфемы в
своей парадигме,— так сказать, более эксплицитная модель, ко¬
торая служит образцом для подражания... Противоположный тип
изменения — изменение грамматической системы в направлении ме¬
нее эксплицитных форм — вообще признается очень редким» в.
В работе У. Вайнрайха приводятся также случаи, когда в ре¬
зультате интерференции происходит исчезновение грамматических
категорий или отдельных компонентов грамматических категорий.
В частности, исследователи ирландского языка отмечают его воз¬
растающее упрощение (banalization), т. е. увеличение в нем черт
аналитического строя под влиянием английского (аналитическо-
флективного по своему типу) языка в тех районах, где население
говорит и на ирландском, и на английском языках7.
Возможность и степень осуществления тенденции к установле¬
нию большего соответствия между языковыми единицами и едини¬
цами мышления, между синтаксическим и логико-грамматическим
уровнями предложения ограничиваются лингвистическими и разно¬
го рода экстралингвистическими социально-экономическими, по¬
литическими, культурно-историческими, религиозными и прочими
факторами, имеющими место в процессе взаимодействия языков
при двуязычии.
В наибольшей степени указанная выше тенденция находит свое
осуществление, по-видимому, при образовании так называемых
гибридных языков типа пиджин-инглиш, кру-инглиш и им подоб¬
ных, имеющих ограниченную предметно-функциональную сферу
употребления.
Гибридные языки этого типа, употребляемые в основном в сфе¬
ре торговли, возникают в условиях весьма поверхностного знания
обоих вторичных языков и оказываются почти полностью лишенны¬
ми облигаторных категорий, выражаемых связанными морфемами,
e U. W е i п г е i с h. Languages in Contact. N. Y., 1953, стр. 41—42.
7 Там же, стр. 43.
224
вместо которых в них выступают свободные и необлигаторные фор¬
мы 8. Таким образом, аналитизм достигает в этих языках высшей
степени своего развития 9.
Тождество предложений на синтаксическом уровне не означает
тождества этих предложений на логико-грамматическом уровне,
так как при тождественном составе синтаксических членов предло¬
жения в их конкретном словесном выражении предложение, рас¬
сматриваемое на логико-грамматическом уровне, может выражать
различные мысли и иметь различную структуру. Так, например,
предложение Отец приехал вчера без изменения его на синтакси¬
ческом уровне может передавать три различные мысли в зависи¬
мости от того, какой из его членов предложения выделяется по¬
средством логического ударения, и соответственно иметь различную
структуру на логико-грамматическом уровне: 1) О т е ц приехал
вчера; 2) Отец приехал вчера; 3) Отец приехал вчера.
В первом из этих предложений логико-грамматический предикат
выражается подлежащим отец. а словосочетание приехал вчера
выражает логико-грамматический субъект; во втором из них ло¬
гико-грамматический предикат выражается сказуемым приехал и
примыкающим к нему обстоятельством вчера, а логико-грамма¬
тический субъект — подлежащим отец; наконец, в третьем из приве¬
денных предложений логико-грамматический предикат выражает¬
ся обстоятельством вчера , а логико-грамматический субъект сло¬
восочетанием отец приехал.
В то же время сохраняется тождество этих предложений на син¬
таксическом уровне и формально-синтаксические отношения меж¬
ду членами предложения не претерпевают каких-либо существен¬
ных изменений.
Имея в виду это обстоятельство, авторы грамматики отмечают:
«Грамматическое учение о главных и второстепенных членах пред¬
ложения устанавливает лишь внешнюю, формальную схему строе¬
ния предложения, тогда как в живой общественной практике в од¬
ном и том же предложении находят разное выражение субъекты
и предикаты разных суждений, как живые подвижные центры мыс¬
ли и речи» 10.
Вместе с тем следует отметить, что изменение логико-граммати¬
ческого членения предложения может приводить к перестройке и
его синтаксической структуры и изменению словоизменительной
формы слов, выражающих члены предложения. Так, например, в
нивхском языке при перемещении логического ударения в том же
самом предложении предикативный суффикс-та—-ра—-да так-
8 U. Weinreich. Указ, соч., стр. 43.
9 См.: В. 3. Панфилов. Проблема взаимодействия языков при двуязы¬
чии с точки зрения взаимоотношения языка и мышления. «Изв. АН СССР.
ОЛЯ», 1970, т. XXIX, вып. 3.
10 «Грамматика русского языка», т. II, ч. 1. М., 1954, стр. 91.
225
же соответственно будет перемещаться: 1) Ытыкра иымр п'рыд'
'Отец приехал вчера5; 2) Ытык иымр п'рыд'ра ‘Отец вчера
приехал'*, 3) Ытык нымрта п'рыд' ‘Отец приехал вчера'.
Еще более существенные изменения на синтаксическом уровне
предложение претерпевает в связи с изменением логико-грам¬
матического членения, если оно характеризуется модальностью не
простой достоверности, как это было в приведенных примерах, а,
например, модальностью категорической достоверности. Так, срав¬
ни: Ытык ha6ap иымр п'рыд' Конечно, отец вчера приехал5 и
Ытык нымр п'рыбар ‘Отец, конечно, приехал вчера5. В первом
предложении логико-грамматический предикат выражается под¬
лежащим Ытык ‘отец5, в связи с чем после него ставится вспомога¬
тельный глагол had' ‘быть5 в форме категорического наклонения, в
то время как во втором предложении логико-грамматический пре¬
дикат выражается глагольным сказуемым, и поэтому оно выступает
в форме категорического наклонения.
Выше мы уже приводили примеры из абхазского языка, когда,
если логико-грамматический предикат выражается не глагольным
сказуемым, а каким-либо другим членом предложения, глагол ста¬
вится в инфинитной форме, а при члене предложения, выражаю¬
щем логико-грамматический предикат, дается связка ауп, полу¬
чающая классный показатель, отражающий этот член предложе¬
ния. Так, например, сравни: 1) Нина иахъа ашкол ахъ дыццакны
дцоит ‘Нина сегодня в школу (она)-торопясь (она)-идет5 2)
Нина л о у п иахъа ашкол ахъ иццакны ицо 'Нина (она)-сутъ
сегодня в школу (она)-торопясь (которая)-идущая5. В первом пред¬
ложении дается простая констатация факта без логического выде¬
ления какого-либо из его членов; деепричастие дыццакны ‘(она)-
торопясь5 и глагольное сказуемоедцоит'идет5 своими классными
показателями (д-) отражает подлежащее Нина', глагол в функции
сказуемого дается в финитной форме. При логическом выделении
глагольного сказуемого после него ставится связка ауп, в осталь¬
ном же предложение не претерпевает никаких других изменений.
Во втором предложении логико-грамматический предикат выража¬
ется подлежащим Нина, при котором ставится связка ауп,включа¬
ющая классный показатель л-, отражающий подлежащее Нина
(лоуп); в то же время подлежащее Нина отражается классным
показателем и- в деепричастии иццакны и глаголе ицо, выступаю¬
щем здесь уже в инфинитной форме.
Таким образом, при изменении логико-грамматического члене¬
ния предложения может не происходить никакого изменения син¬
таксической структуры предложения, но оно может также и со¬
провождаться существенной перестройкой его синтаксической
структуры — перестройкой формальных грамматических связей,
изменением словоизменительной формы членов предложения.
Следовательно, вопрос о соотношении синтаксического и логи¬
ко-грамматического членения предложения, вопрос о том, как ска-
226
зывается изменение логико-грамматического членения предложе¬
ния на структуре, составляющей его синтаксический уровень, каж¬
дый раз решается конкретно, с учетом различных типов предло¬
жения в одном и том же языке и типологических особенностей язы¬
ков.
В связи с выделением двух уровней предложения — синтакси¬
ческого и логико-грамматического — возникает также вопрос о том,
не представляет ли каждый из выделяемых уровней особой языко¬
вой единицы. По этому вопросу существуют две основные точки
зрения. Рассматривая соотношение синтаксического и актуального
членения предложения, некоторые авторы не видят между ними
какого-либо принципиального отличия и все явления, связанные
с актуальным членением предложения, определяют как явления в
принципе той же природы, что и собственно синтаксические явле¬
ния 1Х. Другая, и противоположная, точка зрения заключается в
том, что синтаксический и логико-грамматический уровни членения
предложения следует рассматривать как особые языковые едини¬
цы — предложение и сообщение, или предложение и фраза 12. Выше
уже было показано, что синтаксическое и логико-грамматическое
членение предложения представляет собой качественно, принци¬
пиально различные явления как с точки зрения их языковой сущ¬
ности и, в частности, грамматической природы, так и в плане их
функционального назначения, в плане их соотношения со струк¬
турой выражаемой в предложении мысли 13.
Вместе с тем нет достаточных оснований для того, чтобы опре¬
делять синтаксический и логико-грамматический уровень как осо¬
бые языковые единицы.
Основной принцип иерархической организации языка состоит
в том, что единицы низшего уровня выступают как элементы струк¬
туры единиц высшего уровня, хотя эти последние и не представ¬
ляют собой простой механической суммы первых. Так, в качестве
структурных элементов морфемы выступают фонемы, в качестве
структурных элементов слова — морфемы и т. д. Что касается син¬
таксического и логико-грамматического уровней, то они не нахо¬
дятся в подобного рода отношениях друг к другу — логико-грам¬
матический уровень не образуется из предложений, взятых на их
11 Такой точки зрения, например, придерживается К. Г. Крушельницкая
(см. подробнее стр. 161 настоящей работы).
12 См.: И. Ф. В а р д у л ь. Очерки потенциального синтаксиса японского
языка. М., 1964, стр. 10 и след.; он ж е. К обоснованию актуального син¬
таксиса. «Язык и мышление». М., 1967, стр. 115—122; Н. 3. К о т е л о в а.
О логико-грамматическом уровне предложения. «Язык и мышление»,
стр. 123—124.
13 В частности, в особую дисциплину, так называемую общую теорию выска¬
зывания, выделяет актуальное членение предложения Ф. Данеш (см.:
D a n е s F. К otazce pofadku slov v slovanskych jazycich.— SaS., XX, 1959)
и M. Докулил (см.: D о k u 1 i 1 M., Danes F. К tzv. vyznamove a mluv-
nicke stavbe vety. О vedeckem poznani soudobych jazukti. Praha, 1958).
227
синтаксическом уровне. Выделяя синтаксический и логико-грам¬
матический уровень предложения, мы имеем дело с одним и тем
же отрезком речевой цепи, и их соотношение друг с другом в этом
смысле скорее напоминает то, в каком отношении находятся друг
к другу слоговая и морфемная структура слова 14. Поэтому, вы¬
деляя синтаксический и логико-грамматический уровни предло¬
жения, мы выделяем не две особые единицы, а два уровня струк¬
туры одной и той же единицы — предложения. При этом если син¬
таксическое членение выражает категориально оформленные (мор¬
фологическими и иными грамматическими средствами) смысловые
связи знаменательных компонентов предложения, то логико-грам¬
матическое членение особыми языковыми средствами выражает ло¬
гическую структуру мысли, передаваемой предложением.
Предложение, будучи языковой единицей, выступает вместе с
тем как коммуникативная единица. Выступая в качестве коммуни¬
кативной единицы, предложение получает свою завершенность
только на логико-грамматическом уровне, и его конституирующими
свойствами являются предикативность, т. е. отнесенность содер¬
жания предложения к действительности, и логико-грамматическая
модальность, т. е. степень достоверности содержания предложения
с точки зрения говорящего и характер отражаемых в содержании
предложения объективных связей. Предложение выделяется в ре¬
чи как особая языковая единица только по признакам логико¬
грамматического уровня. Решающая роль логико-грамматиче¬
ского уровня для выделения предложения особенно ясно выступает
в случаях неполных предложений. Предложения этого типа, не
будучи грамматически законченными (завершенными на синтакси¬
ческом уровне), вместе с тем выступают как коммуникативно за¬
конченные единицы. Например: Ты когда взял лодку? Когда он
приехал.
С другой стороны, грамматическая законченность предложения
не означает его коммуникативной завершенности. Так, например,
главное предложение сложноподчиненного предложения, рассмат¬
риваемое на синтаксическом уровне, является грамматически за¬
конченным. Однако оно не является коммуникативно завершен¬
ным, поскольку лишь все сложноподчиненное предложение в це¬
лом характеризуется предикативностью и выражает относительно
законченный акт мысли.
В той мере, в какой мы имеем дело с языковым мышлением, т. е.
с мышлением, средством осуществления которого является есте-
14 В плане типологической характеристики языков представляет интерес
следующий примечательный параллелизм: в языках синтетического типа
при несовпадении слога и морфемы имеют место существенные расхождения
между синтаксическим и логико-грамматическим членением предложения.
В то же время в языках аналитическо-агглютинирующего типа при сов¬
падении слога и морфемы степень противопоставленности синтаксического
и логико-грамматического членения оказывается значительно меньшей,
чем в языках синтетического типа.
228
ственный язык, логическая фраза (суждение, вопрос, побуждение)
выступают как составные компоненты логико-грамматического
уровня языка. Лишь путем абстрагирования от грамматических
средств выражения логической структуры мысли логическая фра¬
за (суждение, вопрос, побуждение) выделяется как предмет
исследования логики.
Членение предложения на логико-грамматическом уровне
сигнализируется различными грамматическими средствами (спе¬
циальными грамматическими аффиксами, логическим ударением,
служебными словами, порядком слов и т.д.) не только в различных
языках, но нередко в одном и том же языке. На синтаксическом
уровне способ членения предложения определяет характер элемен¬
тов его структуры, т. е. членов предложения, поскольку члены
предложения в каждом языке характеризуются определенными
грамматическими признаками (подлежащим в русском языке не
может, например, быть имя в косвенном падеже и т.д.). Следова¬
тельно, синтаксическая структура предложения, выражающего од¬
ну и ту же мысль, может быть различной в различных языках.
Для характеристики элементов структуры того же предложения на
логико-грамматическом уровне характер используемых для их вы¬
деления грамматических средств оказывается безразличным (ло¬
гико-грамматический предикат, например, будет оставаться таковым
независимо от того, сигнализируется ли он специальным форман¬
том илиинтонацией ит. п., а также независимо от того, какой частью
речи и в какой словоизменительной форме он выражается), в силу
чего предложения различных языков, выражающих одну и ту же
мысль (передающих одну и ту же информацию), на логико-граммати¬
ческом уровне будут иметь одну и ту же структуру.
Иначе говоря, в отличие от синтаксического членения логико¬
грамматическое членение имеет универсальный характер, по¬
скольку оно отражает структуру логической фразы (суждения-
сообщения, суждения-вопроса и суждения-побуждения), яв¬
ляющуюся формой мышления, свойственной всему человечеству.
Это обстоятельство, в частности, должно учитываться при пере¬
воде с одного языка на другой. Поскольку структура мысли, вы¬
ражаемой предложением, фиксируется языковыми средствами на
его логико-грамматическом, а не синтаксическом уровне, выяв¬
ление при переводе структуры предложения на его логико-грам¬
матическом уровне является необходимым условием адекватности
передачи той или иной мысли, выраженной предложением на одном
языке, средствами другого языка. При этом должно учитываться
возможное расхождение не только в структуре предложения на его
синтаксическом и логико-грамматическом уровнях, но также и его
предикативно-модальной характеристики на этих уровнях.
В предложениях, имеющих на логико-грамматическом уровне
субъектно-предикатную структуру, основную информационную
нагрузку несет логико-грамматический предикат.
229
Поэтому выявление логико-грамматического предиката яв¬
ляется необходимым этапом при адекватном переводе с одного язы¬
ка на другой. В тех случаях, когда логико-грамматический преди¬
кат не совпадает с глаголом, он выявляется в предложении по тя¬
готеющим к нему грамматическим средствам выражения модаль¬
ности (с ним интонационно объединяются служебные модальные
слова типа русских вероятно, может быть, к нему присоединяют¬
ся специальные модальные частицы и т. п.).
Наличие особого логико-грамматического уровня языка не
означает тождества языка и мышления. Во-первых, в языке выде¬
ляются такие уровни, как фонологический и морфематический,
единицы которых, т. е. фонема и морфема, не имеют прямых соот¬
ветствий в мышлении, а между синтаксическим и логико-граммати¬
ческим членением предложения имеются существенные расхожде¬
ния (см. выше). Во-вторых, конкретное содержание предложения,
характеризуя содержательную сторону мышления, не относится к
логико-грамматическому уровню языка, поскольку, как уже от¬
мечалось, логико-грамматический уровень предложения консти¬
туируется на основе выражения грамматическими средствами лишь
структуры или формы соответствующих мыслей. Расхождение
между содержательной стороной мышления и языка имеет место
также и потому, что, наряду с тем содержанием, которое выража¬
ется предложением, к речи, а не к языку относится также и содер¬
жание, выражаемое свободным словосочетанием.
Факт тождества логико-грамматического членения предложе¬
ний различных языков, выражающих одну и ту же мысль, при
возможном различии их синтаксического членения, подтверждая вы¬
двинутое выше положение об относительной самостоятельности
языка и определяющей роли мышления в том единстве, которое они
образуют, не может найти объяснения в рамках как тех теорий вза¬
имоотношения языка и мышления, которые отрицают всякую за¬
висимость грамматического строя языка от логического строя мыш¬
ления (психологическое направление), так и тех теорий, с точки
зрения которых язык определяет сам логический строй мышления
и характер отражения объективной действительности (гипотеза
Сепира-Уорфа, неогумбольдтианство, некоторые школы струк¬
турализма, направление лингвистической философии).
Сторонники гипотезы Сепира-Уорфа, говоря об ограничениях,
налагаемых на мышление языками в силу различия их структур и,
в частности, в силу специфики их грамматических категорий и
лексических значений, не учитывают также, что содержание, вы¬
ражаемое в процессе речи, отнюдь не является простой суммой
тех языковых единиц, которые используются в этих целях. Остает¬
ся фактом, что, несмотря на существенные различия содержа¬
тельной стороны соответствующих единиц различных языков,
одно и то же содержание может быть адекватно передано сред¬
ствами любого языка, о чем свидетельствует сам факт перевода с
230
одного языка па другой, и в том числе с индоевропейских языков
(SAE, т. е. «Standard Average European, по терминологии Б. Уор-
фа), например, на индейские и палеоазиатские языки и обратно.
Именно несовпадение содержательной стороны речи и языковых
единиц, используемых в ней, благодаря чему мышление всегда име¬
ет возможность выйти за пределы содержания языковых единиц,
и создает самую возможность воздействия мышления на содержа¬
тельную сторону языковых единиц, на их становление и развитие.
Факты непрерывного развития наших знаний, естественных
языков и других знаковых систем, а также создания метаязыков
различных степеней, которые свидетельствуют о том, что в про¬
цессе человеческого мышления постоянно осуществляется выход
за пределы содержательной стороны используемых в его процессе
различных знаковых систем, также не согласуются с той точ¬
кой зрения, что естественные языки и другие знаковые системы
якобы являются такими моделями мира, которые жестко и
однозначно определяют характер отражения действительнос¬
ти познающим субъектом
Содержание
Введение 3
Язык и познание 15
I. Язык как средство осуществления и сущест¬
вования абстрактного, обобщенного мышления 15
II. Мышление и типы языков 66
III. Законы мышления и проблема типов мышления 84
Грамматика и логика 113
I. Структура предложения и структура выра¬
жаемых им суждения, вопроса, побуждения 113
II. Логико-грамматический уровень предложения 138
III. Предикативность и сказуемость. Предикатив¬
ность и модальность. Модальность и накло¬
нение 166
IV. Члены предложения и компоненты суждения,
вопроса, побуждения 200
V. Грамматическая категория залога и категории
субъекта (носителя) действия, объекта дейст¬
вия и действия. Эргативная конструкция
предложения 210
Заключение 219
Владимир Зиновьевич Панфилов
Взаимоотношение языка и мышления
Утверждено к печати
Институтом языкознания АН СССР
Редактор издательства В. К. Романов
Художник К. Af. Егоров
Технический редактор Е. Н. Евтянова
Сдано в набор 12/XI 1970 г. Подписано к печати 18/П 1971 г.
Формат 60х9071в. Бумага № 2. Усл. печ. л. 14,5. Уч.-изд. л. 16,1
Тираж 9200. Тип. зак. 1533. Цена 1 р. 18 к.
Издательство «Наука» Москва, К-62, Подсосенский пер., 21
2-я типография издательства «Наука» Москва, Г-99, Шубинский пер., 10
ИСПРАВЛЕНИЯ И ОПЕЧАТКИ
Стр.
Строка
Напечатано
Следует читать
33
3 св.
наследование
исследование
56
1 св.
тулмрулми
тулм рулму
58
2 сн.
обобщение содержания
обобщенное содержание
85
7-8 св.
неуверенно
несуверенно
85
10 св.
при продолжительности
при бесконечной про¬
должительности
124
9 св.
танут
татгут
124
9 св.
Кэлулд a q ут
К элу лд aw ут
131
10 св.
второго
первого
174
19 св.
инфинитивную
инфинитную
187
19 св.
йа/ало
йа/ало
187
22 св.
йа/ало
йа/ало
219
12 св.
Предположение
Предложение
В. Панфилов
■ Взаимоотношение языка и мышления •